Линдси Маркотт

Призрак миссис Рочестер

Тебе я верен был, Синара! По-своему.

Эрнест Доусон, «Non sum qualis eram bonae sub regno Cynarae»

Lindsay Marcott

Mrs. Rochester’s Ghost

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспро изведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Text copyright © 2021 by Lindsay Marcott

All rights reserved

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

Cover design by Laywan Kwan

© Осминина А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

Глава первая

Мысленно я вижу все достаточно четко.

Торн Блаффс. Семнадцатое декабря. Их четвертая годовщина свадьбы.

Он одевается к ужину: угольно-черные саржевые[1] брюки, льняная рубашка цвета наползающего тумана. Черный пиджак свободного кроя, подготовленный и отпаренный Аннунциатой час назад, висящий на расстоянии вытянутой руки на специальной мягкой вешалке. Черные шелковые носки. Черные, начищенные до блеска легкие кожаные туфли.

Надеть ли ему галстук? Он его годами не носил, кроме как на какое-нибудь обязательное мероприятие вроде заседания совета директоров, и то изредка. Или на благотворительный вечер, от которого не удавалось отказаться. Или, конечно, на собственную свадьбу, во время которой горло сдавливал темный галстук-бабочка. Но сегодня вечером не должно быть никакого риска. А расстегнутый воротник может ее спровоцировать.

Он выбирает галстук. Серебристо-серый шелк.

Столик у них заказан на пять тридцать в «Сьерра-Мар». Слишком рано, на взгляд местного бомонда, но ранним вечером, после второй таблетки клозапина[2], она ведет себя спокойнее всего, да и в любом случае плевать он хотел на высший свет. Все уже продумано заранее. Угловой столик на выступающей застекленной веранде, нависающей прямо над Тихим океаном. Меню: пикантный тарт с грушами и луком, угольная рыба с красной икрой и соусом берблан, шоколадный ганаш. Никакого вина, разумеется: коктейли приготовят из лимонада с лавандой.

Ей не придется ничего выбирать. Ничего решать.

И, возможно, они смогут поужинать без происшествий.

Он надевает пиджак и поводит плечами. Застегивает на запястье тяжелые часы отца, «Брайтлинг». Выходя из гардеробной, он слышит лай двух немецких овчарок снаружи – они явно обеспокоены. Чувствуют угрозу.

У них незваные гости?

Он проверяет мониторы камер слежения: ворота, выходящие на частную дорогу, надежно закрыты. Кто-то приплыл в бухту на лодке? Но море здесь настолько свирепо, что только большое судно смогло бы пройти.

Он выходит на террасу, с которой открывается захватывающий дух вид на океан и утесы. Шторм, бушевавший последние несколько дней, поутих, и закат окрасил последние облака в розовый и золотистый оттенки, сияющие на фоне лазурно-голубого неба. В бухте или дальше, в открытом море, никаких лодок не видно.

Он смотрит на пляж.

И вздрагивает.

Она стоит прямо у границы разбивающихся о берег волн. Длинные светлые волосы развеваются на ветру, асимметричный подол легкого светло-голубого платья трепещет, подхваченный ветром. Сейчас она напоминает причудливый морской анемон, ранее живший в каком-нибудь безмятежном тропическом океане.

Она оборачивается к дому. Видит ли она его?

Он кричит ее имя, но ветер уносит его голос.

Она вновь поворачивается к морю. Делает шаг, ступая прямо в морскую пену. Вода бурлит, закручиваясь у лодыжек, подол платья быстро намокает, утягивая воздушный шелк за собой.

И тут он срывается с места. Бежит через спальню, вниз по парящей лестнице к главному холлу. Вырвавшись наружу, он не сбавляет темпа: вперед, дальше на мыс, через ворота в заборе из высокого частокола и вниз по пролету расшатанных деревянных ступеней по краю утеса. Он сбегает, перепрыгивая через ступеньки, чувствуя босыми ногами впивающиеся занозы, а сразу за ним скачками спускаются немецкие овчарки.

Оказавшись на полумесяце песчаного пляжа, он чуть не падает, споткнувшись о туфельку. Босоножка на серебристом высоком каблуке, почти до смешного узкая и вытянутая: их вручную делают в Милане на заказ.

Но ее саму он не видит, ни на пляже, ни в воде.

Снова выкрикивает ее имя, а затем наугад кидается в бурлящий поток меж двух валунов. Течение невероятно сильное: его тут же накрывает с головой, а намокшая одежда тянет ко дну. Руки пытаются ухватиться за камни, но ледяная сила грохочущих волн одерживает верх. Ремешок часов за что-то цепляется, и этих секунд, пока он пытается его освободить, достаточно, чтобы поймать вздымавшуюся над ним волну, подтолкнувшую его к берегу, и из последних сил выбраться обратно на песок.

Он лежит, тяжело дыша и откашливаясь. Глаза щиплет от соли и песчаной взвеси, а собаки прыгают на него, озабоченно тыкаясь холодными носами.

Теперь и лицо Гектора нависает над ним, непроницаемое, как всегда. Его поднимают на ноги.

Он вытирает лицо руками, оборачивается в поисках серебристой босоножки. Находит и, дав понюхать собакам, отправляет их на поиски по тонкой полоске пляжа. Но вторую туфельку забрало море.

Как и ее саму. Ее больше нет. Никаких сомнений.

Он больше ничего не может для нее сделать.

Ничего, только известить полицию.

Во всяком случае, вот как я это представляю.

Но, опять же, у меня всегда было богатое воображение.

Глава вторая

Мне стоило это предвидеть. Закрытие «Карлотты».

Стоило открыть глаза на происходящее гораздо раньше, до всего. Рейтинги неумолимо падали последние два сезона, спонсоры исчезали, точно пар над остывающим чаем.

Но сериал «Темная Карлотта», шедший на небольшом кабельном канале, для которого я писала сценарий, не вписывался в линейку проектов. Стильный, с долей эротики и нотками черной комедии и готики – от него было невозможно оторваться. В качестве декораций – мрачный горный хребет Адирондак середины девятнадцатого века: мстительные привидения доводили новобрачных до жутких самоубийств, вампиры жадно пили кровь из бокалов, вырезанных из хрусталя, точно «Грязный мартини»[3], а юные кармелитки были готовы на все, стоило только моргнуть затянутому в кожу сексуальному копателю могил.

Как его могли закрыть?

Я работала над этим шоу с самого начала, как только оно впервые вышло в эфир шесть лет назад, сначала стажером, затем пробившись в команду сценаристов. У меня отлично получалось, и я любила свою работу. Что, возможно, казалось странным, так как сильно «готично» я не выгляжу, с моими-то светло-каштановыми непослушными прядями и прозрачно-серыми глазами, которые обычно выдают все мои настоящие эмоции. И черное я редко ношу – этот цвет делает меня блеклой.

Но меня всегда привлекало все жуткое и зловещее. В детстве я представляла, что у меня под кроватью живет дружелюбный скелетик, Миссис-Крошечные-Косточки, которая стучала своими косточками с каждым раскатом грома. На Хеллоуин – никаких тиар принцесс. «Я хочу быть мумией!» – настаивала я. И мама, вопреки своему тонкому театральному вкусу, храбро бинтовала меня от шеи до макушки марлей, которую предварительно вымачивала в холодном чае, чтобы она выглядела естественно истлевшей.

Может, эта привычка появилась из-за того, что, когда мне было три года, исчез мой отец. В то время я, конечно, ничего не понимала про смерть и знала только, что сначала у меня был папа, на чьих коленках так удобно было сидеть и качаться и за чьи медные кудри мне так нравилось дергать, а потом его не стало.

– Где папочка? – спрашивала я.

– Милая, с ним произошел несчастный случай.

– Но куда он ушел?

– Солнышко, засыпай. Я оставлю ночник.

Мой отец исчез. А потом в каком-то смысле умерла и мама. Она так и не вышла замуж снова. Каждый соискатель получал от ворот поворот, а всю свою страсть она вложила в творчество, выступая в общественном театре и променяв романтику в реальной жизни на игру на сцене.

Так что да, мне нравилось, когда мертвые возвращались – пусть и в виде громыхающих костей, или монстров в полусгнивших обрывках одежды, или в виде цедящих кровь вампиров.

И да, шоу вроде «Темной Карлотты» было именно тем, что мне нужно.

А потом и оно исчезло из моей жизни.

Одним грозовым октябрьским утром главный сценарист, Уэйд О’Коннор, вызвал меня к себе в кабинет. Уэйд был одновременно и моим начальником, и близким другом – красивый мужчина с намечающимся вторым подбородком от привычки тянуть себя в этом месте за кожу, когда он нервничал. Сейчас он дергал за нее как сумасшедший.

– Плохие новости, Джени. Тебе лучше присесть.

Внутри все похолодело. Еще больше плохих новостей я просто не выдержу. Не сейчас, когда сладкий до тошноты запах цветов с похорон матери еще так свеж в памяти.

– Что случилось?

– Нас закрывают. В конце следующего месяца.

– Закрывают? – Какая-то бессмыслица. Не понимаю.

– Да. Поставят вместо нас какую-то передачу про здоровый образ жизни. Будут рассказывать про шестиминутные кардиотренировки и ягоды, лечащие рак. Что-то вроде того. Прости, что именно мне пришлось быть «вестником беды».

Я уставилась на фото звезд нашего шоу, висящие на стене над головой Уэйда. Идеальные зубы. Густые волосы. Они выглядели похожими друг на друга, будто члены одной семьи. Но мы же и были как семья, верно? Актеры и съемочная группа, одна большая дружная семья.

Ложь!

Мне хотелось сорвать эти скалящиеся лица со стены и разбить их о стол Уэйда, хотелось кричать и переворачивать мебель от ярости. Но я этого не сделала. Вместо этого прибегла к маминому выражению на случай всех бед, от смертельной болезни до потерянного рецепта печенья с тмином:

– Черт, черт, черт.

То было в октябре, а сейчас уже конец мая, и я сижу, скрестив ноги, у окна своей квартиры в Коббл-Хилл, допивая бутылку «Сансерре», открытую бог знает когда, потому что по вкусу уже больше похоже на уксус. На коленях опасно балансирует ноутбук. Я выделила полдень для разбора счетов – точнее, для их мрачного собирания. Стоит холодная мокрая весна, один унылый день следует за другим, и угрюмый дождь за окном в такт барабанит по подоконнику.

Я провела без работы почти восемь месяцев. Подергала за каждую ниточку, постучала в каждую дверь, но за последний год волной прокатились отмены телешоу и увольнения, вызвав наводнение из писателей из шоу помасштабнее, которые стучали в те же самые двери. «Просто продержись до осени, – посоветовал мой агент. – Летом всегда затишье, а потом все снова пойдет в гору».

Но мое выходное пособие закончилось еще в марте. А сбережения, и так немногочисленные, быстро становились плодом воображения. Я просыпалась в три часа ночи от уже привычной подступающей паники. Цена за аренду квартиры была непомерной, даже для Бруклина, и я без конца листала сайты в поисках места подешевле и как сумасшедшая рассылала сообщения всем знакомым. Но варианты были просто отвратительными.

А счета тем временем продолжали приходить.

Я глотнула еще вина для храбрости и открыла первое сообщение.

«Услуги ухода за больным. $2,647.19. СЧЕТ ПРОСРОЧЕН».

Черт. Я и забыла об этом. Спустя девять месяцев после того, как мне удалось (пусть и противозаконно, до рассвета) рассеять прах с набережной в Ошен-Сити, счета, которые не покрывала страховка, продолжали приходить. Я хотела, чтобы за мамой был самый лучший уход. И не жалела об этом. Но теперь неожиданно все снова накатило: ее обеденный уголок, превратившийся в больничную палату; шкафчик с сувенирами, теперь битком набитый пузырьками и шприцами; пищащие мониторы на буфете и бесконечный скрип ботинок на толстой подошве по линолеуму.

Растущий пузырь потери, горя и вины разорвался в груди. Я спрыгнула с подоконника и поплелась на кухню, где перелила остатки вина в бокал. Слишком много алкоголя. Но мне плевать.

Телефон звякнул, и я подняла трубку.

– Так ты жива, – раздался жизнерадостный баритон Отиса Фэрфакса. – А чего на сообщения не отвечаешь?

– Прости, еще не проверяла сегодня почту.

– Ого, судя по голосу, тебе там совсем плохо.

– Ну да, наверное, – вздохнула я. – Льет без остановки, и чувство, будто весна никогда не наступит. То есть настоящая весна, с цветущим кизилом, нарциссами и всем остальным.

– Точно. Это все из-за дождя.

Он меня слишком хорошо знал. Ближе Отиса у меня никого не было. Как младший братик, который постоянно разбивает машины, вылетает с работ, а потом клянется, что в этот раз возьмет себя в руки, и даже если не веришь до конца, то как минимум искренне хочешь поверить. Два года назад он переехал в Калифорнию, где успел поучиться и вылететь из кулинарной школы Саусалито, и несколько месяцев от него не было ни слуху ни духу.

– Где ты? Все готовишь тапас в том кафе?

– Господи, нет. Ушел давным-давно. Управляющий – просто маленький Муссолини. Я сейчас в Биг-Суре, работаю у кузена. У него поместье на побережье, роскошное, виды просто сногсшибательные. Называется «Торн Блаффс», и я его личный шеф-повар и вроде помощника по всем вопросам.

– Звучит отлично.

– Так и есть, вот почему я и звоню. Получил от тебя сообщение по почте, что ты ищешь новое жилье, так вот послушай. Тут есть коттедж. Очень милый, никто им не пользуется. Можешь перебраться сюда совершенно бесплатно, на лето, а может, и дольше.

– Погоди, – не поняла я. – В Калифорнии?

– Ага. Знаю, далековато, но тебе подойдет идеально. И платить ничего не нужно. – На заднем плане раздается громкий многоголосый лай. – Погоди, сейчас выпихну собак с кухни. – А потом его голос, в отдалении от трубки, добавил в нестихающим гвалте: – Ну-ка, пошли отсюда! Выметайтесь! – И снова мне: – У нас тут пять собак сейчас, и, конечно, дрессировщиком назначили меня. Так о чем я говорил?

– О бесплатном коттедже с видом на океан. Где подвох?

– Никакого. Никакого подвоха. Кроме того, что Эван – мой кузен – привез дочь из школы на лето. Ей тринадцать, и она в таком возрасте ну, ты понимаешь. Она должна была поехать к бабушке, но та сломала бедро. А мать умерла пару лет назад…

Я глубоко вздохнула.

– Как?

– Она работала на какую-то общественную организацию, поехала в Африку для помощи голодающим и там случайно съела что-то с арахисом. А у нее была смертельная аллергия. Эван до этого момента даже не знал, что у него есть ребенок. Они после той одной ночи не общались.

– Бедная малышка, – пробормотала я.

– Да уж, кошмарные перемены для нее. Но я как раз подумал, что ты можешь помочь, из-за своей мамы, понимаешь? Поговорить с ней и все такое.

– Только поговорить?

– Ну нет, не только. Она будет ходить в летнюю школу, нагонять какие-то предметы, которые завалила, но с концентрацией у нее не очень. Ей нужно дополнительное обучение. Тебе, конечно, заплатят – вдобавок к коттеджу. Неплохая почасовая ставка. Мой кузен не бедствует.

– Но я никогда не занималась репетиторством.

– Ничего сложного. С ней надо позаниматься французским – а ты же на нем говоришь, верно? И чем-то вроде природоведения, а это просто, всего-то надо пролистать учебник.

– Но почему я? Почему не нанять профессионального учителя?

– Эван ненавидит чужих в доме. А я ему сказал, что ты мне как семья, а я в свою очередь для него семья, так что все мы в каком-то смысле родственники.

У меня закружилась голова. Похоже, вино дало о себе знать.

– Так и чем же занимается этот твой кузен?

– Двоюродный кузен, если быть точным. Он предприниматель. Финансирует стартапы, в основном в Силиконовой долине. – И как-то слишком небрежно Отис добавил: – Ты могла о нем слышать. Эвандер Рочестер.

– Тот, который убил свою жену? – пораженно и недоверчиво уточнила я.

– Так ты о нем слышала?

– Вообще-то, Отис, да. Только прошлой весной все СМИ об этом кричали. Его жена была известной моделью. Беатрис Мак-Адамс, верно же?

– Да, но он не убивал ее. Господи! Это же было самоубийство. Она утопилась. У нее была шизофрения или что-то в этом роде. Все знали, что она чокнутая, – так она и разрушила свою модельную карьеру. Вонзила булавку от «Шанель» прямо между глаз какому-то фотографу из Vogue.

У меня вырвался нервный смешок.

– Серьезно?

– Ага, и похлеще бывало. К тому же Эван пытался спасти ее, но опоздал. Ее унесло волной. Течение здесь чудовищное. – Тут он натянуто хихикнул. – Слушай, тебе ничего не угрожает, если ты этого боишься. Я бы не стал тебя уговаривать, если б тут могли ночью перерезать горло или что-то вроде того.

– Я даже не знаю. Ты не всегда продумываешь все до конца.

– Но это я хорошенько обдумал. И мне очень, очень хочется, чтобы ты приехала. Поможешь мне тут. Не знаю, как тут справиться в одиночку. Дел по уши, Эвана почти никогда нет, так что нас тут только двое с Софией и еще пара человек прислуги. Я почти как в заключении!

– Почему мне кажется, что ты чего-то недоговариваешь? – помедлив, все же произнесла я.

– Я тебе все рассказал, честное слово. И тебе здесь понравится, обещаю! Мы недалеко от Кармел-бай-зе-Си, тут полным-полно галерей, тебе будет интересно! – Тут его телефон запикал. – Это он, надо бежать. Пришлю тебе фотки! – И он повесил трубку.

Я допила вино. Как похоже на Отиса. Предположить, что я возьму и сорвусь в Калифорнию, будто это веселая поездка за город на автобусе.

Раздался сигнал мессенджера. Две фотографии: на первой – невероятный вид на аквамариновые воды бухты, окруженной пастельного цвета утесами, с подписью: «Вид из твоего коттеджа!»

На второй – размытое селфи самого Отиса в белом костюме шеф-повара, размахивающего шумовкой: «А это я на кухне!»

Я действительно скучала по нему. Больше, чем думала. «Как семья».

Снаружи дождь перешел в безрадостную морось, и без того слабый свет начал тускнеть, и в квартире тоже потемнело. Это местечко попалось среди первых, когда мне нужно было срочно съезжать от изменщика Джереми, и я сняла его, практически не глядя. Даже если б я могла позволить себе аренду, оставаться здесь не хотелось – слишком много плохих воспоминаний.

Те места, о которых упоминал Отис – Биг-Сур, Кармел-бай-зе-Си, – звучали очень романтично, вызывая в воображении разбивающиеся об утесы волны и звон церковных колоколов в отдалении.

И еще та бедная девочка… Так неожиданно потерять мать. Даже ничего не зная о ней, мне захотелось оказаться рядом.

Может, я смогу ей чем-то помочь. И смогу помочь Отису – для разнообразия выберется на какое-нибудь мероприятие. Новое место. Новая цель в жизни…

Но о чем же он мне недоговорил?

Точно что-то такое было. Никаких сомнений.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

Раннее утро

Женщина с косами расчесывает мне волосы.

Она хочет, чтобы я считала ее доброй, и действует аккуратно, но потом дергает, распутывая узел, и я рычу в ответ, низко, как животное, и она останавливается. Я чувствую, как ее рука крепче сжимает рукоять щетки. Ей бы хотелось сделать мне больнее, это ощутимо, но она не осмеливается.

Может, я однажды ее укусила.

Могу себе вообразить эту картинку: ее квадратную коричневую руку и как я вцепилась в нее зубами, будто в куриное бедрышко, и она зашипела. Зашипела, точно коричневая змея, и попыталась меня заколдовать, но теперь она боится, боится моих острых кошачьих клыков.

Я не знаю наверняка. Мысли путаются, мешаясь с туманом. Но мне нравится эта густая пелена в голове, тогда кажется, будто ты плывешь. Будто ты под водой, но еще можешь дышать.

Слышу, как открывается дверь, и поворачиваю голову. Он там, стоит на пороге спиной к теням. Смотрит, не моргая, своими черными как угли глазами.

Что-то громко говорит женщине с косами. «Аннунциата», – произносит он.

Так ее зовут. И я вспоминаю Деву Марию.

«Это ты, Дева Беатрис», – шепчет в голове голос Марии Магдалины. Аннунциата откладывает щетку, и теперь они что-то обсуждают с моим тюремщиком. Они говорят на ее секретном ведьминском языке, том, что они используют, чтобы плести заговоры против меня.

Я продолжаю улыбаться, беря в руки щетку. Рукоять черная, как его глаза, а щетина сделана из кабаньей шерсти. Запрокидываю голову и провожу щеткой по своим длинным волосам, наблюдая, как они серебрятся на свету.

– Сегодня семнадцатое число, Беатрис. – Теперь он обращается ко мне. – Семнадцатое декабря. Годовщина нашей свадьбы, помнишь?

Я сильнее провожу щеткой по голове. Кабанья шерсть впивается в кожу, точно тысячи крошечных кинжалов.

Да, помню. Я шла к алтарю в белом, как Дева Мария.

Неужели он думал, что я впервые шла к алтарю в белом?

Мне платили по две тысячи долларов в час за проход по подиуму в белом, к алтарю. Я была самой известной, самой красивой. Девственницей в белом подвенечном наряде. Последнее платье, финал.

– Подумал, мы можем поехать сегодня поужинать, – произносит мой тюремщик. – Отпраздновать нашу годовщину. Хочешь?

Мне нравилось красться по подиуму, точно кошка, грациозная и изящная. Иногда они одевали меня в черную кожу и кружево, порой – в меха, что-то пятнистое, вроде леопарда или гепарда, или в полоску, как у тигра, и я кралась туда и обратно по подиуму, этой узкой дорожке, не зря ее еще называют «кошачьей тропинкой», с размахом виляя бедрами, хищно глядя перед собой. Знаменитая походка Беатрис Мак-Адамс. Но в конце концов, я все равно невеста, Дева. Та, кто носит белое.

В голове раздается шепот Марии Магдалины:

Не забывай про ту юную девушку, Беатрис. Из Санкт-Петербурга. Ту, которую они одели в белое платье в Милане.

Да, я ее помню. Новенькая, ей было шестнадцать лет. Следующая Беатрис Мак-Адамс, говорили они. Но они не знали, что она саблезубый тигр. Умная, она не выдавала себя, никогда не выпускала когти.

Но я все видела. И во время дефиле, заключительного показа в Милане, я видела, как блеснули ее когти – острые-преострые, они разорвали туфли, загибаясь книзу. Я знала, что она собирается броситься на меня, разорвать на куски, и мне было страшно.

И я быстро прыгнула первой.

Один легкий удар задней лапой, и я ее сбила. Услышала ее крик. Вокруг зашумела толпа. Но девчонка бесшумно спрятала когти, чтобы никто не догадался, кто она на самом деле.

А потом уже начались звонки. Фиона из агентства каркала, точно ворона, пугая меня: кар-р, кар-р-р.

– Ты сломала ей нос, – каркала Фиона. – Два зуба выбиты. На нас подадут в суд.

Кар-р, кар-р.

Я отложила телефон, чтобы не слышать этого карканья; мне срочно нужно было мое «лекарство». Я держала его в блестящей коричневой баночке, где раньше хранился чай. «Чайные дневники, – гласила надпись. – Классический органический завтрак».

Я вдохнула немного, набираясь сил для разговора с Фионой.

– Мне были малы туфли, – сказала я. – Слишком узкие, и я споткнулась. Я не виновата.

– Мы в последний раз прикрываем твои выходки, Беатрис. Еще один подобный случай – и тебя выставят. Ты это понимаешь?

– Беатрис, ты меня слушаешь? – вклинивается голос моего тюремщика, острый, точно стекло. Он проходит сквозь меня подобно ножу. – Ты вообще слышала, что я сказал?

Он все еще смотрит на меня с порога своими чернильными глазами.

Думает, я не знаю, что он задумал.

Столько слов крутятся в голове, будто их нашептывают голоса, точно молитвы в церкви на Пасху, когда все скамьи заняты и люди стоят в проходах, а у алтаря лежат лилии.

Лилии. Мне хочется закричать.

Но я веду себя как образцовая узница. Слова крутятся в голове, но я выбираю лишь те, что он хочет услышать.

– Конечно, я тебя слушаю, любимый. С годовщиной тебя.

Глава третья

Я заблудилась. Арендованный «Ниссан» полз сквозь туман, густой словно вата, призрачно поблескивающий в свете фар, растворяющийся в черноте глухой ночи. Такую темную ночь еще называют «колдовским часом». GPS вырубился еще двадцать минут назад, и других машин я не встречала примерно столько же. Тихий океан шумел в сотнях метров подо мной, и пульс стучал в такт волнам.

Наверное, я проехала поворот на Торн Блаффс – немудрено на таком-то серпантине, Отис предупреждал.

Всего одиннадцать часов назад я, собрав вещи, в последний раз закрыла дверь уже не своей квартиры и села на рейс из аэропорта имени Джона Кеннеди. Сильная турбулентность над Скалистыми горами, третья мини-бутылочка каберне, потом бег через гигантский терминал лос-анджелесского аэропорта в попытке успеть на стыковочный рейс, который, как оказалось, отменили из-за тумана в Монтерее. Я постучала по плечу парня в зеленой толстовке с выпуклым гигантским моллюском:

– Не знаете, когда туман рассеется?

– В это время года туман довольно частое явление, может пропасть через двадцать минут, а может и через шесть часов.

Шесть часов! Меня так и подмывало броситься к стойке и сесть на первый рейс обратно в Нью-Йорк. Но квартиру я уже сдала девушке-фотографу с розовыми волосами, из Голландии, а на банковском счету почти ничего не осталось. Да и друзей всех раскидало по стране.

Вместо этого я развернулась и пошла за фраппучино. Спустя два кофе, ролл с индейкой, а потом еще и «Маргариту» объявили посадку на мой рейс. После очередной болтанки мы наконец сели в Монтерее, а потом я еще долго ждала у стойки аренды машин; теперь стояла полночь, и я заблудилась.

Машина ползла по практически невидимому изгибу дороги. Вдруг из тумана, точно эктоплазма, неожиданно выступил дорожный знак: кабан со страшной мордой и кабанчик за ним. Точно, Отис же говорил, что они часто переходят дорогу, вроде местной достопримечательности.

Да! Я выбросила сжатый кулак в воздух.

А вот и поворот, прогалина в густом подлеске, отмеченная двумя круглыми белыми булыжниками. Я свернула, проехав между ними по изрытой колеями дорожке, и через несколько метров остановилась у высоких металлических ворот. Стоило нажать на кнопку у громкоговорителя, и, точно от «Сезам, откройся!», створки распахнулись.

Я поехала дальше по темному растрескавшемуся асфальту, мимо возвышавшихся по краям черных колонн секвой. Заросли колючего кустарника и папоротника поблескивали между стволов, точно растения из потустороннего мира. Горбатые тени дрожали в листве за ними. Время от времени они хватали капот моей машины скрюченными, как у гоблина, пальцами.

Как в сказке. Сейчас я могла бы ехать к пряничному домику. Или к разрушенному замку, где бродило жаждущее крови чудовище.

Дорога извивалась, точно змея, и когда я уже подумала, что попала под действие какого-то зловещего проклятия, переносившего меня каждый раз в начало пути, лес по краям дороги посветлел и туман начал рассеиваться, открывая взору одно из самых прекрасных строений, которые я когда-либо видела.

Трехэтажный особняк из дерева, стекла и металла с выступающим над океаном верхним этажом – террасой, нависшей прямо над волнами. Фасад мягко освещался грунтовыми светильниками, естественно вписанными в ландшафт.

Я остановилась на подъездной дорожке. Парадная дверь распахнулась, и мне навстречу бросился Отис в каком-то монашеском коричневом одеянии и пижамных штанах.

К окну машины вдруг прижалась жуткая морда: черная, волосатая, с блестящими черными глазами.

– Пилот! Место, мальчик! Место! – Отис дернул собаку за ошейник. Вот тебе и чудовище – черный нестриженый пудель. Он вырвался из рук и умчался в темноту. – Прости, он еще щенок. Недавно взяли. София привезла его вчера.

Пошатываясь от усталости, я выбралась из машины, и Отис сжал меня в медвежьем объятии:

– Черт, Джени, как же я рад тебя видеть, ты даже не представляешь!

– И я рада. – Так рада, что глаза застилают слезы. – Ты совсем не изменился! – Он и правда по-прежнему выглядит как улыбающееся солнышко на упаковке с готовым завтраком: круглое лицо, светлые волосы лучиками торчат в разные стороны, голубые глаза-пуговки прячутся за золотистыми очками.

– Да и ты не изменилась. Разве что слишком похудела. Ну ничего, на воздухе аппетит быстро вернется. Он очень бодрит.

– Да, я заметила. – Поплотнее запахиваюсь в легкий кардиган. – Какой роскошный дом!

– Еще бы, скажи? Знаешь архитектора Джаспера Маллоя?

– Конечно, великий архитектор середины прошлого века. Это он спроектировал дом?

– Да, для себя в 1962 году. И умер здесь же двенадцать лет спустя. Ходили слухи, что в поместье обитает его призрак, поэтому долгое время оно стояло заброшенным. Когда Эван купил его, тут были практически развалины. – Открыв заднюю дверь (у этого «Ниссана» она поднималась вверх), Отис выудил мой чемодан. – Хотя, вероятно, настоящая причина в том, что стиль Маллоя вышел из моды. Но сейчас его считают гением и провидцем, а все его здания признаны шедеврами. «Архитектурный дайджест» умирал от желания сделать репортаж, но Эван отказал. Ни за что, говорит. Обещает спустить собак, если они объявятся.

– Он здесь? Мистер Рочестер?

– Эв? Не-е, как всегда, в отъезде. А София спит. Во всяком случае, мне так кажется. Сложно сказать, музыка у нее гремит сутки напролет. Но ты же наверняка очень устала! Давай отведем тебя в твой новый дом. – Он вытащил ручку моего чемодана. – Оставь ключи в машине, я утром переставлю.

Я подхватила дорожную сумку и пошла за ним к ведущим вниз деревянным ступеням. Океан теперь шумел так, будто находился всего в нескольких сантиметрах под ногами. Ступеньки все покрылись мхом, и я крепко держалась за перила. Все мысли о роскоши, появившиеся у меня при виде главного дома, разбились о небольшой коттедж у подножия ступенек. Некрашеный деревянный домик в зарослях дикого кустарника. Остроконечная деревянная крыша. Остатки дымохода. Выцветшая табличка над дверью.

– Что тут написано?

– Коттедж «Магритт»[4]. В сороковых годах тут было поселение живописцев. Десять коттеджей получили имена в честь известных художников, но все сгорели, кроме этого.

Отис толкнул дверь. Торшер освещал одну большую комнату с непритязательной обстановкой: простая потускневшая мебель в деревенском стиле, почерневший от времени камин, облицованный кирпичом. Над каминной полкой висело потемневшее зеркало в золоченой раме, а бóльшую часть деревянного пола закрывал обтрепавшийся плетеный ковер. Напротив камина виднелись стеклянные, слегка перекосившиеся раздвижные двери.

– Днем все выглядит лучше! – Отис явно переживал.

– Тут мило. Уютно, – успокоила его я, бросая свою поклажу на кровать с пушистым покрывалом и пологом на четырех столбиках. – Напоминает детский лагерь, только двухэтажных кроватей не хватает.

– Тут все сохранилось как было, только стеклянные двери появились позже – Маллой захотел вид на океан. А мебель досталась от родителей Эвана. Они были археологами, в основном ездили в Южную Америку.

– А сейчас они на пенсии?

– Если можно назвать пенсией смерть. Они разбились в самолете, когда Эван учился в Стэнфорде.

– О. – Глаза искали, на чем бы остановиться, и заметили на прикроватной тумбочке торчащий в разные стороны букетик полевых цветов в стакане. – Милый букетик.

– София собрала. Беспокоилась, что, пока ты приедешь, они уже завянут. Полевые цветы долго не стоят.

– Очень мило с ее стороны.

– Она может быть милой. Иногда. – Отис поправил очки на носу. – Итак… смотри, за раздвижными дверьми тут кухонька, в холодильнике я оставил тебе кое-что на завтрак. Сеть тут есть, но не так чтобы отличная, с мобильным еще хуже. Если совсем отрубится, а тебе очень нужно – можешь пойти к главному дому, там стоит усилитель. А, и кстати, воду можно пить из-под крана, она из колодца, вкуснючая.

Я кивнула, сдерживая зевок.

– Еще у тебя есть собственная терраса, и оттуда вид на бухту, как я тебе отправлял.

Я смерила взглядом стеклянные двери.

– А занавески?

– Могу найти какие-нибудь, если хочешь. Но там снаружи ничего особенного.

Подойдя ближе, я всмотрелась в темноту. Слышался шум прибоя, но самих волн не было видно.

– Так это здесь случилось? Беатрис Мак-Адамс утопилась в этой бухте?

– Ага. В прошлом декабре. В вечернем платье. С ума сойти, да?

Вечернее платье и высокие каблуки. Помню, как меня зацепила эта деталь, когда об этом без конца кричали в СМИ.

– Ну, – Отис хлопнул в ладони, – падай, отдыхай. Кровать вполне удобная, сам проверял. – Он покачивался с пятки на носок в тапочках, как делал всегда. – Я очень рад, что ты здесь, Джени, правда. Ты сделала правильный выбор. Вот увидишь.

Пока что на правильный выбор похоже не было, но я выдавила улыбку.

– Я по тебе очень скучала, О.

– И я тоже. Как сумасшедший. Но теперь мы снова рядом, прикрываем друг другу спины. Присматриваем друг за другом – как когда работали вместе в «Клоуне», да?

– Еще бы.

Мы снова обнялись, и Отис ушел. Вскоре его шаги стихли в отдалении. Какой одинокий звук.

Я вытащила телефон: всего одна полоска, и та, мигнув, исчезла, точно потухшая свеча.

Наверху кухонного шкафа стоял черный стационарный телефон, и никакого тебе гудка в трубке.

Да и кому мне звонить в это время?

Сумка с туалетными принадлежностями отправилась в простенькую ванную. Натужно закряхтев, кран выплюнул по очереди порции ледяной воды и кипятка.

Отерев лицо от дорожной пыли и почистив зубы, я устало дотащилась до комнаты и начала распаковывать вещи. От миниатюрного, встроенного в стену с отшелушивающимися обоями шкафа для одежды пахло как в доме пожилой незамужней тетушки и еще пылью. Ящики заело, и я с трудом выдернула верхний. Он был забит журналами мод: Harper’s Bazaar, Marie Claire и другими.

Я открыла один, Vanity Fair от две тысячи тринадцатого года, на страничке с загнутым уголком. Реклама Lancôme во всю страницу: Беатрис Мак-Адамс на вершине своей карьеры. Изысканное серебристое существо c зелеными, подернутыми дымкой глазами.

Похоже, все журналы в ящике с загнутыми уголками. Я пролистала еще несколько до отмеченных страниц: на каждой – фотография Беатрис на пике славы.

Журналы отправились кучей на пол. Уложив вместо них свое белье, шорты и топы, я наконец стянула мятые дорожные вещи и переоделась в пижаму – тонкую белую рубашку, купленную специально для, как я думала, мягких калифорнийских ночей. Она чувственно облегала колени, и я мельком увидела отражение в позолоченном зеркале над камином: невысокая бледная девушка в полупрозрачной ночной рубашке.

Не красавица. Просто «довольно милая».

Мне неожиданно захотелось нежного прикосновения.

Чувство удивило меня. Уже год, как я заперла эту часть себя глубоко внутри. Так почему же сейчас, в измотанном состоянии, в странной новой обстановке, так далеко от всего, что я считала домом, меня неожиданно охватило желание? Я подошла ближе к зеркалу, уже крапчатому от старости, будто его темные глубины могли подсказать ответ.

В отражении за мной что-то шевельнулось.

Я так и подпрыгнула на месте.

Прямо за стеклянными дверьми парила чья-то фигура. Туманная, белесая. Бестелесная.

Сердце забилось как сумасшедшее.

– Мама?.. – невольно вырвалось у меня.

Кто бы или что бы то ни было, оно отступило в темноту.

Пару мгновений я стояла неподвижно. А затем решительно повернулась и пошла к дверям. Прижалась к стеклу, прикрывшись ладонями от света, но снаружи только лунный свет мерцал между ветвей дерева, покачивающегося на ветру. У меня вырвался смешок. Как это похоже на меня – представить вместо лунного света призрак мамы.

Отперев дверь, я дернула створку, туго поехавшую по неровному пазу, и вышла в прохладную ночь.

Черная гладь с белыми, будто светящимися гребешками волн тянулась, докуда хватало глаз. Едва заметный абрис утесов виднелся слева, с растущим у самого обрыва кипарисом, напоминающим силуэт сумасшедшей с разметавшимися волосами.

Прибой шумел так, что теперь скорее напоминал канонаду. Выстрелы пушек звучали один за другим. Артиллерия не умолкала.

И вдруг по коже побежали мурашки.

Такие мурашки расползаются от шеи и по всей макушке, когда за тобой кто-то наблюдает.

Я шмыгнула обратно в дом, дернула за стеклянную дверь и заперла ее на задвижку. Затем проверила входную дверь: там была замочная скважина из тех, в форме черепа, что делали для больших старомодных ключей.

Но ключа у меня не было. Внутри начала подниматься паника.

Прекрати! Сама себя пугаешь! Это все усталость. И дезориентирующий эффект от новой обстановки.

Просто надо поспать.

Я забралась в кровать, наслаждаясь свежестью белья, и укрылась пледом. Снова вспомнила о призрачной фигуре в зеркале, и в голову закралась другая мысль. Безумная женщина в вечернем платье.

Беатрис.

А затем меня утянуло в сон.

Глава четвертая

Проснулась я в сказке невиданной красоты. За стеклянными дверьми дымчатой синевой до самого горизонта тянулось море, окруженное всполохами лилового, охристого и темно-зеленого – отвесными утесами. Над водой скользили пеликаны. Колибри мелькнула у стекла, искрясь рубиновыми и изумрудными красками, и исчезла.

Ничего призрачного. Никаких тебе гоблинов.

Я посмотрела на часы: 10:58 утра!

Пришлось вытаскивать себя из кровати, и прямо под контрастный душ. Помывшись зеленым, похожим на маринад мылом с краешка ванной, я натянула первые попавшиеся вещи – канареечно-желтую хлопковую рубашку и белые брюки-капри. В кухоньке я нашла упаковку свежей кустовой фасоли, апельсиновый сок и домашние клюквенные кексы. А еще Отис помнил, что вместо сахара я предпочитаю мед.

Приготовив себе кофе в помятой кофемашине, я взяла исходящую паром чашку и маффин на террасу. Кирпич местами раскрошился и осыпался, но позавтракала я, сидя на ступеньках, ведущих дальше в поместье.

В отдалении жужжала электропила, двое мужчин что-то кричали друг другу на языке, напоминающем испанский, если на нем говорить под водой. Время от времени откуда-то снизу доносился лай собак. Меня накрыло чувством невероятного комфорта.

Раздался звук эсэмэс.

«Тебя еще не убили?»

Я широко улыбнулась. Уэйд О’Коннор. Сейчас он преподавал в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, попутно подыскивая себе подработку сценаристом.

«Еще нет. Мистер Р. даже не здесь», – ответила я.

«Они поселили тебя на зловещем чердаке?»

«Не-а. Деревенский коттедж с офигенным видом. Я в раю!!»

«М-да? Не ешь отравленные яблоки. Отвратительная смерть. Муа-ха-ха».

«Постараюсь изо всех сил».

Собаки внизу вдруг разлаялись, как сумасшедшие. Поднявшись, я подошла к краю террасы, но даже на цыпочках не сумела разглядеть пляж.

Я посмотрела в морскую даль. Из воды ближе к горизонту выступали скалы, одна из них особенно впечатляющая: черная, блестящая и зазубренная. Она напоминала разрушенный шпиль затонувшего готического собора.

А правее, на мысе пониже к северу от меня, виднелось еще кое-что готическое. Верхушка невысокой башни зубчатой макушкой возвышалась над деревьями. Что это может быть? Интересно…

Снова пикнуло сообщение. На этот раз Отис.

«Ну как, очухалась?»

«Ага. Скоро буду».

Поставив посуду в мини-раковину, я отправилась вверх по заросшим мхом ступеням к особняку. Отис во дворе разгружал свою старенькую «Тойоту», доставая из багажника сумки с продуктами.

– Эгей, – поздоровался он. – Хорошо спала?

– Слишком хорошо. Только встала. Ты прав, О, вид невероятный.

– А я говорил.

– Что случилось с собаками?

– На пляж вынесло мертвую тигровую акулу. Нужно позвонить, чтобы ее поскорее увезли, а то вонь доберется и сюда. – Набрав в руки пакетов, он двинулся к дому. – Слушай, у меня к тебе большая просьба, можешь попозже забрать Софию? У нее теннис по утрам, она заканчивает в два часа дня.

– Конечно, буду рада помочь. – Моего «Ниссана» нигде не было видно. – А где моя машина?

– Я отправил Гектора – он тут садовник – отвезти ее обратно. У нас тут есть свободная машина, можешь пользоваться.

– Но я уже заплатила за месяц.

– Я им позвонил, они возьмут плату только за неделю.

У меня появилось чувство, что вокруг меня смыкается ловушка.

– Отис, надо было сначала спросить меня.

– Я подумал, ты обрадуешься. Не надо тратиться на аренду, верно же? И, поверь, другая машина тебе понравится больше. – Он направился к боковому входу в дом. Мы поднялись по широкому крыльцу, которое как раз чистила высокая худощавая женщина с длинными седыми косами. Сколько ей, интересно? Пятьдесят? Шестьдесят? Непонятно… Коричневая, как орех, кожа, и лицо такое, будто вырезано из очень твердого тропического дерева.

– Ола, Аннунциата! – прокричал Отис. – Это Джейн. Она поживет в коттедже.

– Рада познакомиться, Аннунциата, – улыбнулась я.

Женщина окинула меня свирепым взглядом, а затем с остервенением продолжила выметать пол.

Следом за Отисом я прошла в кухню: вот это да, светлая, из известняка, с облицовкой, без единого пятнышка и с очередным умопомрачительным видом из окна.

– Аннунциата глуховата, – объяснил Отис. – У нее есть слуховой аппарат, новейшая модель, Эван купил, но она не пользуется. Говорит, эти аппараты улавливают голоса призраков. И я ей верю.

