Рене Груссе

Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2020

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2020

* * *

Жану Дени, замечательному знатоку тюркских народов

Я подниму народ жестокий и необузданный, который ходит по широтам земли, чтобы завладеть не принадлежащими ему селениями. Страшен и грозен он; от него самого происходит суд его и власть его. Быстрее барсов кони его и прытче вечерних волков; скачет в разные стороны конница его; издалека приходят всадники его, прилетают как орел, бросающийся на добычу. Весь он идет для грабежа; устремив лицо свое вперед, он забирает пленников, как песок. И над царями он издевается, и князья служат ему посмешищем; над всякою крепостью он смеется: насыплет осадный вал и берет ее.

Авв., I: 7–10

Предисловие

Аттила, Чингисхан, Тамерлан… Их имена у всех на слуху. Рассказы западных хронистов, китайских или персидских летописцев сделали их образы популярными. Они, эти великие варвары, внезапно возникают в истории цивилизации и резко, буквально в несколько лет, превращают римский, иранский или китайский мир в груду развалин. Их появление, их мотивы, их исчезновение кажутся необъяснимыми, так что позитивистская история недалека от того, чтобы присоединиться к мнению древних авторов, видевших в них бич Божий, насланный покарать старые цивилизации.

Однако стоит узнать их образ жизни, как сразу становится понятно, что никогда люди не были большими сынами земли, живущими по ее законам, чем они, а их мотивы и поведение легко читаемы. Степь сделала их невысокими и коренастыми. И выносливыми, поскольку они выжили в подобных природных условиях. Резкий ветер высокогорных плато, жуткий холод или страшная жара высекли их лица с узкими глазами, выступающими скулами, проредили их волосы и закалили жилистые тела. Тяготы пастушеской жизни с ее передвижениями по воле случая сформировали их психологию кочевников, а требования кочевого хозяйства обусловили их контакты с оседлым населением, менявшиеся от робких заимствований до кровавых набегов.

Так что три или четыре великих азиатских кочевника, внезапно разорвавшие течение нашей истории, являются исключениями только по причине нашего невежества. А сколько на этих троих, кому выпала удивительная судьба стать завоевателями мира, приходится аттил и чингисханов, у которых не получилось? Я хочу сказать: не получилось создать империю, включающую в себя четверть Азии, от Сибири от Хуанхэ, от Алтая до Персии, что, согласимся, и сегодня является масштабным предприятием. Я хотел бы здесь вспомнить управляемый тремя персонажами, чьи имена упомянуты выше, великий народ кочевых варваров, который за десять веков истории прошел от границ Китая до границ нашего Запада.

Но сначала следует уточнить терминологию. Классический мир знал великое множество разнообразных варваров – народов, называемых так соседями. Кельты долгое время являлись таковыми для римлян, германцы для галлов, славяне для германцев. Даже будущий Южный Китай долго оставался варварской страной в глазах жителей изначального Китая, располагавшегося по реке Хуанхэ. Но поскольку во всех этих случаях речь шла о регионах, которые по своим географическим условиям были пригодны для ведения сельского хозяйства, населявшие их народы, какими бы отсталыми они ни были, постепенно переходили к этому образу жизни, так что к середине Средневековья практически вся наша Европа, Ближний Восток, Иран, Индия, Индокитай и Китай уже давно достигли одинаковой стадии материальной культуры.

Тем не менее один очень важный регион не был затронут этим движением. Это широкая полоса, протянувшаяся в центре и на севере Евразии, от границы Маньчжурии до Будапешта, степная зона, доходящая на севере до сибирской тайги. Там природные условия позволяют сельскому хозяйству развиваться лишь на нескольких островках культуры, обрекая население на бесконечное продолжение пастушеской кочевой жизни, каковую вело тысячелетия назад, в конце неолита, все человечество. Хуже того. Часть этих племен, та, что жила в лесной зоне, оставалась на уровне развития охотников мадленской культуры[1]. Таким образом, степная и лесная зоны оставались заповедником варварства не потому, разумеется, что здешние народы были ниже других по интеллекту, но потому, что здесь возобновлялись и повторялись условия жизни, в других местах давно уже оставшиеся в прошлом.

Сохранение этого населения, оставшегося на стадии скотоводства, в то время как остальная Азия уже давно перешла на более высокую стадию земледелия, во многом породило драму истории. Оно создавало своего рода хронологический сбой между соседними народами. Люди из второго тысячелетия до н. э. сосуществовали с людьми XII в. н. э. Чтобы попасть от одних к другим, достаточно было приехать из Верхней Монголии в Пекин или из киргизской степи в Исфахан. Этот резкий культурный разрыв был чреват многими опасностями. Для оседлых жителей Китая, Ирана или Европы гунны, тюрки, монголы являлись в чистом виде дикарями, которых надо было запугать военными маневрами либо одарить какими-то безделушками или горячительными напитками, чтобы удерживать подальше от обрабатываемых земель. Что же касается кочевников, их чувства легко угадать. Бедные тюрко-монгольские пастухи, которые в засушливые годы переходили от одного полуиссякшего источника воды к другому, и так вплоть до границ Петчили или Трансоксианы, с изумлением смотрели на чудо оседлой цивилизации, на богатые урожаи, на изобилующие зерном деревни, на роскошь городов. Это чудо, вернее, секрет этого чуда, терпеливую работу, требовавшуюся для создания и обустройства этих человеческих ульев, гунн понять не мог. Его влекло туда, как волка – его тотемное животное, – который снежной зимой идет к ферме, потому что чувствует за ее стенами поживу. Вот и его тысячелетний инстинкт побуждал внезапно ворваться туда, разграбить и удрать с добычей.

Выживание пастухов и охотников рядом с земледельческим населением или, если угодно, развитие все более и более богатеющих сельскохозяйственных обществ на глазах и при контактах с народами, оставшимися на уровне скотоводов и переживающих страшные голодные кризисы, вызываемые засухой в степи, добавляло к разительному экономическому контрасту контраст социальный, зачастую еще более жестокий. Повторяем: этот вопрос географии расселения человечества стал вопросом социальным. Взаимные чувства оседлого жителя и кочевника друг к другу – это то же самое, что отношения между капиталистическим обществом и пролетариатом, сосуществующими в современном городе. Сельскохозяйственные общества, эксплуатирующие либо плодородный желтозем Северного Китая, либо сады Ирана, либо богатые черноземы вокруг Киева, окружены бедными пастбищными зонами, зачастую с ужасными климатическими условиями, где раз в десять лет иссякают источники воды, трава желтеет, скот вымирает, и кочевники вместе с ним.

В этих условиях периодические набеги кочевников на обработанные земли являются законом природы. Прибавим к этому, что они, тюрки или монголы, принадлежат к расе умной, уравновешенной, практичной, которая, будучи воспитана суровыми реалиями окружающей среды, естественным образом подготовлена к управлению. Так что, когда оседлые общества, зачастую деградировавшие, уступают под натиском, кочевник врывается в город и после первых часов резни без особых усилий занимает место уничтоженных им правителей. Не робея, он садится на самые уважаемые троны. И вот он великий хан Китая, шах Персии, император Индии, султан Рума. Он адаптируется к среде. В Пекине он становится полукитайцем, а в Исфахане или Рее – наполовину персом.

Не придумала ли судьба этот способ для примирения степи и цивилизации? Отнюдь. Неизменные законы географии человечества продолжают работать. Если китаизированный или иранизированный хан не был уничтожен в результате медленной или мгновенной реакции местного населения, то вскоре на границах его державы мы наблюдаем вынырнувшие из глубин степи новые орды, еще более голодные, чем прошлые, которые, видя в своем удачливом родиче лишь таджика или табасца – перса или китайца, – начинают делать то же самое, действуя уже против него.

Но как же получалось, что эта авантюра почти всегда увенчивалась успехом, повторяясь на протяжении тринадцати столетий – ибо прошло ровно тринадцать веков между вступлением гуннов в Лояна и вступлением маньчжуров в Пекин? Дело в том, что на протяжении всего этого времени кочевник, сильно отстававший в развитии материальной культуры, стоял намного впереди в военном деле, имея в нем огромные преимущества. Он был конным лучником. Невероятно мобильная конница неуязвимых лучников – вот техническое средство, давшее ему над оседлым жителем преимущество, практически равное тому, какое в Новое время Европе над всем остальным миром обеспечила артиллерия. Конечно, это оружие было известно и китайцам, и иранцам. В III в. до н. э. китайцы изменили свой костюм, чтобы адаптировать его для верховой езды. Что же касается Ирана, там с парфянских времен знали цену роя стрел, выпускаемых вихрем конников, уклоняющихся от ближнего боя. Но ни китаец, ни иранец, ни русский, ни поляк, ни венгр в этом отношении не могли сравниться с монголом. С детства приученный переносить долгие верховые поездки по бескрайней степи, привыкший прятаться, выжидать, обученный всем охотничьим хитростям, от которых зачастую зависело его пропитание, то есть его жизнь, в этом деле он был непобедим. Не то чтобы он часто сходился в бою с врагами, совсем наоборот, потому что, внезапно напав, он исчезал, появлялся снова, не давая противнику войти с ним в соприкосновение, досаждал ему, изнурял и в конце концов уничтожал его, выбившегося из сил, как затравленную дичь. Мобильность, универсальность использования этой конницы делали ее, когда ею командовали Джебэ или Субудай, два знаменитых полководца Чингисхана, своего рода умным оружием. Плано Карпини и Рубрук, видевшие ее действия, очень хорошо отметили его техническое превосходство. Фаланга и легион остались в прошлом, поскольку были обусловлены политическим устройством Македонии или Рима, они являлись произведением организованных государств, которые рождались, жили и исчезали, как все государства. Степной конный лучник царил над Евразией на протяжении тринадцати веков, потому что был естественным порождением самой земли, сыном голода и нищеты, единственным для кочевников способом не вымереть в голодные годы. Давайте задумаемся вот над чем: если Чингисхан позднее сумел покорить мир, то лишь потому, что с детства он, сирота из степи возле Керулена, сначала, вместе со своим младшим братом Джучи Тигром, ежедневно охотился на дичь, чтобы не умереть с голоду.

Стрела конного лучника, который появляется, стреляет и уклоняется от рукопашной, стала для Античности и Средневековья оружием дальнего боя, почти таким же эффективным и деморализующим, каким в свое время стал огонь нашей артиллерии.

Почему же это превосходство исчезло? Почему начиная с XVI в. кочевники больше не могли навязывать свою волю оседлым народам? Именно потому, что оседлые противопоставили им артиллерию. И таким образом приобрели техническое превосходство, перевернувшее существовавшие тысячи лет отношения. Та канонада, которой Иван Грозный рассеял последних наследников Золотой Орды, и та, которой китайский император Канси испугал калмыков, ознаменовали окончание целой эпохи мировой истории. В первый раз, но навсегда преимущество в военной технике перешло к другой стороне, и цивилизация стала сильнее варварства. В несколько часов традиционное превосходство кочевника ушло в легендарное прошлое, и калмыцкие лучники, которых романтический Александр I еще пытался противопоставить наполеоновским войскам в сражениях 1807 г., должны были выглядеть столь же архаичными, как и появление охотников мадленской культуры.

Однако прошло всего лишь три века с той поры, как эти лучники перестали быть завоевателями мира.

Вступление. Степь и история

Центральная Азия, какой она предстает перед нами, несет следы самой грандиозной геологической драмы за всю историю планеты. Поднятие и изоляция этой огромной континентальной массы вызваны сходящимся давлением двух огромных разновозрастных горных хребтов: с одной стороны герцинские склоны Тянь-Шаня и Алтая, очерченные по краям первые – серендийским молом, вторые – старым сибирским Ангарским плато; с другой стороны – альпийские склоны Гималаев, возникшие в миоцене на месте древнего евразийского «Средиземного моря». Вогнутый лук Тянь-Шаня и Алтая на северо-западе и противоположный лук Гималаев на юге окружили и изолировали Туркестан и Монголию, оставшись как бы подвешенными над периферийными равнинами. Удаленность от моря, в придачу к высоте, наделили эти земли резко континентальным климатом с характерной для него сильной летней жарой и сильными морозами зимой: в Урге[2] в Монголии температура колеблется между +38 и –42. За исключением Тибета, которому его высота обеспечила почти полярные условия, и горного полукруга Алтая и Тянь-Шаня, который, по тем же причинам, представляет пример альпийского климата с обычным распределением по этажам от лесов внизу до редкой растительности на вершинах, почти вся территория Центральной и Средней Азии представляет собой травянистые степи, отдыхающие зимой и высыхающие летом. Прерии-степи – более живые в орошаемых районах, агонизирующие и превращающиеся в пустыни в центральных районах, где происходит сахаризация, – растянулись от Маньчжурии до Крыма, от Урги в Верхней Монголии до региона Мерва и Балха, где, впрочем, северная евразийская прерия-степь переходит в сухую субтропическую, со средиземноморскими ответвлениями, до Ирана и Афганистана.

На севере зона евразийских степей напрямую смыкается с зоной северных лесов с сибирским климатом, охватывающей Центральную Россию и Центральную Сибирь, равно как и северную часть Монголии и Маньчжурии. В середине она переходит в пустыню в трех центрах сахаризации: пустыня Кызылкум в Трансоксиане и Каракум к югу от Амударьи, пустыня Такла-Макан в бассейне, образованном Таримом, и, наконец, пустыня Гоби, простирающаяся на огромное пространство с юго-запада на северо-восток от Лобнора, где Гоби соединяется с Такла-Маканом, до Хингана, на границе Маньчжурии. Они словно три раковые язвы, пожирающие травянистую степь, на которую ведут наступление с доисторических времен. Кстати, вклинивание Гоби между Северной Монголией, байкальскими лесами и степями Орхона и Керулена с одной стороны и Южной Монголией, степями Алашаня, Ордоса, Чахара и Джехола явилось одним из перманентных факторов, который всегда препятствовал выживанию тюрко-монгольских империй, со времен античных хунну до тукю времен раннего Средневековья. Что же касается бассейна Тарима в современном китайском Туркестане, тот факт, что степь была вытеснена оттуда пустыней, уготовил ему особую судьбу. Избежав кочевой жизни прерий (хотя всегда находясь под угрозой вторжения или под контролем северных орд), он развивался как цепочка торгово-ремесленных оазисов с городской жизнью, через которые осуществлялись контакты между великими оседлыми цивилизациями Запада – средиземноморским миром, Ираном, Индией – и великой оседлой цивилизацией Востока, Китаем. Двойной дороги, проложенной двойным полукружьем к северу и к югу от пересыхающей реки (севернее через Дуньхуан, Хами, Турфан, Карашар, Кучу, Фергану и Трансоксиану; на юге через Дуньхуан, Хотан, Яркенд, памирские долины и Бактрию), сильно уязвимой на всем своем протяжении, где она проходит попеременно то через пустыни, то через горы, – уязвимой, словно вытянутая и извилистая дорожка, проложенная муравьями, – оказалось, несмотря ни на что, достаточно, чтобы соединить человеческую цивилизацию, поддерживая минимальные контакты между китайским муравейником и нашими индоевропейскими муравейниками. Этот был Шелковый путь и дорога паломников, по которому проходили торговля и религия, греческое искусство преемников Александра и буддистские миссионеры из Афганистана. По ней греко-римские купцы, упомянутые Птолемеем, ездили за шелком в «Шелковую страну», по ней китайские полководцы династии Вторая Хань пытались войти в соприкосновение с иранским миром и восточными провинциями Римской империи. Сохранение свободы этой великой артерии мировой торговли было одной из основных задач китайской политики на протяжении многих веков, от династии Хань до времен Хубилая.

Но севернее этой узкой дороги цивилизации степь представляла для кочевников другую дорогу, совсем иного характера, дорогу неограниченную, с бесчисленными путями – дорогу варварства. Ничто не могло остановить рейды конных отрядов варваров между берегами Орхона или Керулена и озером Балхаш, ибо, если возле этого последнего пункта Большой Алтай и северные отроги Тянь-Шаня сближаются, остается широкий проход со стороны Эмеля, Тарбагатая, у Чугучака, а также у Юлдуса, Или и бассейна Иссык-Куля, к северо-западу от которого перед всадниками, пришедшими из Монголии, снова расстилаются безбрежные киргизские и русские степи. Через эти проходы – Тарбагатайский, Алатауский и Музартский – орды восточных степняков постоянно проходили в поисках удачи в западных степях. Если в доисторический период преобладал обратный процесс, если, по всей очевидности, кочевники иранской, то есть индоевропейской, семьи, названные греческими историками скифами и сарматами, а в иранских письменных памятниках саками, заходили на северо-востоке вплоть до Пазырыка и Минусинска, в то время как другие индоевропейцы населили оазисы Тарима от Кашгара до Кучи, Карашара, Турфана и, возможно, до Ганьсу, то, как точно установлено, с начала христианской эры началось движение с востока на запад. Теперь уже не индоевропейцы навязывали господство своих языков – «восточноиранского», кучинского или тохарского – в оазисах будущего Китайского Туркестана; это хунну, которые под именем гуннов создадут прототюркскую империю в Южной России и Венгрии, ибо венгерская степь является продолжением степи русской; а после гуннов придут авары, монгольская орда, вытесненная в VI в. из Азии тукю, и будут царствовать в тех же местах, сначала в России, затем в Венгрии; в VII в. это будут тюрки-хазары, тюрки-печенеги в VIII в., тюрки-куманы в XII в., и все они пройдут одним путем. Наконец, в XIII в. монголы Чингисхана, «синтез степей», если так можно выразиться, устроят рукотворную степь от Пекина до Киева.

Внутренняя история степи – это история тюрко-монгольских орд, сталкивавшихся друг с другом, оспаривая лучшие пастбища, и порой проходивших, не имея иной нужды, кроме поиска корма для их стад, огромные расстояния, на что, случалось, уходили века, будучи приспособленными к этому природой, физическим сложением и образом жизни. Из этих странствий между Хуанхэ и Будапештом история, написанная оседлыми народами, сохранила очень немногое – лишь то, что затрагивало эти последние. Они отметили появление различных волн, накативших на их Великую стену или их дунайские крепости, на Датун или Силистрию. Но что они рассказывают нам о внутренних изменениях тюрко-монгольских народов? Мы видим, как сменяют друг друга в своего рода имперском центре Карабалгасуне или Каракоруме в Верхней Монголии, у истоков Орхона, кочевые кланы, жаждущие власти над другими ордами: тюрки-хунну до нашей эры, монголоиды сяньбийцы в III в. н. э., жуан-жуани, также монголоиды, в V в., тюрки-тукю в VI в., тюрки-уйгуры в VIII в., тюрки-киргизы в IX в., монголоиды кидани в X в., кераты или найманы, очевидно, тюрки, в XII в. и, наконец, монголы Чингисхана в XIII в… Но если мы знаем происхождение этих кланов, попеременно тюркских и монгольских, которые навязали свою гегемонию прочим, нам совершенно ничего не известно о первоначальном разделении крупных родственных групп: тюрок, монголов и тунгусов. Очевидно, что в настоящее время тунгусы, помимо Северной Маньчжурии, занимают значительную часть Восточной Сибири, а кроме того, восточный берег Среднего Енисея в Центральной Сибири и течение трех Тунгусок, тогда как монголы сосредоточены в исторической Монголии, а тюрки в Западной Сибири и обоих Туркестанах, причем считается, что в последний регион тюрки пришли сравнительно поздно, что тюркизация того же Алтая относится к I в. н. э., Кашгарии наверняка лишь к IX в., Трансоксианы к XI в., а городское население как Самарканда, так и Кашгара в основной массе своей остается еще тюркизированным иранским. Но также нам известно из истории, что в Монголии даже Чингизиды монголизировали многочисленные племена, по всей видимости тюркские: алтайских найманов, гобийских кереитов, чахарских онгутов. До чингисхановской унификации, соединившей все эти племена под синим монгольским флагом, часть современной Монголии была тюркской, и даже сегодня остается один тюркский народ, якуты, занимающий территории севернее тунгусов, на северо-востоке Сибири, в бассейнах Лены, Индигирки и Колымы. Присутствие этого крупного тюркоязычного народа севернее монголов и даже тунгусов, вплоть до Берингова пролива и Ледовитого океана, заставляет нас с величайшей осторожностью рассуждать о первоначальных местах расселения «первых» тюрок, монголов и тунгусов[3]. Оно позволяет нам увидеть, что тюрко-монгольская и тунгусская масса изначально размещалась значительно северо-западнее, поскольку не только современная Кашгария, но северный склон Саян (Минусинск) и Большого Алтая (Пазырык) были заселены в ту эпоху индоевропейцами, пришедшими с «общей индоевропейской прародины» в Южной России. Эта гипотеза совпадает с мнением лингвистов, которые, так же как Поль Пеллио[4] и Гийом де Эвези, отказываются вплоть до предъявления веских доказательств признавать изначальную общность между алтайскими языками (тюркские, монгольский, тунгусский) и финно-угорскими, распространенными на Урале. Кроме того, значительные различия, существующие ныне, несмотря на их изначальное родство, между тюркским, монгольским и тунгусским языками наводят на мысль, что эти три группы, собранные в историческое время под единой властью (откуда частые взаимные заимствования терминов, относящихся к цивилизации), могли некоторое время жить довольно далеко друг от друга на бескрайних просторах Северо-Восточной Азии.

Если бы история тюрко-монгольских орд ограничивалась их дальними набегами и малоизвестной борьбой друг с другом во время кочевий, она мало что бы значила, по крайней мере в занимающей нас теме. Но важнейший факт в истории человечества – давление, которое эти кочевники оказывали на цивилизованные империи юга, давление, которое многократно доходило до завоевания. Набег кочевников – это почти физический закон, диктуемый самим условиями жизни в степи. Очевидно, те тюрко-монголы, которые продолжали жить в лесной зоне Байкала и Амура, оставались теми же дикарями, живущими охотой и рыбной ловлей, как чжурчжэни вплоть до XII в., как «лесные монголы» вплоть до Чингисхана, как другие племена, изолированно жившие в лесах и не имевшие представления о других, желанных, землях. Но иначе обстояли дела со степными тюрко-монголами, живущими скотоводством и поэтому кочевниками по определению: скот ищет траву, а человек следует за стадом. Кроме того, степь является родиной лошади. Степной житель – прирожденный наездник. Это он, либо иранец на западе, либо тюрко-монгол на востоке, придумал костюм для верховой езды, как мы видим на примере фигур скифов, выгравированных на греческих вазах Босфора Киммерийского, как мы узнаём от китайцев, которые в III в. до н. э., чтобы противопоставить конницу коннице, заменят, по примеру гуннов, платье на штаны. Он – всадник быстрых набегов, кроме того, конный лучник, поражающий врага на расстоянии: он стреляет и удирает – парфянская стрела в действительности является скифской или гуннской – и воюет так же, как охотится на дичь или ловит кобылиц: стрелой и арканом. Во время своих перемещений он видит там, где заканчивается степь, где начинается цивилизация, условия жизни, отличающиеся от привычных ему, которые не могут не вызвать у него зависти. В его краях холодная зима: степь тогда становится придатком сибирской тайги; потом знойное лето: степь становится продолжением пустыни Гоби, и кочевнику, чтобы найти траву для своих стад, приходится добираться до предгорий Хингана, Алтая или Тарабагатая. Только весна, превращающая степь в цветущую прерию, украшенную разноцветными цветами, является праздником для его животных и для него самого. Остальную часть года, особенно зиму, он косо посматривает на находящиеся в умеренном климате земли на юге, у Иссык-Куля, «горячего озера», на юго-западе, на плодородные желтоземы Хуанхэ на юго-востоке. Не то чтобы ему как-то особенно хочется заполучить эти возделанные земли как таковые. Когда он их захватывает, инстинктивно превращает в неплодные пары; возвращает в состояние своей родной степи, где растет трава для баранов и лошадей. Таковым еще в XIII в. будет поведение Чингисхана, который, захватив регион Пекина, бесхитростно пожелает превратить ячменные поля в пастбища. Но если северянин не понимает культуры (например, Чингизиды в Туркестане и России, оставшиеся вплоть до XIV в. в чистом виде кочевниками, глупо отдают свои города на разграбление при малейшем отказе уплаты дани, отводят ирригационные каналы, чтобы убить землю), он ценит городские цивилизации за их ремесленные изделия и многочисленные развлечения, за возможности для грабежа. Его раздражает мягкость климата, впрочем весьма относительная, поскольку суровый климат Пекина покажется чрезмерно разнеживающим Чингисхану, который после каждого похода будет проводить лето возле Байкала. Точно так же после своей победы над Джелал-ад-Дином он будет постоянно пренебрегать Индией, распростертой у его ног, поскольку для этого уроженца Алтая Индия – адское пекло. В остальном он будет прав, с недоверием относясь к легкостям цивилизованной жизни, поскольку, когда его потомки превратятся в оседлых обитателей дворцов Пекина или Тебриза, они выродятся. Но пока кочевник сохраняет свою душу кочевника, он смотрит на оседлого жителя как на своего арендатора, на город и пашню как на собственную ферму, причем и ферма, и арендатор полностью в его власти. И так он объезжает на коне границы старых оседлых империй, собирая с них регулярную дань, когда они на это более или менее добровольно соглашаются, или внезапными налетами захватывающий и предающий разграблению города, когда оседлый житель неблагоразумно отказывается платить. Подобно волчьим стаям – а разве волк не является древним тотемом тюрков, который бродит поблизости от стад, чтобы, в свою очередь, перегрызть горло или просто утащить зазевавшееся или больное животное?[5] Эта практика внезапных нападений и грабежей, чередовавшаяся с регулярно уплачиваемой данью, стыдливо именовавшейся у Сынов Неба «добровольным даром», была общим правилом в отношениях между тюрко-монголами и китайцами со II в. до н. э. по XVII в. н. э.

Однако время от времени среди кочевников появляется сильная личность, осведомленная о ветхости оседлых империй (а эти варвары, хитрые, как наши германцы IV в., были полностью в курсе византийских интриг китайского двора). Этот человек договаривается с одной китайской партией против другой, с отстраненным от наследования престола претендентом, с одним из китайских царств против другого, соседнего. Он со своей ордой объявляет себя союзником империи и под флагом защиты этой самой империи обосновывается в ее пограничных областях. Одно-два поколения, и его внуки, достаточно пропитавшиеся китайской культурой, чтобы сделать этот шаг, без смущения сядут на трон Сынов Неба. И история Хубилая в XIII в. является всего лишь повторением истории Ле-цзуна[6] в IV в. и тобасцев в V в. Еще два-три поколения, и (если не случится китайского народного восстания с целью вышвырнуть варвара за Великую стену) эти китаизированные варвары, заимствовавшие из цивилизованности лишь ее расслабленность и пороки, не сохранив варварской остроты темперамента, в свою очередь превратятся в объект презрения, а их земли – в предмет вожделений других варваров, оставшихся голодными кочевниками в глубине своей родной степи. И все повторится снова. Вслед за хунну и сяньбийцами в V в. придут тюрки-тукю, которые их уничтожат и займут их место. К северу от киданей, чересчур китаизированных монголов, мирных властителей Пекина с X в., в XII в. возникнут джурджэни, почти дикие тунгусы вначале, которые в несколько месяцев отберут у них великий город, а потом китаизируются и погрузятся в дремоту, чтобы ровно через столетие быть разгромленными Чингисханом.

То, что истинно на востоке, истинно и на западе. Мы видели, что в Европе, в русских степях, являющихся продолжением азиатской степи, сменяли друг друга гунны Аттилы, булгары, авары, венгры (финно-угры по происхождению, но возглавляемые гуннской аристократией), хазары, печенеги, куманы, монголы Чингисхана. Точно то же самое происходит и на землях ислама, где процесс исламизации и иранизации среди тюркских завоевателей Ирана и Анатолии является точным повторением процесса китаизации среди тюрок, монголов или тунгусов Поднебесной. Хан становится здесь султаном или падишахом так же, как там – Сыном Неба. И как и там, скоро вынужден уступать место более грубым кланам, пришедшим из степи. Таким образом, мы наблюдаем в Иране, как истребляют и сменяют друг друга тюрки Газневиды, тюрки Сельджукиды, тюрки Хорезмиды, монголы Чингисхана, тюрки Тимуриды, монголы Шейбаниды, и это не говоря уже о тюрках Османах, которые, прилетев стрелой на крайнюю западную оконечность мусульманских земель, сменят в Малой Азии выдохшихся Сельджукидов, а затем – неслыханная удача – завоюют Византию.

Центральная Азия в еще большей степени, чем Скандинавия Иордана, предстает как матрица народов, Vagina gentium, как своего рода азиатская Германия, призванная в этих смутах, в этом Völkerwanderugen[7] поставлять султанов и Сынов Неба старым цивилизованным империям. Эти нашествия степных орд, которые периодически усаживают своих ханов на троны Чанъаня, Лояна, Кайфэна или Пекина, Самарканда, Исфахана или Тебриза, Коньи или Константинополя, стали одним из географических законов истории. Но есть и другой – противоположный – закон: закон медленного растворения этих завоевателей-кочевников старыми цивилизованными странами; двойной феномен, в первую очередь демографический: всадники-варвары, заняв положение аристократии, тонут и исчезают в человеческой массе этих муравейников; во вторую, культурный феномен: побежденная китайская или персидская цивилизация завоевывает своего грубого победителя, опьяняет его, усыпляет, уничтожает. Часто случается так, что через полвека после завоевания все обстоит так, будто этого завоевания не было вовсе. Китаизированный или иранизированный варвар первым становится на защиту цивилизации от новых волн атакующих ее варваров. В V в. тюрок Тоба, властитель Лояня, становится защитником китайских культуры и земель от всех монголов, сяньбийцев или жуан-жуаней, которые хотели бы повторить завоевание. В XII в. Сельджукид Санджар, правящий на Оксе и Иаксарте (Амударье и Сырдарье), осуществляет «стражу на Рейне»[8] против всех огузов и всех каракитаев с Арала или с Или. Таким образом, история Хлодвига и Карла Великого повторяется на каждой странице истории Азии. Точно так же, как римская цивилизация, для того чтобы противостоять германцам – саксам и норманнам, находит новые силы в энергии франков, ассимилированных ею, китайская культура в V в. не будет иметь лучших защитников, чем эти тоба, как арабо-персидский ислам не будет иметь более верного рыцаря, чем только что упомянутый нами Санджар. То, чего не сумел сделать ни один Хосрой, ни один халиф, – воссесть на трон василевса, войти в храм Святой Софии, под рукоплескания всего исламского мира совершил в XV в. их нежданный наследник – османский падишах. Точно так же мечту династий Хань и Тан о господстве над Азией императоры династии Юань Хубилай и Тэмур Олджейту[9] осуществят в XIII–XIV вв. в пользу старого Китая, сделав Пекин верховной столицей России, Туркестана, Персии и Малой Азии, Кореи, Тибета и Индокитая. Тюрко-монгол побежал старые цивилизации для того, чтобы в конечном счете поставить свой меч им на службу. Созданный, как римлянин из античной поэзии, управлять народами, он правил старыми цивилизованными народами в соответствии с их традициями и в интересах их тысячелетних устремлений, управлял Китаем, чтобы реализовать, от Хубилая до Канси и Цяньлуна, программу китайского господства в Азии, управлял ирано-персидским миром, чтобы наконец довести до победного конца наступление Сасанидов и Аббасидов на золотые купола Константинополя.

Правящие народы, имперские нации обычно малочисленны. Тюрко-монголы, как и римляне, были такими.

Часть первая. Центральная Азия до XIII в.

Глава 1. Древняя история степей: скифы и гунны

Античность степной цивилизации

Первая евразийская дорога, которая появляется перед нами, – это северные степи. По этой дороге со времен палеолита по Сибири распространяется ориньякская культура – «ориньякских Венер» находят на Мальте, возле Красноярска, в верховьях Енисея – а оттуда путь шел в Северный Китай, где Тейяр де Шарден обнаружил погребенные под лёссом очаги ориньякской формы, до Шэй-тун-гу возле Нинся в Ганьсу, и на Сиараоссо-голе, на юго-западе Ю-лина, и к северу от Шэньси. Точно так же следы мадленской культуры обнаружены в Сибири (верховья Енисея), в Маньчжурии (Долон-нор, Маньчули, Хайлар) и в Хэбей (скелет и украшения в верхнем гроте Шоу-ку-дянь близ Пекина: костяные иглы, просверленные кости животных, костяные подвески, продырявленные раковины, куски перламутра, скопления охры).

В эпоху неолита, точнее, ближе к ее концу, степная сибирская дорога служит также для вторжения в Азию носителей культуры керамики, украшенной «гребневыми» полосами (Kammerkeramik по-немецки, camb pottery по-английски), развивавшейся в Центральной России в первой половине 3-го тысячелетия и распространившейся на часть сибирской территории, где она смогла повлиять на развитие протокитайской Цзи-цзя-пин в Ганьсу. Вполне вероятно, что точно так же, в следующий период, в начале 2-го тысячелетия через Сибирь в Китай проникла с Украины красивая керамика, украшенная спиралевидными лентами, происходящая из района Триполье близ Киева и Кукутень в Молдавии, расцвет которой мы видим на китайской территории в Янь-чао-цоэне, Ганьсу. Наконец, по мнению Тальгрена, бронзовый век начался в Сибири около 1500 г. до н. э., в связи с великой дунайской культурой того же времени (унетицкая культура), тогда как в Центральной Сибири, в районе Минусинска, бронзовый век начался на три века позже (ок. 1200 до н. э.). Китайские подражания сибирским топорам и наконечникам для стрел позволили Максу Лёру предположить, что техника обработки бронзы была заимствована Китаем из Сибири приблизительно в это время (ок. 1400 до н. э.).

Важным фактом древней истории степей явилось создание постепенно стилизовавшегося звериного стиля в искусстве, глубоко оригинального и предназначенного украшать детали доспехов или сбруи из бронзы, серебра и золота, что было у кочевников проявлением роскоши. Это искусство появляется на Кубани, в Майкопском могильнике, где обнаружена ваза из янтаря с массивными золотыми и серебряными фигурками, изображающими зверей (быков, львов и т. д.), явно вдохновленными ассиро-вавилонскими образцами. Современный Среднеминойской цивилизации артефакт датируется, по мнению Тальгрена, приблизительно 1600–1500 гг. до н. э. Позднее мы увидим продолжение этого ассиро-вавилонского влияния вплоть до исторического периода, до VI в. до н. э., на знаменитой секире из Келермеса.

Тальгрен склонен считать, что начиная, возможно, с 1200 до н. э. русскую степь к северу от Черного моря начал заселять индоевропейский народ киммерийцы, который, как полагают, принадлежал к фракийско-фригийской группе и пришел из Венгрии и Румынии, либо, менее гипотетически, живший также в Румынии и Венгрии. Именно киммерийцам выдающийся финский археолог приписывает, по крайней мере частично, довольно многочисленные находки, относящиеся к тому периоду, сделанные недавно в районе Днепра и Кубани. Главными из находок, о которых идет речь, являются Бородинский клад (ок. 1300–1100? до н. э.), Четковский клад с бронзовыми серпами (ок. 1400–1100? до н. э.), бронзовая литейня из Николаева (ок. 1100? до н. э.), бронзовые серпы из Абрамовки (ок. 1200? до н. э.); все находки сделаны между низовьями Дуная и низовьями Днепра, а кроме того, на Кубани: золотые пластинки и быки из массивного серебра из Старомахайловской (ок. 1300? до н. э.), и на Тереке, Пятигорские курганы (ок. 1200? до н. э.) и у истоков Кубани (чистый бронзовый век, ок. 1200–1100 до н. э.). Все предметы киммерийского искусства, найденные в Южной России, впрочем, связываются с закавказской гянджа-карабахской (ходжалы-кедабекской) культурой, в которой тогда же появляются красивые бронзовые серьги с геометрическим анималистским орнаментом (он возникает между 1400 и 1250 гг. до н. э. и прекращает существование не позднее VIII в. до н. э.) и с талышской (талышмуганской) культурой, в которой искусство производства бронзовых изделий расцветает около 1200 г. до н. э.

Современное расселение тюрко-монголов, по данным Жана Дени

В это же время между Волгой и Уральскими горами срубное захоронение в Покровске, датируемое 1300–1200 гг. до н. э., показывает, что докиммерийская или киммерийская бронзового века цивилизация продвигается к Туркестану. Обнаруженный на Сейме, возле Нижнего Новгорода, клад открывает нам более бедную культуру эпохи меди и бронзы, характеризующуюся в первую очередь втульчатыми топорами (1200–800 до н. э.). В Казахстане обнаружена аналогичная культура, называемая андроновской, которая доходит до Минусинска (а около 1000 г. до н. э. она дойдет до Карасука). Это был первый сибирский бронзовый век, с втульчатыми топорами, которые могли оказать влияние на орудия из Аньяня в Китае времен династии Шань, кинжалами с плоскими лезвиями и метательными копьями того же типа, что на Сейме, и чисто геометрическим орнаментом: видимо, анималистское искусство с Кавказа сюда не добралось. Еще дальше на север, в Красноярске, на Енисее, мы довольно долго будем наблюдать искусство энеолитического типа, которое даст прекрасные образцы резьбы по камню, изображающей лосей и лошадей.

Между 1150 и 950 гг. до н. э. киммерийская цивилизация в Северном Причерноморье продолжает развиваться. Видимо, к этому периоду относится Новогригорьевский клад (бронзовые втульчатые топоры) и бронзовая литейня из Николаева на Буге (ок. 1100? до н. э.). В терских степях чистый бронзовый век на Кубани показывает интересные связи с культурой, называемой лельварской, на территории Грузии, цивилизации, опережающей в развитии степную, поскольку в ней уже появляется железо, и дающей нам датируемые приблизительно 1000–900 гг. до н. э. интересные бронзовые пояса с геометрическими изображениями животных и людей в сценах охоты и сельскохозяйственных работ. С другой стороны, локальная бронзовая культура, которую мы видели в Покровске, между Самарой и Саратовом, продолжается в этом регионе в Хвалынске, могильники которой Тальгрен датирует временем между 1200 и 700 гг. до н. э. и которая, по его мнению, уже принадлежит скифам: в таком случае это первое появление в Европейской России данного североиранского народа, которому предстояло сменить киммерийцев в господстве над степями Северного Причерноморья.

Между 900 и 750 гг. до н. э. мы наблюдаем последнюю фазу киммерийской культуры. Это эпоха Михалковского клада в Галиции и его знаменитой золотой диадемы, имеющей сходство как с кавказскими культурами, так и с гальштатской в Австрии (ок. 800–700? до н. э.), эпоха Подгорцкого клада южнее Киева с явными кавказскими влияниями (ок. 800? до н. э.); втульчатых бронзовых топоров из Коблево восточнее Одессы и в целом копий с двумя нарезами на лезвии, которые в ту пору изобилуют в Южной России (ок. 900–700? до н. э.). Киммерийская культура бронзового века, кроме того, распространяется на Румынию, вместе с культурами, называемыми бордей-херэстрэуской и мурешской в Молдавии и вартопуской в Валахии, и она продолжается дальше в венгерских бронзовых изделиях. Можно вслед за Тальгреном отметить, что киммерийцы и фракийцы задержались в бронзовом веке, в то время как на Кавказе на юго-востоке и Гальштатте в Австрии уже наступил железный век (Гальштатт, I, ок. 900–700 до н. э.). Впрочем, хвалынская группа между Волгой и Уральскими горами, атрибутируемая как авангард скифов, та самая группа, которой принадлежат существовавшие в Сосновой Мазе около 900 г. до н. э. бронзовые литейни, также задержалась в бронзовом веке. В это же время в Сибири, в Минусинске, между 1000 и 500 гг., как полагает Тальгрен, развивается вторая фаза бронзового века с втульчатыми топорами с двумя ушками; орнамент в принципе остается исключительно геометрическим, однако хоть и редко, но встречаются уже фигуры животных, которые, без сомнения, служили завершением рукоятки.

Отметим, что эпоха киммерийской бронзы в русской степи в последний свой период контактировала с двумя культурами железного века: гальштаттской в Австрии и кавказской.

Железные ножи из Гальштатта найдены при раскопках как последнего периода киммерийской культуры, так и в слоях, относящихся к началу скифского периода.

Скифы

Между 750 и 700 гг. до н. э., по свидетельствам греческих историков, дополненных ассирийской хронологией, киммерийцы были вытеснены из степей Южной России скифами, пришедшими из Туркестана и Западной Сибири. Народы, известные грекам под названием скифов (скутоев), – это те же самые, кого ассирийцы обозначали именем ашкузаи, а персы и индийцы знали под именем сака или шака. Как подтверждает ономастика, скифы принадлежали к иранской семье. Это были северные иранцы, оставшиеся кочевниками на «первоначальной иранской родине», в степях более позднего русского Туркестана и поэтому в значительной степени избежавшие влияния материальной культуры Ассирии и Вавилона, бывшего таким сильным на их оседлых родичей мидян и персов, обосновавшихся южнее, на Иранском плато. Скифы, как и их родичи сарматы, должно быть, оставались чуждыми историческому маздеизму, зороастрийской реформе, которая немногим позднее постепенно изменила верования мидяно-персов.

Греко-скифские вазы из Куль-Обы и Воронежа оставили нам яркие портреты этих скифов. Бородатые и, как их родственники саки на барельефах Персеполя, в остроконечных колпаках, защищающих уши от страшного степного ветра, они, как и саки, одеты в просторные одежды, рубашку и широкие штаны, как у их кузенов – мидян и персов. Лошадь – восхитительная степная лошадь, изображенная на серебряном сосуде из Чертомлыкского кургана, – их неразлучный спутник, так же как лук их излюбленное оружие. Эти конные лучники «не имеют городов», если не считать «передвижные города», я хочу сказать – вереницы повозок, сопровождающие их в перемещениях точно так же, как в тех же русских степях вереницы повозок будут сопровождать войско монголов Чингизидов девятнадцать веков спустя, в XIII в., в эпоху Плано Карпини и Рубрука. На этих повозках они перевозили своих женщин и свои богатства: изделия из золота, доспехи и снаряжение, а также, очевидно, ковры и все те вещи, потребность в которых породит «скифское искусство» и определит форму и общее направление этого искусства, как мы скоро увидим. Такими эти хозяева русских степи останутся с VII по III в. до н. э.

Хотя скифов, как полагают современные лингвисты, следует отнести к ираноязычным народам – индоевропейская семья, индоиранская или арийская группа, их образ жизни, как мы убедились, был практически таким же, как у гуннских племен тюрко-монгольской расы, которая, примерно в то же самое время, начала приходить в движение на другом краю степи, на границах с Китаем. Действительно, условия кочевой жизни в Северном Причерноморье или Прикаспии и в Монголии в принципе аналогичны, хотя в последнем регионе намного более суровы. Так что не стоит удивляться, если, абстрагировавшись от физического типа или данных лингвистики, скифы, какими их описывают греческие историки или которых мы видим на греко-скифских вазах, напоминают нам уровнем развития своей культуры и общими условиями существования хунну, тукю и монголов, описанных и зарисованных китайскими летописцами или художниками. Между этими двумя группами мы находим некоторое количество общих обычаев, либо потому, что одинаковый образ жизни диктовал скифам и гуннам одни и те же решения (например, как скифские, так и гуннские конные лучники носили штаны и сапоги в отличие от платьев жителей Средиземноморья или Древнего Китая и, очевидно, даже использовали стремена[10]), либо географические контакты находившихся на одной стадии культурного развития скифских и гуннских племен привели к появлению сходных ритуалов (например, погребальных жертвоприношений, практиковавшихся до весьма поздних времен как у скифов, так и у тюрко-монголов), тогда как в Передней Азии и Китае они исчезли со времен погребений Ура и Ан-яня.

Итак, между 750–700 гг. до н. э. скифы (точнее, часть скифско-сакских народов, поскольку большая часть саков осталась в предгорьях Тянь-Шаня, в районе Ферганы и Кашгарии) переместились из района Тургая и реки Урал в Южную Россию, вытеснив киммерийцев. Похоже, некоторым киммерийцам удалось бежать в Венгрию – страну, очевидно уже населенную племенами, близкими к фракийцам; не эти ли беженцы закопали «клады» в Михаени близ Силадьи и в Фокору близ Хевеша, а также в Михалкова в Галиции. Остальные киммерийцы через Фракию (по мнению Страбона) или через Колхиду (по Геродоту) бежали в Малую Азию, где мы видим их скитающимися по Фригии (ок. 720 до н. э.), потом по Каппадокии и Киликии (ок. 650 до н. э.) и, наконец, по Понту. Часть скифов бросилась за ними в погоню (в 720–700 гг.), но, говорит нам Геродот, они заблудились, перешли Кавказ через Дербент и столкнулись с Ассирийской империей, на которую их царь Ишпахай напал, впрочем, без успеха (ок. 678 до н. э.). Другой скифский царек, Партатуа, более информированный, сблизился с Ассирией, поскольку у ассирийцев были те же враги, что и у него, – киммерийцы, угрожавшие их границам со стороны Киликии и Каппадокии. Скифское войско, действуя в согласии с ассирийцами, направилось к Понту раздавить последних оставшихся киммерийцев (в 638 г.). Десять лет спустя сын Партатуа, которого, по свидетельству Геродота, звали Мадий, пришел на призыв Ассирии, оккупированной мидянами, сам вторгся в Мидию, которую покорил (ок. 628 до н. э.); но мидяне очень скоро восстали; их царь Киаксар перебил скифских вождей, и остатки скифов отступили через Кавказ в Южную Россию. Это всего лишь несколько наиболее значительных эпизодов нашествий скифов, которые на протяжении почти семидесяти лет наводили ужас на Переднюю Азию. Все это время великие индоевропейские варвары были грозой Древнего мира. Их конница осуществляла грабительские набеги по своему усмотрению от Каппадокии до Мидии, от Кавказа до Сирии. Это масштабное движение народов, эхо которого докатилось до пророков Израиля, представляет собой первое зафиксированное историей нашествие кочевников из северной степи в самое сердце древних цивилизации юга, движение, которое, как мы увидим, повторялось в течение приблизительно двадцати веков.

Когда персы сменили ассирийцев, вавилонян и мидян, они занялись организацией защиты оседлого Ирана от новых вторжений из внешнего Ирана. По сведениям, сообщаемым Геродотом, Кир совершил свой последний поход против массагетов, то есть скифов из региона восточнее Хивы (ок. 529 до н. э.). Свой первый крупный поход Дарий совершил против европейских скифов (ок. 514–512 до н. э.). Через Фракию и нынешнюю Бессарабию он вошел в степь, где, следуя обычной тактике кочевников, скифы, вместо того чтобы принять бой, стали отступать, заманивая его все дальше и дальше в необжитые места. У него хватило ума вовремя повернуть назад. Геродот близок к тому, чтобы считать эту Русскую кампанию[11] безумной прихотью деспота. В действительности речь для Ахеминида шла об осуществлении вполне реальной политической идеи: персизация внешнего Ирана, паниранское единство. Предприятие закончилось неудачей, скифы, избежав персизации, остались мирными хозяевами Южной России в течение еще более чем трех столетий. Результатом похода Дария стало, как минимум, окончательное устранение для Передней Азии вторжений кочевников.

Найденные предметы скифского искусства (к которым мы еще вернемся), позволяют нам частично увидеть прогресс в нем за время пребывания скифов в России. Сначала, приблизительно между 700–550 гг. до н. э., центр скифской культуры остается в юго-восточной степи, в окрестностях Кубани и полуострова Тамань. Очевидно, скифы также уже доминировали в это время в Южной Украине, между низовьями Днепра и Буга, что подтверждают находки в Мартоноше и Мельгунове, но, по всей вероятности, более спорадически. Лишь между приблизительно 550–450 гг. до н. э., по мнению Тальгрена, на землях современной Украины начинается расцвет скифской культуры, которая достигает своего апогея приблизительно в 350–250 гг. до н. э., что можно увидеть на примере огромных царских курганов в районе нижнего течения Днепра, в Чертомлыке, Александрополе, Солохе и Деневе и других местах. Крайняя северная зона, которой достигла скифская экспансия на западе, находится на северной границе лесостепи, чуть южнее Киева и в Воронежской области. На северо-востоке скифская экспансия, двигаясь вверх по Волге, достигла до Саратовской области, где были сделаны важные находки и где Тальгрен помещает скифский или ассимилированный скифами народ – во всяком случае, также иранского происхождения – сарматов. Впрочем, возможно, что скифы в Южной России составляли лишь аристократию, господствующую над киммерийским, то есть фрако-фригийским, субстратом. Бенвенист отмечает, что у Геродота (IV, 5–10), хотя данные, заявленные как скифские, говорят о чисто иранских именах собственных, другие сведения о тех же самых скифах, но заявленные как греческие по происхождению, выявляют еще и фрако-фригийскую ономастику. Дошедшие до нас лингвистические данные подтверждаются археологическими находками. Тальгрен пишет: «Гальштаттский характер киммерийской эпохи бронзы продолжил существование на Украине как крестьянская культура, даже в период укрепления скифизма и эллинизма». Наконец, на севере скифской, в большей или меньшей степени киммерийской, субстратной зоны жили варвары нескифского происхождения, именуемые Геродотом андрофагами, меланхенами и исседонами и которые, как можно предположить, были финно-угорского происхождения. Тальгрен предлагает поместить андрофагов к северу от Чернигова, а меланхленов – севернее Воронежа. Мы знаем, что два эти народа объединились со скифами для отражения нашествия Дария. Что же касается исседонов, то Бенвенист ищет их в районе Урала, рядом с Екатеринбургом. Добавим, что Тальгрен предлагает считать принадлежащей андрофагам и меланхленам, то есть финно-угорским соседям скифов, культуру, называемую мордвинской, следы которой обнаружены при раскопках на Десне и Оке и которая характеризуется весьма бедным геометрическим орнаментом, ничего общего не имеющим со звериным стилем скифов.

Скифское искусство

Великие скифские вторжения VII в. до н. э. на Кавказ, в Малую Азию, в Армению, в Мидию и в Ассирийскую империю представляют интерес не только для политической истории. Первоначальный контакт скифов с ассирийским миром, для которого они, не будем этого забывать, стали союзниками, федератами[12], этот тесный контакт, продолжавшийся около века, с нашей точки зрения, является важнейшим фактом для любого, кто изучает искусство степей. Прежде всего, вполне вероятно, что именно во время их набегов в Передней Азии в VII в. до н. э. скифы завершили переход от эпохи бронзы к эпохе железа. Спешим добавить, что в самом начале скифская культура также испытала влияние гальштаттской техники обработки железа в кельто-дунайском регионе (Гальштатт между 1000–900 и 500–450 гг. до н. э., Скифия между 700 и 200 гг. до н. э.). Но в особенно тесном контакте со скифами в результате бурных перемещений народов в VII в. до н. э. оказались Кавказ и страна мидян – в частности, Луристан. Франц Ханчар согласен со своим венским коллегой Ф.В. Кёнигом, который как раз считает, что именно к VII в. до н. э. сле дует отнести большую часть бронзовых предметов от Кубани до Кавказа, а также часть бронзовых предметов из Луристана, на противоположной юго-западной стороне древней Мидии. По мнению Ханчара, бронзовые предметы с Кубани и даже из Луристана частично принадлежат киммерийцам. Здесь очевидна связь тех и других с начальным периодом скифского искусства, поскольку орды скифских и киммерийских захватчиков в то время кружили в одних и тех же регионах. Впрочем, у нас имеется неоспоримое доказательство прямого влияния ассиро-вавилонской Месопотамии на первые произведения скифского искусства: железная с золотом секира из Келермеса с Кубани (приблизительно VI в. до н. э.), секира, на которой древняя ассиро-вавилонская (и луристанская) тема двух козлов, стоящих у древа жизни, соседствует с двумя прекрасными оленями, изображенными в реалистической манере, явно вдохновленной ассирийским животным стилем, но уже специфически скифской по причине использования декоративных мотивов.

Мы видим, как из этой отправной точки выходит весь скифский звериный стиль, который можно определить, сказав, что от ассирийского (или греческого) натурализма он переходит к декоративным целям. В окончательно сложившемся виде это искусство предстает в золотых оленях из могильника в станице Кост ромская, также на Кубани (предположительно, VI в. до н. э.) и в спиралевидных стилизациях их рогов. Так, в Южной России на много веков устанавливается эстетика степей с ее четкими тенденциями, их распространение на восток, вплоть до Монголии и Китая, мы еще проследим. С самого начала в нем проявляются два течения: натуралистическое, очевидно периодически обновляемое вливаниями из ассиро-ахеменидского источника, с одной стороны, и эллинистического – с другой; декоративное направление, которое, как мы только что сказали, сминает, деформирует и уводит это течение к чисто орнаментальным формам. В конце концов, реалистический анимализм, никогда не выпадавший из поля зрения этого народа укротителей диких лошадей и охотников, станет опорой и предлогом для декоративных стилизаций.

Данная тенденция объясняется одинаковыми условиями кочевой жизни, как для скифо-сарматов на западе, так и гуннов на востоке. При отсутствии у них постоянных городов и роскошных дворцов скульптура, барельеф и живопись, единственные виды искусства, требующие реализма, оставались чуждыми им. Вся их роскошь ограничивалась одеждой и ювелирными изделиями, деталями снаряжения или конской сбруей и т. д. А все эти предметы – аграфы и поясные пластины, накладки на конскую сбрую, пряжки ножен и сбруи, накладки на повозки, всевозможные древки и рукоятки, не говоря уже о коврах, таких как найденные в Ноин-Ула, – похоже, предназначались для стилизованного, даже геральдического, использования. Кроме того, как уже было сказано, северные кочевники, принадлежали ли они к иранской семье, как скифы, или к тюрко-монгольской, как гунны, проводили свою жизнь в степи, на коне, охотясь на стада оленей и диких ослов, становясь свидетелями того, как в бескрайних степях волки преследуют антилоп. Естественно, что в силу как образа жизни, так и особенного характера своей роскоши они в конце концов восприняли из ассиро-вавилонского опыта лишь геральдическую тематику и стилизованные изображения схваток животных. Наконец, как отмечает Юхан Гуннар Андерсон, похоже, что эти изображающие животных фигурки имели у степных охотников чисто магическое значение, как когда-то было с фресками и фигурками из кости наших мадленцев.

Если оставить в стороне предметы греко-скифского ювелирного искусства, являющиеся скифскими лишь по сюжетам, но изготовленные греческими мастерами для греческих крымских колоний либо напрямую для степных царей, мы, практически везде сталкиваемся в скифском искусстве с изображениями животных, доведенных до системного геометризма с единственной целью орнаментализма. В Костромской, искусство V в. до н. э., по оценке Шефолда, Елизаветовская, того же периода, в Кул-обе в Крыму, между 450 и 350 гг. до н. э., в кладе Петра Великого из Западной Сибири, относящемся к сарматской эпохе, I в. до н. э., в Верхнеудинске[13], в Забайкалье, гуннское искусство приблизительно начала нашей эры – везде мы находим одинаковые оленьи рога, лошадиные гривы, даже когти представителей семейства кошачьих, которые расцветают завитками и спиралями, порой вдвое превышающими по размеру самое животное. В Западно-Сибирской области распространения скифо-сарматского искусства и вдохновлявшегося теми же мотивами искусства, созданного ордосскими хунну, стилизация животных форм оказывается настолько полной, они обвивают друг друга, переплетаются так сильно, что, несмотря на реализм, сохраняющийся в изображении голов оленей, лошадей, медведей или тигров, порой с трудом удается отличать животное от декора. Рога и хвосты животных заканчиваются листьями или распускаются в форме птиц. Реализм в изображении животных тонет и теряется в вышедшей из него орнаментации.

Таким образом, степное искусство противопоставляется искусству соседних оседлых народов, скифское искусство – ассиро-ахеменидскому, гуннское – китайскому, и это на той самой почве, на которой могло бы происходить их сближение: сцены охоты и схваток между животными. Нет ничего более противоположного ассирийскому или ахеменидскому анималистскому классицизму в линейной плоскости, с одной стороны, и искусству эпохи династии Хань – с другой, чем кривые линии, завитки, изгибы степного искусства. Ассирийцы и Ахемениды, как и китайцы времен династии Хань, показывают нам мирно идущих животных, преследующих одно другого или угрожающих друг другу в простом, полном воздуха декоре. У степных художников, скифов или гуннов, мы видим схватки – зачастую переплетения, словно лиан в тропическом подлеске, – животных, сражающихся одно с другим насмерть. Драматическое искусство, заполнявшееся ломкой членов тела лошади или оленя, схваченного кем-то из кошачьих, медведя, хищной птицы или грифона, нередко было предметом полного выворачивания фигур. Здесь нет никакой скорости, никакого бега. Терпеливые и методичные перегрызания горла, где часто, как уже было сказано, жертва словно увлекает своего палача к смерти. Зато здесь чувствуется внутренний динамизм, который, вопреки этой «медлительности», быстро достигал бы большой трагической силы, если бы яркая стилизация, переплетающая и расцвечивающая формы, обычно не лишала эти кровавые сцены всякого реализма.

Различные составляющие и тенденции степного искусства неравномерно распределены по огромной зоне, протянувшейся от Одессы до Маньчжурии и Хуанхэ. Степное скифское искусство, распространяясь к лесной зоне верховий Волги, оказывает влияние на ананьинскую культуру возле Казани (ок. 600–200 до н. э.), очевидно, культуру финно-угорскую, где в богатом некрополе были найдены топоры-пики и обычные бронзовые кинжалы, с некоторыми мотивами звериного стиля, в частности, тема закрученного завитком животного, напоминающая скифские изделия, но здесь выполненного в весьма упрощенной и бедной фактуре. Однако, по замечанию Тальгрена, скифская анималистская орнаментация в Ананьино была заимствовано лишь частично, а фон декора продолжает основываться на геометрических мотивах. Совсем иначе дело обстоит в Минусинске, в Центральной Сибири. В этом важном центре металлургической промышленности на Алтае в эпоху расцвета бронзы (VI–III вв. до н. э.), очевидно, продолжают производить втульчатые топоры исключительно с геометрическим декором (см., например, красноярский «угловой» декор), но также, начиная с этого времени, мы видим там бронзовые фигурки животных, выполненные в упрощенной и строгой стилизации, контрастирующей с завитками, присутствующими на предметах из других мест, и где Боровка охотно искал топографические и хронологические истоки степного искусства. Понятна важность поставленного таким образом вопроса. Является ли Минусинск, стоящий на полпути между Черным морем и Петчильским заливом, своего рода отправной точкой степного искусства, как полагает Боровка, где молотом древних кузнецов Алтая были впервые воплощены анималистические темы, еще простые и бедные, но постепенно обогащавшиеся скифами по мере продвижения на юго-запад, благодаря ассиро-ахеменидскому вкладу, и хунну на юго-восток, благодаря вкладу китайцев? Или же, напротив, бедность анималистских форм в Минусинске проистекает, как считает Ростовцев, от того, что скифское искусство оскудело, пока добралось до пермских лесов? В таком случае Ананьино и Минусинск являются лишь слабым эхом русской степи.

Следует, впрочем, отметить, что в самой Южной России вначале, то есть с VII–VI вв. до н. э., мы видим, что анималистическая стилизация еще весьма строга, как в случае с бронзовыми предметами из курганов Керчи и Куль-Обы (оба относятся уже к V–IV вв.), в Крыму, Семибратье, Келемесе, Ульском и Костромской на Кубани, в Чигирине близ Киева и др. Похоже, что в V–IV вв. до н. э. стилизация усложняется, как в случае находок из Солохи под Мелитополем у Азовского моря, где рядом с прекрасными греческими ювелирными изделиями на скифскую тематику мы видим завитки звериного стиля, характерные разветвления и избыточность форм, точно так же, как на предметах из Елизаветовской близ Азова, ажурная пышность и разветвления на бронзовых изделиях которых говорят сами за себя.

Сарматы и Западная Сибирь

В IV в. до н. э. мы находим в Оренбургской области, возле Уральских гор, в Прохоровке, локальную культуру, характеризующуюся складами копий. Поскольку копье являлось специфическим сарматским оружием, прохоровские могильники, по мнению Ростовцева, представляют собой первый случай появления сарматов в европейской части России[14]. Как бы то ни было, во второй половине III в. до н. э. сарматы, народ одного происхождения со скифами, принадлежащий, как и они, к кочевой североиранской группе и до того времени живший к северу от Аральского моря, перешел Волгу и вторгся в русскую степь, тесня скифов к Крыму[15]. Полибий (XXV, 1) впервые упоминает их как мощную силу в 179 г. до н. э. Хотя речь идет о родственных народах, также кочевниках, вновь пришедшие весьма четко отличались от своих предшественников. Скифы, как мы видели, предстают перед нами конными лучниками, в колпаках и в широких одеждах, варварами, прикоснувшимися к греческой культуре, развивающими звериный стиль, который, через все стилизации, всегда сохранял воспоминание о натуралистической пластике. Сарматы же в основном конники, вооруженные копьями, в конических шлемах на голове, защищенные кольчугой. Их искусство, еще анималистское в своей основе, показывает гораздо большую, чем у скифов, приверженность к стилизации и геометрическим орнаментам; оно включало многоцветные эмалевые инкрустации на металле; короче, оно демонстрирует ярко выраженную «восточную» реакцию стилизованных растительных декоративных элементов на греко-римскую пластику. Это уже появление в Европе предсредневекового искусства, которое сарматы передадут готам, а те – всем германцам эпохи Великого переселения народов.

Переход от скифского искусства к сарматскому наблюдается в важных находках в Александрополе, близ Екатеринослава[16], датируемых III в. до н. э. Сарматское искусство обосновывается в Южной России в течение III и II вв. до н. э., что доказывают находки украшений в Буеровой Могиле, Ахтанизовке, Анапе, Ставрополе, Казинском и Курджипе на Кубани, в сарматском культурном слое в Елизаветовской близ Азова, а также знаменитый Майкопский серебряный пояс с эмалевыми украшениями и с изображением грифона, пожирающего лошадь, предположительно сделанный сарматами во II в. до н. э. Тот же стиль продолжается в сарматских бляхах следующей эпохи – в Таганроге и Федулово недалеко от устья Дона, в Сиверской, близ устья Кубани (II–I вв. до н. э.) и I в. н. э. в Новочеркасске, рядом с Азовом, в Усть-Лабинске, на ферме Зубова и в Армавире на Кубани[17].

К этой группе, особенно к пряжке Майкопского пояса, примыкают и ныне входящие в клад Петра Великого золотые и серебряные бляхи из Западной Сибири, украшенные сражениями грифонов и лошадей, тигров и лошадей, грифонов и яков, орлов и тигров и т. д., которые все выполнены в очень стилизованном и древовидном стиле. Комплекс этих сибирских блях, очевидно слишком рано датированный Боровкой III–II вв. до н. э., принадлежит, по мнению Мерхарта, к I в. до н. э. или, даже точнее, по датировке Ростовцева, к I в. н. э.

Еще более усиливается искушение приписать сарматам и родственным им народам западносибирские бляхи после недавних находок советскими учеными человеческих черепов в Оглахтинском могильнике рядом с Минусинском, то есть намного восточнее, в Центральной Сибири, которые, похоже, не принадлежат к тюрко-монгольским элементам и могут быть отнесены к народам индоевропейской семьи, родственным со скифами, сарматами и саками.

Прототюркские культуры Алтая

Металлургический центр в Минусинске, в верховьях Енисея, стал приблизительно с начала V в. до н. э. местом новой деятельности. Именно там, по мнению Тальгрена, появляются ямные захоронения в квадратных каменных оградах, совпадающие с периодом так называемой бронзой III, «высшим расцветом бронзы», по мнению Мерхарта (ок. 500–300 или 200 до н. э.). Этот период характеризуется обилием животных мотивов, в особенности лежащих оленей, стоящих оленей, смотрящих назад оленей, и мотивом извивающегося животного, пришедшим, по мнению Тальгрена, из Южной России.

Периодом между 500 и 300 гг. до н. э. датируется также первое производство в Сибири бронзовых кинжалов и ножей, а также чаш-котлов, которые из Минусинска распространились, с одной стороны, до Ордоса времен хунну, а с другой – до Венгрии эпохи Великого переселения[18].

Также ножи из Минусинска и Тагарского, тонкие, слегка изогнутые, часто с ручкой, заканчивающейся очень изящной оленьей головой, были во времена хунну распространены по всей Монголии до Ордоса. Около 300–200 гг. до н. э. в Минусинске наступает железный век с его топорами-пиками, частично из бронзы, частично из железа, и с его группой больших групповых захоронений. Кроме того, Минусинск, как полагает Мерхарт, дал нам приблизительно во II в. до н. э. украшенные орнаментом бронзовые бляхи с головами дерущихся быков или схватками коней, бляхи, на которых уши, лапы, хвост, мышцы, шерсть животных изображены «вогнутыми листьями клевера», что имеет явную связь с сарматским искусством из Южной России и Западной Сибири и что, в свою очередь, Минусинск, по мнению многих археологов, передал гуннскому ордосскому искусству.

Минусинск расположен на северном склоне Сайнских гор. Пазырык – юго-западнее, на северном склоне Большого Алтая, возле истоков Оби и Хатуни. Там в 1929 г. экспедиция Грязнова обнаружила захоронения, датируемые 100 г. до н. э. или чуть ранее, с останками лошадей, «замаскированных» под оленей (что, скажем в скобках, доказывает, что речь идет о народностях, заменивших оленя лошадью). Эти лошадиные маски, а также сбруя из кожи, дерева и золота украшены стилизованными животными мотивами: летящими галопом каменными баранами и оленями, крылатым грифоном, убивающим барана, пантерами, бросающимися на оленей и баранов, хищной птицей на лежащем на земле олене, дерущимися петухами. Все эти мотивы еще довольно близки к скифскому и даже греко-скифскому звериному реализму, без последующих орнаменталистских деталей. Стилизация, упорядоченная и строгая, остается в них ослепительным декоративным эффектом. Еще в Пазырыке найдены бородатые маскароны, бесспорно греко-римского происхождения, попавшие туда, очевидно, из эллинистического Боспорского царства на Боспоре Киммерийском. Такие же греко-римские маскароны, относящиеся к тому же периоду – II–I вв. до н. э., найдены в Минусинской группе (в Трифонове, Батени, Беже, Кали, Знаменке и др.). Что же касается Алтайской группы, она, помимо Пазырыка, включает в себя курганы урочища Шибе, Караколь и Ойротин, датируемые по большей части примерно I в. до н. э. Предметы группы урочища Шибе представляют то же звериное искусство, еще более строгое и близкое к реализму. Китайский лак в Шибе датирован 86–49 гг. до н. э.

Алтайская культура I в. н. э. представлена Катандинским курганом, давшим нам деревянные предметы с изображением сражений медведей с оленями с цветистыми рогами в форме птичьих голов, а также бронзовые бляхи и фрагменты тканей со стилизованными анималистскими мотивами, в том числе битвой грифонов с оленями, напоминающими гуннские мотивы того же времени (2 г. н. э.), которые мы находим в Ноин-Ула в Монголии. И точно так же Ноин-Ула дает нам греческую ткань, бесспорно привезенную с Боспора Киммерийского, курган Тес рядом с Минусинском подтверждает, что подобные греко-римские влияния сохранялись, в частности, в серьгах, в которых заметен понтийский стиль, вплоть до эпохи Великого переселения.

Степное искусство в Сибири и Монголии

В течение двух первых веков нашей эры мы еще видим процветание вокруг Минусинска переходной культуры, которую Теплоухов назвал таштыкской и к которой, в частности, принадлежат находки в деревне Оглахки в 60 км к северу от Минусинска, севернее места впадения реки Туба в Енисей, находки, датируемые по китайскому шелку временем династии Вторая Хань, с прекрасными наскальными рисунками в зверином стиле.

Чуть позже эти скифо-сарматские по происхождению очаги на Алтае и в Минусинске, кажется, угасают или, точнее, изменяются, поскольку в районе Минусинска еще в начале VII в. н. э. будут производиться бронзовые украшения, датированные по китайским монетам начала правления династии Тан. Предоложительно, страна была завоевана тюркскими племенами, предками киргизов, о чем китайские историки сообщают в V в.[19] По мнению Теплухова, смена в Минусинске киргизов индоевропейской аристократией сарматского происхождения могла иметь место после III в. н. э. Но прежде чем исчезнуть, культурные центры Минусинска, Пазырыка и Катанды сыграли значительную роль, способствуя передаче стилизованного звериного стиля, искусства степей, гуннским народам Монголии и Ордоса.

Происхождение хунну. Хуннское искусство

Пока кочевники иранского происхождения, скифы и сарматы, занимали западную часть степной зоны от Южной России до, очевидно, Тургая и юго-запада Сибири, восточная часть находилась во власти тюрко-монгольских народов. Доминирующий среди тюрко-монголов на протяжении Античности народ китайцы обозначают названием хун-ну, именем, которое созвучно и гуннам (хунни) и хуна, которым римляне и индийцы впоследствии обозначали тех же самых варваров. Вероятно, это те самые хунну (само название четко появляется в китайских летописях только со времен династии Цинь, с III в. до н. э.), а раньше, в IX–VIII вв. до н. э., китайцы называли их хунь-юн, а еще раньше хунь-ю, или еще более расплывчато – ху. Эти ху, известные китайцам с самого начала их истории, жили на тогдашней границе Китая, в Ордосе, на севере Шаньси и Хэбей. Анри Масперо полагает, что «северные юны», пей-юны, обосновавшиеся западнее и северо-западнее современного Пекина, были одним из племен этих ху. Другие кланы в IV в. до н. э. были покорены китайским царством Чжао. Царь Чжао Улин (ок. 325–298) отобрал у хунну крайнюю северную часть Шаньси (район Датуна) и даже север нынешнего Ордоса (ок. 300 г. до н. э.). Для того чтобы эффективнее отражать набеги кочевников, китайцы царства Цинь (Шэньси) и Чжао (Шаньси) одновременно реформировали армию, заменив тяжеловесные боевые колесницы мобильной конницей, и эта революция в военном деле произвела радикальные перемены в китайском костюме – платья архаичных времен сменились штанами для езды верхом, заимствованными у кочевников, а кроме того, китайские воины заимствовали у них остроконечные шапки, треххвостку и поясные пряжки, которые сыграют такую важную роль в искусстве эпохи, называемой Период сражающихся царств[20]. Также для защиты от хунну китайцы царства Чжао и соседних государств начали строить на своей северной границе фортификационные сооружения, которые впоследствии, при Цинь Шихуанди, будучи дополнены и объединены в единую систему, образуют Великую Китайскую стену.

По утверждениям китайского историка Сыма Цяня, во второй половине III в. до н. э. хунну, похоже, объединились в единый и сильный народ. Во главе его встал вождь, называемый шаньюй, а полный его титул в китайской транскрипции выглядел как чен-ли ку-ту шань-юй, что китайцы переводили как «Великий Сын Неба», в чем просматриваются тюрко-монгольские корни, чен-ли, в частности, является траскрипцией тюркского и монгольского слова «тенгри» – небо. Ниже шаньюя стояли «два высоких сановника, цари ту-ки, то есть мудрые цари правой и левой сторон»; китайская транскрипция «ту-ки» соотносится со словом «догри» – прямой, верный. Резиденция шаньюя, насколько вообще можно говорить о постоянных резиденциях у народа, ведущего преимущественно кочевой образ жизни, находилась на Верхнем Орхоне, в горном районе, где позднее возникнет столица монголов-Чингизидов – Каракорум. Мудрый царь левой стороны, в принципе являвшийся назначенным наследником, проживает на востоке, очевидно в верховьях Керулена. Мудрый царь правой стороны – на западе, по мнению Альберта Германна, в районе современного Улясутая, в Хангайских горах. Ниже их в хуннской иерархии стояли «цари» ку-ли левой и правой сторон, главнокомандующие левой и правой сторон, великие губернаторы левой и правой сторон, великие танху левой и правой сторон, великие ку-ту левой и правой сторон, тысячники, сотники и десятники. Этот кочевой народ, постоянно пребывающий в движении, был организован по-военному. В стиле тюрко-монголов, главным направлением движения был избран юг: точно так же будет обстоять дело у их потомков хунну, тюрок VI в. н. э. и у монголов Чингисхана.

В описаниях китайцами хунну мы видим те же характерные черты, которые затем встретим у их преемников – тюрок и монголов. «Они, – резюмирует Вегер[21], – низкорослы, коренасты, с большой круглой головой, широколицые, с выступающими скулами, с широкими ноздрями, довольно густыми усами, безбородые, если не считать пучка жестких волос на подбородке, уши длинные, проколотые, в мочке – кольцо. Голова обычно бритая, кроме пучка волос на макушке[22]. Брови густые, глаза миндалевидные, жгучий взгляд. Одеваются они в просторную одежду, спускающуюся ниже колен, с разрезом на боках, перетянутую поясом, концы которого свисают спереди. По причине холодного климата рукава плотно застегиваются на запястье. Короткая меховая накидка прикрывает плечи, а голову – меховой колпак. Обувь кожаная. Широкие штаны стянуты на лодыжках ремешком. Налучь (чехол для лука), подвешенный к поясу, висит спереди, у левого бедра. Колчан, также пристегнутый к поясу, свисает поперек поясницы, оперением стрел направо».

Как мы видели, многие детали этого костюма, в частности завязывающиеся на щиколотках штаны, являются общими у гуннов и скифов. То же самое можно сказать и относительно многих обрядов, например о погребальных человеческих жертвоприношениях: хунну, как и скифы, над могилой вождя убивали его жен и слуг, порой в количестве до сотни и даже тысячи у хунну. Геродот (IV, 65) рассказывает, что скифы распиливают череп врага на уровне бровей, обтягивают его кожей, оправляют золотом и используют как чашу. «Цзянь-ханьшу» («Официальная история династии Хань») свидетельствует о наличии того же обряда у хунну, например, шаньюй Лаошан пил из черепа царя народа юэчжи. Геродот (IV, 64) показывает нам скифов, которые в доказательство своей доблести должны приносить собственноручно отрезанные головы и вешать скальпы врагов на уздечку своего коня в качестве трофеев. У потомков хунну, народа тукю, в VI в. н. э. количество камней на погребальном кургане воина будет пропорционально числу убитых им за жизнь врагов. От индоевропейского кочевника исходит такой же запах крови, как и от кочевника тюрко-монгольского. Скиф смачивает в крови врага священную саблю, воткнутую в курган; он выпивает чашу крови первого убитого им врага. Хунну, чтобы освятить какой-либо договор, пьет кровь из чаши, сделанной из человеческого черепа. Оплакивая умершего, и скиф, и хунну царапают себе лицо, «чтобы кровь смешалась со слезами» и т. д.

Хунну, как и скифы, в основной своей массе кочевники. Табуны их лошадей, стада быков, баранов и верблюдов определяли ритм их жизни. Хунну перемещаются, кочуя со своим скотом в поисках воды и пастбищ. Питаются они исключительно мясом (черта, поразившая китайцев, чье меню было гораздо более вегетарианским), одеваются в кожу и спят на шкурах. Они живут в войлочных шатрах. Что же касается их религии, то это расплывчатый шаманизм на основе культа Тенгри, или Божественного Неба, и поклонения некоторым священным горам. Их верховный правитель, или шаньюй, собирал общий съезд по осени, «времени года, когда лошади разжирели», для пересчета мужчин и стад. Все китайские авторы описывают нам этих варваров как отпетых разбойников, которые внезапно появляются на границе культурных земель, грабят людей, забирая стада и богатства, а потом исчезают со своей добычей прежде, чем успевают подойти войска и дать им отпор[23]. Если их преследуют, их тактика заключается в том, чтобы заманить колонны китайской армии в пустыню Гоби или в степь, донимая тучами стрел и не давая при этом втянуть себя в ближний бой, а потом нанести решающий удар по совершенно деморализованному противнику, изнуренному голодом и жаждой. Эта тактика степных народов, придерживаться которой позволяла мобильность их конницы и меткость в стрельбе из лука, совершенно не изменялась со времен первых хунну до эпохи Чингисхана. Отметим, что она общая для всех народов конных лучников, будь то гунны на востоке или скифы на западе. Точно такую же, по свидетельству Геродота, скифы применили против Дария. Дарий сумел ее разгадать и повернуть назад прежде, чем это «отступление из России»[24] превратилось в катастрофу. А сколько китайских полководцев не проявят той же мудрости и будут перебиты в глубине Гоби, куда их завлекут систематические отступления гуннов!

Что же касается места языка хунну в тюрко-монгольской общности, некоторые авторы, такие как Куракики Ширатори, склонны считать его относящимся к монгольским языкам. Пельо, напротив, по некоторым лексическим образцам, сохраненным в китайской транскрипции, полагает, что речь скорее – во всяком случае, в целом и применительно к политической верхушке – идет о тюркоязычном народе.

Хунну имели очень специфическое искусство, представленное в первую очередь изготовленными из бронзы поясными пряжками, другими бляхами, аграфами и пуговицами, используемыми в защитном снаряжении и сбруе, содержащими стилизованные животные мотивы, или же бронзовыми наконечниками древков копий, в частности сделанными в форме фигурок лани. Это искусство часто именуется ордосским от названия монгольского племени ордосов, занимавшего с XVI в. до н. э. устье реки Хуанхэ, на севере Шэньси, в районе, где были сделаны особенно многочисленные находки. Впрочем, искусство, о котором идет речь, является лишь простым ответвлением стилизованного степного звериного стиля, несущего в себе, как мы убедились, влияние ассиро-иранцев и греков из Южной России, либо оригинальное, либо обедненное, но в обоих случаях достаточно упрощенное в Минусинске, а при попадании в Ордос и контакте с китайской эстетикой претерпевшее взаимное влияние степной эстетики на китайское искусство и китайской эстетики на ордосские бронзовые предметы. На пластинах с изображением дерущихся между собой лошадей, схваток лошадей или оленей с тиграми, медведями, фантастическими животными, как и на наконечниках древков с оленями или ланями, ордосское искусство особенно сильно напоминает минусинское, хотя отличается большим богатством и фантазией.

Согласно данным последних археологических раскопок, искусство хунну из Монголии и Ордоса по древности не уступает скифскому. Шведский археолог Т.Й. Арне в 1933 г. отнес к первой половине III в. и даже ко второй половине IV в. до н. э. ордосские бронзовые предметы из Луань-Пина и Сюаньхуа. В 1935 г. японский археолог Суэджи Юмехара, считая, что ордосское искусство оказало глубокое влияние на формирование китайского стиля, называемого стилем Периода сражающихся царств, расцветшего по крайней мере с V в. до н. э., относил к этому времени первые ордосские бронзовые изделия. Более свежие находки шведского синолога Тальгрена отодвигают еще дальше в прошлое, вплоть до 650 г. до н. э., возникновение стиля Периода сражающихся царств и, следовательно, служат подтверждением того, что степное искусство в виде ордосского искусства существовало уже тогда, поскольку оно могло, при контактах, оказать влияние на китайский декор эпохи Среднего Чжоу. Все согласны в том, что влияние ордосского искусства – один из тех факторов, которые, наряду с внутренней эволюцией и, похоже, в одном направлении с ней, позволил перейти от архаичных китайских бронзовых изделий стиля эпохи Среднего Чжоу к стилю Периода сражающихся царств.

Основные места находок хуннских предметов протянулись от Байкала до границы Хэбея, Шаньси и Шэньси. Укажем некоторые из них: 1. Читинские захоронения в Забайкалье, которые Мерхарт датирует II–I вв. до н. э., и Дерестуйские захоронения под Троицкосавском[25], севернее реки Кяхты, в Бурятии, обнаружены сибирские бляхи с китайскими монетами династии Хань, чека нившимися со 118 г. до н. э.[26] 2. В Верхней Монголии, Ноин-Ула, неподалеку от Урги, где экспедиция Козлова обнаружила могилу хуннского принца, в которой лежали бронзовые предметы степного искусства, великолепные шерстяные ткани с вытканными изображениями на те же темы (бой грифона с лосем, схватка пантеры с яком) – все сюжеты выполнены в лучшей сармато-алтайской манере, как и греческая ткань в три четверти с портретом, изображающим усатого мужчину, очевидно привезенная из Босфора Ким мерийского; наконец, китайский лак II в. н. э., позволяющий датировать находки. Возможно, к этой же группе следовало бы отнести фрески, найденные неподалеку от тех мест, в Дюрбельджи и Ильхе-Алыке на Орхоне, которые не поддаются датировке, но в их прекрасных изображениях оленей еще можно различить сармато-алтайские влияния. 3. В Ордосе, на территориях провинций Суюйюань, Чахар и Джехол, обнаружены многочисленные места, в которых сохранились ордосские бронзовые предметы, в частности: Луань-Пин возле Джехола; Хаттин-сум и Хулун-оссо западнее Долон-нора, севернее Калгана[27]; Сюаньхуа, к югу от Калгана, на Пекинской дороге; Гуйхуачен возле Сюйюаня и Юлинь на границе Ордоса и в северной части Шэньси. Отметим, что часть находок в Сюаньхуа датируются по наличию китайской «монеты ножа» с иероглифом «тоу», бывшей в употреблении в Китае в эпоху, называемую Периодом сражающихся царств, с 480 по 250 г. до н. э.

Если значительная часть найденных во Внутренней Монголии ордосских бронзовых изделий современна китайскому Периоду сражающихся царств (V–III вв. до н. э.), то же искусство продолжает процветать в этих местах и во Внешней Монголии на протяжении всего правления китайской династии Хань (с начала II в. до н. э. по начало III в. н. э.), о чем свидетельствуют, с одной стороны, датированные раскопки в Ноин-Уле, а с другой – существование в Ордосе многочисленных бронзовых блях с многоголовыми животными, достаточно точно относимых к данной эпохе, и, наконец, присутствие в наших музеях (Музей Чернуски, коллекция Куаффара, коллекция Лоо) бронзовых китайских аграфов на гуннские сюжеты, явно скопированные с ордосских моделей мастерами династии Хань. В следующую эпоху, называемую в Китае Периодом шести династий (IV–VI вв. н. э.), влияние ордосского искусства ощущается не менее явно в некоторых бронзовых китайских аграфах с извивающимися и переплетающимися животными, становящимися все более тяжеловесными, сворачивающими к «химеризму», точно так же, как в то же самое время на Западе эпохи Великого переселения народов влияние того же степного искусства проявляется в фибулах, бляхах и накладках. Вместе с тем Арне отметил западносибирские бронзовые предметы, которые вплоть до IX в. н. э. сохранят характерные черты старого степного звериного стиля. То же самое искусство продолжится у онгутов, возможно, до времен Чингисхана, в маленьких бронзовых несторианских предметах – крестах, голубках и параклетах, которые в огромном количестве будут найдены при раскопках в Ордосе и соседних кантонах. Чисто ордосские предметы, впрочем, могли быть изготовлены в период расцвета государства Си Ся (XI–XII вв.), если только письмена си ся на них, привлекшие внимание Альфреда Сальмони, не были заново выгравированы в это время и если речь не идет о копиях, впрочем мало распространенных.

Первое вторжение хунну и миграция юэчжи

Впервые хунну появляются на страницах истории как мощная сила в конце III в. до н. э., в тот самый момент, когда Китай только что объединился под властью династии Цинь (221–206). Предчувствуя опасность, основатель Цинь император Цинь Шихуанди (221–210) и его полководец Мын Тянь достроили Великую стену, призванную защитить китайскую территорию от хунну (с 215 г. до н. э.), и около 214 до н. э. Мын Тянь изгнал их с территории современной области Ордос, то есть из внутренней части большого изгиба Хуанхэ. Но хунну, со своей стороны, в правление их шаньюя Тоуманя (ум. ок. 201–209 до н. э.) начали экспансию, напав на юэчжей – живший до того времени в западной части Ганьсу народ, к которому мы скоро вернемся. Маодунь, или Модэ, сын и преемник Тоуманя (ок. 209–174 до н. э.), разбил на востоке дунху – еще один варварский народ, живший у маньчжурской границы. Воспользовавшись гражданскими войнами, ослабившими Китай в период между падением династии Цинь (206 г. до н. э.) и восшествием на трон династии Хань (202 г. до н. э.), он в 201 г. до н. э. вторгся в китайскую провинцию Шаньси и осадил ее столицу Тайюань. Основатель династии Хань – император Гаоси – успел прийти ей на помощь, отбросил хунну, но затем сам был окружен ими на плато Байдын, недалеко от города Пинчэн, ныне Датун, на границе Шаньси, и выпутался из этой неприятной ситуации лишь с помощью переговоров, на которых сумел перехитрить варваров. В жены шаньюю была отдана китайская принцесса или служанка, бедная «куропатка», отданная «монгольской хищной птице», как будут на протяжении веков петь китайские поэты. Впрочем, около 177 или 176 г. до н. э. Маодунь впервые разгромил юэчжей из Западного Ганьсу, похваляясь, что покорил их. Его сын и преемник – Лаошан (ок. 174–161 до н. э.) завершил разгром юэчжи, сделал из черепа их царя чашу, изгнал их из Ганьсу и заставил откочевать на запад, вызвав тем самым первое известное истории движение народов в Восточной Азии.

Название юэчжи – во всяком случае, в таком виде – дошло до нас лишь в китайской транскрипции, но уже давно многочисленные ориенталисты предложили отождествить их с тохарами – народом, хорошо известным греческим историкам, поскольку во II в. до н. э. он переселился из Туркестана в Бактрию, и с индо-скифами тех же греческих историков – по этой гипотезе, тохары и индо-скифы являются двумя названиями одного и того же народа в разные периоды его существования, и этот народ считается родственным скифам, то есть индоевропейским. Данная идентификация основывается, в частности, на том факте, что в современном китайском районе Западное Ганьсу, который, по свидетельству китайских историков, в начале II в. до н. э. являлся родиной юэчжи, географ Птолемей еще во II в. н. э. указывал на наличие народа тагурон, Тагуронской горы и города Тогара. Между тем Страбон упоминает тохароев среди народов, которые отобрали у греков Бактриану точно в то же самое время, к которому китайские историки относят момент, когда юэчжи, после своих скитаний, пришли на границы Та-хиа, то есть той же самой Бактрии. Такая параллельность, на наш взгляд, служит веским аргументом в пользу тех, кто продолжают видеть в юэчжи китайских летописей тохароев греческих историков, тухаров санскритских текстов, будущих индо-скифов римской эпохи. Между прочим, в оазисах севернее Тарима, составлявших часть земель юэчжи, если не бывших их изначальным владением (поскольку о них говорят как об уроженцах Ганьсу), по крайней мере владением племен, более или менее им родственным, в Турфане, Карашаре и Куче, даже в раннем Средневековье (V–VII вв.) говорили на индоевропейских языках, которые еще вчера лингвисты называли тохарскими, а теперь именуют кученским, карашарским и т. д. Таким образом, представляется весьма вероятным, что индоевропейские племена на заре своей истории далеко зашли в направлении Дальнего Востока. Тот факт, что Западная Сибирь, возможно до района Минусинска, была населена родственными скифо-сарматам народами, факт, что по обоим склонам Тянь-Шаня, со стороны Ферганы и со стороны Кашгара, в ахеменидскую эпоху жили саки, говорившие на восточноиранском языке, подводит нас к тому, чтобы положительно рассмотреть данную гипотезу. Таким образом, вероятно, значительная часть современного Восточного Туркестана также была населена индоевропейцами, либо восточно-иранского происхождения (ближе к Кашгару), либо «тохарского» (от Кучи до Ганьсу), и юэчжи соответствуют этой второй ветви.

Но первые же сведения, сообщаемые нам китайской историографией, повествуют о первых поражениях «индоевропеизма» на этих дальних рубежах. Как мы уже знаем, хунну под предводительством своего шаньюя Маодуня, или Модэ (ок. 209–174 до н. э.), нанесли тяжелое поражение юэчжи. Следующий шаньюй Лаошан (ок. 174–161 до н. э.) убил царя юэчжи, сделал из его черепа чашу и вынудил этот народ оставить Ганьсу и откочевать на запад, через Северную Гоби. Лишь часть юэчжи, известная китайцам под названием малых юэчжи (сяо юэ-чжэ), обосновалась южнее Наншаня, среди цянов или тибетцев, а два века спустя «Официальная история династии Хань» нам сообщает, что они приняли их язык. Другие кланы юэчжи, известные китайцам под названием Большие юэчжи, пройдя через Гоби, попытались закрепиться в долине Или и бассейне Иссык-Куля, но вскоре были изгнаны оттуда вусунами (правильно: уйсунями)[28]. Этих уйсуней китайские историки изображают голубоглазыми и рыжебородыми. Ярл Шарпантье, сопоставляя название «уйсунь» с азианой или азиой, другим именем сарматского народа аланов, видит в уйсунях предков или родичей аланов. Если эта гипотеза верна, значит, именно эти уйсуни под натиском, аналогичным натиску уэчжей или хунну, частично переместились в направлении Южной России, где мы наблюдаем, правда чуть раньше интересующей нас эпохи, замещение скифов сарматскими народами.

Как бы ни относиться к этой новой гипотезе, но юэчжи, изгнанные из Ганьсу хунну, отступили на запад, к озеру Или, на земли уйсуней. Те были в тот момент побеждены пришельцами, но очень скоро подняли восстание, между прочим, при помощи хунну. Юэчжи пришлось двинуться далее на запад. Так они дошли до берегов Сырдарьи (Яксарта греческих географов) в ее верхнем течении, до района Ферганы, именуемой китайскими географами Та-юань; их прибытие туда зафиксировано «Историей династии Хань». Там они оказались на границе Греко-Бактрийского царства, в котором, очевидно (мы находимся приблизительно в 160 г. до н. э.), завершалось правление царя Эвкратида.

Влияние первых побед хунну. Падение греческого владычества в Афганистане

Район Ташкента, Ферганы и Кагара был населен народом, известным китайцам под именем сэ (старое произношение: сеук), персам и индийцам под именем сака или шака, грекам под именем сакаи (откуда наше саки), то есть азиатскими скифами. Как мы уже знаем, речь действительно идет об одной из ветвей великой скифо-сарматской семьи, то есть об иранцах-кочевниках северозападных степей. Язык, который, после работ Людерса, считают их языком, язык сака, на котором сохранились датируемые ранним Средневековьем многочисленные рукописи, найденные в Хотане экспедицией Ауреля Стейна[29], относится к восточноиранской группе. Приход юэчжи на территории, принадлежащие сакам, произвел общее потрясение, следствием которого стало совместное вторжение всех этих кочевников в царство, основанное в Бактрии греческими царями, преемниками Александра Македонского. Согласно гипотезе, бывшей общепринятой вплоть до работ У. Тарна, саки под давлением юэчжи будто бы вторглись в Согдиану, затем в Бактрию, сменяя там греков. Между 140 и 130 гг. до н. э. Бактрия действительно была отвоевана у греческого царя Гелиокла кочевыми племенами, про которых Страбон говорит, что они более известны как азиои, пасианои, тохарои и сакараулаи, пришедшими из стран к северу от Яксарта. Трудно с точностью определить, то это были за племена. Ярл Шарпантье, как я уже говорил, увидел в азиоях, которых Трог Помпей называет азианоями, илийских уйсуней китайских летописей[30]. Сакараулаи, или сарауки (сара равака), как будто напоминают древнее племя сака. Что же касается тохароев, это, согласно гипотезе, еще недавно поддерживавшейся Гарольдом Уолтером Бейли, самое ядро народа уэчжи.

В 128 г. до н. э., когда китайский посол Чжан Цянь приехал к юэчжи, китайский историк Сыма Цянь описывает их завоевавшими и занявшими Согдиану («страну к северу от реки Вей», то есть Окса), где столицей их, как рассказывает «Официальная история династия Хань», был город Цзянь-шэ, название, в котором Ханеда Тору находит созвучие с Канда – сокращенным именем Мараканда или Самарканд. Две китайские истории добавляют, что юэчжи покорили себе «Та-хиа», то есть Бактрию, но, похоже, они к тому времени еще не успели ее заселить. У. Тарн задается вопросом: не были ли побежденные юэчжи властители Бактрии, скорее, не греками, которых, следовательно, саки не изгнали из страны, а самими саками? Впрочем, многие ориенталисты полагают, что вскоре после того, например около 126 г. до н. э., юэчжи, не довольствуясь более сюзеренитетом над Бактрией, перешли Окс и действительно оккупировали эту область. В этом предположении они основываются на одном месте из «Истории империи Поздняя Хань», которая недвусмысленно нам показывает, что юэчжи, переселившись в Та-хиа, поделили страну между пятью вождями, или си-хоу (ябгу). Правда, другая хроника, «Официальная история династия Хань», более близкая к описываемым событиям, менее ясна. Она говорит только, что «та-хиа (то есть жители Бактрии) не имели верховных вождей, а только мелких правителей городов и селений; это был слабый, боящийся войны народ (речь здесь не может идти о суровых греческих искателях приключений, а только о некоторых варварах); а также о приходе юэчжи, которым все покорились». Текст темный и двусмысленный, который не позволяет делать выводы ни в одном, ни в другом смысле. Но имеется еще один текст, не допускающий никаких толкований, – «История империи Поздняя Хань», который уточняет, что в 84 г. н. э. китайский полководец Бань Чао попросил царя юэчжи сделать внушение царю Согдианы (Кан-цзю). Следовательно, Согдиана и страна юэчжи в тот момент были независимы одна от другой, что заставляет поместить последних в другом месте, вероятно, южнее, рядом с Бактрией. После пребывания севернее Окса юэчжи перешли реку и изгнали саков из Бактрии. По мнению Тарна, они почти непосредственно отобрали Бактрию у греков. Во всяком случае, это стало сигналом для всеобщего волнения народов и перемещения кочевников по всему Восточному Ирану. Оттесненные на юг юэчжами, саки двинулись на захват Дрангианы (Систана) и Арахозии (Кандагара). Об окончательном завоевании этих областей можно догадаться по полученному ими иранскому названию «Страна саков», Сакастан, откуда в современном персидском языке происходит название Систан.

Оттуда все кочевники набросились на Парфянскую империю и едва не разрушили ее. Парфянский царь Фраат II, у которого селевкидский царь Сирии Антиох VII угрожал отобрать Мидию (129 г. до н. э.), совершил неосторожность, призвав часть этих варваров себе на помощь. Те примчались, но очень скоро повернули оружие против самого Фраата, который был ими побежден и убит (128 или 127 г. до н. э.). Новый парфянский царь Артабан II получил, как рассказывает Трог Помпей, смертельную рану в ответном походе на тохаров (124 или 123 г. до н. э.), что, похоже, подтверждает, что юэчжи из китайской истории, как мы и предполагали, соответствуют тохарам греческой истории и что с этого времени они обосновались в Бактрии, стране, из которой они впоследствии сделали «Тохаристан». Правда, парфянский царь Митридат II (123–88 до н. э.) сумел прекратить набеги кочевников и даже навязать свой сюзеренитет сакам Систана. Однако в 77 г. до н. э. сакараулаи были достаточно сильны в Иране, чтобы восстановить на парфянском троне угодного им Аршакида, своего протеже Санатрука или Синатрука, который в дальнейшем попытался выйти из подчинения и погиб в бою с ними (70 г. до н. э.).

Дальнейшая судьба саков и юэчжи этого региона относится к истории Ирана и Индии. Мы здесь ограничимся тем, что напомним, что из Систана и Кандагара саки дошли до Кабула и Пенджаба, а позднее, когда эти страны были захвачены юэджи, в Малву и Гуджерат, где сакские сатрапы продержатся до IV в. н. э. Что же касается бактрийских юэчжи, китайская история показывает нам, что в I в. н. э. они основали великую династию Кушанского царства (по-китайски: Гуй-шуан)[31]. Эти кушаны, как говорит «Официальная историческая хроника династии Хань», были одним из пяти кланов, которые около 128 г. до н. э. разделили Бактрию.

«История империи Поздняя Хань» рассказывает, как вождь кушанов, которого звали Цэу-цоу-цзе, то есть Куджула Кадфис надписей на монетах, подчинив другие кланы уэчжи, основал Кушанскую империю, известную грекам и римлянам под названием Индо-скифская империя. Кушанские императоры Куджула (или Куджуло) Кадфис, или Кадфис I (между 25 и 50 или 78), Вима Кадфис, или Кадфис II (между 50 и 78 или 78 и 110), Канишка I (между 78 и 103 или 128 и 150), Хувишка (ок. 106–180?) и Васудева I (ок. 180–220?)[32] распространили свою власть из Кабула на часть Северной Индии (Пенджаб и Матхура). Также известна значительная роль, сыгранная Канишкой в распространении в Центральной Азии буддизма. Для нас здесь важно показать огромное влияние первого нашествия хунну на судьбы Азии. Хунну изгнали из Ганьсу народ юэчжи, и последствия этого события ощущались до границ Передней Азии и Индии. Эллинистический мир лишился Афганистана, были сокрушены последние остатки завоеваний Александра Македонского в этих краях, парфянский Иран пошатнулся, а изгнанные из Ганьсу племена, придя в Среднюю Азию, неожиданно создали империю от Кабула до Северо-Западной Индии. И это будет многократно повторяться в занимающей нас истории. Малейшее колебание, произошедшее на одном из краев степи, постоянно будет вызывать самые неожиданные следствия во всех частях этой огромной зоны миграций.

Войны хунну против династии Ранняя Хань. Разделение западных хунну

Разгром и изгнание юэчжи усилили влияние хунну. Отныне они доминировали по обе стороны Восточной Гоби, в Верхней Монголии, где, возле будущего Каракорума, находилась одна из резиденций их шаньюя, в районе Орхона, а также во Внутренней Монголии, возле Великой Китайской стены. Их отряды совершали теперь дерзкие набеги на китайскую территорию. В 167 г. до н. э. они проникли в Шаньсю до Хуэй-чонга (к западу от китайской столицы Чанъань), где сожгли императорский дворец. В 158 г. до н. э. они появились севернее Вэя, угрожая непосредственно Чанъаню. В 142 г. до н. э. они атаковали Великую стену со стороны перевала Яньмэнь, возле Датуна, на севера Шаньси. Они угрожали китайской границе на всех участках, когда на трон Хань взошел великий император У-ди (140–87 до н. э.).

Центральноазиатская империя тогда принадлежала хунну. Главная резиденция их шаньюя – насколько кочевники вообще могут иметь резиденции – или, по крайней мере, одно из любимых мест его пребывания летом, как мы знаем, находилась у истоков Орхона. Другой их центр, известный китайцам под названием Лон, предположительно следует искать южнее в Гоби, в нижнем течении Онгкина. У-ди разработал план оттеснения хунну до этих мест. Но прежде чем начинать борьбу, следовало организовать удар по ним с тыла, войдя в союз с юэчжи, обосновавшимися в Согдиане. С этой целью он отправил к юэчжи посольство Чжан Цяня. Тот, отправившись из Китая в 138 г. до н. э., почти сразу же был захвачен по дороге в плен хунну, которые отправили его к своему шаньюю Цзюньчэню[33]. Там его удерживали в течение десяти лет, потом он все-таки сумел бежать и добраться до царя Ферганы (Та-юань), а оттуда отправился в Согдиану. Но к тому времени юэчжи, довольные своим новым царством, потеряли интерес к делам в Гоби. Чжан Цянь отправился назад. Вновь попав в плен к хунну, которые продержали его больше года, он смог вернуться в Китай лишь в 126 г. до н. э. (В 115 г. до н. э. с аналогичной миссией в район Или было отправлено посольство к уйсуням, но столь же безуспешное, поскольку этот народ не осмелился вступить в борьбу с хунну.)

После того как юэчжи отказались совершить запланированный отвлекающий удар, император У-ди начал войну с хунну в одиночестве. Те как раз только что, по своему обыкновению, совершили грабительский набег в направлении современного Пекина (128 г. до н. э.). Китайский полководец Вэй Цин, выступив из района Датуна, на севере Шаньси, пересек Гоби до Лона на Онгкине и обратил их в бегство. В 127 г. до н. э. Китай основал военное поселение в Чжофане на реке Хуанхэ, между Ордосом и Алашанем, чтобы прикрыть большой изгиб реки. В 124 г. до н. э. вторглись в Чжофан, Вэй Цин их оттуда выбил. В 121 г. до н. э. племянник Вэн Цина, юный герой Хо Цюйбин, поставленный во главе десятитысячной конной армии, изгнал хунну из области Ганьсу, в районе современных городов Ляньчжоу, Ганьчжоу и Гоачжоу, прежде занимаемой юэчжи и уйсунями. Две второстепенных хуннских орды, владевшие этой территорией, – орда Хуэн-си вокруг Ганьчжоу и орда Сяу-чу вокруг Ляньчжоу – оставили службу шаньюю и перешли на сторону империи, которая поселила их как федератов к северу от Наншаня. В 120 г. до н. э. была начата компактная китайская колонизация Ордоса. В 119 г. до н. э. Вэн Цин и Хо Цюйбин выступили, первый из района Куку-хото на севере Шаньси, а второй из Чжан-ку, близ современного Суаньхуа, северо-западнее Пекина, пересекли Гоби и достигли современной Внешней Монголии, центра империи хунну. Вэй Цин, как полагает Альберт Германн, дошел до нижнего течения Онгкина, застал врасплох шаньюя Ичжисе и обратил его в бегство во время сильной бури с юга, когда ветер швырял песок в лицо хунну. Он перебил и взял в плен 19 000 варваров. Хо Цюйбин, совершив еще более дерзкий поход, проник во Внешнюю Монголию на глубину 1000 километров, достигнув границ Верхней Тулы и Верхнего Орхона. Он взял в плен более восьмидесяти хуннских вождей и совершил торжественное жертвоприношение в горах страны хуннов. Вскоре после возвращения Хо Цюйбин умер (117 г. до н. э.). На могиле этого великого конника в Хьен-яне (Шэньси) на круглом возвышении установили внушительную скульптуру, изображающую коня, попирающего варвара.

Отбросив хунну в Верхнюю Монголию, император У-ди между 127 и 111 гг. до н. э. сознал в Ганьсу целую систему укрепленных пунктов и военных префектур, призванных предотвратить их возвращение: в Ву-вее (близ Ляньчжоу), Чжан-е (возле Ганьчжоу), Цзэу-цюйан (возле Сучжоу) и Дуньхуане, которые пересекали бывшую страну юэчжи от Ляньчжоу до прохода Ю-мен-гуань и контролировали Шелковый путь. В 108 г. до н. э. китайский полководец Чжао-Пону продвинулся еще дальше на северо-запад, до царств Лоулань на Лобноре и Цзюй-шэ (современный Турфан). Царя Лоуланя он взял в плен, а царя Цзюй-шэ победил. В течение следующих нескольких лет Китай установил торговые связи с Ферганой (по-китайски Та-юань), страной, очевидно, населенной восточными иранцами, или саками, поставлявшими ему лошадей прекрасной трансоксианской породы. Около 105 г. до н. э. ферганцы, уставшие от этих реквизиций лошадей, убили китайского посла. В 102 г. до н. э. китайский полководец Ли Гуанли совершил невероятный по дерзости поход и привел свою армию численностью более 60 000 человек из Дуньхуана в Фергану. К моменту прихода в эту страну у него осталось не более тридцати тысяч человек. Он осадил столицу страны – возможно, город Усрушну, нынешний Ура-Тюбе[34] – отведя от нее воду, и ушел только после того, как получил в качестве дани более трех тысяч лошадей[35].

Однако на севере хунну не были окончательно побеждены, и У-ди, в конце своего царствования, получил свое варово поражение[36] (хотя и намного менее сокрушительное). Молодой китайский командир по имени Ли Лин предложил возглавить поход в Верхнюю Монголию. Взяв с собой 5000 пехотинцев, он выступил из Китая через Цзюянь в северном течении Этцигола; тридцать дней он шел прямо на север, в направлении Онгкина. Дойдя до горы Сюнь-цзы – очевидно, поблизости от современной горы Тюпчи, – увидел, что окружен 80 000 хунну, чьи конные лучники начали тревожить его малочисленное войско. Тогда он начал отступать к китайской границе, постоянно преследуемый конницей кочевников. «За один день китайская армия выпустила 500 000 стрел и истощила все свои запасы. Она бросила подводы и пошла пешком. Еще оставалось больше 3000 человек. Простые солдаты вооружились дышлами от подвод и размахивали ими. У командиров были лишь кинжалы длиной в один фут». Отступающая колонна не дошла до китайской границы полусотни километров, когда произошла драма. «Они подошли к ущелью. Шанью перекрыл выходы из него и, поднявшись на вершину горы, приказал скатывать вниз каменные глыбы. Командиры и солдаты погибли в большом количестве. Двигаться дальше было невозможно». Наступила ночь. Воспользовавшись наступившей темнотой, Ли Лин попытался ворваться в ряды хунну, чтобы убить шаньюя. Это ему не удалось. Началась паника. Всего четыреста китайцев сумели прорваться и добраться до границы с Китаем. Все остальные попали в плен, включая и самого Ли Лина. Получив эти известия, император У-ди пришел в ярость, а историк Сыма Цянь, попытавшийся защитить репутацию отважного Ли Лина, был сурово наказан. Разгром Ли Лина заставил Китай на некоторое время отказаться тактики «ответных рейдов» во Внешнюю Монголию. Однако это моральное поражение (поскольку речь, в сущности, шла о незначительном отряде) не создало угрозы укрепленной границе Ганьсу[37].

Следует отметить, что мы располагаем относящимися к этой эпохе хуннскими предметами, происходящими из Забайкалья. По этому поводу мы уже упоминали недавние находки, сделанные в захоронениях Дерестуйска, возле Троицкосавска, сибирские бронзовые бляхи которых датируются по китайским монетам, чеканившимся с 118 г. до н. э., и в читинских могильниках, также датируемых, по мнению Мерхарта, II–I вв. до н. э. Забайкалье составляло тыловые области страны хунну, откуда по осени их орды атаковали излучину Ордоса, отбирая у тамошних жителей их припасы.

В течение следующего периода хунну и Китай, не совершая прямых нападений на Великую стену или Монголию, боролись за обладание северными оазисами Тарима, то есть контроль над Шелковым путем. В 77 г. до н. э. царь Лоуланя в Лобноре восстал, в сговоре с хунну, против китайского сюзеренитета, был обезглавлен, а в Исуне была устроена китайская колония. При ханьском императоре Сюань-ди (73–49 до н. э.) китайская экспансия в бассейне Тарима получила решающий импульс. «Хани, – заявил монарх, – имеют собственный кодекс – кодекс завоевателей!» В 71 г. до н. э. китайский военачальник Чан Хуэй выступил помочь против хунну уйсуням долины реки Или. В 67 г. до н. э. царство Турфан (Цзюй-шэ), вассал хунну, было ликвидировано китайским полководцем Чжен Ки. В 65 г. до н. э. другой китайский полководец – Фон Фон-шэ – сверг царя Яркенда и привел оазис к покорности. Правда, на следующий год китайский гарнизон был выведен из Турфанского царства, которое сразу же вновь попало в вассальную зависимость от хунну, но в 60 г. до н. э. Чжен Ки снова его оккупировал. Организовав крупный военный лагерь Цюй-ли, на юге Карашара, Чжен Ки в качестве протектора Тарима обосновался в Ву-лэй, месте между Карашаром и Кучой, откуда контролировал весь регион.

Так Китай отнял у хунну контроль над Шелковым путем. Если те реагировали столь слабо, то потому, что начиная с 60 г. до н. э. были ослаблены целой серией гражданских войн. Два претендента, Хуханье и Чжэ-Чжэ, оспаривали титул шаньюя. В 51 г. до н. э. Хуханье лично прибыл к чанъаньскому двору просить помощи у императора Сюань-ди и принести присягу на верность. С 49 г. до н. э., благодаря покровительству Китая, он стал брать верх над своим соперником и в 43 г. до н. э. обосновался победителем в родовых кочевьях Орхона. В 33 г. до н. э. этот одомашненный хунну вернулся ко двору Сына Неба в Чанъани и получил наивысшую награду, о которой мечтали все варвары: руку китайской принцессы.

Что касается проигравшего, Чжэ-Чжэ покинул старую Монголию, ставшую клиентом Китая, и отправился на запад искать удачи на территории нынешнего Русского Туркестана (44 г. до н. э.). По дороге он победил илийских уйсуней, подчинил себе и собрал вместе обитавших в степях Приаралья илийских ху-цзэ, даже напал на жителей Согдианы (Кан-цзю), имевших неосторожность прийти к нему на помощь, и обосновался в степях между Чу и Таласа. Это был зародыш великой империи западных хунну. Но китайцы не оставили ему времени укрепить ее. В 36 г. до н. э. полководец Чэн Тан, совершив поразительный по дерзости рейд, дошел до Чу, застал Чжэ-Чжэ врасплох и обезглавил его (36–35 до н. э.). После этой неожиданной драмы мы теряем из виду хуннские элементы, последовавшие за Чжэ-Чжэ в его походе к Аралу. Эти западные хунну не оставили в истории следа, поскольку не контактировали ни с одним большим цивилизованным народом, который мог бы сохранить для нас сведения о них, как Китай о восточных хунну. Лишь в конце IV в. н. э., примерно в 370–375 гг., когда их потомки перейдут через Волгу и Дон, чтобы вторгнуться в Европу, мы снова встретим хунну Баламира и Аттилы в нашей классической истории.

Борьба Китая с хунну в эпоху династии Поздняя Хань. Раскол среди южных хунну

Исход западных хунну и устранение восточных от таримских дел обеспечили Китайской империи гегемонию в Центральной Азии. Это положение едва не разрушили гражданские войны, сопровождавшие в Китае падение династии Ранняя Хань (8–25 н. э.). Хуннские шаньюи воспользовались ими, чтобы отобрать у китайцев протекторат над Турфаном (10 г. н. э.) и возобновить набеги на границе. В могиле одного из вождей хунну этого времени экспедиция Козлова[38] в Ноин-Уле возле Урги обнаружила предметы, дающие нам представление о хуннской культуре: ткани со стилизованными анималистскими мотивами, характерными для искусства сибирско-сарматских степей и Алтая, а также заимствования, сделанные одновременно у Китая и греко-римского Крыма (китайский лак, датированный 2 г. н. э., и греческая ткань из Босфора Киммерийского).

Когда на китайский престол вступила (25 г. н. э.) Вторая династия Хань, называемая Поздняя Хань, встал вопрос о восстановлении китайского протектората над Таримом. Большим везением для китайцев стало то, что именно в это время между хунну начались раздоры. Восемь южных хуннских орд под предводительством своего вождя Би в 48 г. подняли мятеж против шаньюя Пуну и подчинились Китаю. Китайский император Гуан У-ди расселил их как федератов во Внутренней Монголии, на южной окраине Гоби, по линии укрепленных границ Ганьсу и Шаньси. Так было основано царство южных хунну, которые, пока Китай оставался сильным, были верны империи, дожидаясь возможности стать ее разрушителями, когда она придет в упадок (IV в.). Стуация, полностью аналогичная той, что сложилась у германских племен – федератов Рима – вдоль римского лимеса[39].

На то время единственными врагами Китая оставались северные хунну, жившие в древнем хуннском царстве на Орхоне, во Внешней Монголии. Чтобы взять их в клещи, китайский губернатор области Ляотун Ци Юн около 49 г. поднял против них две соседние орды: ухуаней с бассейна верхнего течения Ляохэ в Маньчжурии, и сяньбийцев, очевидно монгольского происхождения, которые кочевали севернее, возле Большого Хингана и реки Нонни. Ослабленные расколом с южными хунну и фланговым ударом сяньбийцев и ухуаней, северные хунну перестали представлять опасность.

Шелковый путь

Китай воспользовался этим, чтобы восстановить свой протекторат над таримскими оазисами, которые, как нам известно, образовывали два полукруга, с севера и с юга от Тарима. На севере это были Турфан (в то время известный китайцам под названием Цзюй-шэ), Карашар (китайское название – Йен-цзи), Куча (Цэу-цзы), Аксу (Гу-мо), Уч-Турфан (Вэнь-су) и Кашгар (Шу-лэ); на юге: Лоулань около Лобнора, Хотан (Ю-тянь) и Яркенд (Со-цзюй). Тот факт, что еще в VII в. н. э. в Карашаре, Куче и, очевидно, в Кашгаре говорили на индоевропейских диалектах, позволяет предположить, что жители Таримских оазисов принадлежали, по крайней мере частично, к индоевропейской семье. Кучанский язык, каким он предстает перед нами в VII в., представляет родство одновременно с индо-иранскими, хеттскими, армянским и славянскими языками. Если, как учит германская школа Зига и Зиглинга, нельзя уверенно дать название «тохарский» кучанскому и карашарскому диалектам, их индоевропейское происхождение бесспорно. Так же как нет оснований выдумывать некое индоевропейское вторжение в Тарим в начале нашего Средневековья. Кажется логичным принять гипотезу о древнем заселении этих мест индоевропейцами, очевидно протекавшем синхронно с распространением скифо-сарматов по Западной Сибири вплоть до Енисея и распространением саков по обоим склонам Тянь-Шаня, между Ферганой и Кашгаром. Одновременно с лингвистическими доказательствами, каковыми являются распространение восточно-иранского языка в Западной Кашгарии и кучанского на севере, этнографы приводят свидетельства китайских историков о голубых глазах и рыжих волосах илийских уйсуней на северо-западе Кучи.

Эти маленькие таримские царства имели огромное экономическое значение, потому что через их оазисы проходил великий караванный путь между Китаем и греческим и индо-иранским миром – Великий шелковый путь. Существование этого пути нам подтверждает географ Птолемей. По свидетельству Птолемея, цитирующего своего предшественника Марина Тирского, некий «македонский» купец по имени Маэс Титианос в I в. н. э., то есть в эпоху, до которой мы дошли, приказал своим торговым агентам разведать его маршрут и основные вехи. Шелковый путь, начинаясь в Антиохии, столице Римской Сирии, шел через Евфрат в Иераполь (Манбидж), входил в Парфянскую империю, у парфян шел через Экбатану (Хамадан), Рагу или Рей, недалеко от нынешнего Тегерана, Гекатомпил (Шахруд?), Мерв и вступал в Бактрию (Балх), город, который в то время принадлежал индо-скифам, то есть, по всей видимости, юэчжи китайских источников и тухарам индийских. Оттуда Шелковый путь следовал в Памир. В памирской долине у подножия «гор Комедаи», говорит нам Птолемей, находилась каменная башня (lithinos pyrgos), возле которой и проходил обмен товарами между левантийскими и «серскими»[40] караванщиками. Альберт Германн располагает этот пункт в долине памирской реки Кызылсу, между протянувшимися вдоль хребтами Алая и Трансалая, через которые можно пройти из бассейна Верхнего Окса в Кашгарскую долину. Хаккин, побывавший в этих местах, полагает, что каменную башню следует искать, как то предлагалось ранее, в окрестностях современного Ташкургана, между Ваханом (Малый Памир) и истоками Яркенд-дарьи, к северу от перевала Минтеке.

В Кашгаре Шелковый путь разделялся. Северная дорога тянулась к Куче, городу, являвшемуся, по мнению Альберта Германна, Исседоном Скифским александрийских географов, далее к Карашару (предположительно их же Дамна), к Лоулани на Лобноре, возможно, их Исседон Серика, и к воротам Ю-мен-гуань (западнее Дуньхуана), видимо называвшимся Даксата. Что же касается южной дороги, мы уже указывали ее путь от Кашгара через Яркенд, Хотан, Нийю, Миран (последний город находился в царстве Лоулань на Лобноре). Две дороги соединялись в Дуньхуане, предположительно Троане греко-римских географов. Далее Шелковый путь проходил уже по китайской территории через Цзэу-цюйан (Дрозаке греческих географов?) и Чжан-е (Тогара?) и, наконец, достигал Чанъаня или Сианьфу, в котором обычно видят «Сера Метрополис»[41] Птолемея, и Лояна, вероятно, Сарага или Финае тех же источников.

Завоевание Таримского бассейна Бань-Чао

Вне зависимости от правильности соотнесения греческих и китайских названий точно одно: со времени открытия этого трансконтинентального Шелкового пути между Римской и Парфянской империями, с одной стороны, и империей Хань – с другой, мелкие индоевропейские царства, существовавшие в северных или южных оазисах Таримского бассейна, приобрели большую важность для торговли. Поэтому хунну и китайцы стали оспаривать друг у друга контроль над ними, первые следили за Таримом с высот Алтая, на севере, вторые удерживали перевалы Дуньхуана на востоке.

Завоевание – или отвоевание – Таримского бассейна было для династии Поздняя Хань постоянной задачей, последовательно решавшейся в царствования императоров Мин-ди (58–75), Чжан-ди (76–88), Хэ-ди (89–105). Но заслуга в ее решении принадлежит нескольким крупным военачальникам. В 73 г. н. э. китайские полководцы Гэн Бин, «командир быстрых лошадей», и Доу Гу возглавили поход, бывший разведкой боем, против северных хунну, которые бежали от наступавших войск империи Хань. Се-ма, или генерал кавалерии Бань Чао, заместитель Доу Гу и один из величайших китайских полководцев, командуя отдельным отрядом, действовавшим против ху-яней – орды хунну, обитавшей около Баркуля, разгромил их и «обезглавил великое количество варваров». В том же 73 г. в И-ву, месте, которое Шаванн идентифицировал с Хами, а Альберт Германн помещает между Лоуланем и современным постом Ин-пань к северу от Лобнора, была основана китайская военная колония. В 74 г. Гэн Бин и Доу Гу отправились в поход на Турфан, в то время разделенный на два одинаковых царства: Старшее Цзюй-шэ, вокруг Турфана, и Младшее Цзюй-шэ, на противоположной стороне Тянь-Шанской горной гряды; впрочем, обоими правила одна и та же династия. Гэн Бин совершил дерзкий рейд и сначала ударил на более удаленное царство Цзюй-шэ Гуй-чена; тамошний царь Ан-тэ, придя в ужас, отказался от борьбы; «он вышел из города, снял свой колпак и, обнимая ноги коня Гэн Бина, покорился ему. Царь Турфана, сын предыдущего, также покорился. Два китайских гарнизона были оставлены, один в Младшем Цзюй-шэ (Гучэн), под командованием кузена Гэн Бина по имени Гэн Кун, другой – в Лукчуне, в самом Турфане. Со своей стороны, Бань Чао полагал, что, «не вой дя в тигриное логово, тигрят не поймаешь». Направленный со своим отрядом в царство Шаньшань к юго-западу Лоуланя и Лобнора наблюдать за ситуацией в этом районе, он хитростью выведал, что царь этой страны совместно с эмиссаром хунну строит заговор против Китая. Когда наступила ночь, он собрал своих офицеров, чтобы предупредить их. Он должен был регулярно советоваться с китайским гражданским комиссаром, направленным вместе с ним, но не сделал этого: «Это – обычный гражданский чиновник. Если мы станем информировать его о наших планах, он их разболтает. Наша судьба решится в один момент. Умереть без славы недостойно храбрых воинов!» Посреди ночи Бань Чао и его небольшой отряд подожгли лагерь, в котором расположились хуннские посланники, привели их в ужас своими криками и барабанным боем и обезглавили либо сожгли всех варваров. Сделав это, Бань Чао призвал к себе царя Шаньшаня и просто показал ему голову хуннского посла. Царь, еще вчера готовый изменить, трясясь от страха, признал себя вассалом Китая. Затем Бань Чао занялся делами собственно Кашгарии.

Когда в их дела не вмешивались хунну и китайцы, мелкие индоевропейские царства Тарима воевали между собой. Один из яркендских царей, известный китайцам под именем Сянь (33–61), на какой-то момент стал самым влиятельным монархом региона, подчинив себе Кучу (46), Фергану и Хотан, но он не смог подавить всеобщий мятеж. Куча перешла под протекторат хунну, а царь Хотана убил Сьена (61). Главенство перешло на юге Тарима к Хотану, царь которого, называемый китайцами Гуан-Дэ, в 73 г. завладел Яркендом, а на севере к царю Кучи, именуемому китайцами Цзянь, который при поддержке хунну, своих покровителей, в 73 г. захватил Кашгар. Тем временем Бань Чао, которому император Мин-ди приказал уладить ситуацию в регионе, прибыл в Кашгарию. Сначала он отправился в Хотан. Царь Хотана Гуан-тэ[42], возгордившись от своих недавних успехов, а также следуя советам эмиссарам хунну, повел себя с ним дерзко. Внезапно Бань Чао собственноручно отрубил голову колдуну, бывшему главным советником царя. Перепугавшись, тот снова признал себя вассалом Китая и, дабы доказать свою искренность, перебил хуннских посланников. Затем Бань Чао пошел на Кашгар. Как мы уже знаем, кучанский царь Цзянь, союзник хунну, подчинил Кашгар и посадил на трон этого города своего ставленника, впрочем кучанского происхождения. Бань Чао, действуя решительно и даже дерзко (у него было совсем мало людей), захватил навязанного чужаками правителя, низложил с трона и восстановил древнюю кашгарскую династию в лице царя, чье имя известно в китайской транскрипции как Чжун (74).

В 75 г., незадолго до смерти императора Мин-ди, в Тариме произошел всеобщий мятеж против китайского протектората, разумеется опиравшийся на поддержку хунну. Царь Карашара убил китайского резидента, «главного протектора» Чэнь Му. Жители Кучи и Аксу осадили Бань Чао в Кашгаре. Более года китайский герой отражал атаки врагов. Тем временем хунну вторглись в царство Младшее Цзюй-шэ (Гучэн), где убили китайского вассала – царя Ан-тэ и осадили в одной из тамошних крепостей китайского военачальника Гэн Куна. Как и его соперник Бань Чао, Гэн Кун оказал героическое сопротивление. Без продовольствия, с оставшейся у него горсткой людей, питаясь вареной кожей и сбруей, он держался до конца. Однако правительство нового императора Чжан-ди приказало Бань Чао и Гэн Куну вывести войска из Тарима. Китайский двор был напуган всеми этими нескончаемыми мятежами и жертвами, которых требовало сохранение протектората над Центральной Азией. Но Бань Чао понял, что отступление отдавало эти земли хунну. Едва достигнув Хотана, стоявшего на дороге, по которой от отступал, он передумал и, вопреки полученному приказу, вернулся в Кашгар. В его краткое отсутствие город, естественно, попал под власть кучанцев, то есть прохуннской группировки. Он обезглавил вожаков кучанской партии и снова обосновался в Кашгаре, решив никогда оттуда не уходить. Более того: в 78 г., со вспомогательными отрядами, сформированными в Кашгаре и Хотане, а также набранными на землях вплоть до Согдианы, он овладел Аксу и Уч-Турфаном «и отрубил 700 голов». В это же время китайские войска из Ганьсу отвоевали у хунну царство Цзюй-шэ, то есть Турфан. «Они отрубили 3800 голов и завладели 37 000 головами скота. Северные варвары в ужасе убежали»[43]. При таких противниках, как Бань Чао и Гэн Кун, хунну быстро признали власть своих хозяев.

В адресованном императору докладе Бань Чао пытался примирить робость двора со своим опытом войн на Великом Западе. Китайский герой доказывал, что его дальние походы, которые образованные придворные обличали как бесполезные, являются лишь правильно организованной обороной. Речь шла о защите китайской территории от периодических набегов хунну: «Захватить тридцать шесть царств (Центральной Азии) – это значит отрубить хунну правую руку». Что касается его методов, они сводились к знаменитой формуле: «использовать варваров против других варваров». Фактически он осуществил завоевание Тарима благодаря вспомогательным контингентам, которые каждый вновь завоеванный оазис обязан был предоставлять ему против еще мятежных оазисов. Солдаты собственно китайского происхождения были представлены лишь горстью авантюристов и каторжников, отправленных восстанавливать свою честь в бурной жизни пограничной зоны. И все они жили за счет страны, которую, впрочем, защищали от возвращения хуннских орд. «В Яркенде, в Кашгаре, – объяснил Бань Чао, – возделываемые земли плодородны и обширны. Солдаты, расквартированные там, ничего не будут стоить империи». Этот современник Траяна рассуждал о военных делах так же, как завоеватель Дакии.

Главной целью было отбросить хунну во Внешнюю Монголию, отодвинув их от Шелкового пути, контроль над которым их питал и обогащал. Действуя во имя этой великой цели, Бань Чао подавил новые мятежи в Кашгаре (80, 87), Яркенде (88) и заключил союз с илийскими уйсунями. Всякий раз Бань Чао, информируемый своими шпионами и прекрасно знающий психологию «варваров», застигает их врасплох и побеждает благодаря своей дерзости. В 84 г. в Кашгаре царь Чжун, его протеже, его ставленник, поднял мятеж в союзе с яркендцами, согдийцами и юэчжи или индо-скифами. Изгнанный Бань Чао из Кашгара, он в 87 г. притворяется, будто готов покориться, и просит о личной встрече, на которую является с сильным конным отрядом, чтобы попытаться решить дело силовой акцией. Бань Чао делает вид, будто верит в его добрые намерения, устраивает в его честь пир, а потом, «когда полилось вино», хватает царя и отрубает ему голову. В это же мгновение китайские солдаты, выскочив из засады, бросились на врагов и всех их перебили[44]. В 88 г., с армией из китайцев и набранных среди хотанцев вспомогательных отрядов, уступающей в численности неприятелю – яркендцам, на помощь которым спешат 50 000 из Кучи и соседних городов, он предпринимает ночью притворное отступление, затем форсированным маршем возвращается, на рассвете атакует яркендцев, отрубает головы 5000 человек и принуждает их покориться.

В состоянии мятежа оставались лишь Куча и Карашар, искавшие союзников против Китая повсюду, от монгольских хунну до юэчжи или индо-скифов. В 90 г. царь индо-скифов, то есть могущественный император Кушанской династии, царствовавшей в Афганистане и Северо-Западной Индии – судя по дате, очевидно, Кадфис II – недовольный тем, что не получил руку китайской принцессы, направил войско в поход на северо-восток Памира для помощи Куче в войне против Бань Чао. Тот перехватил все пути коммуникаций между этой армией и жителями Кучи, вероятно снабжавшими ее продовольствием, а потом опустошил местность перед ней. Индо-скифы, углубившиеся в бесчисленные тропинки Кашгарии, испытывая нехватку продовольствия, все-таки сумели отступить, не доводя дело до катастрофы. С этого времени кушанский двор, наученный опытом, едва не приведшим к беде, вернулся к традиционной для юэджи политике дружбы с Китаем (90).

Тем временем на севере, в Монголии, военачальники Доу Сянь и Гэн Бин, со своей стороны, одержали крупную победу над северными хунну (89–90). Цари Младшего Цзюй-шэ и Старшего Цзюй-шэ (Гучэна и Турфана) сразу же укрепили свои связи с империей. В 91 г. китайский военачальник Гэн Куй нанес северным хунну еще одно жестокое поражение. Гэн Куй дошел до Внешней Монголии, очевидно до Орхона, захватил мать и всю родню шаньюя и назначил на его место его брата, Ю-чу-цзяня. Когда в 93 г. этот новый царь хунну поднял мятеж, Китай натравил на него сяньбеев – монгольскую орду с окраины Маньчжурии, – которые его победили и убили. От этого разгрома северные хунну так до конца и не оправились.

Лишившись помощи хунну и индо-скифов, три четверти мятежных городов на севере Тарима: Куча, Касу и Уч-Турфан, покорились Бань Чао (91). Китайский завоеватель получил от императорского двора титул «главного протектора», то есть практически вице-короля Центральной Азии. Он устроил свою резиденцию в То-цзяни – городке, расположенном возле Кучи, а еще один китайский военачальник обосновался в Кашгаре. Один Карашар не сдавался. В 94 г. Бань Чао выступил на мятежный город во главе вспомогательных отрядов из Кучи и Шаньшаня (Лобнора). Карашарцы разрушили мосты через Юлдус, но это не помогло. Бань Чао форсировал реку, шагая в воде по пояс, и внезапно появился среди болот перед Карашаром. Некоторые жители сумели бежать на озера Баграч (Баграшкёль), а царь был вынужден сдаться. Бань Чао, мстя за давние оскорбления, отрубил ему голову на том самом месте, где девятнадцатью годами раньше был убит китайский губернатор Чэнь Му. «Бань Чао позволил своим солдатам грабить. Они отрезали головы у 5000 человек, захватили живьем 15 000, завладели 300 000 голов скота, лошадей, быков, баранов»[45]. Весь бассейн Тарима был покорен. В 97 г. Бань Чао поручил своему помощнику Гань Ину пройти через Ан-си, то есть через Парфянскую империю Аршакидов, в Да-Цинь, то есть в Римскую империю. Но посланец, оробев от рассказов о парфянах, не осмелился ступить на их территорию и повернул назад, не достигнув римской империи границы.

В 102 г. Бань Чао вышел в отставку и вернулся в Китай, где умер в том же году. Преемники великого полководца не сумели продолжить его политику по отношению к туземному населению, одновременно гибкую и реалистичную, и в 106–107 гг. в Тариме вспыхнул всеобщий мятеж. Китайский полководец Лян Цинь был осажден в Куче горожанами и населением окрестных селений. Он отразил врагов и одержал над ними победу, но двор, сталкивавшийся с этими бесконечными мятежами, пал духом и в 107 г. вывел все гарнизоны из Тарима, а также из Лукчуна и И-ву. На следующий год кочевавшие на западе и юге от Кукунора цяны или тибетцы, в те времена совершенно дикие, напали на китайские форпосты в Ганьсу, угрожая перерезать дорогу на Дуньхуан. Лян Цинь ценой жестоких сражений отбил их нападения (108). Наконец, в 109 г. южные хунну из Внутренней Монголии напали на китайские укрепленные пункты на границе. Китайский губернатор Ляотуна Гэн Куй спровоцировал орды сяньбийцев напасть на них. Несмотря на это, южные хунну опустошали север Шаньси до тех пор, пока Лян Кин не вынудил их шаньюя заключить мир (110 г.).

В целом Китай с трудом оборонял собственные границы, но в 119 г. ситуация изменилась для него к лучшему: была восстановлена военная колония И-ву (Ха-ми или Лобнор?), вновь подчинились Шаньшань и царь Турфана, но вскоре после этого шаньюй северных хунну и Младшее Цзюй-шэ (Гучэн) восстали и перебили китайский гарнизон И-ву. Наконец сын Бань Чао, Бань Юн, восстановил отцовское дело. В 123 г. он возродил военную колонию в Лукчуне (Льэу-чжун), близ Турфана; в 124 г. укрепил верность царя Шаньшаня, запугал царей Кучи и Аксу, которые пришли выразить ему покорность, и с войсками, предоставленными ими в его распоряжение, изгнал из Турфана банды хунну; в 126 г. он даже на время подчинил хунну-хуэней – группу северных хунну, обосновавшихся северо-восточнее озера Баркуль, и, когда основная масса северных хунну попыталась вмешаться, обратил ее в бегство. В 127 г. китайцы полностью отвоевали Тарим, вступив в Карашар. В 130 г. сын кашгарского царя и посольство ферганского царя прибыли в китайскую столицу Лоян выразить покорность императору Шунь-ди.

В течение следующих лет, если не считать короткого мятежа в 140–144 гг. одного из вождей южных хунну левой, или восточной, стороны, основные проблемы Китаю доставляли баркульские хунны хуэи. В 131 г. они напали на Младшее Цзюй-шэ (Гучэн), с населением которого обошлись грубо и жестоко; в 151 г. они едва не уничтожили китайскую военную колонию И-ву, которую удалось отстоять с большим трудом. Тем не менее в 153 г. Младшее Цзюй-шэ все еще было вассалом Китая. В 151 г. неумная жестокость китайского комиссара спровоцировала мятеж населения Хотана, в котором он был убит, но затем Хотан сдался на почетных условиях[46]. В 170 г. китайские военачальники еще располагали воинскими контингентами из Турфана, Карашара и Кучи, чтобы иметь возможность производить демонстрации силы вплоть до Кашгара, выступая арбитрами в местных стычках. С другой стороны, в 168–169 гг. китайский полководец Дуань Кун остановил набеги цянов или тибетцев на укрепленную границу в Ганьсу.

Цивилизация оазисов Тарима в конце Античности и начале Средневековья

Контроль над Шелковым путем, установленный китайцами в эпоху династии Поздняя Хань, обеспечивая посредством двойной цепочки оазисов севернее и южнее Тарима свободу трансконтинентальной торговли, способствовал распространению в бассейне этой реки буддизма, а через него индийской литературы и эллинистического искусства. Или, скорее, по Шелковому пути, бывшему также путем индийских миссионеров, шедших в Кашгарию и Китай проповедовать буддизм, коммерция и религия совместно везли греко-римское искусство. В этом деле приказчики Маэса Титианоса действовали в том же направлении, что и буддистские проповедники. Самым оживленным участком пути в то время была, вероятно, южная дорога, проходившая через Яркенд и Хотан. В Йоткане, бывшем Хотане, экспедиция Ауреля Стейна обнаружила римские монеты царствования императора Валента (364-378); в Раваке, к востоку от Хотана, она же раскопала целую серию греко-буддистских барельефов, с прекрасными эллинистическими драпировками в чистейшем гандхарском стиле. Немного восточнее, в Нийе (Ни-ян), городе, брошенном в конце III в., она нашла римские печати и инталии, индо-скифские монеты. В Миране, на юго-западе Лобнора, в древнем Шаньшане, та же экспедиция обнаружила прекрасные греко-буддистские фрески, изображающие, в частности, Будду, его монахов и крылатых духов довольно четко выраженного римско-азиатского вида. Фрески подписаны индийским письмом именем «Тита», в котором можно увидеть «Тит», и все это предположительно датируется III–IV вв. н. э.

По тому же Шелковому пути, в мирные для Китая времена, в него пришли великие буддистские миссионеры: Ань Шигао – парфянин, прибывший в Китай в 148 г. и умерший в 170 г.; Чжу чжо фо, индиец, Чэ Чан – юэчжи, то есть индо-скиф, пришедшие оба около 170 г. и основавшие в китайской столице Лояне монастырь. В следующем веке сын юэчжийского посла Чже Цянь между 223 и 253 гг. перевел на китайский язык многие буддистские труды. Упоминание представителей юэчжи очень интересно, поскольку убедительно показывает, что Кушанская империя, в то время раскинувшаяся на Афганистан, Гандхару и Пенджаб, посредством Шелкового пути значительно способствовала распространению буддизма в Таримском бассейне и в Китае. Не менее ценно узнать, что рядом с кушанскими и индийскими миссионерами встречались перешедшие в буддизм парфяне, отправлявшиеся проповедовать его в Восточную Азию и Дальний Восток. Наконец, если китайская Трипитака[47] дает нам список миссионеров и переводчиков, пришедших через Тарим для работы в Китае, очевидно, что и в самом Тариме другие группы монахов, пришедших из Восточного Ирана и Северо-Западной Индии, занимались переводом священных текстов с санскрита на местные языки, от восточноиранского до кучанского. Характерен и заслуживает того, чтобы его вспомнить, пример знаменитого Кумарадживы (344–413).

Кумараджива происходил из индийской семьи, обосновавшейся в Куче. Его предки достигли в этой стране высокого положения. Его отец, ревностный буддист, хотел отказаться от почестей и должностей, чтобы уйти в монахи, но кучанский царь заставил его остаться в миру и дал ему в жены свою сестру. От этого брака и родился Кумараджива. С юности мать возила его в Кашмир, чтобы обучить индийской письменности и буддизму. Возвращаясь из Индии, Кумараджива проезжал через Кашгар, где задержался на целый год и где продолжил изучение Абхидхармы. Из текста его биографии мы знаем, что в то время Кашгар, так же как и Куча, был настолько блистательным очагом индийской культуры, что цари двух этих городов спорили за честь принять при своем дворе столь ученого монаха, каким был молодой Кумараджива. Когда Кумараджива вернулся в Кучу, царь страны, имя которого в китайской транскрипции выглядит как Бай Чунь, вышел встретить его, а двое младших сыновей царя Яркенда стали его учениками. Со своим учителем – индийцем Вималакшей, уроженцем Кашмира, эмигрировавшим в этот город, он жил в Куче до 382–383 гг., времени, когда, как мы увидим, китайский военачальник Лю Гуан, захватив Кучу, увел Кумарадживу с собой в Китай. В истории Лю Гуана говорится о пышности кучанских дворцов, восхитивших китайского завоевателя. Проявленное им по этому поводу удивление позволяет предположить, что речь идет о постройках и произведениях искусства, образцы для подражания которым черпались не в Китае, а в Индии и Иране, и приблизительно к этому же времени, как полагает Хаккин, следует отнести и живопись первого стиля пещер Кизила.

Из приведенных примеров видно, что цивилизация Центральной Азии четко разделена на две вытянутые в длину зоны. На север, от российского Приморья до Маньчжурии и Ордоса, степное искусство, преимущественно искусство кочевников, характеризуется бронзовыми накладками или оконечниками для древков, стилизованным звериным стилем, с четкими орнаменталистскими тенденциями. На юге, вдоль Шелкового пути, от Афганистана до Дуньхуана, вдоль двойной дороги из цепочки оазисов, окружающих Таримский бассейн, у оседлых жителей этих оазисов, через которые проходят караванные пути, – живопись и скульптура, созданные под прямым влиянием греческого, иранского и индийского искусства, поскольку все три дошли сюда по Шелковому пути и слились воедино под влиянием буддистской религии, даже по заказам буддистов.

Корни этого таримского искусства конца Античности и раннего Средневековья следует искать в Афганистане. Там, в Кабульской долине, в IV в. последние кушанские цари испытали на себе глубокое влияние сасанидской Персии, в орбиту которой они были включены, что показывают кушано-сасанидские монеты, изу ченные Герцфельдом и Хаккином. Сасанидско-буддистская цивилизация, сасанидско-буддистское искусство родились на этих индоиранских границах. По этому поводу просто напомним великие фрески Бамиана и Какраки, создававшиеся с конца III в. в течение всего IV в. В типажах и костюмах изображенных персонажей очевидно сасанидское влияние – например, недавно найденная Хаккином в Хаир-ханне около Кабула сасанидско-брахманистская статуэтка (конец IV в.), чисто сасанидские фрески Дохтар-и-Ноширвана, неподалеку от Руи, по дороге из Кабула в Бактрию, на которых изображен сасанидский наследный принц, наместник Бактрии (V в.); все эти находки были сделаны экспедициями Хаккина – Годара и Хаккина – Карла. Благодаря им мы учимся смотреть на Афганистан того времени как на страну, в которой индийские верования и культура тесно переплелись с персидской цивилизацией эпохи Шапуров и Хосроев.

Вот этот сассанидско-буддистский сплав буддистские миссионеры, ученики Кумарадживы, внедряли во всех оазисах Тарима, на различных этапах Шелкового пути, ставшего благодаря им путем проповеди. К фрескам Бамиана примыкает первый стиль фресок Кизила, расположенного немного западнее Кучи, стиль, характеризующийся четкой моделью, очень мягким и ненавязчивым колоритом – серый, темно-коричневый, красно-бурый, темно-бурый, светло-зеленый цвета. Хаккин (кому мы обязаны установлением хронологии этих различных периодов) датирует данный стиль временем приблизительно между 450 и 650 гг. Еще более ярко индийские влияния проявляются в этом стиле в изображении танца царицы Чандрапрабхи, напоминающем прекрасные индийские изображения обнаженного тела, запечатленные в Аджанте; но проявляется и сасанидское влияние, в частности в гроте павлинов и в гроте художника – художника, изображающего самого себя в облике молодого иранского аристократа: элегантный приталенный светлый камзол, уже отмеченный в Бамиане на фресках, репродукции с которых сделала мадам Годар, штаны и высокие сапоги – все детали костюма заимствованы из Ирана. Прекрасные орнаменты, обнаруженные в Фондукистане, западнее Кабула, Хаккином и Жаном Карлом и датированные по монетам сасанидского каря Хосроя II (590–628), укрепляют нас в уверенности, что ирано-буддистский Афганистан, вплоть до кануна его завоевания арабами, продолжал оказывать непосредственное влияние на мужскую моду и украшения кучанского общества.

Второй стиль фресок Кизила Хаккин датирует периодом с 650 по 750 г.; он, по мнению этого археолога, характеризуется упрощением модели и более яркими цветами (голубой ляпис-лазурью, темно-зеленым) и преобладанием сасанидского влияния в украшениях и одежде. Буддистские фрески Кизила и Кумтуры, в настоящее время находящиеся в Берлинском музее, показывают нам процессии жертвователей и жертвовательниц, воскрешающие двор кучанских царей V–VIII вв., и мы можем убедиться, что эта блистательная кучанская аристократия, несомненно индоевропейской семьи, была настолько же иранизирована в своих нарядах и во всей материальной культуре, насколько индианизирована в религии и литературе. Помимо придворных одеяний, боевые сцены в Кизиле (например, в сцене «дележа реликвий») показывают нам кучанское «рыцарство», закованное латы и кольчуги, с коническими шлемами на голове, вооруженное длинными копьями, напоминающее сасанидскую конницу и одновременно сарматских всадников с фресок Керчи-Пантикапея в Крыму.

Этот ирано-буддистский сплав мы находим в южной части Тарима, в частности на картинах, написанных на деревянных досках в оазисе Дандан-Юлик, расположенном на северо-востоке Хотана (конец VII в.): на них мы видим рядом схожих с гибкими обнаженным фигурами Аджанти чисто индийского типа нагов[48], совершенно иранских по внешнему виду всадника и погонщика верблюдов, и бородатого бодхисатву с тиарой на голове, в длинной зеленой накидке, в штанах и в сапогах, который явяется просто-напросто сасанидским аристократом. Наконец, то же иранское влияние мы находим на фресках и миниатюрах в регионе Турфана, в Безеклике, Муртуке и др. В Безеклике божества, облаченные в латы, напоминают нам изображенных в Кизиле и Кумтуре кучанских рыцарей в сасанидских доспехах, тогда как Авалокитечвара сохраняет, по мнению Хаккина, очень индийское изящество. В Муртуке, рядом с совершенно индийскими бодхисатвами, мы встречаем жертвователей в таких же доспехах, как и в Кизиле, и в шлемах с развернутыми полями, которые снова доказывают прямое сасанидское влияние[49]. Вместе с тем в малых скульптурных формах обнаруживаются найденные Аурелем Стейном карашарские изящные статуэтки из искусственного мрамора, которые так странно выглядят галереей этнических групп, напоминая совершенно аналогичные греко-буддистские статуэтки из Хадды (Афганистан), находящиеся сейчас в музее Гимэ.

Итак, до завоевания во второй половине VIII в. тюрками культура индоевропейских оазисов к северу и югу от Тарима, от Яркенда и Хотана до Лобнора, от Кашгара, Кучи и Карашара до Турфана находилась под влиянием не Алтая и степной цивилизации, а великих цивилизаций Индии и Ирана. Эти оазисы являлись продолжением Индии и Ирана, протянувшимся до китайской границы. Более того, через них Индия и Иран проникали в Китай, что подтверждается буддистскими фресками и флагами, найденными экспедициями Поля Пеллио и Ауреля Стейна в окрестностях Дуньхуана – точки, в которой Шелковый путь вступал на территорию современной китайской провинции Ганьсу.

Смена в монгольской империи хунну сяньбийцами

Пока у оседлых жителей оазисов Тарима мирно процветала греко-буддистская и ирано-буддистская цивилизация, в северных степях шла жестокая резня между тюрко-монгольскими ордами. Около 155 г. северных хунну, очевидно тюрок по происхождению, обосновавшихся в районе Орхона, в Верхней Монголии, разгромили и покорили другие орды, сяньбийцы, уроженцы района Хингана, на монголо-маньчжурской границе. Эти сяньбийцы, которых долгое время считали тунгусами, согласно исследованиям Пеллио и Тории Рюдзо, скорее относились к монгольской расе. Вождь сяньбийцев, чье имя в китайской транскрипции выглядит как Таньшихуай, одержав победу над северными хунну, повел свое вой ско до Западной Монголии, вплоть до земель илийских уйсуней, которых тоже разбил. Китайские летописцы сообщают, что в 166 г. он царствовал на землях от Маньчжурии до страны уйсуней, то есть до Балхаша, но очевидно, что здесь имеется некоторое преувеличение, и контролируемые в тех краях сяньбийцами территории не должны были выходить за границы нынешних владений Богдо-хана (Тушету-хана) и Сетсерлик-мандала (Саин-нойона).

Достигнув такой степени могущества, вождь сяньбийцев унаследовал от древних хунну их притязания в отношении Китая. В 156 г. Таньшихуай напал на китайскую провинцию, включавшую территорию современного Ляотуна, но был отбит. Тогда он взялся за южных хунну Внутренней Монголии, вассалов Китая, затем договорился с ними и увлек в поход против китайской укрепленной линии на границе областей Шаньси и Ганьсу, однако силам коалиции пришлось отступить перед китайской армией (158). Новое нападение сяньбийцев на Ляоси, то есть китайскую провинцию на западе нижнего течения реки Ляохэ на юго-западе Маньчжурии, в 177 г. было отражено войсками китайского полководца Чжао Бао. Наконец, ухуани, орды, кочевавшие в районе Далай-нора и Шара-мурэна, на юге Большого Хингана, в 207 г. были наголову разгромлены на территории нынешнего Джехола китайским полководцем Цао Цао. В 215–216 гг. Цао Цао, расселив остатки южных хунну в опустевших укрепленных областях на границе, на севере нынешних провинций Шеньси, Шаньсу и Хубей, разделил их на пять орд, во главе которых поставил местных вождей, за которыми присматривал китайский резидент. Что же касается официального шаньюя южных хунну, его удерживали при китайском дворе на положении полупленника.

Когда в Китае в разгар гражданских войн пресеклась династия Хань (220 г.), степные северные орды, столько раз жестоко битые китайскими войсками в предшествующую эпоху, были еще слишком запуганы или ослаблены, чтобы суметь воспользоваться этими обстоятельствами. Точно так же и индоевропейские оазисы Тарима, несмотря на междоусобные войны, которые вели китайские Три Царства, преемники династии Хань, оставались вассалами главного из этих царств – Вэй, владевшего (220–285 гг.) Северным Китаем. Таким образом, в 224 г. Шань-шань (Лобнор), Куча и Хотан принесли вассальную присягу вэйскому царю Цао Пэю. Точно так же, когда Вэй и остальные два китайских царства были сменены вновь объединившей Китай династией Цинь (семейство Сыма), царь Кучи послал своего сына служить при императорском дворе (285). Сяньбеи же, осмелевшие до того, что напали на укрепленную границу Ганьсу со стороны Лянчжоу, были отброшены китайским полководцем Ма Луном (279).

В тот момент казалось, что со стороны степи Китаю больше не угрожает никакая опасность – великая империя хунну исчезла, сменившие ее сяньбийцы показали себя неспособными возобновить нападения на китайские границы – и вдруг в IV в. на Крайнем Западе возобновились мощные варварские нашествия, очень схожие с германским переселением народов в V в. н. э. Но в отличие от того, что происходило в Европе, где вторжения были спровоцированы волнениями всего варварского мира, взбудораженного каким-то Аттилой, здесь вторжения были вызваны ослаблением китайского могущества, ослаблением, повлекшим за собой нашествие вглубь Китая варваров, до того кочевавших у его границ и считавшихся его союзниками.

Великие нашествия IV в. Северный Китай завоеван хунну и сяньбийцами

Как нам известно, постоянные расколы ослабили силу хунну. С III в. до н. э. под властью шаньюя, пребывавшего преимущественно на Орхоне, находились Внешняя и Внутренняя Монголия. Первый раскол произошел, когда в 44 г. до н. э. один из вождей хунну, Чжэ-Чжэ, изгнанный соперником из своих прежних родовых земель в Монголии, на Орхоне, откочевал в район Балхаша, на территорию современного Казахстана. Так осуществился раздел между восточными хунну, оставшимися в Монголии, которым суждено было остаться противниками Китая, и обосновавшимися в степях вокруг Балхаша и Арала западными хунну, которым суждено было, под именем гуннов (это предки Аттилы), стать врагами римского мира. В 48 г. н. э. разделилась уже империя восточных хунну: «восемь орд» Южной, или Внутренней, Монголии отделились от орд, оставшихся верными орхонскому шаньюю. Так появились две новые отдельные группы: северные хунну на Орхоне, во Внешней Монголии, и южные хунну во Внутренней Монголии, к северу от Великой стены. Северные хунну, как мы только что видели, в 155 г. н. э. были покорены сяньбийцами – монгольскими ордами из восточномонгольского района Хинган, у маньчжурских границ. Сяньбийцы, о чем мы также сказали, доминировали в те времена в Монголии, от маньчжурской границы до окрестностей Хами и Баркуля.

Южные же хунну, которые одни будут интересовать нас впредь, теснимые сяньбийцами все дальше на юг, они, как мы знаем, к концу правления китайской династии Хань бежали внутрь большого изгиба Хуанхэ, в Ордосской степи, и районы, прилегающие к Алашаню, где мы их видим в период Трех Царств (220–265). По отношению к Китайской империи они играли роль федератов, аналогичную роли многочисленных германских племен, поселившихся вдоль укрепленной римской границы в IV в. Отношения между вождями ордосских союзных хунну и китайскими императорами династий Вэй (220–265), а после Северная Цинь (265–316) весьма напоминают те, что в нашей классической истории существовали между вождями готов, франков или бургундов IV в. и римскими императорскими фамилиями Константина или Феодосия. И там и тут вожди варваров посещают имперские столицы, Чанъан или Лоян, Милан или Константинополь их дружески принимают при этих выродившихся и деградировавших дворах, а вернувшись в свои края, они используют виденное в своих интересах.

И вот в качестве федератов, войск на службе империи, южные хунну, продвигаясь все далее на юг, обосновались по внутреннюю сторону Великой стены. Так, их шанью Хучуцюань (195–216) поселился в Пинъяне, в самом сердце Шаньси. В Китае, накануне падения династии Хань, бушевала гражданская война. Хучуцюань, своевременно вспомнив, что одна из его далеких прабабок была ханьской принцессой, дал своему роду имя великой китайской императорской династии: Лю. Таким образом, легитимность, пресекшаяся в Китае после целой череды узурпаторов, могла возродиться в хуннских юртах. В 304 г. один из хуннских вождей, уже под ханьским именем Лю Юань, основательно укрепившись в Тайюане (в Шаньси), получил от циньского императорского двора титул шаньюя пяти орд. В 308 г. Лю Юань, во главе пятидесятитысячной армии хунну провозгласил себя в Тайюане императором, в качестве легитимного наследника династии Хань. Действительно, династия, основанная этим хуннским царем, известна под именем Северная Хань – Пэй Хань, или Ранняя Чао – Цянь Чао.

Сын и преемник Лю Юаня Лю Цун (310–318) стал китайским Аттилой. В 311 г. его войска овладели китайской столицей Лоян, сожгли императорский дворец и взяли в плен императора Цзинь Хуай-ди, после чего дошли до Чанъаня, в котором перебили половину населения (312). Пленный император был отправлен в Пинъян, резиденцию Лю Цуна, где тот заставил его служить ему виночерпием до того дня (313), пока не приказал казнить. Новый китайский император Цзинь Мин-ди (312–316), после ухода хунну, поселился в Чанъане, но в 316 г. хунну вернулись, осадили город и принудили слабого монарха капитулировать. И вновь в Пинъяне, хуннский царь, сидя на троне, принял пленного китайского императора, заставил его «мыть чаши на пирах» и, наконец (318), тоже казнил. Отказавшись от попыток защищать Северный Китай от варваров, член императорской семьи Цзинь, избежавший катастрофы, бежал в Нанкин (в то время называвшийся Цзянькан), где основал вторую династию Цзинь, именуемую Южная или Восточная Цзинь (317). Так же в V в. последние римляне будут вынуждены оставить германским завоевателям западные провинции, чтобы укрыться в Восточной империи. Нанкин будет без малого три века (317–589) заменять Чанъан и Лоян, так же как Константинополь заменял Рим и Милан.

Лю Цун, хуннский завоеватель Северного Китая, стал на некоторое время влиятельнным лицом. Властитель древних императорских столиц, Лояна и Чанъаня, хотя собственную резиденцию он оставил в Пинъяне, в Шаньси, он царствовал над центральной и южной частями Шаньси, над Шэньси (исключая бассейн реки Хань), над северным Хэнанем (кроме Кайфэна), над югом Хубея и севером Шаньдуна. Но на севере этого хуннского царства, чей правитель, несмотря на варварские нравы, хотя бы прикоснулся к китайской культуре (он был воспитан при императорском дворе), теснились другие орды, уже совершенно варварские. Орда тобгачей, по-китайски – тоба, вероятно тюркского происхождения, около 260 г. обосновалась в дальней северной части Шаньси, к севере от Великой стены. В последующие годы тоба перебралась на юг от стены, в бывшие китайские военные колонии у Яньмэня (Чжо-пин), на север Шаньси и Тая (около Юэ чжэ), то есть в области Датун, где, как мы видим, прочно закрепилась к 310 г. Наконец, клан мужун, входивший в монгольскую орду сяньбийцев, создал новое царство в Ляотуне и Ляоси, на юго-западе современной Маньчжурии.

Китай и великие вторжения: хуннские царства первой половины IV в. н. э.

Китай и великие вторжения: царства мужунов и тангутов во второй половине IV в.

Китай и великие вторжения: царство тоба, или Вэй, в 398 и 470 гг.

Большинство этих тюрко-монгольских царств, основанных в IV в. в Северном Китае, были столь же неустойчивыми, как и первые германские королевства, основанные на римском Западе в V в., по одной и той же причине: орды истребляли друг друга. Лю Цун, хуннский завоеватель Северного Китая, умер в 318 г.; его наследники сумели сохранить лишь северо-западную часть своих владений с Чанъаном в качестве центра, тогда как один из его вое начальников, еще один вождь, жадный до завоеваний, – Ши Лэй, выкроил себе особое княжество вокруг Сянго (современный Шуньтэ) на юге Хэбея. В 329 г. Ши Лэй низложил дом Лю Цуна (династию Цянь Чжао или Пэй Хань) и основал новую хуннскую династию, известную как Поздняя Чжао (Шо Чжао), просуществовавшую приблизительно с 330 по 350 г. Шиэ Лэй устроил свою резиденцию чуть южнее Сянго, в Ие, современном Чжан-тэ, а Лоян сделал второй столицей. Этот совершенно безграмотный хунну, по рассказам летописцев, получал удовлетворение, когда ему толковали китайские классические тексты, что сближает его с каким-нибудь Теодорихом или другим германским королем эпохи Великого переселения народов. Но восточное Великое переселение принесло свои результаты, особенно в том, что касается хуннских подражателей. Вторым преемником Ши Лэя (ум. в 333) стал Ши Ху (334–349), жестокий и развратный, которого попытался убить собственный сын, но был казнен сам. Впрочем, и он был настоящим чудовищем, татарским Синей Бородой, приказывал зажаривать и подавать на стол самых красивых своих наложниц. Интересно отметить, что Ши Ху был одним из самых ревностных покровителей буддизма: парадоксальный факт, довольно часто наблюдающийся среди этих извращенных варваров, впервые вступивших в контакт с цивилизацией… Этот хуннский царь, чьей столицей оставался Чжан-тэ, владел северной частью Хэнаня (кроме Ханьчжуна, входившего в южно-китайскую империю), Шаньси (за исключением Датуна, принадлежавшего тоба), Хэбеем, Шаньдунем, Хунанем, и даже северной частью Ганьсу и Ань-хуэя, орошаемыми рекой Хуай-хо.

Это большое хуннское царство рухнуло так же быстро, как поднялось. После смерти Шэ Ху (349) его наследники и полководцы перебили друг друга. Мужуны, сяньбийцы по происхождению, то есть, вероятно, монголы, создавшие свое царство в Ляотуне, воспользовались этой анархией, чтобы отобрать у хунну весь Хубей (350, 352 гг.), Шаньси и Шаньдун. Вождь-победитель Мужун Чуй (349–360) сделал своей столицей в Яне (или Ки), ныне Пекин (350), затем в Е (Чжан-тэ) (357). Основанная им династия известна под китайским названием Ранняя Янь – Цзянь Янь (349–370). В 364 г. его преемник захватил еще и Лоян (после недолгого периода обладания городом силами империи), а потом и северный берег реки Хуай-хо (366). Но владение мужунов этими местами оказалось еще более кратким, чем предыдущие хуннские.