– Я ей не очень-то понравилась.

– Тут не поймешь. Она замужем за Гектором – я упоминал, он садовник, – и он точно такой же. Они служили у родителей Эвана в Гондурасе, и ни один из них не любит чужаков. Может, они нелегальные иммигранты. Никогда не спрашивал.

– А кто еще здесь работает?

– Постоянно – только я и Сандовалы. Остальные временные работники. – Он поставил сумки на разделочный стол. – Раньше их было гораздо больше. Парень, служивший кем-то вроде дворецкого, но называвший себя управляющим поместья. Две постоянные горничные, шеф-повар, который был до меня. И у Эвана с Беатрис были личные ассистенты. Дворецкий и шеф-повар жили в гостевом доме за гаражом, но когда начались проблемы с деньгами, их уволили. – Порывшись в ящике, Отис вытащил пульт дистанционного управления. – Так, смотри, вот этот открывает ворота и гараж. Первая кнопка – ворота, остальные три – двери гаража. В третьем отсеке стоит голубая «Ауди», будешь пользоваться ею.

– Понятно, спасибо. – Я взяла пультик.

– Брелок с ключами должен быть на сиденье. Вбей в GPS «Теннисный клуб „Кармела“». Лучше выезжай пораньше, тут полным-полно туристов.

– Может, прямо сейчас и поеду. Или тебе надо с чем-нибудь помочь?

– Нет, поезжай, отличная идея, как раз осмотришься. А, и сегодня ты ужинаешь со мной и Софией, раз наш хозяин и господин в отъезде.

– Отлично. – Я уже повернулась к выходу, как вдруг вспомнила: – Отис, кстати, мне еще нужен ключ от двери коттеджа.

– А я разве тебе не оставил? У кровати?

– Нет.

– Мне казалось, оставлял. Попробую поискать другой. Погоди, давай сначала покажу, где вы с Софией будете заниматься.

Отис провел меня к центру дома: парящей лестнице из дерева пепельного оттенка, по которой мы и спустились.

– Этот этаж совсем новый, – объяснил Отис. – Тут спортзал и кинозал. Еще пара спален. В одной живут Сандовалы – у них есть и свой дом по другую сторону шоссе, но иногда один из них остается здесь, например когда я в отъезде.

– Так ты тут не пленник?

Он бросил на меня озадаченный взгляд, затем открыл раздвижные двери:

– А здесь Морская комната, где вы и будете заниматься.

Комната оказалась просторной, с более традиционной мебелью, чем в комнатах наверху. Колеблющийся свет лился из двух окон от пола до потолка, и по стенам будто катились волны.

– Очень мило, – оценила я.

– Любимая комната Беатрис. Она проводила здесь много времени, качалась в том шезлонге. – Мягкий шезлонг, обитый белой тканью, стоял немного по диагонали от стены. – Эван сюда больше не заходит.

– А он не будет против, что мы ее займем?

– Нет. Наоборот, порадуется, что вы не будете мешаться под ногами.

Довольно бесчувственно. Даже если он сам убил Беатрис.

Особенно если убил.

Вернувшись к себе в коттедж, я переоделась из шлепанцев в босоножки и, подхватив сумку, направилась к гаражу – зданию на девять машин, соединенному с главным домом крытым переходом. Понажимав на разные кнопки на пульте, я наконец добилась того, чтобы открылась центральная секция.

– Ого, – выдохнула я.

«Ауди» – купе сапфирово-синего цвета с белым салоном – втиснулась между «Тойотой Лэнд-Крузер» и «Мерседесом Смарт». В пригороде Джерси, где я выросла, страсть к машинам впитывалась с воздухом, а здесь стояло восемь самых роскошных моделей, включая «Теслу S» на зарядке. Я восхищенно подошла к «Ауди» и скользнула за руль, с удовольствием устроившись на роскошной сливочной коже. Прикосновение к кнопке включения – и двигатель чувственно замурчал.

Дорога вдоль побережья, где я накануне думала, что заблудилась, сегодня прекрасно ложилась под колеса. Океан мелькал сбоку, то появляясь, то исчезая из виду, а иногда ближе к востоку виднелись и покрытые снегом горные вершины. Стоило легонько нажать на педаль газа – и вот я уже без усилий влилась в поток машин на шоссе.

Через двадцать две минуты показался поворот на Кармел-бай-зе-Си, очаровательный городок, словно с открытки. Выбеленная брусчатка на узких улочках, свисающие с подоконников герани самых разных цветов, пешеходы, высыпающие из переулков, фотографирующие все подряд одной рукой и размахивающие мороженым в другой. Мне повезло найти парковочное место и присоединиться к гуляющим – и потратить двадцать семь долларов за кобб-салат тут же в кафе.

Все казалось каким-то нереальным. Герани. Мороженое. Солнце в дымке – все это лишь усиливало сказочность атмосферы.

В четверть второго я вернулась к «Ауди», и GPS привел меня к теннисному клубу – низенькому зданию в тени платанов, с корой, похожей на форму морской пехоты. Парковка оказалась забита, и мне пришлось сделать круг, пока я наконец не заметила отъезжающий «Рэндж-Ровер» цвета синий металлик. Я остановилась, пропуская его.

Но водитель, женщина, неожиданно ударила по тормозам. Как странно, подумала я. Достаточно же места.

Но она продолжала ехать задом, а затем вывернула руль и снова затормозила, прямо рядом со мной. Слепящее солнце мешало разглядеть водителя, но я заметила светлые серебристые волосы и точеные черты лица. Глаза скрывали темные непрозрачные очки.

В окно со стороны пассажирского сиденья постучали, и я подпрыгнула от неожиданности. Довольно высокая загорелая девочка плюхнулась на сиденье.

– Привет, – поздоровалась она.

«Рэндж-Ровер» неожиданно резко стартовал с места.

Проводив его удивленным взглядом, я обернулась к своей пассажирке:

– Привет… София? Я Джейн.

– Да, я знаю, Отис сказал. – Она перегнулась через сиденье, бросив назад ракетку и ярко-оранжевую спортивную сумку.

– Спасибо большое за цветы, такие красивые – очень мило с твоей стороны.

– Да пожалуйста. – Она поерзала. – Как так вышло, что тебе дали ее машину?

– Чью машину?

– Беатрис. Она совсем с катушек слетала, стоило только посмотреть на нее.

Машина Беатрис!

От резкого пикающего звука я снова вздрогнула.

– Пристегни ремень, – попросила я. С таким видом, будто делая мне одолжение, в котором она не видела смысла, София протянула ремень через плечо, поправила короткие шортики и выудила упаковку жвачки из заднего кармана.

Забросив две пластинки в рот и пожевав, она произнесла:

– Я тебя по-другому представляла.

– Да? Как? – выруливая с парковки, поинтересовалась я.

– Не знаю. Просто по-другому. – Как-то она странно говорит. Нечеткая речь. Над верхней губой, красивой формы, точно лук, блестели капельки пота.

Она тоже явно не похожа на брошенного ребенка, какой я ее представляла. Лицо в форме сердечка, пурпурные тени для глаз, фиолетовая тушь для ресниц, лилово-коричневый блеск для губ. Шапка рыжих волос, которые не мешало бы помыть. Оранжевый облегающий топик и шорты, по размеру больше напоминающие нижнее белье.

Девочка выдула пузырь из жвачки и лопнула его.

– Отис сказал, ты раньше работала на ТВ-шоу.

– Да, верно. Шоу называлось «Темная Карлотта».

– Никогда не слышала.

– Оно шло по каналу AXL целых шесть лет – пока его не сняли с эфира.

– Фигово. – Выплюнув жвачку обратно в обертку, она скатала в шарик и бросила под ноги, а потом рыгнула.

Я уловила явный тошнотворный запашок «Бурбона».

– Ты что, пила?

– Нет.

– Врать ни к чему. Я чувствую запах.

Она только дернула плечом в ответ.

– Ты вообще ходила на теннис?

– Да.

– И?

– Мы закончили рано, потому что у тренера, Марианны, что-то вроде фибромиомы и у нее бывают сильные спазмы. Так что ей пришлось поехать к гинекологу. А я пошла поболтать с Джошем, барменом.

– И он наливает тебе выпить?

– Я выпила всего-то пол-«Манхэттена». Ничего особенного. – Еще дерганье плечом.

– Похоже, очень даже чего, – заметила я.

Вдруг в зеркале заднего вида что-то мелькнуло. За нами следовала машина: внедорожник цвета синий металлик. Возможно, «Рэндж-Ровер». Я сбросила скорость, проверить, обгонит он или нет. Он тоже сбросил скорость, вися на хвосте.

У меня мелькнула дикая мысль: за мной гналась Беатрис Мак-Адамс.

София неожиданно издала булькающий звук, как закипающая овсянка. Свернув на обочину, я остановилась.

– Открой окно. Дыши.

София высунулась наружу, глотая свежий воздух, и снова скрючилась на сиденье.

– Лучше?

Она слегка кивнула. Я вернулась на шоссе, непроизвольно поглядывая в зеркало в поисках внедорожника, но он исчез.

Неужели я правда подумала, что это была Беатрис? Мое детское желание, чтобы мертвецы возвращались. Просто смешно.

Обратно я ехала так быстро, как только осмелилась, осторожно свернув на закрытую дорогу к Торн Блаффсу, проходя повороты по возможности аккуратно. Я остановилась перед главным входом и помогла Софии выбраться, поддерживая ее за плечи.

– Где твоя комната? – уточнила я, заводя ее внутрь.

– Дальше по коридору.

Я провела ее дальше, мимо лестницы в центре холла. Девочка, покачнувшись, дотянулась до ручки и зашла. Кое-как доплелась до кровати и рухнула. Я вошла следом. Ну и беспорядок: пришлось пробираться через архипелаги нижнего белья, валяющегося вперемешку со спортивными носками, лужи какой-то ароматизированной массы, пакеты бренда Tokidoki и рассыпавшиеся по полу женские тампоны для спорта. Еще я заметила старомодную золотую зажигалку «Зиппо» и пустой аквариум.

Ванная оказалась комнате под стать. Найдя стакан, который не выглядел как рассадник норовируса, я налила в него воды и принесла ей.

– Держи, выпей. Хотя бы несколько глотков. Тебе станет лучше.

Она отвернулась к стене.

– Ты расскажешь папе?

– Нет.

София вдруг повернулась ко мне, взглянула прищурившись, оценивающе.

– Но если ты не остановишься, он сам узнает.

– Откуда тебе знать? Его тут вообще не бывает. Ты его даже не видела.

– Это правда. Но в чем я уверена, так это в том, что когда-то я тоже была в твоем возрасте. И что где-то в этом свинарнике спрятан косячок. Или бутылка чего-нибудь. Или и то и другое. А еще сигареты. И если ты хочешь скрыть, что пила, напитка хуже «Бурбона» и не придумаешь. Любой учует по запаху за километр. Водка куда лучше.

Она снова украдкой бросила на меня взгляд.

– Я просто оставлю стакан здесь. Но поверь, будешь чувствовать себя гораздо лучше, если восстановишь баланс воды в организме.

Закрыв дверь за собой, я услышала шорох. А потом легкий звон, когда стакан подняли с его места.

Ура! Может, я все-таки смогу ей чем-то помочь.

– Как думаешь, может, пойти проведать ее?

– Да не. – Отис водрузил на стол супницу: чоппино[5] из свежих морепродуктов, ароматно пахнущий анисом и орегано. – Я понял, что лучше просто дать ей поспать.

– Так это не первый раз?

– Нет, пару раз уже случалось. Аннунциата любит ром и как-то оставила бутылку здесь, а Соф нашла. Ну и еще, может, после тенниса было. Но иногда она бывает очень милой. Я надеялся, что сначала ты увидишь эту сторону.

Мы устроились в укромном уголке кухни с видом на океан. Все пять собак кружили вокруг, умоляюще заглядывая нам в глаза. Я наконец разобралась, кто есть кто: пудель по имени Пилот, потом Джулиус, толстый бульдог. Гермиона, помесь терьера с дворняжкой, потеряла лапку в лисьем капкане браконьера и теперь ходила с протезом. Еще была пара немецких овчарок, брат и сестра, Минни и Микки, и они до сих пор настороженно присматривались ко мне.

– Кстати, – вспомнила я, – почему ты мне не сказал, что это машина Беатрис?

– «Ауди»-то? И что? Отличная машина, разве нет? И стоит без дела.

– Было как-то жутковато ее вести.

– Не думай об этом.

– Это непростая задачка. Пожалуйста, О, просто спрашивай, прежде чем принимать решения за меня, ладно?

– Ладно, ладно. Буду. – Он положил нам по порции чоппино.

Я неожиданно почувствовала сильный голод и быстро проглотила первые пару ложек.

– А я и не знала, что София вообще была знакома с Беатрис.

– Ага. Соф впервые приехала сюда месяц спустя после смерти матери. Из того, что я знаю, – это Беатрис захотела отправить ее в школу-пансион.

– Та самая злая мачеха?

– Та самая шизанутая мачеха. Эх, слишком много орегано, – попробовав суп, проворчал он.

– Мне кажется, великолепно. Очень вкусно. – Я жадно проглотила еще пару ложек. – А что это за средневековая башня торчит вон там? Ее видно из коттеджа.

– А, это. Старая мастерская Джаспера Маллоя. Мини-копия башни его предков из Ирландии. Там, кстати, его и нашли, мертвым. Когда он работал за столом над чертежами. Тело обнаружили только спустя несколько недель, к тому моменту до него уже добрались дикие звери и процессы гниения.

Я отложила ложку, и Отис широко усмехнулся.

– Сейчас это просто склад. Эван запрещает туда заходить, хотя на мой счет может не беспокоиться – у меня мурашки, даже если близко подойти.

– Что, боишься привидения Маллоя?

– Чьего-то привидения.

– Слушай… Отис… – помедлив, начала я. – Ты уверен, ну, то есть совсем уверен, что твой кузен невиновен?

– Эван-то?

– Да. Как думаешь, он мог убить Беатрис?

Отис отвел взгляд.

– Нет. То есть хладнокровно – нет. Но он иногда выходит из себя. Становится просто безумен. Так что под влиянием момента, если она его довела… – Он покачал головой. – Но он не убивал, пойми. Это журналюги все нагнетают. Они так просто не отцепятся. Ему аж уехать пришлось на несколько месяцев.

– Серьезно? И куда же он поехал?

– В свой дом в Сан-Франциско – роскошный викторианский особняк на Русской горке. И вернулся только в мае. Теперь ему пришлось сдать особняк в аренду из-за проблем с деньгами. Но послушай, – изменившимся серьезным тоном продолжил Отис, – просто забудь, ладно?

Вряд ли я могла просто так взять и забыть. Пришлось использовать другую тактику.

– Сегодня у теннисного клуба случилось кое-что странное. Кто-то будто бы узнал «Ауди» и стал меня преследовать. Женщина за рулем «Рэндж-Ровера», цвет синий металлик. Может, подруга Беатрис?

– У нее не было друзей. Есть брат. Полный придурок. Но, кажется, он ездит на спортивной тачке.

– Это точно была женщина. Может, тот, кто работал здесь?

– Постоянно здесь находятся только Сандовалы, но у них грузовичок, и в любом случае Аннунциата машину не водит. Тут побывало полным-полно людей, но я бы и не узнал – запоминать марки машин точно не мое.

– Блондинка, волосы такого серебристого оттенка. – У меня вырвался нервный смешок. – Мне даже пришла в голову совсем сумасбродная мысль. Полная чушь. Но что, если это все-таки была сама Беатрис?

– Восстала из мертвых? И проезжала на «Рэндж-Ровере» у теннисного клуба?

– Знаю, знаю. Я, наверное, просто выдумываю истории в голове. Но скажи, странное дело, да? Я имею в виду всю ситуацию.

– Да нет же, я ведь сказал, – горячо возразил он. – У нее совсем крыша поехала. И она покончила с собой. Конец.

– Вот только в качестве доказательства – слово мужа. И ты говорил, что тело так и не нашли.

Отис отложил ложку.

– Слушай, Джени. Не лезь в дела Эвана, серьезно тебя предупреждаю. Это не шутка.

– Что, я тогда тоже исчезну?

– Ладно, ладно, не буду.

Какое-то время мы молчали, но затем принялись вспоминать о тех деньках, когда мы жили в Нью-Йорке. Смеялись до упада над случаями в баре, в котором тогда вместе работали. Напряжение ушло. Запив чоппино охлажденным «Монтраше» («Допиваю бутылки за Эваном», – пояснил Отис), мы приступили к десерту – только что приготовленному тарту с маскарпоне и инжиром.

Отис не дал мне помочь убраться:

– Ну правда, мне нравится делать так, как я привык. Но если хочешь помочь, можешь выгулять Пилота. Он гиперактивен, даже для пуделя.

– Его бы не помешало подстричь, – заметила я. – А Джулиус чихает. Когда его в последний раз возили к ветеринару?

– Ни разу с тех пор, как я тут работаю. Почему бы тебе не заняться собаками? Этим ты меня очень выручишь.

– Всеми сразу? – Я нерешительно взглянула на Минни. Овчарка смотрела так, что меня порывало дернуться в сторону. – И овчарками?

– Ты же теперь своя. Они тебя примут. – Отис выглянул в окно. – Там уже туман, не забудь фонарик. У служебного выхода лежат какие-то. И возьми там же куртку, тут резко холодает.

Свистнув Пилота, который подбежал вприпрыжку, я выбрала фонарик и подхватила с вешалки стеганую куртку, в которой тут же утонула, но другие меньше не казались.

Туман надвигался, точно парламентер, размахивающий белым флагом, а на небе играла в прятки луна. Быстрым шагом я шла по асфальтовой дорожке, Пилот несся впереди, выписывая восьмерки. Мы прошли напрямик к шоссе, дорога пошла под уклон, и я сместилась к гравиевой обочине. В тумане мелькнули фары, затем пропали. Уклон все не кончался. Пилот ринулся вперед и исчез из виду за поворотом.

– Пилот! – В ответ донесся лай, но его самого видно не было. Я пошла быстрее и оказалась в центре густого облака: туман собрался в ложбине. – Пилот! – снова крикнула я. – Где ты?

Лишь восторженное повизгивание в ответ. Будто от собаки-призрака. С другой стороны донесся рев мотоцикла, эхом разносясь в тумане. Сквозь укрывшее меня облако я все же заметила бегущего прямо по дороге пуделя.

– Пилот, ну-ка назад! – закричала я.

Мотоцикл появился на повороте по ближнему радиусу, свет фары едва пробивался сквозь туман. Пилот вдруг залаял как безумный, и фара резко дернулась. Пудель бросился с дороги в кусты, и сразу же раздался ужасающий визг шин, гравий брызнул в разные стороны. Затем вскрик.

С ужасом я увидела, как мотоцикл с водителем рухнул на обочину.

Я подбежала к нему: мужчина в черной кожаной куртке и джинсах в нелепой позе лежал рядом с мотоциклом. По крайней мере, живой – он слегка шевельнулся, а потом со стоном приподнялся на локтях.

– Как вы? – Я посветила на него фонариком.

Он повернулся ко мне:

– Вы кто, черт возьми, такая?

– Просто человек, – быстро ответила я.

Мужчина сдернул защитные очки.

– Да ради бога, я имел в виду, кто вы? И что тут делаете?

– Гуляю.

– Что за лунатик выходит на прогулку в такой туман?

– Тот же, что в такой туман ездит с такой скоростью.

– Вы это называете скоростью? Господи. – Он осторожно перевел себя в сидячее положение и на пробу вытянул ноги в тяжелых ботинках. Стащил шлем с копны черных кудрей и потряс головой. Черная с проседью недельная щетина неряшливо торчала в разные стороны, а выдающийся нос на более добродушном лице можно было бы назвать величественным.

– Какого дьявола что-то выскочило прямо из-под колес? Что это было?

– Собака.

– Собака?

– Обычный пудель. Только нестриженый.

– Черт. – Он снова надел шлем, затем выудил из кармана куртки телефон и, прищурившись, всмотрелся в экран. – Ничего… – пробормотал он.

– Сотовая связь тут вроде кота Шредингера. Мне сходить за помощью? Я доберусь до дома минут за двадцать.

– Двадцать минут, – фыркнул мужчина. – Байк водить умеете?

– Байк? – В голове мелькнуло смутное воспоминание, как я карабкаюсь на старый велосипед.

– Мотоцикл, – пояснил он.

Я бросила взгляд на его транспорт. «Харлей-Дэвидсон», черная громадина хромированного металла.

– Могу попробовать. Как-то летом я проехала на «Веспе» через всю Умбрию.

– На «Веспе». Господь всемогущий и его архангелы… – Он махнул рукой. – Помогите мне встать.

Я нерешительно приблизилась. Мужчина был ростом за метр девяносто и крепко сложен – раза в два тяжелее меня.

– Не уверена, что смогу поднять вас за руку.

– Да, вряд ли. Наклонитесь.

Ну и грубиян! Я наклонилась, и он обхватил меня за шею, перенося часть веса. У меня задрожали колени, но я устояла. Мужчина начал подниматься, слегка заваливаясь набок, но затем выровнялся и встал прямо. Я внезапно остро ощутила физическую близость его тела, сильную руку, обхватившую меня, прижавшееся ко мне плечо и напрягшиеся мускулы груди. Будто догадавшись, он отстранился и встал на обе ноги.

– Ну хотя бы наступать на ногу вы можете, – заметила я. – Хороший знак.

– Вы что, врач?

– Нет.

– Тогда ваше мнение сейчас вряд ли имеет значение.

Как мне хотелось послать его ко всем чертям! Но из-за тумана и влаги я шмыгала носом, и казалось нелепым гнусавить колкости в ответ. Я незаметно вытерла его рукавом куртки.

Мужчина прохромал к своему мотоциклу.

– Эта штуковина должна брать повороты. Я, черт возьми, только поэтому его и купил! – Он от души пнул сиденье и тут же взвыл: – Сукин сын! – И запрыгал на одной ноге, тряся кулаком, будто кто-то на небесах имел на него зуб и все подстроил.

Я рассмеялась, и мужчина тут же обернулся ко мне. Смешок так и застыл в горле. Яростный взгляд вызвал волну мурашек, и я сделала шаг назад. В тот миг я почувствовала, что он мог бы убить меня без малейших угрызений совести и оставить тело на съедение койотам и рысям, как тело Джаспера Маллоя в той башне.

Но он, к моему удивлению, усмехнулся:

– Вы правы. Я выгляжу полным ослом.

Неожиданно из кустов выскочил Пилот.

– Ваша собачонка?

– Да. Хотя на самом деле не моя, она недавно появилась.

Он уставился на меня, и в темных, глубоко посаженных глазах появилось осознание. Я заставила себя посмотреть в ответ. Уже собиралась представиться, но он снова надвинул защитные очки и наклонился к мотоциклу.

– Помогите поднять его. Хватайтесь за руль. Вы тяните, а я подтолкну.

– Он слишком тяжелый.

– Тяжесть беру на себя. Просто делайте, что сможете.

Из чистого упрямства я не шевельнулась.

– Пожалуйста, – добавил он, но таким тоном, что прозвучало как ругательство.

Я неохотно шагнула вперед и обеими руками ухватилась за руль. Потянула на себя, а мужчина, крякнув, поднял свою часть. Мотоцикл медленно встал ровно.

– Держите его, – велел он.

По ощущениям я держала несколько тонн – и требовались все силы до капли, чтобы не уронить их, пока он садился. Мужчина ухватился за руль, нажал на сцепление, ругаясь от боли, с силой давя на педаль. Бросил на меня быстрый взгляд, а затем, взметнув брызги гравия, «Харлей» с ревом унесся в клубы тумана.

– Пожалуйста, мистер Рочестер! – крикнула я вслед, в сгущающийся мрак.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

Утро

Время принимать яд. Мой тюремщик снова пришел, сжимая в кулаке пузырек.

– Готова принять лекарство, Беатрис? – Теперь он выглядит как пират. Пиратские черные кудри, черные глаза и черные джинсы с рваными краями.

Яд бывает то зеленым, то желтым, а иногда он цвета могильной пыли. В подземелье мне его вводили в виде жидкости, засунув трубку в горло. Яд должен удерживать меня его пленницей.

Вспоминаю подземелье – «Дубрава», так оно называлось. Он отвез меня туда на своей машине без мотора, той, которую он заставлял двигаться только силой мысли. Он сказал, что я натворила что-то ужасное и он оставит меня там взаперти.

«Лили, – шепчут все голоса одновременно. – Ты убила девчонку по имени Лили».

Слышу, как гудит телефон моего тюремщика. Нахмурившись, он смотрит на экран и начинает стучать, набирая слова. Клик-клик-клик-клик.

Когда он отвез меня в «Дубраву», то мило спросил: «Разве не очаровательная комната, Беатрис? Такая светлая, тебе не кажется? И вид прекрасный».

Но он не мог меня обмануть. Я видела, что это подземелье. И никакого вида там не было. Никаких окон. Только видеоэкраны с решетками, а за металлическими прутьями – картинки грязных холмов с деревьями, напоминавшими темно-зеленые зонтики.

Можно было переключить канал и посмотреть, что там на самом деле. Цементные блоки подземелья.

Но я хорошо скрывалась и не трогала каналы – они так и показывали холмы и деревья-зонтики.

Надсмотрщица в подземелье была очень толстой, с обвисшими щеками и подушками жира спереди и сзади. Она чуяла мой страх, приходя ко мне с пузырьком яда – «шприц для оральных инъекций», так она его называла. «Не о чем беспокоиться, Беатрис», – говорила она, выдавливая яд мне под язык.

Но я чувствовала, как яд растекается по телу, превращая кровь в темно-зеленую жидкость, как те деревья. И я тоже становилась толстой, как и надсмотрщица, и все время хотела спать.

А потом вернулся мой тюремщик и привез меня сюда, где теперь держит пленницей. Пока не найдет способ избавиться от меня насовсем.

Он хочет избавиться от тебя сегодня, – шипит Мария Магдалина. – Помешай ему, Беатрис. У тебя есть план.

– Прости, Беат, – слышится голос моего тюремщика, заглушая Марию. Он убирает телефон обратно и вытряхивает яд из флакона на ладонь. – Готова?

Сегодня яд желтый, трупного цвета. Особенно сильный. Чтобы я не сопротивлялась, когда он придет за мной.

Но я образцовая пленница: открываю рот, и он кладет таблетку трупного цвета мне на язык.

– Вот твоя содовая. – Он передает мне бокал, и я глотаю, а потом открываю рот, показать, что таблетки нет.

– Хорошо. – Он улыбается. – Я забронировал столик в «Сьерра-Мар» на сегодня, на пять тридцать. Тебе захочется нарядиться – Отис уже вызвал твоего визажиста.

Я склоняю голову в знак согласия.

– Ты будешь великолепно выглядеть, Беатрис. Как и всегда. А, и кстати, София прислала поздравительную открытку. Она приедет через несколько дней. – Он показывает мне телефон. – Воздушные шарики.

Внутри экрана падают и падают пузырьки. Фиолетовые, розовые и зеленые – в точности как яд, бурлящий внутри меня.

– Убери это! – визжу я, и пилюля выскальзывает из-под языка и проваливается в горло. Начинаю кашлять, подавившись, и тюремщик вновь передает мне кубок с питьем.

– Выпей еще, Беат. – Я снова пью, и таблетка проскальзывает в горло.

– А теперь отдыхай. Я зайду позже. – И он уходит.

Яд, Беатрис, – звучит резкий голос Марии. – Ты должна его выплюнуть. Быстро!

Я поспешно иду в ванную, где становлюсь на колени перед биде. Засовываю два пальца как можно глубже в горло, и все выходит наружу – и газировка, и остатки завтрака, и гной и грязь от яда, который уже начал действовать. Вытаскиваю желтую таблетку. Мой тюремщик умен, во всех раковинах и трубах он установил ловушки и проверяет воду по семь раз в день. Я нажимаю на слив и, зажав таблетку в руке, иду в гардеробную. Открываю шкаф с обувью, нажимаю кнопку, и туфли начинают крутиться на подставках. Останавливаю их и выбираю одну из них. Нежно-розовая лодочка с высокой стеклянной шпилькой. Носок острый, и я прячу таблетку поглубже. Там даже мой тюремщик ее никогда не найдет.

Глава пятая

Когда я добралась до коттеджа, меня слегка потряхивало и я замерзла – прямо как хороший мартини, мелькнула мысль. Вот только первоклассные мартини не трясли, а взбалтывали, и мне неожиданно захотелось выпить.

От резкого звука я дернулась. Звонил старый телефон – тот, который не работал. Я опасливо уставилась на него: настойчивый звон не прекращался, и какое бы привидение ни звонило, отказов оно не принимало. Пришлось взять трубку.

– Он вернулся, – сообщил Отис.

– Я думала, телефон не работает.

– Кабель истерся, включается и выключается сам. Если он работает и нажать звездочку – позвонишь сюда на параллельный телефон. Так или иначе, Эван вернулся. Попал в аварию по дороге – мотоцикл повело на неутрамбованном гравии.

– Знаю, я видела. Сначала не узнала его. – Но Отис не слушал.

– Ему повезло, что шею не сломал. Хочет тебя увидеть. Не надо никак наряжаться или что-то делать, просто приходи поскорее. Он терпеть не может, когда его заставляют ждать. – И Отис повесил трубку.

Я нажала звездочку, чтобы ему перезвонить, но телефон снова отключился.

А что, если Рочестер винил в своем падении меня?

Ну и что? Что он мог мне сделать? Не убить же на глазах у Отиса.

Я натянула сухие вещи, провела расческой по мокрым волосам и, убедившись, что нос больше не течет, направилась сквозь туман к главному дому.

Когда я зашла с черного входа, Отис был на кухне, снимал фольгу с бутылки шампанского «Кристалл».

– Ты как раз вовремя, можешь отнести ему это, – кивнул он, открывая бутылку. – Эван в зале, сразу за лестницей, двойные двери. Услышишь музыку – иди на звук.

Я взяла бутылку.

– И как мне к нему обращаться?

– Эван, как и большинство. Он ненавидит имя Эвандер.

Я отправилась в глубь холла, вслед за нежным голосом Лорин Хилл и ее Killing Me Softly. Одна из моих любимых песен. Меня вдруг накрыло негодованием, будто он не имел права тоже ее слушать.

Помедлив на пороге зала, я представила его сидящим у тлеющего камина, думающим о вывихнутой лодыжке. Что ж, будь что будет. Распрямив плечи, я быстрым шагом вошла в комнату.

Высокие потолки, полностью стеклянная стена, открывающая вид на океан. Современная мебель, изысканные вытканные ковры. Абстрактные картины, яркими пятнами выделяющиеся на белых стенах. Камин действительно был – большой каменный очаг в дальнем углу зала, но Эвандер Рочестер не сидел напротив него, баюкая раненую ногу. Вместо этого он спокойно стоял на обеих ногах у щедро заставленного блюдами кофейного столика, и если он и раздумывал о чем-то, так это выбрать ребрышки ягненка или кусок похожего на кружево сыра. Немецкие овчарки застыли как изваяния по обе стороны у его ног.

Он обернулся на звук.

– Вина и музыки просил я – крепче и громче, чем вчера[6].

Я удивленно уставилась на него. Это что, цитата?

Он шевельнул пальцами, призывая отдать ему бутылку, и я передала мужчине шампанское.

– Хотите? – предложил он, махнув бутылкой.

Я помедлила. Он вообще помнит, что мы уже виделись сегодня?

– Почему бы нет. Спасибо.

Наполнив большой, похожий на чашу бокал, он передал его мне, и я сделала глоток на пробу. Великолепный напиток, свежий, прохладный; пузырьки сразу защекотали нос.

Он благодушно махнул рукой в сторону блюд.

– Угощайтесь. Фэрфакс превосходный повар.

– Я знаю, но уже поела, спасибо.

– Как хотите. – Мистер Рочестер выбрал холодные ребрышки, и собаки заскулили от нетерпения. Он скормил по ребрышку овчаркам, сначала то ли Микки, то ли Минни. Затем сам обгрыз свое и бросил косточку, но не через плечо в камин, как я почти ожидала, а обратно на тарелку, и вальяжно откинулся на спинку одного из диванов, стоящих напротив друг друга.

– Ну, не стойте там. Садитесь.

Я замерла неподвижно.

– Да бога ради! Пожалуйста, садитесь. И можем мы, пожа-алуйста, пропустить эти любезности? Мне нравится говорить все как есть, и я жду того же от всех.

Очень сомневаюсь – во всяком случае, во второй части. Но в любом случае было как-то неловко стоять, возвышаясь над ним, когда он сидел. Я опустилась на ближайший стул.

Мужчина окинул меня внимательным взглядом непроницаемых черных глаз.

– Так вы все-таки настоящая.

Получается, он меня узнал.

– А вы сомневались?

– Должен признать, уверен не был. То, как вы появились из тумана, вы и ваше призрачное животное. Будто от какого-то непонятного заклинания. И, конечно, я только что упал и ударился головой, так что не мог ясно мыслить.

– Самой себе я кажусь вполне реальной, если это поможет.

– Не особо. – Он не отводил взгляда.

– Как ваша лодыжка? – рискнула спросить я. – Не сломана, не… ничего страшного?

– Чертовски болит. Так что, если хотите еще продлить себе жизнь за мой счет, валяйте, смейтесь.

Я подавила смешок.

– Нет, спасибо, обойдусь. Но почему бы вам не снять эти ботинки, почувствуете себя лучше.

Мистер Рочестер бросил взгляд на ноги, будто они упрямо жили своей жизнью и самостоятельно облекли себя в плотную кожу. Он сел и принялся стягивать левый ботинок, морщась от боли.

– Погодите, давайте помогу. – Я поднялась и направилась к нему.

– Не подходите!

Собаки зарычали.

Вздрогнув, я опустилась обратно на свое место, чувствуя, как от злости быстрее забился пульс. И что же, по его мнению, я собиралась сделать?

Он стащил ботинок с левой ноги, затем с правой и снова развалился на диванных подушках, для разнообразия переведя взгляд на меня.

Смотреть в ответ уже было легче. На свету он казался еще красивее, чем в темноте: искусственное освещение подчеркивало линию его лба и неопрятную бороду. Он снял кожаную куртку в стиле молодого Брандо и теперь сидел в белой футболке с кармашком на груди и небольшой прорехой на плече, напоминая того же Брандо из «Трамвая „Желание“». В голове мелькнула картинка, как он запрокидывает голову и кричит: «Стелла-а-а!» Пришлось подавить еще смешок.

– И как вам здесь, нравится? – заговорил хозяин дома.

– Очень. Здесь невероятно красиво.

– Та хижина вам подходит? Вы же не ожидали ничего изысканного?

– Нет. То есть я не знала, чего ожидать. Но коттедж очень удобный и просто очаровательный.

– Это просто лачуга.

Вновь повисло молчание. Теперь тишину нарушала лишь Эми Уайнхаус и ее Will You Still Love Me Tomorrow, с низким и несколько зловещим барабаном, звучащим как стук сердца.

Я огляделась в поисках какого-нибудь напоминания о Беатрис в этой комнате. Фотографии или журнала Harper’s Bazaar. Чего угодно, доказывающего, что она вообще существовала. Но ничего не было.

– Вы не из Теннесси, верно? – отрывисто спросил мистер Рочестер.

– Нет. Почему вы так решили? – И тут меня осенило: – Это Отис сказал, что я оттуда?

– Он сказал, что вы выросли в одном районе в Мемфисе.

Я его задушу.

– Нет. Мы встретились в Нью-Йорке около восьми лет назад, в клубе под названием «Клаун-Лаунж». Оба работали там барменами.

– «Клаун-Лаунж»? – с искоркой интереса переспросил он.

– Весьма отталкивающее место. Полно наркотиков, иногда драки. Владелец был злобным пьяницей и постоянно воровал наши чаевые. Не знаю, зачем Отису было говорить что-то другое.

– Несложно догадаться, что Фэрфакс обожает приврать. – Мужчина закинул руки за голову, и из-под рукава футболки показалась татуировка, лентой охватывающая бицепс левой руки. Слова, написанные на каком-то странном языке – санскрит? Непонятно. – Так расскажите мне что-нибудь о себе, что все же соответствует действительности.

В голове неожиданно стало пусто; в жизни будто никогда ничего не происходило, один ничем не примечательный день следовал за другим.

– Откуда вы на самом деле? – подсказал он.

– Из Лоувуда, Нью-Джерси.

– Богатый район пригорода?

– Господи, нет.

– Мрачный рабочий городок?

– Не совсем. Скажем так, поэтичные песни Спрингстина о Нью-Джерси там вряд ли бы оценили.

– У вас осталось там много знакомых? Большая семья? – мельком улыбнувшись, продолжал задавать вопросы он.

– Нет, никого. И близких родственников тоже не осталось.

– Так вы бедная сиротка? – Слова резали не хуже ножа. – Мы все здесь сироты, – коротко добавил мужчина. – Так или иначе.

И что он хочет этим сказать?

– Вероятно, у меня еще есть тетя. Тетя Джоанна.

– Вероятно?

– Она сбежала, когда мне было три года. С тех пор никто не хотел о ней говорить, я даже не помню, как она выглядит, но по какой-то причине долгое время представляла ее гигантской лягушкой.

– Лягушкой? – Снова тот же легкий интерес в голосе.

Нас прерывал звон посуды – это Отис шел с нагруженным подносом и расставлял на кофейном столике остатки инжирного тарта, графин, чашечки для эспрессо и шкатулку с сигарами из эбенового дерева. Рочестер протянул руку к тарту, выудил инжир и с удовольствием съел:

– Неплохо.

– В самом тесте капелька «Шамбора», – сообщил Отис. – Джейн уже два куска съела.

Я прожгла его взглядом.

– Что, только один «Черчилль» остался? – откинув крышку шкатулки, удивился Рочестер.

– Тебе повезло, что вообще сигары остались – твои гости тут их как конфетки смели.

– А почему ты их не остановил?

– Эм-м… потому что, судя по их виду, они вполне могли поставлять кому-нибудь оружие?

Рочестер от души рассмеялся, и от этих эмоций будто все его лицо изменилось, черты смягчились, и, глядя в эти умные темные глаза, я вдруг поняла, почему в него могла влюбиться такая красавица, как Беатрис.

Отис начал собирать грязную посуду на поднос:

– Чего-нибудь еще нужно?

– Нет, нам всего хватает.

Отис бросил на меня быстрый взгляд, подхватил поднос и поспешно вышел. Рочестер налил две чашечки эспрессо и подтолкнул одну ко мне через стол, а себе вытащил сигару. Снял красно-золотую ленточку и обрезал кончик.

– Вы когда-нибудь пробовали кубинские сигары?

– Я? Никогда не курила. Во всяком случае, табак. Может, только парочку ментоловых на вечеринках.

– Хотите попробовать? – В глазах читался насмешливый вызов.

– Почему бы нет?

Я взяла протянутую сигару и зажала в зубах: она казалась огромной, не то что тонкие ментоловые сигареты. Рочестер толкнул мне зажигалку через стол: старинный золотой «Данхилл». Щелкнув и подержав пламя у сигары, я глубоко вдохнула. Рот наполнился чем-то на вкус напоминающим жженую грязь, я инстинктивно вдохнула глубже и подавилась терпким дымом, раздражавшим горло.

«Не вдыхай. Не глотай», – велела себе я, изо всех сил стараясь не раскашляться, хотя глаза уже слезились от усилий. А затем вдруг горло перестало чесаться, в голове пьяняще зашумело, хотя и непонятно, от табака или от торжества.

Я выпустила дым изо рта, Рочестер посмотрел на меня изумленно и в то же время уважительно и снова шевельнул рукой, требуя вернуть сигару. Затем затянулся и щелкнул пультом, выключая музыку. Шум прибоя тут же стал заметнее.

– Что не так с моей дочерью? – наконец спросил он. Я настороженно смотрела на него, ожидая продолжения. – Зайдя в дом, я заглянул к ней – а она будто после пятидневного запоя вернулась. Это вы забирали ее после тенниса, вот я и спрашиваю: что с ней не так?

– Об этом вам нужно поговорить с ней.

– Естественно, я так и сделал. Она сказала, что у нее кишечный грипп. Чушь собачья. На ней пахать можно. С девчонкой творится черт знает что, – нахмурился он. – Одевается как мексиканская проститутка и красится так же. Ее школа обходится в целое состояние, а она едва наскребает проходные баллы. Господи! Ей только тринадцать исполнилась, а она уже пьет – я знаю об этом. Фэрфакс пытался прикрыть ее, но я не идиот.

– София очень юна, и она только что потеряла мать… – Я тщательно подбираю слова. – Неудивительно, что она несколько вызывающе себя ведет.

– Вот как вы это называете? Вызывающе себя ведет?

– Я никак это не называю. Мы с ней провели вместе едва ли час.

– Но у вас же должно было сложиться впечатление.

– Ничего такого, чем я считала бы нужным поделиться.

– Послушайте. Я не ожидал, что она приедет сейчас. У меня непростой период и заниматься непослушным ребенком времени совсем нет.

– Этот, как вы говорите, «ребенок», – ответила я, с трудом контролируя голос, – ваша дочь.

– А что я знаю о том, как быть родителем? Год назад я даже не знал о ее существовании.

Отвращение во взгляде мне скрыть уже не удалось.

– Ладно, – признал он, – не надо было так говорить. Не поймите меня неправильно, я хочу все сделать как полагается. Но прямо сейчас я в критической ситуации: мне пришлось сократить персонал, перенести офис, и я буду проводить здесь гораздо больше времени. И, признаться честно, знай я об этом заранее, вас бы здесь не было.

Я вскочила на ноги:

– Если вы дадите мне день, я найду другое место и уеду.

– Да бога ради! Сядьте.

– Я не останусь там, где меня не желают видеть.

Он раздраженно фыркнул, всем видом выражая недовольство.

– Фэрфакс был прав, Софии нужен репетитор, но что куда важнее – ей нужен кто-то, с кем она сможет общаться и кому доверять. Я спросил, как вы ей. Она сказала, сносно.

Не удержавшись, я рассмеялась.

– Довольно экстравагантная похвала от тринадцатилетнего подростка.

Мой собеседник тоже слегка улыбнулся.

– Просто не путайтесь под ногами, идет? И не выходите за территорию, там слишком дикие места. Я не смогу нести за вас ответственность. Пляжа это тоже касается. Ясно?

– Не путаться под ногами и не бродить по лесу. Думаю, я поняла.

– И никаких посетителей и постов в соцсетях обо мне, Софии или ком-либо отсюда. Одно фото в сети – и вы уедете.

– Я и не собиралась.

– В таком случае мы друг друга поняли. Хорошо. – Он поднялся на ноги, и я встала следом. Рочестер протянул мне руку: – Добро пожаловать в Торн Блаффс, Джейн.

Так он все-таки знал, как меня зовут. А я была готова поставить кругленькую сумму против этого.

Я пожала протянутую руку, и теплые сухие пальцы крепко сжали мою ладонь. Что-то вздрогнуло внутри, как от электрического разряда. Но тут его телефон завибрировал.

– Доброй ночи, – пожелал он и отвернулся, нажимая на кнопки.

Выйдя из комнаты, я направилась обратно на кухню. Отис поспешно отложил самокрутку:

– Ну, как все прошло?

– Какого черта ты ему сказал, что мы выросли вместе?!

– О. Вот дерьмо. Не думал, что это выплывет.

– Выплыло. И рано или поздно обязательно бы выяснилось. Боже мой, Отис! О чем ты только думал?

– Решил, что, может, тогда он станет лучше к тебе относиться. Ну, знаешь, если б мы с детства были знакомы. А потом, когда ты уже окажешься здесь, я думал, он тебя и не заметит. Но все же хорошо? Он не выгнал тебя или что-то в этом роде?

– Пока нет. Но если что, не удивлюсь. Но вряд ли стоит ждать, пока он решит меня выгнать. Лучше мне поискать другое место на лето.

– Нет-нет, я все решу! – В голосе Отиса послышались лихорадочные нотки. – Скажу ему, что это я во всем виноват. Тебе не придется уезжать, обещаю!

– Прости, Отис, но я больше не могу верить ни единому твоему слову. – И не дожидаясь, пока неизбежно смягчусь и передумаю при виде его расстроенного лица, я выскочила из дома.

В коттедже я взволнованно проиграла в голове беседу в зале. Какой странный человек. Заносчивый, грубый. Пороховая бочка, а не характер. В том, что он способен на насилие, я практически не сомневалась.

Но на убийство?

Вероятно. Ну или, по крайней мере, довести жену до отчаянной меры в виде самоубийства он мог. Ее отсутствие уж точно не повлияло на его аппетит.

Мне вспомнилась та искра, пронзившая меня, электрический разряд или что угодно, когда Эван Рочестер коснулся моей руки. Что, черт возьми, это было?

А потом меня начало трясти. Даже хуже: будто тело хотело вырваться из кожи. Затем произошло нечто еще более странное, хотя и не совсем незнакомое. Перед глазами все начало расплываться, и у одного глаза взорвалась крошечная желтая звездочка, за которой последовали гораздо большие, и вскоре я видела только ядовито-оранжевые всполохи, зигзагами танцующие перед глазами. Мигрень.

Технически не настоящая мигрень – не жуткая головная боль. Такое называлось визуальной мигренью, но все равно – странная штука, вызывающая галлюцинации и мучительно дезориентирующая. Эти взрывающиеся звезды перед глазами. Зигзаги ярких цветов.

У мамы такое тоже было. Она называла их посланиями с других планет. Что ж, инопланетяне, похоже, пытались передать мне очень срочное сообщение:

«Идиотка. Ты. Просто. Идиотка. Неужели история с Джереми ничему тебя не научила?»

Я упала на кровать и крепко зажмурилась, но зигзаги и сверхновые продолжали плясать прямо под закрытыми веками. Теперь мне привиделся и сам Джереми Кэпшоу. Мужчина, в которого я была влюблена. По уши, до безумия влюблена. Какая яркая картинка: художник, такой поэтически-стройный, в заляпанных краской джинсах, за работой над одним из своих бурых холстов, которые, как я думала, отражают что-то темное и волнительное в его душе.

Взорвалась еще одна звезда, показывая мне лицо Холли Берген. Моей лучшей подруги. Незабываемо прекрасной, с густыми волосами, каштановыми с земляничной искоркой, гибким телом танцовщицы. Доброй ко всем людям и животным. Вспоминаю, как мы жили в той обшарпанной квартирке в Вильямсбурге, где лифт вел себя как плохой пес и редко откликался и где тараканы были настолько наглыми, что им не помешал бы поводок. Морозный День святого Валентина, когда древний котел отопления наконец испустил дух, и мы обе жались у плиты, закутавшись в куртки, и Холли читала по линиям на моей ладони.

«Ого, дорогая! Да у тебя самая длинная линия любви из тех, что я видела! Это значит, что ты найдешь вечную любовь. – Я даже сейчас слышу ее немного безумный смех, когда она показывала мне свою ладонь: – Не то что у меня – обрубленное нечто!»

Кадры памяти замелькали дальше, как при перемотке. Теперь я жила с Джереми в его лофте в Бушвике, лежала на футоне после долгих занятий любовью. Зазвонил телефон, и чей-то чужой голос сообщил, что звонят из больницы Нью-Мерси в Лоувуде.

Помню, как я бросилась туда и меня встретил измотанный молодой хирург с черными кругами под глазами. Рентген показал огромную опухоль, напоминающую смертоносного паука, в правом легком моей матери.

Мама подняла на меня полные ужаса глаза: «Солнышко, я хочу домой. И пообещай, что больше никогда не заставишь меня сюда вернуться». Я пообещала.

Мигрень все нарастала. Ленты в виде молний лились потоком, одна за другой. Я прижала ладонь к глазам, но они не исчезали, принося с собой лишь больше воспоминаний.

Теперь я проводила все выходные в Нью-Джерси, ухаживая за мамой. Джереми был таким понимающим, и я любила его за это все сильнее. Как-то мягким теплым днем в марте, когда маме стало немного полегче, я успела на ранний воскресный поезд в Нью-Йорк. Хотела проскользнуть в квартиру и устроить ему сюрприз, пока он не проснулся.

«Идиотка. Ты. Идиотка», – продолжали писать инопланетяне на обратной стороне век.

Тогда я открыла дверь и замерла на пороге, увидев на кухне две фигуры. Одну обнаженную, в одних боксерах, а другую – в золотисто-фиолетовом кимоно, которое я привезла из Киото. Боксеры прижимались к спине кимоно, обнимая, и кимоно извивалось, как ящерица. Потом последовала шутливая борьба.

И вот уже Холли бежала за мной: «Дорогая, мы не собирались. Мы не хотели тебе говорить, пока, ну, ты понимаешь, твоя мама…» – «Пока что? – шипела я. – Пока не умрет?»

Помню, как обожгло руку, когда я залепила ей пощечину, и ее испуганный крик. И другой звук – смех. Смех Джереми.

Теперь мигрень немного поутихла. Яркие огни стали тускнеть и наконец пропали, как и ленты в виде молний, эти сообщения с Марса.

Я села. Меня до сих пор немного потряхивало. Почти целый год я запрещала себе думать об этом, но встреча с Эваном Рочестером каким-то образом всколыхнула воспоминания.

«Бедная сиротка».

Я так и не рассказала маме, что случилось с Джереми, но, видимо, из моего разбитого сердца сочился яд, потому что мама быстро угасла. К июню она похудела до неузнаваемости, почти высохла: кожа стала цвета старого воска, плоти почти не осталось, даже ее милый курносый носик теперь скорее напоминал клюв попугайчика.

Как-то днем к концу сентября я поднесла к ее губам стакан теплой воды с трубочкой, и она, сделав глоток, пробормотала:

– Джоан…

– Это не Джоан, мам. Это я, Джейн.

Она покачала головой.

– Как-то раз пришло письмо. Для Джейн.

– Письмо? От тети Джо?

– Это был ее почерк. Ее «н» всегда было похоже на «п».

– И что было в письме?

– Я не открывала. Порвала. И смыла в туалет.

– Почему, мама?

Она снова покачала головой, засыпая. А к вечеру ее дыхание стало резким и рваным, и каждый вдох давался все тяжелее. Я держала ее высохшую руку в своей, крепко сжимая, и мне показалось, что я почувствовала слабое ответное пожатие.

– Мама, пожалуйста, не уходи, – умоляла я. – Не оставляй меня.

Но она только вздохнула, легко, как спящий ребенок. А потом я осталась одна.

Меня наконец перестало трясти, и я мысленно велела себе собраться. Да, я осталась сиротой, но ребенком меня уже сложно было назвать. И не за что жалеть. Не надо было показывать Эвану Рочестеру то, что я чувствую.

Физически он очень привлекателен, пришлось признать. И, в конце концов, он женился на одной из самых прекрасных женщин в мире. Но меня он не интересовал. Тот удар током от прикосновения был вызван просто жаждой любого физического контакта.

Я вновь подумала о полном отсутствии каких-либо напоминаний о Беатрис Рочестер в зале – или в любой другой комнате, кроме Морской – ее любимой. Один белый шезлонг, и все.

Почему его оставили?

Поместье хранило свои секреты, я не сомневалась. И в этой комнате они тоже были. Может, мне удастся разгадать какие-то из них. Выяснить, что на самом деле случилось с Беатрис в день ее исчезновения, в их годовщину свадьбы. Какая дикая мысль. Но с каким воодушевлением я это предвкушала!

Чувствуя себя выжатой как лимон, я уже собиралась переодеться в ночную рубашку, но на крючке в ванной, где она осталась вчера, ничего не было. Но я же точно вешала ее туда… Машинально я бросила взгляд на стеклянные двери. Что-то мелькнуло в темноте.

Только лунный свет и ветви.

Ничего больше.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

Позднее утро

В голове раздается голос: «Беатрис, ваша массажистка здесь. Ждет в Морской комнате».

Голос не в голове. Он звучит по переговорному устройству – это парень в золотых очках.

У тебя нет времени, – шепчет Мария. – Тебе нужно найти лезвие. Пустить кровь. Помни про план.

– Заткнись, заткнись! – кричу я. Мне нужен массаж. Меня всю трясет, и я боюсь следовать плану.

– Что-то не так, миссис Беатрис? – спрашивает Аннунциата, пришедшая отвести меня в Морскую комнату.

Она что, прочитала мои мысли или я говорила вслух? Не могу думать. Туман в мыслях слишком густой. Но тут слова все же находятся.

– Все в порядке, – отвечаю я. – Я готова.

Аннунциата отводит меня вниз по лестнице в комнату с поблескивающим светом: массажистка уже разложила свой стол. У нее волосы цвета ржавчины и квадратный подбородок.

– Доброе утро, миссис Рочестер. Меня зовут Бренда. Как ваши дела? – От света из больших окон у нее появились лимонные веснушки. Я складываю ладони вместе, точно в молитве. Массажистка делает то же самое. А затем, встряхнув, распахивает белое полотенце, чтобы я завернулась в него. Но мне незачем прятаться. Развязываю пояс халата, который шелковой лужицей растекается по полу, и ложусь лицом вниз на массажный стол.

Белое полотенце накрывает меня сверху. Бренда предлагает мне понюхать бутылочку:

– В этом лосьоне два основных масла: кориандр и горький апельсин.

Вдыхаю съедобный запах. Во рту пересохло, точно в пустыне.

– Вам нравится, миссис Рочестер?

– Да, спасибо, – с трудом нахожу я слова.

Веки тут же опускаются, точно жалюзи, когда прохладная жидкость льется на плечи и вниз по позвоночнику, а умелые пальцы начинают разминать тело. Полотенце поднимается, я переворачиваюсь на спину, и меня снова укрывают. Больше масла – и Бренда переходит к моим ногам, таким необыкновенно длинным: сейчас я мурлычущая кошка. Массажистка разминает, гладит, вызывая приятные ощущения, начиная с подъема стопы.

Снаружи слышится голос: это парень в золотых очках, который теперь для нас готовит, выговаривает что-то одной из собачонок.

Он вышел с кухни, – шепчет Мария Магдалина. – Быстро туда!

Нет. Мне слишком приятно…

Шевелись, глупая курица!

Я сажусь, сбрасываю полотенце и спрыгиваю со стола.

– Довольно.

– Но мы еще не закончили. Вы передумали? – Голос Бренды дрожит, она боится, что ее больше не позовут.

Подхватываю халат и накидываю на плечи, чувствуя, как волнами накатывает ее беспокойство.

Торопись, Беатрис!

Быстро бегу вверх по ступенькам, сердце испуганно колотится. Останавливаюсь перед дверьми кухни и старательно прислушиваюсь, но, кроме посудомоечной машинки и скрежета когтей собаки, больше никаких звуков нет. Захожу, и собачка виляет хвостом при виде меня. Гермиона. Та, с протезом вместо ноги.

Мой тюремщик искусен, он дал ей новую ногу. Он хочет, чтобы все считали его очень добрым. Я прохожу мимо Гермионы и дергаю за ручку ящика, в котором хранятся ножи, но он не поддается, даже когда я тяну изо всех сил. Заперт накрепко. Как и все ящики и шкафы – все заперто.

Твой тюремщик теперь прячет острые вещи, – напоминает мне Мария. – Чтобы ты не могла защититься.

Чувствую, как внутри поднимается крик, бурля в горле. И тут слышу шум воды, сливающейся из посудомоечной машины: подбегаю к ней и открываю, морщась от горячего пара. Снаружи, в кладовой, слышатся шаги. Быстро-быстро я хватаю серебристое лезвие – нож, а затем захлопываю дверцу и подхожу к холодильнику. Открываю.

– Привет, Беатрис. Хотите чего-нибудь? – спрашивает парень в очках. Он уже не юнец, и красавцем его не назовешь. Небритый, волосы торчат, глаза молочно-голубые. – Приготовить вам что-нибудь? Мне не сложно.

Я достаю нектарин и вгрызаюсь в мягкий фрукт, так что сок стекает по подбородку. Закрываю дверцу холодильника и оборачиваюсь, видя, как глаза парня превращаются в блюдца, а рот открывается. Он разворачивается на пятках и бросается прочь из кухни, как напуганный щенок.

– Сеньора! – вскрикивает женщина с косами, и ее глаза тоже становятся круглыми. Халат на мне распахнулся – так дело в этом? Плевать. Когда меня переодевали в гримерной, я часто находилась там обнаженной, меняя нижнее белье.

«Быстрее, Беатрис!» – подгонял меня модельер. На мне ничего тогда не было, как и на других девушках или парнях, и никто внимания не обращал.

Аннунциата берется за пояс халата и туго завязывает его на мне.

Джакузи, Беатрис, – шепчет Мария. – От нее кровь бежит быстрее.

– Пожалуйста, включите джакузи, – прошу я Аннунциату. – Погорячее.

– Сделаю, миссис Беатрис. Пойдемте со мной.

Иду за ней наверх, чувствуя, как острый конец ножа упирается в бедро. Она его не найдет. Она не знает, что он там.

Глава шестая

«Вина и музыки просил я – крепче и громче, чем вчера».

С этими словами в голове я проснулась следующим утром. Вот что Эван Рочестер сказал, когда я вошла в зал. «Вина и музыки просил я – крепче и громче, чем вчера». Приняв контрастный душ и одевшись, я стоя съела маффин в своей кухоньке и взяла чашку кофе к компьютеру. Набрала крутящуюся в голове фразу в строке поиска.

Строка из поэмы поэта-прерафаэлита Эрнеста Доусона о мужчине, одержимом своей мертвой возлюбленной. Он развлекается, стараясь позабыть о ней, танцует, пьет, заводит романы направо и налево, но когда все заканчивается и он остается один в ночи, то понимает, что его душа все еще принадлежит его погибшей возлюбленной, Синаре.

«Тебе я верен был, Синара! По-своему».

Может ли это быть о Рочестере? Может он быть одержим своей погибшей Беатрис? Даже – или, возможно, если он и был причиной ее смерти? Но он же не сохранил никаких сентиментальных напоминаний о ней.

Интернет ловил, так что я набрала в поиске еще и «Эвандер Рочестер». Тысячи результатов. На первых страницах – сплошное семнадцатое декабря прошлого года. Я нажала на статью из «Сан-Франциско Экзэминер».

Показания Рочестера: он одевался, готовясь к ужину в честь их годовщины. Услышал, как залаяли собаки, и выбежал на террасу, откуда увидел жену в бухте внизу, в голубом вечернем платье. Она вошла в бушующую пену. Он бросился за ней прямо в волны, но опоздал. На берегу нашлась ее туфелька, босоножка на высоком каблуке. И больше ничего.

Я представила эту картину. Известная красавица в вечернем платье идет навстречу собственной гибели в холодное серое море. Теряет туфельку, прямо как Золушка.

Я читала дальше: свидетелем указали садовника поместья (Гектора!). Он побежал на пляж, но миссис Рочестер уже исчезла.

Брат, Ричард Мак-Адамс из Майами, штат Флорида, тоже выступил с заявлением: «У моей сестры не было суицидальных наклонностей. Да, было биполярное расстройство, но врачи с помощью медикаментов держали его под контролем. Ее муж применял к ней психологическое и физическое насилие, и я могу предоставить доказательства. Он убил ее ради денег, чтобы прикрыть свои финансовые махинации. У меня есть и такие доказательства».

Я поискала эти доказательства в следующих статьях, но либо полиция оставила их конфиденциальными, либо брат ничего не предоставил. Масштабные поиски и на суше, и на море не дали никаких результатов: тела не было. Как и любых других улик, способных связать Рочестера с убийством. Или хотя бы доказать, что это было именно убийство.

Так что, может, Отис ничего и не скрывает. Его кузен невиновен.

И вполне мог оказаться зациклен на своей жене.

Интернет подвис, но потом снова появился, и я набрала «Беатрис Мак-Адамс». Миллионы результатов. На первой страничке была ссылка на ее биографию в «Википедии».

Урожденная Бити Джун Мак-Адамс. Мать сидела на амфетамине. Отец неизвестен. С детства ее переводили из одной приемной семьи в другую во Флориде, Панхандл. Когда ей было четырнадцать, ее заметил фотограф во время соревнований по плаванию в средней школе (так-так, плавание, интересно). Несколько лет она принимала участие в местных показах в качестве модели, затем подписала контракт с модельным агентством «Элит» и сменила имя на более претенциозное Беатрис. Вместе со старшим братом Ричардом, выступающим в роли опекуна, она переехала на Манхэттен и вскоре сделала потрясающую карьеру. Следующие десять лет она постоянно попадала в список самых высокооплачиваемых моделей в мире, три раза была на обложке журнала Sports Illustrated, как и Кристи Бринкли, но на два раза меньше, чем Эль Макферсон.

Я пролистала дальше, к описанию ее все более эксцентричного поведения. Ее сняли с самолета британских авиалиний за то, что она плюнула в стюардессу. Швырнула хлебную тарелку в официантку в ресторане Саут-Бича (восемь швов, судебный иск, внесудебное урегулирование). Специально подставила подножку другой модели, русской девочке, прямо на подиуме (выбитый зуб, разбитый нос, судебный иск, внесудебное урегулирование).

«Элит» разорвало с ней контракт, как и два агентства поменьше. Затем она пропала с подиумов. Потом я включила видео на «Ютубе» – Беатрис принимала участие в телешоу и давала советы, как правильно наносить макияж. Голос у нее был на полтона выше, чем я представляла, и в речи проскальзывал провинциальный гнусавый говорок. Другое видео показывало Беатрис в начале карьеры на подиуме и ее знаменитую походку. «Походка гепарда Беатрис Мак-Адамс» – так ее называли. В ней было что-то от хищника, она будто всегда была готова к прыжку.

И да, она была великолепна – но уже тогда с искоркой безумия. Эта походка. Наклон головы вперед. Слишком яркий блеск глаз. Эта нотка безумия и выделяла ее среди остальных красавиц. От нее было невозможно отвести глаз.

В дверь постучали.

– Это я! – крикнула София. За дверью в самом деле оказалась она, стоящая чуть ссутулившись, с теннисной сумкой на плече. На бледном, несмотря на загар, лице не осталось ни следа вчерашней синюшной косметики. Свежевымытые волосы, еще не высохшие до конца, напоминали разлитый кленовый сироп. Передо мной будто стояла совершенно другая девочка.

– Это ты рассказала отцу?

– Нет, я же пообещала, что не скажу. Но, думаю, он догадался по твоему виду.

– И как, он сильно злился?

– Скорее беспокоился, – тщательно взвесив слова, ответила я. – И как его винить?

– Он отошлет меня? Прямо сейчас?

– Нет. С чего бы?

Она пожала плечами, мотнув сумкой.

– Он не хочет, чтобы я жила здесь. Даже пытался заплатить Сант-Маргарет, это моя школа, чтобы они оставили меня на лето у себя. Но они закрываются на лето, так что не получилось. – Она заглянула мне за плечо. – Можно войти?

Я открыла дверь пошире, и София в пару широких шагов оказалась внутри: длинноногая, атлетически сложенная, как и отец. Ее взгляд упал на полевые цветы, которые она принесла мне, теперь свисающие через край стакана.

– Так и знала, что они завянут, – заметила она.

– Когда я приехала, они были еще свежими – вот что важно.

– Тебе не страшно тут совсем одной? – оглядевшись, поинтересовалась она.

– В первую ночь я немного испугалась, да. Но наутро все страхи показались такими смешными. И тут не так далеко от особняка.

– Я бы испугалась. – София плюхнулась прямо на незаправленную постель, а я задом наперед устроилась на одном из стульев.

– С нетерпением жду наших уроков. Какой у тебя уровень французского?

– Второй год обучения. Но у меня ничего не получается. С природоведением все просто, я не прошла только потому, что не сдала последний тест. Алгебру я никогда не учила, поэтому и завалила.

– Алгебра? Ею мы что, тоже должны заниматься?

– Ага, это один из предметов, которые мне нужно пересдать. – Как удобно Отис об этом умолчал. Придется быстренько вспоминать материал.

– Что ж, по-французски я говорю свободно, – сообщила я. – На втором курсе год жила в Лионе, ходила там в университет.

– То есть ты знаешь, как по-французски будет «лахудра»?

– «Лахудра»?

– Ага. На занятиях по теннису есть одна девчонка, и она всегда несет чушь о моем отце и Беатрис, даже не проверяя, правда это или нет. И делает вид, будто прекрасно разбирается во французском. Так что я хочу назвать ее «лахудрой» по-французски и проверить, поймет ли она.

– Эм… ладно… в таком случае «putain»[7] подойдет. Или можешь сказать «salope», но это дословно означает «стерва». Можешь использовать оба, «putain de salope»[8].

Она повторила фразу за мной.

– Хорошо, спасибо. – София на пробу произнесла фразу вслух, а затем оперлась на ладони и слегка покачалась на кровати. – Так о чем было твое ТВ-шоу?

– Его можно найти на «Нетфликсе». Оно было такое… готическое, если тебе нравится что-то подобное.

– В прошлом году по литературе нас заставили читать «Грозовой перевал». Это готический роман, да?

– И по моему мнению – самый лучший. Тебе понравилось?

– Ну так… Я много пролистывала из-за архаичного написания. – Тут она взглянула на меня, проверяя, знакомо ли мне это слово, но я невозмутимо посмотрела в ответ. – А еще некоторые места были немного… противными. Как когда тот парень, как его там?..

– Хитклифф?

– Ага. Как когда он выкопал гроб Кэти, чтобы посмотреть на нее спустя столько лет после смерти. А потом он сломал гроб, чтобы его похоронили там же и они могли гнить вместе. Ну противно же?

– Я бы назвала это ужасающим. Но, вспоминая этот роман, обычно говорят не об этом моменте, а о большой любви Кэти и Хитклиффа. Как даже после смерти возлюбленной он был одержим своей любовью.

– Ну да, но… гниль и все такое? Не лучше бы было желать, чтобы соединились их души, а не остатки тел?

– Ладно, ты права, – усмехнулась я. – Про гниль – отвратительно.

Софи слегка улыбнулась в ответ.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно, о чем хочешь.

– Ты считаешь, мой отец убил Беатрис? – Я быстро взглянула на нее. – Так все говорят, да?

– Не знаю, я только приехала.

– Да, но это было повсюду в интернете. – София прикусила верхнюю губу. – Я так не считаю. Мне кажется, он все еще безумно ее любит и ждет, что она вернется.

Прямо как возлюбленный Синары.

– А почему ты так думаешь? – спросила я.

– Он оставил ее вещи так, как было при ней. В ее спальне и гардеробной.

– У Беатрис была собственная спальня? – не удержалась от вопроса я.

– Ага. И все ее платья еще там. Раньше к ней приходила девушка по имени Кендра, приносила ей новые вещи на примерку. Но Беатрис орала на нее, ругалась, не стесняясь в выражениях, потому что, по ее словам, Кендра приносила ей большие размеры. Так что Кендра уволилась, а Беатрис начала ездить в Силиконовую долину, там полно модных бутиков. Возвращалась с охапкой дизайнерских нарядов крошечных размеров – даже на меня не налезет. Может, тебе подойдут.

От этой идеи меня пробрала дрожь.

– Сомневаюсь. Она была гораздо выше меня.

– 178 сантиметров, на пару сантиметров выше меня. Но она покупала себе вещи на пару размеров меньше! А теперь они все просто висят там, даже с ценниками. А еще там остались ее украшения. Эти я одолжила. – Она откинула прядь волос с уха, показывая ослепительные бриллиантовые серьги-кольца.

– О боже, София! Тебе разрешили их взять?

– Никто не запрещал. А ей они были не нужны. Как-то вечером, когда я только приехала, она стояла у себя на террасе и бросала с нее украшения вниз, пока папа ее не остановил. Потом Гектор спустился вниз к утесам, что-то нашел и принес, а что-то осталось.

Мое воображение моментально рисует изумруды, рубины и бриллианты, блестящие в серо-зеленых лианах подобно капелькам росы.

– Ты должна вернуть серьги. И прежде чем брать что-то, спрашивать отца.

– Я всегда кладу их на место. И он не возражает.

Интересно, что еще она так одалживает. Мне вспомнилась моя пропавшая ночная рубашка.

– София… ты, случайно, вчера вечером сюда не приходила? Может, тебе было нужно поговорить или что-то еще?

– Нет. Зачем? А что, Отис так сказал?

– Нет, мне просто показалось, что здесь кто-то был.

– Может, я ходила во сне. Мама иногда ходила. Перед поездкой в Африку она принимала таблетки, чтобы не заразиться малярией, и от них начала ходить во сне.

– Она была замечательным человеком. Как ее звали?

– Беттани. Это и мое второе имя.

– Красивое. У тебя есть фотографии?

София достала телефон и, быстро пролистав, передала мне.

На экране было видео с женщиной ненамного старше меня: очаровательное круглое лицо, каштаново-рыжие волосы, чуть темнее, чем у Софии. Возможно, она бы предпочла похудеть на несколько килограммов. Она стояла на пляже у озера, в цельном купальнике в горошек, и пыталась скрыть бедра, прикрывая их руками, при этом хохотала, взвизгивая, как и все мамы: «Что ты делаешь! Прекрати! Ты же обещала! Убери эту штуку! Вот я тебя сейчас догоню!» – а за камерой слышался такой же счастливый смех Софии. От этого видео просто разбивалось сердце.

Затрубил слон – звук сообщения, и София тут же выхватила у меня телефон.

– Это Отис, он уже в машине. Беспокоится, если я хотя бы на две секунды опаздываю.

– Ладно, беги. Заберу тебя позже.

– Не нужно, я поеду на ужин к Пейтон, моей подруге, а потом ее брат отвезет меня домой.

– А как же наши занятия?

– Ой, блин, точно. Я забыла. Давай завтра. – И она повернулась к двери.

– Подожди, – с нажимом произнесла я. – С завтрашнего дня – никаких прогулов уроков. И никаких оправданий. София, я серьезно.

– Ладно, ладно.

Она вышла за дверь, и телефон запикал уже у меня. Три сообщения от Отиса со смайликами. Сложенные ручки – умоляющие, просящие прощения за ложь Эвану. Рыдающий котик. Обезьянка, закрывающая лапками рот. Потом целый набор рыдающих котиков, ребенка, трущего глазки медвежонка, петля висельника и (предложение взятки?) – шоколадное печенье.

«Ладно, прощаю тебя, – написала я в ответ. – Но больше ничего не выдумывай».

От Отиса тут же пришло:

«Не буду! Клянусь!»

А потом сразу же:

«Не забудь про собак. Сейчас я жутко занят, но потом приеду и покажу тебе, где их еда и все такое».

Ответив согласием, я вернулась к компьютеру, закрыла окошко с биографией Беатрис и набрала в поиске местную парикмахерскую для домашних животных с услугой выезда на дом: мне попался «Холеный песик», и я забронировала время на конец этой недели. Потом нашла по отзывам хорошую ветеринарную клинику и записала всех пятерых собак на прием, начиная с чихающего бульдога.

А затем начала готовиться к урокам с Софией: заказала «Алгебру для чайников» и «Краткий курс „Природоведения“» на «Амазоне» и скачала тридцатиминутную лекцию (которая двадцать минут только загружалась с таким сомнительным вай-фаем) «Алгебра для начинающих». Там женщина пронзительным голосом объясняла уравнения. Я слушала, старательно конспектируя. Потом поискала новые усилители связи и заказала недорогой модуль – может, хоть он поможет.

Перекусила я остававшимися от завтрака кексами. Разница в часовых поясах начинала сказываться. Мне нужна йога, подумала я и, раз уж интернет работал, поискала и ее. Количество вариантов впечатляло: от бикрам-йоги до чего-то под названием «оздоровление ауры». Как бы моя аура ни нуждалась в корректировке, я все же выбрала занятия по виньясе в три пятнадцать, без предварительной записи. Натянув одежду для йоги, я запихнула в сумку полотенце. Написала Отису, что сейчас подойду для лекции про собак, вышла и направилась к главному дому.

Все утро от особняка доносились звуки бурной деятельности, а на парковке яблоку было негде упасть. Вот задом сдает грузовик службы доставки, а из зеленого фургона высыпают мужчины и женщины в оранжевых футболках с картонными коробками в руках. Я прошла мимо эвакуатора с мотоциклом на нем и кивнула парню с густой шевелюрой, как раз закрепляющему «Харлея» цепями.

Из боковой двери показался Отис, выглядевший еще более издерганным, чем обычно, в помятой футболке Daft Punk и перекошенных золотых очках.

– Что тут творится?

– Эв обустраивает новый офис в гостевом домике, а я отвечаю за ворота. Не дай бог, проберется кто-нибудь. – Отис провел меня в огромных размеров кладовку, быстренько показал, где какая собачья еда, а потом их миски на крыльце черного хода. Там же у двери высилась ваза с несколькими дюжинами еще не распустившихся белых тюльпанов в изумрудной упаковочной пленке.

– Симпатичные цветочки, – заметила я.

– Ага, Эву прислали. Кто-то выложил кругленькую сумму. Их нужно отнести в офис, но я тут погряз, – с надеждой в голосе пояснил он.

– Ладно, отнесу. Как раз собираюсь на виньяса-йогу в Кармеле. А как найти этот офис?

– Тропинка за гаражом, иди за ребятами из доставки. – Отис подхватил вазу и сунул мне. – Очень помогаешь, спасибо.

Поудобнее перехватив тяжелое гладкое стекло, я повернулась обратно к подъездной дорожке, чуть не чихая от щекочущего нос целлофана. Следом за рабочим в оранжевой футболке я прошла до небольшого здания в том же стиле, что и особняк, из стекла и камня.

Внутри кипела еще более бурная деятельность: стены сносили, чтобы освободить пространство, слишком ядовито пахло краской, а от оранжевого цвета рябило в глазах. Рабочие разматывали кабели, настраивали какие-то устройства, сверлили и стучали молотками. Кто-то переключал музыку, точно «Спотифай» сломался и маниакально включал все подряд.

Я быстро огляделась. Нет, его не было. И что это за чувство – облегчение или разочарование? Конечно, облегчение. Я пообещала не путаться у него под ногами – и вот уже влезла в его офис.

Дойдя до относительно свободного стола, переступая через провода так ловко, будто снова оказалась на съемочной площадке «Темной Карлотты», я поставила вазу между электрической дрелью и открытой картонной коробочкой лапши соба.

– Эй, вы! Джейн! – донесся сверху голос, и я вздрогнула, задирая голову. Мистер Рочестер балансировал на верхней перекладине лестницы, возясь со светодиодными лампами под потолком. – Стойте там.

Сердце упало в пятки. Вот он спустился по лестнице, по-прежнему осторожно наступая на поврежденную ногу. Борода спустившегося с гор дикаря исчезла, черные кудри доходили до потрепанного воротника белой оксфордской рубашки, и выглядел он лет на десять моложе.

Сняв с уха беспроводную гарнитуру, Рочестер взглянул на вазу.

– Это вы притащили?

– Да, – призналась я. – Но это не от меня. Ее доставили в дом.

Он сорвал белый квадратный конверт с целлофана, вытащил карточку, и на его губах мелькнула улыбка. Затем он бросил ее на стол, но я успела мельком увидеть надпись: единственная буква, элегантная, с завитушкой, написанная зелеными чернилами. Буква «Л».

– И что вы думаете?

– О чем? – Я поспешно подняла голову.

– Обо всем этом, – неопределенно махнул рукой он. – Подойдет мне в качестве офиса?

– Наверное. Сколько людей будет здесь работать?

– Нисколько. Все останутся в Лос-Гатосе.

– Получается… только вы?

– Только я. – Этот взгляд. Я и забыла, какой он пугающий. Но я не дам себя запугать, поэтому смотрю ему прямо в глаза.

– Вы занимаетесь инвестициями в стартапы, верно? Приложения и все такое?

– И все такое.

– Есть что-нибудь интересное сейчас?

– Думаю, да.

– Приложение? Или… что-то другое?

– Что-то совсем другое, – с полуулыбкой ответил он. – Стартап в сфере биотехнологий. Компания называется «Дженовэйшн Технолоджис». Мы разрабатываем программное обеспечение на биологической основе для производства экологически чистых предприятий.

– А перевести можно?

Он улыбнулся еще шире.

– Это что-то вроде экотехнологий, чтобы производить некоторые химические вещества при помощи, к примеру, водорослей, а не с использованием токсичных процессов, как сейчас. К примеру, в парфюмерии.

– И что, я теперь буду капать на запястья водоросли?

– Не совсем. Это на молекулярном уровне, разницы вы не заметите. Но косметика – только начало, существуют сотни потенциальных вариантов применения. Краски. Топливо для машин и самолетов. На самом деле возможности безграничны. – Рочестер воодушевлялся все больше. – Это отлично скажется на экологии, на состоянии планеты. Такие технологии – революционный прорыв. – Он говорил с такой горячностью, даже страстью, и меня снова кольнуло, как от удара током, так что я поспешно отвела взгляд.

– Похоже, отличная идея для бизнеса.

– Очень на это рассчитываю. Иначе все улетучится как дым.

– Этот офис?

– И не только. Практически все, что у меня есть. – Но было очевидно, что проигрывать он не собирался – настолько был уверен в себе. Тут в ушах резко зазвенел высокий, почти писклявый голос Мэрайи Кэри, а потом чей-то мужской голос прокричал:

– Как вам высокие частоты, мистер Р?

Мистер Р показал большой палец, и звук тут же убавили.

Вдруг как из-под земли перед нами появился мужчина: невысокий, в широкополой соломенной шляпе, под которой виднелось обветренное загорелое лицо. Тот самый Гектор. Муж Аннунциаты.

Тот, кто тоже спустился в бухту, когда Беатрис якобы сама зашла в воду, но добрался туда, когда было уже поздно.

Эван заговорил с ним на том самом языке, звучащем будто из-под воды, который я уже слышала накануне. В разговоре послышалось мое имя, но во взгляде Гектора не было ни вражды, ни дружелюбия, только равнодушие. Он будто бы говорил: «Есть вы тут или нет, мне без разницы».

Обсудив с хозяином поместья свое оставшееся тайной дело, он исчез так же неожиданно, как и появился.

– На каком языке вы говорили? – не удержалась я.

– Это мискито, смесь с испанским – в основном для моего удобства.

– На вашей татуировке тоже он?

– Что? – прищурившись, переспросил он.

– На татуировке на вашей руке.

– Нет. – Нахмурившись, мужчина покосился на руку. – Там просто ерунда. – И он поднял гарнитуру, уже собираясь снова надеть ее.

– Погодите, еще кое-что, – добавила я. – Мне дали «Ауди». Я арендовала машину, но… ее по ошибке вернули в Аламо. Я немедленно попрошу прислать новую.

– С «Ауди» что-то не так?

– Ох, нет, машина просто обалденная. Просто… я не знала, что она принадлежала вашей жене.

– Договор оформлен на мое имя. Вы не крадете у мертвых, если это вас беспокоит, – хмыкнул Эван, и щеки у меня тут же вспыхнули злым румянцем. – На машине надо ездить. Хотя бы чтобы крысы в двигателе не поселились. Берите чертову машину. – Рочестер снова надел гарнитуру и взобрался обратно по лестнице.

Повернувшись, я сердито протопала к двери, разрываемая одновременно злостью и недоумением. Он так холодно говорил об «Ауди» – да, это только машина, но разве она не вызывает чувств у супруга, вроде бы убитого горем? И так небрежно говорить об «ограблении мертвых»…

Он вовсе не мечтал, чтобы его жена вернулась, как возлюбленный Синары. Он уже сбросил ее со счетов.

Вот только София сказала, что он оставил ее комнату нетронутой, со всеми вещами и украшениями. Девочка считала, что он все еще был до безумия влюблен и надеялся, а может, и ждал, что жена вернется.

Ну и загадка. Одновременно интригующая и выводящая из себя. Меня более, чем когда-либо, переполняла решимость разобраться в том, что произошло в декабре прошлого года, – насколько получится.

В «Ауди» я села, аккуратно закрыв дверцу, будто неуважительное обращение могло оскорбить память Беатрис. Завела двигатель, спасая его от крыс, и вырулила из гаража, чуть не задев коричневый пикап, кое-как припаркованный сзади. Ударила по тормозам – и из-под переднего сиденья что-то выкатилось.

Золотой цилиндрик губной помады цвета перламутровой лаванды, которая прекрасно подошла бы зеленоглазой красавице со светло-серебристыми волосами. Вздрогнув, я бросила ее в бардачок.

«Л» – лаванда, подумалось мне. Кто же эта «Л», приславшая дорогущий букет еще не распустившихся тюльпанов? Не нравится мне эта буква, решила я.

«Ауди» действительно была великолепна. Я ехала километров на двадцать – двадцать пять выше ограничений, а для обгона хватало лишь легкого касания педали газа. Дорожные знаки понемногу становились знакомыми: кабанчики, переходящие дорогу, съезд на ферму с оригинальным сочетанием «чеснок – вишня – живая наживка» на указателе. Поселение-коммуна «Эсален», где можно было искупаться в джакузи голышом вместе с незнакомцами.

Во весь голос подпевая по радио Адель, я въехала на мост Биксби-Крик, и тут машина, двигавшаяся в противоположном направлении, резко развернулась, втиснувшись в мою полосу в нескольких машинах позади. Водитель был либо пьян, либо сумасшедший: ему тут же засигналили, но он, виляя и обгоняя машины, пристроился сразу за мной. Вот идиот! Я посмотрела в зеркало заднего вида.

«Рэндж-Ровер». Синий металлик.

Меня кольнуло тревогой: машина висела на хвосте. Я снова глянула в зеркало, различив светлые волосы и большие темные очки. Нажав на педаль газа, я пронеслась к выезду из Кармел-бай-зе-Си и съехала на дорогу в Рио. Мой преследователь тоже повернул, ускорившись, так что чуть не влетел мне в бампер.

– Психопатка, – пробормотала я.

Она так и висела у меня на хвосте, но тут слева появился поворот к церкви Кармел Мишен, и я крутанула руль, делая резкий поворот. Позади послышался глухой удар и лязг металла: «Рэндж-Ровер» въехал в бордюр у парковки и остановился. Отлично.

Объехав поворот к церкви, я вырулила на Долорес-стрит и на большой скорости понеслась к центру города, но через пару кварталов остановилась: получалось, что я убегаю. Нет уж.

В голове снова мелькнула безумная мысль: Беатрис.

Может, она не хотела мне навредить, а просто отчаянно пыталась поделиться какой-то жизненно важной информацией – или хотела, чтобы я спасла ее.

Просто смешно. И все же, спорила я сама с собой, я должна узнать наверняка. И, развернувшись, я поехала обратно.

«Рэндж-Ровера» и след простыл – вместе с моими шансами встретиться с водителем лицом к лицу.

GPS по-прежнему терпеливо перестраивал маршрут до «Прана-йога-студио», и, следуя его инструкциям, я добралась до западного округа Кармела, а там – до одноэтажного домика с желтой черепичной крышей на улице с жилыми домами. Припарковавшись на плотно заставленной парковке у входа, я сделала глубокий вдох: через дорогу остановился «Рэндж-Ровер».

Я замерла в ожидании, чего ждать дальше. Ничего. Машина просто стояла, двигатель работал на холостом ходу. Что же ей нужно? Я на пробу открыла дверь. А затем, уже решительнее, вышла и направилась к преследовавшей меня машине.

Со стороны водителя открылась дверь, и оттуда выскользнула высокая изящная фигура со светлыми, почти белыми волосами. Сердце у меня колотилось как сумасшедшее. Но это была не Беатрис Мак-Адамс-Рочестер.

Это вообще была не женщина.

Глава седьмая

– Почему у вас машина моей сестры? – спросил подошедший ко мне блондин, напрягшийся, точно перед прыжком, со слегка сжатыми кулаками.

– Так вы ее брат! – воскликнула я. Сходство между братом и сестрой поражало. Те же роскошные, отливающие серебром волосы (уже начавшие немного редеть на висках), то же изящное телосложение, гибкое, напоминающее иву. Как и у Беатрис, у него была такая же бледная, почти прозрачная кожа и изгиб тонких губ.

– Я Ричард Мак-Адамс, – объявил он. – Отвечайте на вопрос. Кто вы такая и откуда достали машину моей сестры?

Грубые мужчины уже начинали действовать мне на нервы.

– Мне ее одолжили, – холодно сообщила я.

– Кто? Эван Рочестер?

– Вообще-то да.

– Почему?

– Потому что в данный момент я живу в Торн Блаффсе и мне нужна машина.

– Вы с ним спите?

– Что? – От возмущения у меня горячо вспыхнули щеки.

– Что слышали. Я хочу знать, спите ли вы с мужем моей сестры. Это прямой вопрос. Да или нет?

– Не ваше дело.

– Мою сестру убили в Торн Блаффсе. Все, что там происходит, – мое дело.

От прямоты его заявления я опешила, но все же возразила:

– Меня это не касается. И я не знаю с абсолютной точностью, что она была убита.