В 350 г. военачальник на службе хуннского царя Ши Ху – Пу Хун, вероятно, монгол, хотя часто ему приписывают тангутское, то есть тибетское, происхождение, отделился он Шеньси и устроил свою резиденцию в Чанъане. Его династия – а все эти мелкие тюрко-монгольские царьки имели претензии основывать подлинные китайские царские дома – известна под именем Ранняя Цинь, Цзянь Цинь (350–394). Внук Пу Хуна Фу Цзянь (357–394) был одним из наиболее примечательных среди этих тюрко-монгольских царей; искренне восприняв китайскую культуру, он проявил себя милостивым правителем и большим покровителем буддизма. Сначала он отбил у мужунов, или цзянь-яней, Лоян (369), затем Тайюань и, наконец, столицу мужунов Е (Чжан-тэ), а их царя взял в плен (370). Таким образом, под властью Фу Цзяня оказалось (370) все царство мужунов – Хубэй, Шаньси, Шаньдун, Хунань. Поскольку он уже владел Шэньси, то оказался властелином всего Северного Китая. В 376 г. он аннексировал еще одно мелкое варварское государство – царство Лян в Ганьсу. В 382 г. он отправил своего полководца Лю Гуана покорять Тарим. Лю Гуан получил признание вассальной зависимости от царей Шаньшаня (Лобнор), Турфана (Старшее Цзюй-шэ) и Карашара (Йен-цзи). Царь Кучи (называемого китайцами Бай Чунь), попытавшийся оказать сопротивление, был побежден и изгнан (383). Лю Гуан оккупировал Кучу и, как мы уже знаем, возвращаясь в Китай, увез с собой знаменитого буддистского монаха Кумарадживу, много потрудившегося там в качестве переводчика на китайский язык санскритских текстов.

Казалось, что Фу Цзянь, после того как покорил все варварские царства Северного Китая, вот-вот завоюет южную национальную китайскую империю и объединит всю страну под своей властью, как поступит через восемь веков другой монгольский завоеватель – великий Хубилай. И он действительно напал на «империю» на линии Хуай-хо (383), но в верхнем течении реки потерпел жестокое поражение, сокрушившее его могущество. Один из потомков древнего сяньбийского клана Мужун Мужун Чуй, до того момента служивший под его началом, взбунтовался и оторвал от его владений Хэбей и Шаньдун, основав тем самым царство Поздняя Янь (Хоу Янь) со столицей в Чжуншани, нынешнем Дин-чжоу, на юге Баодина, в Хэбее, которое просуществует с 384 по 407 г. В это же время (384) другой представитель семьи Мужунов основал в Шаньси царство Западная Янь (Си Янь), но в 394 г. это княжество было присоединено Мужун Чуем к Чжоу Янь. Наконец, Шэньси и часть Хунани были захвачены у дома Фу Цзяня одним из его бывших полководцев – Яо Чаном, очевидно тибетцем по происхождению, основавшим там династию Поздняя Цинь (Хоу Цинь), со столицей в Чанъане, называвшемся тогда Циньчжао. Добавим, что другие полководцы тюркского или монгольского происхождения основали в Ганьсу еще два княжества: Западная Цзинь (Си Цзинь) (385–400 и 409–431) со столицей в Ланьчжоу (Юань-цюан) и Поздняя Лян (Хоу Лян) (386–403); это последнее княжество было основано Лю Гуаном, уже упомянутым выше.

Царство тюрок табгачей, или тоба, и монгольское ханство жуан-жуаней

Но рядом со всеми этими появляющимися на короткое время ордами, чьи царства-однодневки рушились одно за другим, росло царство тобгачей, тоба по-китайски, которому было суждено, поглотив их все, создать в Северном Китае устойчивое государство, которое просуществует долго. Так франки, пережив бургундов, вестготов, лангобардов, создадут на руинах их королевств Каролингскую империю, призванную соединить германское настоящее с римским прошлым. Аналогичную задачу предстояло решить тоба, поскольку, объединив остальные тюркско-монгольские государства Северного Китая, они их до такой степени китаизировали, что сами, народ и династия, едва не растворились в массе китайского населения, в том числе и потому, что распространяли буддизм со рвением, напоминащим рвение Меровингов и Каролингов в пользу христианства. Наконец, как франки стали защитниками римского мира от новых волн вторжений германцев, тоба устроили на Хуанхэ свою «Стражу на Рейне» против монгольских орд, оставшихся дикими в глубине родных степей.

Мы видели, что тоба, очевидно тюрки по происхождению, в конце III в. н. э. обосновались на крайнем севере Шаньси в регионе Датуна. Энергичный вождь Тоба Гуй (386–409) обеспечил этой орде успех, отняв у мужунского царства Хоу Янь сначала Цзинь-ян, в наше время – Тайюань (396), потом – Чжуншань, сейчас Динчжоу, на юге Баодина (397) и, наконец, Е, называемый нами Чжан-тэ (398)[50]. В тот момент Тоба Гуй дал своему дому китайское династическое имя Вэй и определил своей орде постоянную столицу – Пинчэн (Тай) в пяти ли восточнее Датуна. Образованное таким образом царство Тоба Вэй включало уже территории Шаньси и Хэбея до Хуанхэ.

Тюркскому Китаю династии Тоба угрожала новая волна варварских нашествий – со стороны жу-жаней или, как переиначили их название китайцы, используя обидную игру слов, жуан-жуаней (то есть «отвратительных шевелящихся насекомых»). Судя по данным лингвистики, это была чисто монгольская орда, вроде давних сяньбийцев, родственниками которых их считают некоторые историки. Один из их вождей, Шэлунь, обеспечил благополучие своего рода, покорив около 402 г. соперничавшую с ним орду гаоцзюй, кочевавшую в районе между Кобдо и Урунгу и являющуюся предками тюрок, толосов и уйгуров. Жуан-жуани установили свое господство во всей Северной Гоби, от Ляохэ на корейской границе, на востоке, до верхнего течения Иртыша и подступов к Карашару на западе. С приходом жуан-жуаней впервые появляются титулы хана и кагана, являющиеся, таким образом, монгольскими титулами, которые сменяют древний титул шаньюй, использовавшийся хунну и, следовательно, бывший, вероятно, тюркским титулом.

В заслугу новым северокитайским правителям тоба или Вэям следует поставить то, что, столкнувшись с угрозой, которую представляло собой возникновение этой новой империи кочевников, они решительно избрали наступательную тактику, совершив несколько превентивных походов, антинабегов через Гоби. Тоба Гуй (386–409) подал пример победоносной кампанией, которая отбросила кагана жуан-жуаней Шэлуня далеко от великой излучины Хуанхэ (402). Тоба Сы (409–423), продолжая на севере защищать от жуан-жуаней подступы к Великой стене, расширил свои владения на юге, отобрал у южной национальной китайской империи крупный город Лоян вместе со всей частью Хунаня, зависимой от империи (423). Тоба Тао (423–453), наследовавший отцу, Тоба Сы, с самого начала царствования столкнулся с угрозой, исходившей от жуан-жуаней, наступление которых он отразил (424). Во главе своей конницы он предпринял в 425 г. поход против них: пересек Гоби с юга на север (очевидно, резиденция кагана жуанжуаней находилась на Орхоне), после чего атаковал еще одно варварское царство, Ся, основанное в Шэньси хуннским кланом Хэлянь, захватил его столицу или царский лагерь (Тун-вань, рядом с Баоянем на севере Шэньси) (427), в то время как его полководцы наступали на Чанъан (426): в 431 г. хэляни были уничтожены, а Шэньси присоединена к царству Тоба. В 436 г. армии Тоба Тао точно так же захватили царство Бэй-янь (нынешний Джехол), последний остаток владений мужунов, и аннексировали его. В 439 г. Тоба Тао завоевал государство Бэй Лян в Ганьсу (взятие Гуцзана, или Ганьчжоу). Дом Бэй Лян – династия хуннского происхождения, воцарившаяся там в 397 г. с родовым именем Цзэ-Цюй, – бежала в Турфан, который захватила, и царствовала в нем с 442 по 460 г.

Захватом Бэй Ляня тоба завершили завоевание всех прочих тюрко-монгольских царств, основанных в Северном Китае[51]. Остались только великое тюркское царство Тоба, называвшее себя китайским царством Вэй, и южная национальная китайская империя, где Нанкин напоминает нам Византий. Действительно: так же в VIII в. римский мир был поделен между франками, покорившими Запад, разрушив другие варварские государства, и Византийской империей, остававшейся владычицей Востока.

Впечатление, произведенное этими завоеваниями на народы Центральной Азии, было столь велико, что отныне Северный Китай обозначали именем Тоба, а вслед за ними его так называли даже византийцы: Табгач или Табхатч на тюркском, Тамгхадж на арабском, Таугаст на средневековом греческом.

Объединив Северный Китай, Тоба Тао возглавил масштабный поход в Гоби против жуан-жуаней и устроил им настояшую бойню (429), повторив операцию с тем же успехом в 443 г. В 445 г. тобайская армия Тоба совершила поход на Шаньшань (Лобнор), провинившийся тем, что перехватил ведущие на запад дороги, а в 448 г. тобайский военачальник Ван Ту-Гуй подчинил Карашар и Кучу. В 449 г. Тоба Тао предпринял третий поход на жуан-жуаней.

Тоба Тао был самой яркой личностью в этой энергичной тюркской династии, которая столь доблестно защищала от своих оставшихся кочевниками родичей древнюю китайскую цивилизацию. Человек исключительной храбрости, он сумел внушить ужас жуан-жуаням, которые, имей они дело со слабыми китайскими династиями, не упустили бы шанса совершать нападения на укрепленные границы страны. Таким образом, он поставил финальную точку в крупномасштабных вторжениях, примерно как Хлодвиг, сделавший то же самое для Галлии в битве при Тольбиаке. Сам достаточно китаизировавшийся, он не желал допустить, чтобы в его орде ослабла ее тюркская сила. Поэтому он отказался покинуть свои старинные кочевья в Пинчэне, возле Датуна, на самом севере Шаньси, на краю степей, ради завоеванных им исторических столиц Древнего Китая, Лояна и Чанъаня. Также он сохранил варварский, но предусмотрительный тюрко-монгольский обычай, требовавший, чтобы перед восшествием на трон тобайского царя его мать была убита во избежание ее вдовьих амбиций, притязаний и злопамятности. Излишне говорить, что при таком менталитете он проявил к буддизму глубокую неприязнь, в которой его чувства воина-варвара соединились с даоистской ненавистью его окружения. В 438 г. он приказал вернуться к мирской жизни буддистским монахам, а в 446 г. даже издал указ об их преследовании.

Эти преследования закончатся при его внуке Тоба Цзюне (452–465), получившем трон в результате дворцового переворота. Среди найденных в буддистских пещерах Юн-Гана статуй самые крупные, те, что принесли известность искусству эпохи династии Вэй, датируются именно временем его царствования, а вдохновившее их религиозное чувство, несущее греко-буддистское влияние и принесенное из Гандхары по караванным путям Тарима, наполняет эти произведения таким мистицизмом, что в них можно увидеть как бы предтеч нашей романской и готической скульптуры. Вероятно, собственно китайские династии были слишком отягощены национальными предрассудками и конфуцианским классицизмом, чтобы безоглядно поддаться привезенным из Индии мистическим урокам: буддистская скульптура императорских династий того же времени, в Нанкине и даже в Ляне, далека от того, чтобы излучать подобное рвение. Именно своему варварскому происхождению тоба, эти франки Дальнего Востока, обязаны созданием в Юн-Гане, а затем в Лунмэне эквиваленты наших Шартрского и Реймсского соборов, и это, возможно, одно из самых неожиданных последствий завоевания старого Китая степными кочевниками. Более того: на Западе Великие нашествия V в. после того, как основанное этими варварами общество в достаточной степени христианизировалось, оно, после нескольких темных веков, явило наше блестящее Средневековье. На Дальнем Востоке IV в. тамошние Великие нашествия произвели аналогичный результат еще раньше, поскольку уже через век Вэйский Китай был достаточно пронизан буддистской религиозностью, чтобы создать великие скульптуры Юн-Гана и Лунмэня.

Еще некоторое время, несмотря на китаизацию и распространение буддизма, тоба не теряли своей тюркской энергии. В царствование Тоба Цзюня (452–464) тоба оккупировали оазис Хами (456) и совершили поход на жуан-жуаней в Гоби (458). Правда, жуан-жуани со своей стороны захватили Турфан, свергли там династию Цзу-цюй и посадили на трон вассальный от них дом (460). При Тоба Хуне (465–471) тоба возобновили завоевательные походы на южную национальную китайскую империю, отбирая у нее территории: в 466 г. захватили Пэн-чэн (Синьчжоу в Ганьсу), в 467 г. завоевали бассейн Хуай-хо, в 469 г. – Шаньдун. В 470 г. тоба наказали тогонцев – орду сяньбийского, то есть монгольского, происхождения, обосновавшуюся в начале века в Кукуноре.

В религиозном плане Тоба Хун был настолько благочестивым буддистом, что в 471 г. отрекся от престола в пользу своего сына и ушел в монахи. Этот сын, которого мы будем звать Тоба Хун II (471–499), достигнув совершеннолетия, продемонстрировал такую же симпатию к буддизму, под влиянием которого гуманизировал все законодательство. Он завершил китаизацию тоба, перенеся в 494 г. столицу из Пинчэна (в Джчехоле) в Лоян[52], и как раз в это время по его инициативе началось обустройство знаменитых буддистских склепов в Лунмэне, южнее Лояна, скульптуры в которых датируются временем с 494 по 759 г. Однако, полностью восприняв китайскую культуру и буддистскую веру, тоба растеряли все воинские качества своих тюркских предков. Все их попытки завершить объединение Китая под своей властью, покорив южную национальную китайскую империю, провалились. Царь Тоба Цяо (499–515) предпринял последнюю попытку, но его полководцы не смогли прорваться за Хуай-хо, по которой проходила граница двух империй и стоявшая за которой имперская крепость Чжун-ли (Фон-ян, в Ань-хуэй) отразила все приступы (507).

После смерти Тоба Цяо царством тоба с 515 по 528 г. правила его вдова, царица Ху. Эта наследница древних тобгачей – последняя значительная личность династии, в которой еще проявляется тюркская сила. Женщина невероятно энергичная, временами кровожадная, властолюбивая, она тем не менее покровительствовала буддизму. Она украсила святилища Лунмэня и отправила в Северо-Западную Индию миссию буддистского паломника Сун Юня, оставившего нам любопытный отчет о состоянии Центральной Азии в то время. Сун Юнь прошел через Шаньшань (Лобнор), Хотан, Памир и, как мы увидим дальше, посетил в Бадахшане правившего там хана гуннов-эфталитов. Далее он направился в Уддияну и Гандхару (древний Кабул), откуда привез своей государыне интересовавшие ее буддистские документы (518–521).

У совершенно китаизировавшихся тобу начались дворцовые перевороты, семейные распри и гражданские войны. В 534 г. они разделились на две ветви – Восточную Вэй (Тун Вэй), включившую Хэбей, Шаньси, Шаньдун и Хунань с нынешним Чжан-тэ в качестве столицы (534–550) и Западную Вэй (Си Вэй), которая получила Шэньси и Ганьсу со столицей Чанъань (534–557). И та и другая будут свергнуты собственными министрами и, таким образом, в Чжан-тэ вместо Восточной Вэй будет основана династия Бэй Цзи (550–577), а в Чанъане вместо династии Западной Вэй – династия Бэй Чжоу (557–581). Но эти дома, ставшие китайскими, уже не имеют отношения к истории степи. Интересно, напротив, проследить за тем, как тюркская сила, такая мощная у первых табгачских царей, постепенно слабела, ассимилируясь, тонула в китайской массе. Вечная история, повторяющаяся, как мы увидим, на протяжении веков у киданей, чжурчжэней, Чингизидов, маньчжуров. Отметим, что, как это случится в дальнейшем с Чингизидами, а в более близкое к нам время с халхами, в потере тоба мужественности большая роль принадлежит влиянию буддизма. Эти свирепые вояки, затронутые буддистской философией, становились столь чувствительными к гуманистической проповеди шраманов, что не только забывали свою прирожденную воинственность, но даже переставали заботиться о своей самообороне.

Последняя минусинская культура

Оставим судьбу этих полностью китаизировавшихся тюрок, чтобы вернуться к ордам, продолжавшим вести в центральноазиатских степях кочевую жизнь. Рассматривая тему о тобе, мы уже говорили об орде, очевидно, монгольского происхождения, о жуан-жуанях, доминировавших во Внешней Монголии весь V в. и первую половину VI в. Все, что нам известно об их политической истории, почерпнуто из китайских летописей династий Вэй и Суй. Чтобы вести более предметный разговор об их цивилизации, нужно подождать, пока в местах их первоначального расселения будут проведены методичные археологические раскопки. Ограничимся пока указанием на то, что позади и северо-западнее этих мест мы видим, как в одно время с ними на Енисее, в Сибири, в окрестностях Минусинска, расцветает новая культура. Эта культура, называемая культурой всадников-кочевников, оставила украшения, поясные пряжки, бронзовые серьги и накладки, конские удила, стремена, ножи, кинжалы, сабли, копья, седла и др., в большом количестве представленные в Минусинском музее, а также в Хельсинки (коллекция Товостина). Эта культура предположительно является современницей жуан-жуаней и продолжалась еще долго после их исчезновения, поскольку в деревне Тютча относящиеся к ней предметы находят вместе с китайскими монетами начала династии Тан (VII в.), и, похоже, свое существование она прекратила только в конце IX в. Она представляет для нас здесь особый интерес, поскольку, как заметил Нандор Феттиш, она дает поразительные аналогии как с аварской культурой VI–VIII вв. в Венгрии, так и с протоугорской, так называемой лебединской, культурой IX в. Если это не бесспорный довод рассматривать жуан-жуаней в качестве прямых предков европейских аваров, то по крайней мере доказательство того, что и те и другие сформировались вокруг одного культурного центра.

После жуан-жуаней мы поговорим об орде одного с ними происхождения – эфталитах, которая в то же самое время управляла Западным Туркестаном.

Гунны-эфталиты

Гунны-эфталиты были тюрко-монгольской ордой, вероятно более монгольской, чем тюркской, родом из, как говорит Сун Юнь, Цзинь-шаня, то есть с Алтая, переместившейся в степи современного Русского Туркестана. Византийские историки называли их эфталитами, персидский историк Мирхонд – гайателитами, а китайские историки – едаями. Предположительно они происходят от царского рода Эфта или Е-дай. Византийские историки знали их также под ложным названием белые гунны.

В начале V в. н. э. эфталиты были еще всего лишь второстепенной ордой, вассалами великой (и тоже монгольской) орды жуан-жуаней, которая, как мы уже знаем, доминировала в Монголии. Во второй четверти V в. те же самые эфталиты приобрели значительное влияние, распространив свою власть на запад. Их владения, начинаясь на востоке от Верхнего Юлдуса (северо-запад Карашар), охватывали бассейн Или до Балхаша, бассейн Иссык-Куля, Чуйскую и Таласскую степи и район Сырдарьи до Арала. По некоторым источникам известно, что одна из резиденций их хана находилась рядом с городом Талас, ныне Аулие-Ата. Около 440 г. они, кроме того, захватили Согдиану или Трансоксиану (Самарканд) и, предположительно, Балх, Бактрию или Тохаристан.

Многие ориенталисты, в частности Нёльдеке, полагают, что в Бактрии эфталиты обосновались со времен царствования персидского царя Бахрама Гура (420–438). Также они, вероятно, захватили сасанидскую провинцию Хорасан, откуда Бахрам Гур изгнал их, победив в битве в Кузмехане близ Мерва. Маркварт же, напротив, считает, что Бахрам Гур, а затем его преемник Йездегерд II (438–457) оборонялись не от захватчиковв эфталитов, а хионитов, еще одного хуннского племени, кочевавшего к северу от Мерва. В любом случае именно эфталиты в царствование сасанидского царя Пероза (459–484) вторглись в Хорасан и в конце концов победили и убили этого монарха. Вождь эфталитов, одержавший эту победу, известен арабско-персидским историкам под именем Ахшунвар или Ахшун-ваз, вероятно искаженный согдийский титул «хшеван» – «царь».

После победы над царем Перозом гунны-эфталиты оккупировали не только пограничную область Талекан (Западный Талекан, между Балхом и Мервом) вплоть до пограничного города на северо-востоке Сасанидской империи, но также Мерв и Герат. Кроме того, мы видим, что они вмешивались в дворцовые интриги персидской династии Сасанидов, помогая то одному, то другому претенденту. Так, свергнутый с ктесифонского престола Сасанид Кавад укрылся у них, женился на племяннице их хана и получил от того войско, с помощью которого вернул себе корону (498 или 499). В это время эфталиты стали в Средней Азии грозной силой. В Лян-шу отмечен факт прибытия в 516 г. китайскому двору в Нанкине посольства, отправленного их царем «Е-дай-и-ли-то».

Несмотря на поражение царя Пероза, Персия была слишком хорошо защищена, чтобы эфталиты могли рассчитывать ее завоевать. Они повернули на юго-восток, в направлении Кабула. Похоже, первой реакцией на их приближение стала замена в середине V в. последних Кушанов другой династией, также происходящей из «юэчжи» или тухаров, пришедших из Бактрии. Иранские источники сообщают нам, что приблизительно в это время на юге Окса, между Балхом и Мервом воцарилась «кидаритская» династия, которая вела войну с Сасанидами. Согласно тем же источникам, Сасанид Пероз (459–484) – тот самый, что погибнет под ударами эфталитов, – будто бы воевал против кидаритских вождей, во-первых, против героя-эпонима Кидары и против Кунгкаса, сына Кидары. Якобы после поражения, которое он потерпел от Пероза, Кунгкас покинул Бактрию, сразу же захваченную эфталитами, а он перешел через Гиндукуш и эмигрировал в Кабул, где и сел на место последних Кушанов. Эти сведения подтверждаются китайцами, но они сдвигают их на несколько лет ранее, что меняет причину события. Согласно китайским данным, относящимся предположительно к 438–451 гг., некий «царь юэчжи» из «По-ло», то есть, очевидно, балхские тухары, теснимые эфталитами, покинули Бактрию и эмигрировали в Гандхуру, где обосновались в Пешаваре, подчинившись своим родичам – кабульским юэчжи, то есть последним Кушанам. Китайцы называют этого царя Ки-то-ло, что в точности соответствует нашему Кидаре. Следовательно, под давлением эфталитов, а не Сасанидов кидариты покинули Бактрию и, спасясь, бежали в Кабул. Очень скоро туда пришли эфталиты, перешедшие Гиндукуш, следуя за ними по пятам. Так все давние владения юэчжи – Бактрия, Кабул и Кандагар – перешли в руки эталитов. Более того: из долины Кабула эфталитские авангарды, как прежде кушаны, устремились на завоевание Индии.

Большая часть Индии – весь бассейн Ганга, Малва, Гуджерат и север Декана – составляла обширную империю под властью местной династии Гуптов, достигшей своего апогея в царствование Кумарагупты (ок. 414–455), которому наследовал его сын Кандагупта (ок. 455–470). Именно в последние годы царствования Кумарагупты или в начале царствования Скандагупты гунны-эфталиты – известные индийцам в санскритском написании Hoûna (гуна) – завоевав Кабул, вторглись в Пенджаб и в районе Доаба или Малвы вышли на границу гуптской империи. В этот раз они были отбиты Скандагуптой, то ли вскоре его восшествия на престол, то ли незадолго до того, еще в бытность его наследным принцем.

Если верна последняя версия, то, возможно, что царствование Скандагупты началось со второго вторжения гуна, которое снова было отражено, после чего летописная запись за 460 г. говорит нам, что в стране наступило спокойствие.

А эфталиты тем временем прочно закрепились по обе стороны Гиндукуша, в Бактрии и Кабуле. В 530 г., во время паломничества Сун Юня, их хан пребывал к северу от Гиндукуша, кочуя, в зависимости от времени года, из Бактрианы, где проводил зиму, в Бадахшан, свою летнюю резиденцию. В Кабуле, в древних греко-буддистских провинциях Капиша и Гандхара, обосновался второстепенный эфталитский вождь, тегин, ставший родоначальником династии, второй представитель которой царствовал в 520 г. В Гандхаре, этом районе древней высокой культуры, где соединившеся эллинизм и буддизм создали одновременно новую Элладу и новую Святую землю буддистов, эфталиты вели себя как варвары, массово истребляя население, особенно преследуя буддистские общины, разрушая монастыри и произведения искусства, разрушая прекрасную греко-буддистскую цивилизацию, просуществовавшую на тот момент пять веков. Персидские и китайские тексты совпадают в описаниях тирании и вандализма этой орды.

«Бэй-шэ» и рассказ Сун Юня – который, как мы уже знаем, в 520 г. посетил хана в его летней бадахшанской резиденции, а затем тегина в Гандхаре, – описывают этих гуннов как в чистом виде кочевников: «Они не живут в городах; их правители живут в передвижном лагере. Их жилища из войлока. Они перемещаются в поисках воды и пастбищ, отправляясь летом в прохладные края, а зимой в местности с умеренным климатом. Их царь приказывает поставить для него большую войлочную палатку, которая образует квадрат, каждая сторона которого равна 40 футам; все перегородки сделаны из ковров. Он носит одежды из расшитого шелка. Он сидит на золотой кровати, ножками которой служат четыре золотых сфинкса. Его старшая жена тоже носит расшитую шелковую одежду, которая волочится по земле на три фута. На голове она носит рог длиной в восемь футов, с украшениями из драгоценных камней пяти цветов». Сун Юнь также сообщает о существующей у эфталитов братской полиандрии. Наконец, он отмечает их враждебность к буддизму: «Они нисколько не верят буддистскому закону и поклоняются великому множеству божеств. Они убивают живых существ и пожирают кровавое мясо». По свидетельству буддистского монаха Сюаньцзаня, перерезали в Гандхаре две трети жителей, остальных обратили в рабство и разрушили большинство буддистских монастырей и ступ.

Из Кабула эфталиты с вожделением смотрели на богатства Индии. Отброшенные, как мы знаем, индийским императором Скандагуптой, они ждали благоприятного случая, который представился им, когда после смерти этого монарха (ок. 470) индийская империя пришла в упадок, возможно, в результате раздела страны между двумя ветвями династии Гуптов: одна царствовала в Малве – Буддагупта (ок. 476–494) и Бханугупта, другая в Бехаре и Бенгалии – Пурагупта и Нарасимхагупта. Ослабление гуптского могущества сразу вызвало новые гуннские вторжения в Индию. Гуннский вождь, возглавивший их, известен в индийской литературе под именем Торамана (ум. в 502 г.), не принадлежал, как говорят, к клану эфталитов (тот, как нам известно, жил к северу от Гиндукуша, в Бактрии и Бадахшане), а был второстепенным князем или тегином, очевидно тегином Кабула. Три посвященные ему надписи, обнаруженные в Куре, на Соляном хребте (Солт-Рейндж; северо-запад Пенджаба), в Гвалияре и Эране, сообщают, что он завоевал не только бассейн реки Инд, но и Малву. Его монеты являются подражанием монетам индийского императора Буддагупты (ок. 476–494), его современника.

Михиракула, сын и преемник Тараманы – он известен нам только под своим хвалебным индийским именем: «солнечный род» на классическом санскрите, – предположительно царствовавший над своей ордой между 502 и 530 гг., стал настоящим Аттилой Индии. Он устроил свою резиденцию в Сакале (Сиалкот) в Восточном Пенджабе. Очевидно, китайский паломник Сун Юнь встретил в 520 г. именно гандхарского тегина, который завоевал Кашмир, где устроил страшную резню. Буддистские писатели изображают его жестоким гонителем их религии. Сюаньцзань рассказывает, что один лишь гуптский правитель Магадхи или Бехара Баладитья (возможно, тот же, что и упомянутый ранее Нарасимхагупта) осмелился оказать ему сопротивление. Михиракула, в поисках своего врага, вошел в область Инда. Баладитья, видимо, сначала отступил, потом внезапно атаковал, разгромил и даже взял в плен. Рассказ завершается поучительной сказкой. С другой стороны, надпись в Эране, в Малве, датированная 510 г. и рассказывающая о подвигах другого гуптского государя, Бханугупты, позволяет предположить, что и в этом случае говорится о победах над захватчиками-эфталитами. Наконец, в 533 г. третий индийский монарх, Ясодхарман, которого считают представителем династии мандасорских раджей в Малве, хвалится в сделанных им надписях, что разбил гуна и принудил Михаракулу принести ему вассальную присягу. После этих поражений Михаракула, видимо, вернулся в Кашмир, откуда, по неизвестной нам причине, выступил в поход против своих гандхарских подданных и, по свидетельствам китайских паломников, жестоко с ними расправился. Буддистские тексты приписывают ему ужасную смерть в качестве возмездия за его зверства.

Нам неизвестно, что стало после смерти Михиракулы с гуннскими кланами, обосновавшимися в Пенджабе. Они должны были по-прежнему доставлять беспокойство своим соседям, если не представлять для них угрозу, поскольку во второй половине VI в. магараджа Танесвара[53] Прабхакара (ум. 605) завоевал славу и приобрел могущество в результате победы над ними. В 605 г. его старший сын Раджьявардхана все еще воевал с ними, поскольку их преемник великий индийский император Харша Силадитья (606-647), в свою очередь, прославлен поэтами за свои победы над теми же самыми гуна. Однако со второй половины VII в. индийские гунны исчезают из истории. Их банды либо были в конце концов уничтожены, либо ассимилированы народами Пенджаба. Очевидно, некоторые их кланы были включены в индийскую аристократию, например в клан «раджпутов» из Гуджарата, имеющий, впрочем, одинаковое с ними происхождение.

Гунны в Европе: Аттила

Мы потеряли след западных хунну в 35 г. до н. э., когда претендент на титул шаньюя Чжэ-Чжэ, уведший за собой часть хуннских племен из Верхней Монголии в степи Северного Приаралья и Прибалхашья, был настигнут и убит посланной за ним китайской армией. Оставшиеся в живых из племен, приведенных им в этот район, остались в нем на несколько веков, но поскольку среди их соседей не было крупных цивилизованных народов, которые бы упоминали об образе их жизни и действиях, то мы ничего не знаем об их истории. Только в IV в. н. э. мы вновь слышим о них, когда при переходе в Европу они вступят в контакт с римским миром[54].

Как мы уже знаем, русская степь в Северном Причерноморье с III в. до н. э. была захвачена сарматами, вытеснившими скифов, которые, как и они, принадлежали к северной ветви иранской семьи. Основная часть сарматского народа кочевала между низовьями Волги и Днестра. Некоторые сарматские племена жили автономно, например аланы, кочевавшие в районе Терека до Кубани, или роксоланы, которые в 62 г. н. э. обосновались западнее низовий Дона, как языги, с 50 г. н. э. занимавшие долину между Тисой и Дунаем, между Дакией и римской провинцией Паннония, в сердце современной Венгрии. Даже после захвата Траяном Дакии (106 г.) сарматы были отделены от Римской империи бастарнами – восточногерманским племенем, которое после 200 г. до н. э. по северному склону Карпат спустилось по Днестру до его устья, что является первым известным германским Drang nach Osten[55]. Около 200 г. н. э. с низовий Вислы начался новый поход германцев – готов, уроженцев Швеции, начавших оспаривать у сарматов владение южнорусскими равнинами. В 230 г. готы завершили эту миграцию и напали на римский город Ольвия на Черном море.

Южная Россия тогда оказалась поделенной по Днепру между готами к западу от этой реки и сарматскими народами (аланами и др.) к востоку от нее, в то время как Крым продолжал оставаться греко-римским царством, вассалом цезарей. Сами готы, как известно, разделились на остроготов (восточных), расселившихся от низовий Дона до низовий Днестра, и визиготов (западных). Гепиды, третье готское племя, заняли Дакию, оставленную императором Аврелианом в 270 г. К этому времени относятся готские некрополи в Чернякове, южнее Киева, и в Николаевке, возле Херсона в низовьях Днепра (III в.). У сарматов современные им курганы Кубани (Тифлисская, Воздвиженская, Армавир, Ярославская) с характерными для сарматского искусства украшенными бляхами и фибулами. На севере, в лесях Восточной и Центральной России, где в ту пору, очевидно, жили финно-угорские народы, сарматское влияние еще чувствуется в пьяноборской культуре около Казани (ок. 100–300 или 400) – локальной наследнице ананьинской культуры, тогда как дальше на запад Калужская группа представляет фибулы, выполненные в стиле, находящемся под германо-романским влиянием (III–IV вв.). Такова была ситуация в Южной России к моменту появления гуннов.

По какой же причине исторические гунны, потомки наших западных хунну, оставили свои степи в Северном Приаралье, чтобы уйти в Европу? Нам это неизвестно. Около 374 г. под предводительством вождя, которого Иордан называет Баламиром или Баламбером, переправившись через Нижнюю Волгу, они перешли через Дон, победили и покорили терских и кубанских аланов и дошли на западе до Днепра, напали на остроготов, чей старый король Эрманарих был ими побежден и в отчаянии покончил с собой. Витимир, преемник Эрманариха, в свою очередь был разгромлен и убит. Большинство остроготов покорились власти гуннов, тогда как визиготы, убегая от вражеского нашествия, переправились через Дунай и ступили на территорию Римской империи (376 г.). Что же касается кубанских и терских аланов, большая часть их была вынуждена временно покориться гуннам и осталась в своей стране, где мы увидим их в X в., когда они примут христианство византийского толка, а позже станут предками современных осетин. Другие аланы отправятся на Запад и вместе с западными германцами примут участие в Великом переселении: некоторые их племена осядут в Галлии, в нижнем течении Луары, другие уйдут в Испанию, смешаются в Галисии со свевами или сформируют вместе с визиготами смешанную этническую общность, которая, возможно, даст свое имя стране «гот-алании» или Каталонии (?).

Тот ужас, который вторжение гуннов произвело на римский и германский мир, очень хорошо передали Аммиан Марцелин и Иордан. «Гунны, – пишет Аммиан, – в жестокости и варварстве превосходят все, что можно вообразить. Они исцарапывают шрамами щеки своих детей, чтобы помешать расти бороде. Тела их коренастые, с огромными руками, и голова несоразмерно велика, что придает им чудовищный вид. Впрочем, и живут они как звери. Они не жарят и не сдабривают приправами свою пищу, поедают коренья и мясо, сопревшее под седлом. Им неведомы плуги, постоянные жилища, дома или хижины. Вечные кочевники, они с детства приучаются переносить холод, голод и жажду. Их стада следуют за ними, волоча телеги, перевозящие их семьи. Там их жены ткут и прядут их одежду, рожают и воспитывают их детей до возраста созревания. Спросите этих людей, откуда они пришли, где родились, – они этого не знают. Их одежда состоит из льняной туники и накидки из сшитых вместе крысиных шкурок. Туника темного цвета гниет на теле. Они меняют ее только тогда, когда старая разваливается. Шлем или колпак, откинутый назад, и козьи шкуры, обмотанные вокруг их волосатых ног, дополняют это одеяние. Их обувь, пошитая без формы и мерки, не позволяет им ходить; поэтому они совершенно непригодны к бою в пешем строю, тогда как, вскочив в седло, они оказываются как будто приколоченными к своим маленьким лошадкам, уродливым, но неутомимым и быстрым как молния. На лошади они проводят всю жизнь, то верхом, то сидя боком, на женский манер. На них они собираются на свои собрания, продают и покупают, пьют и едят, даже спят, склонившись на шею коня. В бою они бросаются на врага, издавая жуткие вопли. Если встречают сопротивление, то рассеиваются, чтобы потом снова налететь с той же быстротой, врезаясь в ряды противника и опрокидывая все, что встречается на их пути. Однако они не знают ни как взять крепость, ни как осадить укрепленный лагерь. Но никто не сравнится с ними в ловкости, с какой они пускают с поразительных расстояний свои стрелы, с наконечниками из заостренных костей, таких же твердых и убийственных, как железные»[56].

Сидоний Аполлинарий, который приписывает гуннский физический тип намеренному уродованию с детства, с неменьшим ужасом описывает эти плоские носы этих брахицефалов («бесформенный и плоский нарост»), выступающие скулы, глаза, глубоко посаженные в глазницы, словно в пещеры («и тем не менее они бросают пронзительные взгляды, которые охватывают в самую даль») – орлиный взгляд кочевника, привыкшего всматриваться в бескрайний простор степей, различать стада оленей или табуны диких лошадей вплоть до степного горизонта. И тому же автору принадлежит замечательный стих, великолепно описывающий вечного всадника-степняка: «Росту ниже среднего, когда гунн пеш, великан, когда он на коне!»

Интересно сравнить этот портрет с портретом хунну, оставленным нам китайскими летописцами: типаж и обычаи – все идентично, и аналогичный портрет монголов XIII в. оставят нам и Китай, и христианский мир. Гунн, тюрок или монгол – степняк, брахицефал с большой головой, мощным торсом и короткими ногами, кочевник, который всегда в седле, «конный лучник» Центральной Азии, бродящий у границ культурных областей, и этот типаж нисколько не изменился за пятнадцать столетий грабежей оседлых цивилизаций.

Покорение аланов и остроготов, а также уход визиготов сделали гуннов владыками всей равнинной зоны от Урала до Карпат. Позднее, пройдя через карпатские ущелья или Валашскую долину, они заняли Венгерскую равнину, где гепиды стали их подданными, и дошли до правого берега Дуная (405, 406). Предположительно в этот момент они разделились на три орды под предводительством трех вождей, трех братьев, которых звали: Руас, Ругас или Ругила, Мундзук или Мундиук и Октар, которые около 425 г. царствовали одновременно. В 434 г. мы видим, что гуннами правят два сына Мундзука, Бледа и Аттила, причем очень скоро первый будет убит вторым.

Тогда-то Аттила и начал свои завоевания. В 441 г. он объявил войну Восточной империи, переправился через Дунай, прошел вверх по Сербской Мораве, взял Наисс (Ниш), разграбил Филиппополь и опустошил Фракию до Аркадиополя (Люлебургас), который разорил. По мирному договору, заключенному в 448 г., империя вынуждена была ему уступить территорию от современного Белграда до нынешней Чистовы и полоску земли от Дуная до Ниша.

В январе – феврале 451 г. Аттила, сосредоточив свое войско на Венгерской равнине, выступил на Галлию, присоединяя по пути германские племена с правого берега Рейна. Перейдя через Рейн, он ударил по той части еще римской Галлии, которой управлял римский патриций Аэций. 7 апреля он сжег Мец, после чего отправился осаждать Орлеан. 14 июня город был спасен подошедшей римской армией под командованием Аэция и визиготским войском под командованием короля Теодориха. Аттила отступил к Труа. Западнее Труа он был остановлен римлянами и визиготами в битве на Каталаунских полях, которая, хотя в ней и не было явного победителя, спасла Запад (конец июня 451 г.).

После этой неудачи Аттила отступил к Дунаю, где перезимовал. Весной 452 г. он вторгся в Италию, но потерял слишком много времени на осаде Аквилеи, которую в конце концов все-таки взял и разрушил. Затем он взял Милан, Павию и объявил о своем намерении идти на Рим, откуда только что спешно бежал император Валентиниан II. Тем не менее, вместо того чтобы двинуться на столицу мира, он позволил уговорить себя римскому епископу, святому Льву Великому, явившемуся предложить ему выкуп и руку дочери цезарей Гонории (6 июля 452 г.).

Готский историк Иордан оставил нам яркий портрет Аттилы. Это типичный гунн. Небольшого роста, широкогрудый, с крупной головой, маленькими, глубоко посаженными глазками, плоским носом, смуглый, почти черный, с редкой бородой. Ужасный в гневе, пользующийся наводимым страхом, который он использовал как политическое оружие, однако мы находим в нем приблизительно то же сочетание расчета и хитрости, какое китайские историки показывают в хуннских завоевателях Китая периода Шести династий. Его речи, его рассчитанный пафос, его неясные угрозы были подготовительными стратегическими мероприятиями, так же как систематические разрушения городов (Аквилея, которую он сровнял с землей, так никогда и не оправилась от его прихода), так же как массовые истребления населения, главной целью которых было преподать урок противнику. Наряду с этим Иордан и Приск показывают его честным судьей для своих, щедрым со слугами, благожелательным к искренне покорившимся, ведущим простую жизнь среди варварской роскоши соплеменников, пользующимся только деревянной посудой среди золотых блюд своего окружения. Добавим еще несколько черт, сообщаемых теми же источниками: глубокую суеверность, доверчивость дикаря к его шаманам, любовь к спиртному, из-за которой его пиры заканчивались пьяными оргиями; и в то же время забота окружать себя министрами и писцами: греками, такими как Онегесий, римлянами, как Орест, германцами, как Эдекон. Любопытная деталь: этот предводитель кочевых орд отдавал хитрости и дипломатии преимущество перед войной. А в своих войнах он проявлял себя не столько как полководец, сколько как правитель, руководитель. И всегда этот варвар отличался любовью к законности, к поискам дипломатических предлогов, чтобы, по крайней мере внешне, представить дело так, что справедливость на его стороне. Читая все это, невольно вспоминаешь о великом основателе другой кочевой империи, другом сыне степи – о Чингисхане.

Как и в монгольской по происхождению империи Чингисхана, собравшей под свои знамена не только монголов, но также тюрок и тунгусов Центральной Азии, империя Аттилы, имевшая гуннское, то есть, очевидно, тюркское, ядро, присоединяла и увлекала в свое движение всех варваров – сарматов, аланов, остроготов, гепидов и др., разбросанных между Уралом и Рейном. Именно это стало ее слабым местом. После преждевременной смерти Аттилы в 453 г. эта разношерстная пестрая империя рассыпалась. Остроготы и гепиды немедленно взбунтовались и разгромили гуннов в грандиозной битве в Паннонии, в ходе которой был убит Эллак, старший сын завоевателя (454).

Тогда гунны, под предводительством одного из сыновей Аттилы, по имени Денгизих или Дизигих, отступили в русскую степь. Другие сыновья Аттилы потребовали себе владений у римлян, которые поселили их – одного (Эрнака) в Добрудже, а двух остальных, Эмнедзара и Узиндура, в Мёзии. Денгизих увлек гуннов в поход на Восточную империю в район Нижнего Дуная, но был побежден, убит, и его голова – голова сына Аттилы – была выставлена в Константинополе посреди цирка (468).

Другие гуннские кланы уцелели в Северном Причерноморье, образовав две орды – гуннов-кутригуров, кочевавших к северо-западу от Азовского моря, и гуннов-утургуров или утригуров, которые выбрали для кочевий устье Дона. Две эти орды быстро стали врагами, впрочем, их конфликты тайно разжигались византийской дипломатией. Около 545 г. император Юстиниан натравил царя утургуров по имени Сандилх на соперничающую орду. Кутригуры были разгромлены Сандилхом и понесли огромные потери (548), но все-таки сумели подняться в правление своего царя Забергана или Замергана и попытались отомстить византийцам за ту поддержку, что те оказали их братьям-врагам при Юстиниане. Зимой 558/59 г. Заберган со своей ордой перешел по льду Дуная и внезапно появился перед стенами самого Константинополя. Но Велизарий спас столицу, и Заберган ушел назад в донские степи, где возобновил борьбу против Сандилха. Снова началась беспощадная братоубийственная война между двумя гуннскими ордами. Она все еще шла, когда третья орда, аваров, пришедшая из Азии, раздавила обоих претендентов и завладела империей русских степей.

Это новое вторжение стало следствием революционных перемен в Восточной Азии, вызванных появлением тукю или тюркютов.

Глава 2. Раннее Средневековье: тукю, уйгуры и кидани

Империя тукю

Около 540 г. степная империя оказалась поделенной между тремя влиятельными тюрко-монгольскими силами. Жуан-жуани, вероятно монгольского происхождения, доминировали в Монголии от маньчжурской границы до Турфана и, вероятно, до восточной точки Балхаша, от Орхона до Великой стены. Эфталиты, очевидно также монголы по происхождению, царствовали в современном Семиречье, Русском Туркестане, Согдиане, Восточном Иране и Кабуле, от верхнего Юлдуса (на севере Карашара) до Мерва, от Балхаша и Арала до самого сердца Афганистана и Пенджаба. Два правящих клана, жуан-жуаней и эфталитов, породнились. Около 520 г. хан эфталитов женился на тетках жуан-жуаньского кагана Анагуя. Похоже, впрочем, что жуан-жуани, владыки родной Монголии, сохраняли первенство над эфталитами, хозяевами юго-западных пограничных земель. И наконец, как мы только что убедились, европейские гунны, очевидно тюрки по происхождению, по-прежнему доминировали в русской степи, рядом с Азовским морем и в устье Дона, хотя вражда двух их орд, кутригуров на западе и утургуров на востоке, ослабляла их мощь.

В числе жуан-жуаньских вассалов был, как сообщают нам китайцы, тукю, народ тюркского происхождения, давший название всей семье наций одной с ним языковой принадлежности. «Китайское название тукю, – утверждает Пеллио, – должно быть множественным числом от монгольского (языка жуан-жуаней) Türküt от türk, буквально: сильный». Согласно китайским летописям, тотемным животным тукю был волк[57]. Они являлись потомками древних хунну, что подтверждает прототюркское происхождение, признаваемое Пеллио за гуннами. В начале VI в. местом жительства тукю был, вероятно, район Алтая, где они занимались металлургией, «кузнечным ремеслом». Что же касается жуан-жуаней, их силы были подорваны гражданской войной, в которой около 520 г. их каган Анагуй воевал против своего дяди Поломэня; первый правил над восточными ордами, второй над западными.

После того как Анагуй в конце концов остался единственным повелителем ханства (522–552), ему пришлось воевать против непокорных вассальных тюркских племен. Одно из них, гао-цзюй, которое отождествляют с толосами или толашами, вероятно, предками уйгуров, кочевавшее, предположительно, на юге Алтая, возле Урунгу, где-то в 508 г. нанесло поражение жуан-жуаням, но потом, в 516 г., их царь был убит, и им снова пришлось покориться; в 521 г. гао-цзюи снова попытались освободиться из-под власти жуан-жуаней, воспользовавшись междоусобцами среди них, но снова безуспешно. Незадолго до 546 г. они планировали новый мятеж, но им в этом помешали тукю, которые хотя и были одного с ними происхождения, проявили преданность их общему сюзерену, жуан-жуаньскому кагану Анагую, и предупредили его. За эту услугу вождь тукю – нам известны его тюркское имя Бумын и его китайская транскрипция Ту-мен – попросил руку одной из жуан-жуаньских принцесс. Анагуй ему в этом отказал. Тогда Бумын вступил в союз с династией Си Вэй – тобайского, то есть, очевидно, тюркского, происхождения, царствовавшей, как мы знаем, на северо-востоке Китая, в Чанъане. Хотя и полностью китаизировавшиеся, тоба, вероятно, не забыли о кровном тюркском родстве. Во всяком случае, они должны были быть счастливы этим союзом, который угрожал с тыла их давним врагам монголам жуан-жуаням, и потому отдали Бумыну в жены принцессу их дома (551). Окружив таким образом жуан-жуаней, Бумын их полностью разгромил и принудил их кагана Анагуя покончить с собой (551). Остатки жуан-жуаней, оставив Монголию тукю, бежали к китайской границе, где двор Бэй Цзи, преемников Тун-Вэев, поселил их в качестве пограничной стражи.

Итак, древняя имперская земля Монголии перешла от жуан-жуаней к тукю, от монголов к тюркам. Императорский титул кагана присвоил себе Бумын. Ставка правителя новой империи осталась в верховьях Орхона, в горном районе, где, от древних хунну до Чингизидов, так часто обосновывался командный пост над ордами.

Бумын-каган, тюркский герой, умер буквально на следующий день после своего триумфа (552), и его владения были разделены. Его сын Мукан вместе с императорским титулом получил Монголию (553–572). Это было началом ханства восточных тукю. Младший брат Бумына Истами (по-тюркски) или Шэдеми (в китайской транскрипции) получил с княжеским титулом ябгу Джунгарию, область Черного Иртыша и Эмеля, бассейны Юлдуса, Или, Чу и Таласа (552–575). Это было началом ханства западных тукю[58].

В районе Таласа вождь западных тукю Истами сталкивался с эфталитами. Намереваясь ударить им в тыл, он сговорился с их наследственными врагами персами, которыми в то время правил Хосров Ануширван, величайший государь из сасанидской династии. Он скрепил договор, отдав одну из своих дочерей в жены Хосрову. Эфталиты, атакованные с севера тукю, а с юго-запада Сасанидами, были раздавлены и исчезли из истории (ок. 565). Северо-западная их часть, кочевавшая рядом с Аралом, вынуждена была бежать на запад, и, возможно, именно они (а не остатки жуан-жуаней) под именем уархонитов или аваров создадут впоследствии новое монгольское ханство в Венгрии; мы увидим, как в следующую эпоху изгнанная из Азии орда, известная греческим и латинским писателям под именем аваров, будет наводить ужас на Византийскую империю и германский Запад вплоть до того дня, пока не будет уничтожена Карлом Великим.

Владения эфталитов были поделены между западными тукю и Сасанидами. Вождь тукю Истами взял себе Согдиану, а Хосров Ануширван – Бактрию, утраченную иранскую территорию, которая между 656 и 568 гг. вернулась в состав Сасанидской империи. Это воссоединение, очевидно, продолжалось недолго, поскольку западные тукю в скором времени отобрали у своих вчерашних союзников Сасанидов Балх и Кундуз, то есть ту же самую Бактрию.

Так окончательно сформировались два тюркских царства раннего Средневековья: ханство восточных тукю, образованное каганом Муканом в Монголии, с центром близ будущего Каракорума на Верхнем Орхоне, и ханство западных тукю на Или и в Западном Туркестане, с летней резиденцией в верховьях Юлдуса, к северу от Карашара и Кучи, и с зимней на берегах Иссык-Куля или в долине Таласа. Граница между двумя ханствами, в той степени, в какой вообще можно говорить о границах между главным образом кочевыми империями, проходила по Большому Алтаю и горам к востоку от Хами.

В своей зоне восточные тукю начиная с царствования кагана Мукана (553–572) не имели противников. Кидани, монгольская орда, предположительно занимавшая с середины V в. западный берег Ляохэ, поблизости от современного Джехола, около 560 г. были разбиты Муканом. В Северном Китае царь Чанъаня из династии Бэй Чжоу униженно просил руки дочери Мукана, который к тому времени явно превратился в арбитра в отношениях между двумя царствами – наследниками империи тоба.

Ябгу, или хан, западных тукю Истами, который, как мы знаем, царствовал с 552 по 575 г., известен Табари под именем Синджибу, а византийскому историку Менандру под именем Сильджибуль (вероятно, смешение имени с тем же титулом ябгу). Союза с ним добивались византийцы. Действительно, теперь, когда тукю превратились на Оксе в непосредственных соседей сасанидской Персии, византийцы были заинтересованы в союзе с ними против нее. Со своей стороны, Истами, который производит впечатление человека очень умного, мечтал воспользоваться своим положением на перекрестке азиатских торговых путей, чтобы получить свободу торговли шелком через Персию, от китайской границы до византийской. С этой целью некий согдиец по имени Маниах (согдийцы в ту пору имели в Центральной Азии репутацию лучших караванщиков) отправился от его имени к Хосрову Ануширвану, но его предложения были отвергнуты, Персия намеревалась сохранить за собой монополию на продажу шелка Византийской империи. Тогда Истами решил напрямую договориться с Византией против Персии. В 567 г. он послал в Константинополь того же Маниаха через Нижнюю Волгу и Кавказ. Царствовавшего в то время императора Тиберия II, видимо, очень заинтересовало предложение тюркского посла, потому что в обратном пути он приказал сопровождать его византийскому послу Земарху (568). Земарх был принят Истами в его летней резиденции, севернее Актагских, то есть Тянь-Шаньских, гор, в долине по верхнему течению Юлдуса, на северо-западе Карашара. Между тюркским ябгу и полномочным представителем византийского императора был заключен прочный союз против общего врага: сасанидской Персии. Приехавший тем временем сасанидский посол, встретивший Истами возле Таласа, был грубо выпровожен обратно, и тюркский царь объявил Персии войну. В 572 г. византийцы, в свою очередь, начали войну против Персии, которая продлилась двадцать лет (572–591). В это время между западными тукю и византийцами поддерживались тесные связи. Пока Земарх возвращался назад через Нижнюю Волгу, Кавказ и Лазику, Истами отправил второго посла, Ананкаста. Со своей стороны византийцы отправляли к нему одного за другим: Евтихия, Валентина, Эродиана и Павла Киликийского.

Надо отметить, что эти различные посольства позволили византийцам приобрести достаточно точные данные о нравах и верованиях тукю. «Турки, – говорит нам Феофилакт Симокатта, – очень необычно почитают огонь». Действительно, нам известно, что влияние иранского маздеизма ощущалось у них вплоть до принятия культа бога Ормузда или Хормузда. «Также они поклоняются воздуху и воде», и действительно мы будем наблюдать почитание текущей воды, доведенное у потомков Чингисхана до запрета на мульсуманские ритуальные омовения и на стирку одежды иначе, как в при соблюдении особых условий. «Но они поклоняются и называют Богом только единого творца неба и земли, приносят ему в жертву лошадей, быков и баранов», и это общий для древних тюрко-монгольских народов культ Тенгри, обожествленного неба. Наконец, то, что рассказывает нам Феофилакт об «их жрецах, умеющих предсказывать будущее», относится к тюрко-монгольским шаманам, сохранявшим большое влияние даже во времена Чингисхана.

В 576 г. византийский император Тиберий II снова послал Валентина с посольством к западным тукю. Но когда тот добрался до царской резиденции в верховьях Юлдуса, оказалось, что Истами недавно умер. Его сын и преемник Тарду (575–603), или, как его называют китайские историки, Да-тоу, выразил сильное недовольство, поскольку константинопольский двор заключил договор с аварами, то есть с остатками жуан-жуаней или, более вероятно, эфталитов, бежавших в Южную Россию. Поэтому Тарду принял Валентина очень нелюбезно. Более того: чтобы наказать Византию за то, что он считал нарушением союзнических обязательств, от отправил отряд тукюйской конницы под командованием некоего Бохана в рейд на византийские владения в Крыму. Бохан с помощью последнего вождя гуннов-утургуров по имени Анагай осадил византийский город Боспор, или Пантикапей, возле Керчи (576). В 581 г. мы видим тех же тукю под стенами Херсонеса, и так будет продолжаться до 590 г., когда они окончательно покинут эту страну.

Размолвка между западными тукю и византийцами не помешала первым продолжать войну с Персией. В 588–589 гг. они вторглись в Бактрию или Тохаристан и дошли до Герата. Хотя, как утверждает персидская традиция, персидский герой Бахрам Чубин их отбросил, они наверняка воспользовались гражданской войной, которая затем вспыхнула между Бахрамом и Хосровом II Парвизом (590). Проиграв, Бахрам бежал к ним. Видимо, именно в это время они закончили завоевание Тохаристана к северу от Гиндукуша. Во всяком случае, нам известно, что в 597–598 гг. эта область с Балхом и Кундузом, ее столицами, уже не принадлежала Персии, а находилась в зависимости от западных тукю[59]. Во время паломнического путешествия Сюаньцзана в 630 г. Тохаристан будет являться уделом пребывавшего в Кундузе тюркского тегина, или принца, сына хана западных тукю.

В то время как на Дальнем Востоке китайская национальная династия Суй восстанавливала единство Китая после трех веков раздробленности (589), Центральная Азия оказалась разделенной между двумя огромными тюркскими империями: восточных тукю, простиравшейся от маньчжурской границы до Великой стены и оазиса Хами, и империей западных тукю, раскинувшейся от Хами до Арала и до Персии, граница с которой проходила южнее Окса, между этой рекой и рекой Мерв, включая в тюркские владения весь Тохаристан к северу от Гиндукуша.

Надпись в честь Кюль-тегина в Кошо-Цайдаме, сделанная век спустя, в эпических выражениях воспевает тюркскую мощь, достигшую тогда апогея: «Когда были созданы синее небо наверху и черная земля внизу, между ними были созданы сыны человеческие. Над всеми сынами человеческими возвышались мои предки Бумын-каган и Истами-каган. Став владыками, они управляли и устраивали империю и создавали установления для тюркского народа. Во всех четырех частях света у них было много врагов, но своими походами они покорили и усмирили многие народы во всех четырех частях света. Они заставили их склонить голову и преклонить колено. Они довели нас на востоке до леса Кадирхан (Хинганские горы), а сзади (на западе) до Железных ворот (Трансоксианы). И между двумя этими крайними точками синие тюрки были полными господами. Это были мудрые каганы, это были доблестные каганы, и все их военачальники были мудрыми и доблестными, и вся знать, и весь народ были справедливыми».

Нормы морали, на которые ссылается эта знаменитая страница истории, заимствованы из древних космогонических концепций, служивших основой тюрко-монгольского шаманизма. Концепции очень простые. Мир состоит из нескольких уровней, поставленных один на другой. Семнадцать верхних составляют небо, царство Света, семь или девять нижних – подземный мир, царство Тьмы; между ними поверхность земли, где живут люди. Небо и земля подчиняются живущему на самом верхнем уровне неба высшему существу, которое называют Божественное Небо, или Тенгри. На небе также живут праведные души, а подземный мир – ад для грешников. Тюркская мифология включала еще много божеств, в том числе богиню Умай[60], покровительствовавшую детям, и бесчисленных духов, обитавших на земле и в воде (йер-суб, на современном турецком яр-су), в первую очередь тех, кто населял горы и источники, святые места (идук), развитие культа которых мы увидим во времена и в законодательстве Чингизидов.

Что же касается описания внешности тукю, нам его также предоставили китайские историки. Один автор в 581 г. описывает их так: «Они носят длинные распущенные волосы и живут в войлочных палатках. Они передвигаются с одного места на другое, в зависимости от того, где находят воду и пастбища. Главные их занятия – скотоводство и охота. Они мало уважают стариков[61], но выражают большое уважение мужчинам в расцвете лет. Они не знают ни обрядов, ни правосудия и в этом походят на древних хунну. Высшие титулы у них е-бу (ябгу), шэ (шад), те-цинь (текин или тегин), су-ли-пат и до-дун-пат (тудун) и другие, младшие. Эти высшие чиновники образуют 29 разных рангов. Все эти должности наследственные. Из оружия они имеют лук, стрелы, свистящие стрелы, панцирь, копье, саблю и меч. Их пояса имеют вдавленные и выпуклые украшения. На верхушке древка своих знамен они устанавливают золотую голову волчицы. Приближенные короля называются фу-ли, что означает волк (бюри, büri). Когда умирает мужчина, его родные убивают каждый по барану или по лошади и выкладывают их перед палаткой, как будто принося ему жертву. Они семь раз объезжают вокруг палатки верхом на коне, издавая зловещие крики, и, как только останавливаются перед входом, режут себе лица кинжалами, чтобы было видно, что вместе со слезами струится кровь… В день похорон члены семьи и родственники приносят жертву, скачут на лошадях и режут себе лица, как в первый день, когда человек умер. После похорон возле могилы укладывают камни, количество которых равно количеству людей, которых покойный убил за свою жизнь. После смерти отца, старшего брата или дяди сын, младший брат и племянники женятся на их вдовах и сестрах. В палатке хана вход открывается на восток, из уважения к той стороне неба, где восходит солнце. Они почитают демонов и духов и верят колдунам (шаманам). Они считают почетным погибнуть в бою и стыдным умереть от болезни».

Раскол империй тукю

Двойная империя тукю недолго удержалась на вершине могущества. Наследниками великих каганов, воспетых кошо-цайдамской надписью, стали заурядные люди. «Их младшие братья и сыновья тех стали каганами, – сообщает тот же текст, – но младшие братья были созданы не так, как их старшие братья, сыновья были не такими, как отцы. На трон восходили каганы без мудрости и смелости, что привело к распаду тюркской империи».

В действительности могущество тукю разрушило соперничество между двумя ханствами: восточным на Орхоне и западным на Иссык-Куле и в Таласе. Тюркские империи-близнецы, господствовавшие над половиной Азии, от Маньчжурии до Хорасана, были бы непобедимыми, если бы смогли сохранить свой союз на принципах 552 г., по которым вождь восточных тукю сохранял верховенство и императорский титул, тогда как вождь западных тукю довольствовался титулом ябгу. Но каган восточной половины Тобо (573–581), брат и наследник Мукана, был последним из своей линии династии, кто смог добиться от западных тукю признания своего первенствующего положения[62]. Между 582 и 584 гг. ябгу западных, Тарду, который, как следует из рассказа Валентина, был человеком очень вспыльчивым, порвал с новым властителем восточных и сам присвоил себе титул кагана. Китай, где активная династия Суй возобновила в Центральной Азии великую политику династии Хань, поддержал этот мятеж, разрывавший силы тюрок надвое. И действительно, с этого времени восточные и западные тукю никогда уже не объединялись, напротив, большую часть времени враждовали между собой.

Итак, в то время, когда Китай восстанавливал единство, тюрки свое разрушали. Эта перемена способствовала торжеству за их счет китайской империи династий Суй и Тан (VII–IX вв.).

Не только западные тукю взбунтовались против притязаний на превосходство своих восточных родичей, те начали делиться и между собой. Власть их нового кагана Шаболо[63] (581–587) в самой Монголии оспаривали его кузены Янь-ло и Да-ло-бянь. В это же время с запада на него напал новый «каган» западных тукю Тарду, а с востока кидани из Ляоси. Это вызвало беспокойство у китайских политиков: такая коалиция, если б она полностью разгромила монгольских тюрок, грозила чрезмерно усилить Тарду. Значит, следовало действовать так, чтобы он не мог восстановить в своих интересах тюркское единство. Китайский император Ян Цзянь, основатель династии Суй, внезапно сменил союзников и оказал восточному кагану Шаболо помощь против Тарду (585). В целом восточные тукю, полностью занятые внутренними распрями, больше не были опасны. Брат и преемник Шаполо, каган Мухо, очевидно, убил претендента на престол Талобяня (587), но вскоре после этого умер, а против следующего кагана Дуланя (587–600) выступил новый претендент – Тули, поддержанным китайцами. Правда, Дулань сумел изгнать этого соперника (599), но император Ян Цзянь тут же предоставил убежище Тули и его сторонникам, которых расселил в качестве федератов на Ордосе. Восточные тукю окончательно разделились.

После смерти Дуланя каган западных тукю Тарду вновь попытался воспользоваться растерянностью восточных, чтобы подчинить их и воцариться и в Монголии, и в Туркестане, воссоздать тюркское единство[64]. С целью предотвратить китайское вмешательство он применил акцию устрашения. В 601 г. он подошел с войском к императорской столице Чанъяню; в 602 г. напал на китайского протеже Тули на его ордосских стойбищах. Но китайские политики действовали тайно. В 603 г. одно из главных западных тюркских племен, толос или толаш, предки уйгуров, кочевавшее предположительно в районе Табарагатая, Урунгу и Джунгарии, подняло мятеж против Тарду, чья власть в его же собственном государстве так пошатнулась, что ему пришлось бежать на Кукунор, где его следы и затерялись (603). И тотчас его царство, могущественное ханство западных тукю, заставлявшее трепетать Персию и Византию и всего несколькими годами раньше угрожавшее китайской столице, распалось. Внук Тарду, Шэгуй, унаследовал лишь самую западную часть его владений с Ташкентом, тогда как его соперник Чуло завладел Или. Впрочем, Чуло намеревался продолжить дело Тарду, но китайская дипломатия сумела его вовремя остановить: императорский комиссар Бэй Цзю тайно поддержал его соперника Шэ-Гуя. Проиграв, Чуло поступил на службу китайскому двору (611). Со своей стороны Шэгуй, обязанный победой политике Китая, насколько известно, никогда ничего против него не предпринимал. Тем временем у восточных тукю власть в конце концов досталась китайскому протеже кагану Тули (ум. 609), а потом его сыну Ши-би (609–619). И в Монголии, и в Западном Туркестане Китай династии Суй, без большой войны, одними ловкими интригами разделил тюркскую силу, устранил непокорных ханов и привел к власти таких, которые были согласны признать над собой его сюзеренитет.

Так же обстояли дела в Кукуноре. Там сяньбийская, то есть монгольская, орда тогонцев, соседство с которой вот уже три века беспокоила китайские пограничные посты в Ганьсу, была в 608 г. раздавлена китайскими войсками и вынуждена бежать на Тибет. В том же 608 г. Китай вновь оккупировал оазис Хами. В 609 г. царь Турфана Цзю-бай-я признал себя вассалом императора Ян-ди.

Все это здание рухнуло, когда неудачные походы императора Ян-ди в Корею (612–614) разрушили престиж династии Суй. Каган восточных тукю Ши-би взбунтовался и едва не захватил самого Ян-ди в крепости Яньмэнь на северо-западе Шаньси (615). Разразившиеся в Китае гражданские войны, в которых погибла династия Суй (618), окончательно вернули тукю смелость. Когда новая китайская династия Тан, истребив конкурентов, наконец взошла на трон, дело династии Суй было полностью уничтожено, и надо было начинать все сначала. Степные орды доходили до сердца Шэньси. В 624 г. новый каган восточных тукю Сяле (620-630), воспользовавшись хаосом, вызванным гражданской войной, во главе своих конников пришел к императорской столице Чанъ-яню.

К счастью, у династии Тан был замечательный полководец, наследник престола принц Ли Шиминь, который, несмотря на молодость, был подлинным творцом восхождения своего дома на трон. Ли Шиминь отважно выступил навстречу варварам, дошел до Бин-чжоу на Цзин-хэ и своей твердостью сумел нагнать на них страху. Вожди орды посовещались, потом, не приняв боя, бежали. Через несколько часов на район обрушился проливной дождь. Ли Шиминь тут же собрал своих офицеров. «Товарищи, – такие слова приписывает ему Тан Шу[65], – вся степь стала морем. Опускается ночь, которая будет одной из самых темных. Самое время выступать. Тукю страшны, когда могут стрелять из луков. Пойдем на них с саблями и пиками в руках и ударим на них прежде, чем они сумеют изготовиться к обороне!» Так он и поступил. Тюркский лагерь был атакован на рассвете, и китайская конница саблями прорубила себе путь до шатра кагана Сяле. Тот запросил мирных переговоров и ушел в Монголию (624). После такой блестящей победы Ли Шиминь, которому тогда было двадцать семь лет, взошел на трон Китая и с того момента известен истории под тронным именем Тай-цзун (626).

Разгром императором Тай-цзуном ханства восточных тукю

Император Тай-цзун (627–649) является подлинным творцом китайского величия в Восточной Азии. Он разрушил ханство восточных тукю, способствовал расколу ханства тукю западных, завоевание которого уже после его смерти завершит его сын, и установил протекторат над таримскими индоевропейскими царствами.

В тот самый год, когда Тай-цзун взошел на престол, каган восточных тукю Сяле вновь предпринял новый поход к стенам Чанъ-яня. 23 сентября 626 г. его стотысячное войско появилось перед мостом Бэньцзяо у северных ворот города. Сяле нагло потребовал дань, угрожая в противном случае предать столицу огню и мечу. Тай-цзун, у которого, кажется, было недостаточно войск, компенсировал их нехватку отвагой. Он вывел всех, кого нашел, из ворот и выстроил перед ними, а сам с горсткой кавалеристов прошел вдоль берега реки Вэй, перед вражеским войском. Впечатленный его мужеством, вождь тукю слез с коня и поприветствовал его. В это время китайская армия разворачивалась в боевой порядок в долине у него за спиной, «сверкая на солнце своими доспехами и знаменами». Тай-цзун верхом на коне подъехал к тюркскому лагерю на расстояние, с которого был бы слышен его голос, подозвал кагана и его военачальников и стал упрекать за нарушение перемирия. Убежденный им Сяле на следующий день заключил мирный договор после традиционного принесения в жертву белого коня.

С целью ослабления силы Сяле Тай-цзун поддержал мятеж против него двух непокорных тюркских племен: толосов или талашей и сир-тардушей, из которые первые (будущие уйгуры) жили в Тарбагатае, а вторые возле Кобдо (627–628). В это же время Тай-цзун поддержал в самой Монголии нового претендента на трон, Тули, поднявшего мятеж против Сяле (628). Окружив Сяле враждебным кольцом, великий император в 630 г. двинул против него китайскую армию под командованием Ли Цзина и Ли Шэ-си, которая настигла его во Внутренней Монголии, на севере Шаньси, внезапно атаковала его лагерь и рассеяла его орды. Сам Сяле был взят в плен. На пятьдесят лет (630–682) ханство восточных тукю оказалось в подчинении у Китая. «Сыны благородных тюрок, – гласит знаменитая тюркская надпись в Кошо-Цайдаме, – стали рабами китайского народа, их чистые дочери стали рабынями. Благородные тюрки отказались от своих тюркских титулов и, приняв китайские, подчинились китайскому кагану и целых пятьдесят лет отдавали ему свой труд и свою силу. Для него они ходили в походы встречь восходящему солнцу и на запад до Железных ворот. Китайскому кагану отдали они свою империю и свои установления».

С такими помощниками Тай-цзун после разгрома монгольских тюрок в течение следующих двадцати лет подчинил туркестанских тюрок и индоевропейские оазисы в Гоби. В его царствование на удивление Азии возвысился неожиданный Китай, эпический Китай. Он заставил варваров тоже дрожать от страха, не вступая с ними в переговоры и покупая за золото их отступление. В течение трех веков китайский народ, который столько страдал от набегов тюрко-монголов, ассимилировал победоносные орды. Он подпитался и укрепился их кровью и теперь обратил против степняков полученную от них силу, добавив к ней огромное превосходство, даваемое тысячелетней цивилизацией.

Распад ханства западных тукю

Преобразовав территории Ордоса и Внутренней Монголии в укрепленные пограничные области (630), Тай-цзун занялся западными тукю. Те, как мы знаем, объединились под властью хана Шэгуя. Добившись покорности алтайских сир-тардушей, Шэгуй, проводивший лето возле Текеса и в верховьях Юлдуса, царствовал между 611 и 618 гг. от Алтая до Каспия и Гиндукуша. Его брат и преемник Тун Шихэ, то есть Тун ябгу (между 618 и 630), еще более увеличил свое могущество. Победитель толашей на северо-востоке, на юго-западе он укрепил свою власть над Тохаристаном или Бактрией и протекторат над частью Тарима.

В тот момент, когда китайский паломник Сюаньцзан в начале 630 г. увидел его близ Токмака, Тун Шихэ находился на вершине могущества. В зависимости от времени года он кочевал между долинами в верховьях Юлдуса, где, как и его предшественник, проводил лето, и берегами Иссык-Куля, «горячего озера», у которого он зимовал. Также он с удовольствием разбивал свои стоянки дальше к западу, у «тысячи родников», возле Таласа, нынешнего Аулие-ата. Царь Турфана был его вассалом, а его родной сын Тарду-шад – царем Тохаристана с резиденцией в Кундузе. «Он, – говорит «Книга Тан», – имел власть над всеми странами Запада. Никогда еще западные варвары не были столь сильны». Император Тай-цзун, который в то время как раз готовился сокрушить восточных тукю, полагал, «что следует соединиться с теми, кто далеко, против тех, кто близко», и поэтому относился к Тун Шихэ как к союзнику.

Описание последнего, оставленное Сюаньцзанем, напоминает Аттилу или Чингисхана. «Лошади этих варваров были крайне многочисленны. Хан носил зеленый атласный плащ и оставлял непокрытыми волосы; только на лбу у него была шелковая лента длиной десять футов, многократно обернутая вокруг головы, а концы ее ниспадали сзади. Он был окружен приблизительно двумя сотнями военачальников, одетых в парчовые плащи, а волосы у них были заплетены в косы. Остальное войско составляли всадники на верблюдах и лошадях, одетые в меха или тонкие шерстяные ткани и вооруженные длинными копьями, флагами и прямыми луками. Их было такое великое множество, что глаз не мог охватить всех их до конца».

Тун Шихэ оказал китайскому паломнику самый любезный прием. Действительно, он проявлял благожелательность к буддизму. В течение нескольких лет в гостях у него жил индийский миссионер по имени Прабхакарамитра, поставивший себе целью обратить народ тукю в свою веру, после чего отправиться (626) проповедовать в Китай. Точно такой же прием он оказал в своей резиденции Токмак и Сюаньцзаню, оставившему нам красочный рассказ об этом приеме: «Хан жил в большом шатре, сплошь украшенном золотыми цветами, блеск которых слепил глаза. Его приближенные выложили вперед свои длинные косы и сидели двумя рядами; на всех были блестящие одеяния из мягкого шелка. Позади них стояла ханская стража. Хотя это был всего лишь правитель варваров, сидевший в войлочной палатке, невозможно было, глядя на него, не испытывать чувства уважения». Читая эти строки, любопытно вспомнить практически те же чувства, испытываемые западными путешественники перед ханами Чингизидами. И еще одна сцена, которую мы также найдем у Рубрука в описании быта монголов XIII в., – это описание пьянок, устраивавшихся при приемах иностранных посольств. За время пребывания Сюаньцзаня Тун Шихэ принял посланцев Китая и царя Турфана. «Он пригласил этих посланцев сесть и угостил их вином под звуки музыки. Хан пил вместе с ними. Тогда мы увидели, что пирующие, все больше и больше оживлявшиеся, поднимались, принимали предложение выпить, чокались своими чашками, наполняли их снова и поочередно осушали. Тем временем гремела музыка восточных и западных варваров. Хотя это были полуварварские мелодии, они пленяли слух и веселили сердце. В скором времени после того принесли новые блюда; это были четверти вареных туш баранов и телят, которые в большом количестве выложили перед пирующими».

Через несколько месяцев после приезда Сюаньцзаня эта могущественная империя западных тукю рухнула. И в том же 630 г. одно из западных племен, карлуки, кочевавшие предоложительно между восточной оконечностью Балхаша и районом Чугучака в Тарбагатае, взбунтовалось против Тун Шихэ и убило его. Западнотукюйское царство раскололось на две части, чьи названия известны нам только в китайской транскрипции: племена нушиби на западе и юго-западе от Иссык-Куля, племена дулу на северо-востоке от этого озера. Нушиби и дулу истощили друг друга в войнах, подробности которых остаются неизвестными. Один хан дулу, по имени тоже Дулу (638–651), в какой-то момент объединил обе группы, после чего осмелился напасть на китайские военные поселения в районе Хами, но китайский полководец Го Сяо-кэ разгромил его возле горного хребта Богдо-ула, между Гучэном и нынешним Урумчи (ок. 642). Кроме того, император Тай-цзун поддержал орды нушибийцев, боровшиеся против Дулу, и хан, истощив свои силы, вынужден был бежать в Бактрию, где мы теряем его след (651).

Индоевропейские оазисы Тарима к моменту прихода к власти династии Тан

Уничтожив тукю, император Тай-цзун смог восстановить власть Китая над по меньшей мере половиной индоевропейских оазисов бассейна Тарима: Турфаном, Карашаром, Кучей, Кашгаром на севере, Шаньшанем, Хотаном и Яркендом на юге.

Эти древние караванные города, крайне важные в качестве мест привала на Шелковом пути между Китаем, Ираном и византийским миром, были также и местами привалов на пути буддистских паломников из Китая в Афганистан и Индию. В этом последнем качестве они отлично описаны китайским паломником Сюаньцзанем, который, выйдя в 629 г. из Ганьсу, прошел (629-630) северным маршрутом (Турфан, Карашар, Куча, Аксу, а оттуда Токмак, Талас, Ташкент и Самарканд) и вернулся в 644 г. южным маршрутом (Памир, Кашгар, Яркенд, Хотан, Шаньшань и Дуньхуан). Его рассказ подтверждает, что в ту эпоху буддизм совершенно завоевал эти мелкие таримские царства, принеся с собой индийскую культуру, так что санскрит стал богослужебным языком этого региона, наряду с местными индоевропейскими наречиями, то есть турфанским, карашарским и кучанским (древними тохарскими А и Б), и восточноиранским, на котором, вероятно, разговаривали в окрестностях Хотана.

Манускрипты, найденные экспедициями Пеллио, Ауреля Стейна и фон Ле Кока, подтверждают, что буддистские тексты были также переведены с санскрита на различные местные индоевропейские диалекты (тохарские или называемые таковыми на севере, восточноиранский на юго-востоке), тогда как другой индоевропейский язык, согдийский, принесенный караванщиками из Бухары и Самарканда, использовался в качестве разговорного в караван-сараях от Тянь-Шаня до Лобнора, где Пеллио нашел его следы на одной из согдийских колонн, датируемых VII в. Мы уже знаем, что караванщики и купцы Шелкового пути – с одной стороны, и буддистские миссионеры – с другой, и те и другие приходившие в таримские оазисы с индо-иранского пограничья, одновременно способствовали распространению в них иранского и индийского искусства, соединенных здесь под воздействием буддистской религии в единый сплав. В этой связи мы указывали выше на различные влияния, которые можно выявить на фресках Кизила, возле Кучи: греко-буддистское, индо-гангское или ирано-буддистское, принадлежащие либо к тому, что Хаккин называет первым кизильским стилем (ок. 450–650), либо к тому, что он же определяет как второй стиль (ок. 650–750). Мы также отмечали чисто сасанидский вид буддистских живописных изображений на деревянных панно в Дандан-Юлик, восточнее Хотана (ок. 650). Наконец, мы знаем, что второй кизильский сасанидско-буддистский стиль продолжался, параллельно индийским влияниям, напоминающим Аджанту, вплоть до фресок Турфана, Базаклика, Муртука и Сангима. Рядом с этими индийскими, эллинистическими и иранскими влияниями китайское влияние, как отметил Хаккин, уже чувствуется в Кумтуре, возле Кучи, и особенно, естественно, в Базаклике и других центрах фресок турфанской группы, ближайшей к китайской границе группы.

Во время паломничества Сюаньцзаня (630) культура этого перекрестка цивилизаций достигла своего апогея, особенно в Куче. Благодаря обнаружению экспедициями Пеллио, Стейна и Ле Кока обширной буддистской литературы на кучанском языке можно предположить, что среди всех индоевропейских оазисов Гоби Куча, видимо, является одним из тех, где индоевропеизм проявлялся наиболее ярко. Само написание названия Куча на санскрите (Кутчи) и на китайском (Цэу-цзы) кажутся наиболее близкими к произношению Кютси, которое предположительно являлось названием города на местном языке, как его называли прежде, тохарском. Под влиянием буддизма кучанский диалект, то есть особый язык индоевропейского происхождения, ранее обозначенный ориенталистами как тохарский Б, а сегодня называемый просто кучанским, стал языком литературным, на который с V по VII в. была переведена с санскрита часть религиозных текстов. Таким образом, пользуясь, с одной стороны, достижениями буддистской цивилизации – все интеллектуальное наследие Индии, а с другой – ростом благосостояния, принесенного ему торговыми связями с Ираном, чью материальную культуру оно копировало, кучанское общество, каким мы его видим в текстах и на фресках Кизила и Кумтуры, предстает перед нами странно успешным, почти парадоксальным для тех времен и тех мест. То, что это изящное и утонченное общество, пышный цветок арианизма в Центральной Азии, расцвело в нескольких конных переходах от всех этих тюрко-монгольских орд, от границы с варварским миром, накануне вторжения самых грубых и примитивных племен, кажется сном. И настоящим чудом представляется то, что он мог цвести так долго на краю степи, под защитой одной лишь пустыни, под ежедневной угрозой жестоких набегов кочевников.

Кучанское общество, каким его воскрешают для нас фрески, блестящее кучанское рыцарство словно сошло с персидских миниатюр, которые будут нарисованы позже, – чистые овалы лиц, длинные прямые носы, хорошо очерченные брови, изящные, тщательно выбритые лица, если не считать едва заметных усов, тонкие талии, высокие стройные тела, будто сошедшие со страниц «Шахнамэ» времен Тимуридов, – физический тип здесь чисто иранский. То же самое можно сказать о костюмах. Во-первых, придворные одеяния: длинные прямые кафтаны, стянутые на талии металлическим поясом и открытые на груди отворотами, уже отмеченными в Афганистане на сасанидских фресках Бамиана, украшенные галунами, жемчужинами и цветами, заимствованными из иранского декора всех времен. Военный костюм: кизильские гордые копьеносцы в конических шлемах, в кольчугах, с длинными копьями, большими прямыми мечами напоминают сасанидскую Персию с уже персидской элегантностью. Наконец, прекрасные дамы и жертвовательницы с фресок Кизила и Кумтуры, с их затянутыми на талии корсажами и пышными платьями, несмотря на буддистский сюжет, напоминают нам, что среди всех промежуточных пунктов Шелкового пути, среди богатейших торговых городов Тарима именно Куча славилась как город удовольствий и что вплоть до самого Китая разнеслась слава ее музыкантов, танцовщиц и куртизанок.

Установление над регионом Тарима протектората династии Тан

Если, невзирая на унифицирующий покров буддизма, Куча оставалась в плане материальной цивилизации скорее иранской, то Турфан (Гань-чан) в этом отношении находился скорее под китайским влиянием. Достаточно сравнить фрески из района Кучи, например кизильские, и фрески из района Турфана, такие как муртукские, сангимские и базакликские, чтобы в этом убедиться. Здесь индоиранские мотивы, переданные Кучей, постепенно растворяются в эстетике искусства эпохи династии Тан. Это движение объясняется как территориальной близостью Китая, так и историей. С 507 г. в Турфане правила китайская по происхождению династия Цюй[66]. В 609 г. турфанский царь Цзю-бай-я прибыл к китайскому императору Ян-ди для принесения присяги на верность. Его преемник Цзю-вэнь-тай (ок. 620–640) радушно принимал у себя китайского паломника Сюаньцзана, причем радушие его было столь избыточным, что даже хотел силой удержать гостя (конец 629 – начало 630 г.). Этот хорошо известный эпизод говорит по меньшей мере о любви монарха к китайской культуре и о его буддистском рвении. В том же 630 г. Цзю-вэнь-тай прибыл к императору Тай-цзуну принести присягу на верность, но в последние годы своего царствования поднял мятеж против сюзеренитета Танов (640). Тай-цзун направил против него своего полководца Хоу Цзюнь-цзи. При приближении китайской армии Цзю-вэнь-тай умер от потрясения. Турфан был оккупирован, аннексирован и стал административным центром китайской префектуры, а позднее даже губернии «Усмиренный запад», Ань-си (640).

Карашарское царство (Агни в санскритской транскрипции, Йен-цзи в китайской), вероятно, было почти таким же блестящим очагом индоевропейства, как Куча. Благодаря буддизму, религиозной цивилизации, заимствованной из Индии, материальной культуре, частично заимствованной у Ирана, искусству, в значительной степени заимствованному у греко-буддистского Афганистана, карашарские орнаменты из Берлинского музея поразительно напоминают хаддские из Музея Гиме. Но теперь и там танский Китай давал почувствовать свою военную силу. С 632 г. Карашар признал над собой сюзеренитет императора Тай-цзуна, но в 640 г. царствовавший тогда монарх, которого китайцы называют Ду-цюэ-шэ, очевидно обеспокоенный аннексией Турфана, вступил в союз с западными тукю и поднял мятеж. Тай-цзун послал против него полководца Го Сяо-кэ. Тот, совершив умелый маневр, воспользовавшись ночной темнотой, подошел к Карашару со стороны Юлдуса, на рассвете внезапно атаковал город и захватил. Он посадил на трон брата царя, называемого принцем Ли-по-чжуань, преданного Китаю (640). Через несколько лет Ли-по-чжуань был свергнут одним из своих кузенов, по имени Се-по А-на-чжэ, который поддерживал кучанцев и тукю. Тай-цзун повелел своему полководцу Ашина Шэ-эру (тукюйскому принцу на службе Танов) покончить с мятежным городом. Тот выступил на Карашар, обезглавил узурпатора и отдал трон другому члену царской семьи (648).

После Карашара пришел черед Кучи.

В Куче (Цэу-цзы по-китайски) царствовала династия, называемая по-кучански Сварна (Суварна на санскрите, Суфа в китайской транскрипции), то есть Золотая семья. Царь, называемый на китайском Суфа Пуши (на санскрите Суварна Пушпа, Золотой Цветок) в 618 г. принес присягу на верность китайскому императору Ян-ди. Его сын, Суфа Де китайских летописей, на кучанском Сварнатеп, а на санскрите Суварна Дева (Золотой Бог), был ревностным буддистом, устроившим великолепный прием китайскому паломнику Сюаньцзану, несмотря на то что сам монарх и его народ принадлежали к буддистскому течению Малой колесницы (Хинайана, Hînayâna), тогда как Сюаньцзан принадлежал к течению Большой колесницы (Махайана, Mahâyâna). В том же 630 г. Сварнатеп признал себя вассалом императора Тай-цзуна, но впоследствии, недовольный захватнической политикой Танов, сблизился с их противниками – западными тукю. В 644 г. он отказался от уплаты дани и помог карашарцам в их мятеже против Китая. Он умер до того, как на него обрушилось возмездие, а на троне его сменил брат, которого китайские историки называют Хэли Пушипи, на санскрите Хари Пушпа (Божественный Цветок) (646). Новый царь, чувствуя приближение бури, поспешил направить китайскому двору уверения в своей преданности (647). Но было слишком поздно. Ашина Шэ-эр, тукюйский принц на китайской службе, уже выступил на запад с армией из регулярных китайских частей и вспомогательных подразделений из тукю и толашей.

Сначала Ашина Шэ-эр лишил Кучу надежд на помощь извне, разгромив два союзных мятежному городу тюркских племени: чуюэ и чуми, кочевавшие первое в окрестностях Гучэна, второе в районе Манаса. Оттуда он двинулся на Кучу. Когда царь Хэли Пушипи вышел из крепости со своим войском, Ашина Шэ-эр, применяя давнюю тактику кочевых орд, притворился, будто отступает, заманил его в пустыню и там разгромил. Очевидно, это были Креси и Азенкур[67] прекрасного иранского рыцарства, конец блестящих паладинов с кизильских фресок. Тюркский кондотьер на жалованье у Китая победителем вошел в Кучу и, поскольку царь Божественный Цветок бежал на запад, в местечко Аксу (По-хуан), осадил его там и взял в плен. Однако один из кучанских аристократов, называемый в китайской транскрипции На-ли, ездивший к тукю за подкреплениями, неожиданно вернулся и, использовав эффект внезапности, убил китайского военачальника Го Сяо-кэ. На этот раз репрессии были безжалостными. Ашина Шэ-эр отрубил 11 000 голов. «Он разрушил пять больших городов и истребил бесчисленное множество мужчин и женщин. Западные области были охвачены ужасом» (647–648). В Чанъане царственный пленник Хэли Пушипи пал на колени перед величием императора Тай-цзуна. На трон Кучи китайцы посадили брата этого монарха, ябгу, но держали его под своей плотной опекой.

Блистательное кучанское и кизильское индоевропейское общество так и не оправилось от этой катастрофы. Когда после столетнего китайского протектората, во второй половине VIII в., Китай вновь потеряет интерес к Куче, власть там возьмет не прежняя индоевропейская аристократия; как и в Турфане, это будут тюрки-уйгуры. Древняя индоевропейская страна, этот Внешний Иран, превратится в Восточный Туркестан.

К западу от Кучи протянулось Кашгарское царство – по-китайски Шулэ, – населенное, очевидно, потомками древних шака и говорившее, вероятно, на их языке – восточноиранском. Китайский паломник Сюаньцзан отмечает, что у кашгарцев голубые глаза и, как он выражается, «зеленые зеницы» – ценное свидетельство того, что германские писатели назвали бы «арийским признаком», сохранившимся в этом народе. Сюаньцзан также упоминает, что их письменность индийского происхождения, а господствующая религия – буддизм Малой колесницы, или хинайана, хотя у сасанидского маздеизма также имелись свои приверженцы. В Яркендском царстве (по-китайски Со-цзюй), напротив, господствующим буддистским течением была махайана, или Большая колесница Спасения. Наконец, Хотанский оазис (по-китайски Ю-тянь), обогатившийся благодаря своим плантациям тутовых деревьев для разведения шелкопрядов, мастерским по производству ковров и добыче нефрита, также являлся важным буддистским центром, в котором усердно изучали санскрит и где преобладала Махайана. Имя царствующей династии мы знаем только в китайской транскрипции: Вэй-чэ.

После восшествия на престол императора Тай-цзуна эти три царства принесли Китаю вассальную присягу на верность: Кашгар и Хотан в 632 г., Яркенд в 635 г. В том же 625 г. царь Хотана отправил своего сына к императорскому двору. В 648 г., когда императорский полководец Ашина Шэ-эр покорял Кучу, он отправил своего заместителя Се Вань-бэя с отрядом легкой кавалерии на Хотан. Перепуганный хотанский царь, называемый по-китайски Фу-шэ Синь, был приглашен прибыть к императорскому двору в Чанъан, откуда, впрочем, вернулся домой с новыми титулами и привилегиями.

Танский Китай – властелин Центральной Азии

После этих завоеваний под прямым управлением Китая оказалась территория вплоть до Памира. Понятна гордость императора Тай-цзуна, завоевателя Центральной Азии. «Книга Тан» приписывает ему такие слова: «В древности варваров покоряли только лишь Цин Шихуанди и Хань У-ди. Но я, взяв мой меч длиной три фута, покорил Двести царств, принудил к молчанию Четыре моря, и далекие варвары один за другим пришли покориться мне!» У тюрок его престиж также был велик. Хотя он их победил, но сумел привязать к себе узами личной преданности, принятыми среди тюрко-монголов, и, как скажет в следующем веке тюркская надпись в Кошо-Цайдаме, стать «китайским каганом». Наиболее ярким примером личной преданности тюрок его персоне служит история Ашина Шэ-эра, приведенная в «Книге Тан». Этот хан, происходивший из царствующей династии восточных тукю (он был братом кагана Сяле), перешел на сторону Китая в 636 г. Он стал одним из лучших военачальников Тай-цзуна, который в награду отдал ему в жены танскую принцессу. Мы знаем, какую роль он сыграл в китайских завоеваниях (взятие Карашара, Кучи и др.). Его преданность была такова, что после смерти Тай-цзуна старый кондотьер хотел покончить с собой на его могиле, по обычаю кочевников, «чтобы охранять смертное ложе императора».

Обо всех ветеранах центральноазиатских походов можно сказать словами знаменитого поэта Ли Тай-бо из его произведения «Человек пограничья»: «Человек пограничья за всю свою жизнь не открывает ни одной книги, но умеет охотиться на коне, он ловок, силен и смел. Осенью его конь жиреет, потому что степная трава идет ему на пользу. Как он великолепен и горделив, когда скачет верхом! Его плеть звонко хлещет по снегу или позвякивает в позолоченном чехле. Одушевленный щедрой порцией вина, он зовет своего сокола и уезжает далеко в степь. Его лук, натянутый с большой силой, никогда не распрямляется впустую. Птицы часто падают, пронзенные его свистящими стрелами. Люди расступаются, давая ему дорогу, ибо его доблесть и воинственный нрав хорошо известны по всей Гоби».

Император Гао-цзун (650–683), сын и преемник Тай-цзуна, в первую половину своего царствования завершил его дело. Он сосредоточил силы против западных тукю, то есть двух групп племен, на которые разделились западные тукю: нушиби к юго-западу от Иссык-Куля и дулу на северо-востоке от него. Этот раскол, разумеется, был на руку китайской политике. Хан дулу по имени Хэлу (651–657) на какое-то время сумел заставить нушиби признать свое верховенство, восстановив единое западное царство тукю. Тогда он поднял мятеж против китайского сюзеренитета. Китайцы первым делом заключили против него союз с кочевавшими в районе Ханхая тюрками-уйгурами – прежними толосами или толашами, чей хан По-жунь весьма эффективно поддержал императорскую политику. Усилившись такой поддержкой, китайский военачальник Су Дин-фан углубился в северо-западные пустынные просторы. Приближалась зима, земля на два фута покрылась снегом. «Туман, – говорил китайский полководец своим войскам, – везде навел темень. Варвары думают, что мы не умеем воевать в такую погоду. Поспешим застигнуть их врасплох!» Он действительно застал Хэлу врасплох на реке Боротала, возле Эльхинора, в Джунгарии, потом еще раз разгромил его в Чжу, западнее Иссык-Куля (657), и принудил бежать до Ташкента. Это стало концом Хэлу, потому что ташкентцы выдали его Китаю. Тогда китайский двор назначил ханом дулу своего верного тюрка Ашина Мишэ (657–662). Племена нушиби, со своей стороны, приняли себе в ханы другого китайского вассала – Ашена Бучжаня (659–665).

Последний подъем могущества тукю. Каган Мочжо

Казалось, танский Китай достиг в Центральной Азии всех своих целей, как вдруг ситуация резко изменилась. Император Гаоцзун, слабый правитель, погрязший в гаремных интригах, всю вторую половину своего царствования (с 665 по 683 г.) наблюдал за тем, как слабеет китайское влияние в Центральной Азии. С 665 г. обе группы западных тукю, нушиби и дулу, восстали против назначенных Китаем ханов и восстановили свою независимость. Затем тибетцы, народ в те времена почти такой же дикий[68], вторглись в бассейн Тарима и отобрали у Китая то, что называлось «Четыре гарнизона»: Карашар, Кучу, Хотан и Кашгар (670). Но главное – восточное ханство тукю, разгромленное в 630 г. Тай-цзуном, возродилось под властью потомка прежней династии – кагана Кутлуга (Счастливого), того самого, кого надпись в Кошо-Цайдаме славит под именем Эльтериш-каган.

Надпись, сделанная по приказу сына Кутлуга, показывает, что реставрация Орхонского тюркского ханства отвечала национальному чувству: «Весь мелкий тюркский люд говорил там: „Я был народом, имевшим собственную империю. Где теперь моя империя? Я был народом, имевшим своего кагана. Где теперь мой каган?“ Так говорили они и снова дышали надеждой объединиться и организоваться. Тогда китайцы сказали: „Мы уничтожим тюркский народ и оставим его без потомства“, и они выступили, чтобы его уничтожить. Но бог тюрок наверху, на небе, и священные духи земли и воды сделали так: чтобы тюркский народ не был истреблен и чтобы он снова стал народом, они возвысили моего отца, кагана Эльтериша, и мою мать, Ильбильга-катун, держа их на вершине неба». Впрочем, восстановитель Орхонской империи начинал, и надпись это подтверждает, как обычный главарь банды. «Мой отец, каган, выступил тогда с двадцатью семью людьми, потом их стало семьдесят. Поскольку Тенгри давал им силы, армия моего отца была как волки, а их враги – как овцы. После того как их стало семь сотен, он подчинил независимые народы, низложил их ханов, а народы обратил в рабство, дал им законы по установлениям наших предков и воспламенил их. На юге нашим врагом был китайский народ, на севере нашими врагами были Девять Огузов (Токуз Огуз), киргизы, курыканы[69], Тридцать Татар, кидани были врагами. Мой отец каган совершил сорок семь походов и победил в двадцати битвах. Поскольку Тенгри благоприятствовал ему, он оставил без империй тех, кто имел империи; тех, у кого были каганы, он оставил без каганов. Он усмирил врагов, заставил их преклонить колено и склонить голову».

Итак, ханство восточных тукю было восстановлено в своем историческом центре – у истоков Орхона и гор Отукан (очевидно, нынешнего Хангайского хребта). В этом деле Кутлугу оказал большую помощь ловкий политик Тониукук (или Тоньюкук), тюрок, чей род некоторое время занимал передаваемый по наследству высокий пост в китайской администрации пограничного округа Юньчжун, возле современного Гуйхуачена, на севере Шаньси. адпись на могильном камне Тониукука, найденная в 1897 г. в долине Верхней Тулы, в Баин-Цокто, между Налайшой и правым берегом реки, позволяет, вместе с дополнительными данными, почерпнутыми из «Книги Тан», восстановить образ этого интересного персонажа. Как и многие другие представители тюркской знати со времени царствования Тай-цзуна, Тониукук получил китайское образование, но когда Кутлуг восстановил независимость тюрок, присоединился к нему и стал его советником и первым помощником, поставив на службу новому кагану приобретенные им знания китайских обычаев, менталитета и политики, а главное: раскрыл слабость, до которой жалкого императора Гао-цзуна довели дворцовые интриги. С 692 г. Кутлуг и он начали войну против Китая, предав разграблению север Шаньси. В марте 683 г. Кутлуг разорил кантон Гуй-чжоу (Хуай-лай-сянь, к северу от перевала Нангоу, к северо-западу от Пекина). С тех пор каждый год был отмечен грабительским набегом на пограничную линию в Шаньси или Хэбее. В апреле 683 г. Кутлуг и Тониукук опустошили округ Шань-юй, ныне Суй-юань. В июне убили наместника области Ю-чжоу или Вэй-чжоу (Линцзю, юго-восточнее Датуна), взяли в плен губернатора Фончжоу (Юлин на севере Шаньси) и разорили округ Ланьчжоу на северо-западе Шаньси. Осень 684 г.: набеги в окрестностях Со-чжоу (Чжо-бин) на севере Тайюаня, где был разгромлен целый китайский корпус. В апреле 687 г. набег до Чан-бина к северо-западу от Пекина. Осенью 687 г. тюрки, снова атаковавшие со стороны Чжо-бина, в Шаньси, наконец потерпели поражение.

Однако после смерти императора Гао-цзуна (26 декабра 683 г.) власть в Китае узурпировала его вдова У-хоу (или У Цзэтянь) – женщина беспринципная, страшно деспотичная, но энергичная и имевшая способности к управлению государством (684–705). Каким бы тираничным ни было ее правление внутри страны, она начала исправлять внешнюю политику Китая. Например, в Тариме ее полководцы отбили у тибетцев Четыре Гарнизона, Карашар и Кучу (692), Кашгар и Хотан (691). Как мы уже знаем, она была менее удачлива в борьбе против восточных тукю, чей каган Кутлуг практически ежегодно опустошал приграничные области Шансьи и Хэбея. Она попыталась организовать удар ему в тыл, поддержав выступление тюргешей или тюргишей – тюркского племени, кочевавшего в современном Семиречье, в нижнем течении Или. Тщетная попытка, потому что тюргешский хан Учжэлэ был разбит и взят в плен Кутлугом, чей сюзеренитет над собой вынужден был затем признать (689).

Кутлуг умер между августом и ноябрем 691 г. Его преемником стал не один из сыновей, а брат Мочжо, или Мотчо (китайская траскрипция тюркского Бек-чор, по реконструкции Пеллио), которого те же надписи на Орхоне обозначают именем Капаган-каган, при котором успехи восточных тукю достигли наивысшей точки (691–716). Назначив себя арбитром в дворцовых драмах танского двора, он, проявив ловкость, сумел выставить себя защитником легитимных наследников Танов против узурпаторши императрицы У-хоу. Императрица попыталась замириться с ним, женив своего племянника на дочери тюркского царя; по этому поводу молодой человек отправился ко двору кагана, который тогда стоял лагерем в Черных песках (Кара-кум), южнее современного Саин-нойана, но Мочжо высокомерно отказался (698): его дочь предназначалась не племяннику У-хоу, а законному императору, отстраненному узурпаторшей от власти (703). Кроме того, он объявил, что, если узурпаторша свергнет с престола династию Тан, он со всеми своими ордами вторгнется в империю.

Несмотря на заверения в том, что он защищает Танов от грозной узурпаторши, Мочжо продолжал свои грабительские набеги на китайские земли. В 694 г. он разорил округ Линчжоу в районе между Сюаньхуа и Линцзю к западу от Пекина. Тем временем ему пришлось ненадолго пойти на сотрудничество с китайским двором против киданей – народа монголоидной расы, кочевавшего в Ляоси и Джехоле и начавшего свою экспансию на юг, нападая на китайские пограничные округа в районе Юнпина. В 696 г. один из вождей киданей, хан Ли Цзин-чжун, разгромил в этом районе китайскую армию. Этот вождь был союзником Мочжо. Когда вскоре после этого он умер, кидани прогнали его сына и отделились от тюркской коалиции. Мочжо вступил в страну киданей, чтобы восстановить изгнанника на троне, но не сумел этого достичь. Тогда он договорился с Китаем о совместных боевых действиях против киданей. За это он получил солидное вознаграждение в виде многочисленных штук шелка, мер риса, оружия, доспехов и т. д. Оказавшиеся зажатыми в клещи Мочжо и китайцами, одновременно вторгшимися в их страну, кидани были наголову разгромлены (696–697).

Императрица У-хоу, решив, что Мочжо сделался ее постоянным союзником, поблагодарила его за помощь. В ответ он возобновил свои набеги на округ Лин-ву возле Нинся. После того как китайский двор отверг его наглые предложения, он возглавил набег на юг Сюаньхуа, сопровождавшийся страшными грабежами, штурмом взял Вэй-чжоу (возможно, Линцзю к юго-востоку от Датуна), разорил Дин-чжоу в самом сердце Хэбея, между Баодином и Чжэн-дином, взял еще Чжао-чжоу и ушел восвояси только после того, как захватил несколько тысяч пленных, которых он перебил перед отступлением. В 702 г. он опустошил округ Дай-чжоу на севере Шэньси. В 706 г. наголову разгромил китайского военачальника Ша-ча Чжун-и возле Мин-ша-шаня, к востоку от Дунь-хуана, и осадил приграничную крепость Линчжоу, рядом с современным Нинся. Победа при Мин-ша-шане воспета в эпических выражениях на стеле в Кошо-Цайдаме, рассказывающей нам, какую роль в ней сыграл племянник Мочжо Кюль-тегин: «Мы сражались против Ша-ча сангуна. Сначала он (Кюль-тегин) сел на серого коня Тадыкан-чура и устремился в атаку. Этот конь был убит. Потом он сел на серого коня Ышбара-Яматара и устремился в атаку. И этот конь был убит. В третий раз он сел на Кедымлыга, гнедого коня, и устремился в атаку. В его доспехи попало более сотни вражеских стрел. Его атаку помнят многие из вас, о благородные тюрки. А эту армию (китайскую) мы там уничтожили!»

После каждого набега на китайскую территорию Мочжо возвращался в Монголию с длинными вереницами пленных и фантастической добычей. «В то время, – гласит надпись в Кошо-Цайдаме, – [наши] рабы стали рабовладельцами, а [наши] подневольные – владельцами подневольных. Столько мы всего захватили и устроили!»

Не менее удачлив Мочжо был и в войнах против других тюркских народов. На востоке он победил байырку с Верхнего Керулена, на севере – киргизов с Верхнего Енисея. «Идя через снег, чья высота равнялась длине наших копий, – сообщает стела его племянника Кюль-тегина, – мы поднялись на лесистые Кегменские горы (сейчас – хребет Танну-Ола), мы победили народ киргизов и сражались против их кагана дальше в лесу. Кюль-тегин устремился в атаку на белом жеребце. В схватке он поразил одного человека стрелой и пронзил клинком двоих. В этой атаке он загнал белого жеребца, но каган киргизов был убит, и мы обратили его народ в рабство». На западе Мочжо на какое-то время установил сюзеренитет над двумя группами западных тукю – дулу и нушиби (699). С этого момента великая империя тукю была восстановлена почти в границах 550 г. В низовьях Или, южнее Балхаша, тюргешский хан Сого (706–711), сын и преемник Учжэлэ, правда, пытался сопротивляться, собрать западных тукю против Мочжо, но в 711 г. был побежден и убит этим последним, который остался единственным государем тюркских народов от китайской границы до Трансоксианы. «Каган тюрок, – говорит по этому поводу стела Кюль-тегина, – был из моих тюрок, из моего народа. Поскольку у него не было мудрости и он не проявлял к нам уважения, он был убит…» И дальше: «Мы выступили против тюргешей, поднялись на лесистые горы Алтуна (Алтая) и перешли Верхний Иртыш. Мы победили народ тюргешей. Армия кагана тюргешей обрушилась на нас, как пламя и буря, и мы сражались. Кюльтегин устремился в атаку на сером коне Башгу. Мы убили кагана тюргешей и обратили в рабство его народ». Столь же триумфальной стала война с карлуками – еще одним тюркским народом из района Или. «Мы сражались в Кара-келе. Сидя на белом коне, Кюль-тегин устремися в атаку… Мы обратили в рабство карлуков».

Но Мочжо старел. Его жестокость, его тирания в конце концов утомили тюрок. Многие вожди переметнулись на сторону Китая. Байырку подняли мятеж. Мочжо наголову разгромил их на берегах Тулы, но, когда на обратном пути проезжал через лес, на него напал вражеский отряд, который его убил (22 июля 716 г.). Байырку отдали его голову китайскому послу, который отослал ее Чанъан.

Кюль-тегин и Моцзилянь

После смерти Мочжо у тюрок начались серьезные раздоры. Его племянник, энергичный Кюль-тегин, сын прежнего кагана Кутлуга, произвел настоящий дворцовый переворот. Опираясь на свой престиж, созданный ему его победами (мы видели, что он был первым помощником своего дяди), Кюль-тегин убил Богю, сына Мочжо, а также всю семью последнего и советников покойного кагана. Избежал смерти только Тониукук, потому что был тестем брата Кюль-тегина.

Кюль-тегин не занял трон сам, а провозгласил каганом своего старшего брата Моцзиляня (в китайской транскрипции), которого орхонские надписи называют Бильге-каганом, «мудрым императором», и который царствовал в Монголии с 716 по 734 г.

Однако, воспользовавшись убийством Богю и последовавшей за ним семейной драмой, все вассальные орды взбунтовались против Орхонской династии. Кюль-тегину и Моцзиляню пришлось потратить немало сило, чтобы вернуть их к повиновению. Кошой ацдамская стела, установленная Моцзилянем в честь Кюль-тегина, перечисляет целую серию сражений против Девяти Огузов (Токуз Огуз) и Девяти Татар (Токуз Татар), очевидно, первые обосновались на Среднем Керулене, а вторые на нижнем течении той же реки, против уйгуров и карлугов. «Народ Токуз Огуз был моим собственным народом. Поскольку случились потрясения на небе и на земле, они стали нашими врагами. За один год мы пять раз бились с ними. Вскочив на белого коня Азмана, Кюль-тегин устремился в атаку. Он сразил шестерых. В рукопашной зарубил седьмого. Мы победили, но тюркский народ падал от усталости и терял боевой дух». Хотя в разгар этих жестоких междоусобиц восточные тукю вынуждены были отказаться от сюзеренитета над тукю западными, они сумели сохранить Орхонское царство. На той же самой стеле, посвященной Кюль-тегину, Моцзилянь ставит это в заслугу лично себе: «Если бы я не трудился столько вместе с моим младшим братом Кюль-тегином, тюркский народ погиб бы».

Стремясь окончательно залечить раны гражданской войны, Моцзилянь последовал совету старого Тониукука, которому тогда было уже семьдесят лет. Моцзилянь хотел отметить свое царствование нападением на Китай. Тониукук отговорил его от этого. Действительно: на трон империи Тан как раз взошел великий император Сюань-цзун (713–755). Не имея полководческих талантов Тай-цзуна Великого и не расставаясь с придворной жизнью (время его царствования – золотой век великолепного чанъанского двора), новый Сын Неба проявил большую жажду славы и желание восстановить китайское владычество в Центральной Азии. По-прежнему прекрасно информированный о внутренней китайской политике, Тониукук доказал своему господину, что тюрки, истощенные гражданской войной – стада рассеяны, лошади охудали, орды оголодали, – совершили бы неосторожность, напав на танский Китай, восстановивший свои силы. Бросаясь из крайности в крайность, продолжает «Книга Тан», Моцзилянь задумал сделать тюрок оседлыми, построить на Орхоне окруженную крепостными стенами столицу на манер китайской, возвести буддистские храмы и даоистские монастыри. Тониукук доказал ему, что это было бы другой ошибкой. Главным преимуществом тюрок была их мобильность кочевников, позволявшая внезапно нападать при каждом удобном случае и безнаказанно уходить в случае неудачи. «У тукю, – такие слова приписывает китайский летописец старому тюркскому волку, – один человек на сто китайцев. Они ищут воду и пастбища, занимаются охотой, не имеют постоянного жилища и воюют. Когда они чувствуют себя сильными, они идут вперед. Когда они считают, что слабы, бегут и прячутся. Таким образом они компенсируют численное превосходство китайцев, не дающее последним никаких преимуществ. Если вы посадите тукю в укрепленный город и будете один раз побеждены китайцами, вы станете их пленником. Что же касается Будды и Лао-цзы, они учат людей доброте и унижениям; это не та наука, что нужна воинам!»

Те же самые уроки – секрет тюркской силы – Моцзилянь повторяет для своих потомков на Кошо-Цайдамской стеле. В этой связи он напоминает тот деморализующий эффект, который веком раньше произвели на восточных тукю китайские нравы. «Зов китайского народа, который легко отдает нам во множестве золото, серебро и шелк, так ласков, богатства его так размягчают. Своими сладкими речами и богатствами китайцы завлекают тюркский народ. Позволив этим сладким речам победить себя, многие из твоих, о тюркский народ, погибли. Оставив мрачный лес, многие смотрели на юг, говоря: „Я хочу поселиться на равнине“. И Моцзилянь заклинает тюрок оставаться тюрками: «Если ты пойдешь в эту страну, о тюрский народ, ты умрешь! Но если останешься в лесу Отукена (Хангай и Орхон), где нет ни богатства, ни забот, ты сохранишь свою вечную империю, о тюрский народ!..»

Как бы то ни было, следуя советам Тониукука, Моцзилянь предложил Китаю заключить мир (718). Император Сюань-цзун отверг предложение и повелел напасть на него. Басмылы, тюркское племя из района Гучэна, бывшего Бэй-тина, и кидани из Ляоси и Джехола, выступив на стороне Китая, должны были ударить тукю в спину с юго-запада и юго-востока. Каган Моцзилянь забеспокоился. Старый Тониукук успокоил его, объяснив, что басмыны, китайцы и кидани разделены слишком большими расстояниями, чтобы суметь синхронизировать свои удары. Так и получилось: Моцзилянь успел сперва наголову разгромить басмынов в Гучэне, а затем пройтись опустошительным рейдом по китайской границе в современной Ганьсу, возле Ганьчжоу и Лянчжоу (720). Наконец в 721–722 гг. был заключен мир. Между тукю и империей установились дружеские отношения[70].

После смерти (731) своего брата Кюль-тегина, которому он был обязан престолом, Моцзилянь повелел выгравировать на его могиле между Кошо-Цайдамом и Кокшин-Орхоном, в 60 километрах к северу от Каракорума, ту самую хвалебную надпись, которую мы так широко цитировали и которая является эпическим изложением истории тюрок. Император Сюань-цзун приказал добавить к ней китайскую надпись – свидетельство дружбы между двумя дворами (732).

Эти надписи – древнейшие датированные тюркоязычные источники – сделаны письмом, неудачно названным «руническим», которое происходит от арамейского алфавита через старосогдийский алфавит (хотя, как уточняет Бартольд[71], часть этих «рун» имеет независимое происхождение и демонстрирует иероглифический характер). Другие «рунические» тюркские надписи обнаружены в Сибири, в бассейне Енисея. Бартольд полагает, что первые образцы тюркского письма могут восходить к VII или даже к VI в. н. э. В VIII в., как мы увидим, у тюрок его вытеснит уйгурское письмо, также производное от северосемитских алфавитов через посредство согдийского.

Крушение империи восточных тукю. Возникновение уйгурской империи

По уровню культуры, который демонстрируют алфавит и орхонские надписи, а также относительная мягкость правления Моцзиляня, восточные тукю, казалось, стояли на пороге входа в общее русло великих цивилизаций, когда Моцзилянь был отравлен одним из своих министров (734). Его смерть спровоцировала смуты, в которых империя тукю и погибла. Его сын Ижань (китайская транскрипция) умер вскоре после него. Место Ижаня занял его брат Тенгри-каган, еще юный, правивший с помощью вдовы Моцзиляня, но в 741 г. Тенгри-каган был убит одним из своих военачальников, шадом восточных областей, который предположительно объявил себя царем под именем Озмыш-каган. Это стало концом империи тукю, потому что против Озмыш-кагана восстали сразу три основных вассальных тюркских племени: басмылы, уйгуры и карлуки, которые предположительно кочевали: басмылы вокруг современного Гучэна, уйгуры между Кобдо и Селенгой, а курлуки у восточной оконечности озера Балхаш, возле Эмеля. В 744 г. Озмыш-каган был убит басмылами, которые отправили его голову к чанъанскому двору. Оставшиеся в живых члены царствующей династии восточных тукю бежали в Китай (743).

Монгольская империя осталась без защиты. Басмылы попытались завладеть ею, но, будучи слишком слабыми, не справились с задачей. Победу одержали уйгуры, вероятно, при поддержке карлуков. Уйгурский хан, называемый в китайской транскрипции Кули Пэйло, воцарился в качестве кагана в имперской области на Верхнем Орхоне под тронным именем Кутлуг Бильге (Ку-ту-лу Бей-цзя цзю). Его приход к власти был признан танским двором, и император Сюань-цзун пожаловал ему титул хуай-жаня. Танские летописи повествуют нам, что он царствовал от Алтая до Байкала. Умер он предположительно в следующем, 745 г.; по другим источникам – только в 756 г., но его творение пережило его самого.

Так уйгурская империя сменила империю тукю. Она просуществовала один век (744–840). Впрочем, это была всего лишь замена одного господствующего тюркского народа другим, связанным с ним близким родством. Однако, в отличие от тукю, которые так часто бывали для Китая опасными соседями, уйгуры поначалу проявили себя довольно верными вассалами, потом полезными союзниками и, наконец, ценными, хотя порой и излишне требовательными, защитниками династии Тан.

Столица уйгурских каганов находилась в Карабалгасуне, городе, называвшемся тогда Орду-балык, «город двора», на Верхнем Орхоне, возле древних резиденций шаньюев хунну и каганов тукю, возле будущего Каракорума Чингизидов.

Апогей династии Тан: подчинение Западного Туркестана

В 714 г. китайский военачальник Ашина Сянь, тюркский кондотьер на китайской службе, одержал при Токмаке, к западу от Иссык-Куля, имевшую громадное значение победу над западными тукю, после которой в число китайских вассалов вернулись джунгарские племена дулу, а также эмельские и тарбагатайские тюрки-карлуки. Дольше сопротивлялись тюрки-тюргеши, кочевавшие предположительно в районе дельты Или, южнее Балхаша, в Семиречье. Их хан Сулук (717–738) заключил против Китая союз с тибетцами и новым народом-завоевателем, который внезапно появился на ирано-трансоксианской границе: арабами. Мы еще поговорим об этом новом факторе в истории Центральной Азии, здесь же скажем только, что Сулук, воспользовавшись смятением, возникшим при приближении мусульманских войск, вторгся в Тарим – страну, с 692–694 гг. находившуюся под китайским протекторатом, осадил город Аксу (717) и в течение нескольких месяцев тревожил набегами китайские Четыре Гарнизона: Карашар, Кучу, Кашгар, Хотан. Хотя он не сумел ими овладеть, крепость Токмак к северо-западу от Иссык-Куля, в течение долгого времени служившая китайцам передовым бастионом в Туркестане, осталась в его руках, несмотря на поход на нее китайского военачальника Ашина Сяня (719). Китайский двор, отчаявшись удержать эти слишком далекие крепости, стал искать пути примирения с Сулуком, раздавая ему титулы и почести (722). Тем не менее в 726 г. этот отпетый разбойник снова опустошил территорию Четырех Гарнизонов. Наконец, в 736 г. китайский полководец Гай Цзя-юнь, губернатор Бэй-тина, возле современного Гучэна, нанес ему серьзное поражение, и вскоре после этого, около 738 г., Сулук был убит Бага-тарханом, кюль-чуром чумугуней – маленького тюркского племени, кочевавшего предположительно между землями тюргешей и карлуков, к юго-западу от Балхаша.

Бага-тархан соединился с китайским полководцем Гай Цзяюнем, чтобы помешать тюргешскому претенденту, сыну Сулука Ту-хэ-сяня (Тукварсена) (739); но история всех этих мелких ханов, мечтающих восстановить единство западных тукю под своим главенством, всегда одинакова; скоро Бага-тархан разорвал союз с Китаем и убил китаизированного тюрка Ашина Синя, которого китайцы послали в страну тюргешей в качестве вице-короля (742). Впрочем, и в этот раз последнее слово осталось за Китаем. В 744 г. императорский полководец Фу-мын Лин-ча разбил и обезглавил Бага-тархана. Эта победа вновь сделала Китай властелином долины Или и района Иссык-Куля. В 748 г. мы видим китайского полководца Ван Чжэн-цзяня, возводящего китайский храм на Верхней Чу, к северо-западу от Иссык-Куля. В 751 г. другой императорский полководец, знаменитый Гао Сянь-чжи, отправит к танскому двору пленного тюргешского вождя.

В Тариме маленькие царства Карашар, Куча, Хотан и Кашгар, оккупированные китайскими войсками (Четыре Гарнизона), оставались верными вассалами империи. Отметим присвоение китайских титулов кашгарскому царю (династия Пэй в китайской транскрипции) и хотанскому, названному в китайской транскрипции Вэй-чэ Фу-чэ (династия Вэй-чэ). Старинное индоевропейское население Тарима, прежде столько раз восстававшее против китайского протектората, на этот раз, похоже, поспешило поддержать его, поскольку китайский протекторат был для него защитой от двойного нашествия: арабов и тибетцев.

Соперничество Китая и арабов на западе Памира

Приблизительно веком ранее персидская империя Сасанидов рухнула под ударами арабов. Могущественная сасанидская монархия была повержена в двух сражениях, при Кадисии (637) и Нехавенде (642), а Западный Иран завоеван. В 651 г. арабы оккупировали Герат, а Йездигерд III, последний из Сасанидов, умер в Мерве; в 652 г. арабы дошли до Балха. Удовлетворенные завоеванием основной территории сасанидской империи, включая Хорасан, арабы в тот момент не пошли дальше. Свое продвижение они возобновили только в начале VIII в., под командованием Кутейбы ибн Муслима, в 705–715 гг. наместника омейядского халифата в Хорасане. В 705 г. Кутейба предпринял поход на Тохаристан, прежнюю Бактрию, управляемый в то время тюркской буддистской династией тегинов, основанной младшей ветвью древней царской династии восточных тукю, чья резиденция, по мнению Сюаньцзана, находилась недалеко от Кундуза. Затем Кутейба воспользовался местными междоусобицами, чтобы вторгнуться в Хорезм и Согдиану. В течение 706–709 гг. он вел войну против ирано-тюркского Бухарского царства и в конце концов (709) принудил эту страну признать вассальную зависимость от халифата. На бухарский трон он посадил наследника царствующей династии, Тугшаду (царствовал приблизительно с 710 по 739 г.), который поначалу был верным сторонником арабов, принявшим, по крайней мере для видимости, мусульманскую веру.

В Самарканде местный тархан сумел договориться с Кутейбой о мире (709) в обмен на выплату дани и выдачу заложников, но затем был свергнут своими подданными, возмущенными его трусостью, и заменен ихшидом[72] Гуреком. Кутейба после долгой осады Самарканда заставил Гурека капитулировать, несмотря на помощь ему со стороны ташкентских тюрок и ферганцев, которые были разбиты (712).

Жители Бухары в 707 г. и Самарканда в 712 г. также обращались за помощью к могущественному кагану восточных тукю Мочжо, который, как мы знаем, был владыкой всей Монголии. Мочжо дважды посылал на помощь согдийцам войско под командованием одного из своих племянников, очевидно знаменитого Кюльтегина. В 707 г. Кутейба, видимо, победил племянника кагана в битве между Бухарой и Мервом и прогнал его. В 712 г. тукю на какое-то время оккупировали всю Согдиану, в которой арабы удерживали только Самарканд, но в конце концов Кутейба принудил их отступить (713). Победитель Кутейба сохранил самаркандский престол за Гуреком, заставив его признать себя вассалом халифата, но в городе был размещен арабский гарнизон. Как только он изгнал тукю в 712–713 гг., то сразу отправил карательную экспедицию против Ташкента, а сам выступил в Фергану, на Ходжент. В 714 г. он был в Ташкенте. В 715 г. предпринял второй поход на Фергану, но гражданские войны в халифате стали причиной его убийства его же воинами (по утверждениям Табари, Кутейба все-таки дошел до Кашгара, но это весьма сомнительно).

Гибель Кутейбы, единственного арабского полководца того времени, который по-настоящему желал завоевания Средней Азии, и гражданские войны, раздиравшие халифат при последних Омейядах, дали согдийцам небольшую передышку. В то же время восстановление императором Сюань-цзуном китайского владычества в Монголии, на Или и в Тариме позволяло им надеяться на поддержку с этой стороны. С 712 г. изгнанный арабами и бежавший в Кучу ферганский царь умолял Китай помочь ему вернуться на трон. В 715 г., очевидно после гибели Кутейбы, китайский полководец Чжан Сяо-сун действительно изгнал из Ферганы царя – ставленника арабов и восстановил его на троне. Бухарский царь Тугшада, хоть и был посажен на престол арабами, в 718–719 гг. признал себя вассалом Китая и вымолил присылку китайских войск, для чего в 726 г. отправил своего брата Арслана (по-тюркски лев) ко двору императора Сюань-цзуна. Хотя царь Самарканда Гурек (ок. 710–739) тоже был вынужден признать себя вассалом арабов и он неоднократно просил Китай о помощи против своих новых хозяев (719, 731). Южнее царь, или ябгу, Тохаристана (Кундуз и Балх) умолял даже об установлении над его страной китайского протектората для защиты от арабов (719, 727).

Несмотря на жажду территориальной экспансии, владевшую императором Сюань-цзуном, Китай все-таки колебался относительно отправки экспедиционного корпуса в Согдиану или Бактрию, поскольку тогда пришлось бы вступить в открытую борьбу с омейядским халифатом. Мировой конфликт между двором халифа и чанъанским двором, о котором самаркандские, бухарские и кундузские тюрко-иранцы, разумеется, мечтали как о единственном средстве отразить мусульманское нашествие, не начался (по крайней мере до 751 г.). Поддержка императором Сюань-цзуном согдийцев и тохарцев сводилась к отправке им торжественных грамот и дипломов. Правда, один тюркий правитель, тюргешский царь Сулук (717–738), о котором мы уже говорили, чьи владения находились ближе к Средней Азии (он царствовал на Или), поддержал их борьбу против мусульманского владычества. Благодаря всем этим поддержкам и подбадриваниям в 728 г. вспыхнуло общее восстание против арабского владычества, и в течение года (728–729) население Бухары не покорялось, получая помощь от тюрок (в частности, от тюргешей). В 730–731 гг., также при помощи тюргешей, восстал самаркандский царь Гурек. Окончательно арабы отбили Самарканд у повстанцев и тюргешей только около 737–738 гг.

Китайцы на Памире

Император Сюань-цзун, в сущности, без противодействия позволил Бухаре и Самарканду подпасть под власть арабов, потому что рядом с ними, в Ганьсу и Тариме, китайцы столкнулись со своими более близкими соперниками: тибетцами или тао-фанями.

Тибетцы, разбитые в 700 г. китайским полководцем Тань Сю-Инем, запросили мира (702), но почти сразу же война возобновилась. В 737 г. Китай одержал над ними крупную победу западнее Кукунора, а в 746 г. китайский полководец Ван Чжун-цзы еще раз разгромил их в том же районе. Ставкой в игре была крепость Шипучен, отбитая у тибетцев китайским полководцем Ли И в 749 г. На другом краю Тибета тибетцы угрожали мелким памирским царствам Гилгит (по-китайски Малый Болюй), Балтистан (по-китайски Большой Болюй) и Вакхан (по-китайски Хуми), через которые проходила дорога из китайского протектората в Индию. Танский Китай, связанный с индийским миром торговлей и буддистскими паломничествами, крайне дорожил свободой прохода через эти высокогорные памирские долины. Кашмирские цари Чандрапида (ум. в 733 г.) и Муктапида (733–769) были верными союзниками китайского двора против тибетских банд, а китайская сторона отправляла им грамоты с подтверждением их владетельных прав (720, 733). Так же обстояли дела с тюркской буддистской династией Шахи, царствовавшей в Кабульской долине в Капише (Ки-пинь на китайском языке времен династии Тан) (китайские грамоты с подтверждением владетельных прав от 705, 720, 745 гг.). После того как тибетцы установили свой сюзеренитет над Гилгитом, императорский полководец Гао Сяньчжи, вице-губернатор Кучи, в 747 г. перешел через Памирские горы, подошел к Гилгиту со стороны перевала Барогиль и взял в плен царя – вассала тибетцев (747). В 749 г. ябгу Тохаристана, то есть тюркский буддистский царь Кундуза, называемый китайцами Ши-ли-ман-цзя-ло (от санскритского Шри Мангала), попросил у империи помощи против мелкого горного князька, союзника тибетцев, который перехватывал коммуникации между Гилгитом и Кашмиром. Гао Сяньчжи снова пересек Памир во главе китайского экспедиционного корпуса и снова прогнал союзников тибетцев (750).

Два похода Гао Сяньчжи в Западный Памир знаменуют апогей китайской экспансии в Центральной Азии в период царствования династии Тан. На этот момент Китай был господином всего Таримского бассейна, Илийского бассейна, района Иссык-Куля, а также сюзереном Ташкента; он управлял памирскими долинами, был протектором Тохаристана, Кабула и Кашмра. Сидевший в своей кучанской резиденции Гао Сяньчжи выглядел китайским вице-королем Центральной Азии.

И вдруг все рухнуло, а виновником стал все тот же Гао Сянь-чжи, который завел китайские войска в такие далекие края.

Конец владычества Танов в Центральной Азии (751)

Тюркский царь, или тудун, Ташкента, называемый на китайском Цзю-би-шэ, неоднократно приносил присягу на верность Китаю (743, 747, 749). Однако в 750 г. Гао Сяньчжи, в то время «протектор», то есть губернатор или имперский комиссар Кучи, упрекнул его в том, что тот не выполняет свой долг по охране приграничных областей. Гао Сяньчжи отправился в Ташкент, отрубил тудуну голову и завладел его сокровищами. Этот акт насилия спровоцировал восстание на западе. Сын погибшего обратился за помощью к тюркам-карлукам, жившим в Табаргатае и на Урунгу, от западной оконечности озера Балхаш до Иртыша, а также к арабским гарнизонам Согдианы. Арабский военачальник Зияд ибн Салих, который как раз только что подавил последнее восстание в Бухаре, выступил с юга, тогда как карлуки ударили с севера. В июле 751 г. Гао Сяньчжи был полностью разгромлен силами этой коалиции в битве на берегах Таласа, неподалеку от современного Аулие-Ата. Традиционно считается, что Зияд ибн Салих пригнал в Самарканд несколько тысяч китайских пленных. Как заметил Бартольд, этот исторический день решил судьбы Средней Азии. Вместо того чтобы стать китайской, к чему ее подводил весь ход событий, она скоро станет мусульманской. Что же касается карлуков, после этой битвы они расширили свои владения предположительно на весь Илийский край на юг от Балхаша и на север от Иссык-Куля. Древние царские резиденции западных тукю перешли под их власть, и их вождь принял титул ябгу, очевидно удовлетворившись им, чтобы не раздражать кагана уйгуров.

Возможно, китайцы еще могли бы исправить последствия таласской катастрофы, но они стали необратимыми из-за начавшихся мятежей, внутренних раздоров и переворотов, ознаменовавших в Китае окончание царствования Сюань-цзуна. Охваченный восьмилетней гражданской вой ной (755–763) Китай разом потерял свои центральноазиатские владения.

Тюркская империя уйгуров

Мятеж, едва не свергнувший династию Тан, возглавил кондотьер-кидань, то есть монгол, на китайской службе, по имени Ань Лушань. Этот авантюрист последовательно захватил обе китайские столицы: Лоян (755) и Чанъан, тогда как император Сюань-цзун бежал в Сычуань. Сын Сюань-цзуна, император Су-дзун (756-62), попытался отвоевать свои владения. Он обратился за помощью к тюркам-уйгурам, в то время владыкам Монголии[73].

Мы уже знаем, что в 744 г. тюрки-уйгуры сменили в Монголии восточных тукю. Уйгурский каган, называемый китайцами Мояньчо, или Ко-ло каган (745–759), откликнулся на просьбу императора Су-дзуна. В благодарность ему отдали в жены китайскую принцессу. Уйгурское войско, пришедшее из Монголии, стало действовать совместно с императорскими войсками и серьезно помогло им в возвращении захваченного мятежниками города Лоян (757). Император Су-дзун осыпал уйгурских вождей благодарностями и титулами и, перед их отъездом на родину, пообещал ежегодный подарок в 20 000 штук шелка. Но гражданская война в Китае не закончилась. Трону династии Тан угрожали новые мятежники. Преемник Мояньчо, новый уйгурский каган, называемый по-китайски Ден-ли Моу-ю (759–780), обманутый посланцами мятежников, поначалу решил воспользоваться трудностями Танов[74]. Он даже выступил с войском в поход на Китай с намерением действовать заодно с мятежниками, но в пути один ловкий китайский дипломат убедил его переменить решение, и он вновь стал союзником империи, отбил для нее у мятежников Лоян (20 ноября 762 г.). Впрочем, он добросовестно разграбил город. Хотя он, несомненно, спас династию Тан, но оставался несколько стеснительным покровителем и весьма опасным союзником. Наконец, в марте 763 г. он возвратился в Монголию.

Продолжительное пребывание уйгурского кагана в Лояне имело важные последствия в духовной жизни. Он познакомился там с манихейскими миссионерами, очевидно согдийского происхождения, которых увез с собой в Монголию и которые обратили его в манихейство. Эта древняя персидская религия, рожденная из странного маздеитско-христианского синкретизма, преследовавшаяся арабами в Ираке и Иране, воспользовалась неожиданным подарком судьбы: обратить в свою веру уйгурскую империю, находившуюся в тот момент в зените своего могущества, властительницу Монголии, союзницу Китая. Манихейство даже стало государственной религией уйгуров. Тот же самый каган, что правил в 759–780 гг., назван в Карабалгасунской надписи «эманацией Мани», zahag i Manî. Высокопоставленный манихейский священник, му-чэ (китайская транскрипция титула можак на согдийском и може на пехлеви), поселился в стране уйгуров в качестве главы новой государственной церкви. Скоро манихейское духовенство приобрело большое политическое влияние. Китайский текст того периода говорит нам, что «уйгуры всегда обсуждают с манихеями государственные дела».

При следующих каганах уйгурская империя оставалась доминирующей державой Центральной Азии. Алп Кутлуг, которого китайцы называют Хо Ко-ту-лу (780–789), попросил и получил руку китайской принцессы. Танский двор ни в чем не мог отказать этим тюркам, враждебность которых могла их уничтожить, а союз с которыми спас их и которые общались с ним – новый факт в отношениях между китайцами и варварами – на равных[75]. Затем Карабалгасунская надпись перечисляет целую группу других каганов, чьи имена сопровождаются теми же эпитетами: Тенгриде булмыш кюлюг бильге (789–790), Тенгриде булмыш алп кутлуг улуг бильге (795–805), Тенгри бильге (805–808), Ай тенгриде кут булмыш алп бильге (808–821). При этом «небесном кагане» и во славу его возле Карабалгасуна, на левом берегу Орхона была выгравирована эта хвалебная надпись на трех языках: китайском, тюркском и согдийском, из которой мы черпаем данные сведения. Он тоже попросил руку китайской принцессы. Вследствие различных задержек она вышла замуж лишь за его сына и преемника Кюн тенгриде улуг булмыш кутлуг бильге чин-дэ, который царствовал с 821 по 824 г.

Проповедь манихейства, содержащего элементы христианской и маздеитской философии, а также иранского искусства, способствовала приобщению уйгуров к цивилизации. Карабалгасунская надпись сообщает нам, что «эта страна с варварскими нравами, напоенная дымящейся кровью, превратилась в страну, в которой питались овощами, страна, где убивали, в страну, где поощряют творить добро»[76]. Неоднократно (770, 771, 807) уйгурские посольства выступали при танском дворе защитниками манихейских общин, обосновавшихся или собиравшихся обосноваться в Китае. С 768 г. каган добился от Сына Неба указа, дозволяющего проповедь манихейства в Китае; манихейские храмы были возведены (771) для уйгурских постоянных представителей в Цзинчжоу в Хубэе, в Янчжоу в Ганьсу, в Шоусине в Чжэцзяне и в Нанчане в Цзянси. В 807 г. уйгурское посольство попросило разрешения построить новые манихейские храмы в Лояне и Тайюане.

В Турфане[77], оказавшемся включенным в уйгурские владения, также имелись процветающие манихейские общины, о чем свидетельствуют относящиеся к этой религии фрески и миниатюры, обнаруженные, в частности, в Идикут-шахри экспедицией фон Ле Кока. Интересно отметить присутствие на миниатюрах рядом с уйгурскими донаторами портретов манихейских священников в белых одеяниях, тем более что это первые известные персидские миниатюры. Именно из Персии, одновременно со своей религией, манихейские проповедники принесли эту живописную технику, обоснованно рассматривавшуюся ими как превосходное средство пропаганды. Уйгурские донаторы присутствуют и на некоторых буддистских фресках Турфанской группы, в частности в Муртук-Безеклике. Изображенные в полном парадном одеянии, в прекрасных придворных костюмах, с чем-то вроде митры или тиары на голове, с женщинами, несущими цветы, со слугами и музыкантами, они свидетельствуют о богатстве и блеске уйгурской культуры. Чуть дальше на тех же самых буддистских фресках другие донаторы – бородатые, тюрко-иранского типа, похожие на современных кашгарцев, в плоских шлемах, сопровождаемые своими верблюдами и мулами и кем-то вроде буддистских царей-магов, напоминают тех согдийских караванщиков, через посредство которых уйгурская империя вступила в контакт с религиями Ирана. Наконец, в уйгурском Турфане имеется несколько прекрасных несторианских фресок. Но это турфанское уйгурское искусство, в частности в Муртук-Безелике, достигнет расцвета уже в следующий период, после 840 г., во второй половине IX и в начале X в., когда уйгуры, изгнанные из Монголии, в большом количестве убегут в Турфан, где создадут новое княжество. Похоже, что именно этим вторым периодом и датируются самые красивые изображения донаторов.

В то же время, когда уйгуры заимствовали из Ирана и Внешнего Ирана манихейскую религию, из того же региона, точнее, из Трансоксианы, они заимствовали согдийский алфавит, возникший на основе сирийского, и на его основе создали свою особую уйгурскую письменность, которая в том же IX в. заменит старый тюркский (тукю) алфавит, распространенный на Орхоне. При помощи этой новой письменности они создадут национальную литературу, первую по времени у тюркских народов, в рамках которой создадут переводы с иранского многих манихейских текстов, а с санскрита, кучанского и китайского – многочисленных буддистских текстов. Уйгуры в культурном развитии ушли далеко по сравнению с другими тюрко-монгольскими народами; вплоть до эпохи Чингисхана они будут их учителями.

Но очевидно, что, цивилизуясь, уйгуры одновременно слабели. В 840 г. их столица Карабалгасун была захвачена, их каган убит, а империя разгромлена тюрками, оставшимися дикими, – енисейскими киргизами, жившими между Минусинском и озером Косоголь[78]. Китайский двор, на протяжении целого века дрожавший перед этими слишком могущественными союзниками, воспользовался их падением, чтобы избавиться от их протеже манихеев, преследуя их по всем правилам (843).

В «императорской Монголии» киргизы заняли место уйгуров в верховьях Орхона, вокруг современных Карабалгасуна и Каракорума. Но эти сибирские племена отбросили Монголию обратно в варварство. Киргизы оставались властителями страны приблизительно до 920 г., когда они были побеждены монгольским народом киданей и отброшены в енисейские степи.

Уйгуры же, лишенные монгольской империи, закрепились в озисах Северного Тарима, в Кара-ходже или Хочо, бывшем Турфане, в Гучэне, ставшие тюркским Бешбалыком, Карашаре и Куче (843). Другая группа уйгуров, известная с того времени как сары-уйгуры (желтые уйгуры), приблизительно в 860–866 гг. расселилась в Западном Ганьсу, вокруг Ганьчжоу[79]. Уйгурское княжество в Ганьчжоу просуществовало до 1028 г., когда оно было завоевано тангутами (расцвет буддизма в Дуньхуане в X в. показывает нам, что эта группа уйгуров довольно быстро отказалась от манихейства в пользу местного варианта буддизма[80]). Уйгурское царство Бешбалык-Куча просуществует до эпохи Чингисхана, до XIII в. Там, на старой тохарской, точнее, кучанской, то есть индоевропейской, основе, на которую они наложились, уйгуры, продолжая кучанскую культуру, развили интересную буддистскую, несторианскую и манихейскую цивилизацию. Во времена Чингисхана бешбалык-кучанские уйгуры будут либо буддистами, либо несторианами.

Весьма вероятно, что переселение уйгуров в Турфан и Кучу, повлекшее тюркизацию этих древних индоевропейских земель, происходило поэтапно, и смешение уйгуров с коренным населением создало на некоторое время двуязычие. Кажется, именно на это указывают мусульманские источники, говорящие нам, что, наряду со своим диалектом тюркского, жители Уйгурии долгое время имели еще и другой язык, на котором разговаривали между собой. Во всяком случае, уйгуры воспользовались достижениями литературы тохарского мира, которую они продолжат, и уйгурская литература, как ксилографированная, так и рукописная, обнаруженная германской, французской и английской экспедициями в современном Сянгане, свидетельствует, что эта страна, тюркизируясь, сохраняла свою былую интеллектуальную деятельность. Так что уйгуры заслужили право стать «преподавателями цивилизации» для тюрко-монгольских государств Алтая и Орхона найманов XII в. и Чингисхановых монголов XIII в., которым они предоставили и кадры писцов, и свою письменность.

Тюрки-шато

Китайская династия Тан, которой суждено будет рухнуть в 907 г., уже в 880-х гг. едва не была свергнута народным восстанием под предводительством некоего Хуан Чао. Столица империи Чанъан и крупный город Лоян попали в руки этого мятежника, и двор обратился с просьбой о помощи против него к новой тюркской орде, чолей, в китайской транскрипции чу-юэ, в китайском переводе шату – «люди песчаной пустыни»[81].

Бартольд пытается вывести происхождение чолей, чу-юэ или шато из группы племен токуз огуз, как минимум часть которой будет кочевать с X по XII в. к северу от Аральского моря[82]. В действительности шато отделились от основной массы западных тукю в VII в. и с того времени жили восточнее озера Баркуль. В 712 г., когда тибетские банды опустошили район Баркуля, шато откочевали немного к западу, в направлении Гучена. В 808 г., изгнанные набегами тибетцев и с этого нового места, они попросили о покровительстве Китай. Танский двор поселил их в качестве федератов на северо-востоке Линчжоу (возле Нинся), на севере Ордоса.

Шату так и жили в Ордосе, никуда оттуда не выходя, вплоть до 878 г. В этом году, воспользовавшись гражданской войной, раздиравшей Китай, один из их вождей, Ли Кэюн, захватил приграничный округ Датун, на севере Шаньси, откуда он мог вмешаться в царившую в Китае анархию. В 880 г., когда страшное восстание, возглавляемое Хуан Чао, лишино Танов их столицы, они обратились к Ли Кэюну. Молодой вождь (ему было 28 лет) описан китайскими источниками как человек смелый и верный. Похоже, он всерьез воспринял свою роль спасителя Танов, и его преданность им ни разу не была поставлена под сомнение. Он изгнал мятежников из Чанъана (883) и в качестве награды был назначен министром императорского правительства, которое только что спас. Одновременно он получил пост губернатора Тайюаня, то есть современного Шаньси. В какой-то момент могло показаться, что этот молодой китаизированный тюрок наследует находящейся при последнем издыхании династии Тан и взойдет на трон Китая. Но похоже, ему не позволила это сделать его верность. Это сделал бывший бандитский главарь, вовремя переметнувшийся на сторону императора, Чжу Вэнь, который взял верх в борьбе, низложил последнего из Танов и провозгласил себя императором и основателем династии Хоу Янь (Поздняя Лянь, 907 г.). Тем не менее Ли Кэюн остался властителем Шаньси, и после его смерти (908) его сын Ли Цуньсюй (ум. в 926 г.) удержался там с титулом царя Цзина со столицей в Тайюане. В 923 г. Ли Цуньсюй сумел свергнуть династию Старая Лян и стать императором Китая (со столицей в Лояне), основав недолговечную династию Хоу-Тан (Поздняя Тан), просуществовавшую всего тринадцать лет. В 936 г. последний из Поздних Танов был при поддержке орды киданей свергнут военачальником Ши Цзинтаном, тоже тюрком-шато, который провозгласил себя императором Китая и основателем династии Хоу-Цзинь (Поздняя Цзинь), со столицей в Кайфэне (Пянь). Но этот дом оказался еще менее долговечным, чем предыдущий, и просуществовал лишь десять лет (936–946). В 946 г. его полностью китаизированные бывшие тюрки были разгромлены настоящими варварами монгольского происхождения – киданями, о которых мы сейчас и поговорим.

Кидани

Кидани (в китайской транскрипции), хитаи (в арабо-персидской) или китаты (в монгольской) появились в китайских летописях с 405–406 гг., когда они поселились на западе от Ляохэ, между этой рекой и ее притоком Шара-мурэном, в современном Джехоле. Они принадлежали к монгольской семье, язык их был диалектом монгольского, сильно палатализированным вследствие контактов с тунгусскими говорами. С 696 г. они через Шань-хайгуаньский проход в Великой стене стали совершать грабительские набеги на Хэбей со стороны Юнпина, доходя даже до Пекинской долины, но танский двор (императрица У-хоу, в то время регентша) натравил на них кагана восточных тукю Мочжо, находившегося тогда на вершине своего могущества, который ударил им в спину и нанес такое сокрушительное поражение, что их экспансия была остановлена на три века (397). Пограничная война между киданями и китайцами в 734–735 гг. не изменила ситуацию. В 751 г. северо-восточнее Пин-лу (возле нынешнего Пин-цюйана) они разгоромили китайскую армию вторжения, которой, отметим в скобках, командовал полководец их расы, знаменитый Ань Лу-шань, поступивший на китайскую службу и ставший фаворитом императора Сюань-цзуна. Это тот самый Ань Лушань, который впоследствии попытался свергнуть Сюань-цзуна, чтобы самому стать императором (755).

Кидани по-прежнему занимали северо-западную часть бассейна Ляохэ и ее притока Шара-мурэн, когда в начале X в. их объединил энергичный вождь, называемый (в китайской транскрипции) Елюй (родовое имя) Абаоцзи (Елюй Амбагай) (ум. в 926 г.), сумевший закрепить ханское достоинство за своим кланом, кланом Е-лю. Согласно сообщениям хронистов более позднего времени, Абаоцзи будто бы начал поверхностную китаизацию своей орды, которой его преемник в 947 г. даст династическое имя Ляо, под которым кидани войдут в историю Китая. В 924 г. он вторгся в Монголию, дошел до Верхнего Орхана, вступил в Карабалгасун, изгнал оттуда тюрок-киргизов, занимавших этот район с 840 г., и вытеснил их к верховьям Енисея и в западные степи. Любопытно, что тогда он предложил тюркам-уйгурам из Западного Ганьсу возвратить в их владение область Орхона, которой их прежние каганы владели с 743 по 840 г., но уйгуры, ставшие оседлыми, отклонили эту перспективу возврата к кочевой жизни[83]. На востоке Абаоцзи (он умер во время этого похода) в 926 г. разрушил тунгусско-корейское царство Бохай, включавшее в себя Северную Корею (на севере по 40-й градус) и Маньчжурию к востоку от Ляотуна (от Харбина и Владивостока до Порт-Артура). Тунгусы-чжурчжэни из Северо-Восточной Маньчжурии, жившие в Уссурийских лесах, сами стали вассалами киданей.

Абаоцзи также попытался воспользоваться гражданскими войнами, опустошавшими Китай, чтобы завладеть Хэбеем, но в Ваньду, на юге Баодина был остановлен Ли Цуньсюем, основателем китайской династии Поздняя Тан (922).

После смерти Абаоцзи (926) его вдова[84], женщина железной энергии, как и многие вдовы тюрко-монгольских правителей (какой позднее будет мать Чингисхана), добилась избрания ханом своего любимого, второго, сына. «Она созвала собрание народа (то, что во времена Чингисхана будет назваться курултаем), посадила на коней своего старшего сына Туюя и второго Дэгуана (китайская транскрипция) и сказала знатным людям, предупрежденным заранее: „Я одинаково люблю обоих моих сыновей, присутствующих здесь, и не могу решить. Возьмите уздечку того, кто кажется вам более достойным!“ Они, разумеется, взялись за уздечку коня Дэгуана, и Дэгуан стал ханом (927–947). Поначалу мать правила совместно с ним, и, между прочим, на свой особый манер. Всякий раз, когда кто-то из вождей ей не нравился, она оправляла его «доставить новости своему покойному мужу». Стражники, стоявшие у могилы Абаоцзи, лишали посланца жизни. Но однажды китайский сановник Чжао Сы-вэнь, получив такое поручение, заявил, что эта честь в первую очередь должна принадлежать вдове. Хатун заявила, что ее жизнь, к сожалению, необходима орде, но, будучи хорошим игроком, отрубила себе кисть руки и приказала похоронить в королевской могиле. Здесь мы видим любопытный пережиток старинного обычая убийств жен при погребении вождя, обычая, с незапамятных времен существовавшего в степи, как у скифов, так у гуннов и монголов. Несмотря на эти варварские нравы, хатун без колебаний сделала своим доверенным лицом министра-китайца Хань Яньхуэя, который начал цивилизовывать киданей.

Новый киданьский хан Елюй Дэгуан скоро получил возможность вмешаться в китайские дела. В 936 г. он принял под свое покровительство императорского военачальника Ши Цзинтана, поднявшего мятеж против династии Поздняя Тан, во главе пятидесятитысячной армии выступил из Хэбея через проход Ку-бей-коу и помог Ши Цзинтану разгромить императорские войска и сесть на китайский престол в качестве основателя династии Поздняя Цзинь.

Став императором благодаря киданям, Ши Цзинтан в благодарность уступил им север Хэбея, включая Ю-чжи или Янь-чжи, современный Датун (936). Это означало поселение варваров внутри Великой стены, в северных пограничных округах, откуда они отныне могли контролировать всю китайскую политику. Измена Ши Цзинтана пробила в целостности старой империи первую брешь, которая в дальнейшем будет только расширяться и через которую различные орды в конце концов завоюют в XII в. весь Северный Китай. Пекин, завоеванный Дэгуаном, перейдет от киданей к чжурчжэням, от чжурчжэней к Чингизидам и, таким образом, останется во власти кочевников с 936 по 1368 г. В 938 г. Дэгуан сделает его своей южной резиденцией (нан-кин по-китайски) – его северная резиденция находилась в Линь-хуане, на Шара-мурэне, в Маньчжурии, а восточная – в Лояне.

Ши Цзинтан, китайский император милостью киданей, вплоть до своей смерти (942) оставался их покорным вассалом, но его племянник и преемник Ши Чунгуй (943–946) захотел освободиться от их опеки. Это неосторожность имела для него тяжкие последствия. Кидани разгромили его армию возле Хоцзяньфу, перешли Хуанхэ и появились перед столицей империи Кайфэном (в то время Даляном), куда их хан Дэгуан вступил в первый день 947 г.

Видимо, хан киданей подумывал о том, чтобы провозгласить себя императором Китая. Действительно, в захваченном Кайфэне он демонстративно одевался в китайский костюм. Но в тылу у него восстало китайское население, перебившее (в первую очередь в Чжан-тэ) разрозненные киданьские отряды. Дэгуан в отместку перерезал жителей Кайфэна, но потом, перед угрозой всеобщего восстания, отправился назад в Джехол, таща с собой весь китайский двор, взятый в плен. Достигнув Чжэн-дина, он умер. Эта смерть, да еще в такой момент, внесла смятение в ряды киданей, из-за чего они, очевидно, упустили шанс завоевать Китай (947).

Во время отступления киданей один китайский военачальник, губернатор в Шаньси Лю Чжэ-юань, тюрок-шато по происхождению, был провозглашен своей армией императором (февраль 947 г.). Энергично поддержанный китайским народом, в апреле того же года он взошел на императорский трон и стал основателем династии Поздняя Хань.

Кидани, у которых преемниками Дэгуана стали Елюй Юань (947–951) и Елюй Цзин (951–968), упустили бы шанс вмешаться в китайские дела, если бы этот шанс китайцы не предоставили им сами. В 951 г. имперская семья Поздняя Хань, свергнутая с трона новой династией Поздняя Чжоу, нашла убежище в Центральном Шаньси, в котором основала местное княжество, названное Северная Хань, просуществовавшее с 951 по 979 г. со столицей Тайюанем. Началась бесконечная война между императорскими династиями, царствовавшими в Кайфэне, – сначала Поздней Чжоу (951–960), затем Сун, с одной стороны, и, с другой стороны, царями Северной Хань в Центральном Шаньси, царствовавшими в Тайюане. Из ненависти к тем, кто лишил их трона, и ради защиты своего маленького царства в Шаньси Северные Хани отдались под покровительство киданей. Разумеется, кидани не упустили возможности вернуться в игру, и их войска спешили на помощь Северным Ханям всякий раз, когда имперцы пыталась отбить Тайюань.

Такое положение сохранялось до того момента, когда на китайский трон взошла великая национальная династия Сун (960) и начиная с 975 г. занялась восстановлением государственного единства Китая, за исключением как раз тайюаньского царства Северная Хань.

Основатель династии Сун великий император Тай-цзу (личное имя Чжао Куанъинь) в 968 г. уже пытался завоевать Тайюань; ему в этом помешали кидани, примчавшиеся, по своему обыкновению, на помощь городу. Второй сунский император, Тай-цзун, был более удачлив. В 979 г., несмотря на вмешательство киданей, он сумел принудить Тайюань к сдаче и присоединить шаньсийское царство Северная Хань. После этого он решил отнять у киданей территории к югу от Великой стены, которыми они владели с 936 г.: Датун и Пекин. Но царствовавший тогда киданьский монарх Елюй Сянь (968–982) и его военачальники оказали такое сопротивление китайской армии, что ее наступление захлебнулось. Китайский император дошел до Пекина (в то время называвшегося Ю-чжи или Янь-чжи), осаду которого начал, но был разбит киданьским полководцем Елюй Сяу-ко возле реки Гао-Лян-хэ, северо-западнее Пекина, и вынудил к поспешному отступлению до Чжо-чжоу по дороге от Пекина на Баодин (979). В свою очередь, кидани предприняли попытку вторжения на китайскую территорию из Хэбея, но их полководец Елюй Сяу-ко был разбит перед Чжэн-дином.

В 986 г. император Тай-цзун предпринял новую попытку. Киданьский хан Елюй Сянь умер, а ему наследовал двенадцатилетний ребенок Елюй Лунсюй (983–1031) при регентстве вдовствующей ханши Сяо-ши. Случай казался благоприятным. Китайская армия под командованием полководцев Цао Бина, Пань Мэя и Ян Е была разделена на многочисленные колонны, которые должны были наступать одни на Датун, другие на Пекин. Левофланговые колонны сумели овладеть районом Датуна, а вот правофланговые не сумели продвинуться дальше Чжо-чжоу и в конце концов были разбиты киданьским полководцем Елюй Сяу-ко при Цзи-гоу-гуане, к юго-западу от Чжо-чжоу, возле И-чжоу, и отброшены к реке Цзю-ма-хэ, на полпути между Пекином и Баодином[85]. Остатки китайских сил побежали на юг. Елюй Сяу-ко их догнал, рассказывает исторический труд «Тун Цзянь кан му» («Продолжение подборки цитат к „Всеобщему зерцалу, помогающему управлению“») при переходе через Ша-хэ, очевидно, реку с таким названием, протекающую в Синь-ло-сяне, на севере Чжэн-дина и Хоцзяньфу. Он сбросил китайцев в реку, в которой они погибли в большом количестве. Кидани взяли Шэнь-чжоу (близ Чжэн-дина), Тэ-чжоу и Шэнь-тэ, но, к великому счастью Китая, не стали развивать свои успехи дальше на юг (986). Только в 989 г. китайцы смогли собраться с силами и разбить их при Баодине.

Северный Китай в киданьскую эпоху

Трудности Китая увеличились из-за тангутов.

Тангуты, народ тибетской группы, основали в начале XI в. в Ордосе и Алашане новое государство, царство Си Ся, которое стало источником постоянной угрозы для китайской провинции Шэньси. Основатель этого государства Чжао Бао-цзи, также называемый Ли-цзи-цзянь (ум. в 1003 г.), в 990 г. был признан в качестве царя Си Ся киданями, в то время сюзеренами всех орд Восточной Гоби. В 1001 г. он отнял у Китая важную крепость Линчжоу или Лин-у, возле Нинся. Недалеко оттуда находился Халачар, который цари Си Ся сделали своей столицей. Империя Сун оказалась одновременно под угрозой удара киданей с северо-востока и Си Ся с северо-запада.

В царствование третьего сунского императора Чжэнь-цзуна киданьский царь Елюй Лунсюй в 1004 г. возглавил набег на юг от Хэбея, в ходе которого овладел Баочжоу (современный Баодин), Цзичжоу (Дамин), даже Тэцином, ныне Цинфонсянь, напротив китайской столицы Кайфэна, от которой его отделяла только река Хуанхэ (русло 1000 г., измененное в 1007 г.). В Кайфэне трусливые придворные советовали императору Чжэнь-цзуну перенести резиденцию в Нанкин или в Сычуань. Он не только отказался, но и принял весьма героическое решение. На северном берегу Хуанхэ стояла крепость Шэнь-чжоу или Чэнь-чжоу, по-маньчжурски Кайчжоу, в настоящее время Пу-ян-сянь. Доблестный китайский полководец Ли Килон, осажденный в ней киданями, заманил их в засаду, где те потеряли много людей. Достаточно посмотреть на карту, чтобы увидеть, что Шэнь-чжоу преграждает дорогу на Кай-фэн. Если бы она пала, кидани вышли бы к Хуанхэ как раз напротив столицы. Императору Чжэнь-цзуну хватило мужества выйти из Кайфэна и отправиться с подкреплениями в Шэнь-чжоу, «на фронт». Его твердость произвела впечатление на киданей, которые прямо в этом городе подписали мирный договор (1004). Сохранилась граница 936 г.: Пекин и Датун остались у киданей, Баодин и Нин-во у китайцев. Эта граница разрезала Хэбей по северному предместью Бао-чжоу (который остался за китайцами) и Шаньси к северу от У-тай-шаня (основная часть которого также осталась китайской территорией).

Заключенный в 1004 г. мир продержался целый век. Кидани, удовлетворенные тем, что царствуют над Пекином и Датуном, довольствовались этим, а династия Сун, которая, за этим исключением, владела всем Китаем, отказалась от попыток возврата двух этих городов. Кидани перенесли свои амбиции на Корею и Гоби. На корейском направлении их атаки были отражены, потому что корейцы добились отвлекающего удара по киданям со стороны чжурчжэней – тунгусского народа, жившего на Уссури (1014 г.). В Гоби кидани предприняли попытку завоевания Кашгарии и района Иссык-Куля, страны, которая, как мы увидим позднее, принадлежала исламизированной тюркской династии Караханидов. Они продвинулись до расстояния восьми переходов от одной из караханидских столиц – Баласагуна на Верхней Чу, западнее Иссык-Куля, но были отброшены караханидским ханом Кашгара, Туганом. Тангуты из Си Ся также посматривали на запад. В 1028 г. их царь Чжао Дэмин (1006–1032) отобрал у уйгуров город Ганьчжоу (захватившие его в 1009 г. кидани в нем не удержались). Его сын Чжао Юань-хао (1032–1048) отнял в 1036 г. Сучжоу и Дуньхуан у тибетцев. В 1044 г. он отразил нападение киданей со стороны Ордоса. В его царствование тангуты создали своеобразную письменность Си Ся, производную от китайской. В 1908 г. на севере Ганьсу, в Хара-хото, бывшем И-цси-нае, Эдзине Марко Поло, экспедицией Козлова была обнаружена целая библиотека печатных и рукописных книг.