Ричард Мак-Адамс воинственно шагнул вперед:

– У моей сестры было биполярное расстройство, но медикаменты поддерживали ее в стабильном состоянии. Это не был долбаный суицид! – Он поднял темные очки на макушку. Глаза у него оказались более янтарного оттенка, чем у его сестры. – Ваше имя?

– Опять же, не ваше дело. Вообще-то вы могли нас обоих угробить – мчались как сумасшедший. Вы уже однажды преследовали меня, а попробуете снова – я позвоню в полицию.

Он сжал губы так плотно, что они побелели, потеряв почти весь цвет. Но тут мужчина бросил взгляд за меня, и неожиданно его выражение из угрожающего сменилось на благодушное.

– Намастэ, дамы! – крикнул он.

Я обернулась. Две женщины среднего возраста, обе со свернутыми ковриками для йоги, направлялись к студии.

– Намастэ! – приветливо крикнула в ответ одна из них.

Затем, явно сделав какие-то выводы, Ричард Мак-Адамс решил попробовать другую тактику: глаза у него смягчились, губы изогнулись в мальчишеской улыбке.

– Послушайте, я вас понимаю. Слишком бурно отреагировал, моя вина, признаю. Увидел вчера ее машину у клуба, а за рулем – незнакомую женщину. Для меня это был невероятный шок! И сейчас я вообще-то как раз ехал в Торн Блаффс, когда увидел вас, и удивился не меньше прежнего. – Он бросил взгляд через улицу, на этот раз на «Ауди». – Эта машина, знаете ли, единственная в своем роде. Краску создали специально для Беатрис, на заказ, когда она ее купила. Кристально-синий, как сапфир, ее любимый цвет.

– Я думала, она в аренде.

– Нет, ее купила и оплатила моя сестра. И я прошу прощения, если вел себя опрометчиво. Просто потерял голову. – Сейчас он прямо-таки излучал обаяние. – И нисколько вас не виню за то, что вы рассердились. Какой-то маньяк гоняется за вами по всему городу, еще бы. Вот что. Почему бы нам не начать сначала? – Достав из внутреннего кармана пиджака кожаную визитницу, мужчина, точно фокусник, выудил оттуда карточку. – Я Рик Мак-Адамс. Как поживаете?

Я бросила взгляд на надпись: «Ричард Мак-Адамс, адвокат». Мобильный телефон, адрес в Майами.

– И на чем вы специализируетесь?

– На доверенностях и недвижимости. Завещания и тому подобное.

– В Майами?

– Нет. Я переехал сюда. На данный момент пока не беру дела. – В ответ на мою попытку вернуть карточку он махнул рукой: – Нет-нет, оставьте себе. А вы?..

– Джейн, – просто ответила я.

– Рад познакомиться, Джейн. И позвольте мне еще раз извиниться. Мы с сестрой были необычайно близки, и боль от ее потери все еще свежа. И мысль, что другая уже заняла ее место… – Плечи его потерянно опустились.

– Я не занимала ее место, – сдалась я. – Между мной и Эваном Рочестером ничего нет. На него работает мой друг Отис Фэрфакс. Отис договорился, что я поживу в коттедже этим летом.

– А, Отис. Славный парень. Так вы в Биг-Суре на отдыхе? Очаровательно.

– Не совсем на отдыхе. – Он бросил на меня вопросительный взгляд, но я не обратила внимания.

– Послушайте, Джейн, почему бы мне не угостить вас коктейлем? В знак извинения. Я знаю тут местечко неподалеку, они готовят лучший мохито в городе. «Тинкерс», кажется. Покажу, как проехать. – Он лучился обаянием. – Вы знали, что в самом Кармеле нет номеров улиц? Мы просто пользуемся поперечными улицами. Придает оригинальности.

Он привык, что женщины таяли в его присутствии. И Рик был удивительно красив: стройный, грациозный, в отлично сидящем на нем прекрасно скроенном дорогом пиджаке в полоску и белых льняных брюках. Но, несмотря на его красоту, в нем было что-то отталкивающее. Скользкое. Будто какое-то существо с морского дна.

– Немного рано для алкоголя, – отказалась я. – И у меня занятия по йоге. Я уже опаздываю.

– В таком случае позже. Я подожду. Джейн, нам действительно надо поговорить. Раз вы будете жить в Торн Блаффсе, есть кое-что, о чем вам нужно знать. – Понизив голос, он продолжил: – Эван Рочестер – чудовище.

Он издевался над моей сестрой. Он ее бил. Угрожал лишить ее жизни и в конце концов исполнил угрозу. Я все вам расскажу.

Видимо заметив мою нерешительность, Рик продолжил более настойчиво:

– Так что скажете? После йоги?

Но мне уже неожиданно расхотелось идти на виньясу, не тот настрой. Я ему не доверяла, но просто сгорала от любопытства.

– Ладно, пойдемте, – решилась я. – Поеду за вами.

Мы проехали почти километр до ресторана в небольшом деревянном домике, приютившемся в конце мощеного переулка. В поисках места для парковки мне пришлось покружить, и когда я вошла в ресторан, он уже сидел за столиком на двоих. Рик энергично замахал обеими руками над головой, будто я могла пропустить его в толпе – и это в полупустом помещении.

– Мохито уже готовят, – сообщил он. – Взял на себя смелость сделать заказ. Не могли найти парковку? Это все туристы. Ненавижу, они будто яд.

Молоденькая официантка поставила перед нами запотевшие ото льда бокалы, и янтарные глаза Рика блеснули улыбкой.

– Спасибо, дорогая. – Девушка в ответ глупо улыбнулась, попав под яркие лучи его обаяния.

Ричард Мак-Адамс вновь повернулся ко мне. С такого близкого расстояния он уже не выглядел настолько красивым. Скорее поистрепавшимся. Точно марионетка, которую слишком часто использовали, – даже голова у него слегка дергалась в разные стороны, будто кто-то тянул за невидимые ниточки.

– Так что же мне нужно знать? – спросила я.

Сбросив с края бокала листик мяты и кусочек лайма, он сделал большой глоток, намеренно удерживая меня в напряжении.

– Вы должны знать, с чем имеете дело, Джейн, – наконец проговорил он. – По крайней мере, ради вашей же безопасности.

– Вы считаете, мне что-то угрожает?

– Может, да, а может, нет. Но я определенно могу сказать, что Эван Рочестер – социопат. У него нет совести в принципе. Чувства или нужды других людей для него не имеют никакого значения. Он может быть очаровательным, когда ему это удобно, но он сделает все что угодно, чтобы добиться желаемого. И возможные жертвы его волновать не будут – как и угрызения совести. – Рик наклонился ближе ко мне. – Моя сестра жила в страхе, Джейн. Этот мужчина сбросил ее с лестницы. Я видел синяки. Ее сломанные ребра. Избитое лицо.

Я вздрогнула.

– Вы знали, Джейн, что он запер ее в психушке?

– Я знаю, что ее госпитализировали, это не секрет. Вы сами сказали, что у нее было биполярное расстройство.

– Да, но даже когда ее состояние стабилизировали при помощи медикаментов, он продолжал держать ее там. Бог знает сколько времени она бы там провела, если б я не вытащил ее, позвонив по своим связям. Конечно, теперь я жалею об этом. Все думаю, а может, тогда бы… – Голос у него сорвался. – Может, не забери я ее, она была бы жива. – Глаза у него затуманились и стали больше напоминать глаза его сестры. – Когда она вернулась, этот монстр запер ее в комнате. Накачивал таблетками, не давал ни с кем видеться. Даже со мной. Будто она была его пленницей. Он отрезал ее от мира.

Я взглянула на него с сомнением.

– В Торн Блаффсе тогда работало довольно много людей.

– Все были под его жестким контролем. Та парочка, Сандовалы? Они были ее надсмотрщиками. – Снова дерганье головой в разные стороны. – Она ужасно боялась, что он убьет ее, и так и случилось.

– Почему вы не рассказали полиции?

– Рассказал, разумеется. Но социопаты вроде Рочестера могут лгать куда убедительнее, чем многие из нас говорят правду. У него на все находилось простое объяснение: что у нее были суицидальные наклонности и она сама бросилась вниз со ступеней. И это она теряла над собой контроль и впадала в ярость. – На мгновение он крепко зажмурился, пытаясь совладать с эмоциями.

У меня неожиданно сжалось горло, и я сделала большой глоток мохито.

– Так вы обвиняете Эвана Рочестера в том, что он социопат, который избивал жену и однажды дошел до того, что убил?

– О нет, не так. Он из хладнокровных и все спланировал. Инсценировал первую так называемую попытку суицида в качестве алиби, чтобы, когда он наконец убьет ее, у него оно было.

– И у вас есть доказательства?

– Это единственное подходящее объяснение. Ее смерть обеспечила бы ему деньги. Видите ли, Беатрис хотела с ним развестись. Как я вам и говорил, она до ужаса его боялась. – Ричард наклонился еще ближе, и передо мной в нескольких сантиметрах оказалось лицо истрепанной куклы. – Вам же известно про эту биотехнологическую компанию, в которую он вложился?

– Немного. Он сказал, что это благоприятно скажется на окружающей среде.

– И на его кошельке. Рочестер по природе игрок. Да, он срывал большие куши, но и проигрывал столько же. В этот раз он поставил на карту все. И может вот-вот потерять. – Лицо мужчины сейчас так близко, что до меня доносится его пахнущее лаймом дыхание, и я отклоняюсь. – Примерно год назад здесь было землетрясение, 5,3 по шкале Рихтера. Оно прошло прямо под лабораторией его компании, нанесло жуткий урон. Им пришлось приостановить выпуск продукции еще на год, но при этом продолжать платить по счетам и кредитам. У него не было денег, так что он взял еще кредит под залог имущества. Он заложил Торн Блаффс. Дом в Сан-Франциско. Всю другую собственность.

– И что?

– По документам Беатрис принадлежала половина всего. Если б она развелась с ним, ему пришлось бы выкупать ее долю. Но тогда ему пришлось бы продать бóльшую часть акций своей компании, а этого он точно делать не хотел. – Тут Рик горько рассмеялся. – Знаете, сколько Рочестер рассчитывает заработать на этой сделке?

– Понятия не имею.

– Он вот-вот получит огромные деньги от спонсора. И как только сделка пройдет, его компания будет стоить примерно шесть миллиардов долларов, а сам Рочестер получит семьсот миллионов.

Миллиард. Сотни миллионов. Цифры прыгали в голове, точно воздушные шарики.

– Так вот скажите мне, – продолжал тем временем Рик, – банкротство или сказочное богатство… стоящий мотив для убийства?

Часть меня хотела оказаться как можно дальше от этого человека и того, что он говорил, но еще бóльшая часть хотела узнать больше.

– Если предположить, что хотя бы часть сказанного вами правда, как же, по вашему мнению, он ее убил?

– Мое предположение? Он накачал ее наркотиками до бессознательного состояния, отнес к воде и держал, пока в легких не осталось воздуха.

– Или он может говорить правду – и ваша сестра утопилась сама.

Рик только пренебрежительно хмыкнул.

– Моя сестра участвовала в соревнованиях по плаванию. Мы выросли во Флориде, она практически жила в воде, точно русалка. Она не могла утопиться, даже если б захотела. – Его голова снова дернулась. Ну точно марионетка. – Нет, Джейн, утонуть она могла только в одном случае. Если он утопил ее. Хотя, конечно же, он мог убить ее каким-то другим способом, а потом избавиться от тела.

Я перевела взгляд на пастельный рисунок на стене за ним. Стул с мягкой обивкой, на ручке – белая блузка. Будто женщина собиралась вот-вот вернуться, но так и не пришла.

– Вы знали, Джейн… – понизив голос до зловещего шепота, продолжил Рик, – что он уже начал процесс, чтобы мою сестру признали умершей?

– В самом деле?

– Несколько недель назад он подал заявление в суд.

Неужели правда?

– Но вы могли бы помочь мне, Джейн. Помочь добиться справедливости для моей несчастной сестры. – Сейчас мужчина вел себя чрезвычайно обольстительно, чтобы нельзя было устоять. Ну или, во всяком случае, пытался. – Полиция по-прежнему его подозревает. Они так же, как и я, уверены, что он виновен. Но окружной прокурор никогда не предъявит обвинения без железобетонных доказательств. Вы могли бы помочь мне их найти.

Я резко покачала головой:

– Нет.

Он накрыл мою ладонь своей.

– Вы очень привлекательная, Джейн, знаете? Вы могли бы использовать это против него. Он никогда не мог устоять перед хорошенькими девушками.

Я выдернула руку.

– Если вы будете с ним милой… у него необъятное эго. В подходящих обстоятельствах, если вы сумеете его очаровать, он не сможет устоять перед возможностью похвастаться своими подвигами. – Его мурлычущий голос звучал все более соблазняюще, чуть ли не лаская, и по коже поползли мурашки.

Я поднялась на ноги.

– Соболезную вашей потере, но ничем помочь не могу.

Все очарование тут же исчезло с лица Рика, точно его стерли, а губы растянулись в бескровной ухмылке.

– Знаешь, Джейн, если ты раскопаешь что-то, то станешь очень важным свидетелем. Тебя обязательно вызовут в суд и, если что-то скроешь, предъявят обвинения в препятствии правосудию.

– Спасибо за предупреждение. И за коктейль. – Я уже повернулась к выходу, но остановилась, услышав:

– Твой друг ходит по очень тонком льду.

– Давайте проясним. Я едва знаю Эвана Рочестера.

– А я не про него. Я про твоего настоящего друга, Отиса Фэрфакса.

Меня кольнуло дурное предчувствие.

– Что он сделал?

– Солгал полиции. О том, где был той ночью. Его могут посадить – мне будет так жаль, Джейн. И мне бы ужасно не хотелось, чтобы то же самое случилось с тобой. – Он издевательски поднял бокал, прощаясь.

До «Ауди» я дошла так быстро, как только смогла. Открыв бардачок, откинула в сторону помаду и вытащила стопку документов. Две толстые книжечки и сложенный файл – соглашение на аренду «Ауди S5» от «Ауди Монтерей». Арендатор – Эвандер Эдвард Рочестер.

Рик солгал о том, что Беатрис ее купила, а Эван сказал правду.

Очевидно, нельзя было верить ничему, что говорил Рик Мак-Адамс, – включая то, что у Отиса могут быть проблемы с полицией. Это все блеф. Отис даже не был в Торн Блаффсе, когда Беатрис исчезла.

Или был? Я попыталась вспомнить, что же конкретно он сказал: «Я сто лет как ушел оттуда». А зная Отиса, «сто лет» могут быть как неделями, так и десятилетиями.

Я набрала его номер. Ну же, возьми трубку, возьми…

– Да? – На заднем фоне был слышен шум машины. Он ехал в своем стареньком «Приусе».

– Это был ее брат! – воскликнула я. – Тот, кто меня преследовал!

– А? Чей брат?

– Беатрис. Ну помнишь, я рассказывала, что меня преследует синий «Рэндж-Ровер» с женщиной за рулем? Так это была не женщина. Это был брат Беатрис, Ричард Мак-Адамс.

– Ого, погоди! Как ты узнала?

– Потому что он снова ехал за мной и я только что пила с ним коктейль.

– Ого, – повторил он.

– Ты в своей машине? Куда едешь?

– В Сан-Франциско на ночь. Так что этот Мак-Адамс сказал?

– Он считает, что Эван убил его сестру. Говорит, Эван бил ее, а потом сказал, что она упала с лестницы. А потом он запер Беатрис в лечебнице против ее воли и представил все так, будто у нее суицидальные наклонности, чтобы получить алиби.

– Все чушь. Этот парень скажет что угодно, лишь бы заполучить долю Беатрис. И, слушай, Эвану ничего не говори. Он его ненавидит, а тут может сорваться.

– И что сделать?

– Не хочу даже представлять. Просто не говори ему.

Я помедлила.

– Отис… а полиция допрашивала тебя о произошедшем?

– Меня? Эм… да. Один раз, их было двое, мужчина и женщина. Они спрашивали, что мне известно, где я был и все такое.

Сердце сжалось.

– Я думала, ты тогда еще жил в Окленде.

– Нет, я уже приехал в Торн Блаффс. Ну, то есть, когда Беатрис утонула, меня здесь не было, так что у них нет права меня доставать.

– С твоих слов я поняла, что вы никогда не встречались.

– Я так никогда не говорил. Ну, то есть я действительно ее не знал. Она почти все время была наверху или в Морской комнате, за ней наблюдала Аннунциата. Иногда она выходила и бродила по дому, но всегда была под таблетками, и Аннунциата быстро отводила ее в комнату.

Рик Мак-Адамс так и сказал: «Та парочка, Сандовалы, были вроде надсмотрщиков».

– И ты мог бы подтвердить, что ее держали взаперти, отрезанной от мира?

– Эм… не знаю. Она же совсем сбрендила, была способна на что угодно.

– А потом, после того как она утонула, когда Эван уже жил в доме в Сан-Франциско, ты жил здесь без него?

– Нет, я поехал с ним. Шикарный дом. Жаль, что пришлось сдать его в аренду.

Я вздохнула.

– Отис, скажи, есть ли что-то, о чем ты не рассказал детективам? Я имею в виду, о чем специально умолчал?

Секунда тишины. Сердце сжалось сильнее.

– Нет. Я был в том ресторанчике в СоМа, «Альосо», как я им и сообщил. Но там была такая толпа, что, наверное, поэтому меня там никто не вспомнил. Ну и, возможно, я пробыл там не так долго, как сказал.

Черт, черт, черт!

– Пытаешься выкрутиться?

– Да нет же! Там была девушка, у нее квартира в районе церкви, так что я поехал туда, но потом не мог вспомнить ни имени, ни точного адреса, так что просто не упоминал о ней. Богом клянусь, так все и было.

Каким же богом клялся Отис? Явно не ярым приверженцем правды.

– Я все тебе рассказал.

– Да, ну ладно. – Так я и поверила.

Что же еще он скрыл? Свою роль в том деле? Что-то про Беатрис?

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

Позднее утро

Теперь я в джакузи, с бурлящей и пенящейся водой у груди. От высокой температуры кровь бежит быстрее – поможет, когда я пущу в дело нож.

Делаю глубокий вдох, наполняя легкие до самой последней клеточки, а затем соскальзываю со скамейки на дно, погружаясь все глубже, пока не оказываюсь под водой целиком. Струи воды бьют по телу, солнечный свет странно преломляется в пузырьках, напоминая морской грот, как тот, куда меня привел мой тюремщик.

Тогда, на острове Барбадос.

Да, помню. Я была там на фотосессии в купальниках для Sports Illustrated. Но на обложку взяли не меня.

– Прости, крошка, – мурлыкала Фиона из агентства. – В этом году ты просто одна из стаи. Сейчас им нужно разнообразие, никаких блондинок на обложке.

Они нарядили меня в белый цельный купальник с вырезами, точно снежный пазл с отсутствующими деталями, и я позировала на золотистом песке.

– Ну-ка, изогни спинку. Сильнее. А теперь, дорогая, покажи ярость. Да, вот так. Оскалься, рычи, Беатрис. Прекрасная, самая прекрасная девочка в мире.

А потом я вновь оказалась в отеле, снаружи, под большими развевающимися парусами у кострища, и тогда приехал он. Появился с этим его немигающим взглядом, и все девочки вокруг тут же зачирикали. Точно птенцы с открытыми клювиками.

Почему они так расщебетались? Его нельзя назвать красивым. Вот его тело – да. Он был котом, как и я, двигался незаметно, точно носил оружие у бедра… но его лицо красивым не назовешь.

Тайком я сделала снимок и отправила его Рикки. Он написал в ответ: «Игрок из Силиконовой долины. Играет по-крупному, выигрывает и проигрывает. Слишком рискованно, Би Джи».

Но я не могла отвести от него глаз. А когда увидела, как он смотрит на меня, подошла. Они покрыли мое тело золотистой пудрой, волосы у меня отливали серебром, а глаза были в цвет морской волны. Я видела, что он меня хочет, и я тоже хотела его.

На следующий день он повез меня в морской грот.

– Барбадос славится ими, Беатрис, – сказал он тогда. – Они просто фантастические. Будто можно гулять под волнами. Я знаю один такой, куда туристам не добраться, – там у друга частный пляж. Хочешь со мной?

Я поехала с ним в морской грот, и мы спустились глубоко вниз – там было просто волшебно. Откуда-то издалека проникал солнечный свет, и казалось, будто ты в церкви, в таком туманном свете, среди изогнутых, бугристых колонн, растущих сверху и снизу. Они выглядели точно статуи святых.

Я хотела увидеть всех святых и заходила все дальше и дальше в грот, пока не спустилась в коридор, где было темно, как ночью. Я очень испугалась, оказавшись одна в темноте, и громко закричала – и услышала в ответ, как он зовет меня по имени. А потом он оказался рядом.

– Возьми меня за руку, Беатрис, – сказал он. – Держись за меня. – Крепко сжав мою ладонь, он вывел меня из темноты обратно под светлые своды, к далекому свету и святым, висящим вниз головой.

Тогда ты его любила, – раздался голос юной девушки, той, что звали Бити Джун. – Когда он спас тебя, ты его полюбила.

Да, я помню. А потом он отвез меня обратно в отель с развевающимися парусами. Зайдя внутрь, я оставила дверь открытой для него. Кровать в комнате была укрыта поблескивающим сетчатым пологом от москитов, хотя в таком люксовом отеле их не было. Но когда я легла на кровать, мерцающая ткань окутала меня, точно свадебное платье на подиуме.

Мужчины все одинаковые. Оказавшись сверху, они не могут войти быстро, я изгибаюсь дугой, и они стонут, точно океан, волнами накатывающий на берег.

Но этот был не таким, как другие. Он был нежным и добрым.

– Ты перепугалась. – Он мягко поцеловал меня в лоб и вышел.

Он посадил тебя в подземелье, – раздается в голове громкий голос Марии. – Теперь он хочет, чтобы ты исчезла навсегда. Ты же слышала, что он вчера сказал.

Легкие начинают гореть, но я все равно остаюсь под водой. Солнечные лучи танцуют над головой. Надо вынырнуть. Но вместо этого я вспоминаю Барбадос.

Глава восьмая

Когда я вернулась в Торн Блаффс, воздух будто бы серебрился. Перед особняком осталось всего несколько машин: вагон электрика и старый коричневый пикап.

В коттедже меня ждал неприятный сюрприз: кровать, которую я утром оставила разворошенной после сна, была заправлена, покрывало натянуто по-военному туго. Посуды в раковине тоже не наблюдалось, а каждая поверхность сверкала. Аннунциата явно побывала здесь со своими чистящими средствами. Я тут же представила, как эта строгая женщина с суровым выражением лица моет мою кофейную чашку и расправляет простыни, думая при этом… о чем?

В воздухе витал церковный запах, исходивший от зажженной у кровати свечи в стеклянной баночке – церковной, с изображением Мадонны на облаке, как на кладбище. Я ее задула.

И журналы мод, которые я кучей свалила у кровати, тоже пропали. Просто в процессе уборки? Или чтобы я не стала читать внимательнее?

По дороге я зашла в небольшой магазинчик на улице с очаровательным названием «Казанова» и купила продуктов: сэндвичи с индейкой и швейцарским сыром, контейнеры со всякими салатами, яблоки и персики, бутылку аргентинского «Мальбека» из корзины с уценкой. Запихнув в мини-холодильник все, кроме вина, я открыла бутылку и поискала бокал.

Плохая идея: на часах всего четыре тридцать, а я и так выпила половину крепкого мохито.

Вместо этого я пошла к компьютеру и начала проверять рассказ Рика Мак-Адамса. Прошлым летом в самом деле было землетрясение, 5,3 по шкале Рихтера, в Калифорнии под Ливермором, и оно вызвало серьезные разрушения нескольких предприятий, в том числе и биотехнологической компании Эвана, «Дженовэйшн Технолоджис». В статье «Блумберга» подтверждалось, что несколько месяцев спустя Эван организовал сбор средств: ему требовалось 350 миллионов долларов.

«За это можно убить», – прозвучал в голове неприятный шепот Рика Мак-Адамса.

Потом на сайте желтой прессы я нашла заметку от 26 апреля прошлого года: «Супермодель Беатрис Мак-Адамс попала в больницу в результате несчастного случая в своем роскошном поместье в Биг-Суре».

Несчастный случай. Никаких намеков на попытку суицида или преступления. Как же узнать наверняка?

Я представила, как Эван Рочестер сидит в своем новом офисе, и задумалась, больно ли ему до чертиков до сих пор. Мне вспомнилось, как его рука сжала мою и меня пронзил электрический разряд. Похожий на тот, что я почувствовала, когда наблюдала за ним, таким воодушевленным, рассказывающим о своей новой технологии, которая изменит мир. Каким оживленным сделалось его лицо тогда.

«Социопат», – раздался в голове скользкий соблазнительный голос Рика. Неожиданно снова начала сказываться тяжесть смены часовых поясов, меня накрыло одиночество, как в ночь приезда. Свернувшись на заправленной постели, я провалилась в сон.

Проспав несколько часов, я наконец встала и вышла на террасу, и в голове немного прояснилось. Еще было светло, но уже наползал туман, и океан с утесами терялся, скрытый призрачной вуалью. Средневековая башня, необычный кабинет Джаспера Маллоя, в тумане выглядела еще романтичнее. «Под запретом», – предупредил меня Отис. Никому не разрешается заходить.

А почему, интересно? Какие секреты она хранит?

За коттеджем виднелась разбитая служебная дорогая, судя по всему ведущая в том направлении. Можно было бы пойти на пробежку – до башни и обратно, пока еще светло. Мне неожиданно очень захотелось так сделать. Вернувшись обратно в коттедж, я переоделась в толстовку, обула кроссовки для бега и выбежала на дорогу.

Она изгибалась широкой дугой, ведя к шоссе, и вскоре я обнаружила, что бежать по ней невозможно: пролеты асфальта местами раскрошились до щебенки, и подвернуть лодыжку было легко. Можно было только идти быстрым шагом, но и по времени это займет больше, чем я планировала.

Около двадцати минут спустя по встречной стороне проехал, громыхая, коричневый пикап с Гектором Сандовалом за рулем. На мое приветствие он никак не отреагировал.

Откуда же он ехал?

Я заставила себя пойти дальше, гадая, не слишком ли далеко находится башня и не пора ли повернуть обратно. Но около пятнадцати минут спустя дорога снова свернула к побережью, и, к моему облегчению, впереди показалась башня.

Она стояла на мысе пониже и поменьше, чем тот, на котором возвышался главный дом, и вблизи выглядела еще загадочнее. Зубчатый верх напоминал каменную корону, по всему фасаду шли узкие вертикальные окошки. Основание и подоконники из калифорнийской секвойи подгнили, отчего все здание покосилось и теперь скрипело и постанывало на прохладном ветерке.

Тяжелая деревянная дверь оказалась незаперта. Толкнув ее, я осторожно вошла в круглую комнату, заваленную старой мебелью и разными предметами старины. Полосы света из узких окон причудливо изгибались, в воздухе пахло пылью, плесенью и гнилью. Накренившийся пол напоминал палубу потерпевшего бедствие корабля, теперь медленно уходящего под воду. Деревянная мебель в латиноамериканском стиле, некогда ярко выкрашенная, напоминала ту, что стояла у меня в коттедже. А в центре всей кучи, в окружении позолоченных распятий, статуй святых и потемневших изображений конкистадоров, ввысь поднималась винтовая лестница, обрывающаяся, не дойдя до потолка.

Лестница в никуда.

Аккуратно перешагивая, я пробралась к дальней части башни, где у стены стоял металлический чертежный стол, покрытый толстым слоем пыли. Получается, здесь Джаспер Маллой и умер, покинутый и забытый всеми. Мне представилось распростертое тело, обглоданное дикими животными, и я содрогнулась.

Над столом было приколото несколько чертежей, каждый с подписью «Торн Блаффс» и датой 1962 года. Проекты еще не построенного особняка.

Башня издала очередной полустон, полускрип, и я вздрогнула, оступившись, и задела что-то на полу. Тяжелый стеклянный бокал, из тех, куда Эван Рочестер накануне наливал шампанское.

Я подобрала его. Красно-коричневая пленка на дне бокала, смутно отдающая вишней. Не шампанское, а какой-то ликер. Или кирш?

Поставив бокал обратно, я, наклонившись, заметила под большим шкафом очертания какого-то предмета, будто нарочно спрятанного подальше от чужих глаз. Я присела, чтобы получше рассмотреть: это оказался прямоугольный предмет размером примерно девяносто на сто двадцать сантиметров, плотно завернутый в белую непромокаемую ткань. Может, еще одна потемневшая картина с конкистадорами. Вот только в отличие от других запылившихся предметов она была чистой, то есть пролежала здесь не так долго.

Выудив предмет из-под шкафа, я прислонила его к дверце, сорвала ткань… и ахнула.

На портрете в раме была изображена молодая девушку в стиле Модильяни. Коротко остриженные темные волосы, бледный, слегка наклоненный овал лица. Преувеличенно длинная шея. Но портрет был чудовищно изуродован: вместо глаз зияли черные дыры, рот превратился в разрезанную гримасу ужаса, а лиф платья, как и края портрета, тоже пересекали яростные порезы.

Они выглядели как личная месть – будто тот, кто сделал это, хотел сотворить подобное с живой девушкой с портрета.

И неожиданно мне захотелось оказаться как можно дальше от этого места.

Обернув картину заново, я запихнула ее обратно под шкаф и вылетела прочь из башни, к краю мыса. Там я замерла, вдыхая живительный морской воздух, который будто бы очищал, избавляя от привкуса пыли и гнили. И от вида изуродованного портрета.

Начинался отлив: океан уже не рычал, а скорее клокотал, жалуясь на что-то. Я взглянула на небольшую бухту внизу: далеко врезавшаяся в берег, в форме буквы U, с двух сторон закрытая гигантскими валунами. Из-за клубящегося тумана бухта казалась полностью отрезанной от мира. Пустынной.

А потом вдруг мигнул искоркой светлячок. Вильнул в тумане и погас, успев вызвать воспоминание.

Мне было четыре или пять лет, я сидела с мамой на заднем крыльце, наблюдая за крошечными огоньками в плакучей иве.

– Солнышко, смотри, эти огоньки называются светлячки.

– А почему они светятся?

– Когда они хотят найти свою любовь, они включают такой свет.

Почему же ее собственный свет погас так быстро? Почему она сдалась и не стала искать любовь в реальной жизни? В груди поднялся комок горечи. Почему же ты сдалась, мама? Почему выбрала романтику на сцене, притворство, а не настоящую жизнь?

Будто в ответ внизу снова мигнул светлячок.

И меня неожиданно осенило: на тихоокеанском побережье светлячков не было. К западу от Скалистых гор они вообще не водились, в этом я не сомневалась. И даже будь это светлячок, его было б не разглядеть с такого расстояния.

Я не отводила от огонька глаз, и теперь мне показалось, будто в тусклом свете мерцает и чья-то белесая фигура. Как та, что мне привиделась за стеклянной дверью, но в этот раз она медленно двигалась вместе с крошечной искоркой света.

Сердце заколотилось.

Густой клок тумана скрыл бухту, а когда прошел, с ним исчезло и таинственное сияние, будто ничего и не было. Ничего, кроме полоски песка с сероватой линией пены, поблескивающих камней и бурлящего моря.

Ничто не могло так быстро исчезнуть.

Ничто, кроме привидения.

Да, смешно – продолжаю сочинять истории в воображении.

Туман быстро густел, и температура уже опустилась градусов на десять. Мне неожиданно стало холодно, и я, обхватив себя руками, повернулась обратно к материку. И тут раздался вопль. Отдаленный, будто бы отразившийся от побережья, но тем не менее различимый.

Как крик измученной души.

Тут же вспомнился изуродованный портрет девушки, чудовищно разрезанный темный провал рта. Мой и так взбудораженный мозг этого не выдержал, и я бросилась бежать, обратно на заросшую дорогу, спотыкаясь на разваливающемся асфальте, пока башня не осталась позади. Только когда она исчезла из виду, я, задыхаясь, смогла перейти на шаг.

Клубы тумана быстро затягивали дорогу: заросли кустов по бокам и даже сосны уже превратились в неясные очертания, точно аппликации в альбоме. Старая дорога едва виднелась под ногами.

В воображении мелькнул образ детей из сказки, Гензель и Гретель, заблудившихся в темном лесу, добыча ведьм, волков и мифических чудовищ. И тут же из тумана ко мне выскользнуло именно такое мифическое чудовище. Оно приблизилось на четырех лапах, припав к земле.

А прямо за ним широким шагом вышло еще одно мифическое существо, скрюченное, окутанное неземным свечением.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

Позднее утро

Легкие уже разрываются, но я не выныриваю на поверхность, вспоминая остров Барбадос.

Помню, как следующим вечером после того, как мой тюремщик спас меня из морского грота, я привела его к себе. Мы оставались в постели всю ночь, вот только я улучила минуту и выскользнула с телефоном в коридор. Там я села на ковер из кокосового волокна и позвонила Рику в Майами, где он ходил в вечернюю школу, готовясь стать адвокатом.

– Рикки, мне он нравится, – прошептала я.

– Тогда поторопись заполучить его, Бити, пока он не узнал о твоем прогнозе. Он захочет составить брачный договор, но мы заставим его сделать тебе свадебный подарок. Какую-нибудь ценную картину. Ван Гога. Модильяни.

– Рикки, у меня закончилось «лекарство». Я же отправляла тебе деньги?

– Да, получил сегодня. Пришлю завтра курьера.

Я вернулась в кровать под белым пологом и провела весь следующий день с моим тюремщиком, как и следующий, – мы практически не покидали постель, но я держала «лекарство» в банке из-под чая, надежно спрятанной в сумке.

А потом пришло сообщение от Фионы: «Где тебя черти носят, Беатрис? Не знаю, где ты там шляешься, и мне плевать, но прически и макияж начинают делать завтра. Не покажешься – клянусь богом, это твоя последняя выходка».

Я сказала своему тюремщику, что мне надо быть в Париже.

– Я должна представлять «Валентино» и «Александр Маккуин». С тобой я обо всем забыла.

– Я могу отвезти тебя туда. Не проблема.

Он позвонил и велел кому-то найти мне чартерный самолет. Он был счастлив – ему нравилось спасать меня. А я его очень любила.

А за моим свадебным подарком мы снова полетели в Париж. Пошли в аукционный дом, и он сделал жест рукой, едва заметный, когда объявили лот с картиной Амедео Модильяни.

Портрет девушки.

Может, я останусь тут под водой навсегда.

Глава девятая

Волшебный зверь и дух-проказник. Но они не так уж пугали – скорее очаровывали. И я стояла, восхищенно наблюдая, в ожидании, пока они подойдут.

Зверь оказался Минни, немецкой овчаркой, а дух-проказник – Эваном Рочестером, идущим быстро, но все же слегка прихрамывая, с парой светодиодных лампочек на шее. Минни бегала вокруг меня, прямо у ног, лая, и через пару мгновений появился и Микки, вдвоем они взяли меня в кольцо.

– Я же сказал вам держаться отсюда подальше! – разъяренно рявкнул Эван, широкими шагами подойдя ближе.

– Я думала, что если держаться у дороги, то все будет в порядке.

– Дороги? Одно название. Вы вообще ее сейчас видите?

– Немного.

– Немного. Господи! Еще пятнадцать минут, и туман будет в два раза гуще. Фонарик есть?

– Нет.

– А телефон?

Я покачала головой.

– Вы хоть представляете, как близко мы к краю утеса?

Рокот и стон океана неожиданно прозвучали совсем рядом. Мне представился головокружительный обрыв и уносящая меня волна.

– Вы легко могли бы забрести в заросли и свалиться. Господь всемогущий!

У меня закружилась голова.

– Я не подумала.

– Вы не подумали, – передразнил он. – Какого черта вы вообще тут забыли?

– Просто вышла на пробежку. Или, точнее, на прогулку. Когда я вышла, было еще светло, и я увлеклась. А потом… – Я помедлила и решила в итоге не упоминать башню – сейчас он и так уже разозлился. – А потом я остановилась понаблюдать за привидением.

– Что? – Он аж вздрогнул.

– Там, внизу, в бухте, я что-то увидела. В той, что под башней.

Он схватил меня за плечи:

– Что вы видели?

– Отпустите! – возмутилась я. – Мне больно.

Он тут же опустил руки.

– Расскажите, что именно вы видели.

– На самом деле не так и много, я просто смотрела вниз с того мыса и увидела искру. Даже несколько искр света. И на секунду мне показалось, будто там, внизу, что-то есть.

– Что именно?

– Нечто вроде белесой фигуры, она шла по пляжу. А потом налетел туман, а когда все снова очистилось, никого уже не было. Может, там вообще никого не было.

Рочестер смотрел на меня с нечитаемым выражением.

– Это все мое воображение, – торопливо продолжила я. – Мне нравится представлять всякое, вроде привидений, – я раньше писала сценарии для телешоу. – Я честно посмотрела ему в глаза. – Но там ведь не могло ничего быть. Это же невозможно, верно?

После небольшой паузы Эван ответил:

– В океане можно увидеть мерцающие искры. Биолюминесценция. От свечения живых организмов волны слегка светятся. А туман сыграл со зрением злую шутку. Я видел нечто, казавшееся очень реальным… таким реальным, что приходилось останавливать себя, чтобы не броситься и не схватить.

Беатрис? Вот кого он видел в тумане, ее призрак? Боялся или хотел, чтобы я тоже ее увидела?

– Было и еще кое-что, – внимательно наблюдая за ним, осторожно произнесла я. – Я слышала странный звук, похожий на крик ребенка. Не могу описать, но он пробрал до мурашек.

– Сова, – после очередной паузы произнес Рочестер. – Сипуха. Их крики очень похожи на человеческие, если вы раньше их не слышали, точно будет не по себе. Или это мог быть птенец филина.

Я кивнула.

Туман все сгущался вокруг, отрезая нас от остального мира, с единственным освещением от светодиодных лампочек. Эван смотрела куда-то за меня, молчаливый, мрачный, будто вовсе забыв о моем присутствии. Собаки беспокойно кружили рядом в ожидании команды.

Я снова очень остро почувствовала его близость, не в силах не замечать его рост, широкие плечи и мускулы. Выражение его лица изменилось, с него ушел гнев, и угрозы больше не ощущалось. А совсем наоборот, с удивлением поняла я. Теперь он дарил чувство защищенности.

– Как вы узнали, что я здесь? – Я сделала шаг навстречу.

– Гектор видел вас.

– Он всегда вам все докладывает?

– Многое.

– И Аннунциата?

– Если о чем-то мне нужно знать – да.

– Они вам очень преданы.

– Так и есть. И это взаимно. Я вытащил их из Гондураса, когда их сына и невестку убили синдикаты. Они отправили Гектору и Нунци видео с казни.

С ужасом я не могла поверить своим ушам.

– Это… я даже представить не могу. – У меня перехватило дыхание, и я не могла толком вдохнуть.

– Да.

– Как же вы их вытащили?

– По воздуху. Я довольно хороший пилот, и в мой самолет поместились все мы.

– Было опасно?

– Отчасти. Поздняя ночь, темно. Погода неидеальная, особенно над горами. Но я не против риска. Им было гораздо хуже.

Я представила, каково это – вести самолет через горы, рывками, в темноте, с несчастной парой на борту. Сердце екнуло.

Туман густел и густел, но Рочестер даже не повернулся в сторону дома.

– Послушайте, – отрывисто произнес он, – моя дочь должна вернуться в эту школу. Если она пройдет испытательный срок, я заплачу больше.

– В этом нет необходимости, – быстро возразила я. – Я и так сделаю все, что в моих силах, но гарантировать ничего не могу.

– Поверьте, это будет стоить того. Мне известна ваша ситуация. Вам нужны деньги.

– Это Отис сказал? – вспыхнула я.

– Ему не пришлось. До вашего приезда я наводил справки.

Я непонимающе уставилась на него:

– Что вы хотите сказать? Вы и в мои финансы нос сунули?

– Нанял специальных людей, да.

– И что узнали? – дрожащим голосом спросила я.

– Вы в самом деле хотите знать? – улыбнулся он.

– Да, хочу.

– Ладно. Вы в самом деле сирота. Ваш отец покончил жизнь самоубийством на шоссе в Нью-Джерси, когда вы были еще маленькой, а ваша мать умерла в прошлом году от мелкоклеточного рака. Братьев и сестер у вас нет. И я не знал о тетушке Жабе.

Я недоверчиво таращилась на него.

– Пару лет вы жили с каким-то художником в Бруклине, потом неожиданно съехали в съемную квартиру, сильно переплатив.

– Вы не имели права! – В ярости я развернулась и сделала несколько шагов прочь, но было слишком темно, и в клочьях тумана шум океана звучал очень близко.

Он быстро нагнал меня, широко улыбаясь.

– Вижу, не я один с характером.

– Вы влезли в мою личную жизнь без моего ведома. Это… оскорбление, нарушение…

– Да бросьте. Вы всерьез ожидали, что я пущу к себе в дом незнакомку, позволю ей учить свою дочь и даже сначала не проверю? И не говорите мне о нарушении права на частную жизнь. Последние полгода по моей частной жизни не потоптался только ленивый, вытащили каждую мелочь и протащили по грязи. А чего не нашли, то выдумали. Вы можете честно сказать, что сами не читали ничего из этого бреда?

Тут он меня поймал.

– Ладно, читала. Но прошлой ночью, когда вы спросили, из Теннесси ли я, вы уже знали ответ. Это была проверка?

– Наверное.

– А почему, когда я ее прошла, вы не рассказали мне правду?

– Стоило бы. Но слишком много других мыслей и дел.

Эмоции меня раздирали самые противоречивые. Может, и стоило догадаться, что он будет меня проверять… Но лезть в мою частную жизнь, копаться в моих отношениях…

И тут кое-что пришло мне в голову: его слова о моем отце. Что это было самоубийство, а не несчастный случай.

Послышался шум приближающегося автомобиля, и у поворота появились два светящихся ореола, точно болотные фэйри.

– Вот и они, – кивнул Эван, делая шаг к огням.

Старый пикап Гектора Сандовала, покачиваясь и трясясь, остановился рядом, скрипнув тормозами. На пассажирском сиденье оказалась и Аннунциата с распущенными седыми волосами: сейчас она как никогда напоминала ведьму. Эван подошел к водительскому месту, о чем-то переговорил с Гектором, а Аннунциата ему что-то передала.

Пикап погромыхал дальше, прямо в туман, и принялся с трудом разворачиваться в три приема. Эван обернулся ко мне:

– Нунци сказала, вам это понадобится. – Он передал мне большой железный ключ. – Всегда запирайте дверь. Еноты постоянно забираются внутрь, и скунсы тоже.

Тяжелый ключ холодил руку.

– Она сегодня убралась у меня. В коттедже. Ей не обязательно это делать. На самом деле я бы предпочла, чтобы она не приходила.

– Это ее работа. Она убирается везде, кроме комнаты Софии – Нунци боится змей.

– У Софии есть змея?

– Королевский питон в аквариуме. Он периодически сбегает.

Устрашающая Аннунциата, оказывается, сама боится домашних змей. Так она выглядела более человечной.

– А еще она оставила горящую свечу, церковную, с Мадонной. Очень мило с ее стороны, но опасность пожара выше.

– Дева Мария Гваделупская, – улыбнулся он. – Отгоняет злых духов. Небольшой риск.

Развернувшись, пикап остановился рядом. Эван подошел к багажнику, откинул заднюю панель и махнул мне рукой:

– Забирайтесь. Они отвезут вас обратно.

– А вы?

– Погуляю с собаками.

– Я могу пойти с вами.

– Нет. – Но отказ прозвучал не грубо.

Я неуклюже забралась в пикап, встав сначала на одно колено, потом подпрыгнув и умостившись на брезентовых мешках среди садовых инструментов, горшков, мешков с землей и гравием. От холода у меня начали стучать зубы.

– Вы замерзли. – Он сбросил с плеч тяжелую брезентовую куртку.

– Нет, нормально.

– Ну конечно. Уже посинели.

Он накинул мне на плечи куртку на манер одеяла, подоткнув вокруг, – на удивление добрый поступок. Куртка еще хранила тепло его тела, согревая меня.

Эван сделал шаг назад, махнув Гектору, и пикап, покачиваясь и трясясь на дороге, поехал в обратную сторону. Мысли крутились в голове подобно завиткам тумана, плотной стеной обступавшим дорогу. Та искра на берегу, белесая фигура. Чудовищно изуродованный портрет. Обвинения и угрозы Рика Мак-Адамса.

Что из этого правда, а что ложь?

Я подтянула воротник куртки к самому носу, вдыхая запах мыла, пота и сигарного дыма. Меня снова пробрала дрожь, но на этот раз не от холода.

Глава десятая

На следующий день я все же добралась до йоги, на которую накануне не попала, предпочтя беседу с Риком Мак-Адамсом. Виньяса оказалась тем видом йоги, в котором нужно постоянно двигаться, где одна поза тут же перетекала в другую. Семеро других присутствующих в классе оказались гибкими точно змеи, изгибались и скручивались без остановки все пятьдесят минут, даже не вспотев. А меня к концу занятия можно было выжимать, и, пошатываясь, я отправилась в раздевалку за полотенцем.

– Поверьте, дальше будет проще, – упав рядом на скамейку, подбодрила меня другая женщина.

Я заметила ее на занятии: лет сорок, худощавая и такая гибкая, что при всех наклонах назад ее пепельная, высоко уложенная на манер ирокеза челка касалась пола.

– Надеюсь, вы правы. У вас отлично получается.

– Я родилась гибкой, – пожала плечами она и начала энергично вытирать плечи и торс с искусной татуировкой. – Вы Джейн, верно? Та, что живет в Торн Блаффсе?

– Как вы узнали?

– Рик Мак-Адамс сказал. Столкнулась с ним вчера в баре, и он сообщил, что вы рано или поздно сюда заглянете.

– Он ваш друг? – осторожно спросила я.

– Не совсем, просто знакомый. Он из тех, кого знают все. И он явно очарован вами, – с очевидным намеком подмигнула она.

– О боже, нет, – возразила я. – Я так не думаю.

– А я не сомневаюсь. Вы очаровательны. Кстати, я Элла Махмед. – Женщина поднялась и, через голову натянув зеленую тунику, быстро ее расправила. – Так вы сюда насовсем перебрались?

– Нет, только на лето. В качестве репетитора для дочери Эвана Рочестера.

– Да, Рик упоминал.

Откуда он мог знать? Этого я ему не говорила.

Элла Махмед, порывшись в огромной сумке для вещей с африканским узором, выудила наконец шляпу с плоскими полями и, нацепив на затылок подальше от челки, пояснила:

– Просто я к Торн Блаффсу тоже имею некое отношение. Моя бывшая подруга – лицензированный архитектор, ее наняли для реставрации особняка.

Теперь я смотрела на нее с бóльшим интересом.

– Особняк роскошен! Она просто молодец.

– Достаточно хороший, да, но на самом деле там нужно было только подготовить чертежи. Рочестер сам четко представлял, чего хочет: современный, открытый, в стиле самых известных домов Джаспера Маллоя. Забавно, кстати, что для себя Маллой построил Торн Блаффс совершенно другим. Он напоминал кроличьи норы, весь в секретных проходах и потайных комнатах. Думаю, к концу жизни у него немного поехала крыша. Так и загнулся там же, знаете? В своей мастерской.

– Да, слышала, – поморщившись, кивнула я. – Вы, должно быть, неплохо знаете поместье.

– Не очень. Мы с Холли разбежались вскоре после начала работы над проектом.

– Мне жаль.

– Не стоит. На сбережения мне и удалось приобрести свою галерею керамики – «МистикКлэй» на Монте Верде. Заходите как-нибудь.

– С удовольствием. Хотя вряд ли я смогу что-то приобрести – разве что вы продаете кружки из серии «С любовью из Кармела».

– Ха, нет, точно нет. У меня выставляются произведения искусства для богачей – магнатов, богатых азиатских туристов. Как-то у меня чуть не купила работу Беатрис Рочестер.

Интерес к магазину подскочил еще выше.

– Почти?

– О, это интересная история. Может, расскажу, когда заглянете ко мне. – Снова нырнув в сумку, она в этот раз вытащила телефон: – Дайте ваш номер, и я пришлю свой. Здорово, что вы приехали, – нам тут в тесном кругу как раз не хватало свежей крови.

Мы обменялись контактами, и мысль, что, возможно, я обрела нового друга, придала мне сил. Впервые я почувствовала настоящую связь с Кармелом.

Раздался сигнал эсэмэс:

«Ну что, по мохито?»

Я вздрогнула. Рик Мак-Адамс. По-прежнему следит за мной. Я быстро набрала ответ:

«Откуда у вас мой номер?»

«Его несложно достать. Надо поговорить. Серьезно».

Я подняла голову, высматривая синий «Рэндж-Ровер», но его нигде не было.

«Нет. И прекратите меня преследовать. Я вызову полицию».

Он ответил в ту же секунду:

«У меня есть друзья в полиция. Не забывайте о том, что я сказал про вашего друга».

Пошли угрозы. Я внесла номер в черный список, села за руль и поехала в теннисный клуб забрать Софию. Ее занятия еще не закончились, и я села у корта, наблюдая за игрой. Двигалась девушка быстро и грациозно, и в ней чувствовался боевой дух, напомнивший мне о ее отце.

На обратном пути я похвалила ее мастерство:

– Мне понравилось, как ты играла. Ты прирожденная спортсменка.

Она пожала плечами, но выглядела довольной:

– Мама всегда повторяла, что это у меня не от нее. Она в спорте была полный ноль, говорила, это все от папы.

– Она тебе много о нем рассказывала?

– Ничего. Только что он очень умный. И высокий, и я тоже буду высокой. А гораздо позже уже сказала, что я могу сама его найти, если хочу, и помогла мне. – София робко улыбнулась. – Мне нравилось думать, что вот я его найду и он окажется Роджером Федерером[9].

Меня больно кольнуло. Ей достался не любимый теннисист, а мужчина, слишком занятый сколачиванием капитала и не уделяющий ей внимания. И который, кстати, подозревался в убийстве собственной жены.

София уткнулась в телефон и больше за время дороги не произнесла ни слова. Высадив ее у особняка, я напомнила:

– В Морской комнате, через полчаса. – Я поспешила к себе, в душ и переодеваться. Какое-то время раздумывала, что же надеть, чтобы не выглядеть ни как училка, ни как ее ровесник. В итоге я остановилась на ярко-красной футболке и черной юбке до колен: и строго, и джазово. Затолкав ноутбук, блокнот и пару ручек в сумку, я направилась к главному дому.

Из гаража задом выезжала серебристая «Тесла». Мне вспомнилось, как Рочестер накинул на меня куртку и охватившее меня тепло, но я отогнала эту мысль.

Машина стремительно развернулась и подъехала ко мне, и Эван опустил стекло:

– Я решил, что вы были правы про «Ауди». Пользуйтесь теперь «Ленд-Крузером» – он старый, но в хорошем состоянии.

– Это в качестве наказания?

Он непонимающе поднял брови.

– За вчерашнее нарушение правил.

– Господи, нет, я не настолько мелочный. Просто понял, что модель S5 – не совсем подходящая машина для местных дорог. А вы будете еще и собак возить, во всяком случае, Фэрфакс так сказал.

– Да, – кивнула я. – Буду присматривать и за ними тоже.

– Хорошо. Не позволяйте овчаркам себя запугать.

– У них не получится. Вообще-то мне кажется, что Микки уже начал ко мне привыкать. По крайней мере, при виде меня он теперь виляет хвостом. А Минни пока нет.

– Думаю, скоро она вас очень полюбит, – коротко улыбнулся Рочестер.

Против воли щеки залил румянец.

– Погодите, – попросила я, увидев, что Эван нажал на кнопку, закрывая окно. – Я хотела вас кое о чем спросить.

– Слушаю.

– Прошлой ночью вы кое-что сказали о моем отце. Что он покончил жизнь самоубийством на шоссе. Но это был несчастный случай, дорога обледенела, и машину повело. Это был сарказм?

– Так значилось в отчете. Мои люди шутить не привыкли.

Мог ли он ошибиться?

– Я хочу увидеть этот отчет.

– Невозможно. Что-то еще?

Помедлив, я все же покачала головой:

– Нет.

Он поднял стекло, и «Тесла» бесшумно заскользила прочь, а я спустилась по склону вниз, на уровень Морской комнаты, и вошла в высокие двери. На одном из ковров Отис поставил карточный столик и два складных стула. Бледно-зеленый из-за океана свет сочился сквозь окна в комнату.

Я поставила сумку на стол, и тот опасно качнулся, будто под ковром была какая-то неровность. Отставив стол в сторону, я наклонилась и закатала ковер. Под ним, на беленом дубовом полу, обнаружилось полустертое, но все же различимое пятно в форме амебы красноватого цвета. Кто-то пытался его отскоблить, но получилось не до конца.

Какова вероятность, что это кровь? Пульс участился. Я отвернула ковер еще дальше, и пятно оказалось огромным. Если это кровь, то рана должна была быть ужасной.

Возможно, даже смертельной.

Посередине пятна лежал серебряный медальон – из-за него стол и шатался. Я подобрала его рассмотреть: потускневшее серебро с простым крестом на одной стороне и такими же простенькими символами на другой – звезда, месяц, пронзенное стрелой сердце. Что-то связанное с религией?

Снаружи раздались шаги Софии, и я, положив медальон обратно, быстро прикрыла его ковром и поставила столик в более устойчивое положение, чтобы все ножки стояли на ровной поверхности. А потом села, со спокойным и сосредоточенным выражением лица встретив Софию, которая неохотно, нога за ногу, вошла.

На локте у нее висел фиолетовый рюкзак, в другой руке она сжимала телефон, а на груди болтались провода наушников, из которых доносилось бумканье музыки. София тяжело опустилась на стул.

– Наушники, – кивнула ей я.

София выдернула их и бросила на стол.

– И как долго мы будем заниматься?

– До пяти. Ты знаешь условия.

Раздался поросячий визг: она сменила сигнал сообщения. Взглянув на экран и хихикнув, София начала набирать ответ.

– И телефон отложи, пожалуйста, – попросила я.

– Секунду. – Клац-клац-клац.

Я выхватила телефон:

– София, я серьезно. Никаких мессенджеров, пока не закончим.

Нахмурившись и поджав губы, она посмотрела на меня, и я уже приготовилась к проверке, чья воля сильнее, но тут София вздохнула, всем видом показывая, что она самый притесняемый человек в мире и все ее обижают, и соскользнула по спинке стула вниз.

– Ну хорошо, – кивнула я, – давай начнем с французского.

София выудила из рюкзачка учебник и подтолкнула его ко мне через стол: учебник «Bien dit!», второй уровень.

– Мы остановились там, где закладка.

Я пролистала до странички, заложенной вырванным тетрадным листом.

– Будущее время неправильных глаголов?

– Ага.

Я собралась с мыслями, пытаясь решить, с чего же начать.

– Так, ну ладно, скажи какое-нибудь предложение с использованием глагола être в будущем времени.

Снова раздался поросячий визг, и София тут же посмотрела на телефон. Я выключила звук.

– Предложение? – напомнила я.

Она только скорчила рожицу:

– Jane sera une putain de salope.

Я дошла до точки кипения. Да, она злилась из-за телефона, злилась на маму и на целый мир. Это все понятно, но мириться с этим я точно не стану.

– Форма правильная, – отчетливо произнесла я. – Но «Джейн будет лахудрой» на полное предложение не похоже, тебе не кажется?

Она только дернула плечом.

– Надо закончить. К примеру, можешь сказать: «Джейн будет лахудрой, если будет болтать ерунду обо мне Андрэ».

– Что еще за Андрэ? – закатив глаза, уточнила она.

– Да кто угодно.

– Я не знаю, как сказать «болтать ерунду».

– Не знаешь? Я тоже, – хмыкнула я.

Вопреки воле она хихикнула, и обиженный вид тоже пропал.

– Беатрис здесь много времени проводила, – окинув взглядом комнату, сообщила она.

– Да, Отис рассказывал.

– Был один случай, я вошла, а она смотрела в окно, куда-то далеко, на ту большую скалу вон там. И будто говорила с ней.

Я обернулась к окну: та самая зубчатая скала, напоминающая шпиль затонувшего готического собора.

– И что она говорила?

– Не знаю, это была сплошная мешанина, но она называла ее Мария. Будто скалу в самом деле так звали. Я испугалась до мурашек и просто вышла.

София хотела отвлечь меня от урока и опасно приблизилась к успеху: соблазн расспросить ее был очень велик. Но это было бы неправильно – ни сейчас, ни, возможно, когда-либо.

– Больше никакого английского, – по-французски оборвала беседу я. – Пройдемся по спряжениям.

С трудом мы продрались через формы avoir и être, а потом ко мне пришло вдохновение – устроить блиц, последний раунд, от прошлого времени к будущему.

Больше напоминало игру, так что в ней проснулся соревновательный дух и она включилась в нее, спрягая и другие глаголы, не только неправильные, но и необычные, которые я предлагала: chatouiller – щекотать, dévêtir – раздеваться и другие.

Потом я дала ей задание придумать предложения в будущем времени о мучениях несчастного зануды Андрэ, и она, хихикая (glousser), дурачилась от души.

Пока все шло хорошо, и мы переключились на алгебру. Я скачала несколько простейших задачек, и она прощелкала их как орешки – мне придется все активнее зубрить, чтобы и дальше обгонять ее по темам.

К четырем тридцати София начала вздыхать, морщиться и с тоской поглядывать на дверь. Только стукнуло пять, как она тут же схватила телефон.

– Еще кое-что, – добавила я. – У меня для тебя задание.

– Предполагается, что мы все будем делать во время занятий.

– Кто сказал? Я хочу, чтобы ты написала сочинение на французском, все в будущем времени, на страничку, через неделю.

– О чем?

– О чем захочешь.

– Например?

– Ну… какой будет работа твоей мечты?

– Дизайнер? – прикусив губу, предположила она. – Мы с мамой смотрели «Проект Подиум» вместе.

– Отлично. Напиши страничку о том, как ты станешь известным дизайнером одежды.

Схватив телефон, учебник и рюкзак, София быстро вышла из комнаты.

В свою очередь поднявшись, я потянулась. Да, непростая меня ждет работка. Но странным образом я чувствовала восторг: София пусть немного, но продвинулась вперед, и это давало чувство удовлетворения.

Отис с топотом спустился по лестнице и, осторожно заглянув в дверь, боком пробрался внутрь.

– Ну как все прошло?

– Нормально. На самом деле даже хорошо.

Он выдохнул, жестом показывая, как смахивает пот со лба.

– Да, я так же себя чувствовала, – хмыкнула я. – Хотя она изо всех сил пыталась меня отвлечь рассказами про Беатрис.

– О господи. Какими?

– Она сказала, что Беатрис часто разговаривала с той скалой и называла ее Марией.

– Ничего удивительного. Скала, наверное, еще и отвечала ей. Беатрис же голоса слышала, вдобавок к своему расстройству.

– А разве она не принимала лекарства?

– Принимала, но, видимо, они не всегда работали. Иногда она казалась совсем чокнутой.

– Ты знал, что тут на полу, под ковриком, большое пятно? – застегнув сумку, поинтересовалась я.

– А ты откуда узнала?

– Стол шатался, и я отодвинула его посмотреть, в чем дело. А там какое-то красноватое пятно и религиозный медальон в центре.

– Это Аннунциата, – фыркнул Отис. – Кладет их повсюду, не спрашивай почему.

– А пятно откуда?

– Могло быть что угодно. Когда Беатрис выходила из себя, у нее была склонность кидаться предметами. Как-то я приготовил курицу под острым соусом, и, может, для нее оказалось слишком остро, поэтому она шваркнула всю тарелку об пол. Здесь она часто обедала, так что кто знает, какие еще блюда летали по комнате, – слегка пожал он плечами. – Не хочешь выпить? Наверху для нас осталось полбутылки Pauillac de Latour.

– Звучит прекрасно.

– Ты заслужила. – Он стиснул меня в медвежьих объятиях. Как младший брат, которого у меня никогда не было. Единственная семья, которая у меня осталась.

Позже, после превосходного вина и подробных инструкций Отиса про всех собак, я наконец пообедала купленными в магазине салатами, посмотрела и ответила на все сообщения и уже уселась за компьютер, готовиться к занятию по природоведению с Софией, но сосредоточиться на вулканах никак не удавалось. Мысли продолжали возвращаться к той картине.

Беатрис, бормочущая что-то, обращающаяся к черной зазубренной скале в океане. Изуродованный портрет, спрятанный в разрушающейся башне. Марионеточная голова Рика Мак-Адамса, дергающаяся туда-сюда, шипящая обвинения. «Монстр. Он врет убедительнее, чем многие из нас говорят правду».

Врал ли он сам? Как мне это выяснить?

Снаружи раздался крик, и по спине пробежал холодок. Тот же крик, эхом отразившийся от той небольшой пещеры в бухте внизу. Точно кричал смертельно испуганный ребенок.

Сипуха, сказал тогда Эван. Или молодой филин.

Я прислушалась, но стояла тишина. Тогда я вернулась к компьютеру. Усилитель сигнала еще не приехал, но интернет кое-как работал, и я включила «Ютуб», вбив в поиске «западная сипуха голос». На видео появилась сидящая на ветке сова с белой, точно нарисованной и обведенной головой, раздался пронзительный крик, пробирающий до костей.

Но слышала я нечто другое.

Набрала в поиске «Сова клекот» и прослушала череду пугающего клекота и уханья, но это даже близко не походило на тот звук. Потом я включала по очереди всех сов подряд, пятнистых, карликовых, потом неясытей, ястребов, чаек, пеликанов и орлов. Всех четвероногих обитателей здешних лесов, которые мне вспомнились, – койотов, дикобразов, скунсов и всех, кто мог жить в окрестных лесах и пришел мне в голову, пока вай-фай, мигнув, не отключился.

Но ничего даже близко похожего на тот призрачный, леденящий душу вопль найти не удалось.

В голову пришла новая мысль. Там, снаружи, было что-то или кто-то. И оно следило за мной. И ждало.

Поднявшись, я передвинула шкаф к стеклянным дверям, как дополнительную защиту от чего бы то ни было. А потом зажгла свечу Аннунциаты, так и стоявшую на тумбочке у кровати.

Защиту от духов.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

Полдень

Меня подхватывают под мышки и вытаскивают из-под бурлящих пузырьков джакузи. Женщина с косами вся раскраснелась от гнева:

– Вы слишком долго пробыли под водой, миссис Беатрис.

– Я могу надолго задерживать дыхание, – сообщаю я.

Она сейчас найдет нож, – зловеще скрежещет Мария Магдалина. – Помешай ей!

– Аннунциата, – прошу я, – пожалуйста, принесите мне содовую. Во рту пересохло.

Она смотрит на дверь в спальню, затем снова на меня, явно не зная, что делать.

– Сейчас же! Я хочу пить, немедленно! – Голос срывается на визг, и я ничего не могу с этим поделать. Вся красная от гнева, она наконец быстро выходит, а я, выпрыгнув из джакузи, надеваю халат, и острие ножа тут же колет живот.

Пусти кровь, Беатрис. Прямо сейчас. Ты должна все выполнить сегодня.

Я снова вспоминаю про Барбадос и как я его любила тогда. Мне не хочется следовать плану.

Но я больше не могу думать, туман в мыслях скручивается спиралями, густеет. Я начинаю ходить туда-сюда по террасе своей знаменитой походкой Беатрис Мак-Адамс. Где-то слышатся голоса, но они не у меня в голове. Они доносятся снизу сумбурным гамом. Подхожу к ограждению взглянуть и вижу коричневый пикап, принадлежащий тому маленькому человечку, колдуну Гектору. Рядом с ним – большой белый «Лэнд-Крузер» со вмятинами. Мой тюремщик там же, и Гектор тоже, – это их голоса доносятся до меня, плетущие какой-то заговор на своем колдовском языке.

Я наблюдаю, как Гектор идет к пикапу, открывает багажник и вытаскивает предмет, закутанный в белую ткань. Он ее снимает, и я чуть не ахаю.

Это та девчонка. Девчонка по имени Лили.

Она вернулась в свою раму. Обратно в картину Амедео Модильяни.

Мой тюремщик повез меня на аукцион в Париж и сделал самую высокую ставку, чтобы купить мне свадебный подарок. «Модильяни. Как ты и хотела, Беат», – сказал он и повесил картину в спальне, и девушка смотрела на меня оттуда, пока я спала.

Да, это она, она приехала в пикапе Гектора. Глаза у нее овальной формы, губы цвета моченой вишни, небольшая грудь виднеется под белой прямой блузкой.

Но я не понимаю. Я же ее убила.

Ты ее не убила, – шипит Мария. – Я же тебе говорила. Ты сама слышала ее голос прошлой ночью.

Мысли застилает туман. Я смотрю, как мой тюремщик поднимает девушку, бережно, за краешки рамы, точно драгоценный камень, будто это рубин для королевской короны, и несет ее к «Лэнд-Крузеру».

Гектор поднимает крышку багажника и вытаскивает что-то: это деревянный короб, большой и плоский, и они с моим тюремщиком укладывают туда девушку на картине.

Внутри меня пузырьками клокочет смех.

Это же гроб. Она все-таки мертва!

Я убила ее маникюрными ножницами, в тот день в прошлом апреле. Да. Я выколола ей глаза, разрезала ее рот и груди, а потом написала ее имя вокруг: Лили, Лили, Лили. А теперь мой тюремщик похоронит ее вместе с картиной и рамой точно так же, как похоронил ту старую собаку, Делайлу.

Гектор забивает гвозди в крышку короба, кладет его в еще больший деревянный короб и заталкивает обратно в «Лэнд-Крузер».

Наружу выходит мальчик в золотых очках, что-то говорит моему тюремщику, а потом забирается на водительское сиденье.

Это все уловки, Беатрис, – предупреждает Мария. – Заговор, чтобы обхитрить тебя. Чтобы ты думала, что она мертва. Но теперь ты видишь, что это не так.

Не понимаю.

Ты слышала ее голос вчера по телефону. Слышала, что она говорила. И знаешь, что он собирается сделать.

Где-то глубоко внутри меня поднимается крик.

Тебе придется выполнить план прямо сегодня.

Вытаскиваю нож из кармана халата и быстро иду обратно к стеклянным дверям своей комнаты. Приходит Аннунциата с моей газировкой, но я уже не хочу, протискиваюсь мимо нее, сжимая острие, чтобы она его не увидела.

Захожу в спальню, запираю дверь. И вытаскиваю нож.

Глава одиннадцатая

Я решила, что если я больше не буду причинять неудобств, Эван станет обращать на меня внимания не больше, чем на какое-нибудь дикое животное вроде оленя или сурка, поселившегося на его территории, но вполне безвредного. Но я ошибалась.

Три дня спустя после нашей не самой мирной встречи на дороге у башни, когда я выгуливала Пилота в сумерках, как часто делала в последнее время, на первом же повороте дороги нас догнали, несясь как угорелые, немецкие овчарки, Минни с Микки. Пилот залился радостным лаем, и все трое бросились в кусты. Вскоре подошел Эван, уже не хромая. Он шел так быстро, что вполне мог меня обогнать. К моему удивлению, мужчина замедлил шаг и пошел рядом.

Он находился в своем мрачном настроении и шагал молча. Но у меня с настроением было все в порядке – нет уж, не дам себя утянуть следом.

– Можно вас спросить? – несколько минут спустя легким тоном спросила я.

Рочестер угрюмо глянул на меня.

– Что за ерунда написана на вашей татуировке? – не отставала я.

– А, вы об этом. Предполагалось, что это английский.

– Предполагалось?

Он только фыркнул в отвращении.

– Мне было девятнадцать, я был в Куэрнаваке, в Мексике, перебрал мексиканской водки. Написал фразу, которую хотел, и отключился. Чертов мексиканец не разобрал мой почерк.

Я рассмеялась и заслужила еще один мрачный взгляд.

– И что там должно быть?

– «Я хочу быть верным утру», Дэвид Герберт Лоуренс. В девятнадцать мне казалось, что это что-то значит.

– Но это в самом деле значит, – возразила я. – Утро всегда приносит свежесть, новизну, кажется, что впереди ждут новые возможности.

– Я предпочитаю ночь, – коротко ответил он.

Да, могла бы догадаться.

Какое-то время мы снова шли молча, пока Рочестер наконец не нарушил тишину:

– У меня к вам вопрос. – Его мрачное настроение будто бы слегка рассеялось. – Про тетю Жабу.

– Про мою тетю Джоан? – уточнила я, взглянув на него.

– Почему вы думаете о ней как о жабе?

– Не уверена… но она иногда появляется в моих снах в виде огромной жабы в розовом платье, с хриплым, похожим на жабий голос. Эти сны – кошмары. Я всегда считала, что она умерла, а потом мама, прямо перед смертью, сказала, что она жива.

– Вы когда-нибудь пытались ее найти?

– Пыталась, по интернету. Но это распространенное имя, Джоан Мейерс. Их там были тысячи, так что дело казалось безнадежным. А может… я и не очень хотела. Из-за кошмаров. – У меня вырвался смешок. – Так глупо бояться снов.

– Да нет. Нельзя быть психически здоровым – и ничего не бояться.

– Тогда чего боитесь вы? – поддразнивающе спросила я.

– Вы серьезно думаете, что я расскажу?

– Да, потому что я только что рассказала вам один из своих страхов.

– Ну ладно. Я боюсь темноты.

– А вот и врете. Вы только что сказали, что предпочитаете ночной образ жизни.

– Тогда можете выбирать, во что верить, – теперь уже он поддразнил меня.

Потом наша беседа потекла непринужденно, перескакивая с одной темы на другую, как маленькие черно-белые бабочки порхали от цветка к цветку у моего коттеджа. Неожиданно для себя я рассказала ему всякие глупости о себе, о баре, где мы познакомились с Отисом, и как он рассказал и показал мне, что и как делать – как готовить коктейли под названием «Адьос, придурок» или «Влажное утро». Как вести себя с владельцем, ветераном войны в Афганистане и жутким пьяницей Дули, который кидал дротики во всех, кто ему не нравился.

– То есть практически во всех, – добавила я, и Эван рассмеялся, отчего его лицо приобрело совершенно новое выражение. К своему беспокойству, я обнаружила, что мне нравится его смешить.

Еще какое-то время мы шли дальше. Туман уже серебрился завесой на листве, тени стали глубже, пурпурнее, и мне начало казаться, что мы с ним остались одни во всем мире, и именно так мне и хотелось, чтобы было. Возможно, ему тоже. Быть может, когда я сделала шаг в сторону, обходя узловатый корень, то шагнула ближе, чем нужно, и моя рука коснулась его.

А потом мы уже оказались у главного дома, где он коротко сказал: «Доброй ночи» – и резко повернулся к своему роскошному особняку, свистнув собакам. А я одна вернулась в деревянный коттедж и в очередной раз подумала: «Что ж, вот и все».

Но, к моему удивлению, следующие недели знаки внимания продолжились: Эван остановил меня, когда я выезжала из гаража на новой машине, спросил заботливо, нормально ли ездит, как тормоза и все ли необходимое есть у меня для занятий с Софией.

Проверял, наверное, решила я, как наши занятия с Софией и все ли его правила исполняются. Но он начал задерживаться чуть дольше, и вопросы становились более личными. Какая музыка мне нравится – «Вы слушаете джаз? А хип-хоп?» – или много ли я путешествовала или была скорее домоседкой. Однажды спросил, не показывал ли мне Отис библиотеку, так как там есть некоторые первые издания, которые, по его мнению, могли меня заинтересовать, и предложил брать все, что захочется.

Ответы он выслушивал с таким интересом и вниманием, что я в такие мгновения чувствовала себя самой обворожительной девушкой из всех, кого он знал.

Я начала с нетерпением ждать этих встреч. Каждый раз, выгуливая Пилота, прислушивалась, не раздадутся ли позади шаги, и с разочарованием возвращалась в коттедж, если их не слышалось.

Но наконец они раздались: я прошла почти половину дороги, когда Эван догнал меня вместе с овчарками и посмотрел c шутливым упреком:

– Могли бы подождать, а не заставлять бежать за вами.

– Если б знала, может, и подождала бы, – ответила я. – Хотя наверняка знаю вот что: вы любите добиваться своего, даже если при этом остальные должны читать ваши мысли.

Он с удовольствием рассмеялся:

– Неужели меня так легко разгадать?

– Нет, – честно призналась я. – Во всяком случае, не мне.

– Но разве я настолько безрассуден?

– Порой да.

– И даром мне это не пройдет? – насмешливо продолжил Рочестер. Его лицо скрывали тени от густых крон деревьев, но голос звучал низко и так интимно, что сердце у меня екнуло.

Мы пошли дальше, но в памяти всплыл неприятный шепот Рика Мак-Адамса: «Манипулирует людьми. Может быть очаровательным, когда это необходимо». Правда ли это? Манипулировал ли он и мной тоже с какой-либо целью?

Острее, чем когда-либо, я ощущала настоятельную потребность найти что-то определенное. Найти Беатрис – или ее останки. Или любое другое исчерпывающее доказательство, способное очистить его имя.

Ну или, наоборот, доказать, что он – хладнокровный убийца, монстр, как, похоже, большинство и считало.

Надо поторопиться, пока я не влезла в то, что уже не смогу контролировать.

Глава двенадцатая

Уже больше трех недель я жила в Торн Блаффсе. Только что вернулась с занятий по йоге, где снова была Элла Махмед. Умная, дерзкая, смешливая, она нравилась мне все больше и больше. Мы договорились о дне, когда я приеду к ней в ее галерею керамики.

Я также познакомилась с другими ученицами, которые называли себя «почти завсегдатаями». Их имена напоминали начало детской считалочки: Конни, Терри, Хани, Пэм. Все были разведенными, кроме Пэм, вдовы. Они носили массивные украшения и специальные легинсы для йоги. Все они считали, что Эван Рочестер дьявольски сексуален. И у всех нашлось по несколько изобличительных историй.

Конни: «Однажды он вытащил Беатрис из ресторана с такой силой, что мог сломать ей руку».

Хани: «Однажды она пыталась сбежать от него, но он поймал ее и с тех пор держал под замком».

Все это они услышали от друзей или друзей друзей – сплетни, которым нельзя верить. Хотя мне и не терпелось услышать ту интересную историю, которую обещала рассказать Элла, – у меня было ощущение, что ее рассказ точно окажется правдой.

Я поставила «Лэнд-Крузер» на место и выбралась, как вдруг в небе раздался оглушительный рев: над домом теперь кружил черно-желтый вертолет. Он снижался, точно громадный шершень, на взлетно-посадочную площадку чуть дальше за домом. Возвращаясь к своему коттеджу, я увидела, как он уже взлетал, направляясь на север, и кроны деревьев гнулись под поднимаемым лопастями ветром.

Отис вроде бы упоминал, что раньше Эван по выходным прилетал на вертолете из своего дома в Сан-Франциско, но теперь использовал его только для срочных встреч.

И с кем же ему так срочно надо встретиться?

Буква «Л» мелькнула перед глазами. Единственная буква инициалов на открытке, прикрепленной к вазе дорогих тюльпанов.

Что за ерунда.

Вертолет все уменьшался и постепенно стал пятнышком вдали, а я тем временем дошла до коттеджа и отперла дверь полученным тяжелым железным ключом. Неожиданно меня посетило чувство пустоты. Несмотря на вечный шум прибоя снаружи, в комнате тяжелой завесой висела тишина.

В кофемашине еще оставалось немного утреннего кофе, и я подогрела его в кастрюльке на плите, добавив капельку меда для вкуса.

Раздался сигнал сообщения: Уэйд О’Коннор, по-прежнему проверявший, все ли со мной в порядке.

«Ну что, уже нашла какие-нибудь части тел?»

Рассмеявшись, я набрала ответ:

«Ни косточки!»

«Как это? Ты там столько торчишь, что могла бы уже найти весь скелет».

«Прости, ни следа Б. Но иногда кажется, будто она нашла меня».

«Ого. Что?!»

Я села за стол и задумалась. А потом написала:

«Сложно объяснить. Постоянно такое чувство, будто за мной кто-то следит. Сквозь стеклянные двери».

«Вот это да!! Мистер Р. обожает подглядывать?»

«Нет. Это случилось как-то ночью, когда его не было. И еще кое-что. Иногда по ночам я слышу странный крик. От него прямо мурашки».

Не успела я отправить сообщение, как раздался телефонный звонок.

– О чем ты говоришь? – требовательно спросил мой бывший начальник. – Кто-то шпионит за тобой и ты считаешь, что это Беатрис? Бродит в лесу по ночам?

– Да нет. Ну, ты же знаешь, что порой воображение у меня слишком разгуливается. Особенно ночью, когда я тут одна – всякая чушь и лезет в голову.

– А как же тот крик?

– Сложно объяснить. Будто ребенок кричит от ужаса. Эван сказал, что это какая-то сова, но я переслушала кучу их голосов, уханья и клекота, и ничего похожего.

А потом пару раз мне казалось, будто я видела что-то вроде белесой фигуры… Вроде как призрачной.

– Погоди. Теперь ты говоришь, что она призрак?

– Нет. Просто мне порой чудилось чье-то присутствие снаружи. И здешняя домоправительница, Аннунциата, тоже, как мне кажется, это чувствует. Она зажгла у моей кровати свечу – ну, церковную, знаешь? Чтобы отогнать злых духов.

– Так она злобный призрак?

– Да нет же! – с нажимом возразила я. – Уверена, это вообще пустяк. Просто мне жутко любопытно, что же случилось с Беатрис. А ты сам этот интерес и подогреваешь, если помнишь.

Уэйд только хмыкнул.

– Кейко это не понравится. Она считает, что тебе вообще не стоило уезжать из Нью-Йорка и ввязываться в такое рискованное дело. И я вроде как согласился, а теперь точно считаю, что тебе пора оттуда убираться.

Мысль об отъезде неожиданно вызвала у меня панику.

– Да брось, Уэйд, – поспешно возразила я. – Мы с тобой оба обожаем придумывать истории. Мне нечего бояться и незачем уезжать. Да я и не хочу. У нас с Софией только начало получаться заниматься, я не могу ее сейчас бросить. И Отис на меня рассчитывает.

Уэйд задумчиво хмыкнул.

– Так, смотри. Через пару недель мы собираемся в округ Марин, на свадьбу однокурсницы Кейко, и Бенни возьмем с собой, хотели посмотреть гигантские секвойи на обратном пути. Но можем вместо этого заехать к тебе.

– Не меняйте свои планы из-за меня. Серьезно, Уэйд. Я в порядке.

– Я надеюсь, – вздохнул он.

Пятнадцать минут спустя телефон у меня снова зазвонил: на этот раз звонила жена Уэйда, Кейко. Она работала в фирменном бутике женской одежды и была очень прагматичной в самом положительном смысле слова, и мы общались так же близко, как и с Уэйдом, тем более что они назначили меня неофициальной крестной мамой их пятилетнего сына Бенни.

– Уэйд сказал тебе, что я выжила из ума? – усмехнулась я в трубку.

– Не совсем, – рассмеялась в ответ она. – Сказал, что беспокоится за тебя, что у тебя может разыграться воображение или еще хуже – что вокруг тебя в самом деле могут оказаться какие-нибудь психи. Так что мы приедем к тебе – мне кажется, отличная идея. Отведем Бенни в аквариум Монтерея, ему понравится. Но сначала заедем к тебе.

– Мне нельзя приводить сюда гостей. Можем встретиться в Монтерее.

– Ага, видишь? Тебе нельзя приводить гостей, теперь я волнуюсь еще больше.

– Все вовсе не так зловеще, как кажется. Эван просто защищает свое право на личную жизнь.

– Ты зовешь его Эваном?

– Ну да. А как еще мне его звать? Мистером?

Она вздохнула.

– Ох, не знаю, Джени. Но думаю, ты в большей опасности, чем думаешь. После всего, через что тебе пришлось пройти в прошлом году… мне будет спокойнее, когда я тебя сама увижу.

– И убедишься, что меня еще не убили?

– Для начала, – хмыкнула она.

– Все в порядке, – пообещала я. – Честное слово. Буду очень рада, если все-таки решите приехать. Скажи Бенни, что я по нему скучаю, и поцелуй его от меня крепко-крепко, хорошо?

– Он говорит, что уже слишком взрослый для поцелуев. Теперь его можно только обнимать.

– Тогда скажи ему, что я посылаю ему большие-пребольшие обнимашки.

Мы попрощались, и я допила остатки кофе. Уэйд был прав: я выдумывала и развивала какие-то безумные истории. Наблюдающий за мной призрак Беатрис, кричащий по ночам… если за мной кто и подсматривал, то точно кто-то живой и здоровый.

Но кто? Не Отис. Точно нет. Такого даже я представить не могла.

Ходящая во сне София? Может быть.

А это ощущение паники, охватившее меня при мысли, что придется уехать из Торн Блаффса? Уэйду я сказала правду: мне не хотелось оставлять Отиса и Софию. Но это была не вся правда.

Мне была невыносима мысль, что придется оставить Эвана Рочестера.

Тот огромный шершень, уносящий его, будто забрал у меня что-то, судя по появившейся внутри пустоте.

Какая глупость. Нужно взять себя в руки. Скоро занятия с Софией, и надо выглядеть собранной.

Сегодня девочку забрал Отис, заодно заехав к своему дантисту в Кармеле. Без чего-то четыре я направилась в Морскую комнату, пройдя через крытый переход, соединявший гараж и особняк. Начав спускаться на нижний уровень, я так и застыла: снаружи Морской комнаты стояла Аннунциата и, склонившись над кустами, посыпала корни белым порошком. С тех пор как Отис представил нас друг другу, мы и парой слов не обменялись; она по-прежнему убиралась у меня в коттедже, но всегда незаметно, каким-то образом зная, когда меня не было. И от этого мне становилось не по себе.

Было смешно избегать ее. Я подошла к ней и громко поздоровалась:

– Аннунциата, добрый день.

Женщина выпрямилась, и ее косы, перевязанные ярко-голубыми шерстяными нитками, скользнули по крепкой талии. Ничего, кроме цвета пряжи, в ее наряде не менялось: рабочий комбинезон и свободная рубашка цвета хаки, обувь на веревочной подошве.

Она вытерла руки о комбинезон, стряхивая порошок, и сердито взглянула на меня.

– Спасибо, что убираете у меня, – не сдавалась я. – И за свечи.

Она вообще меня слышала? Слышала, потому что все-таки коротко кивнула.

Неуверенно потоптавшись, я кивнула в ответ и, вымученно улыбнувшись, смущенно повернулась и прошла в Морскую комнату, все еще чувствуя на себе ее взгляд.

По комнате плясали золотистые лучи, напоминая брызги шампанского. Я положила вещи на стол, а когда обернулась, Аннунциаты уже не было.

Привлеченная источником этого лимонадного света, я подошла к высоким окнам. Поблескивающая серебром бухта манила к себе, словно показывая, что зайти в воду и искупаться, пусть и в вечернем платье, не такая плохая идея. Зазубренная макушка скалы теперь казалась сделанной из полированного стекла, и гребень торчал осколками – причем очень близко, будто до нее можно взять и дойти.

Отвернувшись от окна, я перешла к книжным полкам, встроенным в ближайшую стену. Редкие книги соседствовали с черной фарфоровой чашей и зеленым обелиском, а также жеодой на подставке: серая неприметная каменная поверхность изнутри была усыпана ослепительными розовыми кристаллами.

На нижней полке стояло несколько иллюстрированных изданий размером с кофейный столик. Тот изрезанный портрет под шкафом в старой башне? Присев на корточки, я поискала в названиях Модильяни.

Все книги оказались про искусство эпохи Ренессанса и назывались примерно так: «Шедевры Ренессанса», «Искусство Флоренции», «Итальянская скульптура эпохи Ренессанса».

Вытащив парочку, я уселась прямо на полу, скрестив ноги, и открыла первую книгу. «Эпоха Раннего Ренессанса в Италии». На титульном листе была подпись черными чернилами: «Беатрис Мак-Адамс-Рочестер».

Меня пробрала дрожь. Ее книга.

Одна страница была с загнутым уголком, и пальцы снова закололо: точно как в тех журналах, которые я нашла у себя в коттедже, каждый – с загнутыми уголками тех страниц, где Беатрис была на пике славы.

Я открыла нужную страницу: на ней – скульптура Донателло во всю страницу, «Кающаяся Магдалина». Совсем непохоже на Беатрис на пике славы или что-то близкое. Грубо вырезанная деревянная скульптура изображала не юную и прекрасную Марию Магдалину, нет, то была уродливая старуха, изможденная, с запавшими глазами, почти без зубов.