Со своей стороны кидани создали свою особую письменность, образцов которой мы вплоть до последнего времени не имели. Обнаруженные в 1922 г. в Монголии две надписи, сделанные на этой киданьской письменности, датируются первыми годами XII в.

Чжурчжэни

Мечта отобрать у киданей район Пекина и Датуна продолжала преследовать умы правителей китайской империи. Император Хуэй-цзун (1101–1125) – между прочим, один из наиболее блестящих монархов Сунской династии, любитель искусств и сам художник – допустил ошибку, «призвав варваров против варваров, тех, кто далеко, против тех, кто близко». Здесь мы видим вечную китайскую тактику, столь часто применявшуюся успешно, например, в начале правления Танов Тай-цзуном Великим. Но в данном конкретном случае это была ошибка. Кидани, эти остепенившиеся, цивилизовавшиеся, в значительной степени китаизировавшиеся монголы, стали вполне сносными соседями. За ними, в уссурийских лесах, на северо-востоке Маньчжурии и современного российского Приморского края, жил тунгусский народ чжурчжэней, именуемый в китайской транскрипции жу-чжэнями, а в арабо-персидской – джурче. Отчет китайского посла Сюй Кан-цзуна за 1124–1125 гг. рисует чжурчжэней как совершенных варваров. Резиденция хана, окруженная пастбищами и стадами. В этой агломерации нет ни крепостных стен, ни улиц, ни переулков, только ограждение царской ставки или шатра. Хан сидит на троне, покрытом двенадцатью тигриными шкурами. Варварские праздники с пьянкой, музыкой, дикими плясками, пантомимами на охотничьи и военные сюжеты и – наивысшая роскошь для этих лесных жителей – ярко накрашенные женщины, жонглирующие зеркалами, которыми они пускали лучи света в зрителей (игра в богиню молнии, аналогичная японской, в которой героиней является Аматэрасу). И вот с этими самыми настоящими варварами, «худшими, чем волки и тигры», как корейские послы говорили при китайском дворе, последний вступил в союз, чтобы уничтожить киданей, защитный экран, оберегавший их от варварского мира.

Как раз в это время энергичный вождь Акуда, из царского клана Вань-янь, начал объединять чжурчжэней (1113–1123)[86]. С 1114 г., угадав тайную слабость киданей, слишком китаизировавшихся к тому времени, он поднял мятеж против их сюзеренитета и повел свою орду на завоевание их государства. За девять лет он отнял у них все их крепости, с севера до юга: в 1114 г. Нин-цзян (у югу от современного Харбина, на притоке Сунгари), в 1116 г. Ляоян, после падения которого в руках чжурчжэней оказалась вся современная Маньчжурия, в 1120 г. Линь-хуан, северную столицу киданей (на Шара-мурэне, на севере современного Джехола), в 1122 г. – Датин, их центральную столицу (около Цзи-фэна, на севере Джехола), и в том же году Датун, на севере Шаньси. Договором о союзе, столь неосмотрительно заключенном китайским императором Хуэй-цзуном с чжурчжэнями, предусматривалось, что при дележе киданьского царства Пекин отойдет к Китаю. Но китайцы оказались неспособными занять город, это сделали чжурчжэни в 1122 г., после чего в весьма презрительной форме подарили Китаю (1123). Последний киданьский царь Елюй Яньси, бежавший в район Куку-хото, некоторое время еще пытался сопротивляться в районе Учжоу (возле Чжопина) (1124), пока не был взят в плен чжурчжэнями (1125).

Завоевав страну киданей, чжурчжэни, под влиянием царствующего рода Ван-яней, попытались создать в ней правильное государство в китайской обертке. Своей династии Ван-янь они дали китайское имя Золотая, по-тунгусски Алтчун, по-китайски Цзинь, под которым она вошла в историю и которым мы ее будем называть впредь.

Царство Цзинь ок. 1150 г.

Замена монгольского народа киданей, остепенившегося и зажиточного, этим тунгусским народом, чей варварский темперамент был в самом расцвете, сразу же обернулась во вред китайцам, столь необдуманно содействовавшим ей. Цзиньского царя Акуту, умершего в разгар своего торжества (1123), сменил еще более амбициозный брат Уцимай (1123–1135). Китайский двор совершил неосторожность, заспорив относительно принадлежности некоторых пограничных городов к северу от Пекина и даже начав тайно поддерживать мятежи против Цзиней. Это вызвало войну. В несколько месяцев цзиньский военачальник Нянь-мо-хо отобрал у китайцев Пекин и долину Хэбея, потом Тайюань и центральную-часть Шаньси (1125, 1126). Другой цзиньский полководец, Ва-ли-бу, к которому скоро присоединился Нянь-мо-хо, форсировал Хуанхэ и появился перед китайской столицей Кайфэном, защитники которой во главе с несчастным императором Хуэй-цзуном и его сыном Цинь-цзуном сдались (конец 1126). Оба злополучных принца со всей их свитой, багажом, сокровищами были перевезены в цзиньскую «столицу» – Нин-цзян, к югу от Харбина, в глубине Маньчжурии (начало 1127)[87].

Один из членов императорской фамилии Сун, Гао-цзун, сумел спастись в случившейся катастрофе. Он был провозглашен императором на юге, в Нанкине, под защитой реки Янцзы (1127). Тем временем Цзини завершали завоевание последних китайских крепостей на севере, еще остававшихся верными императорскому правительству: Хо-Цзянь и Да-мин в Хэбее, Цзинань в Шаньдуне, Чжан-тэ в Хунани, Хочжун (Пучжоу) в юго-западном углу Шаньси, не говоря уже о Кайфэне, которые имперские войска, воспользовавшись отсутствием цзиньского гарнизона, отбили у врага, и тому пришлось завоевывать его снова (мы найдем ту же бессвязную тактику ведения осадной войны у Чингисхана, причем в этих же самых местах).

После севера настал черед центра. В 1129 г. Цзини под командованием Нянь-мо-хо покорили территорию между нижним течением Хуай-хо и низовьями Янцзы. После некоторой паузы они двумя армиями атаковали линию границы в низовьях Янцзы; одна на западе форсировала реку у Хуанчжоу в Хоу-бэе, прошла по Янчжоу (Цзеу-цзяну в Цзянси) до северной стороны озера По-ян, и на Хунчжоу (Нан-чжан) на южном берегу озера, откуда продвинулась до Цзяньчжоу (Ганьчжоу на юге Цзянси), который стал крайней точкой ее продвижения на юг. Таким образом, она пересекла с севера на юг, галопом, почти весь Южный Китай. Вторая цзиньская армия, действовавшая в нижнем течении Янцзы, форсировала реку возле Тайпина и принудила к капитуляции Нанкин. Император Гао-цзун бежал в направлении Нинпо (в то время Мин-чжоу), а оттуда в порт Вэнь-чжоу, на юг Чжэцзяна. Цзиньский полководец У-чжу бросился из Нанкина в погоню за ним, а также захватить Ханчжоу и Нинпо (конец 1129 – начало 1130).

Однако цзиньская армия, состоявшая из одной конницы, слишком далеко углубилась на южнокитайскую территорию, где земли затопляются водой, где много рек и речушек, рисовых полей и каналов, где ее окружало многочисленное население, донимавшее своими нападениями. Ее командующий У-чжу уже собирался возвращаться на север, но был остановлен широкой, как море, Янцзы, которую бороздили китайские флотилии. В конце концов предатель указал ему место у Чжань-цзяна, восточнее Нанкина (1130). Юг был избавлен от Цзиней, император Гао-цзун вернулся и в 1132 г. обосновался в Ханчжоу, который останется столицей Китая вплоть до монгольского завоевания.

Неудача вызвала у Цзиней растерянность. Китайские полководцы начали отбивать у них крепости между Янцзы и Хуанхэ. Самый доблестный из них, Ю Фей, освободил от Цзиней важный город Сянъян (1134). В 1138 г. он собирался начать наступление на Кай-фэн, когда император Гао-цзун, человек слабый, которого эта война утомляла, заключил с Цзинями мир. Цзиньский царь Холома (1135-1149), наследовавший своему кузену Уцимаю, тоже желал этого мира, потому что на севере внезапно возникла угроза ему: монголы, впервые появляющиеся здесь под своим историческим именем, объединенные их ханом Хабулом, начали нападать на Цзиней с тыла, со стороны Восточной Гоби (1135, 1139), так что в 1147 г. те вынуждены были уступить им многие приграничные округа.

В этих условиях мир между царством Цзинь и империей Сун был заключен легко (1138). Граница была проведена по течению Хуай-хо, потом по хребтам между бассейном Хуанхэ (и Вэй) и Верхней Хан. Бассейн Хуанхэ и Вэй оставались у Цзиней, а бассейн Хан – у китайцев. Также Цзини сохраняли Хэбей, Шандунь, Шаньси, почти всю Шэньси, почти всю Хунань и несколько приграничных округов на севере Ань-хуэя и Цзянси. Так что их владения в Китае оказались намного большими, чем у их предшественников киданей.

Китай оказался разделенным между национальной китайской империей Сун на юге, сохранившей в качестве столицы Ханчжоу, и чжурчжэнским, то есть тунгусским, царством Цзинь на севере. Цзини сначала оставили северную столицу (по-китайски: пейкин) далеко на севере – в Хуэй-нине, возле Харбина, в Маньчжурии, и он оставался главной резиденцией их царей вплоть до 1153 г., тогда как известный нам Пекин был всего-навсего второстепенной южной столицей (по-китайски: нан-кин), а центральной столицей (по-китайски: чон-кин) стал Датин на севере Джехола. В 1153 г. цзиньский царь Дигунай сделал Пекин своей главной резиденцией. С этого времени Датин в Джехоле считался северной столицей, Ляоян – восточной столицей, Датун – западной, Пекин – центральной столицей, а Кайфэн – южной.

Интересно отметить роль в формировании цзиньского царства одного из принцев царской фамилии, Вань-янь У-ше (очевидно, Гоши на тунгусском языке чжурчжэней), ловкий государственный деятель, своим влиянием частично обязанный своему статусу шамана). Именно он, приспособив китайкие иероглифы к тунгусскому произношению, изобрел «великие письмена» чжурчжэней. В конце концов его престиж сделал его подозрительным в глазах царя Холомы, который в 1139 г. казнил его.

Царь Дигунай взошел на цзинский трон, убив своего предшественника Холому и часть царской семьи (1149); это был варвар, извращенный цивилизацией, похотливый зверь, чьи приступы ярости напоминали о диком темпераменте чжурчжэней прошлых времен и который в то же время, из любви к удовольствиям, совершил ошибку, променяв маньчжурскую резиденцию первых Цзиней, родной лес, на пекинские дворцы: серьезная ошибка, почти равная дезертирству в тот момент, когда татары и монголы стали все чаще совершать разбойничьи набеги на Маньчжурию. Желанием Дигуная было стать настоящим китайским императором, а для этого надо было отвоевать у династии Сун Южный Китай. В 1161 г. он напал на Сунов, дошел до низовий Янцзы и попытался форсировать реку напротив Янчжоу, со стороны островка Цзинь-шань, возле современного города Чжань-цзян, но потерпел полное поражение. Войско, уставшее от его тирании, убило его, а тем временем в Ляояне царем провозгласил себя Улу (1161).

Новый цзинский суверен быстро заключил с Сунами мирный договор на основах сохранения статус-кво (переговоры 1163-1165 гг.). Летописи рисуют его мудрым и умеренным государем, который на пекинском троне тосковал по родным североманьчжурским лесам. Он умер в глубокой старости, оставив трон своему внуку Мадагэ (1189).

Мадагэ (1189–1208), как нам известно из китайских летописей, ослабил воинскую дисциплину чжурчжэньского народа: последствия этого скажутся при его преемнике, во время монгольского нашествия. Однако, когда в 1206 г. сунский двор неблагоразумно возобновил войну, Цзини перешли Хуанхэ, по которой проходила граница между двумя государствами, и дошли до Янцзы. Мадагэ потребовал головы китайского министра, развязавшего войну, зато согласился на сохранение территориального статус-кво в обмен на увеличение объема «подарков» серебром и шелковыми тканями, что было едва прикрытой данью (1208). При его преемнике Цзун-хао (1209–1213) началось вторжение в страну монголов.

Прежде чем перейти к истории монголов, которая затрагивает тюрко-мусульманский мир так же, как и Дальний Восток, необходимо ненадолго вернуться назад и рассмотреть историю тюрок, живших на землях ислама с XI в.

Глава 3. Тюрки и ислам до XIII в.

Иранский барьер против тюркского мира в X в.: Саманиды

Укрепление арабского владычества в Трансоксиане после Таласской битвы 751 г., о которой мы рассказывали выше, в конце концов пошло иранской расе на пользу. Устраняя двойную угрозу Трансоксиане: со стороны тюрок-язычников и китайцев, арабские наместники думали, что работают ради своей власти, ради халифата. Но в третьей четверти следующего века власть в Бухаре и Самарканде перешла от завоевателей-арабов к местным жителям, к иранцам, потомкам древних согдийцев. С 875 по 999 г. Трансоксианой со столицей в Бухаре правил чисто иранский дом Саманидов, происходящий из Самана возле Балха. Этот переход власти осуществился без переворотов и насилия, в рамках мусульманского общества, в границах по-прежнему официально уважаемого халифата. Саманиды довольствовались скромным титулом эмиров, всегда подчеркивая, что являются всего-навсего наместниками багдадского халифа. В действительности все обстояло так, будто они были полностью независимыми, и их притязания на происхождение от древнего персидского царя Бахрама Чубина выдавали подлинный характер этой национальной иранской реставрации под оболочкой самого ортодоксального ислама.

Возвышение Саманидской династии начинается с того момента, как в 874–875 гг. Наср ибн Ахмед получил от халифа Мутамида в качестве ленного владения Трансоксиану с центром в Самарканде. В том же году Наср назначил своего брата Исмаила вали Бухары. Впрочем, между братьями вскоре вспыхнула война (885, 886) – вечная беда этих трансокианских династий. После смерти Насра (892) Исмаил остался единственным властителем Трансоксианы, и его резиденция Бухара стала отныне столицей Саманидов.

Этот Исмаил (Исмаил ибн Ахмед) (892–907) был великим государем. Он вдвое увеличил свои владения за счет Ирана, благодаря победе, одержанной его войсками возле Балха весной 900 г. над Саффаридом Амр ибн Лейсом, правителем Хорасана, которого он взял в плен. Следствием этой победы стало присоединение им Хорасана. В 902 г. он отобрал у другой династии Табаристан, включая Рей и Казвин. На северо-восточном направлении он в 893 г. предпринял поход в страну тюрок, в сторону Таласа. Он овладел городом Таласом (Аулие-ата), где нашел христианскую общину, очевидно несторианскую, и переделал церковь в мечеть. Из этого похода в тюркскую степь иранский государь возвратился с огромной добычей в виде лошадей, баранов и верблюдов, отобранных у кочевников. Интересно отметить, что он возобновил давнюю политику превентивных контрнабегов, практиковавшуюся некогда великими царями династии Сасанидов на правом берегу Окса. Эта стража на Сырдарье – «стража на Рейне» древних властителей Ирана – теперь приобрела благочестивый предлог – борьбу персидского ислама против языческого либо несторианского тюркского мира. Ситуация изменится, когда тюркские орды пограничья обратятся в ислам. Это обращение, над которым династия Саманидов трудилась с таким рвением, обернется против нее: обращение откроет тюркам настежь двери в мусульманское общество, и в глазах многих вождей другой цели оно не имело.

Максимального территориального расширения владения Саманидов достигают при Насре II ибн Ахмеде (914–943). Ташкент (Шаш) на севере, Фергана на северо-востоке, Рей на юго-западе (этот последний город до 928 г.) входили в состав саманидского государства, которое оказывало сильное влияние на земли вплоть до Кашгарии. Однако переход Насра в шиизм спровоцировал серьезные волнения, повлекшие его отречение от трона. В ту пору трансоксианские иранцы были пылкими суннитами и таким образом стремились дистанцироваться от собственно персов.

Восточный Иран при саманидских эмирах (X в.)

Упадок династии начался с царствования Нуха I ибн Насра (943-954). Иранская военная аристократия устраивала непрекращающиеся мятежи. На юго-западе Саманиды вступили в борьбу с другой иранской династией – Буидами, владевшими Западной Персией; ожесточение в эту борьбу привносил религиозный фактор (Саманиды были суннитами, а Буиды шиитами), являвшийся предлогом для нее, а целью было обладание городом Реем, который неоднократно переходил из рук в руки. Монотонная борьба, интересная только для внутренней истории Ирана, однако она опасно ослабила династию Саманидов перед лицом тюркского мира именно в тот момент, когда переход в ислам многих тюркских банд давал им права проживания в Трансоксиане, в города которой они входили в качестве наемников, без боя получив ключи к цитадели иранизма.

Таков случай будущих Газневидов. В царствование Саманида Абд эль-Малика I (954–961) тюрок-раб Алп-тегин, дослужившийся до командира гвардии, был назначен наместником Хорасана (январь – февраль 961 г.). При следующем Саманиде, Мансуре I ибн Нухе (961–976), он был снят с этой должности, но уехал в Балх, потом, изгнанный из этого города саманидской армией, отправился искать убежища в Газну, в Афганистане (962). Его семья удержалась там, лишь признав сюзеренитет Саманидов над своим новым царством. Но это тем не менее было первое государство, основанное тюрками на иранской мусульманской территории. Алп-тегин умер вскоре после этого (ок. 963 г.?). Но приведеное им в Газну тюркское наемное воинство, уже изрядно исламизированное, возглавляемое с 977 г. другим бывшим тюрком-рабом и тоже профессиональным наемником по имени Себук-тегин, ставшим властителем Тохаристана (Балх-Кундуз) и Кандагара, начало завоевание Кабула.

В царствование Саманида Нуха II ибн Мансура (977–997) феодальная анархия, результат непокорного духа иранской военной знати, стала такой, что в 992 г. один из этих «баронов», Абу Али, в борьбе против своего государя обратился за помощью к тюрку Караханиду Бугра-хану Гаруну, который, как мы увидим, царствовал в Баласагуне на Чу. Бугра-хан совершил поход на Бухару, куда вступил в мае 992 г., но, впрочем, не попытался там закрепиться. В поисках помощи против всех этих мятежей, против тюрок Караханидов Нух II обратился к тюркам Газневидам, которыми в то время правил энергичный Себук-тегин (995). Себук-тегин, примчавшись из Газны, взял династию Саманидов под свое покровительство, но забрал себе Хорасан. Иранское княжество съежилось до Трансоксианы, зажатое между тюрками Газневидами, владыками Афганистана и Хорасана, и тюрками Караханидами, властителями Чуйской и Илийской степей, а также Кашгарии. Вопрос заключался в том, которая из двух тюркских групп нанесет ему смертельный удар.

Этот смертельный удар был нанесен в царствование Саманида Абд эль-Малика II (февраль – октябрь 999 г.) с обеих сторон. Газневид Махмуд, сын и преемник Себук-тегина, разбил его при Мерве и принудил окончательно отдать ему Хорасан (16 мая). А осенью в Трансоксиану вторгся Караханид Арслан Илек Наср, царь Узгенда, в Фергане, который 23 октября 999 г. вступил в Бухару, взял в плен Абд эль-Малика и аннексировал Трансоксиану.

Таким образом, иранское царство Восточного Ирана и Трансоксианы оказалось разделенным между двумя тюркскими мусульманскими правителями: караханидскими ханами Кашгарии, захватившими Трансоксиану, и газневидскими султанами Афганистана, заполучившими Хорасан. Нам остается резюмировать историю двух этих группировок, сыгравших важную роль в завершении тюркизации обоих регионов.

Тюркизация Кашгарии и Трансоксианы: Караханиды

Тюрки-уйгуры, которые после падения их владычества в Монголии обосновались на севере Тарима, в Хочо (Турфане), Бешбалыке (Гучэне) и Куче, тюркизировали эту древнюю тохарскую страну, но, по крайней мере, уважали ее буддистскую и несторианскую веру. Тюрки Караханиды, поселившиеся в следующем веке на западе и юго-западе Кашгарии, в районе Или и Иссык-Куля, напротив, радикально изменили характер страны, потому что обратили ее в ислам. После исламизации в сочетании с тюркизацией в этом уголке Центральной Азии от ее прошлого не осталось ничего.

Нам плохо известны корни Караханидского дома, хотя он доминировал в Кашгарии с середины X по начало XIII в. Возможно, как отмечает Бартольд, Караханиды были одним из кланов Токуз Огузов, отобравшим район Баласагуна (западнее Иссык-Куля) у карлуков[88]. Первый Караханид, о котором упоминается в мусульманских письменных источниках, Сатук Бугра-хан, царь Кашгара, умерший около 955 г. и бывший проводником исламизации своих подданных. Мы видим, что дальше в X в. и на протяжении всего XII в. оазисы Западного Тарима, равно как Чуйская и Таласская долины, были поделены между членами его семьи, которые все уже были мусульманами. Несмотря на принятие ислама, Караханиды не забывали о доставшейся им по наследству вражде тюрок с иранцами, и в этом качестве не упускали случая повоевать против саманидских эмиров Трансоксианы, несмотря на то что те официально считались в Средней Азии главными борцами за суннитскую ортодоксию. Мы упоминали выше, что Караханид Буграхан Гарун, царствовавший в Баласагуне, на Чу, начал на этом направлении серию тюркских вторжений с рейда на Бухару в мае 992 г., впрочем, рейда, не имевшего продолжения. Другой Караханид, царствовавший в Узкенде, в Фергане, Арслан Илек (или Илик) Наср (ум. 1012 или 1013 г.), оказался более удачливым. 23 октября 999 г. он, как мы уже знаем, победителем вступил в Бухару, взял в плен последнего Саманида Абд эль-Малика II и аннексировал Трансоксиану.

К югу от Амударьи, как мы уже говорили, Хорасан, еще один осколок саманидского наследства, попал в руки второй тюркской династии – Газневидов, в то время представленной блистательным султаном Махмудом (998–1030), завоевателем Северо-Западной Индии. Поначалу отношения между двумя домами, которые оба были тюркскими и мусульманскими, были корректными и даже дружественными. Арслан Илек-хан Наср, завоеватель Бухары, отдал свою дочь в жены Махмуду, но согласие длилось недолго. Караханиды, старая династия, владеющая, помимо Кашгарии, древними тюркскими землями по Или и Чу, смотрела на Газневидов, этих бывших рабов, как на выскочек. А Махмуд Газневи, который к своим афганским и хорасанским владениям только что присоединил завоеванный Пенджаб (1004–1005), обогатившийся сокровищами Индии, видевший у своих ног множество раджей и уже сильно иранизированный, Махмуд, находившийся на вершине могущества, смотрел на Караханидов, этих задержавшихся в развитии тюрок из нищих северных степей, как на бедных необразованных родственников, опасаясь их вторжений в свою великолепную индо-иранскую империю. В последнем он не ошибался. В 1006 г., когда он вернулся из похода в Индию, Караханид Арслан Илек Наср вторгся в Хорасан, где разграбил Балх и Нишапур. Вернувшись из Ирана, Махмуд разгромил Илек Насра в Шархийане, возле Балха (4 января 1008 г.), и изгнал его из этой провинции. В этой борьбе Илек Насру помогал его кузен Кадирхан Юсуф, князь Хотана; зато третий Караханид, Туган-хан, родной брат Илек Насра, стал на сторону Махмуда.

Вдобавок к этим семейным раздорам Караханидам, в тот самый момент, когда они вели на линии Амударьи борьбу против Махмуда Газневи, пришлось отражать удар в тыл пекинских киданьских царей, которые в 1017 г., как мы знаем, отправили в Кашгарию свою армию. Это вторжение было отражено правившим в Кашгаре Караханидом Туган-ханом. В.Ф. Минорский недавно обнаружил сведения о посольстве, отправленном пекинским киданьским двором к Махмуду Газневи, очевидно для заключения с последним союза против Караханидов. Правда, Махмуд долгое время был полностью поглощен делами на другом конце своей империи: завоеванием Индии (взятие Танешвара в 1014 г., разграбление Матуры в 1019 г., осада Гвалиора в 1020–1021 гг., разграбление Сомнатха в 1025 г.). В 1025 г., когда его владения раскинулись до Ганга и Малвы, он решил свести счеты с Али-тегином, Караханидом, царствовавшим тогда в Бухаре и Самарканде. Алитегин не смог оказать сопротивления, отступил, и Махмуд вошел в Самарканд. В этот же момент в Трансоксиану вошел другой Караханид, Кадир-хан Юсуф, царь Кашгара. Между ним и Махмудом состоялась вежливая встреча перед Самаркандом, с целью договориться о разделе страны (1025). Но ни у того ни у другого ничего не получилось. Едва Махмуд вернулся в Хорасан, как Али-тегин восстановил свою власть над Бухарой и Самаркандом (1026). Газневидский султан Масуд (1030–1040), сын и преемник Махмуда, вновь выслал против Али-тегина войско, которое снова заняло Бухару, но не сумело в ней удержаться (1032). Али-тегин до самой смерти (1032) оставался властителем Трансоксианы. Через некоторое время после его смерти она отошла к Караханиду из другой ветви, Бури-тегину, называемому Тамгач-ханом, который царствовал в Бухаре с 1041 (или 1042) по 1068 г.

Однако, как мы увидим, в восточноиранском мире произошла важная перемена. 22 мая 1040 г. Газневиды были побеждены в Дандаканской битве возле Мерва другой тюркской бандой, Сельджукидами, которые отобрали у них Хорасан, а их отбросили в Афганистан и Индию. Сельджукский хан Тогрил-бек или Тогрулбек, победитель при Данканакане, затем покорил остальную Персию, вошел в 1055 г. в Багдад и был признан аббасидским халифом как султан, царь востока и запада. Эта огромная тюркская империя, в скором времени протянувшаяся от Амударьи до Средиземного моря, не могла терпеть независимость мелких караханидских ханов в Трансоксиане. Караханиду Шамс аль-Мульк Насру, сыну и преемнику Бури, царствовавшему в Бухаре и Самарканде с 1068 по 1080 г., пришлось в 1072 г. отражать вторжение второго сельджукидского султана Алп Арслана. В этом походе Алп Арслан был убит, но его сын, великий султан Мелик-шах, начал наступление на Самарканд, однако принял просьбу о мире Шамс аль-Мулька, который признал себя его вассалом (1073). В 1089 г. Мелик-шах предпринял новый поход, захватил Бухару, овладел Самаркандом и взял в плен Караханида Ахмеда, племянника и второго преемника Шамс аль-Мулька, которого, впрочем, вскоре восстановил на троне, как своего вассала. С тех пор если караханидские принцы и продолжала править в Бухаре и Самарканде, то только в качестве наместников сельджукских султанов. Трансоксиана превратилась в зависимую от империи турок-сельджуков территорию.

Пока трансоксианская ветвь Караханидов боролась и погибала, илийские и кашгарские Караханиды, остававшиеся в стороне от великих исторических драм, следовали в жизни своим, менее известным, путем. Один из них, Кадир-хан Юсуф, собрал, как мы уже знаем, все семейные владения в тех краях: Баласагун, Кашгар и Хотан. После его смерти двое его сыновей получили: один, Арслан-хан, Баласагун, Кашгар и Хотан (ок. 1032–1055?), другой, Мухаммед Бугра-хан, Талас (ок. 1032–1057). Около 1055 г. последний вновь объединил страну, отобрал у Арслан-хана Кашгарию, но за этим объединением последовали новые разделы. В конце XI в. Баласагун, Кашгар и Хотан вновь оказались объединенными в руках Караханида Бугра-хан Харуна (ум. в 1102 г.), которому посвящена знаменитая тюркская поэма «Кутадгу билиг» («Благодатное знание»), написанная около 1069 г. Юсуфом Хассом Хаджибом Баласагуни.

Благодаря Караханидам тюркско-мусульманское владычество глубоко укоренилось в Кашгарии и в бассейне Иссык-Куля, когда в 1130 г. эти области были завоеваны монгольским «языческим» народом киданей, пришедшим из Пекина. Но прежде чем рассказать об этом перевороте, нам придется вернуться назад и коротко рассмотреть историю турок-сельджуков.

Роль Сельджукидов в тюркской истории

Персидский географический трактат X в. «Худуд аль-Алам»[89] сообщает нам, что в нынешней стране киргиз-кайсаков к северу от озера Балхаш, то есть в Сарысуйских, Тургайских и Эмбских степях, жили тюркские народы огузов или гузов, которые станут известны византийским летописцам под именем узоев (Ouzoi). Лингвисты связывают этих гузов с древними кимаками со Среднего Енисея или Оби, с древними кипчаками, в дальнейшем откочевавшими в южнорусские степи, и с современными киргизами. Это особая группа тюркских народов, отличающаяся от других заменой начального «и» на «дж». Те же самые гузы известны со времен Чингисхана под именем туркменов, а у нас – туркоманов.

В XI в. гузы предстают перед нами, на манер современных туркменов, группой племен, соединенных довольно слабыми узами и часто воюющих каждое за себя. Во второй четверти XI в. их банды ищут удачи, одни в Южной России, другие в Иране. Русские летописи фиксируют их первое появление в Южной Руси в 1054 г.; гонимые другой тюркской ордой, кипчаками, ветвью кимаков со Среднего Енисея или Оби, эти узои, как называют их византийцы, дошли до Нижнего Дуная, перешли его и вторглись на Балканы, где были разгромлены (1065). Другой гузский клан, сельджуки, двинувшийся в другом направлении, имел куда более счастливую судьбу: он завоевал Персию и Малую Азию.

Герой-эпоним сельджуков, Сельджук, сын Токака, прозванного Тимурьялиг, «железный лук», был вождем или влиятельным членом гузского племени киник. До 985 г. он со своим кланом отделился от основных гузских племен и поставил свой лагерь на правом берегу Нижней Сырдарьи, рядом с Джендом, возле Перовска[90]. На основании имен его сыновей – Микаил, Муса, Исраил – был сделан вывод, что они исповедовал несторианство. Данная гипотеза ничем не подтверждается, поскольку эти библейские имена распространены также и среди мусульман, и вполне вероятно, что, поселившись на границе саманидской Трансоксианы, клан Сельджука отказался от старого тюрко-монгольского шаманизма в пользу ислама.

В это время в Трансоксиане иранская династия Саманидов с трудом защищалась от тюркской династии Караханидов с ИссыкКуля и Кашгарии. Сельджуки проявили ловкость, став на сторону иранского государя против своих собратьев. Правда, как заметил Бартольд, эти гузы, едва вышедшие из сарысуйских и иргизских степей и вчера еще язычники, были гораздо большими варварами, чем Караханиды, принявшие ислам более чем за век до того, и относительно цивилизовавшиеся благодаря двойному влиянию: Саманидов с запада и уйгуров с востока. После падения Саманидов, когда за их наследство вели борьбу тюрки Караханиды, ставшие хозяевами Трансоксианы, и тюрки Газневиды, ставшие хозяевами Хорасана, тюрки Сельджукиды шаг за шагом, пользуясь общей неразберихой, расположились в самом сердце Трансоксианы, и в 985 г. мы видим их шатры северо-восточнее Бухары. Около 1025 г. один из вождей, Арслан (на тюркском его имя означает лев) Исраил (по мусульманскому имени), имевший титул ябгу, служил местному Караханиду Али-тегину против Газневида Махмуда. Махмуд взял Арслана в плен, увел к себе в Газну и попытался жестокими репрессиями усмирить остальное племя. Но сам образ жизни этих кочевников исключал применение к ним мер, пригодных для действий против оседлого населения. Кроме того, Газневид в конце концов оставил Караханида Али-тегина правителем Трансоксианы. После смерти Али-тегина сельджуки, предположительно до конца сохранявшие верность ему, восстали против его сыновей и с тех пор стали воевать только за свои интересы. Их вожди – Тогрул-бек, Дауд и Пайгу («ябгу») – попросили у газневидского султана Масуда передать им земли в Хорасане. После отказа султана Тогрул-бек отобрал у него Нишапур (август 1038 г.) и нанес ему поражение при Данданакане, близ Мерва (22 мая 1040 г.), в результате чего Газневиды были отброшены в Афганистан и оказались вынуждены оставить Хорасан потомкам Сельджука.

Сельджуки, эта огузская орда без прошлого, наименее цивилизовавшаяся из всех кочевых кланов, недавно принявших ислам, внезапно оказались хозяевами Восточного Ирана. Эта их нежданная удача могла бы привести цивилизацию к катастрофе, если бы во главе клана не стояло бы несколько умных вождей, инстинктивно понявших превосходство арабо-персидской культуры и, вместо того чтобы разрушать ее, ставших ее защитниками, чтобы разумно управлять завоеванным. Вступив в Нишапур, Тогрул-бек приказал произнести хутбу на свое имя, объявив тем самым, что входит в установленные рамки мусульманских институтов. Впрочем, завоевания продолжались в манере степняков, каждый член семьи стремился что-то захватить для себя лично. Так, признавая первенство Тогрул-бека, действовали его брат Чагры-бек, его кузен по отцу Кутулмыш или Кутлумыш, кузен по материнской линии Ибрагим ибн Инал. Чагры-бек, в частности, овладел Хорезмом (1042–1043). Ибрагим ибн Инал обосновался в округе Рей, но темперамент кочевника взял верх, и его банды совершили такие эксцессы, что Тогрул-беку пришлось прибыть туда и навести порядок. По мере того как Тогрул-бек все глубже проникал в арабо-персидский мир, он начинал использовать некоторые управленческие концепции этих древних цивилизованных стран, которые превращали его из главаря банды в главу государства, абсолютного законного правителя и тем обеспечивали его власть над другими полевыми командирами – его родственниками.

Западная Персия долгое время была под властью чисто персидского дома – Буидов (932–1055). Оставаясь персидским, этот дом продолжал придерживаться распространенной в Персии еретической мусульманской доктрины – шиизма, притом что буидские государи восседали как амиры аль-умара[91] рядом с суннитскими халифами Багдада, которых лишили реальной власти, и в этом напоминали майордомов[92]. Но в XI в. Буиды выродились. В 1029 г. Махмуд Газневи отобрал у них большую часть Персидского Ирака. К моменту вторжения сульджуков последний из Буидов, Хосров Фируз эр-Рахим (1048–1055), вместе с титулом амир аль-умара еще владел Багдадом и Арабским Ираком, Ширазом и Фарсом, а один из его братьев – Кирманом. Любопытно, что этот последний персидский правитель XI в. накануне турецкого завоевания носил имя двух величайших царей сасанидской Персии…

Завоевание Персидского Ирака, несмотря на царившую там анархию, заняло у Тогрул-бека некоторое время, поскольку его банды кочевников-огузов не умели брать города. Исфахан был принужден к сдаче голодом после годичной осады (1051). Тогрулбек, соблазненный оседлой жизнью, сделал его своей столицей. В этих странах, находящихся на стадии политического разложения, феодальной раздробленности и интеллектуальной анархии, тюрок, каким бы грубым и необразованным он ни был, воплощал принцип порядка, который, очевидно, принимался без особого сопротивления. В 1054 г. Тогрул-бек принял клятву верности от азербайджанских владетельных князей (таурисского, гянджийского и др.). Сам аббасидский халиф Аль-Каим и командир его гвардии Бесасири, желавшие избавиться от Буидов, пригласили Тогрул-бека в Багдад, который, войдя в город, воспользовался этими раздорами и низложил последнего Буида – Хосрова Фируза (1055).

В 1058 г. халиф узаконил свершившийся факт, признав Тогрулбека своим светским наместником, с титулом царя Востока и Запада. В тот момент, когда он достиг этого неожиданного величия, Тогрул-бек вел борьбу с мятежом своего кузена Ибрагима ибн Инала, к которому присоединился Бесасири. Тот, воспользовавшись междоусобной войной среди сельджуков, на некоторое время захватил Багдад, объявил низложенным халифа Аль-Каима, слишком благожелательного к Сельджукидам, и перешел в шиизм. В этой опасной ситуации Тогрул-бек проявил хладнокровие и решительность. Сначала он обрушился на Ибрагима ибн-Инала, победил его возле Рея и казнил; затем разгромил у Багдада и убил Бесасири, после чего торжественно вернул халифа в его столицу (начало 1060 г.). Так предводитель мелкой огузской шайки сумел не только дисциплинировать свою орду и превратиться в главу «регулярного» государства, но и получить официальное признание арабского халифата, даже более того: признание суннитского мира, то есть ортодоксальных мусульман, в качестве спасителя и восстановителя халифата.

Таким образом, турецкий султанат заменил персидский эмират в качестве временного двойника арабского халифата, однако срок оказался долгим еще и потому, что новообращенные турки, в отличие от иранских «еретиков», очень удачно приняли именно ортодоксальную веру. Не то чтобы они были фанатиками. Первые сельджукские султаны, происходившие из линии языческих ябгу, были слишком грубы и практичны, чтобы углубляться в идеологические расхождения. Но когда они начали завоевания на западном направлении, то сочли удобным легитимизировать древнюю тюркскую экспансию лозунгом мусульманской священной войны.

Почти без сопротивления, во всяком случае без избыточного насилия, поскольку турок своевременно пришел в уставшее общество, турецкая империя наложилась на империю арабскую, дублировала ее, не разрушая, придала ей новые силы, а от нее получила название и легитимность.

Алп Арслан ибн Чагры-бек (1063–1072), племянник и преемник Тогрул-бека, с самого начала своего царствования довел до конца борьбу с анархическими привычками правящего клана, которому явно не нравилось установление в государстве порядка. Алп Арслану пришлось бороться против своего кузена Кутулмиша (1063-1064), который был убит, и своего дяди Кавурда, пытавшегося поднять мятеж в Кирмане, но прощенного (1064). На западе он заставил правившую в Алеппо мирдазитскую династию признать себя вассалом сельджуков (1070). Его величайшей победой, прославившей его в мусульманской истории, стала битва при Манцикерте (Малазгирте), в Армении, 19 августа 1071 г., в которой он разгромил и взял в плен византийского императора Романа Диогена. Это историческое событие обеспечило в долгосрочной перспективе завоевание турками Анатолии. Однако сразу после победы при Манцикерте сельджуки ограничились завоеванием Армении. С пленным василевсом Алп Арслан обошелся по-рыцарски и скоро отпустил на свободу. Как мы уже знаем, Алп Арслан погиб в 1072 г. во время похода против Трансоксианского караханидского царства. Во внутренних делах этот огузский вождь, «необразованный и, возможно, вообще неграмотный», проявил мудрость, поручив управление выдающемуся министру – персу Низаму аль-Мульку.

Сыну и наследнику Алп Арслана султану Мелик-шаху (1072-1092) в момент смерти отца было всего 17 лет. Его первым походом стал поход на трансоксианского Караханида Шамс аль-Мулька, который воспользовался сменой монархов у сельджуков, чтобы вторгнуться в Восточный Хорасан и оккупировать Балх. Когда Мелик-шах подошел к Самарканду, Караханид запросил пощады и признал себя его вассалом. Мелик-шах совершил ошибку, доверив, в соответствии с огузскими обычаями, управление Балхом своему родному брату Такашу, который не замедлил поднять против него мятеж. Султану пришлось совершить два похода против него, но в конце концов он захватил брата и ослепил его (1084). Потом точно так же поднял мятеж в Кирмане дядя Мелик-шаха Кавурд. Пришлось воевать и с ним. Кавурд был захвачен в плен и удавлен (1078).

Подобные инциденты показали, что, несмотря на мудрое управление министра Низама аль-Мулька, Мелик-шаху с большим трудом удавалось удерживать огузскую орду, вождем которой он был, в рамках арабо-персидского государства, в котором он был султаном. Низам аль-Мульк и его персидские бюрократы старались низвести туркменские банды, составлявшие его народ, на уровень тюркской гвардии, мамелюков X в. при прежних халифах и буидских эмирах; но часто приведение к покорности буйных соплеменников нового султана, равно как и попытки посадить этих вечных кочевников на землю, было делом крайне деликатным. Один лишь султан разделял идеи своего министра по введению в рамки закона, сажанию на землю и иранизации сельджукской орды в рамках персидской монархии традиционного типа. В Исфахане, его столице, среди пышного двора, сам султан с удовольствием и настойчивостью продолжал вести образ жизни шахиншахов Древнего Ирана.

На северо-востоке Мелик-шах, как нам уже известно, совершил второй поход на Трансоксиану против Караханида Ахмеда, племянника и преемника Шамс аль-Мулька (1089). Он взял Ахмеда в плен, но скоро отправил в Самарканд в качестве своего вассала. На западе, в царствование Мелик-шаха, но независимо от него, около 1081 г. его кузен, отпрыск младшей ветви Сельджукской династии Сулейман ибн Кутулмыш, обосновался в Малой Азии, в Никее, отобрав ее у византийцев, неосторожно позвавших его на помощь во время своей междоусобицы. Это стало началом сельджукского Румского (то есть Романского[93]) султаната, который просуществует с 1081 по 1302 г., со столицей в Никее (1081–1097), потом в Иконии (1097–1302).

В целом сельджукское государство, как оседлая держава, контролировало только Персию. В Малой Азии, на древних византийских территориях, захваченных после 1080 г., орудовали автономные гузские банды, возглавляемые либо младшими отпрысками династии Сельджукидов, вроде того же Сулеймана, либо полевыми командирами темного происхождения, каковыми были Дашнимендиты – с 1084 г. эмиры Каппадокии, Севастии (Сиваса) и Цезареи. Их отряды передвигались по этим древним цивилизованным странам наугад, как в киргизской степи. «Гузы, или туркмены, – как прекрасно выразился Бартольд, резюмируя эту историю, – носились по странам, расположенным от Китайского Туркестана до границ Египта и Византийской империи, то как бандиты, действующие в своих собственных интересах, то под командованием своих принцев [Сельджукидов]». Бартольд добавляет, что сельджукские султаны, дабы избавиться от своих «буйных братьев» и помешать им разорять процветающие иранские владения монархов, поселили эти банды недисцлинированых гузов главным образом в приграничных областях султаната, в Малой Азии. Этим объясняется факт, что собственно Персия избежала тюркизации, тогда как Малая Азия стала новым Туркестаном.

А главари банд дрались, деля добычу. После завоевания значительной части Малой Азии Сулейман ибн Кутулмыш ударил по Сирии (1086). Там он столкнулся с младшим братом Мелик-шаха, Тутушем, который с 1079 г. выкроил себе княжество в Дамаске. Рядом с Алеппо между ними произошла крупная битва за право владения этим городом. Сулейман был убит, а Тутуш добавил Алеппо к Дамаску (1086). Он уже был готов основать независимое сельджукское царство, но его брат, султан Мелик-хан, в том же году пришел в Сирию, заставил Тутуша вернуться в Дамаск и приступил к общему перераспределению владений между своими военачальниками (1087).

В общем, Мелик-шах, как и его предшественики, провел жизнь в попытках упрочить турецкое завоевание Сирии, которое принимало вид набегов мелких огузских банд, в зависимости от места кочевки, на владения Укайлидов и Фатимидов на сирийском направлении, и на греческие владения в Малой Азии, используя внутренние раздоры арабского общества там и византийского здесь. Внешнее единство поддерживалось в Персии только благодаря арабо-персидскому аппарату под руководством визиря Низама аль-Мулька, а на востоке и в Сирии только благодаря сабле Мелик-шаха. В Малой Азии, куда не вмешивались ни один ни другой, царила огузская анархия.

После смерти Мелик-шаха в 1092 г. (его визирь умер раньше) анархия наступила всюду. Старшему сыну Мелик-шаха Баркияруку (1093–1104) пришлось бороться с мятежами всех своих родственников. Его дядя Тутуш, который к тому времени снова захватил Алеппо вдобавок к своему Дамаску, пришел оспаривать у него власть над Персией, но был разгромлен и убит возле Рея (26 февраля 1095 г.). Остальное время своего царствования Баркиярук воевал со своими братьями, с которыми в конце концов был вынужден разделить Персию. С этого момента сельджукские владения так и остались разделенными на три группы: Персидский султанат Баркиярука и его братьев; Алеппское и Дамаскское царства сыновей Тутуша; Малоазиатский султанат Кызыл-Арслана, сына Сулеймана.

Судьбы трех этих групп были различны. Сельджукские царства в Сирии (Алеппо и Дамаск) очень быстро арабизировались; кроме того, обе линии Сельджукидской династии, происходящие от Тутуша, были очень скоро ликвидированы собственными мамелюками, тоже тюрками, чья история выходит за рамки нашего иследования. Сельджукский султанат в Малой Азии просуществовал целых два века и оказался устойчивым образованием, поскольку из него впоследствии возникла современная Турция. В Персии, несмотря на образование районов компактного проживания турок (Хорасан, Азербайджан, Хамадан), основное население, как мы увидим, осталось иранским. В Сирии тюркские элементы были слишком немногочисленны, за исключением районов Антиохии и Александретты, чтобы сколько-нибудь значительно разбавить арабскую массу.

В Малой Азии мы, напротив, наблюдаем не только политическое завоевание страны, но и действительное освоение территории тюрками. Туркоманский пастух сменяет византийского крестьянина. Дело в том, что Анатолийское плато по высоте над уровнем моря, по климату, типу растительности является продолжением центральноазиатской степи. Еще Страбон говорил о Ликаонии, нынешней Конье, как о степи. Эта местность и пришедшие из киргизской степи кочевники заранее образовывали гармоничное сочетание. Они расселились там потому, что оказались в родном краю. Можно ли пойти дальше и обвинить их, как это делают, в том, что они неосознанно позволили обработанным землям превратиться в пастбища? Занятие древних провинций Каппадокия и Фригия пришедшими из приаральской пустыни гузами якобы повлекло за собой не только тюркизацию страны, но и ее «степизацию». Когда при Османах турки захватили Фракию, степь пришла за ними и туда: разве мы не видим ее столь характерное лицо с нераспахаными землями и верблюдами прямо у ворот Адрианополя? В действительности упомянутое нами свидетельство Страбона говорит лишь о том, что бассейн озера Татта был полупустынной степью еще во времена Селевкидов, Атталов и римлян. Что же касается опустошения Фракии, то основная причина его в том, что она постоянно становилась полем сражения.

Для завершения картины добавим, что эта тюркизация Анатолии была делом рук не столько самой династии Сельджукидов, сколько местных эмиров и туркоманских кланов, которые зачастую слабо ей подчинялись. Например, с точки зрения культуры анатолийские Сельджукиды имели не меньшее желание иранизироваться, чем их персидские кузены. Поскольку в те времена в западной части Азии не существовало литературного турецкого языка, конийский сельджукский двор принял персидский в качестве официального языка (таковым он оставался приблизительно до 1275 г.). Сельджукская Турция XII–XIII вв. показывает нам персидскую культуру, наложенную на туркоманскую основу. Кей-Хосровы и Кей-Кубады говорили и, главное, писали на персидском точно так же, как говорили на латыни в Польше и Венгрии. Но это несколько искусственное наложение не должно ни вызывать у нас иллюзий, ни скрывать процесс глубокой тюркизации, осуществленной гузскими бандами в Каппадокии, Фригии и Галатии.

В Иране, как мы уже говорили, ситуация была совсем иной, поскольку иранские цивилизация и народ, как этническая общность, были слишком сильны, чтобы их можно было серьезно тюркизировать. Наоборот, это захватчики-тюрки постепенно иранизировались – правящие династии практически сразу, воины через несколько поколений. Но с политической точки зрения Иран отныне был разделен, а степь разлилась по нему. Сельджукское завоевание 1040–1055 гг. открыло двери страны кочевникам. Главы рода Сельджукидов, став общеисламскими султанами, арабскими меликами и персидскими шахами, будут безуспешно пытаться закрыть за собой эту дверь, задвинуть засов, преградить дорогу всем тюрко-монгольским кланам Центральной Азии, которые, воодушевленные их примером, захотят, в свою очередь, повторить их успех. Сельджукидам, ставшим персами, не удастся защитить Персию от тюрок, оставшихся тюрками. Несмотря на всю их добрую волю, несмотря на их «стражу на Рейне» на берегах Амударьи, они были лишь предвестниками всех нашествий хорезмийцев, Чингизидов и Тимуридов.

Если конструктивные усилия сельджукских султанов оказались безуспешными, если им не удалось восстановить в свою пользу прочный каркас сасанидского персидского государства, или неосасанидского, созданного империей Аббасидов в IX в., то причину этого следует искать в неизлечимой семейной анархии, наследии туркоманского прошлого, которое они тащили за собой. Несмотря на личные успехи какого-нибудь Тогрул-бека или Мелик-шаха, они показали себя неспособными надолго возвыситься до арабо-персидского понимания государства, точно так же, как, несмотря на гений Карла Великого, наши Каролинги оказались в конце концов неспособны подняться до римского понятия государства.

Брат и преемник Баркиярука султан Мухаммед (1105–1118) столкнулся со скрытым мятежом арабского халифата. Отношения между исфаханским сельджукидским двором и багдадским аббасидским двором, официально дружеские, разом стали кисло-сладкими, халифы принялись искать возможности избавиться от политической опеки султанов, чего они все-таки добьются во второй половине XII в., по крайней мере в их маленьком светском домене – Арабском Ираке. Разрыв между тюркским султанатом и арабским халифатом, которые Тогрул-бек, как ему казалось, соединил навсегда, все углублялся. Упадок усилился при следующих сельджукских султанах: Махмуде ибн Мухаммеде (1118–1131) и Масуде (1133–1152), которые царствовали в обстановке гражданских войн. Эти султаны, чьей обычной резиденций был Хамадан, в качестве личного домена удерживали только Персидский Ирак. Прочие провинции – Азербайджан, Моссул, Фарс и др. – подпали под власть наследственной и воинственной тюркской феодальной знати, представители которой известны под титулом атабеков. Из этих атабеков азербайджанские в конце концов стали играть при последних Сельджукидах роль майордомов. Таков был атабек Азербайджана Ильдегиз (ум. в 1172 г.) при султане Арслан-шахе (1161–1175), потом атабек Пехлеван (ум. в 1186 г.), сын Ильдегиза при султане Тогруле III (1175–1194). Когда Тогрул III попытался освободиться от этой опеки, атабек Кызыл-Арслан, брат и преемник Пехлевана, захватил его в плен (1190). Лишь после смерти Кызыл-Арслана (1191) Тогрул III, государь, в котором что-то еще оставалось от пылкости великих Сельджукидов XI в., восстановит свою независимость в собственном домене – Персидском Ираке. Но эта запоздавшая и сильно ограниченная территориально реставрация была недолгой. В 1194 г. Тогрул III, как мы увидим, погибнет от рук тюрок-хорезмийцев, которым было суждено в конце концов стать наследниками Сельджукидов в их ближневосточной империи.

Султан Санджар и стража на Оксе

Последний великий султан Сельджукид, Санджар, младший сын султана Мелик-шаха, пытался остановить вырождение своего дома. Отважный, щедрый и рыцарственный, он был образцом иранизированного тюрка, ставшего защитником персидской цивилизации и оставшегося одним из ее легендарных героев, таким же, как персонаж «Шахнаме».

При разделе владений между сыновьями Мелик-шаха Санджар, совсем юный (ему было лет десять – двенадцать), получил в управление Хорасан с главной резиденцией в Мерве (1096). В 1102 г. ему пришлось защищать свой удел от вторгнувшегося в него караханидского хана Кашгарии, Кадыр-хана Джибраила, которого он разгромил и убил близ Термеза, а потом посадил в качестве своего вассала на трон Трансоксианы местного Караханида, Арслан-хана, бежавшего оттуда накануне вторжения. В 1130 г. он поссорился со своим протеже Арслан-ханом, взял Самарканд, низложил хана и заменил его другими караханидскими принцами, Хассан-тегином, потом Рокн ад-Дин Махмудом (последний царствовал с 1132 по 1141 г.). Также Санджар вмешался в междоусобную войну газневидских принцев в Афганистане. В 1117 г., выступив против Газневида Арслан-шаха, он овладел Газной и посадил на трон другого принца этого дома – Баграм-шаха. Таким образом, в это время он стал сюзереном газневидского Афганистана и караханидской Трансоксианы, властителем огромного восточноиранского султаната.

Среди вассалов Санджара был хорезмийский шах, тюрок Атсыз (1127–1156). Стремившийся к независимости Атсыз в 1138 г. был разбит при Хазараспе Санджаром, который его изгнал. Впрочем, Атсыз вскоре вернулся и получил от султана великодушное прощение (1141). Но вскоре для Санджара наступила пора неудач. В том же году, как мы увидим, в Трансоксиану вторглись каракитаи, эмигрировавшие из Китая и дошедшие до Иссык-Куля; такие соседи были тем более опасны, что этот народ монголоидной расы по-прежнему оставался «языческим», то есть буддистским, и этим повергал мусульманский мир в ужас. Санджар со своей обычной отвагой двинулся навстречу каракитаям, но 9 сентября 1141 г. потерпел тяжелое поражение при Катване под Самаркандом и вынужден был бежать в Хорасан[94]. Вся Трансоксиана попала во власть каракитаев. Хорезмшах Атсыз воспользовался этим, чтобы поднять мятеж, вступил в Хорасан и ненадолго захватил Мерв и Нишапур, впрочем, он не сумел там удержаться, когда Санджар предпринял контрнаступление. Санджар дважды (1143–1144 и 1147) вторгался в Хорезм и во второй раз под стенами Ургенча сумел заставить Атсыза вернуться в вассальную зависимость. Но героизм великого султана истощался перед непрерывно возникающими все новыми трудностями. Скоро появилась неожиданная опасность. Племена огузов, или гузов, то есть того же происхождения, что и сельджукский народ, кочевавшие в окрестностях Балха, взбунтовались против Санджара, пытавшегося заставить этих кочевников соблюдать персидские законы и платить налоги, захватили его в плен и принялись грабить Мерв, Нишапур и другие города Хорасана (1153). Султан смог освободиться только в 1156 г. и в следующем году умер накануне полного крушения дела своей жизни.

Усилия Санджара построить в Восточном Иране устойчивое сельджукское государство потерпели неудачу. Мятеж гузов показывал трудность втискивания в арабо-персидские административные рамки кочевых племен, вовлеченных кланом Сельджукидов в завоевание Ирана. Традиционные персидские административные правила, принятые и поддерживавшиеся Сельджукидами, не пережили падения различных ветвей этой семьи (1157 г. в Иране, в 1194 г. в Персидском Ираке, в 1302 г. в Малой Азии), а едва рухнули декорации, едва исчез неоперсидский султанат, от завоевания Ирана в 1040 г., завоевания Малой Азии в 1072–1080 гг. осталось лишь чередование тюркских племен: от гузов в 1050 г. до банд Кара-Коюнлу и Ак-Коюнлу в XV в., от Караманов до Османов, которые оспаривали друг у друга Иран и Малую Азию в традиционной для всех пришедших из дальних степей Центральной Азии кочевников манере. Так что, вопреки желанию Сельджукидов, этих столь быстро иранизировавшихся тюрок, их триумф в Иране и Малой Азии – мы намеренно возвращаемся к этому важнейшему пункту – имел важные экономические и социальные последствия – превращение Ирана и Малой Азии в продолжение степи. В данном случае человеческий фактор жестоко повлиял на растительный мир. То, что мы говорили о Малой Азии, еще более справедливо для Ирана. Таджик может продолжать в окружающих города оазисах возделывать прекрасные кипарисовые и розовые сады, воспетые Омаром Хайямом и Саади. За воротами города, когда последние сады оставались позади, начинается степь с ее кочевыми племенами, перегоняющими свои стада и устанавливающими возле источников воды свои передвижные поселения из черных шатров. Какой-нибудь особенно умный племенной вождь – ибо у всех этих тюрок имеется врожденная способность к управлению – периодически может заставлять оседлое население признавать себя царем, и в этом у него имеется огромная заслуга – он прекращает внутренние раздоры. Оба общества: оседлых таджиков и кочевников с черными шатрами – на короткое время «соединяются»; а потом все рушится, движение кочевых народов возобновляется, понятие о государстве забыто до того момента, когда история повторяется с оседания на землю очередного кочевого клана, захватившего корону. Действительно, этот цикл никогда не прерывался. Как мы видим, для того чтобы он возобновлялся извне, с XI по XVI в. на краю киргизской или туркоманской степи периодически, на границе цивилизации, появляется новая орда, требующая своего места в устоявшемся сосуществовании двух та джиков – оседлого и кочевника.

Этот двойной феномен проявился еще при жизни султана Санджара. После него хорезмшахи, тюрки по происхождению, как и Сельджукиды, продолжили его попытки создать в Восточном Иране великую тюрко-персидскую империю – тюркскую по военной структуре, персидскую по гражданскому аппарату. В это же самое время пришедший с Дальнего Востока народ каракитаев, не тюркского, а монгольского происхождения, завладел Восточным Туркестаном, и его появление предвещало за сто лет заранее приход всеобщего степного ополчения – монголов Чингисхана.

Прежде чем перейти к новой стадии истории Азии, подведем этнический баланс сельджукской авантюры. Баланс этот в целом весьма парадоксален. Действительно, примечательно, что Сельджукиды, эти туркоманы, ставшие персидскими султанами, не тюркизировали Персию, очевидно, потому, что нисколько к этому не стремились. Напротив, это они, как мы знаем, добровольно сделались персами и, в духе древних великих царей Сасанидов, стремились защитить иранское население от грабежей со стороны гузских банд, спасти иранскую культуру от туркоманской угрозы[95]. Тем не менее – и это, вероятно, самое долгосрочное следствие поражения Санджара от гузов в 1153 г. – они не смогли помешать этим туркменам компактно поселиться к югу от Амударьи в ее нижнем течении, между плато Усть-Урт и Мервом, в регионе, который с тех пор совершенно деиранизировался и стал Туркменистаном. С другой стороны, на Анатолийском плато туркоманские банды, возглавляемые младшими отпрысками династии Сельджукидов, действительно полностью тюркизировали эти бывшие византийские земли, сделав их, от времен конийских султанов до Османов и Мустафы Кемаля Ататюрка, истинной Турцией.

Империя каракитаев

Для того чтобы понять переворот, произошедший в Восточном Туркестане во второй четверти XII в., необходимо рассмотреть радикальные изменения, произошедшие в Северном Китае в то время. Напомним, что с 936 по 1122 г. народ монгольского происхождения, кидани, происходивший с западного берега Ляохэ, правил в Пекине, в северных округах Хэбея и Шаньси, а также в Джехоле и Чахаре, которыми он уже владел. Между 1116 и 1122 гг. были изгнаны чжурчжэнями, или Цзинями, тунгусским народом, который вместо них стал править Северным Китаем.

Большая часть народа киданей продолжала жить на положении цзиньских вассалов в первоначальном старом владении этого народа, между юго-западом Маньчжурии и востоком современного Джехола. Но часть киданей ушла искать счастья на запад, на север Тарима, где турфанские, бешбалыкские и кучанские тюрки-уйгуры признали их сюзеренитет. Вероятно, что около 1128 г. первая киданьская банда проникла оттуда в Кашгарию, но была отбита караханидским ханом Кашгара Арсланом Ахмедом. Киданьские эмигранты под предводительством принца их царской династии, называемого по-китайски Елюй Даши, оказались более удачливыми на северо-западе, где в Табаргатае они основали на реке Эмель город возле современного Чугучака[96]. К западу от Иссык-Куля Карахинду, царствовавшему в Баласагуне, в тот момент одновременно угрожали тюрки-карлуки с Нижней Или и тюрки-канглы из Северного Приаралья. Он обратился за помощью к вождю киданей Елюй Даши. Тот примчался, низложил неосторожного Караханида и сел на его место. Так Баласагун стал столицей Елюй Даши, принявшего тюркский императорский титул гурхана или царя мира, который после него носили его потомки. Вскоре после этого новый гурхан признал над собой сюзеренитет местных Караханидов, царствовавших в Кашгаре и Хотане. Новая киданьская империя, основанная в Восточном Туркестане, известна в мусульманской истории под названием Каракитайской империи («китан или черный китан), которым мы и будем ее называть впредь.

Кидани, как уже говорилось, были монгольского происхождения. За свое двухвековое владение Пекином они заметно китаизировались. Их эмигранты, хотя и жили теперь в Туркестане, среди тюркских мусульманских народов, упорно не желали воспринимать ни ислам, ни арабо-персидскую культуру, поскольку были ориентированы на китайскую цивилизацию, буддистскую или конфуцианскую, «языческую», как ее определяли мусульмане. Размер налогов, как и в Китае, зависел от положения семьи на социальной лестнице. В отличие от других кочевников, гурханы не создавали феодов и уделов в пользу младших членов своей семьи – пожалуй, наиболее зримое доказательство сохранения китайских принципов управления государством. Возможно даже, как предполагает Бартольд, языком администрации был китайский. Отметим, что рядом с буддизмом в империи каракитаев процветало христианство. В Кашгаре той эпохи мы видим епископа; также в это время на Чу появляются древнейшие христианские надписи.

Таким образом, основание Каракитайской империи предстает как реакция на предпринятую Караханидами исламизацию.

Первый гурхан каракитаев, Елюй Даши (ок. 1130–1142), укрепив в ущерб восточным Караханидам свою власть над районом Иссык-Куля и Кашгарией, напал на западных Караханидов, обосновавшихся в Трансоксиане, за которой находился восточно-иранский сельджукидский султанат, в котором еще царствовал Санджар. В мае – июне 1137 г. он разгромил при Ходженте, в Фергане, самаркандского Караханида Рокн ад-Дин Махмуда. Султан Санджар, пришедший на помощь своим трансоксианским вассалам, сам был разбит каракитаями при Катване под Самаркандом (9 сентября 1141 г.). Бухара и Самарканд перешли из-под сельджукского сюзеренитета под сюзеренитет гурхана, который, впрочем, оставил во втором из этих двух городов править местных Караханидов на положении своих вассалов. В том же 1141 г. каракитаи вторглись в Хорезм. Хорезмшах Атсыз также вынужден был признать себя их данником. Преемник Атсыза хорезмшах Арслан (1156–1172), хотя и мечтал наследовать Сельджукидам в качестве правителя Восточного Ирана, почти всю жизнь вынужден был оставаться данником гурхана.

Теперь Каракитайская империя простиралась от Хами до Арала и Ходжента, а ее вассальные владения от Верхнего Енисея до Амударьи. С точки зрения мусульман эта гегемония монгольского языческого дома на тюркской мусульманской земле была серьезным регрессом и огромным скандалом. Каракитаи продолжали ориентироваться не на мусульманский мир, а на Китай, у которого заимствовали свою культуру. Елюй Даши, первый гурхан, был известен как человек, получивший очень хорошее китайское образование. Со своей стороны Китай продолжал интересоваться потомками бывших правителей Пекина, тогда как арабо-персидская историография относится к ним с некоторым презрением. В результате их имена нам известны только в китайской транскрипции. После смерти гурхана Елюй Даши (приблизительно февраль 1142 г.) его вдова Табуян стала регентшей империи (1142–1150). Затем начал самостоятельно царствовать их сын Елюй Илия (1150–1163). После смерти Илии его сестра Елюй Ше, или Пусувань, осуществляла регенство (1163–1178), пока войско каракитаев ходило в Хорасан грабить Балх (1165). Наконец, Елюй Чжулху, сын Илии, лично правил с 1178 по 1211 г. При этом последнем государе Каракитайская империя вступила в конфликт со своими вассалами хорезмшахами; конфликт этот, возникший в тот самый момент, когда начались монгольские завоевания, в скором времени привел к гибели обоих противников, а выгоду из этого извлекли одни лишь монголы.

Государство хорезмшахов

В противоположность языческой и китаизированной монгольской империи каракитаев, держава хорезмшахов представляла тюркский исламский мир, особенно с тех пор, как смерть Сельджукида Санджара, не оставившего наследников (1157), оставила вакантным первое место в Восточном Иране. Говоря по правде, прежнее царство Санджара, Хорасан, было в некотором смысле ничейной территорией, на которой, со времени их неожиданной победы 1153 г., хозяйничали огузские вожди, в большей или меньшей степени признавая над собой сюзеренитет хорезмшахов.

После смерти хорезмшаха Арслана (1172) началась борьба за престол между двумя его сыновьями, Такашем и Султан-шахом. Проиграв, Такаш бежал к каракитаям. Каракитайская регентша Елюй Ше отправила своего мужа во главе армии в Хорезм восстановить на троне Такаша и изгнать Султан-шаха, что и было сделано (декабрь 1172 г.). Но хотя Такаш и был обязан троном каракитаям, он очень скоро выступил против них из-за их требований уплаты дани, после чего каракитаи, резко изменив свою политику, поддержали в борьбе против него его брата Султан-шаха. Хотя им и не удалось восстановить его на хорезмском троне, они предоставили ему войско, с которым он начал завоевание Хорасана (взятие Мерва, Серахса и Туса, 1181). Султан-шах царствовал в Хорасане до своей смерти в 1193 г., а после Такаш присоединил весь Хорасан к своим хорезмийским владениям.

Едва став владыкой Хорасана, Такан вторгся в Персидский Ирак, остававшийся, как мы уже знаем, доменом последнего сельджукского султана Тогрула III. В решающей битве при Рее 19 марта 1194 г. Такаш победил и убил Тогрула. Эта победа, положившая конец сельджукскому владычеству в Персии, отдала хорезмшаху Персидский Ирак с Реем и Хамаданом.

Такашу наследовал его сын Ала ад-Дин Мухаммед (1200–1220). При нем государство хорезмшахов достигло своего апогея и стало самой мощной державой Средней Азии. Первым его шагом стало завоевание у Гуридов Афганистана.

Дело в том, что, пока два предшественника Мухаммеда закладывали в низовьях Амударьи основы империи хорезмшахов, еще одна могущественная мусульманская держава возникла в Афганистане. До того эта страна принадлежала тюркскому дому Газневидов, также владевшему Пенджабом в Индии. Около 1150 г. афганский клан Сури поднял в Гурских горах между Гератом и Бамианом мятеж против газневидских султанов. Вождь Гуридов Джахансуз в этом году разграбил султанскую столицу Газну, которая в 1173 г. была окончательно оккупирована его преемником Гияс ад-Дином. Газневидские султаны бежали в Пенджаб, в Лахор, оставив Афганистан Гуридам. В царствование знаменитого Гияс ад-Дина Мухаммеда Гури (1163–1206) гуридская империя необычайно далеко расширилась на восток: Мухаммед сверг с престола последних пенджабских Газневидов и аннексировал эту область (1186), завоевал у индусских раджей бассейн Ганга (1192–1203). В этот момент на него и напал его тезка – хорезмшах Мухаммед.

Первое сражение между двумя Мухаммедами, состоявшееся на Амударье, принесло победу Гуриду, который отправился грабить собственно Хорезм (1204). Хорезмшах Мухаммед позвал на помощь своего сюзерена гурхана каракитаев. Тот послал ему армию под предводительством некоего Тайанку-Тараза и другого своего вассала – Караханида Отмана, правителя Самарканда. С этим подкреплениями хорезмшах разбил Гуридов при Хазараспе и изгнал их из страны (1204). Каракитаи продолжили преследование Мухаммеда Гури и окончательно разгромили его при Андхое, западнее Балха (сентябрь – октябрь 1204 г.). Эта победа ознаменовала окончательное установление превосходства хорезмшахов над Гуридами. Однако лишь после смерти Мухаммеда Гури (13 марта 1206 г.) хорезмшах Мухаммед отобрал у Гуридов Герат и сам Гур (декабрь 1206 г.). В 1215 г. хорезмшах завершит завоевание Афганистана, отняв у них еще и Газну.

Победой над Гуридами хорезмшах Мухаммед был обязан своему сюзерену – гурхану каракитаев, но его благодарность была короткой. Достигнув такой степени могущества, он считал нетерпимым, чтобы он, император мусульман (приблизительно в это время он принял титул султана), властелин двух третей Ирана, оставался вассалом и данником этих монголов-«язычников». Караханидский принц, правитель Самарканда Отман ибн Ибрагим (1200–1212), разделял эти чувства. В 1207 г. хорезмшах Мухаммед по предварительной договоренности с ним оккупировал Бухару и Самарканд и заменил каракитайский сюзеренитет над ними своим собственным. Таким образом, хорезмийская держава охватила всю Трансоксиану. Каракитаи незамедлительно отреагировали на это. По утверждению Джувейни, они даже вступили в Самарканд, но их полководец Тайанку в конце концов был взят в плен хорезмийцами в ходе сражения в Иламишской степи возле Анджинана в Фергане или в Таласской степи (1210)[97].

Мухаммед отразил наступление каракитаев с помощью самаркандского князя, Караханида Отмана, который переметнулся от гурхана к нему. Но в 1212 г. Отман, уставший повиноваться хозезмийцам, поднял мятеж. Мухаммед выступил на Самарканд, захватил его, отдал на разграбление, а Отмана казнил. Так закончил жизнь последний представитель династии Караханидов, более двух веков правившей Туркестаном (1212).

Наконец, в 1217 г. Мухаммед совершил триумфальный рейд через всю Персию, в ходе которого принимал клятвы в верности от управлявших персидскими провинциями тюркских атабеков, или губернаторов, ставших независимыми наследственными князьями, таких как, например, фарсийские Сальгуриды. Он дошел до Хольвана в Загросе на границе домена аббасидского халифата в Арабском Ираке. Даже атабек Азербайджана (Тебриза), области, в которую Мухаммед с войском не входил, неожиданно признал себя его данником. С 1217 г. тюркская хорезмийская держава, ограниченная на севере рекой Сырдарья, на востоке – горами Памира и Вазиристана, на западе Азербайджаном, Луристанскими и Хузистанскими горами, включала в себя Трансоксиану, почти весь Афганистан и практически всю Персию.

И тут она столкнулась с Чингисханом.

Из вышеизложенного следует выделить тот факт, что к моменту вторжения монголов хорезмийская империя была совсем новым государственным образованием, приобретшим окончательную форму всего за несколько лет до того. У нее не было времени приобрести прочность, она оставалась совершенно неорганизованной. И если это неготовое государственное здание рухнуло от первого же удара, словно карточный домик, нет оснований восхищаться в связи с этим стратегией Чингисхана. Единственным связующим элементом между различными частями этой так называемой хорезмийской империи являлась личность самого султана Мухаммеда, который, будучи восточным государем, к которому фортуна длительное время оставалась благоприятной, в действительности был человеком слабовольным, легко переходящим от энтузиазма к отчаянию. Следует помнить, что к моменту, когда Чингисхан предпринял завоевание этой империи, Бухара и Самарканд принадлежали хорезмийцам всего восемь лет, к тому же второй город был присоединен после штурма и жестокой резни его жителей; Афганистан был полностью присоединен к Хорезму только за четыре города до вторжения войск Чингисхана (Газна в 1216 г.); Восточная Персия окончательно стала хорезмийской только за три года до того (1217). На самом деле, вопреки утверждениям историков, во время вторжения Чингисхана существовала не хорезмийская империя, а лишь ее зародыш в начальной стадии развития, еще лишенный государственного скелета. Чингисхан будет действовать совсем иначе, когда перед ним окажется настоящее государство, вроде царства Цзинь в Северном Китае…

Глава 4. Русская степь с VI по XIII в.

Авары

Для географа южнорусские степи являются лишь продолжением азиатской степи. Для историка тоже. Мы убедились в этом на примере древних народов: скифов, сарматов, гуннов. Тот же факт можно проверить и на примерах из Средневековья, от аваров до Чингизидов.

Миграция аваров из Центральной Азии в Южную Россию известна нам из трудов Феофилакта Симокатты. Феофилакт проводит различие между настоящими аварами и теми, кого от называет лжеаварами (Pseudoavari). В первых он видит тех, кого мы назвали жуан-жуанями, – народ монголоидной расы, бывший в течение всего V в. хозяином Монголии, прежде чем в 502 г. быть разгромленным тюрками-тукю. А лжеаварами, незаконно присвоившими себе это грозное имя, он называет аваров нашей средневековой истории. Эти последние сформировались из двух объединившихся орд: уаров (варов), откуда название авары, и кунни или хунни, чье имя вроде бы выявляет гуннскую этимологию. Итак, два соединенных имени уар и хунни означали авары и гунны. С другой стороны, эти уары и эти хунни, из которых византийцы сделали уархонитаи (Ouarkhonitai), по тем же византийским источникам, были огорскими племенами, то есть, как полагают некоторые ориенталисты, уйгурами. Но исторические уйгуры – тюрки, тогда как европейские авары, похоже, были монголами. Поэтому Альберт Германн на одной из карт своего «Атласа Китая» идентифицирует варов и хунни с жуан-жуанями, которые действительно были монголоидами. Впрочем, как отмечает Минорский, различие между «настоящими аварами» и «псевдоаварами», основывающееся на единственном византийском источнике, представляется весьма ненадежным. Кроме того, как, между прочим, предполагает тот же Альберт Германн, если авары эмигрировали в Европу во второй половине VI в., то они не жуан-жуани, а гунны-эфталиты, владевшие в V в. Или, Трансоксианой и Бактрией, бывшие монголоидами, как и жуан-жуани, разгромленные и лишенные своих владений вскоре после них, около 565 г., теми же врагами: тукю, объединившимися против них с сасанидской Персией.

К чему бы ни привела данная дискуссия, ближе к концу царствования Юстиниана (ум. 565) авары – абары или абарои (Abares, Abaroi) по-гречески, авары или аварес (Avari, Avares) по-латыни – явились в Европу, растолкав или гоня перед собой, как сообщает нам Феофилакт Симокатт, «хуннугуров и сабиров и другие гуннские орды». Аланский царь, называемый византийцами Саросий, сумел сохранить с ними добрые отношения. Их внешний вид напоминал византийцам древних гуннов, с той лишь разницей, что, в отличие от гуннов, авары носили две длинных заплетенных косы на спине. Нам известно, что они были шаманистами; Феофилакт упоминает одного из их колдунов или bocolabres (от монгольского bögä – колдун). Их посол Кандих, принятый Юстинианом, потребовал у него земель и дани (557). Затем Юстиниан отправил к ним послом Валентина (того самого, что позднее ездил к тукю) и подбил их кагана начать войну с другими ордами, хуннугурами и сабирами или вигурами и сабирами, которые были разгромлены. Также авары раздавили гуннов-кутригуров и гуннов-утургуров, потомков народа Аттилы, кочевавших первые – к северо-западу от Азовского моря, а вторые – возле устья Дона. Этих гуннов они включили в свою орду. Поскольку гунны, о которых идет речь, были, вероятно, тюрками, а наши авары, похоже, монголами, мы в очередной раз убеждаемся в том, что, когда и та и другая большая группа тюрко-монгольской расы создавали свои империи, в них включались представители обеих групп. Авары уничтожили эти гуннские царства, действуя в качестве союзников Византийской империи. В 560 г. их владения уже простирались от Волги до устья Дуная. Их каган разбил свой лагерь из повозок на северном берегу Дуная. На севере он разгромил славянские племена антов, словенов и вендов; на западе проник в Германию и там, в Тюрингии, наконец был разбит в грандиозной битве (562) франкским королем Австразии Сигибертом, внуком Хлодвига. Авары отхлынули к Черному морю.

Вскоре после этого (ок. 565 г.) на аварский трон сел очень способный каган, которого звали Баян – имя, по мнению Пеллио, чисто монгольское. Видимо, как Аттила до него и Чингисхан после, он был скорее расчетливым и опытным политиком, чем стратегом. В 567 г., в союзе с лангобардами – германским народом, обосновавшимся в Паннонии, – он уничтожил государство гепидов, другого германского народа (готского происхождения), расселившегося в Венгрии и Трансильвании. Венгрия была оккупирована аварами, и Баян разбил свой царский лагерь возле древней столицы Аттилы. Так на Венгерской равнине, которая всегда в истории была крайним участком азиатской степи, возобновилась цепочка тюрко-монгольских империй. Теперь авары властвовали от Волги до Австрии. Это неожиданное распространение жуан-жуаньских или эфталитских банд, едва бежавших от мечей тукю, последним сильно не понравилось. Они попеняли византийцам на союз Юстиниана с аварами. Когда царь западных тукю Тарду принял в 575–576 гг. на Верхнем Юлдусе, севернее Кучи, византийского посла Валентина, то горько упрекал его за это соглашение. Менандр приписывает ему такие слова: «Пусть эти уархуни (вархониты) осмелятся предстать перед моей конницей, от одного вида наших плетей они вывалят свои внутренности на землю! Не мечами мы истребим это рабское отродье, мы растопчем их копытами наших коней, как гнусных муравьев![98]» Дабы наказать византийцев за их связи с аварами, тукю в 576 г. отправили в русскую степь конный отряд под командованием некоего Бохана, который совместно с последним вождем гуннов-утургуров Анагаем напал на византийский город Боспор, или Пантикапей, возле нынешней Керчи в Крыму, у входа в Азовское море.

В 582 г. каган Баян начал войну против византийцев, отобрал у них Сирмий (в Митровице), крепость на левом берегу Савы, передовой рубеж византийской обороны. Под натиском аваров часть болгар, народа, видимо, тюркского происхождения, возможно, потомков гуннов-кутригуров, поселились в Бессарабии и Валахии, откуда позднее, перед приходом мадьяров, эмигрирует в Мёзию, превратив эту провинцию в Болгарию. На западе Баян – caganus, как передает его монгольский титул Григорий Тирский, – около 570 г. возобновил борьбу с франками, и на этот раз он разбил короля Австразии Сигиберта. Затем Баян снова напал на Византию, захватил Сингидунум (Белград) и разорил Мёзию вплоть до Анхиала (рядом с Бургасом). Побежденный в 587 г. византийцами возле Адрианополя, он некоторое время вел себя спокойно. В 592 г. Баян совершает новый рейд, захватывает Анхал и разоряет Фракию до Тзираллума (ныне Чорлу). Талантливый византийский военачальник Приск в дальнейшем сумел нанести кагану поражение, даже перешел через Дунай, атаковал самое сердце его империи, Венгрию, и полностью разгромил его на берегах Тисы, убив четырех его сыновей (601). Вскоре после этой катастрофы Баян умер (602).

Следующий аварский каган сначала напал на Италию, в ту пору находившуюся под властью лангобардов. Авары уже воспользовались миграцией лангобардов из Паннонии в Италию, чтобы завладеть Паннонией. В 610 г. их каган захватил и разорил Фриуль. В 619 г. во время встречи в Гераклее Фракийской (Эрегли) он попытался предательски захватить императора Ираклия, а потом даже Константинополь. И засада, и атака провалились. Но скоро война, начатая персидским шахом Хосровом II против Византийской империи, дала аварам неожиданный шанс. Персы и авары договорились вместе осадить Константинополь, первые – со стороны Малой Азии, вторые – из Фракии. В июне – июле 626 г., когда персидский военачальник Шахрвараз, пересекший Малую Азию из конца в конец, разбивал свой лагерь в Халцедонии, у входа в Босфор, аварский каган стал лагерем перед стенами Константинополя. Император Ираклий находился на Кавказском фронте, и Константинополь защищал патриций Бон. С 31 июля по 4 августа авары раз за разом штурмовали город. Это была самая серьезная угроза западной цивилизации за долгое время. Что с ней стало бы, если бы монгольская орда в это время овладела столицей христианства? Но византийский флот, господствовавший на Босфоре, помешал аварам и персам координировать их усилия. После того как все штурмы были отбиты с огромными потерями, каган снял осаду и вернулся в Венгрию.

Эта неудача нанесла серьезный удар по престижу аваров. После смерти кагана, при котором это произошло (630 г.), болгары, этот тюркский народ, который до сих пор помогал аварам, будучи скорее их союзником, чем подданным, потребовал, чтобы каганское достоинство теперь перешло к их хану Курбату, и аварам пришлось силой оружия подавлять эту претензию на верховенство. Тем не менее авары были вынуждены сохранить за болгарами господство в нынешней Валахии и в «Болгарии» на севере Балкан, точно так же, как позволить славянам (хорватам и др.) оккупировать территорию между Дунаем и Савой. Сами они продолжали жить на Венгерской равнине до конца VIII в.

Покончить с монгольской ордой суждено было Карлу Великому. В августе 791 г., во время первого похода, он лично вторгся в каганат и дошел до места слияния Дуная и Рабы. В 795 г. его сын Пипин при поддержке Эрика, герцога Фриульского, атаковал ринг – круглую крепость аваров – и захватил часть сокровищ каганов – добычу двух веков грабежей византийского мира. В 796 г., в ходе третьего похода, Пипин стер ринг с лица земли и захватил остаток сокровищ. Один из аварских вождей, носивший старинный тюрко-монгольский титул тудун, в 795 г. прибыл в Ахен, чтобы принять крещение. В 799 г. этот тудун восстал против франкского владычества, но это были уже последние судо роги сопротивления; после того как он был наказан, новый аварский вождь по имени Зодан в 803 г. признал свою полную зависимость от Франкской империи. В 805 г. мы видим, что аварами, в качестве подданного Карла Великого, правит крещеный каган по имени Теодор.

После стольких поражений авары оказались неспособными защититься от двойного натиска славян и болгар. В конце царствования Карла Великого и с его разрешения они оставили северный берег Дуная, чтобы перебраться под руководством своего кагана Теодора в Западную Паннонию, между Карнунтом и Сабарией[99]. В конце IX в. бывшая Авария оказалась разделенной между: 1) славянской державой, называемой Великая Моравия, Святополка (ум. 895), простиравшейся от Богемии до Паннонии включительно; 2) северобалканским тюркским ханством болгар. Одно из болгарских племен, возможно давшее свое имя Венгрии, оногундуры или оногуры, заняли, в частности, район восточнее и южнее Карпат.

У аваров существовало собственное искусство, значение которого показывают недавние находки в Венгрии. Речь идет об одном из направлений степного искусства, с ломаными анималистическими и особенно растительными мотивами либо со спиралевидными геометрическими узорами, изящно прорисованными и обладающими большим декоративным эффектом. Здесь также, среди предметов в основном бронзовых, представлены в первую очередь поясные бляхи и пряжки, накладки на защитное вооружение и конскую сбрую, аграфы и фибулы. Для подтверждения непрерывности степной цивилизации особенно интересно родство найденных в Венгрии аварских предметов с аналогичными бронзовыми предметами, найденными на Ордосе, во внутренней части большого изгиба Хуанхэ, относящимися к эпохе хунну, жуан-жуаней и тукю. Среди мест в Венгрии, где находки были обнаружены особо богатые клады, назовем: Кестхей, Чуни, Менешволдь, Пахипуста, Чонград и Сентеш, Силодьи-Цомлио, Дунапентеле[100], Иллё, Кишкёрёш. Аварское искусство, как отметил Нандор Феттиш, особенно близко к последнему сибирскому стилю минусинской культуры, называемой культурой всадников-кочевников. Сравнения предметов этого стиля с находками из Миндсента, Фенека и Пустатоти очень красноречивы. Отметим также высокую вероятность того, что именно авары принесли на Запад стремя.

Болгары и мадьяры

После того падения аваров первая роль в тюрко-монгольской Европе некоторое время принадлежала болгарам. Этот народ, предположительно тюркского происхождения, который пытаются связать с гуннами-кутригурами, во второй четверти VII в., при хане Кубрате (ум. в 642 г.), вожде болгарского племени оногундуров, создал могущественное царство на Северо-Западном Кавказе, между Кубанью и Азовским морем. После смерти Курбата продвижение хазар разрезало болгарские племена на две части. Одна, под предводительством сына Кубрата по имени Боян, осталась на родине, признав над собой сюзеренитет хазар (потомки этой ветви позднее поднимутся на север до Камы и Казани, где создадут Великую Булгарию, разрушенную в XIII в. монголами-Чингизидами; их последними потомками, вероятно, являются современные чуваши). Вторая группа болгар, под предводительством хана Аспаруха, другого сына Кубрата, отправилась на запад, в 679 г. перешла Дунай и обосновалась в древней Мёзии. Император Юстиниан II (705–711), которому в византийских гражданских войнах помогал хан Тервел, преемник Аспаруха, официально признал это занятие территории. Век спустя мёзийские болгары, которыми командовал их хан Телец, двинулись на Константинополь, но император Константин V разгромил их при Анхиале, рядом с современным Бургасом (30 июня 762 г.). В 811 г. другой болгарский хан, Крум, разгромил и убил императора Никифора I и приказал сделать из его черепа чашу, по старому гуннскому обычаю, но в 813 г., когда он осадил Константинополь, его, как раньше аваров, ждала неудача. Его преемник, хан Омуртаг, заключил с византийцами мир. Обращение хана Бориса в христианство в середине IX в. и ускоряющаяся славянизация болгар оторвут этот народ от основной массы тюркских наций, чтобы интегрировать его в христианскую Европу.

Бывшая аварская территория в конце IX в. была занята мадьярами или венграми. Венгерский язык, как известно, не входит в тюрко-монгольскую семью, а принадлежит к семье финно-угорской (к ее обско-угорской ветви), и эти группы никак между собой не связаны. Тем не менее возможно, что в интересующую нас эпоху венгры были политически организованы тюркской аристократией. Арабские географы, такие как автор «Худуд аль-Алам» (982) и Гардизи (1094), различают (или смешивают) две группы мадьяр – одна осталась в Уральских горах, где и сегодня живут вогулы[101], другая эмигрировала сначала в Лебедию, на север от Азовского моря, потом в Ателькузу – равнину между низовьями Днепра, Карпатами, Серетом, дельтой Дуная и Черным морем. Отметим, что в это же время те же арабские географы (так же, впрочем, как и Константин Багрянородный) называют «мадьгаров» турками, очевидно, потому, что эти финно-угры были организованы: уральские камскими булгарами, а ателькузуйские – также болгарским народом оногундуров или оногуров, поселившимися в IX в. в юго-восточной части Карпат. Слово «венгры» для обозначения этих мадьяр могло произойти от названия оногуров, которые во второй половине IX в. смешались с ними. Другие источники присоединяют к мадьярам-финно-уграм еще одно тюркское племя – кабаров, которое связывают с хазарами и которое будто бы дало мадьярам из царский род Арпадов. Наличие у мадьяр тюркской, оногурской или кабарской аристократии объясняет византийский дипломатический протокол, который при Константине Багрянородном при обмене посольствами всегда называл мадьярских вождей «тюркскими принцами» (arkontes tôn Tourkon).

Около 833 г. мадьяры жили в Лебедии, между Доном и Днепром, в зависимости от великой тюркской хазарской империи. Изгнанные из Лебедии около 850–860 гг. тюрками-печенегами, они ушли в Ателькузу и около 880 г. достигли дельты Дуная. В этом новом владении венгры все равно оставались в зависимости от хазарского царства и якобы хазарский хан, на правах сюзерена, назначил венграм в князья знатного юношу из племени кабар, которого звали Арпад. Некоторое время спустя византийский император Лев VI, воевавший с болгарским царем Симеоном, обратился к венграм за помощью. Венгры под предводительством Арпада перешли Дунай и предали Болгарию огню и мечу. Но болгары, в свою очередь, обратились за помощью к печенегам, ныне хозяевам русской степи, и печенеги, ударив венграм в тыл, заставили Арпада и его народ спасаться в горах Трансильвании. В это время королю Германии Арнульфу, воевавшему со славянским князем Святополком, правителем Великой Моравии (Чехия, Словакия, Австрия, Западная Венгрия), тоже пришла в голову мысль обратиться за помощью к венграм. Арпад примчался и разгромил Святополка, который погиб в этом разгроме (895). Великая Моравия распалась, и венгры окончательно расселились по стране, которая получила их имя (899). Оттуда их банды принялись совершать опустошительные набеги на Запад: вторглись в Италию и дошли до Павии (900), вторглись в Германию, где при Аугсбурге разгро мили последнего каролингского короля Людовика Дитя (910), совершили рейд до Лотарингии (919); сожгли Павию, совершили набег за Альпы, до франкского королевства Бургундии и Прованса (924), рейд в Шампань до Аттиньи (926), грабежи в окрестностях Реймса и Санса, вплоть до Берри (37), опустошили Лотарингию, Шампань, Бургундию (954) – вернулись времена Аттилы, и казалось, им не будет конца. Наконец, 10 августа 955 г. германский король Оттон I наголову разбил венгров под Аугсбургом, и эта победа положила конец их набегам. В тот день Германия спасла Европу.

Обращению в христианство венгерского короля Ваика, крещенного под именем Стефана, суждено было изменить судьбы этого народа. В царствование Святого Стефана (997–1038) для Венгрии действительно начинается новая эпоха. Бывшая до того времени бичом Запада, она теперь становится надежнейшим бастионом против всех варварских вторжений с Востока, «щитом христианского мира». От монгольского нашествия XIII в. до изгнания османов в XVII в. жизнь мадьярского народа будет не чем иным, как долгим, героическим и славным крестовым походом.

Хазары

В начале VII в. в юго-восточной части русской степи и в Дагестане возвысилась империя хазар.

Хазары были тюркским народом – поклонялись Тенгри, управлялись каганами и тарханами; Бартольд предполагает, что они являлись ветвью западных тукю или, что, возможно, точнее, западных гуннов. Их держава была уже достаточно могущественной, когда в 626 г. их хан Зиевил на встрече с византийским императором Ираклием в Тифлисе предоставил по его просьбе 40-тысячное войско, с которым тот опустошил сасанидскую провинцию Азербайджан. Заключенный таким образом союз между Византией и Хазарией многократно возобновлялся путем династических браков. Император Юстиниан II во время своего изгнания (695-705) нашел убежище у хазар и женился на сестре кагана, ставшей базилиссой (императрицей) Феодорой. В свою очередь, Константин V в 732 г. женился на дочери хазарского кагана, ставшей базилиссой Ириной, а их сын, император Лев VI, известен под прозвищем Лев Хазар (775–780). Эта система браков была очень выгодна византийцам в ходе их войн с арабами, которым хазары наносили удары с тыла через Трансоксиану (в частности, в 764 г.), пока византийские армии наступали в Малой Азии.

Симпатия, испытываемая византийским двором к хазарам, обуславливалась и другими причинами. Из всех тюркских народов Европы хазары были самым цивилизованным, намного превосходя в этом прочие, так же как уйгуры были самыми цивилизованными тюрками в Восточной Азии. Не став ни земледельцами, ни оседлыми жителями, они создали устойчивое государство, разбогатевшее на торговле, относительно культурное, благодаря контактам с Византией и арабским миром. Центр этого государства начала находился предположительно в терских степях. Первая хазарская «столица» Баланджар была найдена Марквартом у истока Сулака, южного притока Терека. После того как она была разгромлена арабами в 722–723 гг., царскую резиденцию перенесли в город, который арабы называют Аль-Байда, Белый город, а Маркварт предлагает исправить это название на Сарыгшар – Желтый город по-тюркски (или даже лучше Сарыкшин, то есть Саксин, полагает Минорский), который, как и более позднюю столицу Хазарии Итиль, ищут в устье Волги. Впрочем, Итиль был всего лишь зимней резиденцией хазарских каганов. Летом они, как и их предки-хунну, кочевали по степи, очевидно, вблизи Кубани. В 883 г., желая иметь резиденцию, которой бы меньше угрожали проходящие мимо орды, они попросили императора Феофила прислать к ним инженеров для постройки укрепленной столицы. Феофил прислал протоспатария Петрону, который помог им возвести третью столицу – Саркел[102], в устье, а скорее на большом рукаве Дона. На Таманском полуострове, напротив Крыма, хазары построили на руинах античной Фанагории торговый город Матарку.

Хазарская империя была центром активной торговли. Византийские, арабские и еврейские купцы съезжались в Итиль скупать северные меха. Вместе с ними в страну проникали христианство, ислам и иудаизм. Между 851 и 863 гг. Византия направила к хазарам равноапостольного святого Кирилла, который встретил радушный прием. Жития святого Кирилла рассказывают о его дискуссиях с раввинами за столом кагана. В царствование Льва VI Матарка была центром византийского епископства, целью которого была христианизация Хазарии. Точно так же и ислам, представленный многочисленными арабами, постоянно проживавшими среди хазар, с 690 г. делал большие успехи, увеличивая число своих последователей, и с 868 г., а особенно с 985 г. стал одной из доминирующих религий в стране. В еще лучшем положении находился иудаизм. С 767 г. его проповедовал среди хазар Исаак Сангари. Масуди утверждает, что каган и хазарская знать приняли эту религию в царствование халифа Гарун аль-Рашида (786–809). Преследования евреев, начатые византийским императором Романом Лакапином, привлекли в Хазарию многочисленных беженцев-иудеев.

Каган, принявший библейское имя Иосиф, будто бы написал в 948 г. письмо раввину Хасдаю, в котором описывает процветание иудаизма в Хазарии, но Маркварт сомневается в подлинности этого знаменитого письма, которое в действительности написано не ранее XI в. Ибн-Фадлан в «Рисале» пишет, что каган, вице-король, князь Самандара (в Дагестане) и высшие сановники исповедовали иудаизм; каган, в качестве ответной меры за разрушение синагог в исламских странах, даже повелел разрушить минареты; тем не менее среди простого народа мусульман и христиан, видимо, было больше, чем иудеев. Около 965 г. каган из политических соображений будто бы перешел в ислам. Однако в 1016 г. ханом Таманского полуострова будет хазарин-христианин Георгий Цула.

Политический упадок хазар начался в IX в. Эти цивилизовавшие и иудаизированные тюрки были сметены ордами того же происхождения, оставшимися язычниками и варварами. Степь снова пришла в движение. Тюрки-огузы (узои византийских источников) из приаральских степей вытеснили на запад тюрок-печенегов из района рек Эмбы и Урал. Печенеги, проходя через территории, зависимые от хазарской империи, около 850–860 гг. изгнали с северного берега Аральского моря хазарских вассалов мадьяр, которые, как мы уже знаем, ушли в Ателькузу, между Днепром и Дунаем. Очень скоро, около 869–889 гг., печенеги, возобновив преследование мадьяр в этом районе, выбили их и оттуда и обосновались там сами, захватив, таким образом, всю западную часть русской степи от устья Дона до Молдавии. Хазары удержали только область между нижним течением Дона, низовьями Волги и Кавказа.

В 965 г. русский киевский князь Святослав напал на хазар и овладел их столицей Саркелом на большом рукаве Дона. Однако, как отмечает Бартольд, хазарский каганат пережил эту катастрофу; во всяком случае, сохранил территории Нижней Волги, Кубанской степи и Дагестана. В 1016 г. византийский император Василий II направил против последних хазар флот, который поддержало русское войско. Союзники овладели Таманским полуостровом и хазарскими вассальными территориями в Крыму. Около 1030 г. хазары исчезли как политическая сила. Впрочем, византийцы просчитались, помогая русским уничтожать этих цивилизованных тюрок, самых давних и самых верных союзников империи. На место хазар пришли новые дикие орды, захватившие власть в понтийских степях.

Печенеги и кипчаки

Печенеги (патцинаки, как их называет Константин Багрянородный, батчанаки у Иштакри) были, как мы уже знаем, тюркским племенем, которое, по предположению Маркварта, когда-то входило в конфедерацию западных тукю и было оттеснено карлуками к низовьям Сырдарьи и к Аральскому морю. Продолжая движение на запад, они кочевали между реками Урал (Яик) и Волга (Итиль), когда между 889 и 893 г. (по данным Константина Багрянородного) были изгнаны с этих земель одновременным ударом хазар и огузов. Вот тогда печенеги захватили Лебедию на северном побережье Азовского моря, которую отняли у мадьяр. Чуть позднее печенеги, двигаясь дальше на запад, выгнали мадьяр и из Ателькузу, то есть из западной части русской степи между устьями Днепра и Дуная. В 934 г. они присоединились к вторжению венгров в принадлежащую Византийской империи Фракию, в 944 г. к походу русского князя Игоря на Константинополь; в 1026 г. они перешли Дунай, но были отброшены умелыми действиями Константина Диогена. В 1036 г. киевский князь Ярослав нанес им сокрушительное поражение, положившее конец их доминированию в степи и вынудившее вновь обратить свои взгляды на Византийскую империю. В 1051 г., под этим давлением, а также под натиском огузов, они вновь вторглись в империю; затем, в 1064 г., последовало новое вторжение через Фракию до ворот Константинополя. Для Византии проблема заключалась в том, что, когда она вербовала наемников среди европейских тюрок-язычников, чтобы оборонять Азию от тюрок-мусульман, голос крови у первых мог взять верх над соображениями верности василевсу. Так, в 1071 г. накануне битвы при Манцикерте отряд печенегов покинул войско императора Романа Диогена и перешел на сторону султана Алп Арслана. В царствование Алексея Комнина печенеги в 1087 г. вновь вторглись во Фракию и дошли до Куле (между Эносом и Константинополем), где в сражении они были обращены в бегство, оставив на поле боя тело своего вождя Челгу. Алексей Комнин совершил ошибку, начав их преследование, и был разбит при Дристре (Силистре) (осень 1087 г.). Империю спасло появление новой орды: кипчаков или половцев, ударившей из русской степи в тыл печенегам и разгромившей их на Дунае. Но едва эти орды вернулись в Россию, печенеги, под давлением кипчаков, в очередной раз вторглись во Фракию в 1088–1089 гг. и дошли до Ипсалы, южнее Адрианополя, где Алексею пришлось купить у них мир. В 1090 г. печенеги сговорились с малоазийскими сельджуками напасть на Константинополь через долину Марицы, Андринополь и Энос, в то время как сельджукский флот, хозяин Смирны, атакует побережье, а сельджукское войско будет угрожать Никомедии.

Русская степь приблизительно в X в.

Повторялась ситуация с Ираклием и аварами, только теперь и в Азии, и в Европе, Византия боролась против тюрок – европейских тюрок-язычников и азиатских тюрок-мусульман, объединившихся против нее в силу общего происхождения. Печенеги перезимовали возле Люлебургаза, перед позициями византийцев, отступивших до Чорлу. И снова Алексей Комнин обратился за помощью к кипчакам. Те, под предводительством Тугоркана и Боняка, примчались из России во Фракию и ударили печенегам в тыл. 29 апреля 1091 г. соединенные силы византийцев и кипчаков разгромили печенежское войско при Левурнионе. Это было истребление целого народа. Остатки печенегов, восстановив силы в Валахии, уже при следующем поколении, в 1121 г., предприняли новую попытку похода, ограниченного Болгарией в северной части Балкан, но весной 1122 г. были застигнуты врасплох внезапным ударом императора Иоанна Комнина и истреблены.

В русской степи печенегов сменили огузы и кипчаки.

Огузы – гуззы на арабском, чьи азиатские потомки известны под названием туркменов, – кочевали к северо-востоку от Каспийского и к северу от Аральского морей. Один из кланов этого народа, Сельджукиды, который в XI в., перейдя в ислам, отправился искать удачу в Персии, где основал великую тюркскую мусульманскую империю Тогрул-беков, Алп Арсланов и Мелик-шахов. Другой клан огузов, оставшийся языческим, узои византийских историков, уничтожил, также в XI в., господство печенегов в русской степи. Русские летописи впервые упоминают этих огузов под именем торков в 1054 г., одновременно с появлением половцев или кипчаков. Византийские историки сообщают, что в царствование Константина X Дуки эти узои перешли через Дунай в ко личестве 600 000 человек и опустошили Балканский полуостров вплоть до Фессалоник и Северной Греции, но затем были уничтожены печенегами и болгарами. Эти последние огузские банды, пришедшие с приволжских степей, были в конце концов частью истреблены, частью покорены и ассимилированы кипчаками.

Народ, называемый по-тюркски кипчаками, тот же самый, который русские назвали половцами, византийцы Komanoi (команои), арабский географ Идриси Qoumänî (куманы), а венгры кунами (Qoün). По свидетельству Гардизи, изначально они входили в тюркскую группу кимаков, жившую в Сибири, на Среднем Иртыше или, скорее, как полагает Минорский, на Оби. Впрочем, кимаки и огузы были близкими родственниками (Кашгари отмечает, что от прочих тюркских народов они отличаются переходом начального и в дж). Приблизительно в середине XI в. кипчаки, отделившись от основной массы кимаков, двинулись в сторону Европы. Как мы уже знаем, в 1054 г. русские летописи впервые упоминают об их присутствии в степях Северного Причерноморья, так же как и огузов: отступающие кипчаки гнали огузов впереди себя. Кипчаки воспользовались победой огузов над печенегами и, когда огузы были истреблены византийцами и болгарами в ходе своих неудачных набегов на Балканы (1065-й и последующие годы), кипчаки остались единственными хозяевами русской степи. В 1120–1121 гг. Ибн аль-Асир[103] упоминает их в этом статусе как союзников грузин. Примерно в это же время монгольские кланы, близкие родичи киданей, более-менее причастные к миграции «каракитаев» на запад, пришли с китайско-маньчжурской границы, чтобы установить свое господство над районами рек Урал и Волга, над основной массой кипчакского народа, в котором они, возможно, заняли место правящего класса; но очень скоро они были ассимилированы и, тюркизировавшись, растворились в собственно кипчакском этническом элементе. Кипчаки оставались хозяевами русской степи вплоть до вторжения полководцев Чингисхана в 1222 г. Мы увидим, что к этому времени некоторые кипчакские ханы под влиянием русских начинают переходить в христианство. Также мы увидим, что, даже исчезнув как народ, кипчаки передадут свое имя монгольской России, поскольку царство Чингизидов, основанное в этой стране, будет называться Кипчакским ханством.

Из этого краткого обзора следует запомнить, что заслугой Византии было то, что она много веков сопротивлялась сменяющим друг друга ордам, накатывавшим на ее границы. От Аттилы до огузов все эти дикие тюрки и монголы создавали для христианской цивилизации угрозу не меньшую, чем в 1453 г.[104]

Часть вторая. Монголы при Чингисхане и Чингизидах

Глава 1. Чингисхан

Монголия в XII в.

В конце XII в. карта Азии, как следует из ранее изложенного, была таковой: Китай был разделен между национальной империей Сун со столицей в Ханчжоу на юге и тунгусским царством чжурчжэней, жу-чжэней или Цзинь со столицей в Пекине на севере. В северо-западной части Китая, в современных Ордосе и Ганьсу, сформировалось царство родственных тибетцам тангутов Си Ся. На северо-востоке Тарима, от Турфана до Кучи жили цивилизованные тюрки-уйгуры, усвоившие буддистскую или несторианскую культуру. Район Иссык-Куля, Чу и Кашгарии составляли империю каракитаев – народа монголоидной расы и китайской культуры. Трансоксиана и Иран почти полностью принадлежали хорезмийским султанам, тюркам по происхождению и мусульманам по вероисповеданию. Оставшаяся часть мусульманской Азии была поделена между аббасидскими халифами Багдада, айюбидскими султанами, курдами по происхождению, арабами по культуре, владевшими Сирией и Египтом; и сельджукскими султанами, тюрками по происхождению, сильно иранизированными по культуре, правившими в Малой Азии.

Это была оседлая Азия. За ее пределами, на севере, на сибирско-монгольской границе, в степях севернее Гоби, возле Алтайских, Хангайских и Хэнтэйских гор, теснилось великое множество оставшихся кочевыми племен, принадлежавших к трем ветвям алтайской расы: тюркской, монгольской и тунгусской. Несмотря на языковые различия, большинство кочевников Центральной Азии вели одинаковую жизнь, в одинаковых климатических условиях и, казалось, были этнически родственны друг другу, что поражало всех путешественников. Их портрет, рисуемый Гренаром, нисколько не отличается от написанных Аммианом Марцелином, Рубруком или китайскими летописцами: «У них было широкое лицо, приплюснутый нос, выступающие скулы, узкие глаза, толстые губы, редкая борода, жесткие черные волосы, смуглая кожа, прожаренная солнцем, ветром и холодом, маленький рост, короткое массивное туловище на кривых ногах». Это вечный портрет гунна или монгола, впрочем весьма сходный с портретом эскимоса или крестьянина из наших Косов[105], поскольку жизнь на этих огромных открытых пространствах, продуваемых ветрами, ледяных зимой и обжигающе жарких в течение нескольких летних недель, навязывает народам достаточно сильным, чтобы бороться с такой природой, одинаковый тип невысокого коренастого силача. Точные районы расселения многих из этих племен установить трудно, так что можно лишь приблизительно представить наиболее вероятные места их проживания.

Один из основных тюрко-монгольских народов, найманы, жил, вероятно, на территории современного округа Кобдо и рядом с озером Убсу-Нур до Черного Иртыша и Зайсан-Нора с одной стороны и до Верхней Селенги с другой. «Хотя, – как указывает Пеллио, – название его выглядит монгольским (naïman по-монгольски восемь), их титулы тюркские; найманы могут быть монголизированными тюрками». Среди них было много несториан. «Джахан-гушай»[106] даже утверждает, что несториане составляли среди них большинство, в частности, наследник их царей, знаменитый Кучлук, живший в начале XIII в., был воспитан в этой религии. Тем не менее «Тайная история монголов» показывает, что среди найманов большим влиянием пользовались также шаманы, поскольку во время войны они умели вызывать бурю и другие природные явления. Основы своей культуры найманы заимствовали у южных соседей – уйгуров. В начале XIII в. канцлером и писцом найманского царя был уйгурский ученый, которого звали (в китайской транскрипции) Тататона, уйгурский тюркский язык использовался в качестве языка государственного делопроизводства. Естественно, Китай (в частности, чжурчжэнский или цзиньский Китай) пользовался у них большим престижем, о чем ясно свидетельствует титул таян, который в эпоху Чингисхана носил их царь и который восходит к китайскому титулу та-ван («великий царь»). В предыдущем поколении найманский царь Инанч-бильге, отец упомянутого Таяна, имел репутацию грозного правителя.

К северу от найманов, на Верхнем Енисее, жили киргизы, тюркские племена, чьи вожди носили титул инал; изгнанные около 920 г. из района Верхнего Орхона рейдом киданей, они больше не играли роли в истории.

Кереиты спорили с найманами за первенство. Точное место их проживания известно плохо. Многие ориенталисты помещают его южнее Селенги, на Верхнем Орхоне, Туле и Онгкине. По мнению других, найманы продвинулись дальше на восток, до района Каракорума, за которым и начинались территории кереитов. Обычно кереитов считают тюрками. «В легенде о происхождении монголов им не нашлось места, и сейчас трудно сказать, были ли кереиты монголами, подвергшимися сильному тюркскому влиянию, или же тюрками, у которых шел процесс монголизации; во всяком случае, многие кереитские титулы тюрксикие, а Тогрул имя скорее тюркское, чем монгольское», – утверждал П. Пеллио. Кереиты перешли в несторианство вскоре после тысячного года при обстоятельствах, сообщаемых сирийским хронистом Бар-Эбреем. Кереитский хан, заблудившийся в степи, был спасен явившимся к нему святым Саргисом (Сергеем). По наущению христианских купцов, находившихся в стране, он попросил несторианского митрополита Эбеджесу, пребывавшего в Мерве (в Хорасане), прислать к нему священника, чтобы креститься со всем своим племенем. Письмо Эбеджесу несторианскому патриарху (в Багдаде), датированное 1009 г. и цитируемое Бар-Эбреем, гласит, что 200 000 тюрок-кереитов приняли крещение вместе со своим ханом. В XII в. члены кереитской царствующей династии продолжали носить христианские имена, что стало одним из источников родившейся на Западе легенде о пресвитере Иоанне (другим источником был негус Эфиопии). За два поколения до Чингисхана их хан, которого звали Маргуз (то есть Маркус, Марк) Буюрук, мечтавший, как можно предполагать, о гегемонии в Центральной Гоби, соперничал с татарами и, разумеется, с цзиньскими царями Пекина. Но, побежденный татарами, он был выдан ими Цзиням и прибит к деревянному ослу. Его вдова сумела отомстить за него, организовав убийство татарского хана. Маргуз оставил двух сыновей: Курджакуза (Кириака, тоже христианское имя) и Гурхана. Наследовал Курджакуз. После смерти Курджакуза на кереитский трон взошел его сын и преемник Тогрул. Ему пришлось бороться против опиравшегося на поддержку Инанча, царя найманов, своего дяди Гурхана, который в какой-то момент изгнал его из страны. Но он все-таки одержал верх в этой борьбе и в свою очередь изгнал Гурхана, благодаря помощи вождя монголов Есугея, отца Чингисхана. В 1119 г., разбив татар, действовавших при поддержке и в интересах пекинского цзиньского двора, Тогрул ненадолго станет самым могущественным из властителей Монголии. Пекинский двор узаконит власть кереитского вождя, даровав ему китайский царский титул вана, и в историю Тогрул войдет под двойным китайско-тюркским титулом ван-хана. Чингисхан, как мы увидим, начинал в качестве клиента и вассала этого государя.

На севере от кереитов, в нижнем течении Селенги, к югу от озера Байкал, жили меркиты, тюрки или монголы по происхождению, среди которых мы, по ходу развития этой истории, тоже найдем христиан. Еще дальше на север, у западного берега Байкала, жили ойрады или ойраты, монголы по происхождению (по-монгольски союзники).

На самом севере Маньчжурии, в «кармане» между Аргунью и Амуром, и сегодня живут солоны, народ тунгусского происхождения, как жили там их далекие предки соланы. Дальше к югу, на южном берегу Керулена, около Буйр-Нура, до самого Хингана кочевали татары, которых Пеллио считает не тунгусами (как считалось долгое время), а «принадлежащими к монголоязычным народам». Татары в качестве федерации то Девять Татар (Токуз Татар), то Тридцать Татар (Отуз Татар) упоминаются уже в кошо-цайдамских тюркских надписях VIII в., времени, когда они, вероятно, уже жили в районе Нижнего Керулена. Грозные воины, татары XII в. были одним из самых диких среди окрестных народов. Живя рядом с Маньчжурией, они представляли собой серьезную угрозу для китайско-тунгусской династии Цзинь. Для того чтобы создать им угрозу с тыла, цзиньский пекинский двор будет содействовать первым шагам Чингисхана.

Собственно монголы, в историческом и узком значении слова[107], среди которых суждено было родиться Чингисхану, кочевали на северо-востоке современной Внешней Монголии, между Ононом и Керуленом. Как мы уже знаем, история фиксирует существование народов, предположительно или наверняка говорящих на монгольских языках, задолго до появления племен, которые вместе с Чингисханом дадут свое имя целой группе, точно так же, как мы видим тюркские народы прежде, чем появляются собственно тукю. Поэтому к монголоязычным народам предлагается относить сяньбийцев III в., жуан-жуаней и эфталитов V в., европейских аваров (VI–IX вв.) и, как признано, киданей, сыгравших столь значительную роль с VIII по XII в. и говоривших на одном из диалектов монгольского языка, сильно палатализированным в результате контактов с тунгусскими языками. Но хотя многие из этих «протомонгольских» народов создали крупные империи, ни один не оставил в памяти человечества такой след, как собственно монголы или Чингисхановы монголы.

Согласно монгольским легендам, собранным Рашид ад-Дином[108], монгольский народ, в давние времена побежденный тюрками, вынужден был спасаться в горах Эргунэ-Кун. В период, который персидские историки пытаются привязать к IX в., предки монголов спустились с Эргунэ-Кун на равнины Селенги и Онона. Те же легенды рассказывают нам о мифической праматери Алан-Гоа, которая, после смерти мужа, зачала от солнечного луча предков монголов-нирутов, в том числе Бодончара, предка Чингисхана в восьмом колене.

В XII в. собственно монголы разделились на множество улусов, слово, как отмечает Владимирцов[109], имеет значение и племя, и маленький народ. Эти независимые племена воевали между собой, не говоря уже о войнах против соседей, особенно против татар. Семья, из которой происходил Чингисхан, принадлежала к клану (омук, omouk) Борджигинов, а внутри клана Борджигинов – к подклану (ясун, yasoun) Киятов. Впоследствии, после побед Чингисхана, появится обычай делить монгольские племена на две категории, в зависимости от того, принадлежали они к Киятам или нет. Первые образовывали категорию нирун, сыновей света, чистых, вторые, дарлекин, считались менее знатными. Среди нирунов выделяли тайджиготов, тайчиутов или тайджиутов, которые, видимо, жили в некотором отдалении от основной нации, дальше к северу, восточнее Байкала, урутов и мангутов, джаджиратов или джуиратов, баруласов или барласов, бааринов, дурбанов (ныне дурбэтов), салджигутов или салджиутов, и кадагинов, катахинов или катакинов. Среди дарлекинов выделялись арулаты или арлады, баяуты, кураласы или горлосы, сулдусы, икирасы и кунгираты, онгираты, конкураты или кунграты, последние, вероятно, кочевали дальше к юго-востоку, рядом с Северным Хинганом, рядом с землями татар. Причисляемое к монголам племя джелаир, предположительно помещаемое либо к югу от места слияния Хилока с Селенгой, либо возле Онона, было, возможно, тюркским вассальным племенем, ассимилированным монголами во времена легендарного монгольского героя Хайду.

С точки зрения их образа жизни монгольские племена конца XII в. теоретически можно разделить на пастушеские степные и охотничье-рыбацкие лесные. Следует отметить, что на монголо-сибирской границе владения монголов охватывали как степную (и скоро пустынную) зону на юге, так и лесную на севере. Гренар полагает, что изначально монголы были жителями не степей, а горных лесов. «Их лесное происхождение узнаётся по широкому использованию деревянных повозок. Даже сегодня монголы отличаются от степных казахов использованием деревянных бочонков, а не кожаных бурдюков». Степные племена, более склонные к кочевой жизни, время от времени перемещались в поисках пастбищ. На привалах они устанавливали свои войлочные палатки, которые мы называем (кстати, неправильно) юртами. Лесные племена жили в хижинах из бересты.

Бартольд и Владимирцов выделяют во главе пастушеских племен – наиболее богатых – очень влиятельную аристократию, лидеры которой носили титулы багатур или батыр (богатырь) и нойон (вождь) или сечен или сетсен (мудрец по-монгольски) и бильге (мудрец по-тюркски), а также тайцзи или тайши (принц, китайский титул). «Главная забота этой аристократии багатуров и нойонов, – пишет Владимирцов, – заключалась в нахождении земель для пастбищ (нутук; noutouk) и обеспечении необходимого для ухода за их стадами и палатками количества клиентов и рабов». Эта аристократия управляла другими классами общества: воинами или дружинниками, по преимуществу свободными людьми (нокудами, nökud), простыми людьми или аратами (карачу, араты; qaratchou, arad) и, наконец, рабами (богулами; bogoul). В последнюю категорию входили не только одиночные рабы, но и целые побежденные племена, которые, став вассалами или рабами победителей, ухаживали за их стадами, служили им вспомогательными силами на войне и т. д. По мнению российских монголоведов Бартольда и Владимирцова, среди племен лесных охотников аристократия не имела такого большого веса, как среди степных кочевников-скотоводов. Эти ученые считают, что у лесных племен были особенно сильны шаманы. Шаманы, когда они соединяли, по мнению Владимирцова, царскую власть с магической, брали титул беки или беги, который действительно, как мы увидим, во времена Чингисхана носили вожди ойратов и меркитов. Как бы то ни было, у всех тюрко-монгольских народов важную роль играли шаманы или колдуны (qam на древне-тюркском, böga или chaman на монгольском, chan-man в китайской транскрипции с тунгусо-чжурчжэньского). Мы увидим роль шамана Кокочу в основании империи Чингисхана.

В действительности разделение между пастухами и лесными жителями было далеко не столь абсолютным, как может показаться из этого перечисления. Среди собственно монголов тайджиуты, например, входили в число лесных охотников, тогда как Чингисхан, как считается, происходил из племени пастухов. К тому же все тюрко-монголы были охотниками; в том числе и лесные жители на своих лыжах и костях[110], даже в середине зимы охотившиеся на соболя и белку, шкурки которых потом продавали; скотоводы-кочевники с арканом или луком преследовали антилопу или лань в бескрайней степи. «Степная аристократия» охотилась с соколами. В зависимости от превратностей кочевой жизни тот или иной клан мог от одного образа жизни переходить к другому. В юности будущий Чингисхан, лишенный родственниками отцовского стада, будет вынужден вместе с матерью и братьями вести жалкую жизнь охотника и рыбака, прежде чем сумеет восстановить свое достояние в конях и баранах.

В основном лесные племена кажутся более дикими, не имеющими контактов с цивилизованными народами, кроме как через посредство кочевников. Те, напротив, пользовались соседством уйгуров из Центральной Гоби, киданей с Ляохэ или пекинских чжурчжэней. У них не было городов, но в ходе странствий они разбивали лагеря группами (айитами, ayit), ставя войлочные юрты (гэр, ger) на колесных повозках (кара’утай терген, касак-терген; qara’outai tergen, qasaq-tergen) кругами (куриен, kurien), и образовывали временные агломерации, зародыши будущих городов. Этнографы указывают на прогресс в переходе от жалкой хижины лесного монгола к войлочному гэру или юрте кочевника, которую легко собрать и разобрать и которая у великих ханов Чингизидов XIII в. приобретет такой размер и комфорт с нагромождением мехов и ковров, что превратится в настоящий передвижной дворец. Но после упадка монголов, вплоть до нынешних времен, гэр стал беднее: в наши дни не осталось даже небольшой трубы, которую в XIII в. использовали для выведения дыма и проветривания.

Наконец, разделение монголов на лесных охотников и степных пастухов-кочевников отмечается в существовании двух различных типов палаток: 1. Гэр (неправильно называемый юртой), круглая войлочная палатка, которую мы уже описали, требующая достаточно большого количества деревянных жердей и реек, что говорит, что использующий ее народ живет в контакте с лесной зоной; 2. Шерстяная палатка, широкая и низкая, майхан, которую легче изготовить кочевникам, живущим в безлесной степи. Добавим, что в эпоху Чингисхана войлочные палатки часто устанавливались на повозки, что облегчало их транспортировку, по крайней мере по равнине, и позволяло, как мы только что видели, перемещение настоящих «кочевых городов», навыки чего с тех пор утрачены.

Однако в общем и целом можно уверенно сказать, что состояние Монголии XII в. регрессировало в сравнении с состоянием IX в. Во времена их господства на Орхоне тукю и особенно уйгуры начали развивать некоторые сельскохозяйственные центры: эти попытки исчезли после установления киргизского владычества начиная с 840 г., и страна вернулась к степной жизни. Надписи тукю или уйгуров на Орхоне, впрочем, создают впечатление относительной цивилизованности, которой мы не находим в истории Чингисхана. Оккупация страны киргизами в 840 г. задушила сиро-согдийскую культуру, привнесенную манихеями. Изгнание киргизов в 920 г. оставило страну в состоянии анархии, уйгуры, как мы знаем, отказались от предложения вернуться на Орхон. Немного цивилизации приходило от тех же уйгуров, обосновавшихся тогда на юге, в Бешбалыке (Гучэне); оттуда же шла пропаганда несторианства, но само это несторианство, как показывает рассказ Рубрука, в Монголии деградировало почти до уровня шаманизма, с которым боролось за доверие вождей.

Первые попытки объединения у монголов

Предания утверждают, что, возможно, еще до XII в. у собственно монголов была предпринята первая попытка создать организованную нацию. Монгольский вождь по имени Хайду отличился, разбив соперничающее племя джелаиров, и будто бы стал собирать вокруг себя клиентелу из определенного количества семей различных племен. Его правнук Хабул, уже носивший царский титул (Хабул-хан), а посмертно, в «Тайной истории», и титул императорский (Хабул-каган), якобы первым осмелился напасть на могущественных чжурчжэньских государей, царей Цзинь, властителей Северного Китая. Монгольская легенда изображает его сначала вассалом Цзиней, принятым в Пекине цзиньским императором и ведущим себя, как дикарь в цивилизованной стране. Он поразил этого монарха своими пантагрюэлистическими аппетитом и жаждой, а потом, пьяный, дергал царя за бороду. Последний простил его и при отъезде одарил богатыми подарками. Но скоро отношения между ними испортились. Хабул-хан, захваченный Цзинями в плен, бежал от них, убив посланных за ним в погоню офицеров. Возможно, что эти анекдоты являются художественным отображением борьбы, которую Цзини вели против монгольских кочевников в 1135–1139 гг., борьбы, в которой цзиньский полководец Хоушахоу, углубившийся в степь, был разбит «мон-ку» так, что в 1147 г. пекинский двор вынужден был заключить мир, отдав монголам множество голов быков, баранов и некоторое количество зерна. Китайско-чжурчжэньские источники называют монгольского вождя, добившегося этих условий, Аоло Поцзили; по мнению Пеллио, это имя, очевидно, реконструируется как Оро Богила. Бартольд пытался сопоставить это имя с именем Хутулы-кагана, четвертого сына Хабула, знаменитого в монгольских преданиях персонажа.

Хутула-каган (отметим титул каган, или император, очевидно присвоенный ему через много времени после смерти, при написании «Тайной истории», около 1240 г.) также является легендарным героем. «Его голос гремел, как гром в горах, его руки были как медвежьи лапы и ломали человека пополам так же легко, как стрелу. Зимними ночами он ложился спать голым возле костра, сложенного из огромных деревьев, и не чувствовал ни искр, ни головешек, падавших на его тело, принимая по пробуждении ожоги за укусы насекомых». Но наряду с этими сказочными чертами предание передает, что, когда один из его братьев, Охин-бархаг, и один из его кузенов, Амбагай, взятые в плен татарами, были выданы ими Цзиням, которые подвергли их «казни, предназначенной для мятежных кочевников» – прибили к деревянному ослу, Хутула, чтобы отомстить за них, совершил грабительский рейд на цзиньскую территорию. Впрочем, китайские летописи сообщают, что вследствие опустошений, совершенных монголами, цзиньский император отправил против них карательную экспедицию. Со своей стороны монгольское предание говорит о разгроме, который потерпели монголы в сражении против коалиции Цзиней и татар возле Буйр-Нура. Похоже, цзиньский двор, желая сломить монгольскую силу, действительно призвал на помощь татар, и их соединенные силы достигли цели. Фактически Джучи и Алтан, сыновья Хутулы, не имели никакой реальной царской власти, хотя «Тайная история», озабоченная демонстрацией династической преемственности, порой награждает Алтана титулом кагана. Первое монгольское царство, разрушенное Цзинями и татарами, исчезло, уступив место множеству племен, кланов и подкланов.

Правда, чингизидская легенда привязывает Есугея, отца Чингисхана, к линии древних царей. Он – сын Бартан-баатура, второго сына самого Хабул-кагана. Бартольд относится к этой генеалогии скептически, возможно, напрасно, поскольку свидетельства «Тайной истории», «Юань-ши»[111] и Рашид ад-Дина, повествующие о недавнем прошлом, вряд ли могли быть выдуманы полностью. Точно одно: Есугей никогда не титуловался ни каганом, ни даже ханом, а был просто вождем клана Кият со скромным титулом баатур или багатур. Как и все его родичи, он воевал против татар, ставших наследственными врагами монголов. Его действия – действия отважного предводителя клана, не более. Он помогает одному из кереитских претендентов, Тогрулу, взять верх над его соперником, Гурханом, дядей Тогрула, и позднее Тогрул станет Чингисхану ценным другом. Он крадет у вождя меркитов его молодую жену Оэлун, на которой женится и которая становится матерью Темучжина, нашего Чингисхана. Незадолго до смерти он устроил помолвку юного Темучжина с маленькой дочерью вождя кунгиратов (монголы экзогамны). Около 1167 г. татарам удалось отравить Есугея во время пира в степи.

Юность Чингисхана

Старший сын Есугея, Темучжин, который однажды назовется Чингисханом, родился около 1145 г. «на правом берегу Онона», в районе Делюн-Болдок, сегодня это российская территория, приблизительно 115° восточной долготы по Гринвичу. Благодаря китайцу Мэн Хуну и персу Джурджани нам известны некоторые черты его портрета: высокого роста, крепкого телосложения, широкий лоб, «кошачьи глаза», а под конец жизни длинная борода. Пережитые в юности злоключения, борьба с холодом и жарой, необыкновенное терпение, невосприимчивость к боли и к жестокому обращению в несчастьях, отступлении или плену свидетельствуют о его необыкновенной жизненной силе. Его тело, с юности закаленное самыми тяжкими лишениями, в суровом климате, в самых сложных условиях, его дух, закалявшийся с ранних лет, сделали его железным человеком, который удивил весь мир.

Когда он осиротел (ок. 1167), ему было около двенадцати лет, и его клан, сочтя его слишком слабым, отказался ему повиноваться. Несмотря на всю энергию его матери, Оэлун-эке, последние дружинники отца оставили его, уведя его скот. Ограбленный родственниками, подросток остался с матерью, тремя братьями: Хасаром, Хачиуном и Темуге, а также с двумя братьями по отцу (от другой жены) Бектером и Бельгутаем. Маленькая группа, впав в нищету, вынуждена была жить охотой и рыбалкой возле Хэнтэйских гор, называемых горами Буркан-Калдун, у истоков Онона. Вместо Темучжина верховенство в роде Борджигин в ущерб ему захватили вожди клана тайджиут Таргутай Кирилтуг и его брат Тодоен-Гиртэ, сыновья Абагая, следовательно, тоже, и даже, возможно, более достоверно, потомки монгольского хана Хайду, лишенного царства после катастрофы 1161 г.

А тем временем в Хэнтэйских горах Темучжин и его братья выживали благодаря охоте и рыбалке. Его единокровный брат Бектер украл у него жаворонка и рыбу. С помощью своего младшего брата Хасара он убил Бектера – застрелил из лука. Суровые условия жизни сделали молодого человека и его брата Хасара крепкими и предприимчивыми. Вождь тайджиутов Таргутай Кирилтуг, полагавший, что они умерли в нищете, забеспокоился и огорчился от такого их упорного желания выжить. Он устроил на Темучжина облаву в лесу на Хэнтэйских горах, сумел его схватить и посадил в деревянные колодки. Темучжину удалось бежать при помощи вождя сулдусов Сорган-ширы и его сыновей Чилауна и Чимбая, с которыми мы еще встретимся позже; отличный стрелок из лука, вместе со своим братом Хасаром, еще более метким стрелком, он начал восстанавливать положение своего дома. Теперь у него было девять лошадей, из которых восемь украдены степными разбойниками. Он отыскал их благодаря помощи юного Боорчу (или Богорчу), сына вождя арулатов, который впоследствии станет одним из лучших его полководцев, а пока до дней величия еще далеко, он покажет себя одним из лучших его помощников. Итак, выбравшись из нищеты, он попросит у вождя конкуратов Дэй-Сечена руку его дочери, юной Бортэ, своей нареченной с детства. Дэй-Сечен согласится и в качестве приданого даст за дочерью роскошную шубу из черного соболя. Вскоре после этого Темучжин перенесет свою ставку от истоков Онона к истокам Керулена.

Чингисхан – вассал кереитов

С соболиной шубой Темучжин поспешил в Тулу, принести присягу на верность и предстать перед двором могущественного царя кереитов Торгула (ок. 1175?). Тогрул, вспомнив, что когда-то отец Темучжина помог ему, благосклонно принял молодого человека и зачислил его в свою клиентелу. С этого момента Тогрул и Темучжин стали союзниками, притом что второй явно оставался вассалом первого. Эта подчиненность выражалась титулом «хан, отец мой», который Темучжин дает царю кереитов в своем знаменитом обращении, которое мы процитируем далее.

Вскоре после этого Темучжин был застигнут врасплох бандой меркитов, возглавляемой их вождем Тохтоа-беки, и сумел бежать (возле горы Бурхан-Халдун или на Хэнтэйском нагорье), оставив в их руках свою жену Бортэ. Темучжин получил помощь против похитителей от другого монгольского вождя, одних лет с ним, Джамухи, из племени джаджират, и от кереитского царя Тогрула. Все трое разбили меркитов на реке Бууре (приток Селенги) и освободили пленницу. Та вновь заняла свое почетное место у очага, и Темучжин никогда не доискивался, от кого она вскоре родила Джучи – официально их первенца – от него или от одного из похитителей-меркитов (например, от меркита Чильгэр-боко). Однако впоследствии это молчаливое сомнение относительно отцовства Джучи, возможно, помешало основателю «старшей ветви», или, точнее, его потомкам, сыграть роль первого плана в борьбе за наследство Чингисхана.

Однако, хотя Темучжин и Джамуха и были побратимами (anda), они очень скоро поссорились. Каждый мечтал возродить древнее монгольское ханство в своих интересах и стать ханом.

«Тайная история» рассказывает, как, прокочевав вместе полтора года в районе Коргунак-джубура на Ононе, они расстались там, где последний монгольский хан Хутула праздновал свое избрание, что, очевидно, подхлестнуло честолюбие двух молодых вождей. Темучжин разбил лагерь у подножия горы, Джамуха возле реки. «У склонов гор, – якобы сказал Джамуха, – ставят палатки те, кто разводит коней; у реки пастбища для пастухов овец». Из этого Бартольд и Владимирцов немедленно сделали вывод, что Темучжина поддерживали всадники, «степная аристократия», а Джамуху – бедные пастухи, простой народ – карачу. Дальше «Тайная история» рассказывает нам, что Джамуха «любил новшества и презирал традиции». На этом основании Владимирцов заключает, что тот был представителем своего рода демократической партии, тогда как Чингисхан будто бы выражал интересы аристократии. Интерпретация явно чересчур авантюрная. Но как бы ни оценивать теорию двух российских ученых, после расставания Темучжина и Джамухи за первым последовали «люди клана джелаир, клана кият, клана баарин», а также к нему присоединились самые знатные представители монгольской аристократии: его дядя по отцу Даритай-отчигин, старшая ветвь потомков знаменитого Хабул-кагана вместе с Сача-беки, правнуком Хабула и вождем клана джуркин, и Алтанотчигином, сыном Хутулы-кагана, иными словами – даже наследники последних монгольских царей. Владимирцов, толкуя этот момент из «Тайной истории», думает, что из двух претендентов на царское достоинство представители старой династии предпочли Темучжина, потому что считали его большим традиционалистом и полагали, что он будет послушнее, тогда как буйный и новаторский характер Джамухи пугал их. Алтан, законный наследник царской власти, явно из соображений целесообразности отказался принять ханский титул и не без колебаний склонил голоса тех, кого можно назвать легитимистской партией, в пользу Темучжина, который и был избран[112]. Алтан и Сача-беки первыми провозгласили Темучжина ханом, то есть царем – царем собственно монголов: это случилось на десяток лет раньше, чем избрание того же Темучжина в 1206 г. верховным ханом, или императором, всех тюрко-монгольских народов Центральной Азии. Став царем, Темучжин принял имя Тчинггис-хан, которое наша классическая история переделала в Чингисхан; имя, точное значение которого все еще вызывает дискуссии среди специалистов по Монголии[113].

Наряду с политическими расчетами и служа им прикрытием, в пользу этого выбора определенную роль сыграл «религиозный» фактор. За некоторое время до того вождь бааринов Хорчи уже объявил: «Небо присудило господином царства быть Темучжину… Вот что дух открыл мне и представил очам моим; а я открываю это тебе». Того же порядка было и то, что называется «предсказанием Мухали». Однажды, когда Темучжин стоял лагерем в Коргунак-джубуре, джелаир Мухали рассказывал ему, что на этом самом месте, под тем же дубом, Хутула, последний монгольский вождь, носивший ханский титул, плясал и пировал, празднуя свое восшествие на трон. «С тех пор значение монголов пало, с тех пор не было уже у них больше ханов. Но Вечное Синее Небо не может покинуть своего излюбленного рода, рода Хутулы. Среди монголов возвысится герой, который станет могучим ханом и отомстит всем врагам». Независимо от религиозной атмосферы, просмат риваемой в этих текстах, выбор Чингисхана представляется как избрание вождя для войны и охоты. В этом отношении показательна клятва «избирателей» Чингисхана – Алтана, Хучара и Сача-беки – как ее передает «Тайная история»: «Мы хотим провозгласить тебя ханом. Мы пойдем в бой в первых рядах; и если добудем женщин и девиц, мы отдадим их тебе. Мы отправимся на охоту в первых рядах; если мы добудем дичь, мы отдадим ее тебе».

Кое-кто мог, даже должен был, огорчиться от появления этой новой власти. Это был царь кереитов Тогрул, увидевший, что его вчерашний вассал становится равным ему. Но будучи человеком ограниченным и нерешительным, посредственным лидером, Тогрул не понял всего значения события. Впрочем, новоизбранный Чингисхан поспешил объявить, что остается его вассалом, более преданным и добросовестным, чем когда-либо. Добавим к этому одно обстоятельство, очевидно успокоившее Тогрула: Чингисхан был еще очень далек от того, чтобы объединить всех собственно монголов. Выступая против него, перед ним стоял Джамуха, сохранивший своих сторонников. И в конце концов, у кереитского царя были те же внешние враги, что и у Чингисхана: татары.

Мы уже видели, что один из дружинников Чингисхана, джелаир Мухали, который подталкивал его провозгласить себя ханом, при этом напоминая, по словам «Тайной истории», о древней вражде монголов с татарами. Это татары выдали членов прежней царской семьи монголов Цзиням, которые подвергли их позорной казни, это татары, вступив в союз с Цзинями, разрушили в 1161 г. первое монгольское царство, наконец, это татары около 1167 г. предательски убили Есугея, отца Чингисхана, угостив его во время пира в степи отравленной пищей. «Ты станешь ханом, о Темучжин, чтобы отомстить за нас нашим врагам, татарам, и ты возвеличишь славу монголов!» И вот долгожданный повод представился. Похоже, что татары победили в прошлом монголов только благодаря пекинскому цзиньскому двору. Но, став властителями восточной части Гоби, они не переставали тревожить набегами границы цзиньского царства. Тогда пекинский двор, пересмотрев свою систему союзов, решил субсидировать и натравить на них кереитского царя Тогрулу. Как верный вассал, Чингисхан сопровождал его на эту войну, счастливый, что может этим отомстить наследственному врагу. Попав в клещи между Цзинями на юго-востоке, кереитами и Чингисханом на северо-западе, буйр-нурские татары потерпели тяжелое поражение. Кереитский царь и Чингисхан, как рассказывает «Тайная история», двигаясь вдоль реки Уль-чжи, убили татарского вождя Мэгуджина сеулту (ок. 1198 г.). Цзиньский двор вознаградил Тогрула, даровав ему китайский титул вана (царя или принца), откуда имя Ван-хан, под которым, в соответствии с историей, и будем его впредь именовать. Чингисхан тоже получил китайский титул, но намного более скромный, что доказывает, что на тот момент пекинский двор все еще видел в нем лишь мелкого вассала кереитов.

Именно после этого похода, как полагает Владимирцов, Чингисхан покарал многих монгольских князей, потомков старой царской династии, отказавшихся следовать за Ван-ханом против татар. Сача-беки, правнук великого Хабула и вождь клана джурки, или джуркин, и еще два принца, Тайчу и Бури-боко, были казнены. В знаменитой жалобе Ван-хану Завоеватель будет утверждать, что принес в жертву злопамятству кереитов «этих любимейших братьев». В действительности он, видимо, был очень рад найти такой великолепный предлог, чтобы избавиться от представителей того, кого можно назвать «монгольскими легитимистами».

Если ориентироваться на официальную историю Чингисхана, то можно подумать, что союз Чингисхана и Ван-хана был выгоден главным образом последнему. Во всяком случае, кажется, что покровительство Ван-хана помогло Чингисхану справиться со своими врагами, а вскоре монгольский герой уже смог оказать своему сюзерену аналогичную услугу. Дату этого события трудно установить[114], но Ван-хан был свергнут родным братом, Эрке-кара, которого поддерживал Инанч-бильге, царь найманов. Он бежал на юго-запад до реки Чу к каракитаям, у которых безуспешно просил интервенции в свою пользу. Он поссорился с гурханом, или царем, каракитаев и скитался, как нищий, по Гоби. Совершенно отчаявшись, он в конце концов попросил убежища у Чингисхана. Тот привел в порядок его маленькую голодную дружину и помог отвоевать страну кереитов. Позже Завоеватель напомнит ему эту историю своим грубым и наивным языком: «Ослабевший от голода, ты брел, подобно слабому пламени. Я дал тебе баранов, коней, вещи. Ты был тощ. За две недели я тебя снова откормил». Другой брат Ван-хана, Джагамбу (или Джаха-гамбу), искал убежища в Цзиньской империи. Чингисхан уговорил его вернуться, направив к нему отряд, чтобы защитить от меркитов, поджидавших, когда он проедет. «Вот вторая услуга, что я тебе оказал», – сможет сказать Чингисхан Ван-хану.

Если мы и дальше будем придерживаться Чингисхановых преданий, слишком уж точных в данном случае, чтобы не скрывать реальные факты, получается, что Ван-хан порой проявлял слишком мало признательности за все эти услуги. Он по своей прихоти нарушал условия военного союза. Не предупредив Чингисхана, предпринял весьма прибыльный грабительский рейд против меркитов, вынудил их вождя Тохтоа бежать через устье Селенги до юго-восточного берега Байкала (в страну баргу, Баркуджин или Буркуджин), убил одного из сыновей Тохтоа, другого взял в плен, захватил много пленных, скота и другой добычи, которой – опять же в нарушение военного соглашения – не поделился с Чингисханом. Тем не менее Чингисхан, как верный вассал, последовал за Ванханом, когда тот позвал его принять участие в совместном походе против найманов. Впрочем, случай был благоприятный. После смерти найманского царя Инанч-бильге между двумя его сыновьями Тайбулгой, Тайбогой или Байбугой, более известным под своим китайским титулом тайван или таян, по-монгольски тайанг, и Буюруком начались раздоры, вызванные ссорой из-за обладания одной наложницей. Таян царствовал над равнинными кланами, то есть, видимо, в районе озер в провинции Кобдо, а Буюрук в горных округах, в стороне Алтая. Воспользовавшись этим разделением, Ван-хан и Чингисхан разграбили владения Буюрука. Тот оступил на Урунгу. Его преследовали, как рассказывает «Тайная история», вплоть до озера Кизил-баш – очевидно, озеро Улунгур, куда впадает Урунгу, – и в конце концов убили. (Тем не менее Рашид ад-Дин, чей рассказ подтверждается «Юань-ши», сообщает, что между этими событиями он нашел убежище на Верхнем Енисее, в стране киргизов.) Но следующей зимой найманский военачальник Коксегу (или Коксеу) Сабрах, один из сподвижников Буюруга, предпринял против двух союзников внезапную контратаку. Удар был очень тяжелым. Ночью Ван-хан снялся с лагеря, не предупредив Чингисхана, которому пришлось в одиночестве совершать рискованное отступление. Несмотря на такой поступок, очень похожий на предательство, верность Чингисхана его сюзерену, если верить официальной истории его правления, нисколько не поколебалась. Найманы, в свою очередь, пришли грабить страну кереитов и последовательно обратили в бегство брата (Джагамбу) и сына (Сангуна) Ван-хана, и тот обратился с жалобной просьбой к оскорбленому союзнику. Чингисхан тотчас прислал к нему своих «четырех великих воинов»: Боорчу, Мухали, Борохула и Чилауна, которые успели вовремя: спасли Сангуна, изгнали из страны кереитов найманов и отбили захваченный скот. Хасар, брат Чингисхана, завершил поход крупной победой над найманами.

Следом за этой войной «Юань-ши» помещает поход Чингисхана и Ван-хана на тайчиутов, которые были побеждены на Верхнем Ононе. Якобы именно тогда личный враг Чингисхана, его мучитель в детстве, вождь тайчиутов Таргутай Кирилтуг был убит доблестным Чилауном. Далее в «Юань-ши» идет речь о коалиции, вернее, о заговоре различных кланов, напуганных разгромом найманов и тайчиутов. В нее вошли кадакины, салджиуты, дурбаны, остатки татар и кунгиратов. Принеся в жертву белого жеребца, все они поклялись внезапно напасть на Чингисхана и Ван-хана. Но Чингисхан, вовремя предупрежденный своим тестем кунгиратом Дэй-Сеченом, разгромил силы коалиции возле озеру Буюр. Очевидно, именно на этот поход намекал Завоеватель в своем знаменитом поэтическом послании Ван-хану: «Словно сокол полетел я через гору и пересек озеро Буюр; я взял для тебя цапель с синими лапами и пепельными перьями, то есть дурбанов и татар, салджиутов и кунгиратов».

Хотя Ван-хан и был официально самым могущественным князем Монголии, власть его имела очень непрочную основу. Его предавали даже члены его же семьи. Мы уже знаем, что ему пришлось вырвать кераитский трон у своего дяди Гурхана, потом бороться за него с родным братом Эрке-кара. «Юань-ши» добавляет, что после своей победы над коалицией, о чем мы уже рассказали, Ван-хан едва не был свергнут другим своим братом, Джагамбу, который, видя, что его заговор раскрыт, бежал к найманам.

Монголия была охвачена сильным возбуждением. Против гегемонии, которую старались совместно установить Ван-хан и Чингисхан, джаджиратский вождь Джамуха сформировал свою коалицию. Противник мобильный и грозный, он сумел собрать вокруг себя не только собственно монгольские кланы, мятежные Чингисхану, – своих джаджиратов, тайчиутов, кунгирутов, икирасов, корласов, дурбанов, катахинов и салджигутов, – но и меркитов, ойратов, найманов и татар. На большом съезде, состоявшемся в 1201 г. в Алкуй-буле, на берегах Аргуни (нижнее течение Керулена), эта новая коалиция провозгласила его гурханом («ханом всего мира»), то есть императором Монголии.

Итак, монгольская империя начала складываться. Вопрос стоял лишь о том, который из двух соперников, Чингисхан или Джамуха, ее построит. В этом поединке на стороне Чингисхана были его ум политика, упорство, искусство ставить себе на службу право и, поначалу, еще решительная поддержка кереитского Ван-хана. Джамуха, похоже, отличался замечательной, хотя и несколько беспорядочной, активностью, непоседливым характером, умением плести интригу. Но – по крайней мере если верить чингизидским источникам – Джамуха был ненадежным союзником и без колебаний грабил племена, поддерживавшие его. Чингисхан, напротив, для тех, кто был ему предан, являлся верным и надежным покровителем.

Чашу весов на сторону одного из двоих должен был склонить Ван-хан. Он пришел на помощь Чингисхану, вместе с ним разбил Джамуху при Койтане, несмотря на бурю, вызванную ойратскими и найманскими колдунами, и принудил его отступить к нижней Аргуни. Вслед за этим сражением Владимирцов помещает последний поход Чингисхана против тайчиутов, этих братьев-врагов, а также знаменитый эпизод «преданности Джэлмэ»: после того как первая атака была отбита, а сам Чингисхан ранен в ней, его дружинник Джэлмэ оказывал ему помощь и отсасывал кровь из его раны. Каким бы ни был хронологический порядок двух этих походов, еще не установленный точно, Чингисхан в конце концов полностью разгромил тайчиутов, вырезал приличный процент их, а выживших заставил подчиниться ему, восстановив таким образом единство клана Борджигинов. Юный тайчиутский или, скорее, йисутский воин метким выстрелом убил в бою коня Чингисхана и теперь ожидал смерти. Чингисхан простил его. Под именем Джебэ («Стрела») меткий лучник станет одним из лучших полководцев Чингисхана. Вместе со своим товарищем по славе Субудаем[115] он будет наиболее знаменитым стратегом монгольских походов.

Тогда же Чингисхан смог свести давние счеты со старыми врагами монголов, с убийцами своего отца, с татарами – Чаган Татаром и Алчи-Татаром. С целью облегчения проведения военных операций он запретил индивидуальный грабеж. Побежденным татарам устроили массовую резню, а выживших распределили по монгольским племенам (1202). Себе лично Чингисхан взял двух красавиц-татарок Есуй и Есуген. Трое монгольских князей, родственников Чингисхана – Алтан, представитель благородной ветви древней царской фамилии, сын монгольского хана Хутула, Хучар и Даритай, дядя Чингисхана по отцу, – нарушили приказ и стали грабить для себя. У них отняли добычу. Алтан Хучар и даже Даритай стали тогда отдаляться от Завоевателя, и мы еще увидим, что они присоединятся к его врагам. Жившие восточнее татар солоны признали себя данниками Чингисхана.

«Юань-ши» рассказывает, что после разгрома татар царь меркитов Тохтоа, вернувшись из Забайкалья (страны баргу на юго-восточном берегу Байкала), куда ему пришлось бежать, снова напал на Чингисхана, который его разбил. Далее, опять же в предлагаемом «Юань-ши» порядке событий, Тохтоа соединился с претендентом на найманский трон Буюруком, а также собрал под свои знамена остатки дурбанов, татар, катакинов и салджиутов. Новая коалиция вела войну против объединенных сил Ван-хана и Чингисхана, совершая марши и контрмарши по горам, в снежные бури, вызванные, по словам «Юань-ши», найманскими колдунами. Хотя топография и хронология этих походов ненадежна, рассказы о них создают впечатление невероятно подвижных орд, которые в ходе своих конфликтов быстро перемещаются по Монголии от Большого Алтая до Хингана и которые, объединившись для сезонной кампании либо для разовой силовой акции, рассеиваются всякий раз как после поражения, так и после удачного набега, и каждый клан восстанавливает свою независимость. Среди этих вождей с их мелкими амбициями и несогласованными действиями один лишь Чингисхан являл собой постоянный устойчивый элемент, очевидно, не только потому, что заранее составил в уме четкую программу завоеваний, но и потому, что сильный характер позволял ему пользоваться в собственных интересах этим состоянием непрекращающейся партизанской войны.

Разрыв между Чингисханом и Ван-ханом. Завоевание страны кереитов

До этого момента, несмотря на некоторые недружественные действия Ван-хана по отношению к нему, Чингисхан сохранял ему верность. Полагая, что безукоризненно исполняет свой вассальный долг, монгольский герой попросил для своего сына Джучи руку принцессы Чаур-беки, дочери кераитского правителя. Отказ Ван-хана, как говорит «Тайная история», глубоко оскорбил героя.

Кераитский царь определенно совершил ошибку, не угадав соперника в своем вассале и не уничтожив его, когда того только провозгласили ханом около 1196 г. Когда же у Ван-хана стали появляться тревожные мысли на этот счет, было уже слишком поздно. Возможно, у него действительно возникли некоторые приписываемые ему подозрения; он был уже стар, сед и хотел дожить свои дни в мире, но к разрыву его подтолкнул собственный сын, Илга или Нилга, более известный под своим китайским титулом Цзян-цзюнь, по-монгольски Сангун. Сангун советовал своему отцу Ван-хану поддержать Джамуху против Чингисхана. Он был связан личной дружбой с Джамухой, который, по его приглашению, после краха своего эфемерного царства укрылся при кереитском дворе. Вместе с Сангуном Джамуха разжигал недоверие Ван-хана к его могущественному вассалу, обвиняя последнего, что тот готовит измену. «Я, – убеждал он Ван-хана, – жаворонок, что в хорошую и плохую погоду живет на одном месте. Чингисхан – дикий гусь, который на зиму улетает». В это же время Алтан, законный наследник прежних монгольских ханов, безутешный из-за того, что позволил царской власти попасть в руки выскочки, тоже перешел к Ван-хану и также подстрекал его к войне против бывшего союзника.

В 1203 г. между Чингисханом и кереитами произошел разрыв, ставший решающим поворотом в жизни монгольского героя. Он, кто до сих пор блестяще играл роль второго плана при Ван-хане, отныне будет воевать только за себя и за первое место.

По наущению Сангуна кереиты попытались избавиться от Чингисхана, заманив его в ловушку во время встречи, организованной якобы с целью примирения, потом, когда их ловушка была разоблачена, организовали внезапное нападение, чтобы застать его врасплох. Двое пастухов, Кичлик и Бадай, услышавшие, как кереитский военачальник Еке-черен рассказывает своим о подготовке акции, помчались предупредить Чингисхана. Тот (он причислит их к знати)[116] спешно изготовился к бою. Сначала, как повествует «Тайная история», он отступил к Мау-ундурским горам, где оставил небольшой наблюдательный пост, а на следующий день стал в стороне, возле горы, названной в «Юань-ши» А-лан, Нга-лан по д’Охсону[117]

Хахаджин-алт по Рашид ад-Дину, Халагун-ала по Иасинту[118], Калакалджит-элет в «Тайной истории», у одного из отрогов Хинганского хребта, возле истока Халха-гола. Хотя и своевременно предупрежденный своими фуражирами (людьми Элжидай-нойона), Чингисхан в тот раз разыгрывал, наверное, самую рискованную партию за всю свою жизнь. Атака была очень сильной. Командиры войска Чингисхана, старый Джурчедай-нойон, вождь клана урутов, и вождь клана мангутов Куилдар-сечен, проявили чудеса доблести. Куилдар поклялся и сдержал клятву установить свой туг (штандарт) на холме, расположенном в тылу у противника, пройдя сквозь вражеские ряды. Джурчедай ранил стрелой в лицо кереита Сангуна. Но из-за численного превосходства кереитов Чингисхан ночью оставил поле боя. Его третий сын Угэдэй отсутствовал при сборе войска, как и двое самых преданных ему командиров – Боорчу и Борохул. Наконец они присоединились к нему, поддерживая ехавшего на коне Угэдэя, раненного стрелой в шею. При этой картине, говорит «Тайная история», железный человек прослезился.

Чингисхан, чье войско явно уступало в численности врагу, отступил вдоль Халха-гола в направлении Буйр-Нура и северного Далай-Нура, «что возле озера Тон-ко», как сообщает китайская история «Юань-ши». Возле устья Халха-гола на Буйр-Нуре жили кунгираты – племя, из которого происходила жена Чингисхана. Тот обратился к родне и через некоторое время добился, чтобы она присоединилась к нему.

Именно из района Буйр-Нура Чингисхан отправил Ван-хану устное послание, которое воспроизводится или резюмируется во всех доступных нам источниках и в котором он старался растрогать бывшего сюзерена, напоминая ему о годах дружбы и оказанных услугах. Он утверждал, что не желает ничего иного, кроме как возвратить себе его милость (чтобы усыпить бдительность Ванхана, возразит Сангун). Он называл Ван-хана своим отцом, «хан эчиге», подчеркивал, что всегда скрупулезно выполнял свой вассальный долг. В различных вариантах этого знаменитого послания любопытным образом подтверждается не только его верноподданство, но и его забота о том, чтобы оставаться в правовом поле. В том же духе он напоминал Алтану, потомку прежних монгольских ханов, перешедшему на сторону его врагов, что если он, Чингисхан, принял ханский титул, то произошло это по указанию Алтана, поскольку Алтан и другие представители старших ветвей отказались от царского звания. Под эпической и лирической формой этой своего рода поэмы скрыт юридический документ, подтверждающий его порядочность как человека и союзника, который монгольский вождь хотел довести до сведения своего бывшего сюзерена. Согласимся, что с политической точки зрения Ван-хан, слишком поздно разгадавший, какой сильной личностью является его бывший вассал, допустил неосторожность, поощряя первые успехи этой сильной личности. Но, порвав без веской причины союз с ним, предательски напав на Чингисхана, он дал тому право поступать точно так же. А в этой игре старый кереитский царь – слабовольный, нерешительный, слабый, трусливый, подстрекаемый собственным окружением человек, которому, если он не пойдет до конца, угрожал мятежом его сын Сангун, – был не в состоянии противостоять Чингисхану.

А пока Чингисхан, оставленный частью своих сторонников после поражения при Калакалджит-элете, переживал самые тяжелые часы своего царствования. Из-за огромного численного превосходства противника он вынужден был отступать дальше на север, в направлении Сибири, оттесняемый к границе Монголии, к границам нынешнего Забайкалья. С горсткой дружинников он ушел к истоку реки Туры, южнее Читы, в окрестности небольшого озера Балджуна, мутную воду которого ему пришлось пить. На Балджуне он провел лето 1203 г. Дружинники, разделявшие с ним эти горькие часы, «балджуниды», впоследствии были щедро им вознаграждены.

Однако и в этот раз сформированная против Чингисхана коалиция распалась сама по себе, поскольку эти непостоянные кочевники способны были заключать союзы лишь на военный сезон. По сведениям Рашид ад-Дина, многие монгольские вожди, которые из ненависти к Чингисхану перешли к Ван-хану, – Даритай, Хучар, Алтан, Джамуха – составили заговор с целью убийства кереитского правителя. Вовремя предупрежденный, Ван-хан напал на них и отнял все добро, тогда как сами они бежали. Джамуха, Хучар и Алтан укрылись у найманов, Даритай покорился Чингисхану.

Итак, ситуация для последнего улучшилась к весне 1203 г., когда он выступил от Балджуна на Онон, чтобы перехватить инициативу. Своему брату Хасару, чья семья попала в плен к кереитам, он велел ложными известиями усыпить бдительность Ван-хана. Убежденный его заверениями, Ван-хан вступил в мирные переговоры, отправив по этому случаю Чингисхану «бычий рог с кровью» для принесения на нем клятвы. И в этот самый момент Чингисхан, совершив бросок, хранившийся в строжайшей тайне, внезапно ударил на кереитское войско и рассеял его. Это сражение, которое «Тайная история» помещает у Джерджер-Ундур (горы Чжэ-чжэ юнь-ду по «Юань-шу»), очевидно между истоками Тулы и Керулена, обеспечило Чингисхану окончательную победу. Ванхан Тогрул и его сын Сангун бежали на запад. Ван-хан добрался до страны найманов, где был убит найманским офицером по имени Корисубачи, который его не узнал. Его голова была послана Таяну, и мать Таяна, Гурбесу, принесла жертву душе убитого перед этим зловещим трофеем, «и играла музыка в его честь». Сангун же пересек Гоби, некоторое время вел жизнь разбойника на границе царства Си Ся, в районе Этцингола, а затем, возможно, в районе Цайдама, и закончил тем, что был убит при невыясненных обстоятельствах в Куче, у уйгуров.

Народ кереитов подчинился Чингисхану и с тех пор честно служил ему. Однако из предосторожности Чингисхан распределил кереитов по разным монгольским кланам, чтобы растворить их в них. Он демонстрировал особую предупредительность к людям Джагамбу (брата Ван-хана), поскольку был женат на дочери этого князя, которую звали Ибака-беки, а его младший сын Тулуй женился на другой дочери Джагамбу, принцессе Соркуктани (которая, как мы увидим, сыграет важную роль в семье Чингизидов).

Завоевание страны найманов. Объединение Монголии Чингисханом

После подчинения Чингисхану кереитов единственной независимой от него силой в Монголии оставались найманы и их царь, или таян. Точнее, к концу 1203 г., когда Чингисхан стал властелином Восточной Монголии, под властью Таяна оставалась Западная Монголия. Поэтому вокруг него сплотились все побежденные в предыдущих войнах, все непримиримые враги Чингисхана: джаджиратский вождь Джамуха, меркитский вождь Тохтоа-беки, ойратский вождь Худуха-беки, не говоря уже об остатках разгромленных племен: дурбанов, катакинов, татар, салджиутов, даже мятежный клан кереитов. Все готовились к войне против Чингисхана. Чтобы иметь возможность ударить по нему с тыла, Таян попытался заручиться помощью онгутов – тюрок, поселившихся вокруг Тогто, на севере современных китайских провинций Шаньси и Суйюань в качестве пограничной стражи империи Цзинь и, отметим в скобках, несторианам по вероисповеданию. Но вождь онгутов Алахуш-тегин, которого попросили нанести отвлекающий удар по Чингисхану, поспешил известить о том монгольского завоевателя, верным сторонником которого стал с этого момента.