Но ее руки были прекрасны: с длинными тонкими пальцами, почти соприкасающимися, поднятыми в молитвенном жесте. И эти руки были жирно обведены черными чернилами.

Почему? Чтобы они казались связанными? Как у узницы?

Я открыла следующую книгу: «Искусство Флоренции». Та же подпись на титульном листе: «Беатрис Мак-Адамс-Рочестер», и снова единственная страница с загнутым уголком.

На ней оказалась та же самая репродукция, «Кающаяся Магдалина», и снова ладони – в яростно очерченном круге.

Но на этой странице на полях были нацарапаны какие-то слова, скорее похожие на порезы, чем на острый почерк. С изумлением я вспомнила разрезы на полях портрета в башне. Судя по всему, Беатрис писала на полях и раскромсала портрет. Но какая связь может быть между Модильяни из 1920-х годов и скульптурой эпохи Ренессанса? Никакого сходства между работами не было.

Я повнимательнее присмотрелась к обведенным в круг рукам Магдалины, сильным, сложенным вместе, как наконечник копья, в молитвенном жесте. Соединенные пальцы напоминали форму шпиля.

Шпиля собора.

И тут меня осенило: я вскочила на ноги и снова выглянула в окно, на бухту и на торчащую в море скалу, напоминавшую затонувшую церковь, а потом снова на руки скульптуры. Сердце заколотилось быстрее.

Представляю, как Беатрис в своем безумии решила, что сходство есть, увидела эту форму шпиля, а борозды в породе напомнили ей вены и жилки рук Марии Магдалины.

Мария. София сказала, что именно так Беатрис называла скалу.

Я оглянулась на белый шезлонг, тот, где, по словам Отиса, Беатрис проводила так много времени. С места, где он стоял слегка под углом, как раз прекрасно было видно и бухту, и зубчатые края каменного шпиля. А то красное пятно под ковром в центре комнаты и серебряный медальон от духов в центре?

Что же произошло в этой комнате?

За окном вновь показалась Аннунциата, и я, убрав книги обратно на полку, отошла к столу, где открыла ноутбук и уже не отрывала глаз от экрана.

– Я написала. – С этими словами София вырвала два листка из тетради на кольцах и передала мне. Сочинение на французском, которое я задала ей на нашем первом занятии две с половиной недели назад. Какие только отговорки ни шли в ход: и куча заданий по ее «настоящим» урокам, и сверхурочные тренировки перед турниром, чего только не было. Наконец я пригрозила забрать у нее телефон.

– Ты не можешь, – возмутилась она.

– Могу и заберу.

– А я отцу расскажу.

– На здоровье. Он меня поддержит, будь уверена.

Вряд ли она станет проверять, я даже не сомневалась.

Она и не стала.

Сочинение оказалось длиннее, чем я ожидала, целых две страницы печатными буквами. Я начала читать.

– Ты что, прямо сейчас будешь проверять? – негодующе воскликнула она.

– Именно, я и так долго ждала.

Пока я читала, она беспокойно ерзала на стуле. Ошибок была куча, она путала слова, да и просто по небрежности допускала промахи. Но сам текст был необычайно живым, с интересными находками.

В будущем она выиграет «Проект Подиум» с невероятным платьем (une robe incroyable) из искусственного обезьяньего меха и переработанной коричневой бумаги вместе с подолом из мармеладных клубничек (bonbons bisous). Она создаст комплект для Леди Гаги на «Грэмми» и шляпу с птичьими гнездами. Оттуда вылупятся птенцы голубей и полетят в зал, а Гага будет заказывать все новые платья для себя и друзей только у нее.

Последняя строка вызвала у меня укол боли:

Et puis je serai riche et je sauverai beacoup d’animals. Et egalement j’adoppterai une douzaine enfants orphelines.

Она станет богатой и спасет много животных, а также удочерит дюжину сирот.

– София, это великолепно!

– Ты так считаешь?

– Да, считаю. Ошибок много, с грамотностью прямо беда – и тебе все же придется начать ставить знаки акцентов. Но будущее время ты выучила, и само сочинение очень оригинальное. Мне понравилось, что ты хочешь спасать животных и детей. – И я поставила сверху страницы крупную пятерку.

Девочка зарделась от удовольствия, и я поняла, как ей не хватало подобной похвалы – особенно когда она знала, что заслужила ее.

– У меня идея, – решила я. – В качестве занятия по природоведению пойдем на пляж и пособираем камни, а завтра систематизируем и опишем, что из них что.

– Здорово!

Урок на свежем воздухе оказался отличной идеей: мы взяли с собой Пилота, и он носился туда и обратно по побережью, волоча за собой длинные плети водорослей. Мы набили сумки и карманы черными, зелеными, крапчатыми камушками, кусочками ракушек моллюсков и мидий, да так, что еле могли все это унести. Притащив свою добычу наверх и разложив сушиться, мы наконец выдохнули. Выглянувший к нам Отис, полюбовавшись на коллекцию, пригласил нас на обед, чили с олениной, и мы поели в комнате, отведенной под кинозал.

Чтобы познакомить Софию с Элизабет Тейлор, которую обожала моя мама, я включила фильм «Национальный бархат» (в итоге конь Пайболд понравился ей больше).

Потом, проскользнув в Морскую комнату, я забрала книги по искусству с собой в коттедж, все семь штук, и взялась просматривать снова.

В каждой из них страница с загнутым уголком была отведена репродукции «Кающейся Магдалины», но только в одной книге, «Искусство Флоренции», поля были исцарапаны черными чернилами. Внимательно присмотревшись в поисках имени «Мария», я различила только несколько заглавных «И» и, судя по всему, множество заглавных «Л».

Или мне показалось, потому что я уже везде видела эту «Л». «Л» как «лаванда»… Единственная «Л» зелеными чернилами на белой карточке.

Может, это никак и не связано с красным пятном под ковром в комнате или с медальоном от духов. И все же мне никак не удавалось избавиться от ощущения, что как раз таки связано.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

После полудня

Я в своей спальне, по-прежнему сжимаю в руке небольшое лезвие, и каждый вдох дается тяжело. Но голос Марии звучит так мягко, подталкивая меня к выполнению плана.

Пакет, Беатрис, – настойчиво шепчет она. – Поспеши, иди за ним.

Убрав нож в карман, я захожу в гардеробную и открываю одну из множества дверей. На полу лежит целая гора пакетов, и я выбираю один с надписью Neiman Marcus, черный и блестящий. Внутри в папиросной оберточной бумаге – новый сложенный свитер. Вытряхнув все из пакета, я уношу его обратно в белую ванную и кладу на пол рядом с душем.

Из коридора тихонько стучится женщина с косами и зовет меня:

– Миссис Беатрис? Я принесла ваш напиток.

Не бери, Беатрис. Она наложила на него проклятье.

Стук прекращается, но я знаю, что ведьма там, плетет свои заклинания.

Не беспокойся о ней. Время пришло, Беатрис. Действуй!

Вновь достав из кармана нож, я сбрасываю халат и ступаю под душ. Неожиданно внутри меня растет крик, такой громкий, что вот-вот он вырвется наружу.

Нельзя, Беатрис. Помни о ведьме у дверей.

Я молчу, старательно сдерживаясь, и поднимаю руку высоко над головой. Бритвой мне пользоваться запрещено, поэтому по всему телу успели отрасти волосы.

Прижав острый кончик ножа прямо под мышку, я нажимаю.

Внутри я кричу и не могу остановиться.

Укол лезвия отзывается жгучей болью, но мне становится хорошо.

Глава тринадцатая

Эван не вернулся ни тем вечером, ни следующим, и в итоге я спросила Отиса, куда он отправился.

– В Лос-Анджелес, – отозвался тот. – Поймал на крючок крупную рыбку, очень богатый инвестор. Вкладывается в рискованные предприятия, Диллон Сароян.

– И когда вернется? – непринужденным тоном спросила я.

– Этого он мне не докладывает. Может, сам не знает.

Отлично, решила я. В его присутствии в голове полная каша.

Я тщательно просмотрела книги Беатрис, каждую страничку, ища пометки, которые она могла сделать, но больше ничего не было. В библиотеке особняка хранилась богатая коллекция книг по искусству, и я отправилась искать там уже знакомые названия про эпоху Ренессанса и любые другие книги, принадлежавшие Беатрис. Но там были в основном книги об искусстве и архитектуре середины прошлого века, с парочкой изданий про азиатское и африканское искусство.

Но ни на одном титульном листе подписи Беатрис не стояло.

И ни одна работа не была посвящена Модильяни, хотя в паре книг упоминалось, что он имел большое влияние на художников того времени.

Искушение вернуться в башню росло; мне хотелось получше рассмотреть тот абсурдно изрезанный портрет. Но в темноте идти по той дороге я бы не решилась, слишком близко к краю утесов она проходила. А днем один из Сандовалов всегда, казалось, был рядом, наблюдал, следил, точно у них была колдовская способность находиться в нескольких местах одновременно.

Четыре дня спустя я перестала прислушиваться в надежде различить шум возвращающегося вертолета. В тот день я отправилась в Кармел, наконец-то посетить галерею Эллы, как давно обещала, и приехала почти к двум часам дня. Это оказалось одноэтажное розовое, точно фламинго, здание на Оушен-авеню, где размещались несколько небольших галерей.

«„МистикКлэй“. Только по записи», – значилось на двери у Эллы.

Но она распахнула дверь даже до того, как я успела позвонить:

– Увидела тебя с камеры. Дверь запираю не из-за грабителей, а чтобы всякие праздношатающиеся не забредали. – Рассмеявшись звонким, точно колокольчик, смехом, Элла провела меня внутрь.

Совершенно белый зал освещали развешанные в ряд ослепительные лампочки. Керамика – вазы, чаши, блюда, несколько причудливых чашечек и сахарниц – была расставлена на светлых деревянных полках в застекленных витринах.

– У меня тут все современное, – сообщила Элла. – Никаких ваз династии Мин или веджвудских чайников. На самом деле тут все скорее декоративное – никакого практического применения, пища не для тела, а для души.

– Мне бы как раз не помешало, – вздохнула я. – Хочу все рассмотреть.

– Так и нужно. – Элла начала водить меня от витрины к витрине, рассказывая по чуть-чуть о каждом предмете, о пепельной и свинцовой глазури, красителях из кобальта и меди, а также о разных видах обжига.

Какие-то образцы были с толстыми стенками и будто чем-то заляпанные, другие изящными, точно сплетенными из паутинки.

Но одна ваза была не похожа ни на что из того, что я когда-либо видела: покрытая желтой глазурью, в форме греческой погребальной урны, с множеством слоев зловещих элементов. Тут были выцветшие коричневые фотографии викторианских леди, мультяшное женское лицо с огромными посиневшими губами, зловеще ухмыляющийся старик на унитазе. Между картинками плелись лианы с необычными цветами вместе с обрывками странных высказываний.

– Расскажи про эту, – попросила я.

– Любопытно. Именно ее выбрала Беатрис Рочестер.

– Это та интересная история? – взглянув на нее, уточнила я.

– Ага. – Сняв вазу с полки, она поставила ее на длинный столик. – Это работа Грейсона Перри, британца, весьма экстравагантного – и гениального, как видишь.

Я наклонилась ближе, рассматривая вазу, которая одновременно притягивала и отталкивала.

– А эти трещины – тоже какая-то техника?

– Нет, это часть истории. Когда все тут посмотрим, приготовлю нам чай в кабинете и расскажу.

Мы перешли к последним оставшимся работам, но мысли мои остались там. Наконец мы перешли в кабинет Эллы, оборудованный в небольшой подсобке. Заварив в иранском самоваре гвоздичный чай, она достала блюдце с тоненькими сахарными печеньями:

– На розовой воде, сама приготовила. Готова поспорить, ты бы никогда не догадалась, что я люблю домашние хлопоты.

– Нет, но почему-то я не удивлена. Обалденно! – Печенье вкусно хрустнуло, и Элла разлила нам чай в квадратные чашечки. – Ну ладно, я уже сгораю от любопытства. Что же случилось с вазой?

– Итак, – упав в свое кресло, начала Элла, – миссис Рочестер, Беатрис, заявилась где-то год назад. Без звонка, без записи, но я узнала ее по видео с камеры и пустила. Она набрала вес, но лицо почти не изменилось, такое же красивое.

Я кивнула, представляя.

– Я начала показывать ей коллекцию, рассказывать о работах, как и всем, но она пошла прямиком к Грейсону Перри. Было так странно – будто ваза позвала ее. В прямом смысле позвала.

Перед мысленным взором мелькнула скала в бухте и разговаривающая с ней Беатрис.

– Ей часто слышались голоса, так что, может, так и было. Голос, звучащий в голове.

– Да, может, и так. В любом случае я вытащила вазу показать ей, и она пришла в восторг. Сказала, что берет ее, вот просто так. Я назвала цену – семьдесят две тысячи и думала, что она начнет торговаться, как все они, даже самые богатые. Особенно богатые, – снова усмехнулась Элла. – Но нет, она просто помахала кредитной карточкой. Конечно, я была на седьмом небе, но когда попробовала провести оплату, она не прошла.

– Превышен лимит?

– Это же карта «Центурион», какие там лимиты. Ее закрыли. «Американ Экспресс» велел разрезать карточку. Я передала Беатрис ответ банка, а она улыбнулась так, что у меня мурашки побежали. Потом она повернулась, направилась к выходу и, проходя мимо стола, взяла и столкнула вазу.

– В смысле специально?

– Не могу сказать точно. Ваза разбилась, но, к счастью, на крупные осколки. А она даже не остановилась, просто выплыла из дверей. Я вышла из себя, позвонила охране и тоже выскочила на улицу. Беатрис как раз остановил охранник, и она начала терять контроль, кричать и вопить.

– И что ты сделала?

– Я не знала, что делать. И тут вдруг подъехала новенькая сияющая «Тесла», и из нее вышел Рочестер. Похоже, был где-то неподалеку.

Сосредоточенно слушая, я кивнула.

– Беатрис взглянула на него, вроде как в панике, а он… он схватил ее за руку, точно наручниками, представляешь? Будто она была его пленницей.

Так Рик Мак-Адамс и сказал. И другие девушки на йоге что-то такое говорили.

– Я объяснила ему, что его жена разбила дорогую вазу, – продолжила Элла, – а он сказал: «Пришлите мне счет». И так посмотрел, что у меня сердце в пятки упало. Беатрис тем временем успокоилась очень быстро, надо сказать. Он посадил ее в машину и увез.

– Ты отправила ему счет?

– Конечно. За полную стоимость, и он сразу же все оплатил. Я несколько раз пыталась связаться с ним, узнать, куда отправить вазу, но ответа так и не получила. Наконец ее отреставрировали, вот тут она и стоит. Но если Рочестер захочет, может забрать ее в любое время. Даже не буду выставлять счет за реставрацию.

– А Беатрис больше не приходила?

– Ни разу. И больше я ни ее, ни его не видела. Но когда узнала, что случилось… мне стало не по себе. Будто я могла как-то этому помешать.

– Скорее всего, нет, – утешающе заметила я.

– Да, скорее всего. – Элла сделала глоток чая. – Но я вовсе не собиралась тебя пугать! Или отпугивать. Хотя, думаю, ты уже знаешь, что это он расправился со своей женой.

– Ты так уверена? – изумленно переспросила я.

– А ты разве нет?

– Отис, мой друг, работает на Рочестера, убежден, что это был суицид. К тому же есть и другие вероятности.

– И какие?

Я помедлила. Мне не хотелось считать его чудовищем. Или даже кем-то вроде того.

– Может, она просто сбежала по какой-либо причине. Или по-прежнему находится где-то в Торн Блаффсе.

Разве не ты говорила, что раньше в особняке была куча потайных проходов?

– Да, по словам Холли.

– Может, они до сих пор сохранились – скрытые переходы или целые комнаты?

– Нет, я видела планы реставрации дома – даже тайной кладовки не найдешь. Его перестроили до кирпичика, и новое здание современное и открытое. Но я поняла, к чему ты ведешь: Рочестер жену не убивал, а до сих пор держит где-то под замком, – фыркнула она. – Я бы не удивилась, будь у него там десяток жен по разным подвалам.

– Нет, – поспешно возразила я. – Наоборот, я имела в виду, что она сама может скрываться где-то. Просто мысль мелькнула.

– Занятная идея, но сомневаюсь. За работами внимательно следили и все контролировали, окажись там какой-нибудь уголок, где можно спрятаться, об этом бы знали. – Элла подлила нам чая. – Хочешь посмотреть чертежи?

– Конечно. А у тебя есть?

– Нет, но у Холли, скорее всего, остались. Позвоню, попрошу прислать тебе скан. Я ей парочку клиентов направила, так что она мне должна.

– Отлично. – Может, чертежи дома помогут ответить на какие-то вопросы, понять, что реально, а что – мое разгулявшееся воображение.

Чертежи пришли мне на электронную почту тем же вечером, из «Архитектурного бюро Холли Р. Букмэн». Я тщательно их изучила, и все оказалось так, как говорила Элла: современное строение, четкие линии, в точности как те комнаты в Торн Блаффсе, которые я видела.

Но я никогда не поднималась на верхний этаж, где располагались спальни Эвана и Беатрис. Ведь после постройки можно что-то изменить, перестроить, стены передвинуть…

Откуда-то снаружи раздался сначала тихий, но все нарастающий гул, вскоре ставший оглушительным ревом: вернувшийся вертолет садился на свою площадку.

Меня охватило волнение. Сколько пройдет времени, прежде чем мы увидимся?

Сохранив чертежи на ноутбуке, я захлопнула крышку.

Следующим вечером он уже ждал меня у гаража с Пилотом и овчарками, когда я пришла забрать пуделя на вечернюю прогулку.

– Вот и вы наконец, – вместо приветствия сказал он, будто я специально заставила его ждать.

– Вот и я, – легко откликнулась я, но сердце вновь заколотилось.

Между нами снова завязалась непринужденная беседа, будто мы не виделись не пять дней, а пять часов. Я рассказала ему про сочинение Софии и ее планах стать дизайнером и чтобы cо шляпы Леди Гаги вылуплялись птенцы.

– Это просто великолепно, – закончила я рассказ.

– Так она делает успехи?

– Даже очень.

– И перестала закатывать истерики?

– Не совсем. Мне кажется, ей нужно больше внимания – вашего внимания. Вам нужно проводить с ней больше времени.

– Именно времени мне сейчас и не хватает. Когда все наконец решится и запустится, вот тогда будет куча возможностей побыть с ней.

– К тому моменту у нее может не остаться времени для вас, – резко возразила я.

Рочестер раздраженно прищурился, а потом хмыкнул.

– Хорошо, я с ней сегодня поужинаю, – уступил он. – Пойдет?

– Для начала. А если удержитесь и сможете не сидеть в телефоне до десерта, будет хорошее начало.

– О боже, – пробурчал он. Шмыгнувшие в кусты собаки убежали куда-то далеко, и Эван свистнул, подзывая их обратно.

У меня появился вопрос, который я очень хотела задать, рискованный вопрос, но любопытство перебороло опасения.

– На полу в Морской комнате я нашла странное пятно, не могла понять, что это. Можно было бы вызвать мастера и отшлифовать пол.

Показалось ли мне или на краткий миг его лицо в самом деле потемнело, исказилось страшной гримасой? Но этот миг прошел, и он ответил совершенно спокойно:

– Моя жена как-то швырнула открытой бутылкой вина в Рэймонда Теркилла, моего тогдашнего управляющего. Вообще я собираюсь переделать всю комнату, она слишком женская, на мой вкус; тогда полы и отшлифуют.

У него на все есть легкие ответы.

Темы этой мы больше не касались, но, прощаясь с Эваном у особняка, я вспомнила предупреждение Рика Мак-Адамса: я понятия не имею, что это за человек.

Неделю спустя я осознала это как нельзя четко.

Глава четырнадцатая

– Куда же запропастились девчонки? – ворчал Отис.

Я сидела рядом в его «Форде», самом большом автомобиле в гараже Торн Блаффса.

– Написала Софии, – сообщила я. – Они выходят.

День независимости, четвертое июля. Из трех драгоценных месяцев пролетело уже больше трети. На пляже за Санта-Крузом, где-то в ста километрах выше по побережью, Эван решил устроить вечеринку с фейерверками для сотрудников, и нас тоже пригласили.

Отис нажал на гудок. Через несколько минут София забралась на заднее сиденье, а за ней – девочка из теннисного клуба, Пейтон Дрейер. В последнее время София считала ее лучшей подругой и оставалась у нее с ночевкой так часто, как только разрешалось. Одеты девочки были практически одинаково: в джинсы с блестящими сердечками и котятами и пестрые короткие куртки, а веки от души накрасили одинаковыми радужными тенями, напоминавшими мне крылья колибри.

– Что это у вас обеих на глазах? – не понял Отис.

Пейтон вздохнула так явно, как бы говоря: «Неужели действительно нужно объяснять?», но ответила:

– Праздничный макияж. Мы же идем на вечеринку.

– Праздничный, – эхом вторила София.

– Я считаю, вы обе выглядите великолепно, – обернувшись к ним, похвалила я.

София радостно улыбнулась, а Пейтон восприняла как должное и прихватила губами прядь волос. Она была на год старше Софии, с симпатичным, хоть и слегка приплюснутым лицом, а манера держаться у нее была такая, будто ей все должны. Глядя, как София повторяет за ней, мне становилось не по себе.

Отис открыл себе газировку, и я уловила запах вишни.

– Что это у тебя?

– «Доктор Браун», содовая, черная вишня. Диетическая.

– Просто жесть, – заметила София с заднего сиденья. – В кладовой целые ящики.

Отис начал выруливать с парковки одной рукой.

– Беатрис ее пила, – пояснил он. – Чтобы перебить вкус таблеток.

– А ты ей никогда не приносил его в башню?

– Смеешься? Говорил же, я туда и близко не подхожу.

– А кто-то приносил. Там стоял пустой бокал с остатками напитка.

– Господи, Джейн! Ты что, залезла туда? Говорил же, никому нельзя!

– А я почти зашла внутрь, – раздался сзади голос Софии. – Но по двери ползал тарантул, и я так перепугалась, что не пошла.

– Ты выдумываешь, – возразил Отис. – Тарантулы у нас не водятся.

– В Центральной Калифорнии очень даже водятся, – встряла Пейтон тоном всезнайки. – И преогромные. Волосатые такие, с клыками, и после спаривания самки пожирают самцов. А если самка не хочет спариваться, то просто убивает другого паука и уже потом съедает.

– Фу! – отозвалась София.

– Вот и нет, – высокомерно возразила Пейтон. – Это естественно.

– Давайте музыку послушаем, – решил Отис, включив микс эмо-рока, и девочки возмутились, на этот раз единодушно, и, уткнувшись в телефоны, склонились друг к другу.

Мы зигзагами виляли в плотном потоке машин, едущих вдоль побережья полуострова, и примерно через полтора часа свернули с шоссе на пыльную парковку. На галечно-песчаный пляж вела утрамбованная тропинка, по которой мы и спустились. Там уже на пледах и непромокаемых ковриках для пикника расселись многочисленные гости, между которыми бегали дети. Из динамиков гремела танцевальная музыка.

К нам подбежал молоденький стажер-индус с растрепанными волосами.

– Привет, я Халим, искал вас везде, – поздоровался он. – Вам забронировано место в первых рядах, там, внизу. – Он повел нас по пляжу, лавируя между гостями. Я мельком заметила Эвана, приехавшего рано утром, чтобы все проконтролировать. Вокруг него собралась целая толпа, а остальные ждали своей очереди.

Мы разместились на отведенном нам месте, разложили коврик, а Отис, сбегав на поиски съестного, вернулся с хот-догами, кока-колой и другими закусками и напитками. София с Пейтон схватили по банке газировки и пакетику рифленых чипсов. Вечеринка была в самом разгаре, и мы влились в толпу.

– Эй, там Малик! – Отис помахал сидевшей недалеко парочке с тремя долговязыми сыновьями-подростками, и отец семейства помахал в ответ. Я узнала его: Малик Андерсон, главный юрист и адвокат Эвана, чей стильный красный «Порше»-купе я частенько видела у особняка. Время от времени мы перебрасывались парой фраз; темнокожий, с веснушками и гладко выбритой головой, он говорил очаровательно и умно, проницательно глядя на собеседника темными глазами. И одевался он всегда изысканно – даже ветровка на нем выглядела сшитой на заказ.

Пейтон с Софией принялись прихорашиваться и поправлять волосы, поглядывая на сыновей Малика, а мальчишки, прекрасно зная, что за ними наблюдают, затеяли шутливую потасовку. Вскоре девочки бросили нас с Отисом и убежали к ним. Отис тоже поднялся:

– Принесу нам еще еды.

Я оказалась одна, но не чувствовала себя одинокой. Вечер стоял прекрасный. Круглое солнце садилось прямо в океан, точно нахохлившаяся рыжая курочка в темное гнездо. Скоро должны были запускать фейерверки, а мне это всегда нравилось. Я ощущала себя очень живой, будто наконец начала выздоравливать после долгой болезни.

Послышался голос Эвана, и я увидела, как он подходит к Малику, а потом садится рядом с Софией и Пейтон, заводит разговор, и что бы он им ни говорил, они снова начали ерзать и восторженно хихикать. София что-то ответила, и он рассмеялся, так открыто и искренне, как я любила. Меня охватило тепло.

Эван поймал мой взгляд и улыбнулся. Ласково сжав плечо Софии, он, легко поднявшись, подошел ко мне.

– И что же вас так задержало?

– Мы только чуть-чуть опоздали. София с Пейтон хотели выглядеть особенно празднично.

– И им это удалось. – Забрав у меня бутылку пива, он сделал глоток и вернул ее обратно. – София растет и становится привлекательной девушкой. Может стать настоящей красавицей.

– Даже не сомневаюсь.

– И за ум взялась. Ну или хотя бы частично. За это нужно вас благодарить.

Я покраснела от удовольствия.

– Ей всего лишь нужно было немного больше уверенности. Может, в этом я действительно помогла.

– А что вы думаете о ее подружке? Она выглядит довольно хладнокровной девицей.

– Пока не могу ничего сказать. София смотрит ей в рот, и не уверена, что это хорошо.

– Если под ее влиянием София носит вещи, прикрывающие значительную часть тела, это не так плохо. – Эван устроился полулежа, откинувшись на локтях. На нем была черная тяжелая куртка, которой он укрыл меня в тот вечер, подсадив в пикап Гектора. И я помнила то ощущение тепла, которое хранила плотная ткань. Я отвернулась, сделав вид, будто разглядываю толпу.

– Прекрасная вечеринка. Очень щедро с вашей стороны.

Он только пренебрежительно фыркнул.

– Ничто по сравнению с тем, что я устраивал раньше. Но в следующем году… В следующем году, – уже шутливым тоном продолжил Рочестер, – у меня соберется народа в три раза больше – а то и в четыре. Вызову того, кто устраивает фейерверки для сети «Мэйсиз», и попрошу устроить такое же шикарное шоу. И самого популярного диджея. А еще лучше – живую группу. Кого бы вам хотелось услышать?

Он думает, что и через год я буду здесь?

– Назвать можно кого угодно?

– Кого угодно. Я их приглашу.

– Ладно, тогда Дэвида Боуи. Или Принcа. Или нет, погодите, Арету. Точно, Арету[10].

Он внимательно посмотрел на меня, без тени прежнего веселья.

– Я многое могу сделать. Но вернуть к жизни мертвых мне не по силам.

Я снова покраснела, на этот раз гораздо сильнее.

– Простите, это было глупо. Мне не стоило… – я запнулась.

Эван снова забрал у меня пиво и осушил бутылку.

– Это случилось, Джейн, – неожиданно счастливо произнес он. – Все наконец сложилось.

– Имеете в виду со сделкой?

– Да, с «Дженовэйшн». Необходимая сумма будет. Было непросто, Господь свидетель, ох как непросто. Я дал им все, что они просили, но они хотели еще и еще. Меня считали бракованным товаром, я это понимаю. И все эти чертовы слухи. Но теперь все пойдет как надо.

– И вы не потеряете Торн Блаффс?

– Нет, не потеряю, – улыбнулся он. – Хотя я стоял на краю. И мог в любой миг остаться без гроша. Шакалы уже поджидали неподалеку. Но они будут разочарованы. Я верну каждый цент, который потерял, и заработаю гораздо больше.

Я отвела глаза.

– Хорошо. Я очень рада за вас.

– Правда?

Это он про то, что станет богатым как Крез? Нет, неправда. Ни капельки. Я посмотрела на него.

– Конечно, рада. Вы рисковали, много работали, и я рада, что все это не зря.

– А что, если бы все случилось по-другому? Если б я все потерял: деньги, собственность, даже свободу?

Меня вдруг окатило холодом, точно тень накрыла тревожным предчувствием. Будто то, что он описал, – потеря всего, даже свободы – и должно было случиться.

– Вы бы остались со мной, если б у меня не осталось ни цента? – продолжал он. – Или хладнокровно бросили бы и пошли дальше?

– Смешной вопрос, – отозвалась я. – Что бы изменилось для меня, даже потеряй вы все деньги?

– Для большинства людей здесь изменилось бы все. Их бы сразу и след простыл.

– Они ваши подчиненные, а не друзья. Ваши настоящие друзья останутся с вами.

Эван очень серьезно посмотрел на меня.

– Так вы мой друг? – тихо спросил он. – Думаю, да.

Просто друг? Вот как он обо мне думал? Только все в нем – глаза, выражение лица – говорило об обратном: его тянуло ко мне точно так же, как и меня к нему. Неужели я могла так ошибаться?

Даже самый профессиональный лжец в мире, даже социопат не смог бы подделать эти эмоции. Или мог?

Он поднял голову: к нам приближался Малик Андерсон.

– Привет, Малик. Вы с Джейн знакомы?

– Конечно, я знаком с новой обитательницей коттеджа в Торн Блаффсе. Мы несколько раз виделись. – Малик тепло улыбнулся мне. – Как вам вечеринка, наслаждаетесь?

– Да, здесь прекрасно.

– Нам нужно поговорить, – обратился он уже к Эвану. – Я только что получил сообщение от людей Сарояна.

– Какие-то проблемы? – Эван тут же вскочил на ноги.

– Пара вопросов к списку условий. Ничего серьезного, но лучше разобраться сейчас. В лагере телефон хорошо ловит. Простите, Джейн, но придется его украсть, – покаянно развел руками Малик.

– Понимаю. А где дети? – бросив взгляд в сторону его места, удивилась я.

– К грилю убежали, за бургерами.

– Тогда лучше пойду посмотрю, как они. – Я тоже поднялась на ноги.

– Передайте, что шоу скоро начнется, – сказал Эван. – Уже почти стемнело. – И вместе с Маликом они направились к белому организаторскому шатру, поставленному у воды.

Я начала пробираться через толпу и столкнулась с Отисом: как он ухитрился уместить на картонный поднос такую гору еды?

– Ты куда? – удивился он. – Я только раздобыл нам ужин.

– Скоро запустят фейерверки, хочу забрать девочек.

– Отличная идея, а то травкой пахнет отовсюду.

Музыка стала громче, звучал национальный марш Сузы, грохочущий, максимально патриотичный – и близко не стоящий с Аретой Франклин. Вокруг все ходили туда-сюда, переговариваясь межу собой в ожидании.

По дороге к фудкорту с грилем, размещенному сразу за тропинкой к парковке, мне помахала женщина, как раз спускавшаяся по ней. И я ее откуда-то знала.

– Эй, привет! Извините! – крикнула она, и, когда незнакомка подошла ближе, я поняла, что обозналась; просто женщина мне кого-то напоминала.

Она была одета как для какого-нибудь модного приема, а не для калифорнийского пляжа с его холодными ветрами: короткое льняное платье без рукавов, босоножки на высокой платформе – да и бледно-розовый прозрачный шарфик на шее служил частью наряда, а не источником тепла.

– Извините, – повторила она. – Не подскажете, где мне найти Эвана Рочестера?

– Только что его видела. Он направлялся к шатру организаторов.

– И где это? Я спешу. Мне надо быть на другом мероприятии в Купертино. – Что ж, это объясняет ее наряд.

– Идите дальше к воде, там увидите верхушку белого шатра.

– Вы уверены, что он там?

Ее властный безапелляционный тон вызвал у меня мгновенное и отчетливое чувство антипатии.

– Нет, не уверена, – отрезала я. – Но даже если нет, его легко заметить. Он высокий, с темными кудрявыми волосами…

– Я прекрасно знаю, как он выглядит.

Теперь в ее голосе звучала собственническая нотка, отчего моя неприязнь только усилилась. И очаровательная внешность женщины совсем не помогала: изящная, грациозная, с блестящими темными волосами, подчеркивающими овал лица и миндалевидные темные глаза.

– Отлично, – ответила я. – В таком случае без проблем отыщете.

Она слегка склонила голову набок, изучая меня.

– Вы же не из его компании, верно?

– Нет.

– Так с кем же вы тогда? Из «ВиСи»? Или «Хагерсли Бразерс»?

– Нет, – коротко ответила я. – Я сама по себе.

Она прищурилась, явно разрываясь между любопытством и подозрением. Оставшийся краешек солнца, ярко вспыхнув, скрылся за горизонтом, и с воды подуло прохладой. Женщина зябко повела плечами.

– На пляже настоящий мороз.

– Вечером всегда так. Если нормально одеться, то совсем не холодно.

Она снова наклонила голову.

– Да. Что ж, спасибо за помощь. – Женщина отвернулась, уже делая шаг к воде, и в этот момент порыв ветра подхватил ее затрепетавший тонкий шарф, открывая длинную шею, где почти у затылка, на загривке, темнело родимое пятно.

Уродливое, большое. Пурпурно-красного цвета, в форме параболы и слегка сморщившееся.

Или нет, не родимое пятно. Скорее похоже на шрам. Может, от ожога?

Она явно хотела его скрыть, потому что торопливо дернула шарф обратно и потуже завязала концы и только потом пошла дальше.

Я наблюдала, как она с трудом пробирается по песку на этих смехотворно высоких каблуках. Кто-то выкрикнул ее имя, и она обернулась. Было похоже на «Лауру». Или «Лану». Ветер унес большую часть звуков.

Но оно совершенно точно начиналось на «Л».

Раздалось громкое шипение.

И тут белая змея взлетела в небо и взорвалась, осветив темное небо над океаном белыми сверкающими хризантемами.

– Отис? – На обратном пути водителем назначили меня. Девочки, объевшись чипсами и фастфудом вместе с украдкой раздобытым пивом и устав от внимания, крепко спали на заднем сиденье, да и Отис уже клевал носом.

– А? – пробормотал он.

– Поздно вечером приехала женщина, ей около тридцати, очень хорошенькая, с короткой стрижкой, волосы темные. И одета была по-вечернему, не для пляжа.

– Не заметил…

– Ее звали как-то то ли Лаура, то ли Лана, и на шее сзади шрам.

Он озадаченно повернулся ко мне:

– О чем ты вообще говоришь?

– О девушке, которая искала Эвана. Я подумала, может, это она послала ему те тюльпаны.

– Какие тюльпаны?

– Ну помнишь, когда Эван обустраивал новый офис, прислали вазу с белыми тюльпанами, огромный букет еще не распустившихся цветов?

– А, да. Так это были тюльпаны? Я решил, что это какие-то лилии.

И он уснул, тихонько похрапывая.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

12:30 дня.

Лилии, лилии, лилии, лилии.

Голоса поют в голове, когда я все глубже втыкаю нож в подмышку. Боль резкая, словно укус. Кровь течет струей, покрывая нож, лезвие, рукоять, и стекает на пол душевой кабины.

И тогда я делаю второй разрез, между бедром и лобком, и кровь струится уже по ноге.

Еще разрез, небольшой, прямо по границе лобка. Боль колет точно жало, но мне хорошо. Так я снова чувствую себя Бити Джун.

Теперь я вся в крови и вожу по ней ножом, и все кричу, кричу без звука, внутри себя. А потом кладу окровавленный нож в пакет из «Неймана Маркуса».

Выдрав клок волос с макушки, обмакиваю их в кровь и кладу в тот же пакет, а потом разрешаю себе сползти на пол по стене.

Сев прямо под душем, поджав колени к груди, крепко прижимаю руку к телу, чтобы кровь из всех порезов остановилась, и вспоминаю, как я впервые порезала себя.

Мне было двенадцать, я жила в доме у приемной семьи, ту женщину звали Эмити. Служба опеки отправила Рикки в другой дом, и Эмити отказалась давать мне его телефон. Но Рикки узнал, где я, и рано утром бросил мне в окно ком грязи. Я выбралась через то же окно, и мы сбежали на остров Амилия, в Фернандина-Харбор. Рикки одолжил у пристани катер. Он был умный, очень умный, и умел заводить мотор без ключа. Он отвез нас в открытое море, остановился и бросил якорь.

Нацепив на крючок креветочную голову, он забросил леску в воду, и через какое-то время она дернулась. Рикки вытянул уродливую рыбу, судорожно забившуюся на дне лодке.

– Ого, Би Джи, это иглобрюх. Смотри. – Рикки ткнул в белый живот рыбы, и иглобрюх надулся в большой шар со сложенным бантиком, точно для поцелуя, ртом.

Я рассмеялась, надула губы и наклонилась к рыбе.

– Какого черта ты делаешь? – Рикки тут же схватил меня, не давая склониться.

– Хочу его поцеловать. Проверить, превратится ли рыба в принца.

– Господи, Бити Джун! Ты вообще мозги потеряла или как?

– Да я просто пошутила. Думала, будет весело.

Оглушив рыбу ударом о лодку, он выбросил ее за борт.

– Они же смертельно ядовитые! – объяснил он. А потом повел катер с такой скоростью, что мы начали подскакивать на волнах так, что я испугалась, а Рикки, наоборот, ликовал: – Тут быстрина!

Катер трясся так, будто мы вот-вот перевернемся, и я закричала:

– Остановись! Мне страшно! Я не хочу утонуть!

– Ты можешь справиться с течением, Би Джи. Ты выиграла все последние соревнования, одиннадцать подряд. Остальные тебе и в подметки не годятся.

– Рикки, я не могу. Это течение слишком сильное.

– Конечно, можешь. Вот что тебе нужно сделать. Эти разрывные течения от берега – мерзкие, но узкие. Ты даешь себя увлечь, пока не почувствуешь, что их хватка ослабла, и тогда сделаешь рывок в сторону и поплывешь к берегу. Для пловца вроде тебя – плевое дело.

Лодку все еще трясло, и я по-прежнему кричала от ужаса.

– Я не могу, Рикки! Оно слишком сильное!

Он рассмеялся, как безумный.

– Есть только один способ проверить.

И он столкнул меня с лодки в море.

Помню, как было холодно и как течение пыталось утащить меня вниз. Было очень страшно. А Рикки крутился вокруг на катере и смеялся, вытаскивая меня из воды.

Я была вся в песке и водорослях, а когда добралась до дома, куда меня определили, Эмити с силой ударила меня по лицу тапкой. Она позвонила в службу опеки и пожаловалась им на Рикки, а потом заперла меня в саду, в алюминиевом сарае.

– В этот раз просидишь тут два часа, Бити. Попробуешь сбежать еще раз – и обещаю, тогда получишь куда больше.

В сарае было очень жарко, везде висели паутины с пауками, и мне было страшно. Но в этот раз я не собиралась кричать и шуметь. В сарае было полно острых штуковин – инструментов с проржавевшими лезвиями. Я выбрала одно, с тонким острым лезвием и не такое ржавое, и сделала свой первый порез, между бедром и лобком, чтобы Эмити не заметила и не сдала меня органам опеки.

Мне стало хорошо от этой острой боли.

Она заставляла забыть обо всем остальном. Как и сейчас.

Но кровь все еще идет и может не остановиться. Мне снова становится страшно.

Глава пятнадцатая

Я лежу на пляже, мягко шелестят волны. Рядом со мной, тоже обнаженный, лежит Эван. Я растворяюсь в нем, и это сладкое, прекрасное чувство накатывает как море, такими же мягкими волнами, охватывая все тело.

Вот только за нами кто-то следит, и я чувствую ужас. Но не могу заставить себя посмотреть.

Вдруг я снова в своем коттедже, в постели, но кто-то по-прежнему следит за мной. Кто-то стоящий прямо за стеклянной дверью.

Нужно проснуться, открыть глаза, но я не могу шевельнуться. Не могу даже приоткрыть веки…

Вздрогнув, я резко проснулась в холодном поту.

Бросила взгляд на стеклянные двери: едва занимался рассвет, и за серой пеленой тумана ничего было не различить. Я ждала, что ощущение жути, вызванное сном, рассеется, и оно наконец прошло.

В отличие от уверенности, что кто-то в самом деле был здесь.

Кто-то реальный. И этот кто-то смотрел, как я сплю.

Выбравшись из кровати, я накинула халат и влезла в кроссовки, прямо на голую ногу. Подошла к стеклянным дверям и с силой дернула за створку, открывая, а потом закричала в туман:

– Кто здесь?!

Кусты и ветви перешептывались на ветру, откуда-то сверху, невидимая на дереве, неуверенно откликнулась какая-то птица.

Я сделала шаг наружу, прислушиваясь изо всех сил. Шелохнулись кусты у ступеней, а в ежевике, едва видневшейся в тумане, будто бы что-то трепыхалось. Помедлив, я спустилась по лестнице, полная решимости разобраться.

За колючие плети зацепился кусочек тонкой грязной ткани. Я попыталась отцепить его, но тут же укололась о шип и ойкнула. Немедленно налилась капля крови, и я сунула палец в рот.

И тут я заметила кое-что еще: под кустами ежевики виднелся кусок старого асфальта. И еще один чуть дальше, в листве. Остатки старой тропинки вели в заросли – точно гномья дорога прямо у моего коттеджа.

Такое ощущение, будто я продолжала спать и этот сон звал меня, точно Дороти, пойти по этой дороге, пусть и не из желтого кирпича. Осторожно отведя колючие ветки и высокие, серебрящиеся от росы папоротники, я шагнула вперед. Молодая поросль сосен выставила иголки как кинжалы, угрожая заколоть, а под ногами скользила каша из прелых листьев. Птица вдалеке снова прерывисто вскрикнула.

Сквозь кусты ломанулось какое-то животное, и я подпрыгнула от испуга, но прошла еще несколько метров, отмахиваясь от лезущей в лицо мошкары. Пригнувшись, пробралась под низко склонившейся сосновой веткой и тут наступила на что-то твердое.

Проржавевший кусок металла, квадратный, размером где-то чуть больше метра, был засыпан толстым слоем опавших иголок и листьев. Может, остался со времен перестройки особняка? Я поворошила листву кроссовкой и обнаружила, что это люк с ручкой у самого края – ржавым железным кольцом.

Может, я в самом деле сплю?

Наклонившись, я схватила кольцо, холодное и тяжелое. Совсем не похоже на сон. Потянув за него, я с трудом приподняла крышку на несколько сантиметров: под ней виднелась первая ступенька уходящей вниз винтовой лестницы в металлическом корпусе.

Дернув посильнее, я открыла люк еще на пару сантиметров, поняв, что шахта уходит вниз на несколько метров. Бóльшая часть лестницы была засыпана грязью и камнями.

Что-то зашуршало в листве прямо за спиной. Вздрогнув, я отпустила кольцо, и люк с лязгом захлопнулся.

Я обернулась: среди белых клоков тумана мне почудился расплывчатый белый силуэт. Оступившись, я зацепилась халатом за ветки ежевики, но чем сильнее дергала, пытаясь освободиться, тем крепче запутывалась. Наконец, вырвавшись из колючего плена, я бросилась к коттеджу сквозь заросли, взбежала по ступенькам и с силой захлопнула за собой дверь. А потом придвинула к ним шкаф.

Меня всю трясло. Я заварила кофе, такой крепкий, что он напоминал смолу, и выпила две чашки. В голове немного прояснилось, я перестала дрожать, и все произошедшее вновь показалось сном. Странный люк прямо в земле, металлическая лестница, уходящая вниз, точно та лестница в башне, обрывающаяся в воздухе. Призрачная фигура в белом тумане. И только саднящие царапины на лице и руках и укол на пальце доказывали, что все было на самом деле.

Мне вспомнилось то недавнее ощущение, что кто-то стоит прямо за дверью.

Смотрит, как я сплю.

Это могла быть София, которая ходила во сне, – но она провела ночь у Пейтон, и старший брат Пейтон должен был привезти ее утром. Та загадочная пара, Сандовалы? Может, приехали гораздо раньше обычного? Я снова вышла, в этот раз направившись на парковку. Но коричневого пикапа Сандовалов там не было.

Повинуясь порыву, нажала на кнопку, открывая гараж. «Теслы» на станции для подзарядки тоже не было. Он не вернулся вчера.

Ничего необычного – Эван часто оставался на ночь в отеле рядом с офисом в Лос-Гатос, было бы странно, если б вчера он вдруг закруглился раньше.

Так что подглядывал за мной ночью явно не он.

Оставался Отис, но он наверняка отсыпается после вчерашнего – еще бы, столько выпить. Или нет?

Нет, как я могу даже думать, что это был Отис.

Идя обратно к своему домику, я думала о той женщине, приехавшей к самому началу фейерверка. Милое личико с копной темных блестящих волос. Высокомерный наклон головы, оценивающий взгляд.

Кого же она мне напоминала?

Я пыталась вспомнить ее имя, начинавшееся с буквы «Л». Как инициалы на той карточке в цветах, которые оказались не тюльпанами. Это были нераспустившиеся лилии.

Я поспешила к коттеджу, прошла сразу к ноутбуку и набрала в поиске: Эван Рочестер и Лили. Множество страниц результатов. Сердце сжалось.

Но все они оказались посвящены игровому приложению под названием «Ниндзя Тигровой Лилии», которое спонсировал Эван в начале карьеры. В Японии игра произвела фурор. И ничего, по крайней мере среди результатов первого десятка страниц, не связывало его с женщиной с таким именем.

Тогда я по очереди заменила имя сначала на «Лауру», потом на «Лану». Безрезультатно.

Что ж, получается, я ошибалась. Она оказалась ужасно спешившей гостьей, которой просто надо было быстро поздороваться с хозяином вечеринки, и все. Вот только что-то не верилось. Та собственническая нотка в голосе, когда она сказала: «Я прекрасно знаю, как он выглядит».

А еще Рик Мак-Адамс говорил нечто такое… Да, что Эван уже начал процесс, чтобы Беатрис признали мертвой.

Потому что у него уже были отношения с другой?

Вот еще один недостающий кусочек мозаики. О нем мне думать не хотелось. Но что, если он и есть тот главный и недостающий?

София ворвалась в Морскую комнату днем в отвратительном настроении:

– Нечестно, что я должна сегодня заниматься! Еще же праздник!

– Сегодня среда. Много людей сегодня работает, и мы не можем больше пропускать занятия – до твоего первого экзамена всего шесть недель.

– Шесть с половиной! И это нечестно! – София мрачно плюхнулась на стул, и до меня донесся сильный запах ее цветочных духов.

– Почему ты пользовалась духами? Хочешь что-то скрыть?

– Нет.

– Ты опять пила? Или курила вейп?

– Да нет же.

– Пейтон курит?

– Нет. Олкотт, ее брат, курит, но ему шестнадцать, так что отец ему разрешает. – София заправила прядь волос за ухо – один из фирменных жестов Пейтон, – и по запястью у нее скользнул браслет из синих камней.

– Украшение из комнаты Беатрис?

– Я же говорила, она хотела их все выбросить. А отцу наплевать.

– Ты его спрашивала?

– Ага. Лишь бы я не отвлекала его, когда он с телефоном – то есть, получается, никогда, потому что на меня можно вообще не обращать внимания.

– София, это не так, – резко ответила я. У меня тоже было то еще настроение, и на ее капризы терпения не хватало.

– Нет, так. Он никак не может забыть Беатрис, хотя она была чокнутой. А еще она убила Делайлу.

– Кого?

– Мою любимую собаку. Маму Минни и Микки, Беатрис ее отравила. Она ее ненавидела. Она ненавидела всех собак и меня тоже. Меня бы она тоже отравила, если б я не уехала в школу.

– Очень сомневаюсь, – возразила я, потянулась к сумке и достала пакет из службы доставки. – Смотри, у меня есть для тебя кое-что. Пришло сегодня утром. – Это был «Маленький принц» на французском в твердом переплете. Я с нетерпением ждала, когда его доставят.

Она с энтузиазмом разорвала пакет, и улыбка пропала с лица.

– Это книга.

– Le Petit Prince. Я прочитала его впервые в твоем возрасте и с тех пор раз десять перечитывала.

– Мы читали его в прошлом году в школе.

Я подавила желание ее шлепнуть.

– Ладно, что ж, в таком случае ты легко его переведешь. Пожалуйста, начинай.

Она взяла прекрасную обложку книги двумя пальцами, будто та была чем-то противным, сказала, что принц выглядит полным придурком, а роза – нахалкой. Вытерпев несколько страниц ее издевательств над блестящей прозой Экзюпери, я не выдержала.

– Все, хватит. – Я выдернула книгу у нее из рук. – Если ты даже не собираешься стараться, то это бессмысленно. Просто уходи.

– Я могу идти?

– Да, иди.

Она схватила вещи и пулей вылетела из комнаты.

Но через пару часов София показалась на пороге коттеджа.

– Я есть хочу. Отис написал, что застрял в пробке и приедет очень поздно. – Она заглянула внутрь. – У тебя тут что-нибудь есть?

От нее веяло пронзительным одиночеством. Мысленно прикинув, что у меня может быть в холодильнике (подвядшая капуста и груша), я решила:

– Вот что, почему бы нам не пойти в дом и не приготовить что-нибудь?

На кухне я окинула взглядом внушительную кладовую. Повар из меня был никудышный. Когда мама болела и совсем потеряла аппетит, я пыталась уговорить ее поесть, готовя блюда из ее детства: картофельный кугель, пышные кныши с маслом из кулинарной книги «Радость приготовления пищи» 1931 года, суп с кнедликами по рецепту на коробке. А когда она уже не могла есть твердую пищу, я готовила ей яичные кремы с дополнительной порцией сиропа.

Сейчас ничего из этого не сработает. Тут я заметила такую привычную и знакомую коричневую коробку пасты пенне, и мне пришла в голову идея.

– Мама говорила: «Всегда начинай с макарон. А потом можно будет добавить что угодно, и в любом случае получится вкусно». Выбирай.

Я поставила кипятиться воду, и мы по очереди вытаскивали баночки и пакетики и смешивали все в большом медном сотейнике: домашний бульон Отиса, нарезанные остатки бифштекса, сметану, греческие оливки. Чем дальше, тем безумнее: «Вонючий сыр, фу!», «Шоколадная крошка? Ни за что!». Наконец у нас получилось что-то вполне прилично пахнущее.

– Ну и как назовем? – спросила я.

– Ле глю! – предложила София.

– Ле глю! Parfait!

Мы включили музыку, танцевали и подпевали Бейонсе и Ариане Гранде, а собаки прыгали вокруг. Потом вдруг Минни с Микки оба насторожились, прислушиваясь, а Пилот вылетел в холл.

– Папа! – София сдернула с руки браслет и сунула мне. – Не говори ему!

Я поспешно спрятала украшение в задний карман джинсов.

Эван появился в дверях в окружении лающих и крутящихся под ногами собак и прошел прямо к плите. Поднял крышку и принюхался:

– Это что?

– Ле глю! – сообщила София. – Отис застрял, так что мы сами приготовили. Пойдет к пасте. Хочешь?

– Да, умираю с голоду. Накладывайте что угодно.

Мы поели на кухне из белых тарелок за столом из черного дерева. София болтала без умолку – о покупках Пейтон для верховой езды, о ее брате Олкотте, который считал себя неотразимым только потому, что был капитаном команды по лакроссу. А потом она спросила меня:

– А каково это – работать на ТВ-шоу?

– Это как быть частью большой ссорящейся семьи, где тебе могут вонзить нож в спину, но также поддержат и утешат, когда тебе это действительно необходимо.

Эван проглотил свою порцию почти не жуя и пошел за добавкой. Он рассказал, как они ели жареную гремучую змею в Гондурасе.

– Отвратительно, – вставила София.

– Было очень вкусно. Когда в следующий раз проголодаюсь, пожарю твоего питона.

– Ни за что! – взвизгнула она, но глаза ее сияли.

А потом появился запыхавшийся Отис.

– Там на дороге на Кабрилло перевернулся грузовик с дынями, их там горы, раскатились повсюду! Что это вы едите? Глю? Что еще за глю? Как-то странно пахнет. – Но, схватив тарелку, он присоединился к нам.

Думая, что никто не видит, София потихоньку подкармливала остатками еды Пилота, и Эван, поймав мой взгляд, заговорщически подмигнул. Отис старательно выбирал из своей тарелки помидорные семечки, и мне вдруг подумалось: мы прямо как семья. Сейчас это – моя семья.

В этот миг волна с неожиданной силой разбилась об утесы, будто в насмешку, как бы говоря: это не для тебя. Скоро все исчезнет в пене. Меня охватил озноб.

Очень скоро Эван вновь уткнулся в телефон и поднялся. София, как всегда, ушла к себе дальше переписываться, а Отис начал убирать со стола. Я тоже поднялась.

Эван помедлил на пороге. Повернулся ко мне и провел пальцем по царапине у меня на лице.

– Что это?

– Ничего, – отозвалась я. – Наткнулась на ежевику за коттеджем.

– Что же вы делали в ежевике?

Гонялась за еще одним привидением.

– Заметила тропинку, старую асфальтированную дорожку в кустах, и не удержалась.

– Это на случай пожара, такие есть по всему поместью. Только не говорите, что вы пошли по ней.

– Только на пару шагов. И наткнулась на кое-что странное: прямо в земле был металлический люк, а под ним – полузасыпанная винтовая лестница.

Тут он улыбнулся.

– Тайный ход для побега. Джаспер Маллой построил его вместе с домом, надеялся сбежать от воображаемых врагов. Он обвалился задолго до того, как я купил особняк.

– И куда ведет ход?

– Вниз, в бухту. Откуда уже точно не сбежать. Маллой был просто старым пьяницей-параноиком. – Рочестер снова коснулся моего лица. – Не ходите туда больше. Слишком опасно. Везде шипы и ветки, глаз выколоть как нечего делать. – Его телефон снова звякнул, и, бросив на меня последний взгляд, Эван поднес смартфон к уху и вышел через черный ход.

В раковине с грохотом упала кастрюля. Вздрогнув, я обернулась к Отису.

– И когда это вы двое успели так подружиться?

– В смысле? Разве мы не должны вести себя по-дружески?

Отис оттирал сотейник из-под «Ле глю» специальной деликатной губкой.

– Он проглотит тебя глазом не моргнув, как и всех. Заманит на свою сторону, а потом захочет, чтобы ты что-то для него сделала.

– Что-то – это что?

– Что угодно, – пожал плечами Отис.

– В каком смысле? Он заставил тебя сделать что-то, чего ты не хотел?

– Нет. – Отис сильнее склонился над раковиной. – Забудь. Ерунда.

– В постель он меня не заманивал, если ты на это намекаешь. Даже не пытался.

В ответ раздалось недоверчивое фырканье. Я только вздохнула и начала очищать тарелки.

– Оставь. Сам все уберу.

Я помедлила в нерешительности, не зная, как поступить. Никогда еще не слышала от него такого измученного тона. Но Отис специально сгорбился над раковиной, показывая, что не в настроении разговаривать, так что я, вспомнив про спрятанный в кармане сапфировый браслет, пошла на поиски Софии.

– Это я, – постучавшись в ее комнату, позвала я.

Дверь приоткрылась, и оттуда высунулась София.

– Тебе надо вернуть это на место. – Я протянула ей браслет. – И прямо сейчас.

– Верну. Завтра.

– Нет, сейчас. София, ты мне соврала. Сказала, твоему отцу все равно, что ты берешь драгоценности. Или иди клади его на место, или мне придется вернуть браслет ему.

– Ладно, ладно. – София выскользнула из комнаты и поплелась вместе со мной к ступенькам, где и остановилась. – Мне не нравится подниматься туда в темноте.

– Почему?

– Слишком жутко. Будто она все еще там. А иногда, ночью у себя в комнате, я слышу, как там что-то двигается, и я точно знаю, что это не папа, потому что его в это время нет дома.

Я подняла голову к потолку. Какой-то подозрительный свет там и правда был.

– Что ж, пойду с тобой.

– А ты не можешь отнести браслет? Пожалуйста, ох, Джейн, пожалуйста! Прости, что я издевалась над «Маленьким принцем», на самом деле он мне нравится. А все, что тебе нужно сделать, – только положить браслет обратно на ее туалетный столик, я его оттуда взяла. Пожалуйста! Я обещаю, что больше никогда оттуда ничего не возьму!

София действительно была напугана.

– Ладно, – сдалась я. – Не ходи.

– Спасибо, – выдохнула она. – Дверь в ее комнату слева, папина – справа. – София развернулась и бегом бросилась обратно к себе.

Я быстро поднялась по открытой лестнице без перил и, оказавшись на лестничной площадке, обнаружила источник зловещего света. Верхний ряд окон шел прямо под потолком, и стекло пропускало последние лучи золотистых закатных сумерек. Быстро взглянув на комнату Эвана справа, я решительно подошла к двери, ведущей к Беатрис, и зашла.

Как-то тут… призрачно. Именно это слово пришло в голову. Белые стены, белая же мебель. Льдины белых ковров на белом полу. Огромные окна за прозрачно-белой пеленой занавесок.

И кругом ни единого пятнышка, ни пылинки. Постель будто только заправили, простыни и покрывало туго натянуты по углам – фирменный стиль Аннунциаты. Я провела ладонью по белому атласному покрывалу, представляя, как здесь лежит Беатрис и смотрит свои сны.

На белой стене напротив кровати выделялся прямоугольник другого оттенка, будто там долгое время висела картина, а потом ее сняли. Именно эту картину Беатрис видела, просыпаясь по утрам.

Тот портрет Модильяни в башне… он был как раз подходящего размера, во всяком случае, мне так запомнилось.

Если он висел здесь, почему Беатрис его уничтожила? Вырезала глаза, искромсала рот и грудь? Будто это было чем-то личным.

Я огляделась вокруг в поисках туалетного столика и нашла его в прилегающем вместительном будуаре. Роскошный, снова белый стол с трельяжем и лампочками по бокам. Сверху зеркал, на полочке, лежала щетка для волос марки «Мэйсон Пирсон», из щетины кабана, в которой запутались длинные светлые волосы. Рядом – помада в золотом футляре. Тот же блестящий лавандовый оттенок, как у помады в «Ауди».

Интересно, это та же самая? Если да, то кто положил ее сюда?

Надев колпачок обратно, я положила сапфировый браслет рядом с помадой. Из будуара дальше вел арочный проход: это оказался огромных размеров гардероб с зеркальными дверями-стенами. Я зашла внутрь: на меня, точно в фильме Басби Беркли, смотрело множество моих отражений.

А ведь в планах, которые мне прислали, этой комнаты с таким количеством дверей не было. Вероятно, ее добавили позже. А раз так, то, возможно, я была права насчет потайных ходов. Может, за одной из этих стеклянных дверей как раз и скрывалась еще одна комната или проход.

Наугад я открыла одну: там оказалась вращающаяся вешалка с кучей едва помещающихся платьев. Длинных, коротких, средних… вешалки и платья занимали все пространство. Закрыв эту дверь, я открыла следующую. На еще одной вращающейся вешалке так же плотно висели пиджаки и блузки.

Перейдя к дверям напротив, я выбрала следующую.

Туфли. Сотни пар на разных ярусах крутящихся подставок: на тонких высоких шпильках, без каблуков, босоножки, ботинки… Все педантично расставлены и выравнены по парам. Я слегка подтолкнула одну подставку, ослепленная разнообразием роскошной обуви, и та закрутилась. Но вдруг я кое-что заметила. Стоп. Одна из туфель стояла неправильно, задом наперед и съехав набок. Я сняла ее с подставки.

Нежно-розовые лодочки из тонкой кожи на высоком прозрачном каблуке. Очень большого размера и узкие. Я знала, что у Беатрис были необычные ноги, но это граничило с уродством. Я перевернула туфлю в поисках размера, и тут из нее что-то выпало.

Пошарив рукой по толстому ковру, я нащупала маленький камешек. Бледно-желтый, овальной формы, в какой-то засохшей желтой грязи. Я протерла его.

Не камушек. Тут были какие-то отметки. Едва различимые цифры: 200.

И вдруг перед глазами отчетливо всплыло воспоминание о маме. Ее ужасные последние дни жизни, когда она превратилась практически в скелет и уже ничего не могла проглотить, ни воду, ни таблетки…

– Что вы делаете?

При звуке голоса за спиной я резко обернулась, уронив таблетку обратно на ковер.

В арочном проеме стоял Эван и холодно смотрел на меня. По его лицу, скрытому в темноте, ничего невозможно было прочитать. Я открыла рот, но не могла произнести ни звука. Только сердце стучало как сумасшедшее.

Подойдя ко мне, он забрал туфлю, бесстрастно осмотрел и покрутил.

– У моей жены были необычные ноги, – ровным тоном заметил он, вообще без каких-либо эмоций. – Из-за этого ей сложно было участвовать в показах. Приходилось втискиваться в дизайнерские размеры. К концу Недели моды ноги у нее были все в синяках, до черноты, до крови. Боль была невыносимой. Собственные туфли ей делали на заказ в Милане и Париже.

Я все еще не могла вымолвить ни слова. Эти глаза напоминали черный лед.

– Что вы тут искали?

– Ничего, – выдавила я. – Простите. Мне не следовало влезать…

– Да, – согласился он. – Не следовало.

Я торопливо прошла мимо него через спальню обратно в коридор, а по ступенькам и на улицу спускалась еще быстрее. Дура, дура! Не сбавляя хода, я шла по дорожке прочь от особняка, сердце оглушительно стучало, и я все ждала, не раздастся ли сзади шорох лап бегущих овчарок и звук шагов Эвана, по-прежнему с тем же потемневшим лицом и черным ледяным взглядом.

Идиотка, ругала себя я. Что ты рассчитывала найти?

Тайные комнаты? Беатрис или ее скелет там, внутри?

Когда я уже перестану писать истории у себя в голове?

Вот только я же нашла кое-что.

Развернувшись, я поспешила к своему коттеджу, где, отперев дверь, прошла к ноутбуку и открыла браузер.

Клозапин 200

Бледно-желтый, овальной формы.

Атипичное антипсихотическое средство.

Используется для лечения шизофрении, маниакально-депрессивного психоза. Помогает при галлюцинациях, нарушении мышления и эмоциональных расстройствах.

Подавляет суицидальные наклонности и желание причинять боль другим.

Восстанавливает способность функционировать в повседневной жизни.

Побочные эффекты: сонливость, сухость во рту, повышенное слюноотделение, головокружение или обмороки.

Я уставилась на симптомы. Галлюцинации. Суицидальные наклонности.

Взяла телефон. Отис говорил: «Не лезь в его дела». Но он должен знать.

Поколебавшись, я все же набрала номер Эвана. Послышались гудки, сердце так и колотилось как сумасшедшее. Ответит ли он?

– Да?

– Вам нужно кое-что знать, – как можно более ровным тоном сказала я. – В туфле, которую я держала, была спрятана таблетка клозапина. Когда вы меня позвали, я от неожиданности выронила ее на ковер.

Тишина.

– Ваша жена, должно быть, прятала их там – она могла найти способ не принимать лекарство. Возможно, в других туфлях есть еще.

– Ладно, – сказал он.

– Что ж… Это все.

Я повесила трубку.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

После полудня

С того раза в сарае Эмити я резала себя много раз: это помогало забыть обо всем на свете. Но я никогда не оставляла раны кровоточить надолго.

До этого дня. А теперь я сижу на полу душевой, стиснув колени и прижав к себе руку, но кровь никак не останавливается, она течет и течет, скользя по белым плиткам, у сточного отверстия превращаясь в красную детскую вертушку.

– Миссис Беатрис? – стучится в дверь ведьма с косами. – Время обедать. – Я слышу, как в замочной скважине поворачивается ключ.

– Мне нужно побыть одной! – кричу я громко.

– Хорошо, миссис Беатрис. – Аннунциата знает, что из-за яда, которым они меня пичкают, у меня пищевое расстройство. Мне нужно побыть одной.

Смотри, Беатрис, – шепчет Мария. – Кровь остановилась.

Так и есть: на белых плитках только старые красные потеки. Я включаю прохладную воду и отмываю все начисто. Мой тюремщик проверяет воду на наличие яда, никак не на кровь.

Теперь следующая часть плана, Беатрис. Бюстгальтер. Платье.

Выключив воду и не потрудившись даже взять полотенце, я прохожу в гардеробную, захватив с собой пакет из «Нейман Маркус». Открыв дверцу шкафа, где хранятся мои платья, нажимаю на кнопку, и вешалки начинают кружиться передо мной, точно на завершении показа, когда надо последний раз пройти по подиуму. Они кружатся и кружатся, а затем я снова нажимаю на кнопку, завершая показ. Я выбрала платье.

Платье от Кристиана Диора из голубого шелкового шифона с цветами, плавающими по ткани, точно кувшинки в пруду.

Кувшинки. Водяные лилии. Лили – так назвалась девчонка с портрета, когда выбралась из своей рамы.

Я гепард, я рычу и разрываю платье от Кристиана Диора на части зубами, а потом тру этими кусками порез под мышкой, который снова начинает кровоточить. Окровавленная ткань отправляется в тот же пакет.

Потом я подхожу к ящикам, где лежит аккуратно сложенное белье, и выбираю бюстгальтер из шелка цвета слоновой кости. 75B, размер, который я ношу всегда, кроме определенных дней месяца – тогда я ношу 75С.

Но мне больше не нужно ждать этих дней. Во мне не осталось ничего, кроме яда.

Используя все тот же окровавленный нож, я разрезаю шелковую ткань на части и кладу кусочки в тот же пакет.

Потом возвращаюсь к шкафу с одеждой и срываю с другого платья пластиковый, липнущий к ткани чехол. Завернув в него остатки бюстгальтера и разорванного платья, запихиваю все в пакет. Ведьма и колдун ничего не найдут.

Добудь его чертовы волосы. – Голос Марии звучит теперь как у той женщины из приемной семьи. – Закончи чертов план. Сейчас же, пока еще есть время.

Тут вклинивается голос Рикки:

И оденься! Ты что, совсем мозги растеряла, Бити Джун? Тащи свою тощую задницу к шкафу!

Глава шестнадцатая

Остаток ночи я провела, мучаясь воспоминанием об Эване в комнатах Беатрис. Об этих ледяных глазах и голосе, от которого кровь стыла в жилах.

Если я когда и питала надежду, что он может быть увлечен мной, теперь об этом можно забыть. Я уничтожила все шансы на это. После того возмутительного происшествия он не захочет иметь со мной ничего общего.

Вдруг он выставит меня – а может, это и к лучшему. По крайней мере, не ввяжусь в отношения с кем-то еще хуже предателя Джереми. Возможно, гораздо хуже.

Вот только никаких шансов ввязаться в подобное у меня и не было, верно?

Ведь существовала девушка с именем на букву «Л».

Уже утром я вовсе не удивилась, услышав снаружи рев мотоцикла. Вероятно, он еще злился, и я морально приготовилась к противостоянию. Буду стоять на своем ради Софии. Девочка только начала привязываться ко мне, и мой отъезд сейчас, когда она еще не вполне оправилась от потери матери, может стать для нее сильным ударом. Рочестер может запретить мне все что угодно, но ее я не брошу, по крайней мере пока она не вернется в школу.

Распахиваю дверь, готовясь встретиться с ним и его яростью.

Он ехал без шлема и сейчас поднял защитные очки на лоб, смахивая кудри с лица. Глаза у него уже не были такими черными.

– Вы были правы. В ее туфлях мы с Нунци нашли еще девятнадцать таблеток. С нами был свидетель, адвокат, с которой я не веду никаких дел. Беатрис не принимала лекарства как минимум две недели.

Не может быть. Искорка облегчения.

– Этого было достаточно, чтобы ее симптомы вернулись?

– Да.

– И у нее могли проявиться суицидальные наклонности?

– Определенно.

– А почему полиция не нашла эти таблетки?

– Мой дом никогда не обыскивали, у них не было оснований для ордера. Преступления не было.

– А.

Он так и сидел на мотоцикле.

– Не хотите прокатиться?

– Прокатиться? – изумленно повторила я. – Куда?

– Никуда. Просто прокатиться. Хотя нет, на самом деле я хочу вам кое-что показать.

– И что же?

Эван нетерпеливо фыркнул.

– Сюрприз. Приятный, надеюсь.

– Думала, вы будете сердиться, что я залезла в комнату вашей жены.

– Я просто в ярости. – Но его улыбка говорила об обратном.

И я не смогла устоять. Выскользнув за дверь, я забралась на мотоцикл позади него и обхватила за талию. Мотоцикл сорвался с места.

Мы взлетели вверх по покрытым мхом ступеням на мыс, а затем свернули к утесам, проходя крутые повороты с такой скоростью, что гравий летел из-под колес, и поднимались все выше над лесом. Мотоцикл перепрыгнул через гребень утеса, и только я подумала, что сейчас мы поплывем по бушующему морю далеко внизу, как мы резко остановились. Эван соскочил с мотоцикла, а я слезла следом, слегка пошатываясь, но в полном восторге.

– Было и правда весело.

– Решил, вам понравится.

Мы подошли к краю обрыва, глядя на оставшийся внизу туман и облака, плотным покрывалом укутывающие берег и поблескивающие оранжево-золотым от солнца. Голубизна неба сияла сверху. Линия горного хребта тянулась в обе стороны, и не было слышно ни звука, только свист ветра.

– Это одно из моих любимых мест, – произнес Эван. – Я приезжаю сюда, когда мне нужно ото всех сбежать. Пусть даже на пару минут, но это все меняет.

– Здесь волшебно. – Я распахиваю руки, и свежий легкий ветер охватывает меня. – Вот так, наверное, уметь летать.

– Отчасти. Вам нужно научиться летать. – И уже шепотом он добавил: – Я мог бы вас как-нибудь научить.

Он посмотрел на меня с таким выражением, что сердце пропустило удар. Мне всего-то нужно было сделать шаг к нему, всего один, и я оказалась бы в его объятиях, а потом он меня бы поцеловал, а я его в ответ.

Но перед мысленным взором встало лицо Эвана этой ночью, такое холодное и да, возможно, даже опасное. Я не шевельнулась. А потом он взмахом руки показал, что пора возвращаться, и мы поехали обратно, вниз по обрывистому утесу. Спуск принес новый прилив адреналина. Рочестер свернул, и мы приехали по разбитой дороге сразу к моему коттеджу. Мотоцикл остановился, и я спрыгнула на землю.

– Спасибо, было очень здорово.

Кивнув, Эван нажал на газ и умчался вверх по заросшим мхом ступеням.

Черт-черт-черт.

Я ему не доверяла. Считала, что у него роман с другой женщиной. Сомневалась в его невиновности.

Но отрицать я больше не могла: я начала влюбляться в него, и потребуется вся моя сила воли, чтобы продолжить искать недостающие кусочки правды.

Две ночи спустя разгулялись сильные ветра. Они трясли двери, колотили и стучали по крыше. А следующим утром сосновые ветви летали в воздухе, точно соперничающие ведьмы на метлах.

– В десяти километрах по побережью пожар. С таким порывистым ветром все может превратиться в кромешный ад. Эван вызвался добровольцем и уже отправился с бригадой.

– Это очень опасно?

– Конечно, – хмыкнул Отис. – А почему, думаешь, ему это нравится?

Я собиралась встретиться с Эллой на йоге, но она сообщила, что на шоссе рухнул эвкалипт, перегородив дорогу в Кармел.

– Рядом с моим домом упало дерево, убив старика-соседа, – с придыханием, напряженно добавила она. – Он умер прямо во сне, бедняга.

София не могла попасть ни на занятия, ни на теннис, в отличие от ее друзей, живших поблизости.

– Почему нам обязательно жить черт-те где? – жаловалась она, когда я вызвала ее на ранний урок. А потом, взяв с собой Пилота, мы уселись делать маникюр и педикюр в библиотеке. Когда лак высох, я сыграла на большом пианино фирмы Steinway & Sons два произведения, которые знала наизусть: Für Elise и простенький Czerny étude, а потом мы в четыре руки громко оттарабанили простенькую пьеску вроде «собачьего вальса».

Я обратила внимание, что черная лаковая отделка пианино покрылась пузырями и покоробилась, и решила спросить Софию:

– Здесь когда-нибудь срабатывала система пожаротушения?

– При мне нет. Может, когда уехала в школу. – Раздался звук пришедшего сообщения – у Пейтон закончились занятия. София в ответ отправила фотографии своего маникюра. Эсэмэс стали приходить еще быстрее, в каком-то безумном темпе, и они с Пилотом ушли обратно к ней в комнату.

С наступлением сумерек ветер утих так же быстро, как и поднялся. Вернулся Эван, весь покрытый копотью и сажей. Отис тут же засуетился над ним, а София засы пала его вопросами. Явно вымотанный, Рочестер тем не менее был в приподнятом настроении и повез нас всех есть пиццу в придорожное кафе. Рассказывая о дожде огненных искр и невероятном жаре, ощущавшемся точно стена, он все время искал взглядом мои глаза. Бороться со своими чувствами мне становилось все сложнее.

На следующий день шоссе расчистили – очень удачно, потому что Уэйд с семьей приехали в Монтерей накануне вечером и я как раз собиралась встретиться с ними в обед, так что выехала незадолго до полудня.

Городок мне нравился все больше и больше: местами он сохранил неопрятный, потерявшийся во времени вид: очень легко было представить пропитавшиеся джином забегаловки, где платиновые блондинки непрерывно курили сигареты Tareyton и вели остроумные беседы с мужчинами в шляпах-федорах. Но на ланч с О’Коннорами в такое одиозное заведение мы бы не поехали: с пятилетним ребенком они благоразумно выбрали «Бубба Гамп».

Ресторанчик находился на главной туристической улочке Кэннери-роу. Оставив машину на парковке с космическими ценами, я пошла дальше по набережной, мимо старых фабрик по производству сардин, перестроенных в винные бары, маленьких бутик-отелей и магазинчиков, продающих снаряжение для дайвинга, плюшевых дельфинов и сувенирные носки. В ресторане оказалось просторно и шумно, и я не сразу заметила О’Конноров за столиком с видом на бухту. Уэйд, с недавно отпущенной бородкой, помахал мне, как королева Елизавета, ребром ладони. Рядом с ним сидела Кейко, в элегантном струящемся платье в бежевых и коричневых оттенках, новая геометрическая стрижка ей очень шла. На своем стуле подскакивал Бенни. На сердце потеплело, и я поспешила к ним.

Последовали объятия, возгласы и поцелуи. Подарок для Бенни проделал еще одну заметную брешь в моем счете в банке, но оно того стоило.

– Это же настоящий динозавр! – завопил он и плюхнулся на пол рядом с интерактивной игрушкой. Уэйд помог ему снять упаковку и вставить батарейки, а потом мы, взрослые, устроились за столом.

– Прекрасно выглядишь, Джени! – радостно похвалила Кейко. – А мы боялись, что застанем тебя исхудавшей, с ужасом в глазах.

– Это правда, дорогая, – подтвердил Уэйд. – Выглядишь супер. Прямо расцвела.

Я вспыхнула от удовольствия. Мне в самом деле казалось, что в последнее время старое позолоченное зеркало мне чаще улыбалось.

– Должно быть, это из-за тумана – улучшает цвет лица.

– Что бы то ни было, стоит набрать с собой про запас, – рассмеялась Кейко.

Измотанный официант бросил на стол два огромных глянцевых меню, и мы сделали заказ: попкорн из креветок, макароны с сыром и напитки из тропических фруктов, разноцветные, как леденцы.

– Мы вчера поздно приехали, – сообщила Кейко, – все было в тумане, даже отель терялся в этой дымке, точно замок с привидениями. И мне подумалось: как готично все выглядит! Как раз для Джейн.

– Кстати, о готичном, – вставил Уэйд. – На тебя все еще таращатся привидения по ночам?

Кейко наклонилась ко мне, нахмурившись:

– Да, давай перейдем сразу к делу. У тебя все еще есть чувство, будто за тобой наблюдают?

– Я не хотела вас тревожить, это лишь время от времени бывает, – поспешила успокоить их я и хихикнула. – Все мое гиперактивное воображение.

– Я бы не был так уверен, – возразил Уэйд. – Это может быть покойная миссис Рочестер, преследующая с того света мужа, которому убийство сошло с рук. А ты просто случайно подвернулась.

– Напугай она его до чертиков, я ее винить не стала бы. – Кейко ожесточенно вгрызлась в хлебную палочку. – Да уж. То есть сначала он ее убивает, а теперь собирается еще и счета к рукам прибрать.

– Так вы считаете, именно это и происходит? Он хочет заполучить деньги?

– Однозначно. Моя компания за такими фирмами не следит, но мне стало любопытно, как ты тут живешь, и я выяснила, что он вложил огромную сумму в стартап под названием «Дженовэйшн Технолоджис», компанию, занимающуюся биотехнологиями.

– Биотехнологиями? – оживился Уэйд. – Роботами, что ли?

– Скорее водорослями, – вздохнула я. – Добывают оттуда натуральные химикаты.

– Так ты об этом знаешь? – уточнила Кейко.

– Только основное. Как и тебе, мне было любопытно, и я почитала кое-что в интернете. Но от их профессиональной лексики у меня в глазах рябит. Хотя знаю, что Эван пытается привлечь инвесторов и собрать деньги.

– Да, он проводит раунд размещения ценных бумаг серии С. Ой, прости, еще больше непонятных слов. – Кейко прижала ладонь ко рту, но глаза ее смеялись. – Так или иначе, эта компания, «Дженовэйшн Технолоджис», запатентовала программное обеспечение, у которого просто огромный потенциал, но у них оказались проблемы с выводом его на рынок. Рочестеру грозила потеря всех инвестиций. Но теперь Диллон Сароян собирается вложить в дело около четверти миллиарда долларов.

– Ого, это же уйма денег, – присвистнул Уэйд.

Диллон Сароян. Отис упоминал это имя. Как и адвокат Эвана, Малик Андерсон, на вечеринке в честь праздника.

– А кто он такой?

– Серьезный инвестор, вкладывается в рискованные предприятия, живет в Лос-Анджелесе, – ответила Кейко. – Если Сароян собирается вложить такую сумму, успех «Дженовэйшн Технолоджис» обеспечен. Как и, разумеется, Эвану Рочестеру.

Принесли напитки, и я сделала намеренно большой глоток мангового коктейля. А потом произнесла:

– Кажется, я встречала кого-то из команды Сарояна. Женщину по имени Лаура или, может, Лили?

– Ты имеешь в виду Лилиану Греко?

Звук имени пронзил меня насквозь.

– Вполне возможно. Молодая, с темными волосами, невероятно привлекательная?

Кейко кивнула.

– Одна из ведущих поручителей Сарояна. Настоящая акула, всегда добивается своего. Постоянно мелькает в статьях «Форбс» или «Блумберг» под заголовками вроде «Тридцать успешных женщин до тридцати». И кстати, ведь это она предложила Сарояну вложиться в «Дженовэйшн». Если сделка состоится, она станет партнером.

– А ты ничего не слышала о них с Эваном? – высказала еще одну догадку я. – Ну то есть в личном плане?

– А ты слышала? – подняла брови Кейко.

– Нет, – поспешно ответила я. – Просто она такая симпатичная, вот я и подумала.

– Трудно себе представить. Представляешь, какой конфликт интересов для обоих – для нее это было бы карьерное самоубийство, а он бы рисковал потерять инвестора. – Кейко покачала головой. – Уверена, они оба достаточно умны и слишком амбициозны, чтобы так подставляться.

Перед нами со стуком опустились большие тарелки, и Кейко уговорила Бенни отвлечься от своего динозавра и хоть чуть-чуть поесть с нами. Какое-то время мы были заняты, передавая друг другу блюда и накладывая еду, но потом Уэйд, макнув креветку в соус, продолжил:

– Но ты же так и не поделилась инсайдерской информацией, Джейн! Как считаешь, виновен Рочестер или нет?

– Он мне не признавался, – сосредоточенно накладывая себе еду, отозвалась я. – И, как ты уже успел подчеркнуть, ни на чьи трупы я не натыкалась.

– А я вот не сомневаюсь, что это он убил ее, – заметила Кейко. – И, думаю, он виновен по всем пунктам. У него всегда была репутация жестокого человека, который ни перед чем не остановится.

– Это почему? – удивилась я.

– Он подтасовывал данные, крал патенты. Ходили слухи, что он угрожал кому-то физической расправой. Какой-то парень не хотел продавать ему свое приложение, и вскоре после этого его сбила машина и скрылась. Тогда ему пришлось продать приложение Рочестеру, чтобы оплатить счета за лечение.

– Но это же только слухи! – вырвалось у меня. – Никаких доказательств не было.

Кейко с Уэйдом оба удивленно уставились на меня и обменялись быстрыми взглядами.

– Мне бы не хотелось просто верить слухам, – поспешно добавила я. – Он был очень щедр ко мне.

– И ты никогда не задумывалась почему? – спросил Уэйд.

– Почему он так себя ведет? Тут может быть много причин. Думаю, я действительно смогла помочь Софии, мы добились неплохих успехов. И Отису я тоже помогаю. Уверена, он это оценил.

– И все? Больше ничего?

Я пристально посмотрела на Уэйда.

– А что еще может быть?

Уэйд с Кейко снова обменялись взглядами, и Уэйд пожал плечами:

– Наверное, ничего.

Бенни тем временем выбрался из своего детского кресла и опять бросился к динозавру.

– Уэйд, пора рассказать Джени твои отличные новости, – напомнила Кейко.

– Новости? Погодите, дайте угадаю. Тебе дали новый сериал!

– Ага, – широко улыбнулся Уэйд. – Даже лучше. Я написал сценарий к пилотной серии. История об Эдгаре Аллане По, он наш современник, пишет ужасы и консультирует полицию по особо кровавым делам. И его купил канал FX.

– Вот это да! – воскликнула я. – Просто превосходно! Я жутко рада за тебя! Правда!

– Они были в восторге, – добавила Кейко. – Уверена, скоро запустят в производство.

– Идея отличная, и писателя им удалось заполучить прекрасного, – согласилась я. – Тоже не сомневаюсь, что сериал одобрят.

– И если одобрят, – продолжил Уэйд, – возьму тебя в команду, Джени. Ты снова будешь писать сценарии!

Сердце екнуло в предвкушении и волнении. После стольких лет безрезультатного обивания порогов теперь появился шанс снова писать сценарий… снова поработать с Уэйдом. Но через долю секунды пришла и другая мысль: а этим ли я хочу заниматься всю жизнь?

Для меня сейчас столько всего изменилось.

И уезжать из Торн Блаффса на другой конец страны…

– Думаю, надо подождать, тогда посмотрим, – ответила я.

– Да, ты права, не нужно бежать впереди паровоза и заранее тебя обнадеживать. Но я хотел, чтобы ты знала, потому что, если получится, все закрутится очень быстро.

– И, если придется вернуться раньше, я смогу подыскать тебе местечко, – сообщила Кейко. – Одна из моих сотрудниц, Кристин Холстед, только что купила комнату в кооперативной квартире в Морнингсайд-Хайтс, она часто в разъездах и будет не против соседки. Маленькая свободная комната, но зато своя ванная.

– И если вдруг тебе будет очень нужно, диван у нас тоже раскладывается, – добавил Уэйд.

– Вот уж нет, она спину на этой штуке сломает, – возмутилась Кейко. – У Кристин ей будет гораздо лучше.

Бенни пытался привлечь наше внимание: он хотел, чтобы динозавр начал ходить и говорить, так что Уэйд опустился на пол рядом с ним. Кейко стала рассказывать об игровой школе Монтессори, куда Бенни пойдет осенью, а когда за стол вернулся Уэйд, мы погрузились в воспоминания о «Темной Карлотте» и наших общих знакомых.

При прощании на набережной тоже были поцелуи и объятия, а потом Кейко отвела меня в сторонку.

– Джени, а теперь серьезно. Я хочу, чтобы ты мне честно сказала: между вами с Рочестером что-то есть?

– Нет.

– Хорошо. Надеюсь, так и будет. Да, он богат и весьма привлекателен, и, может быть, сложно устоять, но я действительно считаю его опасным человеком. Если поддаться чувству и эндорфинам, то потом вообще разум потерять можно.

– Тебе не о чем беспокоиться. Не думаю, что я в его вкусе. Особенно теперь, когда он может получить такое состояние.

Кейко только фыркнула:

– Это он не в твоем вкусе.