Прежде чем выступить в поход на найманов, Чингисхан, как сообщает «Тайная история», издал различные указы относительно организации монгольского войска (подробнее мы расскажем о них далее), в частности о том, что касается гвардии – кешик. Потом, решив упредить нападение найманов, весной 1204 г. на реке, называемой «Юань-ши» Те-май-гай, а «Тайной историей» Темейенкеер, он созвал курултай – собрание своих приближенных. Большинство командиров считали, что лошади в это время года еще слишком худы и лучше отложить операцию до осени. Юный единокровный брат Чингисхана Бельгутай и их дядя Отчигин-нойон хотели произвести внезапное нападение, чтобы воспользоваться эффектом внезапности. Чингисхан похвалил их за пыл и подошел к стране найманов, но, если из некоторых источников, например «Юань-ши», следует, что он немедленно открыл боевые действия, другие полагают, что он действительно вошел в страну найманов лишь осенью. Таян со своими союзниками: Джамухой, Тохтоа-беки, Худуха-беки – со всеми найманскими, джаджиратскими, меркитскими и ойратскими силами – как сообщает нам «Юань-ши», устремился навстречу монголам с Алтая к Хингану. Однако ему не удалось пройти этим путем далеко, поскольку он встретил монгольские передовые отряды, по крайней мере если верить Абу-л-Гази[119], который помещает сражение между ними в окрестностях одной алтайской речки – Алтай-су, и, если искать ее рядом с рекой Кобдо (как предполагает Альберт Германн), неподалеку от озера Кобдо, или Кара-Усу. Таян намеревался отступить за Алтайский массив, чтобы измотать монгольское войско долгими переходами, а затем застать врасплох в каком-нибудь ущелье. Его военачальник Корису-бачи пристыдил его за такую осторожность: прежний государь найманов, его отец Инанч-бильге, никогда не показал бы врагу ни свою спину, ни круп своего коня! Разъяренный оскорблением, Таян отдал приказ начать атаку.

Схватка была жестокой. Хасар, брат Чингисхана, командовавший у монголов центром, действовал как опытный командир. К вечеру монголы одержали победу. Тяжелораненого Таяна свои унесли к вершине горы. В этом месте рассказ «Тайной истории» приобретает эпический стиль. «Кто, – спрашивает Таян своих приближенных, – преследует нас, словно волки стадо?» – «Это, – отвечает Джамуха, – четыре охотничьих пса моего брата Темучжина; они вскормлены человеческим мясом и посажены на железную цепь; их черепа из меди, зубы выточены из скалы, их языки как мечи, их сердца из железа. Вместо хлыстов у них кривые сабли; они утоляют жажду росой и несутся со скоростью ветра; в битвах они пожирают человеческую плоть. Теперь они спущены с цепи, из пасти у них течет пена, они ликуют. Этих четырех псов зовут Джебэ, Кубилай, Джелме и Субудай!» Таян спрашивает снова: «Что это виднеется сзади, похожее на голодного сокола, мчащегося вперед?» – «Это мой анда Темучжин, одетый в железную кольчугу. Ты говорил, что по приходе монгола ты проглотишь его, словно ягненка, не оставив ни кусочка мяса. А теперь!..» Последние дружинники, продолжает рассказ монгольская история, напрасно спрашивали Таяна, что им делать. Он умирал. Напрасно Корису-бачи кричал ему, пытаясь вернуть к жизни, что его жены и его мать Гурбесу ждут его в шатре. Ослабленный потерей крови, Таян остался лежать на земле. Тогда последние его дружинники во главе с Корису-бачи спустились с горы, чтобы умереть в бою. Чингисхан, восхищенный их отчаянной отвагой, хотел их пощадить, но они отказались сдаться и все погибли. Кучлук, сын Таяна, смог бежать с частью своих воинов, очевидно, со стороны Иртыша. За исключением этой кучки изгоев, основная масса народа найманов была вынуждена покориться Чингисхану.

Меркитский вождь Тохтоа-беки последовал за Кучлуком в бегстве. Второстепенный меркитский вождь Дайр-усун вдруг покорился Чингисхану и отдал ему в жены свою дочь, красавицу Хулан. Рассказанный «Тайной историей» эпизод о том, как молодой монгольский офицер Найя вез Хулан к Чингисхану через страну, кишащую мародерами, является любопытной иллюстрацией наивной жестокости нравов того времени. «Юань-ши» уверяет нас, что найманский принц Буюрук, брат Ван-хана, предпринял еще один поход вместе с Кучлуком, Тохтоа-беки и Джамухой от Верхнего Иртыша к озеру Зайсан и Улуг-тагским горам, то есть к горному массиву, образуемому Сибирским Алтаем, Тарбагатаем и Чингизскими горами (Чингизтау). Все четверо погибли один за другим. Буюрук был застигнут врасплох на охоте возле Улуг-тагских гор Чингисхановыми отрядами и убит (в 1206 г., согласно «Юань-ши»). Осенью 1208 г. Чингисхан лично возглавил поход на Верхний Иртыш, чтобы покончить с последними «мятежниками». По дороге он принял выражение покорности ойратского вождя Худуха-беки, который, будучи не в состоянии сопротивляться, присоединился к нему и служил проводником. Кучлук и Тохтоа, атакованные на берегу Иртыша, были полностью разбиты. Тохтоа погиб в бою. Кучлуку удалось бежать и добраться до империи каракитаев, где мы с ним еще встретимся. Что же касается Джамухи, который вел жизнь искателя приключений, возглавляя банду изгоев, превратившихся в разбойников, он был выдан своими же людьми Чингисхану. Д’Охсон считает, что это произошло сразу же после разгрома и гибели Таяна в 1204 г., хотя Рашид ад-Дин не дает даты данного события. Владимирцов, следуя порядку изложения «Тайной истории», напротив, помещает пленение Джамухи после гибели Тохтоа, которая произошла в 1208 г. Вспомнив, что они были анда, названые братья, Чингисхан приказал убить его как принца – не проливая крови. «Это была милость, – отмечает Владимирцов, – ибо, по убеждениям шаманистов, душа человека пребывает в его крови». Пересказанная Рашид ад-Дином легенда, будто Элжидай, племянник Чингисхана, которому тот доверил охрану – или казнь – Джамухи, пытал своего пленника, отрубая ему по суставам руки и ноги, кажется слишком романтизированной. Отметив, что Джамуха, ставший противником Чингисхана в борьбе за престол, проявил себя как трус и интриган. Последовательно вовлекая в войну против своего соперника кереитов и найманов, он дважды дезертировал еще до начала битвы, бросив сначала Ван-хана, а чуть позже Таяна. Этот личный враг завоевателя был настолько же ниже его как по характеру, так и по полководческим способностям.

Последние банды меркитов были разгромлены чуть позже монгольским военачальником Субудаем[120]. Наконец, верхнеенисейские киргизы (Танну Ола и район Минусинска) покорились без войны в 1207 г.

Вся Монголия была покорена. Знамя Чингисхана – белое, с девятью языками пламени – становилось знаменем всех тюрко-монголов.

Здесь стоит отметить, что во время разгрома найманом, в 1204 г., канцлер Таяна, уйгур Тататона[121], попавший в руки монголов, перешел на службу к Чингисхану. Так вокруг Завоевателя возник эмбрион монгольской канцелярии с уйгурскими «бюрократами».

Чингисхан – император

Не дожидаясь, пока покорятся или будут казнены последние сопротивляющиеся, Чингисхан решил освятить свою власть одобрением со стороны племен. Весной 1206 г. возле истоков Онона он собрал на великое собрание, или курултай, всех уже подчиненных ему тюрко-монголов. По этому случаю монгольскими и тюркскими племенами он был провозглашен верховным ханом или, как переводит «Тайная история», каганом или кааном, в соответствии с древним титулом жуан-жуаней V в., который затем последовательно переходил ко всем сменявшим друг друга властителям Монголии: тукю в VI в. и уйгурам в VIII в. Это тот самый титул, который западные путешественники Плано Карпини, Рубрук, Марко Поло и Одорико ди Порденоне передают как «великий хан».

После падения уйгуров в 840 г. степная империя пребывала в жалком состоянии. Провозглашая себя верховным ханом «всех, кто живет в войлочных палатках», Чингисхан объявлял, что эта древняя империя, которой последовательно владели предки тюрок (хунну), потом предки монголов (жуан-жуани и эфталиты), потом снова тюрки (тукю и уйгуры), окончательно восстановлена в пользу монголов. Таким образом, тюрки и монголы оказались включены в новую монгольскую нацию, и теперь под именем монголов они будут победителями и проигравшими. Кереиты и найманы, как и борджигины, как «все колена, живущие в войлочных палатках», отныне прославятся под этим именем.

Малоизвестную часть этого курултая 1206 г. провел шаман Кокочу, также называемый Теб-тенгри. Отец Кокочу, старик Мунглик или Мунлик, сыграл значительную роль в жизни Чингисхана, на чьей матери, вдове Оэлун-эке, он в конце концов женился[122]. Кокочу, которого его магическая власть окружала суеверным страхом – он поднимался на небо на сером в яблоках коне и общался с духами, – объявил курултаю, что Вечное Синее Небо освящает Чингисхана как всемирного кагана. На это небесное благословение новый император ссылался как на основу своей власти. Он титуловался каганом (точнее: кааном) властью, порядком и силой Вечного Неба, и эту протокольную формулу мы найдем у его преемников, например на печати его внука, великого хана Гуюка, на его письме римскому папе Иннокентию IV. Особый культ, как отмечает Владимирцов, окружал знамя (туг) Чингисхана, Белое знамя с девятью хвостами яков, рассматривавшееся как символ и обиталище духа-хранителя (сульде) императорского клана, золотого клана (altan ourouk). «Это дух знамени, – говорит Владимирцов, – сульде, вел монголов на завоевание мира».

Шаман Кокочу помог Чингисхану установить «религиозную» основу его власти. Очевидно чувствуя себя неприкосновенным благодаря собственной магической власти и положению своего отца Мунглика в императорской семье, он скоро повел себя нагло, пытаясь с помощью своего престижа человека, связанного со сверх ъестественными силами, управлять императором и империей. Он поссорился с Хасаром, братом Чингисхана, и, чтобы погубить своего врага, объявил хану странно тенденциозное откровение: «Дух мне открыл повеление Вечного Неба. Сначала будет царствовать Темучжин, а после него будет Хасар. Если ты не устранишь Хасара, тебе грозит опасность!» Эти слова действительно вызвали подозрения в душе Чингисхана, который приказал арестовать брата, отобрав у него шапку и пояс – знаки командования. Извещенная о случившемся, вдова Оэлун-эке прибежала, освободила Хасара, после чего, патетически обнажив грудь, по описанию «Тайной истории», сказала: «Вот груди, вскормившие вас. Какое преступление совершал Хасар, что ты хочешь уничтожить собственную плоть? Ты, Темучжин, сосал эту, твои братья Хачиун и Отчигин сосали эту. Один только Хасар сосал обе. У Темучжина есть гений, но у Хасара есть сила, и он лучший лучник. Всякий раз, когда племена восставали, его лук и стрелы усмиряли их. Теперь, когда враги истреблены, он стал не нужен!» Смущенный Чингисхан вернул Хасару его титулы и почести, ограничившись тем, что забрал у него некоторых его людей. Но шаман не оставлял попыток управлять императорской семьей. Теперь он взялся за самого младшего брата Чингисхана – за Темуге-отчигина, которого публично оскорблял. Мудрая Бортэ, жена Чингисхана, предупредила последнего: «Если при твоей жизни позволено оскорблять твоих братьев, после твоей смерти народ поднимется против твоих детей!» На этот раз Чингисхан понял и позволил Темуге избавиться от шамана. Сцена была короткой. Через несколько дней Кокочу вместе со своим отцом Мунгликом пришел с визитом к Чингисхану, Темуге схватил шамана за горло. Чингисхан приказал им решать свои дела в другом месте. Как только Кокочу вышел из императорского шатра, трое гвардейцев, заранее поставленные рядом Темуге с молчаливого согласия Чингисхана, сломали ему позвоночник «без пролития крови». Мунглик, поняв, что его сын мертв, даже глазом не моргнул: «Я служил тебе, о каган, задолго до твоего восшествия на престол, я продолжу тебе служить…» Чингисхан назначил, как беки на место Кокочу, «с белым конем и белым платьем», Усуна, старейшего члена племени бааринов, который, в качестве верховного шамана, не доставлял проблем.

Так в степи, в войлочной палатке, между шаманом и великим ханом произошел на свой особый манер очередной конфликт между духовной и светской властями по поводу верховенства одной из них над другой. Но он быстро завершился, поскольку великий хан в самом прямом смысле сломал хребет шаману.

Новая монгольская империя. Государство и армия

Несмотря на шамана Кокочу, империя Чингисхана стояла на религиозном основании – на древнем тюрко-монгольском анимизме, в большей или меньшей степени проникнувшемся маздеитскими и китайскими элементами. Божеством, чьим воплощением является великий хан, остается Тенгри, обожествленное небо или бог неба, аналогичный в некоторых аспектах китайскому Тянь, не говоря уже о иранском Ормузде. Все преемники Чингисхана, до тех пор, пока они окончательно не китаизируются на Дальнем Востоке и не исламизируются в Туркестане, Персии и России, всегда будут называть себе представителями Тенгри на земле, их приказ будет его приказом, бунт против них – бунтом против него.

Сам Чингисхан, вероятно, испытывал особое почитание к божеству, восседавшему на горе Буркан-Калдун, ныне Хэнтэйский хребет, у истоков Онона. Когда в начале жизненного пути он, благодаря быстроте коня, ускользнул от меркитов, похитивших его жену Бортэ, то скрывался он именно там. Поэтому он вскоре совершил паломническое восхождение на эту гору; сняв, по монгольскому обычаю, в знак подчинения шапку и повесив пояс на плечи, он девять раз преклонил колено и совершил ритуальное возлияние кумыса – этого перебродившего кобыльего молока, алкогольного напитка кочевников. Точно так же, перед тем как начать большую «общенациональную» войну против пекинской империи Цзинь, он повторит паломничество на Буркан-Калдун, в таком же молящем виде, с поясом на шее: «О, Вечный Тенгри, я взял оружие, чтобы отомстить за смерть моих предков, которых Цзини убили позорной смертью. Если ты одобряешь мои действия, дай мне в помощь твою силу». Такие слова вкладывает ему в уста Рашид ад-Дин, и другие источники изображают его накануне этого похода на три дня уединившимся в своем шатре с Духом, в то время как вокруг народ умоляет Небо: «Тенгри! Тенгри!» На четвертый день хан Сила Неба наконец выходит из шатра и объявляет, что Вечный Тенгри обещал ему победу.

Из этой древней анимистской религии с ее культом гор и водных источников произойдут предписания, отмеченные как мусульманскими писателями, так и христианскими миссионерами: подняться на вершину священной горы, чтобы приблизиться к Тенгри и обратиться к нему, можно только после того, как лично перед великим ханом снимешь головной убор и набросишь свой пояс себе на плечо в знак подчинения; необходимо прятаться, когда гремит гром, то есть когда Тенгри выражает свой гнев; нельзя загрязнять ни источники, в которых живут духи, ни реки, моясь в них либо стирая одежду (что поначалу было причиной серьезных недоразумений с мусульманской общиной, придерживавшейся практики регулярных омовений).

Отметим, что в своем суеверном страхе перед Небом и магическими заклинаниями монголы сочтут благоразумным почитать не только собственных шаманов, но и других возможных представителей божества, то есть всех служителей культа, способных обладать сверхъестественной силой, – несторианских священников, которых они встретят у кереитов и онгутов, буддистских монахов у уйгуров и киданей, китайских таоистских магов, тибетских лам, францисканских миссионеров, мусульманских мулл. Их доброжелательное отношение к служителям этих различных религий было также и страховкой по отношению к Тенгри. Всеобщий страх перед сверхъестественным создаст также и всеобщую веротерпимость. Только перестав быть боязливо-суеверными, потомки Чингисхана в Туркестане и в Персии станут нетерпимыми к другим религиям.

Основанное на таких принципах монгольское государство заимствовало у тюрок-уйгуров инструменты цивилизации: письменность и язык деловой переписки. Как мы уже знаем, в 1204 г., после падения найманского царства, Чингисхан принял на службу уйгура Тататону, канцлера покойного Таяна. Татаноте было поручено обучать сыновей Чингисхана монгольской и уйгурской грамоте и одновременно контрсигнировать официальные акты, прикладывая к ним тамгу, или императорскую печать, что было уже зачатком канцелярии. В 1206 г. Чингисхан возложил обязанности верховного судьи на Шиги-хутуху, татарина, которого он и его жена Бортэ когда-то усыновили совсем ребенком и воспитали. Обязанностью Шиги-хутуху было записывать – разумеется, уйгурским письмом на монгольском языке – судебные решения и приговоры, равно как и распределения простолюдинов между монгольской знатью, в «синие тетради», которые составят одновременно и свод законов и, по образному выражению Пеллио, «своего рода монгольского Озье»[123].

Яса, буквально: устав, то есть кодекс или свод обычного права у Чингизидов, также должен был получить первые наброски (или же императорское одобрение) на курултае 1206 г. Посредством Ясы великий хан, Сила Неба, навязывает как гражданской среде, так и войску (впрочем, они смешиваются) строгую дисциплину, угодную Небу. И кодекс этот суров: смертная казнь полагается за убийство, крупную кражу, групповой обман, супружескую измену, содомию, колдовство, укрывательство и др. Неповиновение гражданским и военным властям отнесено к уголовным преступлениям; Яса была одновременно и гражданским, и административным кодексом, вполне пригодным для управления миром. Она была дополнена «высказываниями» (билик) Чингисхана, сегодня утраченными, как, впрочем, и сама Яса.

Результат введения такой дисциплины поразил западных путешественников. Лет через сорок после курултая 1206 г. францисканец Плано Карпини отмечает, въехав в Монголию: «Татары (то есть монголы) самый послушный своим правителям народ на всем свете, даже более, чем наши монахи по отношению к своим начальникам. Они их бесконечно почитают и никогда им не лгут. Среди них совсем не бывает споров, раздоров или убийств. Случаются лишь мелкие кражи. Если один из них потерял несколько голов скота, тот, кто их нашел, воздерживается от того, чтобы их присвоить, и часто даже приводит их обратно к владельцу. Их женщины целомудренны, даже когда веселятся». Если сравнить эту картину с анархией, царившей в стране монголов накануне ее покорения Чингисханом, или с нынешним моральным состоянием монгольского народа, сразу становится очевидно, какие глубокие изменения Яса Чингисхана произвела в монгольском обществе.

На вершине общественного здания находилась семья Чингисхана, или золотая семья (алтан урук; altan ourouk), глава которой является верховным ханом (каган, каан; qaghan, qaân), а принцы – сыновья великого хана (кобегун; köbegün). Она владеет огромными завоеванными странами на точно таких же условиях, на каких предки Завоевателя владели своим куском родной степи. Пастбища (нотук, юрт; noutouk, yourt), розданные четырем сыновь ям Чингисхана, станут зародышем будущих чингизидских ханств. Монгольское – вернее, тюрко-монгольское, поскольку Чингисхан, как мы видели, ассимилировал множество алтайских тюркских племен – общество остается аристократическим. Именно старая «степная аристократия», хорошо изученная Бартольдом и Владимирцовым, эти богатыри (богатуры) и вожди (нойоны) продолжают управлять прочими общественными классами: воинами или дружинниками, которые по преимуществу свободные люди (нукеры; нокуд), простолюдинами (аратами, карачу), наконец, рабами (унаган богол), которые в принципе не принадлежат к монгольскому народу. Владимирцов видит здесь все элементы феодального общества, ступеньки которого соединены одна с другой и каждая из них – наследственными узами личной преданности.

В армии на разных уровнях иерархии царил тот же феодальный принцип; та же личная верность связывала командиров десятков (арбан), сотен (джагун), тысяч (минган) и десяти тысяч (тумен). Сотники, тысячники и темники назначались из высшей аристократии – нойонов. Ниже костяк армии составляла мелкая знать – свободные люди, носившие старый тюркский титул тархан (по-монгольски дархан) и имевшие привилегию в принципе оставлять себе их личную военную добычу, как и пойманную на больших охотах дичь. Многие тарханы за доблесть повышались до нойнов.

Это «аристократически организованное» войско, как пишет Владимирцов, имело собственную элиту, личную гвардию великого хана. Гвардия (кешик) состояла из десяти тысяч воинов. Солдаты этой гвардии (кешикту в единственном числе, кешиктан во множественном) теоретически делились на дневную (туркак, во множественном числе турхаут) и ночную (кабтеул, во множественном числе кабтавут или кабтаут) стражу. К ней следует добавить хорчинов, или лучников, «носителей колчана». «Число кабтеулов было доведено с 800 до 1000. Хорчинов с 400 до 1000, турхаутов было 1000. В конце концов общая численность гвардии достигла 10 000 человек». В нее могли поступить только представители знати или свободные люди (тарханы, дарханы). Простой гвардеец имел преимущество перед армейским темником, и именно среди гвардии Чингисхан отбирал большинство своих военачальников.

Монгольская армия в принципе делилась на три крыла, ориентированные, согласно монгольским правилам, лицом на юг: левое крыло (букв. «левая рука»; джунгар) на востоке, первым его командиром был джелаир Мухали; центр (хол), которым командовал Баарин Найя, у которого Чаган, молодой тангут, подобранный Чингисханом и воспитанный им как сын, командовал тысячей отборных воинов; правое крыло (барунгар), которым командовал орулат Боорчу, или Богорчу. На момент смерти Чингисхана монгольское войско достигнет численности 129 000 человек; левое крыло по боевым соображениям будет насчитывать 62 000 человек, правое крыло 38 000 человек, а остальные будут разделены между центром и резервами.

Эта ориентация на юг отвечала целям монгольских завоеваний, направленных веером на ряд «полуденных» стран: завоевание Китая «левым крылом», Туркестана и Восточного Ирана центром и русской степи – «правым крылом».

Монгольский воин, герой этой эпопеи, прекрасно нарисован китайскими художниками школы Чжао Мэнфу, и, наоборот, кажется, что развертываешь свиток со старинными рисунками, когда читаешь его описание, данное после путешествий по Монголии Фернаном Гренаром, историком Чингисхана. «На привале, – рассказывал месье Гренар, – воин носит меховую шапку с наушниками, войлочные носки и сапоги, шуба спускается ниже колен. В бою он надевает кожаный шлем, защищающий затылок, надевает прочный и гибкий пластинчатый панцирь из черной лакированной кожи. Наступательное оружие состоит из двух луков на человека и двух колчанов, короткой сабли, боевого топорика и металлической палицы, привешенной к седлу, пики, снабженной крюком, чтобы стаскивать с седла всадников противника, веревки из конского волоса со скользящей петлей». Монгол неразлучен с монгольской лошадью. Впрочем, они похожи один на другого, эти дети степи, сформированные одной и той же землей, одним и тем же климатом, привыкшие к одним и тем же упражнениям: монгол – низкорослый, коренастый, с крепкими костями, широкоплечий, очень выносливый; лошадь, тоже маленькая и коренастая, некрасивая, «короткошеея, с толстоватыми ногами, густой шерстью, но великолепная своей горячностью, силой, выносливостью, неприхотливостью, уверенностью шага».

Этот конь северного кочевника на заре истории обеспечил первенство индоевропейским «укротителям лошадей». Это он в конце нашей Античности нес гуннов на завоевание Китая и Римской империи. И вот в период расцвета Средневековья новый порыв готов был бросить эту степную конницу на золотые дворцы Пекина, Тавра и Киева.

Много писалось о тактике монголов. Ее пытались сравнивать с тактикой Фридриха II или Наполеона. По мнению Каона[124], речь идет о гениальных концепциях, внезапно появившихся в один прекрасный день на каком-то военном совете сверхчеловеков. В действительности тактика монголов – это усовершенствованная старая тактика хунну и тукю, вечная тактика кочевников, сформировавшаяся в грабительских набегах на окраинные цивилизованные области, а также в массовых степных охотах. Легенда приписывает Чингисхану следующие слова: «Среди бела дня высматривать дичь с бдительностью старого волка, по ночам – глазами ворона. В битве бросаться на добычу соколом». Умение терпеливо ждать в засаде, приобретенное в ожидании стад животных семейства оленьих, приучило кочевников высылать вперед основных сил цепочки бесшумных и невидимых разведчиков, чьей задачей было наблюдать, не попадаясь на глаза дичи. Применение на охоте загонщиков научило их применению обходного маневра (тулугма), позволявшего им охватывать вражескую армию с обоих флангов, как охватывают стадо диких животных, убегающее в степи.

Из своей мобильной конницы кочевники сделали орудие внезапного и повсеместного удара, которое в первую очередь обескураживает противника. Если тот силен и держится твердо, монгольские конные отряды не упорствуют в атаках, а рассыпаются, рассредоточиваются, по примеру всех степных мародеров, готовые вернуться, едва китайский копейщик, хорезмийский мамелюк или венгерский рыцарь ослабят бдительность. Если же противник совершает ошибку, начав преследовать монгольскую конницу в ее ложном отступлении, его завлекают подальше от его баз и на неудобной для него местности устраивают засаду, в которой окружают и добивают, как зверя. Задача монгольской легкой конницы, поставленной в авангарде и на флангах, беспокоить противника, забрасывая тучей стрел, проделывающих страшные бреши в его рядах. Монгол, как некогда гунн, – это конный лучник, прирожденный наездник, лучник с детства, чьи стрелы метко разят врага на расстоянии 200–400 м. Это тактическое превосходство, уникальное для того времени, дополняет его неуловимую мобильность. Уверенные в собственном превосходстве, его передовые отряды действуют эшелонами, сменявшими друг друга после каждого «залпа», а когда противник оказывается достаточно деморализован этим обстрелом с большого расстояния, появляется монгольская тяжелая конница, поставленная в центре, атакует с саблями наголо, врезается во вражеские ряды и рубит направо и налево. Во всех этих операциях монголы прекрасно используют страх, внушаемый их обликом, их уродством, их зловонием. Они появляются внезапно, разворачиваются в боевой порядок, закрывая горизонт, приближаются медленной рысью в пугающей тишине, маневрируют без криков, повинуясь сигналам, подаваемым знаменосцами. И вдруг, в момент атаки, вся эта масса конницы бросается вперед с адскими воплями.

Это передающиеся по наследству приемы охотника, желающего запугать животное, чтобы оно оказалось в его власти. Монгол на своей лошади будет охотиться на китайца, перса, русского и венгра, как охотился на антилоп или тигров. Монгольский лучник поражает рыцаря в незащищенное место, как он бил на лету орла. Лучшие монгольские кампании – Трансоксианская, Венгерская – примут облик гигантских загонов с целью утомить «дичь», запугать ее, окружить и закончить охоту методичной бойней.

Впрочем, вся эта тактика прекрасно изложена Плано Карпини, проницательным наблюдателем, чье свидетельство в данном вопросе ни с чем не сравнимо: «Едва они увидят неприятеля, как бросаются в атаку, и каждый выпускает три или четыре стрелы. Если они видят, что не могут прорвать его строй, возвращаются к своим, но только затем, чтобы заставить врага погнаться за ними и завлечь его в какую-нибудь засаду, приготовленную загодя. Если они узнают, что вражеская армия сильнее, то отходят от нее на один или два дневных перехода и принимаются грабить соседние области… Или же разбивают лагерь на какой-нибудь хорошо выбранной позиции и, когда вражеская армия начинает проходить, неожиданно нападают на нее… Их военные хитрости многочисленны. Первому удару конницы они противопоставляют строй из пленных и вспомогательных отрядов из иностранцев; что же касательно их основных сил, они занимают позиции на правом и левом крыльях, чтобы охватить противника, и делают это так ловко, что у него складывается впечатление, будто их намного больше, чем на самом деле. Если противник держится стойко, они расступаются, чтобы пропустить его и дать бежать, после чего бросаются в погоню и убивают его столько, сколько могут. [Эта тактика была применена Субудаем против венгров в 1241 г., в битве при Шайо.] Но в ближний бой они стараются вступать как можно реже, стремясь ранить (выстрелами из лука) людей и лошадей». Это та же самая тактика, которую Рубрук рисует в описаниях монгольских больших охот: «Когда они хотят поохотиться, то собираются в большом числе в окрестностях тех мест, где, как они знают, много дичи, и так, мало-помалу, приближаются, пока наконец не замкнут ее в кольцо, чтобы перестрелять из луков».

Завоевание Чингисханом Северного Китая

Объединив Монголию, Чингисхан предпринял завоевание Северного Китая.

Сначала он напал на царство Си Ся, основанное в Ганьсу, в Алашане и Ордосе тангутской ордой тибетского происхождения, буддистское по вере, которое, как мы видели, под китайским влиянием достигло довольно высокого уровня развития культуры, в частности создало на основе китайской письменности свою особенную. Война против Си Ся стала первой войной монголов против оседлого цивилизованного народа. Чингисхан хотел проверить свою армию в деле, напав на слабейшее из трех государств, поделивших территорию Древнего Китая. Кроме того, завладев территорией Си Ся, он приобретал контроль над дорогой из Китая в Туркестан и одновременно охватывал с запада пекинское царство Цзинь, традиционного врага монголов. Но очевидно, что монголы, прекрасно организованные для того, чтобы громить врагов в полевых сражениях, являлись новичками в том, что касалось взятия крепостей. Это станет очевидным во время их похода против Цзиней. Но это видно уже во время их походов против Си Ся, где Чингисхан неоднократно (1205–1207, 1209) опустошал всю страну, но не мог принудить к сдаче тангутские столицы Нинся и Линчжоу. Ли Аньцюан, царь Си Ся (1206–1211), на время спас свой трон, признав себя данником монголов, но в 1209 г. Чингисхан снова вторгся в его страну и осадил Чжунсин, ныне Нинся, который попытался взять, отведя от города течение Хуанхэ. Но эти работы оказались для монголов слишком сложными, и наводнение не произвело желаемого результата. Царь Ли Аньцюан снова добился заключения мира, отдав в жену Чингисхану одну из своих дочерей (1209).

Сделав Си Ся своим вассалом, Чингисхан обратился против чжурчжэньского, то есть тунгусского северокитайского, царства, империи Цзинь, как оно себя называло. Нам уже известно, что это государство занимало огромную площадь, включая в себя Маньчжурию и Северный Китай до рек Хань и Хуай, главной столицей его был Пекин, а второстепенными: Датин в Джехоле, Ляоян и Датун в Шаньси и Кайфэн в Хунани. Мы также видели, что в юности Чингисхан совместно с кереитами воевал против татар в интересах пекинского двора. Значит, он был клиентом, вассалом Цзиней, которые платили ему как наемнику и дали в награду за службу невысокий китайский титул. Но цзиньский царь Матагу (1189–1208), который мог бы ему напомнить эти вассальные узы, тем временем умер. Чингисхан воспользовался восшествием на престол его преемника Чунцина (1209–1213), чтобы с презрением разорвать узы зависимости. Цзиньский посланник хотел, чтобы Чингисхан, как вассал, на коленях принял грамоту с извещением о восшествии на престол своего господина. Завоеватель вскипел: «Достоин ли такой болван, как Чунцин, трона и должен ли я унижаться перед ним?» и «плюнул в сторону юга». Чунцин действительно был жалким бездарным субъектом, не имевшим ни авторитета, ни престижа, игрушкой в руках собственных военачальников. Здесь, точно так же, как недавно в хорезмийской державе, сильному человеку, каковым был Чингисхан, повезло, что против него выступал жалкий или излишне перехваленный противник.

Северные подступы к Великой стене со стороны Монголии, на севере провинции Шаньси, охраняли федераты Цзиней – тюрки-онгуты, христиане-несториане по вероисповеданию. Как мы видели, в борьбе между монгольскими племенами вождь онгутов Алахуш-тегин с 1204 г. присоединился к партии Чингисхана. Верность дома Алахуша очень эффективно поможет завоевателю в его войне с Цзинями, открыв ему для вторжения путь через пограничные области, которые онгуты должны были защищать (1211). Чингисхан отблагодарит онгутов, выдав одну из своих дочерей, Алагай-беки, за Буяху, сына Алахуша[125].

Чингисхан сумел придать войне монголов против Цзиней характер общенациональной войны[126]. Он торжественно обратился к Тенгри, напоминая, что прежние монгольские ханы были захвачены и прибиты чжурчжэнями к деревянным ослам. «О Вечное Небо! Я взял оружие, чтобы отомстить за кровь моих дядей, Охинбархага и Амбагая, которых Цзини предали позорной смерти. Если ты одобряешь мои действия, протяни мне сверху руку помощи!» В то же время Чингисхан выступал и как мститель за древних властителей Пекина, киданей, некогда свергнутых Цзинями. Кидани, со своей стороны, горячо поддержали его планы. Один из их принцев – Елюй Люко – из старинного царского клана Елюй – поднял в его пользу восстание в древней стране киданей Ляохэ (юго-запад Маньчжурии) (1212). Сегодня нам известно, что кидани были монголоязычным народом. Между ними и Чингисханом, очевидно, возникла расовая солидарность против пекинской тунгусской династии. Чингисхан принял от Елюй Люко присягу на верность и отправил ему вспомогательную армию под командованием Джебэ-нойона. В январе 1213 г. Джебэ помог Люко отбить у цзиней Ляоян и обустроиться в старом родовом владении как «царь Ляо», под монгольским сюзеренитетом. Вплоть до своей смерти (1220) этот потомок прежних киданьских царей был самым верным из вассалов монгольского императора. Таким образом, граница Цзиней оказалась прорванной как на северо-востоке, так и на северо-западе, как со стороны киданей, так и со стороны онгутов.

Война Чингисхана против Цзиней, начавшаяся в 1211 г., продлилась, с короткими перемириями, до его смерти (1227) и была завершена только его преемником (1234). Хотя монголы с их мобильной конницей с легкостью опустошали сельскую местность и брали открытые города, они довольно долго не могли овладеть искусством брать крепости, обороняемые китайскими инженерами. К тому же войну в Китае они вели так же, как в степи: повторяющимися грабительскими набегами, после которых уходили, унося добычу и позволяя Цзиням снова занимать города, восстанавливать руины, заделывать проломы, заново возводить фортификационные сооружения, так что мы видим, что в ходе этой войны монгольские военачальники по два и даже по три раза брали одни и те же города. Наконец, в степи монголы привыкли заканчивать войну массовой, резней или депортацией побежденных либо коллективным зачислением их в войско под Белым знаменем. В оседлой стране, тем более в этом китайском муравейнике, сколько ни режь, все равно население останется: место убитых занимали живые. Заметим также, что Цзини, бывшие чжурчжэни, поселившиеся в Китае и перешедшие к оседлой жизни едва лишь за век до того, еще в полной мере сохранили энергию своей тунгусской крови, то есть здесь трудности непривычной для монголов осадной войны удваивались из-за того, что штурмующий сталкивался одновременно и с наукой китайских инженеров, и с отвагой тунгусских воинов. Впрочем, как мы увидим, Чингисхан лишь в самом начале этой войны командовал своими войсками лично. Начав ее (1211–1215), он вывел из Китая свои основные силы, чтобы отправиться на завоевание Туркестана. После его отъезда его полководцы смогут вести войну лишь в ограниченном масштабе; конечно, она подорвет силы Цзиней, но не нанесет их государству смертельного удара.

Однако было бы несправедливым не признать, что, пока монгольский завоеватель находился в Китае, он вел войну с обычным своим упорством. Кампании 1211–1212 гг. были посвящены методичному опустошению пограничных округов в районе Датуна (Сицзян цзиньских царей) на самом севере Шаньси, и Баоянь, на севере Хэбея. Страна систематически разрушалась, но крепости стояли. Если в 1212 г. на юге Маньчжурии один из лучших полководцев Чингисхана Джебэ сумел благодаря ложному отступлению взять Ляоян, то на севере Шаньси даже сам Чингисхан не мог взять Датун. Тем более монголы и мечтать не могли предпринять правильную осаду Пекина, в котором располагался враждебный двор. В 1213 г. Чингисхан, наконец-то овладев Сюаньхуа, разделил свое войска на три корпуса. Первый, под командованием его сыновей Джучи, Чагатая и Угэдэя, вступил в центральную Шаньси и дошел до Тайюаня и Пинъяна, городов, которыми, согласно «Юань-ши», овладел, но затем оставил, чтобы отвезти добычу на север. С центральной армией Чингисхан и его младший сын Тулуй прошли по Хэбейской долине, где взяли Хоцзяньфу, и по Шантуну, где овладели Цзинанем. Похоже, от их нашествия, помимо Пекина, спаслись лишь несколько хорошо укрепленных городов. Монголы дошли до южной границы Шаньтуна. Наконец, Хасар, брат Чингисхана, лучший лучник армии, и его самый младший брат Темуге-отчигин повели третий корпус вдоль залива Петчили, к порогу Юнпина и Ляоси.

После этого тройного набега Чингисхан перегруппировал свои войска перед Пекином, чтобы хотя бы попытаться взять его в осаду (1214). А тамошний двор только что потрясла очередная дворцовая драма: цзиньский царь Чунцин был убит (1213) одним из своих офицеров по имени Хушаху, посадившим на трон племянника своей жертвы Вудубу. Новый царь (1213–1223), к сожалению, оказался такой же посредственностью, как и его предшественник. Однако у Чингисхана не было технических средств для ведения правильной осадной войны. Как всегда осторожный, он, несмотря на нетерпение своих полководцев, принял предложение Вудубу о заключении мира. Цзини выплатили огромную военную контрибуцию золотом, шелком, тремя тысячами лошадей, юношами и девушками, в числе которых была чжурчжэньская принцесса лично для Чингисхана, – и завоеватель отправился со своей добычей через Калган домой в Монголию (1214).

Едва монголы ушли, как цзиньский царь Вудубу решил, что Пекин слишком ненадежен, бросил его и перебрался в Кайфэн-фу (1214). Это было дезертирство. Чингисхан сделал вид, будто поверил в то, что этот отъезд предвещает скорое возобновление боевых действий, и воспользовался им, чтобы самому разорвать перемирие. Он снова вторгся в Хэбей и возобновил осаду Пекина. Цзиньская вспомогательная армия, везшая продовольствие, была рассеяна при Бачжоу, между Пекином и Хэцзяньфу. Губернатор Пекина Ванянь Чэнхуэй в отчаянии покончил с собой. Монголы взяли город, перебили жителей, разграбили, а потом подожгли дома (1215). Разрушение продолжалось целый месяц. Конечно, кочевники не понимали, что им делать с огромным городом, как его использовать для консолидации и расширения своей власти. Это один из наиболее интересных случаев для специалистов по географии человека: смущение степняков, когда они внезапно, по воле случая, оказываются властителями стран с древней городской цивилизацией. Они жгут и убивают, очевидно, не из садизма, а потому, что растеряны и не знают, что им делать. Отметим, что монгольским вождям, по крайней мере тем, кто оставался верен Ясе, грабеж не интересен. Военачальник Шиги-хутуху отказывается взять что-либо для себя лично из сокровищницы Цзиней[127].

Это стало причиной катастрофы для цивилизации. Монголы Чингисхана, какими их показывают письменные источники, в частной жизни совсем не плохие люди: они повинуются Ясе, которая (если отбросить пропагандируемую ею нечистоплотность) является кодексом чести и порядочности. К сожалению, они сильно отстали от предыдущих орд, в частности от киданей X в. и чжурджэней XII в. Те, по крайней мере, после минимальной резни тут же взяли в свои руки наследство прежних династий и избегали тотального разрушения всего, что теперь принадлежало им. Монголы Чингисхана, которые, вероятно, были не более жестокими, чем их предшественники (повинуясь Ясе и Чингисхану, они были даже более умеренными и сдерживались правилами морали), причиняли многократно большие разрушения просто потому, что были намного большими варварами, чем хунну, жуан-жуани, тукю и уйгуры; были, так сказать, вторым эшелоном варварства, гораздо худшим, чем первый.

Парадокс истории Чингисхана заключается в контрасте между мудрым, умеренным, нравственным характером правления самого Чингисхана, контролирующего собственное поведение и поведение своих подданных на основании правил, полных здравого смысла и на основе четко разработанного права, и жестокостями народа, едва вышедшего из самой примитивной дикости, который стремится добиться от своих врагов покорности исключительно методами массового террора; народа, для которого человеческая жизнь не стоит ровным счетом ничего и который, будучи по преимуществу кочевым, не имеет никакого представления о том, каковой может быть оседлая жизнь, условия жизни в городе, сельское хозяйство, – обо всем том, что не относится к его родной степи. Удивление современного историка этим сплавом личного благоразумия, даже умеренности, у вождя и наследственной жестокости в нравах его окружения ничем не отличается от такой же реакции Рашид ад-Дина или редакторов «Юань-ши».

Среди пленников, взятых после захвата Пекина, или среди добровольно присоединившихся к монголам Чингисхан выделил киданьского принца Елюй Чуцая, понравившегося ему «своим высоким ростом, красивой бородой, мудростью и солидным голосом». Он взял его к себе советником. Удачный выбор, поскольку Елюй Чуцай, воспитанный на принципах китайской культуры, обладал талантами государственного деятеля. Как и канцлер-уйгур Тататона, он стал тем советником, который требовался новому повелителю Азии. Чингизиды в ту пору еще не могли понять уроков китайской культуры, даваемых самими китайцами. И напротив, китаизированный тюрко-монгол вроде Елюй Чуцая – будучи киданем, он принадлежал к монгольскому племени – мог облегчить трудности переходного периода и приобщить Чингисхана, а затем его наследника Угэдэя к элементам административного устройства и политической жизни, существовавшим в оседлых цивилизациях.

Теперь цзиньское царство ограничивалось небольшой территорией вокруг новой столицы Кайфэн-фу в Хунани и нескольких крепостей в Шэньси. В 1216 г. монгольский полководец Сумаха-багатур отрезал Шэньси от Хунани, овладев крепостью Тунгуань, господствующей в этом месте над долиной Хуанхэ, но вскоре крепость вернулась в руки Цзиней. Действительно, Чингисхан, поглощенный, как мы увидим, туркестанскими делами, лишь периодически уделял внимание бесконечной китайской войне, и Цзини воспользовались этим, чтобы отбить значительную часть своих провинций, за исключением Пекина, так и оставшегося у монголов.

Однако перед тем как сосредоточить внимание на Западе, Чингисхан поручил ведение боевых действий в Китае одному из лучших своих полководцев – Мухули или Мухали, который, несмотря на то что имел весьма ограниченные силы (половина регулярной монгольской армии, то есть 23 000 человек собственно монгольских войск и приблизительно столько же вспомогательных отрядов из местных жителей), благодаря упорству и методичности добился значительных успехов и за семь лет непрерывных походов (1217–1223) снова отобрал у Цзиней все, кроме Хунаня. В 1217 г. он взял расположенный на юге Хэбея Дамин – крепость, которая прежде устояла перед самим Чингисханом. В 1218 г. он отбил у Цзиней столицы Шаньси – Тайюань и Пинъян, а в 1220 г. столицу Шаньтуна – Цзинань. В той части Хунани, что находится севернее Хуанхэ, один из его офицеров взял Чжан-тэ (1220). В 1221 г. он отобрал у Цзиней в Северной Шэньси множество городов, как, например, Баоянь и Фучжоу. В 1222 г. мы видим, как в его руки попадает Чанъан, древняя столица Шэньси, стоящая южнее реки Вэй. В 1223 г. он вырвал у Цзиней отбитую ими внезапной атакой важную крепость Хочжун (ныне Пучжоу) в юго-западном углу Шаньси, на большой излучине Хуанхэ, после чего умер от истощения сил. После его смерти Хочжун в очередной раз будет отбит Цзинями. В этой перенаселенной стране, усеянной крепостями и естественными преградами, борьба вырождалась в бесконечную осадную войну. Добавим, что после первых проб и ошибок монголы сумели приспособиться к этому новому для них виду боевых действий, массово вербуя во вспомогательные соединения киданей, присоединившихся к ним чжурчжэней и китайских инженеров[128].

Завоевание монголами бывшей империи каракитаев

Когда Чингисхан начинал завоевание Северного Китая, один из его личных врагов, Кучлук, сын последнего царя найманов, стал владыкой центральноазиатской империи каракитайских гурханов.

Мы уже познакомились с историей этого государства, основанного на Или, Чу, в Таласе и Кашгарии одной из ветвей северо-китайских киданей, известных в истории под именем ка ракитаи. Это, как мы знаем, был народ (точнее, аристократия) монгольского происхождения и китайской культуры, подчинивший местное тюркское мусульманское население. Вассалами правителей каракитаев, носивших тюркский императорский титул гурхана, «царя мира», и сделавших своей столицей город Баласагун на Верхней Чу, к западу от Иссык-Куля, были: 1) на востоке уйгуры – тюркский народ, исповедующий буддизм и несторианство, живший в Бешбалыке, Карашаре и Куче[129]; 2) на юго-за паде – владевшие Трансоксианой и Восточным Ираном шахи (позднее султаны) Хорезма, тюрки-мусульмане, чью историю мы рассказали. При гурхане Елюй Чжулху (1178–1211) империя каракитаев пришла в упадок. Этот правитель, способный в критические моменты проявить и энергичность, и храбрость, проводил жизнь в развлечениях и охотах, позволил своей империи разлагаться. В 1209 г. идикут Барчук, царь уйгуров, вышел из-под его сюзеренитета и признал своим сюзереном Чингисхана. Представитель гурхана в Уйгурии некий Шаукам, чья резиденция на ходилась в Турфане или Кара-ходже, был казнен. Чингисхан, похоже всегда испытывавший симпатию к уйгурам, обещал их идикуту руку своей дочери Алатун, или Алтун-беки. Таким образом весь северо-восток зоны влияния каракитаев перешел в вассалы монголов. В 1211 г. Арслан, царь нижнеилийских карлуков (столица Койлык), и тюркский авантюрист Бузар, провозгласивший себя царем Алмалыка (рядом с современной Кульджой) на Верхней Или, одновременно вышли из-под сюзеренитета каракитаев и признали себя вассалами Чингисхана, столь велика была притягательность сильной объединенной Монголии для всех этих мелких князьков района Гоби и Балхаша. Однако нанести смертельный удар каракитаям было суждено не Чингисхану, а одному из смертельных врагов этого властителя – Кучлуку, сыну последнего таяна найманов.

Изгнанный из отцовских владений – Большого Алтая победой Чингисхана, Кучлук, после смерти отца и разгрома его народа, отправился искать удачу в Восточный Туркестан одновременно со своими прежними союзниками – остатками меркитов. Те попытались закрепиться в Уйгурии, но уйгурский идикут Барчук отбросил их. Кучлуку повезло больше. Старый гурхан Чжулху приютил его в Баласагуне, отнесся к нему с полным доверием и даже отдал руку своей дочери (1208). Но найманскому принцу не терпелось царствовать. Видя слабость тестя, он, невзирая на полученные от него милости, решил занять его место. Он сговорился с одним из бывших вассалов каракитаев, хорезмийским султаном Мухаммедом, убить гурхана и поделить территорию государства каракитаев. Хорезмийцы начали поход первыми, каракитаи энергично контратаковали их и заняли Самарканд (1210). А тем временем в районе Или Кучлук поднял мятеж против гурхана и разграбил казну этого государя в Узгенде (Фергана), откуда двинулся на столицу каракитаев Баласагун. Гурхан, отбросивший свои иллюзии, выступил против Кучлука и даже разбил его под Баласагуном, но на другом фронте, возле Таласа, его полководец Тайнгу был взят в плен хорезмийцами. Отступающая армия гурхана увидела перед собой закрытые ворота своей столицы Баласагуна, жители которого предали своего монарха: очевидно, тюрки по происхождению, они сочли, что настал час избавиться от правления киданей. Разъяренные каракитаи взяли Баласагун штурмом и разграбили.

Во время этих беспорядков гурхан Чжулху наконец был схвачен Кучлугом (1211). Впрочем, тот отнесся к тестю гуманно и почтительно и вплоть до самой смерти старика, наступившей двумя годами позже, демонстративно обращался с ним, как с единственным правителем. На самом деле с этого дня он сам правил от его имени.

Едва став реальным правителем каракитайской империи, найманский принц тут же поссорился со своим прежним союзником, хорезмийским султаном Мухаммедом из-за проведения границы. Как мы уже знаем, в то время власть султана признавалась на север от линии Сырдарьи, в Отраре, Шаше (Ташкенте) и Сайраме (Ифсиджабе); но, сочтя, что эти города трудно защищать, он вскоре вывел их жителей на южный берег реки.

Фактическое и юридическое правление Кучлука в каракитайской империи продолжалось с 1211 по 1218 г. Этот алтайский кочевник, ставший правителем оседлого по большей части населения, не умел им управлять. Как известно, Кашгария, управляемая тюркскими мусульманскими царьками из династии Караханидов, находилась в зависимости от империи каракитаев. Незадолго до своего свержения гурхан Чжулху посадил в тюрьму сына кашгарского караханидского хана[130]. Кучлук освободил молодого принца и отправил в качестве своего наместника править Кашгаром, но кашгарские эмиры отказались его принять и убили (ок. 1211 г.). После этого Кучлук на протяжении двух или трех лет опустошал Кашгарию набегами своих отрядов (1211–1213 или 1214), и голод заставил жителей признать его власть. За этим подчинением последовали жестокие религиозные гонения. Кучлук, как и большинство найманов, был, очевидно, несторианином. Скоро, под влиянием жены – каракитайской принцессы, дочери гурхана, которая, видимо, была ревностной буддисткой, – он захотел заставить кашгарских и хотанских мусульман отречься от своей веры, предоставив им выбор между буддизмом и христианством. Когда главный имам Хотана выразил свой протест, он приказал распять его на дверях его медресе. После подобного насилия полностью исламизированная Кашгария была готова встретить монголов как освободителей.

Не меньше Кучлук оттолкнул и население Илийского края. Царь Алмалыка (Кульджи) Бузар, как мы уже знаем, принес присягу на верность Чингисхану. Кучлуг внезапно напал на него, когда он охотился, и предал смерти[131], но не сумел овладеть городом Алмалыком, который защищала вдова Бузара Салбак-Туркан. Сын убитого и Салбак, Сукнак-тегин, станет одним из вернейших сторонников Чингисхана в борьбе против Кучлука.

Чингисхан действительно не мог позволить своему давнему врагу оставаться властителем каракитайского царства. В 1218 г. он приказал одному из лучших своих полководцев, Джебэ-нойону, с 25 000 человек напасть на него. Джебэ получил приказ в первую очередь защитить Алмалык и родовые владения Сукнактегина, но, когда он туда прибыл, Кучлук оставил эту область и укрылся в Кашгарии. Баласагун и все нынешнее Семиречье без сопротивления передались монголам. Оттуда Джебэ прошел в Кашгарию, где после недавних преследований мусульманское население встретило его как освободителя. Поскольку Джебэ навел в своих войсках строжайшую дисциплину, запретив любой грабеж, его приход, по словам Джувейни, приветствовали как милость Аллаха. Кучлуг же бежал в направлении Памира, был настигнут посланной Джебэ погоней и убит возле Сарык-Куля (1218).

Весь Восточный Туркестан с областями Или, Иссык-Куля, Чу и Таласа был присоединен к монгольской империи.

Разгром Чингисханом хорезмийской империи

Теперь империя Чингисхана стала непосредственным соседом хорезмийской империи.

На стороне Чингисхана был конгломерат тюркских и монгольских народов, шаманистов, буддистов и несториан из Монголии, а также, после аннексии владений каракитаев в Кашгарии – мусульман по вере, это правда, но чистых тюрок по культуре, очень слабо, а то и вовсе не иранизированных. На стороне Мухаммеда Хорезмийского, напротив, глубоко иранизировавшаяся тюркская мусульманская династия, тюрко-иранское население в Трансоксиане и чисто иранское в его владениях: Хорасане, Афганистане и Персидском Ираке. В личном плане два вождя представляли полную противоположность один другому: Чингисхан – уравновешенный, осторожный, упорный, методичный, а Мухаммед Хорезмийский – пылкий рыцарь, легкомысленный, несобранный, неорганизованный, переполняемый тщеславием после своих побед над Гуридами и каракитаями, но первая же неудача деморализует его настолько, что он совершенно падает духом и превращается из героя в жалкого человечишку, почти в труса. Из этих двоих варвар-кочевник был государственным деятелем, тогда как иранизированный тюрок, мусульманский правитель оседлых стран, был по складу характера странствующим рыцарем.

В остальном, повторимся, хорезмийская держава, которую Чингисхан сокрушит в 1220 г., сложилась не ранее, чем в 1194 г.; лишь в 1212 г., уничтожив последнего самаркандского Караханида, Отмана, Мухаммед окончательно захватил Самарканд, куда перенес свою столицу из Ургенча (возле Хивы). Это еще только строящаяся империя, сколоченная совсем недавно, под руководством случайного господина. Строение невероятно неустойчивое, которому нечего противопоставить Чингисхановой Ясе, которая не может бросить на чашу весов блистательный престиж восстановленной империи прежних каганов. Население ее делится на две группы: таджики, городское и сельское ираноязычное население, с одной стороны, и, с другой, тюрки, составляющие армию; это тоже не добавляет хорезмийской империи устойчивости. Она не основывается, в отличие от былой державы Сельджукидов, на перешедшем в ислам тюркском клане, способном составить военно-феодальную верхушку – атабеков. Хорезмийская династия происходит от сельджукских наместников, за которыми не стоит свой клан. Собственно Хорезм, Хивинская страна, слишком мал, чтобы из него вышла значительная по количеству тюркская феодальная знать. В результате армия комплектуется наемниками, случайно набранными среди всех гузских и канглийских племен киргизской степи, элементов, не отличающихся верностью и имеющих, в большинстве своем, единственную мысль: предать, чтобы быть зачисленными в великую армию Чингисхана. Добавим к этому, что семью султана раздирает непрекращающаяся ненависть. Его мать, грозная Теркен-хатун, ненавидит и всячески вредит своему внуку Джелал ад-Дину, любимому сыну Мухаммеда, единственному отважному мужчине в этой династии, которая скоро рухнет.

Всем этим разнородным и несочетающимся элементам мог бы придать единство, связать их между собой ислам. Как наследник великих Сельджукидов – того же Санджара, с которым он себя сравнивал, – Мухаммед Хорезмийский мог бы сыграть выдающуюся роль. Достаточно было провозгласить себя защитником веры и бросить призыв к священной войне, к джихаду, против монголов – язычников, буддистов или несториан. Но – верх глупости: этот правитель, мечтавший повторить успехи великих Сельджукидов, стать, как и они, исламским султаном, насмерть разругался с багдадским халифом, на которого даже напал в 1217 г. Халиф ан-Насир (1180–1225) считал его своим заклятым врагом и скорее стал бы молиться бы за монголов, чем за него. Эта ссора султана с халифом расколола мусульманский мир и сделала его беззащитным перед вторжением монголов[132].

Разрыв между Чингисханом и хорезмийцами произошел по вине последних. Чингисхан старался наладить с хорезмийской империей нормальные торговые и политические отношения. Однако в 1218 г. пришедший из Монголии караван, состоявший – за исключением монгольского посла Ухуны – только из мусульман, был остановлен в Отраре, пограничном городе хорезмийской империи на Средней Сырдарье, товары его были разграблены, а все сопровождающие – около ста человек – убиты по приказу хорезмийского губернатора Инальчика, также известного под титулом Кайыр-хан. Чингисхан потребовал компенсации. Не получив ее, он стал готовиться к войне[133].

Сбор монгольской армии состоялся летом 1219 г. на Верхнем Иртыше. Осенью Чингисхан прибыл в Кайялык, к юго-востоку от озера Балхаш, к карлукам, чей царь Арслан-хан присоединился к нему. Затем к ним присоединились со своими войсками новый царь Алмалыка Сукнак-тегин и идикут Барчук, царь уйгуров. Монгольская армия, по подсчетам Бартольда, насчитывала от 150 000 до 200 000 воинов и сильно уступала в численности силам хорезмийцев, однако была намного дисциплинированнее и имела более эффективный «генеральный штаб».

Мухаммед Хорезмийский разделил и рассредоточил свои войска между линией Сырдарьи и крепостями Трансоксианы. В результате, несмотря на общее численное превосходство, в каждом конкретном месте его армия уступала в численности противнику. Чингисхан вторгся в хорезмийскую империю возле Отрара, на среднем течении Сырдарьи. Один корпус монголов во главе с сыновьями Чингисхана Чагатаем и Угэдэем был оставлен возле этого города, взять который можно было только после долгой осады. Еще один корпус, под командованием Джучи, старшего сына завоевателя, прошел вниз по течению Сырдарьи, овладев Сыгнаком (напротив современного одноименного города в Туркестане[134]) и Джендом (возле современного Перовска[135]). Пять тысяч монголов, направленные в верховья Сырдарьи, взяли Бенакет (к западу от Ташкента) и осадили Ходжент, губернатор которого, энергичный Тимур-мелик, сумел после блестящей обороны ускользнуть от них, спустившись на лодке по Сырдарье. Бартольд справедливо отмечает, что в этой войне среди мусульман чаще встречаешь примеры индивидуального героизма и рыцарского поведения, чем среди монголов, зато последние обладали такими достоинствами, как лучшая организация войска, единое командование и дисциплина, которые принесли им победу.

Сам Чингисхан со своим младшим сыном Тулуем во главе основных сил армии двинулся прямо на Бухару, которой достиг в феврале 1220 г. Тюркский гарнизон пытался прорваться через позиции осаждающих и бежать, но был истреблен. Население, брошенное своими защитниками, сдалось (10 или 16 февраля 1220 г.). Цитадель, в которой укрылись четыреста человек, была взята приступом, и все ее защитники перебиты. Город подвергся методичному и полному разграблению. Население обирали, избивали, издевались, подвергали всяческим насилиям, но в принципе казнили только тех – в первую очередь представителей мусульманского духовенства, – кто пытался сопротивляться насилию и святотатствам победителей. Бартольд считает легендой рассказ Джувейни, согласно которому Чингисхан будто бы пришел в главную мечеть, чтобы обратиться к толпе с речью и объявить себе бичом божьим. Также он полагает, что пожар, довершивший разрушение Бухары, возник непреднамеренно.

Из Бухары Чингисхан пошел на Самарканд. Возле этого города к нему присоединились его сыновья Чагатай и Угэдэй, которые взяли Отрар. Население Самарканда, еще в значительной степени иранское, отважно предприняло вылазку, но было наголову разгромлено, а город, по сведениям Джувейни, сдался через пять дней (март 1220 г.). Самарканд был полностью разграблен после того, как для облегчения этой задачи его очистили от жителей. Многие из них были преданы смерти. Те же, кого сочли полезными, квалифицированные ремесленники, например, были вывезены в Монголию. Тюркский гарнизон, неожиданно присоединившийся к монголам, был тем не менее методично вырезан полностью. В отличие от Бухары, представители мусульманского духовенства не пытались сопротивляться и в принципе были пощажены. Те, кто был помилован, получили наконец разрешение вернуться в Самарканд, но бойня была такой, что уцелевших жителей едва хватило, чтобы населить один городской квартал.

Старая столица собственно Хорезма, Гургандж, нынешний Ургенч, возле Хивы, был взят только в апреле 1221 г., после долгой осады, сковавшей силы двух сыновей Чингисхана, Джучи и Чагатая, и даже, в конце, потребовавшей присутствия третьего Чингизида – Угэдэя. За исключением квалифицированных ремесленников, которых вывезли в Монголию, остальные жители были истреблены. Монголы завершили разрушение города, затопив его водами Амударьи.

Пока шло завоевание Трансоксианы монголами, султан Мухаммед Хорезмийский, потрясенный катастрофой, вызванной его легкомыслием и высокомерием, переходя от безумной брани к полной подавленности, ничего не предпринимал, а потом бежал в Балх. Оттуда он перебрался в Западный Хорасан, нашел убежище в Нишапуре, потом, по мере того как ужас его усиливался, бросился на противоположный край своих владений – в Газвин, в северо-западной части Персидского Ирака. Но Чингисхан отправил в погоню за ним конный отряд под командованием двух лучших своих военачальников: Джебэ и Субудая. Балх откупился, заплатив выкуп, и в него был назначен монгольский губернатор. Нишапур тоже избежал больших бедствий, выслав депутацию. Джебэ слишком спешил, чтобы задерживаться возле него. Зато Тус, Дамган и Семнан были разорены Субудаем. Два монгольских полководца, продолжая преследование Мухаммеда, ворвались следом за ним в Персидский Ирак и внезапным налетом захватили Рей, перерезали все его мужское население и обратили в рабство женщин и детей. Они галопом пронеслись мимо Хамадана и достигли Каруна, где Мухаммед едва не попал к ним в руки, а потом потеряли его след. Они отыгрались, разрушив Зенджан и Казвин. А несчастный Мухаммед тем временем спрятался на небольшом островке в Каспийском море, напротив Абескуна. Там он и умер от истощения приблизительно в декабре 1220 г. Позднее мы рассмотрим продолжение рейда Джебэ и Субудая через Азербайджан, Кавказ и Южную Русь.

Покончив с султаном Хорезма, Чингисхан весной 1221 г. перешел Амударью и начал завоевание Афганистана и Хорасана у остатков хорезмийских сил. Он взял Балх, который покорность не спасла от полного разрушения (резня жителей, сожжение города). В Хорасан он послал своего сына Тулуя, который заставил капитулировать Мерв, почти все население которого также были перебито (конец февраля 1221 г.). Сидя на равнине в золотом кресле, Тулуй руководил этой массовой резней. Мужчины, женщины, дети были разделены, распределены группами между различными армейскими подразделениями и обезглавлены; «пощадили только четыре сотни ремесленников». Мавзолей султана Санджара был сожжен, а его гробница разорена. (Традиционно считается, что именно тогда один огузский клан, кочевавший в районе Мерва, эмигрировал в Малую Азию, где Сельджукиды выделили ему землю, ставшую основой Османской империи.) Затем Тулуй отправился покарать Нишапур, имевший несчастье незадолго до того (в ноябре 1220 г.) отразить атаку монгольского полководца Тогачара, зятя Чингисхана, а его самого убить. В этот раз Нишапур был взят штурмом Тулуем (10 апреля 1221 г.) и полностью разрушен. Вдова Тогачара присутствовала при резне. Чтобы избежать повторения подобных случаев, убитым отрезали головы и выложили из них пирамиды: отдельно из мужских, женских и детских голов; «убили даже собак и кошек». Возле Туса монголы разрушили мавзолей халифа Гаруна аль-Рашида. Гробница Санджара, гробница Гаруна аль-Рашида – все, что составляло славу блестящей арабо-персидской цивилизации, систематически разрушалось. Затем Тулуй взял Герат, хорезмийский гарнизон которого оказал сопротивление, но мирные жители открыли ворота. Он приказал перебить солдат, но пощадил – на этот раз – горожан.

Затем Тулуй соединился с Чингисханом возле Талекана. Чагатай и Угэдэй, только что взявшие Ургенч, также соединились с армией отца у Талекана.

Разрушив Талекан, Чингисхан перевалил через Гиндукуш и осадил Бамиан. На осаде этого города был убит юный Мутугэн, сын Чагатая, любимый внук Чингисхана. Завоеватель сам сообщил новость отцу за едой, именем Ясы запретил ему оплакивать покойного, но устроил тому кровавые похороны. В городе не было взято никакой добычи: все уничтожено; не было взято ни одного пленного, «всякое живое существо было истреблено». Место, на котором стоял Бамиан, получило название проклятого города.

Однако хорезмийскому принцу Джелал ад-Дину Мангуберди[136], сыну покойного султана Мухаммеда, удалось спастись от катастрофы, обрушившейся на Трансоксиану и Хорасан, прорвавшись в Нессе через кордон монгольских войск. Укрывшись в Газне, в сердце гор Афганистана, он собрал там новую армию и даже разбил при Перване, севернее Кабула, корпус монгольской армии под командованием Шиги-хутуху. Чингисхан, сгорая от желания отомстить за поражение своего военачальника, двинулся на Газну, в которой Джелал ад-Дин не решился его дожидаться. Газна сдалась без всякого сопротивления, но Чингисхан, спеша догнать Джелал ад-Дина, отложил на потом ритуальное разрушение города. Наконец он настиг хорезмийского принца на берегах Инда и полностью уничтожил его войско. Сам Джелал ад-Дин сумел спастись, бросившись в воду на коне, в полном вооружении, под градом стрел; ему повезло целым и невредимым выплыть на противоположный берег, откуда он отправился ко двору делийского султана просить убежища (декабрь 1221 г.). Монголы не стали немедленно преследовать его на индийской территории (лишь год спустя один из их отрядов под командованием нойона джелаира Балы проведет разведку боем, дойдя до Мултана, но быстро вернется из-за нестерпимой жары). Семья Джелал ад-Дина, за исключением его самого, попала в руки монголов, которые уничтожили всех детей мужского пола.

Однако поражение монголов под Перваном оживило мужество защитников последних городов, еще державшихся в Восточном Иране. Сначала Чингисхан посчитался с жителями Газны, которые были все перерезаны, за исключением ремесленников, которых он отправил в Монголию. После Перванской битвы восстал Герат (ноябрь 1221 г.). 14 июня 1222 г. после шестимесячной осады монгольский военачальник Элжигидай овладел Гератом. Все население было уничтожено, резня продолжалась целую неделю. «Возвращенцы», начавшие вновь заселять Мерв, совершили страшную глупость, убив оставленного Тулуем в качестве наместника некоего перса и призвав на помощь Джелал ад-Дина. С беспощадной методичностью они были перерезаны все до последнего отрядом Шиги-хутуху. Завершив резню, монголы притворялись, будто уходят, и отходили на некоторое расстояние; те несчастные, что сумели спастись, укрывшись в предместье или в погребах, по одному выбирались из убежищ; когда эти выжившие, решившие, что враг ушел, поверили, что худшее позади, внезапно, словно черт из табакерки, появлялся монгольский арьергард и снова начинал убийства.

Интересно отметить, что в Трансоксиане и в Восточном Иране монголы обычно испытывали меньше трудностей со взятием укреп ленных городов, чем в Китае. С одной стороны, ужас, внушаемый ими как язычниками – мы бы сегодня сказали «дикарями» – в мусульманских странах, был сильнее ужаса, который мог родиться в Китае, где за многие века привыкли к соседству с ними. С другой, здесь они, видимо, еще больше, чем в Китае, использовали местный человеческий материал. Для взятия города монголы собирали мужское население из ближайшей округи – деревень, незащищенных городков, а потом бросали эту людскую массу, приставив к спине саблю, в атаку на рвы и стены. Что за беда, если ее истребляли свои же соотечественники, если при этом их трупы заваливали рвы, а непрерывные штурмы изматывали силы гарнизона? Иногда они переодевали этих бедолаг в монгольское платье и давали каждому десятку по монгольскому флажку, чтобы гарнизон, видя эти толпы перед крепостью, думал, будто имеет дело с огромной армией Чингисхана. Благодаря данной военной хитрости случалось, что небольшого монгольского отряда оказывалось достаточно, чтобы крепость капитулировала. Затем, когда эти человеческие стада становились ненужными, их уничтожали. Эта отвратительная практика, максимально усовершенствованная благодаря дисциплинированности и организованности монголов, стала у них одним из наиболее распространенных тактических приемов. С помощью пленных бухарцев Чингисхан вел осаду Самарканда; пленные самаркандцы, в свою очередь, использовались на осаде Ургенча. Точно так же Тулуй использовал сельское население Хорасана при штурме Мерва. Террор, прострация были такими, что никто не помышлял о сопротивлении. После взятия Нессы монголы собрали жителей на равнине и приказали связать друг другу руки за спиной. «Они повиновались, – пишет Мухаммед ан-Нессави[137]. – Если бы они бросились врассыпную к соседним горам, большинство бы из них спаслось. Когда монголы связали их, то окружили и расстреляли из луков: мужчин, женщин, детей – без разбору».

Но монголы никогда не теряли ни управленческого чутья, ни чувства военной дисциплины. Перерезав четыре пятых населения, монголы для управления выжившими назначали гражданского чиновника, даругу или даругачи, часто из уйгуров, иногда перса, вместе с писцами, умеющими вести документацию на двух этих языках.

Восточный Иран так никогда и не оправился до конца от Чингисхановой бури. Город Балх и сейчас еще хранит следы монгольских разрушений. Тимуридский ренессанс этого края в XV в. при Шахрухе, Улугбеке и Хусейне Байкаре не сможет полностью восстановить страну, перевернутую сверху донизу. Однако, хотя Чингисхан действовал как самый страшный враг арабо-персидской цивилизации, по отношению к которой вел себя как нечестивец и проклятый, каковыми эпитетами его заклеймили мусульманские писатели, он в принципе никогда не проявлял враждебности к исламу. Если он запрещал мусульманам практику омовений и ритуальный забой скота, то только потому, что это противоречило обычаям или суевериям монголов. Если он разрушил в Восточном Иране блистательную урбанистическую цивилизацию, давшую миру Фирдоуси и Авиценну, то только потому, что хотел устроить в пограничных областях своего рода ничейную полосу, искусственную степь, служившую бы его империи передовым рубежом обороны. С этой целью он убил землю. В нем одновременно жили здравомыслящий государственный деятель, осуждавший религиозную войну, и кочевник, плохо понимающий оседлую жизнь и склонный разрушать городскую цивилизацию, уничтожать сельскохозяйственные культуры (покидая Восточный Иран, он приказал разрушить зернохранилища), превращать пашни в степь, более подходящую для привычного ему образа жизни и менее трудную в управлении…

Чингисхан довольно долго пробыл в Афганистане, к югу от Гиндукуша. В мае 1222 г. его там посетил знаменитый даосский монах Цюй Чанчунь, которого он вызвал из Китая в 1220 г. и который пришел через Уйгурию, Алмалык, Талас и Самарканд. Завоеватель хотел узнать об эликсире бессмертия, якобы имеющемся у даосских колдунов. Однако он теперь думал о возвращении в Монголию. Осенью 1222 г. он перешел Амударью и отправился в Бухару, где проявил любопытство к догматам мусульманской веры, которые повелел изложить ему: он их одобрил, за исключением паломничества в Мекку, которое счел ненужным, поскольку весь мир есть дом Бога (Тенгри, «Вечного Неба» монголов). В Самарканде он приказал провести в свою честь публичный мусульманский молебен, поскольку он заменил султана Мухаммеда. Затем он избавил мусульманское духовенство, имамов и кади, от уплаты налогов, что подтверждает, что его жестокости в отношении мусульманской общины были «военными эксцессами», а не религиозной войной. Зиму он провел в Самарканде, весной 1223 г. переехал на северный берег Сырдарьи. В долине Чирчика, небольшого северного притока этой реки, возле Ташкента, он, очевидно, держал свой варварский «двор», восседая на золотом троне в окружении своих нойонов и багатуров, затем (все еще весной 1223 г.) собрал на курултай своих сыновей в степи Хулан-баши, к северу от гор Александра. Тем временем его армия развлекалась масштабными охотами на дичь. Лето 1223 г. он провел в Таласской и Чуйской степях, а лето 1224 г., вероятно, на Иртыше. В Монголию он вернулся весной 1225 г.

Рейд Джебэ и Субудая в Персию и Русь

Прежде чем последовать за Чингисханом в его последний поход, следует напомнить о рейде двух его военачальников, Джебэнойона и Субудай-богатура, вокруг Каспийского моря.

Как мы уже видели, два этих полководца, лучшие стратеги монгольской армии, получили приказ преследовать с кавалерийским корпусом – численностью в 25 000 человек, как полагает Гренар, – султана Мухаммеда Хорезмийского во время его бегства через Персию. Когда султан умер, они продолжили поход на Запад. Предав разграблению и разорению славившийся производством фаянсовых изделий Рей, который больше не оправится после этой катастрофы[138], они, по словам Мирхонда[139], по просьбе некоторых мусульман-суннитов разорить очаг шиизма в Куме любезно сделали это. Хамадан покорился, и они ограничились взятием выкупа; после чего разрушили Зенджан и взяли штурмом Газвин, все население которого было в наказание уничтожено. Последний тюркский атабек Азербайджана, старый Узбек, – из местной династии мамелюков, которая в конце XII в. едва не унаследовала трон Сельджукидов, – за выкуп золотом отвел их удар от Тебриза. Через Муганскую равнину Джебэ и Субудай посреди зимы совершили набег на Грузию. Это христианское государство, которым в то время правил Георгий III Лаша, или Светлый (1212–1223), находилось в зените своего могущества, но два монгольских военачальника наголову разгромили грузинское войско возле Тифлиса (февраль 1221 г.). Затем они вернулись в Азербайджан, разгромили Марагу, применив свою обычную тактику: на штурм цитадели первыми бросили пленных, которых убивали, если они отступали, а после падения крепости и резни населения – ложный уход, возродивший надежду у уцелевших, и молниеносное возвращение арьергарда, истребившего этих несчастных (март 1221 г.). Монгольские военачальники тогда готовы были отправиться в поход на Багдад, чтобы уничтожить Аббасидский халифат. Такая возможность была бы ужасной для арабского мира, потому что как раз в этот момент, как подчеркивает Ибн аль-Асир, крестоносцы вторглись в Египет и осадили Дамьетту. Сосредоточенная в Дакуке небольшая армия Аббасидов не могла защитить Арабский Ирак. В этот 1221 г. Джебэ и Субудай могли вступить в Багдад, а иерусалимский король Жан де Бриен, одновременно с ними, в Каир. К счастью для халифата, Джебэ и Субудай снова отправились брать выкуп с Хамадана. В этот раз горожане оказали сопротивление. Монголы взяли Хамадан штурмом, перебили все население и сожгли город. Оттуда, через Ардебиль, который они также разорили, два монгольских военачальника вернулись в Грузию.

Грузинское рыцарство было в ту эпоху одним из лучших. Субудай притворным отступлением заманил его в засаду, где поджидал Джебэ, который его полностью истребил. Грузины еще должны были радоваться, что спасли Тифлис, позволив монголам опустошить юг страны. Дальше монголы пошли на Ширван, разграбили Шемаху, потом через Дербент вышли в северокавказские степи. Там они столкнулись с коалицией местных народов: аланов (потомков древних сарматов, христиан греческого толка), лезгинов и черкесов кавказской расы и тюрок-кипчаков. Джебэ и Субудай ловко добились ухода кипчаков, напомнив о тюрко-монгольском братстве и поделившись своей добычей. Потом они разбили поодиночке остальных членов коалиции, а затем догнали кипчаков, разгромили их и отняли подаренную добычу[140].

Однако кипчаки запросили помощи у русских. Один из кипчакских ханов, Котян, чья дочь была замужем за русским князем Мстиславом Галицким, добился от зятя и нескольких других русских князей коллективного выступления против монголов. Русское войско в 80 000 человек под предводительством князей Галицкого, Киевского, Черниговского и Смоленского, спускалось по Днепру, сосредотачиваясь возле Хортицы, в окрестностях Александрова. Монголы отступили и приняли бой только тогда, когда противник уже сильно устал, а различные части его войска оказались на значительном расстоянии друг от друга. Сражение произошло на реке Калке или Кальмиус, впадающей в Азовское море возле Мариуполя. Князь Галицкий и кипчаки атаковали противника, не дожидаясь подхода киевского войска, были отбиты и обратились в бегство (31 мая 1222 г.). Киевский князь Мстислав, оставшись один, три дня оборонялся в своем лагере, сдался на почетных условиях, однако был убит вместе со всеми своими приближенными.

Это первое поражение русских на тот момент не имело политических последствий. Кроме того, великий князь Владимирский Юрий опоздал на Калку и сохранил свое войско в целости. Монголы ограничились разграблением генуэзских факторий в Судаке, или Солдайе, в Крыму (хотя нет никаких подтверждений об их предварительном сговоре с венецианцами – давними соперниками генуэзцев). Джебэ и Субудай перешли Волгу в районе Царицына (Волгограда), разбили камских булгар, уральских тюрок-канглов и после этого фантастического рейда соединились с главными силами Чингисхана в степях севернее Сырдарьи.

Последние годы Чингисхана

Чингисхан вернулся в Монголию весной 1225 г. Зиму 1225/26 г. и следующее лето он провел в кочевьях по Туле, притоке Орхона. Ему было уже больше семидесяти лет. От Пекина до Волги – все трепетали перед ним. Его старший сын Джучи, получивший в управление арало-каспийские степи и, видимо, в конце концов захотевший проводить независимую политику, что стало беспокоить Завоевателя, умер приблизительно в феврале 1227 г., прежде чем между ними произошел окончательный разрыв.

Чингисхан возглавил еще один поход на тангутское царство Си Ся, в Ганьсу. На то были причины: царь Си Ся, хотя и был его вассалом, уклонился от посылки своего контингента на войну против Хорезма. На приглашение, отправленное по этому поводу, один высокопоставленный тангутский вельможа Аша-гамбу, по рассказу «Тайной истории», имел наглость ответить от имени своего господина, что если у Чингисхана недостаточно войск, то он недостоин быть великим ханом. Подобного рода браваду забывать было нельзя. Уладив хорезмийские дела, Завоеватель решил наказать дезертира. Кроме того, как отмечает Владимирцов, Чингисхан должен был понимать, что для успешного завершения завоевания царства Цзиней в Северном Китае, где его военачальник Мухали умер, не успев выполнить поставленной задачи, монголам необходимо прямое обладание Ганьсу, Алашанем и Ордосом. Поэтому осенью 1226 г. он выступил в поход, в конце года взял Линчжоу и весной 1227 г. осадил столицу Си Ся, в настоящее время город Нинся. Система «монгольского террора» применялась столь же безжалостно, как в Афганистане. «Тщетно жители прятались в горах и пещерах, чтобы спастись от монгольских клинков. Поля были покрыты человеческими скелетами». Пока шла осада Нинся, Чингисхан летом 1227 г. разбил свой лагерь в районе реки Циншэй и в кантоне Лунтэ, на северо-западе современного Пинляна. Там, в кантоне на западе Пинляна, он и умер 28 августа 1227 г., в возрасте семидесяти двух лет. Вскоре после этого вражеская столица Нинся была наконец взята, а все ее население, в соответствии с посмертной волей Завоевателя, истреблено. Часть тангутского народа была подарена императрице Есуй, одной из жен Чингисхана, сопровождавшей его в этом походе.

Тело Чингисхана было похоронено у истоков Онона и Керулена, возле священной горы Бурхан-Халдун – ныне Хэнтэй, – где некогда с ним разговаривал Тенгри. В 1229 г. его преемник устроил в память о нем большое жертвоприношение по монгольскому обычаю. «Он приказал, чтобы, следуя обычаю, духам его отца подавались в течение трех дней яства. Он выбрал из семей нойонов и военачальников самых красивых дочерей числом сорок; облачил их в богатые наряды, надел драгоценные украшения и, по выражению Рашид ад-Дина, отправил служить Чингисхану в ином мире. К этому варварскому знаку почитания были добавлены и лучшие лошади[141].

Характер и деятельность Чингисхана

Чингисхан считается одним из проклятий человечества. В нем сконцентрировались двенадцать веков вторжений степных кочевников в древние оседлые цивилизации. Действительно, ни один его предшественник не оставил после себя такой страшной репутации. Он возвел террор в систему управления, а массовые убийства в методично действующий институт. Разрушение им Восточного Ирана превосходит по ужасу все то, что Европа приписывает Аттиле, а Индия Михиракуле. Тем не менее следует отметить, что его жестокость обуславливалась скорее суровостью его окружения, самого грубого из второго эшелона тюрко-монголов, для кого жестокость была чем-то естественным (Тамерлан, еще один жестокий убийца, с этой точки зрения виновен больше, поскольку был более цивилизованным). Массовые казни монгольского завоевателя составляли часть военной системы, были оружием кочевника против не покоряющегося вовремя и, что еще важнее, покорившегося, но взбунтовавшегося оседлого жителя. Беда в том, что этот кочевник совершенно не был знаком с экономикой оседлой и городской цивилизации. Захватив Восточный Иран и Северный Китай, он считал совершенно естественным, стирая с лица земли города, уничтожая сельскохозяйственные культуры, возвращать эти страны в состояние степи. Когда он описывал наивысшее для него удовольствие, в нем говорило тысячелетнее наследие кочевой жизни, грабительских набегов на окраинные земли цивилизации, на пограничье древних земледельческих стран: «…рубить врагов на куски, гнать их перед собой, захватывать их добро, видеть слезы тех, кто им дорог, сжимать в объятиях их жен и до черей!»[142] И напротив, такое меланхолическое размышление при мысли, что его внуки променяют суровое степное существование на оседлую жизнь: «После нас люди нашего рода облачатся в позолоченные одежды, будут есть жирную и сладкую пищу, ездить на превосходных лошадях, будут сжимать в объятиях самых красивых женщин, и забудут, кому они этим обя заны…»[143]

Даосская стела 1219 г., гравированная по инициативе монаха Ли Чжэчана, который в 1220–1223 гг. сопровождал знаменитого Цюй Чанчуня к Завоевателю, странными даосскими философскими терминами передает впечатление, произведенное на китайцев императором кочевников, его образом жизни, его делами: «Небо устало от чрезмерной роскоши Китая. Я (то есть Чингисхан, от лица которого ведется повествование) живу в диком северном краю; я возвращаюсь к простоте и поворачиваюсь к умеренности. Идет ли речь об одеждах, которые я ношу, или о пище, которую принимаю, у меня те же лохмотья и та же еда, что у обычных пастухов и пекарей, я обращаюсь с простыми воинами, как с братьями. Участвовавший в ста битвах, я всегда становился впереди. За семь лет я совершил великое дело и в шести сторонах света все подчинено единому правилу!»

В рамках своего образа жизни, своего окружения и своего этнического происхождения Чингисхан предстает перед нами как умеренный, здравомыслящий, очень уравновешенный человек, умеющий слушать, надежный друг, щедрый и способный на сильные привязанности, несмотря на суровость, имеющий способности управленца, если говорить об управлении кочевыми народами, а не оседлыми, чью экономику он плохо понимал. В этих рамках он демонстрировал прирожденное стремление к порядку и хорошему управлению. И рядом с возвышенными и благородными качествами мы видим в нем варварство и жестокость, которыми «Проклятый» мусульманских писателей и завоевал себе место в истории человечества. Одной из основных черт его ума было его инстинктивное отвращение к предателям. Слуг, полагавших, что делают выгодный выбор, предавая в его пользу своих несчастных господ, он приказывал казнить[144]. И напротив, часто после победы он награждал или принимал к себе на службу тех, кто до конца оставался верен своим господам, его бывшим врагам. Рашид ад-Дин и «Тайная история» сообщают много случаев такого рода, показывающих, наряду с его уважением к храбрым побежденным, моральную основу его правления. Если он брал под защиту слабых, то защищал их до конца и неизменно следил за их судьбой. Вождь онгутов Алахуш-тегин был убит за то, что принял его сторону против найманов. Он восстановил у власти его семью, привязался к его сыну, отдал в жены молодому человеку свою дочь, обеспечил благосостояние его дома. У побежденных в прошлых войнах уйгуров и киданей не было более верного покровителя, чем он, так же как, позднее, у сирийских и армянских христиан не будет покровителей более надежных, чем его внуки. Во время войны с Хорезмом в Ляотуне умер его давний вассал, киданьский принц Елюй Люко. Вдова приехала к Завоевателю во время его последнего похода в Ганьсу. Он принял принцессу с большой добротой, проявил к ней, а также к двум сыновьям Елюй Люко самое нежное, самое отеческое внимание. Во всех аналогичных обстоятельствах у этого одетого в звериные шкуры кочевника, у этого истребителя народов мы находим природное величие, утонченную вежливость и высочайшее благородство, что удивляло даже китайцев. Аристократ из хорошего рода, он был монархом в душе, и никто менее его не был опьянен своей блистательной судьбой.

Наконец, твердый и непреклонный политик, Чингисхан не был глух к опыту цивилизованных народов. Он включил в свое ближайшее окружение уйгурских советников, таких как Тататона, мусульман, таких как Махмуд Ялавач, киданей, таких как Елюй Чуцай, Тататона, выполнявший те же обязанности при последнем найманском царе, стал его канцлером и одновременно учителем уйгурского письма у его сыновей. Махмуд Ялавач служил его представителем при трансоксианском населении, став там первым «монгольским» губернатором. Что же касается китаизированного киданя Елюй Чуцая[145], он сумел привить своему господину некоторый лоск китайской цивилизации, порой даже предотвращал массовые бойни. Одной из его забот, как сообщает его биография, было спасение драгоценных книг в разграбленных или подожженных монголами городах; другой – поиск медицинских средств, предотвращающих эпидемии, возникавшие из-за множества трупов. Впрочем, нам известно, что, несмотря на преданность монгольскому государству и верность семье Чингизидов, ему не всегда удавалось скрывать свои эмоции, когда он просил милости для обреченных на уничтожение городов или провинций. «Ты снова будешь плакать за народ?» – спрашивал его Угэдэй. Его осторожное и справедливое вмешательство часто предотвращало непоправимое. «Татарин по происхождению, ставший китайцем по воспитанию ума, он был, – пишет Ремюза[146], – естественным посредником между угнетенным народом и народом-угнетателем». Обращаясь к монголам, он не мог прямо проповедовать гуманизм: его бы не поняли. Он старался доказать им, что милосердие – выгодная политика, в чем абсолютно прав, поскольку варварство монголов было вызвано в первую очередь их невежеством.

Во время последнего похода Чингисхана в Ганьсу один монгольский военачальник заметил тому, что его новые китайские подданные совершенно бесполезны, поскольку непригодны к войне, а следовательно, выгоднее уничтожить все население – около десяти миллионов душ, – чтобы извлечь пользу хотя бы из их земель, которые можно обратить в пастбище для конницы. Чингисхан оценил обоснованность этого мнения, но тут заговорил Елюй Чуцай. «Он показал монголам, которые о том даже не догадывались, преимущества, которые можно извлекать из обработанных земель и трудолюбивых подданных. Он объяснил, что, собирая налоги с земель и с товаров, можно получать в год до 500 000 унций серебра, 80 000 штук шелка и 400 000 мешков зерна» – и выиграл спор. Чингисхан поручил Елюй Чуцаю разработать на этой основе систему налогов.

Так, благодаря Елюй Чуцаю и уйгурским советникам Чингисхана, среди резни появился зародыш монгольской системы управления. Очевидно, со стороны Завоевателя здесь было нечто большее, чем просто личное благоволение: общая тенденция к усвоению культуры. Кажется, Чингисхан особенно симпатизировал киданям и уйгурам – двум наиболее цивилизованным народам тюрко-монгольского мира. Первые смогли приобщить империю Чингисхана к китайской культуре, не лишая ее национальной самобытности; а вторые – к древней тюркской цивилизации Орхона и Турфана, ко всему наследству арийских, манихейско-несторианских и буддистских традиций. Так что именно среди уйгуров Чингисхан и его первые преемники подбирали кадры для своей гражданской администрации, у них же позаимствовали язык и письменность для канцелярии. К тому же несколько измененное уйгурское письмо впоследствии станет монгольским национальным алфавитом.

Бойни забылись. Дело гражданского управления, возникшее из соединения Чингисхановой дисциплины и уйгурских канцелярий, сохранилось. И после многих разрушений начального периода это дело в конце концов пойдет на пользу цивилизации. С этой точки зрения о Чингисхане судили современники. «Он умер, и это было большим несчастьем, ибо был он человеком безупречно честным и разумным», – скажет Марко Поло. «Он держал народ в мире», – скажет наш Жуанвиль. Эти оценки парадоксальны лишь на первый взгляд. Объединяя все монгольские народы в единую империю, устанавливая железную дисциплину от Пекина до Каспия, Чингисхан прекратил постоянные войны одного племени с другим и дал доселе неизвестную безопасность караванам. «В царствование Чингисхана, – пишет Абу-л-Гази, – вся земля между Ираном и Тураном наслаждалась таким покоем, что можно было пройти от Леванта до Кушана с золотым блюдом на голове, не подвергнувшись ни малейшему насилию». Действительно, его Яса установила в Монголии и Туркестана «Чингисханов мир», бесспорно страшный при нем, но постепенно смягчавшийся при его преемниках и сделавший возможным труд великих путешественников XIV в. В этом отношении Чингисхан был своего рода варварским Александром Македонским, открывшим новые пути для цивилизации[147].

Глава 2. Три первых преемника Чингисхана

Раздел владений между сыновьями Чингисхана

Еще при жизни Чингисхана каждый из четырех его сыновей получил улус, то есть определенное количество племен, с юртом, то есть территорией, выделенной в удел, представлявший собой часть степи, необходимую для пастушеской жизни этих племен, и инджу, то есть доход, пропорциональный потребностям его двора и его людей, доход, формировавшийся из податей, уплачиваемых оседлым населением покоренных областей Китая, Туркестана и Ирана. Следует отметить, что разделу подверглась только тюрко-монгольская степь, пастбища кочевников. Завоеванные обработанные земли вокруг Пекина или Самарканда оставались имперской территорией. Сыновьям Чингисхана и в голову не пришло включить в предмет дележа земли оседлых народов, стать одному императором Китая, другому – ханом Туркестана, третьему – персидским шахом. Эти идеи, которые с 1260 г. овладеют их наследниками, им были абсолютно чужды. И действительно, по их мнению, раздел степи не мог повлечь за собой раздела империи Чингисхана. При наличии concordia fratrum[148] империя могла бы существовать и дальше. Поскольку, как верно отмечает Бартольд, по правовым нормам кочевников, несмотря на абсолютную власть кагана, государство принадлежало не столько последнему лично, сколько всей царствующей семье в целом.

Старший сын Чингисхана, Джучи, умер за шесть месяцев до него, приблизительно в феврале 1227 г. в степях Северного Приаралья. Хотя официально Чингисхан никогда не придавал значения сомнениям относительно того, кто был его отцом, к концу жизни раздор между ними усилился. В 1222–1227 гг., начиная со взятия Ургенча, в котором он принимал участие (апрель 1221 г.), Джучи держался обособленно, в своем уделе (в районе Тургая и Уральска), не принимая больше участия в отцовских походах. Этот печальный разлад в конце концов вызвал у Завоевателя сомнения, не строит ли старший сын заговоры против него: смерть Джучи, возможно, предотвратила тягостный конфликт.

Бату, один из сыновей Джучи, унаследовал управление его уделом. Представленный в монгольских преданиях как добрый и мудрый правитель (он получил прозвище Саин-хан, «добрый хан»), а в памяти у русских оставшийся жестоким завоевателем, впоследствии он, в качестве старейшины семейства Чингизидов, будет играть важную роль в борьбе за императорский трон, в которой предстанет в роли «делателя великих ханов». Пока же относительная молодость, смерть отца и молчаливые сомнения, касающиеся легитимности этой ветви оставили «дому Джучи» лишь малозаметную второстепенную роль в делах империи. Тем не менее в силу монгольского права, отдающего старшим сыновьям наиболее удаленную от отцовской резиденции часть владений, дом Джучи представлял собой для Европы авангард монгольской империи. Он получил степи к западу от Иртыша, «такие далекие, что никогда прежде не топтали их копыта монгольских коней», то есть Семипалатинск, Акмолинск[149], Тургай или Ахтюбинск[150], Уральск, Адаж и собственно Хорезм (Хиву), а кроме того, расположенные западнее Волги кипчакские степи, завоеванные Джебэ и Субудуаем.

Второй сын Чингисхана, Чагатай (ум. 1242), на которого было возложено соблюдение Ясы и дисциплины среди монголов, действительно был суровым и грозным судьей, скрупулезно и даже мелочно-занудно соблюдавшим Чингисханов кодекс, дисциплинированным солдатом, который был на своем месте в строю, правда несколько ограниченным, но никогда не возражавшим против того, что отец предпочел ему в качестве наследника его младшего брата Угэдэя. Чагатай получил в удел степную зону прежней империи каракитаев, от страны уйгуров на востоке до

Бухары и Самарканда на западе, то есть в основном зону Или, Иссык-Куля, Верхней Чу и Таласа, а во вторую очередь (поскольку речь шла о территориях оседлых народов) Кашгарию и Трансоксиану, учитывая, что в последней города Бухара, Самарканд и др. управлялись напрямую чиновниками великого хана. По свидетельству Чанчуня, обычная резиденция Чагатая находилась южнее Или.

Третий сын Чингисхана, Угэдэй, к которому мы еще вернемся, получил земли восточнее и северо-восточнее Балхаша, район Эмеля и Тарбагатая, Черного Иртыша и Урунгу; последний регион располагался рядом с прежней страной найманов. Ставка Угэдэя обычно разбивалась на Эмеле.

Наконец, согласно монгольскому обычаю, Тулуй, младший сын Чингисхана, именно как младший, отчигин или оджигин, по праву являлся хранителем очага, то есть наследником изначального отцовского владения в районе между Тулой, Верхним Ононом и Верхним Керуленом. Тулуя изображают отважным воином, мечтающим лишь о завоеваниях, и способным полководцем (он очень успешно проведет в 1232 г. поход на Хунань); помимо этого, он предавался пьянству (от чего преждевременно умрет в октябре 1232 г. в возрасте сорока лет) и не слишком блистал умом. Но его женой была замечательно умная женщина, Союркуктени или Сорхахтани, из прежней кереитской царствующей фамилии (она доводилась племянницей последнему Ван-хану), несторианка, как все кереиты, которая впоследствии обеспечит своим сыновьям императорский трон.

Следует добавить, что семьи двух братьев Чингисхана, Хасара и Темуге-отчигина, также получили уделы. Выделенный Хасару находился в районе рек Аргунь и Хайлар, а удел Темуге – на самом краю Восточной Монголии, возле прежней страны чжурчжэней, в современной китайской провинции Гирин.

Опять-таки в соответствии с монгольским правом и по титулу хранителя очага Тулуй после смерти Чингисхана исполнял обязанности регента (1227–1229) до избрания нового великого хана. В этом качестве он получил орду – отцовский дворец из палаток, место пребывания двора, и 101 000 человек из 129 000, которые насчитывала монгольская армия в 1227 г. (остальные 28 000 были распределены так: по 4000 каждому из остальных сыновей Чингисхана, 5000 младшему брату Чингисхана, Темуге, 3000 сыновьям другого брата Чингисхана, Хачиуна, 1000 сыновьям третьего брата императора, Хасара, и 3000 семье его матери, Оэлунэке).

Курултай, или общее собрание монгольской знати, для выборов нового великого хана собрался на берегу Керулена только весной 1229 г. Этот съезд лишь подтвердил волю Чингисхана, назначившего наследником своего третьего сына, Угэдэя[151].

Царствование Угэдэя (1229–1241)

Угэдэй, которого Чингисхан назначил своим преемником, был самым умным из его сыновей. Не имея ни отцовской гениальности, ни доминирующей страсти в своей деятельности, он тем не менее унаследовал его здравый смысл и основательность. Тяжеловесный, добродушный пьяница, жизнерадостный, с удовольствием творящий милосердие, щедрый до крайности, он пользовался своей огромной властью, чтобы пить и развлекаться по своему усмотрению. Дела в монгольской империи шли сами собой, одной лишь силой Ясы.

Угэдэй устроил свою постоянную резиденцию в Каракоруме. Выбор этого места имел историческое значение. Это был район Верхнего Орхона, в котором устраивали свои «столицы» все древние тюрко-монгольские империи: хунну в Античности, восточные тукю в раннем Средневековье. Неподалеку, в VIII в., возник Карабалгасун, орду-балык уйгурских каганов. То же имя – орду-балык (город двора) – поначалу носила и столица Чингизидов. Уже в царствование Чингисхана Каракорум или соседний с ним город был с 1220 г. выбран потенциальной столицей, но только Угэдэй превратил Каракорум в настоящую столицу новой империи, построив вокруг него в 1235 г. крепостную стену.

В это время полным доверием Угэдэя пользовался китаизированный кидань Елюй Чуцай. Елюй Чуцай изо всех сил старался дать чисто военной монгольской империи гражданский административный аппарат по образцу китайского. В согласии с образованными уйгурами он организовал монгольскую канцелярию с китайскими, тангутскими, уйгурскими и персидскими департаментами (уйгурский долгое время был главным). Монголы по соображениям военной необходимости очень быстро создали систему имперской почты. Елюй Чуцай и его сподвижники поставили вдоль дорог, используемых для этой цели, почтовые станции, где имелись склады с запасом зерна. Но главное, Елюй Чуцай создал в Монголии относительно упорядоченный бюджет: китайцы должны были платить подать деньгами, штуками шелка и зерном, налог распределялся по «очагам»; а монголы – отдавать 10 % поголовья лошадей, быков и баранов. В связи с этим завоеванные районы Китая, до того рассматривавшиеся как объект для произвольных грабительских рейдов, были в начале 1230 г. официально разделены на десять департаментов, с управленческим аппаратом с чиновниками, набираемыми из монголов и грамотных китайцев. Еще Елюй Чуцай добился открытия в Пекине и Пинъяне школ для «конфуцианского» образования юных представителей монгольской знати и, напротив, привлек в монгольскую администрацию большое количество перешедших на сторону завоевателей китайцев. «Сидя на коне, – говорил он Угэдэю, – можно создать империю, но нельзя управлять империей, сидя на коне»[152].

Помимо Елюй Чуцая Угэдэй одарил своим доверием кереитанесторианина Чинкая, которого выделил еще Чингисхан и которого Плано Карпини именует «протонотарием», то есть канцлером империи. «Ни один указ в Северном Китае, – пишет П. Пеллио, – не мог быть издан без того, чтобы Чинкай не сопроводил его собственноручно написанной уйгурским письмом строчкой.

В военном отношении в царствование Угэдэя монголы завершили завоевание Северного Китая, Персии и Южной Руси.

Уничтожение монголами цзиньского царства

В Китае требовалось сделать новое усилие. После смерти Мухали, пока Чингисхан был занят на западе, Цзини вернули утраченные позиции: этот старый народ чжурчжэней, в котором еще не выдохлась тунгусская кровь, демонстрировал пример поразительной живучести. Цзини не только удержались в Эунани, вокруг Кайфэна, их новой столицы, но и отбили у монголов почти весь бассейн реки Вэй, центральную часть Шэньси, включая важную крепость Тунгуань, прикрывавшую вход в Хунань, и крепость Хэчжун (ныне Пучжоу), стоявшую напротив нее, на северном берегу Хуанхэ, в юго-восточном углу Шаньси. К последнему цзиньскому царю Ниньцзясу (1223–1234) вернулась надежда.

В 1231 г. монголы возобновили боевые действия, захватив города в бассейне Вэй: Пинлян, Фэнсян и другие. На кампанию 1232 г. они разработали грандиозный план[153]. Не сумев захватить Тунгуань, они обошли ее с северо-востока и с юго-запада. Пока Угэдэй с главными силами армии и при поддержке осадных машин осаждал Хэчжун, взятие которого должно было позволить ему форсировать Хуанхэ, его брат Тулуй с 30 000 всадников совершил глубокий обходной рейд на юго-запад[154]. Намеренно зайдя на сунскую территории, он прошел долиной Вэй в районе Верхней Хань, взял (на сунской территории) Ханьчжун, спустился к Сычуани по течению реки Цзялин, опустошил округ Паонин, потом, свернув на северо-восток, пересек средний бассейн Хань (он вторично переправился через Хань 31 января 1232 г.) и внезапно появился на цзиньской территории, на юге Хунани, рядом с Нанъяном. В это же время Угэдэй с основными силами, взяв Хэчжун, перешел Хуанхэ и вторгся в Хунань с севера (февраль 1232 г.). Две монгольские армии соединились в сердце Хунани, в Цзюньчжоу (ныне Ючжоу), городе, возле которого несколькими днями раньше Тулуй наголову разгромил Цзиней.

В этом последнем сражении Цзини проявили мужество, восхитившее монгольский штаб – великого знатока в этом деле. Их командиры предпочитали смерть переходу на сторону победителей. Но положение их было безнадежным. На северо-западе монголы наконец захватили Тунгуань (март 1232 г.). Угэдэй приказал лучшему монгольскому стратегу, Субудаю, завоевателю Персии и Руси, осадить столицу Цзиней – Кайфэн-фу. Город был взят только после долгого сопротивления в мае 1233 г. Елюй Чуцай упросил императора Угэдэя не разрушать его, коль скоро он теперь вошел в состав монгольских владений. Перед капитуляцией Кайфэна цзиньский царь Ниньцзясу сумел прорваться из города и по пытался организовать сопротивление в провинции. Сначала он укрылся в Гуйхэ, потом в маленькой крепостце Цайчжоу (ныне Жунин). В ней, в момент, когда монголы пошли на последний штурм, он и покончил с собой (февраль – март 1234 г.). Суны, желая отомстить своим давним врагам Цзиням, предоставили пехотные соединения, участвовавшие во взятии города.

Падение Цайчжоу завершило присоединение цзиньского царства к монгольской армии. Отныне монголы стали непосредственными соседями национальной китайской империи Сун. В качестве платы за их помощь на финальном этапе борьбе с Цзинями Угэдэй подарил Сунам несколько округов на юго-восточной оконечности современной Хунани. Сунский император Ли-цзун (1225–1264), вернее, его правительство посчитали плату недостаточной и, желая заполучить Хунань целиком, совершили безумный поступок – напали на монголов. В первое время китайские войска без боя оккупировали Кайфэн и Лоян (июль – август 1234 г.). Естественно, они тут же были изгнаны монголами, и Угэдэй на курултае, собранном в Каракоруме, решил завоевать империю Сун (1235).

В империю Сун вторглись три монгольские армии. Первая, под командованием Кутана, сына Угэдэя, вошла в Сячуань и взяла Ченту (октябрь 1236 г.); вторая, под командованием Кучу, еще одного сына Угэдэя, и военачальника Темутая, захватила Сянъян в Хэбее (март 1226 г.); третья, под командованием принца Кунбуги и военачальника Чагана, дошла до Хуанчжоу, ниже современного Ханьцзы на Янцзы, но не смогла там закрепиться. В 1239 г. под власть Сун вернулся Сянъян. Эта война продлится сорок пять лет (1234–1279), и Угэдэй увидит лишь ее начало. Четвертая монгольская армия отправилась покорять Корею. В декабре 1231 г. корейская столица Кэсон, северо-восточнее современного Сеула, была взята монголами, которые установили над страной свой протекторат, поставили 72 даруги, чтобы управлять ею, но в следующем году все эти монгольские чиновники были перерезаны по приказу корейского царя Коджона, который затем бежал на островок Канхвадо, западнее Сеула (июль 1232 г.). Посланная Угэдэем новая армия основательно оккупировала Корею (1236 г.), во всяком случае, ее материковую часть, потому что корейский двор, протестуя против подчинения страны (вассальные посольства с 1241 г.), еще лет тридцать держался на своем островке.

Завоевание монголами Западной Персии

Когда Угэдэй взошел на трон, Иран надо было завоевывать заново.

Как мы уже знаем, в ноябре 1221 г. Чингисхан вынудил наследника трона хорезмийской империи Джелал ад-Дина Мангуберди укрыться в Индии. Делийский султан, тюрок Илтутмиш, принял изгнанника и даже выдал за него свою дочь, но, когда Джелал ад-Дин устроил против него заговор, выгнал (1223). Чингисхан и огромная монгольская армия вернулись в Туркестан, оставив позади себя совершенно разрушенные, почти полностью обезлюдевшие, во всяком случае, в том, что касается крупных городов, Хорасан и Афганистан, превращенные в своего рода ничейную полосу, где они не оставили никакой администрации, тогда как в Центральной и Западной Персии после рейда Джебэ и Субудая царила полная анархия. Это было не завоевание в привычном смысле – хотя действовала регулярная армия, а монголы оставались в стране на протяжении трех лет, – а как бы вихрь, пронесшийся ураган, все сносящий на пути.

Джелал ад-Дин воспользовался равнодушием, которое монголы вроде бы проявляли к иранским делам, чтобы вернуться в эту страну (1224). Как последнего представителя легитимной власти, существовавшей до монгольской бури, его без проблем признали султаном атабеки, или наследственные тюркские губернаторы, провинций Кирман и Фарс (в Кирмане Бурак Хаджиб, основатель местной династии Кутлуг-ханов; в Фарсе – Сад ибн Зенги, 1195-1226, из династии Сальгуридов). Из Шираза Джелал ад-Дин отправился отбивать Исфахан и Персидский Ирак у своего родного брата, Гияс ад-Дина, выкроившего себе там княжество (1224), потом пошел покорять Азербайджан. Атабек Азербайджана Узбек (1210–1225), из могущественного тюркского феодального дома, владевшего этой провинцией с 1136 г., сумел, заплатив огромную дань, пережить вторжение Джебэ и Субудая; гораздо меньше ему повезло с Джелал ад-Дином; последний заставил капитулировать Тебриз и был признан всей провинцией (1225). Оттуда хорезмийский принц напал на Грузию. Это христианское царство четырьмя годами ранее пережило вторжение Джебэ и Субудая и теперь с трудом восстанавливалось под правлением знаменитой царицы Русудан (1223–1247), сестры и наследницы Георгия III, когда в него вторгся Джелал ад-Дин. Султан разгромил грузин при Карни, или Гарни (август 1225 г.), а в следующем году, во втором набеге, разграбил и разорил Тифлис и разрушил все христианские церкви (март 1226 г.); он вернулся в третий раз в 1228 г. и при Миндори, возле Лоре, еще раз разгромил грузинскую армию под командованием коннетабля[155] Иванэ. Эти кавказские походы окончательно укрепили власть Джелал ад-Дина в Азербайджане.

Итак, Джелал ад-Дин стал властителем всего Западного Ирана: Кирмана, Фарса, Персидского Ирака и Азербайджана, со столицами в Исфахане и Тебризе. Это была частичная реставрация прежней хорезмийской империи со сдвигом на запад. Но этому блистательному рыцарю не хватало политического таланта. При всей своей отваге, делавшей из него одного из славнейших паладинов мусульманского мира, наследник хорезмийских султанов, и сидя на троне Персии, продолжал себя вести как странствующий рыцарь. Вместо того чтобы укреплять свое новое персидское царство, готовясь к неизбежному возвращению монголов, этот защитник интересов ислама рассорился с основными мусульманскими правителями Ближнего Востока, своими естественными союзниками. Он угрожал вторжением багдадскому халифу (1224), потом, после долгой осады, отобрал (2 апреля 1230 г.) крепость Хилат (на северо-западе от озера Ван в Армении) у айюбидского султана Дамаска аль-Ашрафа. В конце концов он спровоцировал создание против себя коалиции аль-Ашрафа и сельджукского султана Ала ад-Дина Кей-Кубада I, правителя Малой Азии (Конийский султанат). В августе 1230 г. при Эрзинджане два этих монарха нанесли Джелал ад-Дину поражение, сломившее его. Как раз в этот момент началось новое монгольское вторжение.

Дабы покончить с этим неожиданным хорезмийским возрождением, великий хан Угэдэй направил в Персию тридцатитысячную армию под командованием Чормаган (или Чормакан) – нойона. Зимой 1230/31 г. монголы с молниеносной быстротой обрушились на Хорасан и Рей, прежде чем Джелал ад-Дин успел собрать свои войска, а затем понеслись прямо в Азербайджан, его обычное местопребывание. При этой новости блистательный паладин потерял голову. Бросив Тебриз, он бежал в Муганскую долину и Арран, к месту слияния Аракса и Куры, потом в Диярбакыр, по-прежнему преследуемый по пятам монголами, как прежде его отец. Свою жизнь он закончил в неизвестности в Диярбакырских горах, убитый курдским крестьянином (15 августа 1231 г.).

Чормаган десять лет (1231–1241) командовал монгольской армией, размещенной на северо-западе Персии. Обычно он жил в Муганской долине и в Арране, на нижнем течении Куры и Аракса, потому что тамошняя степь с густой травой подходила его коннице. По тем же причинам Муган и Арран станут любимыми местами пребывания монгольских ханов Персии начиная с 1256 г. С этих пастбищ Северо-Восточного Азербайджана монголы в течение века правили древним оседлым Ираном и его изысканной городской цивилизацией.

После смерти Джелал ад-Дина Чормаган бросил свою маленькую армию грабить ирано-месопотамское пограничье. В Армении монголы перебили население Битлиса и Арджиша. В Азербайджане захватили Марагу, где также занялись обычным истреблением жителей; наученные опытом, жители Тебриза заплатили назначенный им выкуп и смягчили Чормагана, изготовив драгоценные ткани для великого хана Угэдэя (1233). На юге Диярбакыр и Эрбильская область подверглись страшному разгрому. Ибн аль-Асир передает несколько непосредственных впечатлений от сцен резни: «Один человек из района Нисайбина рассказывал мне, что, спрятавшись в доме, он видел в щель, что происходило на улице; всякий раз, когда монголы собирались кого-то убить, они кричали (в насмешку, мусульманское выражение): ала-ллах. Закончив резню, они разграбили город и увели женщин. Я видел, говорит он, как они волокли их за волосы; они хохотали, пели песни на своем языке и повторяли: ала-ллах». И другая история, переданная тем же Ибн ал-Асиром: «Мне рассказали истории, в которые едва возможно поверить, столь великий ужас Аллах вселил во все сердца. Говорят, например, что один татарский всадник въехал в густонаселенную деревню и принялся убивать жителей одного за другим, и никто не осмелился сопротивляться. Я слыхал, что один татарин, не имея при себе никакого оружия и желая убить человека, взятого им в плен, приказал ему лечь на землю, сходил за саблей и убил этого несчастного, который даже не пошевелился. Один человек мне рассказал: «Я был в пути с семнадцатью спутниками; к нам подъехал один татарский всадник и приказал связать друг другу руки за спиной. Мои спутники стали исполнять приказ; я сказал им: „Этот человек один, надо его убить и бежать“. – „Мы слишком боимся“, – ответили они. „Но этот человек, – продолжал я, – убьет вас. Убьем его! Возможно, Аллах спасет нас!“. Клянусь, ни один не решился этого сделать. Тогда я убил его ударом ножа, мы бросились бежать и спаслись».

В Закавказье монголы разрушили Гянджу, после чего вторглись в Грузию и заставили царицу Русудан бежать из Тифлиса в Кутаис (ок. 1236 г.). Район Тифлиса был поставлен под монгольский протекторат; грузинские феодалы принуждены были служить в монгольских вспомогательных войсках. В 1239 г. Чормаган захватил у Великой Армении принадлежавшие семье грузинского коннетабля Иванэ города Ани и Карс, которые были разорены.

Отметим, что, несмотря на военные действия в Грузии и Армении, Чормоган в принципе не проявлял враждебности к христианству, поскольку у него самого были родственники-несториане. Кроме того, в период его командования, между 1233 и 1241 гг., великий хан Угэдэй направил к нему в Азербайджан в качестве комиссара по делам христиан некоего сирийского христианина Симеона, прозванного Раббан-ата, который защищал в первую очередь армянские общины[156].

На посту командующего монгольской армией в Персии (то есть в Мугане и Арране) Чермогана сменил Байджу-нойон, занимавший эту должность с 1242 по 1256 г. Байджу сделал важный шаг в монгольских завоеваниях, напав на сельджукский Конийский султанат. Это великое тюркское царство в Малой Азии, в котором правил султан Кей-Хосров II (1237–1245), казалось, находилось в зените расцвета, но Байджу, после того как захватил Эрзерум (1242), в сражении при Кёсе-даге, близ Эрзинджана (26 июня 1243 г.), разгромил сельджукскую армию под командованием самого султана, и в результате этой победы взял Сивас, который вовремя сдался и избежал разграбления. Токат и Кайсери (Кесария), попытавшиеся оказать сопротивление, были полностью разграблены и разорены. Кей-Хосров II вымолил мир и признал себя вассалом великого хана. Этот поход привел монголов к границам греческой империи.

Ловкий король Армении (Киликийской) Хетум I (1226–1269) сообразил добровольно признать над собой монгольский сюзеренитет; эта политика, которой следовали все его преемники, дала армянам в защитники от мусульман, сельджуков и мамелюков, новых властителей Азии (1244). В 1245 г. Байджу укрепил монгольское владычество в Курдистане, захватив Хилат и Амид. Впрочем, монголы передали Хилат своим грузинским вассалам из клана Иванэ. Атабек Мосула Бадр ад-Дин Лулу, столь же осторожный политик, как Хетум, тоже добровольно признал над собой сюзеренитет монголов.

Походы Бату и Субудая в Европу

Тем временем огромная монгольская армия численностью в 150 000 человек была по приказу великого хана Угэдэя направлена в Европу. Ее командующим был назначен Бату, хан Аральских и Уральских степей, которого окружали представители всех ветвей династии Чингизидов: Орда, Берке и Шибан – братья Бату, Гуюк и Кадан – сыновья, и Хайду, внук Угэдэя, Менгу, сын Тулуя, Байдар и Бури, сын и внук Чагатая. Реальным командующим был Субудай, победитель Персии, Руси и Китая, которому тогда было приблизительно шестьдесят лет.

По мусульманским источникам, поход начался осенью 1236 г. с разгрома тюркского царства Булгария на Каме. Субудай разграбил и разрушил столицу этой страны, город Булгар, стоявший на берегу Волги, южнее места, где в нее вливается Кама (русские источники отодвигают эти события на осень 1237 г.).

В начале весны 1237 г. монголы напали на живших в русской степи тюрок-язычников, кочевников и полудикарей, которых мусульмане называли кипчаками, венгры и византийцы куманами, а русские половцами. Часть кипчаков покорились; из этого тюркского элемента впоследствии сформируется основа населения монгольского ханства, известного, по имени прежних хозяев страны, как Кипчакское ханство, а также Золотая Орда и принадлежащего одной из ветвей дома Джучи. Один из вождей кипчаков, по имени Бачман, некоторое время оказывал монголам сопротивление на берегах Волги. В конце концов он был схвачен на одном из островов в низовьях реки (зима 1236/37 г.). Менгу приказал разрубить его пополам. По свидетельству Рашид ад-Дина, в 1238 г. Берке предпринял еще один поход против кипчаков, который покончил с ними. Именно в это время кипчакский хан Котян (уже упоминавшийся в связи с походом Джебэ в 1222 г.) откочевал с сорока тысячами «юрт» в Венгрию, где нашел убежище и перешел в христианство. Зимой 1239/40 г., ближе к декабрю 1239 г., монголы закончили покорение южнорусских степей, овладев под командованием Менгу городом Магас, Манкас или Монакас, который, видимо, являлся столицей аланов или ясов (азодов по-монгольски).

Между двумя походами в южнорусские степи состоялся поход против собственно русских княжеств, чья территориальная раздробленность облегчила монголам их задачу. Братья Юрий и Роман, князья Рязанские, укрылись первый в Рязани, второй в Коломне. Рязань была взята штурмом, Юрий убит, все население вырезано (21 декабря 1237 г.). Самый могущественный из русских князей, великий князь Суздальский Юрий II, направил защитникам Коломны подкрепление, но все было напрасно; Роман был разгромлен и убит в сражении перед стенами города, а Коломна, в свою очередь, захвачена. Москва, в то время второстепенный городок, была разграблена и сожжена (февраль 1238 г.). Великий князь Юрий II не смог помешать монголам разрушить его города Суздаль и Владимир. Суздаль был сожжен. Взятый 14 февраля 1238 г. Владимир стал ареной жутких сцен, население заживо сгорело в церквях, в которых укрылось. Сам Юрий II был разгромлен и убит в битве на Сити, притоке Мологи (4 марта 1238 г.). Другие монгольские отряды разорили Ярославль и Тверь. На севере Новгород был спасен, вероятно, наступившей оттепелью.

В конце следующего года военные действия возобновились в Украинской Руси. Разорив Чернигов, монголы захватили и почти полностью разрушили Киев (6 декабря 1240 г.), потом опустошили Галицкое княжество, или Галицию, князь которого Даниил бежал в Венгрию.

В ходе этих походов между монгольскими принцами проявились разногласия. Один из сыновей Угэдэя, Гуюк, и внук Чагатая, Бури, с трудом переносившие верховенство Бату, проявили такое неповиновение по отношению к нему, что немедленно были отозваны Угэдэем. У Бури даже произошел с Бату бурный конфликт. Менгу, сын Тулуя, также покинул войско, но остался в хороших отношениях с Бату. Эта ссора Бату с Гуюком и Бури и его дружба с Менгу будут иметь значительные последствия для дальнейшей истории монголов.

С Украины часть монгольской армии под командованием Байдара и Хайду ударила на Польшу. Зимой 1240/41 г. монголы перешли по льду замерзшую Вислу (13 февраля 1241 г.), разорили Сандомир и дошли до предместий Кракова. Они разгромили польскую армию при Хельмнике (18 марта 1241 г.) и двинулись на Краков, откуда сбежал польский князь Болеслав IV, укрывшийся в Моравии. Найдя Краков брошенным жителями, монголы подожгли его. Под командованием принца, которого польские историки называют Пета (очевидно, имеется в виду Байдар), они перешли Одер возле Ратибора и там столкнулись с польским герцогом Генрихом Силезским, командовавшим тридцатитысячной армией, сформированной из поляков, немецких крестоносцев и тевтонских рыцарей. 9 апреля эта армия была наголову разгромлена, а сам герцог убит при Вальштадте, возле Лигница[157]. После этой победы монголы вторглись в Моравию, которую сумел защитить Ярослав из Штернберка. Тогда этот монгольский корпус отправился на соединение с остальными силами, действовавшими в Венгрии.

Действительно, основная монгольская армия под командованием Бату и управлением Субудая тремя корпусами к тому времени вторглась в Венгрию: один, по командованием Шибана, ударил с севера, в стык границ Польши и Моравии; второй, которым командовал Бату, придя из Галиции, прорвался через Карпатские перевалы между Унгваром и Мункашем и 12 марта 1241 г. разгромил силы графа-палатина, которому было поручено их защищать; третий, под командованием Кадана, ворвался в Венгрию из Молдавии, захватил Варадин[158] и Шанад, которые были разрушены, а их население уничтожено самыми разнообразными жестокими способами. Соединение корпусов, по крайней мере частичное, произошло перед Пештом, между 2 и 5 апреля. В Пеште король Бела IV спешно собирал свою армию. Когда 7 апреля он выступил против монголов, те медленно отступили до слияния Шайо и Тисы. Там, южнее Мохи, выше места слияния, Субудай 11 апреля 1241 г. одержал одну из самых красивых своих побед. Джувейни и Рашид ад-Дин рассказывают, что накануне сражения Бату поднялся на гору, подобно своему деду Чингисхану, и в течение одного дня и одной ночи молил о помощи Тенгри, Небо – верховное божество монголов. Две армии стояли разных берегах Шайо. Ночью с 10-го на 11-е Субудай переправил свои войска через реку между Гирином и Надь Цекс. Утром следующего дня он бросил в бой свои фланги, которые дошли до неприятельского лагеря в Шакальде и окружили его. По данным Джувейни, решающую атаку возглавил Шибан, брат Бату. Венгры были полностью разгромлены, перебиты или обращены в бегство. Монголы взяли штурмом и сожгли Пешт, в то время как король Бела прятался на Адриатическом побережье. Население подверглось неслыханному насилию, чаще всего выливавшемуся в массовую резню. Rogerii Carmen miserabile[159] полна трагических рассказов, впрочем везде одинаковых: монголы вероломно убедили бежавших жителей возвращаться по домам, обещая полное прощение; завоевав же доверие этих несчастных, саблями зарубили их всех до одного. В других случаях они гнали впереди себя пленных при штурмах городов. «Они держались позади этих несчастных, смеясь при виде, как они падают, и перерезая горло тем, кто пятился назад». Заставив крестьян сжать для них по их приказам хлеб, они перерезали им горло, как перерезали они его после того, как попользовались ими, женщинам в областях, из которых уходили, чтобы нести опустошение дальше». Вся страна вплоть до Дуная оказалась под их игом, за исключением нескольких немногочисленных крепостей, таких как Гран (Стригония) и Альба-Юлия, которые устояли. В июле 1241 г. монгольские загонщики достигли Нейштадта в окрестностях Вены. 25 декабря 1241 г. Бату лично перешел по льду Дунай, чтобы захватить Гран.

Монголы, которые в венгерской пусте (пуште) нашли свою родную степь, задержались в ней на лето и осень 1241 г. для отдыха. Они ограничились тем, что в начале 1242 г. отправили принца Кадана в погоню за королем Белой, прятавшимся в Хорватии, откуда, при приближении монгольских авангардов, он перебрался на Далматинский архипелаг. Кадан дошел до Спалато[160] и Каттаро на Адриатике и вернулся в Венгрию после того, как разграбил второй из этих двух городов (март 1242 г.).

А в Монголии 11 декабря 1241 г. умер великий хан Угэдэй. Возникший вопрос о престолонаследии заставил прекратить поход. Как мы уже знаем, Гуюк и Менгу еще раньше вернулись в Монголию; остальным командирам армии не терпелось сделать то же самое. Видимо, это обстоятельство спасло Запад от самой серьезной опасности со времен Аттилы. Итак, монголы начали отступать, не без того, чтобы внушить своим пленникам ложную уверенность в том, что они вольны вернуться по домам, а потом нагнали их и порубали саблями. Бату медленно двигался к Черному морю через Болгарию (весна 1242 г.), откуда зимой 1242/43 г. через Валахию и Молдавию возвратился в свои стойбища в низовьях Волги.

Результатом монгольских походов 1236–1242 гг. стало значительное увеличение на запад от Волги владений дома Джучи. Этот улус, по завещанию Чингисхана, должен был включать все территории на запад от Иртыша, по которым пройдут копыта монгольских коней; теперь же, после непрерывных походов, следы их копыт отпечатались сплошным узором от Иртыша до низовий Днепра, даже до устья Дуная. Включение этих огромных территорий в состав владений Бату было тем более легитимным, что он, по крайней мере номинально, командовал походом 1236–1242 гг. Отныне в истории его будут называть по имени завоеванной страны – «ханом кипчаков».

Регенство Туракины (1242–1246)

После смерти Угэдэя (11 декабря 1241 г.) регенство было вручено его вдове, энергичной Туракине-хатун. Эта принцесса, которая первым браком была замужем за меркитским вождем[161] и которую считают меркиткой по происхождению, хотя, возможно, она была найманкой, удерживала власть с 1242 по 1246 г. Угэдэй сначала прочил себе в наследники своего третьего сына, Кучу, потом, когда тот погиб в войне против Сунов (1236), старшего сына Кучу, юного Ширамуна. Но Туракина хотела, чтобы великим ханом стал ее сын Гуюк. Она старалась продлить период регентства, чтобы подготовить избрание последнего.

Регентство Туракины отмечено опалами многих советников Угэдэя, в частности кереита-несторианина Чинкая, канцлера покойного императора[162], и игравшего при Угэдэе роль министра финансов китаизированого киданя Елюй Чуцая, которому она предпочла мусульманина Абд-эр Рахмана: Абд-эр Рахман обещал регентше удвоить сумму собираемых налогов. Елюй Чуцай, видевший, что его мудрыми советами пренебрегают, и предвидевший чрезмерный налоговый гнет, который ляжет на население, вскоре умер в Каракоруме от огорчения, в возрасте всего пятидесяти пяти лет (июнь 1244 г.). Туракина сместила еще двух крупных управленцев: мусульманина Масуда Ялавача, губернатора Туркестана и Трансоксианы, на время, и окончательно уйгура Кергюза, губернатора Восточного Ирана, которого казнила, а на его место поставила ойрата Аргун-Агу.

Власть регентши, несмотря на поддержку старого Чагатая, была неустойчивой. Вскоре после начала ее правления самый младший брат Чингисхана, Темуге-отчигин, чей удел, как мы помним, простирался между Восточной Монголией и районом Гирина, выступил со своими войсками к императорой ставке с недвусмысленным намерением. Возвращение из Европы Гуюка в его Эмельский улус не позволило осуществить эти зловещие планы. Серьезнее оказалась враждебность кипчакского хана Бату, личного врага Гуюка, на которого он был зол за неповиновение ему в походе на Русь, вследствие чего его даже пришлось отозвать. Бату, как мог, оттягивал созыв курултая, на котором мог быть избран Гуюк, а когда собрание все-таки было созвано, отказался туда ехать, сославшись на болезнь.

Царствование Гуюка (1246–1248)

Курултай проходил весной и летом 1246 г. возле маленького озера Кукунор, неподалеку от Каракорума. Был построен огромный палаточный город Сира-ордо, Желтая (Золотая) резиденция, куда съехались все принцы-Чингизиды, за исключением Бату, и вассальные монархи. Упомянем среди них Масуда Ялавача, вновь ставшего губернатором Туркестана и Трансоксианы, Аргун-Агу, губернатора Персии, двух претендентов на грузинский трон, Давида Нарина и Давида Лашу, русского великого князя Ярослава, Смбата Спарапета, брата короля Киликийской Армении Хетума I, Сельджукида Кылыч-Арслана IV, султана (с 1249 г.) Малой Азии, послов кирманского, фарского и мосульского атабеков и даже посла багдадского халифа. В соответствии с желанием регентши курултай избрал великим ханом ее и Угэдэя сына – принца Гуюка, который был возведен на трон 24 августа 1246 г.[163] Впрочем, новый великий хан принял власть только при условии, что императорский трон останется наследственным в его потомстве. «Тогда монгольские принцы сняли шапки, распустили пояса, усадили Гуюка на золотой трон и приветствовали титулом каан. Члены собрания принесли новому монарху клятву верности, девять раз распростершись ниц перед ним, и все это множество собравшихся на равнине, вассальные государи, иностранные послы, которые почтительно держались вне ограды императорского шатра, одновременно пало лицом в землю».

О курултае 1246 г. нам хорошо известно благодаря отчету монаха-кордильера Джованни дель Плано Карпини, отправленного к монголам папой римским Иннокентием IV с письмами понтифика, в которых тот призывал их не нападать больше на другие страны и перейти в христианство. Выехав из Лиона 16 апреля 1245 г., он пересек Германию, Польшу, Русь (он выехал из Киева 3 февраля 1246 г.) и 4 апреля 1246 г. был принят на Нижней Волге кипчакским ханом Бату. Тот отправил его к великому хану через бывшую страну каракитаев, южнее Балхаша – обычная дорога проходила через Отрар, Нижнюю Или и Эмель – и бывшую страну найманов. 22 июля 1246 г. Плано Карпини прибыл в расположенную в полудне пути от Каракорума императорскую ставку (sira ordo), где собрался курултай. Он присутствовал при избрании Гуюка, чей портрет с натуры оставил нам: «Когда его избрали, ему было примерно лет сорок – сорок пять, самое большее. Он был среднего сложения, очень мудрым, рассудительным, серьезным и строгим всем своим видом и манерами. Никто не видел, чтобы он смеялся или предавался веселью». В религиозном плане Гуюк отдавал предпочтение несторианству. Плано Карпини свидетельствует, что несториане служили мессу прямо перед шатром этого монарха. Его главные министры, его наставник Хадак и канцлер – кереит Чинкай, были несторианами. Еще одним советником был «сирийский наставник», Раббан-ата (по-китайски Либянь ата), «ведавший при монархе делами своей веры»[164]. При посредничестве Чинкая и Хадака Плано Карпини изложил при монгольском дворе суть своей миссии. Однако ответ Гуюка на привезенное Плано Карпини апостольское послание – ответ, недавно обнаруженный г-ном Пеллио в ватиканских архивах, – был совсем не обнадеживающим для христианства. В этом тексте монгольский монарх угрожающим тоном требует от римского папы и христианских государей явиться в его резиденцию для принесения вассальной присяги. Свою власть Гуюк считает основывающейся на божественном праве. Он говорит от имени Вечного Неба (по-тюркски Менгу Тенгри, по-монгольски Монкга Тенгри), как верховный представитель божества и арбитр между различными культами.

Получив ответ Гуюка, Плано Карпини 13 ноября покинул императорскую ставку и отправился в обратный путь, направляясь к низовьям Волги и резиденции Бату, которой достиг 9 мая 1247 г. Оттуда он через Киев возвратился на Запад.

Армянский Смбат Спарапет, которого его брат, король Киликийской Армении Хетум I, в это же время посылал к Гуюку (его путешествие продолжалось с 1247 по 1250 г.), похоже, лучше Плано Карпини понял, какие выгоды для христианства может представлять союз с монголами. Гуюк принял его благосклонно и вручил грамоту, заверявшую короля Хетума в его покровительстве и дружбе. Мы располагаем письмом, которое во время этого путешествия 7 февраля 1248 г. Смбат написал из Самарканда своему зятю, кипрскому королю Генриху I[165]. В нем он доказывает важное значение несторианского фактора при монгольском дворе и в империи вообще. «Восточные христиане, – говорится в этом письме, – стали под покровительство великого хана, который принял их с великой честью, даровал им вольности и объявил, что запрещает чинить им обиды».

Впечатление суровости, произведенное Гуюком на Плано Карпини, подтверждается Рашид ад-Дином. Энергичный, властный, очень ревнивый к своей власти и считающий, что в царствование Угэдэя, а затем в регентство его матери пружины государственного механизма ослабли, он решил восстановить взаимоотношения между великим ханом и принцами в том виде, в каком они существовали при его деде Чингисхане. Он приказал произвести тщательное расследование весьма подозрительного поведения своего двоюродного деда Темуге-отчигина, который намеревался напасть на регентшу, и покарал его окружение. Илийский хан Чагатай, умирая (1242), передал наследство своему внуку, Кара-Хулагу (сыну Мутугэна, убитого в 1221 г. на осаде Бамиана). Гуюк, как верховный властитель, вмешался в дела этого улуса и поставил на место молодого человека младшего сына Чагатая по имени Йису-Менгу, своего личного друга (1247). В Персию с полномочиями верховного комиссара он отправил своего доверенного человека Элжигидая, который с 1247 по 1251 г. был то ли помощником, то ли начальником полководца Байджу, командующего монгольской армией в Мугане[166]. На Дальнем Востоке Абд-эр Рахман, финансовый управляющий завоеванными китайскими провинциями, был казнен за должностные преступления, а на его место назначен Махмуд Ялавач. Кереит-несторианин Чинкай вновь стал канцлером империи, в каковой должности он встречался с Плано Карпини. У подвластных народов Гуюк разделил Грузию между двумя соперничавшими претендентами на престол, Давидом Лашей, получившим Картли, и Давидом Нарином, сыном царицы Русудан, сохранившим только Имеретию. В малоазийском (конийском) сельджукском султанате отдал трон Кылыч-Арслану IV, которого предпочел царствовавшему до того момента его старшему брату Кей-Кавусу.

В своем стремлении упразднить все усиливавшуюся автономию, которой начинали пользоваться представители других ветвей Чингизидов, Гуюк столкнулся с лидером Джучидской, то есть старшей, ветви, Бату. В начале 1248 г. отношения между ними достигли такой напряженности, что оба начали готовиться к открытой войне. Под предлогом желания перебраться поближе к своему наследственному владению на Эмеле Гуюк отправился из Каракорума на запад. Со своей стороны Бату, предупрежденный принцессой Соркуктани, «главой» дома Тулуя, продвинулся на восток до Семиречья и достиг Алакмака, в семи днях пути от Кайлыка (недалеко от современного города Копал), очевидно, как полагает Бартольд, в Алатау, между Или и Иссык-Кулем. Столкновение казалось неизбежным, когда Гуюк, чей организм был преждевременно изношен вследствие злоупотребления спиртным и женщинами, умер в неделе пути от Бешбалыка, возможно, как полагает Бартольд, в районе Урунгу, или, по мнению Пеллио, к северо-востоку от Бешбалыка (Гучэна) (его смерть датируется апрелем 1248 г., точнее, между 27 марта и 24 апреля, по данным китайских источников). Ему было всего сорок три года[167].

Возможно, эта смерть спасла Европу от страшной опасности. Гуюк мечтал не только разгромить кипчакского хана, но и, по свидетельству Плано Карпини, покорить христианский мир. Как бы то ни было, на запад он, похоже, смотрел по-особенному. А вот приход к власти принцев из дома Тулуя, сначала Менгу и особенно Хубилая, поменял главное направление монгольских завоеваний, сменив его на дальневосточное.

Регентство Огул-Каймиш

После смерти Гуюка его вдова Огул-Каймиш, по рождению кереитка, как полагал д’Охсон, или меркитка, поправляет его Пеллио, стала регентшей. Это она в 1250 г. принимала в Тарбагатае, в районе Или и Кобака, родовом владении дома Угэдэя, послов Людовика Святого – доминиканцев Андре из Лонжюмо, его брата Ги, или Гийома, и Жана из Каркассона, прибывших через Персию и Талас. Она приняла как дань подарки короля Франции и потребовала от него более четко признать свою зависимость. Это посольство вернулось к Людовику Святому в Цезарею не ранее апреля 1251 г.

Огул-Каймиш хотела бы возвести на трон одного из принцев линии Угэдэя: либо Ширамуна, племянника Гуюка, либо, еще лучше (правда, он был слишком молод), своего сына от Гуюка, малыша Кучу. Но Бату, игравший теперь главную роль в качестве старейшины рода Чингизидов, решил отстранить Угэдэидов от престола. Он действовал заодно с вдовой Тулуя, Союркуктени или Соркуктани. Эта принцесса, кереитка по происхождению (она была племянницей ван-хана Тогрула[168]) и, как большинство кереитов, несторианка по вероисповеданию, была столь же умна, сколь ловка. В то время когда Гуюк начал строгое расследование злоупотреблений различных принцев-Чингизидов властью и незаконных присвоений полномочий в ущерб государству, было доказано, что именно благодаря ее руководству дом Тулуя всегда вел себя безупречно. Теперь она сочла, что пришло время ее семьи. Она сумела убедить Бату поддержать избрание великим ханом ее старшего сына от Тулуя, принца Менгу[169]. Поэтому именно Менгу назвал Бату в качестве кандидата на престол на курултае, созванном в его лагере на Аламаке, к северу от Иссык-Куля, видимо, в 1250 г. Впрочем, Менгу был избран одними лишь представителями домов Джучи и Тулуя, поскольку, как заметил Бартольд, представители домов Угэдэя и Чагатая либо вообще не присутствовали на Аламакском курултае, либо покинули Аламак до завершения выборов. Узнав об избрании Менгу, они категорически отказались его признать под предлогом, что собрание состоялось слишком далеко от священных Чингизовых мест и было недостаточно представительным. Тогда Бату решил созвать второй, более полный, курултай в священных местах – на Ононе или Керулене, куда пригласил и представителей домов Угэдэя и Чагатая, но на все его приглашения они, естественно, отвечали отказом.

Пренебрегая их оппозицией, Бату поручил своему брату Берке созвать курултай в Кодеу-арал или Кодоу-арал, на Керулене. Невзирая на протесты отпрысков дома Угэдэя, отказывавшихся признавать их отстранение от трона империи, и Йису-Менгу, главы Чагатайского улуса, поддерживавшего Угэдэидов, Берке провозгласил Менгу великим ханом (1 июля 1251 г., по данным Джувейни). Трон империи окончательно перешел от дома Угэдэя к дому Тулуя.

Относительная легкость, с какой был совершен этот государственный переворот, объясняется тем, что против Менгу, сильной личности, Угэдэиды могли выставить лишь молодых и весьма бесцветных принцев; также он объясняется той своего рода диктатурой, которую в период междуцарствия мог, в качестве старейшины рода Чингизидов и главы его старшей ветви, устанавливать Бату. Тем не менее истинно то, что отстранение от трона дома Угэдэя в пользу дома Тулуя стало разрывом с легитимной преемственностью, на что главные пострадавшие не могли хотя бы не попытаться отреагировать. Поэтому отстраненные Угэдэиды, в частности Ширамун, уже после заключительного курултая отправились ко двору нового великого хана, формально – воздать ему почести, а фактически попытаться захватить его с помощью верных им войск и свергнуть. Но их намерения были раскрыты, их эскорт разоружен, советники, в частности Хадак и Чинкай, казнены, а они сами арестованы.

Менгу сурово наказал своих несчастных кузенов. Бывшую регентшу Огул-Каймиш, которую он ненавидел («женщина более подлая, чем собака», говорил он Рубруку), раздев догола, подвергли пытке, после чего зашили в мешок и утопили (май – июль 1252 г.). Хубилай, младший брат Менгу, на время спас Ширамуна, увезя его в армию, действовавшую в Китае, но все-таки не смог позднее помешать Менгу утопить несчастного молодого человека. Куча, младший сын Гуюка, был отправлен в одну из областей к западу от Каракорума. Не решились казнить Кадана, который неожиданно покорился (и который в дальнейшем станет исполнителем приговоров Менгу, в частности в отношении Элжигидая), а также Хайду. Так что они оба сохранили Угэдэев улус на Или. Мы еще увидим, что Хайду еще поднимет мятеж под лозунгом восстановления легитимной династии Угэдэя и создаст огромные трудности преемнику Менгу. Наконец, Менгу приказал казнить главу Чагатайского улуса Йису-Менгу, который выступил против него, и заменил другим Чагатаидом, Кара-Хулагу, а потом вдовой последнего, принцессой Эргене (1252). Бури, еще один внук Чагатая, был выдан Бату и казнен этим принцем за оскорбление, нанесенное ему во время похода в Европу.

Царствование Менгу

Менгу – на момент вступления на престол ему было сорок три года – был, после Чингисхана, самым выдающимся из великих ханов. Немногословный, противник роскоши и разврата, из развлечений признающий только охоту, он вернул полную силу Ясе и предписаниям своего деда. Энергичный лидер, строгий, но справедливый правитель (он до последней монеты оплатил огромные долги, сделанные его предшественниками, но так и не погашенные до этого времени), суровый, но умный политик, способный военачальник, он полностью восстановил государственную машину, созданную Чингисханом. Не отказываясь (как это сделает его преемник Хубилай) от традиций своего рода, он завершил формирование в монгольской империи надежного административного аппарата и действительно превратил ее в правильно устроенное государство. В начале царствования выполнение обязательств перед Бату (который в буквальном смысле сделал его императором) привело, если не де-юре, то де-факто, как совершенно правильно заметил Бартольд, к разделу власти: к западу от Балхаша Бату правил практически независимо; но смерть Бату в 1255 г. снова сделала Менгу единственным реальным властителем монгольского мира. Чингизиды – вожди различных улусов, или уделов, считали, что имеют право не платить налоги или делить доходы государства с представителями центральной власти. Менгу прекратил эту практику. Очевидно, что если бы он прожил дольше или если бы его преемники продолжали его политику, монгольская империя не распалась бы на независимые ханства – дальневосточное, туркестанское, персидское, русское, а осталась бы относительно единым государством.

Воспитанный матерью-несторианкой, кереитской принцессой Соркуктани, Менгу благосклонно относился к несторианам. Своим канцлером он назначил несторианина, кереита Болгая. Но он покровительствовал также буддизму и даосизму. В 1251–1252 гг. он назначил состоять при своей особе главу даоистской церкви и буддистского «господина царства». Первым был монах Ли Чжэ-чан, вторым – лама «из западных стран», по имени На-мо. В это время особым благоволением монарха пользовался Ли Чжэ-чан. В 1255 г. Менгу присутствовал в Каракоруме на диспуте между буддистским монахом На-мо и даосистами. В 1256 г. при его дворе в Каракоруме состоялось нечто вроде буддистского церковного собора. «Все религии, – говорил он Рубруку, – как пять пальцев на одной руке». Но буддистам он говорил, что буддизм – это ладонь руки, на которой все остальные религии – пальцы. Действительно, похоже, что после того, как он некоторое время поддерживал баланс между буддистами и даосистами, Менгу все-таки склонился в пользу первых, особенно после диспута 1255 г., где даосисты были уличены в распространении фальшивок, искажавших происхождение буддизма. В остальном монгольский император использовал все культы в своих политических целях. С этой целью он назначил руководителем буддистов бонзу Кай Юаня, а руководителем даосистов – также деятеля, преданного монгольским интересам.

Путешествие Рубрука

В царствование Менгу Людовик Святой направил к монголам с миссией францисканца Гийома де Рубрука. Выехав из Константинополя 7 мая 1253 г., Рубрук по Черному морю приплыл в итальянские фактории в Крыму (в Солдайю он прибыл 21 мая). Когда Рубрук из Крыма попал в русскую степь, то есть в Кипчакское ханство, ему показалось, что он оказался в другом мире – кочевом, превратившемся после массовой резни тюрок-кипчаков в заросшую травой пустыню, где на горизонте то и дело внезапно возникали монгольские конные патрули. «Когда я оказался среди татар, мне поистине показалось, что я перенесся в иной век». Описание Рубруком монгольских орд стало классикой. «У них нет постоянных жилищ, ибо они поделили между собой Скифию, которая тянется от Дуная до Дальнего Востока, и всякий командир, смотря по тому, имеет ли он под своей властью большее или меньшее количество людей, знает пределы своих пастбищ и где он должен остановиться в зависимости от времени года. Зимой они спускаются в более теплые страны к югу, летом поднимаются на север». И Рубрук описывает монгольские войлочные палатки, поставленные на повозки и часто собирающиеся в передвижные деревни. Что же касается самих монголов, никто не описал их лучше нашего францисканца: «Мужчины выбривают себе на макушке головы четырехугольник. В углах затылка они оставляют волосы, из которых делают косы, которые заплетают, завязывая узлом до ушей». Одеваясь зимой в меха, летом они носят привезенный из Китая шелк. Наконец, в огромных количествах пьют кумыс – перебродившее кобылье молоко, монгольский национальный напиток – и вино.

31 июля Рубрук достиг расположенной в трех дня пути от Волги ставки Сартака, сына Бату. Хотя наш францисканец этого не заметил, Сартак был несторианином, и Рубрука к нему ввел некий христианин-несторианин по имени Койяк, «который считается одним из старших при дворе»[170]. Если рассказ Рубрука о том, что у Сартака он встретил тамплиера, и ложен, этот правитель был достаточно информирован о делах на Западе. Рубруку, говорившему ему, что самый могущественный государь христианского мира император, он ответил, что теперь гегемония перешла к Людовику Святому. Из ставки Сартака Рубрук, переправившись через Волгу, попал в орду Бату, расположенную на восточном берегу реки. «Бату сидел на высоком стуле, или троне, широком, как ложе, и целиком позолоченном, на который поднимались по трем ступеням; рядом с ним сидела одна из его жен; мужчины сидели справа и слева от этой дамы». Бату, в свою очередь, направил Рубрука ко двору великого хана Менгу. Францисканец переправился через реку Яик, или Урал, и оказался в азиатской степи, «этой обширной пустыне, подобной огромному морю». Он проехал вдоль Чу, провел шесть дней в Таласе, переправился через Или, прошел севернее его через населенный таджиками, говорящими по-персидски, город «Эквиус», который, по остроумному предположению Бартольда, может быть Ики-огузом Кашгари[171], потом через «Кайлак» (Кайлыка, недалеко от современного Копала), где процветала крупная несторианская община, равно как и уйгурская буддистская, где Рубрук услышал Om mani padme[172]. Со слов уйгуров Рубрук сообщает нам, что «татары (монголы) взяли их письменность и их алфавит, и что письма, которые хан Мангу (Менгу) отправляет вашему величеству (Людовику Святому) написаны на монгольском языке, но уйгурскими буквами».

30 ноября 1253 г. Рубрук выехал из Кайлыка и, проехав мимо восточной оконечности Балхаша, пересек район Эмеля или Тарбагатай, удел Угэдэидов, где на южных отрогах Алтая начиналась бывшая страна найманов, и наконец достиг орду Менгу, который дал ему аудиенцию 4 января 1254 г. «Нас привели ко дворцу и, когда войлок, что был перед дверью, подняли, мы вошли, запев гимн: A solis ortu[173]. Внутри весь дом был покрыт золотым сукном. Посередине стояла жаровня, в которой горел огонь из терновника и корней полыни и шариков коровьего навоза. Великий хан сидел на ложе, одетый в богатое платье на меху, блестящее, как шкура тюленя. Это был человек среднего роста, с плоским вздернутым носом, лет приблизительно сорока пяти. Хан приказал подать нам напитка, сделанного из риса, который был светлым и сладким, как белое вино; после того он приказал принести разных ловчих птиц, сажал себе на руку и довольно долго рассматривал. Потом он приказал нам говорить. Переводчиком был один несторианин».

В орде Менгу Рубрук с удивлением нашел уроженку лотарингского Меца, по имени Пакетта, которая была угнана из Венгрии, а теперь была служанкой одной из жен-несторианок этого монарха; сама она вышла замуж за русского, использовавшегося в качестве архитектора. Еще Рубрук нашел при каракорумском дворе парижского ювелира по имени Гийом Буше, «чей брат проживает на Большом мосту в Париже» и который последовательно служил вдовствующей принцессе Соркуктани, а потом младшему брату Менгу, Ариг-буге, также симпатизировавшему христианам. Рубрук заметил, что во время больших придворных праздников несторианские священники первыми приходят в своем церковном облачении благословить кубок великого князя, за ними следует мусульманское духовенство и «языческие», то есть буддистские и даосистские, монахи. Сам Менгу несколько раз вместе с супругой бывал на богослужении в этой церкви. «Он пришел туда, и ему принесли золоченое ложе, на котором он сел рядом с королевой, своей женой, против алтаря»[174].

Рубрук последовал за двором в Каракорум, куда прибыл 5 апреля 1254 г. Ювелир Гийом Буше, к которому очень благосклонно относились при дворе, принял его «с великой радостью. Его жена была дочерью сарацина, рожденной в Венгрии. Она хорошо говорила на французском и куманском. Мы также нашли там еще одного человека, по имени Базиль, сына англичанина, родившегося также в Венгрии и говорившего на тех же языках». На Пасху 1254 г. Рубрук был допущен в праздничную службу в несторианскую церковь Каракорума, для которой «ювелир Гийом изготовил скульптурное изображение Девы Марии на французский манер». Наряду в несторианской церковью в Каракоруме были две мечети и двенадцать пагод или других храмов «идолопоклонников». Рубрук вышел с крестом навстречу Ариг-буге, наиболее расположенному к христианам принцу императорской династии, который «протянул руку и сделал знак креста, на манер наших епископов». Однажды, когда в присутствии Рубрука происходил диспут между мусульманами и христианами, Ариг-буга открыто стал на сторону последних.

30 мая 1254 г., накануне дня Святой Троицы, в Каракоруме, в присутствии трех арбитров, назначенных Менгу, Рубрук участвовал в большом религиозном диспуте, в котором, став на позиции теизма, объединился с мусульманскими богословами против буддистских философов.

Рубрук покинул Каракорум 18 августа 1254 г., увозя ответ Менгу Людовику Святому: «Таково повеление Вечного Неба. Как есть лишь один Бог на небе, так и на земле единый государь, Чингисхан, сын Бога». Именем Вечного Неба и каана, его наместника на земле, Менгу требовал от короля Франции признать себя его вассалом. Везя это послание, Рубрук за два месяца и шесть дней доехал от Каракорума до Волги. По пути он встретил короля Армении Хетума I, направлявшегося ко двору великого хана, а в сентябре достиг орду Бату, вероятно обосновавшегося тогда в новой своей резиденции – Сарае. Оттуда через страну аланов и Дербентский проход Рубрук попал в Муган, где был принят Байджу-нойоном, командующим монгольской армией в Персии, тогда как его переводчик отправился в Тебриз к Аргун-аге, гражданскому губернатору той же самой Персии. Затем, через Нахичевань, где он отпраздновал Рождество, Эрзинджан, Кайсери (Кесарию) и Конью в сельджукском султанате, он добрался до Малой Армении и в Лаяццо сел на корабль до Кипрского королевства.

Король Киликийской Армении Хетум I, которого Рубрук встретил по дороге, проявил себя лучшим дипломатом, чем он. Рубрук жил в страхе спровоцировать монгольское вторжение. А ловкий армянский правитель делал все, чтобы спровоцировать это нападение на мусульман, к выгоде христианского мира. С этой целью он сначала побывал в Карсе, где была в то время ставка Байджу, командующего монгольской армией в Персии (1253). Оттуда, через Дербентский проход, он попал в ставку Бату на Нижней Волге, затем в орду Менгу, близ Каракорума. Там этот государь, «восседавший в великолепии славы», дал ему 13 сентября 1254 г. аудиенцию.

Менгу оказал этому верному вассалу наилучший прием и выдал ярлык, или грамоту, на право управления его землями и на защиту со стороны монголов, «грамоту, – сообщает нам армянский летописец Киракос, – скрепленную его печатью и содержащую строжайший запрет причинять малейший вред особе и государству Хетума. Также он дал ему грамоту, освобождающую от повинностей церкви». Другой армянский историк, монах Хайтон, в своем «La Flor des Estoires de la Terre d’Orient»[175] уточняет, что помимо этого Менгу дал своему гостю заверение, что огромная монгольская армия под командованием его брата Хулагу нападет на Багдад, уничтожит халифат, их «смертельного врага», и вернет Святую землю христианам[176]. И действительно, это обещание, хотя бы отчасти, осуществится. Полный уверенности, 1 ноября Хетум покинул монгольский двор и обычным путем – Башбалык (Гучэн), Алмалык (близ Кульджи), Амударья и Персия – вернулся в Киликию в июле 1255 г.

Война Менгу против империи Сун

Менгу дал новый импульс монгольским завоеваниям, прерванным со времени смерти Угэдэя. С одной стороны, на курултае в 1253 г., состоявшемся у истоков Онона, он решил, что его младший брат Хулагу завершит завоевание Персии, покорив Багдадский халифат и Месопотамию, после чего Хулагу отправится завоевывать Сирию (дальше мы рассмотрим развитие этого похода). С другой стороны, сам Менгу, вместе с еще одним братом, Хубилаем[177], активизирует войну против китайской империи Сун.

Действительно, несмотря на продажность ханчжоуского двора, бездарность министров и личную неспособность правителей династии Сун, китайцы оказали монгольским захватчикам неожиданно сильное сопротивление. Доблестный китайский военачальник Мэн Кун (ум. в 1246 г.) отбил у монголов важный город Сянъян, господствующий над средним течением реки Хань (1239) и долгое время вел с ними борьбу за Центральную Сычуань, где дважды разоренный ими Чэнту окончательно перешел в их руки только в 1241 г. В гигантском человеческом муравейнике, каким является Южный Китай, пересеченном многочисленными реками и горами, с большим количеством городов, можно было вести только осадную войну, в которой степные наездники чувствовали себя весьма неуютно. Завоевание Северного Китая, еще до Чингизидов, удавалось другим тюрко-монгольским ордам: хунну и сянбийцам в IV в., тоба в V в., киданям в X в., Цзиням в XII в. А вот в завоевании Южного Китая всех их, от тоба до Цзиней, постигла неудача. Чтобы завоевать Южный Китай, следовало вести войну по-китайски: крупными пехотными соединениями, с применением осадной техники, обслуживаемой китайскими или мусульманскими инженерами.

Менгу сосредоточил все свое внимание на китайских делах, намереваясь координировать до сих пор весьма разнородные усилия монгольских армий. Еще более, чем он, к этому стремился его младший брат Хубилай, принимавший данный проект близко к сердцу и лично заинтересованный в его осуществлении, поскольку тяготел к китайской культуре, и, вероятно, уже заранее решивший именно там искать счастье. В 1251 г. Менгу назначил его наместником завоеванных китайских областей, а потом отдал ему в удел Хунань (административную единицу, намного большую нынешней провинции с таким же названием, поскольку она включала территорию между старым руслом реки Хуанхэ и Янцзы до 110 градуса западной долготы), потом округ Кунчан на верхней Вэй, в нынешней Ганьсу. В исполнении его обязанностей Хубилаю помогал китайский ученый Яо Шу, в юности научивший его основам китайском письменности. В своем уделе Хунань он старался восстановить разрушенное войной сельское хозяйство, распределяя между крестьянами семена и инвентарь и превращая даже солдат в земледельцев.

Прежде чем атаковать империю Сун в лоб, на нижнем течении Янцзы, Хубилай, по приказу Менгу, обошел ее с фланга. Вместе с Урянкатаем, сыном великого Субудая, он приблизительно в октябре 1252 г. выступил из Шэньси, пересек Сычуань и вторгся в Юньнань. Последняя область, тогда не входившая в состав Китая, с VIII в. была частью отдельного царства – Наньчжао, или Дали, некитайского государства народа ло-ло или таев, которому всегда удавалось сохранять независимость своего горного края. Хубилай овладел вражеской столицей Дали и Шаньшанем (Юньнаньфу или Пинтинсян?), куда бежал далийский царь, называемый китайцами Тун-син-чжэ (1253). Впрочем, он оставил этого правителя на троне, как магараджу, но приставил к нему «монгольского» управляющего, которым был китаец Лю Шичжун. Несмотря на то что старая династия сохранилась, весь Юньань был разделен на монгольские военные округа[178]. Затем Урянкатай напал на тибетцев и принудил их – по крайней мере живших рядом – признать монгольский сюзеренитет.

В конце 1257 г. Урянкатай напал на царство Аннам (столица Ханой). Он вышел из Юньаня через Тонкинскую долину и разграбил Ханой (декабрь 1257 г.). Вскоре после этого царь Аннама Тран Тхай Тонг счел благоразумным признать себя вассалом монголов (март 1258 г.).

В сентябре 1258 г., на состоявшемся в Монголии курултае Менгу решил принять на себя командование в войне против китайской империи Сун. С главными силами монгольской армии он вторгся из Шэньси в Сычуань (октябрь 1258 г.) и взял Баонин (приблизительно в декабре 1258 г.), но, несмотря на все свои усилия, не смог овладеть Хэчжоу, ныне Хэцюань, важной крепостью в месте слияния Цзялинцзян и двух ее притоков, и умер возле этого города от дизентерии, которой заразился во время осады (11 августа 1259 г.).

В момент смерти Менгу его брат Хубилай, вышедший из Хэбея с другой монгольской армией, осаждал Вучжоу, нынешний Вучан, на среднем течении Янцзы, напротив Ханькоу в Хубэе. В это же время Урянкатай (вернувшийся из Тонкина в Юньань в конце 1257 г.) пришел из Юньаня в Гуанси, где атаковал Гуйлинь, а затем вернулся в Юньань осаждать Чанша. Таким образом, империя Сун подвергалась нападениям одновременно с севера, с запада и с юга, когда смерть Менгу дала ей короткую передышку. Действительно, Хубилай, желая развязать себе руки для борьбы за трон Чингисхана, поспешил заключить с сунским министром Цзя Сыдао мир или перемирие, по которому границей между двумя империями стала Янцзы, и вернулся со своей армией в Хэбей.

Глава 3. Хубилай и монгольская династия в Китае

Соперничество между Хубилаем и Ариг-бугой

Менгу оставил трех братьев: Хубилая, Хулагу и Ариг-бугу. Хулагу, с 1256 г. являвшийся персидским ханом, находился слишком далеко, чтобы заявить о своих правах на императорский трон. Оставались Хубилай и Ариг-буга. Ариг-буге, как самому младшему, была поручена охрана родной страны, своего рода губернаторство монгольской столицы Каракорума. Управляя Монголией, он намеревался созвать в ней курултай для выборов нового великого хана. Но Хубилай опередил его. Приведя свою армию из Вучана на север, он остановился на границе Китая и Монголии, в Шанту, ныне Кайпин, где незадолго до того обустроил свою летнюю резиденцию (возле современного Долон-нора, между Чахаром и Джехолом). Там, 4 июня 1260 г., своими сторонниками, в первую очередь своей армией, он был провозглашен великим ханом[179]. Ему тогда было сорок четыре года.

Разумеется, по династическому праву Чингизидов это избрание было не слишком законным. Курултай по традиции должен был собираться в Монголии, в присутствии заранее приглашенных представителей четырех Чингисхановых улусов. Со своей стороны Ариг-буга в Каракоруме без колебаний тоже принял титул великого хана; его поддерживал кереит-несторианин Болгай, бывший при Менгу главным министром; даже в Китае военачальники, командовавшие войсками в Шэньси и Сычуани, склонялись на его сторону, но Хубилай сумел быстро привлечь на свою сторону войска этих двух провинций. Победа сил Хубилая над отрядами командиров, поддержавших Ариг-бугу, имевшая место восточнее Ганьчжоу (Ганьсу), закрепила за первым владение монгольским Китаем. Развивая свое преимущество, Хубилай провел конец 1260 г. на реке Онгкин, южнее Каракорума, тогда как Ариг-буга удалился на Верхний Енисей. И тут Хубилай допустил ошибку, решив, что война окончена. Он вернулся в Китай, оставив в Каракоруме обычный гарнизон. В конце 1261 г. Ариг-буга вернулся, выбил этот гарнизон из города и двинулся навстречу сопернику. На окраине Гоби произошло два сражения: первое, в котором Хубилай, одержав победу, совершил новую ошибку, не послав за Ариг-бугой погоню, и второе, через десять дней после первого, крайне ожесточенное, но не выявившее победителя.

На стороне Ариг-буги был принц Хайду, глава дома Угэдэидов, правившего на Эмеле, в Тарбагатае, и Чагатаид – принц Алгу, или Алугу, которому он помог отобрать Чагатайский улус у его кузины Эргене. Благодаря этой поддержке его силы были вполне сравнимы с силами его противника, но в конце 1262 г. Алгу отделился от Ариг-буги, чтобы сблизиться с Хубилаем. Это неожиданное дезертирство в корне изменило ситуацию. Пока Хубилай заново брал Каракорум, изгоняя из монгольской столицы войска Ариг-буги, последний вел на Или малую войну против Алгу. В конце концов оказавшийся между двумя противниками Алгу-буга сдался Хубилаю (1264). Хубилай простил его, но казнил нескольких главных его сторонников, в том числе министра-несторианина Болгая (1264). Остаток жизни, вплоть до самой смерти, наступившей в 1266 г., Ариг-буга провел практически на положении узника.

Завоевание Хубилаем империи Сун

Покончив с этим внутрисемейным соперничеством, Хубилай смог возобновить завоевание империи Сун. Сунский император Дуцзун (1265–1274) слишком доверял своему бездарному министру Цзя Сыдао, который своими действиями зачастую мешал действиям военачальников; а после смерти Ду-цзуна Цзя Сыдао короновал четырехлетнего ребенка Гунди (1275–1276), от имени которого правил сам. Хубилай же в этой войне опирался на двух талантливых полководцев – Баяна и Аджу (последний был сыном Урянкатая и внуком Субудая), которым помогал уйгур Ариг-гайя. В 1268 г. Аджу предпринял осаду двух городов-близнецов, Сянъяна и Фаньчэна, господствовавших над нижним течением Хань, в Хубэе. Эта знаменитая осада продолжалась пять лет (1268–1273). В ней было много героических эпизодов, вроде попытки доставить в Сянъян продовольствие по реке, которую предприняли два отважных китайских командира: Чжан Гуй и Чжан Шунь; эта попытка стоила обоим жизни. Тем не менее Люй Вэньчжуан, руководивший обороной Сянъяна, упорно сопротивлялся. Тогда Ариг-гайя вызвал из Месопотамии (11272) двух знаменитых мусульманских инженеров, Ала ад-Дина из Мосула и Исмаила из Хиллы с осадными машинами, которые в конце концов сломили сопротивление осажденных. Фаньчэн был взят в феврале 1273 г., а в марте Люй Вэньчжуан, доведенный придворными интригами, сдал Сянъян.

Овладев средним течением реки Хань, Баян и Аджу спустились вниз по течению Янцзы, завоевав в 1275 г. крепости Восточного Хубэя (Аньцзин, Чичжоу, Вуху, Тайбин и Нинго) и Цзянсу (Нанкин и Чжэнцзян).

Затем Баян вторгся в Чжэцзян и дошел до огромной сунской столицы Чанчжоу. В отчаянии императрица-регентша сдала город (январь – февраль 1276 г.). Баян отправил (25 февраля 1276 г.) малолетнего императора к Хубилаю, который обошелся с ним очень гуманно. Можно оценить путь, пройденный монголами со времен Чингисхана: всего за два поколения из полудикарей с Онона они поднялись на уровень народов с древней цивилизацией.

Оставалось покорить собственно юг, где китайцы сопротивлялись до конца. Ариг-гайя взял важные города: Чанша в Хунани и Гуйлинь в Гуанси (1276). Война, которую в то время Хубилай вел в Монголии против своих мятежных родственников, дала верным сторонникам Сунов короткую передышку, и они попытались реорганизовать свои силы в Фуцзяни и Гуантуне. Но монголы, возобновив наступление под командованием полководца Согету, отобрали у них один за другим порты Фуцзяни (Фучжоу, Цюаньчжоу, 1277) и Гуантуна (Кантон, 1277 и Чжаочжоу, 1278). Последние китайские патриоты под командованием героического Чжан Шицзе и с новым маленьким сунским принцем – девятилетним Дибином – укрылись на кораблях своего флота. 3 апреля 1279 г. этот флот, атакованный монгольской эскадрой близ островка Ячжань юго-западнее Кантона, был уничтожен, частью захвачен в плен, частью рассеян. Маленький Дибин утонул.

Впервые в истории в руки тюрко-монгольских завоевателей попал весь Китай, включая южный. То, чего не смогли добиться ни тюрки-тоба в V в., ни тунгусы-чжурчжэни в XII в., достиг Хубилай. Он осуществил мечту, которую на протяжении десяти веков неосознанно стремились реализовать «все, кто живет в войлочной палатке». Вместе с ним владыками Китая, то есть самой густонаселенной оседлой азиатской цивилизации, стали «все сыны Серого волка и Лани». Это завоевание было достаточно медленным, чтобы самортизировать наиболее негативные последствия. Действительно, если внук кочевников Хубилай завоевал Китай, то он сам был завоеван китайской цивилизацией. И тогда он смог осуществить неизменную цель своей личной политики: стать настоящим Сыном Неба, превратить монгольскую империю в китайскую. С этой стороны путь был свободен. После гибели династии Сун он становился легитимным властелином существовавшей пятнадцать веков оседлой империи. Его династия, принявшая имя Юань (1280–1368), мечтала только об одном – продолжить дело предшествующих двух десятков китайских династий. Видимый знак этой китаизации: Хубилай, отняв Каракорум у Ариг-буги, никогда там не жил. С 1256–1257 гг. он избрал в качестве летней резиденции город Шанту, или Кайпин, возле Долон-нора, в нынешнем Восточном Чахаре, где приказал построить дворцовый комплекс. В 1260 г. он сделал своей столицей Пекин. В 1267 г. он начал строить на северо-востоке пекинской агломерации новый город, названый им Дайду, «Великая Столица», который также известен под названием Ханский город, Ханбалык западных путешественников. Он станет зимней резиденцией монгольских монархов, тогда как Шанту останется летней.

Войны Хубилая с Японией, в Индокитае и на Яве

Став китайским императором, Хубилай потребовал от других дальневосточных государств, которых традиционная китайская политика считала, обоснованно или нет, своими естественными сателлитами, принесения ему вассальной присяги.

Корея, хотя и оккупированная монгольскими гарнизонами, пребывала в состоянии непрекращающегося восстания. Корейская династия бежала на островок Канхвадо, напротив Сеула, откуда руководила сопротивлением. Тем не менее в 1258 г. старый король Коджон в конце концов отдал Менгу своего сына Вонджона в качестве заложника. Хубилай, как только взошел на трон, отправил молодого человека в Корею царствовать. Он женил его на своей дочери, и с этого момента корейская династия, породнившаяся с династией Юань, стала ее покорным вассалом.

Также Хубилай потребовал вассальной присяги и от Японии. После того как регент Японии, сиккэн Ходзё Токимунэ (1251-1284), дважды отказывался это сделать, Хубилай отправил на острова флот из 150 кораблей с экспедиционным корпусом, который отошел от юго-восточного побережья Кореи, опустошил небольшие острова Цусима и Икисима и причалил к берегу в заливе Хакосаки, на острове Кюсю, провинция Тикудзэн, возле Симоносекского пролива (1274). Но морские походы не были сильной стороной степных воинов; тем более что они составляли лишь ядро армии вторжения, а основной контингент был сформирован из вспомогательных китайских и корейских войск, имевших очень низкую боеспособность. Как бы то ни было, японские князья (даймё) острова Кюсю, оправившись от первоначальной растерянности, вызванное, как уверяют, применением китайцами огнестрельного оружия, заняли оборону возле Мидзуки и оказали такое энергичное сопротивление захватчикам, что заставили их убраться восвояси.

В 1276 г. новое повеление Хубилая подчиниться, новый отказ Ходзё Токимунэ. В июне 1281 г. Хубилай, после долгой подготовки, отправил против Японии еще более мощную армаду, насчитывавшую, как утверждают, 45 000 монголов и 120 000 китайцев и корейцев, которые высадились на Кюсю, в заливе Хакодзаки, и на островках Такасима и Хирадо, провинция Хидзэн. Но и на этот раз монгольские войска, оказавшиеся в непривычных для них условиях, и китайско-корейские отряды с их низкой боеспособностью не смогли устоять перед яростью японских воинов. Тем более что 15 августа 1281 г. страшный тайфун разметал или потопил монгольскую эскадру. Монгольская армия, отрезанная от своих баз, была уничтожена или взята в плен.

Не более удачлив был Хубилай и в Индокитае. В то время Индокитай был поделен между четырьмя большими государствами: королевством Аннам (Тонкин и север нынешнего Аннама), близким по культуре к Китаю; королевством Чампа (центр и юг нынешнего Аннама), с малайско-полинезийским населением, индийской, брахманистской и буддистской культурой; кхмерской империей, или Камбоджей, с мон-кхмерским по этническому составу населением и тоже смешанной индийско-брахманистско-буддистской культурой; и бирманской империей с буддистским по вероисповеданию бирмано-тибетским населением с индийской культурой; от нее зависело Пегу, населенное исповедующими буддизм монкхмерами. В 1280 г. магараджа Чампы, Индраварман IV, запуганный послами Хубилая, согласился признать над собой монгольский протекторат, но народ не допустил превращения своей страны в китайскую провинцию (1281). Тогда Хубилай отправил морем из Кантона в Чампу небольшую армию под командованием Согету (по-китайски Со-ту), которая захватила чампскую столицу Виджаю, или Шабан, возле современного Биндиня (1283), но так и не смогла победить чампийцев в партизанской войне и вынуждена была вернуться так же по морю обратно. В 1285 г. Хубилая отправил в Индокитай, на этот раз через Токин и Лансон, более многочисленную армию, которой командовал один из его сыновей, принц Тогон или Туган, против аннамитов. Тогон одержал победу при Бакнине, дошел до Ханоя, но затем был разбит при Тьонзыоне, в Дельте, и отброшен в Китай. Тем временем Согету захотел взять Тонкин ударом с тыла, с юга; высадившись в Чампе, он прошел через территории провинций Нгеан и Тханьхоа навстречу Тогону, но был внезапно атакован аннамитами и убит при Тайкьете (1285). Во время нового похода через Тонкин в 1287 г. монголы снова оккупировали Ханой, но не смогли в нем удержаться и были вынуждены уйти. Король Аннама Чан Нян Тон (1278–1293), успешно отразив все атаки, вернулся в свою столицу триумфатором; тем не менее в 1288 г. он счел благоразумным признать себя вассалом Хубилая; однако, поскольку он отказался лично прибыть в Пекин, Хубилай задержал его посла Дао Ту Ки (1293). Император Тэмур, преемник Хубилая, вынужден был на конец-то помириться со своим давним «мятежным вассалом» (1294). Король Чампы тоже принес вассальную присягу.

В Бирме монголы в 1277 г. овладели ущельем Бхамо, открывавшим им путь в долину Иравадди (Марко Поло очень ярко описал сражение, в котором монгольские лучники одолели бирманских боевых слонов). В 1283–1284 гг. они вновь вторглись в страну, и бирманский правитель король Паган Наратихапате (1254–1287) бежал из столицы. Однако лишь в 1287 г., во время третьего похода, монголы сумели пройти по долине Иравади до бирманской столицы Пагана, которую разграбили. В 1297 г. новый король Пагана Киозва признал себя вассалом Хубилая, чтобы прекратить их грабежи. В 1300 г. монголы вновь вторглись в Бирму, чтобы восстановить порядок между мелкими князьками, оспаривавшими друг у друга трон королей Пагана.

Влияние монголов ощущалось вплоть до Камбоджи. В 1296 г. преемник Хубилая, император Тэмур, отправит в эту страну посольство, участник которого, Чжоу Дагуань, оставит отчет о своей миссии. В 1294 г. два тайских (сиамских) королевства, Чиангмай и Сукхотай, признают себя вассалами монгольской династии Юань.

Наконец, в январе 1293 г. Хубилай отправил из Цюаньчжоу тридцатитысячный экспедиционный корпус на Яву. Верховным правителем Явы был король расположенного на востоке острова государства Кедири. Монгольская армия под командованием китайцев Шэ Би и Гао Сина разбила его возле Маджапагита, благодаря помощи другого яванского правителя, по имени Раден Виджайя. Монголы заняли вражескую столицу, Кедири или Даху. Но затем Раден Виджайя выступил против них и заставил уйти с острова. Став освободителем Явы, он основал империю Маджапагит.

Борьба Хубилая против Хайду

Эти «колониальные» войны имели для Хубилая гораздо меньшее значение, чем борьба, которую ему пришлось вести в Монголии против Чингизидов из других ветвей, в частности против Хайду, внука Угэдэя, управлявшего уделом Угэдэидов на реке Или и в Тарбагатайских горах. Этот монгол, оставшийся верным старым традициям и образу жизни своего народа, был живой антитезой уже частично китаизировавшемуся монголу Хубилаю. Очевидно, многие монголы и монголизированные тюрки не без удивления отнеслись к переносу центра империи в покоренный Китай, к трансформации великого хана в Сына Неба. Первым представителем этой оппозиции был Ариг-буга. Хайду собирался играть ту же роль, но он обладал много большей силой характера и неукротимой энергией. В противовес дому Тулуя, который, в лице Хубилая, казалось, отбросил чистоту Чингисхановых установлений, он начал возвышать влияние дома Угэдэя, отстраненного от императорской власти в 1251 г., то есть, в общем, хотел восстановить в своем лице легитимную власть; по меньшей мере, выкроить себе обширное ханство в Центральной Азии за счет монгольских владений Хубилая и туркестанских владений Чагатаидов.

Как мы увидим дальше, сначала Хайду выступил против Чагатаидов. Между 1267-м и 1269 гг. он победил Чагатаида Барака, отнял у него Или и Кашгарию, оставив одну лишь Трансоксиану. Преемники Барака были всего лишь вассалами Хайду, который по собственному усмотрению назначал и смещал их. Став властелином Центральной Азии, Хайду принял титул каана и напал на Хубилая.

Вести войну против Хайду Хубилай поручил (1275) своему четвертому сыну, принцу Номухану, или Номохану, отправив его в армией в Алмалык (рядом с современной Кульджой, на Или). Номохана сопровождал блестящий штаб из принцев, в числе которых был его двоюродный брат Ширеки, сын Менгу, и Туктимур. В 1276 г. Туктимур, недовольный Хубилаем, вовлек Ширеки в заговор. Они вдвоем предательски захватили Номохана, объявили себя сторонниками Хайду и выдали Номохана хану Кипчака – Менгу-Тимуру, союзнику Хайду. В свой мятеж они вовлекли Сарабана, второго сына Чагатая, и других Чингизидов. Из Алмалыка Хайду пришел в Каракорум (1277). Положение Хубилая было очень сложным. Он отозвал из Китая лучшего своего полководца Баяна. Баян разбил Ширеки на Орхоне и отбросил к Иртышу, тогда как Туктимур укрылся в стране киргизов, в Танну-Ола, где собрал новые силы и внезапно атаковал императорский авангард. В результате своего поражения Ширеки Туктимур и Сарабан переругались. Ширеки убил Туктимура; потом Ширеки и Сарабан начали войну между собой, и после довольно бессвязных маневров Сарабан, взявший в плен Ширеки, сдался Хубилаю, передав ему своего пленника. Хубилай простил Сарабана, но Ширеки сослал на остров. Вскоре принц Номохан был выпущен на свободу (1278). В общем, коалиция развалились из-за бездарности врагов Хубилая.

Но Хайду оставался в состоянии войны с Хубилаем, и он-то, по крайней мере, обладал лидерскими качествами. Властитель Эмеля, Или и Кашгарии, сюзерен Чагатаидов, от владений которых он оставил им одну Трансоксиану, он был настоящим ханом Центральной Азии, противостоящим Хубилаю, хану Дальнего Востока. В 1287 г. он сформировал новую коалицию, в которую вовлек вождей боковых ветвей, происходящих от братьев Чингисхана. В эту коалицию вошли принцы Найан, Сигтур или Сигтур и Кадан. Владения Найана, происходившего или от самого младшего из братьев Чингисхана, Темуге-отчигина, либо от его единокровного брата Бельгутая, находились рядом с Маньчжурией; он был несторианином и, как уверяет Марко Поло, изображал крест на своем знамени, или туге. Сингтур был внуком Хасара, первого брата Чингисхана. Кадан происходил от Хачиуна, второго брата Чингисхана. Их владения также находились рядом с Восточной Монголией и Маньчжурией. Если бы Хайду, ведущему свои войска из Центральной Азии и Западной Монголии, удалось соединиться с войсками Найана, Сингтура и Кадана, собранными на границе с Маньчжурией, положение Хубилая могло бы стать угрожающим.

Хубилай действовал быстро. Он приказал Баяну расквартировать его войско в районе Каракорума, чтобы остановить продвижение Хайду. При себе он оставил военачальника Йису-Тимура, сына великого Боорчу, самого преданного соратника его деда Чингисхана. Из китайских портов в низовьях Янцзы императорский флот доставил в устье Ляохэ огромное количество продовольствия для этой кампании, в которой действительно решалась судьба монгольской империи. Армию Найана они нашли стоящей лагерем близ Ляохэ, прикрывшись, по монгольскому обычаю, рядом повозок. Хубилай, которому было семьдесят два года, наблюдал за сражением с деревянной башни, которую несли или тянули четыре слона. Рашид ад-Дин рассказывает, что в этот день удача не раз склонялась то на одну, то на другую сторону. В конце концов победу одержал Хубилай, очевидно, как сообщает китайская история, благодаря численному преимуществу, а также благодаря слиянию монгольских и китайских воинских частей. Найан попал в плен. Поскольку с внучатым племянником Чингисхана следовало обращаться с уважением, Хубилай казнил его без пролития крови: задушив в войлочном ковре (1288). Несториане, скомпрометированные расположением к ним Найана, могли опасаться репрессий, но Хубилай не стал возлагать на христианство вину за мятеж. Тэмур Олджейту, внук и будущий преемник Хубилая, завершил подавление мятежа, разгромив Кадана и усмирив Маньчжурию и соседние монгольские округа.

Хайду потерял всякую надежду вмешаться в дальневосточные дела. Но он хотя бы остался господином Западной Монголии к западу от Хангая, а также Туркестана. Один из внуков Хубилая, принц Гамала[180], которому была поручена оборона Хангайских гор от людей Хайду, был разбит этим последним, окружен возле Селенги и лишь с большим трудом избежал плена. Хубилай, несмотря на преклонный возраст, счел необходимым лично прибыть на место и выправить ситуацию (июль 1289 г.). Но Хайду, применяя тактику кочевников, уклонился от боя. Баян, оставленный командующим императорской армии в Монголии с центром в Каракоруме, совершил в 1293 г. победоносный рейд против войск мятежника. В том же году на посту командующего его сменил принц Тэмур, внук Хубилая. Назначенный первым министром Хубилая Баян умер вскоре после этого, в 1295 г.

Хубилай не увидел окончания войны с Хайду. Когда великий император умер 18 февраля 1294 г., глава дома Угэдэидов по-прежнему оставался властителем Монголии к западу от Хангая и Центральной Азии. Внук и преемник Хубилая, император Тэмур Олджейту (1294–1307), продолжил борьбу. Главным союзником и вассалом Хайду в это время был Дува, глава Чагатайского улуса в Туркестане. В 1297–1298 гг. Дува внезапно напал и пленил доблестного онгутского принца Кергюза (то есть Георгия; как мы помним, онгуты были несторианами), который командовал императорскими войсками в Монголии и был зятем императора Тэмура Олджейту. Затем Дува попытался так же застать врасплох другую императорскую армию – принца Ананды, прикрывавшую границу страны тангутов (Западное Ганьсу). Но врасплох застали и обратили в бегство его. Он отомстил, казнив своего пленника Кергюза (1298).

В 1301 г. Хайду предпринял последнее наступление на империю. Сопровождаемый многочисленными принцами Угэдэйского и Чагатайского домов, он выступил на Каракорум, где губернаторствовал принц Хайсан, племянник императора Тэмура. Крупное сражение произошло в августе 1301 г. между Каракорумом и рекой Тамир, притоком Орхона. Хайду был побежден и умер во время отступления.

Чапар, сын Хайду, наследовал ему в качестве главы улуса Угэдэя на Эмеле и в Тарбагатае и выступал в той же роли антиимператора, оспаривая права дома Хубилая. Дува, глава Чагатайского улуса, сначала продолжал относиться к нему как к своему сюзерену, но затем, устав от бесконечных войн против империи, убедил его в свою очередь признать сюзеренитет императора Тэмура. В августе 1303 г. послы двух принцев прибыли к пекинскому двору принести вассальную присягу, что стало важным актом, восстановившим единство монголов и вернувшим Угэдэйский и Чагатайский улусы в положение вассалом Тулуйского улуса. Затем, как мы увидим дальше, Дува и Чапар поссорятся: первый захватит в плен второго и заставит отдать оба Туркестана (ок. 1306 г.). После смерти Дувы (ок. 1306–1307) Чапар попытался восстановить гегемонию Угэдэйского улуса над Чакатайским, напав на хана Кебека, сына и наследника Дувы (ок. 1309), но был побежден им и не нашел лучшего выхода, кроме как бежать к китайскому великому хану.

Так закончилось существование Угэдэйского улуса, который из своего центра на Эмеле, в Тарбагатае, на протяжении сорока лет (1269–1309 гг. приблизительно) доминировал в Центральной Азии и уравновешивал влияние дома Хубилая.

Дом Хубилая, монгольская династия Китая, остался единственным сюзереном всех прочих монгольских ханств. Пекин остался столицей мира вплоть до Дуная и Евфрата.

Рассказывая о борьбе дома Хубилая против дома Угэдэя, мы были вынуждены забежать далеко вперед, чтобы показать окончание этой борьбы, завершившейся через пятнадцать лет после смерти Хубилая. Теперь же мы вернемся назад и рассмотрим то, что можно назвать «внутренней политикой» этого монарха.

Царствование Хубилая: монгольская политика и китайская политика

Политика Хубилая была двойственной, в зависимости от того, считать ли его – и считал ли он себя – великим ханом, наследником Чингисхана, или Сыном Неба, наследником девятнадцати китайских династий. С монгольской точки зрения он полностью сохранял в принципе (если не в действительности) духовное единство Чингизидовой империи. Верховный хан, носитель власти Чингисхана и Менгу, он не переставал требовать повиновения от крупных Чингизидовых уделов, превратившихся в автономные ханства. Чтобы добиться этого повиновения от домов Угэдэя и Чагатая, он полжизни вел войны в Монголии. Персия же, где царствовал его брат Хулагу, являлась обычной провинцией его империи. Персидские ханы Хулагу (1355–1265), Абага (1265–1281) и Аргун (1284–1291) были в его глазах обычными ильханами, или второстепенными ханами, губернаторами высокого ранга, получавшими от него право на управление и остававшимися в тесном контакте с ним. Властелин всего Китая, теоретический сюзерен Туркестана и монгольской России, реальный сюзерен Ирана, Хубилай, согласно замечанию Марко Поло, был действительно «великим государем», «самым могущественным из людей, имевшим такое множество земель и сокровищ, каких не имел никто в мире, со времен Адама до сего дня».

Наследник Чингисхана в остальной Азии, в Китае Хубилай желал быть верным последователем предыдущих девятнадцати династий. Никогда еще Сын Неба не относился к своей роли так серьезно. Его направленное на восстановление нормальной жизни правление залечило раны столетней войны. После падения Сунов он не только сохранил государственные институты и управленческие кадры свергнутой династии, но и приложил все усилия, чтобы добиться личного перехода на его стороны чиновников на местах. Завоевав территорию, он сумел завоевать и души, и самым славным его деянием, возможно, следует считать не полное завоевание Китая, а его умиротворение.

Предметом особых забот Хубилая был вопрос коммуникаций, имеющий колоссальное значение для управления и снабжения огромной империи. Он повелел починить имперские дороги, засадить их обочины деревьями для создания тени, построить через равные промежутки пути караван-сараи. Имперской почтовой службе было выделено более двухсот тысяч лошадей, распределенных между почтовыми станциями. Для снабжения Пекина продовольствием он приказал починить и увеличить большой императорский канал, по которому в столицу везли из Центрального Китая рис. Для борьбы с голодом он восстановил действие древнего китайского закона, дополненного в период Кайфэнских Сунов знаменитым Ван Аньши. В урожайные годы государство скупало излишки урожая и закладывало общественные хранилища. В случае неурожая и повышения цен эти хранилища открывались, и зерно раздавалось бесплатно. С другой стороны, была реорганизована система социального обеспечения. Указ 1260 г. предписывал вице-королям оказывать помощь пожилым образованным людям, сиротам, больным, калекам. По указу 1271 г. были созданы больницы. Помимо влияния китайских традиций управления здесь можно увидеть и результат сильного влияния на сознание Хубилая буддизма. Раздача риса и проса нуждающимся семьям производилась регулярно. По словам Марко Поло, сам Хубилай ежедневно кормил 30 000 нищих.

Единственной сферой, в которой в это царствование не было успехов, являются финансы. У Сунов Хубилай отметил использование чао, то есть бумажных денег. Он сделал эту практику повсеместной и положил ее в основу своей финансовой политики. В 1264 г. он издал настоящий закон о максимуме[181], который устанавливал стоимость основных товаров в бумажных деньгах. Его первый министр финансов, уроженец Бухары мусульманин Сеид Эджель (ум. в 1279), насколько можно судить, еще удерживал эмиссию в разумных пределах. Легкомысленность стали проявлять последующие министры, сначала трансоксианец Ахмед Фенакети (ум. в 1282), затем уйгур Санга. Оба практиковали политику гиперинфляции, быстро обесценившую чао. Изыскивая средства, они прибегали к частым девальвациям и введению монополий. Ахмед, убитый в 1282 г., был посмертно разжалован Хубилаем. Санга был приговорен к смерти за махинации (1291). После окончания царствования Хубилая пришлось (1303) отказаться от понижения курса ранее выпущенных ассигнатов и выпустить новые, которые в свою очередь обесценились.

Религиозная политика Хубилая и его преемников: буддизм

Хубилай, как сообщает Марко Поло, проявлял самую широкую терпимость ко всем культам, хотя в 1279 г. он на какое-то время восстановил действие предписаний Чингисхана, запрещавших ритуальный забой скота, что входило в противоречие с мусульманским обычаем, и однажды выразил сильное раздражение по поводу содержащейся в Коране обязанности вести священную войну с «неверными». Кроме того, симпатии к буддизму в какой-то момент вызвали его некоторую личную неприязнь к даосизму – традиционному сопернику буддизма. Действительно, буддизм пользовался его совершенно особым благоволением. Именно таким он останется в монгольских преданиях. Монгольский историк Сананг Сетчен, будучи сам благочестивым буддистом, дойдет до того, что присоединит к титулам Хубилая кутукту (достопочтенный, божественный). Еще до своего восшествия на престол, в царствование Менгу, он организовал в Шанту диспут, на котором буддисты победили даосистов (1258). На этом знаменитом диспуте буддистскую доктрину отстаивали Намо, уже выступавший перед Менгу, и молодой тибетский лама Фагс-па. Как и на диспуте 1255 г., они доказали, что даосисты распространяют апокрифы, искажающие историю возникновения буддизма и делающие из него вторичное по отношению к даосизму учение. В результате этого спора Хубилай издал указы, предписывающие сжечь подозрительные работы и вернуть буддистам монастыри, которые у них незаконно захватили даосисты (указы от 1258, 1261, 1280, 1281 гг.). Став императором, как рассказывает Марко Поло, он с большой помпой принял буддистские реликвии, присланные ему цейлонским раджой.

Главным помощником Хубилая в вопросах буддизма был тибетский лама Фагс-па, родившийся около 1239 г. и умерший, очевидно, 15 декабря 1280 г. Фагс-па был племянником и преемником пандита Са-скии, то есть настоятеля монастыря Са-ския в провинции Цзан. Хубилай, вызвавший этого человека с Тибета, использовал его для обращения монголов в буддизм и одновременно для обеспечения вассалитета тибетцев. Он назначил его «господином царства» (го-ши) – заимствованный у древнего китайского буддизма титул, ставивший под его политико-религиозное управление тибетские провинции (около 1264 г.). До этого времени монголы не знали другого алфавита, кроме уйгурского. По просьбе Хубилая Фагс-па составил для них новую письменность, названную dürbäldjin, или квадратную, на основе тибетского алфавита (1269). Однако, по мнению Пеллио, роль Фагс-па в этом деле несколько преувеличена, кроме того, успех квадратного письма весьма эфемерен, поскольку и позднее монголы продолжали пользоваться алфавитом, скопированным с уйгурского (с некоторым отличием в начертании букв, которое у них более угловатое) и ставшим их национальной письменностью; именно уйгурским письмом написаны документы монгольской канцелярии, дошедшие до наших времен. По этому поводу Пеллио отмечает, что уйгурский алфавит имел тот недостаток, что лишь частично передавал звуки монгольского языка XIII в., не делая различия между о и у, опуская начальный х и т. д. Также уйгурский алфавит меньше, чем фагс-пасский, различает горловые звуки.

Большинство преемников Хубилая, начиная с его внука Тэмура, царствовавшего сразу после него (1294–1307), проявили себя, как и он, ревностными буддистами. Однако другой внук Хубилая, принц Ананда (несмотря на свое санскритское буддистское имя), склонялся к исламу. «Он знал наизусть Коран, достиг совершенства в арабском письме» и с жаром пропагандировал магометанство в стране тангутов (Нинся), вице-королем которой был. Тэмур попытался вернуть его к буддизму, а когда это не получилось, даже посадил на некоторое время в тюрьму. После смерти Тэмура (10 февраля 1307 г.) Ананда попытался захватить трон, но его кузен Хайсан взял верх и убил его. За время своего царствования (21 июня 1307 г. – 27 января 1311 г.) Хайсан показал себя очень набожным буддистом. Он приказал перевести на монгольский язык многие канонические буддистские тексты. Образованные китайцы-конфуцианцы упрекали его за предпочтение, отдаваемое ламам. Возможно, в качестве ответа администрация отменила как для буддистского, так и даосистского духовенства освобождение от налогов имущества, взятого по праву мертвой руки[182], которым они пользовались до этого времени. При правнуке Хубилая, Есун-Тэмуре, царствовавшем с 1323 (4 октября) по 1328 г. (ум. 15 августа), министр Чжан Гуй, от имени конфуцианских кругов, публично протестовал против милостей, которыми пользовались ламы. В частности, в Шэньси наблюдался наплыв тибетских монахов. «Эти ламы, – говорилось в одном донесении того времени, – разъезжают на лошадях по западным провинциям, нося на поясе паспорта, написанные золотыми буквами. Они рассыпаются по городам и, вместо того чтобы останавливаться в гостиницах, устраиваются в частных домах, из которых изгоняют их владельцев, чтобы легче было пользоваться их женами. Не довольствуясь тем, что предаются разврату, они отнимают у народа ту малость денег, которая у него имеется. Необходимо принять меры против этих общественных пиявок, еще более жестоких, чем агенты фиска». Императору Есуну пришлось ограничить въезд лам на территорию собственно Китая.

Очевидно, эксцессы буддистского духовенства, вину за которые китайские интеллектуалы возложили на монгольскую династию, стали одной из причин ее падения. Отметим, что чрезмерное влияние буддистской церкви на дом Хубилая не является каким-то уникальным феноменом в истории тюрко-монгольских династий на китайской земле. Так обстояло со знаменитым Фу Цзянем в конце IV в. и с последними Тоба в начале VI в. Буддизм сначала смягчал этих жестоких варваров, делал их более гуманными, затем усыплял и, в конце концов, лишал даже инстинкта самосохранения. Тогда конфуцианский Китай, терпевший их владычество над собой, замечал, что его свирепые хозяева стали безобидными: он их переваривал, как тоба, или изгонял, как Чингизидов. Ситуация была бы гораздо опаснее, если бы дом Хубилая перешел в мусульманскую веру, что могло бы произойти, если бы в 1307 г. победил принц Ананда. Торжество ислама нанесло бы страшный удар по древней китайской цивилизации. Возможно, самыми большими опасностями, которые она пережила за свою долгую историю, были попытка захвата трона Анандой в 1307 г. и вторжение Тамерлана, прерванное, к счастью, из-за смерти последнего в 1404 г.[183]

Религиозная политика Хубилая и его преемников: несторианство

Предпочтение к буддизму, выказываемое Хубилаем, нисколько не мешало ему демонстрировать симпатии к несторианству. На торжествах по случаю важных христианских праздников он, по примеру своих предшественников, принимал в дар от несторианских священников, состоящих при его орде, Евангелия, которые он хвалил и благочестиво целовал. В 1289 г. он даже установил специальную контору, чун-фу-сы, на которую было возложено управление христианским культом во всей империи. Его указы, как и указы Угэдэя и Менгу, освобождают от налогов и дают различные привилегии несторианским священникам точно так же, как буддистским либо даосистским монахам или мусульманским богословам. Напомним в связи с этим, что монголы, по сирийской этимологии, называли христиан tarsâ и ärkägün или ärkä’ün, во множественном числе ärkägüd или ärkä’üd (в китайской транскрипции: е-ли-кэ-вен), священников и монахов – rabban-arkägün, а епископов mâr-hasiâ.

Мы видели, что среди собственно монгольских или ассимилированных элементов несториане были довольно многочисленны, особенно среди кереитов и тюрок-онгутов. Онгуты, занявшие место давних тюрок-шато к северу от Великой стены, на границе современной Шаньси, носили имена, в которых даже через китайскую транскрипцию часто просматривается несторианское влияние, как показал Пеллио: Шен-вен (Симеон), Ко-ли-ки-сы (Георгий), Бао-ли-сы (Павел), Йо-нан (Иоанн), Я-ку (Яков), И-шо (Иисус), Лу-хо (Лука).

Большая часть онгутского народа, жившая, как мы уже знаем, в современной Суйюане, в нынешнем районе Тогто или Гуйхуачена, известном в монгольские времена под названием Тунчжэн, от которого, по мнению Пеллио, происходит название Гэчжан, то есть Точжан, под которым эта местность выведена в жизнеописаниях Мар Ябалахи III и Раббана Саумы. Название Тандук, примененное Марко Поло к этому же району, происходит, по мнению этого ученого, от названия того же округа в период династии Тан (Тянь-хэ, что в древности произносилось как Тьян-так). Это был домен онгутской династии, исконные родовые владения тюркских принцев, сильно привязанных к несторианству и одновременно тесно породнившихся с династией Чингизидов. Перед этими принцами-несторианами дом Чингисхана был в давнем долгу, который он, похоже, не забывал. Вождь онгутов Алахуш-тегин в решающий момент оказал монголам важнейшую услугу: получив в начале 1204 г. приглашение присоединиться к коалиции, сформированной найманами против Чингисхана, он, напротив, решительно встал на сторону последнего. За преданность он заплатил своей жизнью. Когда после войны против найманов он вернулся домой, некоторые члены его племени, сторонники союза с найманами, убили и его, и его старшего сына Буян Шибана. Его вдова сумела вместе с их вторым сыном Буяху спастись в Юньчжуне. Когда Чингисхан, победив Цзиней, вошел в Юньчжун, он проявил доброту и восстановил власть семьи своего верного вассала над онгутами. Юный Буяху участвовал с ним походе на Хорезм. По возвращении Завоеватель отдал в жены молодому человеку свою дочь Алагай-беки. После смерти Буяху Алагай-беки, как истинная дочь Чингисхана, твердой рукой управляла страной онгутов, заботясь как о родных (своих детей у нее не было) о сыновьях, которых ее супруг прижил с наложницей: Кэн-буга, Ай-буга и Чолих-буга. Двое первых в свою очередь женились на принцессах Чингизидках: Кэн-буга на принцессе Елмыш, дочери великого хана Гуюка, а Ай-буга на принцессе Юрах, дочери великого хана Хубилая. Кергюз или Гергюз (то есть Георгий), сын Ай-буги, был женат последовательно на принцессе Худадмыш, дочери Чинкима, сына Хубилая, и на принцессе Аямыш, дочери великого хана Тэмура. Ранее мы рассказали, как он погиб на службе у Тэмура в 1298 г.

Из всего изложенного ясно, как тесно этот несторианский княжеский дом был связан с монгольской династией. И даже при общей монгольской веротерпимости он старался служить делу защиты христианства. Рассматривая биографии Мар Ябалахи III и Раббана Саумы, мы увидим, как Кюн-буга и Ай-буга осыпали двух паломников-несториан знаками внимания и подарками в момент их отъезда в «Иерусалим». А «принц Георгий» в последние годы жизни под влиянием францисканского миссионера Джованни ди Монтекорвино перешел в католичество.

Биография Мар Ябалахи III и Раббана Саумы покажет нам, что несторианство на укрепленной северной границе монгольского Китая не ограничивалось страной онгутов, поскольку, после их ухода на запад, христиане страны тангутов, то есть Ганьсу, и, более конкретно, «города Тангут», то есть Нинся, устроили им самый трогательный прием. Действительно, несторианские общины существовали во всем регионе: в Нинся, в Синине, в Ганьчжоу, в Сучжоу и Дуньхуане. Марко Поло, как мы увидим, упоминает о трех несторианских церквях в одном только Нинся.

Но несториане жили не только в этих приграничных округах, внешних по отношению к историческому Китаю, где они проживали в безвестности, очевидно, со времен династии Тан. Бла годаря завоеваниям Чингизидов для них открылись внутренние районы Китая. Можно даже сказать, что несторианство, изгнанное из Китая со времени падения династии Тан, вернулось туда с монголами. В 1275 г. багдадский несторианский патриарх создал пекинское архиепископство. Следом за монголами несторианская вера проникла даже в район Нижней Янцзы. Когда в 1278 г. Хубилай назначил губернатором Чжэнцзяна (Сингианфу у Марко Поло) в нынешней Цзянсу некоего Мар Саргиса (Ма Си-ли-ки-сы в китайской транскрипции), который, как показывает его имя, был несторианином, тот тотчас возвел там церковь (1281). Другие несторианские церкви были построены в Янчжоу и Ханчжоу.

О монгольском несторианстве у нас есть свидетельство знаменитого сирийского биографа Мар Ябалахи III и Раббана Саумы.

Раббан Саума (ум. в 1294 г.) и его друг, будущий патриарх Мар Ябалаха III, чье мирское имя Марк (1245–1317), были несторианами, причем как минимум второй из них был онгутом. Отец Марка был архидьяконом онгутского города Гэчжан, или Точжан, идентифицированного Пеллио, со средневековым Тунчжэном, современным Тогто, на границе Суйюана и Шаньси. Раббан Саума был сыном «посетителя» несторианской церкви в Ханбалыке, или Пекине. Раббан Саума первым ушел в монастырь, принял постриг из рук пекинского митрополита Мар Гиваргиса и ушел в отшельничество на гору в дне пути от Пекина; там к нему присоединился Марк. По инициативе Марка оба монаха решили отправиться в паломничество в Иерусалим. Два онгутских принца, Кюн-буга и Ай-буга, сами несториане, которым они посетили близ Тогто, чтобы рассказать о своем проекте, оказали им самый радушный прием, пытаясь при этом убедить отказаться от путешествия: «Зачем уезжать на запад, когда мы так стараемся привлечь оттуда сюда епископов и монахов?» Видя, что решимость Раббана Саумы и его спутника непоколебима, онгутские принцы дали им лошадей, денег и все снаряжение, необходимое для перехода через Центральную Азию. Двое паломников сначала пересекли страну тангутов, то есть север нынешней китайской провинции Ганьсу вокруг Нинся, страну, в которой несторианские общины также были многочисленны. «Мужчины, женщины и дети выходили им навстречу, ибо вера жителей Тангута была очень горяча». По тропам Южного Лобнора и Тарима они добрались до Хотана, на землях хана Чагатаева дома, каковым в то время был Дува, поскольку, по мнению П. Пеллио, это был 1275–1276 гг. Шедшая в Центральной Азии война между Чингизидами не позволила Раббану Сауме и Марку отправиться прямиком в Персию. Они нашли Хотан страдающим от голода, Кашгар обезлюдевшим от войны, дорогу из Кашгара на запад перерезанной. Поэтому они взяли севернее и отправились в Талас, ныне Аулие-ата, место, где была ставка Угэдэида – хана Хайду. Тот оказал двум несторианам самый радушный прием и даже выдал рекомендательные письма, с которыми они смогли проехать через посты враждующих армий и наконец достичь монгольского Персидского ханства, где в то время царствовал хан Абага (1265–1282). Продолжение их истории мы узнаем, когда будем рассматривать ситуацию в Персидском ханстве.

Некий несторианин, именуемый в китайской транскрипции Гай-си, то есть Иса (Иисус) (1227–1308), очевидно арабоязычный христианин, приехавший из Сирии, исполнял при Хубилае важные функции. Врач, астролог и полиглот, он служил Гуюку, когда Хубилай назначил его директором астрономического ведомства (1263). Предположительно Иса был одним из инициаторов издания указа 1279 г., которым Хубилай запретил проповедь ислама в Китае. В 1284–1285 гг. он сопровождал высокопоставленного монгольского чиновника, чэнсяна[184] Болода, направленного с посольством к персидскому хану Аргуну. По возвращении в Китай он был назначен комиссаром по делам христианского культа (1291) и, наконец, министром (1297). Его сыновья, Элиа, Денха, Эй-су, Георгий и Лука, несториане, как и он, также занимали высокие должности при пекинском дворе.

Наконец, Хубилай и его преемники держали особую гвардию из аланов, христиан греческого обряда, пришедших с Кавказа в царствование Менгу. В июне 1275 г. отряд этих аланов был предательски уничтожен Сунами во время осады Чжэнчао, к северу от низовий Янцзы. Тогда доходы от города Чжэнчао были отданы Хубилаем семьям аланов, погибших у него на службе. Потомки этих аланов отправили 11 июля 1336 г. письмо о подчинении папе Бенедикту XII. В посольство, представившее в 1338 г. в Авиньоне папе это письмо, входил, вместе Андре и Гийомом Нассио, Ален Тогай.

Кроме того, как установил господин Пелио, при монгольской власти в Фуцзяни вновь активизировались манихеи, впрочем, это началось еще при Сунах.

Путешествие Марко Поло

Николо Поло и его брат Маттео Поло были венецианскими купцами, долго жившими в Константинополе. В 1260 г. они выехали из этого города по торговым делам в Южную Россию, в монгольское ханство Кипчак. В Сарае, в низовьях Волги (Марко Поло называет ее Тигр), их принял хан Кипчака Берке (Барка), брат и преемник Бату, которому они продали весь имевшийся у них набор ювелирных украшений (1262). Затем они направились по дороге из Хорезма в Бухару, в Чагатайское ханство, в котором пробыли три года, так как обратный путь для них оказался закрыт из-за войн между монгольскими принцами. Наконец они решили ехать вместе с посольством, которое персидский хан Хулагу отправлял в Китай к своему брату Хубилаю. С этим посольством им пришлось следовать по обычному караванному пути, идущему через Отрар на Сырдарье, Алмалык в долине Или и Уйгуристан (Иогуристан), где находились два города – Бешбалык (возле Гучэна) и Турфан, последний в то время назывался Кара-ходжа (Карахочо у Марко Поло). Наконец, через Хами (Камул у Марко Поло) и Дуньхуан или Шачжоу (Сашью) они прибыли в Китай и достигли Пекина, или Ханбалыка (Камбалук). Хубилай оказал им самый радушный прием и в момент их отъезда поручил им попросить у римского папы прислать сто докторов, ученых в семи искусствах. Братья Поло покинули Китай в 1266 г. Они добрались до Средиземного моря в Лаясе, Лаяццо или Аясе – главном порте армянского Киликийского королевства, оттуда в апреле 1269 г. прибыли в Сен-Жан-д’Акр[185], откуда отправились в Рим. Не сумев получить ни миссионеров, ни ученых, запрошенных Хубилаем, они вновь уплыли в Сен-Жан-д’Акр, откуда в конце 1271 г. вторично отправились в Китай. Во вторую поездку они взяли с собой сына Николо, Марко Поло, который оставил нам бессмертный рассказ о своем путешествии.

Выехав из Лаяццо, Марко Поло, его отец и дядя через Сивас в сельджукском султанате попали в монгольское Персидское ханство. Война, которую персидский хан Абага вел против своих кузенов – туркестанских ханов Чагатаидов, не позволила венецианцам проехать через Трансоксиану. Они пересекли Персию по диагонали через Тебриз, Султание и Кашан, потом, очевидно, через Йезд и Кирман до Ормуза. Видимо, они планировали сесть в Ормузе на корабль до Китая, но, как отмечает Пеллио, побережье Южного Китая с большими портами Кантоном, Цюаньчжоу, Фучжоу и Ханчжоу в то время еще принадлежали Сунам, а не монголам. Итак, прибыв в Ормуз, трое Поло передумали и, отказавшись от мысли добраться до Дальнего Востока по морю, отправились в Центральную Азию через Хорасан (который Марко Поло называет «страной Сухого дерева» или «Одинокого дерева»), Нишапур, Шебурган (Сапурган) и Балх (Балк).

Обойдя Трансоксиану, театр непрекращающихся боевых действий между персидским ханом и Чагатайским улусом, трое Поло свернули от Балха на северо-восток, проследовали через Бадахшан (Бадасчиан) и перешли Памир (Памиер) через высокогорную долину Вахан (Вокан), на севере Болора (Белора). По маршруту древнего Шелкового пути (Ташкурган, «каменная башня» Птолемея) они спустились в Кашгар (Каскар), чьи прекрасные сады и виноградники расхваливает Марко Поло наряду с коммерческими талантами его жителей, «кои ходят по свету, занимаясь торговлей». Также он отмечает существование в Кашгаре несторианской общины с церковью. Оттуда трое Поло двинулись не менее древней тропой, идущей южнее Тарима через Яркенд (Яркан), Хотан (Котан), Керию (Пем) и Черчен (Шаршан или Чиарчиан), проследовали вдоль границы Лобнора, пройдя через некий город Лоп, который Аурель Стейн идентифицировал как современный Чархлик. Далее они добрались до Дуньхуана или Ша-чжоу, потом до ста рого Тангута (Тангют), Сучжоу (Сачию) и Ганьчжоу (Кампичиу), важного перекрестка торговых путей, в котором наши венецианцы задержались почти на год, ожидая инструкций от монгольского двора. Марко Поло отмечает, что в Ганьчжоу у несториан было три церкви, а также там было множество буддистских монахов, чью добродетельную жизнь он, будучи объективным, хвалит.

После пребывания в Ганьчжоу трое Поло продолжили свой путь на восток через Лянчжоу (Ергинуль или Ергиууль) и Нинся (Эгригая). В последнем городе, бывшей древней столице тангутов, население оставалось в основном буддистским, но Марко Поло сообщает и о наличии несторианской общины с тремя церквями. Затем наши путешественники въехали в страну онгутов, которую Марко Поло называет страной Тендюк и столицу которой следует искать рядом с современным городом Тогто или Гуйхуачен. Марко Поло немедленно отмечает несторианство онгутских принцев, которых по этой причине причисляет к семейству Пресвитера Иоанна, то есть к древним царям кереитов; ту же ошибку повторит Одорико ди Порденоне. Он упоминает о «принце Георгии» (Кергюзе), который в момент его проезда действительно правил онгутами под сюзеренитетом великого хана, и брачные союзы между членами монгольской династии и онгутским княжеским домом.

Покинув страну онгутов, трое Поло попали в собственно Китай, точнее, в Северный Китай, который Марко Поло называет на монгольский манер Катай, по имени киданей или китаев, бывших хозяевами Пекина в XI в. Из районе Тогто они поехали в летнюю резиденцию Хубилая Шанту (Чианду, Шандю), нынешний Долоннор, куда добрались в мае 1275 г.

Поло отдал Хубилаю письмо папы Григория X. Видимо, Хубилай проникся к Марко дружескими чувствами. Он взял его к своему зимнему двору в Ханбалык (Камбалук), наш Пекин. Он дал ему, по словам самого Марко Поло, место на монгольской государственной службе и давал различные деликатные поручения. При этом Марко Поло, по всей видимости, так и не освоил, во всяком случае основательно, китайский язык; зато он знал персидский, и зачастую именно персидскую транскрипцию он использует для географических названий в самом Китае. С другой стороны, обязанности, которые исполняли он, его отец и дядя, вряд ли имели ту значимость, которую им пытались приписать недобросовестные комментаторы. Сведения о солеварнях, сообщаемые нашим путешественником, по мнению Пеллио, говорят о том, что он, возможно, служил в китайском ведомстве по сбору соляного налога. Возможно, именно в этом качестве он служил в Янчжоу помощником местного супрефекта. Между прочим, роль, приписываемая Марко Поло своим отцу и дяде на осаде Сянъяна в 1268–1273 гг., не подтверждается данными китайских источников. Но если знаменитый венецианец несколько преувеличил роли своих родственников, важным является то, что, благодаря своим служебным обязанностям, пусть даже занимая второстепенную должность, он имел возможность объездить основные города Китая.

В своей книге Марко Поло описывает два маршрута: первый из Пекина в Юньнань, второй – из Пекина в Фуцзянь. Рассказывая о первом, он упоминает Тайюаньфу (Таянфу) административный центр современной провинции Шаньси, Пинъянфу (Пианфу) – второй по значению город провинции, Сианьфу, в то время называвшийся Фэнюань или Циньчжаофу (Кенжианфу), в Шэньси, области, в которой в то время правил в качестве вице-короля (1272–1280) один из сыновей Хубилая, по имени Мангала, которого упоминает Марко Поло, затем Чэнтуфу (Синдуфу) в Сычуани; далее маршрут продолжается со множеством деталей, которые, кажется, подтверждают, что Марко Поло действительно был послан с поручением в те края, в сторону Юньнаня или бывшего царства Дали (Караян, Карагьян), в котором он упоминает два города: Дали (Карагьян) и Юньнаньфу (Яши, Яси), в котором он отмечает присутствие влиятельной мусульманской общины. Юньань был вице-королевством, куда направлялись принцы Чингизиды; в нем правили, сменяя друг друга, Угечи, сын Хубилая (1267), Туглук (1274) и Есун или Йису-Тэмур, сын Угечи (1280). Марко Поло рассказывает, что во время его поездки этот пост занимал Есун-Тэмур (Ессантемур). Подробности войны между монголами и Бирмой, или страной Мьен (монгольские походы 1277, 1283–1284 и 1287 гг.), сообщаемые венецианским путешественником, позволили предположить, что он мог приехать на границу этой страны следом за монгольскими войсками. Во всяком случае, он детально описывает битву 1277 г., в которой монгольские лучники посеяли панику среди боевых слонов царя Пагана и осуществили прорыв из Бхамо в долину Иравадди, а также рассказывает о вступлении монголов в Паган, имевшем место лишь в 1287 г.

Второй маршрут, описанный Марко Поло, пересекает с севера на юг Восточный Китай, параллельно Китайскому морю. Начинаясь в Пекине, он проходит через Хоцзяньфу, который Марко Поло называет Качианфу, Цанлучжэн (у него – Цианглу), Цзыян (Сиангли), Цзинин в Шаньтуне (Сингиумату), Хуайань (Койгангью), возле устья Хуайхэ (которое в его время было устьем Хуанхэ), Янчжоу (Янгью), Ханчжоу (Кинсай), Вучжоу в Чжэцзяне (Вижиу), на юге Ланьци и, совсем рядом оттуда, Цзючжоу в Чэцзяне (Гиужиу), Чучжоу, также в Чэцзяне (Кужиу), Цзяньнинфу в Фуцзяни и Цюаньчжоу (Сайтон). Можно отметить, что этот маршрут не идет дальше Цюаньчжоу, и, следовательно, Кантон в нем не упомянут.

Вероятно, Марко Поло участвовал в двух монгольских посольствах, отправленных Хубилаем в Чампу (Чиампа, Чиамба) и на Цейлон; из которых целью последнего была доставка буддистских реликвий, в том числе знаменитого Зуба Будды. В Цейлоне венецианский путешественник попросил рассказать ему историю жизни Будды Сакьямуни, Сагамони Буркана[186], которую он коротко изложил с большими точностью и симпатией.

Весной 1291 г. Марко Поло и его родственникам представился случай вернуться в Европу. Персидский хан Аргун, который был внучатым племянником Хубилая, попросил последнего отдать ему в жены монгольскую принцессу из племени баяутов. Хубилай отправил к нему принцессу Кокачин, принадлежавшую к этому племени. Но дороги в Центральной Азии были перерезаны войной между Хубилаем и Хайду. Тогда Хубилай поручили троим Поло доставить монгольскую невесту в Персию морским путем. Одновременно он передал им письма римскому папе, королям Франции, Англии и Кастилии. Очевидно, Поло отплыли из Виджайи или Шабана (возле Биндина), которая была столицей Чампы; потом их на пять месяцев задержали ветра у побережья Суматры. Очевидно, они, как все мореплаватели того времени, сделали остановку в Куламе или Килоне (Койлум) – крупном рынке пряностей в Траванкоре, следовали вдоль побережья Декана до Камбейского залива, потом вдоль персидского берега и причалили в Ормузе. Из Ормуза они проехали по Персии, очевидно, через Кирман (Шерман) и Йезд (Ясд). Персидский хан Аргун умер незадолго до их приезда. Поло передали принцессу Кокачин его сыну Газану, губернатору Хорасана, потом отправились в Тебриз, к новому персидскому хану, Гайхату. Три месяца они провели в Азербайджане, после чего сели в Трапезунде на корабль до Константинополя. В Венецию они вернулись в 1295 г.

Экономическое процветание Китая при монгольском владычестве

Одной из наиболее интересных частей книги Марко Поло является нарисованная им картина экономической жизни двух частей Китая – Северного, который он именует Катай по названию древних киданей, и Южного, бывшей империи Сун, который он называет Манзи. От него мы узнаём, что в Северном Китае эксплуатировались угольные копи, «черные камни извлекали из гор, как бы по венам, а они горят, будто дрова, и так хороши в этом, что весь Катай топит только ими». Не меньше его восхищает использование водных путей. Особенно он отмечает коммерческое значение Янцзы (Кияна или Киана), важнейшей транспортной артерии китайской экономики. «По этой реке в обе стороны проходит больше кораблей и дорогих товаров, чем по всем рекам и морям христианского мира, вместе взятым». Марко Поло добавляет, что «каждый год двести тысяч кораблей поднимались вверх по реке, и это не говоря о тех, что по ней спускались». Он также отмечает экономическое значении Императорского канала, починенного и продленного Хубилаем, который позволял привозить в Пекин рис с низовий Янцзы.

Для управления этой огромной внутренней торговлей, равно как и для коммерческих связей с Индией и Индокитаем, в портах Центрального Китая и кантонского района были образованы мощные купеческие корпорации, способные посоперничать с фландрскими ремеслами и флорентийскими искусствами. Говоря о гильдиях Кинсая (Ханчжоу), Марко Поло пишет: «Там было столько товаров и таких богатых, велась такая крупная торговля, что ее размер почти невозможно подсчитать. И знайте, что ни мастера – хозяева предприятий, ни их жены, ничего не делали своими руками, но вели жизнь такую роскошную и такую элегантную, что их можно было принять за королей». Всеобщее использование бумажных денег Марко Поло шутливо называет настоящим философским камнем, облегчающим торговые операции: «И говорю вам, что каждый охотно берет (эти банкноты), потому что повсюду в стране великого хана они могут все покупать и продавать за них, как будто за чистое золото». Коммерческие способности китайского народа поразили воображение нашего венецианца. Он постоянно упоминает о его богатствах: о прибывающих из Индии кораблях, груженных пряностями, перцем, имбирем, корицей; о спускающихся по Янцзы или поднимающихся по Великому каналу джонках с грузом риса; о магазинах Ханчжоу или Цюаньчжоу, ломящихся от дорогих товаров: шелка-сырца, шелка-камки, камоканов и золотой парчи, самиса или тяжелого роскошного шелка, тартэра и атласа, от одежд, сшитых из ткани «сайтон» и др.

В том же духе Марко Поло рассказывает нам об основных китайских рынках: Камбалук (Пекин), центр шелковой промышленности на севере («не проходит ни дня, чтобы туда не ввезли тысячу повозок шелка, из которого выделывают огромное количество золотой парчи и шелковых тканей»), Синдуфу (Чэнту в Сычуани), где изготавливали и экспортировали шелк из Китая в Центральную Азию – Нанжин или Намгин (Аньцзин или Кайфэн?), и Сугиу (Сучжоу в Цзянсу), где производили золотую парчу; Янгью (Янчжоу в Цзянсу), огромный рисовый рынок в низовьях Янцзы. Особое место отведено Кинсаю (Ханчжоу в Чэнзяне), бывшей столице Сунов, которая и при монголах не только совершенно не утратила своего экономического значения, но даже, наоборот, увеличила его, поскольку теперь была включена в торговую систему гигантской монгольской империи. Марко Поло описывает ее как некую китайскую Венецию. В частности, это был огромный рынок сахара. Бесчисленные корабли привозили туда пряности из Индии и с островов Юго-Восточной Азии, а в Индию и мусульманские страны вывозили шелк. Там существовали многочисленные колонии арабских, персидских и христианских купцов. Наконец, в Фуцзани находились два крупных порта, Фужиу (Фучжоу) и Зайтон или Сайтон (Цуаньчжоу). Купцы из Фужиу «владеют невероятными запасами имбиря и галангала. Также в этом городе ведется крупная торговля сахаром, а также жемчугом и драгоценными камнями, привозимыми сюда на кораблях из Индии».

Но крупнейшим торговым центром монгольского Китая все еще оставался Цуаньчжоу (Сайтон Марко Поло), «куда, – по его словам, – все корабли из Индии приходят, перегруженные пряностями, драгоценными камнями и жемчугами, который там великолепен. Это порт, в который стекаются товары со всего Манзи, великий центр импорта для всего Китая. И скажу вам, на один груженный перцем корабль, который приходит из Индии в Александрию или в другой порт, направляясь в христианский мир, приходится более сотни, приходящих в Сайтон». Эти сведения подтверждаются арабским путешественником Ибн Батутой, рассказывающим о Зайтуне в 1345 г.

Как видим, китайский рынок в монгольскую эпоху был тесно связан с рынками индийским и малайским. По свидетельству Марко Поло, китайские корабли в большом количестве заходили в порты Явы; оттуда они привозили «черный перец, грецкий орех, галангал, кубебу, гвоздику и другие пряности, с чего сайтонские купцы извлекают большую прибыль». С другой стороны, нам известно, что Хубилай и его преемники заключали настоящие торговые договоры с раджами Траванкора и Карната. Эскадры китайского торгового флота регулярно привозили в Каверипатам, Кайл (Кайал), в Кулам или Килон и на Цейлон тюки шелка-сырца, разноцветные шелковые, атласные, сендаловые ткани и золототканую парчу; взамен они везли в Китай перец, имбирь, корицу, мускатный орех, муслин, хлопок из индийского мира, жемчуга Индийского океана и алмазы Декана.

Кстати, воцарение в Персии младшей ветви монгольской династии способствовало активизации товарообмена между двумя странами. Персидские ханы из дома Хулагу в мусульманском окружении оставались монголами, а потому завозили из Китая предметы роскоши, в первую очередь изделия из шелка и фарфора, не говоря уже о работе китайских мастеров в жанре персидской миниатюры того времени. В ответ монгольская Персия экспортировала в Китай свои ковры, шорные товары, доспехи, бронзовые предметы и эмалевые украшения.

Наконец, как свидетельствуют путешествия Марко Поло и Pratica della mercatura Пеголотти[187], монгольское завоевание установило контакт китайского мира в Европой. В конце XIII в. Запад и Дальний Восток связывали два великих трансконтинентальных пути. Во-первых, путь из Кипчакской степи в Дуньхуан, который для западноевропейцев начинался в генуэзских и венецианских факториях в Крыму, точнее, в Тане, в устье Дона; главными этапами этого пути были: Сарай – столица монгольского Кипчакского ханства, расположенный на Нижней Волге, Отрар на среднем течении Сырдарьи, Талас и Баласагун, к западу от Иссык-Куля. За Иссык-Кулем одно ответвление дороги уходило к Монголии через Эмель, Черный Иртыш и Урунгу на Каракорум на Верхнем Орхоне, откуда она шла до Пекина. Другое ответвление, также начинаясь у западной оконечности Иссык-Куля, шло на Алмалык (близ Кульджи), Хами и Сучжоу в Ганьсу, где оно входило на территорию Китая. Еще один маршрут проходил через монгольское Персидское ханство. Он начинался либо в Трапезунде, столице греческой империи, носившей то же название, что и город, либо в Лаяццо, наиболее активном порте Киликийской Армении, либо совсем рядом с ним – во франкской Сирии. При всех трех вариантах он пересекал восточную часть малоазиатского сельджукидского султаната, находившегося в тесной вассальной зависимости от монгольского Персидского ханства, и доходил до Тебриза, города, который исполнял функции столицы этого ханства. После Тебриза основными этапами на нем были обычно Казвин, Мерв, Самарканд, Ташкент (в то время называвшийся Шаш), Качар, Куча, Турфан, Хами и Ганьсу. Либо: Мерв, Балх, Бадахшан, Кашгар, Хотан, Лобнор и Дуньхуан. По этим караванным тропам товары с Дальнего Востока попадали в Европу.

Параллельно с этими континентальными торговыми путями, соответствовавшими древнему Шелковому пути, благодаря монгольскому завоеванию открылась и морская дорога, или Путь пряностей. Если арабский и сельджукский Иран оставался практически закрытым для западных европейцев, монгольские ханы Персии широко открыли двери своего государства европейским купцам и миссионерам, желавшим отправиться в Китай морским путем. Со времени падения Багдадского халифата до окончательного торжества ислама в Персидском ханстве, латинские путешественники без проблем пересекали Иран от Тебриза до Ормуза, чтобы сесть в этом городе на корабль, отплывающий в Тану, Килон и Зайтон: пример Одорико ди Порденоне, который мы рассмотрим далее, в этом смысле очень показателен. В обратном направлении двигались китайские шелка и пряности с островов Юго-Восточной Азии, выгружавшиеся с кораблей в Ормузе, а оттуда караваны везли их по монгольской Персии на огромный рынок Тебриза, а оттуда в христианские порты Трапезунд и Лаяццо.

Это необходимо выделить особо, поскольку такова была главная выгода монгольского завоевания, компенсация стольких жертв. Соединение Китая, Туркестана, Персии и России в огромную империю, управляемую строгими законами Ясы, под властью государей, заботящихся о безопасности караванов и терпимых ко всем религиозным культам, вновь открыло на суше и на море мировые торговые пути, заглохшие со времен конца Античности. Но путешествия членов семейства Поло свидетельствуют о гораздо большей активности, чем в ту эпоху, символом которой остался Маэс Титианос. Действительность такова, что впервые в истории Китай, Иран и Запад установили между собой прочные связи, что, в конце концов, стало неожиданным и оттого еще более приятным результатом жуткого Чингисханова завоевания.

Католицизм в Китае при монгольской династии

Путешествие троих Поло не было исключением. В 1291 г. итальянский купец Петрус ди Лукалонго отправился из Тебриза в Китай по Индийскому океану. Он поселился в Пекине, где, очевидно, нажил крупное состояние, поскольку в 1305 г. подарил францисканцу Джованни ди Монтекорвино участок земли возле императорского дворца. Лет через двадцать после него генуэзец Андало ди Савиньяно также отправился в Китай, где завоевал доверие великого хана. Он вернулся на Запад в качестве монгольского посла, после чего вернулся в 1338 г. в Китай, возможно, через Тану.

Одновременно с этими отважными купцами приезжали и миссионеры. В 1289 г. папа Николай IV, который, как мы увидим позже, узнал от Раббана Саумы о существовании в монгольской империи многочисленных христиан из числа местных жителей, послал на Дальний Восток францисканца Джованни ди Монтекорвино с письмами для персидского хана Аргуна и великого хана Хубилая. Монтекорвино задержался на некоторое время в Тебризе при дворе Аргуна. Он выехал оттуда в 1291 г. и отправился в Индию, где прожил тринадцать месяцев в Мелиапуре в обществе купца Петруса ди Лукалонго. Оттуда он отправился в Китай, где великий хан Тэмур, внук и преемник Хубилая, оказал ему радушный прием. По этому поводу Одорико ди Подеборно написал: «Один из наших братьев стал епископом при дворе императора. Он дает ему благословение, когда тот отправляется в дорогу, и император очень благочестиво целует крест».

Монтекорвино построил в Пекине две церкви, причем одну на щедрые пожертвования итальянского коммерсанта Петруса ди Лукалонго, сопровождавшего его от Мелиапура (1305). За несколько лет он окрестил «больше десяти тысяч татар» и начал переводить Псалтырь на один из языков, распространенных среди его паствы. В частности, он обратил в католичество князя онгутов Кергюза, несторианина с рождения. Это обращение было особенно ценным. «Принц Георгий» мог очень эффективно защищать интересы миссионеров, поскольку занимал при дворе высокое положение, будучи зятем Тэмура. Юный сын Кергюза был окрещен под именем Шунган, то есть Иоанн, в честь Монтекорвино.

В 1307 г. папа Климент V назначил Монтекорвино архиепископом Камбалука. В 1313 г. в этот город, ныне Пекин, приехали трое францисканцев, которые должны были стать его помощниками: Андреа Перуджино, Жерар и Перегрино. Примерно в это же время папа отправил к монголам братьев Томаса, Жерома и Пьера из Флоренции. Жером был назначен епископом в Крыму (Газарии) с юрисдикцией, распространяющейся на Кипчакское ханство. Жерар стал епископом Зайтона (Цюаньчжоу в Фуцзяни), города, где одна богатая армянка приказала построить церковь. После его смерти должность епископа Зайтона перешла к Перегрино. Когда Перегрино умер в 1322 или 1323 г., его, в свою очередь, сменил Андреа Перуджино. Милости, которыми эти миссионеры пользовались у монгольского правительства, описаны в письме Андреа руководству его монастыря в Перудже, отправленного из Зайтона в январе 1326 г. Из него мы узнаём, что великий хан – в то время это был Есун-Тэмур – даровал ему пенсион, эквивалентный сотне золотых флоринов. Андреа добавляет, что построил возле Зайона монастырь на двадцать два монаха и что свое время он делит между своей церковью и отшельничеством в горах.

Самым знаменитым после Монтекорвино и Андреа Перуджино католическим миссионером в монгольском Китае был францисканец Одорико ди Порденоне (родился ок. 1265 г., умер в 1331 г.). Одорико сел на корабль в Венеции около 1314 г. (некоторые исследователи считают, что только в 1318 г.). Он сошел на землю в Трапезунде и сначала отправился в монгольское Персидское ханство. Он посетил Тебриз, торговое значение которого отметил; «этот город, – сообщает он нам, – приносит персидскому хану больше, чем французскому королю все его королевство». Также он отмечает присутствие многочисленных несторианских и армянских общин в Азербайджане. Он намеревался добраться до Индии через Восточный Иран, но, доехав до Йезда, повернул назад; мусульманский фанатизм в тех краях был слишком силен. Добавим, что в эти годы (1313–1315) Восточный Иран был ареной братоубийственной войны: персидский хан Олджейту воевал против Чагатаида – хана Туркестана Есен-буги, и против его племянника – Давуд-Ходжи, правителя Афганистана. Кроме того, пути сообщения между Восточным Ираном и Индией были затруднены из-за грабительских набегов, которые с 1305 по 1327 г. туркестанские монголы под командованием Чагатаидов, постоянно совершали на Пенджаб. Поэтому Одорико повернул на запад, добрался до Арабского Ирака и в Басре сел на корабль до Ормуза, откуда отплыл в Индию. Приблизительно в 1322 г., а возможно, в конце 1323 г. или в начале 1324 г. он прибыл в Тхану, возле Бомбея, и там собрал останки четверых францисканцев, незадолго до того (9–11 апреля 1321 г.) убитых мусульманами; он посетил Малабарское побережье, которое было в узком смысле землей специй, королевством перца, и собрал некоторые ценные сведения по этой теме, сильно интересовавшей торговлю в его время. Посетив Сан-Томе или Мелиапур, где, по слухам, был погребен апостол Фома и где проживала влиятельная христианская община, он указывает на деградацию этих древних несторианских общин, которые, живя преимущественно в окружении идолопоклонников, регрессировали почти до язычества. Точно так же Рубрук в Монголии рассказывал о несторианском духовенстве, боровшемся с шаманами на их территории и практически опустившемся на их уровень. Особенно чудовищны индуистские отклонения, кровавые аберрации, заставляющие фанатиков бросаться под колесницу с их идолом, что вызывает крик возмущения у нашего святого, как некогда у Сюаньцзана, буддистского паломника VII в. Затем Одорико побывал на Цейлоне, Яве и сделал остановку в Чампе, где сел на корабль до Китая.

Одорико сошел на берег в Кантоне, который он называет именем, производным от данного городу арабами: Синикалан. Он отмечает невероятную плотность населения, богатство страны, изобилие и дешевизну съестных припасов, трудолюбие жителей, прирожденных коммерсантов и прекрасных мастеров, большой размер народного пантеона. Не меньше он интересуется Цуань-чжоу, или Зайтоном, который в его рукописях назван Кайтаном, «городом в два раза большим, чем Рим», где его приняли во францисканском монастыре, уже упомянутом нами, и где он смог восхититься собором, воздвигнутым братьями во славу святого Франциска, а также отшельнической кельей, оборудованной ими в горе. Ханчжоу, названный в рукописях Одорико Кансаем или Гинзаем, восхищает его еще сильнее. Это, говорит он нам, «крупнейший город, что есть в мире, расположенный меж двух озер, каналов и лагун, как наша Венеция». По поводу сосуществующих в этой гигантской агломерации различных общин – китайцев, монголов, буддистов, несториан, мусульман и т. д. – Одорико воздает должное монгольским властям: «Тот факт, что столько различных рас могут мирно сожительствовать и управляться одной и той же властью, представляется мне одним из величайших чудес на земле». Отметим, что Одорико встретит в Ханчжоу монгольского чиновника, обращенного францисканцами в католичество (очевидно, из несторианства), который приветствовал его титулом «ата», что на тюркском языке означает «отец». Благодаря этому человеку он сумел посетить буддистский монастырь и подискутировать с бонзами о переселении душ.

Из Ханчжоу Одорико отправился в Келинфу, по мнению некоторых исследователей, Цзиньлинфу, наш Нанкин, затем Янзу, то есть Янчжоу, где он нашел монастырь францисканцев, а также множество несторианских церквей, потом Сунзумату, то же, что Сингиумату Марко Поло, очевидно, нынешний Цзинин в Шаньтуне, который наш миссионер называет крупным рынком шелка. Наконец, он попадает в «город хана», Ханбалиг, наш Пекин. «Здесь живет великий хан во дворце таком просторном, что стены его имеют не менее четырех миль в окружности и вмещают несколько второстепенных дворцов. Императорский город состоит из многих концентрических крепостных стен, и все населены, а сам хан живет во второй крепости со всей семьей и дворцовой прислугой. Внутри крепостных стен возвышается искусственный холм, на котором стоит главный дворец. Он засажен очень красивыми деревьями, отчего получил имя Зеленый холм. Холм окружен озером и прудом. Посреди озера переброшен чудесный мост, самый красивый из всех, что я видел, по качеству мрамора и изяществу архитектуры. На пруду видно множество птиц, ловящих рыбу, уток, лебедей и диких гусей. Так что великому хану нет нужды покидать стены своего дворца, чтобы предаться радостям охоты. Также внутри стен имеется просторный парк, полный диких зверей».

Затем Одорико описывает прием при дворе Чингизида (речь идет о великом хане Есун-Тэмуре, правнуке Хубилая, царствовавшем с 4 августа 1323 г. по 15 августа 1328 г.). «Когда великий хан восседает на троне во всем своем императорском величии, первая императрица сидит слева от него, на ступеньку ниже, чем он; затем на третьей ступеньке сидят три остальные наложницы, потом другие дамы королевской крови; справа от великого хана находится его старший сын; ниже по рангам размещаются принцы крови». «А я, брат Одорико, прожил в этом городе (Пекине) три с половиной года, в обществе наших братьев-миноритов, которые владеют монастырем и имеют определенный ранг при дворе великого хана. Пользуясь тем, что иногда мы давали ему благословение, я пытался навести справки и внимательно наблюдал… Один из наших братьев (Джованни ди Монтекорвино) – архиепископ при дворе и благословляет великого хана, когда тот отправляется в путешествие. Однажды, когда этот монарх возвращался в Пекин, наш епископ, наши братья-минориты и сам я вышли ему навстречу на два дня пути от города. Мы шли процессией к суверену, который восседал на троне на своей колеснице. Перед собой мы несли крест на высоком древке и пели древний Veni, Sancte Spiritus[188]. Когда мы приблизились к императорской колеснице, великий хан, узнав наши голоса, велел нам подойти к нему. И когда мы подошли, высоко держа крест, он обнажил голову, сняв шапку, цену которой невозможно определить, и поклонился кресту. Епископ дал ему свое благословение, и великий хан с большим благочестием поцеловал крест. Тогда я принес кадило с ладаном, и наш епископ окурил им государя. Но поскольку по этикету полагается, чтобы всякий представший перед его величеством делал ему подарок, мы предложили ему серебряное блюдо с фруктами, которое он очень любезно принял и даже попробовал один из плодов. Затем мы посторонились, чтобы не быть раненными конным эскортом, следовавшим за ним, и подошли к некоторым высокопоставленным персонам из этого эскорта, которых крестили (тюрки-несториане, перешедшие в католичество), и им тоже сделали скромные подарки, которые они приняли с такой же радостью, с какой приняли бы богатый дар».

Ордорико также рассказывает нам о грандиозных охотах, устраивавшихся для великого хана в императорском лесу, в двадцати днях пути от Пекина. Описание охоты великого хана, сидящего на слоне, монгольских вельмож, стреляющих из луков стрелами, окрашенными у каждого в свой особый цвет, очень живописно. «Крики зверей и лай собак создали такой шум, что не слышно было друг друга». Потом, как на охотах его предка Чингисхана, Есун-Тэмур, насладившись зрелищем, приказал разомкнуть кольцо загонщиков и по-буддистски даровал свободу оставшимся в живых зверям.

Наконец, Одорико отмечает безупречность работы в монгольской империи почтовой службы: «Курьеры несутся во весь опор на очень быстрых лошадях или используют верблюдов мехарисской породы. Когда впереди показывается почтовая станция, они трубят в рог, сообщая о своем прибытии. Предупрежденные смотрители тут же готовят нового всадника и свежую лошадь. Тот, схватив депеши, прыгает в седло и несется галопом до следующей станции, где происходит такая же смена. Таким образом великий хан получает в двадцать четыре часа новости из краев, до которых, обычным манером, три дня пути на коне».

Прожив в Пекине два или три года, Ордорико ди Порденоне покинул столицу великого хана приблизительно в 1328 г. Возвращался он через северные области Центральной Азии. Он пересек страну онгутов, тюрок-несториан, как мы уже знаем, один из князей которой, Георгий (ум. в 1298 г.), был обращен в католичество Джованни ди Монтекорвино. Поскольку речь идет о несторианах, Одорико, как прежде Марко Поло, путает онгутских принцев с кереитским Пресвитером Иоанном, но он рассказывает именно об онгутских принцах, говоря, что они часто женятся на принцессах-Чингизидках. Что же касается города Тозан, как он называет столицу онгутов, это, как установил господин Пеллио, средневековый Туншэн, сегодняшний Тогто или, возможно, Суйюань. Из страны онгутов Одорико направился к стране Кансан, то есть Ганьчжоу в Ганьсу, отметив, что на этой большой караванной дороге города и городки стоят так близко один к другому, что, выехав из одного, сразу видишь стены следующего. Затем Одорико ехал по одной из троп через Гоби, севернее или южнее Тарима; по пути он собрал интересные сведения о Тибете и ламаистской теократии, хотя не проникал в эту страну, несмотря на то что утверждал обратное. Он вернулся в Падую в мае 1330 года и умер 14 января 1331 г. в своем монастыре в Удино, успев продиктовать рассказ о своей миссии.

Пекинский архиепископ Джованни ди Монтекорвино, принимавший Одорико, умер вскоре после отъезда этого последнего, в 1328 или в 1329 г.[189] В 1333 г. Рим отправил ему на замену другого брата-минорита по имени Николай, который отправился в путь через Центральную Азию. Известие о прибытии Николая в Алмалык, близ нынешней Кульджи, в районе Или, достигло Европы в 1338 г., но, видимо, он умер, не добравшись до Китая. В 1339 г. папа Бенедикт XII направил в Китай францисканца Джованни ди Мариньоли. Прибыв из Неаполя в Константинополь в мае 1339 г., Мариньоли сел там на корабль до Кафы в Крыму. Сначала он нанес визит Узбеку, хану Кипчака, которому вручил различные подарки от папы. Весной 1340 г. он из кипчакской степи отправился в Алмалык в ханстве Чагатаидов, где объединил рассеявшихся христиан, как мы увидим далее, из-за преследований предыдущего года. Затем он пересек Центральную Азию и прибыл в Пекин в 1342 г. 19 августа он получил аудиенцию у Тогон-Тэмура, десятого преемника Хубилая, и подарил ему крупного европейского коня – этот подарок, похоже, очень понравился монарху. 26 декабря 1347 г. Мариньоли сел на корабль в Цуаньчжоу. По пути он сделал остановку на индийском побережье, в Куламе и Мелиапуре, где прожил год. В Авиньон он вернулся в 1353 г.

В 1370 г. папа Урбан V назначил пекинским архиепископом профессора Парижского университета Гийома де Прато, а в следующем году отправил своим легатом в эту страну Франческо ди Подио. Но монгольская династия была свергнута. Победители-китайцы – династия Мин – внесли христианство в проскрипционный список, в который вписывали все иностранные учения, введенные или поощряемые монголами. Христианство пострадало из-за того, что китайская национальная реакция воспринимала его как монгольскую религию. Точно так же, в 850 г., сразу же после разгрома уйгурских каганов, манихейство, которому они покровительствовали, оказалось под запретом, как навязанное варварами.

Последние Хубилаиды. Изгнание монголов из Китая

Чтобы рассказать о положении различных религий в монгольской Китайской империи, нам пришлось прервать изложение истории династии Хубилаидов. Сейчас мы к ней возвращаемся.

Император Тэмур (1294–1307) был последним способным правителем в монгольской династии Китая. Сразу после него началось ее вырождение. Чингисхан как будто предвидел это, если, конечно, приписываемое ему высказывание подлинное. Среди роскоши и развлечений оседлой жизни, представление о которых дают нам описания Марко Поло и Одорико ди Порденоне, потомки степных охотников забыли о своем суровом происхождении, забыли об истоках своего могущества. Менгу был последним, кто пытался как-то бороться с этим, вернуть завоевателей мира к простоте степных нравов. После него к власти пришел Хубилай, решительно направивший свою династию к китаизации, к оседлой жизни и цивилизованным развлечениям. При такой сильной личности, какой был он сам (и какой был его внук Тэмур), это шло на пользу, поскольку тем самым он соединял остававшуюся нетронутой монгольскую силу с китайской ловкостью. Но дальше придут слабые императоры, посредственности, видящие в этой двойственности одни неудобства. Последние китайские Чингизиды будут слишком китаизированными, слишком разнеженными придворной жизнью, избытком удовольствий, слишком отделенными от внешнего мира стеной фаворитов, фавориток, ученых и чиновников, чтобы сохранить хоть часть монгольской силы. Эти потомки самого страшного завоевателя в мировой истории закончат существование в нелепостях, бессилии, жалких попытках что-то сделать, а в час крушения – в пассивной мечтательности. С другой стороны, они так никогда и не смогут свыкнуться с китайской идеей государства как некоего абстрактного целого, и в этом – только в этом – останутся варварами. На троне Сынов Неба они останутся кланом, члены которого станут устраивать публичные раздоры, деля власть и взаимно истребляя друг друга. Когда начнется китайское восстание, они окажутся настолько разобщенными, их принцы будут до такой степени ненавидеть друг друга, что вместо того, чтобы помогать один другому, будут скорее позволят китайцам громить себя порознь.

Многих свело в могилу злоупотребление удовольствиями. Хубилай умер 18 фераля 1294 г. в возрасте 79 лет. Его любимый (второй) сын Чинким умер в январе 1286 г. Тэмур, сын Чинкима, сумел на какое-то время излечиться от алкоголизма, распространившегося в семействе Чингизидов. Он оказался гораздо лучшим правителем, чем мог надеяться его дед, но 10 февраля 1307 г. преждевременно умер, не оставив потомства, в возрасте 42 лет. За трон, как мы уже знаем, тогда начали борьбу внук и правнук Хубилая: принц Ананда, вице-король Тангута (Ганьсу)[190], и принц Хайсан, вице-король Каракорума и Монголии, командующий стоявшей на границе Хангая самой мощной армией империи. Проявив полководческие способности в войне против Хайду, Хайсан подавал большие надежды, но, слишком увлекшись алкоголем и женщинами, умер в 31 год (27 февраля 1311 г.). Его брат Буянту (Аюрбарибада), «добрый, милосердный, прилежный», захотевший заставить монголов сдавать китайские экзамены, умер от того же в 35 лет (1 марта 1330 г.). Сын Буянту, Шидэбала, взойдя на трон в возрасте 17 лет, после трехлетнего царствования был убит придворной группировкой монгольских вельмож, провозгласивших императором его кузена Есун-Тэмура (4 сентября 1323 г.).

Есун-Тэмур, командовавший расквартированной в Монголии армией, был провозглашен императором в своем лагере на берегах Керулена и торжественно коронован в Пекине 11 декабря 1323 г. в возрасте 30 лет, но через пять лет и он умер, истощенный удовольствиями (15 августа 1328 г.). Китайская история описывает его как неспособного, вялого правителя, пленника огромного расточительного двора. После его смерти начались гражданские войны. Туг-Тэмур, сын Хайсана, захватил власть (16 ноября 1328 г.), но лишь затем, чтобы уступить ее своему старшему брату Хошиле, вице-королю Монголии. После внезапной смерти Хошилы 27 февраля 1329 г. Туг-Тэмур вновь взошел на трон, но злоупотребление удовольствиями и его скоро свело в могилу в возрасте двадцати восьми лет (2 октября 1332 г.). 23 октября 1332 г. императором был провозглашен шестилетний Ринчинбал, младший сын Хошилы, но через два месяца и он умер (14 декабря). Ринчибалу наследовал его старший брат – тринадцатилетний Тогон-Тэмур (19 июля 1333 г.).

В царствование Тогон-Тэмура наступил крах монгольской династии. Его юность стала временем дворцовых драм – монгольские аристократы боролись за власть. Сначала первенство принадлежало Баяну – вельможе меркитского происхождения. После его опалы и смерти (1340) борьба между различными монгольскими группировками разрушила престиж династии и подорвала авторитет центральной власти. Тогон-Тэмур, вялый, нерешительный, находивший удовольствие лишь в обществе своих миньонов и тибетских лам, отупевший от разврата, не проявлял интереса к государственным делам. Он не обратил никакого внимания на китайское национальное восстание, вспыхнувшее на юге.

Действительно, разложение правящего режима подбодрило китайских патриотов, и они подняли восстание против иностранного владычества. Их восстание началось в низовьях Янцзы и в кантонском районе. Восстание было спорадическим и спонтанным, возглавлялось множеством вождей, наполовину патриотов, наполовину бандитов, которые, ведя войну с монголами, одновременно воевали и между собой. Таким был, например, Сюй Шоухуэй, который отбил у монголов Ханьян и Вучан – крупные города-близнецы в Хубэе (1352), потом Сянъян (1356) и, наконец, стал властителем большей части двух Ху – Хубэя и Хунаня, а также Цзянси до того момента (1359), когда его сверг его же помощник и соратник Чэнь Юлин. Тогда Чэнь Юлин, сын простого рыбака, стал кандидатом на императорский трон с резиденцией в Цзэцзяне, к северу от озера Боян. Таков был и Лю Футун, авантюрист, от имени мифических наследников Сунов ставший на некоторое время правителем Кайфэна, но изгнанный оттуда монгольским принцем Чаган-Тэмуром (1359). Четвертый предводитель восставших, Чжан Шичен, овладел Янчжоу в устье Янцзы (1356). Отважный корсар Фан Гочжэн нападал на побережье Чжэцзяна и Фуцзяни.

Всех этих авантюристов затмил самый ловкий из них – Чжу Юаньчжан, будущий император Хунъу, основатель династии Мин. Сын бедного крестьянина из Аньхуэй, бывший буддистский монах, он взял в руки оружие в 1355 г., в окрестностях Тайбина, на берегах Нижней Янцзы. Хотя начинал он, как и его конкуренты, обычным главарем одной из многих банд, он скоро выделился из их среды своим умом политика и гуманностью по отношению к мирному населению, которое он старался привлечь на свою сторону, вместо того чтобы применять к нему силу. В 1256 г. он отбил у монголов Нанкин, ставший его столицей, и в нем посреди царившей всюду анархии очень быстро сформировал государственный аппарат. В 1363 г. он возле Жаочжоу, на восточном берегу озера Боян, разгромил и убил своего соперника Чэнь Юлина и забрал себе его владения: Хубэй, Хунань и Цзянси. Так он стал властителем всего бассейна Нижней Янцзы. В 1367 г. он отобрал Чжэцзян у другого своего конкурента – Чжан Шичена, а в 1368 г. – порты Фуцзяни у корсара Фан Гочжэна. Кантон и оба Гуана признали его без сопротивления (1368): Мины стали хозяевами всего юга.

Похоже, монгольский двор остался относительно равнодушным к потере Южного Китая, бывшей империи Сун, завоеванной веком ранее Хубилаем и потерянной из-за пассивности его бездарного потомка. В первую очередь Чингизиды интересовались Северным Китаем, бывшим царством Цзинь, их первой добычей, еще не тронутой. Но чтобы ее защитить, им надо было хоть как-то объединиться, а в ту пору монгольские принцы были разобщены, как никогда прежде. С 1360 г. двое самых энергичных из них, два лучших военачальника императорских армий Чаган-Тэмур, отвоевавший Кайфэн, и Болод-Тэмур, губернатор пограничной области Датун в Шаньси, едва не пошли друг на друга врукопашную, борясь за губернаторство Тайюаня (тогда Цзинин). Потом один угэдэидский принц из Монголии попытался воспользоваться обстоятельствами, чтобы свергнуть дом Хубилая; он подошел к Великой стене, разбил императорскую армию возле Шанту (Долоннор), но был предательски убит (ноябрь 1361 г.). В императорском лагере шла гражданская война. В 1363 г., когда императорская армия потеряла Южный Китай, Болод-Тэмур попытался с оружием в руках отобрать губернаторство Тайюань, то есть Шаньси, у Кеке-Тэмура, наследника Чаган-Тэмура. Наследный принц Аюширидара присоединился к противникам Болода и приказал Кеке-Тэмуру отобрать у него его губернаторство Датун. Болод во главе своей армии вступил в Пекин (9 сентября 1364 г.) и заставил императора Тогона назначить его главнокомандующим, а наследный принц тем временем бежал в армию Кеке-Тэмура в Тайюань. Болоду не удалось уничтожить этих двух своих противников, и в сентябре 1365 г. он был убит в Пекине в результате дворцового заговора, в котором участвовал сам император. Тогда Кеке-Тэмур вернулся в Пекин вместе с наследным принцем и в свою очередь был назначен главнокомандующим, каковым и оставался до того дня, когда сам впал в опалу (1367). Неудивительно, что, пока двор и монгольская знать были поглощены этими гражданскими войнами, китайские повстанцы стали хозяевами всего Южного Китая. Тогда вождь империи Мин предпринял отвоевание у деморализованного противника Северного Китая.

Это было триумфальное шествие. Чжу Юаньчжан выступил из Нанкина в августе 1368 г. и вошел в Хубэй через Гуанпин и Шуньдэ. Монгольский военачальник Буян-Тэмур попытался защитить подступы к Пекину, но при Тунчжоу был разбит лучшим полководцем Минов Сюй Да и погиб. Наследный принц Аюширидара бежал в Монголию, прихватив «таблицы» своих предков. Сам император Тогон-Тэмур в ночь на 10 сентября оставил Пекин и перебрался в Шанту (Долоннор). Один из монгольских принцев, Тэмур-буга, геройски погиб, пытаясь защитить столицу.

Войска Минов вступили в Пекин.

Шаньси еще удерживала последняя монгольская армия под командованием Кеке-Тэмура, вице-короля Тайюаня, который, строя из себя независимого князя, отказался помочь своему суверену, желая отдать все силы для защиты собственного удела. Но тот развалился при приближении армии Сюй Да. Тайюань был взят, а Кеке-Тэмур бежал в Ганьсу. Что же касается жалкого императора Тогон-Тэмура, не чувствуя себя больше в безопасности в Долон-норе, он удрал в Инчан (Кайлу) на Хара-мурин. Там он умер 23 мая 1370 г. от отчаяния, что потерял Китайскую империю, точнее, приятное императорское времяпрепровождение, «мой великий город Тайту (Пекин), украшенный с разнообразной роскошью, Шанту, мою изысканную и прохладную летнюю резиденцию, ее желтеющие равнины, прелесть и развлечения моих божественных предков! Какое зло я совершил, чтобы потерять так мою империю!»

Ханство, основанное в Китае потомками Чингисхана, просуществовало всего век, от Хубилая до Тогон-Тэмура. Аналогичное ханство, созданное в Туркестане, несмотря на все превратности судьбы и вопреки политике Тамерлана, просуществует до XVII в.

Глава 4. Туркестан под властью дома Чагатая

Чагатайское ханство: общая характеристка и возникновение

Чагатай, второй сын Чингисхана, получил из отцовского наследства район Иссык-Куля, бассейн реки Или к юго-западу от озера Балхаш, и Чуйскую и Таласскую степи, во всяком случае, их восточную часть. По сведениям Джувейни, его зимняя ставка находилась в Маравсик-ила, а летняя в Куяше – оба места расположены в Илийской долине, вторая возле Алмалыка (около нынешней Кульджи). Ему принадлежали, с одной стороны, Кашгария, а с другой – Трансоксиана. Однако следует отметить, что Уйгурия, древняя страна уйгуров с городами Бешбалык (Гучэн), Турфан (Караходжа) и Куча, которые приблизительно с 1260 г. попали в прямую зависимость от Чагатаидов, до этого времени, вероятно, зависели напрямую от каракорумских ханов. Впрочем, в зависимости от каракорумского двора в течение некоторого времени находилась и администрация трансоксианских городов Бухара и Самарканд.

Само по себе ханство Чагатая, Чагатай, как его называют, поскольку этот принц стал героем-эпонимом страны, было прежним царством каракитайских гурханов. Как некогда государство каракитаев, оно представляло собой монгольскую власть над тюркской страной: это было монгольское царство Туркестана. Но Чагатаиды, точно так же, как гурханы каракитаев или еще более древние ханы западных тукю VII в., были далеки от мысли превращать свое владычество в настоящее государство по нашим, западным, либо китайским или тюркским понятиям. У них для этого не было исторических условий. В Китае и в Персии их кузены из дома Хубилая и дома Хулагу нашли тысячелетнюю традицию древних централизованных оседлых империй с богатыми управленческими традициями, с ямэнями и диванами[191]; им лишь оставалось принять это наследство. Здесь они становились Сынами Неба, там – султанами. Они могли идентифицировать себя с древними государствами с хорошо прочерченными границами, с определенными историческими и культурными традициями. У сыновей Чагатая ничего этого не было. Их царство с неопределенными границами имело своим центром не Пекин или Тебриз, а степь. Им и в голову не пришло обосноваться в Кашгаре или Хотане, в Таримских оазисах, в огороженных заборами садах, слишком тесных для их стад и для их конницы; расселение среди более или менее иранизированных таджиков и тюрок Бухары или Самарканда не давало никаких преимуществ, поскольку кочевникам не могли нравиться мусульманский фанатизм и бунтарский общинный дух этих народов. Гораздо дольше своих родичей из других улусов они сохраняли полное непонимание городской жизни, ее потребностей, ее пользы. Так, хан Барак без колебаний отдаст на разграбление Бухару и Самарканд – собственные города! – чтобы получить некоторые средства для снаряжения армии. Вплоть до конца, до XV в., Чагатаиды продолжат кочевать между Или и Таласом, останутся степняками. В семье, давшей таких государственных деятелей, как Аргун, Газан и Олджейту, как Хубилай и Тэмур, они воплощают типаж отставшего в развитии монгола. Не сказать, что они упорнее сопротивлялись ассимиляции, чем Хубилаиды, ставшие китайцами, или Хулагуиды, ставшие персами; живя в тюркской стране, они с XIV в. явно тюркизировались, причем так, что их именем стали называть восточнотюркский разговорный язык: чагатайский тюркский язык. Но илийские тюрки, оставшиеся тюргешами и карлуками, как и монголы, не имели культурного прошлого. Дом Чагатая останется между уйгурской буддистско-несторианской культурой Бешбалыка и арабо-персидской культурой Бухары и Самарканда, не зная, что выбрать. Очевидно, поначалу он, как когда-то сам Чингисхан, испытал уйгурское влияние, влияние тюрко-монголов, оставшихся верными Будде и несторианскому кресту. Но с начала XIV в. Чагатаиды начнут переходить в ислам, правда, по-монгольски, не перенимая ни его фанатизма, ни литературы, так что в глазах благочестивых мусульман Самарканда они останутся полуязычниками, а походы Тамерлана против них приобретут вид исламской священной войны.

Основатель ханства, Чагатай, который правил им с 1227 по 1242 г., как мы видели, был воплощением монгола давних времен. Его отец Чингисхан, по отношению к которому он испытывал в равной степени восхищение и страх, назначил его следить за соблюдением Ясы, кодекса поведения, и он всю жизнь блюл этот закон и требовал от своего окружения строгого его исполнения. Однажды, обогнав во время скачек своего младшего брата Угэдэя, когда тот уже был великим ханом, он на следующий день пришел к нему просить прощения, словно преступник. Он нисколько не был обижен возвышением младшего, поскольку так решил их отец. По той же причине, царствуя над мусульманскими народами, он проявлял довольно сильную вражду к исламу из-за их практики омовений и способов забоя скота, поскольку установления Корана противоречили монгольским обычаям, Ясе. При этом одним из его министров был мусульманин – Кутб ад-Дин Хабаш-Амид Отрари (ум. в 1260 г.). Кроме того, Чингисхан поручил управление трансоксианскими городами (Бухарой, Самаркандом и др.) и сбор с них налогов другому мусульманину, Махмуду Ялавачу, который проживал в Ходженте, в Фергане. Однажды Чагатай сместил Махмуда, но, поскольку тот подчинялся непосредственно великому хану, царствовавшему тогда Угэдэю, Чагатай признал неправомерность своих действий и восстановил чиновника в его прежних обязанностях. После Махмуда трансоксианскими городами и, как полагает Бартольд, другими «цивилизованными провинциями» до китайской границы от имени великого хана продолжал управлять его сын, Масуд Ялавач, или Масуд-бег. В этом статусе мы видим его на курултае 1246 г., где его функции были подтверждены. В 1238–1239 гг. в Бухаре вспыхнуло восстание мусульманского населения, направленное против местных богачей и монгольских властей: Масуд подавил восстание и при этом сумел избавить город от мести монгольских войск.

Умирая (1242), Чагатай оставил трон своему внуку Кара-Хулагу, сыну своего старшего сына Мутугэна, убитого в 1221 г. на осаде Бамиана, чья смерть причинила столько горя его семье. С 1242 по 1246 г. Кара-Хулагу царствовал при регентстве вдовствующей хатун Эбускун. В 1246 г. новый великий хан Гуюк сместил его и заменил младшим сыном Чагатая, принцем Йису-Менгу, который был его другом. Впрочем, этот принц, отупевший от пьянства, передал бразды правления своей жене и своему министру – мусульманину Беха ад-Дину Маргинани, которого Джувейни славит как мецената. Но Йису-Менгу процарствовал тоже не долго (1246–1252), и по тем же причинам. Во время борьбы за наследование императорского трона, разделившей в 1249–1250 гг. все ветви дома Чингизидов, он открыто выступил на стороне дома Угэдэя против кандидатуры Менгу. Став великим ханом, Менгу объявил о низложении Йису-Менгу и назначил на его место ханом Чагатайского улуса того же Кара-Хулагу, которого пятью годами ранее (август 1252 г.) низложил Йису-Менгу. Кара-Хулагу даже получил поручение казнить Йису-Менгу – своего родного дядю – после того, как отберет у него власть. В этой серии дворцовых переворотов ясно видно, что в ту пору Чагатайский улус не был полностью автономен, что его зависимость от каракорумского двора сохранялась и сказывалась при всех верхушечных семейных революциях; в целом это было вице-королевство, тесно связанное с центральной властью, управляемое боковой ветвью, воспринимаемой как младшая, невзирая на ее генеалогическое старшинство по отношению к домам Угэдэя и Тулуя.

Хотя Кара-Хулагу умер по дороге (1252), когда ехал вновь принимать власть над родовым уделом, его вдова Эргене выполнила императорский приказ и отправила на смерть Йису-Менгу. Старый министр Хабаш-Амид, со своей стороны, отомстил Беха ад-Дину Маргинани, добившись его казни. Эргене взяла в свои руки управление Чагатайским ханством и удерживала его на протяжении девяти лет (1252–1261).

Давние дочингизидские династии, сохранившиеся под сюзеренитетом дома Чагатая, как и он, переживали последствия дворцовых переворотов каракорумского двора. Так было в уйгурском Бешбалыкском (Гучэнском) царстве, в Турфане и Куче. Мы уже знаем, что уйгурский царь Барчук всю жизнь оставался верным вассалом Чингисхана, которому помогал в его борьбе против Кучлука, против хорезмшаха и Си Ся. В награду Чингисхан намеревался выдать за него одну из своих дочерей – свою любимую дочь, как сообщают источники, – Алатун-баки, или Алтун-беки, впрочем, брак не состоялся из-за смерти сначала Чингисхана, а потом и принцессы. Сам Барчук тоже вскоре умер, и ему в качестве идикута, то есть царя уйгуров, наследовал его сын Кичмаин. После смерти Кичмаина монгольская регентша Туракина передала власть над уйгурами брату покойного, Саленди. Саленди, будучи буддистом, видимо, проявлял враждебность к мусульманам, которые жаловались на его строгости. Во время борьбы за верховную власть в Монголии между Угэдэидами и Менгу в 1252 г. по крайней мере часть окружения Саленди стала на сторону Угэдэидов. Один из его главных советников, по имени Бала или Бела, был приговорен победившим Менгу к смерти в числе сообщников Огул-Каймиш и сохранил жизнь лишь благодаря случайности. Саленди, чья совесть в этом деле, возможно, была нечиста, поспешил ко двору Менгу (1252) и возвращался из императорского орду, когда грянула гроза. Уйгурские мусульмане обвинили его в желании их истребить. Они уточняли: резня должна была состояться «в одну из пятниц, в мечети, во время молитвы», в Бешбалыке и по всей стране. Представитель Менгу – как раз мусульманин – по имени Сеиф ад-Дин, находившийся в Бешбалыке, получил донос и отправил Саленди обратно в Каракорум, чтобы держать ответ лично перед великим ханом. Несчастного уйгурского принца допросили с применением пытки и в конце концов услышали от него то, что хотели услышать. Менгу отправил его в Бешбалык, чтобы именно там он понес наказание. «Он, – пишет д’Охсон, – в присутствии огромной толпы был обезглавлен в пятницу собственноручно собственным братом Укенджем, к вящей радости мусульман, которые, по всей видимости, подстроили гибель этого принца, последователя Будды». В действительности Саленди был казнен как сторонник дома Угэдэя, тогда как его брат поддержал Менгу, но эта семейная распря помогла мусульманскому меньшинству в Уйгурии отомстить буддистам, составлявшим большинство населения страны (1252).

Царствование Алгу. Попытка Чагатаидов отделиться

Эргене, которую описывают как принцессу красивую, мудрую и осмотрительную, управляла Чагатайским ханством с 1252 по 1261 г., когда ханство ощутило следствия развернувшейся в Монголии борьбы за трон великого хана между великим ханом Хубилаем и его братом Ариг-бугой. Ариг-буга, бывший в это время властителем Монголии, назначил ханом Чагатая внука Чагатая, принца Алугу или Алгу, сына Байдара, поручив ему следить за границей по Амударье, чтобы помешать персидскому хану Хулагу прислать подкрепления Хубилаю. Алгу отправился в Бешбалык, принял власть из рук Эргене и без осложнений был признан от Алмалыка до Амударьи. Его царствование продлится с 1261 по 1266 г., но пойдет оно совсем не тем курсом, на который рассчитывал Ариг-буга.

Действительно, пользуясь борьбой между Хубилаем и Ариг-бугой, Алгу, впервые в истории своего дома, повел себя как автономный правитель. Его сюзерен Ариг-буга направил к нему своих комиссаров для сбора налогов, оружия и скота. Алгу, жалея отдавать добро, собранные ценности присвоил, а посланцев Аригбуги казнил, объявив, что поддерживает Хубилая (ок. 1262 г.). Ариг-буга, взбешенный таким предательством, выступил против него. Алгу одержал победу, разбив авангард неприятеля возле Пулада или Болода, между Сайрамом и Эби-нуром, но, сочтя себя после этой победы в безопасности, допустил ошибку – распустил свое войско и спокойно вернулся на Или в свою резиденцию. В это время другой военачальник Ариг-буги подошел со свежим войском, вторгся в Илийский бассейн, оккупировал Алмалык и заставил Алгу бежать в направлении Кашгара и Хотана. Ариг-буга собственной персоной прибыл провести зиму в Алмалыке, сердце Чагатайского улуса, тогда как Алгу бежал до Самарканда (ок. 1262–1263 гг.). Впрочем, Ариг-буга так жестоко хозяйничал в прекрасном Илийском крае, опустошая страну и убивая всех сторонников своего врага, что там начался голод, и многие командиры его же армии оставили его вместе со своими отрядами. Видя, как армия утекает сквозь пальцы, он решил заключить мир с Алгу. Рядом с Ариг-бугой как раз находилась принцесса Эргене, приехавшая выразить протест против своего отстранения от управления Чагатайским ханством. Он поручил ей и Масуду Ялавачу доставить его мирные предложения в Самарканд Алгу. Но тут произошла внезапная, прямо театральная развязка. Едва Эргене приехала к Алгу, как тот женился на ней, а Масуда Ялавача назначил своим министром финансов. Переход на его сторону Масуда был ценным приобретением. Этот мудрый администратор сумел собрать крупные контрибуции с Бухары и Самарканда, позволившие Алгу и Эргене набрать хорошую армию. Благодаря ей Алгу сумел отразить вторжение пришедшего с Эмеля, из его родового владения, угэдэидского принца Хайду и разбить его. После этого Аригбуга, лишенный ресурсов, атакованный с запада Алгу, а с востока великим ханом Хубилаем, был вынужден, как мы уже знаем, сдаться этому последнему (1264).

Результатом этих событий стало освобождение Чагатайского ханства – если не де-юре, то де-факто – от тесной опеки, в которой его до сих пор держали великие ханы. Масуд Ялавач (ум. в 1289), до того управлявший Бухарой и Самаркандом в интересах великого хана, теперь собирал там налоги в пользу Алгу. Алгу территориально расширил Чагатайское ханство, отвоевав у кипчакского хана Берке Отрар, который разрушил, и Хорезм.

После смерти Алгу (1265–1266) его вдова Эргене посадила на трон (в мае 1266 г., по сведениям Джемаля Кураши) своего сына от первого брака с Кара-Хулагу, Мубарек-шаха, ставшего первым Чагатаидом, перешедшим в ислам под трансоксианским влиянием. Но другой Чагатаид, Барак, внук Мутугэна, получил от великого хана Хубилая ярлык, назначающий его соправителем его кузена Мубарека. Прибыв на Или, Барак сумел привлечь на свою сторону войска, захватил в Ходженте Мубарека (сентябрь 1266 г., по данным Джемаля Кураши), сверг с престола и низвел до роли главного ловчего. Хотя Барак был обязан своим троном великому хану Хубилаю, он очень скоро поссорился с ним, когда Хубилай назначил своего представителя Моголтая губернатором китайского Туркестана. Барак выгнал этого чиновника и заменил своим представителем. Хубилай послал шеститысячный конный отряд восстановить в должности изгнанного губернатора, но Барак двинул против него войско в 30 000 воинов, которое заставило эту конницу убраться без боя. Помимо этого Барак приказал своим войскам разграбить город Хотан, подчинявшийся Хубилаю.

Чагатайское ханство под сюзеренитетом Хайду

В борьбе против Хайду Барак был менее удачлив. Мы уже знаем, что Хайду, глава дома Угэдэя, царствовавший на Эмеле, в Тарбагатае, начал борьбу против Хубилая, добиваясь для себя титула великого хана и сюзеренитета над остальными чингизидскими улусами. Сначала он потребовал от Барака признания вассальной зависимости и напал на него. В первой битве возле Амударьи Барак заманил врагов в засаду и взял много пленных и добычи. Но Хайду добился поддержки кипчакского хана Менгу-Тимура, который выставил против Барака армию в 50 000 человек под командованием принца Беркечара. Побежденный этим последним в крупном сражении, отступил в Трансоксиану, где, благодаря новым финансовым вымогательствам, истощившим Бухару и Самарканд, смог заново экипировать свою армию. Он готовился продолжить сопротивление, когда Хайду предложил ему мир: Хайду, желая развязать себе руки в Монголии для борьбы против Хубилая, действительно соглашался оставить Трансоксиану Бараку при условии, что тот практически уступит ему права на Или и Восточный Туркестан, а в Трансоксиане признает себя его вассалом. Великий примирительный курултай на этой основе состоялся, по сведениям Вассафа[192], в Катванской степи к северу от Самарканда, приблизительно в 1267 г., а по данным Рашид ад-Дина, на Таласе весной 1269 г.[193] «В Центральной Азии под сюзеренитетом Хайду образовалась совершенно независимая империя, – писал Бартольд. – Все принцы (принявшие участие в этом соглашении) должны были рассматривать друг друга как кровные братья (анда); собственность сельского и городского населения должна находиться под защитой, принцы должны были довольствоваться пастбищами в степных и горных районах и держать стада кочевников вдали от земледельческих регионов. Две трети Транксоксианы были оставлены Бараку, но и там управление земледельческими районами было доверено губернатору Масуду (Ялавачу), назначенному Хайду».

Для того чтобы удалить Барака от Восточного Туркестана, Хайду, ставший его сюзереном, подтолкнул его к завоеванию Персидского ханства у Хулагуидов, конкретно: у хана Абаги, сына и преемника Хулагу. В очередной раз, несмотря на возражения Масуда Ялавача, Барак ради снаряжения армии стал выдавливать последние соки из жителей Бухары и Самарканда; если бы не мольбы Масуда, он предал бы эти города полному разграблению. Затем с армией, в командовании которой был целый ряд Чингизидов: его кузен Никпай-Огул, еще один кузен Мобарек-шах (свергнутый им его предшественник на троне), Бури и другие, он перешел Амударью и разбил лагерь близ Мерва. Первой его целью было завоевание Афганистана (свои права на который он, очевидно, основывал на факте гибели своего деда при взятии Бамиана в 1221 г.).

Поход начался удачно. Барак разгромил близ Герата принца Бучина, брата Абаги и губернатора Хорасана. Он оккупировал большую часть провинции (приблизительно к маю 1279 г.), опустошив Нишапур и заставив Шамс ад-Дина Курта, мелика Герата, принести ему присягу на верность и заплатить выкуп. Но персидский хан Абага, спешно прибывший из Азербайджана, заманил его в ловушку близ Герата и 22 июля 1270 г. нанес сокрушительное поражение. Барак вернулся в Трансоксиану с жалкими остатками своего войска. Покалечившись при падении с лошади, он провел зиму в Бухаре и принял ислам под именем султана Гият ад-Дина.

Тем временем поражение, которое потерпел Барак, спровоцировало дезертирство принцев – его родичей и вассалов. Тогда он отправился в Ташкент просить помощи у своего сюзерена Хайду. Тот выступил в поход с 20 000 воинов, не столько для помощи ему, сколько затем, чтобы воспользоваться его несчастьями. Барак, говорят, умер от страха – или был тайно устранен людьми Хайду – в момент прибытия последнего (9 августа 1271 г., по данным Джемаля Кураши).

После смерти Барака четверо его сыновей объединились с двумя сыновьями Алгу, чтобы попытаться освободить Трансоксиану от армий Хайду, но постоянно терпели поражения. Они сами, пользуясь случаем, грабили трансоксианские города, начинавшие расцветать под мудрым управлением Масуда Ялавача. Хайду отдал Трансоксианское ханство не одному из них, а другому Чагатаиду по имени Никпай-Огул (1271); потом Никпай-Огул попытался сбросить иго, Хайду приказал его убить и назначил ханом Тука-Тимура, принца того же дома и внука Бури (ок. 1272 г.). После смерти Тука-Тимура, наступившей почти сразу после его назначения, Хайду отдал трон Дуве, сыну Барака (ок. 1274?). В это время персидский хан Абага, не забывший об агрессии 1270 г., подготовил реванш. В конце 1272 г. он отправил в Хорезм и Трансоксиану армию, которая разорила Ургенч и Хиву и 29 января 1273 г. вступила в Бухару. За семь дней все, что можно, было разграблено и сожжено, а та часть населения, которая не убежала, была уни чтожена. Вернувшись в Персию, хулагуидская армия пригнала 50 000 пленных.

Из вышеизложенного видно, в каких ужасных условиях жило городское население под властью кочевников. Вожди этих последних в ходе своих бесконечных семейных распрей под этим предлогом периодически разоряли города, принадлежавшие враждебной партии, если не разоряли сами собственные города, как мы видели.

После ухода захватчиков Масуд Ялавач в очередной раз поднял из руин несчастные трансоксианские города, периодически разрушаемые в монгольских междоусобицах. Он будет продолжать это до самой своей смерти в октябре – ноябре 1289 г., а затем его дело продолжат трое его сыновей: Абу Бекр до мая – июня 1298 г., Сатылмыш-бег до 1302–1303 гг., а Суюнич начиная с этой даты. Но и они, через голову Чагатаидов, подчинялись грозному Хайду, который назначил двух первых, тогда как третий получил власть от Чапара, сына и преемника Хайду.

Дува, явно наученный примерами своих предшественников, показал себя покорным вассалом Хайду. Поскольку уйгурский идикут оставался сторонником великого хана Хубилая, в 1275 г. Хайду и Дува совместно напали на Уйгурию, чтобы принудить идикута перейти в их лагерь, и двинулись на его столицу (Бешбалык), но вовремя подоспевшая императорская армия освободила страну уйгуров[194]. В 1301 г. Дува снова сражался на стороне Хайду в его борьбе с армиями императора Тэмура, преемника Хубилая, в районе Хангайского хребта, к западу от Каракорума. В сентябре 1298 г. Дува взял в плен зятя Тэмура, онгутского принца-христианина Кергюза, которого потом подло убил. После этого успеха Дува намеревался прорвать имперскую границу между Турфаном и Ганьсу, но был застигнут врасплох и наголову разгромлен императорскими войсками. В это время Хайду и Дува оказались под угрозой удара с тыла со стороны хана Белой Орды (восточной ветви дома Джучи) Баяна или Наяна, царствовавшего к северо-западу от Балхаша и к северу от Арала. Наконец, в 1301 г. Дува сопровождал Хайду в походе, организованном с целью отвоевания Каракорума у войск императора, и вместе с ним пережил поражение, которое те нанесли «антиимператору» между Каракорумом и Тамиром в августе того же года. Во время отступления, как мы уже знаем, Хайду умер.

Хайду, чей образ появляется урывками, в отступлениях от главной темы в истории династии Юань, видимо, был способным правителем, сильной личностью, этаким несостоявшимся Гуюком. Этот последний великий из Угэдэидов, во всяком случае, имел задатки для того, чтобы стать великим государем. Навязанные им Алгу разумные меры по защите сельского и городского населения Трансоксианы доказывают, что он умел видеть дальше обычных кочевников, которых интересовала только возможность пограбить в данную минуту[195]. Он участвовал в сорока одном сражении (и был участником великого похода на Польшу и Венгрию в 1241 г.), в которых показал себя настоящим военачальником, единственным на континенте, кто смог поколебать могущество великого Хубилая, ни разу не победившего его, даже находясь на вершине своего могущества. Добрый прием, оказанный им несторианским паломникам Раббану Сауме и Марку, надежды, возлагавшиеся им на папу Николая IV (который написал ему 13 июля 1289 г., убеждая принять католичество), свидетельствует о том, что он, как и все старшие представители монгольской династии, испытывал симпатии к христианству. Его несчастье заключалось в том, что он пришел слишком поздно, когда Хубилай уже прочно утвердился в Китае, когда другие ветви Чингизидов уже наполовину китаизировались, тюркизировались или иранизировались. Со многих точек зрения этот последний хан Центральной Азии был и последним монголом.

Вершина могущества Чагатайского ханства: Дува, Есен-буга и Кебек

Дува, как мы видели, до конца верно следовал за Хайду, разделяя его удачи и неудачи. Смерть грозного сюзерена принесла ему освобождение. Впрочем, он готовил перемены осторожно. Хайду оставил сына, Чапара, унаследовавшего все его титулы. Дува признал его сюзеренитет над собой, но наследник великого Угэдэида был неспособен сохранить искусственную империю, созданную этим последним. Дува начал с того, что посоветовал ему признать сюзеренитет императора Тэмура, и оба они в августе 1303 г. направили в Пекин послов с объявлением, что подчиняются Пекину, кладя тем самым конец гражданским войнам, терзавшим на протяжении сорока лет Центральную Азию, и восстанавливая единство монголов. Но, едва заручившись поддержкой империи, Дува порвал с Чапаром. Армии двух принцев сошлись между Ходжентом и Самаркандом. Сначала армия Чапара была разбита, но во втором сражении Шах-Огул, брат Чапара, одержал победу. Тогда Дува предложил Чапару восстановить их давнюю дружбу, и было условлено, что Дува и Шах-Огул с этой целью встретятся в Ташкенте. Но второй, как многие кочевники, распустил часть своей армии. Дува же прибыл в Ташкент со всеми своими силами, захватил врасплох и разгромил Шах-Огула, потом захватил принадлежавшие Чапару города Бенакет и Талас. Чапар, стоявший в это время лагерем между Черным Иртышом и Юлдусом, вероятно, не знал об этой засаде, когда его поразил новый удар: войска императора Тэмура, выступив из Каракорума, перевалили через Южный Алтай и ударили ему в тыл с этой стороны. У бедняги Чапара не оставалось иного выхода, кроме как приехать к Дуве сдаваться. Этот принц принял его с почетом, но захватил его владения. Таким образом Чагатаиды, которым дом Хайду в какой-то момент оставил одну Трансоксиану, возвратили себе, отняв у него, район Или и Кашгарию и полностью восстановили свой удел (ок. 1306 г.).

Дува недолго наслаждался своим новым успехом. Он умер приблизительно в конце 1306 г. Его старший сын Кунджук занимал трон всего полтора года. После его смерти власть захватил Талику, внук Бури. «Это был, – описывает его д’Охсон, – принц, постаревший в сражениях. Исповедуя магометанство, он трудился над его распространением среди монголов». Но сторонники дома Дувы подняли восстание, и один из них убил его на пиру (1308–1309). Заговорщики провозгласили ханом Кебека, младшего сына Дувы. Однако эти раздоры возродили надежды Угэдэида Чапара, некогда побежденного и ограбленного Дувой. Он напал на Кебек, но был разбит и, перейдя Или, нашел убежище при дворе Хайсана, монгольского императора Китая. После этой победы, навсегда покончившей с притязаниями дома Угэдэя, принцы Чагатаиды собрали великий курултай, на котором решили назначить ханом одного из сыновей Дувы, находившегося в то время при пекинском дворе: принца Есен-бугу или Есен-буку. Тот сел на трон, который его брат Кебек уступил ему, как пишет Вассаф, по доброй воле. После смерти Есен-буги около 1320 г. Кебек снова принял власть.

Несмотря на эти перемены лиц на троне, Чагатаиды, восстановленные Дувой во всей полноте их суверенитета, начали оказывать влияние за пределами своих владений. Любая экспансия в направлении Китая, арало-каспийских степей и Персии, где прочно закрепились Хубилаиды, Джучиды и Хулагуиды, была для них закрыта, поэтому они попытались расширить свои владения в направлении Афганистана и Индии. Персидские ханы, двор которых обосновался на другом конце Ирана, в Азербайджане, обращал на афганские дела мало внимания. Чагатаиды воспользовались этим, чтобы обосноваться в Бадахшане, в Кабуле и Газне. Правда, в Западном Афганистане власть принадлежала местной афагано-гуридской династии Картов, которые были практически автономны под верховным сюзеренитетом персидских ханов. Не имея возможности действовать в этом направлении, Чагатаиды устремились на Восточный Афганистан, а оттуда возглавляли весьма прибыльные грабительские рейды в Северо-Западную Индию. В 1297 г. Дува опустошил Пенджаб, но был оттуда изгнан. Делийский султанат, в котором правил султан Ала ад-Дин Хильджи (1295–1315), был мощной в военном отношении державой, о которую разбивались все атаки Чагатаидов, но в тот момент опасность определенно была велика, так что потребовалась вся энергия султана и его мамелюков, чтобы остановить их. Современникам даже казалось, что Индия, с опозданием на три четверти века, все-таки будет завоевана Чингизидами.

Один из сыновей Дувы, Кутлуг-Ходжа, закрепился в Восточном Афганистане. Едва вступив во владение своим уделом, он возглавил новый грабительский набег, дойдя до ворот Дели (ок. 1299-1300?). В 1300 г. новое чагатайское вторжение – стодвадцатитысячной армии под командованием принца Тургая. Монголы разбили свой лагерь под стенами Дели и в течение двух месяцев осаждали город; потом, опустошив окрестности, это огромное войско отступило, возможно, из-за отсутствия осадных машин и вернулось в Афганистан. В 1304 г. новый набег: 40 000 монгольских всадников опустошили Пенджаб к северу от Лахора и дошли до Амрохи, к востоку от Дели, где они были разгромлены Туглуком, военачальником султана Ала ад-Дина. Девять тысяч пленных монголов были затоптаны слонами. Чтобы отомстить за их смерть, чагатайский принц Кебек (будущий хан) опустошил Мултан, но на обратном пути был застигнут врасплох Туглуком, устроившим монголам большую резню (1305–1306). И в этот раз пленные были отправлены в Дели, чтобы быть растоптанными слонами.

Тем не менее персидские ханы рассматривали создание в Восточном Афганистане чагатайского удела с Кутлуг-Ходжой, которому наследовал его сын Давуд-Ходжа, как вторжение в сферу их влияния. В 1313 г. персидский хан Олджейту отправил туда армию, которая изгнала Давуд-Ходжу и заставила его вернуться в Трансоксиану. Давуд-Ходжа обратился с мольбами о помощи к своему дяде и сюзерену Есен-буке или Есен-буге. Есен-буга послал против Персидского ханства армию под командованием своего брата Кебека и Давуд-Ходжи, которые перешли Амударью, разбили вражескую армию на Мургабе и опустошили Хорасан до ворот Герата (1315). Но они были вынуждены оставить свои завоевания, поскольку Чагатайское ханство подверглось нападению с тыла, со стороны китайских монголов. Действительно, Есен-буга ввязался еще в одну войну – с пекинским двором; и был разбит имперскими войсками под командованием полководца Тогачи «возле гор Тенгри», очевидно, между Кучей и Иссык-Кулем. В качестве акции возмездия он казнил послов великого хана (в то время престол занимал Буянту, он же Аюрбарибада), возвращавшихся от персидского двора в Пекин; вследствие чего Тогачи с императорской армией вторгся в Чагатайское ханство и разгромил зимнюю резиденцию Есен-буги на Иссык-Куле, равно как и летнюю, на Таласе. В довершение неприятностей, один из Чагатаидов, принц Ясавур, поссорился с Есен-бугой и Кебеком, переправился через Амударью и вместе со всей своей клиентелой, в которой было много бухарцев и самаркандцев, перешел в подданство персидского хана, который расселил вновь прибывших в уже завоеванном Чагатаидами владении – Восточном Афганистане (Балх, Бадахшан, Кабул и Кандагар) (1316). Вскоре после этого Ясавур поднял мятеж против персидского хана и завладел частью Хорасана (1318). Но чагатайский хан Кебек (наследовавший своему брату Есен-буге), личный враг Ясавура, предложил персидскому хану свою помощь, чтобы убить его. Когда персидская армия ударила Ясавуру в тыл, чагатайская армия перешла Амударью и напала на него с фронта. Брошенный своими войсками, Ясавур был убит во время бегства (июнь 1320 г.).

Судя по датировкам монет, Кебек царствовал до 1326 г. Важность его царствования, по замечанию Бартольда, заключается в том, что, в отличие от своих предшественников, он заинтересовался старой цивилизованной страной Трансоксианой, городской жизнью: «Он приказал построить в окрестностях Нахшеба или Насефа (к юго-западу от Самарканда) дворец (по-монгольски карши), которому обязан своим именем современный город Карши[196]. Это ввел в оборот серебряные монеты, названные позднее кебеки, первые, которые можно рассматривать как официальные монеты Чагатайского государства. Прежде не было иных монет, кроме чеканившихся отдельными городами и местными династами» (Бартольд, Кагатай, 834). Однако, несмотря на тяготение к трансоксианскому образу жизни, Кебек не стал мусульманином.

Раздел Чагатайского ханства: Трансоксиана и Моголистан

Наследниками Кебека стали три его брата: Элжигидай, Дува-Тимур и Тармачирин. Двое первых правили всего несколько месяцев. Царствование Тармачирина, видимо, было более продолжительным (ок. 1326–1333?). В 1327 г. он возобновил традицию крупных грабительских набегов на Индию, дошел до ворот Дели и, по некоторым источникам, удалился, только получив крупный выкуп. По другим источникам, делийский султан Мухаммед ибн Туглук отразил его набег и гнался за ним до Пенджаба. Между прочим, Тамарчирин, несмотря на свое буддистское имя, заимствованное из санскрита (Дхамачри), перешел в ислам и стал султаном Ала ад-Дином. Но если среди жителей Трансоксианы это обращение было встречено радостно, оно вызвало осуждение кочевников с Иссык-Куля и Или, смотревших на него как на нарушение Чингисхановой Ясы. Против Тамачирина началось восстание (ок. 1333–1334), которое привело к возвышению хана Дженкши, внука Дувы, царствовавшего около 1334–1339 гг. в долине Или. Характеризующая это царствование антимусульманская реакция пошла на пользу как несторианам, по-прежнему многочисленным в старых христианских районах Алмалык и Пичпек, так и католическим миссионерам, которые снова в течение нескольких месяцев смогли проповедовать и строить церкви. Один из сыновей хана Дженкши, которому было семь лет, будто бы с согласия отца получил при крещении имя Иоанн. В 1338 г. папа Бенедикт XII еще мог назначить в «Армалек», то есть Алмалык, епископа, которым стал Ришар Бургундский. Но почти тотчас же, около 1339–1340 гг., Ришар принял от илийских мусульман мученическую смерть вместе со своими спутниками по миссии: Франциском Александрийским, Паскалем Испанцем, Лоренцо Анконским, братом Пьером, братом «индийцев», который служил переводчиком, не говоря уже о купце Джилотто. Правда, в следующем году в долину Или прибыл папский легат, Джованни ди Мариньолли. Как мы уже знаем, он направлялся с официальной миссией к великому хану в Пекин через Кафу, Кипчакское ханство и Чагатайское ханство. Будучи проездом в Алмалыке, он смог проповедовать и построить или перестроить церковь, крестить многочисленных верующих. Разумеется, статус посла к великому хану, которого не имели его убитые предшественники, защитил его, но после его отъезда христианство в Алмалыке было обречено на быстрое исчезновение. То, что осталось от древнего илийского очага несторианства, не переживет преследований Тимуридов[197].

Трансоксиана в правление эмира Казазана

Затем давнее Чагатайское ханство было разделено на две части между двумя ветвями царствующей династии: Трансоксиану с одной стороны, и Моглистан, то есть область вокруг Иссык-Куля, между Таласом и Манасом.

В Трансоксиане мы увидим на троне, с Карши в качестве главной резиденции, хана Казана (ок. 1343–1346), сына Ясавура, которого «Зафар-наме»[198] изображает тираном. Похоже, он действительно пытался усмирить строптивую тюркскую знать Трансоксианы, возведшую его на трон. Лидером этой знати был тогда эмир Казаган, чьи владения располагались вокруг Сали-Сарая, на северном берегу Амударьи, немного юго-восточнее современного Кабодияна, точно на севере Кундуза. Он поднял мятеж против Казана; тот одержал победу в первом сражении к северу от Железных ворот, между Термезом и Карши, и, говорят, стрелой выбил Казагану глаз, но Казан, вместо того чтобы развивать успех, отправился на зиму в Карши, где часть войск его покинула. Фатальная ошибка. Казаган вновь напал на него, разгромил и убил возле этого города (1346–1347).

Казаган, ставший истинным властелином Трансоксианы, без колебаний прервал чагаидскую легитимность, передав трон Трансоксианы – впрочем, чисто номинальный – одному из потомков Угэдэя по имени Данишменджа (ок. 1346–1347), после чего сам же делатель королей уничтожил собственную марионетку и восстановил на троне Чагатаидов в лице Буян-кули, внука Дувы (1348–1358). Похвалы, расточаемые «Зафар-наме» Буян-кули, доказывают, что тот был послушным орудием в руках Казагана.

В действительности трансоксианские Чагатаиды стали не более чем «ленивыми королями»[199], вся власть перешла в руки местной тюркской знати. Казаган сегодня, Тамерлан завтра. Так называемое монгольское ханство превратилось в тюркское царство.

Правление Казагана (1347–1357) ознаменовано некоторыми славными деяниями. Он заставил Иран почувствовать трансоксианскую силу. Иранский по происхождению правитель Герата, Хусейн Карт, позволил себе совершить набег и разграбить округа Андхой и Шебурган, которые, хоть и находились южнее Амударьи, зависели от Трансоксианы. Казаган, прихватив своего «ленивого хана» Буян-кули, блокировал Герат (1351) и заставил Карта признать себя своим вассалом, а позднее, в качестве такового, явиться к его двору в Самарканд. Так что одновременно с крушением монгольского Персидского ханства в Восточном Иране совершилась неожиданная иранская реставрация (Карты в Герате, Сарбедары в Себзеваре, Мозаффериды в Ширазе), Казаган, подлинный предшественник Тамерлана, старался восстановить в трансоксианской знати приоритет тюркского элемента над иранским.

После убийства Казагана (1357) его сын Мирза Абдаллах показал себя неспособным продолжить его дело. Домогаясь жены хана Буяан-кули, он, чтобы завладеть ею, приказал убить этого принца в Самарканде (1358), но тем самым вызвал осуждение трансоксианских феодалов, в частности враждебность Баяна Сельдуза и особенно Хаджи Барласа – дяди Тамерлана – правителя Кеша, нынешнего Шахрисабза («Зеленого города»), к югу от Самарканда. Эти два вельможи гнали Абдаллаха до Андереба, на севере Гиндукуша, где он умер. Эти распри ослабили трансоксианских феодалов и вызвали неожиданную чингизидскую реакцию.

Туглук-Тимур: восстановление единства Чагатая

В то время когда трансоксианская ветвь Чагатаидов стала семейством «ленивых королей» на службе местной тюркской феодальной знати, кочевники Моголистана, то есть Таласа, Верхней Чу, Иссык-Куля, Или, Эби-Нура и Манаса, после периода анархии, восстановили чагатаидское царство. Главным монгольским кланом этого региона был Дуглат или Дуклат, владевший огромными угодьями как в Моголистане, вокруг Иссык-Куля, так и в Кашгарии, тогда известной под названием Алтышахар («Шесть городов»). В середине XIV в. клан Дуглат возглавляли три брата: Тулик, Буладжи, или Пуладжи, и Камар ад-Дин, которые были настоящими хозяевами страны. По сведениям «Тарих-и Рашиди»[200], Буладжи около 1345 г. властвовал от Иссык-Куля до Кучи и Бугура и от ферганской границы до Лобнора; центр его владений находился на Аксу. Это по его инициативе был разыскан отпрыск Чагатайского рода, не имевший владений в Трансоксиане, чтобы восстановить для него Илийское ханство, или, как тогда говорили, Моголистан.

Некий Туглук-Тимур, которого называли сыном Есен-буги, после различных романтических приключений жил в почти полной неизвестности в восточной части Моголистана. Этого подлинного или мнимого Чагатаида Буладжи и приказал отыскать, затем торжественно встретил его в Аксу и провозгласил каганом. Старший брат Буладжи, Тулик, стал улус-беком, то есть первым эмиром империи.

Если Дуглаты не хотели ничего большего, кроме как провозгласить номинального хана, противопоставить своего легитимного Чагатаида трансоксианским легитимным Чагатаидам, то они просчитались. Туглук-Тимур, видимо, оказался достаточно сильной личностью, проявившей себя в разных сферах деятельности. Его царствование (1347–1363) имело очень важное значение. В первую очередь с религиозной точки зрения. Если трансоксианские тюрко-таджики, бухарцы и самаркандцы, были ревностными мусульманами, тюрко-монголы Моголистана, полукочевники с Или и Аксу, в большинстве своем оставались «язычниками», буддистами и шаманистами. Но и там исламская пропаганда начала брать верх. Старший из Дуглатов, эмир Тулик, чья резиденция находилась в Кашгаре, уже перешел в эту веру. Тремя годами позже Туглук-Тимур сделал то же самое, исполняя, как говорит «Тарих-и Рашиди», обет, данный во времена бедности. «Он сделал обрезание, и в тот же день 160 000 человек обрили головы и приняли ислам». Туглук-Тимур, каким его изображают мемуары Мухаммеда Хайдар Дуглата, предстает энергичным и умелым вождем. Независимо от духовного влияния, которое мог на него оказать ислам, он, вероятно, оценивал возможности, которые обращение давало ему для завоевания Трансоксианы. Бухара и Самарканд стоили предписываемого Кораном земного поклона…[201] Как бы то ни было, утвердив веру в Моголистане, Туглук-Тимур подумал о том, чтобы предъявить свои права на западную часть бывшего Чагатая. Момент был благоприятным. После изгнания эмира Абдаллаха ибн Казагана в Трансоксиане снова начались раздробленность и анархия. Два эмира, Баян Сельдуз и Хаджи Барлас, победившие Абдаллаха, оказались неспособными установить устойчивую власть. Баян Сельдуз, которого «Зафар-наме» изображает как «милосердного и добродушного», отупел от алкоголизма. Хаджи Барлас, хотя и прочнее сидел в своем владении, в дальнейшем проявит себя как очень слабый деятель. Помимо этих двоих, остальная Трансоксиана была разделена между бесчисленным множеством прочих представителей местной тюркской феодальной знати. Туглук-Тимур счел момент благоприятным. В марте 1360 г. он вторгся в Трансоксиану и двинулся от Ташкента прямо на Шахрисабз. Хаджи Барлас сначала намеревался защищаться с войсками из Шахрисабза и Карши, но, оценив численное превосходство противника, ушел за Амударью и укрылся в Хорасане.

Триумф Туглук-Тимура был столь полным, что даже родной племянник Хаджи Барласа, наш Тамерлан, которому тогда было двадцать шесть лет, счел благоразумным присоединиться к победителю. Тимуридский панегирик «Зафар-наме» изо всех сил старается доказать, что Тамерлан пошел на службу захватчику, чтобы лучше ему сопротивляться, что сделал он это в согласии с дядей, добровольным изгнанником и т. п. Опровержение этих стыдливых утверждений кроется в самом контексте. За подчинение Туглук-Тимуру Тамерлан получил Шахрисабз, до того находившийся во владении Хаджи Барласа. Правда, когда вскоре Туглук-Тимур отбыл в Моголистан, Хаджи Барлас вернулся из Хорасана в Трансоксиану, разбил Тамерлана и не только заставил вернуть ему Шахрисабз, но и покорно вернуться в его клиентелу, что младший Барлас был обязан сделать по отношению к главе клана. Вот только Туглук-Тимур быстро вернулся из Моголистана в Трансоксиану. Едва он вступил в Ходжент, трансоксианская знать приняла его с полнейшей покорностью. Баян Сельдуз состоял в его эскорте вплоть до Самарканда, и на этот раз Хаджи Барлас прибыл к его двору; но скоро, поскольку хан приказал казнить эмира Ходжента, Хаджи Барлас испугался и снова бежал в Хорасан, где был убит разбойниками около Себзевара. В результате этой драмы Тамерлан стал главой клана Барлас и одновременно бесспорным владельцем Шахрисабза под добровольно признанным над собой сюзеренитетом хана Туклуг-Тимура. Внук эмира Казагана, эмир Хуссейн, выкроил себе на северо-востоке Афганистана по обе стороны Гиндукуша княжество, куда вошли Балх, Кундуз, Бадахшан и Кабул. Туглук-Тимур лично выступил против него, разбил на реке Вахш, занял Кундуз, дошел до Гиндукуша и, по примеру своего предка Чингисхана, провел весну и лето в этих краях. По возвращении из этого похода в Самарканд он казнил Баяна Сельдуза, одного из лидеров трансоксианской знати, и, возвращаясь в Моголистан, оставил в Трансоксиане в качестве вице-короля своего сына Ильяс-Ходжу, а советником при нем назначил Тамерлана, настолько поведение этого последнего, казалось, гарантировало его лояльность.

Так единство прежнего Чагатайского ханства было полностью восстановлено под властью энергичного грозного хана. Никто в тот момент не мог предвидеть, что этот самый Тамерлан, оставленный им наставником и министром его сына, через несколько лет положит конец чагатаидской реставрации и вместо нее создаст новую империю. Но прежде, чем рассказать историю трансоксианского завоевателя, необходимо вернуться назад, чтобы рассмотреть образование и крушение монгольского Персидского ханства.

Глава 5. Монгольская Персия и дом Хулагу

Монгольское правление в Персии до прихода Хулагу: Чормаган, Байджу и Элжигидай

Мы уже знаем, что после окончательного завоевания монголами и разгрома новохорезмского царства Джелал ад-Дина Персия находилась под временным и достаточно неестественным управлением. Западная монгольская армия, расквартированная на берегах Нижней Куры и Нижнего Аракса, в Арранской и Муганской степях, оставалась под командованием военачальников, наделенных всеми правами, сначала Чормагана, разгромившего царство Джелал ад-Дина (1231–1241), затем Байджу, победителя малоазиатских Сельджукидов (1242–1256). Этому военному управлению пограничных областей непосредственно подчинялись западные вассалы: грузинские принцы, сельджукские султаны Малой Азии, короли Киликийской Армении, мосульские атабеки, а также эти командующие – по крайней мере, частично и в первое время – поддерживали контакты с латинским миром.

Чормаган, два брата жены которого, как отметил Пеллио, были несторианами, вполне благосклонно относится к христианству. В период его командования великий хан Угэдэй между 1233 и 1241 гг. направил в Тебриз сирийского христианина Симеона, более известного под сирийским титулом Раббан-ата (в китайской транскрипции Либянь-ата), который позднее был официально назначен комиссаром по делам христиан при великом хане Гуюке. Этот Раббан-ата, прибывший в Персию с широчайшими полномочиями от Угэдэя, передал Чормагану императорский запрет истреблять христиан, признавших власть монголов. «Прибыв на место, – пишет армянский летописец Киракос Гандзакеци, – Раббан-ата принес христианам великое облегчение, спасая их от смерти и рабства. Он строил церкви в мусульманских городах, где (до монголов) запрещено даже произносить имя Христа, например в Тебризе и Нахичевани. Он строил церкви, устанавливал кресты, приказывал звонить днем и ночью в пластины (эквивалент колокола у восточных христиан), погребать умерших с чтением Евангелия, с крестами, свечами и песнопениями. Он карал смертью противящихся. Все татарские войска воздавали ему почести. Даже татарские военачальники подносили ему подарки». Фактически после массовой резни монгольская власть при Раббан-ате создала для христианского населения Ирана, как это ни парадоксально, режим наибольшего благоприятствования, самый мягкий из всех, что существовали для него прежде.

После того как приблизительно в 1241 г. Чормаган был поражен немотой (очевидно, парализован), его сменил на посту (1242) Байджу, видимо менее расположенный к христианству, что, казалось бы, видно из приема, оказанного им посланцам папы Иннокентия IV – доминиканцу Асцелину и четырем его спутникам. Асцелин сделал крюк через Тифлис, где к нему присоединился еще один спутник, Гишар Кремонский (с 1240 г. в Тифлисе существовал доминиканский монастырь). 24 мая 1247 г. он прибыл в лагерь Байджу[202], расположенный рядом с Арраном, к северу от Аракса, восточнее озера Гокча[203]. Не обладая большими дипломатическими талантами, он стал требовать от монголов прекратить массовые убийства и подчиниться духовной власти римского папы. Вдобавок он отказался трижды пасть на колени перед Байджу, как представителем хана, как того требовал монгольский этикет. Взбешенный Байджу едва не казнил пятерых доминиканцев. Тем временем в лагерь Байджу 17 июля 1247 г. прибыл некто вроде монгольского missus dominicus[204] – Элжигидай, посланный великим ханом Гуюком. Байджу поручил Асцелину передать папе взвешенный ответ, который Гуюк в ноябре 1246 г. дал Плано Карпини и текст которого знал Элжигидай. Монголы настаивали на данном им божественной властью праве создать мировую империю и предлагали папе лично явиться, чтобы принести вассальную присягу хану, который в противном случае будет обращаться с ним как с врагом. Асцелин покинул лагерь Байджу 25 июля 1247 г. Байджу дал ему двух «монгольских» послов. Один из них носил тюркское имя Айбек – возможно, полагает Пеллио, уйгурский чиновник на службе монгольской администрации, другой – Саргис, христианин, очевидно несторианин. Составленный таким образом караван двинулся обычным путем через Тебриз, Мосул, Алеппо, Антиохию и Акру. Из Акры монгольские послы в 1248 г. доплыли на корабле до Италии, где Иннокентий IV дал им продолжительную аудиенцию. 22 ноября 1248 г. Иннокентий вручил им ответ для Байджу.

Несмотря на отрицательный результат посольства Асцелина, Элжигидай, немного лучше расположенный к христианам, чем Байджу, в конце мая 1248 г. отправил к королю Франции Людовику IX двух восточных христиан, Давида и Марка, с любопытным письмом, очевидно, на персидском, которое мы имеем в латинском переводе. Элжигидай говорит в нем о возложенной на него великим ханом Гуюком миссии освободить восточных христиан от мусульманского гнета и обеспечить им свободу отправления их культа. От имени великого хана, «царя всей земли», он сообщает его «сыну», королю Франции, что монголы намерены защищать всех христиан, латинян и греков, армян, несториан и яковитов, не различая их по церквям. Людовик IX принял это «посольство» во время своего пребывания на Кипре, во второй половине декабря 1248 г. Хотя подлинность посольства ставится под сомнение, видимо, Элжигидай, как полагает Пеллио, действительно намеревался в 1248 г. напасть на Багдадский халифат, что успешно осуществит только десять лет спустя Хулагу, и для исполнения своего плана он собирался вступить в союз с крестоносцами Людовика Святого, который готовился к атаке на арабский мир в Египте. В январе 1249 г., два «монгола» – христианина, простившись с Людовиком Святым, покинули кипрскую Никосию в сопровождении трех доминиканцев: Андре из Лонжюмо, его брата Гийома и Жана из Каркассона. Андре и его спутники, добравшиеся, очевидно, в апреле – мае 1249 г. до лагеря Элжигидая, были направлены им к монгольскому двору, точнее, к регентше Огул-Каймиш, в родовое владение Угэдэидов на Эмеле и Кобаке, в Тарбагатае. К Людовику Святому они вернулись не ранее апреля 1251 г.

Элжигидай, будучи доверенным лицом великого хана Гуюка, после избрания великим ханом Менгу был включен в общий проскрипционный список приверженцев Угэдэйской ветви[205]. Между серединой октября 1251 г. и серединой февраля 1252 г. Менгу приказал арестовать его и казнить. Байджу остался единственным представителем военной власти в пограничном районе и сохранял свой пост до прибытия в 1255 г. Хулагу.

Байджу играл определяющую роль в делах Грузии и Малой Азии. После смерти грузинской царицы Русудан, раздраженный упорным сопротивлением этой правительницы, до конца отказывавшейся отправиться ехать к монголам, он предложил отдать корону Грузии племяннику покойной, Давиду Лаше, более гибкому, чем она. Но хан Кипчака Бату взял под покровительство сына Русудан, Давида Нарина. Оба претендента отправились в Монголию защищать свои права перед великим ханом Гуюком (1246). Мы видели, как тот произвел раздел, отдав Картли Лаше, а Имеретию – Нарину.

Аналогичный арбитраж имел место и в малоазийском сельджукском султанате. В 1246 г. великий хан Гуюк отдал трон юному принцу Кылыч-Арслану IV, прибывшему в Монголию просить об этом, а его старшего брата Кей-Кавуса II, царствовавшего до того момента, сместил. Одновременно Гуюк установил размер ежегодной дани Сельджукидов: 1 200 000 иперпиров[206], 500 штук шелковой или золототканой материи, 500 лошадей, 500 верблюдов, 5000 голов мелкого скота и, кроме того, подарки, вдвое превышавшие сумму дани. В 1254 г. великий хан Менгу решил, что Кей-Кавус будет царствовать на западе, а Кылыч-Арслан на востоке от Кызыл-Ирмака; однако между братьями началась война, Кей-Кавус одержал победу и заточил младшего в тюрьму. В 1256 г. Байджу, недовольный задержкой с уплатой дани, напал на Кей-Кавуса и разгромил при Аксарае, после чего султан бежал в греческую Никейскую империю, а монголы поставили вместо него Кылыч-Арслана. Но Кей-Кавус вскоре вернулся и заставил брата разделить султанат на основе арбитража Менгу.

В целом монгольский сюзеренитет над приграничными областями оставался непостоянным и бессистемным, с внезапными проявлениями жестокости, сменявшимися периодами затишья. Чормаган, затем Байджу, жестко давая почувствовать вассальным государствам свою силу, были вынуждены постоянно оглядываться на каракорумский двор, удаленность которого замедляла принятие решений на месяцы, и куда вассальные правители вынуждены были отправляться как послы, чтобы отстаивать свои интересы, находясь в прямой зависимости от семейных переворотов в доме Чингизидов.

Монгольское правление в Персии до прибытия Хулагу: Кергюз и Аргун-Ага

Тем временем в Хорасане и Персидском Ираке появился зародыш системы гражданского управления. В 1231 г. монгольский военачальник Чинтимур погасил последние очаги сопротивления хорезмийцев в Хорасане, пока на северо-западе Чормаган добивал Джелал ад-Дина. В 1233 г. великий хан Угэдэй назначил Чинтимура губернатором Хорасана и Мазендерана. Правда, в тот период вся его деятельность сводилась к выколачиванию налогов; собранные деньги, делившиеся между великим ханом и представителями остальных трех чингизидских улусов, вырывались у несчастных местных жителей с тем большей жестокостью, что массовые бойни и разрушения предшествовавших лет полностью разрушили хозяйство. Однако даже такой губернатор, как Чинтимур, начал использовать образованных персов; сахиб-диваном, то есть главой финансового ведомства, у него был отец историка Джувейни[207].

Преемником Чинтимура, умершего в 1235 г., был, после некоторой паузы, назначен уйгур Кергюз, который, несмотря на свое христианское имя (Георгий), был буддистом (1235–1242). Уроженец окрестностей Бешбалыка (Гучэна), он славился среди уйгуров ученостью, в этом качестве был еще при жизни Чингисхана отличен принцем Джучи и получил от Завоевателя назначение учить уйгурскому письму юных отпрысков его дома. Благодаря протекции «канцлера» – несторианина Чингая, Угэдэй поручил ему провести перепись населения и повысить собираемость налогов в Хорасане. Каждый нойон, каждый командир вел себя как полный хозяин в округе, которым управлял, и употреблял на собственные нужды большую часть собираемых налогов. Кергюз положил конец этой практике и заставил вернуть награбленное. Он защищал жизнь и имущество персов от тирании монгольских командиров, которые больше не могли рубить головы по своей прихоти. Несмотря на то что сам Кергюз был буддистом, он покровительствовал мусульманам и, в конце концов, сам принял ислам. Поселившись в Тусе, который он восстановил, этот умный, проворный и энергичный уйгур сумел установить к пользе как иранского населения, так и монгольской казны регулярный режим сбора податей и, если так можно выразиться, гражданскую администрацию. Великий хан Угэдэй, во многом под его влиянием, повелел в 1236 г. восстановить Хорасан. Начал заново заселяться Герат. Но после смерти Угэдэя монгольские командиры, которым он не позволял грабить, вызвали его на суд регентши Туракины, а потом выдали Кара-Хулагу, внуку Чагатая, которого он оскорбил и который приказал его убить.

Туракина назначила губернатором Хорасана и Персидского Ирака ойрата Аргун-Агу, тоже выбранного за знание уйгурского письма и служившего в этом качестве в канцелярии Угэдэя[208]. За время своего губернаторства (1243–1255) Аргун-Ага, как и Кергюз, пытался защитить иранское население от злоупотреблений налогового ведомства и вымогательств монгольских командиров. К удовлетворению великого хана Гуюка, он ликвидировал ассигнаты, освобождения от повинностей и жалованные грамоты, которые младшие Чингизиды бездумно раздавали в стране и благодаря которым они лично располагали доходами, превосходящими доходы монгольской казны. Не менее надежную поддержку он нашел у великого хана Менгу, ко двору которого прибыл в 1251 г. По его просьбе Менгу, устранив в Персии беспорядочное взимание податей, распространил на эту страну систему, уже внедренную в Трансоксиане Махмудом и Масудом Ялавачами, то есть обложение, пропорциональное возможностям налогоплательщиков, собранные средства должны были идти на содержание армии и имперской почтовой службы. Аргун-Ага вскоре после этого умер в окрестностях Туса в 1278 г., а его сын, знаменитый эмир Навруз, некоторое время был вице-королем Хорасана.

С другой стороны, в 1251 г. великий хан Менгу назначил управлять провинцией Герат, возрождавшейся в то время из руин, знатного человека из округа Гор, Шамс ад-Дина Мухаммеда Курта, афганца по происхождению, мусульманина-суннита по вероисповеданию, который приехал к его двору. Шамс ад-Дин был внуком одного из чиновников последних гуридских султанов Восточного Афганистана и сам в 1245 г. унаследовал округ Гор. Картские принцы, носившие титул мелик (король, царь), будучи осторожными и ловкими, продолжали угождать своим монгольским хозяевам, лавировать, чтобы не погибнуть, в период войн между Чингизидами, и все-таки сумели выжить в своем маленьком Гератском княжестве под монгольским владычеством (1251–1389). Продолжительное царствование Шамс ад-Дина (1251–1278) значительно укрепило власть его дома в этой стране. Данная иранская гуридская реставрация тем более интересна, что осуществилась она под прикрытием монгольской власти и в согласии с нею.

Также монголы терпели, по крайней мере сначала, в качестве своих вассалов династию кирманских атабеков из дома Кутлугханидов и сальгуридских атабеков Фарса. Дом Кутлугханидов был основан Бурак Хаджибом (1223–1235), хитрым человеком, сумевшим выжить в бурное правление хорезмшаха Джелал ад-Дина. Его сын Рукн ад-Дин Ходжа (ок. 1235–1254), вовремя приехавший в Монголию, ко двору великого хана Угэдэя (1235), затем другой сын, Кутб ад-Дин (ок. 1252–1257), до этого послуживший в монгольской армии в Китае, к двору великого хана Менгу, поочередно получили подтверждение владетельных прав на свое княжество. Точно так же, как Сальгурид Абу-Бекр (1231–1260), умевший ради сохранения своего трона ладить с Угэдэем и последующими великими ханами.

Царствование Хулагу. Уничтожение ассасинов, завоевание Багдада и уничтожение халифата

Только через двадцать лет после завоевания Персии монголы решили положить конец временному управлению ею и прекратить дуализм чисто военного управления в Арране и Мугане и гражданского налогового управления в Хорасане и Персидском Ираке, наконец-то установив над тем и над этим регулярную политическую власть. На курултае 1251 г. великий хан Менгу решил передать Иран в качестве вице-королевства своему младшему брату Хулагу. Кроме того, Менгу поручил Хулагу покончить с двумя духовными властями, еще сохранявшимися в Персии: княжеством исмаилитов в Мазендеране и аббасидским халифатом в Багдаде, а потом завоевать Сирию. «Установи порядки, обычаи и законы Чингисхана от берегов Амударьи до пределов страны Египетской. Со всяким человеком, кто покорится тебе и будет исполнять твои приказы, обходись с добротой и милосердием. Любого, кто будет тебе непокорен, посрамляй!»[209]

Прибыв из Монголии короткими перегонами с остановками в Алмалыке и Самарканде, Хулагу перешел Амударью 2 января 1256 г. На персидском берегу реки его приветствовали представители его новых вассалов, от Шамс ад-Дина Курта до обоих малоазийских Сельджукидов, Кей-Кавуса II и Кылыч-Арслана IV. В соответствии с намеченной Менгу программой он сначала атаковал исмаилитов, или ассасинов, в их орлином гнезде Мазендеране. Верховный глава исмаилитов Рукн ад-Дин Куршах, осажденный в Меймундизе лично Хулагу, капитулировал 19 ноября 1256 г. Хулагу отправил его в Монголию, к великому хану Менгу, но пленник был растерзан по дороге. Защитники Аламута сдались 20 декабря. Страшная секта, которая в XII в. устояла против всех попыток сельджукских султанов справиться с ней, которая заставляла дрожать султанат и халифат, которая была причиной деморализации и раздробленности всего азиатского ислама, наконец была уничтожена. Это была огромная услуга, оказанная монголами делу порядка и цивилизации.

Затем Хулагу напал на аббасидского халифа Багдада, духовного лидера суннитского ислама и правителя небольшого светского государства в Арабском Ираке.

Правящий халиф аль-Мустасим (1242–1258) был человеком бесхарактерным, полагавшим, что сумеет хитростью отвести монгольскую угрозу, как его предшественникам долгое время удавалось хитрить со сменявшими друг друга властителями Ирана: Буидами, Сельджукидами, хорезмшахами и самими монголами до этого момента. Когда эти временные властители оказывались слишком сильными, халиф уступал, сажая рядом с собой эмир аль-умара – Буида в X в. или султана Сельджукида в XI в.; они покорялись, временно замыкались в своих духовных обязанностях, ожидая, пока иссякнет сила этих эфемерных властителей. Приходил момент, халиф распрямлялся в полный рост, судил их распри, помогая нанести последний, смертельный удар. Полубожественная власть, переживавшая господ на день или на век, была – по крайней мере казалась ее носителям – вечной. Но власть над миром, данная Чингизидам, как они считали, Тенгри, Вечным Небом, не допускала компромиссов. Переписка между Хулагу и халифом в том виде, в котором ее восстановил Рашид ад-Дин, является одной из величайших в истории. Хан требовал от наследника тридцати шести халифов дома Аббаса отдать светскую власть, некогда уступавшуюся Багдадам буидским эмирам аль-умара, потом великим сельджукским султанам: «Тебе известна судьба, которую со времен Чингисхана уготовили миру монгольские армии, какое унижение, благодаря помощи Вечного Неба, постигло династии шахов Хорезма, Сельджука, царей Дейлема и разных атабеков! И однако, ворота Багдада никогда не оставались закрытыми ни для одного из этих народов, которые устанавливали в нем свою власть. Как же возможно запретить вход в этот город нам, обладающим такой силой и властью! Берегись вступать в войну против нашего Знамени!»

На это торжественное предупреждение Чингизида халиф ответил отказом. Он не желал отказываться от светских владений Аббасидов, отвоеванных его предками у последних персидских Сельджукидов. И, противопоставляя мировой империи Чингизидов свою духовную власть, также распространяющуюся на весь мир, мусульманское «папство», он писал: «О, юноша, едва вступивший в жизнь, который в опьянении десятидневного процветания считает себя выше целого мира, известно ли тебе, что от Востока до Магриба все, чтящие Аллаха, от царей до нищих, все являются рабами этого двора и что я могу приказать им соединиться?» Пустые угрозы. Сирийский и египетский султанаты Айюбидов, напуганные соседством монголов, не шелохнулись. Что же касается Хулагу и его военачальников, бывших шаманистами, буддистами или несторианами, их не слишком беспокоили мусульманские пророчества, которыми их пытался запугать халиф.

Поход монгольских армий на Багдад начался в ноябре 1257 г. Армия Байджу пошла по Мосульской дороге, чтобы ударить на Багдад с тыла, с западного берега Тигра. Лучший полководец Хулагу, найман Китбука (несторианин), с левым крылом направился к столице Аббасидов по Луристанской дороге. Наконец, сам Хулагу дошел из Хамадана до Тигра через Кирманшах и Хольван. 18 января соединение монгольских армий у Багдада завершилось, и Хулагу разбил свой лагерь в восточном предместье города. Маленькая халифская армия, попытавшаяся воспрепятствовать установлению блокады города, была изрублена в куски (17 января). 22 января монгольские военачальники Байджу, Бука-Тимур и Сугунджак или Сунджак заняли позиции в багдадском предместье, расположенном западнее Тигра, тогда как с другой стороны Хулагу и Китбука сжимали кольцо блокады. Чтобы попытаться умиротворить монголов, халиф послал к ним своего визиря, который, являясь ревностным шиитом, возможно, был с ними заодно, и несторианского католикоса Мариху. Но было уже слишком поздно. Яростный штурм уже отдал в руки монголов восточный участок городских укреплений (5–6 февраля). Осажденным оставалось только сдаться. Солдаты гарнизона попытались бежать. Монголы их переловили, разделили между своими подразделениями и перебили всех до последнего. 10 февраля сам халиф сдался Хулагу. Тот велел ему отдать приказ населению, чтобы оно вышло из города, бросив оружие. «Безоружные жители, как сообщает Рашид ад-Дин, выходили группами и сдавались монголам, которые их немедленно убивали». Тех, кто не выполнил приказа, монголы, войдя в город, убивали там. За массовой резней последовал пожар (13 февраля). Разграбление Багдада продолжалось семнадцать дней. Погибли девяносто тысяч жителей. Халифа же, после того как его заставили отдать свои сокровища и раскрыть последние тайники, монголы, вероятно не желая из уважения к его достоинству проливать его кровь, зашили в мешок, по которому пустили вскачь лошадей, растоптавших его копытами (около 20 февраля). Величайший город мира, включая джума-мечеть, был предан огню, гробницы Аббасидов были разрушены.

Симпатии Хулагу к христианству

Восточным христианам взятие Багдада монголами показалось небесным возмездием. К тому же монголы, в рядах которых насчитывалось много несториан, вроде наймана Китбуки (не говоря уже о вспомогательном грузинском войске, приведенном Газаном Брошем, армяно-грузинским князем Хачена), во время разграбления Багдада целенаправленно щадили его жителей-христиан. «При взятии Багдада, – пишет армянский хронист Киракос Гандзакеци, – супруга Хулагу, Докуз-хатун, которая была несторианкой, созвала христиан несторианского исповедания и всех других исповеданий и вымолила им жизнь. Хулагу пощадил их и оставил им все, чем они владели». Да, подтверждает Вардан[210], багдадские христиане в момент штурма города, по указанию несторианского патриарха Макихи, заперлись в церкви: монголы не тронули ни здания, ни верующих. Хулагу даже подарил патриарху Макихе один из халифских дворцов – тот, что принадлежал деватдару, или вице-канцлеру.

Армянин Киракос Гандзакеци передает ощущение радости, почти торжества всех этих восточных христиан в связи с падением Багдада. «С основания этого города прошло пятьсот пятнадцать лет. Все это время, что он, подобно сосущей кровь пиявке, сохранял власть, он поглотил целый мир. А теперь он отдал все, что взял. Он был наказан за пролитую кровь, за сделанное зло, мера его злодеяний переполнилась. Тирания мусульман продолжалась шестьсот сорок семь лет».

Ужасные монголы в глазах несториан, яковитов и армян представали мстителями за угнетенное христианство, божественными спасителями, пришедшими из Гоби, чтобы ударить исламу в тыл и поколебать его до самого основания. Кто бы мог подумать, что безвестные миссионеры, ушедшие в VII в. из Селевкии-на-Тигре или Беит-Абе проповедовать Евангелие на бесплодных землях Восточного Туркестана и Монголии, пожнут такую жатву?

Милость, которой пользовались при Хулагу христиане, была в значительной степени результатом влияния главной жены этого монарха, Докуз-хатун – кереитской принцессы, родной племянницы последнего кереитского царя ван-хана Тогрула. Менгу, высоко ценивший ее ум, рекомендовал Хулагу советоваться с ней в делах. «Поскольку кереиты давно уже приняли христианство, – пишет Рашид ад-Дин, – Докуз-хатун постоянно старалась защищать христиан, которые на протяжении ее жизни процветали. Хулагу, чтобы сделать приятное этой принцессе, осыпал христиан своими благодеяниями и доказательствами своего уважения. И дошло до того, что на всей территории его царства ежедневно возводились новые церкви, а у порога орду Догуз-хатун стояла постоянная часовня, и в ней звонили в колокола». «Персидские монголы, – подтверждает армянский монах Вардан, – возили с собой полотняную палатку в форме церкви. Джамахар (трещотка) созывал верующих на молитву. Ежедневно служились обедни со священниками и дьяконами. Там спокойно жили священники, приехавшие от христиан всякого языка. Пришедшие просить мира, они получали его и возвращались с подарками». Племянница Докуз-хатун, Тукити-хатун, также одна из жен Хулагу, была не менее ревностно предана несторианскому христианству.

Действия Докуз-хатун диктовались не только семейными традициями. «Она надеялась, – рассказывает монах Вардан, бывший ее доверенным лицом, – увидеть христианство в новом, еще большем блеске. Все его успехи следует признать делом ее рук». Хулагу, хоть и был буддистом, по меньшей мере разделял эту симпатию. В этом плане нет ничего красноречивее продолжения рассказа Вардана. «В 1264 г., – пишет армянский святой, – ильхан Хулагу приказал позвать нас, меня, вартабеда Саркиса (Сергея), и Крикора (Григория), и Авака, священника из Тифлиса. Мы пришли к этому могущественному монарху в начале татарского года, в июле, во время курултая. Когда нас пропустили к Хулагу, он избавил нас от необходимости преклонять колени и простираться перед ним ниц по татарскому этикету, ибо христиане падают ниц только перед Богом. Он попросил нас благословить вино и принял его из наших рук. Хулагу сказал мне: „Я позвал тебя, чтобы ты познакомился со мной и чтобы молился за меня от всего сердца“. После чего нас усадили, сопровождавшие меня братья запели гимны, грузины отслужили свою службу, сирийцы и греки сделали то же самое. Ильхан сказал мне: „Эти монахи пришли отовсюду, чтобы навестить меня и благословить. Это доказательство того, что бог благоприятствует мне“». Однажды Хулагу вспомнил при Вардане свою мать, несторианку Соркуктани. «Однажды он велел уйти всем придворным и в присутствии лишь двоих человек долго беседовал со мной о событиях своей жизни, своем детстве и своей матери, которая была христианкой». Хулагу не перешел в христианство. Мы знаем, что он оставался скорее буддистом, точнее, преданным бодхисатве Матрейе. Но в его иранском царстве не было буддистов, тогда как христиане: несториане, яковиты, армяне и грузины – были многочисленны, и естественно, что он, за неимением собственных единоверцев, покровительствовал единоверцам своей матери и жены. В разговоре с монахом Варданом он признался, что его симпатии к христианству начали рыть ров между ним и его кузенами, чингизидскими ханами Южной России и Туркестана (ханства Кипчак и Чагатай). Вардан приписывает ему такие слова: «Мы любим христиан, а они благосклонны к мусульманам».

Поход Хулагу в Сирию

После взятия Багдада и уничтожения халифата Хулагу по Хамаданской дороге вернулся в Азербайджан. По примеру монгольских военачальников Чермогана и Байджу, управлявших Персией до него, он избрал север этой страны местом пребывания своей династии. Азербайджанские города Тебриз и Марага играли роль столиц, в той мере, в какой его остававшийся кочевым двор пребывал поблизости от этих городов. Хулагу повелел построить много зданий в окрестностях озера Урмия, где предпочитал находиться: «обсерваторию на холме севернее Мараги, дворец в Алатаге, языческие храмы (бутханаха) в Хое». Казна, состоявшая из взятой в Багдаде добычи, хранилась в сильно укрепленном замке на одном из островов на этом озере. Муганские и Арранские равнины служили местом зимнего пребывания Хулагу и его предшественников, как прежде Чермогана и Байджу, там отъедались лошади их конницы. Летом принцы дома Хулагу откочевывали к горам Алатага, отрогам Арарата.

Падение Багдада повергло мусульманский мир в ужас. Старый атабек Мосула Бадр ад-Дин Лулу (1233–1259), которому было уже за восемьдесят, не довольствуясь тем, чтобы, как ему было предписано, выставить головы багдадских министров на стене его города, лично прибыл ко двору Хулагу, который тогда стоял лагерем в Мараге. Затем атабек Фарса Абу-Бекр отправил своего сына Сада поздравить хана с взятием Багдада. Одновременно в лагерь Хулагу, в тот момент находившийся возле Тебриза, прибыли оба малоазийских сельджукских султана, братья-соперники Кей-Кавус II и Кылыч-Арслан IV. Кей-Кавус дрожал от страха, поскольку в 1256 г. его войска, как мы знаем, попытались оказать сопротивление войскам монгольского военачальника Байджу, который разгромил их при Аксарае. Он успокоил гнев Хулагу неслыханной лестью: приказав нарисовать собственные портреты на подошвах пары сапог, он подарил эту пару разгневанному хану: «Ваш раб смеет надеяться, что его государь пожелает оказать честь голове его слуги, поставив на нее свою августейшую ногу». Этот эпизод наглядно демонстрирует ту степень унижения, на которую был низведен ислам.

Чтобы завершить выполнение программы, намеченной для него Менгу, Хулагу оставалось лишь покорить Сирию и Египет. Сирия была разделена между франками[211] и мусульманской династией Айюбидов. Франкам принадлежали на побережье две не соединяющиеся между собой территории: на севере княжество Антиохийское и графство Триполийское, которыми обоими владел князь Боэмунд VI, а на юге – Иерусалимское королевство, давно уже потерявшее Иерусалим, утратившее реальную власть и фактически состоявшее из федерации бароний и коммун: барония Тирская, Акрская коммуна, графство Яффа. Добавим к этому, что антиохийско-триполийский князь Боэмунд VI был верным союзником своего северного соседа – короля Киликийской Армении Хетума I, на дочери которого был женат. По примеру Хетума он сразу же вступил в союз с монголами. Во внутренних районах страны с Алеппо и Дамаском, противостоящих этой христианской Сирии, правила курдская по происхождению, но давно и полностью арабизировавшаяся старая династия Айюбидов, основанная великим Саладином, а в тот момент представленная султаном ан-Насир Юсуфом (1236–1260), трусливой посредственностью, который в 1258 г. признал себя вассалом Хулагу, отправив к нему своего сына аль-Азиза.

Несмотря на такое проявление покорности, Хулагу был полон решимости отвоевать у Айюбидов Западную Месопотамию. Поход начался с локального рейда против Майафарикинского эмирата в Диярбекире, в котором правил один из младших отпрысков Айюбидской династии по имени аль-Камил Мухаммед. Одна из причин ненависти монголов к аль-Камилю заключалась в том, что он, будучи фанатичным мусульманином, приказал распять христианского священника, прибывшего в его страну в качестве монгольского подданного. Хулагу приказал осадить Майафарикин монгольскому отряду при поддержке грузинско-армянского вспомогательного корпуса под командованием Газана Броша. Армянский принц Севата из Хаченского княжества погиб на этой осаде, где, как сообщает армянская хроника Вардана, «заслужил венец бессмертия, оставшись верным Богу и ильхану: он будет причислен к триумфу тех, кто пролили кровь за Христа». Стоит запомнить это упоминание креста рядом со знаменем Чингизидов: восточные христиане считали, что, помогая монголам против сирийских мусульман, они участвуют в своего рода крестовом походе.

После долгой осады Майафарикин все-таки сдался, а аль-Камиль был замучен до смерти. Монголы отрезали у него куски мяса и засовывали ему в рот до тех пор, пока он не испустил дух. Его голову, насаженную на острие копья, монголы торжественно возили по крупным городам мусульманской Сирии, от Алеппо до Дамаска, а перед ней шли певцы и тамбуринисты. Большая часть мусульманского населения эмирата Майафарикин была истреблена. Пощадили только христиан, особенно многочисленных в самом городе, который был очень древним яковитским епископством, а также армянским центром. «Церкви были пощажены, – отмечает Киракос Гандзакеци, – равно как и бесчисленные реликвии, собранные святым Марутой».

Пока шла осада Майафарикина, Хулагу завоевал мусульманскую Сирию.

По сведениям армянского историка Хайтона, план монгольской кампании был решен на встрече между Хулагу и его верным вассалом – королем Килийской Армении Хетумом I. «Хан попросил Хетума прийти к нему со всей армянской армией к Эдессе, ибо хотел он идти до Иерусалима, дабы освободить Святую землю от мусульман и отдать ее христианам. Король Хетум, обрадованный этой новостью, собрал огромную армию и пошел на соединение с Хулагу. Со своей стороны, – продолжает рассказ Вардан, – армянский патриарх дал хану свое благословение». Таким образом, поход внука Чингисхана окончательно принял черты армяно-монгольского крестового похода. Добавим, что, с точки зрения некоторых историков, поход был франко-монгольским. Действительно, как мы уже знаем, армянский король Хетум вел переговоры с монголами не только от своего имени, но и от имени своего зятя Боэмунда VI, князя Антиохийского и графа Триполийского. Как подтверждает Тирский тамплиер[212] в Gestes des Chiprois: «Хетум, король Армении, говорил с Хулагу в интересах Боэмунда, своего зятя, и с тех пор Боэмунд был в большой милости у Хулагу».

В сентябре 1259 г. огромная монгольская армия выступила из Азербайджана на Сирию. Китбука-нойон, найман-несторианин, сыгравший, как мы знаем, важную роль в завоевании Багдада, командовал авангардом. Правым крылом командовали старик Байджу и Сонкор, левым крылом – Сугунджак или Сунджак. Центром командовал лично Хулагу, которого сопровождала его супруга-христианка Докуз-хатун. Выйдя из Курдистана в Джезире, хан взял Нисибин[213], принял изъявления покорности от жителей Харрана и Эдессы, перебил жителей Саруджа, оказавших ему сопротивление. Овладев Аль-Бирой, он перешел Евфрат, разграбил Менбидж и осадил Алеппо. Султан ан-Насир, вместо того чтобы оборонять этот город, остался в Дамаске. Яковитский митрополит Алеппо, историк Бар-Эбрей вышел к монголам принести Хулагу присягу на верность.

18 января 1260 г. монгольская армия во главе с самим Хубилаем, усиленная армянами короля Хетума и франками Боэмунда VI, начала осаду Алеппо, который защищал старый айюбидский принц по имени Туран-шах. «Они поставили двадцать катапульт обстреливать стены и 24 января ворвались в город, который захватили с налету, за исключением цитадели, продержавшейся до 25 января». Резня, массовая и методичная, в соответствии с методами Чингисхана, продолжалась полных шесть дней, до 30-го, когда была враз прекращена по одному слову Хулагу. Король Армении Хетум приказал поджечь большую мечеть. Разумеется, яковитская церковь не пострадала. Хулагу отдал королю Хетуму часть добычи и подарил несколько округов и крепостей, которые алеппские мусульмане в прошлом отняли у армянского королевства. Боэмунду VI он также вернул земли Антиохийского княжества, завоеванные мусульманами со времен Саладина.

Во всей мусульманской Сирии началась огромная паника. Не дожидаясь прихода монголов, многие мусульманские князья явились к ним заявить о своем подчинении. Прямо у Алеппо Хулагу принял Айюбида аль-Ашрафа Мусу, бывшего амира Хомса, лишенного престола своими родственниками и восстановленного на нем Хулагу. Султан ан-Насир Юсуф не стал защищать Дамаск, как не защищал он Алеппо. При известии о падении Алеппо он бежал в направлении Египта. Дамаск, брошенный своими защитниками, покорился заранее и без боя. 1 мая 1260 г. Китбука вступил в город с монгольским оккупационным корпусом, сопровождаемый королем Армении и Боэмундом VI. Управление Дамаском было поручено монгольскому губернатору, которому в помощь дали трех секретарей-персов. Цитадель, продолжавшая сопротивляться, капитулировала 6 апреля. По приказу Хулагу Китбука собственноручно отрубил голову губернатору.

В следующие три недели Китбука продолжил завоевание мусульманской Сирии. Монголы вошли в Самарию и полностью вырезали гарнизон Наблуса, виновный в том, что попытался оказать сопротивление. Затем они беспрепятственно дошли до Газы. Султан ан-Насир Юсуф был взят в плен в Белке. Китбука воспользовался им, чтобы убедить сдаться гарнизон Аджлуна, после чего отослал к Хулагу. Младший отпрыск династии Айюбидов, правивший в Баниясе, примкнул к победителю.

Вступление монголов в Дамаск показалось местным христианам сирийско-яковитского и греческого обряда настоящим реваншем за шестивековые притеснения. Они устраивали на улицах публичные шествия, распевая псалмы и нося кресты, перед которыми заставляли мусульман вставать. Они даже осмелились «звонить в колокола и пить вино даже в мечети Омейядов». Тирский тамплиер рассказывает, что король Армении Хетум и его зять князь Антиохийский Боэмунд VI, после того как помогли монголам взять Дамаск, добились от Китбуки передачи одной мечети, вернее, восстановления отправления христианского культа в древней византийской церкви, которую мусульмане превратили в мечеть. Мусульмане пожаловались Китбуке, но тот, не мешая свободному отправлению их культа, посещал церкви и священников разных христианских конфессий и не давал ходу их жалобам.

Эти завоевания казались окончательными, как вдруг непредвиденное обстоятельство прервало их. 11 августа 1259 г. в Китае умер великий хан Менгу, и между его братьями Хубилаем и Аригбугой началась война за престол. Хулагу, четвертый брат, находившийся слишком далеко и уже располагавший достаточно большими владениями, свою кандидатуру на трон не выставил, но склонялся на сторону Хубилая, и к нему могли обратиться за поддержкой или арбитражем. Между тем Хулагу знал, что со стороны кавказской границы ему угрожает его кузен, кипчакский хан Берке, настолько же благожелательно настроенный к исламу, насколько сам Хулагу к христианству, упрекавший его за резню жителей Багдада. По совокупности этих причин Хулагу оставил в Сирии и Палестине ограниченный оккупационный контингент – 20 000 человек, по сведениям Киракоса, и всего лишь 10 000, по сведениям Хайтона, – под командованием Китбуки и возвратился в Персию.

Китбука, оказавшийся наместником монгольских Сирии и Палестины, был преисполнен самых лучших намерений к христианам, не только потому, что сам был несторианином, но и потому, видимо, что понял взаимовыгодность франко-монгольского союза. К сожалению, если антиохийско-триполийский князь Боэмунд VI разделял его взгляды на данный вопрос, акрские бароны продолжали видеть в монголах лишь варваров, которым они предпочитали даже мусульман. Один из этих баронов, граф Жюльен де Сидон, напал на монгольский патруль и убил племянника Китбуки. Монголы в ярости разграбили и разгромили Сидон. Это стало концом открытого или молчаливого союза франков и монголов.

После этой ссоры мусульмане ободрились. Если Алеппо-Дамасский султанат Айюбидов был завоеван, то еще сохранилась другая могущественная мусульманская держава – Египетский султанат, в котором хозяйничали мамелюки. Мамелюки, как известно, были наемниками в основном тюркского происхождения, составлявшими армии аюйбидских султанов Египта и свергнувшие в 1250 г. эту династию, чтобы остаться единственными властителями страны, в которой султанский титул присваивали себе их командиры. Мамелюкский султан Кутуз, таким образом захвативший трон (1259–1260), понял, что обстоятельства складываются благоприятно для мусульман. После ухода Хулагу с основными монгольскими силами в Персию Китбука, располагавший максимум двадцатью тысячами людей, мог удержать свои завоевания только в союзе с владевшими побережьем франками. Поскольку он с ними порвал, мамелюки могли начать войну. 26 июля 1260 г. их авангард под командованием эмира Бейбарса выступил из Египта в Палестину. Небольшой монгольский отряд под командованием Байдара, занимавший Газу, был раздавлен численно превосходящим его противником. Акрские франки, вместо того чтобы помириться с Китбукой, позволили мамелюкам пройти через их территорию и пополнить запасы продовольствия прямо под стенами Акры.

Разрешение идти вдоль франкского побережья и снабдить армию приготовленным франками продовольствием обеспечили мамелюкам серьезное преимущество на начальном этапе. Остальное сделало численное превосходство. Китбука, уверенный в непобедимости Чингисхановых воинов, отважно отбивался от врага. Мамелюки, перегруппировав, благодаря разрешению франков, свои силы под стенами Акры, направились через франкскую Галилею к Иордану. Китбука со своей конницей и несколькими грузинскими и армянскими отрядами выступил им навстречу. Сражение произошло при Айн-Джалуде, возле Зерина, 3 сентября 1260 г. Китбука проиграл численно превосходящему противнику, но спас честь знамени Чингисхана. «Увлекаемый своим рвением и храбростью, – пишет Рашид ад-Дин, – он метался справа налево, нанося страшные удары. Тщетно его пытались уговорить отступить. Он отвергал этот совет, говоря: „Я должен умереть здесь! Какой-нибудь воин предстанет перед ханом и скажет, что Китбука отказался от позорного отступления и пожертвовал жизнью, исполняя свой долг. Кроме того, гибель одной монгольской армии не должна сильно огорчить хана. Пусть он не думает, что в этот год жены его воинов не беременели, а лошади его табунов не жеребились. Счастливой жизни хану!“ Хотя он видел, что все его покинули, – продолжает рассказ Рашид ад-Дин, – он в одиночку выдержал бой против тысячи врагов, но в конце концов конь под ним был убит и его взяли в плен». Ему связали руки и привели к Кутузу, который оскорбил побежденного завоевателя: «Ты низверг столько династий и вот наконец попался в ловушку!» Ответ монгольского несторианина достоин воина Чингисхана: «Если мне суждено погибнуть от твоей руки, я скажу, что это Бог, а не ты совершил это. Не позволяй минутному успеху опьянить тебя. Едва известие о моей смерти достигнет ушей Хулагу-хана, его гнев закипит, как бурное море. Вся страна от Азербайджана до ворот Египта будет вытоптана копытами монгольских коней!» И в последних своих словах, во имя монгольской верности, величия и легитимности Чингизидов, он бросает в лицо мамелюкским султанам, этим случайным правителям, для кого убийство предшественника является обычным путем к трону: «Сколько я существую, я всегда был рабом хана; в отличие от вас, я не убийца моего господина!» После этих слов ему отрезали голову.

Султан Кутуз с триумфом вступил в Дамаск. Христиане – жители города дорого заплатили за свои симпатии к монголам. Вся мусульманская Сирия до Евфрата была присоединена к мамелюкскому Египетскому султанату. Хулагу предпринял еще одну попытку. В конце ноября 1260 г. монгольский отряд снова вторгся в Сирию и повторно разграбил Алеппо, но был остановлен мусульманами возле Хомса (10 декабря) и отброшен назад, на восток от Евфрата.

Последние годы Хулагу

Итак, Хулагу не удалось покорить мусульманскую Сирию, поскольку с севера ему угрожал его кузен, кипчакский хан Берке. Этот представитель старшей ветви Чингизидов, царствовавший в южнорусских степях, покровительствовал исламу, возможно, еще сильнее, чем Хулагу христианству. Поэтому победы Хулагу приводили его в ужас. «Он разорил все города мусульман, – такие слова о персидском хане кипчакскому хану приписывает Рашид ад-Дин, – он, не посоветовавшись ни с кем из родни, погубил халифа. Если мне поможет Аллах, я потребую от него отчета за такое количество невинной крови, пролитой им». При таких настроениях Берке без колебаний сблизился с мамелюками, заклятыми врагами монголов, но защитниками мусульманской веры от его кузена, персидского хана, командующего монгольской армией вторжения, однако покровителя христиан. Новый мамелюкский султан Бейбарс (1260–1277), тюрок, родом из Кипчака, поощрял данную тенденцию. С 1262 г. Берке начал обмен посольствами с Бейбарсом и объявил войну Хулагу. В ноябре – декабре того же года Хулагу перешел в наступление, прошел через Дербентский проход, по которому проходила граница между двумя ханствами, и углубился на «кипчакскую» территорию вплоть до реки Терек, но вскоре на том же Тереке был застигнут врасплох армией Берке под командованием его племянника Ногая и отброшен в Азербайджан. Обозначившаяся сразу враждебность ханов Кипчака и добавившаяся к ней вскоре враждебность Чагатайской ветви привели к окружению Персидского ханства, парализовали его активность постоянными атаками с тыла, со стороны Кавказа и Амударьи и сделали для него невозможной экспансию в направлении Сирии. Междоусобицы среди Чингизидов стали причиной полного прекращения монгольских завоеваний.

Хулагу, по крайней мере, завершил территориальное объединение Персии, устранив многие провинциальные династии. Атабек Мосула, старый Бедр ад-Дин Лулу (1233–1259), спас свой трон рабским угодничаньем перед монголами, но его сыновья совершили ошибку, став на сторону мамелюков. Хулагу захватил Мосул, разорил его и присоединил княжество к своим владениям (1262). Точно так же, когда поднял мятеж атабек Фарса, Сельджукхан (1262–1264) из династии Сальгуридов, он был убит монголами при взятии Казеруна (декабрь 1264 г.). Хулагу отдал трон Фарса сальгуридской принцессе Абиш-хатун, выдав ее замуж за своего четвертого сына, принца Менгу-Тимура; брак, равносильный аннексии. Другой сын Хулагу, его наследник Абага, женился на Радша-хатун, наследнице династии кирманских Кутлуг-шахов.

Одним из интереснейших моментов, по которому у нас слишком мало данных, является активность буддистов в Персии в царствование Хулагу и его первых преемников. Нам известно лишь то, что некоторое количество буддистских монахов прибыло из Уйгурии, Китая и Тибета в царство Хулагу, где обосновалось и построило многочисленные пагоды, украшенные живописью и статуями. Мы увидим, что еще хан Аргун, внук Хулагу, будет украшать пагоды живописными изображениями, в частности представляющими его самого. То, что нам известно о китайской живописи эпохи правления династии Юань, заставляет пожалеть об утрате этих произведений, влияние которых, возможно, объясняет некоторые особенности персидской миниатюры последующих времен.

Наконец, хотя Хулагу из-за захвата Багдада считался у мусульман бичом Божьим, он покровительствовал персидской литературе. Великий персидский историк Ала ад-Дин Джувейни – наилучший пример этому. Отец Джувейни Баха ад-Дин (ум. 1253), происходивший из семьи родом из Нишапура, уже находился на службе у монгольских властей, управляя финансами Хорасана. Джувейни сам начинал как чиновник. В 1256 г. он помешал Хулагу сжечь богатую библиотеку, собранную исмаилитами в Ала-муте. Совершив две поездки в Монголию (1249–1251, 1251–1253) и хорошо изучив ситуацию в Центральной Азии, он около 1260 г. написал своею драгоценную «Историю Завоевателя мира» («Тарих-и-джахан гушай»), то есть историю Чингисхана и его преемников, доведенную до 1258 г. В 1262–1263 гг. Хулагу назначил этого перешедшего к нему на службу перса губернатором (меликом) Багдада. Отметим к его чести, что в 1268 г., во время беспорядков, вызванных вспышкой религиозного фанатизма, он укрыл в своем доме несторианского патриарха Мар Дынху[214]. Также добавим, что его брат Шамс ад-Дин Джувейни был министром финансов (сахиб-диван) при ханах Хулагу, Абаге и Текудере с 1263 по приблизительно 1284 г.

Царствование Абаги

Хулагу умер близ Мараги 8 февраля 1265 г., а вскоре умерла и царица Докуз-хатун. С собой в могилу они унесли единодушные сожаления восточных христиан, которые оплакивали в их лице «две великие звезды христианской веры», «нового Константина и новую Елену», как от имени армянской церкви взволнованно написал Бар-Эбрей.

Преемником Хулагу стал его сын Абага (1265–1282). Новый хан оставил свою резиденцию в Азербайджане, но, если при Хулагу функцию столицы выполняла Марага, при Абаге эта роль перешла к Тебризу, сохранившему ее вплоть до конца существования династии, за исключением царствования Олджейту (1304-1316), при котором столица была перенесена в Султание. Добавим, что, по примеру Хулагу, Абага всегда смотрел на себя как на обычного наместника великого хана Хубилая, который по его просьбе отправил ему ярлык на право управления.

Несмотря на то что Абага, как и его отец, был скорее буддистом, он, так же как тот, был благосклонно настроен к христианским общинам – армянской, несторианской и якобитской – внутри страны и к союзу с христианским миром против египетских и сирийских мамелюков во внешней политике. В год своего восшествия на трон он женился на деспине Марии, дочери византийского императора Михаила Палеолога. В Сирии Абага покровительствовал несторианскому патриарху Мар Дынхе, прежде чем, как мы скоро увидим, стать другом его преемника, знаменитого Мар Ябалахи III.

Ранее мы уже говорили о паломничестве, предпринятом двумя несторианскими монахами, уроженцами один – района Тогто на севере Шаньси, другой – района Пекина, Раббана Саумы и Марка, решившими посетить Иерусалим. Мы видели, как между 1275 и 1276 гг. они пересекли Кашгарию и, наконец, прибыли в Персию. Сирийский период их биографии показывает важность несторианской церкви в Персии при монголах. С самого своего прибытия в Хорасан они нашли возле Туса несторианский монастырь Мар Сегиона. В Азербайджане, возле Мараги, они встретили патриарха Мар Дынху, бывшего, как уже сказано, в большой милости у монгольских властей. Оттуда они отправились в Багдад, где располагалась резиденция главы несторианской церкви, которую все еще называли древним именем Селевкия, потом вернулись в Ассирию, в которой находились другие святыни и знаменитые монастыри – в Арбеле, Бет Гармае и Низибе. Рабан Саума и Марк удалились в монастырь Святого Михаила Тарельского рядом с Низибом, когда патриарх Мар Дынха вызвал их к себе, чтобы дать поручение к хану Абаге. Тот не только оказал посланцам наилучший прием, но и выдал им охранные грамоты для облегчения паломничества в Иерусалим. Однако состояние войны между Персидским ханством, с одной стороны, и Кипчакским ханством и мамелюками – с другой, не позволило им совершить это путешествие. Тогда патриарх Мар Дынха назначил Марка митрополитом страны онгутов и киданей, то есть Северного Китая, а Раббана Сауму его коадъютером, но прежде, чем они отправились к месту назначения, Мар Дынха умер (24 января 1281 г.). Несторианский собор, собравшийся возле Багдада, избрал Марка патриархом под именем Мар Ябалаха III. Выбор был явно политическим. Несмотря на свое большое благочестие, новый глава церкви очень плохо знал сирийский язык и совсем не знал арабского. Но он был «монголом», во всяком случае, принадлежал к тюркскому народу онгутов, правители которого тесно породнились с Чингизидами. Персы-несториане сочли, что лучшего патриарха в глазах персидского хана им не сыскать. И действительно, когда Мар Ябалаха отправился к Абаге просить инвеституру, монгольский правитель принял его по-дружески. «Он набросил на него свой плащ, что был у него на плечах, и отдал свое кресло, которое было маленьким троном. Он подарил ему почетный зонтик от солнца и пайцу, или золотую пластину с царской эмблемой и большой печатью патриархов». 2 ноября 1281 г. приехавший из Пекина прелат был посвящен в сан патриарха несторианской церкви в соборе Мар Кока, возле Селевкии, в присутствии Мар Абрахама, митрополита Иерусалимского, Мар Якова, митрополита Самаркандского, и Мар Есусабрана, митрополита Тангутского, то есть Ганьсу, в Китае.

Во внешней политике Абага завершил войну, начатую его отцом против Берке, хана Кипчака. Ногай, племянник Берке, весной 1266 г. возобновил наступление, прошел через Дербентский проход и перешел Куру, но был разбит военачальниками Абаги на Аксу и отброшен в Ширван. Тогда Берке лично явился в Дербент с более крупной армией и двинулся к Куре, чтобы перейти эту реку, но внезапно умер (1266). После его смерти его войска вернулись к себе.

На северо-востоке, как мы уже видели, Абаге пришлось отражать вторжение Чагатаида Барака, хана Трансоксианы, который в 1269–1270 гг. вторгся в Хорасан, захватив Мерв и Нишапур. Мы также видели, что после ложного отступления, обманувшего противника, Абага разгромил Барака возле Герата 22 июля 1270 г. Отметим в связи с этим ловкость мелика Герата Шамс ад-Дина Курта, который сумел избежать неприятных для него последствий во время этих войн между монголами: при вторжении Чагатаидов хитрый афганец, ради спасения своего города, согласился присягнуть им на верность, но, как только в Хорасан пришел Абага со своим войском, Шамс ад-Дин снова перешел на его сторону и, благодаря энергии, с которой он защищал Герат, позволил персидскому хану заманить захватчиков в западню, где они и были разгромлены. В январе 1273 г. Абага завершил свой реванш: перенеся боевые действия в Трансоксиану, он отправил войско разорить Бухару. Однако, несмотря на продемонстрированную в 1270 г. гератским меликом Шамс ад-Дином лояльность, Абага ему не доверял. Осыпая его титулами и почестями, он, в конце концов, в 1277 г. заманил его в Тебриз, где по-тихому отравил (январь 1278 г.). Однако в 1279 г. он назначил правителем Герата сына своей жертвы Рукн ад-Дина, также известного под именем Шамс ад-Дина II.

На западе Абага вынужден был продолжать начатую его отцом войну против мамелюков, ставших теперь хозяевами не только Египта, но и мусульманской Сирии. Мамелюкский султан Бейбарс, главный защитник ислама и один из наиболее грозных воинов своего времени (1260–1277), перешел в наступление и несколько раз опустошал армянское Киликийское королевство, вассала и верного союзника монголов. В апреле 1275 г. он разграбил основные города страны: Сис, Адану, Тарс и Лаяццо, после чего вмешался в дела малоазийского Сельджукского султаната. Это государство, как мы знаем, находилось в тесной вассальной зависимости от Персидского ханства; в малолетство юного султана Кей-Хосрова III (1265–1283) оно находилось под монгольским протекторатом и управлялось перване (канцлером) Муин ад-Дин Сулейманом. Видимо, этот министр-интриган установил тайные контакты с Бейбарсом, которого, очевидно, пригласил освободить страну от монгольской опеки. Как бы то ни было, в 1277 г. Бейбарс вторгся в Сельджукский султанат и 18 апреля при Эльбистане, в верховьях Джейхана, у входа в Каппадокию, разгромил монгольскую оккупационную армию, тогда как перване, командовавший сельджукским контингентом, обратился в бегство. Бейбарс триумфатором вошел в Кесарию Каппадокийскую (23 апреля), после чего вернулся в Сирию.

При известии об этом поражении Абага примчался в Анатолию (июль 1277 г.). Он сурово покарал турок-сельджуков, которые, более верные мусульманской религии, чем власти Чингизидов, сражалась очень вяло, и после проведенного расследования приказал казнить перване (2 августа).

Абага хотел заключить прочный союз с латинскими державами против мамелюков. В 1273 г. он написал об этом римскому папе и английскому королю Эдуарду I. Два отправленных их посольства в мае – июле 1274 г. предстали перед Григорием X и отцами Лионского собора. Другие послы того же хана были замечены в Италии в ноябре 1276 г. (Жан и Жак Везелус), затем в 1277 г. в Англии, при дворе Эдуарда I. Но ни папство, ни Франция, ни Англия не решились принять предложение монголов.

Абага решил действовать один. В конце октября 1271 г. он послал десять тысяч всадников опустошить сельскую местность провинции Алеппо. В сентябре – октябре 1280 г. он отправил более крупный отряд, который ненадолго захватил город Алеппо, кроме цитадели, и сжег мечети (20 октября). Это была лишь разведка боем. В сентябре 1281 г. пятидесятитысячная монгольская армия вторглась в Сирию. Король Киликийской Армении Лев III, такой же верный союзник монголов, как и его отец Хетум, присоединил к ней свои войска. К 50 000 монголов прибавились 30 000 армян, грузин и франков. Всеми этими силами командовал принц Менгу-Тимур, брат Абаги. 30 октября 1281 г. эта армия встретила возле Хомса мамелюкскую армию под командованием султана Калауна. Правый фланг монголов, составленный из армянских и грузинских отрядов Льва III, обратил в бегство противостоявшие ему силы врага, но центр после ранения командовавшего им Менгу-Тимура отступил с поля боя, и его отход стал причиной разгрома всей монгольской армии. В который раз монголам пришлось уйти за Евфрат. Вскоре после этого поражения Абага умер (1 апреля 1282 г.).

Царствование Аргуна

Наследовавший Абаге (6 мая 1282 г.) его брат Текудер[215] порвал с традиционной политикой своего дома. Несмотря на то что его мать (принцесса Кутуй-хатун), возможно, была несторианкой, а сам он, как утверждает Хайтон, в юности был крещен, но, взойдя на трон, перешел в мусульманскую веру, взял себе имя Ахмед, принял титул султана и начал реисламизацию Персидского ханства. «Он тратил все свое разумение на то, чтобы обратить татар в ложную Магометову веру», – написал монах Хайтон. В 1282 г. он послал мамелюкам предложение мира и союза. «Старомонгольская» буддистская и несторианская партия, протестуя, обратилась к великому хану Китая Хубилаю, дяде Текудера и по-прежнему сюзерену Персидского ханства. По свидетельству Марко Поло, Хубилай был сильно недоволен и пригрозил интервенцией. Текудер объявил ответственными за обращение к пекинскому двору руководителей несторианской церкви, патриарха Мар Ябалаху III и его коадъютера Раббана Сауму. Патриарх был брошен в тюрьму и остался жив, вероятно, лишь благодаря вмешательству королевы-матери Кутуй-хатун, добившейся его освобождения.

Тем временем недовольные, вся старомонгольская партия, буддисты и несториане, стали группироваться вокруг принца Аргуна, сына Абаги и губернатора Хорасана. Скоро вспыхнула гражданская война. Ставка была высока: речь шла о том, останется ли монгольская Персия монгольской или станет обычным мусульманским султанатом, продолжит ли она покровительствовать несторианам и яковитам внутри страны и армянам и франкам за ее пределами либо вступит в союз с мамелюками. Сначала война шла неблагоприятно для Аргуна. Он поднял мятеж в своем губернаторстве Хорасан, откуда выступил в поход на Персидский Ирак, но 4 мая 1284 г. был разбит при Ак-Ходже, близ Казвина, и вынужден сдаться Текудеру. Однако составившие заговор военачальники скоро произвели дворцовый переворот. Текудер, покинутый своими войсками, был убит 10 августа 1284 г., а на следующий день Аргун взошел на трон.

Аргун прекратил исламизацию Персидского ханства. Лично скорее буддист, как Абага и Хулагу, многие важные посты в гражданской администрации, в частности управление финансами, он доверил христианам и евреям. Министром финансов и главным советником он назначил еврейского врача Сада ад-Даулэ, который с 1288 г. до последней болезни Аргуна (февраль 1291 г.) сохранял полное доверие этого государя. Умный, изворотливый, прекрасно говорящий по-тюркски и по-монгольски, ловкий придворный (своим фавором он был обязан вовремя поданному монарху слабительному), он сумел понравиться Аргуну, который ценил его также за преданность государственным интересам. Замечательный управленец, он восстановил порядок в финансах, остановив расхищение казны вельможами. Он потребовал от военных командиров подчиняться решениям судов, запретил сборщикам податей обременять народ реквизициями, короче, повел войну со злоупотреблениями и попытался преобразовать чисто военное монгольское управление в регулярную гражданскую администрацию. Далекий от того, чтобы преследовать мусульманскую религию, он приказывал судить дела между мусульманами по законам, установленным Кораном, а не по монгольским обычаям, увеличил фонд пожертвований на религиозные дела, поощрял и субсидировал ученых и литераторов. Мусульмане могли упрекнуть его лишь в том, что на все высшие посты в гражданской администрации он назначал своих единоверцев иудеев, в частности, откуп налогов отдал своим родственникам везде, за исключением Хорасана и Малой Азии, поскольку эти области составляли уделы принцев Газана и Гайхату, сына и брата Аргуна. Как бы то ни было, министр-еврей стал предметом сильнейшей ненависти. Монгольские аристократы были злы на него за попытки прекратить их грабежи, а благочестивые мусульмане утверждали, будто он вместе с Аргуном хочет изобрести новую религию, принудить правоверных стать «язычниками», превратить мекканскую Каабу в храм идолопоклонников – очевидно, в буддистское святилище – и т. д. Обвинения, разумеется, были абсурдными, но они в конце концов погубили этого выдающегося человека.

Одна из жен Аргуна, Урук-хатун, кереитка по происхождению и племянница покойной Докуз-хатун, была несторианкой. В августе 1289 г. она окрестила одного из их сыновей, будущего хана Олджейту, под именем Николай в честь римского папы Николая IV. «Аргун, – пишет монах Хайтон, – любил и очень почитал христиан. Христианские церкви, разрушенные Текудером, он повелел восстановить». Действительно, из жизнеописания несторианского патриарха Мар Ябалахи нам известно, что тому в это время удалось восстановить многие древние святилища, в том числе церковь Мар Халиты в Мараге.

Посольство Раббана Саумы на Запад

Желая возобновить войну против мамелюков, Аргун стал искать союза с христианским миром. Он предлагал предпринять вторжение в мусульманскую Сирию монгольской армии с одновременной высадкой крестоносцев в Сен-Жан-д’Акре или Дамиетте и последующий раздел Сирии: Алеппо и Дамаск монголам, Иерусалим – крестоносцам. С этой целью Аргун в 1285 г. отправил к папе Гонорию IV письмо, перевод которого на латинский язык сохранился в Ватикане и которое содержит конкретную программу. В этом знаменитом документе персидский хан, вспомнив Чингисхана, «предка всех татар», и упомянув великого хана Хубилая, императора Китая, своего двоюродного деда, сюзерена и союзника, напоминал об узах, связывавших династию Чингизидов с христианством: его мать – христианка; его дед Хулагу, его отец Абага – оба покровители христиан; наконец, великий хан Хубилай поручил ему освободить и принять под свое покровительство «землю христиан». Заканчивал он просьбой высадки крестоносного войска, в то время как сам он вторгнется в Сирию. «Коль скоро земля сарацин находится между вами и нами, мы окружим ее и раздавим… Мы прогоним сарацин с помощью Бога, Папы и Великого хана!»

В 1287 г. Аргун с той же целью направил на Запад новое посольство, которое поручил несторианскому прелату Раббану Сауме. Мы уже знакомы с невероятной одиссеей этого родившегося близ Пекина монаха, не то онгута, не то уйгура, который добрался из Китая до Персии. Раббан Саума отплыл по Черному морю, очевидно, из Трапезунда, и сошел на берег в Константинополе. Византийский император Андроник II (1282–1328) оказал представителю Аргуна наилучший прием, тем более что сельджукская Анатолия, граничившая с Византийской империей, находилась в зависимости от Персидского ханства. Помолившись в храме Святой Софии, Раббан Саума отплыл в Италию и прибыл в Неаполь, где стал свидетелем морской битвы между анжуйским и арагонским флотами, произошедшей в Неаполитанском заливе 23 июня 1287 г. Из Неаполя он отправился в Рим. К сожалению, папа Гонорий IV недавно умер, а его преемник еще не был избран. Раббана Сауму приняли присутствовавшие в Риме кардиналы. Он объяснил им важность монгольского христианства: «Знайте, что многие из наших отцов (несторианских миссионеров начиная с VII в.) пошли в земли турок, монголов и китайцев и просветили их. Сегодня многие монголы являются христианами; среди них имеются дети царей и цариц, которые были крещены и исповедуют Христа. В своих полевых лагерях они имеют церкви. Царь Аргун связан дружбой с монсеньором патриархом. Он имеет желание овладеть Сирией и просит вашей помощи для освобождения Иерусалима».

Помолившись в соборе Святого Петра и других римских церквях, Раббан Саума отправился через Геную во Францию. Генуэзцы, которые владели крупными факториями в Крыму и Трапезунде, а их многочисленные купцы торговали в монгольской Персии, также оказали послу Аргуна теплый прием. Приехав в Париж 10 сентября 1287 г., Раббан Саума был с почетом принят королем Филиппом Красивым в Сент-Шапель. Осмотрев Париж от Сорбонны до Сен-Дени, Раббан Саума отправился в Бордо к английскому королю Эдуарду I (конец октября – начало ноября). Как и король Франции, он оказал монгольскому послу самый лучший прием, но не заключил того самого военного союза, ради которого тот прибыл в Европу. Несколько разочарованный, Раббан Саума вернулся в Рим, где 20 февраля 1288 г. наконец-то был избран папа Николай IV. Николай с огромным интересом и сочувствием выслушал монгольского прелата, допустил до участия в церковных церемониях на Святой неделе, везде отводил ему почетное место и дал причастие из своих рук. Раббан Саума отправился назад, осыпанный утешениями; если почитать отчет о его миссии, видно, что родившийся в окрестностях Пекина прелат никогда даже не мечтал, ни с религиозной точки зрения, ни с эмоциональной, о подобном удовлетворении. Но с политической точки зрения его миссия провалилась. Западные державы не решились организовать крестовый поход, который, совместно с монгольской армией из Персии, мог бы спасти франкские колонии в Сирии. Очень показательны жалобы Раббана Саумы кардиналу Тускулумскому во время его второго приезда в Геную: «Что я тебе скажу, дорогой и достопочтенный? Я приехал от царя Аргуна и патриарха послом относительно Иерусалима. Вот прошел уже целый год… Что я скажу, что отвечу монголам по моем возвращении?»

Раббан Саума вернулся в Персию с письмами Николая IV, Филиппа Красивого и Эдуарда I к хану Аргуну. Очевидно, возвратился он к персидскому двору в конце лета 1288 г. Аргун выразил ему большую благодарность и причислил к своему орду в качестве несторианского капеллана: «Аргун повелел поставить часовню очень близко к ханскому шатру, так что веревки его переплелись с веревками часовни. И повелел, чтобы в этой церкви непрерывно звенели колокола»[216].

После праздника Пасхи (10 апреля) 1289 г. Аргун отправил к папе Николаю IV, Филиппу Красивому и Эдуарду I нового посла, генуэзца Бускарелло ди Гизольфи. Бускарелло приехал в Рим между 15 июля и 30 сентября 1289 г. Принятый папой Николаем, а затем (ноябрь – декабрь) Филиппом Красивым, он изложил им предложение наступательного союза, сделанное его господином в целях освобождения Святой земли. Мы располагаем текстом письма к Филиппу Красивому, написанного на монгольском языке уйгурскими буквами: «Силой Великого Неба, под эгидой верховного хана (Хубилая), вот наше слово: король Франции, мы предлагаем тебе выступить в поход в последний месяц зимы года пантеры (январь 1291 г.) и стать лагерем под Дамаском около 15-го числа первого месяца весны (приблизительно 20 февраля 1291 г.). Если ты, с твоей стороны, пошлешь войско к назначенной дате, мы отвоюем Иерусалим и отдадим его тебе. Но бесполезно отправлять наши войска, если ты не придешь на встречу». В приложении на французском языке, переданном Бускарелло Филиппу Красивому, Аргун предлагал, если французские крестоносцы высадятся в Сирии, доставить ему необходимое продовольствие и 30 000 запасных лошадей. В 1290 г. Аргун отправил Николаю IV, Филиппу Красивому и Эдуарду I четвертого посла по имени Чаган или Заган, крещенного под именем Андрей и сопровождавшего ранее Бускарелло ди Гизольфи, то есть вторично отправившегося за Запад. Но и на этот раз западные державы ответили лишь любезными протокольными речами, и франко-монгольский поход против мамелюков так никогда и не состоялся.

Аргуну пришлось браться за оружие лишь для защиты своих северных границ, в Хорасане и Трансоксиане. Губернаторство Хорасана он отдал своему старшему сыну Газану, в помощники которому определил эмира Навруза, сына крупного администратора – ойрата Аргун Аги. Как мы уже знаем, Аргун Ага в период с 1243 по 1255 г. управлял Восточной и Центральной Персией, будучи назначенным на эту должность великим ханом и обладая почти неограниченными полномочиями, и даже после прихода к власти династии Хулагуидов сохранял значительное влияние вплоть до своей смерти, настигшей его близ Туса в 1278 г. Навруз, выросший среди почестей, рассматривал Хорасан в какой-то мере как свою собственность. В 1289 г. он поднял мятеж и едва не захватил принца Газана, но, после первого успеха, преследуемый войсками хана Аргуна, вынужден был бежать в Трансоксиану, к хану Хайду, вождю дома Угэдэидов (1290). Со стороны Кавказа кипчакский хан через Дербентский проход атаковал границу Персидского ханства, но военачальники Аргуна 11 мая 1290 г. разгромили вражеский авангард на берегах Карасу, в Черкесии, и вторжение захлебнулось.

Царствования Гайхату и Байду

Реакция против централизаторской политики Аргуна началась еще во время его последней болезни. Он умер 7 марта 1291 г. Но еще до того придворные сместили и казнили его министра – еврея Сад ад-Даулэ. Наиболее влиятельные военачальники про возгласили ханом брата Аргуна Гайхату, в то время губернатора сельджукской Анатолии. Этот принц был посредственностью, увлекавшейся только пьянством, женщинами и педерастией, безумно расточительным, лишенным каких бы то ни было способностей к управлению страной. Ему и его министру садр-джихану Ахмеду аль-Халиджи в мае 1294 г. пришла злосчастная идея ввести в Персии бумажные деньги, или чао, по примеру того, что делал в Китае хан Хубилай. Первая эмиссия была осуществлена в Тебризе 12 сентября того же года. Результат был еще более катастрофическим, чем в Китае. Столкнувшись со своего рода забастовкой торговцев и рыночными бунтами, хан был вынужден отказаться от бумажных денег.

С религиозной точки зрения жизнеописание Мар Ябалахи III уверяет нас, что Гайхату проявил большую доброжелательность как к патриарху, так и к Раббану Сауме, любезно посетил несторианскую церковь, построенную этим последним в Мараге. Однако политика садр-джихана, всемогущего министра, стремившегося отстранить монгольских эмиров от управления государством, особенно благоприятствовала мусульманам, как отметил Бартольд.

Гайхату был свергнут партией монгольских аристократов, недовольных такими тенденциями. 21 апреля 1295 г. в своем лагере в Мугане он был задушен тетивой лука, «без пролития крови». Аристократы поставили на его место его двоюродного брата Байду, еще одного внука Хубилая. Новый хан, персонаж весьма бесцветный, согласился занять трон только ради спасения собственной жизни. По свидетельству Бар-Эбрея, он был очень милостив к христианству: «В обществе греческой принцессы, супруги Абаги, он почерпнул доброе мнение о христианах и позволил им иметь часовни и звонить в колокола в своем орду. Он даже говорил им, что сам является христианином и носит на шее крест, но не решается демонстрировать слишком открыто расположение к ним… Мусульмане тем не менее были злы на него за его склонность к христианам, которые в его царствование, сколь бы коротким оно ни было, получили многие гражданские должности».

Против Байду поднял мятеж принц Газан, сын Аргуна и вице-король Хорасана, мечтавший захватить отцовский трон. Газана поддержал эмир Навруз, о котором мы говорили ранее, помирившийся с ним в 1294 г. и ставший его главным военачальником. Навруз, будучи ревностным мусульманином, убедил Газана отречься от буддизма и принять ислам, чтобы получить в борьбе против Байду поддержку персидского населения, что было естественной политикой, поскольку Байду поддерживали христиане. Байду стал жертвой собственной доброты. Во время встречи с Газаном его верные сторонники побуждали его избавиться от этого принца; под влиянием былой дружбы он отказался. Его враги такой щепетильностью не страдали. Благодаря интригам Навруза хан скоро был покинут всеми приверженцами и побежден без боя. Он попытался бежать из Азербайджана в Грузию, но схвачен близ Нахичевани и убит (5 октября 1295 г.).

Царствование Газана

Газан взошел наконец на трон, о котором мечтал со дня смерти своего отца Аргуна. Несмотря на переход в ислам, это был истинный монгол. Нам его описывают как человека маленького роста, некрасивого – самого уродливого во всей его армии, уверяет нас монах Хайтон, железной энергии, хитрого, скрытного, терпеливого – это подтвердит его поведение по отношению к Наврузу, безжалостного к врагам, не ставящего ни в грош человеческую жизнь, когда речь идет об осуществлении его политики, но здравомыслящего правителя и, вследствие этого, в конце концов, гуманного; наконец, хорошего полководца и отважного воина (он отличился в битве при Хомсе, в которой он доблестно сражался чуть ли не в одиночку, тогда как его соотечественники потерпели поражение), короче, несколько напоминающего, с поправкой на изменившиеся времена, своего предка Чингисхана. Кроме того, он был очень умен и образован. «Монгольский, – говорил Рашид ад-Дин, – был его родным языком, но он знал немного арабский, персидский, индийский, тибетский, китайский и франкский. Лучше всего он знал историю монголов, которой, как и всего представители его народа, придавал огромную цену. Он лучше любого из монголов, кроме Болад-аги[217], знал генеалогию своих предков, а также всех монгольских вождей и полководцев». Никогда еще ни один Чингизид не сознавал так принадлежность к своему роду, как этот принц, который, в силу обстоятельств, сам того не зная, начнет денационализацию своего народа, повернув его на путь исламизации.

Действительно, в начале своего царствования Газан, несмотря на сильный характер, был вынужден проводить не собственную политику, а политику своих сторонников. Вознесенный на трон благодаря поддержке эмира Навруза и мусульманской партии, он поначалу вынужден был удовлетворять их требования. Монгольское государство в Персии официально исламизировалось. Наглядным проявлением этой революции стало принятие монголами тюрбана. Резкая мусульманская реакция, вдохновляемая Наврузом, шла вразрез с политикой Хулагу, Абаги и Аргуна. С момента вступления в Тебриз, свою столицу, Газан, являясь пленником собственных сторонников, отдал приказ разрушить христианские церкви, синагоги, маздеитские храмы и буддистские пагоды. Буддистские статуи и христианские иконы, разбитые и связанные вместе, глумясь над ними, проволокли по улицам Тебриза. Буддистские бонзы получили приказ перейти в ислам. Аргун, отец Газана, приказал написать свой портрет на стене одной из пагод. Газан не остановился перед тем, чтобы уничтожить и его. Отныне христиане и иудеи не смели показываться на улицах без особых отличительных костюмов. Навруз, выйдя за рамки приказа государя, даже подстрекал к массовой резне бонз и христианских священников. Многие буддистские монахи были вынуждены отречься от своей веры. Достопочтенный несторианский патриарх Мар Ябалаха III, несмотря на преклонный возраст и «монгольское» происхождение, был арестован в своей резиденции в Мараге, брошен в тюрьму, подвешен вниз головой и избит, в то время как толпа мусульман громила несторианское святилище Мар Халиты. Мар Ябалаха, которого Навруз хотел казнить, был спасен благодаря вмешательству короля Киликийской Армении Хетума II, который, находясь проездом при тебризском дворе, выпросил у Газана помилование для старика. Несмотря на жестокость преследований, монгольский двор не решился пойти на конфликт со своим верным армянским вассалом, обеспечивавшим оборону империи на границе с мамелюкским султанатом. Газан окончательно перешел в ислам, очевидно, потому, что считал обращение необходимым для династии, царствующей в мусульманской стране[218], но он нисколько не разделял религиозную ненависть своего министра Навруза; для этого он был слишком привержен монгольским традициям. Как только он стал более свободен в своих действиях, он восстановил в почестях и достоинствах Мар Ябалаху, чье монгольское происхождение не могло не внушить ему симпатии (март-июль 1296 г.). Однако в следующем году мусульмане подняли в Мараге новый бунт и разгромили находившиеся в этом городе патриаршую резиденцию и несторианский собор (март 1297 г.). В это же время горцы-курды, подстрекаемые Наврузом, осадили цитадель Арбеля, где укрылись несториане.

Тем не менее Газан, сильная личность, ревниво относившийся к своей власти, очень скоро счел диктатуру Навруза чрезмерно обременительной. Тот полагал, что ему все позволено. Сын монгола, бывшего вице-королем, почти независимым правителем, Восточной Персии, женатый на принцессе королевской крови, дочери хана Абаги, он считал себя неприкосновенным после того, как посадил на трон Газана. В качестве награды за оказанные услуги Газан сделал его практически главным наместником ханства. Отныне спесь и наглость эмира не знали границ. И вдруг на него обрушилась рука монарха. В марте 1297 г. Газан внезапно приказал арестовать всех сторонников Навруза, оказавшихся при дворе. Сам Навруз, находившийся во главе армии в Хорасане, был атакован верными хану войсками и разгромлен при Нишапуре. Он бежал в Герат к мелику этого города Фахр ад-Дину Курту, сыну и преемнику Рукн ад-Дина, на которого, как ему казалось, он мог положиться. Но политика Куртов заключалась в том, чтобы выжить среди монгольских войн, всегда примыкая к сильнейшему. Неужели ловкая афганская династия стала бы вступать в конфликт с династией Чингизидов из-за смещенного министра? Когда подошедшая ханская армия осадила Герат, чтобы захватить Навруза, Фахр ад-Дин цинично выдал беглеца, который тут же был казнен (13 марта 1297 г.).

Освободившись от опеки Навруза, Газан смог развернуться в полной мере. Сохраняя, как мы видели, сильную привязанность к монгольским традициям, несмотря на переход в ислам, он стал энергичным правителем, одновременно просвещенным и суровым. Он восстановил авторитет центральной власти, безжалостно казня, порой по простому подозрению, принцев крови, эмиров и чиновников, которые могли воспротивиться его воле. «Как монарх и законодатель, – пишет Бартольд, – он развернул грандиозную деятельность, совершенно свободную от узко понимаемого религиозного благочестия. Он проявлял большую заботу о финансах государства, в частности о монетном деле. На его монетах с надписями на трех языках (арабском, монгольском и тибетском) Газан, в отличие от своих предшественников, именуется уже не наместником пекинского великого хана, а государем Божьей милостью, тенгри-йин кутчундур (буквально: добродетелью Неба)». Тем не менее, несмотря на это утверждение о полном суверенитете, послы Газана в Китае продолжали воздавать великому хану Тэмуру почести как главе рода Чингизидов и, в более узком смысле, дома Тулуидов.

Если Газан был беспощаден к знатным заговорщикам и казнокрадам, его правление бдительно «защищало сельское население от притеснений и поборов». «Вы хотите, – написал он однажды своим чиновникам, – чтобы я позволил вам грабить таджиков (персов-земледельцев). Но что вы будете делать после того, как заберете быков и семена у землепашца? Если тогда вы придете ко мне и спросите, на что вам жить, я вас сурово накажу!» После стольких разрушений и опустошений значительная часть пригодной для сельскохозяйственного использования земли в Хорасане и Персидском Ираке оставалась невозделанной. Владычество кочевников убивало землю. «Земли, – отмечает Рашид ад-Дин, – по большей части не обрабатывались. Принадлежали ли они правящей династии или частным лицам, никто не решался их распахивать из страха быть лишенным их после того, как вложил в обработку много трудов и денег». Газан принялся «возрождать землю». «Он чувствовал, – продолжает Рашид ад-Дин, – необходимость поощрять предприятия этого рода и специальным указом гарантировал работникам плоды их трудов на приемлемых условиях. Земли, принадлежащие династии, остававшиеся многие годы необработанными, должны были быть предоставлены тем, кто хотел их обрабатывать, с освобождением на первый год от податей. Частновладельческие земли, остававшиеся заброшенными на протяжении определенного количества лет, тот же указ дозволял новым поселенцам брать себе в собственность без согласия прежних владельцев». Строгий контроль над злоупотреблениями аристократов в это же самое время позволил увеличить поступления в государственную казну с 1700 до 2100 туманов.

Министром Газана был великий персидский историк Рашид ад-Дин (Фазлуллах Рашид ад-Дин Табиб Хамадани, родился ок. 1257 г., умер в 1318 г., возведен в достоинство садра в 1298 г.). Именно Газан попросил Рашид ад-Дина написать историю монголов. Так блестящий ученый создал бессмертную «Джами ат-таварих». Отметим, что Газан, который, как мы знаем, превосходно знал историю своего народа, был одним из главных источников информации для Рашид ад-Дина, как и чэнсян[219] Болад Ага, представитель великого хана Китая при персидском дворе.

Наконец, Газан покрыл Тебриз, свою столицу, грандиозными зданиями: мечетями, медресе, благотворительными заведениями и т. д. По замечанию Рашид ад-Дина: «Монголы, которые до сих пор только разрушали, принялись строить». Действительно, царствование Газана знаменует тот момент, когда эти вечные кочевники стали понемногу переходить к оседлой жизни. К несчастью, у этого процесса «оседания на землю» была оборотная сторона. Отказавшись от своей общей веротерпимости, чтобы принять ислам, в той его форме, что все больше приобретала вид секты (я думаю о расправе над Рашид ад-Дином), персидские монголы очень скоро потеряли свою национальность, потеряли присущие их нации достоинства, растворились в окружающих народах и исчезли.

Но в царствование энергичного Газана ни один из этих печальных результатов не имел ни времени, ни возможности, чтобы проявиться. В Малой Азии, например, этот монарх жестко отреагировал на проявившиеся там центробежные тенденции. Внук Байджу-нойона по имени Суламиш, при поддержке туркоманского эмира Махмуд-бега, истинного основатели Караманской династии, попытался выкроить себе независимое княжество в древней Ликаонии (юго-восток Каппадокии). 27 апреля 1299 г. этот мятеж был подавлен ханской армией при Ак-Шерире, близ Эрзинджана. Что же касается последних конийских сельджукских султанов, назначаемых и смещаемых по прихоти тебризского двора, они имели меньше власти, чем любой монгольский губернатор. Так, Газан низложил султана Масуда II (1295), посадил на трон Кей-Кобада II (1297), потом низложил его (1300) и восстановил Масуда II (ум. 1304), который станет последним правителем из этого блистательного дома.

Вернувшись к внешней политике Хулагу и Абаги, Газан предпринял новое вторжение в империю мамелюков, в Сирию. Он взял Алеппо, за исключением цитадели (12 декабря), и вступил в Дамаск (6 января 1300 г.). Следует отметить, что король Киликийской Армении Хетум II, верный вассал монголов, как и все короли этого дома, привел к нему свои войска. Но после потери последних франкских владений, с одной стороны, и окончательного перехода монголов в ислам – с другой, эти победы уже не имели большого значения, были в некотором роде «посмертными». Кроме того, вскоре после этого блестящего похода Газан вернулся в Персию (февраль 1300 г.) и мамелюки вновь овладели Сирией.

Правда, действия персидского хана вновь парализовала вылазка Чагатаидов в Восточном Иране. Принц Кутлуг-Ходжа, сын туркестанского хана Дувы, выкроивший себе княжество в Афганистане, Газне и Горе, во время похода Газана в Сирию опустошил Кирман и Фарс. Весной 1303 г. Газан снова отправил в Сирию войско, но Кутлуг-шах, командир, назначенный им командовать походом, позволил мамелюкам разбить себя при Мардж-эс-Соффаре, близ Дамаска (21 апреля 1303 г.). Это было последнее монгольское вторжение в Сирию.

В целом Газану удавалось совмещать совершенно промусульманскую внутреннюю политику с внешней политикой, которая была продолжением курса Хулагу, Абаги и Аргуна. Нет никаких оснований, и Рашид ад-Дин здесь является надежным гарантом, чтобы подвергать сомнению искренность окончательного принятия Газаном ислама. С этой точки зрения он навсегда порвал с буддизмом, то есть с религией своей семьи, поскольку заставил буддистских бонз и лам отречься от их веры либо покинуть страну. И напротив, очевидно, из политических соображений он прекратил преследования несториан и подарил свою дружбу патриарху Мар Ябалахе III. В июне 1303 г. он нанес старому понтифику визит в только что восстановленный тем монастырь в Мараге и осыпал знаками внимания, почестями и подарками.

Царствование Олджейту

Газан умер 17 марта 1304 г. Его преемником стал его младший брат Олджейту (1304–1316). Сын принцессы-несторианки Урук-хатун, окрещенный ею в детстве под именем Николай, Олджейту позднее под влиянием одной из своих жен перешел в ислам. На какое-то время он даже принял персидский шиизм. В его царствование возобновилась исламизация Персидского ханства. Несторианский патриарх Мар Ябалаха, рассчитывавший при нем на те же милости, что при Газане, нашел у нового хана, как повествует его биография, лишь вымученную вежливость. Мусульмане воспользовались этим, чтобы начать преследования несториан. Для предотвращения переделки тебризской церкви в мечеть понадобилось вмешательство монгольского эмира Иранджина, принца кереитского происхождения, племянника Докуз-хатун и дяди по материнской линии Олджейту, который, как и все кереиты, сохранял давние симпатии к христианству. Несториане, как мы знаем, располагали укрепленным убежищем, цитаделью Арбеля, или Эрбиля. Весной 1310 г. губернатор провинции предпринял попытку отнять ее у них с помощью курдов. Несмотря на все попытки Мар Ябалахи предотвратить непоправимое, христиане Арбеля оказали сопротивление. Наконец, 1 июля 1310 г. цитадель была взята ханскими войсками и курдскими горцами, а все ее защитники перебиты. Мар Ябалаха пережил свою паству и умер 13 ноября 1317 г., полный горечи по отношению к монголам, которым он так верно служил и которые отреклись от него, отрекаясь при этом от себя самих.

Несмотря на отказ от традиционных чингизидских симпатий к несторианам, Олджейту в целом продолжал политику своего брата Газана. Хотя он был гораздо менее сильной личностью, но все же удерживал в руках крепкую административную машину, построенную тем. Мусульманские источники изображают его государем щедрым и добродетельным. Он сохранил пост министра за великим историком Рашид ад-Дином, великолепным управленцем и разумным государственным деятелем, который в это царствование пользовался даже большим влиянием, чем при Газане. Рашид ад-Дину даже удалось уговорить Олджейту принять доктрину шафиитов. Помимо Рашид ад-Дина Олджейту покровительствовал еще одному историку, Вассафу. Наконец, Олджейту оказался великим строителем. В 1305–1306 гг. он перенес свою столицу в Султание, на северо-запад Персидского Ирака, на место, уже выбранное его отцом Аргуном, и украсил этот город. Он также проявлял интерес к Марагской обсерватории. Рашид ад-Дин, как и он, был тоже великим строителем и в 1309 г. возвел в Газании, на востоке Тебриза, целый квартал.

Во внешней политике Олджейту, несмотря на мусульманское благочестие, продолжал, как и Газан, политику своих предков, направленную, в союзе с христианской Европой, против мамелюков. Он направил к западным дворам посольство во главе с христианином Фомой Ильдутчи. До нас дошли письма, отправленные им с этим посольством папе Клименту V, французскому королю Филиппу Красивому и английскому королю Эдуарду II. В частности, в нашем Национальном архиве хранится письмо к Филиппу Красивому, датированное маем 1305 г., в котором персидский хан с радостью сообщает о согласии, царящем между ним и главами других чингизидских улусов: Тэмуром, великим ханом Китая, Чапаром, главой Угэдэйского улуса, Дувой, главой Чагатайского улуса, и Тохтой, ханом Кипчака. Олджейту также выражает желание сохранять добрые отношения, установившиеся у его предшественников с лидерами христианского мира.

Тем временем возобновилась пограничная война между Персидским ханством и мамелюкским Египетским султанатом. В 1304–1305 гг. мамелюки совершали грабительские набеги на Киликийскую Армению, вассала монголов. Они дважды были настигнуты монгольскими гарнизонами, расквартированными в Малой Азии, в боях с которыми понесли значительные потери. В 1313 г. Олджейту осадил мамелюкскую пограничную крепость Рахиба на Среднем Евфрате, но из-за сильной жары был вынужден снять осаду, не добившись капитуляции города.

В Малой Азии в 1302 г. пресеклась династия Сельджукидов. Монгольские вице-короли, обосновавшиеся в Конье, стали управлять страной напрямую. Однако исчезновение удобной сельджукской ширмы привело монголов к прямому соприкосновению со множеством мелких турецких эмиров, которые все стремились воспользоваться отсутствием центральной власти, чтобы стать независимыми. Таков был случай эмиров Карамана, лидеров туркоманов, обосновавшихся в горном районе Эрменек, которые с этого момента начали попытки наследовать Сельджукидам в районе Коньи и которых Газан наказал в 1299 г. Между 1308 и 1314 гг. карамский эмир Махмуд-бег был властителем Коньи. Олджейту направил против него своего полководца Чопана, который заставил его бежать, а позднее привел к повиновению (1319). Со своей стороны, обосновавшиеся на северо-западе Фригии и Вифинии Османы, воспользовавшись исчезновением сельджукского султаната, начали расширять владения за счет Византийской империи. Основатель Османской империи Осман I, в частности, угрожал крупному византийскому городу Никее. Византийский император Андроник II попытался заключить против него союз с Олджейту, которому предложил в жены свою сестру Марию. Похоже, именно в рамках этого союза монгольский корпус вторгся в османский округ Эскишехир, откуда, впрочем, он был выбит Орханом, сыном Османа.

Турко-византийские войны на северо-западе Анатолии вызывали у персидских монголов лишь ограниченный интерес. Как они могли догадаться, что маленький османский эмират, сформировавшийся там, спустя век превратится в величайшую мусульманскую державу мира? Куда больше внимания они уделяли ситуации в Восточном Иране, где им по-прежнему приходилось бороться с поползновениями их родственников, чагатайских ханов Трансоксианы, и одновременно подавлять сепаратистские тенденции своих собственных вассалов – афганцев из династии Куртов, обосновавшейся в Герате.

В 1306 г. Олджейту направил своего военачальника Данишменда Бехадура осадить Герат, в котором мелик Фахр ад-Дин, третий князь династии Куртов, вел себя как независимый государь. Фахр ад-Дин согласился удалиться в крепость Аман-кох, и Данишменд смог занять город Герат, цитадель которого, обороняемая одним из офицеров Фахр ад-Дина по имени Мухаммед Сам, не сдавалась. Мухаммед Сам заманил в нее чересчур доверчивого Данишменда и убил (сентябрь 1306 г.). Тогда Олджейту направил на Герат новую армию под командованием эмира Ясавула и Буджая, сына Данишменда. После долгой осады и романтических приключений город и цитадель Герата сдались вследствие голода, вероломства и предательства (1307). Что же касается Фахр ад-Дина, то он тем временем умер в Аман-кохе. Но вместо того, чтобы воспользоваться обстоятельствами и низложить династию Куртов, Олджейту тотчас отдал Гератское княжество Гият ад-Дину, брату Фахр ад-Дина (июль 1307 г.). В какой-то момент Гият ад-Дин был заподозрен в подготовке нового мятежа, но сумел оправдаться перед Олджейту и сохранил за собой владение Гератом (1315).

Как мы видели, Олджейту в 1313 г. отнял Восточный Афганистан у младшего отпрыска Чагатаидов Давуд-Ходжи, что спровоцировало вторжение самого хана Чагатая, Эсен-буги, который, одержав победу в битве при Муграбе, оккупировал часть Хорасана (1315). Но что мы тоже видели, Персия была спасена отвлекающим ударом, нанесенным великим ханом Китая, чьи армии ударили Чагатаидам в тыл и дошли до Таласа (ок. 1316). Однако вскоре после этого для Хорасана возникла угроза со стороны изгнанного чагатаидского принца по имени Ясавур, которого Олджейту неосторожно приютил и который попытался сделаться независимым правителем (1318). К счастью для Персии, Ясавур был убит своим личным врагом, ханом Чагатая Кебеком (июнь 1320 г.). В ходе этой войны гератский эмир Гият ад-Дин, осажденный Ясавуром в своем городе (май 1319 г.), успешно оборонялся, казалось бы защищая интересы Хулагуидов – и тебризский двор его за это сильно хвалил, – а на самом деле укрепляя власть своего дома над Гератским княжеством. В конце жизни (он умрет в 1329 г.) он станет практически независимым князем, хотя тебризский двор и рассматривал его как незаменимого стража своих северо-восточных приграничных областей.

Царствование Абу Саида

Эти события разворачивались в царствование Абу Саида, который в возрасте двенадцати лет наследовал своему отцу Олджейту, умершему в Султании 16 декабря 1316 г. Абу Саид, занимавший трон с 1317 по 1334 г., всю жизнь оставался игрушкой в руках монгольских аристократов, правивших от его имени и оспаривавших друг у друга власть и провинции. Великий историк Рашид ад-Дин, который, как министр, всегда отстаивал государственные интересы, был отдан на расправу придворной камарилье и казнен по клеветническим обвинениям в тяжких преступлениях (18 июля 1318 г.).

В первую половину царствования Абу Саида власть находилась в руках монгольского аристократа, эмира Чобана, или Джубана, с 1317 по 1327 г. являвшегося истинным властителем Персии, которой он, впрочем, правил твердой рукой: в 1322 г. он подавил мятеж своего собственного сына Тимурташа, вице-короля Малой Азии; в 1325 г. он довел до Терека победоносный поход против Кипчакского ханства; в 1326 г. один из его сыновей, Хуссейн, разбил возле Газны и отбросил обратно в Трансоксиану чагатайского хана Тармачирина, вторгшегося в Хорасан. Но в 1327 г. Абу Саид, устав от его опеки, порвал с ним. Чопан, находившийся в тот момент в Хорасане, поднял знамя мятежа и приготовился идти из Мешхеда на Азербайджан, но был покинут своими войсками и смог лишь бежать в Герат, к мелику Гият ад-Дину. Тот приказал его удавить и «послал его палец» Абу Саиду (октябрь – ноябрь 1327 г.). Один из сыновей Чобана, Тимурташ, вице-король Малой Азии, бежал в Каир к мамелюкам, которые, дабы не вызывать неудовольствия Абу Саида, убили его.

Падение такого влиятельного лица, каким был Чобан, после «юридического» убийства великого министра Рашид ад-Дина нанесло Персидскому ханству смертельный удар. Когда через несколько лет умрет сам Абу Саид, ни в армии, ни в гражданской администрации не найдется никого, кто смог бы удержать от падения монголо-персидское государство, и улус Хулагу распадется.

Падение Чобана имело и другое последствие: оставление турецкой Анатолии ее собственной судьбе. Со времени исчезновения Конийского султаната после смерти султана Масуда II в 1304 г. монгольские вице-короли, назначаемые персидским двором для управления страной, проявляли тенденцию вести себя как полунезависимые князья. Мы видели пример Тимурташа, сына Чобана. Вполне вероятно, что, не случись катастрофического падения его семьи, он после смерти Абу Саида вполне мог бы основать в Конье или Кесарии Анатолийский монгольский султанат, который, очевидно, стал бы преградой на пути растущей Османской империи[220]. И напротив, падение Тимурташа в 1327 г., а затем, через восемь лет, смерть Абу Саида оставили Анатолию без хозяина и освободили местных турецких эмиров, караманских на юго-востоке и османских на северо-западе. Возвышение Османской империи стало косвенным результатом драм персидского монгольского двора в эти решающие годы 1327–1335.

Распад монгольского Персидского ханства

Смерть Абу Саида (30 ноября 1335 г.) привела к распаду монгольского Персидского ханства. Вместо того чтобы выбрать нового хана из дома Хулагу, вельможи избрали Чингизида из другой ветви, Арпагаона, или Арпакавана, который происходил от Аригбуги, брата Менгу, Хулагу и Хубилая. В 1336 г. этот неожиданный хан был побежден и убит одним мятежным губернатором. Затем два феодала, на сторонников которых разделилась остальная монгольская знать, оспаривали друг у друга власть, прикрываясь ханами-марионетками. Один был губернатор Малой Азии, Хасан Бузург (Длинный), или Хасан Джелаир, как его называли по имени монгольского племени, из которого он происходил. Второй, Хасан Кучлук (Маленький), также монгол по происхождению, был внуком Чобана, спасшимся во время резни его рода[221]. В 1338 г. Хасан Чобанид сумел отбить Тебриз, столицу ханства, у своего соперника Джелаира. Чобанид сумел выкроить себе царство на северо-западе, куда вошли Азербайджан и Персидский Ирак, которые после его смерти (1343) унаследовал его брат Ашраф, чьей столицей оставался Тебриз. Тем временем Джелаир царствовал в Багдаде, где в 1340 г. провозгласил себя независимым султаном и откуда в 1347 г. отразил все атаки Ашрафа Чобанида.

В разгар этой анархии произошло иностранное вторжение. В 1355 г. Джанибек, хан Кипчака (Южная Россия), вторгся в Азербайджан и убил Ашрафа Чобанида, после чего вернулся в Россию, не позаботившись о том, чтобы закрепить в тех краях свою власть. Эта катастрофа пошла на пользу Джелаиридам. Хасан Бузург умер в 1356 г., но его сын Увейс, наследовавший багдадский трон, выступил на Азербайджан и, после первой неудачи, все-таки завладел им (1358). Став властелином одновременно Багдада и Тебриза, он царствовал до самой смерти (1374) в Западной Персии, а наследовал ему его сын Хусейн Джелаир (1374–1382). Дальше мы увидим, как Ахмед Джелаир, брат и наследник Хусейна, боролся за Тебриз и Багдад с Тамерланом.

Тем временем афганское государство Куртов в Герате и Восточном Хорасане стало совершенно независимым. Ловкий Гият ад-Дин умер в октябре 1329 г., а два его старших сына, Шамс ад-Дин II и Хафиз, царствовали всего несколько месяцев. Но Муиз ад-Дину Хусейну, третьему сыну Гият ад-Дина, провозглашенному правителем, несмотря на его юный возраст, было суждено долгое царствование (1332–1370), за которое он настолько усилил свое государство, что в какой-то момент не побоялся вмешаться в трансоксианские дела.

В Западном Хорасане обычный главарь разбойничьей шайки Абд эр-Раззак в разгар всеобщей анархии в 1337 г. захватил крепость Себзевар, основал новое княжество Сербедаров. Его брат Ваджих ад-Дин Масуд, который убил его (1338), продолжил его дело, захватив вскоре Нишапур. Монгольский принц Тога-Тимур, потомок Хасара, брата Чингисхана, в этом всеобщем беспорядке тоже провозгласил себя ханом в 1337 г. Он закрепился в Бистаме, на северо-западе Хорасане, и царствовал также в Мазендеране. Он украсил постройками Мешхед, и нам известно, что лето он проводил неподалеку оттуда, в Радкане, а зиму на Гургене, близ Каспийского моря. Сербедары номинально признавали его сюзеренитет, но приблизительно в декабре 1353 г. убили его и таким образом стали хозяевами всего северо-западного Хорасана, а у Куртов остался его юго-восток. Разумеется, две эти иранские династии вступили в ожесточенную войну в друг с другом, осложнявшуюся религиозными различиями: Курты были афганцами-суннитами, а Сербедары – персами-шиитами.

Третья иранская, точнее, арабо-иранская династия, Музаффариды, обосновалась в Кирмане и Фарсе. Ее основатель, араб Мубариз ад-Дин Мухаммед, уже управлявший Йездом и Кирманом, стал властителем Шираза (1353) и Исфахана (1356–1357). В 1358 г. он был свергнут и ослеплен собственным сыном Шах Шуджоем (ум. 1384), который наследовал ему в Ширазе, тогда как Исфахан отошел другим Музаффаридам.

Для завершения картины укажем, что среди этих правителей на час уже появились завтрашние, даже послезавтрашние властелины Западной Персии – туркоманское, еще кочевое, племя, называемое по своей эмблеме племенем Черного Барана, Кара-Коюнлу. При разделе хулагуидского ханства Кара-Коюнлу поселились в армянском округе Муш и попытались продвинуться до Мосула, откуда их прогнал Увейс Джелаир (ок. 1336). После смерти Увейса (1374) вождь Кара-Коюнлу Байрам-Ходжа захватил Мосул и Синджар. Его внук Кара Юсуф стал основателем могущества своего дома, отняв у Джелаиридов Тебриз (1387), откуда он будет изгнан Тамерланом.

В древней сельджукской Малой Азии, впавшей в упадок после последовавших друг за другом прекращений старинного дома Сельджукидов (ок. 1304), а затем его сюзерена – Персидского ханства, два туркоманских княжества боролись за обладание Каппадокией. В Сивасе и Кайсери это был клан Эретнаогуллу, наследником которого с 1380 по 1399 г. будет знаменитый турецкий принц-поэт Бурхан ад-Дин, которого сменит в 1400 г. другой туркоманский клан, называемый Белым Бараном (Ак-Коюнлу). Наконец, в Ларинде (нынешний Караман) укрепилась еще одна туркоманская династия – эмиров Карамана, которая на вифино-фригийской границе будет некоторое время бороться за гегемонию в Малой Азии и наследство сельджукских султанов с турками-османами.

Дальше мы рассмотрим вмешательство Тамерлана в этот клубок раздоров.

Глава 6. Кипчакское ханство

Джучи и его сыновья: Золотая Орда, Белая Орда и улус Шибана

Как мы знаем, Чингисхан выделил своему сыну Джучи, умершему за шесть месяцев до него, приблизительно в феврале 1227 г., степи к западу от Иртыша, то есть район Семипалатинска, Акмолинска, Тургая, Уральска, Адажа и собственно Хорезм (Хиву). Умирая, он передал этот удел сыновьям Джучи, в первую очередь второму из них, Бату, который после победоносных походов 1236-1240 гг. добавил к нему территорию кипчаков, бывшую территорию булгар, не говоря уже о сюзеренитете над русскими княжествами. Даже одна только европейская часть ханства занимала огромное пространство: во-первых, степная зона Северного Причерноморья, бассейн реки Урал, нижнее течение Дона, Донца, Днепра и Буга, устье Днестра и нижнее течение Прута, степи Северного Кавказа, протянувшиеся через бассейны Кубани, Кумы и Терека, короче, вся древняя европейская Скифия; а в стране булгар – зона земледелия и лесов, которую омывают средняя Волга и ее приток Кама. Но, и как древняя Скифия, описанная Геродотом, безграничные степи этой «Европейской Монголии», о которых рассказывает Рубрук, были «пустыней»: «Мы все ехали на восток, находя на нашем пути лишь небо и землю, а иногда море по правую руку, и то там, то тут, гробницы куманов (курганы), которые мы видели через каждые два лье». По этим пустынным землям кочевали монголы, точнее, тюркские войска, скрепляемые монгольским элементом, ибо по «завещанию» Чингисхана, как сообщает Рашид ад-Дин, Бату получил всего четыре тысячи настоящих монголов, все остальное его войско состояло из примкнувших к нему тюрок – кипчаков, булгар, огузов и др., – что объясняет, почему джучидское ханство так быстро тюркизировалось.

Бату кочевал вдоль Волги, поднимаясь весной к бывшей стране булгар, в окрестности Камы, где находился торговый город Булгар, центр чеканки монгольской монеты, и в августе спускался к устью реки, где разбивал ставку, на месте которой впоследствии возникнет столица – великий Сарай. Именно на Нижней Волге Рубрук был допущен в его шатер: «Бату сидел на высоком стуле, или троне, широком, как ложе, и целиком позолоченном, на который поднимались по трем ступеням; рядом с ним сидела одна из его жен; мужчины сидели справа и слева от этой дамы. При входе в шатер стояли скамья с кумысом (перебродившим кобыльим молоком) и большие золотые и серебряные кружки, украшенные драгоценными камнями. Бату внимательно осмотрел нас. Лицо его было покрыто красноватыми пятнами» и т. д.

Один из братьев Бату, по имени Орда, старший в семье, хотя и оставался на вторых ролях, получил удел в современном Казахстане. Его владения шли южнее правого берега Сырдарьи, приблизительно от города Сыгнака, близ гор Каратау, до дельты реки в Аральском море, включая предположительно кусок левого берега той же дельты вплоть до дельты Амударьи, то есть почти весь восточный берег моря; а на севере ограничивались бассейном реки Сарысу и горным массивом Улуг-Таг (Улутау). Последний из преемников Орды, Тохтамыш, в 1376 г. захватит города Сыгнак и Отрар – точки соприкосновения с оседлым миром. Ханство Бату известно в истории под названием Кипчакского ханства и Золотой Орды (Алтан-Ордо, Алтун-Орду), а ханство Орды под именем Белая Орда (Чаган-Ордо, Ак-Орду).

Еще один брат Бату, Шибан (Шейбан), отличившийся в 1241 г. в Венгерском походе, получил при разделе наследства территории, расположенные севернее владений Орды, то есть области на востоке и юго-востоке Южного Урала, в частности значительную часть территории современной Актюбинской области Казахстана и Тургай. Летом его орду предположительно находилась между Уральскими горами, рекой Илек (приток реки Урал к югу от Оренбурга) и рекой Иргиз; а зимой она, видимо, приближалась к улусу Орды, на южном направлении. Впоследствии Шибаниды распространят свое владычество на Западную Сибирь[222].

Бату и Берке

Возвращаясь к основной орде, Бату, царствовавший с 1227 по 1255 г. в качестве вождя (очевидно, с согласия своего брата Орды) старшей ветви дома Чингизидов[223], оказывал, как мы видели, значительное влияние на общемонгольскую политику. Однако следует отметить, что он никогда не претендовал на трон великого хана. Поначалу он даже поддержал решение своего деда, оставившего империю дому Угэдэя. Вероятно, это невмешательство в борьбу за престол объясняется сомнениями относительно рождения Джучи. Разве не была Бортэ, жена Чингисхана и мать четырех принцев-наследников императора, похищена татарским вождем в то время, когда был зачат Джучи? Похоже, этот вопрос не поднимался намеренно. Также отметим нелюбовь Чингисхана к своему первенцу, странное поведение последнего, который после осады Ургенча последние пять лет жизни провел в своем уделе на Тургае, Эмбе и Урале, не участвуя в походах Чингисхана; наконец, почти открытый конфликт между отцом и сыном. Все эти обстоятельства поначалу обрекли Джучидов на весьма незаметную роль. Бату взял реванш в 1250–1251 гг., спровоцировав, как мы знаем, падение дома Угэдэя и восшествие на трон дома Тулуя. Мы показали его решающую роль в Алакмаке в 1250 г. и то, как в 1251 г. он послал своего брата Берке в Монголию возвести на престол, в ущерб Угэдэидам, Менгу, сына Тулуя, который, бесспорно, именно ему был обязан троном. Менгу помнил, что находится в долгу у Бату. В 1254 г. он заявил Рубруку, что его власть и власть Бату распространяются на всю землю, подобно лучам солнца, что как будто наводит на мысль о своего рода соправительстве в нераздельной империи. Впрочем, тот же Рубрук отмечает, что на территориях, где правил Менгу, к представителям Бату проявляли больше почтения, чем во владениях Бату к представителям Менгу. В целом, как отмечает Бартольд, между 1251 и 1256 гг. монгольский мир оказался практически разделен между великим ханом Менгу и «старейшиной» Бату, а разделяли их владения степи между Чу и Таласом. В ту пору Бату среди прочих членов семьи Чингизидов занимал положение верховного арбитра и делателя королей. Что же касается того, каким человеком он был, мнения о нем расходятся очень сильно. Монголы назвали его Саин-ханом, «добрым правителем», и славили его доброту и великодушие. Для христиан, напротив, он виновник беспрецедентных зверств, отметивших походы 1237–1241 гг. на Русь, в Польшу и Венгрию. Плано Карпини резюмировал эти полярные оценки, описав его как «мягкого, любезного, доброго для своих, но сильно жестокого в его войнах».

Этот европейский поход 1237–1241 гг. через славянскую Русь, Польшу, Силезию, Моравию, Венгрию и Румынию, поход, в котором приняли участие отпрыски всех ветвей дома Чингизидов, был в целом организован в пользу Бату. Он являлся его главнокомандующим, по крайней мере официально (стратегическое руководство от его имени осуществлял Субудай). И он же единственный, кто получил от него выгоду. Были не только раздавлены последние тюрки-кипчаки, но и покорены русские княжества: Рязанское, Суздальское, Тверское, Киевское и Галицкое. На двести с лишним лет они станут вассалами Золотой Орды. Эта вассальная зависимость оставалась жесткой вплоть до конца XV в.: хан по собственному усмотрению назначал и смещал русских князей, которые вынуждены были ездить «бить челом» в его стоянки на нижней Волге. Первым эту политику униженного подчинения начал проводить великий князь Владимирский Ярослав, который в 1243 г. отправился принести Бату клятву верности и был признан им «старейшим среди князей русских»[224]. В 1250 г. князь Даниил Галицкий (принявший в 1255 г. королевский титул) также прибыл выразить покорность и попросить подтвердить его власть над своим княжеством. Великий князь Александр Невский (1252–1263), сын и преемник Ярослава, извлек большую выгоду из жесткого монгольского протектората над Русью, чтобы отразить натиск врагов Руси со стороны Балтики. Принятая униженная покорность была единственно возможной манерой поведения, позволившей стране пережить эти страшные времена. Московское государство останется в рабской зависимости вплоть до своего освобождения Иваном III в конце XV в.

История Кипчакского ханства имеет глубокое отличие от истории других чингизидских ханств. В то время как в других странах, завоеванных ими, монголы после своей победы более или менее адаптировались к окружающей их обстановке и худо-бедно учились у побежденных, в то время как в Китае Хубилай и его потомки становились китайцами, а потомки Хулагу в лице Газана, Олджейту и Абу Саида становились в Иране персидскими султанами, их родичи, ханы Южной России, не позволили славяновизантийской цивилизации завоевать себя, не стали русскими. Они остались, как говорят географические названия, «ханами Кипчака», то есть наследниками тюркской орды этого имени, простыми продолжателями дел этих тюрок-«куманов», или половцев, без прошлого и без памяти, чье пребывание в русской степи, в конце концов, осталось для истории как бы не бывшим. Принятие ислама монгольскими ханами Кипчака – одновременно слишком поверхностное с культурной точки зрения и слишком изолирующее их с точки зрения европейской – ничего не изменило в этой ситуации. Совсем наоборот, исламизация, не приобщив их реально к древней цивилизации Ирана или Египта, окончательно отрезала их от западного мира, превратила, как позднее Османов, в чужаков, расположившихся на европейской земле, неассимилируемых и неассимилированных. На протяжении всего существования Золотой Орды Азия начиналась от южного предместья Киева. Плано Карпини и Рубрук хорошо передали испытываемое европейцами чувство, будто, въезжая в ханство Бату, они попадают в другой мир. Разумеется, в тюрках-хазарах X в. было гораздо больше западного, чем в наследниках Джучи[225].

Тем не менее следует признать, что судьба могла бы повернуться иначе. Что бы ни говорил Рубрук – который, находясь под неблагоприятным впечатлением от необразованности и пьянства несторианского духовенства, не до конца понял политическое значение несторианства в монгольской империи, – христианство проникло в самый дом Бату. Сын Бату, Сартак, вопреки утверждениям путешественника-францисканца, был несторианином. Армянские (Киракос), сирийские (Бар-Эбрей) и мусульманские (Джузджани и Джувейни) источники единодушны по этому вопросу. И потребовалась целая серия смертей, чтобы этот принц-несторианин не наследовал своему отцу. Когда Бату в 1255 г. умер в возрасте сорока восьми лет в своем кочевье на нижней Волге, Сартак находился в Монголии, куда отправился ко двору великого хана Менгу, друга своего отца, оказать тому почтение. Менгу назначил его наследником ханства Кипчак, но Сартак умер либо на обратном пути, либо вскоре по прибытии на нижнюю Волгу. Тогда Менгу назначил ханом Кипчака юного принца Улагчи, которого Джувейни называет сыном, а Рашид ад-Дин – братом Сартака. Регентство было поручено вдове Бату, Боракчине. Но Улагчи умер предположительно в 1257 г., и тогда ханом Кипчака стал Берке, брат Бату.

Царствование Берке (приблизительно между 1254 и 1266 гг.) окончательно определило выбор пути Кипчакского ханства. Если бы был жив Сартак, можно предположить, что христианство, что бы ни говорил Рубрук, пользовалось бы покровительством хана. Берке же, напротив, склонялся к исламу. Не то чтобы он нарушил распространенную среди монголов веротерпимость, обычную для семьи Чингизидов. Несторианство оставалось одной из религий его окружения, и он наверняка поостерегся бы его запрещать. Но его симпатии, особенно в области внешней политики, были скорее промусульманскими, и именно этим тенденциям, выявленным Бартольдом, следует приписать начало исламизации Кипчакского ханства.

Берке, как мы видели, вмешивался во все междоусобные войны Чингизидов. Мы знаем, что он стал на сторону Ариг-буги против Хубилая, впрочем не оказав первому эффективной помощи. Затем он воевал, впрочем без успеха, с чагатаидским ханом Туркестана Алгу, который между 1262 и 1265 гг. отнял у него Хорезм – область, до того времени рассматривавшуюся как зависимую от Кипчакского ханства, а с тех пор ставшую частью Чагатайского ханства. Вскоре после этого (ранее 1266 г.) Алгу отнял у того же Берке или Орды, брата Берке, и разрушил город Отрар – важный перевалочный пункт караванного пути, расположенный на северном берегу Амударьи в ее среднем течении, вследствие чего Чагатайскому ханству досталась отнятая у потомков Джучи западная часть Чуйской степи. Берке, основные силы которого были заняты на Кавказе, ничего не мог предпринять против этого соперника.

Если промусульманские симпатии Берке и не стали причиной его разрыва с персидским ханом Хулагу, как пишут арабо-персидские историки, они, по крайней мере, послужили дипломатическим предлогом для этого конфликта. Действительно, по мнению некоторых персидских писателей, хан Кипчака упрекал Хулагу за то, что тот, не посоветовавшись с другими принцами-Чингизидами, устроил резню населения Багдада и убил халифа. На самом же деле дом Джучи должен был рассматривать укрепление Хулагу в Азербайджане как своего рода узурпацию, посягательство на их права. Поэтому в борьбе против этих родственников, персидских монголов, Берке без колебаний вступил в союз с заклятыми врагами Чингизидов и лидерами мусульманского сопротивления – египетскими мамелюками, которыми в то время правил султан Бейбарс. Начиная с 1261 г. между обоими дворами установился регулярный обмен посольствами. Послы Бейбарса прибывали в Солдайю (Судак) в Крыму, послы Берке высаживались в Александрии. В 1263 г. между двумя государями был заключен открытый союз против Персидского ханства.

Бейбарс получал от этого союза двойную выгоду. Отныне он мог вербовать среди тюрок-кипчаков, подданных Золотой Орды, новых мамелюков для своей армии (он сам, как мы знаем, был по происхождению кипчаком); и, главное, самым главным его дипломатическим успехом стало то, что, помогая Чингизидам нейтрализовать друг друга, он, благодаря поддержке Джучидов, наносившим Хулаугидам отвлекающие удары со стороны Кавказа, мог окончательно остановить наступление дома Хулагу на Сирию: угрожаемые со стороны Дербентского прохода, персидские ханы больше не могли взять на Алеппском направлении реванш за разгром их войск при Айн-Джалуде. Хулагу, о чем мы писали выше, очень живо отреагировал на вред, причиняемый ему Берке. В ноябре – декабре 1262 г., как мы уже видели, он прошел с войском через Дербентский проход, который на Кавказе служил границей между двумя ханствами, и дошел до Терека, но вскоре был застигнут врасплох близ этой реки вражеской армией под командованием Ногая, внучатого племянника Берке, и отброшен назад в Азербайджан. Многие всадники хулагуидской армии утонули, пытаясь переправиться через Терек по льду, который ломался под копытами коней. Печальные результаты этой ссоры между Чингизидами: Хулагу приказал перебить всех купцов родом из Кипчака, каких смог схватить в Персии, Берке точно так же обошелся с персидскими купцами, торговавшими в Кипчаке. В 1266 г. Ногай, в свою очередь, прошел Дербентским проходом, затем через Куру и создал прямую угрозу Азербайджану, сердцу Персидского ханства. Но на Аксу он был разбит преемником Хулагу Абагой. Ногай был ранен в глаз, а его войско в беспорядке отошло к Ширвану. Берке лично примчался ему на помощь со свежей армией. Он шел вдоль северного берега Куры, чтобы перейти реку близ Тифлиса, когда умер в том же 1266 г.

В христианской Европе русский князь Даниил Галицкий поднял восстание против монгольской оккупации (1257). Он даже рискнул атаковать границы ханства; однако был принужден к покорности даже без личного вмешательства Берке и по ханскому приказу вынужден снести большую часть возведенных им крепостей. С другой стороны, в хронике Кромера[226] под рубрикой 1259 г. рассказывается о новом монгольском набеге на Запад. После рейда на Литву, где они перерезали всех жителей, кто не успел спрятаться от них в лесах и болотах, монголы вторглись в Польшу с вспомогательными русскими войсками, которые заставили участвовать в своем походе. «После повторного сожжения Сандомира они осадили цитадель, где укрылись жители. Командовавший крепостью Петр Кремпа отказался сдать ее. Монголы послали к нему брата и сына Даниила Галицкого, которые убедили его капитулировать на очень выгодных условиях. Как только крепость сдалась, монголы, по своему обыкновению, отказались от своих обещаний и перебили всех несчастных, находившихся в ней. Оттуда они пошли на Краков, который предали огню. Король Болеслав Стыдливый бежал в Венгрию. Монголы опустошили страну до Бытома в Опольском воеводстве[227] и вернулись в Кипчак через три месяца, нагруженные добычей».

В царствование Берке монголы из Кипчака по просьбе болгарского царя Константина Теша вмешались в балканские дела против византийского императора Михаила Палеолога. Монгольский принц Ногай, внучатый племянник Берке, перешел Дунай с 20 000 всадников. Михаил Палеолог выступил им навстречу, но, по признанию Георгия Пахимера[228], едва греки дошли до болгарской границы, как при виде монголов их охватила паника. Они начали разбегаться и почти все были перебиты (весна 1265 г.). Михаил Палеолог вернулся в Константинополь на генуэзском корабле, а монголы тем временем разоряли Фракию. В ходе этого похода (или только зимой 1269/70 г., по другим источникам) Ногай освободил бывшего сельджукского султана Кей-Кавуса II, удерживавшегося в Константинополе на положении полупленника. Кей-Кавус присоединился к монголам, которые возвращались к себе, груженные добычей. Он женился на дочери хана Берке, который в 1265–1266 гг. дал ему в удел Солдайю, или Судак, важный торговый центр в Крыму. Однако Михаил Палеолог понял важность монгольского фактора. Он отдал свою незаконнорожденную дочь Евфросинью за могущественного Ногая и прислал ему в подарок роскошные шелковые ткани, на что этот Чингизид сказал, что все-таки предпочитает им овечьи шкуры. Но заключенный отныне между Михаилом Палеологом и Кипчакским ханством союз, как мы увидим, принес первому большие выгоды. На какое-то время между ними и мамелюкским Египетским султанатом возник настоящий тройственный союз, направленный одновременно против латинян (Карла Анжуйского и Венеции) и против Персидского ханства.

Послы мамелюков оставили нам очень живой портрет Берке: он был чисто монгольского типа, с желтой кожей, редкой бородой, волосы на голове собраны в косу за ушами. На голове он носил высокую шапку, в ухе – золотое кольцо с драгоценным камнем. На поясе зеленый ремень из болгарской кожи, украшенный позолотой и драгоценными камнями. На ногах – красные кожаные сапоги.

Первые монголы Кипчака не имели иного жилья, кроме огромных лагерей из войлочных палаток и повозок, которые они перевозили вдоль берегов Волги и которые создали у Рубрука ощущение движущегося города. Берке повелел строить или завершил строительство постоянной столицы Сарая, возможно начатое еще Бату. Этот город, где жилые дома должны были возводиться вокруг обычного места лагеря Бату, располагался на восточном берегу нижней Волги, близ места впадения реки в Каспийское море, если только, как полагает Бартольд, Сарай-Бату не соответствует нынешнему селу Селитренное и отличается от Сарая, построенного Берке, который соответствует современному Царёву. Как бы то ни было, Сарай-Берке играл роль столицы Кипчакского ханства с 1253 г., приблизительной даты его основания, до 1395 г., когда был разрушен Тамерланом. Он очень скоро приобрел важное, еще большее, чем расположенная по соседству древняя хазарская столица, значение торгового центра на караванных путях, идущих в Центральную Азию и на Дальний Восток через Отрар, Алмалык, Бешбалык, Хами, страну тангутов, страну онгутов и Пекин. Берке и его преемники, в частности ханы Узбек и Джанибек, приглашали в Сарай мусульманских богословов, как ханефитов, так и шафеитов, которые активизировали исламизацию страны.

Преемником Берке стал его внучатый племянник Менгу-Тимур (по-тюркски), или Монгка-Тэмур (по-монгольски), сын Тукана и внук Бату. Менгу-Тимур, царствовавший в Кипчаке с 1266 по 1280 г., в войнах между центральноазиатскими Чингизидами принял сторону Угэдэида Хайду против Чагатаида Барака, хана Туркестана. В 1269 г., как мы видели, он послал в Центральную Азию пятидесятитысячное войско под командованием принца Беркечара, которое помогло Хайду победить Барака. В борьбе, которую Хайду вел за то, чтобы отобрать корону империи у великого хана Хубилая, Менгу-Тимур поддержал, по крайней мере дипломатически, партию Хайду. Как мы уже знаем, в 1277 г. ему выдали взятого в плен в Монголии принца Номохана, сына Хубилая, которого, впрочем, он скоро вернул его отцу. За время этой борьбы Кипчакское ханство укрепило свою независимость от великого хана. Чеканившиеся в Булгаре монеты Золотой Орды, на которых до того времени выбивали имя великого хана, от ныне носили на себе лишь имена Менгу-Тимура и его преемников.

По отношению к мамелюкскому Египетскому султанату, с одной стороны, и Византийской империи – с другой, Менгу-Тимур продолжал дружественную политику, начатую Берке. Он издал указ, подтверждавший на всей территории ханства привилегии духовенства греко-православной церкви, и неоднократно использовал сарайского епископа Феогноста в качестве посла к константинопольскому двору.

Ногай и Тохта

Туда-Менгу (1280–1287), брат и преемник Менгу-Тимура, был, по утверждению Нувайри[229], очень благочестивым мусульманином, «строго соблюдал посты, всегда был окружен шейхами и факирами[230]», но бездарным правителем. Он был вынужден отречься от престола, и на трон возвели Тула-бугу (1287–1290), племянника двух предыдущих ханов. Истинным властителем ханства был Ногай, Джучид из младшей ветви, которого мы видели во главе армий в походах против Персии в правление Берке в 1262 и 1266 гг. и против Византийской империи в 1265 г. Францисканец Владислав, глава миссии в Газарии (Крым), в отчете генералу своего ордена, датированном 10 апреля 1287 г., о путешествии брата Моисея к кипчакскому двору пишет о Ногае как о равном по рангу Тула-беге и как об императоре-соправителе. Если личные владения Туда-Менгу, а затем Тула-беги по-прежнему находились вокруг Сарая, на Нижней Волге, личные владения Ногая следует, вероятно, искать рядом с Доном и Донцом. Переписка францисканцев, кроме того, подтверждает, что Ногай не был враждебен христианству: одна из его жен, Алака, которую францисканцы называют Джайлак и Пашимер, была окрещена францисканцами в Кырк-Ере, или Чуфут-Кале. Когда мусульмане сняли колокол с католической часовни в Солхате, или Солгате, в Крыму, монгольский чиновник приехал и покарал виновных, и т. д.

По отношению к византийцам Ногай показал себя весьма надежным союзником. В 1280 г. он помог им свергнуть болгарского царя Ивайло, или Лахану, место которого на тырновском троне, после различных перипетий, занял с их согласия боярин «куманского», то есть тюркско-кипчакского, происхождения Георгий Тертер. В царствование Тертера (1280–1292), как показали М. Ников и Г. Каген, Болгария являлась настоящим монгольским протекторатом, тесно связанным лично с Ногаем. Сын Тертера, Святослав, жил в качестве заложника при дворе Ногая, а его сестра вышла замуж за Чаку, или Джеку, сына грозного монгольского вождя.

В конце концов могущество Ногая вызвало опасения у молодого хана Тула-буги, который собрал войска, чтобы отделаться от него; но старый воин сумел усыпить подозрения Тула-буги и пригласил его на дружескую встречу, которая на самом деле была западней. Посреди разговора молодого человека вдруг окружили воины Ногая, сбросили с коня и связали. Ногай выдал его одному из сыновей Менгу-Тимура, по имени Тогтай, Тохта или Тогтоа, который был личным врагом бедняги и приказал убить его. После чего Ногай посадил на трон этого самого Тохту, убежденный, что новый хан, обязанный ему всем, станет в его руках послушной игрушкой (1290). Но и Тохта в конце концов устал терпеть опеку этого делателя королей. Он напал на Ногая и в первом же сражении возле Дона, в 1297 г., наголову разгромил его. Постаревший Ногай совершил ошибку, не выступив немедленно на Сарай, куда ушел его противник. В 1299 г., во второй битве, данной рядом с Днепром, он был побежден Тохтой и брошен своими. Как рассказывали Нувайри и Рашид ад-Дин, «его собственные сыновья и его войска на закате дня обратились в бегство. Он был слишком стар годами, длинные ресницы закрывали ему глаза. К нему подъехал русский воин из армии Тохты и хотел его убить. Ногай назвался и сказал ему, чтобы тот отвел его к Тохте, но русский отрезал ему голову и принес ее хану. Тохта был огорчен смертью старика и приказал казнить его убийцу».

Сыновья Ногая попытались сохранить за собой его наследство, но их раздоры позволили Тохте перебить их. Один из них, Чака, преследуемый Тохтой, бежал сначала, как рассказывает Нувайри, к башкирам, потом к ясам (аланам) и, наконец, в Болгарию, где царствовал его шурин Святослав; но тот испугался возмездия со стороны Тохты и приказал убить Чаку в Тырново (1300).

Во время этих междоусобиц, расшатывавших Золотую Орду, в Белой Орде в степях Сарысу и Тургая, рассказывает Рашид ад-Дин, хан Наян или, правильнее, Баян (1301–1309) боролся с мятежом своего кузена и соперника Куйлека, или Коблука, которого поддерживали властители Туркестана – угэдэидский хан Эмеля Хайду и чагатаидский хан Трансоксианы Дува. Баян искал поддержки у великого хана Китая Тэмура, но из-за огромного расстояния между ними не смог получить реальной помощи. Тем не менее он остался владыкой родных степей.

За полвека до того генуэзцы и венецианцы создали свои фактории в Крыму – в Газарии (Хазарии), по имени тюркского народа, когда-то ее населявшего. Предположительно около 1266 г. монгольское правительство уступило генуэзцам в Кафе территорию для консульства и складов товаров, которая стала отправной точкой для крупнейшей генуэзской колонии в Крыму. Итальянские купцы бывали даже на нижней Волге, в городе Сарае, столице ханов Кипчака, который был крупным центром меховой торговли на севере. Мы также знаем, что там они покупали молодых рабов-тюрок, которых перепродавали египетским мамелюкам для пополнения их рядов. Недовольный этой торговлей, лишавшей степь лучших бойцов, хан Тохта занял по отношению к итальянским купцам враждебную позицию. В 1307 г. он приказал арестовать генуэзских резидентов в Сарае, потом отправил армию осадить генуэзскую колонию Кафу. 20 мая 1308 г. генуэзские колонисты сами подожгли город и бежали на своих кораблях. Ситуация оставалась напряженной вплоть до смерти Тохты (август 1312 г.).

Узбек и Джанибек

Тохте наследовал его племянник Узбек (1312–1340). Имеющиеся у нас сведения относительно его религиозной принадлежности весьма противоречивы. По сведениям анонимного автора продолжения «Сборника летописей» Рашид ад-Дина, в царствование Тохты он вызвал недовольство монгольских вождей своим неумеренным мусульманским прозелитизмом. «Довольствуйся нашим повиновением, – ответили они ему. – Какое тебе дело до нашей веры? И зачем нам отказываться от Чингисхановой Ясы ради веры арабов?» После смерти Тохты, прежде чем избрать ханом сына покойного, монгольские вожди решили устранить кандидатуру Узбека и заманили его на пир, чтобы там убить. Но предупрежденный Узбек успел ускакать и вернулся с войсками. Он окружил заговорщиков и всех их перебил, а заодно и наследника Тохты, после чего сам сел на трон. По просьбе мамелюкского султана Египта ан-Насира он после долгих переговоров наконец-то решился отдать ему в жену чингизидскую принцессу – что в соответствии с монгольским менталитетом означало неслыханную милость и скрепляло дружбу Кипчакского ханства с официальными защитниками ислама (1320)[231]. Однако мусульманская вера не мешала Узбеку обычно дружелюбно вести себя по отношению к христианству. В письме от 13 июля 1338 г. папа римский Иоанн XXII благодарит хана за доброжелательность к католическим миссиям[232]. В 1339 г. Узбек принял посланца папы Бенедикта XII, францисканца Джованни ди Мариньоли, который подарил ему прекрасного боевого коня, прежде чем продолжить путь через Кипчак в Чагатай и Пекин. В то же время Узбек заключил торговый договор с генуэзцами и венецианцами. Послы Генуи, Антонио Грилло и Николо ди Пагана, получили дозволение восстановить стены и склады Кафы. С 1316 г. в этой колонии возобновились жизнь и активная торговля. В 1336 г. Узбек даже позволил венецианцам основать свою колонию в Тане, в устье Дона. На Руси, когда тверичи 15 августа 1327 г. подняли восстание и перебили посланных собирать дань монгольских чиновников, а также убили одного из кузенов Узбека, тот поручил проведение карательной операции московскому князю Ивану[233], в помощь которому по этому случаю послал пятидесятитысячное войско. Именно в качестве исполнителей ханской воли московские князья начинали свой путь к могуществу и величию.

Хан Джанибек (1340–1357), сын и преемник Узбека, сначала подтвердил привилегии итальянским купцам (1342), но после резни, происшедшей в Тане между итальянцами и мусульманами, изгнал венецианцев и генуэзцев из Таны и дважды ходил осаждать Кафу (1343, 1345). Впрочем, генуэзская колония оказала ему такое сопротивление, что он был вынужден снять осаду[234]. Генуя и Венеция затем установили блокаду монгольского побережья Черного моря к востоку от Керчи. В конце концов, в 1347 г. Джанибек был вынужден разрешить восстановление колонии в Тане. Враждебность к западноевропейцам шла параллельно с новой волной исламизации. Укрепление ислама, столь заметное при Узбеке, как и влияние мамелюкского Египта, приносило свои плоды во всех сферах политической и общественной жизни. От традиционной для Чингизидов широкой веротерпимости Золотая Орда переходила к «тоталитарному» мусульманскому фанатизму, свойственному мамелюкам.

Джанибек воспользовался анархией, воцарившейся в Персии после падения хулагуидского ханства, чтобы реализовать давние честолюбивые мечты своего дома – завоевать Азербайджан. В 1355 г. он захватил эту провинцию вместе с Тебризом, прежней столицей персидских ханов, у местного правителя Ашрафа Чобанида, которого убил, а голову повесил на дверях главной тебризской мечети. Но его сын Бердибек, оставленный в качестве вице-короля Тебриза, вскоре вернулся в Кипчак, отозванный по причине болезни отца, и в 1358 г. кипчакские войска были изгнаны из Азербайджана Джелаиридами.

Мамай и Тохтамыш

Царствование Бердибека было коротким (1357–1359). После него в Кипчаке началась анархия, многочисленные Джучиды оспаривали друг у друга трон. В действительности власть принадлежала в первую очередь новому «делателю королей» – энергичному Мамаю, который с 1361 по 1380 г. был, как прежде Ногай, подлинным властелином Золотой Орды. В результате междоусобных войн авторитет монголов сильно упал, и с 1371 г. русские князья не только перестали ездить в Орду для утверждения на престолах, но и даже прекратили платить дань. Великий князь Московский Дмитрий Донской отразил монгольский карательный набег (1373) и в свою очередь совершил ответный поход на Казань (1376). 11 августа 1378 г. он впервые разгромил войско Мамая на реке Воже. 8 сентября 1380 г. он дал Мамаю второе, еще более крупное сражение на Куликовом поле, в месте слияния Дона и Непрядвы; сражение было очень упорным, но в конце концов Мамай, понесший слишком крупные потери, бежал. Несмотря на свою активность, Мамай был не более удачлив и в действиях против генуэзской колонии в Крыму, за которой, после неудачного набега, монголы вынуждены были признать права на владение всей «Готией» между Солдайей (Судаком) и Балаклавой (1380).

Казалось, Кипчакское ханство вот-вот рухнет под ударами перешедших в наступление христианских держав. Но оно получило неожиданное обновление в результате выхода на сцену нового действующего лица, пришедшего с востока: Тохтамыша, хана Белой Орды.

Мы уже говорили, что Сарысуйские степи, от Улутау на севере до низовий Сырдарьи на юге, вплоть до Сыгнака (возле современного канала Тюмень-арык), при разделе владений между сыновьями Джучи составили Белую Орду, правителем которой стал Орда, старший брат Бату и Берке. Шестой преемник Орды в качестве правителя Белой Орды, хан Урус (ок. 1361–1377) вступил в борьбу с одним из своих родственников, Тохтамышем, по одним данным – племянником, а по сведениям Абу-л-Гази – очень дальним родичем, потомком Тука-Тимура, брата Орды, Бату и Берке. Тохтамыш отправился в Самарканд просить помощи у тамошнего правителя Тамерлана. Тот, счастливый от возможности включить в свою клиентелу чингизидского претендента, передал ему города Отрар, Сабран и Сыгнак, расположенные на северном берегу среднего течения Сырдарьи, на границе Трансоксианы и Белой Орды. Однако Тохтамыш не остался мирным владельцем этой территории. Он неоднократно вступал в борьбу с Урусом и тремя его сыновьями: Кутлуг-бугой, Тохта-кийа и Тимур-меликом. В первый раз Кутлуг-буга победил его и обратил в бегство, но сам погиб в битве. Тохтамыш снова отправился в Трансоксиану умолять Тамерлана о помощи и сумел закрепиться в Сабране, откуда вскоре был без труда выбит Тохта-кийа. Тогда Тамерлан сам выступил в поход в степь и в начале 1377 г. нанес Белой Орде тяжелое поражение. Старый хан Урус вскоре после этого умер, а наследовали ему сыновья: сначала Тохта-кийа, затем Тимур-мелик. В общем, конфликт не был решен окончательно. Как только Тамерлан вернулся к себе в Трансоксиану, Тимур-мелик, в том же 1377 г., еще раз разбил Тохтамыша. Наконец, зимой 1377/78 г. Тохтамыш, по-прежнему благодаря поддержке Тамерлана, сумел одержать верх над Тимур-меликом и занять трон Белой Орды.

Едва Тохтамыш стал правителем этой орды, как у него, до того момента слабого подручного Тамерлана, вдруг возникли большие амбиции. К западу от реки Урал располагалась Золотая Орда, Кипчакское ханство, боровшееся с мятежом своих русских вассалов. Воспользовавшись его трудностями и еще больше увеличивая их своим вмешательством, Тохтамыш заявил о своих правах на кипчакский трон. Весной 1378 г., по датировке, предложенной Бартольдом, он выступил из Сыгнака на завоевание монгольской Руси. Борьба, детали которой мы знаем плохо, продолжалась много лет. Хозяин Золотой Орды Мамай был вынужден одновременно воевать с русскими князьями; 8 сентября 1380 г., как мы помним, он был разгромлен на Куликовом поле русским великим князем Дмитрием Донским. Вскоре после этого Тохтамыш, атаковав Мамая на южном фронте, разбил его в сражении, данном неподалеку от Азовского моря, в районе Мариуполя, на реке Калке, где ста пятьюдесятью годами ранее Субудай одержал свою знаменитую победу. Мамай бежал в Кафу, в Крым, где был предательски убит генуэзцами.

После этого Тохтамыш взошел на трон Золотой Орды. Уже являясь правителем Белой Орды, он восстановил территориальную целостность удела своего предка Джучи. Теперь, из своей столицы Сарая, он управлял всеми степями, что раскинулись между устьями Сырдарьи и Днестра.

Тохтамыш сразу воспользовался своим могуществом, чтобы потребовать от русских князей знаков покорности, традиционно оказывавшихся ханам Кипчака. Возгордившись после своей победы на Куликовом поле, они отказались (1381). Тогда Тохтамыш вторгся в русские княжества, предал их огню и мечу, разграбил города Суздаль, Владимир, Юрьев, Можайск и 13 августа 1382 г. Москву, которую полностью разрушил. Литовцы, хотевшие было влезть в русские дела, в свою очередь потерпели от него кровавое поражение под Полтавой. Христианская Россия еще на сто лет подпала под монгольское иго.

Произошло неожиданное возрождение Кипчакского ханства; Тохтамыш полностью восстановил его могущество. Объединение Золотой Орды и Белой, разгром Московского княжества сделали его новым Бату и новым Берке. Это возрождение имело тем больший отголосок, что к этому времени Чингизиды были изгнаны из Китая, устранены в Персии, пришли в упадок в Туркестане. Тохтамыш – единственный из этого блистательного рода, кто оставался на коне. Реставратор монгольского величия, он, что вполне естественно, счел себя призванным продолжить дело своего великого предка Чингисхана, и, очевидно, именно эта мысль толкнула его на попытку завоевания для начала Трансоксианы и Персии. Вполне возможно, что, начни он на двадцать лет раньше, в условиях анархии, в которой пребывали обе страны, ему бы удалось это сделать. Но несколькими годами ранее Трансоксиана и Персия стали владением выдающегося человека, того самого, кто способствовал возвышению Тохтамыша: Тамерлана. Война, начавшаяся между ними в 1387 г. и продолжавшаяся до 1398 г., должна была показать, останется ли степная империя под властью старой монгольской династии или перейдет в руки нового тюркского завоевателя.

Глава 7. Тамерлан

Трансоксианское царство, освобожденное Тамерланом от монголов

Тимур, прозванный Тимур Ленк (Хромой), что у нас переделали в Тамерлан, родился в Трансоксиане 8 апреля 1336 г., в Кеше, ныне Шахрисабз (Зеленый город), к югу от Самарканда. Тимуридские историки пытались вывести его родословную от одного из соратников Чингисхана и даже привязать ее к династии Чингизидов. На самом деле он был не монголом, а тюрком. Он принадлежал к знатной трансоксианской семье, принадлежащей к клану Барлас и владевшей землями вокруг Кеша, губернаторство которого принадлежало ей.

Мы обрисовали ситуацию в Трансоксиане, рассказывая историю Чагатайского ханства, от которого она зависела. Мы видели, что в результате энергичной деятельности «майордома» Казагана эта страна, теоретически – монгольское ханство, фактически – тюркская конфедерация, вновь начала играть некоторую роль в Средней Азии, но убийство эмира Казагана вновь ввергло ее в анархию (1357). Сын покойного Мирза Абдаллах был изгнан дядей Тамерлана, Хаджи Барласом, губернатором Кеша, и еще одним знатным тюрком по имени Баян Сельдуз (1358). Ни один из этих двоих не имел достаточных политических способностей, чтобы прочно установить свою власть над тюркской трансоксианской знатью. Кроме того, внук Казагана, эмир Хусейн, стал правителем крупного княжества в Афганистане, включавшего Кабул, Балх, Кундуз и Бадахшан. В стране наступила феодальная раздробленность. Как мы видели, чагатаидский хан Туглук-Тимур воспользовался этой анархией, чтобы вторгнуться в Трансоксиану, покорить ее и таким образом восстановить в свою пользу древний улус Чагатая (март 1360 г. по «Зафар-наме»). Хаджи Барлас, дядя Тамерлана, отказавшись от безнадежной борьбы, бежал из Кеша в Хорасан.

Тамерлан был намного ловчее. Этот двадцатипятилетний молодой человек понял, что настал благоприятный момент, чтобы выйти из безвестности. Разумеется, он не стал на сторону не имевшего никаких шансов на успех трансоксианского тюркского сопротивления вторжению илийских монголов. Совсем наоборот: он увидел в событиях, переживаемых его родиной, способ законно сменить своего дядю Хаджи Барласа в качестве лидера их клана и на посту губернатора Кеша; ради этого он очень своевременно и решительно совершил акт признания себя вассалом хана-захватчика Туглук-Тимура. Рассуждение, вкладываемое «Зафар-наме» в уста ее героя, – маленький шедевр благопристойного лицемерия: покоряясь, несмотря на все душевные страдания, он жертвовал собой ради общего блага, занимал место и должность дяди, чье бегство могло разорить их дом. Туглук-Тимур, счастливый приобретением такого ценного вассала, наградил Тамерлана и подтвердил его права на владение Кешем. Тем временем Хаджи Барлас, воспользовавшись кратковременным отсутствием чагатайских войск, вернулся в Кеш. Честный Тамерлан без колебаний атаковал его, но после первого победного сражения был оставлен своими войсками; ему ничего не оставалось, кроме почетной сдачи Хаджи Барласу, который, впрочем, его простил. Возвращение хана Туглук-Тимура с Или в Трансоксиану поправило дела Тамерлана (1361). После прибытия хана вся трансоксианская знать: Мир Баязид, эмир Ходжента, Баян Сельдух, Тамерлан и, на этот раз, сам Хаджи Барлас – вышла встречать его. Но монгол пожелал преподать памятный урок этой слишком неспокойной тюркской знати. Без видимых причин он приказал казнить Мир Баязида. После этого Хаджи Барлас испугался и снова ударился в бега. Это было неудачное решение: по приезде в Хорасан он был убит возле Себзевара. Тамерлан тут же нашел и покарал убийц. В действительности он очень вовремя был избавлен от соперника и окончательно стал единственным правителем Кеша и главой клана Барлас. Туглук-Тимур, которому понравилась мудрость столь молодого человека, назначил его советником своего сына Ильяса Ходжи, которому, возвращаясь на Или, вручил Трансоксианское вице-королевство.

До сих пор Тамерлан разыгрывал карту чагатайского лоялизма, очевидно рассчитывая занять первое место в чагатайской администрации. Но он был только вторым – высшую власть при своем сыне Ильяс-Ходже хан доверил другому эмиру, по имени Бекчик. Тогда Тамерлан порвал с представителями хана и отправился к правителю Балха, Кундуза и Кабула Мир Хусейну, которому ранее оказал услугу, помогая покорить Бадахшан, и который, кроме того, был его шурином. Оба перебрались в Персию, где вели жизнь искателей приключений, служа принцу Сеистана, после чего отправились переформировывать свои войска в Афганистан, в район Кундуза, во владениях Мир Хусейна, потом вторглись в Трансоксиану. Чагатаидская армия попыталась остановить их на Каменном мосту (Пули Сангин) через Вахш. Тамерлан с помощью военной хитрости форсировал реку, разбил противника и через Железные ворота двинулся освобождать свой город Кеш. Чагатаидский принц Ильяс-Ходжа предпринял последнее усилие, но был побежден Тамерланом в крупном сражении, которое «Зафар-наме» помещает между Таш-Араги и Каба-Матаном, или Митаном, недалеко от Кеша и Самарканда, едва не попал в плен и поспешно бежал на Или. Тамерлан и эмир Хусейн преследовали его до Ходжента и остановились только в Ташкенте. Трансоксиана была освобождена от монголов (1363). В промежуток между битвами у Каменного моста и у Каба-Матана Ильяс-Ходжа узнал о смерти своего отца Туглук-Тимура на Или.

Как мы уже сказали, Трансоксиана была освобождена от монголов, избавлена от власти Чагатаидов. Но ни Тамерлан, ни Мир Хусейн, ни другие лидеры местной тюркской знати не считали возможным обходиться без правителя-Чагатаида. Легитимность Чингизидов была настолько бесспорной, по крайней мере с формальной точки зрения, что победителям казалось необходимым, чтобы их победу санкционировал Чагатаид, разумеется марионеточный, от имени которого они бы правили. Они нашли правнука Дувы, по имени Кабил-шах, или Кабул-шах, скрывавшегося под одеждой дервиша. Это был тот человек, который им требовался. «Его посадили на трон, ему поднесли царский кубок, и все вельможи одновременно совершили перед ним девять ритуальных коленопреклонений», после чего никто больше не обращал на него внимания, однако его присутствия во главе Трансоксианского царства было достаточно для легитимации этого государства и освящения его по чингизидскому праву. Илийский Чагатаид Ильяс-Ходжа больше не мог вмешиваться в трансоксианские дела, поскольку в Бухаре и Самарканде имелся другой настоящий Чагатаид, другой хан по божественному праву, от имени которого, соблюдая все юридические формальности, со спокойной совестью действовали Тамерлан и Мир Хусейн.

Вступив во владение отцовским наследством на Или, Ильяс-Ходжа предпринял последнюю попытку. В 1364 г. он вернулся с новой армией и поначалу победил Тамерлана и Хусейна на северном берегу Сырдарьи, между Ташкентом и Чиназом, в сражении, получившем название «Битва в грязи». Эмир Хусейн и Тамерлан отступили до Амударьи, первый в направлении на Сали-Сарай (к северу от Кундуза), второй до Балха, оставив тем самым Трансоксиану Ильяс-Ходже, который осадил Самарканд. Но затем удача отвернулась от него. Население Самарканда, воодушевляемое мусульманским духовенством, энергично обороняло город, тогда как армию осаждающих выкашивала эпидемия. В конце концов Ильяс-Ходжа оставил Трансоксиану и вернулся на Или (1365). Мы увидим далее, как он, став жертвой заговора дуглатского эмира, ненадолго пережил свое поражение.

Борьба между Тамерланом и эмиром Хусейном

Тамерлан и Хусейн окончательно освободили Трансоксиану. Этот дуумвират, дополнительно скрепленный родством (Тамерлан был женат на сестре Хусейна), с самого начала продемонстрировал разлад между его членами. Хусейн казался сильнее: помимо Транскоксианы он владел своим афганским царством с Балхом, Кундузом, Хульмом и Кабулом[235]. Но Тамерлан крепко сидел в своих владениях Кеш и Карши, у самых ворот Самарканда, а главное – он был сильной личностью. После бегства Ильяс-Ходжи оба союзника приехали в Самарканд, чтобы реорганизовать государство. Хусейн вел себя там по-хозяйски, доходя даже до того, чтобы облагать податями самых знатных вельмож. Тамерлан же, чтобы привлечь их на свою сторону, поспешил передать им необходимые суммы из собственного кошелька: с демонстративной покорностью, представлявшей собой худшее из оскорблений, он передал Хусейну даже драгоценности своей жены, сестры этого последнего. Смерть принцессы окончательно отдалила двух соперников друг от друга. Сначала верх взял Хусейн. Он изгнал Тамерлана из Карши. Тамерлан отбил город штурмом и одновременно установил свою власть в Бухаре. Из Сали-Сарая севернее Кундуза, где тогда находился, Хусейн выступил с многочисленной армией отвоевывать Трансоксиану. Он отобрал у Тамерлана Бухару и Самарканд, в то время как Тамерлан, сочтя шансы слишком неравными, без стыда и смущения бежал в Хорасан.

Это бегство, после неоднократных отступлений прошлых лет перед Туглук-Тимуром или Ильяс-Ходжой, окончательно обрисовывает характер Тамерлана. Не то чтобы оно позволило обвинить его в трусости. Его храбрость на поле боя не вызывает сомнений. Но само его бегство показывает, что, хотя в критические моменты Тамерлан мог броситься в гущу схватки, как простой солдат, он умел, когда того требовали политические интересы, выйти из боя и дождаться более благоприятного момента. А пока он снова вел жизнь странствующего рыцаря, вскачь, с тысячей приключений, несущегося из Хорасана в Ташкент, где, между прочим, не побоялся вторично перейти на сторону илийских монголов, этих наследственных врагов его народа. Более того: он приложил все силы, чтобы спровоцировать следующей весной вторжение этих илийских монголов-чагатаидов в Трансоксиану. Итак, освободив от них Трансоксиану, он готовился во главе их войска вновь отвоевать ее у эмира Хусейна. Автор «Зафар-наме» из сил выбивается, выискивая моральные оправдания для этого периода жизни великого авантюриста. Добавим, что Тамерлану не надо было идти по пути предательства до конца. Теперь уже его соперник Хусейн был напуган угрозой вторжения монголов, которых в этот раз вел его соперник. Он предложил Тамерлану мир, упирая, разумеется, на необходимость во имя общей для них мусульманской веры объединиться, дабы помешать «полуязычникам» – илийским и юлдусским монголам – разорить священную землю Трансоксианы.

Тамерлан только этого и ждал. Он заявил, что его тронули эти благочестивые доводы. Ему даже приснился сон по этому поводу. Был заключен мир, восстановлен статус-кво – плохо разграниченный кондоминимум между Хусейном и им. И он возвратил себе свое владение Кеш.

Продолжение этой истории – великолепная комедия восточного лицемерия с уверениями в дружбе, примирительными поцелуями, благочестивыми изречениями из Корана, цитируемыми по любому поводу, а потом предательствами, внезапными нападениями и торопливыми жестокими убийствами.

Казалось, Тамерлан честно исполняет свою роль союзника Хусейна; так, он помог ему покорить восставшую цитадель Кабула, потом горцев Бадахшана, также восставших, но эта помощь приобрела теперь вид слежки, доминирования, угрозы. Хусейн, чувствовавший, что Трансоксиана останется у его соперника, все больше и больше времени проводил в Афганистане. Он спешно восстанавливал цитадель Балха – и эта инициатива, как говорят, не понравилась Тамерлану.

«Когда Аллах чего-то желает, – благочестиво начинает здесь «Зафар-наме», – Он так располагает причины так, чтобы они привели к тому, что Провидение решило. Тамерлану и его потомству была суждена азиатская империя, поскольку Он предугадывал мягкость его правления, которое должно было сделать народы счастливыми». Этот набожный тон, кажущийся здесь несколько парадоксальным, напротив, именно тот, который подходит к этой ситуации. Действительно, дальше Шараф ад-Дин начинает морализировать по поводу скупости Хусейна, суровости, с которой он обращался с другими феодалами, отсутствии у него способностей политика и т. д. Далее следует целая сеть весьма сложных интриг, в которых, разумеется, вся вина лежит на Хусейне, обвиняемом в том, что он планировал устроить ловушку Тамерлану. Однако в действительности именно Тамерлан без объявления вой ны внезапно напал на Хусейна. Выступив из Кеша, он пересек Амударью в Термезе и вторгся в Бактриану. Оставленный Хусейном в Кундузе гарнизон, застигнутый врасплох, сдался, так же как правитель Бадахшана, и Тамерлан неожиданно появился под стенами Балха, в котором Хусейн, не успевший принять никаких мер, оказался осажден. Попав в ловушку, не имея никакой надежды на помощь, бедняга вынужден был капитулировать, отказаться от власти и пообещать отправиться с паломничеством в Мекку. Впрочем, Тамерлан великодушно даровал ему свое прощение, даже пролил от волнения слезу при встрече, но «без его ведома», утверждает «Зафар-наме», окружение Завоевателя убило беглеца… Что же касается жителей Балха, виновных в том, что сохраняли верность Хусейну, большая их часть была казнена.

Тамерлан – правитель Трансоксианы и тимуридская империя

В этой классической трагедии весь Тамерлан. Доминирующей чертой его характера является макиавеллизм, постоянное лицемерие, отождествляемое с государственными интересами. Это как бы Наполеон с душой Фуше, Филипп II – потомок Аттилы. «Серьезный и мрачный, враг веселья», подобно хозяину Эскуриала, такой же набожный, как он, но при этом пылкий солдат и одновременно опытный и осторожный командир, при этом друг художников и писателей, испытывающий наслаждение от чтения персидской поэзии, – таков был человек, который захватом Балха завершал свое превращение во владыку Средней Азии. Намеренная медлительность его возвышения, холодный расчет, заставляющий его склоняться, когда это надо, бежать, когда того требует сложившаяся ситуация, напоминают Чингисхана. Подобно монгольскому завоевателю, трансоксианский правитель начинал в безвестности, служил на вторых ролях эмиру Хусейну – не имевшему никаких способностей феодалу, подобно тому как Чингисхан служил под началом вялого ван-хана. Бегство Тамерлана в Хорасан, его жизнь авантюриста от Сиестана до Ташкента напоминают худшие дни Чингисхана на Балджуне. Для разрыва с Хусейном он нашел столько же юридических обоснований, по крайней мере формальных, сколько Чингисхан для разрыва с кереитским царем: рассуждения а-ля Тит Ливий в «Зафар-наме» напоминают, как минимум, своим набожным тоном и суровой простотой знаменитую поэтическую жалобу из «Тайной истории». Но, обосновав свои права и подкрепив их многочисленными цитатами из Корана, Тамерлан, защищаясь от реальных или мнимых неблагодарности и предательств бывшего союзника, сам предательски нападает на него, застает врасплох и убивает, как Чингисхан убил Тогрула.

Вот только Чингисхан пошел до конца и провозгласил себя каном, единственным и верховным императором. Ему и в голову не пришло сохранить над собой, в связи с тем что он был аристократом второго ранга, марионеточного хана – прямого потомка прежних монгольских правителей; и уж тем более – завоевывать Дальний Восток под прикрытием младшего сына кереитского царя или цзиньского императора. Тамерлан провозгласил себя верховным эмиром в завоеванном им Балхе. 10 апреля 1370 г. (ему тогда было тридцать четыре года) «он взошел на трон, надел на голову золотую корону и сам опоясал себя императорским поясом в присутствии принцев и эмиров, которые пали на колени». Он, как уверяет нас «Зафар-наме», объявил себя наследником и продолжателем дела Чингисхана и Чагатая. Но его титул остался скромным. Лишь в 1388 г. он открыто примет титул султана. Но главное: он не решился устранить «ленивых императоров» из дома Чингисхана, несмотря на то что хан Кабул-шах, некогда посаженный на трон Хусейном и им, в последнее время активно поддерживал Хусейна. Как уверяет «Тарих-и Рашиди», он подумывал, чтобы обойтись вообще без хана, но скоро понял: чтобы принудить к повиновению трансоксианских феодалов, ему необходимо прикрыть свою власть бесспорным юридическим принципом. Поэтому он ограничился тем, что убил Кабул-шаха и заменил его другим Чингизидом, полностью ему покорным, – Суюргатмышем, который был тимуридским ханом Трансоксианы с 1370 по 1388 г. После смерти Суюргатмыша он назначил на его место сына этого монарха, Махмуд-хана, «царствовавшего» с 1388 по 1402 г. На всех фирманах, изданных тимуридским правительством, в соответствии с протоколом почтительно упоминаются имена этих потомков блистательного рода. Конечно, речь здесь шла о монархах-марионетках, полностью преданных Тамерлану, назначаемых по его воле, жалких подставных лицах, о которых никто не беспокоился и на которых никто не обращал внимания. «С моего времени, – напишет Мирза Мухаммед Хайдар Дуглат, – с ханами в Самарканде обходились как с политическими заключенными».

Тем не менее верно, что Тамерлан решает вопрос высшей политической власти обходными путями, казуистски. Он не осмеливается создать полностью новое право и довольствуется использованием в своих интересах новой ситуацией. Фактически он заменяет монгольскую власть тюркской, империю Чингизидов тимуридской империей. Он утверждает, что в правовом отношении ничего не меняется. Точно так же он никогда не говорил, что отменяет Чингисханову Ясу и заменяет ее шариатом, мусульманским правом. Совсем наоборот, и Ибн Арабшах[236] будет называть его, каким бы странным ни показалось нам это утверждение, плохим мусульманином за то, что он «предпочитал закон Чингисхана закону ислама». Возможно, это утверждение основано на чисто формальной точке зрения: Тамерлан стремился выглядеть в глазах населения Средней Азии продолжателем дел Чингисхана, новым Чингисханом. На практике все обстояло совсем наоборот. Он постоянно ссылается на Коран. Его победы предрекают имамы и дервиши. Его войнам придается характер джихада, священной войны, даже когда речь идет (впрочем, так было почти всегда) о войне с мусульманами: достаточно обвинить этих мусульман в недостаточной вере, как илийских и уйгурских Чагатаидов, чье обращение в ислам было совсем недавним, или как делийских султанов, терпевших существование миллионов их подданных индуистов, но не истреблявших их…

Таким образом, империя Тамерлана с самого начала основывалась не на собственном прочном основании, а на фундаменте империи Чингисхана. Он тюрко-перс по культуре, тюрко-чингизид по правовой традиции, монголо-араб по политико-религиозной принадлежности. В этом смысле Тамерлан носит в себе столько личностей, сколько наш Карл V[237]. Эти противоречия в нем незаметны, точнее, их игра еще больше возвышает его личность, ибо это действительно была выдающаяся личность, сверхчеловек, порожденный синтезом нескольких цивилизаций на стыке двух великих эпох. Этот высокого роста хромец с крупной головой, румяным лицом по-прежнему скачет по миру, а его изуродованная рука по-прежнему сжимает рукоять сабли; этот лучник, «натягивавший лук до уха», по-прежнему возвышается над своим временем, как прежде, во времена Чингисхана, возвышался сам Чингисхан. Но после смерти Чингисхана основанная им империя, слишком часто управляемая бездарными монархами, продолжила существование. Империя Тамерлана, среди потомков которого много талантливых, даже гениальных людей, таких как Шахрух, Улугбек, Хусейн Байкара, Бабур, исчезнет сразу после его смерти, съежится до его родной маленькой Трансоксианы и прилегающего Хорасана…

Живучесть чингизидской империи объясняется принципами, на которых она была построена. Чингисхан возвысил старую Монгольскую империю, древнюю степную империю с центром на Орхоне, существовавшую со времен древних хунну, перешедшую от гуннов к жуан-жуаням и эфталитам, от жуан-жуаней к тукю, а от тех к уйгурам, у которых ко времени рождения Чингисхана ее готовы были унаследовать кереиты. Существовавшие там природные (степь) и этнические и социальные (тюрко-монгольский кочевой образ жизни) условия были тем прочнее, чем проще, поскольку речь шла лишь о законе природы, побуждающем кочевника грабить, а если получится, то и покорять оседлое сельскохозяйственное общество; основание и периодические воскрешения степной империи в этом смысле представлялись одним из законов человеческой географии. Вплоть до того еще далекого дня, когда оседлые жители с периферии степи получат военное преимущество благодаря более совершенному оружию, кочевник доминирует над ними, его империя возобновляется через более и менее продолжительные отрезки времени, как половодье на реке.

Ничего подобного в империи, основанной Тамерланом, не было. Его Трансоксиана – лишь видимость географического центра, я хочу сказать: сама по себе она совершенно не была динамичным центром. Обстоятельства, сделавшие ее в конце XIV в. центром новой империи, чистая случайность. В процессе развития Азии существовало два вида господства: древних периферийных оседлых цивилизаций – Китая, Индии, Ирана и др., которые, несмотря ни на что, постепенно брали верх над «варварами»: их ассимиляторская деятельность в долгосрочной перспективе оказывалась сильнее оружия; и дикой силы кочевников из центра континента, которые захватывали власть, потому что были голодны, а голодный волк, в конце концов, в какой-то момент все равно одержит верх над одомашненным животным. Но трансоксианская империя Тамерлана не подпадала ни под один из перечисленных типов. Если ей удалось на несколько лет потрясти старый мир, то главная причина этого заключается в выдающейся личности самого Тамерлана, по поводу которого, естественно, вспоминается тюркская этимология его имени: Тимур – железный человек.

И вот из скрещения этой железной расы старого мира, тюркской расы, с монгольской расой, по крайней мере, ее воспитания в духе Чингисхановой дисциплины и появились в конце XIV в. между Ташкентом и Амударьей эти великолепные воины. Повторим: случайный фактор. Кто, несмотря на всю свою отвагу, был более недисциплинированным до Чингисхана, чем трансоксианские тюрки? Подтверждается это примерами плохо закончивших хорезмийских паладинов Мухаммеда Хорезмийского и Джелал ад-Дина, и это не углубляясь в историю до времени Санджара. Что же касается анархизма туркменов и киргизов более поздних эпох, нет никаких оснований углубляться в эту тему. Напротив, по замечанию «Зафар-наме», военная дисциплина у трансоксианских тюрок времен Тамерлана была в крови; они выстраивались в боевой порядок без команды, приказы угадывались прежде, чем их передавали барабаны и трубы, молодые люди были искушены в военном деле двумя веками безжалостно применявшейся Ясы. Блестящим доказательством этого станут походы Тимерлана в сибирские морозы и индийскую жару. Наконец, это войско, сформированное муштрой тюркской храбрости с помощью Чингисхановой дисциплины, на протяжении двух веков не имело возможности в полной мере проявить свой воинственный темперамент. Для орхонских уроженцев Хубилая полем для завоеваний стал Ближний Восток, воины Золотой Орды доходили до ворот Вены, а воины Хулагу – до границ Египта. И только тюрко-монголы из «срединного царства», каковым был Чагатайский Туркестан, зажатые между тремя остальными чингизидскими улусами, вынуждены были топтаться на месте. Но вдруг преграды вокруг них рухнули. Больше не было Персидского ханства, чтобы остановить трансоксианцев на западе; пришедшая в упадок Золотая Орда не могла преградить им путь на северо-запад; разрушенный Моголистан не способен был остановить их в направлении на Гоби; ослабевший в то время Делийский султанат не мог уже, как делал во времена первых Чагатаидов, выставить надежную «стражу на Инде». Трансоксианцы Тамерлана устремились во всех этих направлениях. Им надо было наверстать долгий период бездействия, когда завоевания совершили тюрко-монголы из периферийных улусов. Они долго были отстранены от великолепия и выгод монгольских походов; настал их час.

Тимуридская эпопея – если можно назвать эпопеей эту серию предательств и массовых убийств – была еще одной, хотя и совершавшейся тюрками, монгольской эпопеей, разыгрывавшейся с опозданием.

Завоевание Тамерланом Хорезма

Завоевания Тамерлана охватывают территорию от Волги до Дамаска, от Смирны до Ганга и Юлдуса, а его походы в различные страны следовали один за другим без какой бы то ни было географической последовательности. Он мчится из Ташкента в Шираз, из Тебриза в Ходжент, отражая вторжения врагов; его поход на Русь оказывается между двумя походами в Персию, а поход в Центральную Азию между двумя набегами на Кавказ. Здесь нет простоты и четкости действий Чингисхана: войны в Монголии, походы на Дальний Восток, походы в Туркестан и Афганистан, возвращение на Дальний Восток. Походы Тамерлана так перемешаны, потому что, в отличие от Чингисхана, который оставлял пустыню всюду, где проходил, Тамерлан, по окончании своих победоносных войн, за исключением (и то лишь в самом конце) Хорезмийской и Персидской, всякий раз оставляет страну, не разрушая ее. Конечно, он добросовестно истребляет врагов, так же как в прошлом это делал монгольский завоеватель, и пирамиды из черепов, оставляемые им на своем пути, очень красноречивы. Однако выжившие, забыв преподанный им урок, тайно или открыто начинают попытки мятежа, и каждый раз все приходится начинать сначала. Впрочем, эти зловещие пирамиды, похоже, закрывают от Тамерлана главную цель, которую он забывает достичь: он опустошит Багдад, Бруссу, Сарай, Карашар, Дели, но не уничтожит ни Османской империи, ни Золотой Орды, ни Моголистанского ханства, ни индийского султаната, и даже Джелаиры из Арабского Ирака после его ухода всякий раз будут подниматься вновь. Так что ему придется трижды завоевывать Хорезм, шесть или семь раз Или (покорявшийся ему всегда лишь на то время, пока там стояли его войска), дважды Восточную Персию, как минимум трижды предпринимать завоевание Западной Персии, совершить два похода в Россию и т. д.

В этих условиях походы Тамерлана постоянно требовалось повторять, и он их без конца повторял. Поэтому, несмотря на тщательную стратегическую подготовку, несмотря на безупречное тактическое исполнение, они с точки зрения политической истории в чистом виде выглядят бессвязными, а если проследить за хронологией, быстро возникает ощущение их разбросанности, даже разорванности событий, которые если что-то и объединяет, то романтический образ главного героя. Для большей ясности их лучше сгруппировать по завоеванным регионам, начиная с Трансоксианы и двигаясь к периферии. В таком порядке мы рассмотрим деятельность Тамерлана в Хорезме, в Восточном Туркестане, в Персии, России, Турции и Индии.

Хорезм, в дальнейшем Хива, расположенный на нижнем течении Амударьи, включая дельту реки в Аральском море, как мы видели, играл значительную, хотя и недолговечную роль в истории Востока. С конца XII и в первые восемнадцать лет XIII в. он находился под властью великой хорезмийской династии тюркского происхождения, которую Чингисхан изгнал в 1220 г. Затем он формально был включен в состав Кипчакского ханства, затем отнят у кипчакского хана Берке чагатайским ханом Алгу (между 1260 и 1264 гг.). После чего Хорезм стал составной частью Чагатайского ханства, что с точки зрения географии было более логично, но это продолжалось недолго, поскольку, согласно изысканиям Бартольда, уже вскоре мы видим Хорезм разделенным между Кипчакским ханством, по-прежнему удерживающим дельту Сырдарьи и Ургенчем, и Чагатайским ханством, властителем южной части с Катом (Шах-Аббас-вали) и Хивой. Тюркский вождь из племени кунгратов, по имени Хусейн Суфи, воспользовался царившей в Кипчаке анархией, чтобы вскоре после 1360 г. основать в Хорезме независимое государство. Но Тамерлан, став правителем Трансоксианы, потребовал у него отдать эти два города (1371). После отказа Хусейна Суфи он захватил Кат и осадил своего врага в Ургенче. Хусейн Суфи умер во время осады, а его брат Юсуф Суфи, наследовавший ему, попросил мира и получил его, отдав Тамерлану область Ката (район Хивы). Вскоре Юсуф пожалел о своей уступке, вторгся в Катскую область и разорил ее. Тамерлан возобновил войну (1373), потом заключил мир, добившись для одного из своих сыновей (Джахангира) руки дочери Юсуфа, прекрасной Ханзаде[238]. Тем не менее война возобновилась в 1375 г., но Тамерлану пришлось отвлечься на Самарканд, где двое его военачальников подняли мятеж.

Заключенный вскоре мир продолжался недолго. Воспользовавшись тем, что Тамерлан воевал с Белой Ордой в северной части Нижней Сырдарьи, Юсуф Суфи вторгся в Трансоксиану и разорил окрестности Самарканда. Пора была кончать с этим опасным соседом, который, как только тимуридская армия уходила воевать в дальние края, начинал угрожать столице. В 1379 г. спровоцированный Юсуфом Тамерлан подошел к воротам Ургенча и вызвал его на поединок. «Он надел легкий панцирь, опоясался саблей, надел на руку щит и, сев на коня с царским убором на голове, поскакал к городу. Поручив себя Аллаху, он в одиночестве приблизился к краю рва и вызвал Юсуфа померяться с ним силой. Но Юсуф, предпочитая жизнь чести, не дал никакого ответа» («Зафар-наме»). Осада Ургенча продолжалась три месяца. Юсуф, видя, что кольцо сжимается все сильнее, умер от отчаяния. Наконец город был взят приступом, за которым последовала обычная резня (1379).

Присоединение Хорезма завершило формирование Трансоксианского государства.

Походы Тамерлана в Моголистан и Уйгурию

Едва утвердившись на троне Трансоксианы, Тамерлан пошел войной на старое Восточно-Чагатайское ханство (районы Или и Юлдуса).

В этой стране незадолго до того произошел переворот. Мы уже видели, какое главенствующее положение там занял монгольский род Дуглат, который стал почти полным хозяином Кашгарии с центром в Аксу, а также располагавший значительными владениями в собственно чагатидских землях на Или, где находилась резиденция ханов. Это по инициативе дуглатского эмира Буладжи, или Пуладжи, после нескольких лет анархии, в 1347 г., на илийский трон был возведен хан-Чагатаид Туглук-Тимур. После смерти Буладжи, наступившей в царствование Туглук-Тимура (1347–1363), должность улус-бека, примерно соответствующая франкскому майордому, была отдана его младшему сыну Худайдаду. Брат Буладжи, эмир Камар ад-Дин, мечтавший сам получить ее, безуспешно жаловался хану Туглук-Тимуру. Он взял реванш после смерти Туглук-Тимура, убив сына этого правителя Ильяс-Ходжу, вернувшегося из Трансоксианы, изгнанный оттуда победами Тамерлана (ок. 1365–1366). Камар ад-Дин тогда сверг Чагатаидскую династию, объявил ханом себя и стал царствовать в Моголистане, то есть в районе Таласа, Иссык-Куля, Или, Юлдуса и Манаса, а также, очевидно, над большей частью Алтишара, или Кашгарии, примерно с 1366 по 1392 г. Младший брат Ильяс-ходжи, Хизр-Ходжа, спасся от расправы, устроенной Камар ад-Дином, благодаря помощи Худайдида, который помог ему бежать из Кашгара в Памирские горы, где молодой человек спрятался, ожидая лучших времен.

Именно против Камар ад-Дина Тамерлан предпринял серию походов, гораздо менее известных в истории, чем его походы на Персию, Дели или Анкару, но, возможно, более примечательных, ибо совершались они в более сложные по природным условиям страны, против неуловимого противника. Впрочем, это были превентивные удары, не имевшие иной цели, кроме как окончательно обезопасить Трансоксиану от периодически случавшихся набегов кочевников. В направлении Алматы, к северу от Иссык-Куля, был направлен на разведку отряд по командованием военачальников Тамерлана; он вернулся, заключив мир или перемирие с врагом, которое было дезавуировано Тамерланом. Тот, выступив из района Ташкента, двинулся от Сайрама (из местности к северу от этого города) к месту, которое «Тарих-и Рашиди» называет Танки и в котором некоторые ученые видят Янги, то есть Талас, нынешний Аулие-Ата, обратил кочевников в бегство и захватил много добычи.

В 1375 г. состоялся третий поход Тамерлана. Выступив из Сайрама, он пересек район Таласа и Токмака до истоков Чу. Камар ад-Дин, следуя обычной тактике кочевников, отступал вплоть до города, называвшегося согласно «Зафар-наме» Киркехи-Гуриан или Арчал-Атар, в котором некоторые исследователи предлагают видеть Отар, расположенный на северо-западе от Кастека в бассейне Верхней Или, на северных склонах Улутау. Так это или нет, видимо, этот город действительно следует искать в горах к северо-западу от Иссык-Куля. Джахангир, старший сын завоевателя, застал там врасплох неприятеля, который рассеялся, убегая в направлении Или. Тамерлан опустошил этот район Или (Ап-Или), составлявший сердце прежнего Восточного Чагатая, потом, вероятно, перешел в долину Верхнего Нарина, где «Зафар-наме» показывает нам его воюющим в долинах рек Арпа и Язи, на северо-западе Кашгара. Он взял в плен дочь Камар ад-Дина, принцессу Дильшад Агу, которая пополнила его гарем. Затем, через Узкенд и Ходжент в Фергане, он вернулся в Самарканд.

Но Камар ад-Дин не был уничтожен. Как только тимуридская армия вернулась в Трансоксиану, он напал на Фергану, провинцию, принадлежащую Тамерлану, и разграбил город Андижан. Тамерлан в ярости помчался в Фергану и преследовал его через Узкенд и Яссийские горы до долины Атбаши, южного притока Верхнего Нарина. Углубившись в самое сердце Тянь-Шаня, Тамерлан попал в засаду, где его поджидал Камар ад-Дин, и вырвался из нее лишь благодаря личной храбрости, «копьем, боевой палицей, саблей и арканом», как пишет «Зафар-наме». Он снова обратил врага в бегство, после чего вернулся в Самарканд, где только что умер его сын Джахангир (1375–1376).

В следующие годы (1376–1377) Тамерлан совершил пятый поход против Камар ад-Дина. Он дал ему бой в ущельях к западу от Иссык-Куля и гнал до Кочкара на западной оконечности острова. Однако 1383 г. «Зафар-наме» датирует шестой поход Тамерлана против Камар ад-Дина, но и в этот раз хан остался неуловимым.

В 1389–1390 гг. Тамерлан сделал решающее усилие, чтобы покончить с моголистанскими кочевниками. В 1389 г. он во всех направлениях прошел район Или и Эмеля, к югу и востоку от озера Балхаш (Артек-Кул, как его называет «Зафар-наме») и вокруг Ала-Куля – местности, где позднее будут образованы российская Семиреченская область и китайский протекторат Тарбагатай, а в те времена составлявшей сердце Моголистана. Он обосновался там победителем и разослал свои летучие отряды по историческим степям, в которых прежде держали свой кочевой двор чагатайские и угэдэидские ханы, в нынешние району Кульджи и Чугучака, тогда как его авангарды гнались за монголами вплоть до Черного Иртыша, к югу от Большого Алтая. Затем его армия, двигаясь отдельными колоннами через горный массив Тянь-Шаня, прошла из бассейна Балхаша в бассейн Баграшкёля. Они соединились в долине Юлдуса, куда Тамерлан пришел по долине Кунгеса. По свидетельству «Зафар-наме», тимуридские авангарды зашли на восток еще дальше, до Кара-Ходжи, практически до Турфана.

Среди монгольских вождей, которых Тамерлан победил в этом районе, «Зафар-наме» называет Хизр-Ходжу, наследника династии Чагатаидов, свергнутого с трона узурпатором Камар ад-Дином и бежавшего, как мы знаем из «Тарих-и Рашиди», в самую восточную часть Туркестана (сначала в район Хотана, затем Лобнора), где пытался выкроить себе новое царство, одновременно обращая в ислам последних уйгуров Турфана. Хотя Камар ад-Дин был главным врагом Тамерлана, он без колебаний напал на Хизр-Ходжу, очевидно, из опасения, что дом Чагатая восстановит в Уйгуристане свои силы. Хизр-Ходжа был разбит и бежал в Гоби. Победитель Тамерлан собрал военный съезд в Чалихе, или Джалихе, нынешнем Карашаре, и раздал своим воинам добычу, захваченную у кочевников. «Зафарнаме» четко передает впечатление, что, обосновавшись в сердце Центральной Азии, он казался преемником Чингисхана. В действительности же он разрушил монгольское владычество над Восточным Туркестаном в тот самый момент, когда оно было уничтожено в Китае восшествием на трон династии Мин.

Перед тем как вернуться в Самарканд, Тамерлан послал с Юлдуса вперед своего сына Умар-шейха по дороге из Уч-Фермана (Уч-Турфана) и Кашгара. Нам неизвестно, последовал ли позже он с основной армией тем же маршрутом или вернулся с Юлдуса через Или, Чу и Талас.

Но и в этот раз, несмотря на то что Тамерлан принес разрушения вплоть до сердца Гоби, его главный враг, хан Камар ад-Дин, не был уничтожен. Едва тимуридская армия вернулась в Трансоксиану, Камар ад-Дин восстановил свою власть над Илийской долиной. Тогда, в 1390 г., Тамерлан послал против него армию, которая, выступив из Ташкента, прошла через Иссык-Куль, пересекла Или в Алмалыке, миновала Каратал и по пятам преследовала Камар ад-Дина вплоть до Черного Иртыша, где потеряла его след. Камар ад-Дин исчез на Алтае, «в краю куниц и соболей», и с тех пор о нем ничего не было слышно. Воины Тамерлана развлекались, выжигая каленым железом имя своего повелителя на алтайских соснах, а затем, следуя вдоль берегов Артек-Куля, то есть озера Балхаш, вернулись в Трансоксиану.

Исчезновение узурпатора Камар ад-Дина позволило Чагатаиду Хизр-Ходже получить трон Моголистана. Новый глава дома Дуглат, эмир Худайдад, племянник Камар ад-Дина, всегда бывший «легитимистом», первым призвал Хизр-Ходжу и обеспечил его реставрацию. Новый хан был непоколебимым в вере мусульманином. Мы видели, что, покорив Кара-Ходжу, нынешний Турфан, он силой заставил последних уйгуров перейти в ислам. Эти чувства сближали его с Тамерланом. Между двумя правителями был заключен мир, в результате которого Хизр-Ходжа, около 1397 г., отдал свою дочь в жены Тамерлану – этот брачный союз был ценен тем, что вводил славного выскочку в семью Чингизидов.

Хизр-Ходжа умер в 1399 г. На илийском троне его сменили, как рассказывает «Тарих-и Рашиди», три его сына: Шама-и (или Шам-и) Джахан (ок. 1399–1408), Накш-и Джахан и Мухаммед-хан (ум. ок. 1428), последний прославлен вышеупомянутым источником за свое мусульманское благочестие. Все трое жили под опекой и защитой дуглатского эмира Худайдада. Что же касается Тамерлана, он не мог не воспользоваться смертью своего тестя Хизр-Ходжи и вновь послал войска в поход, если не на саму Или, то по крайней мере в Кашгарию (1299–1400). Эта армия, которой командовал Мирза Искандер, внук завоевателя, вступила в Кашгар, разграбила Яркенд, захватила укрепленный город Аксу, жители которого откупились, выдав богатых китайских купцов, живших среди них, потом один отряд был выделен, чтобы ограбить Бай и Кучу. Наконец, Мирза Искандер отправился в Хотан, жители которого встретили его подарками и признали себя подданными Тамерлана, после чего он вернулся в Самарканд по Андижанской дороге, через Фергану.

Завоевание Тамерланом Восточного Ирана

Едва только Тамерлан создал свое Трансоксианское царство – тюркское государство под фальшивой вывеской чингизидского ханства, – он возобновил в Иране войну тюрко-монголов против «таджиков».

Развал страны отдавал иранский народ во власть первому же решительному захватчику. Чингисхану когда-то хотя бы пришлось иметь дело с единым государством, империей хорезмшахов, раскинувшейся от Кабула до Хамадана. Тамерлану, как мы видим, противостояли четыре или пять княжеств, на которые распалось прежнее хулагуидское ханство, княжеств, настолько враждебных друг другу, что их правителям и в голову бы не пришло заключить союз против тюркского захватчика: Гератское княжество афганцев-суннитов Куртов, заклятый враг себсеварских персов-шиитов Сербедаров; арабо-персидская династия Музаффаридов, правящая в Фарсе, соперница монгольской по происхождению династии Джалаиридов, правителей Тебриза и Багдада; вдобавок ко всему в семействе Музаффаридов сыновья выкалывают глаза своим отцам, все принцы ненавидят друг друга, предают, воюют из-за мелкого городишки. Тамерлан, которому с таким трудом приходилось воевать с кочевниками Моголистана или Кипчака, здесь найдет противников, заранее обреченных на поражение. Персия 1380 г. буквально напрашивалась на то, чтобы ее завоевали.

Действительно, ставший после краха хулагуидского ханства независимым Иран быстро ощутил нависшую над ним угрозу со стороны тюркской Трансоксианы. В 1351 г. знаменитый эмир Казаган, вождь трансоксианцев, осадил Герат и принудил его правителя из династии Куртов признать себя его вассалом. Тамерлан повторил эти действия Казагана. В 1380 г. он заставил мелика, или царя, Герата Гият ад-Дина II Пир Али явиться, в качестве его вассала, на созванный им курултай. Гият ад-Дин II (1370–1381), сын и наследник Муиз ад-Дина Хусейна и седьмой правитель из династии Куртов, очевидно, не обладал той политической ловкостью, что позволяла его отцу и предкам сначала лавировать в бурном море хулагуидских войн, а затем уцелеть при Казагане. Выражая протесты против своего подчиненного статуса, он все тянул время. Весной 1381 г. Тамерлан выступил в поход на Герат. Гият ад-Дин как раз только что отнял Нишапур у другой восточноиранской династии – Сербедаров, и эта война, противопоставившая друг другу Куртов и Сербедаров, окончательно ввергла Хорасан в смуту. Кроме того, родной брат Гият ад-Дина, владевший крепостью Серахс, на юге Герата, неожиданно покорился Тамерлану «и был удостоен чести поцеловать императорский ковер». Крепость Бушанг, на северо-востоке Герата, была взята штурмом. В городе Герат, в котором укрылся Гият ад-Дин, гарнизон, состоявший из суровых уроженцев области Гор, попытался сопротивляться и даже предпринял вылазку, но горожане, «предпочитавшие покой в своих домах, украшенных прекрасными кашанскими фаянсовыми вазами», отказались сражаться. Гият ад-Дину пришлось капитулировать. Тамерлан принял его довольно любезно, «допустил к чести поцеловать ковер у своего трона», но заставил отдать все богатства города. Одному из своих сыновей, удерживавшему неприступную крепость Аманкох, или Ичкальча, мелик лично приказал сдать ее.

Тамерлан оставил Гият ад-Дину почетный титул правителя Герата, но город, укрепления которого были разрушены, перешел в полное подчинение тимуридской империи. Гият ад-Дин, низведенный до роли жалкого вассала, был насильно перевезен на жительство в Самарканд. Такое положение могло бы продолжаться долго, если бы в конце 1383 г. банды афганцев из Гора не предприняли, при поддержке гератской черни, попытки силового захвата города, которая им удалась. Принц Миран-шах, третий сын Тамерлана, сурово подавил этот мятеж: были сложены башни из отрубленных человеческих голов. «Зафар-наме» лаконично сообщает, что в результате этих событий Гият ад-Дин и члены его семьи, очевидно заподозренные в соучастии, получили в Самарканде приказ умереть. Так закончила афганская династия Куртов, которая среди всех этих войн сумела благодаря своей ловкости около ста тридцати лет продержаться в Гератской крепости, составлявшей предмет вожделения всех завоевателей.

Покорив куртское Гератское царство Картов, Тамерлан в 1381 г. выступил в поход на Восточный Хорасан. За владение этой областью боролись две силы – Сербедарское княжество со столицей в Себзеваре, в тот момент находившееся под управлением Али Муайада (1364–1381), и авантюрист Эмир Вали (1360–1384), после смерти Тога-Тимура провозгласил себя правителем Мазандерана с Астерабадом, Бистамом, Дамганом и Семнаном. Добавим еще одного правителя, Али-бека, властителя Келата и Туса. При приближении Тамерлана Али-бек неожиданно подчинился ему. Али Муайад, которому угрожал Эмир Вали, обратился к Тамерлану за помощью. Он принял завоевателя, принес ему вассальную присягу за Себзевар и объявил себя его подданным (1381). С тех пор он жил подле Тимура и погиб у него на службе в 1386 г. Потом Тамерлан после короткой осады взял у Эмира Вали Исфарайан и разрушил город.

После недолгого пребывания в Самарканде Тамерлан продолжил боевые действия в Иране. В течение зимы 1381/82 г. он осаждал Али-бека в его орлином гнезде – Келате и заставил покориться. Вскоре после этого Али-бек был отправлен в Трансоксиану и казнен (1382). Тамерлан продолжил поход против Эмира Вали, правителя Джорджана и Мазендерана, приславшего ему дань.

В 1383 г. Тамерлан вновь пришел из Самарканда в Персию. Он страшно покарал восставший Себзевар. «Почти две тысячи пленных, еще живых, были уложены друг на друга, вперемешку с грязью и кирпичами, чтобы соорудить из них башни» («Зафар-наме»). Восставший Сеистан постигла та же участь. «Наши воины сложили гору из мертвых тел, а из голов построили башни». В Зарендже, столице Сеистана, Тамерлан «погубил жителей, мужчин и женщин, молодых и старых, от столетних старцев до младенцев в колыбели». В первую очередь Тамерлан разрушил систему водоснабжения в Сеистане, сельская местность которого превратилась в пустыню. «И когда пришли на берег реки Гильменд, то разрушили дамбу, называемую дамбой Рустема, и от этой древней постройки не осталось никаких следов» («Зафар-наме»). Опустошенность древнего Сеистана, и сегодня поражающая путешественников, объясняется этими разрушениями и бойнями. Тюрки Тимура завершали дело монголов Чингисхана. Тюрки и монголы, то ли по причине менталитета кочевников, унаследованного им от предков, то ли в силу принятой системы методичного разрушения, повсюду являлись активными помощниками процесса опустынивания, для которого в центре Азии было достаточно причин географического характера. Уничтожая обработанные поля, чтобы восстановить на их месте степь, они на этой обширной части земного шара выступали бессознательными союзниками смерти земли. В частности, на Иранском плато, где редки источники воды и дерево, где с большими трудами продолжаемое сельское хозяйство поддерживает их обоих, где сохранение плодородия почвы всегда достигается в тяжелой борьбе, тюрко-монголы срубили дерево, дали умереть от засухи саду, превратили тонкий ручеек в болото, а обработанную землю в пустыню.

Из Сеистана Тамерлан пошел на Афганистан, чтобы захватить Кандагар (1383). После этого, отдохнув три месяца в своем любимом Самарканде, он вернулся в Персию, чтобы покончить с правителем Мазендерана, Эмиром Вали. Тот отважно защищал свои владения, шаг за шагом, от Атрека до глубин лесов; однажды ночью он даже совершил ночное нападение на тимуридский лагерь, но Тамерлан в конце концов одержал верх и овладел Астерабадом, вражеской столицей, где перебил всех жителей, «даже грудных младенцев» (1384). Вали бежал в направлении Азербайджана. Затем Тамерлан вступил в Персидский Ирак.

Завоевание Тамерланом Западного Ирана

Персидский Ирак и Багдад принадлежали, как мы знаем, монгольской династии Джелаиридов, представленной с 1382 г. султаном Ахмедом Джелаиром ибн Увейсом. Ахмед был типичным знатным монголом, преображенным средой и превратившимся, по примеру Сельджукидов и хорезмшахов XII в., в арабо-персидского султана, жестокого и хитрого деспота, но в то же время отважного воина, покровителя ученых и поэтов. Он установил свою власть после того, как приказал убить своего старшего брата Хусейна (1382), потом победил остальных братьев (1383–1384) и пребывал в Султание, в то время главном городе Персидского Ирака, когда туда пришел Тамерлан: он поспешно оставил город Тамерлану, а тот разбил возле него свой лагерь. Ахмед Джелаир бежал в Тебриз. Тамерлан его не преследовал; через Амол и Сари он вернулся в Самарканд, где имел обыкновение отдыхать после каждого похода (1385).

Только в 1386 г. Тамерлан предпринял завоевание Западной Персии, и поход его продолжался два года. Одним из предлогов для войны стало внезапно охватившее его благочестивое желание покарать луристанских горцев, разграбивших караван, шедший из Мекки; действительно, он успешно провел эту полицейскую операцию, «большинство этих грабителей были схвачены и по его приказу сброшены с гор» («Зафар-наме»). Дальше Тамерлан двинулся на Азербайджан и вступил в Тебриз. При его приближении Ахмед Джелаир бежал из Тебриза в Багдад. Тамерлан устроил свой двор в Тебризе, где провел лето 1386 г., потом, через Нахичевань, двинулся на Грузию. Христианская вера грузин позволила Тамерлану придать походу вид священной войны. Выступив зимой 1386 г. из Карса, который он только что стер с лица земли, он взял штурмом Тифлис и взял в нем в плен грузинского царя Баграта V (который вскоре получил свободу, сделав вид, что обратился в ислам). Тамерлан зазимовал в Карабахе, в степях Нижней Куры. Там он (далее мы вернемся к этому факту) был внезапно атакован своим протеже – ханом Кипчака Тохтамышем, который с сильной армией прошел через Дербентский проход, чтобы побороться за обладание Азербайджаном (начало 1387 г.). Крупное сражение произошло к северу от Куры. Высланный Тамерланом корпус был разбит, но затем его сын, принц Миран-шах, подойдя с подкреплениями, одержал победу и отбросил противника на север от Дербента. Тамерлан, столь беспощадный, когда надо было покарать афганцев или персов, в данном случае проявил необычное милосердие: он отправил всех пленных к кипчакскому хану и адресовал ему совершенно отеческое увещевание. Несмотря ни на что, тюркский выскочка все еще робел перед чингизидской легитимностью, воплощенной в Тохтамыше.

Передохнув в лагере, разбитом на берегах озера Кокча, Тамерлан предпринял завоевание Западной Великой Армении. Страна в это время была разделена между несколькими туркоманскими эмирами. Все они были правоверными мусульманами, но, по рассказу «Зафар-наме», Тамерлан начал против них священную войну под предлогом, что эти туркоманы напали на караван из Мекки. Он за один день взял Эрзерум. Туркоманский эмир Тахертен, правитель Эрзинджана, неожиданно объявил себя данником Тамерлана: тот подтвердил за ним права на владение его княжеством. Затем Тамерлан послал своего сына Миран-шаха воевать в Муше и Курдистане против туркоманской орды Черного Барана, или Кара-Коюнлу, которую тогда возглавлял Кара-Мухаммед Турмуш. Сам Тамерлан опустошил округ Муш, но туркоманы спаслись в недоступных ущельях.

Завершив завоевание Армении взятием Вана, все защитники которого были сброшены с вершин гор, Тамерлан направился к управляемым Музаффаридской династией княжествам, главными из которых были Фарс (Шираз), Исфахан и Кирман.

Музаффаридский правитель Шах-Шуджа, которого Ибн Арабшах представляет нам как образец всех добродетелей (несмотря на то что он приказал ослепить и уморил в тюрьме родного отца), незадолго до того получил предложение покориться Тамерлану, быстро признал над собой его суверенитет и тем самым спас свое государство от грозного вторжения. Умирая в своей столице Ширазе, он оставил Шираз и Фарс своему сыну Зайн ал-Абидину, а Кирман – его брату Ахмеду, тогда как Исфахан и Йезд стали предметом борьбы между его племянниками Шах-Яхъей и Шах-Мансуром (первый в конце концов сохранит за собой Йезд, а второй позднее овладеет Исфаханом). Перед смертью Шах-Шуджа поместил всю свою семью под покровительство Тамерлана. Несмотря на доверительный тон письма (текст которого, как уверяет «Зафар-наме», в точности воспроизведен в ней), мы видим, что его автор совсем не уверен в будущем. Действительно, Тамерлан вскоре воспользовался смертью своего вассала, чтобы захватить музаффаридские владения (октябрь – ноябрь 1387 г.). Через Хамадан он двинулся прямо на Исфахан. Музаффаридский губернатор Исфахана Мозаффер-и Каши поспешил вынести ему ключи от города; Тамерлан совершил торжественный въезд в город, после чего разбил лагерь за его стенами. Казалось, все пройдет мирно, как вдруг однажды ночью городская чернь убила тимуридских чиновников, направленных собирать налоги, а также одиночных трансоксианских воинов, каких только смогла найти. Тамерлан в гневе приказал устроить массовую резню населения. Каждое армейское подразделение должно было представить «таблицу» с определенным количеством голов. «Зафар-наме», официальная апология Тамерлана, пишет о 70 000 голов, «которые были сложены в кучи под стенами Исфахана и из которых потом построили башни в разных местах города». Жуткие сцены, описанные по этому поводу Арабшахом, еще хуже тех, что донесли до нас историки Чингисхана по поводу массовой резни в Балхе, Герате и Газне в 1221 г., поскольку первые монголы были обыкновенными дикарями, тогда как Тамерлан – образованным тюрком, большим любителем персидской поэзии, разрушившим центр иранской цивилизации, набожным мусульманином, который разгромил многие столицы мусульманского мира.

Из превращенного в бойню Исфахана Тамерлан двинулся на Шираз, откуда только что сбежал музаффаридский принц Зайн эл-Абидин. Напуганный город старался понравиться Тамерлану, и тот устроил в нем свой двор. Музаффаридские правители Кирмана (Шах-Ахмед) и Йезда (Шах-Яхъя), трясясь от страха, явились «поцеловать царский ковер», и за рабскую покорность за были сохранены их владения – за первым Кирман, за вторым Фарс. Наиболее умелые ширазские ремесленники были угнаны в Самарканд, чтобы трудиться над украшением тимуридской столицы.

Тамерлан, как мы увидим далее, в это время был вынужден возвратиться в Самарканд из-за вторжения кипчакского хана в самый центр Трансоксианы (конец 1387 г.). Он вернулся в Персию только в 1392 г. для войны, называемой Пятилетней (1392–1396). Театром боевых действий первого похода стал Мазендеран. Он захватил Амол, Сари и Мешхед-Гиссар у местной династии Сейидов, прорубил дороги в девственном лесу, покрывающем эту любопытную страну, и попытался привести к суннитской ортодоксии местное шиитское население, в котором к тому же были распространены пережитки исмаилизма. Проведя зиму в Мазендеране, он по дороге через Нехавенд направился в Луристан, где покарал за разнузданный бандитизм жителей Лура, затем Дизфуля и Шустера, а потом отправился подавлять мятеж Музаффаридов.

Действительно, после ухода Тамерлана один из музаффаридских принцев, более энергичный, чем остальные, Шах-Мансур устранил родственников-конкурентов и восстановил в свою пользу – и против Тамерлана – единство родовых владений. Он ослепил своего кузена Зайн эл-Абидина, заставил своего брата Яхъю удалиться из Шираза в Йезд и таким образом овладел Ширазом, который сделал своей столицей, и Исфаганом. Вероломный, как и все члены этого рода, но активный, энергичный, поразительно храбрый, он осмелился сопротивляться Тамерлану. В апреле 1393 г. Тамерлан, собрав свое войско в Шустере, выступил из этого города на Шираз. По пути он в начале мая взял крепость Кал’а-и-Сефид, считавшуюся неприступной. Мансур выступил ему навстречу и дал ему в предместье Шираза ожесточенное сражение. Благодаря своей отваге Музаффарид сумел прорубиться сквозь ряды трансоксианской гвардии, добраться до Тамерлана и нанести ему два удара по голове, которые смягчил прочный шлем. В конце концов Мансур был убит – младший сын Тамерлана, Шахрух, которому тогда было всего семнадцать, отрезал ему голову и бросил ее к ногам завоевателя (май 1393 г.).

Тамерлан победителем торжественно въехал в Шираз, заставил отдать ему все сокровища древнего города и уплатить огромную контрибуцию. «Он провел целый месяц в пирах и развлечениях, – расписывает «Зафар-наме», – играли органы и арфы, доброе ширазское красное вино подавалась в золотых чашах, куда его наливали самые красивые девушки города». Выжившие Музаффариды, Шах-Ахмед, правитель Кирмана, и Шах-Яхъя, правитель Йезда, униженно прибыли к его двору, но вскоре Тамерлан приказал убить почти всех членов этой семьи и раздал их владения своим военачальникам. Ученые и художники Фарса были угнаны в Самарканд – город, который Тамерлан хотел сделать столицей Азии.

Из Шираза Тамерлан в июне 1393 г. выступил на Исфахан и Хамадан, где устроил свой двор, а потом предпринял завоевание Багдада и Арабского Ирака у султана Ахмеда Джелаира, последнего представителя монгольской династии Джелаиридов. В начале октября он подошел к Багдаду. При его приближении Ахмед Джелаир убежал на запад. Миран-шах, отправленный в погоню, едва не поймал его возле Кирбелы, но тому удалось ускользнуть и добраться до Египта, где его приютил мамелюкский султан Баркук. Тамерлан вступил в Багдад без боя. «Татарские войска, – воспевает его деяния «Зафар-наме», – ворвались в Ирак, словно полчища муравьев и саранчи, они покрыли все поля и расходились во все стороны, все грабя и разрушая». Тамерлан отдыхал в Багдаде три месяца, «развлекаясь в загородных дворцах на берегу Тигра».

Затем Тамерлан пошел на север. По дороге он овладел крепостью Текрит и стал покорять замки Курдистана и Диярбекира. В этом походе он потерял своего второго сына, Умар-шейха, убитого стрелой на осаде одной курдской крепости. После трудной осады он взял Мардин (март 1394 г.) и Амид, потом, направляясь обратно к Великой Армении, изгнал и района Муша туркомана Кара-Юсуфа, вождя орды Черного Барана (Кара-Коюнлу). Затем он по дороге на Ван двинулся на Грузию (конец 1394 г.).

В 1395 г., когда Тамерлан, как мы увидим, шел через Кавказ воевать в Южной России с ханом Кипчака, грузины нанесли поражение его третьему сыну Мираншаху, осаждавшему Алинджак близ Нахичевани. Когда в 1399 г. Тамерлан вернулся на Кавказ, он отомстил, опустошив Кахетию (Восточную Грузию). Еще более жестоко он отомстил весной 1400 г., когда совершил поход на Тифлис, оставил в захваченном городе свой гарнизон и полностью опустошил всю страну, в то время как царь Георгий VI прятался в горах. В 1401 г. Тамерлан наконец объявил Георгию, что прощает его, если тот согласится платить дань. Однако в 1403 г. снова опустошил его страну, разрушил 700 населенных пунктов, истребил жителей и разрушил в Тифлисе все христианские церкви. Даже вторжение Чингисхановых монголов в XIII в. было менее жестоким, потому что монголы, хоть и были дикарями, устраивали массовые бойни только потому, что за многие века массовая резня на инстинктивном уровне стала обычной моделью поведения кочевника по отношению к оседлому земледельцу. Тамерлан прибавил к этой жестокости удовольствие от убийств по религиозным мотивам. Он убивал из благочестия. Он представляет собой синтез – небывалый, очевидно, до него в истории – монгольского варварства и мусульманского фанатизма, и это убийство во имя абстрактной идеологии, из чувства долга и во имя священной миссии являет собой высший этап унаследованной от предков потребности убивать.

Последними, кто продолжал сопротивление тимуридскому владычеству в Иране, были бывший султан Ахмед Джелаир и туркоманский вождь Кара-Юсуф, эмир Черного Барана. Как мы уже знаем, в декабре 1393 – январе 1394 г. Ахмед Джелаир, изгнанный Тамерланом из Багдада, бежал в Египет, ко двору мамелюкского султана Баркука. Благодаря помощи, полученной от Баркука, он после ухода тимуридской армии сумел в том же 1394 г. восстановить свою власть в Багдаде. Пока Тамерлан был занят в другом месте, Ахмед Джелаир удерживался в Багдаде, отчасти благодаря поддержке эмира Черного Барана Кара-Юсуфа, вплоть до лета 1401 г. В это время Тамерлан вернулся в Арабский Ирак, и Ахмед Джелаир снова бежал к мамелюкам, но его военачальники решили защищать Багдад. Город был взят Тамерланом 10 июля 1401 г. Осажденные дрались с мужеством отчаяния. Месть Тамерлана была жестокой. Он, семь лет назад обошедшийся с Багдадом довольно умеренно, на этот раз приказал устроить там общую резню. Каждый воин должен был принести отрубленную голову жителя, говорит Шараф ад-Дин; две головы, говорит Ибн Арабшах. Сохранявший трезвый ум среди этой бойни, Тамерлан пощадил нескольких писателей и даже оказал им знаки почета. За исключением их все население было истреблено, так же как были разрушены все здания, кроме мечетей. Ибн Арабшах оценивает число жертв в 90 000. На июльской жаре эти горы трупов вызвали эпидемии, вынудившие завоевателя уйти.

Во время войны между Тамерланом и османским султаном Баязидом, о которой мы расскажем далее, упрямый Ахмед Джелаир воспользовался обстоятельствами, чтобы еще раз вернуться в Багдад, но быстро был побежден и изгнан своим бывшим союзником Кара-Юсуфом, вождем орды Черного Барана. Сам Кара-Юсуф был изгнан вернувшейся тимуридской армией под командованием Абу-Бекра, внука Тамерлана (1403). Кара-Юсуф и Ахмед Джелаир бежали оба в Египет, откуда смогли вернуться только после смерти Тамерлана.

Тамерлан и Кипчакское ханство

Как мы уже видели, в 1376 г. Тамерлан принял в Самарканде Чингизида из ветви Джучи – Тохтамыша, прибывшего просить у него помощи против своего сюзерена – правителя Белой Орды Урус-хана, царствовавшего, как мы помним, к северу от низовий Сырдарьи, в Сарысуйской степи и вокруг гор Улутау. Как мы уже говорили, точно неизвестно, был ли Тохтамыш племянником или дальним родственником Урус-хана. Счастливый иметь в своей клиентеле чингизидского претендента, который мог бы послужить осуществлению его планов, Тамерлан, как мы тоже видели, передал ему города Отрар, Сабран и Сыгнак на северном берегу среднего течения Сырдарьи, напротив принадлежащих Белой Орде степей. Урус-хан дважды изгонял Тохтамыша из этого маленького княжества, и оба раза Тамерлан принимал того в Самарканде. По словам «Зафар-наме», Урус потребовал его выдачи. Далекий от мысли подчиниться, Тамерлан вывел войско на защиту линии Сырдарьи от хана. Он разбил Уруса между Сыгнаком и Отраром и отбросил в степь (начало 1377 г.). Урус в том же году умер, а наследовали ему последовательно два его сына: сначала Тохтакийа, затем Тимур-мелик. Едва Тамерлан вернулся в Трансоксиану, Тимур-мелик разбил Тохтамыша. Тамерлан в очередной раз восстановил его в качестве правителя Сыгнака и дал подкрепления, с которыми Тохтамыш наконец застал врасплох своего врага, зимовавшего в районе, называемом «Зафар-наме» Каратал[239], и нанес ему решающее поражение, позволившее Тохтамышу занять трон Белой Орды (зима 1377/78 г.).

До сих пор Тохтамыш, если верить «Зафар-наме», не проявил личных талантов и своим возвышением был обязан только поддержке Тамерлана. Став же ханом Белой Орды, он, напротив, развернул большую деятельность. Едва став властелином Белой Орды, он предпринял завоевание Золотой Орды, или Кипчакского ханства, то есть монгольской империи на территории Южной России. Как мы знаем, в 1380 г. он победил правителя Золотой Орды Мамая в решающей битве на Калке, недалеко от Мариуполя и Азовского моря. После этого он был признан ханом Золотой Орды и, объединив таким образом Золотую Орду и Белую, практически восстановив улус Джучи, отныне царствовал от низовий Сырдарьи до Днестра, от Сыгнака и Отрара до ворот Киева. В своей столице Сарай на нижней Волге он теперь казался одним из могущественнейших властителей своего времени. Возрождая традиции своих предков-Чингизидов, он возобновил крупные монгольские набеги, вторгся в христианскую Россию, 13 августа 1382 г. сжег Москву, разорил Владимир, Юрьев, Можайск и ряд других городов, даже разбил под Полтавой литовцев, попытавшихся вмешаться, и на целый век вернул Московское княжество под монгольское иго.

Когда он достиг таких вершин, у него закружилась голова. Кто такой Тамерлан, этот тюркский выскочка без прошлого и без юридически определенного титула, перед ним, воплощением самой настоящей чингизидской легитимности? Кроме того, бесспорные права Чингизида теперь подкреплялись властью над северо-западными ордами, огромными людскими ресурсами. Для него, повелителя всех северных кочевников, Тамерлан, правитель Трансоксианы и Ирана, был обыкновенным таджиком. Как истинный монгол, он, должно быть, презирал и этого тюрка-строителя, и его на три четверти оседлых подданных, так же как сам Тамерлан презирал жителей Исфахана и Шираза… Энергичный, активный, хорошо сложенный (таким его рисует нам Аноним Искандера[240]), славящийся среди монголов своей справедливостью, он устал быть вассалом у тюркского выскочки, называвшего его сыном. Очевидно, что он допустил ошибку, забыв, кому он обязан своим возвышением. А главное: он совершил ошибку, не оценив по достоинству ту грозную силу, которую представлял собой Тамерлан.

Как и его предшественники, ханы Кипчака начиная с Берке, Тохтамыш требовал себе Азербайджан. Мы помним, что в период с 1260 по 1330 г. правители Сарая никогда не соглашались с тем, что Трансоксиана и северо-запад Персии не принадлежат их улусу. В 1385 г., еще до того, как Тамерлан вторгся в Азербайджан, провинцию, еще принадлежавшую султану Ахмеду Джелаиру, Тохтамыш вторгся в нее через Ширван, взял и разграбил Тебриз (зима 1385/86 г.). Впрочем, по монгольскому обычаю, он удалился с добычей, и Ахмед Джелаир снова овладел провинцией. Именно в это время Тамерлан, как мы уже видели, покоривший Персию, присоединил Азербайджан к своей империи (1386).

Эта аннексия привела к разрыву между двумя прежними союзниками, скорее даже, побудила Тохтамыша попытаться без объявления войны внезапно напасть на благодетеля, который едва не был застигнут врасплох.

Тамерлан проводил зиму 1386/87 г. на севере Азербайджана, в провинции Карабах, и находился там весной 1387 г., когда Тохтамыш неожиданно прошел Дербентским проходом и двинулся прямо на Карабах. Тамерлан, стоявший лагерем в Бардаа, южнее Куры, успел только выслать сильный авангард на северный берег реки. Эта маленькая армия встретила все войско Тохтамыша и была разбита, но тут с подкреплениями подошел Миран-шах, третий сын Тамерлана, выправил положение и обратил Тохтамыша в бегство. В данном случае показательно поведение Тамерлана. К нему привели многочисленных пленных из разбитой вражеской армии. Хорошо известны его жестокие обычаи в подобных случаях. Но в этот раз, напротив, он не только пощадил пленных, но и отправил их к Тохтамышу, снабдив необходимыми продовольствием и снаряжением. В это же время он, по утверждению «Зафарнаме», адресовал Тохтамышу, «на которого продолжал смотреть как на сына», упреки скорее в огорченном, чем в раздраженном тоне. Если сравнить это поведение с властной непреклонностью, презрением и жестокой мстительностью завоевателя в отношении всех его противников, тюрок и иранцев, то можно понять, какой престиж в его глазах имела легитимность Чингизидов. Конечно, в действительности Тамерлан разрушил творение Чингисхана или, по крайней мере, заменил его своим собственным; но он не мог признаться в этом ни открыто всем, ни, возможно, даже самому себе, хитрил, сохранял для своей тюркской империи монгольский фасад, демонстрировал по отношению к потомкам Чингисхана, к тем, кто проявлял хоть какую-то энергию, неожиданное, возможно даже непроизвольное, почтение. А кроме того, он должен был, тоже неосознанно, испытывать страх трансоксианца перед северными ордами.

Тохтамыш не только остался глух к этим призывам, но и, поскольку Тамерлан задержался в Персии, воспользовался его отсутствием, чтобы напасать на сердце его империи – собственно Трансоксиану. В конце того же 1387 г. он прорвал линию границы по Сырдарье возле Сыгнака, осадил Сабран, потом, поскольку средств для осады у него не хватало, принялся разорять сельскую местность. Умар-шейх, второй сын Тамерлана, попытался остановить захватчиков, но был разбит возле Отрара и едва не попал в плен. Нападение было тем более тяжелым, что Трансоксиана, оставленная без войск, подверглась грабительскому набегу моголистанских кочевников с тыла, со стороны Ферганы. Войска Тохтамыша растеклись по всей Трансоксиане, грабили неукрепленные поселения и даже осмелились осадить Бухару. Их опустошительные рейды доходили до пригородов Карши и даже до берегов Амударьи.

Тамерлану пришлось поспешно возвращаться из Ирана (начало февраля 1388 г.). Тохтамыш не стал его дожидаться и ушел в степи Белой Орды, но в конце 1388 г., собрав в Кипчаке более сильную армию, в которой «Зафар-наме» отмечает московские контингенты, вновь напал на Трансоксиану, но на этот раз обойдя ее с востока, со стороны Ходжента в Фергане. Тамерлан выступил ему навстречу с теми немногочисленными войсками, которые собрал, и, несмотря на снег и жуткий холод, отбросил его на север от Сырдарьи (приблизительно в январе 1389 г.). Однако Тохтамыш продолжал бродить к северу от среднего течения Сырдарьи, осаждая Сабран, грабя Ясы (ныне город Туркестан). Но как только Тамерлан перешел Сырдарью, вражеская армия рассеялась по степи.

Однако урок получился наглядным. Тамерлан не мог продолжать свои завоевания на Ближнем Востоке, оставив Трансоксиану открытой для вторжений Тохтамыша. Он решил перенести войну на территорию противника, в степи Белой Орды. Выступив из Ташкента в январе 1391 г., он встретил посольство Тохтамыша, который пытался остановить надвигающуюся бурю, отправив с послами подарок – сокола. «Он посадил сокола на кулак, посмотрел на него, но не оказал послам никаких знаков благосклонного приема». По опыту 1387–1388 гг. Тамерлан мог предполагать, что силы Тохтамыша маневрируют в родовом владении хана – в степях Белой Орды, в бассейне Сарысу и Тургая. Поэтому он повел войска туда. Из Ясы (нынешний город Туркестан) он двинулся на северо-запад через пустынные районы Нижней Сырысу, потом гор Улутау (Улуг-Таг), разделяющих бассейны этой реки и Тургая. «Он поднялся на вершину горы, рассказывает «Зафар-наме», и с восхищением увидел эти обширные равнины, которые по своей протяженности и зелени казались похожими на море» (конец апреля 1391 г.). Но там не было никаких следов Белой Орды. Тохтамыш оставил перед Тамерланом пустую землю, по примеру древних хунну или тукю. Занимаясь охотой, чтобы прокормиться в этих пустых степях, тимуридская армия достигла и пересекла реку Джиланчик (Иланжук, по мнению Пети де ла Круа[241]), которая впадает в Джаман-Аккол, потом реку Кара-Тургай (Атакарогай по «Зафар-наме», Анакаргу у Пети). Вот уже четыре месяца после выступления из Ташкента армия шла по пустой земле. Ей пришлось устроить большую охоту, чтобы добыть дичи (6–7 мая), потом, чтобы поднять дух войск, Тамерлан устроил торжественный парад, проходивший с такой же помпой, как на площади Самарканда. В действительности же предприятие могло окончиться плохо. Если бы Тохтамыш продолжал двигаться на север, он истощил бы силы тимуридской армии, которая могла быть уничтожена холодом и голодом. Тамерлан, полагавший, что противник на самом деле отступает, уклоняясь от сражения, уходил все дальше в направлении Сибири. От Тургая он дошел до истоков реки Тобол в современной Костанайской области. На другом берегу Тобола разведчики наконец обнаружили огни. Тамерлан перешел реку, но ничего не нашел. «Все посланные им разведчики бродили по этим бескрайним пустым степям, не находя никаких следов человека, не добывая никаких известий о неприятеле». Наконец один пленный сообщил Тамерлану, что Тохтамыш находится в районе Урала. Армия тут же повернула на запад, переправилась через реку Яик, или Урал, очевидно, в районе современного Орска и достигла притока Яика, реки Сакмары, которая, по мнению Ховорта, является Семмуром из «Зафар-наме». Тохтамыш якобы сосредоточил свою армию в районе нынешнего Оренбурга. Тамерлану наконец удалось его «зацепить». Решающая битва произошла 19 июня 1391 г. в месте, которое Ховорт ищет в районе Кундурчинской на реке Кондурча, притока Сока, возле Самары, или, поправляет его Бартольд, скорее в районе Кундузчи. Целый день исход битвы оставался неясным, но потом Тохтамыш был побежден и обратился в бегство. Зажатые между победителями-трансоксианцами и Волгой, многие его воины были убиты или взяты в плен.

Часть побежденных, сообщает нам «Зафар-наме», спряталась на волжских островах. Тимуридские разведчики взяли их в плен. «Зафар-наме» с самодовольством рисует развлечения армии Тамерлана в Уртупских степях, на берегах Волги: «Это место на Волге было центром империи Джучи, сына великого Чингисхана, и его преемники также всегда держали там свою резиденцию. Тамерлан с удовольствием сел на их трон. Самые красивые женщины его сераля находились подле него, и у каждого вельможи была своя, с чашей в руке. Вся армия участвовала в развлечениях, заставивших воинов забыть про тяготы войны. В течение двадцати шести дней они получили все удовольствия, что были им предназначены».

Стоит отметить, что после таких больших усилий и столь тяжело доставшейся победы Тамерлан, довольный тем, что принес разрушения в самое сердце Золотой Орды, ничего не сделал для того, чтобы как-то обустроить то, что завоевал. Очевидно, он предлагал Кипчакское ханство многим Чингизидам – врагам Тохтамыша, в том числе и Тимур-Кутлугу, внуку покойного Урус-хана. Тимур-Кутлуг тут же отправился на поиски своих новых подданных и сумел собрать некоторое количество, но, вместо того чтобы привести их к Тамерлану, ушел от него в степи. Еще один принц-Джучид, Идику (Едигей), который до сих пор также служил Тамерлану, сыграл в ту же игру. Он добился от завоевателя поручения собрать войско из части кипчакских орд, а получив его, стал работать на себя самого. Тамерлан ничего не предпринял для того, чтобы принудить их к повиновению. Довольный огромной добычей, собранной его воинами, он вернулся в Трансоксиану через современную Актюбинскую область.

Очевидно, Тамерлан ставил перед собой цель лишь посильнее напугать золотоордынцев, чтобы обезопасить свои владения от новых нападений с их стороны. Теперь, когда эта цель была достигнута – по крайней мере, он на это надеялся, – он потерял интерес к судьбе Кипчака. Результатом такого равнодушия стало то, что Тохтамыш быстро вернул себе трон. В письме от 20 мая 1393 г. польскому королю Ягелло, помеченном Таной (Азовом) и изученном Бартольдом, Тохтамыш сам объяснял свое поражение и реставрацию: «Тамерлана позвали враги хана; Тохтамыш узнал об этом слишком поздно; в начале войны заговорщики покинули его; таким образом, в его державе начался беспорядок; теперь все вернулось в порядок. Ягелло должен уплатить причитающуюся дань». В это же время Тохтамыш заключил против Тамерлана союз с мамелюкским султаном Египта Баркуком (1394, 1395). В 1394 г. он уже набрал достаточно сил, чтобы предпринять атаку на юг от Дербента, на провинцию Ширван, входившую в тимуридскую империю, но, чтобы остановить эту атаку, достаточно было одного лишь приближения Тамерлана.

Это новое нападение побудило Тамерлана предпринять весной 1395 г. новый поход в Кипчак. Наученный опытом, он отказался от тяжелой и утомительной дороги через туркестано-сибирскую степь и начал наступление с Кавказа, откуда путь вел прямо к «столицам» Золотой Орды, Сараю и Астрахани. В Самуре, южнее Дербента, он принял посольство Тохтамыша, чьи объяснения были сочтены неудовлетворительными, прошел через Дербентский проход и 15 апреля 1395 г. атаковал армию Тохтамыша на берегах Терека. Тамерлан, сражавшийся как простой воин, «истратил все стрелы, его пика была сломана, но сабля по-прежнему высоко взмывала», едва не был пленен или убит. Наконец Тохтамыш был побежден и бежал в Булгар, недалеко от Казани. Он исчез, рассказывает «Зафар-наме», в лесах этой страны прежде, чем тимуридский авангард, посланный за ним в погоню, успел ее достичь. Авангард вернулся, грабя страну. «Там было золото, серебро, меха, рубины и жемчуга, очень красивые юноши и девушки». Сам Тамерлан дошел на север до русского города Елец в верхнем бассейне Донца, на границе монгольского Кипчакского ханства и славянской Руси. Вопреки утверждениям «Зафар-наме», он не нападал на Московское княжество, а 26 августа 1395 г. повернул от Ельца на юг. Он вошел в Тану (Азов) в устье Дона, торговую факторию, посещаемую многочисленными генуэзскими и венецианскими негоциантами, которые выслали к нему депутацию с богатыми подарками и наивно поверили его обещаниям. Дальнейшие события разрушили их доверчивость. Пощажено было только мусульманское население. Все христиане были обращены в рабство, а их лавки, церкви и консульства разрушены. Это стало страшным ударом по торговле между генуэзскими колониями в Крыму и Средней Азией. Оттуда Тамерлан пошел на Кубань разорять страну черкесов, потом на Кавказ, в изобилующую лесами и непроходимыми горными ущельями страну аланов, или ясов (азодов по-монгольски), предков современных осетин. Зимой 1395/96 г. он пришел в дельту Волги, чтобы стереть с лица земли Хаджи-Тархан, нынешнюю Астрахань, и сжечь Сарай, столицу Кипчакского ханства. Бартольд полагает, что скелеты без головы, кистей рук и ступней ног, обнаруженные Терещенко[242] при раскопках Царева городища на Ахтубе, свидетельствуют о зверствах, совершенных тогда воинами Тамерлана. «Зафар-наме» нам просто сообщает, что выживших жителей Сарая, пока их город горел, в эту суровую зиму «гнали перед войском, точно баранов». Весной 1396 г. Тамерлан вернулся в Персию через Дербент.

Тамерлан разрушил Кипчак; разгромом Таны и Сарая нанес страшный удар по торговле между Европой и Средней Азией, закрыл древние трансконтинентальные торговые пути, описанные Марко Поло, уничтожил все то положительное, что принесли цивилизации Чингисхановы завоевания. В Кипчаке, как и в других местах, за разрушениями не последовало обустройство. Едва Тамерлан возвратился в Персию, как Тохтамыш снова сел на трон Золотой Орды. Одно место у Ибн Хаджар Аскалани[243], обнаруженное Бартольдом, сообщает нам, что между сентябрем 1396 г. и октябрем 1397 г. он воевал против генуэзских колоний в Крыму. Однако трон оспаривал у него его соперник Тимур-Кутлуг. Ему также пришлось бороться с еще одним местным вождем, Идуку, и Ибн Арабшах рассказывает нам перипетии этой новой войны, изнурительной для страны. Из всех претендентов Тимур-Кутлуг, в конце концов, взял верх, по крайней мере на несколько лет. Впрочем, он счел благоразумным признать себя вассалом Тамерлана: он послал ему посольство, которое было принято 17 августа 1398 г. Тохтамыш, потерпев поражение, бежал к Витовту, великому князю Литовскому. Витовт оказал ему поддержку, но был разбит Тимур-Кутлугом на Ворксле, притоке Днепра, 13 августа 1399 г.

Тохтамыш, вынужденный вести жизнь авантюриста, пытался вернуть себе расположение Тамерлана, который в январе 1405 г. принял в Отраре посольство от него. Тамерлан, всегда питавший слабость к этому неблагодарному другу, пообещал восстановить его на престоле: этому помешала смерть. Что же касается Тимур-Кутлуга, в качестве хана Кипчака ему наследовал его брат Шадибек (ок. 1400–1407). По русским источникам, Тохтамыш погиб в бою именно с войсками Шадибека в 1406 г. возле Тюмени в Сибири, куда он бежал.

Поход Тамерлана в Индию

В наследство от ханов дома Чагатая Тамерлан получил традицию грабительских набегов на Индию. Северо-Западная Индия – Пенджаб и Доаб – принцами этой ветви Чингизидов рассматривалась как их охотничье угодье. С 1292 по 1327 г., как мы уже знаем, они периодически совершали внезапные кавалерийские рейды, опустошая Лахор и Мултан, уничтожая все на своем пути и доходя до ворот Дели, который несколько раз осмеливались осаждать. Эти набеги продолжались не более нескольких месяцев, во-первых, потому, что единственной их целью был грабеж, а во-вторых, потому, что чагатайские монголы имели дело с сильным государством, Делийским султанатом, тюркским или тюрко-афганским по составу правящей элиты, мусульманским по вере, энергичные правители которого, Ала ад-Дин Хильджи (1296–1316) и Мухаммед ибн Туглук (1325–1351), золотом или саблей вовремя останавливали набеги пришедших через афганские перевалы монголов.

В принципе у Тамерлана не было никаких иных причин для возобновления этих грабительских походов в самые богатые земли мира, кроме доставляемой ими прибыли. Но, по своему обыкновению, он придал своим планам благочестивую окраску. Очевидно, что тюркский Делийский султанат являлся в основном мусульманским государством, и многие из его правителей систематическими преследованиями побуждали своих подданных-индуистов принимать ислам; но Тамерлан считал, что они проявляют излишнюю терпимость к язычеству. Это стало, как уверяет «Зафар-наме», единственной причиной объявления им войны врагам мусульманской веры для завоевания Индии. «В Коране сказано, что более всех достоин тот, кто лично ведет войну с врагами Веры. Потому великий Тамерлан всегда стремился истреблять неверных, как для того, чтобы приобрести достоинство, так и из любви к славе».

Под этими благочестивыми намерениями скрывалось совершенно точное знание политической ситуации в Индии. Делийский султанат, который приблизительно в 1335 г. включал в себя почти всю Индию, несколькими годами позже быстро пришел в упадок, за которым последовал территориальный распад. Губернаторы многих крупных провинций вышли из-под власти султана и выкроили себе автономные мусульманские княжества. Так от империи отделилась Бенгалия (1358, 1359), Декан, ставший султанатом под властью династии Бахманидов (1347), потом Ауд, или Джаунпурский султанат (1394), и, наконец, Гуджарат (1396). После отделения этих мусульманских княжеств территория Делийского султаната ограничивалась только Пенджабом и Доабом; к тому же Пенджаб сотрясало восстание племени хохаров с Соляного хребта (Солт-Рейндж). Наконец, царствовавший тогда в Дели султан Махмуд-шах II (1392–1412) был слабым монархом, за которого правил всемогущий министр Маллу Акбал.

В общем, в Индии Тамерлану противостоял пребывающий в упадке султанат, лишившийся самых богатых провинций вследствие отпадения их губернаторов. В 1398 г. он послал туда авангард под командованием своего внука Пир-Мухаммеда. Тот перешел Инд и обложил Мултан, который взял после шестимесячной осады (май 1398 г.). Сам Тамерлан с основной армией перешел Инд 24 сентября 1398 г., приказал или позволил своим воинам разграбить город Таламба на северо-востоке от Мултана, а затем соединился с корпусом Пир-Мухаммеда. Он разгромил на Сатледже вождя хохаров, Джасрата, потом пошел на Дели по прямой дороге от Мултана, чуть южнее 30-го градуса северной широты. На этой дороге стояла крепость Бхатнир, защищаемая раджпутским вождем Рай Дул Чандом. Крепость была взята и стерта с лица земли. Тамерлан занял Сирсути и овладел крепостью Лони, в семи милях к норд-норд-весту от Дели, в которой устроил свою главную квартиру (10 декабря 1398 г.). Прежде чем дать генеральное сражение, он счел нужным уничтожить приблизительно 100 000 пленных индуистов, обременявших его войско. Приказ, как сообщает «Малфузат-и Тимури», был скрупулезно выполнен. 17 декабря на берегах Джумны, между Панипатом и Дели, Тамерлан дал сражение вражеской армии, которой командовали султан Махмуд-шах и министр Маллу Икбал. Он в очередной раз одержал победу. Боевые слоны индийцев не могли противостоять тимуридской коннице, как некогда македонской, «и скоро поле боя покрылось тушами слонов, вперемешку с трупами и головами убитых» («Зафар-наме»). Султан бежал в Гуджарат, а Тамерлан совершил триумфальный въезд в Дели. По просьбе мусульманского духовенства он даровал жителям жизнь, но его воины проводили реквизиции продовольствия с такой грубостью, что спровоцировали сопротивление населения. Эта злосчастная попытка вызвала ярость воинов, которые принялись грабить и поджигать город и убивать жителей. Добыча была огромной: на протяжении двух веков тюрко-афганские султаны накапливали награбленное ими у индийских раджей, и это неслыханное количество золота и драгоценных камней враз попало в руки трансоксианцев. Резня была тоже большой: во всех четырех концах города высились пирамиды из отрезанных голов. Однако Тамерлан по своему обыкновению и по мере возможности пощадил искусных ремесленников, чтобы отправить их украшать Самарканд.

Тамерлан провел в Дели две недели. Он торжественно воссел на трон индийских султанов. Он получил удовольствие, осматривая приведенных к нему сто двадцать боевых или парадных слонов. «Эти слоны, хорошо выдрессированные, одновременно заревели, словно воздавая ему почести» («Зафар-наме»). Их длинными цепочками повели в города тимуридской империи – Самарканд, Герат, Шираз и Тебриз. Тамерлан помолился в большой мечети Дели, где была прочитана хутба с его именем. В общем, он вел себя как император Индии, притом что здесь, как в других местах, ушел, ничего не основав. 1 января 1399 г. он покинул разоренный Дели. По дороге он разграбил еще город Мират, разрушил его памятники и снял кожу с живых жителей-индуистов, выполнив этим действием обет священной войны и благочестивые обещания, данные в начале похода. После этого он пошел назад по северной дороге, вдоль Сивалийских гор и Верхнего Пенджаба. В Верхнем Ченабе он взял в плен раджу Джамму и был рад, что сумел убедить его перейти из индуизма в ислам и поесть говядины. По дороге он получил сообщения о признании себя его вассалом мусульманского правителя Кашмира, Сикандер-шаха, и, не трогая Кашмира, вернулся в Афганистан. Перед уходом он вручил управление Мултаном и Пенджабом индо-мусульманскому вельможе Хизр-хану Сейиду, который тринадцатью годами позже станет султаном Дели.

В действительности Тамерлан, по своему обыкновению, поколебав индо-мусульманскую империю, уходил, оставив страну в состоянии полной анархии, снова все разрушив, но ничего не создав взамен. Придя якобы для борьбы с брахманизмом, он нанес удары по индийским мусульманам. Этот человек, относительно образованный, любитель персидской литературы и иранской живописи, принадлежащий к одной из самых утонченных цивилизаций Старого Света, вел себя словно предводитель орды, грабящей ради грабежа, убивающей и разрушающей от непонимания культурных ценностей. Этот странный защитник ислама нанес удар в спину выдвинутому далеко вперед передовому отряду ислама в индийском пограничье. То же самое сделает он в отношении Османской империи в румском пограничье в Малой Азии.

Тамерлан и мамелюки

На Ближнем Востоке Тамерлан столкнулся с двумя крупными мусульманскими державами: мамелюкской и Османской империей.

Империя мамелюков, владевшая Египтом с 1250-го, а Сирией с 1260 г., была главным образом военным государством, поскольку тюрко-черкесское войско мамелюков, преторианская гвардия, устранившая в 1250 г. легитимную династию, возводила на каирский трон собственных полководцев и в качестве военной аристократии управляла арабским населением, которое эксплуатировала. Мамелюки, как мы помним, в 1260 г. в битве при Айн-Джалуде остановили монгольское завоевание и отбросили персидских монголов на восток от Евфрата. Но к концу XIV в. мощная военная машина, изгнавшая из Сирии крестоносцев и монголов, начала слабеть вследствие бесконечных междоусобных войн между мамелюкскими военачальниками, оспаривавшими друг у друга египетско-сирийские владения и мечтавшими о троне. Мамелюкский султан Баркук (1382–1399), человек энергичный, всю жизнь провел, усмиряя мятежи своих полководцев. Тамерлан искал с ним союза, но Бакрук, сознавая опасность для мамелюкской империи складывающейся на востоке от нее державы, приказал казнить его посла (1393) и неоднократно предоставлял убежище багдадскому султану Ахмеду Джелаиру, изгоняемому, как мы видели, трансоксианским завоевателем. Сын и преемник Баркука, юный султан Фарадж (1399–1412), взойдя на престол, отказался признать над собой сюзеренитет Тамерлана и выдать некоторых беглецов. Тамерлан тут же решил начать против него войну.

Тамерлан, находившийся в тот момент рядом с Малатьей, выступил по Айнтабской дороге (октябрь 1400 г.) на Алеппо. Перед этим городом он разгромил мамелюкскую армию под командованием губернатора Тимурташа, причем панику в ряды неприятеля внесли приведенные им из Индии слоны (30 октября). Алеппо был взят с налету, а четыре дня спустя Тимурташ сдал городскую цитадель. Став господином Алеппо, Тамерлан показал себя, по обыкновению, образованным казуистом и любителем массовых убийств. Затеяв жестокую игру, он задал исламским богословам горячий вопрос: кто из погибших в этой войне, его воины или мамелюки, получит право на звание мученика? Потом он занялся с ними теологией и привел в страшное смущение, заставляя этих ортодоксальных суннитов включить Али в число законных халифов. Параллельно ученым беседам с богословами он приказал истребить гарнизон цитадели, сложить «башни из отрезанных голов» и предать город разграблению. Грабеж этого огромного города, чей базар был одним из главных торговых центров Леванта, продолжался три дня.

Затем Тамерлан взял Хаму, Хомс и Баальбек, потом появился перед Дамаском, куда юный мамелюкский султан Фарадж прибыл из Каира, чтобы воодушевить защитников своим присутствием. 25 декабря 1400 г. Фарадж попытался воспользоваться тем, что тимуридская армия меняла место лагеря и обустраивалась в Гуте, чтобы атаковать ее на марше, но был отброшен после жестокого боя. Тогда Фарадж, под угрозой раскола в своем окружении, вернулся в Каир, предоставив Дамаск его участи. Нотабли города, упав духом, решили сдаться. В делегации, направленной к Тамерлану по этому поводу, находился великий историк Ибн Халдун Тунисец. «Тамерлан, пораженный величественной внешностью историка, ослепленный к тому же его речами, велел ему сесть и поблагодарил за предоставленную возможность познакомиться со столь ученым человеком» (Арабшах). Завоеватель, с четками в руке, говорил только о благочестии и милосердии, успокоил переговорщиков, и город открыл ворота. Цитадель продолжала сопротивляться и сдалась только после правильной осады. Став хозяином Дамаска, Тамерлан увеличил в десять раз оговоренную сумму выкупа жителей и завладел всеми их богатствами. «Зафар-наме» уверяет нас, что если, в конце концов, он позволил тотальный грабеж города и резню части населения, то сделал это исключительно в целях наказания жителей Дамаска за их нечестивое поведение по отношению к Али, зятю Пророка, в 659 г. н. э. Среди этих жестокостей возник страшный пожар, уничтоживший большую часть города, погубивший много людей и достигший большой мечети Омейядов, в которой погибли в огне тысячи человек, искавших там спасения. 19 марта 1401 г. Тамерлан наконец покинул Дамаск. Он уводил с собой всех ремесленников, которых смог собрать: ткачей, ткущих шелковые ткани, оружейников, стеклодувов и горшечников, которые должны были украсить Самарканд, а также за ним вынуждены были последовать многие ученые люди и множество обращенных в рабство. В числе этих депортированных был и историк Ибн Арабшах, которому тогда было двенадцать лет и который позднее отомстит завоевателю, написав о нем беспощадную книгу.

После произведенных в Сирии разрушений Тамерлан покинул ее, не создав устойчивой власти. Вскоре ее снова заняли мамелюки.

Тамерлан и Османская империя

Тамерлан разбил Чингизидов Кашгарии и Южной России, а также индийского султана. Мы видели, какой малый вес в сравнении с ним имел египетский султан. И лишь одна сила была в состоянии противостоять ему: Османская империя.

Османский султан Баязид, или Баязет, как его называет наша классическая историография (1389–1403), вознес Османскую империю на вершину могущества. Провозглашенный султаном после гибели отца на поле Косовской битвы, в которой была уничтожена сербская армия (1389), он завершил завоевание Сербии, аннексировал Болгарию (1394), в Малой Азии аннексировал тюркские эмираты Айдин и Сарухан (1390), Ментече и Кермиан (1391), даже великий тюркский эмират Караман (1390)[244], наконец, захватил Кастамунийский эмират и бывший эмират Бурхан ад-Дина в Токате, Сивасе и Кайсери, в Каппадокии (1392). В 1396 г. он наголову разгромил знаменитый крестовый поход венгерского короля Сигизмунда и Жана Бесстрашного, наследника герцога Бургундского. Баязид Молниеносный, как его называли (Баязид Йилдырым), царствовал над огромной империей, включавшей в себя в Европе Фракию без Константинополя, Македонию без Салоник, Болгарию, Сербский протекторат, а в Азии – Анатолию до Тавра (отделявшего его державу от мамелюкской Киликии), до Армянского нагорья (отделявшего его державу от владений Тамерлана) и до Понтийского хребта (отделявшего его от греческой Трапезундской империи). Его армия, победившая блестящее франко-бургундское рыцарство, справедливо считалась лучшей на всем Ближнем Востоке. Казалось, он увенчает свои деяния тем, что отберет у греков Константинополь, блокаду которого он, впрочем, уже начал.

Впервые Тамерлану противостоял соперник его уровня. Оба чувствовали это, наблюдали друг за другом, выжидали, словно не решались скрестить клинки, не решаясь поставить на карту один – свои завоевания в Азии, другой – результаты завоеваний на Балканах. Первый недружественный акт совершил Баязид, попытавшись заставить признать свой сюзеренитет эмира Тахертена, правителя Эрзинджана и Эрзерума, хотя тот, как мы знаем, был вассалом Тамерлана. Тамерлан уважал этого туркоманского вождя, который охранял для него границы Малой Азии и которому, после разграбления Дели, он прислал в подарок боевого слона. Баязид же, напротив, предоставил убежище другому туркоманскому эмиру, врагу Тамерлана, изгнанному им из его владений, – Кара-Юсуфу, вождю орды Черного Барана. Так что борьба должна была разгореться из-за двойного конфликта по поводу вассалов: Тамерлан покровительствовал Тахертену, а Баязид поддерживал Кара-Юсуфа. «Зафар-наме» утверждает, что воспроизводит подлинный текст письма, отправленного Тамерланом Баязиду. После язвительных оскорблений по поводу темного происхождения династии Османов Тамерлан тем не менее заявлял, что готов считаться с ролью передового отряда ислама в Европе, которую играла Османская империя, и священной войной, столь успешно ведущейся султаном на этом направлении. Поэтому он пощадит соперника. Однако в отношении с этим романизированным тюрком, этим румским кайсаром[245] он вел себя как истинный вождь, легитимный суверен тюркской расы. И, сравнивая площадь двух их империй, он заканчивал откровенной угрозой: «Может ли такой мелкий правитель, как ты, мериться с нами?» Баязид принял вызов: «Мы будем гнать вас до Тавра и Султание!»

Получив такой ответ, Тамерлан выступил в поход на Малую Азию (август 1400 г.). Получив в Эрзеруме и Эрзинджане присягу верности от своего вассала Тахертена, он в начале сентября ступил на османскую территорию и осадил укрепленный город Сивас. Под воздействием подкопов и обстрелов из осадных машин Сивас, не дожидаясь решающего штурма, сдался дней через двадцать. Тамерлан пощадил мусульман, но четыре тысячи армян – солдат османского гарнизона – приказал закопать живыми в землю или бросить в колодцы. Потом он снес стены города.

В этот раз Тамерлан не пошел дальше. Он не мог углубляться в Малую Азию, когда с тылу ему угрожали мамелюки и даже непрочная реставрация Ахмеда Джелаира в Багдаде. В это время он, как мы уже рассказывали, отправился в Сирию, где победил мамелюков и отвоевал Багдад. Выполнив эту задачу, он вернулся в Малую Азию. В его отсутствие Баязид отнял у Тахертена город Эрзинджан и захватил семью эмира. Тамерлан, вернувшись из Сирии, ответил не сразу. Он провел зиму 1401/02 г. в Карабахе, а весну на границе с Грузией, а тем временем производилось сосредоточение его войск. Лишь в июне 1402 г. он вторгся в Османскую империю. Восстановив власть Тахертена в Эрзинджане, он устроил своей армии смотр в Сивасской долине. «У одних эскадронов были красные знамена, их доспехи, седла, чепраки, колчаны и пояса, копья, щиты и палицы тоже были красными. У другого корпуса все это было желтым, еще у одного – белым. Один полк был в кольчугах, другой в панцирях». Потом через Кайсери (Кесарию) Тамерлан двинулся на Анкару, где, как ему стало известно, находился Баязид. Решающее сражение произошло 20 июля 1402 г. к северо-западу от этого города, в Чибухабаде. Оно продолжалось с шести часов утра до ночи, в нем приняло участие около миллиона человек. Баязид привел с собой контингенты, набранные среди покоренных им народов. Если сербы и их король Стефан остались верны ему, чем вызвали восхищение самого Тамерлана, тюрки из Айдина, Ментеше, Сару-хана и Кермиана, видя, что их эмиры находятся в рядах армии Тамерлана, перешли на его сторону. Вместе с тем Тамерлану, видимо, очень помогли приведенные из Индии боевые слоны. Баязид во главе 10 000 янычар и сербов сражался целый день; и лишь на закате, когда были перебиты все его телохранители, он решился бежать. Конь под ним был убит, и он попал в плен вместе с одним из своих сыновей.

Тамерлан обращался с врагом учтиво, однако, поскольку султан попытался бежать, он перевозил его зарешеченных носилках, что породило легенду о «железной клетке». Баязид, сломленный катастрофой, уязвленный в своей гордыне, умер несколько месяцев спустя (в Ак-Шехире, 9 марта 1403 г.).

После разгрома османской армии и пленения султана дальнейшее завоевание Западной Анатолии стало для Тамерлана военной прогулкой. Он сделал остановку в Кютахье, в то время как его авангард отправился грабить Бруссу, османскую столицу, где, по описаниям Шараф ад-Дина и Ибн Арабшаха, победители вели себя как орда дикарей. Красивый город был предан огню. Внук Тамерлана Абу-Бекр дошел до Никеи (Изника), «убивая и грабя все, что попадалось на его пути», с удовольствием сообщает нам Шараф ад-Дин. Сам Тамерлан осадил город Смирну, принадлежавший родосским рыцарям. Перед штурмом он предложил губернатору, брату Гийому де Минту, принять ислам. Тот, естественно, категорически отказался. Осада, по сведениям «Зафар-наме», началась 2 декабря 1402 г. и закончилась через две недели штурмом и взятием города. В нем перерезали всех, за исключением нескольких рыцарей, спасшихся на христианских кораблях. «Зафарнаме» особо выделяет эту победу, ведь она служила Тамерлану оправданием перед благочестивыми мусульманами, справедливо упрекавшими его за разгром Османской империи, нанесший страшный удар по исламским завоеваниям. Взятие Смирны и последовавшая за ним резня задним числом превратили Анкарскую кампанию в священную войну. «Смирну, которую османский султан безуспешно осаждал семь лет, Тамерлан завоевал менее чем за две недели!.. Мусульмане вступили в город, славя Аллаха, в благодарность которому они поднесли головы его врагов» («Зафар-наме»). Город Фокея, крупный центр турецко-итальянской торговли, который затем осадила тимуридская армия, вовремя откупился, согласившись уплатить дань. Генуэзская компания, владевшая расположенным напротив островом Шио, также покорилась завоевателям. Регент Византийской империи Иоанн VII, тоже вынужденный признать сюзеренитет Тамерлана, немедленно отправил к нему посольство с извещением об этом.

Несмотря на резню в Смирне, победа Тамерлана над Баязидом на самом деле спасла христианский мир. После того как Баязид разгромил Никопольский крестовый поход, Византия, блокированная со всех сторон османами, была обречена. Ее падение было вопросом месяцев. Разгром османов при Анкаре продлил жизнь Византийской империи еще на полвека (1402–1453). Так в результате неожиданного поворота событий Византия получила наибольшую выгоду от побед трансоксианского завоевателя на Ближнем Востоке, точно так же, как Московское княжество извлекло наибольшую выгоду из его побед над Золотой Ордой.

Эта выгода оказалась еще более ощутимой для балканских христиан, потому что, разгромив Османскую империю, Тамерлан принял все меры, чтобы не дать ей возродиться. Он торжественно восстановил в Малой Азии различные тюркские эмираты, уничтоженные десятком лет ранее Баязидом. В Восточной Фригии и Ликаонии Баязид лишил владений караманского эмира Ала ад-Дина; Тамерлан восстановил на троне Коньи и Ларанды сына Ала ад-Дина, Мухаммеда II. Точно так же он восстановил на престоле кастамунийского эмира из дома Исфендиар-оглу, в Пафлагонии; сару-ханских эмиров в лице эмира Хидр-шаха, в Магнезии Сипильской; кермианского эмира Якуба в Кютахье и Кара-Хиссаре; айдинского эмира Ису в его владении Иония, близ Эфеса; ментечейского эмира Ильяса в Карии и теккейского эмира Отмана в Ликии. Азиатские владения Османов вновь оказались ужатыми практически до территории Северной Фригии, Вифинии и Мизии. Чтобы окончательно ослабить Османов, Тамерлан постарался тайно рассорить между собой сыновей Баязида, которые начали борьбу за отцовское наследство.

Тамерлан и завоевание Китая

Тамерлан вернулся в Трансоксиану в 1404 г. В Самарканде он принял Клавихо, посла кастильского короля Генриха III, который оставил нам ценный отчет о своей миссии. Приехав через Константинополь, Трапезунд, Тебриз и Рей, Клавихо приехал в Самарканд 31 августа 1404 г. и был принят Тамерланом 8 сентября.

Теперь Тамерлан намеревался предпринять завоевание Китая, где национальная династия Мин, изгнавшая Чингизидов, находилась на вершине могущества. Первый минский император, Хунъу, в качестве наследника великих ханов Чингизидов, потребовал вассальной присяги от бывшего Чагатайского ханства. С этой целью он в 1385 г. направил в Центральную Азию послов: Фу Аня (Чжэ Тао) и Лю Вэя, которые посетили Хами, Кара-Ходжу (Турфан), Илибалык, где без труда добились вассальной присяги от ханов Чагатайского дома и эмиров Дуглатов, но в Самарканде они сразу были арестованы тимуридскими властями и выпущены только после долгих переговоров. Однако Тамерлан неоднократно посылал к китайскому двору посольства, возившие подарки, которые могли быть приняты за дань (1387, 1392, 1394). В 1395 г. император Хунъу вновь направил в Самарканд Фу Аня с благодарственным письмом к Тамерлану. Император Юнлэ (1404–1424), брат и второй преемник Хунъу, только взошел на престол, когда Тамерлан объявил о своем намерении завоевать Китай, чтобы обратить эту страну в ислам, и начал собирать для этого в Отраре огромную армию.

Очевидно, это была одна из самых серьезных опасностей за все время существования китайской цивилизации, поскольку в данном случае ей угрожал вторжением не новый Хубилай, уважительно относившийся к буддизму и конфуцианству и желавший стать настоящим Сыном Неба, а фанатичный мусульманин, который, насадив в стране ислам, по-настоящему разрушил бы китайскую цивилизацию и лишил бы китайское общество национальной самобытности. Видимо, Юнлэ, самый воинственный из императоров династии Мин, был сильным противником, но все равно опасность была велика. Однако Тамерлан неожиданно заболел и 19 января 1409 г. умер в Отраре в возрасте 71 года.

Наследники Тамерлана. Царствование Шахруха

После смерти Чингисхана монгольская империя тридцать лет (вплоть до начала борьбы между Хубилаем и Ариг-бугой) прожила в условиях внутреннего мира (1227–1259). А вот тюркская Трансоксианская империя Тамерлана, напротив, была сразу же разорвана войнами между сыновьями и внуками покойного.

Тамерлан оставил многочисленное потомство. В своем завещании он решил наделить каждого из своих сыновей и внуков собственным уделом, а верховную власть передавать по принципу первородства. Его старший сын Джахангир, как мы знаем, умер задолго до него, приблизительно в 1375 г. Поэтому завоеватель назначил своим наследником в качестве главы империи старшего сына Джахангира, двадцатидевятилетнего Пир Мухаммеда ибн-Джахангира, который до того был губернатором Восточного Афганистана (Балх, Кабул и Кандагар). Но в то же время остальные члены императорской семьи получили обширные уделы, так что, под номинальным верховенством Пир Мухаммеда ибн Джахангира, империя заранее стала предметом дележа.

Второй сын Тамерлана, Умар-шейх, также умер до отца – он погиб в 1391 г. во время Диярбекирской кампании, но сыновья Умар-шейха: Пир Мухаммед ибн Умар-шейх[246], Рустем, Искандер и Байкара – сохранили его наследство: Фарс (Шираз) и Персидский Ирак (Хамадан и Исфахан).

Третий сын Тамерлана, Миран-шах, которому тогда было тридцать восемь лет, получил Моган, Азербайджан (Тебриз) и Арабский Ирак (Багдад), но этот принц, повредившийся рассудком после падения с лошади, совершал такие экстравагантные поступки и жестокости, что Тамерлан сам поместил его под опеку своего рода семейного совета, в частности под надзор его собственного сына, двадцатидвухлетнего Умар-мирзы, который от его имени управлял выделенными ему владениями. Двое других сыновей Миран-шаха, Абу-Бекр и Халиль, скоро проявят свои честолюбивые замыслы.

Четвертый сын Тамерлана, Шахрух, которому на момент смерти отца было двадцать восемь лет, получил губернаторство Хорасана. Скажем сразу, что во всей семье он был самым уравновешенным по характеру и единственным способным политиком.

Буквально на следующий день после смерти Тамерлана начались раздоры, стычки и дворцовые перевороты. Его внук Пир Мухаммед ибн Джахангир, которому он завещал верховную власть и который находился слишком далеко от Трансоксианы, в Кандагаре, увидел, что его права попраны. Другой внук Тамерлана, всего лишь двадцатиоднолетний Халиль, четвертый сын Миран-шаха, добившись от ташкентской армии провозглашения себя верховным правителем, двинулся на Самарканд и там сел на императорский трон (18 марта 1405 г.). Пир Мухаммед ибн Джахангир попытался бороться и, со своей стороны, тоже выступил походом из Афганистана в Трансоксиану, но был разбит войсками Халиля близ Несефа (Карши). Он остался правителем своего афганского удела (Балх, Кабул и Кандагар), но шестью месяцами позднее был убит собственным визирем (1406). Халиль же, захватив императорский трон, повел себя ожидаемо для человека его возраста: швырял имперскую казну на безумные затеи, а власть использовал лишь для удовлетворения капризов своей любимицы – красавицы Шад эль-Мульк. Очень скоро это вызвало мятеж эмиров, которые его свергли (1406, 1407) и признали владыкой Трансоксианы четвертого сына Тамерлана, Шахруха, уже владевшего Хорасаном. В качестве утешения Шахрух оставил юному безумцу Халилю район Рея в Персидском Ираке, где этот принц и окончил свои дни в 1411 г.

Шахрух был самым выдающимся из Тимуридов. Хороший полководец и отважный воин, но скорее миролюбивый по характеру, гуманный, умеренный, большой знаток персидской литературы, великий строитель, покровитель поэтов и художников, этот сын грозного Тамерлана был одним из лучших государей Азии. Та же эволюция, что в случае Чингисхана и Хубилая. Его продолжительное царствование (1407–1447) стало решающим для того, что в области истории культуры называется Тимуридским Ренессансом, золотым веком персидских литературы и искусства. Герат, который он сделал своей столицей, Самарканд, резиденция его сына Улугбека (которого он назначил губернатором Трансоксианы), стали самыми блистательными центрами этого возрождения. По одному из столь частых в истории парадоксов, сын тюркского завоевателя, уничтожившего множество людей и разрушившего Исфахан и Шираз, стал одним из наиболее активных покровителей иранской культуры.

Прямая власть Шахруха распространялась только на Трансоксиану и Восточный Иран. Исфахан и Фарс, как мы знаем, принадлежали его племянникам Пир Мухаммед ибн Умар-шейху, Рустему, Искандеру и Байкаре. Эти принцы с самого начала признали сюзеренитет Шахруха, который неоднократно играл роль арбитра в их ссорах. В частности, в 1415 г. ему пришлось отправиться в Исфахан, где он низложил Искандера и оставил Рустема в качестве наместника; потом он направился в Шираз подавить мятеж еще одного своего племянника, Байкары, которого он отправил в ссылку.

Анархия и хаотичные ссоры между Тимуридами оставались без последствий для Восточного Ирана, потому что такой мудрый правитель, как Шахрух, сумел положить им конец, навязать свое посредничество и восстановить единство. Совсем иначе обстояли дела в Западной Персии, Азербайджане и Арабском Ираке. Этот регион, как мы видели, при разделе достался третьему сыну Тамерлана, Миран-шаху, принцу, чьи способности к управлению снижало психическое расстройство, и двум его сыновьям, Абу-Бекру и Умар-мирзе, ненавидевшим один другого и постоянно воевавшим между собой. Их ссоры облегчили возвращение прежних властителей страны, некогда изгнанных Тамерланом: султана Ахмеда Джелаира, бывшего правителя Багдада, и вождя туркоманской орды Черного Барана, Кара-Юсуфа. Ахмед Джелаир вновь стал правителем Багдада (1405). А Кара-Юсуф, тоже возвратившийся из египетского изгнания, вступил в Азербайджан, разбил возле Нахичевани Тимурида Абу-Бекра и занял Тебриз (1406). Абу-Бекр и его отец Миран-шах попытались отвоевать Азербайджан, но 20 апреля 1408 г. Кара-Юсуф нанес им сокрушительное поражение, в котором погиб Миран-шах. Это сражение, одно из важнейших в истории Востока, уничтожило все плоды завоеваний Тамерлана на западном направлении. Всего через четыре года после его смерти его наследники были изгнаны из Западной Персии…

Окончательно став владыкой Азербайджана, в котором столицей стал Тебриз, Кара-Юсуф, вождь Черного Барана, вступил в конфликт с бывшим своим союзником Ахмедом Джелаиром. Ахмед попытался отнять у него Азербайджан, но 30 апреля 1410 г. был побежден близ Тебриза и на следующий день убит. Багдад и Арабский Ирак перешли под власть Кара-Юсуфа, который, таким образом, оказался правителем обширного государства, протянувшегося от границы Грузии до Басры. Это туркоманское царство Черного Барана (Кара-Коюнлу) со столицами в Тебризе и Багдаде за несколько месяцев стало одной из главных держав Востока. В 1419 г. Кара-Юсуф воспользовался новыми раздорами между Тимуридами, чтобы оккупировать Султание и Казвин в Персидском Ираке.

Эти события встревожили Шахруха. Решив отомстить за своего брата Миран-шаха и восстановить власть Тимуридов над Западной Персией, он выступил из Герата в Азербайджан во главе сильной армии. Кара-Юсуф умер прежде, чем она успела дойти до него (декабрь 1419 г.). Искандер, сын Кара-Юсуфа, попытался сопротивляться, но был разбит Шахрухом, который покорил Азербайджан (1421). Если бы Шахрух полностью использовал свои успехи, тимуридская реставрация была бы окончательной, но он вскоре вернулся в Хорасан, а Искандер тут же снова занял Азербайджан. Впрочем, Шахрух вернулся туда в 1429 г., опять разбил Искандера, но тот вновь занял страну после ухода тимуридской армии. В 1434 г. Шахрух в третий раз послал в Азербайджан войско, которое столь же легко, как в прошлые разы, обратило в бегство Искандера; но вместо того, чтобы поставить в Азербайджане вице-короля из Тимуридов, Шахрух вручил управление этой страной родному брату Искандера, Джахан-шаху (1435). Это означало легитимизацию власти туркоманов из Черного Барана над Азербайджаном и Багдадом. После смерти Шахруха Джахан-шах отнимет у Тимуридов Персидский Ирак (1453), Исфахан, Фарс и Кирман (1458). И падет он не от мести Тимуридов, а под ударами другой туркоманской орды – Белого Барана (Ак-Коюнлу), располагавшейся в Диярбекире, вождь которой Узун Хасан застигнет его врасплох и убьет 11 ноября 1367 г. в районе Муша, после чего станет вместо него правителем Западной Персии.

Таким образом, несмотря на усилия Шахруха, Западная Персия окончательно вышла из-под власти Тимуридов и попала под власть туркоманов.

На китайском направлении Шахрух отказался от завоевательных планов Тамерлана. Он неоднократно обменивался посольствами с императором Юнлэ. В частности, в 1417 г. он направил в Пекин Ардашира Тогачи. В ответ в Самарканд и Герат, ко двору Шахруха, прибыл китайский посол Фу Ань, уже бывавший в Трансоксиане в царствование Тамерлана. Одной из целей этих дипломатических контактов было восстановление между тимуридской империей и Китаем династии Мин торговых отношений, существовавших прежде между двумя монгольскими ханствами Хубилаидов и Чагатаидов.

Зато, по примеру Тамерлана, Шахрух отправил войско под командованием своего сына Улугбека против чагатаидского ханства Моголистан (1425). Из «Матла-и Седайн»[247] мы знаем, что Улугбек победил Чагатаида Шир Мухаммеда. Лидер влиятельной семьи Дуглатов Худайдад, делатель королей, властитель Кашгара и Яркенда, как сообщают источники, из религиозной солидарности присоединился к Улугбеку, чью армию он догнал уже за Чарыном, южным притоком Или, к северо-востоку от Иссык-Куля[248].

Шахрух умер 2 марта 1447 г. Ему наследовал его сын Улугбек, долгое время бывший вице-королем Трансоксианы. Улугбек был просвещенным человеком, ученым – особый интерес он проявлял к астрономии, – поэтом, устроившим при своем дворе в Самарканде блестящий центр персидской литературы. Но он был совершенно лишен жажды власти. Узбеки, как стали называть монголов из орды Шибана, обосновавшиеся в сибиро-туркестанских областях – Актюбинской и Тургайской, совершили набег на Трансоксиану, в ходе которого разграбили Самарканд, разбили знаменитую фарфоровую башню и уничтожили картинную галерею из произведений Улугбека. Улугбек, добродушный до того, что был игрушкой в руках родственников, стал жертвой родного сына – Абд аль-Латифа, поднявшего мятеж в Балхе. Абд аль-Латиф взял отца в плен и приказал его казнить (27 октября 1449 г.). Сам отцеубийца был убит через несколько месяцев (9 мая 1450 г.).

Абу-Саид

После смерти Улугбека начался новый период войн между Тимуридами. Двое его племянников, Абд-Аллах и Бабур-мирза, овладели первый – Самаркандом и Трансоксианой (1450–1451), а второй – Гератом и Хорасаном (1452–1457). Абд-Аллах был побежден и убит в 1452 г. другим Тимуридом – Абу-Саидом, внуком Миран-шаха. Интересно отметить, что эту победу, позволившую ему сесть на самаркандский трон, Абу-Саид одержал благодаря помощи узбекского хана Абул-Хайра, который, овладев линией Сырдарьи от Сыгнака до Узкенда, вмешивался в распри между Тимуридами в качестве арбитра. Так против внуков Тамерлана наметился неожиданный чингизидский реванш. Другой чингизидский реванш угрожал со стороны принцев дома Чагатая, ханов Моголистана (региона Или и Юлдуса). Моголистанский хан Есенбуга, или Есен-буга II (1429–1462), о котором нам известно, что он держал свою резиденцию на Аксу, между Иссык-Кулем, Кучой и Кашгаром, возобновил чагатаидскую традицию набегов на границы Трансоксианы, разорив Сайрам, а также города Туркестан и Ташкент (1451 и след.). Но Абу-Саид, едва севший на самаркандский трон, бросился в погоню за Есен-бугой, настиг недалеко от Таласа и рассеял его войско.

В 1457 г., после смерти Тимурида Бабур-мирзы, правителя Хорасана, Абу-Саид завладел этой провинцией. 19 июля 1457 г. он вступил в Герат. Отныне владыка Хорасана и Трансоксианы, он принялся восстанавливать тимуридскую империю в той мере, в какой это позволяли постоянные соперничество и мятежи его родственников. Чтобы ослабить чагатаидского хана Моголистана Есенбугу II, он прибег к обычной системе. Ранее (1429) Есен-буга изгнал своего старшего брата Юнус-хана, который бежал в Самарканд, к Улугбеку. В 1456 г., желая создать соперника Есен-буге, тимуридский правитель признал Юнуса легитимным ханом. С войсками, предоставленными ему Абу-Саидом, Юнус вступил в Моголистан и добился признания себя ханом в западной части страны, в районе Или, тогда как Есен-буга остался правителем восточной части, с Юлдусом и Уйгуристаном. Чуть позже Юнус двинулся на Кашгар. Он был остановлен и разгромлен между этим городом и Аксу Есенбугой, примчавшимся из Юлдуса, и эмиром Саид Али из рода Дуглат, эмиром Кашгара. Юнус вновь бежал в Трансоксиану, к Абу-Саиду (ок. 1458). Тот снова дал ему подкрепления, с которыми тот, очевидно, снова занял западную часть Моголистана, в районе Или и Иссык-Куля. Тем временем Восточный Моголистан (Юлдус и Уйгурия до Турфана) по-прежнему принадлежал Есен-буге (ум. 1462), а потом его сыну Дуст Мухаммед-хану (1462–1469), который обычно пребывал в Аксу. Так что Абу-Саиду в полной мере удалось нейтрализовать возрождающиеся силы Чагатаидов, спровоцировав раздел их владений между двумя враждующими ветвями.

На персидском направлении Абу-Саид действовал не менее энергично. Как мы видели, западная часть этой страны, Азербайджан, Арабский Ирак, Персидский Ирак с Исфаханом, Фарсом и Кирманом подпали под власть Джахан-шаха, вождя туркоманской орды Черного Барана (Кара-Коюнлу). В 1458 г. Джахан-шах пошел походом на Хорасан и захватил Герат (июль 1458 г.), но шесть месяцев спустя Абу-Саид, удалившийся в Балх, нанес на берегах Маргуба его сыну Пир Будаку сокрушительное поражение в кровавой битве, освободившей Хорасан: город Семнан между Дамганом и Реем был признан границей между владениями Тимуридов и Черного Барана (приблизительно декабрь 1458 г.). В своих собственных владениях Джахан-шаху пришлось бороться с соперничающей туркоманской ордой Белого Барана (Ак-Коюнлу), обосновавшейся в Диярбекире и еще со времен Тамерлана бывшей традиционной союзницей Тимуридов. В 1467 г., желая покончить с этими соперниками, Джахан-шах выступил на Диябекир, но 11 ноября 1467 г. он был застигнут врасплох и разбит в Киги, между Мушем и Эрзинджаном, Узун Хасаном, вождем Белого Барана, а затем убит во время бегства. В результате этой катастрофы владения Черного Барана отошли к соперничавшей с ним орде.

Узун Хасан надеялся, что эта перемена будет благосклонно встречена Тимуридами, старыми союзниками его дома, как мы уже говорили. Но Абу-Саид решил воспользоваться войной между двумя туркоманскими ордами, чтобы вернуть Западную Персию. К тому же его просил о вмешательстве сын Джахан-шаха, Хасана Али пытавшийся отстоять Азербайджан от победоносного Узун Хасана. По просьбе Хасана Али Абу-Саид объявил войну Узун Хасану, прошел через Персидский Ирак, вторгся в Азербайджан и двинулся на Карабах, в степи Нижнего Аракса и Нижней Куры, к резиденции Узун Хасана. Приближались холода, и Узун Хасан по туркоманскому обычаю уклонился от прямого столкновении. Абу-Саид решил зазимовать в Карабахе – в краю, известном мягкостью своего климата, но его движение к Араксу оказалось катастрофическим, а в Махмудабаде он оказался блокированным Узун Хасаном. Испытывая нехватку в продовольствии, он попытался прорваться, но был взят в плен туркоманами 11 февраля 1469 г. Шесть дней спустя Узун Хасан приказал его казнить. Ему было всего сорок лет.

Абу-Саид – последний Тимурид, который пытался реставрировать империю Тамерлана от Кашгара до Трансоксианы. Его поражение, бывшее результатом не столько действий врагов, сколько непрерывных мятежей членов его рода, стало и окончательным поражением дела Тамерлана. В частности, его гибель отдала орде Белого Барана всю Западную Персию. Узун Хасан, отныне бесспорный властитель Тебриза, Багдада, Шираза, Исфахана, Султание, Рея и даже Кирмана, стал в глазах мира правителем Персии (1469-1478), и его семья владела этой страной со столицей в Тебризе вплоть до прихода национальной династии Сефевидов в 1502 г.

Последние Тимуриды

В сравнении с могущественным туркоманским царством в Персии последние Тимуриды были теперь всего лишь мелкими трансоксианскими и хорасанскими удельными князьками. Но и это уменьшившееся наследственное владение было разделено между враждующими между собой родственниками. Сын Абу-Саида Ахмед-султан наследовал от него только Трансоксиану со столицей в Самарканде (1469–1494). К тому же ему пришлось воевать с родными братьями. Тем временем чагатайское ханство Моголистан, которое Абу-Саид ослабил, спровоцировав разделение между двумя соперничающими ветвями правящего дома, восстановило единство и силу. После того как правивший Юлдусом и Уйгуристаном Чагатаид Кебек II, сын и преемник Дуст Мухаммеда (ок. 1469–1472), был убит, его двоюродный дед, хан Западного Моголистана Юнус, к которому некоторое время назад примкнули дуглатские эмиры, владетели Кашгара, восстановил единство Чагатайского удела. Заручившись поддержкой своего вассала, дуглатского эмира Кашгара, Мухаммеда Хайдар-мирзы (ок. 1464–1485), он стал самым могущественным государем Центральной Азии. Ситуация перевернулась, теперь он выступал арбитром в распрях последних Тимуридов – правителя Трансоксианы Ахмеда и его брата Умар-шейха, владетеля Ферганы. Юнус неоднократно защищал Умар-шейха от посягательств Ахмеда. Так что ферганский Тимурид стал настоящим вассалом хана, который бил его, когда он бунтовал, прощал и устраивал свой двор на его территории в Анджине. Реванш дома Чингисхана над домом Тамерлана не мог быть полнее. Когда между двумя братьями, Ахмедом и Умар-шейхом, возобновились распри из-за обладания Ташкентом и Сайрамом, Юнус, взяв на себя роль арбитра, помирил их, заставив отказаться в его пользу от обоих городов (1484). Именно в Ташкенте Юнус умер в 1487 г., блестяще завершив чингизидскую реставрацию. Ахмед попытался воспользоваться его смертью, чтобы отбить Ташкент у хана Махмуда, сына и наследника Юнуса, но был разбит недалеко от этого города, на Чире, или Параке. Ташкент остался резиденцией монгольского хана.

Тимуридский принц Умар-шейх, правитель Ферганы (1469-1494), царствовавший лишь благодаря покровительству чагатаидских ханов Моголистана, умер 8 июня 1494 г. Его старший брат, правитель Трансоксианы Ахмед, тут же попытался захватить Фергану, но во время этого похода умер возле Ура-Тюбе (июль 1494 г.) и Фергана осталась у сына Умар-шейха, юного Бабура, будущего Великого Могола.

У Ахмеда остался брат по имени Махмуд и три сына: Масуд, Байсункар и Али, которые начали между собой борьбу за Трансоксиану. Все они занимали самаркандский трон, но очень недолго. Махмуд (1494–1495), тиран и развратник, умер в июле 1495 г. Масуд (1495–1499) правил в Самарканде (по данным Мирхонда[249]) или в Хиссаре (по сведениям Бабура, но те несколько месяцев, что продолжалось его царствование, он потратил на войну с братьями, пока не был ослеплен своим коварным министром. Басункар (1495–1499), недолго правивший в Самарканде в разгар всеобщей смуты, пал от руки того же предателя, что и его брат. Их кузен, правитель Ферганы Бабур, будущий завоеватель Индии, в то время совсем юный – ему было всего четырнадцать лет, – воспользовался смутой, чтобы захватить Самарканд (конец 1497 г.), но не сумел в нем удержаться. Самаркандом овладел кузен Бабура Али, последний сын Ахмеда (1498). Но эти внутренние распри спровоцировали вторжение внешнего врага. Монгольский хан Мухаммед Шейбани, отпрыск старшей ветви Чингизидов и вождь узбекской орды, искал удачу как раз в Трансоксиане. Он обосновался на северном берегу Нижней Сырдарьи и выжидал благоприятного случая, чтобы перейти реку. Безумные раздоры последних Тимуридов предоставили ему такой случай. В 1500 г. он вошел в Бухару, потом разбил лагерь перед Самаркандом. Тимуридский правитель Али совершил неосторожность, вступив с ним в переговоры. Шейбани, который под внешностью цивилизованного принца оставался степным грабителем, приказал убить наивного молодого человека и сел на трон Трансоксианы.

В это время другой потомок Тамерлана Хусейн Байкара удерживал Хорасан. Сначала, в разгар междоусобной борьбы между членами его семьи, он сумел стать властителем Джорджана и Мазендерана со столицей в Астерабаде (сентябрь 1460 г.). Изгнанный из этого княжества в 1461 г. своим кузеном, правителем Трансоксианы Абу-Саидом, он вынужден был отправиться в изгнание. Но смерть Абу-Саида резко изменила его судьбу. Признанный жителями Герата их правителем (25 марта 1469 г.), он царствовал в Хорасане до самой своей смерти (4 мая 1506 г.). Его тридцатисемилетнее правление, несмотря на то что правил он на небольшой территории, оказалось одним из самых благодетельных в восточной истории. Хусейн Байкара, резко отличающийся от своих современников добротой и милосердием, превратил свой двор в Герате в блистательный интеллектуальный центр. Он привлек туда, в частности, персидского поэта Джами, двух персидских историков (деда и внука) Мирхонда и Хондемира, великого персидского художника Бехзада и каллиграфа Султан-Али Мешхеди. Его министром (визирем) был знаменитый Алишер Навои (1441-1501), один из величайших поэтов тюркской чагатайской литературы. Писавший с одинаковой легкостью на персидском и на тюркском, он старался доказать, что тюркский, как литературный язык, может стоять наравне с персидским и даже превосходить его. В это удивительное царствование Герат был Флоренцией того, что называется тимуридским ренессансом.

Итак, потомком в четвертом колене одного из самых кровавых в истории тюркских завоевателей, одного из худших разрушителей своего времени, был персидский принц, поэт-любитель, под покровительством которого иранская цивилизация приобрела новый блеск. Более того, благодаря его визирю Алишеру Навои в этом иранском ренессансе участвовала и юная тюрко-чагатайская литература. Герат, так жестоко разрушенный Чингисханом, так сильно пострадавший от Тамерлана, вновь, наряду с Бухарой и Самаркандом, становился тем, чем был при Саманидах, но с добавлением чего-то большего, что родилось в результате гигантских перемешиваний цивилизаций, происходивших начиная с XIII в. Действительно: в декоре не явно, но чувствуются китайские мотивы, привнесенные монгольским завоеванием. Достаточно взглянуть на миниатюры Бихзада, чтобы вспомнилось это пышное цветение, которое, казалось, навеки погребено под руинами.

Но это была лишь короткая передышка среди новых вторжений, а Герат остался одиноким оазисом среди опустошенных стран и областей. Сын и наследник Хусейна Байкары Бади аз-Заман (1506-1507) с самого начала своего правления столкнулся с вторжением узбеков, с 1500 г. ставших хозяевами Трансоксианы. Узбекский завоеватель Мухаммед Шейбани вынудил Бади аз-Замана бежать в Баба-хаки, возле реки Мургаб, и вступил в Герат (1507).

Таким образом Хорасан, как Бухара и Самарканд, подпали под власть узбекских ханов дома Шейбанидов. Спустя век род Чингисхана окончательно победил род Тамерлана.

Часть третья. Последние монголы

Глава 1. Монголы России

Конец Золотой Орды

Монгольская империя исчезла не в один момент. Так, мы только что рассмотрели пример финального реванша Чингизидов над Тимуридами; он был долгим, осуществлялся периодически, в нем были собирание сил, резкие рывки, удивлявшие современников и порой вызывавшие у них ощущение, что вернулись времена Чингисхана. Но много позже реставрации, которая в XVI в. посадила на трон Тамерлана чингизидскую, хотя и тюркизированную, династию, мы увидим, как со второй половины XVII и до середины XVIII в. западные монголы будут пытаться повторить Чингисхановы успехи за счет Китайской империи. Для завершения темы здесь необходимо кратко рассказать об этих последних попытках монголов, ставших эпилогом великих походов Средневековья.

Как мы видели, результатом последних вторжений Тамерлана в дела Кипчакского ханства, или Золотой Орды, стала смена хана Тохтамыша его соперником Тимур-Кутлугом[250], также происходившим из линии Орды, или из дома Белой Орды. Тимур-Кутлуг, как мы видели, укрепил власть монголов над Россией победой, которую он одержал 13 августа 1399 г. близ Воркслы, притока Днепра, над литовских князем Витовтом, который по наущениям бывшего хана Тохтамыша пытался вмешаться в дела Орды. Тимур-Кутлугу наследовал его брат Шадибек (ок. 1400–1407), который правил в собственно Кипчаке, тогда как восточные степи отошли под власть другого отпрыска правящей династии Белой Орды, по имени Койриджак, которому покровительствовал Тамерлан. В правление Шадибека Золотая Орда опустошала пограничные земли Рязанского княжества. Точно так же в царствование хана Пулада (Болода по-монгольски), сына Тимур-Кутлуга и племянника Шадибека (ок. 1407–1412), золотоордынское войско под командованием Идику (Едигея) в декабре 1408 г. выступило в поход на Московское княжество, сожгло Нижний Новгород и Городец и осадило Москву, но ушло восвояси, получив обещание уплаты военной контрибуции.

При Шадибеке и Пуладе реальная власть принадлежала тому же Идику, вождю Ногайской, или Мангытской, Орды, которого Ибн Арабшах, его современник, изображает настоящим «майордомом». Тот же автор добавляет, что междоусобные войны возобновились, когда новый хан по имени Тимур (ок. 1412–1415?) отказался подчиняться этой диктатуре. В конце концов Тимур одержал верх и убил Идику.

В продолжительное царствование хана Кичи-Мухаммеда (между 1423 и 1459 гг.), как мы увидим, от Золотой Орды откололись Казанское и Крымское ханства. Правда, в правление Василия II Темного (1425–1462) аналогичные семейные распри парализовали и Московское княжество. Решающая схватка произошла уже в следующие царствования, между ханом Ахматом (ок. 1450–1481), сыном и преемником Кичи-Мухаммеда, и русским великим князем Иваном III Великим (1462–1505). Чтобы избавиться от сюзеренитета Золотой Орды, Иван III искал дружбы с отколовшимся от Золотой Орды крымским ханом Менгли-Гиреем и сумел завязать дружбу даже с казанским двором. Кроме того, в 1476 г. он поручил венецианцу Марко Руффо заключить третий союзный договор против сарайского двора – с туркоманом Узун Хасаном, правителем Западной Персии. Более или менее изолировав или окружив Золотую Орду, он отказался платить ей дань. В 1474 г. хан Ахмат отправил к нему послом Каракучума с требованием заплатить дань. В 1476 г. было направлено новое посольство к Ивану III с требованием приехать в Орду. Иван отказался. Ахмат, со своей стороны тоже пытавшийся окружить Москву через союз с польским королем Казимиром IV, двинулся на Москву. Иван, чтобы преградить ему дорогу, занял позицию на Оке, а потом, когда монголы пошли западнее, на Угре (1480). Там два войска долго стояли друг напротив друга. Иван отказывался «поцеловать ханское стремя», но не решался рисковать судьбой России в одном сражении. Ахмат колебался не меньше, поскольку опасался удара в спину со стороны крымского хана. В октябре, когда его войско стало страдать от холода, он отступил от Угры и с добычей вернулся в Сарай. Эта война без сражения фактически привела к освобождению России (1480).

Вскоре после этого Ахмат был застигнут врасплох и убит Ибаком, вождем шейбанидской орды, кочевавшей к востоку от Урала (1481). Шейх-Али (Шейх-Ахмет?), сын и преемник Ахмата, возобновил войну с Московским государством в союзе с литовцами (1501), но Иван III противопоставил ему союз с крымским ханом Менгли-Гиреем. В 1502 г. Менгли-Гирей напал на Сарай и разрушил его. Это стало концом Золотой Орды.

Место Золотой Орды заняли три «подханства», последовательно отделившиеся от нее: Крымское, Казанское и Астраханское.

Крымское, Казанское и Астраханское ханства

Крымское ханство было основано около 1430 г. Хаджи-Гиреем, потомком Тука-Тимура, брата Бату. Первые монеты этого правителя отчеканены в 1441–1442 гг., и нам известно, что он царствовал до 1466 г. Основанное им ханство, ограниченное на востоке Нижним Доном, а на западе – Нижним Днепром, простиралось довольно далеко на север – до Ельца и Тамбова. В 1454 г. Хаджи-Гирей сделал столицей ханства Бахчисарай, бывший Кырк-Ер, в южной части Крыма. Основанная Хаджи династия Гиреев просуществует до русского завоевания в 1771 г. и окончательного присоединения Крыма к Российской империи. Гиреи были глубоко верующие мусульмане, и их правление наложило на Крым глубокий исламский отпечаток. Однако поначалу Хаджи-Гирей понимал важность для его финансов генуэзской колонии Кафы и поддерживал с ней прекрасные отношения вплоть до своей смерти (1466). После него началась борьба за власть между его сыновьями. Сначала верх одержал второй, Нур-Девлет (1466–1469 и 1475–1477), но в конце концов победителем остался шестой, Менгли-Гирей (1469–1475 и 1478-1515). Менгли-Гирей, которому генуэзцы помогли, удерживая в плену Нур-Девлета, в 1468 г. нанес им визит вежливости. Однако турецкий султан Мехмед II направил эскадру под командованием Гедик Ахмед-паши, которая овладела Кафой (4–6 июня 1475 г.). Менгли-Гирей выступил на стороне своих союзников-генуэзцев, оборонял вместе с ними Кафу и был взят в плен османами, но через два года те отправили его в Крым в качестве вассала султана. Южный берег Крыма перешел под османскую юрисдикцию, управлял им паша, чья резиденция находилась в Кафе. Со времен Ислам-Гирея II (1584–1588) имя турецкого султана произносилась в хутбе. Однако монеты по-прежнему чеканились с именами ханов династии Гиреев. Как мы уже видели, в 1502 г. Менгли-Гирей нанес смертельный удар Золотой Орде.

Вторым ханством, образовавшимся после распада Золотой Орды, было Казанское. В царствование золотоордынского хана Кичи-Мухаммеда (1423–1459) неудачливый претендент на престол Улу-Мухаммед (потомок Тука-Тимура, брата Бату), изгнанный из Орды, обосновался со своим сыном Махмудеком в Казани, где создал независимое ханство, просуществовавшее с 1445 по 1552 г. Территория нового государства в основном совпадала с территорией древнего Булгарского царства на Средней Волге и Каме. Основное население составляли тюркоязычные черемисы и башкиры, а также финноугроязычные мордва и чуваши. В 1446 г. Улу-Мухаммед был убит своим сыном Махмудеком, в царствование которого (1446–1464) завершилось образование нового государства. Однако брат Махмудека Касим бежал к московитам, которые приблизительно в 1452 г. дали ему город на Оке, названный его именем – Касимов. Касимовское ханство, с самого основания поставленное под жесткий протекторат московских великих князей, служило им орудием для вмешательства в дела Казанского ханства. Сам Касим принимал на московской стороне участие в походах на Казань.

Третье ханство, родившееся при распаде Золотой Орды, было основано около 1466 г. принцем, которого также звали Касимом и который был внуком хана Золотой Орды Кичи-Мухаммеда. Хотя Астрахань частично унаследовала торговое значение прежнего Сарая, ханство, названное по ее имени, зажатое между нижней Волгой на востоке, нижним Доном на западе, Кубанью и Тереком на юге, сыграло в истории очень незначительную роль. Ко всему прочему, оно являлось объектом соперничества между крымскими и ногайскими (район реки Урал) ханами, которые попеременно сажали на его престол угодных им ханов.

Все эти чингизидские ханства Южной и Восточной России известны как монгольские (что классическая историография переводит ошибочным термином «татарские»). Однако хотя речь действительно идет о подлинных чингизидских династиях, монголы в Кипчаке, всегда составлявшие лишь горстку вождей среди тюркоязычной массы местного населения, уже давно тюркизировались. Под своим монгольским фасадом Крымское, Казанское и Астраханское ханства были не чем иным, как тюркскими мусульманскими ханствами, такими же, как киргизские орды Туркестана.

История этих трех ханств – это история из сопротивления русскому контрнаступлению.

Первым удары русских испытало на себе Казанское ханство. Его хан Ибрагим, сын и преемник Махмудека, сначала одержал над русскими несколько побед, даже покорил Вятку (1468), но вскоре был вынужден заключить мир и вернуть пленных. Два его сына, Ильхам и Мухаммед-Амин, начали борьбу за наследство. Когда первый победил, Мухаммед-Амин обратился за помощью к русским, которые привели его в Казань во главе целого войска и посадили на трон вместо его брата (1487). Однако в 1505 г. Мухаммед-Амин взбунтовался против русского протектората и в следующем году разбил московитскую армию.

Со смертью Мухаммед-Амина (1518) династия, основанная в Казани Улу-Мухаммедом, угасла. Началась борьба за престол между прорусской и прокрымской партиями. Великий князь Московский Василий Иванович (1505–1533) посадил на казанский трон отпрыска младшей линии Астраханской династии, Шах-Али, который с 1516 г. царствовал под его протекторатом в Касимове. Крымский хан Мухаммед-Гирей (1515–1523), сын и преемник Менгли-Гирея, тоже вмешался в борьбу и в 1521 г. сумел посадить на казанский трон своего брата, Сахи-Гирея, изгнав русского вассала. Более того: Мухаммед-Гирей и Сахиб-Гирей, соединив силы двух своих ханств, внезапно вторглись в Московское государство, застали врасплох и разгромили на Оке русскую армию и дошли до пригородов Москвы (1521). Они не решились на штурм русской столицы, но добились от воевод обязательства платить им ежегодную дань. Они пригнали огромное число пленных, которых продали в рабство на кафских рынках. В 1523 г. Мухаммед-Гирей предпринял новую попытку вторжения, но был остановлен на Оке русской армией, усиленной артиллерией.

Мухаммед-Гирей не успел воспользоваться результатом своих побед. В 1523 г. он был застигнут врасплох и убит ногайским ханом по имени Мамай, который жестоко опустошил Крым. В результате этой драмы его брат Сахиб-Гирей в 1524 г. вернулся из Казани в Крым, оставив править в Казани своего сына Сафа-Гирея. В 1530 г. русские прогнали Сафа-Гирея и посадили на его место Джана-Али, брата Шаха-Али. Став крымским ханом, Сахиб-Гирей (1532–1551) предпринял новую попытку: в Казани вспыхнуло «национальное» восстание, Джан-Али был убит, а на трон вновь приглашен Сафа-Гирей, поддержанный своим отцом Сахибом (1535). В 1546 г. русские вновь попытались возвести на трон своего давнего протеже Шаха-Али, но сразу же после ухода их войск вернулся Сафа-Гирей. Он сохранял казанский трон вплоть до своей смерти в результате несчастного случая. Как только он погиб, русские свергли его сына Утемиша и снова заменили его на Шаха-Али. Затем новое «национальное» восстание свергло Шаха-Али и призвало из страны ногаев принца Астраханского дома, Едигера. Московский царь Иван IV Грозный (1533–1584) решил наконец покончить с независимостью Казани. В июне 1552 г. он осадил город, имея сильную артиллерию[251]. 2 октября он взял город штурмом, перебил значительную часть мужского населения, женщин и детей обратил в рабство, снес мечети и присоединил территорию ханства.

Разгром Казанского ханства ознаменовал окончательный реванш России над Чингизидами. Почти тотчас последовало завоевание Астраханского ханства. В 1554 г. Иван Грозный послал на Астрахань тридцатитысячную армию, которая посадила там на трон марионеточного Чингизида по имени Дервиш, который, впрочем, происходил из правящей династии (дома Кичи-Мухаммеда). В следующем году Дервиш взбунтовался и выгнал русского резидента Мансурова. Весной 1556 г. русская армия пришла вновь, изгнала Дервиша и присоединила Астрахань к России.

Последнее чингизидское ханство, Крымское, просуществовало еще более двухсот лет, потому что династия Гиреев, признавшая над собой османский сюзеренитет, была защищена флотами и армиями Высокой Порты. Хотя Петр Великий по Карловацкому мирному договору получил Азов (1699), по условиям Фальчийского мира (1711) вынужден был вернуть крепость. В 1736 г. русские вновь овладели Азовом и даже Бахчисараем, но по Белградскому миру (1739) вновь возвратили свои завоевания. Наконец, по Кючук-Кайнарджийскому миру (1774) Россия вынудила Турцию признать «независимость» Крымского ханства. После этого русские агенты спровоцировали свержение крымского хана Девлет-Гирея III и заменили его Шахин-Гиреем, его кузеном, который сразу перешел в зависимость от Екатерины II (1777). Крымская знать вскоре подняла мятеж против Шахина, тот призвал на помощь русских. Потемкин пришел в Крым во главе семидесятитысячной армии и присоединил страну к России (1783). Несчастный Шахин-Гирей с удивлением обнаружил, что стал изгнанником, и бросился к османской границе. Турки отомстили ему, отправив на Родос, где отрубили ему голову. Так, накануне Французской революции, окончил жизнь последний из европейских Чингизидов.

Глава 2. Шейбаниды

От Шибана к Абул Хайру

По мере того как чингизидские дома в Персии, Китае, Трансоксиане и Южной России вырождались и угасали, другие ветви того же рода, задержавшиеся или забытые в северной степи, вышли на первый план и стали требовать свою долю в древних империях. Таков случай Шейбанидов.

Как мы уже знаем, дом Шейбанидов происходил от одного из внуков Чингисхана, Шибана, брата кипчакских ханов Бату и Берке. Шибан настолько отличился в 1241 г. в походе монголов на Венгрию, что, если верить Рашид ад-Дину, сохрани монголы страну под своим владычеством, он был бы назначен ее губернатором. После смерти Чингисхана, как мы говорили, Шибан получил в удел территории, расположенные к востоку и юго-востоку от Южного Урала, в том числе значительные части территории Актюбинской и Тургайской областей. В целом это была территория, занимаемая впоследствии киргизами Средней Орды (между истоком Тобола на западе и районом Семипалатинска на Верхнем Иртыше на востоке) и Малой Орды (между Уралом и Сарысу). Вероятно, орда Шибана и его преемников летом находилась между Уральскими горами, на реке Илек (приток реки Урал южнее Оренбурга) и рекой Иргиз; зимой он откочевывал ближе к Сарысу. До конца XIX в. шейбанидская орда была в тех краях не одна, поскольку, как мы видели, с нею соседствовала Белая Орда, кочевавшая в Сарысуйской степи и возле гор Улутау. Но после того, как со времен Тохтамыша правители Белой Орды стали в 1380 г. одновременно и ханами Золотой Орды, Белая Орда, видимо, почти в полном составе откочевала в Южную Россию; такое впечатление четко складывается из рассказа о «глубокой разведке» в степи, осуществленной Тамерланом в 1391 г. Видимо, тогда весь регион Сарысу и Улутау, как и Тургая, был занят Шейбанидами. Впрочем, орды, подчиненные Шейбанидам, приблизительно в середине XIV в. приняли имя озбеков, в более привычном написании – узбеков, происхождение которого до сих пор служит предметом дискуссий, но именно под ним они стали известны в истории.

Подлинным создателем могущества узбеков стал шейбанидский принц Абул-Хайр, чья жизнь полна самых разных приключений. В 1428 г., в возрасте семнадцати лет, он был провозглашен ханом своей орды на реке Тура, в Сибири, западнее современного Тобольска. Сразу после этого он отобрал у других Джучидов весь старинный улус этой ветви, расположенный восточнее реки Урал и севернее Сырдарьи. В 1430–1431 гг. он даже захватил Хорезм и разграбил Ургенч. Незадолго до 1447 г. он отнял у Тимуридов укрепленные города по линии Сырдарьи, от Сыгнака до Узкенда. Зато город Ясы (нынешний г. Туркестан) остался у Тимуридов. Впрочем, Абул-Хайр воспользовался раздорами между потомками Тимура, чтобы вмешаться в дела Трансоксианы. Так, он помог Тимуриду Абу-Саиду сесть на трон Самарканда (1451).

Власть Абул-Хайра достигла апогея; его держава раскинулась от окрестностей Тобольска до Сырдарьи, когда, приблизительно в 1456–1457 гг. он был внезапно атакован ойратами, или калмыками, то есть восточными монголами. Ойраты, как мы увидим дальше, владели огромной территорией, включавшей Большой Алтай и Хангайские горы от Тарбагатая и Джунгарии до юго-западного берега озера Байкал через районы Черного Иртыша, Урунгу, Кобдо, Улясутая, истоки Селенги и Косогол. В то время, когда их экспансия была в самом разгаре, они отправляли свои банды на грабеж как пригородов Пекина, так и Восточного Туркестана. Абул-Хайр, разбитый ими в крупном сражении, вынужден был бежать в Сыгнак и позволить им опустошить весь северный берег Средней Сыдарьи (1456–1457).

Поражение сильно поколебало авторитет Абул-Хайра. Двое вассальных вождей, происходивших, как и он, из дома Джучи, Керей и Джанибек, покинули его, чтобы попросить земель у чагатайского хана Есен-буги II, который поселил их в пограничных областях Моголистана. В последующие годы, приблизительно 1465–1466, большое число кочевых кланов, до того времени подданных Абул-Хайра, оставили его, чтобы присоединиться к Керею и Джанибеку и, как и они, жить независимо. Эти кочевники, окончательно отделившиеся от узбекского ханства, стали известны под именем кайсаков («авантюристов», «мятежников») или киргиз-кайсаков, которым мы с этого момента и будем их называть[252]. Их отделение стало значительным историческим событием, что становится понятным, если посмотреть на размер территории, которую вскоре они заняли и в которой до сих пор проживают их потомки: территория Средней Орды, то есть степи между Актюбинском и Семипалатинском, территория Младшей Орды между устьем реки Урал и Сарысу, и территория Старшей Орды между городом Туркестан и южными берегами озера Балхаш[253]. Абул-Хайр был убит в 1468 г. (точную дату установил Бартольд) в последней битве против киргиз-кайсаков, которых пытался вернуть к покорности. Приблизительно три года спустя чагатайский хан Моголистана, Юнус, окончательно рассеял узбеков-лоялистов. А отколовшиеся узбеки, то есть киргиз-кайсаки, создали в степи чисто кочевое государство, управлявшееся после смерти их первых вождей сыновьями последних: Бурундуком, сыном Керея (ок. 1488-1509) и Касымом (ок. 1509–1518). В какой-то момент Касым попытался захватить Ташкент, но после неудачи набега больше своих попыток не повторял. В жизни это был законченный классический тип кочевника, о чем он сам сообщил в любопытной речи, переданной Хайдар-мирзой: «Мы люди степи, все наше богатство заключается в лошадях; их мясо – наша любимая пища, кобылье молоко – наш лучший напиток. У нас нет домов. Наше любимое развлечение – осматривать наши стада и лошадиные табуны».

Именно из-за попытки совместить этот наследственный кочевой образ жизни с требованиями полуоседлой империи вокруг Сыгнака и потерпел неудачу Абул-Хайр. Но его история весьма поучительна. Деятельность Абул-Хайра – это деятельность Чингисхана, которому не повезло. Соединив под своей властью многие орды и подчинив огромную территорию, уже став арбитром в распрях трансоксианских Тимуридов, он увидел, как его империя рушится под ударами других, еще более диких, чем он, кочевников, и, главное, из-за отделения части подчинявшихся ему племен, которым не нравилась его склонность к оседлой жизни. А сколько в истории степи таких Абул-Хайров приходится на одного Чингисхана! Впрочем, там, где потерпел неудачу сам Абул-Хайр, добьются успеха его собственные потомки.

Мухаммед Шейбани и шейбанидское ханство в Трансоксиане

Шах-Будаг, сын Абул-Хайра, погиб в тот же год, что и отец (1468). Чагатаидский хан Моголистана Юнус, придя на помощь киргиз-кайсакам против узбеков, застал его врасплох и обезглавил в Кара-Сенгир-Тугае, между Ташкентом и Туркестаном. Сын Шах-Будага юный Мухаммед Шейбани – ему было всего семнадцать лет – начинал как авантюрист. Потеряв все, он поступил на службу к правившему в Ташкенте чагатаидскому хану Моголистана Махмуду. В награду за службу Махмуд пожаловал ему во владение (между 1487 и 1493 гг.) город Туркестан. По-прежнему с помощью Махмуд-хана, которого «Тарих-и Рашиди» упрекает за то, что вскормил змею у себя на груди, Мухаммед Шейбани в скором времени посчитал, что его силы достаточно увеличились, чтобы вмешаться в дела Трансоксианы, которую, как мы видели, распри последних Тимуридов сделали беззащитной перед внешним вторжением. Торопя события, он летом 1500 г. вошел в Бухару, где внутренние раздоры сделали невозможным какое бы то ни было сопротивление, потом, что мы тоже видели, он появился перед Самаркандом. Правивший там Тимурид, Али, совершил ошибку, придя на переговоры с ним. Шейбани приказал его убить, объявил династию Тимуридов низложенной и сел на трон Трансоксианы (1500).

В Трансоксиане Мухаммед Шейбани скоро добавил к своим владениям Хорезм, или Хиву, находившийся в зависимости от тимуридского правителя Хорасана Хусейна Байкары. В 1505–1506 гг. он осадил Хиву, которую защищал губернатор по имени Хусейн Суфи. Город был взят после десятимесячной осады. Потом пришел черед Хорасана, или Гератского царства, где только что умер Хусейн Байкара, которому наследовал бездарный Бади аз-Заман, последний иранский Тимурид. Мухаммед Шейбани начал завоевание Хорасана с осады Балха, который капитулировал (1506–1507). Герат, последняя столица Тимуридов, сдался после трех дней боев (27 мая 1507 г.). Мухаммед Шейбани гуманно обошелся с его жителями. Этот принц, которого Бабур и «Тарих-и Рашиди» изображают полудиким авантюристом, нам, напротив, кажется человеком незаурядного ума, проникнутым идеей величия своего рода, сознающим важность реставрации Чингизидов, которая совершалась в его лице и при котором блистательный тюрко-персидский ренессанс, начавшийся в Самарканде и Герате при Тимуридах, продолжался и развивался. «Являясь настоящим узбеком во всем, – отмечает Гренар, – Шейбани был образованным человеком высокой культуры, прекрасно владел персидским и арабским языками, писал неплохие стихи на тюркском, был щедр с поэтами и художниками».

Возвышению Мухаммеда Шейбани, как мы видели, способствовала другая чингизидская династия, династия чагатаидских ханов Моголистана (Или и Ташкент), представленная в то время Махмуд-ханом (1481–1508). Однако, став властелином Трансоксианы, Мухаммед Шейбани не захотел дольше терпеть опеку ташкентского Чагатаида и напал на него. Махмуд-хан позвал на помощь своего брата, который, в то время как сам он царствовал в Ташкенте, управлял (1487–1503) Аксу и Уйгурией. Но оба хана были разбиты Мухаммедом Шейбани в сражении у Акши в Фергане, к северо-востоку от Коканда и к северо-западу от Андижана (июнь 1503 г.). Махмуд-шаха и Ахмеда Мухаммед Шейбани взял в плен. Впрочем, он довольно любезно обращался с ними и скоро отпустил на свободу, чтобы, как он выразился, отблагодарить их за совершенные ими ошибки, которым он обязан своим успехом; но Ташкент и Сайрам он удержал в своих руках. Кроме того, он потребовал в жены своему сыну дочь Махмуд-хана: таким образом он хотел соединить две сохранившиеся ветви Чингизидов – Джучиеву и Чагатаеву. В 1508–1509 гг. Махмуд-хан вновь попал в руки Мухаммеда Шейбани, и тот казнил его рядом с Ходжентом, заявив, что политик может даровать помилование один раз, но если он делает это повторно, то он дурак.

Мухаммед Шейбани, повелитель Западного Туркестана, Трансоксианы, Ферганы и Хорасана, создал узбекскую империю – мощнейшую державу Средней Азии, когда он вступил в конфронтацию с Персией.

Персия, в течение четырех с половиной веков находившаяся то под тюркским, то под монгольским владычеством (1055–1502), незадолго до того восстановила независимость. Национальная династия Сефевидов (1502–1736), только что взошедшая на трон, изгнав туркоманскую орду Белого Барана, намеревалась восстановить территориальную целостность Ирана, отбив у узбеков Хорасан. Впрочем, Сефевиды и Узбеки противостояли друг другу во всем. Первые – иранцы, вторые – монголо-тюрки, первые – пламенные шииты, вторые – твердые в вере сунниты. Война межэтническая, как это часто бывает, приняла облик войны религиозной. В двойном качестве защитника суннизма и потомка Чингисхана Шейбани предложил сефевидскому шаху Исмаилу отречься от «шиитской ереси» и покориться, в противном случае узбеки дойдут до Азербайджана и «обратят его в истинную веру мечом». Намекая на происхождение сефевидской династии (а она, как известно, произошла из семьи шиитских шейхов), узбекский монарх послал персидскому шаху чашу дервиша, предлагая вернуться к роду занятий его предков, а светскую власть оставить потомку Чингисхана; на эту наглость шах Исмаил ответил, что раз уж он дервиш, то отправится – вместе со своим войском – в паломничество к гробнице имама Резы в Мешхеде, в самом сердце Хорасана.

Персидский шах сдержал слово. Мухаммед Шейбани подвергся с тылу удару киргизов, которые нанесли поражение его сыну Мухаммед Тимуру[254]. Воспользовавшись этим отвлекающим ударом, шах Исмаил вторгся в Хорасан и вошел – как поклялся – в Мешхед. Мухаммед Шейбани, ждавший его в Мерве, был побежден и убит возле этого города 2 декабря 1510 г.

Эта победа имела широкий резонанс на Востоке. Восстановитель иранской независимости убивает восстановителя могущества Чингизидов, наследник великих сасадинских царей побеждает и отправляет на смерть потомка Чингисхана – это говорило, что времена изменились, что после стольких веков пережитых вторжений оседлый житель начинает брать реванш над кочевником, культура – над степью. Легенда утверждает, что персидский монарх – символ этого реванша – приказал сделать из черепа шейбанидского хана чашу и, как новый вызов, отправил кожу с его головы, набив ее соломой, другому тюркскому монарху – османскому султану Баязиду II.

Казалось, династии Шейбанидов и узбекской державе пришел конец. Примчался наследник Тимуридов Бабур, будущий император Индии, который после своего изгнания из Трансоксианы выкроил себе небольшое королевство в Кабуле, и с помощью войск, предоставленных ему шахом Исмаилом, триумфатором вошел в Самарканд (октябрь 1511 г.). После Самарканда свои ворота ему открыла Бухара, тогда как узбеки отступили до Ташкента. Тимуридская реставрация в Трансоксиане, подкрепившая иранскую реставрацию в Хорасане, казалась полной. Но тут для Бабура начались непредвиденные сложности. Персы, у которых он просил помощи и чей сюзеренитет над собой он признал, были шиитами. Население Бухары и Самарканда, твердые приверженцы суннизма, упрекало его за союз с «еретиками» и отшатнулось от него: религиозные предпочтения взяли верх над тимуридским лоялизмом. Воспользовавшись этими религиозными раздорами, вернулись узбеки. Персидский военачальник Неджм Сани и Бабур дали им большое сражение при Хаджидаване, севернее Бухары (12 декабря 1312 г.), но были побеждены, а Неджм убит. Бабур, окончательно отказавшись от Трансоксианы, удалился в свое Кабульское королевство, где выжидал момента, когда отправится на завоевание Индии, что произойдет семь лет спустя.

Бухара, Самарканд и вся Трансоксиана вернулись под власть узбеков. Амударья стала границей между сефевидским Ираном и узбекским ханством, как некогда была ею между сасанидским Ираном и гуннскими ордами.

Реставрированная таким образом семья Шейбанидов царствовала в Трансоксиане целый век – с 1500 по 1599 г. Главной столицей считался Самарканд, но Бухара часто отдавалась в удел либо членам правящей династии, не менее влиятельным, чем сам хан, либо объявленным наследникам престола. В Ташкенте также правили свои местные Шейбаниды. Эта династия, монгольская по происхождению, но полностью тюркизированная по языку и культуре, разделилась на ряд измельчавших ветвей, как прежде Тимуриды. Однако, в отличие от Тимуридов, она сумела сохранить хотя бы минимальное единство перед лицом внешнего врага.

При хане Кучкунджи (1510–1530), дяде Мухаммеда Шейбани, узбеки отобрали у Персии часть Хорасана с Мешхедом и Астерабадом (1525–1528). Персидский шах Тахмасп (1524–1576) отбил у них эту область после победы, которую одержал над ними 26 сентября 1528 г. близ Турбет-и Шейх-Джем, между Мешхедом и Гератом. Тимурид Бабур, ставший в 1526 г. султаном Индии, попытался воспользоваться разгромом узбеков, чтобы отобрать у них Трансоксиану. Его сын Хумаюн в союзе с Тахмаспом занял Хисар, к северу от Амударьи, но вынужден был оставить город, когда Тахмасп покинул этот театр военных действий, чтобы сосредоточить силы на западе, на войне против османов (1529). Кучкунджи в год своей смерти (1529–1530) отбросил персов и Тимуридов на юг от Амударьи. Хан Убайдулла (1533–1539), племянник Мухаммеда Шейбани и Кучкунджи, успешно противостоял персидскому шаху Исмаилу II. Абдулла II, самый выдающийся из Шейбанидов после Мухаммеда Шейбани, объединил владения семьи, раздробленные между его родственниками. Таким образом он стал владыкой Бухары в 1557-м, Самарканда в 1578-м и Ташкента в 1582 г. Сначала правивший от имени своего отца Искандера (1560–1583), он царствовал самостоятельно с 1583 по 1598 г. Чтобы обезопасить Трансоксиану от набегов киргиз-кайсаков, он весной 1582 г. совершил поход в степи Младшего жуза до гор Улутау, между Сарысу и Тургаем. Также он совершил поход в Кашгарию, в ходе которого разорил территории Кашгара и Яркенда. Наконец, он на некоторое время отвоевал у Персии Хорасан, включая Герат, сдавшийся после девятимесячной осады, Мешхед – священный для шиитов город, который не сумел удержать юный шах Аббас и который узбеки, как правоверные сунниты, добросовестно ограбили, уничтожив часть населения. Абдалла II отнял у Персии даже Нишапур, Себзевар, Эсфарайен и Тебес – короче, все хорасанские города от Герата до Астерабада. Что же касается Балха, он с 1582 г. был вице-королевством, созданным для Абдалмумина, сына Абдуллы.

Но в последние годы удача отвернулась от Абдуллы II. В 1597 г. персидский шах Аббас Великий близ Герата одержал над узбеками крупную победу, которая освободила от них Хорасан. Сын Абдуллы Абдалмумин поднял против отца мятеж, и киргизы воспользовались этими раздорами, чтобы разграбить земли вокруг Ташкента. Абдулла умер в начале 1598 г., успев увидеть, как рушится дело его жизни. Наследовавший ему Абдалмумин был убит через шесть месяцев. Это стало концом династии Шейбанидов.

Итак, эта династия правила Трансоксианой чуть меньше века. За это время она сумела восстановить власть Чингизидов над Бухарой и Самаркандом. Но каждый раз – при Мухаммеде Шейбани и при Абдулле II – едва она считала возможным ступить на иранскую землю, в Хорасан, персидские шахи отбрасывали ее назад. Можно сказать, что, когда выстраивались империи, две страны разделились по этническому принципу – Персия осталась персам, а Туркестан – тюркам.

Бухарское ханство при Аштраханидах и Мангытах

Тогда Трансоксианское узбекское ханство перешло к другой династии – Джанидам, или Аштраханидам.

Когда в 1554 г. Россия присоединила Астраханское ханство, один из принцев правившей в Астрахани ветви Чингизидов (дом Орды и Урус-хана), по имени Яр Мухаммед, и его сын Джан бежали в Бухару, к шейбанидскому хану Искандеру (1560–1583), который отдал свою дочь в жены Джану. Поскольку мужская линия Шейбанидов угасла в 1599 г. в лице Абдалмумина, бухарский трон по наследству отошел к Аштраханиду Баки Мухаммеду, сыну Джана и наследницы Шейбанидов.

Династия Аштраханидов царствовала над Трансоксианой со столицей в Бухаре с 1599 по 1785 г. Также она владела Ферганой до 1700 г., когда образовалось независимое Кокандское ханство, и Балхом, служившим уделом для назначенных наследников престола вплоть до завоевания города правителем Персии Надир-шахом в июле 1740 г. 22 сентября 1740 г. Надир-шах, победивший узбеков благодаря своей артиллерии, появился перед Бухарой. Аштраханидский хан Абулфейз (царствовал в 1705–1747 гг.) вынужден был признать его сюзеренитет и согласиться на установление южной границы Бухарского ханства по Амударье.

Среди монгольских кланов, соединивших в начале XVI в. свою судьбу с фортуной Мухаммеда Шейбани, был клан Ногаев, или Мангытов, пришедший из степи между устьями Волги и Урала, где кочевала орда этого имени. При Аштраханидской династии клан Мангытов приобрел в Бухаре огромное, все возрастающее влияние, так что во второй половине XVIII в. его вожди играли роль майордомов. При последнем Аштраханиде Абул Гази вождь Мангытов Масум Шах Мурад, женившийся на дочери этого хана, стал настоящим монархом. Масум Шах в конце концов сам взошел на трон (1785–1800). Масум попытался закрепиться на южной берегу Окса, в стороне Мерва и Балха, отобрав эти территории у эмира Афганистана Тимур-шаха Дуррани[255]. Однако Балх был присоединен к Бухарскому ханству только в 1826 г., а уже в 1841 г. окончательно отвоеван афганцами.

Мангытская династия царствовала в Бухаре с 1785 по 1920 г. В 1866 г. она вынуждена была признать над собой протекторат России. В 1920 г. последний потомок Чингисхана был свергнут советской властью.

Хивинское ханство

Как мы видели, узбекский завоеватель Мухаммед Шейбани овладел (в 1505–1506 гг.) как Трансоксианой, так и Хорезмом, или Хивой. После смерти Мухаммеда Шейбани в сражении под Мервом (декабрь 1510 г.), когда победители-персы оккупировали Трансоксиану и Хорезм (1511–1512), население Ургенча и Хивы, твердые в вере сунниты, поднялось против персидских военачальников-шиитов и изгнало их войска. Вождь боковой ветви Шейбанидов, Ильбарс, вставший во главе восстания, основал независимое от Бухары ханство.

Шейбанидская династия царствовала в Хорезме с 1512 по 1920 г. Помимо ее основателя Илбарса (1512–1525), мы отметим Хаджи Мухаммед-хана (1558–1602), в царствование которого бухарский хан Абдулла II на некоторое время завоевал Хорезм (1594, 1596). При Араб Мухаммеде (1603–1623) был полностью уничтожен русский отряд в тысячу человек, шедший на Ургенч. Около 1613 г. Хорезм подвергся набегу калмыков, которые ушли, нагруженные добычей. В середине царствования Араб Мухаммеда Ургенч, оставленный вследствие пересыхания левого рукава Амударьи, был заменен в качестве столицы Хивой.

Самым знаменитым хивинским ханом остается Абу-л-Гази Бахадур (1643–1665). Это один из величайших историков, писавших на тюркском чагатайском языке, автор «Шаджаре-и Тюрк»[256], столь ценной для изучения истории Чингисхана и Чингизидов, особенно дома Джучи, к которому принадлежал автор. Как хан, он отразил нападение пришедших пограбить район Кята калмыков-кошеутов, чей вождь Кунделунг Убаша, застигнутый врасплох, был разбит и ранен (1648), затем нападение калмыков-торгутов, которые явились грабить окрестности Хазараспа (1651–1652). Также он вел войну с бухарским ханом Абдулазизом и в 1661 г. разорил окрестности этого города.

Хивинский хан Ильбарс II убийством персидских послов навлек на себя гнев шаха Персии Надира. В октябре 1740 г. Надир-шах выступил походом на Хорезм, принудил к капитуляции крепость Канках, в которой укрылся Ильбарс, и взял Хиву (ноябрь). Менее милосердный здесь, чем в Бухаре, он приказал казнить Ильбарса, оскорбившего его, как мы видели, в лице его послов. С 1740 г. до смерти Надира (1747) хивинские ханы были полными вассалами Персии. В 1873 г. хивинский хан Саид Мухаммед Рахим-хан был вынужден признать над собой российский протекторат. В 1920 г. последний Чингизид Хивы, Саид Абдулла-хан, был свергнут советской властью.

Кокандское ханство

Как мы уже знаем, Фергана входила в состав Трансоксианского ханства в эпоху Шейбанидов и при первых Аштраханидах. Но при Аштраханидах эта принадлежность стала чисто номинальной, значительная часть Ферганской области подпала под власть киргиз-кайсаков, не говоря уже о местной власти ходжей, обосновавшихся в Чадаке, к северу от Сырдарьи. Около 1710 г. Шейбанид по имени Шахрух, происходивший от Абул-Хайра, уничтожил власть этих ходжей и сумел основать в Фергане независимое узбекское ханство с Кокандом в качестве столицы (ок. 1710–1876).

Кокандский хан Ирдана, или Эрдени, в 1758 г. был вынужден признать сюзеренитет Китая, чьи армии вышли на его границы (см. ниже). Он попытался сформировать против китайцев коалицию с эмиром Афганистана Ахмедом Даррани, но маневры войск Дуррани между Кокандом и Ташкентом в 1763 г. не дали результата.

С 1800 по 1809 г. кокандский хан Алим удвоил площадь своего государства, присоединив Ташкент. Мухаммед Умар, брат и преемник Алима (ок. 1809–1822), присоединил еще и город Туркестан (1814). При Мухаммеде Али, или Мадали, сыне и преемнике Умара (ок. 1822–1840), киргиз-кайсаки Большой Орды между городом Туркестаном и южными берегами озера Балхаш признали над собой сюзеренитет Кокандского ханства, которое тогда находилось в апогее своего могущества. Но незадолго до 1865 г. бухарский хан отвоевал Ташкент, который, впрочем, русские отбили у бухарцев в июне того же года (1865). В 1876 г. Кокандское ханство было присоединено к России.

Сибирские Шейбаниды

В XV в. в Западной Сибири, в городке Искер, или Сибирь, на Среднем Иртыше, к юго-востоку от современного Тобольска, возникло тюрко-монгольское ханство, правители которого, «происходящие от Тайбуги-беки», не принадлежали к роду Чингизидов. Но Чингизиды из дома Шибана, кочевавшие к югу от Уральских гор и у истоков реки Тобол, очень скоро захватили всю область восточнее этой реки. Это, как мы знаем, район Туры, левого притока Тобола, где вождь дома Шейбанидов Абул-Хайр в 1428 г. был провозглашен ханом. Около 1480 г. другой шейбанидский принц, принадлежавший к младшей ветви, Ибак (ум. в 1493 г.), окончательно отнял у сибирских ханов «город» Тюмень возле слияния Туры и Тобола (это тот самый Ибак, который, как мы видели, в 1481 г. напал на хана Золотой Орды Ахмета и убил его). Кучум, внук Ибака (ок. 1556–1598), воевал против сибирского хана Едигера. Тот обратился за помощью к русскому царю Ивану Грозному (1556). Тем не менее между 1453 и 1569 гг. он был побежден и убит Кучумом, который стал повелителем Сибирского ханства. Для упрочения своей власти Кучум согласился признать сюзеренитет царя, но, едва утвердившись на престоле, начал с Россией борьбу за протекторат над остяками и атаковал укрепленные торговые фактории, построенные русскими купцами Строгановыми. Помимо этого Кучум усердно распространял в Сибири ислам.

Иван Грозный послал против Кучума казацкого предводителя Ермака Тимофеевича (1579)[257]. Со своей стороны Кучум доверил командование своими войсками – тюрко-монгольскими воинами и местными ополчениями вотяков и вогулов – своему племяннику Махметулу (Мухаммед-кули), который стал в укрепленном лагере, возле устья Тобола, под горой Чуваш, чтобы прикрыть подступы к Сибири. Но в 1581 г. русские, благодаря своим пищалям, овладели этой позицией и взяли город Сибирь, откуда бежал Кучум.

Тем не менее старый Кучум продолжил партизанскую войну. В 1584 г. он застал врасплох Ермака на одном из островов на Иртыше. Казацкий предводитель утонул во время бегства, его соратники погибли, а Кучум вновь овладел Сибирью.

Русским пришлось завоевывать ханство шаг за шагом, основывая, по мере продвижения, укрепленные поселения в Тюмени (1586), Тобольске (1587), Томске. Кучум, побежденный в последнем сражении на Оби 20 августа 1598 г., бежал к ногаям, где был убит (1600). Его сопротивление стало последним отблеском славы в истории северных Чингизидов.

Глава 3. Последние Чагатаиды

Подъем Моголистана после Тамерлана: Увайс-хан и Есен-буга

Мы уже видели, что Чагатайское ханство – Моголистан, как называли его тюркские и персидские историки, – придя в полнейший упадок в эпоху Тамерлана, в XV в. пережило неожиданное возрождение. Вспомним, что это ханство включало часть собственно Моголистана, то есть района Иссык-Куля вокруг Токмака и Каракула, бассейн Или и его притоков, Текеса и Кунгеса, бассейн Каратала, бассейн Эби-Нура и Манаса; а также Уйгуристан, или древнюю страну уйгуров, то есть район Кучи, Карашара и Турфана, или Кара-Ходжи. Добавим к этому Кашгарию, или Алтишар, с городами Кашгар, Яркенда и Хотан, область, которая под сюзеренитетом чагатаидских ханов образовывала родовую вотчину эмиров Дуглатов, монголов по происхождению, как и Чагатаиды, и практически равных им по могуществу в этом регионе.

Многие чагатаидские ханы XV в., очевидно, были интересными личностями, что угадывается по фрагментарным характеристикам из «Тарих-и Рашиди». Один из них, Увайс-хан (ок. 1418–1428), упомянут как организатор ирригационных работ в оазисе Турфан, или Кара-Ходжа. Правоверный мусульманин, он воевал против ойратов, или калмыков, то есть против западных монголов, которые были «язычниками», и попал в плен к их вождю Эсэн (по-китайски Е-сянь) – тайши (или тайчи), сыну их хана Тогона. Ойратские ханы, хотя и были чистокровными монголами, не принадлежали к роду Чингизидов; поэтому, как отмечает «Тарих-и Рашиди», Есен обращался с Увайс-ханом с великим почтением и вскоре отпустил на свободу. При втором поражении, которое он потерпел от Эсэна в битве в районе Или, Увайс, чей конь был убит, спасся лишь благодаря преданности своего вассала Саида Али, главы дома Дуглатов и владельца Кашгара, который отдал ему собственную лошадь и оказался настолько везучим, что тоже спасся от врагов. При третьей битве с ойратами Увайс вновь попал в плен. В этот раз он получил свободу, лишь отдав свою сестру в жены Эсэн-тайши. Как мы уже видели ранее, когда рассматривали ситуацию в Трансоксиане, все вожди второстепенных орд стремились облагородить свое потомство, женясь на чингизидских принцессах.

После смерти Увайс-хана (1429) два его сына, Юнус и Есенбуга, или Есен-буга II, начали борьбу за трон, вернее, начали ее сторонники того и другого, поскольку старшему, Юнусу, было не больше тринадцати лет. Впрочем, верх одержал младший, Есенбуга II, а Юнус бежал в Самарканд, к Тимуриду Улугбеку.

Итак, Есен-буга II, несмотря на свою молодость, правил всем Моголистаном (1429–1462). Дуглатский эмир Саид Али, который помог ему взойти на трон, стал еще более могущественным, чем был. В это время Дуглаты, под сюзеренитетом чагатаидского хана, владели Аксу, Баем и Кучей, но на некоторое время потеряли Кашгар, отнятый у них трансоксианскими и хорасанскими Тимуридами Шахрухом и его сыном Улугбеком. Впрочем, приблизительно в 1433–1434 гг. Саид Али сумел отбить Кашгар у наместников Улугбека. «Тарих-и Рашиди» славит его правление, способствовавшее возрождению Кашгара, и то внимание, которое он уделял сельскому хозяйству и скотоводству.

Есен-буга II, как мы видели, воевал с тимуридским правителем Трансоксианы Абу-Саидом. В 1451 г. он возглавил грабительский набег на Сайрам, город Туркестан и Ташкент на северной границе тимуридского государства. Абу-Саид, как было сказано, пустился за ним в погоню до Таласа. Есен-буга еще раз атаковал тимуридскую империю со стороны Андижана в Фергане. Тогда Абу-Саид решил разделить силы дома Чагатаидов. Он вызвал из Персии, из Шираза, где тот жил в изгнании, Юнуса, старшего брата Есен-буги, и дал ему войско для борьбы с тем. Получив такую поддержку, Юнус добился признания себя ханом западной части Моголистана, в районе Или, тогда как Есен-буга остался правителем восточных областей: Аксу, Юлдуса и Уйгуристана (1456). Чуть позже Юнус попытался также подчинить и Кашгар. Владетель Кашгара, дуглатский эмир Кашгара Саид Али позвал на помощь Есен-бугу. Тот примчался из Юлдуса, соединил свои войска с войсками Саида Али, и вдвоем они обратили Юнуса бегство в Хван-и Саларе, на северо-востоке Кашгара, на дороге из Аксу. Покинутый всеми, Юнус бежал в Трансоксиану к Абу-Саиду за помощью, получив которую смог поправить свои дела в районе Или и Иссык-Куля.

Есен-буга, оставшийся властителем Аксу, района Юлдуса и Моголистана, умер в 1462 г. Его сын Дуст Мухаммед, неопытный молодой человек (ему было всего семнадцать), поссорился с муллами из-за своего безнравственного образа жизни и с могущественной семьей Дуглатов из-за того, что ограбил Кашгар. Он умер очень вовремя, до того, как вспыхнул всеобщий мятеж против него. Его дядя Юнус, хан Или и Иссык-Куля, тотчас же завладел Аксу, городом, который в ту пору считался «столицей» Моголистана. Сторонники Дуст-Мухаммеда спасли его маленького сына Кебека II и увезли в Уйгурию, в Карашар (Джалих), где провозгласили его ханом. Но четыре года спустя те же сторонники убили ребенка и принесли его голову Юнусу. Хотя это убийство сделало Юнуса единственным властителем всего Моголистана, он выразил лишь отвращение к убийцам, которых приказал казнить (1472).

Юнус и реванш Чагатаидов над домом Тамерлана

После восстановления своей власти над Аксу Юнус столкнулся лишь с одной серьезной угрозой – вторжением ойратов (или калмыков) под командованием Амасанджи-тайши, сына Эсэн-тайши. Ойраты атаковали Юнуса возле Или (Айла, как называет ее «Тарих-и Рашиди»), нанесли поражение и вынудили отступить к городу Туркестан. Но, судя по контексту, речь идет об обычном набеге кочевников, не имевшем политических последствий. После ухода ойратов Юнус вернулся с берегов Сырдарьи на берега Или, из полуоседлой страны в страну кочевую. Тем самым он завоевывал симпатии моголистанских племен, которые требовали, чтобы их хан, как истинный Чингизид, забыл свои городские привычки и ширазскую культуру и вел бы такую жизнь, какую вели его предки, живя в палатке. В это время городами, зависимыми от Моголистана, Кашгар и Яркенд, управляли два сына дуглатского эмира Саид Али, сначала Саниз-мирза (1458–1464), затем Мухаммед Хайдар I (1465–1480). «Тарих-и Рашиди» уверяет, что Саниз, жестокий, но щедрый, правил так хорошо, что в Кашгаре его правление вспоминали как золотой век. После него Мухаммед Хайдар сначала мирно правил Кашгаром и Яркендом под сюзеренитетом хана Юнуса. Но Абу-Бекр, сын Саниза и, следовательно, племянник Мухаммед Хайдара, очень скоро нарушил этот мир. Завладев сперва Яркендом, он затем отнял у других принцев семейства Дуглат город Хотан. После этого он повел себя как независимый государь. Мухаммед Хайдар попросил против мятежного племянника помощи Юнус-хана, но Юнус и он дважды были разбиты Абу-Бекром под Яркендом (1479–1480). После этой двойной победы Абу-Бекр отнял и Кашгар у своего дядюшки, который вынужден был бежать в Аксу, к хану Юнусу (1480).

Хотя Юнусу не удалось навязать свою волю участникам дуглатской междоусобицы в самом Кашгаре, конец его царствования отмечен весьма значительными успехами на китайском и трансоксианском направлениях. Действительно, «Мин-шэ» («История династии Мин») говорит нам, что в 1473 г. султан Турфана по имени Али (Ха-ли) захватил у киданьской династии, вассала Китая, оазис Хами в пустыне Гоби. Колонна китайских войск, посланная в Турфан, не смогла «вступить в соприкосновение» с агрессором, который, едва только она ушла, снова занял Хами. В 1476 г. этот же Ха-ли отправил к китайскому двору посольство с «данью». Если хронологические данные «Мин-шэ» верны, то годы царствования Ха-ли совпадают со временем царствования Юнус-хан[258].

Как бы то ни было, но хан Юнус, о чем уже говорилось, воспользовался упадком династии Тимуридов, чтобы вмешаться в качестве арбитра в дела Трансоксианы. Два тимуридских принца, сыновья султана Абу-Саида, Ахмед, правитель Самарканда, и Умар-шейх, правитель Ферганы, растрачивали последние силы в бесперспективной борьбе за обладание Ташкентом, которым завладел второй. Юнус неоднократно защищал Умар-шейха от Ахмеда. Вследствие этого тимуридское Ферганское княжество фактически попало в вассальную зависимость от него. В конце концов, он воспользовался своей ролью арбитра и честного посредника, чтобы отобрать в свою пользу предмет борьбы – города Ташкент и Сайрам (1484). Юнус сделал Ташкент своей резиденцией и умер там в 1486 г.

Обосновавшись в таком старом городе, как Ташкент, на краю густонаселенной Трансоксианы, Юнус-хан осуществил мечту своей жизни. С тех пор, как этот Чингизид совсем юношей попробовал в годы изгнания в Ширазе шарм персидского образа жизни, он не переставал с ностальгией вспоминать о нравах оседлых жителей. Из чувства долга перед своими «монголами» он годами вел кочевую жизнь в долине Или и Юлдуса и на склонах Тянь-Шаня. Но это явно была жертва монаршему долгу. Его портрет, нарисованный в «Тарих-и Рашиди» по личным впечатлениям, сообщенным Мухаммед Хайдару Насыр ад-Дин Убайдуллахом[259], показывает изумление рассказчика: «Я ожидал найти монгола, а увидел человека с большой бородой, персидского типа внешностью, элегантного, с утонченностью в языке и манерах, редкой даже среди персов». Итак, став хозяином Ташкента, старый Юнус (ему тогда было около восьмидесяти лет) решил в нем остаться. Часть кочевников из его окружения, испуганная самой мыслью о том, что придется вести оседлую жизнь, как таджики, покинула его и поспешила вернуться в милые их сердцу степи Юлдуса и Уйгуристана. Они увели с собой второго сына Юнуса, его наследника Ахмеда, который, видимо, разделял их любовь к вольной жизни. Хан не стал их преследовать, поскольку присутствие среди них Ахмеда гарантировало их лояльность.

После смерти отца Ахмед царствовал в этой части ханства – Или, Юлдус и область Турфана – до своей смерти (1486–1503). Комфортно чувствуя себя в степи, он успешно воевал, с одной стороны, против ойратов, или калмыков, с другой – против киргиз-кайсаков. «Тарих-и Рашиди» говорит, что ойраты дали ему почтительное прозвище Алаша (Убийца). Около 1499 г. он отнял у дуглатского эмира Абу-Бекра Кашгар и Янги-Хисар. Внутри своего государства этот энергичный Чингизид провел серию походов и казней с целью усмирить вождей мятежных племен.

Китайская история «Мин-шэ» рассказывает нам о походах Ахмеда – «А-ха-ма, султана Турфана» – на оазис Хами. В 1482 г. Хами был отвоеван у Чагатайского ханства потомком местной киданьской династии принцем Хашанем, поддержанным Китаем. В 1488 г. Ахмед убил Хашаня, заманив его в западню, и захватил его страну. В следующем году китайские протеже отбили Хами. В 1493 г. Ахмед захватил в плен правителя Хами и китайского резидента. Пекинский двор ответил на это закрытием границ для пришедших из Турфана караванов и изгнанием из Ганьсу купцов уйгурского происхождения. Это, по словам «Мин-шэ», вызвало такое недовольство в стране уйгуров и чагатаев против Ахмеда, что тот был вынужден оставить Хами под властью местной династии, то есть под китайским влиянием.

Чагатаиды отброшены на восток Тянь-Шаня. Влияние тимуридского ренессанса в Кашгарии. Историк Хайдар-мирза

В то время как Ахмед царствовал в Аксу и Турфане над Восточным Моголистаном и Уйгуристаном (1486–1503), его старший брат Махмуд наследовал их отцу Юнусу в Ташкенте и Западном Моголистане (1487–1508). Последние самаркандские Тимуриды, как мы видели, пытались отбить у Махмуда Ташкент, но были разбиты им возле этого города, на реке на Чир, или Парак, а Ташкент остался резиденцией монгольского хана (1488). К сожалению, Махмуд совершил грубую ошибку, приняв у себя знаменитого Мухаммеда Шейбани, низведенного в тот момент на уровень обычного авантюриста и поставившего свою саблю на службу хану. Довольный его службой, Махмуд дал ему во владение город Туркестан (между 1487 и 1493 гг.). С подкреплениями, которые ему предоставил излишне доверчивый Махмуд, Мухаммед Шейбани, как мы уже знаем, отобрал у последних Тимуридов Бухару и Самарканд и стал правителем Трансоксианы (1500). Вот тут Махмуд пожалел о своей доброте. Едва став правителем Трансоксианы, Мухаммед Шейбани выступил против него. Махмуд призвал на помощь своего брата Ахмеда, который тотчас примчался из Уйгурии в Ташкент, но Шейбани в битве при Акши, к северо-востоку от Коканда, в Фергане, победил в взял в плен обоих братьев. В этот раз он обошелся с ними, как мы видели, любезно, хотя и поиронизировал над наивностью Махмуда, которой он был обязан своими успехами, и вскоре отпустил на свободу (1502–1503), но, разумеется, оставив Ташкент и Сайрам себе. Ахмед вскоре после этого умер в Аксу от паралича (зима 1503/04 г.). А Махмуд сделал глупость, вторично попав в руки Мухаммеда Шейбани, который в этот раз казнил его близ Ходжента (1508-1509).

Смерть Махмуда обозначила дату окончательного отстранения от власти Чагатаидов Западного Туркестана. Отброшенные на восток Тянь-Шаня, они продержатся там еще целый век. Старший сын Ахмеда, Мансур-хан, после смерти отца был признан ханом в Уйгуристане, Турфане, Карашаре (Джалихе) и в Куче. Он процарствовал в этом районе сорок лет (1503–1543). Начало его царствования было бурным. Дуглатский эмир Кашгара Абу-Бекр вступил в Аксу, где разграбил сокровищницу Чагатаидов, после чего разрушил города Куча и Бай. В 1514 г. младший брат Мансура, Саид-хан, в свою очередь отнял у Абу-Бекра Кашгар (май – июнь 1514 г.), Яркенд и Хотан и вынудил его бежать в Ладак. Отметим, что в этой войне против мятежного Дуглата Саиду помогал один из членов той же семьи, оставшийся верным дому Чагатая, – историк Дуглат-мирза. Саид царствовал в собственно Кашгарии (1514–1533)[260], тогда как его старший брат Мансур, как мы видели, царствовал в Моголистане (Или, Юлдус) и Уйгуристане (1503–1543). Согласие между братьями обеспечило Центральной Азии прочный мир. «Путешественники могли ездить из Ферганы в Хами и Китай в полнейшей безопасности», – уверяет «Тарих-и Рашиди».

«Тарих-и Рашиди» Хайдар-мирзы (Мухаммеда Хайдара II), наследника рода Дуглатов, свидетельствует об относительно высокой культуре потомков Чагатая и дома Дуглатов в эту эпоху. Как мы видели, среди Чагатаидов хан Юнус (1456–1486), впрочем проведший юность в Ширазе, обладал манерами и элегантности перса. Точно так же и Хайдар-мирза (1499 или 1500–1551) являет нам совершенный тип монгольского принца[261], полностью трансформированного средой. Знал ли он монгольский язык? Не факт, ибо для столь искренне верующего мусульманина монгольский язык, язык предков, очевидно, был не чем иным, как языком «язычников». Его родным языком, как и языком его семьи, уже давно был чагатайский тюркский. Однако свою историю монголов Центральной Азии, известную под названием «Тарих-и Рашиди»[262], он написал на персидском, тогда как его сосед и друг, Тимурид Бабур, автор, как и он, бессмертных «Мемуаров», оставался верным тюрско-чагатайскому наречию. Наличие столь образованных людей показывает, что Восточный Туркестан, бывшее ханство Восточный Чагатай, в первой половине XVI в. оставалось блестящим интеллектуальным центром. Хотя на него не падал отблеск старого трансоксианского литературного очага – и ни Кашагр, ни Аксу, ни Турфан не могли в этом отношении соперничать с Бухарой и Самаркандом, – именно влияние Бухары и Самарканда оказалось там достаточно сильным, чтобы приобщить всю эту страну к тюрко-персидскому ренессансу, с которым связано имя Тимуридов. Близкая дружба Хайдар-мирзы с великим Бабуром, который был последним тимуридским правителем Бухары и – не будем об этом забывать – станет основателем Индийской империи – доказывает, что все эти ханы из дома Чагатая и все эти эмиры из дома Дуглат искали себе образцы для подражания на Западе. Между иранизированным Самаркандом Бабура и нынешним Китайским Туркестаном существовали непрерывные связи, шел постоянный культурный обмен, поскольку, в то время как трансоксианец Бабур пишет на чагатайском тюркском, Хайдар-мирза, эмир Моголистана, пишет, наоборот, на персидском. Чагатаид Саид-хан, сюзерен Хайдар-мирзы, также свободно и красиво говорит как на персидском, так и на тюркском.

Так что было бы ошибкой изображать империю последних ханов Чагатая в XVI в. как пришедшую в упадок страну. Такие блистательные личности, как Юнус-хан и Хайдар-мирза, свидетельствуют об обратном. Эта страна, которую китайское владычество лишило особых национальных черт, изолированная и ревниво закрытая, эта страна в то время впитывала все культурные влияния ирано-тюркского ислама. Судьба хана Юнуса подтверждает это: ученик ширазских ученых будет царствовать в Куче и Турфане. Точно так же Хайдар-мирза, принц эпохи Возрождения, воюет вместе с Бабуром в Трансоксиане, потом помогает Чингизиду Саид-хану вернуть Кашгар и Яркенд, после чего в 1541 г. отправляется завоевывать для него королевство Кашмир. Короче говоря, несмотря на неистребимый кочевой дух племен Юлдуса и Уйгуристана, который часто причинял большие неприятности последним потомкам Чагатая, конечный результат их правления заключается в том, что они привязали к персидской и иранизированной тюркской культуре Самарканда и Герата не только Кашгарию, но и древнюю страну уйгуров с Кучей, Карашаром и Турфаном.

Последние Чагатаиды

Эту мусульманскую тюрко-иранскую культуру тимуридского ренессанса чагатаидские ханы стремились распространить до Дальнего Востока, до самых границ Минского Китая. «Мин-шэ», сведения которой подтверждает «Тарих-и Рашиди», показывает нам хана Мансура, ведущего войну с Китаем, которая во втором источнике изображается священной войной с язычниками. Ставкой по-прежнему был оазис Хами. В 1513 г. правитель Хами, называемый в китайской транскрипции Паяцзи, покорился Мансуру. В 1517 г. Мансур обосновался в Хами и стал руководить оттуда набегами на собственно китайскую территорию, в направлении на Дуньхуан, Сучжоу и Ганьчжоу в Ганьсу. Тем временем его брат Саид-хан, обосновавшийся в Кашгарии, вел священную войну в тибетской провинции Ладак, где в 1531 г. его войсками командовал историк Хайдар-мирза.

В Уйгуристанском, или Турфанском, ханстве Мансуру наследовал его сын Шах-хан, который царствовал с 1545-го по приблизительно 1570 г. Согласно «Мин-шэ» («Тарих-и Рашиди» заканчивается на этом царствовании)[263], Шах-хан воевал со своим братом Мухаммедом (Му-хэй-ма), который захватил часть страны Хами, и получил против него помощь ойратов, или калмыков. После смерти Шах-хана (ок. 1570) Мухаммед стал правителем Турфана, но ему, в свою очередь, пришлось защищаться от третьего брата, Суфи-султана (Со-фей Су-тан), который, посредством посольства, пытался заручиться помощью Китая. После него источники молчат о чагатаидском ханстве Турфана. Однако мы знаем, что в 1647 г. некий турфанский султан, которого китайцы считали настоящим Чагатаидом, прислал к пекинскому двору посольство. То же самое он повторил в 1657 г.

В другом чагатаидском ханстве, Кашгарском, Саид-хану наследовал его сын Абд ар-Рашид (1533–1565). Новый монарх сразу же поссорился с могущественной семьей Дуглатов. Он приказал казнить одного из лидеров этого дома, Саид-Мухаммед-мирзу, дядю историка Хайдар-мирзы. Сам Хайдар-мирза, несмотря на то что верно служил Саид-хану и завоевал для него Ладак, не чувствовал себя в безопасности. Опасаясь, что его постигнет та же участь, он бежал в Индию, где в 1541 г. стал правителем Кашмира. Согласно сведениям «Зубдат ат-таварих»[264], царствование Рашида прошло в сдерживании натиска киргиз-кайсаков Старшего жуза, вторгшихся в район Или и Иссык-Куля. Доблестный Абд ал-Латиф, старший сын Рашида, был убит в сражении против киргизского хана Назара. Несмотря на все усилия, Рашид так и не смог помешать киргиз-кайсакам овладеть большей частью собственно Моголистана, то есть района Или и Кунгеса, так что его владения сжались до Кашгарии. Это следует из одного довольно темного места в работе Хайдар-мирзы.

Рашиду – он умер в 1565 г. – наследовал в качестве хана Кашгарии один из его сыновей, по имени Абд эль-Керим, который царствовал еще в 1593 г., когда писал Ахмед Рази[265]. Очевидно, в это время столицей Кашгарии, обычной резиденцией хана, был Яркенд. Кашгар составлял удел одного из братьев Абд эль-Керима, по имени Мухаммед. Видимо, этот самый Мухаммед унаследовал Яркенд от Абд эль-Керима ранее того времени, когда через страну проезжал португальский иезуит Бенто де Гоэш. Аксу в то время управлял племенник хана, а Джалихом (Карашаром, у Гоэша названным Сиалис) – незаконный сын Мухаммеда. Проследить дальнейшую судьбу династии невозможно из-за отсутствия источников. Н. Элиас[266] полагал, что к ней можно отнести некоего Исмаил-хана, жившего в третьей четверти XVII в., но к тому времени чагатаидское Кашгарское ханство уже раздробилось на подханства – Яркендское, Кашгарское, Аксуйское и Хотанское, а реальная власть перешла к ходжам.

Кашгарские ходжи

Ходжа, в том смысле, какой вкладывали в это слово в Трансоксиане и Кашгарии, – это благочестивый мусульманин, называвший себя потомком пророка Мухаммеда или четырех первых арабских халифов. В районе Бухары и Кашгара насчитывалось очень много семей, претендовавших на такое происхождение. «Тарих-и Рашиди» показывает нам степень влияния, оказывавшегося этими святыми людьми на хана Саида (1514–1533). Тот был настолько набожным, что даже хотел стать дервишем; потребовался своевременный приезд из Самарканда в Кашгар ходжи Мухуммеда Юсуфа, чтобы помешать этому – ходжа убедил хана в том, что тот может спасти души, оставаясь в миру. Хан Саид не менее почитал другого ходжу, Хазрат Махдуми Нуру, славившегося и как чудотворец, и как ученый; в «Тарих-и Рашиди» рассказывается о его проповеднической миссии в Кашгарии около 1530 г., а затем об отъезде в Индию в 1536 г. С другой стороны, около 1533 г., по местным преданиям, один уважаемый ходжа, приехавший в Кашгар из Самарканда для ведения переговоров хана с узбеками, обосновался в этой стране, и от двух женщин, одна из Самарканда, другая из Кашгара, оставил двух сыновей; те передали взаимную ненависть своим детям, и Кашгарию раздирали две группировки – Актаглык («люди белой горы»), которая господствовала в Кашгаре, и Каратаглык («люди черной горы»), господствовавшая в Яркенде.

Каким бы на самом деле ни было более или менее легендарное происхождение этих двух фракций ходжей, разделенных религиозными разногласиями и личным соперничеством, но они сложились в конце XVI в. и на протяжении первых трех четвертей XVII в. обладали в Кашгарии реальной властью. Они опирались: первая (Актаглык) на илийских киргиз-кайсаков, вторая (Каратаглык) – на южно-тянь-шаньских кара-киргизов. Что же касается ханов из рода Чагатая, они мало-помалу попали под опеку этого мусульманского духовенства. Предположительно около 1678 г. последний кашгарский хан Исмаил попытался начать борьбу с ними. Он изгнал главу партии Актаглык, ходжу Хазрат Апака, или Хазрат Афака, но тот, как мы увидим дальше, призвал себе на помощь джунгаров, то есть западных монголов (калмыков), которые вошли в Кашгар, захватили в плен Исмаила и поставили на его место Хазрат Апака. Точно так же помощь джунгаров помогла Хазрат Апаку одержать верх над соперничающей яркендской группировкой Каратаглык и сделать Яркенд своей столицей. Так Кашгария была вновь объединена, но силами «мусульманской теократии» и под протекторатом новой монгольской империи – Джунгарской[267].

Нам остается рассмотреть эту последнюю монгольскую реставрацию.

Глава 4. Последние империи Монголии с XV по XVIII в.

Анархия в Монголии после 1370 г.

Империя, основанная в Китае монгольским великим ханом Хубилаем, была, как мы видели, разрушена в 1368 г. восстанием китайцев, и потомок Хубилая, Тогон-Тэмур, изгнанный ими из Пекина, 23 мая 1370 г. умер в Инчане (Кайлу) на Хара-Мурине, оплакивая эту огромную катастрофу. Изгнав Чингизидов со своей территории, китайская династия Мин (1368–1644), беря реванш, перенесла боевые действия на монгольскую территорию.

Сын Тогон-Тэмура, принц Аюшридара, узнав о смерти отца, принял в Каракоруме титул великого хана. Он процарствовал там с 1370 по 1378 г., тщетно надеясь однажды взойти на китайский трон. Напротив: он подвергся нападению китайцев, без колебаний преследовавших его в центре Монголии. В 1372 г. их лучший полководец Сюй Та выступил в направлении Каракорума, но потерпел поражение в бою на реке Тула. После смерти Аюшридары его сын Тогус-Тэмур наследовал ему в Каракоруме, в монгольской империи, сжавшейся до размеров их изначальной древней родины (1378–1388). В 1388 г. стотысячная китайская армия вновь вторглась в Монголию и разгромила войска Тогус-Тэмура в крупном сражении южнее Буйр-Нура, между Халха-Голом и Керуленом. Вследствие этого поражения Тогус-Тэмур был убит одним из своих родственников.

После всех этих потерь лица дом Хубилая был настолько дискредитирован, что большинство монгольских племен вышли из-под его власти. Угэтчи, или Укатчи, главный вождь восставшего против потерявших престиж Хубилаидов племени, был, по сведениям Санан Сэцэна[268], князем кегрудов, то есть киргизов, – народа, жившего в то время вдоль Верхнего Енисея вплоть до озера Коссоголь. Угэтчи отказался признавать своим сюзереном хубилаидского великого хана Элбега, победил его, убил (1399) и узурпировал гегемонию над остальными племенами.

Китайский император Юнлэ, третий и наиболее выдающийся представитель династии Мин, был, разумеется, удовлетворен этой узурпацией, усиливавшей раскол среди монголов и свергшей в Монголии дом Хубилая, избавив тем самым китайцев от кошмара чингизидского реванша. Итак. Он признал Угетчи ханом, но, по «Мин-шэ», тот был затем побежден вождями двух восставших племен: Аругтаем (по-китайски А-лу-тай), вождем азодов, и Ма-ха-му, вождем ойратов[269]. Азоды – монгольское название аланов (ясов). Нам известно, что этот народ иранского, а точнее – скифо-сарматского происхождения, происходящий с Кавказа (Кубань и Терек), поставлял в XIII в. крупные контингенты в монгольскую армию; мы видели, что монгольские полки, сформированные из аланов, были истреблены китайцами при Чжэнчао в 1275 г., а другие группы аланов на службе дома Хубилая в 1336 г. послали из Пекина письмо римскому папе. Азоды 1440 г., очевидно, представляли собой один из аланских кланов, что последовали за Хубилаидами из Китая в Монголию и которые теперь, ассимилированные монголами, заняли свое место среди них. Что же касается ойратов, или ойрадов, они, как мы помним, были могущественным племенем лесных монголов, жившим во времена Чингисхана на западном берегу Байкала. С XVII в. они разделились на четыре этнические группы: чоросы; турбеты, дербеды или дербеты; хошуты и торгуты или торгуды; правящая династия происходила, по крайней мере в то время, из клана чорос.

Чтобы четко обозначить свою независимость ото всех монгольских претендентов, Аругтай и Ма-ха-му демонстративно принесли вассальную присягу непосредственно пекинскому двору – протокольный жест, призванный как провозгласить их самостоятельными правителями, так и обеспечить им благожелательность династии Мин. Впрочем, ойраты, очевидно, воспользовались ситуацией, чтобы распространить свою гегемонию на всю Западную Монголию, от западного берега Байкала до Верхнего Иртыша, ожидая, когда представится возможность пойти дальше на юго-запад, в направлении Или, о чем скоро нам поведает «Тахир-и Рашиди». Но в Центральной и Восточной Монголии в самом разгаре была смута, поскольку, в противовес Аругтаю и Му-ха-му, сын Угетчи, Эссеку, по сведениям Санан Сэцэна, будто бы до самой своей смерти в 1425 г. продолжал претендовать на титул великого хана.

Однако в 1403–1404 гг. произошла чингизидская реставрация в лице сына Элбека по имени Олджай-Тэмур, как указывает монгольский историк Санан Сэцэн, а «Мин-ши» именует его только буддистским санскритским определением – Пуньяшри (на китайском Пен-я-шо-ли)[270]. Вскоре Аругтай присоединился к этому представителю легитимной династии. Китайский двор не могло не взволновать это возвращение на сцену семьи Хубилая. Император Юнлэ попытался добиться от Олджай-Тэмура вассальной присяги. Наткнувшись на отказ, китайский монарх вторгся в Монголию, дошел до Верхнего Онона – до родной степи Чингисхана – и обратил в бегство банды Олджай-Тэмура и Аругтая (1410–1411). Это поражение стало фатальным для Олджай-Тэмура, который потерял в нем свой престиж. Ойратский вождь Маха-му напал на него, разгромил, и гегемония в Монголии перешла к нему (ок. 1412).

До этого времени Ма-ха-му весьма активно заигрывал с китайским императором Юнлэ; ойраты, западные монголы, считали естественным опереться на китайский двор для того, чтобы добить Хубилаидов и других вождей восточных монголов. Но, став самым сильным, когда он смог посчитать, что сумеет навязать свою гегемонию всем монгольским племенам и княжеским династиям, ойратский вождь без колебаний порвал с Минами. Юнлэ выступил против него через Гоби, но Ма-ха-ма нанес китайской армии значительные потери, а потом, оставаясь неуловимым, уклонялся от боев, уходя за Тулу (1414, 1415). Эти кочевники, еще вчера расслабленные роскошью китайского образа жизни, вернувшись в родные степи, вернули свои выработавшиеся за тысячелетия качества. Кроме того, речь здесь именно об ойратах, то есть о западных и лесных племенах, которые, получив от завоеваний Чингисхана много меньше выгод, чем жители Орхона и Керулена, должны были в большей степени сохранить свою природную крепость. Как бы то ни было, очевидно, что на какой-то момент престиж Ма-ха-мы пострадал от китайского вторжения, потому что и он не смог защитить монгольские степи от армий империи Мин.

По сведениям «Мин-ши», в этот момент на сцену вернулся Аругтай и восстановил на троне великого хана Пен-я-шо-ли, нашего Олджай-Тэмура (ок. 1422). Он разорил пограничную линию укреплений Ганьсу вплоть до Нинся, а когда Юнлэ примчался, чтобы покарать его, то, неуловимый, отступил через Гоби на север. Вскоре после этого, продолжает «Мин-ши», он убил Пен-я-шо-ли, то есть Олджай-Тэмура, и провозгласил самого себя великим ханом. Император Юнлэ еще много раз ходил на него походами (1424, 1425), но так и не смог «достать», хотя в разгар этих боевых действий китайцы получили неожиданную помощь на другом фронте: ойратский вождь Тогон-Тэмур, сын и преемник Ма-ха-му, поднял мятеж против гегемонии Аругтая и нанес ему поражение.

Таков урок истории китайской «Мин-шэ». Однако есть основания опасаться, что в «Мин-ши» смешивает под именем А-лу-тай двух различных персонажей, которых четко различает монгольский историк Санан Сэцэн: азодского вождя Аругтая, чью деятельность мы проследили до 1414 г. (до этого момента оба источника более-менее совпадают), и другого принца, которого звали Адай и который появляется у Санан Сэцэна как вождь хорчинов, или корчинов[271]. Нам известно, что хорчины были восточномонгольским племенем, жившим на востоке от Хингана, в районе реки Нонни, на маньчжурской границе, и что их вожди происходили либо от Темуге-Отчигина, либо от Хасара, которые оба были братьями Чингисхана. У Санан Сэцэна мы находим, что около 1425 г. ханство, во всяком случае его восточная часть, было захвачено вождем хорчинов Адаем, которому помогал как раз Аругтай – очевидное доказательство того, что речь идет о двух разных людях, которых ошибочно объединила в одного персонажа «Мин-ши». Адай и его вассал Аругтай совместно воевали против ойратов и Китая, поскольку ойраты снова стали заигрывать с императором Юнлэ. Во время своих последних походов в Монголию против Адая (1422–1425) Юнлэ поддерживал сепаратистские устремления ойратов по отношению к единому легитимистскому борджигинскому ханству.

Первая ойратская империя. Тогон и Эсэн-тайши

Проводимая великим минским императором политика – помогать молодому ойратскому государству, чтобы ослаблять дом Хубилая, – дала результат только после его смерти. Между 1434 и 1438 гг. ойратский вождь Тоган, или Тогон, сын и преемник Ма-ха-му, убил Адая, как рассказывает Санан Сэцэн (убил А-лутая, сообщает «Мин-ши»), и, как бы то ни было, установил свою гегемонию среди монгольских племен. В 1434 или 1439 г. хубилаидский принц Адзай, сын Элбека и брат Элджай-Тэмура, был провозглашен легитимистами великим ханом. Но в действительности власть в монгольской империи перешла к ойратам.

Китайский двор, очевидно, порадовался этому перевороту, ослаблявшему род Чингисхана, которого там по-прежнему боялись, и восточных монголов, «более опасных, потому что они были ближе», в пользу западных монголов, считавшихся менее опасными по причине их большей удаленности. Новые властители степи были людьми без сколько-нибудь знаменитого прошлого, которые в истории Чингизидов играли второстепенную роль, не принесшую им славы. Точно так же в XII в. китайская политика неразумно поощряла чжурчжэней сменить киданей. В действительности западные монголы, ойраты (или ойрады), то есть союзники, как они называли себя сами, или калмыки, как называли их соседи-тюрки, имели единственную, но крайне амбициозную цель – повторить в своих интересах Чингисханову эпопею, восстановить в свою пользу великую монгольскую империю, которой выродившиеся Хубилаиды так глупо позволили исчезнуть[272].

Ойратская экспансия началась в юго-западном направлении, против Чагатаидов Моголистана, то есть, как мы видели, чингизидских ханов, правивших на Или, Юлдусе и в регионе Кучи и Турфана. Ойратский вождь Тогон напал на чагатаидского хана Увайса (царствовавшего между 1418 и 1428 гг.). В этой борьбе театр военных действий которой перемещался, в зависимости от ойратских вторжений, от бассейна Или к провинции Турфан, ойраты постоянно брали верх. Эсэн-тайши, сын Тогона, взял Увайса в плен. Впрочем, как мы убедились, обращался он с ним с большим почтением из-за, как утверждает «Тарих-и Рашиди», чингизидской крови, текшей в его венах. В новой битве, данной близ Турфана, Увайс вторично попал в плен к Эсэну. На сей раз тот потребовал за освобождение своего узника руку принцессы Махтум-ханим, сестры Увайса. Конечно, ойратская династия, не принадлежавшая к Чингизидам, особенно дорожила таким брачным союзом.

Когда Эсэн-тайши – Е-сянь китайских историков – наследовал своему отцу Тогону, ойратская, или калмыцкая, империя достигла своего апогея (1439–1455). Он теперь правил от озера Балхаш до озера Байкал и от Байкала до подступов к Великой стене. Ему принадлежал Каракорум, древняя монгольская столица. Еще Эсэн захватил оазис Хами и, в 1445 г., китайскую провинцию Улянха, соответствующую нынешнему Джехолу. Через пять лет, точно так же, как он получил руку чагатаидской принцессы, он потребовал руку китайской принцессы. Пекинский двор пообещал, но потом нарушил данное слово. Эсэн опустошил приграничные районы рядом с Датуном, на севере Шаньси. Минский император Ин-цзун, вместе со своим министром-евнухом Ван Чжэнем, двинулся ему навстречу. Сражение произошло в Туму, возле Сюаньхуа, на северо-западе провинции Хубэй. Эсэн наголову разгромил китайскую армию, перебил больше ста тысяч ее воинов, а императора Ин-цзуна взял в плен (1440). Однако, не имея осадных машин, он не смог взять ни одной из крепостей этого района, ни Датуна, ни Сюаньхуа. Он вернулся в Монголию со своим царственным пленником[273]. Через три месяца он вернулся, дошел до Пекина, разбил лагерь в северо-западном предместье огромного города, но все его штурмы были отбиты, и скоро он стал ощущать нехватку фуража. К китайцам подходили из Ляотуна подкрепления. Эсэн, не сумевший взять город с налета, теперь оказался лицом к лицу с численно превосходящим противником и уже не мог предпринять крупных операций, поэтому быстро отступил через перевал Цзюй-юн-гуань (Нангоу). Вскоре после этого он решил отпустить императора Ин-цзуна (1450) и в 1453 г. заключил с Китаем мир.

Также «Мин-ши» рассказывает, что Эсэн назначил марионеточным ханом какого-то Чингизида по имени Тохтоа-буга, женатого на его сестре. Он хотел признать законным наследником родившегося от этого брака сына. Тохтоа-буга отказался, Эсэн его убил. Тогда он признал себя вассалом китайского двора – жест, ставивший его на уровень независимого хана, без фиктивного чингизидского сюзеренитета (1453). Он умер в 1455 г., также насильственной смертью.

По сведениям «Тарих-и Рашиди», наследником Эсэна во главе ойратской (или калмыцкой) империи стал его сын Амасанджи. Между 1456 и 1468 гг. (точную дату определить невозможно) Амасанджи вторгся в чагатаидское ханство Моголистан и разбил возле Или (Айла) правящего хана Юнуса, которому пришлось бежать до города Туркестана. Тот же источник сообщает нам, что чагатаидская принцесса Махтум-ханим, введенная Эсэном в ойратский царствующий дом, принесла в него смуту. Ревностная мусульманка, она воспитала в исламской вере своих сыновей, Ибрагима Онга (Вана) и Ильяса Онга. Позднее молодые люди вступили в борьбу с Амасанджи. После окончания междоусобной войны Ибрагим и Ильяс бежали в Китай.

Несмотря на эти внутренние распри, ойраты еще долго будут беспокоить периодическими набегами своих соседей, в частности юго-западных. В той стороне, как мы видели, кочевали киргизкайсаки, очень поверхностно исламизированные варвары-тюрки, чьи племена бродили по степям Нижней Или, Чу, Сарысу и Тургая и под предводительством своих ханов Касыма (ок. 1509–1518) и Мамаша (ок. 1518–1523), тяжело нависавшие над шейбанидской Трансоксианой, для которой они были настоящим ужасом. Преемник Мамаша, Тахир-хан (ок. 1523–1530), правда, несколько утомил своим авторитаризмом этих недисциплинированных кочевников, многие кланы которых, по рассказу Хайдар-мирзы, откололись от него. Однако киргиз-кайсацкое ханство укрепилось при хана Тауеккеле, но в 1552–1555 гг. Тауеккелю пришлось бежать от вторжения ойратов, внезапно нагрянувших на район Кобдо в направлении Или. Так, тюркские кочевники из большой Балхашской степи, гроза оседлого населения Трансоксианы, сами были обращены в бегство монгольскими кочевниками с Большого Алтая. Само собой разумеется, этот ужас разделяли и цивилизованные жители больших трансоксианских городов. Тауеккель бежал в Ташкент, к местному Шейбаниду Науруз Ахмеду. На просьбы о помощи, обращенные к нему его гостем, Науруз ответил, что «даже десять таких государей, как он, ничего не смогут сделать с калмыками» (то есть с ойратами). Около 1570 г. ойраты еще доминировали от Верхнего Енисея до долины Или.

В общем, если, как мы видели, ойраты после смерти их Эсэнтайши (1455) пережили ряд неудач на востоке, где им противостояли Чингизиды Восточной Монголии, они продолжали угрожать западной части степи между Или и Каспием.

Последняя чингизидская реставрация: Даян-хан и Алтан-хан

Чингизиды Восточной Монголии не сразу воспользовались ослаблением мощи ойратов, то есть западных монголов. В тот момент они сами истребляли друг друга в изнурительной семейной борьбе. Великий хан Мандуул, двадцать седьмой преемник Чингисхана, погиб в 1467 г. в войне против своего внучатого племянника и наследника Болхо Джинона, но и тот был убит прежде, чем его провозгласили ханом (1470). Из всей некогда столь многочисленной семьи Хубилаидов остался лишь пятилетний ребенок, сын Болхо Джинона, Даян, брошенный всеми, даже собственной матерью, снова вышедшей замуж. Молодая вдова Мандуула, Мандухай-хатун, взяла ребенка под свое покровительство и добилась провозглашения его ханом. Она сама командовала верными монголами и нанесла поражение ойратам. В 1481 г. она вышла замуж за юного Даяна, которому тогда было восемнадцать лет. В 1491-1492 гг. эта героическая женщина, чьи подвиги напоминают Оэлун-эке, мать Чингисхана, описывается стоящей во главе армии, отражающей набег ойратов. Так что именно ей традиция приписывает ниспровержение главенства ойратов и возвращение первенства восточным монголам.

Долгое царствование Даяна (1470–1543), во-первых, благодаря энергии регентши, его будущей супруги, во-вторых, благодаря личным достоинствам его как правителя ознаменовало ренессанс власти Чингизидов, пусть даже только в объединении восточных племен, следуя традиционному разделению (ориентированному лицом на юг) между левым крылом (джун гар, джегон гар, или сегон гар) на востоке и правым крылом (барун гар, барагон гар) на западе. Первое крыло подчинялось непосредственно кагану, второе было поставлено под начало джинона, которого каган выбирал из своих братьев и сыновей. Первое включало чахаров, личную гвардию монарха, халха и урьянгханов; второе – ордосов, тумедов и джунгчьябо, также называемых харачин или харчин. Чтобы провести эту реорганизацию, Даяну пришлось применить насилие. Часть барагон тумедов, или тумедов правой стороны (то есть западных), убила одного из сыновей Даяна, которого он назначил к ним командиром. Из-за этого между двумя крыльями монголов началась упорная борьба. Даян, сначала побежденный, затем все-таки одержал верх благодаря союзу с хорчинами – племенем из бассейна Нонни, в котором правили потомки Хасара, брата Чингисхана. Он преследовал мятежников до озера Кукунор, где и принял их капитуляцию. Он дал им в качестве джинона своего третьего сына Барса-болода (1512). Также Даяну пришлось подавлять мятеж урьянгханов, упразднить их клан и распределить по пяти остальным. Наконец, между 1497 и 1505 гг. он возглавил серию успешных набегов на пограничные районы Китая от Ляотуна до Ганьсу.

После смерти Даяна (1543) его сыновья и внуки поделили племена. Чахарские племена отошли к главе старшей ветви Боди-хану, внуку Даяна, унаследовавшему достоинство великого хана. Бодихан обосновался в районе Калгана и Долон-Нора. Титул великого хана сохранялся у монголов в правящей чахарской семье с 1544 по 1634 г. при ханах Боди (1544–1548), Годэне (1548–1557), Тумен Сасакту (1557–1593), Сэцэне (1593–1604) и Легдане (1604–1634), последний был, как мы увидим далее, низложен маньчжурскими императорами. Третий сын Даяна, джинон Барса-болод, и сын последнего, джинон Гун Биликту Мерген (ум. 1550), правившие на Ордосе, устроили свою ставку в излучине Хуанхэ (ок. 1528, 1530). Младший брат Гун Биликту Алтан-хан – Йен-та, как его называет «Мин-ши», – самый выдающийся из внуков Даяна, правивший тумедами, обосновался северо-восточнее излучины, в Коке-хото (Куку-хото) или Гуйхуачене. Наконец, самый младший из сыновей Даяна, Гэрсэндзэ-отчигин, получил под командование племена халха, которые в то время предположительно обитали вокруг реки Халха, озера Буйр-Нур и Нижнего Керулена. Оттуда, тесня ойратов, или калмыков, они расселились на запад вплоть до Убсу-Нура.

Эти победы над ойратами, отбросившие их в район Кобдо, были достигнуты всеми монголами-даянидами под личным руководством правителя тумедов Алтан-хана, которому помогал его внучатый племянник – ордосский князь Кутугтай Сэцэн хунтайджи. Неоднократно разбитые ойраты потеряли символ монгольской империи – Каракорум (1552). Два их племени, торгуты и хошуты, разбитые и преследуемые Даянидами до Урун-гу и Черного Иртыша, стали перемещаться дальше на запад.

Алтан-хан (царствовал в 1543–1583 гг.), отличившийся в сражениях еще при жизни своего деда Даяна, обнажил оружие против Минского Китая. С 1529 г. он грабил округ Датун на севере Шаньси. В 1530 г. он разграбил округ Нинся в Ганьсу, потом Сюаньхуа к северо-западу от Пекина. В 1542 г. он убил китайского военачальника Чжан Чжэчуна, взял 200 000 пленных, захватил два миллиона голов скота. Так, вторгаясь почти каждый год на китайскую территорию, то через Датун, то через Сюаньхуа, он возобновил давние чингизидские набеги. В 1550 г. он дошел до ворот Пекина и сжег предместья столицы. Перед тем как вернуться восвояси, он разорил еще район Баодин-фу. Однако этот энергичный Чингизид думал не только о войне. Дважды, в 1550 и 1474 гг., он требовал от китайцев устройства в пограничных областях ярмарок для обмена монгольского скота на китайские товары. В его походах ему активно помогал его внучатый племянник, ордосский князь Кутугтай Сэцэн хунтайджи, родившийся в 1540 и умерший в 1586 г., неоднократно разорявший китайские территории между Нинся и Юлином. Рейды Кутугтай Сэцэна вспоминал его правнук, монгольский историк Санан Сэцэн.

Раздробление даянидской империи. Ордосское и халханское ханства

Бедствием монгольских народов был обычай семейных разделов. Даянидская империя – хотя она не совершала завоеваний за пределами своей территории, а ее экспансия ограничивалась Монголией – была устроена точно так же, как чингизидская империя. После смерти своего основателя она, как и империя Чингисхана после смерти последнего, превратилась в своего рода семейное федеративное государство, различные вожди которого, братья и кузены между собой, признавали первенство вождя одной из ветвей, в данном случае вождя чахаров. Этот раздел привел к такому разделу, к такому дроблению, которого не знала империя наследников Чингисхана. Приведем пример основателя ордосского княжества, Гун Биликту Мерген-джинона. Сам он был еще довольно сильным правителем. Но после его смерти племена, над которыми он правил, были педантично разделены между девятью его сыновьями[274]. Старший сын, Нояндара, сохранил в непосредственном своем подчинении только «знамя» дорбен корийя, нынешнее племя Ван.

Одновременно с ослаблением связей с центральной властью ослабевала и теоретическая подчиненность ветви – носительнице великоханского достоинства. И здесь мы видим процесс, аналогичный тому, что разрушил власть первых преемников Чингисхана. С середины XIII в. принцы-Чингизиды, чьи уделы находились далеко от Каракорума, выглядели независимыми государями. Рубрук рассказывает, что хан Кипчака Бату был практически равен великому хану Менгу. Двадцать лет спустя великий хан Хубилай так и не добьется покорности от эмельского хана Хайду. То же самое было и среди потомков Даяна. Когда халханские князья отогнали ойратов до Кобдо и заняли огромную территорию между Керуленом и Хангайским хребтом, те из них, кто оказался дальше других от страны чахаров, почувствовали себя практически независимыми. Таков, например, случай одного из правнуков халхасского князя Гэрсэндзэ, по имени Шолой Убаша хунтайджи, который около 1609 г. обосновался в самом сердце бывшей страны ойратов, в районе Киргиз-нора и Убса-нора, откуда прогнал ойратов до Черного Иртыша и Тарбагатая (1620, 1623). Он принял титул Алтын-хана (или Алтан-хана) и основал в этой стране ханство с таким именем, просуществовавшее приблизительно до 1690 г. Еще один халхасский принц, один из его кузенов, Лайхорхан, также победитель ойратов, обосновался восточнее Алтын-хана, к западу от Улясутая; его сын Субантай принял титул Дзасагту-хана, который тоже стал именем ханства. Третий халхасский принц, Тумэнкин, внук Гэрсэндзэ, основал у истоков Орхона, на Верхнем Онгкине и на Селенге ханство Сайн-Нойон. Брат Тумэнкина, Абатай, стал основателем династии Тушэту-ханов, чье ханство, отделенное от Сайн-Нойона рекой Орхон, охватывало бассейн Тулы и нынешний район Улан-Батора. По счету родового старшинства, дом Сайн-Нойон являлся поначалу вассалом дома Тушэту-ханов, но завоевал независимость от него и стал считаться равным с ним (1724). Наконец, правнук Гэрсэндзэ, по имени (он тоже) Шолой, обосновавшийся на Керулене, принял титул Сэнцэн-хана и дал название пятому халхасскому ханству.

Хотя все пятеро являлись потомками Гэрсэндзэ, халхасские ханы не всегда сохраняли тесный союз между собой. Алтын-хан Ловсан (ок. 1658–1691) в 1662 г. напал на своего соседа, Дзасагту-хана, взял его в плен и убил. После такого покушения Тушэту-хан сформировал из остальных монгольских князей коалицию, которая вынудила Алтын-хана бежать. Благодаря, как мы увидим, иностранной помощи (ойратского племени джунгар, пекинского двора) Алтын-хан на некоторое время сумел восстановить свое положение, но в 1682 г. был застигнут врасплох и взят в плен новым Дзасагту-ханом; с 1691 г. он исчез, а с ним и его ханство. Как мы увидим дальше, исчезновение самого западного из пяти халсхасских ханств сделало возможным ойратский (калмыцкий) реванш: они сумели снова занять территорию Алтын-ханов, нынешнюю провинцию Кобдо.

Даянидская монгольская империя, эта реставрация на значительно меньшей территории империи Чингизидов, как и последняя, погрязла в семейных распрях. Век спустя чахарские великие ханы имели лишь чисто номинальную власть над ордосскими ханами, и тем более над четырьмя выжившими халхасскими ханствами. Так что восточные монголы впали в то же бездеятельное состояние, в котором пребывали до Даяна.

Обращение восточных монголов в ламаизм

Они одновременно начали испытывать глубокое влияние реформированного тибетского ламаизма Желтой веры. Ранее шаманисты или более-менее знакомые с учением старой тибетской Красной церкви монголы тем более ускользнули от влияния буддизма, столь сильного у их предков в Китаев в эпоху династии Юань, и изгнание из Китая способствовало некоторой их культурной деградации. Но ламаистская Желтая церковь, внедренная на Тибете Цонгкапой[275], начала завоевание душ этих народов, в которых видела возможных полезных своих защитников.

Ордосы подали пример, начав переходить в ламаизм в 1566 г.[276] Один из их вождей, джинон Кутугтай Сэцэн хунтайджи[277], знамени Учин, в тот год из похода в Тибет привез многочисленных лам, которые приступили к этому обращению в их веру. В свою очередь, Кутугтай Сэцэн обратил в ламаизм могущественного вождя тумедов, своего двоюродного деда Алтан-хана, который, как мы уже видели, в то время находился в зените своего могущества (1576). Ордосы и тумеды решили торжественно восстановить среди монголов тибетский буддизм в виде Желтой церкви. Очевидно, в этом деле они вдохновлялись примером их предка Хубилая и ламы Фагс-па. Алтан-хан и Кутугтай Сэцэн даже пригласили из Тибета главу Желтой церкви великого ламу Сонам Гьяцо. Они приняли его с большой помпой на берегах Кукунора и организовали с ним съезд, на котором официально была учреждена монгольская церковь (1577). Алтан-хан был объявлен реинкарнацией Хубилая, а Сонам Гьяцо – реинкарнацией Фагс-па. Алтан даровал Сонаму титул далай-ламы или тале-ламы, который с тех пор носят преемники этого священнослужителя. Так Желтая церковь освящала своим духовным авторитетом чингизидскую реставрацию, осуществлявшуюся Даяном и Алтаном, тогда как возрожденная монгольская сила была поставлена на службу Желтой церкви.

Возвращаясь в Тибет, Сонам Гьяцо оставил при Алтане «живого Будду» – Донгкур Манджушри хутухту, который поселился рядом с ним, в Куку-хото. После смерти Алтан-хана (1583) Сонам Гьяцо еще раз приехал к тумедам, провести его кремацию.

Чахарский великий хан Тумен Сасакту (1557–1593), в свою очередь, перешел в новую веру и издал новый монгольский кодекс, полностью вдохновленный буддистскими доктринами. Его второй преемник, великий хан Легдан (1604–1634), строил буддистские храмы и приказал перевести на монгольский буддистскую компиляцию Ганджур[278]. С 1588 г. ту же религию начали принимать халха, а в 1602 г. среди них, в районе Урги, поселился новый «живой Будда», Майтрейа хутухту, и его новые воплощения следовали там одно за другим вплоть до 1920 г.

Обращаясь вместе со своим народом в буддизм, Алтан-хан и другие Даяниды полагали, что начинают заново дело Хубилая. Но когда Хубилай перешел в буддизм, завоевание Китая монголами было уже практически завершено. Алтан-хан же, напротив, много раз ходил походами за Великую стену, сжег пригороды Пекина, но на этом его успехи закончились. Монгольское завоевание надо было начинать заново с нуля. А принятие ламаизма сразу стало оказывать на восточных монголов расслабляющее воздействие. Ордосы и тумеды, чахары и халха, особенно первые, очень быстро утратили свое мужество под благочестивым воздействием тибетского клерикализма. Эта буддистская церковь, уже превратившая грозных тибетцев эпохи Тан в народ мечтателей и чудотворцев Цонгкапа, заставила современных монголов пасть еще ниже, потому что, поскольку склонность к философствованию у них напрочь отсутствовала, они приняли из этой религии только ханжество и клерикализм. Они, готовые в конце XV в. повторить эпопею Чингисхана, внезапно остановились, погрузившись в молитвенное безделье и озабоченные лишь тем, как посытнее накормить своих лам. Их история, какой она описана ордосским принцем Санан Сэцэном, казалось, забыла Завоевателя Мира и его славу, чтобы думать только о завоевании душ[279].

Достигнув этой степени духовного совершенства и святости, восточные монголы созрели для того, чтобы стать объектом калмыцкого или маньчжурского завоевания. Речь шла лишь о том, кто из двух агрессоров захватит их первым.

Завоевание Китая маньчжурами

Тунгусские народы, как мы видели, занимали очень обширную зону на северо-востоке Азии: Маньчжурию (манджу, дауры, манегиры, бирары и голды), российский Приморский край (орочи), восточный берег Среднего Енисея и бассейн обеих Тунгусок в Сибири (енисеи и чапогиры), район Витима, между Леной и Шилкой (орочоны) и побережье Охотского моря, от Амура до Камчатки (самагиры, ульча, негда, лалегиры, инкагиры, ламуты, учуры и др.). Вопреки долго распространенному мнению, эти народы не играли никакой роли в истории Дальнего Востока всю первую половину Средних веков вплоть до XII в., за исключением царства Бохай, основанного в конце VII в. одним из их племен и просуществовавшего до 926 г., включавшего в себя всю Маньчжурию и крайний север Кореи. Да и то своим возникновением Бохай отчасти обязано корейским эмигрантам, которые цивилизовали тунгусов мал-калов. Это государство со столицей в Хоуханчэне, на юге Нингута, на реке Хурхе, притоке Сунгари, является первым организованным политическим образованием тунгусских народов. В 926 г., как мы говорили ранее, оно было уничтожено завоевателем Абаоцзи, вождем киданей, то есть народа монгольского происхождения.

В большой истории тунгусы впервые появляются в лице чжурчжэ ней, журченов или жу-ченов, одного из их племен, обосновавшегося в бассейне Уссури, в горном и лесном районе, протянувшемся через весь северо-восток нынешней Маньчжурии и русского Приморского края. Мы видели, как в самом начале XII в. эти чжурчжэни, организованные энергичным вождем Акудой из клана Вань-янь (1113–1123), завоевали киданьское царство, включавшее Маньчжурию, Чахар и Северный Китай (1122), отобрали у китайской империи Сун почти все провинции в северу от Янцзы (1126) и основали первую тунгусскую империю Цзинь, или Золотую, одной из столиц которой стал Пекин, и просуществовавшую с 1122 г. до окончательного ее уничтожения монголами-Чингизидами в 1234 г. В китайских летописях отмечена отвага, с которой последние чжурчжэни упорно сопротивлялись Чингисхану и его сыну Угэдэю; их упорство было таково, что новым владыкам мира потребовалось двадцать пять лет, чтобы окончательно уничтожить их, а монгольские полководцы не раз выражали восхищение этим героизмом и отчаянной верностью.

После падения монгольской Китайской империи, в начале правления династии Мин, чжурчжэни, или маньчжуры, как их стали называть, жившие между Сунгари и Японским морем, в той или иной степени признали над собой китайский сюзеренитет. Как и их предки в XI в., они представляли собой лесные кланы, жившие охотой и рыбной ловлей, вдали от основных культурных течений. К 1599 г. энергичный вождь Нурхаци, или Нурхаши (по-китайски Ну-эл-ха-цэ), объединил в одно ханство семь чжурчжэньских айманов, или племен, и основал историческое маньчжурское царство (1606). Первым центром правящего клана стал Одоли, у истоков Хурхи, притока Сунгари, возле нынешнего Нингута (Нинъаня), но уже Нурхаци перебрался южнее, в Синцзин, к востоку от Мукдена, где находились могилы четырех поколений его предков. Вплоть до этого времени маньчжурские племена пользовались старой чжурчжэньской письменностью, возникшей в XII в. при Цзинях, на основе китайского письма, но для передачи тунгусских фонем китайско-чжурчжэньское письмо подходило плохо. Около 1599 г. маньчжуры Нурхаци приняли с некоторыми изменениями монгольский алфавит, произошедший от древнего уйгурского письма.

Нурхаци быстро заметил упадок, в котором пребывал Минский Китай в царствование императора Ваньли (1573–1620). В 1616 г. он провозгласил императором себя и в 1621–1622 гг. отобрал у китайцев пограничную крепость Шэньян (нынешний Мукден), куда в 1625 г. перенес свою столицу. В 1622 г. он занял Ляоян. В 1624 г. ему подчинилось монгольское племя хорчин, кочевавшее к востоку от Хингана, между этим горным хребтом и рукавом Сунгари. К моменту его смерти (30 сентября 1626 г.) Маньчжурия его стараниями превратилась в крепкое государство с хорошей военной организацией.

Абахай (1626–1643), сын и преемник Нурхаци, продолжил его дело. Пока маньчжуры крепили свое единство, восточные монголы разрушали свое, вернее, то, что от него оставалось. Чахарский хан Легдан, или Лингдан (1604–1634), носивший титул великого хана всех восточных монголов, тщетно пытался сохранить свой сюзеренитет над племенами. Ордосы и тумеды восстали против его гегемонии. Вождь ордосов Эринчин-джинон, при помощи племен харачин и абага, бросил Легдану вызов (1627). Ордосы и тумеды, вместо того чтобы повиноваться чахарскому хану, одного с ними происхождения, принесли присягу верности маньчжурскому монарху Абахаю. Маньчжуры напали на Легдана и вынудили бежать в Тибет, где он погиб (1634). Тогда чахары, в свою очередь, покорились Абахаю, который оставил править ими семью Легдана. Главный из сыновей Легдана, Эрхэ-Хоногор, в 1635 г. признал себя вассалом Абахая. В том же году последнему принес присягу на верность и джинон Эринчин, вождь ордосов. В 1649 г. ордосы были реорганизованы их маньчжурским сюзереном в шесть знамен (хошун), каждое из которых было поставлено под командование принца (дзасака) – потомка Чингизида Гун Биликту Мерген-джинона. Вся Внутренняя Монголия оказалась включенной в маньчжурскую империю, чахарские, тумедские и ордоские ханы отныне были связаны с маньчжурской династией узами личной верности, установленными феодальной присягой, и так будет продолжаться до падения династии в 1912 г.

О Минском Китае неверно было бы сказать, что он пал под ударами маньчжуров; он покончил с собой в их пользу. Минский император Чунчжэнь, или Чжуанледи (1628–1644), был образованным человеком, совершенно лишенным энергии. Дерзкий авантюрист Ли Цзэчэн овладел провинциями Хунань и Шаньси (1640 и последующие годы) и, наконец, 3 апреля 1644 г. взял Пекин, а несчастный Чунчжэнь повесился, чтобы не попасть в его руки. У китайской империи оставалась последняя армия, воевавшая против маньчжуров в Шаньхайгуани. Командующий этой армией У Саньгуй, желая прежде всего покарать Ли Цзэчэна, договорился с маньчжурами, усилил свою армию их отрядами и вместе с ними двинулся на Пекин, где, после победы у Юнпина, прогнал узурпатора. Тогда он поблагодарил своих маньчжурских союзников и попытался вежливо выпроводить их восвояси. Но маньчжуры, войдя вместе с ним в Пекин, вели себя там как хозяева. Их хан Абахай умер 21 сентября 1643 г. Маньчжуры провозгласили императором Китая его шестилетнего сына Шуньчжи. Одураченный ими У Саньгуй, в силу событий ставший их союзником, получил от маньчжуров княжество Шэньси, как задаток перед пожалованием территориально более крупного – и более удаленного – вице-королевства Сычуань и Юньнань. Именно он взял на себя обязательство покончить с Ли Цзэчэном – единственным китайским военным лидером, способным противостоять вторжению (1644).

Так маньчжуры стали хозяевами Северного Китая не столько путем завоевания, сколько благодаря хитрости. Покорение Южного Китая потребовало от них немного больше времени. Однако в этот раз не было ничего подобного продолжавшемуся полвека сопротивлению династии Сун монголам-Чингизидам (1234–1379). Один минский принц был провозглашен императором в Нанкине. Маньчжуры взяли город, и претендент утопился. Еще три члена династии Мин, принцы Лу, Тан и Гуй, попытались организовать сопротивление дальше к югу: первый в Ханчжоу, в Чжэцзяне, второй – в Фучжоу, в Фуцзяни, третий – в кантонском регионе. Но их разногласия между собой играли на руку захватчикам. В 1646 г. маньчжуры разгромили принцев Лу и Тана и покорили Чжэцзян и Фуцзянь. Принц Гуй, Юнли или Юнмин, выбравший своей резиденцией Гуйлин в Гуанси и значительную часть окружения которого составляли христиане, сопротивлялся лучше. Его военачальник, тоже христианин, доблестный Цюй Шисы, отразил первое наступление маньчжуров на Гуйлин (1647–1648). Но маньчжуры, при поддержке перешедших на их сторону китайцев, разгромили армию лоялистов и захватили Кантон, в то время как последний из Минов бежал в Юньнань (1651).

Став хозяевами всего Китая, маньчжуры, как некогда монголы и даже еще более решительно, слились с китайским обществом. Их вожди, Шуньчжи (1643–1661), регенты, управлявшие страной после смерти этого императора от имени его юного сына Канси (1661–1722), и особенно сам Канси во время своего долгого личного правления (1669–1722), Иньчжэнь (1723–1735), сын Канси, Цзяньлун (1736–1796), сын Иньчжэня, – все они вели себя как самые настоящие Сыны Неба в полном соответствии с китайской традицией. Очевидно даже, что они могли более полно посвящать себя этой роли, чем некогда Хубилай и его потомки. Чингизидские императоры Китая в XIII–XIV вв., став Сынами Неба, одновременно оставались монгольскими великими ханами; они являлись не только наследниками девятнадцати китайских династией, но и наследниками Чингисхана, сюзеренами других ханств: Туркестанского, Персидского и Русского, где царствовали их родственники из домов Чагатая, Хулагу и Джучи. Маньчжуры же, напротив, если не считать их бедной родной Маньчжурии – в ту пору полностью покрытой лесами и полянами – уделяли внимание только китайской империи. Этим объясняется то, что они китаизировались полнее и с куда меньшим скрытым смыслом, чем прежде дом Хубилая. Фактически они не будут изгнаны из Китая, как были Хубилаиды. Они в нем растворятся. К тому моменту, когда в 1912 г. китайский народ свергнет их династию, прежние маньчжурские завоеватели, вопреки императорским указам, предписывавшим сохранять чистоту крови, давно уже ассимилируются и растворятся в китайской массе; и не только на китайской земле, но даже в самой Маньчжурии, где тунгусский элемент будет ассимилирован или вытеснен переселенцами из Хубэя и Шаньси настолько, что сегодня на этнографических картах эта страна значится как чисто китайская. В настоящее время тунгусское население сохраняется только на Амуре. В силу того же проникновения маньчжурский лес, вырубленный иммигрантом-земледельцем, от Мукдена до Харбина и от Харбина до Хайлуня, уступил место рисовым и соевым плантациям.

Западные монголы в XVII в.

Восточные монголы, точнее, те, которые жили во Внутренней Монголии, как мы уже видели, способствовали успехам маньчжурской династии, присоединившись к ней в 1635 г., за девять лет до взятия Пекина. В дальнейшем, когда власть маньчжуров укрепилась, некоторые из них спохватились. В 1675 г. чахарский хан Бурни, глава старшей ветви Хубилаидов, попытался поднять против императора Канси массы восточных монголов, начав со своих соседей тумедов; но было уже слишком поздно. Бурни был побежден и взят в плен имперскими войсками. Впрочем, это было последнее выступление во Внутренней Монголии, «знамена» которой давно уже стали покорными вассалами маньчжуров.

Настоящая угроза для китайской империи маньчжурской династии исходила из другого места. Опасаться следовало не восточных монголов, которые пришли в необратимый упадок, а западных, которые как раз по причине этого упадка пытались восстановить для себя империю Чингисхана.

Мы знаем, какую важную роль сыграли в XV в. западные монголы – ойраты, то есть союзники, как они называли себя сами, или калмыки, как называли их тюрки. Они господствовали во всей Монголии между 1434 и 1552 гг., после чего, побежденные восточными монголами, в частности тумедским вождем Алтан-ханом, были отброшены к Кобдо. Даже там до них добрался один из халхских князей, Алтын-хан, который отбросил их еще дальше на запад, на Тарбагатай.

Кроме того, со времени смерти их хана Эсэн-тайши, около 1455 г., единство ойратов раскололось. Четыре союзных народа, долгое время составлявшие западномонгольское ханство, вернули себе каждый свою независимость. Этими четырьмя народами, чью историю мы проследим, по свидетельству императора Цзянлуна, были: чоросы или цоросы, дорбоды, дербеды или дербеты, торгуты или торгуды и хошуты, поздее хойты, вассалы дербетов. Хотя чоросы, дербеты, торгуты и хошуты разделились в политическом плане, их продолжали называть общим именем «Четыре союзника» (Дербен Ойрат). Также их обозначали именем «люди левого крыла», буквально левая рука, джагун или джунгар, откуда западный термин «джунгары», который обычно применялся к этим четырем племенам, как свидетельствует Цзянлун, хотя имя «джунгары» позднее стало применяться только к первенствующему племени чоросов. Кроме того, мы знаем, что князья чоросов, дербетов и хойтов принадлежали к одному роду. Что же касается торгутов, они получили название от монгольского слова «туркак», во множественном числе «турхаут» – «стража, часовой»; они повиновались династии, которая и сегодня еще гордится своим происхождением от древних кереитских царей. Наконец, царствующий дом хошутов претендовал на происхождение от Хасара, брата Чингисхана. Главным племенем считались чоросы, также известные под названием «олот», из которого западные писатели сделали «элёт», а это название, по ложной этимологии, порой необоснованно применяется по отношению к объединению всех четырех племен ойратов.

Отметим, что в интересующую нас эпоху мы отмечаем у западных монголов не только политические подвижки, но и некоторую интеллектуальную активность. Действительно, около 1648 г. по реформе Зая-пандиты, они усовершенствовали старый уйгуро-монгольский алфавит, введя в него добавлением диакритических знаков семь новых букв, предназначенных для облегчения транскрипции монгольских звуков.

Перемещения народов у западных монголов. Миграция калмыков

В начале XVII в. давление халхов Алтын-хана на четыре ойратских племени, отбрасывавшее одни из них на другие, спровоцировало масштабное переселение народов. Алтын-хан, вытеснив чоросов из района Кобдо до Верхнего Енисея, вынудил торгутов, теснимых чоросами, переместиться дальше на запад. В тот момент вождь торгутов Хо-Урлук, оставив Джунгарию (1616), двинулся на запад через киргиз-кайсацкие степи, северное Приаралье и северный Прикаспий. Киргиз-кайсаки Младшего жуза попытались остановить его западнее Эмбы, а ногайские орды возле Астрахани. Он разбил и тех и других. На севере район его действий доходил до Верхнего Тобола, и он отдал свою дочь в жены Ишим-хану, сыну Кучума, последнего шейбанидского хана Сибири (1620). На юге его банды (с 1620 г.) совершали грабительские набеги на Хивинское ханство, повторявшиеся в течение царствований ханов Араб Мухаммеда I (1602–1623) и Исфандияра (1623–1643). На юго-западе тургуты с 1632 г. начали обустраиваться в низовьях Волги. В 1639 г. Хо-Урлук покорил восточнее Каспийского моря туркменов полуострова Мангышлак, рейона, который с тех пор остался владением его дома. В 1643 г. он перенес кочевья своего народа – около 50 000 юрт – к Астрахани, но был убит во время конфликта с местными жителями.

Несмотря на этот инцидент, торгуты продолжали занимать степи к северу от Каспия, от дельты Волги до полуострова Мангышлак, откуда они отправлялись грабить города Хивинского ханства: Хазарасп, Кят и Ургенч. В царствование их хана Пунцук-Мончака (1661–1672), внука Хо-Урлука, торгуты вытеснили с Мангышлака на Кавказ три туркменских племени. Зато торгуты сумели заручиться дружбой России, сюзеренитет которой над собой неоднократно признавали (1656, 1662). Их хан Аюка (1670–1724), сын Пунцука, усилил эту политику. 26 февраля 1673 г. он прибыл в Астрахань принести вассальную присягу московскому воеводе, который устроил ему великолепный прием. Поскольку торгуты были буддистами, московская политика стремилась использовать их против мусульманского Крымского ханства, а также против уральских башкир и кубанских ногаев, также мусульман. Так обычно и бывало. Однако между русскими и калмыками случались стычки, как в 1682 г., когда Аюка оскорбился требованием прислать заложников, поднял мятеж и довел свой грабительский набег до Казани, после чего, впрочем, опять признал себя царским вассалом. В 1693 г. он в интересах русских совершил победный поход на башкир, потом на ногаев. В 1722 г. Петр Великий, в знак признания его службы, с большими почестями принимал его в Саратове.

Под российским протекторатом торгутское ханство процветало. Оно простиралось от реки Урал до Дона и от Царицына до Кавказа, когда в 1770 г. неловкие действия русских чиновников побудили хана Убаши решиться на возвращение орды в Центральную Азию. Торгутский главный лама назначил дату ухода на 5 января 1771 г. В этом исходе приняло участие более 70 000 семей. Торгутский народ перешел реку Урал и, преодолев тысячи трудностей и опасностей, пришел на Тургай. На него нападали киргиз-кайсаки Младшего жуза под командованием их хана Нурали, потом Среднего жуза под командованием хана Аблая. Дойдя до Балхаша, несчастные эмигранты подверглись нападениям со стороны кара-киргизов, или бурутов. Наконец, выжившие достигли бассейна Или, где, как мы увидим далее, получили от китайских властей продовольствие и разрешение поселиться.

Хошутское ханство Цайдама и Кукунора, покровитель Тибетской церкви

Пока торгуты шли завоевывать себе империю в Арало-Каспийской степи, другой ойратский, или калмыцкий, народ, хошуты, смотрел в сторону Тибета.

В первой четверти XVII в., в результате продвижения халха, отбросивших ойратов-дербетов на запад, хошуты кочевали вокруг озера Зайсан и на Иртыше, в районе современного Семипалатинска, до Ямышевской и Песчаной. Около 1620 г. их вождь Бойбегус-баатур перешел в ламаизм тибетской Желтой церкви. Его религиозное рвение было таким, что по его призывам трое остальных калмыцких князей Хара Кулла, вождь чоросов, Далай-тайши, вождь дорботов, и Хо-Урлук, вождь торгутов, послали каждый по сыну в Тибет, чтобы изучать там ламаизм. Наследниками Бойбегуса стали два его сына, Учирту-сэцэн, царствовавший на Зайсан-норе, и Аблай-тайши, который царствовал на Иртыше, в районе Семипалатинска, где, будучи не менее ревностным буддистом, чем отец, построил ламаистский монастырь к западу от реки, между Семипалатинском и Тарой.

В 1636 г. брат Бойбегуса, Гуши-хан, отправился искать удачу в район Кукунора, где выкроил себе княжество вокруг этого озера и Цайдама. Он округлил свои завоевания в сторону Хамдо, или Восточного Тибета, который подчинил одновременно своей светской власти и духовной власти Желтой церкви. Гуши-хан, как и все хошутские принцы, был очень набожным ламаистом. В тот момент Желтой церкви угрожала большая опасность. Тибетский принц Десрид де Гцанг, покровитель старого красного духовенства, овладел Лхасой (между 1630 и 1636 гг.). Глава Желтой церкви, далай-лама Нгаванг Лобсанг, обратился за помощью к Гушихану. Гуши-хан тотчас сформировал для защиты Желтой церкви «священную лигу», к которой присоединились все калмыцкие князья: его племянники Учирту-сэцэн и Аблай-тайши, Батур-хунтайджи, вождь чоросов, правивший на Урунгу, Черном Иртыше, Эмеле и в Тарбагатае, и даже Хо-Урлук, вождь торгутов, хотя в это время он завоевывал степи в Северном Приаралье и Северном Прикаспии. Но ведение «священной войны» взял на себя Гушихан вместе со своим братом Кундулен-Убуши. В первом походе (ок. 1639?) он вошел в Тибет, разбил всех врагов далай-ламы, как сторонников красного духовенства, так и приверженцев древней религии бонпо. Во втором походе он взял в плен Десрид де Гцанга (ок. 1642?), оккупировал Лхасу и провозгласил далай-ламу Нгаванг Лобсанга властителем Центрального Тибета (Дбус и Цанг). В качестве символа светской власти, делегированной ему хошутским принцем, Лобсанг приказал возвести свою резиденцию на месте дворца древних тибетских царей, в Потале, в Лхасе (1643-1645). Взамен Гуши-хан, уже властитель Кукунора, Цайдама и Северного Тибета, был прямо в Лхасе признан далай-ламой защитником и светским наместником Желтой церкви. Вплоть до своей смерти в 1656 г. он действительно был «ханом тибетцев», как его называли при пекинском дворе.

Хошутское ханство Кукунора и Цайдама, с протекторатом над Тибетом, после Гуши-хана унаследовал его сын, Даян-хан (1656-1670), потом внук Далай-хан (1670–1700). Сын Далай-хана, Лацанхан (1700–1717), тоже показал себя ревностным защитником Желтой церкви, очень серьезно относился к своей роли, собирал соборы для избрания живых будд. Так, он совершил вторжение в Тибет против всесильного министра Сангье Гьямцо, который, прикрываясь ребенком – далай-ламой, управлял Желтой церковью как хозяин. В 1705–1706 гг. Лацан-хан вступил в Лхасу, казнил грозного министра, низложил неправильного выбранного маленького далай-ламу, потом приказал назначить другого, по своему выбору (1708–1710). От Гуши-хана до Лацан-хана хошутские правители Кукунора и Цайдама по отношению к главе тибетской церкви играли ту же роль, что Пипины и Карлы Великие по отношению к папству.

Но здесь эта ситуация, столь важная по причине влияния Желтой церкви на политику в Центральной Азии и на Дальнем Востоке, вызвала зависть. Другое калмыцкое племя, ставшее самым сильным в Джунгарии, чоросы, тоже мечтало занять это ключевое положение. В июне 1717 г. вождь чоросов Цэрэн Дондуб двинулся на Тибет. Лацан-хану удавалось три месяца удерживать чоросов севернее Тенгри-нора, но потом, уступая их численному превосходству, он вынужден был бежать в Лхасу. Цэрэн Дондуб настиг его там и 2 декабря овладел городом. Лацан-хан до последнего оборонял Поталу и был убит во время бегства. Так закончился хошутский протекторат над Тибетом, но хошуты, приведенные с Иртыша Гуши-ханом, сегодня составляют основу населения района Цайдам, а три остальные группы того же происхождения по-прежнему живут западнее и северо-западнее от Кукунора, а также в округе Луцан и Лацзясы (Ару-рарджа) в Сокпа, на юго-востоке от озера.

Те же хошуты, что остались на Иртыше, возле озера Засан, под правлением двух братьев, Учирту-сэцэна и Аблай-тайши, они пострадали от раздора между этими двумя вождями. Побежденный Аблай эмигрировал и отправился бороться за степи между Уралом и Волгой с торгутами, чьего вождя Пунцук-Мончака захватили в плен (ок. 1670), но торгуты скоро взяли реванш и взяли уже его в плен, а его орду рассеяли. Оставшийся на озере Зайсан Учирту-сэцэн был атакован и убит в 1677 г. чоросским вождем Галданом, который покорил часть его народа, тогда как оставшаяся часть присоединилась к хочотам, перебравшимся в Цайдам и на Кукунор.

Джунгарское ханство при Чоросской династии. Царствование Батур-хунтайджи (1634–1653)

Мы видели, что, так же как торгуты и хошуты, два других племени ойратов – или калмыков, или джунгаров, поскольку все три названия обозначают одну и ту же общность, – чоросы и дербеты были изгнаны халхами из Северо-Западной Монголии и затем оттеснены еще дальше на запад. Около 1620 г., после ожесточенных боев против халхасского Алтын-хана в районе Убса-нора, в современной провинции Кобдо, чоросы вынуждены были рассеяться. Часть их и дербетов бежала на север, в Сибирь, в горный район Верхней Оби, вокруг Улалы, где при советской власти была организована Ойротская автономная область[280], и даже еще дальше на север, в район современного Барнаула, к месту слияния Чумыша и Оби. Но большинство чоросов, за которыми последовали их союзники дербеты, в конце концов обосновалась в районе Черного Иртыша, Урунгу, Эмеля и Или, вокруг Тарбагатая. Сила обеспечила чоросам гегемонию среди других ойратов и сохранение контакта с родной Монголией, в то время как торгуты эмигрировали на север Прикаспия, а хошуты – в Кукунор. Чоросские ханы, вместе со своими дербетскими и хойтскими вассалами, реорганизовали ойратскую или, как мы будем называть ее в дальнейшем, джунгарскую нацию. Именно названием джунгары, или дзунгары, мы отныне будем обозначать чоросов и их союзников дербетов и хойтов, повиновавшихся чоросским ханам.

Первым чоросским вождем, остановившим распад своего народа и поселившим его в Тарбагатае, ожидая возможности выступить оттуда на отвоевание Монголии, был Хара Хула, умерший, по данным Бартольда, в 1634 г. Его дело продолжил его сын и преемник Батур-хунтайджи (1634–1653). Желая закрепить джунгаров на Тарбагатае, он построил из камня столицу в Кубак-сари, на Эмеле, близ современного Чугучака. То в своей новой столице, то в кочевых ставках на Или или в районе к юго-западу от Кобдо он любил с достоинством и пышностью принимать посланников иностранных принцев и сибирских воевод; воин-кочевник превращался в принца-законодателя, земледельца и коммерсанта.

Батур-хунтайджи совершал победоносные походы против киргиз-кайсаков Старшего жуза, чья территория кочевий простиралась от города Туркестан на западе до Или на востоке. В ходе первого похода против их хана Есима в 1635 г. он взял в плен его сына Джахангира, который, впрочем, сумел бежать. В 1643 г. он напал на Джахангира, ставшего султаном, и при помощи вождей хошутов Учирту и Аблая нанес ему новое поражение. Так киргизкайсаки, эти поверхностно исламизированные тюрки-кочевники, перед которыми дрожали оседлые жители Бухары, стали жертвами набегов других, еще более мобильных орд, монголов по происхождению и буддистов по вере. Батур-хунтайджи был глубоко верующим буддистом; мы видели, как около 1638 г. он, вместе с Гуши-ханом, правителем цайдамских и кукунорских хошутов, участвовал в священной войне, освободившей тибетскую Желтую церковь от ее притеснителей.

Царствование Галдана (1676–1597). Основание джунгарского ханства

После смерти Батур-хунтайджи в 1653 г., по данным Позднеева[281], джунгарский трон занял один из его сыновей, по имени Сенге (ок. 1653–1671). Около 1671 г. Сенге был убит своими двумя братьями Сэцэн-ханом и Цзотба-батуром. Четвертый сын Батурхунтайджи, Галдан, родившийся в 1645 г., был послан к далай-ламе в Лхасу, где принял монашество. Около 1676 г. он, получив от далай-ламы освобождение от монашеских обетов, вернулся из Лхасы, убил своего брата Сэцэн-хана, изгнал другого брата, Цзотбу, и добился признания себя ханом чоросов и сюзереном над другими джунгарскими племенами[282].

Голдан победил благодаря поддержке со стороны хана хошутов с озера Зайсан, Учирту-сэцэна. Однако в 1677 г. он без колебаний повернул оружие против него, победил его, убил и захватил территорию с частью его орды, а другую часть оттеснил к Ганьсу.

После этой мастерски разыгранной комбинации Галдан оказался властителем крупного джунгарского ханства, простиравшегося от Или до юга Кобдо, в котором дербеты, остатки хошуты и хойты – короче, все неэмигрировавшие ойратские племена – дисциплинированно подчинялись чоросскому правящему дому. Так, в XIII в. Чингисхан объединил всех монголов под властью клана Борджигинов. Располагая надежной клиентелой вокруг родового владения Тарбагатая, Галдан предпринял завоевание Центральной Азии.

Он вторгся в Кашгарию. Мы уже знаем, что в этой стране семьи ходжей постепенно свели на нет власть ханов из дома Чагатая, либо незаметно заменив их собой, либо фактически подменив старое чингизидское ханство своего рода мусульманским клерикализмом, исламской теократией. Реальная власть находилась в руках двух семей ходжей – Актаглык и Каратаглык, первая правила в Кашгаре, вторая – в Яркенде. Около 1677 г. последний хан, Исмаил, попытался вступить в борьбу с ними и изгнал из Кашгара главу Актакглыков, ходжу Хазрат Апака. Тот бежал в Тибет, где стал умолять далай-ламу оказать ему помощь. Такой демарш может показаться странным, если вспомнить о пропасти, разделяющей буддистскую и мусульманскую теократии. Но на политической почве, несмотря на полную противоположность их вероучений, вопреки небу и земле, два клерикализма поняли друг друга. «Буддистский папа», всегда считавший, что его бывший «мальчик из хора» Галдан сделает все, что он ему скажет, поручил ему восстановить в Кашгаре власть представителя Мухаммеда. Галдан послушался с тем большей поспешностью, что данная миссия делала его одновременно защитником и ламаистской, и мусульманской веры, не говоря уже о перспективе установить над Кашгарией джунгарский протекторат.

Так и вышло. Галдан без особого труда оккупировал Кашгарию, взял в плен хана Исмаила и отправил его в Кульджу, на Или, где заточил в тюрьму (1678–1680). Не удовлетворившись тем, что восстановил ходжу Хазрат Апака в качестве вице-короля в Кашгаре, он отдал ему еще и Яркенд, отняв его у конкурирующей семьи Каратаглык, причем Яркенд в качестве главной резиденции. Таким образом Кашгария превратилась в обычный джунгарский протекторат, в котором ходжи стали не более чем наместниками чоросского хана. Когда после смерти Хазрат Апака возобновились старые ссоры между семьями ходжей Актаглык и Каратаглык, джунгары быстро всех помирили, взяв в плен глав обоих кланов – актаглык ского Ахмед-ходжу и каратаглыкского Даньял-ходжу, после чего сделали выбор в пользу Даньяла и посадили его в Яркенде вице-королем Кашгарии (1720), но потребовав, чтобы он принес строгую присягу верности их хунтайджи в Кульдже. Кроме того, джунгарские аристократы наделили себя большими владениями в Кашгарии.

После завоевания Кашгари Галдан овладел – предположительно после 1681 г., – Турфаном и Хами, где, очевидно, до тех пор сохранялась у власти восточная ветвь Чагатаидов.

Теперь Галдан мечтал повторить эпопею Чингисхана. Он уговаривал всех монголов объединиться, чтобы отобрать дальневосточную империю у маньчжуров, этих выскочек, чьих предков чжурчжэней некогда раздавил Чингисхан. «Неужто мы станем рабами тех, кем повелевали? Империя – наследство наших предков!»

Чтобы объединить все монгольские народы, Галдан намеревался включить в свою клиентелу четырех халхасских ханов. Ему на руку играла их раздробленность, в частности соперничество между Дзасагту-ханом и Тушэту-ханом. Он заключил с первым союз против второго. Скоро у него появился наизаконнейший мотив для вмешательства. Войска Тушэту-хана Цагун Дорджи, под командованием его брата, Джебдзун дампа[283], победили Хару, Дзасагту-хана, который во время бегства утонул, а затем вторглись на джунгарскую территорию и убили брата Галдана.

Галдан отреагировал решительно: в начале 1688 г. он в свою очередь вторгся на территорию Тушэту-хана, разгромил на Тамире, притоке Орхона, его войско и разрешил своим людям разграбить чингизидские храмы в Эрдени-Дзу, в Каракоруме – видимый знак того, что восточных монголов во главе монгольских народов сменили джунгары. Убегая от Галдана, Тушэту-хан и других халхасские ханы (даже Цэвенжав, брат и наследник последнего Дзасагту-хана, убитого Тушэту), искали спасения в районе Куку-хото, в стране тумедов, на северо-западной границе Шаньси, под покровительством китайской империи, моля о помощи маньчжурского императора Канси. Подчинив себе район Орхона и Тулы, Галдан отправился в долину Керулена, к границам Маньчжурии (весна 1690 г.). Вся страна халха была завоевана джунгарами, чья империя теперь простиралась от Или до Буйр-Нура. Галдан даже осмелился двинуться на Внутреннюю Монголию по дороге из Урги на Калган.

Император Канси не мог допустить, чтобы у ворот Китая сформировалась новая монгольская империя. Он выступил навстречу Галдану и остановил его в Улан-Путуне, между Калганом и Ургой, в 80 лье от Пекина. Артиллерия, созданная иезуитами для Канси, не позволила Галдану выиграть сражение. Новый Чингисхан, оробев, оставил страну халха (конец 1690 г.). В мае 1691 г. Канси собрал в Долон-Норе съезд, на котором главные вожди халха, во главе с Тушэту-ханом и Сэцэн-ханом, признали себя вассалами китайско-маньчжурской империи, которой отныне должны были платить дань, получая взамен пенсион из императорской казны, и соединялись с империей узами личной верности, которые в дальнейшем время от времени укреплялись брачными союзами. Следует отметить, что, хотя эта система использовала китайский опыт отношений с «варварами», она в первую очередь основывалась на связях монгольских ханов с китайским великим ханом, как кочевников с кочевниками. Так что когда в 1912 г. маньчжурская династия будет свергнута и ее сменит Китайская республика, монгольские князья сочтут себя свободными от клятвы верности и объявят себя независимыми.

Война между Галданом и империей возобновилась в 1695 г. Галдан вновь пересек страну халха и дошел до долины Керулена, где собирался помочь живущим на реке Нонни хорчинам, которых надеялся вырвать из имперской клиентелы. Но хорчины известили обо всех его замыслах пекинский двор. Весной 1696 г. император Канси выступил против него со всеми своими силами, от Калгана направился прямиком на Керулен и прошел его берегом, преследуя врага[284]. Джунгарский хан вынужден был уклоняться от сражений, но главный полководец Канси, Фэйянгу, командовавший авангардом, настиг его на Туле и 12 июня 1696 г., и на сей раз благодаря применению артиллерии и мушкетов, разгромил при Чао-Модо, южнее Урги. Жена Галдана была убита, весь его обоз захвачен, все стада остались в руках императорской армии. Потеряв половину войска, джунгарский вождь побежал на запад, тогда как Канси с триумфом вернулся в Песин, а халха, спасенные победой императора, вновь вступили во владение своей территорией. Следующим летом Канси намеревался выступить в новый поход, чтобы отогнать джунгаров до Тарбагатая, но узнал, что 3 мая 1697 г. Галдан умер после короткой болезни.

Главной выгодой, извлеченной маньчжурским Китаем из его победы, стало окончательное установление его протектората над халха. Четыре халхасских хана, которых Канси спас от подчинения джунгарам, не могли ему ни в чем отказать. К ним были приставлены имперские резиденты, а в городе Урге, в самом центре их страны, размещен китайский гарнизон. Не считая этого, Канси, остававшийся еще слишком маньчжуром и хорошо понимавший психологию кочевников, поостерегся трогать национальную организацию восточных монголов. Он уважал древнее деление страны, одновременно племенное, военное и административное, на цугланы (сеймы или лиги), аймаки (племена или военные корпуса), кошигуны или кошуны («знамена») и сумуны («стрелы», то есть эскадроны).

С ордосами все обстояло иначе. «Различные племена, – отмечает отец Мостер[285], – были организованы в знамена (по-монгольски кошигун, по-ордосски гушу), по примеру восьми маньчжурских знамен и, хотя большинством из них командовали принцы, происходящие из древней правящей династии, некоторые из них, как, например, чахары и тумеды Гуйхуачэна, лишились их и были заменены маньчжурскими чиновниками… Лица, входившие в одно знамя, делились на несколько сумунов, а те, в свою очередь, на несколько карья. Сумунами командовали джангины, а карьями – джаланы. Результатом этой организации стало ослабление в большей или меньшей степени связей, соединявших знать (тайджи, тайши) и их подчиненных (албату), а также сокращение дистанции, разделявшей эту самую знать и простонародье (карачу)».

В территориальном плане Канси отнял у джунгаров отправную точку караванных путей в Восточный Туркестан, заставив мусульманского принца Абдаллах Тархан-бека, правителя Хами, признать маньчжурский суверенитет.

Джунгарское ханство при Цэван Рабдане (1679–1727)

Император Канси, довольный тем, что установил свой протекторат над племенами халха, и успокоенный смертью Галдана, не пытался покорить страну джунгаров в Тарбагатае. Он позволил племяннику Галдана Цэван Рабдану, сыну Сенге, взойти на чоросский трон. Тем более что Цэван Рабдан, которого Галдан когда-то пытался убить, под конец царствования последнего поднял против него мятеж. Так что пекинский двор решил, что во главе джунгарских племен стал его союзник. В действительности же для того, чтобы продолжить антикитайский курс своего дяди, Цэван Рабдан нуждался в упрочении своего положения на Тарбагатае и на Или. Этот последний регион особенно интересовал нового хана, поскольку он, вероятно, устроил свою столицу в Кульдже, а город на Эмеле оставил своему брату Цэрэн Дондубу.

В районе Или джунгары сталкивались с киргиз-кайсаками, мусульманами тюрками-кочевниками, которые главенствовали от Балхаша до Урала. Три киргиз-кайсацких орды, весьма слабо соединенные между собой, еще подчинялись единому хану Тауке (ум. 1718), известному, по словам Бартольда, как законодатель своего народа, при котором эти вечные кочевники достигли хотя бы минимальной организации и стабильности. Приблизительно с 1597-1598 гг., времен царствования хана Тауэккеля, киргиз-кайсаки отняли у узбекского, или шейбанидского, Бухарского ханства города Туркестан и Ташкент; сто лет спустя мы видим, как Тауке принимает в Туркестане русских (1694) и калмыцких (1698) послов. Находясь на таком уровне могущества и пользуясь неприятностями, доставленными джунгарам их войнами с Китаем, Тауке без колебаний убил джунгарских послов вместе с 500 сопровождающими, к тому же сделал это особо отвратительным способом.

Это истребление посольства в последние годы XVII в., в углу степи между Или и Сырдарьей, воскрешало под видом борьбы между кочевыми ордами старый этнический и религиозный конфликт. Кому будет принадлежать западная степная империя – тюркам или монголам, мусульманам или буддистам? Верх вновь одержали вторые. Цэван Рабдан напал на Тауке и разбил его (1698). Булат, или Болат-хан, вождь Среднего жуза, наследовавший в 1718 г. Тауке, был еще менее удачлив в войне с джунгарами, которые отняли у киргиз-кайсаков города Сайрам, Ташкент и Туркестан (1723). Три жуза, разделенные поражением, разошлись. Часть вождей Старшего и Среднего жузов признали над собой сюзеренитет Цэван Рабдана. Этот последний также добился признания своей власти иссык-кульскими кара-киргизами, или бурутами, и удерживал под властью джунгаров ходжей Кашгара и Яркенда, как было установлено еще его предшественником. На севере его брат Цэрэн Дондуб, чьи личные владения находились на озере Зайсан и на Эмеле, вступил в конфликт с русскими, которых вынудил на некоторое время оставить крепость Ямышевскую на Енисее (1716). Карательная экспедиция русских весной 1720 г. возле Зайсана наткнулась на войско Галдан Цэрэна, сына Цэван Рабдана, который с двадцатью тысячами джунгаров сумел их остановить, несмотря на то что их лукам противостояло огнестрельное оружие. Бассейн Зайсан-Нора остался за джунгарами. В конце концов русско-джунгарская граница была установлена по крепости Усть-Каменогорская, основанной русскими на Иртыше в том же 1720 г. на 50-м градусе северной широты.

Не дожидаясь укрепления своей империи на западе, Цэван Рабдан возобновил на востоке против маньчжурского Китая политику своего дяди Галдана. Политико-религиозные раздоры в тибетской церкви дали ему повод к этому. После смерти далай-ламы Нгаванг Лобсанга между 1680 и 1682 гг. ламаистской церковью управлял светский министр Сангье Гьямцо, сначала от имени покойного понтифика, утверждая, что тот жив, затем (1697) от имени маленького мальчика, возведенного им в сан далай-ламы. Сангье Гьямцо принял сторону джунгаров против Китая. Император Канси натравил на него хошутского хана Кукунора, Лацан-хана, который в 1705–1706 гг. вошел в Лхасу, казнил Сангье Гьямцо и низложил юного далай-ламу, выбранного тем. После весьма сложных интриг Лацан-хан и Канси назначили нового далай-ламу, получившего инаугурацию от китайского императора (1708–1710).

Цэван Рабдан с неодобрением смотрел на эти перемены. Моральное влияние тибетской церкви в Монголии были слишком велико, чтобы он допустил, чтобы она служила Китаю. Приблизительно в июне 1717 г. он отправил на Тибет армию под командованием своего брата Цэрэн Дондуба, который совершил невероятный по дерзости бросок из Хотана через Куньлунь и высокогорные пустынные плато прямо на округ Нагчу-цонг, где представитель китайской партии хошутский хан Лацан предавался радостям охоты. Хотя и застигнутый врасплох, Лацан до октября сдерживал противника в ущелье между Нагчу-цонгом и Тонгри-нором, очевидно, на перевале Чанчунла; но в конце концов был вынужден отступить в Лхасу, преследуемый по пятам армией Цэрэн Дондуба. 2 декабря 1717 г. предательство открыло джунгарам ворота Лхасы. На протяжении трех дней воины Цэрэн Дондуба истребляли реальных и мнимых приверженцев китайской партии. Лацан-хан, пытавшийся оборонять Поталу, был убит во время бегства. Даже сама Потала, святая святых, была предана разграблению. Удивительно было наблюдать, как набожные ламаисты джунгары грабят священный город их религии, чтобы украсить захваченными в нем ценностями монастыри своей столицы Кульджи: но разве средневековые христиане, например венецианцы в Александрии и Константинополе, вели себя иначе? И разве «война за реликвии» началась не почти одновременно с возникновением буддизма?

Как бы то ни было, император Канси, в свою очередь, не мог позволить джунгарам стать владыками Тибета, мириться с существованием джунгарской империи, раскинувшейся от Зайсан-нора и Ташкента до Лхасы. В 1718 г. он приказал вице-королю Сычуани двинуться на Тибет, но, достигнув Нагчу, этот вельможа был отброшен назад и убит джунгарами. В 1720 г. две новые китайские армии вторглись в Тибет, одна снова из Сычуани, другая через Цайдам. Вторая разбила джунгаров, которые, возбудив против себя ненависть тибетского населения, были вынуждены поспешно покинуть Тибет (осень 1720 г.). Цэрэн Дондуб вернулся в Джунгарию всего лишь с половиной своей армии. был интронизирован преданный Китаю далай-лама, а к нему прикомандированы два высокопоставленных китайских комиссара, чьей задачей было руководство политикой Желтой церкви.

Не более удачлив Цэван Рабдан был и в Гоби. Его войска так и не смогли выбить из Хами китайский гарнизон (1715). Империя, в свою очередь перейдя в наступление, оккупировала Баркуль (1716), затем направила против Цэван Рабдана две армии: одна выступила из Баркуля, другая действовала севернее, в направлении Алтая. Эти две колонны оккупировали Турфан и в конце 1720 г. двинулись бить джунгар в Урумчи. Хотя китайцы не сумели удержать Урумчи, они организовали военное поселение в Турфане. Интересно отметить, что их оккупацию облегчило восстание турфанских мусульман против джунгарского владычества.

Возможно, император Канси, питавший любовь к дальним походам, предпринял бы еще один, против собственно Джунгарии, но его смерть в декабре 1722 г. и восшествие на престол его сына, миролюбивого Юнчжэня, привели к заключению мира между пекинским двором и Цэван Рабданом (1724). Впрочем, этот мир оказался лишь перемирием. Цэван Рабдан возобновил свои нападения, вновь заняв Турфан, откуда мусульманское население бежало в Дуньхуан, на китайской территории, но умер в конце 1727 г.

Царствование Галдан Цэрэна (1727–1745)

Цэван Рабдану наследовал его сын Галдан Цэрэн. Новый джунгарский хан с самого начала проявлял враждебность к Китаю, император которого Юнчжэнь возобновил войну (1731). Из Баркула китайская армия двинулась на Урумчи и рассеяла там вражеские полчища, но не смогла закрепиться. Затем на севере вторая армия дошла до Кобдо и даже дальше, до сердца Джунгарии, но два месяца спустя она была разгромлена и почти полностью уничтожена. Император Юнчжэнь пал духом и приказал вывести войска не только из Кобдо, но даже из Турфана.

Галдан Цэрэн попытался использовать разгром китайцев, отправив своего дядю Цэрэн Дондуба захватить страну халха. Освободив Кобдо, Цэрэн Дондуб дошел до Керулена, но халха оказали энергичное сопротивление, укрепив броды на реках Байдарык, Туин и Онгкин, и джунгары не сумели закрепиться в их стране (конец 1731 г.). Весной 1732 г. джунгары, выступив из Урумчи, чтобы изгнать из Хами китайский гарнизон, также не добились успеха. В конце лета небольшая джунгарская армия, грабившая страну халха, была застигнута врасплох и частично уничтожена одним из халхасских князей возле Каракорума. Теперь в наступление перешли императорские войска. В 1733–1734 гг. они овладели Улясутаем и продвинулись до Черного Иртыша. Снова был оккупирован Кобдо.

Несмотря на эти успехи и, вероятно, продолжая оккупировать, возможно временно, Улясутай и Кобдо, император Юнчжэнь в 1735 г. предложил Галдан Цэрэну заключить соглашение, по которому Китаю отходили земли к востоку до Хангая (страна халха), а джунгарам – земли к западу и юго-западу от этого хребта (Джунгария и Кашгария). На этой основе было заключено неофициальное перемирие, которое после смерти Юнчжэня (1735) было подтверждено его сыном и преемником Цяньлуном. Мир сохранялся до смерти джунгарского хана Галдан Цэрэна (конец 1745 г.).

Дабачи и Амурсана. Аннексия Джунгарии маньчжурской империей

После смерти Галдан Цэрэна в джунгарской империи наступил период смуты. Его сын Цэван Дорджи Намжалу (ок. 1745–1750), развратный и жестокий молодой человек, был ослеплен и заточен в Аксу аристократией. Новый хан, Лама Дорджи (1750–1753), не сумел заставить повиноваться ему. Племена бербетов, хошутов и хойтов, на протяжении века подчинявшиеся чоросским хунтайджи, грозили отделиться. Наконец, один энергичный предводитель, Дабачи, или Таваджи, внук Цэрэн Дондуба, которого поддержал хойтский князь Амурсана, зять Галдан Цэгэна, захватили Кульджу и убили Дорджи (1753). Дабачи, провозглашенному ханом (1753–1755), пришлось вступить в борьбу со своим бывшим союзником Амурсаной, который, укрепившись на Или, вел себя как независимый государь. Дабачи победил и изгнал его.

Амурасана вместе с многочисленными вождями хойтов, дербетов и хошутов бежал на китайскую территорию, где отдал себя в руки императора Цяньлуна (1754). Цяньлун принял его на торжественной аудиенции в Джехоле, взял под свое покровительство и весной 1755 г. отправил в Джунгарию с китайской армией под командованием маньчжурского маршала Баньди. Баньди без боя вошел в Кульджу, откуда бежал Дабачи. Впрочем, скоро Дабачи был найден в Аксу и выдан китайцам, которые отправили его в Пекин, где император Цяньлун обошелся с ним гуманно; он умрет своей смертью в 1759 г.

Тем временем маршал Баньди, обосновавшийся в Кульдже как генеральный комиссар, поспешил объявить распущенным союз джунгарского народа и назначить отдельного хана в каждое племя: чоросов, дербетов, хошутов и хойтов. Амурсана, мечтавший заполучить как минимум долю наследства Дабачи, был горько разочарован. Чтобы укротить его недовольство, Баньди заставил его отправиться в Пекин. Амурсана бежал по дороге, вернулся в Кульджу и поднял джунгарский народ на восстание против китайцев. Баньди, неразумно сокративший численность своих войск, увидел, что окружен и не имеет надежды на спасение, и покончил с собой (конец лета и осень 1755 г.).

Энергичный маньчжурский маршал Чжао Гуй выправил положение. Осажденный в Урумчи зимой 1756 г., он упорно держался до подхода подкреплений из Баркуля. Весной 1757 г. он дошел до Эмеля, до самого центра Тарбагатая, в то время как другие китайские корпуса заново занимали Кульджу. Амурсана, преследуемый со всех сторон, бежал в Сибирь, к русским (лето 1757 г.).

Это стало концом джунгарской независимости. Собственно Джунгария – округ Кобдо, Тарбагатай, Илийская провинция, или Кульджа – были присоединены к Китайской империи. Сменилось даже население. Джунгарский народ – в первую очередь чоросы и хойты (дербеты пострадали меньше) – был практически уничтожен. Китайцы заселили страны иммигрантами из разных краев: киргиз-кайсаками, таранчи, или кашгарскими мусульманами, дунганами, или мусульманами, приехавшими из Ганьсу, Чахара и Халхи, Урянхая или Сойота, тувинцами, то есть маньчжурскими поселенцами, сипо или солонами. В 1771 г. прибыли новые переселенцы, торгуты, которые, как мы уже знаем, во главе с их ханом Убаши покинули низовья Волги, чтобы вернуться в родные края, на Или. Император Цяньлун принял Убаши в Пекине, устроил ему почетный прием, снабдил измученных эмигрантов продовольствием и расселил их на юге и востоке Кульджи, в долине Юлдуса и на Верхнему Урунгу, где они заполнили нишу, образовавшуюся после истребления их братьев чоросов и хойтов (1771).

Упущенная судьба западных монголов

Разгром Джунгарского ханства заканчивает историю монголов. Если придерживаться узкого значения слова, оставляя за рамками древние народы, вероятно или определенно монгольского происхождения, такие как жуан-жуани или кидани, история собственно монголов начинается в конце XII в. с Чингисханом. Монголы немедленно достигают вершины могущества – всего двадцать лет понадобилось Чингисхану после его избрания на императорский трон, чтобы объединить степных монголов, начать завоевание Китая и Ирана (1206–1227). Еще пятьдесят лет, и остатки Ирана и Китая завоеваны, монгольская империя стала – за исключением Индии, образующей за защитной стеной гор особый субконтинент, – державой, включающей в себя весь Азиатский континент. И это могущество рушится почти так же быстро, как было создано. В 1360 г. монголы потеряли Китай и Иран, практически в то же время лишились Трансоксианы и сохранили за собой в Азии лишь Монголию и Моголистан – последним словом обозначалась тогда северная часть Китайского Туркестана.

Однако завоевания и создание империи Чингисхана были делом рук лишь восточных монголов – жителей Онона, Керулена и Орхона. Западные монголы, ойраты, или калмыки, участвовавшие в Чингисхановой эпопее в качестве присоединившихся союзников, сыграли в ней роль второго плана. И вот на следующий день после беспрецедентной потери лица, каковой стало для потомков Чингисхана их изгнание из Китая, западные монголы захотели вырвать из ослабших рук восточных племен степную империю и, подобно Чингисхану, предпринять завоевание Китая. Отметим, что им это почти удалось, поскольку в 1449 г. они захватили в плен китайского императора, но, поскольку они не сумели взять Пекин, их успех не имел продолжения, и менее чем полвека спустя первая ойратская империя рухнула, а в Восточной Монголии стала возможной любопытная чингизидская реставрация с Даянханом и его внуком Алтан-ханом. В тот момент эта реставрация произвела сильное впечатление. Китайцы могли подумать, что вернулись времена Чингисхана. Но Даян был не Завоевателем Вселенной, так же как Алтан не был Хубилаем. Масштаб этой чингизидской реставрации не перешел Кобдо на северо-западе и Великой стены на юго-востоке. Потом этот последний всплеск активности обратился на духовные цели, в рвение тотального обращения всех монголов в тибетскую Желтую веру, и монгольский подъем заснул под шепот ламаистских молитв. Маньчжурский Китай без труда приручил этих ударившихся в набожность воинов.

Главная роль вновь перешла к западным монголам, ставшим еще более воинственными в суровых степях Великого Алтая. С начала XVII в. ими овладевает мощное стремление к экспансии. Торгуты, идя по стопам Бату и Золотой Орды, обустраиваются на Нижней Волге, возле Астрахани, в Южной России. Хошуты обосновываются на Кукуноре и господствуют на Тибете вплоть до Лхасы. Чоросы, или собственно джунгары, хозяйничают от границ русской Сибири до границ Бухарского ханства, с одной стороны, и до Китая – с другой, от Кобдо до Ташкента, от Кобдо до Керулена. Их «столицы», Кобдо и Кульджа, казалось, предназначены заменить Каракорум, который они, кстати – примета времени, – разграбили, не пощадив чингизидские святыни. Сначала политическими методами при первом Галдане, затем оружием при Цэван Рабдане и Цэрэн Дондубе, они владычествуют в Лхасе; духовная сила ламаистской церкви служит им, так же как в Кашгаре и Яркенде мусульманское духовенство, ходжи, являются лишь представителями их власти. В течение более чем одного века они являются подлинными властителями Центральной Азии. Их вожди хунтайджи Батур, Галдан, Цэван Рабдан, Галдан Цэрэн предстают перед нами политиками, обладающими значительными ресурсами, с дерзкими масштабными планами, упорными воинами, умеющими превосходно использовать вездесущность их конных лучников – того самого рода войск, который принес победы Чингисхану. Они тоже едва не победили. Но чего же им не хватило для победы? Они не появились несколькими годами раньше, прежде чем маньчжурская власть дала старому Китаю новый каркас. Китай последних представителей династии Мин пришел в такой упадок, что кто угодно – монгол, японец или маньчжур – мог овладеть им. Но с того момента, как на трон Сынов Неба села маньчжурская династия, Китай получил от нее полтора века новой жизни. Первые маньчжурские императоры, умные, активные, еще свободные от тысячелетних предрассудков, предприняли серьезные усилия для модернизации страны; это показали артиллерийские орудия, изготовленные для них отцами-иезуитами. Галдан и Цэван Рабдан, эти соратники Чингисхана, перенесшиеся в эпоху Людовика XIV, наткнулись на маньчжурские пушки в Восточной Гоби и на русские ружья на Енисее. XIII в. столкнулся с XVIII. Игра была неравной. Последняя монгольская империя рухнула на взлете, поскольку была не чем иным, как историческим анахронизмом.

Аннексия Кашгарии маньчжурской империей

Как мы видели, Кашгария, столицей которой был Яркенд, до 1755 г. представляла собой мусульманское теократическое государство под властью семьи ходжей Каратаглык и под протекторатом джунгарских ханов. После смерти Каратаглыка Даниял-ходжи джунгарский хан Галдан Цэрэн (1727–1745) разделил владения покойного между четырьмя его сыновьями: Джахану отдал Яркенд, Юсуфу – Кашгар, Айюбу – Аксу, Абдаллаху – Хотан. Во время междоусобных войн между претендентами на джунгарский престол ревностный мусульманин Юсуф воспользовался обстоятельствами, чтобы избавить Кашгарию от протектората «язычников» (1753–1754). В 1755 г. Амурсане, который тогда еще действовал заодно с маршалом Баньди, пришла в голову мысль подавить мятеж Каратаглыков, натравив на них другую семью ходжей, Актаглыков, их наследственных врагов. Актаглыков джунгары с 1720 г. удерживали в Кульдже на положении полупленников. Глава актаглыков, Бурхан ад-Дин, называемый Большой ходжа, и его брат Джахан, называемый Малый ходжа, поспешили принять это предложение. С маленькой армией, предоставленной в их распоряжение Амурсаной и китайцами, Бурхан ад-Дин отобрал у каратаглыков сначала Уч-Турфан, потом Кашгар и, наконец, Яркенд, то есть всю Кашгарию.

Овладев страной, Бурхан ад-Дин и Джахан воспользовались начавшейся между Амурсаной и китайским правительством войной, чтобы провозгласить свою независимость как от джунгар, так и от Китая. Отряд китайской императорской армии был перебит (конец весны 1757 г.). Но эти прекрасные дни продолжались недолго. Когда китайцы аннексировали Джунгарию, они повернули оружие против двух ходжей. В 1758 г. китайская армия под командованием маршала Чжао Гуя двинулась с Или на Тарим. Джахан, разбитый возле Кучи, засел в Яркенде и оказывал упорное сопротивление китайцам. Бурхан ад-Дин, со своей стороны, засел в Яркенде. После полной разных перипетий осадной войны, в ходе которой китайцы в какой-то момент из осаждающих превратились в осажденных, Чжао Гуй в начале 1759 г. смог, благодаря подкреплениям, приведенным Футэ, вновь перейти в наступление. Яркенд сдался первым, но Джахан успел бежать; затем настал черед Кашгара, так же брошенного Бурхан ад-Дином (1759).

Оба ходжи бежали в Бадахшан, но, несмотря на мусульманскую солидарность, местный бек поддался угрозам Китая, приказал казнить обоих беглецов и отправил голову Джахана китайскому генералу Футэ. Чжао Гуй присоединил Кашгар к китайско-монгольской империи, в которой тот стал «Новой территорией», Синьцзяном. Впрочем, он умел не задевать религиозных чувств местных мусульман.

Аннексия Илийского края и Кашгарии императором Цзянлуном ознаменовала окончательное завершение программы, которую китайская политика в Азии осуществляла на протяжении восемнадцати веков начиная с Бань Чао: реванш оседлых жителей над кочевниками, культуры над степью.

Приложение. Степное искусство

Рисунки Жака Орнуна, ученика Луврской школы

Рис. 1. Голова волка. Станица Елизаветинская. Скифское искусство. Такая же фигурка найдена на Ордосе

Рис. 2. Козлы и древо жизни. Келермес (Кубань). Скифское искусство с месопотамским влиянием, прибл. VI в. до н. э.

Рис. 3. Секира из Келермеса (Кубань). Скифское искусство, прибл. VI в. до н. э.

Рис. 4. Кошка из Келермеса (Кубань). Скифское искусство, прибл. VI в. до н. э.

Рис. 5. Олень из станицы Костромской (Кубань). Скифское искусство, прибл. V в. до н. э.

Рис. 6. Олень из Кул-оби (около Керчи). Скифское искусство, V в.

Рис. 7. Клад Петра Великого, Западная Сибирь, I в. н. э.?

Рис. 8. Клад Петра Великого, Западная Сибирь, I в. н. э.?

Рис. 9. Бой коней. Минусинск (Западная Сибирь) и Троицкосавск (Забайкалье)

Рис. 10. Группа из Пазырыка, Сибирский Алтай, ок. 100 г. до н. э.

Рис. 11. Группа из Пазырыка (Алтай), ок. 100 г. до н. э.

Рис. 12. Лань. Хуннская бронза, район Ордоса. Коллекция фон дер Хейдта

Рис. 13. Олень. Хуннская бронза, район Ордоса. Коллекция фон дер Хейдта

Рис. 14. Ткань из Ноин-Улы, возле Урги (Улан-Батора) (Восточная Монголия), начало I в. н. э., хуннское искусство

Рис. 15. Тигр. Китайско-хуннская бронза, район Юлиня, Шэньси, Музей Чернуски

Рис. 16. Хуннские бронзовые изделия, район Ордоса. Коллекция Лоо и Музея Чернуски

Рис. 17. Хуннская бронза, район Ордоса

Рис. 18. Хуннский тигр. Ордосское искусство. Коллекция Лоо

Рис. 19. Хуннские бронзовые предметы. Ордосское искусство. Музей Чернуски и коллекция фон дер Хейдта

Рис. 20. Несторианские крест и параклет. Несторианская бронза. Онгутский период (XII–XIII вв.), окрестности Ордоса, Музей Чернуски

Сноски

1

Культура эпохи позднего палеолита (15–8 тыс. лет до н. э.), распространенная на территории Западной Европы. (Примеч. пер.)

2

Улан-Батор. (Примеч. пер.)

3

Не исключено, что якуты иммигрировали на север, а их родина находится рядом с озером Байкал. Хотя в нынешней своей стране они используют только оленей, в некоторых церемониях до сих пор имеют место конские черепа – воспоминание об их пребывании на краю монгольской степи. Пазырыкские захоронения открыли обратный феномен. (Здесь и далее примеч. авт., если не указано иного.)

4

Поль Пеллио (1878–1945) – французский востоковед, специалист по истории Китая.

5

Напоминаем, что мифический прародитель тюрко-монгольских народов – рыжий волк с белым пятном, Бортэ-Чино у монголов в «Тайной истории» или серый волк Кук-бурэ у тюрок в «Огуз-наме»: «Из луча света выскочил большой волк с серой шерстью, с серой гривой».

6

Ле-цзун – император Поздней Янь в 396–398 гг. (Примеч. пер.)

7

Переселение народов (нем.). (Примеч. пер.)

8

Очевидно, отсылка к древнеримской истории, когда укрепленная граница по Рейну являлась границей между римской цивилизацией и «варварами» (германцами). (Примеч. пер.)

9

Тэмур Олджейту – монгольский император Китая в 1294–1307 гг. (Примеч. пер.)

10

Вопрос о стремени является важнейшим. Изобретение стремени на долгие времена обеспечило северным кочевникам огромное преимущество над кавалерией оседлых народов. Знаменитая греко-скифская ваза из Чертомлыка, как кажется, уже показывает нам «стремя из кожаного ремня с пряжкой, которое выступает из подпруги». У хунну использование стремени зафиксировано начиная с III в. до н. э. На Западе ни греки, ни римляне стремян не знали, и, кажется, только в VI в. их распространили авары.

11

Сравнение с наполеоновским походом в Россию в 1812 г., действительно имеющим определенное сходство с походом Дария. (Примеч. пер.)

12

Федераты – союзники. Термин из истории поздней Римской империи: варварские племена, поступавшие на военную службу к римлянам и получавшие земли для расселения в пограничных областях для их обороны. (Примеч. пер.)

13

Ныне город Улан-Удэ. (Примеч. пер.)

14

Хотя с V в. до н. э. Геродот (IV, 116) упоминает о «савроматах» к востоку от устья Дона и представляет их нам как метисов скифов и амазонок, говорящих на скифском языке. Идет ли речь об авангарде, последовавшем за скифами в их миграциях задолго до прихода основной массы сарматов, в то время еще кочевавших к северу от Каспийского моря? Но Ростовцев отмечает, что такой важнейший факт, как матриархат, о котором говорят греки, у сарматов никак не подтверждается. Он полагает, что речь идет о двух совершенно разных народах.

15

В этот момент скифы оказались между пришедшими из Азии сарматами, с одной стороны, и наступавшими гетами (будущими даками), фрако-фригийским народом, выкраивавшим себе державу в Венгрии и Румынии.

16

Ныне город Днепр. (Примеч. пер.)

17

Как и бронзовые изделия характерного сарматского стиля, хотя и найденные в зоне, населенной не сарматами, а финно-уграми, а также предметы из некрополя в Уфе, на западе Южного Урала и из клада в Екатериновке, между Уфой и Пермью, которые оба Тальгрен датирует периодом между 300 и 100 гг. до н. э. Похоже, что и бляхи с «закрученными животными», найденные в Гляденово к северо-востоку от Перми, которые Тальгрен датирует началом нашей эры, вдохновлялись сарматским стилем. Что касается крупных блях из клада Петра Великого, найденных в Западной Сибири, они, похоже, принадлежат к промежуточной стадии между скифским или «позднескифским» и сарматским. Тем не менее они относятся к сарматской эпохе, соотносясь с монетами Нерона и Гальбы.

18

Эти чаши-котелки цилиндрической формы с двумя прямыми квадратными «ушками» находятся и в музее Сернушей под Минусинском, и в музеях Будапешта.

19

Возможно, в это время произошло смешивание народов. Гардизи, персидский историк и географ XI в. пишет, что в его время киргизы были белокожими и рыжеволосыми. Впрочем, эти енисейские киргизы имели иное происхождение, чем тюркоязычный народ того же имени.

20

По утверждению историка Сыма Цяня, официальным инициатором этой реформы костюма был Улин, царь Чжао в 307 г.

21

Леон Вегер (1856–1933) – французский миссионер, историк Китая. (Примеч. пер.)

22

К. Ширатори напоминает, что хунну носили косичку и что от них эта мода перешла к последующим тюрко-монгольским ордам: тоба, жуаньжуанам, ту-кю, киданям и монголам.

23

Скифы, после их великого набега VII в. до н. э., не оставили по себе такой репутации грабителей, как хунну, возможно, потому, что их страна была богаче, а эта кочевая конница с берегов Понта Эвксинского жила за счет «скифов-пахарей», возделывавших украинские черноземы.

24

Разумеется, автор имеет в виду отступление наполеоновской армии из России в 1812 г., обернувшееся для французов катастрофой. Тактику русского командования в этой войне так и называли: скифской. (Примеч. пер.)

25

В настоящее время г. Кяхта. (Примеч. пер.)

26

Другие находки того же порядка, тесно связанные с ордосским стилем, были сделаны Талько-Гринцевичем возле Тулту, в нижнем течении Читы, и возле Бичурского у реки Хилок бассейна Селенги.

27

Ныне Чжанцзякоу. (Примеч. пер.)

28

Существует гипотеза, что эти уйсуни тоже были пришлым элементом в районе Или, куда переселились, также изгнанные хунну, с северо-западных границ Китая, например из района Собонора или Согокнора, к северу от Сучжоу, либо из более южной местности Канчу, либо из более западных мест, Кучи, близ Дуньхуана, что так же возможно. У нас возник вопрос: не спровоцировала ли миграция юэчжей уход сарматов, которые отправились в Южную Россию отбивать ее у скифов? Однако хронология никак не подтверждает данную гипотезу.

29

Аурель Стейн (1862–1943) – венгерский путешественник и этнограф, внес огромный вклад в исследование Восточного Туркестана. (Примеч. пер.)

30

А поскольку, как мы видели, слово «азиои» сближается с названием аланов на тюрко-монгольском языке (корень «ас» является в монгольском множественным числом слова «асод»), Ярл Карпантье делает вывод, что уйсуни являются предком сарматского (то есть североиранского) народа аланов.

31

С этого момента, отмечает «История империи Поздняя Хань», юэчжи стали крайне могущественными. Все прочие царства называют их именем Гуйшуан (кушаны), но Китай династии Хань сохраняет их старое имя: юэчжи.

32

Неточность кушанской хронологии широко известна.

33

Цзюньчэнь в 161 г. до н. э. наследовал своему отцу – знаменитому шаньюю Лаошану.

34

В настоящее время Истаравшан – административный центр одноименного района Согдийской области Таджикистана. (Примеч. пер.)

35

Как установил Уолтер Персеваль Йеттц, китайский поход в Фергану отнюдь не был продиктован капризом или желанием демонстрации собственного величия. Китай с огромным трудом противостоял грозной коннице хунну, этих жутких конных лучников, которые на своих маленьких монгольских лошадках (equus Prjewalsky) периодически совершали грабительские набеги на его пограничные районы. Китайцы, будучи худшими, чем они, наездниками, использовали таких же лошадей, как хунну, и потому оказывались в заведомо проигрышном положении. Тогда как в Фергане и в соседней Согдиане имелась великолепная боевая лошадь, крупная трансоксианская лошадь, возможно та же самая, которую греки встретили в Мидии под названием никейской лошади. Китайцам пришла мысль пересадить часть своей кавалерии на лошадей этой крупной иностранной породы, которые, как они считали, могли обеспечить ей превосходство над маленькими косматыми лошадками гуннов. Это и стало причиной их похода на Фергану, призванного было обеспечить им таким образом военное превосходство над кочевниками. Действительно, мы увидим на барельефах эпохи Второй Хань (например, в Сяо тан-шане) рядом с низкорослой лошадью Пржевальского крупную трансоксианскую лошадь. Отметим, что в связи с этим моментом возник вопрос: не принадлежала ли еще Фергана в тот момент последним греко-бактрийцам, поскольку китайское название страны Та-юань близко к индоиранскому названию греков – явана, то есть ионийцы.

36

В 9 г. н. э. римский полководец Публий Квинтилий Вар, стремясь разгромить восставших германцев, с тремя своими легионами зашел далеко вглубь вражеской территории и в Тевтонбургском лесу потерпел сокрушительное поражение от германцев, умело использовавших рельеф местности, чем свел на нет преимущество римлян в вооружении и тактике. Практически вся армия Вара была уничтожена, а сам он покончил с собой. (Примеч. пер.)

37

«Официальная история династии Хань» в переводе Шаванна.

38

Козлов Петр Кузьмич (1863–1935) – русский путешественник, военный географ, этнограф, археолог. (Примеч. пер.)

39

Лимес (limes) – укрепленная граница Римской империи, служившая для защиты от варваров и для ведения таможенного контроля. (Примеч. пер.)

40

То есть «шелковыми» – имя, данное греками и римлянами китайцам – жителям Страны шелка. (Примеч. пер.)

41

То есть главный город Шелковой страны. (Примеч. пер.)

42

Разумеется, имя дано в китайской транскрипции; хотанское имя нам неизвестно.

43

«История империи Поздняя Хань».

44

«История империи Поздняя Хань».

45

«История империи Поздняя Хань».

46

«История империи Поздняя Хань» в разделе за 151 г. говорит о вводе китайского гарнизона в Цюй-цы, или Кучу. Питер Будберг полагает, что речь здесь идет не о г. Куча на р. Музарт в Центральной Азии, а о колонии, основанной ссыльными или эмигрировавшими кучанцами на северо-востоке Шэньси, очевидно севернее Юйлиня.

47

Трипитака – сборник священных буддистских текстов, переведенных на китайский язык в начале нашей эры. (Примеч. пер.)

48

Наги – в индуизме и буддизме мифические существа с человеческими торсом и головой и змеиным хвостом. (Примеч. пер.)

49

Я считаю возможным, что влияние кучанских фресок распространилось очень далеко на север, вплоть до Сибири. По этому поводу отмечу, что тип «кизильских всадников» встречается на сулекских наскальных фресках в долине Караюз (Писаная гора) возле Минусинска, на которых мы видим всадников в доспехах, конических шлемах и с длинными пиками, аналогичными кизильским со сцены «войны за реликвии». Впрочем, Тальгрен полагает, что «летящие галопом» сулекские всадники напоминают сасанидские летящие галопы эпохи династии Тан предположительно VII в. н. э. И так вплоть до грубых антропоморфных стел района Семипалатинска, севернее Балхаша, на Верхнем Иртыше (каменная баба), очень отдаленно напоминающих широкими полами своих одежд о сасанидском очаге – Куче.

50

Быстрое расширение тобанского царства династии Вэй разрезало владения мужунов, или царей Янь, на две части, в которых правили разные ветви этой семьи: 1. Просуществовавшее до 436 г. царство Северное Янь в нынешнем Джехоле, на северо-востоке Юнпина, со столицей в Key-чэне, недалеко от современного Чжао-яна, на нынешней границе Джехола и Маньчжоу-Го; и 2. Просуществовавшее с 398 по 410 г. царство Южное Янь, Нан Янь, в Шаньдуне, со столицей в Гуан-гу, около Цинчжоу.

51

Исключение составило царство Нан Янь в Шаньдуне – осколок мужунских государств, которое в 410 г. было захвачено южной китайской империей.

52

Иногда в византийской и сирийской географии Лоян называется Таугаст, то есть так же, как народ: тобгач или тоба.

53

К северо-западу от Дели. Царство Тханесвар или Танесар (на санскрите Стханвисвара), несомненно, обязано своим возвышением своему положению приграничной области, которую играла, прикрывая цивилизацию Ганга от вторжений гуннов.

54

Возможно, тюркология могла бы добавить нам некоторые свидетельства о древнем разделении азиатских и европейских гуннов. По мнению Н. Поппе, современные чуваши, живущие на Волге между Самарой и Казанью, могут быть потомками западных гуннов. В чувашском языке присутствуют такие особенности, которые сильно отличают его от языков соседних тюркоязычных народов. Отделение чувашского от других тюрских языков, по мнению Н. Поппа и Бартольда, произошло приблизительно в начале христианской эры.

55

Натиск на восток (нем.) – обозначение германской экспансии с целью расширения жизненного пространства за счет соседних (в первую очередь славянских) народов. (Примеч. пер.)

56

Ammien Marcellin, XXXI, 2. «Вооруженный огромным луком и длинными стрелами, вторит ему Сидоний Аполлинарий, гунн никогда не промахнется при стрельбе; горе тому, в кого он прицелился, ибо его стрелы несут смерть!»

57

Предок тукю был вскормлен волчицей. Став взрослым, он совокупился с ней, и за десять лет у них появились десять сыновей, родившихся в материнском логове (Stanislas Julien, Documents sur les Tou-kiue, 321). На конце древков своих знамен тукю помещают золотую голову волчицы. Приближенные их царей называют себя волками. Поскольку все они рождены одной волчицей, то не хотят забывать древнего происхождения (Ibid., 331).

58

Титул ябгу или ябху, вероятно, перешел к тюркоязычным народам от древних кушанцев или индо-скифов. С ним фигурирует на своих монетах кушанский правитель Кадфис I.

59

Армянский историк Себеос пишет, что в 597–598 гг. персы под предводительством полководца Смбада Багратуни совершили поход вглубь страны турок до Балха.

60

И очевидно, богиню земли, персонифицированную в богине горы Отукан, вероятно идентичной Атуган или Итуган, богине земли у монголов XIII в.

61

Пример Тониукука показывает, что это обвинение китайцев часто было необоснованным (см. ниже).

62

Отметим, что между 575 и 585 гг. Тобо-хан приютил гандхарского беглеца Джанагупту, изгнанного из Китая, который обратил его в буддизм.

63

Китаизированная форма тюркского имени Ышбара?

64

Примерно в это время Тарду отправил в Константинополь, к императору Маврикию посольство с письмом, в котором открыто титуловался верховным каганом, «великим вождем семи племен и господином семи климатов».

65

Книга Тан («Старая история Тан», «Цзю Тан шу») – официальная историческая хроника династии Тан. (Примеч. пер.)

66

Столица Турфанского царства в эпоху династии Тан находилась не на месте, носящем это название в настоящее время, а восточнее, в Идикут-шахри, который является древним Кара-ходжой, и, следовательно, совершенно не совпадает с нынешним Кара-ходжой.

67

В битвах при Креси (1346) и Азенкуре (1415) англичане, используя свои преимущества в тактике (в первую очередь – пеших лучников), разгромили численно превосходящие их французские войска, состоявшие главным образом из тяжеловооруженной рыцарской конницы. (Примеч. пер.)

68

Тибетские документы, привезенные из Дуньхуана Пеллио и изученные Ж. Бако, доказали, что общее обращение Тибета в буддизм, до сих пор приписываемое тибетским царям VII в., произошло значительно позднее.

69

Предположительно курыканы жили на западном берегу озера Байкал.

70

После смерти Моцзиляня Сюань-цзун во всеуслышание восславил миролюбие и дружеское доверие к империи, проявленные этим каганом.

71

Василий Владимирович Бартольд (1869–1930) – российский и советский востоковед, тюрколог, арабист. (Примеч. пер.)

72

Ихшид – княжеский титул правителей Согдианы в доисламский и ранний исламский период. (Примеч. пер.)

73

Хотанский царь Вэй-чэ Шэн (из династии Вэй-чэ) также прибыл со своим войском, чтобы помочь Танам против мятежников.

74

В манихейском фрагменте Карабалгасунской надписи, датируемой приблизительно 820 г., имя этого кагана сопровождается целой серией эпитетов: «Улуг илиг (великий царь), тенгрида кут булмыш (от Неба получивший величие), эрдеин иль тутмыш (по своим заслугам владеющий царством), алп (героический), кутлуг (величественный), кюлюг (славный), бильге (мудрый)».

75

В этот период Китай сильно нуждался в союзе с уйгурами против тибетцев. Около 787 г. тибетцы выбили последние танские гарнизоны из Кучи, но сразу же после этого были изгнаны уйгурами. В 791 г. они атаковали китайское пограничное укрепление Лин-у около Нинся, в Ганьсу, и опять-таки благодаря уйгурам были оттуда выбиты. С 783 по 849 г., потом снова, вплоть до 860 г., они упрямо захватывали области Синин и Линчжоу на юго-западе Ганьсу.

76

Отметим, что манихейский запрет пить молоко и есть масло, трудноисполнимый в стране скотоводства и кумыса, вместе с рекомендацией питаться овощами побудили уйгуров отказаться от пастушеского образа жизни в пользу земледельческого.

77

По свидетельству Карабалгасунской надписи на согдийском, Бешбалык, Турфан, Карашар и др., «Четыре Тугри» были покорены уйгурами около 800 г.

78

Последний каган уйгуров У-цзе (Уге?) пытался, больше как авантюрист, чем как монарх, удержаться в Гоби, ведя войну одновременно против киргизов и китайцев. В 847 г. он погиб при невыясненных обстоятельствах на Алтае.

79

Уйгурские цари Ганьчжоу претендовали на титул кагана.

80

Что, очевидно, подтверждается упоминаниями уйгурских «небесных каганов» Ганьчжоу на многочисленных буддистских табличках Гротов Тысяч Будд в Дуньхуане.

81

Однако китайские источники, подчеркивающие близкое родство шату и чу-юэ, все-таки различают их: первые в VII в. кочевали к востоку от озера Баркуль, а вторые – к западу от него.

82

«Книга Тан» в переводе Шаванна сообщает нам, что шату из рода западных тукю и, в частности, чу-юэ, тюркского племени, которое в VII–VIII вв. кочевало между Гученом и озером Баркуль.

83

Культурное влияние уйгуров на киданей представляется довольно значительным. Один из двух вариантов киданьской письменности, вероятно, основан на уйгурском письме, другой происходит от китайского.

84

Называемая «из клана Шу-лу», в китайской транскрипции Шу-лу Ши.

85

Цзи-гоу находится в 30 ли к юго-западу от Чжо-чжоу. В конце правления династии Тан там был насыпан «вал» (kouan). По сведениям комментатора Ху Сан-шэна, преграда находилась севернее истока реки Цзю-ма в районе северо-западнее Силина и проходила чуть южнее И-чжоу.

86

Имя Ван-янь, которое носила правящая династия, возможно, не что иное, как простая тангутская транскрипция китайского слова «ван» – царь или принц.

87

Один момент этой войны интересен для истории христианства. Во время своего вторжения Цзини захватили в плен несколько членов тюркского племени онгутов, обитавшего в ту пору в районе Токто на севере Шаньси, но различные кланы которого эмигрировали на юг Ганьсу, в сторону Лянту. Цзини депортировали их в Южную Маньчжурию. Поскольку эти онгуты были несторианами, «видение» цзиньского царя Уцимая, объясненное при помощи одной из икон, стало причиной их освобождения и переселения Цзинями на север от Хуанхэ, в Цзинчжоу.

88

Вероятно, в это же самое время Кашгар был захвачен другим тюркским племенем – ягма, еще одним кланом Тогуз Огузов (первая четверть X в.?).

89

«Границы мира с востока на запад». (Примеч. пер.)

90

В настоящее время Кызылорда. (Примеч. пер.)

91

Амираль-умара – верховный главнокомандующий и командир гвардии халифа, фактически военный диктатор. Пост амира аль-умара был наследственным в семействе Буидов.

92

Майордом – букв. управитель дворца; во Франкском королевстве поздних Меровингов титул (также наследственный) фактических правителей государства при королях, выполнявших чисто церемониальные функции. (Примеч. пер.)

93

Византийцы считали свое государство продолжением Римской империи (Романии), а себя называли ромеями (римлянами). (Примеч. пер.)

94

Бартольд, Turkestan, 326–327, отвергает вместе с Джувейни (Ала ад-дин Ата Малик ибн Мухаммед Джувейни (1226–1283), персидский государственный деятель и историк) обвинение, выдвинутое Ибн аль-Асиром против хорезмийского шаха Атсыза, якобы призвавшего каракитаев против Санджара; победители-каракитаи разграбили и хорезмийские деревни. Обвинение основывается на том, что Атсыз сумел очень хорошо воспользоваться поражением Санджара.

95

Сельджукиды даже экспортировали иранскую культуру в Малую Азию. Та ветвь их династии, что правила Конийским султанатом, приняла персидский язык в качестве государственного. Как мы уже знаем, он сохранял этот свой статус приблизительно до 1275 г.

96

По сведениям, сообщаемым официальной историей династии Ляо «Ляо ши», в 1123 г. этот Елюй Даши бежал из Пекина в направлении Бешбалыка. Возможно, имя Даши представляет собой китайский титул тай-цзы (принц) или тай-ши (великий учитель).

97

Джувейни дает две разные версии этого события.

98

Интересно, нет ли связи между «гнусными муравьями» и ползающими насекомыми, с которыми китайцы сравнивали жуан-жуаней и по которым дали им это имя?

99

Ныне Сомбатхей – город на западе Венгрии, в 10 км от границы с Австрией. (Примеч. пер.)

100

Ныне Дунауйварош. (Примеч. пер.)

101

Вогулы – устаревшее название народа манси. (Примеч. пер.)

102

Саркел известен под русским названием Белая Вежа, идентичным названию Аль-Байда, которое арабы дали Итилю.

103

Ибн аль-Асир (Ибн аль-Атир) (1160–1233) – известный исламский историк курдского происхождения. (Примеч. пер.)

104

Дата взятия Константинополя турками-османами и падения Византии. (Примеч. пер.)

105

Косы – группа плато во Франции, на юге Центрального Французского массива. (Примеч. пер.)

106

Трехтомная «Та-рих-и-джахан-гушай» («История Завоевателя Мира») персидского историка и государственного деятеля Ала ад-Дина Ата-Малика Джувейни повествует о событиях 1226–1283 гг.

107

Название «монголы» появляется, вероятно, в эпоху династии Тан: «С Танской эпохи китайские тексты начинают упоминать среди племен Шэвэя (Нижний Керулен и Северный Хинган), которые почти наверняка были монголо-язычными, племя Мон-ву или Мон-ва, и это, пожалуй, первое упоминание имени монголов».

108

Рашидад-Дин Фазлуллах ибн Абу-ль-Хайр Али Хамадани (ок. 1247–1318) – министр государства Хулагуидов, врач, ученый-энциклопедист. (Примеч. пер.)

109

Владимирцов Борис Яковлевич (1884–1931) – российский и советский востоковед, монголовед, академик АН СССР. (Примеч. пер.)

110

«Живут там также оренгаи, которые подвязывает себе под ноги отполированные кости и двигаются на них по замерзшему снегу и по льду с такою сильною быстротою, что ловят птиц и зверей» (Рубрук, глава XXXIX).

111

«История династии Юань»; династия Юань основана внуком Чингисхана Хубилаем. (Примеч. пер.)

112

В дальнейшем Алтан, не находя в Темучжине ожидаемой покорности и сожалея о своем поступке, взбунтовался против того, кого, очевидно, считал выскочкой и вступил в союз с его врагами. Но было уже слишком поздно…

113

По мнению Пеллио, Чингиз может быть палатализованной формой тюркского слова «тенгиз» (на уйгурском) или «денгиз» (на османли), что означает море, как далай на монгольском. «Это была бы та же самая форма, что и в монголо-тибетском слове далай-лама, лама-океан. Из хранящегося в Ватиканском архиве письма известно, что великий хан Гуюк, второй преемник Чингисхана, сам себя называвший океаническим ханом (далай каан [dalai qaan] на монгольском, талуй каан [talui qaan] на тюркском). С другой стороны, этимологию искали в монгольском «чинга» (tchingga – сильный, могущественный)» (см. Pelliot, Les Mongols et la Papauté, Rev. de l’Orient Chrétien 1922–1923, № 1–2, p. 25). По мнению Рашид ад-Дина, джингиз = сильный, как перевел Эрдманн, Temudschin, 601. Наконец, Владимирцов полагает, что Тчинггиз будто бы было именем духа света, которому поклонялись шаманы.

114

Предположительно 1196 г.

115

Субудай родился около 1176 г., умер в 1248 г.

116

Он назначил их тарханами с привилегией иметь телохранителей, носящих колчан.

117

Игнациус Мураджа д’Охсон (1740–1807) – армянский историк и ориенталист на шведской службе. (Примеч. пер.)

118

Очевидно, Абраам Иасинт Анкетиль-Дюперрон (1731–1805) – французский индолог и переводчик. (Примеч. пер.)

119

Абу-л-Гази, Абулгази (1603–1664) – хивинский хан, историк. (Примеч. пер.)

120

Последний поход Субудая, которому помогал Тогачар, зять Чингисхана, «Шэн у цинь лу» («Описание личных походов священно-воинственного [Чингисхана]»), от которой мало отличается труд Рашид ад-Дина, относит к 1217 г., тогда как «Тайная история» помещает его в 1208 г., но этот последний источник, бесценный в изучении внутренней истории монголов, очень слаб, когда речь идет об их дальних походах. Разгром Субудаем меркитов произошел на реке Чам или Джам, которую Бартольд ищет в Западной Уйгурии (а Бретшнейдер у верховий Енисея).

121

Его имя известно только в китайской транскрипции.

122

Мунглик, будучи доверенным человеком Есугея и Оэлун-эке, получил от умирающего Есугея поручение съездить за юным Темучжином к кунгиратам и благополучно вернул его домой. Но вскоре тот же самый Мунглик покинул тринадцатилетнего Темучжина, уведя последние стада клана. Впрочем, после первых успехов Чингисхана Мунглик вернулся. Это он своевременно предупредил Чингисхана остерегаться свидания с кереитским Ван-ханом, поскольку ему там была приготовлена Сангуном ловушка. Правда, в промежутке он женился на вдове Оэлун-эке.

123

Очевидно, имеется в виду составление Шиги-хутуху генеалогических росписей; Пеллио упоминает династию французских генеалогов и геральдистов Озье де ла Гард, члены которой на протяжении нескольких поколений занимали пост главного герольдмейстера Франции. (Примеч. пер.)

124

Видимо, Леон Каон (1841–1900), французский ориенталист и писатель. (Примеч. пер.)

125

Женщина энергичная, Алагай-беки после смерти мужа сумела править его племенем.

126

Напомним, что монголы называли цзиньского императора Алтан-хан (алтан по-монгольски имеет то же значение, что цзинь по-китайски: Золотой Царь).

127

«Я думал, – сказал Шиги-хутуху Чингисхану, – что после завоевания все в городе [Пекине] принадлежит тебе и что никто, кроме тебя, не имеет права этим распоряжаться». Поведение в этой истории Шиги-хутуху, с одной стороны, и Онгура и Архая – с другой, рассказано на основании персидских источников Эрдманом, Temudschin, 329.

128

В частности, к таковым относится перешедший на сторону монголов цзиньский офицер по имени Минань, который, командуя отрядом из чжурчжэней, также перешедших к монголам, бок о бок с Самухой штурмовал Пекин.

129

Уйгурские цари эпохи Чингисхана носили титул ыдык кут (iduq qout) или идикут (идыкут; idiqout), «священное величество», который в VIII в. носили правители тюркского народа басмылов, обосновавшегося в том же районе Бешбалыка, нынешнего Гучэна.

130

Этого хана звали Арслан-хан Абул Модзафер Юсуф (ум. 1205). Его сын – последний Караханид, о котором здесь идет речь, Арслан-хан Абул Фатх Мухаммед (ум. 1211).

131

По разным данным, около 1211 г. или около 1217–1218 гг.

132

Добавим к этому, что даже в самой Трансоксиане Мухаммед вызвал к себе враждебность мусульманского духовенства, приказав казнить в 1216 г. шейха Меджид ад-Дина из суфийского ордена Кубрави.

133

Нессави (автор «Жизнеописания султана Джалал ад-Дина Манкбурны») объясняет казнь караванщиков личной алчностью Инальчика. Джузджани полагает, что его действия получили молчаливое одобрение Мухаммеда. Ибн аль-Асир возлагает вину за преступление на самого Мухаммеда. Джувейни сообщает, что Инальчик был оскорблен одним из караванщиков, не проявившим к нему должного почтения.

134

Казахстане. (Примеч. пер.)

135

Ныне Кызылорда в Казахстане. (Примеч. пер.)

136

На тюркском Мангуберди – Богом данный.

137

Мухаммед ан-Нессави – автор «Жизнеописания султана Джалал-ад-Дина Мангбурны» – был личным секретарем султана. (Примеч. ред.)

138

Минорский (Raiy, Enc. Isl.) задается вопросом, не преувеличил ли Ибн аль-Асир, говоря, что в 1220 г. все население Рея были истреблено монголами. Впрочем, Ибн аль-Асир добавляет, что в 1224 г. была и вторая резня выживших. «Джувейни, – замечает Минорский, – говорит только, что монгольские военачальники убили много людей в Хвар-и-Рей (в сельской местности, населенной шиитами), но в Рее их встретил кади (шафиит?), который покорился завоевателям, после чего те отправились дальше. Рашид ад-Дин согласен с тем, что монголы Джебэ и Субудая устроили в Рее резню и грабеж, но он, судя по всему, различает Рей и Кум, жители которого (шииты) действительно были поголовно вырезаны».

139

Мирхонд (полное имя – Мухаммед ибн Хонд-шах ибн Махмуд) (1433–1498) – персидский историк. (Примеч. пер.)

140

В это время у кипчаков шел процесс христианизации. Один из их ханов, убитых монголами в 1223 г., Юрий Кончакович, носил христианское имя.

141

Как мы видим, посмертные жертвоприношения слуг и лошадей не менялись в степи со времен Геродотовых скифов до Чингисхана.

142

Рашид ад-Дин. Цит. по: d’Ohsson, Histoire des Mongols, I, 404.

143

Рашид ад-Дин. Цит. по: d’Ohsson, I, 416.

144

Например, Кокочу – предавшего своего господина конюшего кереитского Сангуна в 1203 г.

145

Елюй Чуцай (1190–1244) находился на службе у монголов с 1214–1215 гг.

146

Жан-Пьер Абель-Ремюза (1788–1832) – французский синолог, один из основоположников современного западного китаеведения. (Примеч. пер.)

147

Обратите внимание: перед войной с Хорезмом его заботой было установление постоянных торговых отношений с хорезмийской империей. И именно нападение на «монгольский» торговый караван, как мы уже знаем, стало причиной разрыва с султаном Мухаммедом.

148

Братское согласие (лат.). (Примеч. пер.)

149

Астана, с 2019 г. – Нур-Султан, Казахстан. (Примеч. пер.)

150

Ныне Актобе, Казахстан. (Примеч. пер.)

151

По некоторым источникам, официальное избрание Угэдэя произошло 13 сентября 1229 г. Тулуй же, успешно справившийся с ролью регента, умер через три года после избрания Угэдэя, 9 октября 1232 г., в возрасте всего сорока лет, как мы сказали.

152

Но, возможно, грубый монгол видел дальше своего китайского советника, по крайней мере в отношении интересов монгольского народа. Угэдэй хотел прислать в Китай мусульманские контингенты, а на запад – контингенты с Дальнего Востока. Елюй Чуцай отговорил его, сославшись на утомительность таких дальних перебросок войск. В результате через полсотни лет монголы Дальнего Востока стали китайцами, а те, что жили на Западе, – тюрками или персами.

153

Монгольское предание приписывает авторство стратегического плана окончательного разгрома Цзиней умирающему Чингисхану.

154

В этом походе Тулуя сопровождали два военачальника его отца: Шигихутуху и Дохолху-черби, брат великого Боорчу.

155

Термином «коннетабль» (высшее воинское звание в феодальной армии средневековой Франции) автор передал аналогичное грузинское звание амирспасалар, которое имел упомянутый Иванэ Мхаргрдзели; амирспасалар (или главнокомандующий) возглавлял регулярное войско, личную царскую охрану, ополчение, выставляемое феодалами, и отряды наемников. (Примеч. пер.)

156

Армянский летописец Киракос Гандзакеци дает Раббан-ате самую лестную характеристику: «Он построил церкви в городах таджиков (= мусульман), где до того времени было запрещено даже произносить имя Христа, например в Тебризе и Нахичевани, где жители были особенно враждебны к христианам. Он строил церкви, устанавливал кресты, приказывал отмечать христианские праздники с чтением Евангелия, с крестами, свечами и песнопениями. Он карал смертью противящихся. Все татарские войска воздавали ему почести. Люди, снабженные тамгой, повсюду передвигались свободно. Даже татарские военачальники подносили ему подарки…»

157

Лигниц (польское название Легница) – одна из столиц Силезского княжества, в котором правила ветвь польской королевской династии Пястов. (Примеч. пер.)

158

Ныне Орадю (Румыния). (Примеч. пер.)

159

Горестная песнь Рогерия (лат.; полное название: «Горестная песнь о разорении Венгерского королевства татарами») – сочинение середины XIII в. на латинском языке, написанное священником Рогерием. (Примеч. пер.)

160

Ныне Сплит, Хорватия. (Примеч. пер.)

161

Худу, сыном Тохтоа-беки.

162

Ему удалось спастись бегством от злобы Туракины. Восшествие на трон Гуюка, сына Туракины, в 1246 г. вернуло ему его пост.

163

Туракина умерла приблизительно через два или три месяца после избрания сына.

164

Симпатии Гуюка к несторианству нисколько не выходят за рамки всеобщей веротерпимости его рода. Известно, что его младший брат Кадан, получивший удел в Ганьсу (он умер в Ланьчжоу в 1251 г.), покровительствовал ламам знаменитого тибетского монастыря Саския.

165

Генрих I Толстый (1217–1253) – король Кипра (с 1218) из династии Лузиньянов; вторым браком (1237/38) был женат на сестре Смбата и Хетума I Стефании (ум. в 1249 г.). (Примеч. пер.)

166

Служебные взаимоотношения между Байджу и Элжигидаем плохо установлены. Однако, как замечает г-н Пеллио, похоже, что полномочия, которыми Гуюк наделил Элжигидая, были больше тех, что он представил Байджу.

167

Бар-Эбрей ошибочно сдвигает смерть Гуюка на 22 июля 1249 г.

168

Соркуктани была дочерью Джагамбу, брата ван-хана. Она умерла в феврале 1252 г., вскоре после избрания ее сына Менгу.

169

Mongka на монгольском, mängü или mangou на тюркском означает «Вечный».

170

Вопреки Рубруку, чьи предупреждения против несториан повредили объективности его рассказа, несторианство Сартака подтверждается армянским летописцем Киракосом. Спешим добавить, что наблюдения Рубрука относительно полного невежества несторианского духовенства подтверждаются путешественниками семейства Поло, которым великий хан Хубилай сам сказал об этом, когда просил прислать ученых католических богословов, чтобы при его дворе узнали истинное христианское вероучение.

171

Махмуд аль-Кашгари (1028 или 1029 –?) – тюркский филолог и лексикограф. (Примеч. пер.)

172

Одна из самых известных мантр в буддизме. (Примеч. пер.)

173

Строка из псалма 113: A solis ortu [usque ad occasum] («От восхода солнца до заката его да славится имя Господне!» (лат.). (Примеч. пер.)

174

По словам Рубрука (глава XXXVI), эти несторианские праздники завершались попойками. В конце упомянутой выше церемонии супруга Менгу крепко напилась: «Нам принесли перебродивший напиток из риса, вино, напоминающее ларошельское, и кумыс. Тогда госпожа, взяв полную чашу, стала на колени и попросила благословения. Пока все священники пели, она ее выпила… Так прошел весь этот день до вечера. Наконец госпожа, будучи такой же пьяной, как все остальные, вернулась в свою повозку, а священники не переставали петь, точнее, вопить, провожая ее».

175

«Цветник историй земель Востока» (старофр.) – написанный на старофранцузском, а затем переведенный на латынь сборник, в котором рассказывается о различных восточных странах и народах, в том числе о происхождении «татар». Автор – Хайтон (Хетум) (сер. 1240-х – 1310), племянник короля Хетума I, армянский государственный деятель и историк. (Примеч. пер.)

176

Здесь следует поправить, возможно, непреднамеренную тенденциозность утверждений армянских историков. Начать войну против халифата Менгу планировал по чисто политическим причинам. Он не испытывал никакой вражды к исламу, как к таковому. Как свидетельствует Джувейни, он с равным почтением слушал и мусульманские, и христианские молитвы, и молитвы других религий. Когда на праздновании Байрама 1252 г. великий судья Джемал ад-Дин Махмуд Ходженди прочитал молитву в его орду, «Менгу заставил его несколько раз повторить ее и осыпал мусульман подарками».

177

Не путать с полководцем Чингисхана Кубилаем.

178

Губернаторство Юньаня – при старой династии – поручалось принцам Чингизидам, среди которых Угечи, сын Хубилая (1267), Туглук и Есун-Тэмур (последний – сын Угечи).

179

Из присутствовавших на избрании Хубилая Чингизидов упомянуты лишь: Кадан, сын Угэдэя, и Тогачар, сын Темуге-отчигина. Из наиболее деятельных сторонников Хубилая назовем онгута Кергюза, то есть Георгия (он был несторианином), который в этом же 1260 г. разгромит Кара-бугу, полководца Ариг-буги.

180

По-китайски Гань-ма-ла. Он был сыном принца Чинкима (в транскрипции Рашид ад-Дина) или Чжань-цзиня (в транскрипции «Юань-ши») – второго сына Хубилая.

181

Аллюзия на принятый якобинской диктатурой закон о максимуме цен на продукты питания, вызванный галопирующей инфляцией и нищетой народных масс. (Примеч. пер.)

182

Правомер твой руки – право светского или церковного феодала в случае смерти зависимого крестьянина забрать себе часть его имущества (обычно – лучшую голову скота, лучшую одежду) или ее стоимость деньгами. (Примеч. пер.)

183

Монгольская власть в Китае благоприятствовала даже магическим сектам и тайным обществам, некогда запрещенным национальными династиями. Диссидентские секты, в большей или меньшей степени преследуемые Сунами, помогли новой династии, которая взамен не только вернула им свободу отправления культа, но также дала признание и место в официальной иерархии. Поэтому в конце XIII и начале XIV в., как в официальной «Истории династии Юань», так и в сборнике законов, названном «Юань дянь чжан» («Установления по священному управлению правящей династии Великая Юань»), часто упоминается о совершенно официальном существовании общество «Белое облако», «Белый лотос», секты «дхута», не считая упоминаний многочисленных даосистских сект и разнообразных иностранных религий: христианства (несторианского и католического), ислама, иудаизма.

184

Чэнсян – должность, соответствующая премьер-министру или канцлеру. (Примеч. пер.)

185

Сен-Жан-д’Акр (или Акра) в то время являлся столицей созданного крестоносцами Иерусалимского королевства. В настоящее время – город Акко (Израиль). (Примеч. пер.)

186

Буркан – монгольское имя Будды.

187

Франческо Бальдуччи Пеголотти (? – ок. 1347) – флорентийский купец, автор составленного между 1338 и 1342 гг. справочника Pratica della mercatura («Практика торговли»; ит.), являющегося важным источником для изучения экономики Западной Европы XIV в. и стран Черного моря; в книге описаны пути в Китай через Тану (Азов), Сарай, Сарайчук, Ургенч, Отрар, Алмалык. (Примеч. пер.)

188

Приди, Дух святой (лат.) – секвенция (тексто-музыкальная форма), предписанная в римской литургии для мессы Пятидесятницы. (Примеч. пер.)

189

В письме пекинских аланов папе Бенедикту XII, дитированном 11 июля 1336 г., сказано, что Монтекорвино умер восемью годами ранее.

190

Это вице-королевство, данное Хубилаем его третьему сыну Мангале, после которого перешло к сыну Мангалы, Ананду, включало в себя также Шэньси, а столицей его был Сианьфу или Чанъан.

191

Ямэнь (в Китае) – государственное учреждение, резиденция чиновника и его помощников; диван – в ряде исламских государств высший орган власти. (Примеч. пер.)

192

Вассаф аль-Хазрат или Вассаф-и хазрет («панегирист его величества») – прозвище, настоящее имя Шихаб ад-Дин Абдаллах ибн Фазлаллах Ширази – персидский историк XIV в. (Примеч. пер.)

193

На Таласе Хайду обычно держал свою ставку после победы над Чагатаидами. Именно там его посетили Раббан Саума и Мар Ябалаха, направляясь из Китая в Иран.

194

В 1274 г. Хайду изгнал чиновников Хубилая из Кашгара, Яркенда и даже Хотана. В 1276 г. Хубилай вновь занял Хотан (и одновременно Яркенд и Кашгар).

195

Трансоксиана, отмечает Вассаф, процветала под властью Хайду, государя справедливого и человечного.

196

В настоящее время – крупнейший город и административный центр Кашгадарьинского вилоята. (Примеч. пер.)

197

В 1362 г. последний миссионер Джованни Флорентийский, титулярный епископ Зайтона, то есть Цуаньчжоу, в современной китайской провинции Фуцзянь, был убит в Центральной Азии, то есть, видимо, в Чагатайском ханстве, если только речь не идет о Персии.

198

«Зафар-наме» (перс. «Книга побед») – историческое сочинение персидского историка Шараф ад-Дина Язди. Написано на персидском языке (фарси) в середине XV в. (Примеч. пер.)

199

Ленивыми королями» в истории называют последних франкских королей из династии Меровингов, царствовавших чисто номинально, в то время как реальная власть находилась в руках майордомов, которые по своему усмотрению ставили и смещали таких королей. Период «ленивых королей» (639–751) завершился тем, что один из майордомов, Пипин Короткий, заточил последнего Меровинга в монастырь, а сам занял королевский престол, основав новую династию. (Примеч. пер.)

200

«Тарих-и Рашиди» – памятник XVI в. по истории Центральной Азии; автор – Мирза Мухаммад Хайдар (1499–1551), государственный деятель и военачальник, происходивший из рода Дуглат. (Примеч. пер.)

201

Намек на приписываемую основателю династии Бурбонов Генриху Наваррскому фразу, якобы сказанную им перед его последним переходом из протестантизма в католичество: «Париж стоит мессы (католической обедни)», поскольку столица Франции не желала признавать короля-протестанта. (Примеч. пер.)

202

Этот летний лагерь монгольского командования в армянских и латинских источниках называется Сисиан или Ситиенс. Видимо, его следует локализовать в районе Хабанда, между Сюни и Арцахом, в горах, точно на восток от озера Гокча.

203

Севан. (Примеч. пер.)

204

Королевский посланец (лат.) – специальный уполномоченный, направляемый центральной властью в провинции для ревизии и контроля за действиями местной администрации. Институт королевских посланцев существовал во Франкской империи Каролингов. (Примеч. пер.)

205

Его сын Аргасун, или Харгасун, участвовал в заговоре против Менгу и был уже казнен в Монголии.

206

Иперпир – византийская золотая монета конца XI – середины XIV в. с содержанием в описываемый период 18 карат золота (750-я проба). (Примеч. пер.)

207

Баха ад-Дин Мухаммед, отец Джувейни, был взят в плен в Тусе монгольским командиром Кюль-Булатом, обошедшимся с ним весьма милостиво. Он был назначен монголами сахиб-диваном Хорасана и продолжал им служить вплоть до своей смерти в 1253 г. в Исфахане.

208

Джувейни, который, как и его отец, служил чиновником под началом Аргун-Аги, не может не выражать живейшего протеста против использования уйгурской письменности в образованной арабо-персидской среде: «В перевороте, опрокинувшем мир, училища были разрушены, а учителя зарезаны, особенно в Хорасане, бывшем очагом просвещения, местом встреч ученых. Все ученые мужи, сколько их было в стране, пали под ударами мечей. Существа, вылезшие из небытия и заменившие их, привязаны только к уйгурскому языку и письму».

209

Рашид ад-Дин, в переводе Катремэра, 217, 219, D’Ohsson, III, 197.

210

Вардан Аревелци (Вардан Великий, 1198–1271) – армянский историк, географ, философ. (Примеч. пер.)

211

То есть крестоносцами, которых так называли, поскольку ведущую роль среди них играли французские феодалы. (Примеч. пер.)

212

Тирский тамплиер – неизвестный по имени историк конца XIII – начала XIV в., автор третьей части исторической хроники Gestes des Chiprois («Деяния киприотов» – старофр.). (Примеч. пер.)

213

Ныне Нусайбин – город в турецкой провинции Мардин, у сирийской границы. (Примеч. пер.)

214

Мар Дынха – патриарх (1266–1281), преемник Мар Макикхи.

215

По-монгольски: Тегудар.

216

После этого Раббан Саума прожил еще четыре года. Он умер в Багдаде 10 января 1294 г.

217

Болад-ага (ум. в 1313 г.) – монгольский государственный деятель, представитель великих ханов при дворе Хулагуидов (1286–1311), считался лучшим знатоком монгольской истории и происхождения различных степных племен. (Примеч. пер.)

218

Рашид ад-Дин, который сам совсем не был фанатиком, утверждает, что Газан был искренен в своих религиозных предпочтениях и еще до восшествия на престол заявлял о намерении перейти из буддистского «идолопоклонства» в ислам.

219

Чэнсян – китайский титул, соответствует министру. (Примеч. пер.)

220

Тимурташ отличился в качестве губернатора Рума (Сельджукской Анатолии) своими завоеваниями, в которых он дошел до берегов Средиземного моря, где никогда еще не бывали монголы, и разбил поочередно взбунтовавшихся греков и турок.

221

Сын Тимурташа, бывшего вице-короля Анатолии, который был сыном Чобана.

222

Шибаниды, как мы увидим дальше, покорили около 1480 г. Тюменское, или Сибирское, ханство, которое оставалось под их властью вплоть до завоевания его русскими в 1598 г. Мы также увидим, как правитель Белой Орды Тохтамыш в 1380 г. завоюет Золотую Орду, после чего большая часть Белой Орды уйдет с ним в Европу, и как прежний удел Орды на севере нижней Сырдарьи, лишившись вследствие этого своего населения, будет занят ордой Шейбанидов. Шейбанид Абул Хаир, начавший царствовать в 1428 г. в районе Туры, в Западной Сибири, станет хозяином территории от Балхаша до Урала, с центром в Сыгнаке на Сырдарье. Его внук, знаменитый Мухаммед Шейбани, в 1500 г. создаст в Бухаре и Самарканде узбекскую империю, о которой мы расскажем ниже.

223

Плано Карпини четко отметил, что все-таки именно Орда был старейшиной старшей ветви Чингизидов: «Орда, старейший полководец и герцог татар».

224

Такое полное подчинение монгольским сюзеренам не гарантировало полной безопасности даже тем русским князьям, что были у них в чести. Плано Карпини рассказывает, как Ярославу, приехавшему в Монголию (он присутствовал при избрании великого хана Гуюка в 1246 г.), императрица-мать Туракина дала есть и пить «из своих собственных рук», после чего, вернувшись к себе, русский князь заболел и через семь дней умер, а его тело покрылось подозрительными пятнами.

225

Это вовсе не означает, что в «цивилизации» Золотой Орды невозможно найти исламских, русских и других заимствований. Но следует оговорить этот момент, чтобы прийти к общему мнению по поводу ценности этой культуры.

226

Марцин Кромер (1512–1589) – польский историк и церковный деятель. (Примеч. пер.)

227

Ныне в Силезском воеводстве Польши. (Примеч. пер.)

228

Георгий Пахимер (1242 – ок. 1310) – византийский философ, историк, писатель и церковный деятель. (Примеч. пер.)

229

Шихабуддин Абуль-Аббас Ахмад ибн Абдуль-Ваххаб ан-Нувайри (1279–1332) – арабский ученый-энциклопедист на службе у мамелюкских султанов. (Примеч. пер.)

230

Факир – странствующий приверженец суфизма. (Примеч. пер.)

231

А его сестра Кончака вышла замуж за русского великого князя Юрия [Даниловича] (1318).

232

Тот же Узбек по просьбе московского митрополита Петра предоставил широкие привилегии русской церкви (1313).

233

Иван Данилович Калита, младший брат и преемник Юрия Даниловича, который был женат на сестре Узбека Кончаке. (Примеч. пер.)

234

Именно эта осада спровоцировала эпидемию чумы на Западе (1348).

235

Тем не менее обычной резиденцией Хусейна был Сали-Сарай на северном берегу Амударьи, севернее Кундуза.

236

Ахмед ибн Мухаммед ибн Арабшах (1392–1450) – арабский писатель и историк, автор прославляющего Тамерлана труда «Аджаиб аль-Макдур фи Наваиб Тимур». (Примеч. пер.)

237

Имеется в виду Карл V Габсбург (1500–1558), император Священной Римской империи (1519–1556), он же король Испании (1516–1556) Карлос I. Сын австрийского эрцгерцога (сына германского императора и бургундской принцессы) и кастильско-арагонской инфанты, он родился и вырос в габсбургских Нидерландах (нынешние Бельгия и Нидерланды), родным его языком был французский. Во владения Карла, унаследованные им от предков по материнской и отцовской линиям, входили франко-, фламандо-, итало-, германо– и испаноязычные территории с разными культурными и политическими традициями. (Примеч. пер.)

238

Ее имя было Ак-Суфи Севин-бек; «ханзаде» – титул (царевна), поскольку она являлась внучкой хана Узбека. (Примеч. пер.)

239

Видимо, это не тот Каратал, который с юга впадает в Балхаш, на востоке Или; он протекал на территории не Белой Орды, а чагатайского ханства на Или, или Моголистана.

240

«Аноним Искандера», или «Мунтахаб ат-таварих-и Муини» («Муиновское сокращение историй»), – исторический труд Муин ад-Дин Натанзи (конец XIV – начало XV в.), придворного персидского хрониста правителя Фарса – Искандера бен Умар-шейха, внука Тамерлана. (Примеч. пер.)

241

Франсуа Петидела Круа (1653–1713) – французский ориенталист. (Примеч. пер.)

242

Терещенко Александр Власьевич (1806–1865) – российский этнограф и археолог. (Примеч. пер.)

243

Ибн Хаджар аль-Аскалани (1372–1448) – исламский богослов и историк. (Примеч. пер.)

244

В 1390–1391 гг. эмир Карамана Ала ад-Дин был побежден и взят в плен при Ак-Чае османским визирем Тимурташем, который без церемоний повесил его.

245

Ближневосточное произношение слова «цезарь» (император) – одного из титулов османского султана. (Примеч. пер.)

246

Чтобы отличать его от двоюродного брата и тезки, наследника престола.

247

«Матла – и Седайн вамаджма и бахрайн» («Место восхода двух счастливых звезд и место слияния двух морей») – историческая хроника тимуридского историка Абд ар-Раззака Самарканди, описывающая события монгольского завоевания мира, историю жизни и завоеваний Тамерлана и историю Тимуридов с 1304 по 1471 г. (Примеч. пер.)

248

Та же самая «Матла-и Седайн», впрочем, сообщает нам, что сын Худайдада, Саид Ахмед, в 1416 г. был изгнан Тимуридами из Кашгара, и только сын Саида Ахмеда Саид Али (ум. 1458) сумел отбить оба города. Непонятно, как можно совместить эти данные.

249

Мирхонд (полное имя Мухаммед ибн Хонд-шах ибн Махмуд) (1433-1498) – представитель школы придворных историков Тимуридов, автор обширной всеобщей истории «Раузат ас-сафа фи сират ал-анбия ва-л-мулук вал-хулафа» («Сад чистоты относительно жизни пророков, царей и халифов»). (Примеч. пер.)

250

Тимур-Кутлуг был сыном Тимур-мелика и внуком знаменитого Урус-хана, правителя Белой Орды и соперника Тамерлана.

251

В России, как и в Китае, именно артиллерия позволила подавить последнее сопротивление монголов. Ниже будет рассказано об артилерийском обстреле джунгарских банд хана Галдана войсками императора Канси. Давнее тактическое преимущество кочевников, заключавшееся в их мобильности, в вездесущности конного лучника, преимущество, существовавшее с начала истории, уступило перед искусственным преимуществом, которое использование артиллерии вмиг дало оседлым цивилизациям.

252

Речь идет о казахах. (Примеч. пер.)

253

Три «орды» сами киргизы называют «жуз», или «сотня». Они называются Улу-жуз – Большая или Старшая сотня (Большая Орда), Кичи-жуз – Маленькая или Младшая сотня (Малая Орда) и Орта-жуз – Средняя сотня (Средняя Орда). Это разделение на три орды оформилось только в конце XVII в. «Таукехан, – отмечает Бартольд, – известный как законодатель своего народа, принимавший в 1694 г. русское посольство, а в 1696 г. калмыцкое, царствовал еще над всеми тремя ордами и в каждой имел своего представителя».

254

Это было время крупной экспансии киргиз-кайсаков. Их хан Касым, умерший в 1518 г., был наиболее могуществен.

255

Тимур-шах – второй эмир Афганистана из династии Дуррани (1773–1793), сын и преемник знаменитого Ахмеда Дуррани.

256

«Родословная тюрок». (Примеч. пер.)

257

Ермака и его дружину наняли для защиты своих владений купцы Строгановы. Поход произошел без санкции и без ведома царя. (Примеч. пер.)

258

«Ха-ли» из «Мин-шэ» представлен как отец и предшественник хана Ахмеда. Юнус действительно был отцом Ахмеда, наследовавшего ему в Уйгуристане. Так что, по всей видимости, «Мин-шэ» и «Тарих-и Рашиди» называют разными именами одного и того же человека.

259

Насыр-ад-дин Убайдуллах ибн Махмуд Шаши, также известный как Ходжа Ахрар (1404–1489), – крупный религиозный и государственный деятель государства Тимуридов. (Примеч. пер.)

260

Он завоевал Кашгар в мае – июне 1514 г. и умер 9 июля 1533 г.

261

Хайдар-мирза был монголом по обеим линиям, поскольку его мать была чингизидской принцессой, внучкой Юнус-хана.

262

Книга написана между 1541 и 1547 гг.

263

«Сегодня он царствует в Тарфане и Джалихе (Карашаре)», – написал Хайдар-мирза в 1545 г.

264

«Сливки истории» – отдельная часть четырехтомного исторического сочинения на персидском языке «Маджму ат-таварих», написанная среднеазиатским ученым XV в. Абдаллахом ибн Лутфоллах ибн Абд ар-Рашидом, известным под псевдонимом Хафиз-и Абру. Содержит важные сведения по истории Центральной Азии XV в. (Примеч. пер.)

265

Ахмед Рази – автор трактата «Хефт Иклим» (1588 – после 1594), в котором даются сведения о географии и истории различных регионов, биографии великих личностей, выросших там. (Примеч. пер.)

266

Элиас Ней (1844–1897) – английский путешественник, географ и дипломат. (Примеч. пер.)

267

В общем, в Кашгарии Чингизиды исчезли при иных условиях, чем в Китае, но, возможно, глубинные причины их исчезновения были весьма сходны в обоих случаях. В Китае в первой половине XIV в. потомки Хубилая позволили буддизму приобрести слишком большое влияние, что спровоцировало враждебность со стороны китайских образованных кругов. В Кашгарии потомки Чагатая настолько прониклись мусульманской набожностью, что позволили постепенно отстранить себя от власти мусульманским «святым семьям». Далее мы увидим, что в XVII в. тибетский ламаизм получит не менее разлагающее влияние на монголов Ордоса, Чахара и даже Халхи. Все эти вчерашние варвары переходили в ислам или буддизм с трогательным рвением, но, возможно, теряли при этом некоторые свои достоинства, во всяком случае, свои воинские качества. Не отрицая бесспорной моральной привлекательности буддизма или мусульманского мистицизма, следует признать, что ламаизм навсегда усыпил в Монголии монгольский дух, как ислам лишил национальной самобытности и вверг последних кашгарских монголов в ханжество, ставшее предварительным этапом на пути утраты ими власти и перехода ее в руки ловких ходжей.

268

Санан Сэцэн, Саган Сэцэн (полное имя и титул – Саган Эрхэ Сэцэн хунтай-джи) (1604–?) – монгольский князь и летописец, автор труда «Эрденийн тобчи» («Драгоценная пуговица»), являющегося ценным источником для изучения средневековой Монголии. (Примеч. пер.)

269

Мы, как и г-н Пеллио, считаем очевидным, что имя Аругтай монгольского историка Санан Сэцэна фонетически соответствует имени А-лу-тай из «Мин-ши». Правда, «Мин-ши» отводит А-лу-таю главную в роль в событиях того времени, в которое, по сведениям Санан Сэцэна, Аругай находился в плену. Ховорот основывает на этом гипотезу, согласно которой А-лу-тай китайцев отождествляется не с азодским вождем Аругтаем, а с хорчинским вождем Адаем. Подобное отождествление представляется невероятным с фонетической точки зрения. Впрочем, в этой части «Мин-ши» имеется какая-то путаница. Точно так же не стыкуются сведения Санан Сэцэна и «Мин-ши» относительно ойратского вождя Ма-ха-му. У Санан Сэцэна ойратский вождь, царствующий в первые года XV в., носит имя Батула. Ему наследует (приблизительно в 1415–1418 гг.) его сын Бахаму, «прозванный Тогон». В «Мин-ши» персонажа, соответствующего Батуле, зовут Ма-ха-му, а его сына – Тогон.

270

Действительно, Олджай-Тэмур Санан Сэцэн и Пен-я-шо-ли «Минши» – это, похоже, один и тот же персонаж под разными именами, хотя хронологические данные обоих источников (в равной мере весьма неясными) в деталях не совпадают.

271

Хорчины в чингизидском военном лексиконе – гвардейцы, телохранители, «носители колчана».

272

Согласно Санан Сэцэну, ойратский вождь Тогон в 1439 г. якобы был мистическим образом сражен насмерть тенью Чингисхана, разгневанного дерзостью узурпатора, лишавшего наследства его потомков.

273

Санан Сэцэн утверждает, что с пленным хорошо обращались: «Эсэн поручил охрану императора чинсану Алиме и приказал последнему лечить его у Шести тысяч утчиедов, в местности, где климат зимой мягкий». После освобождения император засвидетельствовал свою благодарность утчиедам, осыпав их подарками.

274

Нояндара-джиноном, Баясангхуром, Ойидармой, Номтарни, Буян-гулаем, Банджарой, Бадма Самбхавой, Амурдарой и Оглаганом.

275

Цонгкапа (1357–1419) – тибетский религиозный деятель, философ и проповедник. Реформатор тибетского буддизма. (Примеч. пер.)

276

Видимо, в стране ордосов с онгутских времен сохранились также остатки несторианства. Во всяком случае, в клане Эркегуд, чье название на монгольском языке времен Чингисхана означает христиан – ärkägün.

277

Родился в 1540 г., умер в 1586 г., прадед историка Санан Сэцэна.

278

Ганджур (Канчжур) – первая часть тибетского буддийского канона – собрания буддийских текстов, переведенных с санскрита. (Примеч. пер.)

279

Санан Сэцэн происходил из рода ордосских князей знамени Учин (Чингизид и Даянид). В 1634 г. получил от Эринчина джинона, главы старшей ветви Ордосского дома (знамя Ван), титул Эрке Сэцэн Хунтайджи. Свою историю восточных монголов он завершил в 1662 г. Дата смерти неизвестна.

280

В настоящее время – Республика Алтай в составе РФ. (Примеч. пер.)

281

Либо Позднеев Дмитрий Матвеевич (1865–1937), российский востоковед, монголовед; либо его брат Позднеев Алексей Матвеевич (1851–1920), также востоковед и монголовед. (Примеч. пер.)

282

События, произошедшие между смертью Батур-хунтайджи и приходом к власти Галдана, неясны. Различные источники сообщают противоречивые версии.

283

В переводе «Святой Почтеннейший Господин» или «Высочайший Святой» – в буддизме линия перерождений и соответствующий титул, восходящий к ученику и двоюродному брату Будды – Ананде. (Примеч. пер.)

284

В этом походе Канси сопровождал Жан-Франсуа Жербийон (1654–1707), французский иезуит-миссионер и ученый, которому мы обязаны живописными деталями.

285

Антуан Мостер (Мостарт) (1881–1971) – бельгийский священник и миссионер, крупный монголовед. (Примеч. пер.)

Content

Рене Груссе
Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана

Предисловие

Вступление. Степь и история

Часть первая. Центральная Азия до XIII в.

Глава 1. Древняя история степей: скифы и гунны

Античность степной цивилизации

Скифы

Скифское искусство

Сарматы и Западная Сибирь

Прототюркские культуры Алтая

Происхождение хунну. Хуннское искусство

Первое вторжение хунну и миграция юэчжи

Влияние первых побед хунну. Падение греческого владычества в Афганистане

Войны хунну против династии Ранняя Хань. Разделение западных хунну

Борьба Китая с хунну в эпоху династии Поздняя Хань. Раскол среди южных хунну

Шелковый путь

Завоевание Таримского бассейна Бань-Чао

Цивилизация оазисов Тарима в конце Античности и начале Средневековья

Смена в монгольской империи хунну сяньбийцами

Великие нашествия IV в. Северный Китай завоеван хунну и сяньбийцами

Царство тюрок табгачей, или тоба, и монгольское ханство жуан-жуаней

Последняя минусинская культура

Гунны-эфталиты

Гунны в Европе: Аттила

Глава 2. Раннее Средневековье: тукю, уйгуры и кидани

Империя тукю

Раскол империй тукю

Разгром императором Тай-цзуном ханства восточных тукю

Распад ханства западных тукю

Индоевропейские оазисы Тарима к моменту прихода к власти династии Тан

Установление над регионом Тарима протектората династии Тан

Танский Китай – властелин Центральной Азии

Последний подъем могущества тукю. Каган Мочжо

Кюль-тегин и Моцзилянь

Крушение империи восточных тукю. Возникновение уйгурской империи

Апогей династии Тан: подчинение Западного Туркестана

Соперничество Китая и арабов на западе Памира

Китайцы на Памире

Конец владычества Танов в Центральной Азии (751)

Тюркская империя уйгуров

Тюрки-шато

Кидани

Чжурчжэни

Глава 3. Тюрки и ислам до XIII в.

Иранский барьер против тюркского мира в X в.: Саманиды

Тюркизация Кашгарии и Трансоксианы: Караханиды

Роль Сельджукидов в тюркской истории

Султан Санджар и стража на Оксе

Империя каракитаев

Государство хорезмшахов

Глава 4. Русская степь с VI по XIII в.

Авары

Болгары и мадьяры

Хазары

Печенеги и кипчаки

Часть вторая. Монголы при Чингисхане и Чингизидах

Глава 1. Чингисхан

Монголия в XII в.

Первые попытки объединения у монголов

Юность Чингисхана

Чингисхан – вассал кереитов

Разрыв между Чингисханом и Ван-ханом. Завоевание страны кереитов

Завоевание страны найманов. Объединение Монголии Чингисханом

Чингисхан – император

Новая монгольская империя. Государство и армия

Завоевание Чингисханом Северного Китая

Завоевание монголами бывшей империи каракитаев

Разгром Чингисханом хорезмийской империи

Рейд Джебэ и Субудая в Персию и Русь

Последние годы Чингисхана

Характер и деятельность Чингисхана

Глава 2. Три первых преемника Чингисхана

Раздел владений между сыновьями Чингисхана

Царствование Угэдэя (1229–1241)

Уничтожение монголами цзиньского царства

Завоевание монголами Западной Персии

Походы Бату и Субудая в Европу

Регенство Туракины (1242–1246)

Царствование Гуюка (1246–1248)

Регентство Огул-Каймиш

Царствование Менгу

Путешествие Рубрука

Война Менгу против империи Сун

Глава 3. Хубилай и монгольская династия в Китае

Соперничество между Хубилаем и Ариг-бугой

Завоевание Хубилаем империи Сун

Войны Хубилая с Японией, в Индокитае и на Яве

Борьба Хубилая против Хайду

Царствование Хубилая: монгольская политика и китайская политика

Религиозная политика Хубилая и его преемников: буддизм

Религиозная политика Хубилая и его преемников: несторианство

Путешествие Марко Поло

Экономическое процветание Китая при монгольском владычестве

Католицизм в Китае при монгольской династии

Последние Хубилаиды. Изгнание монголов из Китая

Глава 4. Туркестан под властью дома Чагатая

Чагатайское ханство: общая характеристка и возникновение

Царствование Алгу. Попытка Чагатаидов отделиться

Чагатайское ханство под сюзеренитетом Хайду

Вершина могущества Чагатайского ханства: Дува, Есен-буга и Кебек

Раздел Чагатайского ханства: Трансоксиана и Моголистан

Трансоксиана в правление эмира Казазана

Туглук-Тимур: восстановление единства Чагатая

Глава 5. Монгольская Персия и дом Хулагу

Монгольское правление в Персии до прихода Хулагу: Чормаган, Байджу и Элжигидай

Монгольское правление в Персии до прибытия Хулагу: Кергюз и Аргун-Ага

Царствование Хулагу. Уничтожение ассасинов, завоевание Багдада и уничтожение халифата

Симпатии Хулагу к христианству

Поход Хулагу в Сирию

Последние годы Хулагу

Царствование Абаги

Царствование Аргуна

Посольство Раббана Саумы на Запад

Царствования Гайхату и Байду

Царствование Газана

Царствование Олджейту

Царствование Абу Саида

Распад монгольского Персидского ханства

Глава 6. Кипчакское ханство

Джучи и его сыновья: Золотая Орда, Белая Орда и улус Шибана

Бату и Берке

Ногай и Тохта

Узбек и Джанибек

Мамай и Тохтамыш

Глава 7. Тамерлан

Трансоксианское царство, освобожденное Тамерланом от монголов

Борьба между Тамерланом и эмиром Хусейном

Тамерлан – правитель Трансоксианы и тимуридская империя

Завоевание Тамерланом Хорезма

Походы Тамерлана в Моголистан и Уйгурию

Завоевание Тамерланом Восточного Ирана

Завоевание Тамерланом Западного Ирана

Тамерлан и Кипчакское ханство

Поход Тамерлана в Индию

Тамерлан и мамелюки

Тамерлан и Османская империя

Тамерлан и завоевание Китая

Наследники Тамерлана. Царствование Шахруха

Абу-Саид

Последние Тимуриды

Часть третья. Последние монголы

Глава 1. Монголы России

Конец Золотой Орды

Крымское, Казанское и Астраханское ханства

Глава 2. Шейбаниды

От Шибана к Абул Хайру

Мухаммед Шейбани и шейбанидское ханство в Трансоксиане

Бухарское ханство при Аштраханидах и Мангытах

Хивинское ханство

Кокандское ханство

Сибирские Шейбаниды

Глава 3. Последние Чагатаиды

Подъем Моголистана после Тамерлана: Увайс-хан и Есен-буга

Юнус и реванш Чагатаидов над домом Тамерлана

Чагатаиды отброшены на восток Тянь-Шаня. Влияние тимуридского ренессанса в Кашгарии. Историк Хайдар-мирза

Последние Чагатаиды

Кашгарские ходжи

Глава 4. Последние империи Монголии с XV по XVIII в.

Анархия в Монголии после 1370 г.

Первая ойратская империя. Тогон и Эсэн-тайши

Последняя чингизидская реставрация: Даян-хан и Алтан-хан

Раздробление даянидской империи. Ордосское и халханское ханства

Обращение восточных монголов в ламаизм

Завоевание Китая маньчжурами

Западные монголы в XVII в.

Перемещения народов у западных монголов. Миграция калмыков

Хошутское ханство Цайдама и Кукунора, покровитель Тибетской церкви

Джунгарское ханство при Чоросской династии. Царствование Батур-хунтайджи (1634–1653)

Царствование Галдана (1676–1597). Основание джунгарского ханства

Джунгарское ханство при Цэван Рабдане (1679–1727)

Царствование Галдан Цэрэна (1727–1745)

Дабачи и Амурсана. Аннексия Джунгарии маньчжурской империей

Упущенная судьба западных монголов

Аннексия Кашгарии маньчжурской империей

Приложение. Степное искусство

Сноски