Она снова обняла меня, и все трое уехали. В груди кольнуло: я уже по ним скучала. А потом я развернулась в обратном направлении и, пройдясь по набережной, дошла до затененной скамейки, где можно было разглядеть экран телефона.

Набрав в поиске «Лилиана Греко», я нажала на первую же ссылку, оказавшуюся статьей в «Форчун»: «Восходящая звезда венчурного капитала: в свои двадцать девять Лилиана Греко со скоростью ракеты мчится к статусу партнера в „Сароян Кэпитал“».

И фотография: молодая женщина необыкновенной красоты с по-мальчишески короткой стрижкой шоколадных волос и темными миндалевидными глазами. Бледное овальное лицо наклонено с ноткой надменности.

Желудок сжался.

Точно она. Та женщина на празднике у Эвана.

Я пролистала статью: окончила Принстонский университет, степень магистра получила в Уортоне и быстро добилась успеха в онлайн-компании под названием «Лучшая Невеста», что-то вроде Airbnb, только для аренды не квартир, а площадок для свадеб: там можно было предложить свои сады и дома для проведения свадеб. На следующий год его купил тот же Airbnb за семнадцать миллионов, из которых Лилиане досталась приличная часть. А потом она присоединилась к гигантской венчурной корпорации «Сароян Кэпитал».

Я вбила новый поиск: «Лилиана Греко и Эван Рочестер».

Несколько страниц результатов об участии «Сароян Кэпитал» в инвестициях раунда С в биотехнологический стартап «Дженовэйшн Технолоджис». Имя Лилианы часто мелькало в статьях, пусть и не явно – если б я внимательнее читала их, то увидела бы раньше.

Я стала листать дальше и где-то через семь страниц нашла статью на другую тему, под заголовком «Храбрые нувориши», от марта прошлого года.

Пресс-релиз о биткойн-конференции в Монреале. Было двадцать с чем-то участников, один из них – Эван Рочестер, а другая – Лилиана Греко.

Почти за год до того, как Эван заключил сделку с «Сароян Кэпитал».

И всего за несколько недель до того, как Беатрис Рочестер оказалась в психиатрической клинике.

И это означает…

Может, и ничего.

Я кликнула на страницу Лилианы на сайте компании и увеличила фотографию. Снова то чувство, когда я увидела ее: почему же она показалась такой знакомой?

И тут меня осенило: Модильяни!

Эти волосы, лебединая шея. Высокие скулы, овальное лицо – она была очень похожа на разрезанный портрет Модильяни в башне.

Сердце забилось чаще.

Это же не может быть просто совпадение?

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

После полудня

Я все еще в своей спальне, одеваюсь очень быстро. Натягиваю большую красную толстовку с капюшоном и знаком футбольной команды Сан-Франциско на спине, «49ers». Серые штаны, складками собравшиеся на талии, и пара коричневых ботинок, слишком больших даже для моих ног.

Подхватив пакет «Нейман Маркус», я кладу поверх вещей журнал Vogue и выхожу в коридор, где все это время ждет Аннунциата. Нахмурившись, она оглядывает мой наряд, но я быстро прохожу мимо нее и спускаюсь по лестнице, прислушиваясь, – но голоса моего тюремщика не слышно.

Аннунциата идет прямо за мной, всю дорогу до Морской комнаты.

– Вы хотите пообедать здесь, миссис Беатрис?

Его волосы, Беатрис, – напоминает мне Мария, и ее голос сейчас звучит мягко и успокаивающе. – Тебе нужны его волосы.

Я заставляю себя произнести вслух:

– Где мой муж?

– Не знаю, сеньора. Хотите, чтобы я его нашла?

– Да.

Она уходит, а я сажусь в свой белый шезлонг, покусывая ногти. Мой тюремщик каждую неделю посылает ко мне женщину, чтобы подстригать их, но они чуть-чуть отросли, и я кусаю их, пока они не становятся острыми и зазубренными.

– Беат, почему на тебе моя одежда? – В дверях появился мой тюремщик с подносом еды и сейчас смотрит на меня черным, как сама ночь, взглядом.

Я ничего не говорю. Сердце бьется быстрее.

– Тебе в ней удобно? Хорошо, но к ужину тебе придется переодеться. Мы едем в «Сьерра-Мар», помнишь? – На подносе у него в руках черные японские узоры. – Отис позвал Кендру, она придет к четырем, поможет тебе одеться. Она же всегда тебе нравилась, да?

Я вижу, что он задумал: хочет, чтобы я поверила, будто он добрый и заботливый. Чтобы скрыть свои истинные намерения. Я по-прежнему молчу.

– Нунци сказала, ты меня искала?

– Не знаю, – говорю я.

– Ладно. Скажешь, когда вспомнишь.

Он думает, что я проглотила ядовитую таблетку посильнее обычной и теперь ничего не могу вспомнить.

Даже ее голос. Голос девчонки Лили в его мобильном телефоне.

Он продолжает говорить:

– Отису пришлось уехать, но он приготовил твой любимый крабовый салат.

Он думает, я не знаю. Думает, я не видела нашего повара, который уехал на «Лэнд-Крузере» совсем недавно. И что я не знаю о том, что девчонка вернулась в свою раму.

На моем лице не отражается никаких эмоций. Я идеальный манекен.

Мой тюремщик ставит поднос на столик рядом со мной. Там нет ни ножа, ни настоящей вилки – только пластиковая. На белой тарелке лежит совсем небольшая порция бело-розового крабового салата на листьях молодого шпината, рядом стоит банка моей любимой газировки.

– Нунци положила так мало, потому что мы сегодня рано ужинаем. Столик заказан на пять тридцать, помнишь? Газировку тебе оставить или хочешь лимонада? Или минеральной воды?

Я обхватываю запотевшую жестяную банку ладонью.

– Что ж, значит, газировку. – Мой тюремщик опускает взгляд и замечает пакет из «Неймана Маркуса» с журналом Vogue сверху.

– Ты снова читаешь про моду? Беатрис, это же замечательно! Интересуешься тем, что происходит в твоей сфере.

Он наклоняется взять журнал, и я быстро, точно кошка, вскакиваю на ноги. Он озадаченно сморит на меня. Делаю шаг, касаюсь его кучерявых волос и чувствую, как он тут же напряженно замирает: теперь он не выносит, когда я до него дотрагиваюсь.

Он хочет, чтобы ты умерла, – шепчет Мария Магдалина.

Я запускаю пальцы ему в волосы и с силой провожу обкусанными ногтями по коже головы.

– Эй, какого черта!

Он хватает меня за запястья и силой сажает обратно в шезлонг. Маска доброты пропала.

– Просто садись и ешь.

Он хочет, чтобы ты умерла, – шелестят голоса все вместе. – Он собирается убить тебя. Ты не можешь этого допустить, Беатрис. Заставь его заплатить.

Я сжимаю пальцы в кулаки, так крепко, чтобы он не увидел, что я там прячу. У дверей маячит Аннунциата.

– Скажи ей уйти, – требую я.

– Она подождет, пока ты не поешь.

Мой голос становится выше, громче, срываясь на визг.

– Я не хочу, чтобы она смотрела, как я ем! Скажи ей уйти, сейчас же!

– Ладно, ладно. – Он говорит с Аннунциатой на их тайном ведьминском языке, а потом снова поворачивается ко мне: – Беатрис, если тебе что-нибудь понадобится, позвони по внутреннему телефону. – И он уводит ведьму с косами из Морской комнаты.

Я разжимаю ладони: мне удалось вырвать несколько волосков, а под ногтями у меня остались частички кожи.

Лезу в пакет и достаю кусочки платья от Кристиана Диора, стряхиваю туда волосы. Затем ножом вычищаю ногти и снова все прячу под журналом Vogue.

Подобрав пакет, я как можно незаметнее пробираюсь наружу и иду так быстро, как только могу в этих слишком больших коричневых ботинках. Дышать тяжело. Если Гектор меня поймает, то доложит моему тюремщику, и он найдет меня прежде, чем я успею выполнить план.

Мне очень, очень страшно.

Глава семнадцатая

Всю следующую неделю я вижу Эвана очень редко. Один раз мы столкнулись на короткой прогулке с собаками. Эван выглядел измученным и говорил так, будто его мысли витали где-то еще. А потом мы только перебросились парой фраз перед гаражом, когда он собирался уезжать либо в Лос-Анджелес, на встречу с Диллоном Сарояном, либо в его собственный офис в Лос-Гатосе.

А Лос-Гатос рядом с Сан-Франциско, крутилось в голове.

Там, где живет Лилиана Греко.

Я с маниакальным упрямством продолжала искать статьи о ней. Лилиана Греко была образованна, успешна и безоговорочно прекрасна. Хотя не настолько, как Беатрис. У Лилианы красота была более тяжелой. Как твердая валюта, подумалось мне, золото или серебро. Что-то ценное, что можно продать.

Или мне просто хотелось так думать.

А потом я кое-что заметила: начиная с июня прошлого года на всех фотографиях она была или с высоким воротником, или в шарфе, как тот, что был на ней тем вечером на пляже, – в чем-то прикрывающем уродливый шрам от ожога. До прошлого июня она гордо выставляла напоказ свою лебединую шею, отдавая предпочтение обтягивающим топам с квадратным вырезом или пиджакам с глубоким треугольным вырезом.

Конференция о биткойнах, на которой они с Эваном оба были, состоялась в марте прошлого года, а Беатрис забрали в больницу всего месяц спустя, в конце апреля. Мне не удалось найти ни одной фотографии Лилианы в мае.

А потом в июне она уже была в шарфах и безвкусных свитерах с высоким горлом.

Есть ли здесь связь?

Мне обязательно нужно еще раз взглянуть на тот портрет Модильяни и убедиться, что Лилиана действительно на него похожа – и что разрезы в самом деле напоминают отрывистый почерк Беатрис, которым она царапала что-то на полях книги.

Нужно снова пойти в башню, даже рискуя попасться вездесущим Сандовалам.

Наконец мне представилась такая возможность. Мы с Софией только что закончили урок: она перевела последние главы «Маленького принца» и шмыгала носом.

– Я не знала, что он умирает. В школе мы не дошли до конца.

– Но его тело же исчезло, – подбодрила ее я. – Так что вполне возможно, что он не умер, а вернулся на свой астероид.

Она закатила глаза. Ее мама из Африки так и не вернулась. И, в отличие от меня, ей ни к чему было воображать, что мертвые могут оказаться очень даже живыми.

По внутренней связи раздался голос Отиса:

– Джейн? Можешь подойти, когда закончите?

София тут же вскочила на ноги.

– Ты прекрасно справилась с переводом, София, – похвалила ее я.

Девочка засияла, а потом умчалась вверх по ступенькам.

Собрав свои вещи, я прошла в кухню. Отис точил нож для разделки мяса с мастерством наемного убийцы. На разделочной доске поблескивал влагой свежий лосось, а от запаха из духовки – м-м-м, шоколад! – у меня потекли слюнки.

– Что случилось? – спросила я.

– Эван в Лос-Гатосе, но собирается вернуться вместе с Маликом Андерсоном и другим адвокатом. Так что приходится в последний момент готовить ужин на троих. – Он поднял голову лосося с остекленевшими глазами и вонзил нож за жабрами. – Слушай. Те детективы были здесь сегодня. Ну те, что допрашивали меня раньше.

– И чего они хотели?

– Понятия не имею. Собирались поговорить с Эваном, но его не было. Но почему сейчас? Они с декабря сюда не совались!

– Может, ерунда. Какая-нибудь формальность.

Отис начал нарезать лосося, нож умело скользил в его руках.

– Может, и так. Но что, если они решат допросить меня снова?

– И что тогда?

Отис не отрывал глаз от своей работы.

– Ну… возможно, есть кое-что, о чем я тебе не рассказал.

У меня сердце ушло в пятки.

– Черт, Отис! И что же?

– Меня уже арестовывали раньше.

– Когда? – Я недоверчиво уставилась на него.

Он шлепнул разделанное филе на тарелку и тяжело вздохнул.

– Это было еще в Нью-Йорке, в «Клаун», сразу после твоего ухода. Помнишь ту бейсбольную биту, которую я держал под стойкой?

Еще бы не помнить, бита марки Louisville Slugger, он периодически доставал ее, когда кто-нибудь перебирал.

– Помню, и что же ты сделал?

Ребром ладони Отис поправил очки на переносице.

– Там был один парень, который приставал к девчонке, так что я достал биту, просто пригрозить ему. Но он набросился на меня, здоровенный такой, и я замахнулся на него, но попал по голове. Как тут промахнуться, огромная, как валун. Он упал, и потом… может, я ударил его снова, в плечо, потому что был на взводе, кто-то вызвал копов, и меня арестовали.

– Черт, Отис! И тебя посадили?

– Только на ночь, с тем парнем вроде все в порядке было. Да его танком переехать можно, и ничего не случится. Мне разрешили заявить о признании вины в административном правонарушении, и я получил полгода условно. Но это есть в моем личном деле, и те детективы знают об этом. – Перевернув лосося, он принялся нарезать вторую часть.

– Ну, если они все же решат тебя допросить, в этот раз придется сказать правду. О том, что ты не все время провел в том баре в Сан-Франциско. Все пройдет хорошо, я уверена.

– Ты же сможешь за меня поручиться? Сказать им, что я никогда никому не причинял вреда?

– А это правда?

– Ну конечно! – с негодованием воскликнул он.

– Тогда я, конечно, тебя поддержу, – кивнула я. – Мы семья. Ты же это знаешь.

Пикнул таймер, и Отис, подойдя к духовке, вынул целый противень бискотти и проткнул зубочисткой одно печенье.

– Эвану я тоже не говорил, – добавил он. – Узнай он, тотчас бы меня выставил. Ему нельзя давать повода придраться, как и позволять преступникам работать на себя.

– Отис, ты не преступник. Ты просто ошибся. И тебя же не посадили.

– И все же. – Он начал перекладывать печенья на черный лакированный поднос.

– Слушай, Отис, – помедлив, окликнула его я. – А у Эвана когда-нибудь был портрет кисти Модильяни?

– Модильяни?

– Да, французского художника 1920-х…

– Я знаю, кто это. Почему ты спрашиваешь?

– Просто так. Слышала, что у него был один портрет, вот и все.

И снова этот миг промедления, говорить ли мне всю правду или нет.

– Да, когда-то у него была картина. – Отис отвернулся, вытирая руки о фартук. – Джени, если я тебе кое-что расскажу, обещаешь хранить это в секрете?

– Еще один секрет?

– Это очень важно. Это о том дне, когда утонула Беатрис. Тогда случилось еще кое-что, о чем я копам тоже не рассказал.

Вот черт! Внутренний голос уже просто вопил.

– И что же?

– В то утро Эван попросил меня отвезти кое-что в Сан-Хосе. Сказал, что это нужно держать в строжайшем секрете. И я повез портрет кисти Модильяни. Они с Гектором упаковали его в деревянный ящик и положили в «Лэнд-Крузер», и я отвез его на гигантский склад без окон, за высокими воротами и с кучей охранников. Они забрали ящик, а я вернулся в Сан-Франциско, как и сказал.

– Портрет был весь изрезан? Он выглядел так, словно кто-то кромсал его ножом или чем-то острым?

– Чего? Нет. Картина как картина. Там была девушка с темными волосами, короткой стрижкой и, ну ты знаешь, такой длинной шеей.

– Ты об этом говорил? Когда сказал, что Эван заставляет людей делать то, что им не хочется?

Он пожал плечами.

– Я решил, что это может быть что-то противозаконное, иначе почему надо хранить все в секрете? А потом в тот же день утонула Беатрис. – Он бросил взгляд на часы. – Они приедут к семи часам, а я еще обещал приготовить Софии асаи боул с фруктами. Мне пора пошевеливаться. Клянешься, что не расскажешь Эвану?

– Клянусь.

– Хорошо. Вот, возьми пару печенек, шоколадные с фундуком.

Я подхватила пару бискотти и, перебросив сумку через плечо, вышла. Тяжелый туман уже наползал на дорогу, и молочные завитки сплетались в матовую вуаль. Пикап Гектора с трудом можно было различить на парковке, да и сам он напоминал призрака за рулем.

Второй призрак, Аннунциата, скользил по тропинке, ведущей к офису, и, дойдя до машины, сел рядом. Завелся мотор.

Сегодня они уехали раньше, и у меня мелькнула мысль: еще достаточно светло, можно сбегать в башню. Как раз успею туда и обратно до приезда Эвана с гостями.

Подождав, пока пикап не скроется вдали и не стихнет шум, и дожевав печенье, я, опасаясь растерять решимость, открыла среднюю дверь гаража. Забралась в «Лэнд-Крузер», выехала и направилась вниз по разбитой дороге.

Сердце обосновалось в пятках. Машина подскакивала и тряслась на разбитом асфальте. А что, если я проколю шину? Или ось сломается? Чем дальше я отъезжала от особняка, тем гуще становился туман. И за каждым поворотом я боялась увидеть пикап Гектора. Если он мог появляться из ниоткуда, почему его машина не смогла бы?

Минут через двенадцать показался силуэт башни. Туман придавал ей еще более зловещий вид, точно от здания остались одни руины: половина осыпалась, а другая часть торчала зубцами обвалившихся камней. Я подъехала ближе.

Это не иллюзия! Башня действительно оказалась наполовину разрушена. Похоже, ураганные ветра изрядно постарались.

Выбравшись из машины, я подошла к тому, что прежде было башней. Остов стонал и покачивался на ветру, будто в любой момент мог окончательно рухнуть прямо в пасмурный океан, бушующий в бухте внизу. Тяжелая деревянная дверь еще держалась на петлях и сейчас скрипела, открываясь и закрываясь. У меня появилось ощущение, будто я ребенок и читаю страшилку – то же самое чувство ужаса и восторга одновременно. Я осторожно сделала несколько шагов вперед. Дверь снова скрипнула, и я почти приготовилась увидеть призрачную белую фигуру внутри.

Но там никого и ничего не было. Вся мебель, распятия и святые исчезли. Внутри было пусто, не считая винтовой лестницы, заканчивающейся в воздухе и покачивающейся на ветру.

Изуродованный портрет тоже исчез.

И наконец я заметила небольшую машину у разрушенной стены, с длинным вытянутым ковшом, вгрызшимся в остатки каменной кладки. То есть это не ветер постарался. Башню разрушили специально – но почему? Из-за меня?

Я посветила в дверной проем фонариком в телефоне, проверить, осталось ли что-нибудь в комнате. Один из чертежей Джаспера Маллоя висел, прикрепленный к стене. Башня неожиданно снова издала мучительный стон, и я, бросившись к стене, сорвала с гвоздя листок бумаги и выскочила обратно, к своей машине. Запрыгнув на сиденье, завела мотор – и тут в лобовое стекло влетел камень. Я дернулась от неожиданности: здесь кто-то был. Прятался в густой листве. Кто-то, кто следил за мной. И хотел, чтобы я уехала.

Со всей силой нажав на педаль газа, я помчалась прочь. Вслед за мной из темного леса летел крик – тот жуткий потусторонний крик неизвестной птицы или существа. Меня пробрал леденящий ужас. Назад я не оборачивалась.

До особняка я добралась раньше Эвана и его гостей, поставила машину в гараж, схватила вещи, чертеж и поспешила к себе в коттедж.

Там я снова пододвинула шкаф к стеклянным дверям, а сверху навалила книг, обуви и тарелок, чтобы он был потяжелее.

Налив себе бокал вина из последней бутылки по скидке, я наконец смогла выдохнуть.

Неужели я испугаюсь каких-то руин? Камень, прилетевший в стекло, – просто подхваченный ветром желудь, ничего серьезного. А тот крик – какое-то животное из леса, иногда ночующее и у моего коттеджа. Ничего зловещего или сверхъестественного.

Вместе с рациональными чувствами появилось и разочарование. Мне больше не удастся снова рассмотреть потрет. Отис сказал, что он отвез его в охраняемое место в утро, когда Беатрис утонула, и тогда никаких порезов еще не было.

Получается, это не могла быть Беатрис. Разве что она не утонула. Была жива и пряталась в башне. Она порезала картину потом, когда Эван забрал ее из хранилища.

И она пряталась там все это время?

Я разгладила на столе лист бумаги: весь план поместья Торн Блаффс, с экстерьером, чертежами комнат, потемневший от времени и весь в пятнах плесени. Особняк и гостевой дом удавалось разглядеть с трудом, мой коттедж сохранился получше. Позади него виднелся какой-то странный символ – небольшой круг со спиралью внутри, напоминающий знак ведьм, из тех, что рисовали на амбарах в голландской части Пенсильвании. Так это же тот люк! И ведущая вниз винтовая лестница. Тайный ход Джаспера Маллоя.

Я пригляделась к чертежу башни, настолько заплесневевшему, что едва разобрала границы двух этажей – один из которых так и не был достроен. На нижнем этаже виднелся такой же символ со спиралью, но без круга – винтовая лестница, ведущая в никуда. На этаж, который так и не построили.

Никаких тайных ходов или проходов, никакой комнаты, где могла бы спрятаться Беатрис без опасений быть обнаруженной. А иначе ей просто не удалось бы выжить и пережить зиму в лесу.

Просто невозможно.

Нет, она точно умерла к тому моменту, когда кто-то располосовал портрет. Но если это не Беатрис, то кто?

Я включила музыку. Танцевальная подборка хитов окончательно прогнала страх. Как же мне не хватало кого-то, с кем можно было бы обо всем этом поговорить!

Отис слишком много от меня скрывал. Уэйд с Кейко будут настаивать, чтобы я немедленно уехала. Я подумала об Элле Махмед, но она была не прочь посплетничать и к тому же знала Рика Мак-Адамса и вполне могла обронить что-то при разговоре.

Придется искать ответы самой.

Глава восемнадцатая

Пронзительный звонок телефона выдернул меня из сна. Старый аппарат, работающий с перебоями, решил вдруг ожить. Уже было довольно поздно, почти час ночи, и я встревоженно взяла трубку:

– Отис?

– Это я, – раздался в ответ тихий голос Эвана. – Вы одеты?

– Нет. Я спала, – после пары секунд замешательства ответила я. – Почему вы звоните на этот телефон?

– С вашим мобильным связи нет. Мне нужно, чтобы вы пришли ко мне в офис.

– Сейчас? Зачем?

– Пожалуйста, Джейн. Вы мне нужны. Вы все поймете, когда придете.

Настойчивость, с которой он говорил, только усилила мою тревогу.

– Ладно, сейчас оденусь.

На экране смартфона действительно мигала всего одна полоска сети, и дешевый усилитель никак не исправил ситуацию. Натянув толстый свитер и джинсы, я наскоро расчесала успевшие спутаться волосы и вышла, старательно заперев за собой дверь.

Туман совершенно рассеялся. Луна тонким золотистым ломтиком поблескивала где-то высоко в темном небе, а шуршащий в кронах высоких сосен ветер напоминал шум машин на автостраде. В тусклом свете грунтовых светильников я добралась до парковки, где перед гаражом до сих пор стояла машина. Неужели Малик Андерсон еще не уехал?

Но это был внедорожник, а не «Порше» Малика. «Рэндж-Ровер», черный, а может, синий.

Меня вдруг охватило беспокойство.

Дойдя по темной тропинке до офиса, я обнаружила, что дверь приоткрыта, а изнутри льется слабый свет. Минни и Микки, припав к земле, низко рычали, не отрывая взгляда от чего-то внутри комнаты, и даже не обратили на меня внимания. Я вошла внутрь.

– Джейн. – Из теней в дальнем конце комнаты появился Эван.

Я охнула: на белой рубашке алели пятна крови.

– Вы ранены!

– Нет, не он, – донесся слабый голос сбоку.

Повернув голову к трем плоским мониторам в другом конце комнаты, транслирующим сводки по финансам, где чьи-то лица что-то тихо бормотали под бесконечные котировки акций, я увидела скорчившегося на кушетке Рика Мак-Адамса.

Я снова ахнула.

Лицо его превратилось в окровавленную маску, пиджак, штаны и обувь – все было в темных багровых пятнах. Прижатое к голове полотенце тоже пропиталось насквозь. Я не могла отвести от него глаз. Эван схватил меня за руку:

– Он говорит, что знает вас. Это правда?

Вздрогнув, я наконец посмотрела на Эвана.

– Виделись как-то раз. Что произошло?

– Когда вы встретились?

– Месяц назад. Он узнал «Ауди» и поехал за мной.

– Почему вы мне не рассказали?

– А с чего мне было рассказывать? – Я снова посмотрела на Рика. – Ему нужно в больницу.

– Как больно. Я здорово облажался, – произнес Рик. – Сказал ему позвонить вам. Вы будете свидетелем.

– Ей придется быть свидетелем, – ответил Эван, а потом обратился ко мне: – Он пробрался на частную территорию, нарушив судебный запрет. За ним погнались собаки, он оступился, упал и разбил голову.

– Ложь, – пробормотал Рик.

– Когда я его нашел, он был в отключке. Я погрузил его в машину и привез сюда. «Скорую» вызывать он отказывается.

– На вид он серьезно ранен. – Высвободившись, я подошла к Рику. Роскошные светлые волосы слиплись и потемнели, корни поблескивали от сочившейся из ран на голове крови, а кончики покрывала засохшая корка. – Ему немедленно нужно в больницу.

– Нет, – возразил Рик. – Никакой «скорой». Отвезите меня сами. – Отняв полотенце, он тут же приложил его обратно. – Черт, я умру от потери крови…

– Не умрешь, – возразил Эван. – От ран на голове всегда много крови, но все не так страшно. – Развернувшись, он прошел в другую комнату и появился с новым полотенцем. – Прижми покрепче. Я отвезу тебя в больницу.

Рик сменил багряное полотенце на чистое и с видимым усилием сел.

– Я не сяду в одну машину с тобой, – возразил он. – Она меня отвезет.

– Нет. – Эван сделал шаг ко мне, будто из желания загородить. – Я не позволю втянуть ее.

Втянуть меня во что?

– Или меня везет она, или сделка отменяется.

– В таком случае она отменяется, – низким, опасным голосом отрезал Эван. – Я звоню парамедикам, они известят полицию, и мы оба рискнем – и посмотрим, кто выиграет.

Рик что-то неслышно пробормотал.

Вдруг я обратила внимание на совершенно обычные звуки офиса вокруг: звонок телефона даже в такое время, звуки приходящих сообщений в компьютере, приглушенные голоса дикторов в телевизоре. Мигающий свет придавал обстановке какой-то ненатуральный вид, точно из черно-белого кони.

– Все в порядке, я его отвезу, – решила я.

– Я не могу вам этого позволить, – отрезал Эван.

– Это не ваше решение. А мое. – Я обернулась к Рику. Прижимая к голове полотенце, он, пошатываясь, поднялся на ноги. В пару широких шагов Эван оказался рядом, поддерживая его.

– Пункт неотложной помощи есть в Пасифик-Гроув, – сказал мне Эван. – Берите его машину. Я поеду следом.

– Никаких карманных докторов, – возразил Рик. – В Монтерее есть нормальная больница. И никаких преследований. – С помощью Эвана он двинулся к двери, а потом отпрянул: – А собаки?

– Они не бросятся, видя меня рядом.

Я вышла за ними следом. Овчарки вскочили, яростно лая.

– Тихо! – прикрикнул Эван, и они тут же смолкли, продолжая, впрочем, угрожающе рычать.

Эван рывком распахнул дверцу «Рэндж-Ровера», и Рик тяжело рухнул на сиденье.

– Ты упал у себя. Это ясно?

– Я понял. Я же сказал, что так и сделаю.

Эван повернулся ко мне:

– Вы уверены, что справитесь?

– Да. Ему нужна помощь.

– Послушайте, – уже более мягким тоном продолжил Эван, – если ему станет хуже, останавливайтесь и вызывайте «скорую». Если нет, оставьте его машину у больницы, я пошлю водителя забрать вас.

– Я сделаю все, что посчитаю необходимым. – Забравшись на водительское место, я завела двигатель.

– Вам надо на шоссе 1 до съезда на Пеббл-Бич, больница прямо за ним, там будет знак. Езжайте быстрее, боль просто невыносимая.

Выехав от особняка на петляющую лесную дорогу, я безуспешно пыталась проглотить ком в горле. Желудок свело. Рик стонал на каждой трещине и ямке в асфальте. Мы только доехали до середины первого крутого поворота, когда он неожиданно потребовал:

– Остановитесь!

– Что такое? Вернуться? – ударив по тормозам, не поняла я.

– Нет. Туда я не вернусь. Тут все и случилось. Тут он напал на меня. – Рик указал на лес. – Я видел его. Белая рубашка, фонарь – там была тропа, и я пошел за ним.

– В одиночку, в темноту?

– У меня был фонарик в телефоне, ясно? Я недалеко прошел, вон там есть крест. Красный крест на могильном холме. У него здесь тайная могила.

Я с сомнением покосилась на него.

– Он не хотел, чтобы я увидел, подобрался сзади и ударил меня. – Рик снова застонал. – Дьявол, как же больно. Езжайте дальше.

Всю дорогу до автострады он молчал, а потом, когда машина выбралась на более ровную поверхность, немного оживился и даже сел прямее.

– Что вы вообще так поздно делали в поместье?

– Осматривался. Это огромная дикая территория, улики могут быть где угодно. Раньше нельзя было, иначе этот чокнутый Гектор меня бы нашел.

– И как вы забрались внутрь?

– У меня свои способы, – уклончиво ответил он. – У меня есть право находиться здесь. Половина всего принадлежит моей сестре. Совместно нажитое имущество, таков закон в Калифорнии. Все делится пополам. – Он опустил козырек от солнца и, приподняв полотенце, посмотрел во встроенное зеркало: – Выглядит хреново. Езжайте быстрее.

Я нажала на газ. Все, что он говорил, звучало сомнительно, но, может, я смогу вытянуть из него еще что-нибудь.

– Вам нужно кое-что знать, – начала я. – Ваша сестра перестала принимать лекарства: она их не глотала, а прятала в туфлях. От этого у нее могли снова проявиться суицидальные наклонности.

– Это он вам сказал?

– Я сама нашла таблетку в ее туфле. Клозапин.

– И что же вы делали с ее туфлями?

– Рылась в ее гардеробной, – напрямую ответила я. – А потом Эван с Аннунциатой нашли еще таблетки, и у них есть беспристрастный свидетель, присутствовавший при обыске.

– И откуда вы знаете, что он не сам подложил их туда, до убийства? В качестве алиби.

Я помедлила. Наверняка я этого не знала.

Рик хрипло рассмеялся:

– У него на все готов ответ. Он же психопат, а они в этом мастера.

– Что, повышаете его с социопата?

Он качнул головой:

– Насмехайтесь, если хотите, но вы понятия не имеете, какой он на самом деле. Думаете, моя сестра была первой?

– Что вы имеете в виду? – настороженно уточнила я.

– Его родители. Знаете о них?

– Они погибли в авиакатастрофе, когда он был в колледже.

– Нет. Начались весенние каникулы, и он был с ними, в Перу. И он тоже должен был лететь на том самолете. Они пропали, а он получил деньги. Знакомо, не так ли?

У меня внутри все похолодело.

– В жизни может быть больше чем одна трагедия.

– Ага. Ему просто чертовски, хронически не везет.

– Это вы ходили около башни раньше, до темноты? – помолчав какое-то время, решила спросить я.

– Нет. Говорил же, я только вошел, как он ударил меня.

– А раньше? По ночам вы там бродили? Может, у коттеджа?

– Я больше не хочу говорить. Боль адская. – Он скорчился на сиденье и замолчал.

Примерно полчаса спустя показался съезд на Пасифик-Гроув/Пеббл-Бич, и я свернула по указателю. Знак привел меня на узкую дорогу, но тут Рик издал звук, напоминающий предсмертный хрип, и я обеспокоенно повернулась. По его лицу текла кровь. Веки дрогнули, и глаза медленно закатились, оставляя видимыми только белки, и мужчина, потеряв сознание, уткнулся в окно дверцы.

– Рик! – охнула я.

Впереди уже потянулись белые здания больничного комплекса. Я, затормозив у пункта неотложной помощи и выпрыгнув из машины, начала звать на помощь. Тут же появился санитар с каталкой, за ним второй. К моему облегчению, Рик уже немного пришел в себя.

– Держись, приятель. – Первый санитар помог ему опуститься на каталку. – Раны на голове всегда сильно кровоточат. Доктора тебя быстро подлатают.

– Мне остаться? – спросила я Рика.

– Нет. Уходите.

Припарковав его машину на парковке для посетителей, я вернулась к больнице, отдать ему ключи. Санитары как раз завозили каталку внутрь. Он слабо усмехнулся и указал в угол здания:

– Улыбнитесь. Вас снимают.

Я подняла голову: там действительно мигала красным огоньком камера слежения. И что?

Его увезли в приемный покой, и я вышла наружу. Позади здания надрывалась сиренами «скорая». А что, если б Рик был серьезно ранен и умер бы по дороге? Сердце колотилось как сумасшедшее.

Я уже вытащила телефон, но тут к тротуару подъехал черный внедорожник и водитель произнес мое имя. Спрыгнув на асфальт, он открыл для меня пассажирскую дверцу, и я устроилась на роскошном сиденье.

Руки и свитер у меня были в крови, и меня передернуло. Вытащив из дверцы бутылку воды и пакетик бумажных салфеток, я как можно тщательнее отчистила руки и одежду.

Видимо, потом я задремала, потому что по ощущениям уже через несколько минут мы свернули к Торн Блаффсу. На темной парковке перед особняком мерцал огонек – сигарета. Эван нервно мерил площадку шагами, а при виде нас затушил сигарету каблуком и распахнул мою дверцу.

– Вы в порядке?

– В порядке.

Он коротко переговорил с водителем, и внедорожник уехал. Тогда Эван снова обернулся ко мне:

– У меня есть друг доктор, он позвонил в больницу. Там сказали, у Мак-Адамса сотрясение. Угрозы для жизни нет, но вы были правы. Нужно было сразу вызвать сюда «скорую». И никоим образом не вовлекать вас в это.

– Что за сделку вы обсуждали? – спросила я. – Почему он согласился сказать, что упал дома?

– В прошлом году его лишили лицензии адвоката во Флориде за попытку подкупить судью. Он не хотел, чтобы его поймали на чужой территории, учитывая запрет суда.

– Что за запрет?

– Вслед за курьерами и службой доставки он проникал сюда, пока меня не было, и шнырял здесь, разнюхивал, донимал моих сотрудников. Не знаю, как он пробрался сегодня, но намерен выяснить.

– Тогда почему вы решили прикрыть его сейчас?

– Меня подозревают в убийстве жены. И если б ее брата нашли в крови у меня на кушетке, это лишь усложнило бы ситуацию.

– Это вы напали на Рика? – внимательно глядя на него, спросила я.

– Нет. Я был в зале, читал документы. Фэрфакс принес мне пиво за полчаса до этого, можете сами спросить. И зачем мне на него нападать? Его обнаружили собаки, загнали в угол. Если б он не разбил голову, я бы вызвал полицию.

– Он сказал, там в лесу есть могила с красным крестом. И вы не хотели, чтобы он ее видел.

– Там я похоронил свою собаку, Делайлу. – Уголки губ Эвана дернулись в невеселой улыбке. – Она была старой, плохо соображала и съела отравленную приманку.

– Так ее никто не травил?

– Вы имеете в виду Беатрис? Нет. Моя жена обожала собак.

Какое-то время я молчала. Наши тени под светом грунтовых светильников дрожали на мощеной площадке и будто переплетались.

– Вы слышали про меня много плохого, верно? – мягко произнес Эван.

– Да, – признала я.

– И вы этому верите?

Я медлила.

– Я отвечу на любой ваш вопрос. Но не сейчас, вы ужасно устали, а у меня есть срочные дела, которые нужно закончить до утра. Но завтра мы обязательно поговорим.

– Почему?

Улыбнувшись, он коснулся моего лба, убирая прядь волос. Я подняла голову, встречаясь с ним взглядом, и он притянул меня в объятия. Его губы коснулись моих, и от поцелуя все тело вспыхнуло как спичка.

Но потом перед глазами мелькнула картинка. Девушка, похожая на портрет Модильяни. И я высвободилась из его рук.

Эван снова улыбнулся.

– Хорошо. Увидимся завтра. Спокойной ночи, Джейн.

Я проводила взглядом его удаляющуюся по тропинке фигуру.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

После полудня

Я должна следовать плану Рикки.

В домах у приемных семей Рикки всегда составлял планы за нас обоих. Это он придумал, как нам украсть часы Cartier в Бока-Ратон или бриллиантовые ожерелья от «Тиффани» и сбежать в Вайоминг. Но потом я начала зарабатывать много денег, и ему больше не приходилось ничего придумывать. Ничего до того момента, пока не появилась та девчонка из Санкт-Петербурга. Та, которая стала саблезубым тигром на подиуме и которую я обезвредила, а Фиона потом названивала мне и каркала в трубку.

И тогда Рикки снова пришлось строить планы.

– Взгляни правде в глаза, Бити Джун, тебе становится хуже. У тебя осталось, может, года два продуктивной работы, и то если повезет. Тебя надо выдать замуж, желательно за какого-нибудь богатенького старикана. С состоянием не меньше четверти миллиарда. Тебе и так уже есть из кого выбрать.

– Но они мне не нравятся, Рикки. Я не хочу.

– Чушь, Би Джи. Тебе придется кого-то выбрать. И если дело до этого дойдет, мы всегда сможем от него избавиться.

– Как? Рикки, расскажи.

– Все просто. Существует миллион способов.

Тогда он придумал новый план.

– Первым делом, Би Джи, ты собираешь улики. – И он рассказал мне о крови, о ноже, волосах. – И прячешь все в каком-нибудь тайнике.

Тайник, – рассерженно шепчет Мария. – Какого черта ты ждешь? Пошевеливайся!

Я иду быстрее к своему тайном месту, вниз по зеленым от мха ступеням к старому деревянному коттеджу, и ноги неудобно болтаются в больших ботинках моего тюремщика. Обхожу коттедж сзади, по тропинке, о которой мало кто знает, и нервно заглядываю в стеклянные двери. Но внутри темно.

В отличие от того дня в конце апреля.

Бити, поспеши! – шипит Мария.

Набросив на голову капюшон толстовки, защищая волосы и лицо от плетей ежевики и сорняков, я иду дальше по тропинке, которая приводит меня к тайнику.

Проход в него скрыт под грязью и листвой, я вытираю ручку, а затем тяну на себя. Спускаюсь вниз по ступенькам, которые закручиваются, а потом заканчиваются в камнях и грязи.

Достаю из пакета доказательства: волосы, окровавленные кусочки шифона и шелка – и разбрасываю их на полу. Достаю также нож с моей кровью и тоже бросаю в грязь. Затем расчесываю едва затянувшийся порез и, выпачкав пальцы, оставляю отпечатки на перилах, поднимаясь обратно.

Выбравшись из тайника наружу, я тяну на себя крышку люка, и она падает с гулким звоном, точно церковный колокол. Мгновение я с ужасом жду, что на звук прибегут ведьмы.

Но ничего не происходит, и я возвращаюсь той же тропой вокруг коттеджа и иду к особняку, к той стороне, где под навесами стоят разные машины и механизмы. Подхожу к машине, которая перерабатывает и покрывает почву остатками травы и бумаги, и скармливаю в большой красный рот журнал Vogue. Она хрустит им, точно огр печеньями. Гр-р-р-р. И я снова боюсь, что шум услышат ведьмы, и торопливо запихиваю в машину пакет с остатками шелкового платья, и огр его тоже сжирает.

Быстро-быстро я возвращаюсь в Морскую комнату и, прежде чем зайти, откидываю капюшон и по возможности отряхиваюсь от колючек, листьев и грязи.

Поднос с едой так и стоит на столике рядом с моим шезлонгом, и теперь мне уже не страшно. Я ужасно хочу есть – прям как огр.

Устроившись в шезлонге, беру поднос на колени и, вонзив пластиковую вилку в крабовый салат, начинаю есть. Соленые морепродукты и листья молодого шпината напоминают мне другой вкус.

Вкус крови.

Да, я помню. Тот день в конце апреля.

И вкус крови девчонки во рту.

Девчонки по имени Лили.

Глава девятнадцатая

Утром я звоню в больницу в Монтерее и прошу соединить меня с палатой Ричарда Мак-Адамса. Но мне сообщают, что его уже выписали.

Я пишу ему сообщение:

«Как самочувствие?»

Двадцать минут спустя приходит ответ:

«Хреново. Шесть швов. Голова раскалывается».

«Сочувствую. Но рада, что не хуже».

«Достаточно плохо. Подаю на него в суд. Вас вызовут свидетелем».

«Я ничего не видела. Могила в лесу – собаки Делайлы».

«Старый фокус. Похоронить животное поверх кого-то еще. Никто не будет раскапывать дальше. Достану ордер на эксгумацию. И на тебя могу в суд подать. Ты соучастница».

Меня охватывает гнев.

«Чушь. Ты сам попросил отвезти тебя в больницу».

«Не так. Это он тебя попросил, чтобы не выглядеть причастным. Конспирация».

«Это бред, и ты это знаешь».

Я нажимаю «Отправить» и снова вношу его номер в черный список.

От Эвана ничего не слышно. Я пишу ему сообщение:

«Мы можем сейчас поговорить?»

Он отвечает:

«Пока еще на пожаре. Может, позже».

И как долго мне ждать? Разве что он вовсе не собирался отвечать ни на какие вопросы и просто водил меня за нос. Он же не мог не заметить мои чувства. Мой говорящий взгляд выдавал все и сразу.

Я пошла к дому, покормить собак и проследить, чтобы Гермиона, слизнув свою порцию, не залезла в миску к Джулиусу с особым кормом. После непродолжительной борьбы мне удалось запихнуть в Джулиуса лекарство от астмы, а Пилота – убедить стоять смирно, пока я вычесывала его свежеподстриженную шерстку, внимательно высматривая клещей.

Отис ворвался в комнату со служебного входа:

– Слушай, не поможешь? София собирается провести выходные у Пейтон и забыла сумку с вещами в комнате. Можешь забросить ей на теннис?

– Что-то часто она там ночует. Это ты ей разрешил?

– Она спросила Эвана. А он, скорее всего, говорил по шести телефонам одновременно и просто кивнул. Но почему бы и нет.

Не знаю, в чем причина, но отчего-то мне было не по себе.

– Ладно, завезу.

– Отлично, ты же знаешь, я еду в Беркли. – Он зевнул. – Чертовы овчарки лаяли ночью. А у Эвана, наверное, очередной приступ бессонницы, бродил туда-сюда вокруг дома.

– Я тоже слышала, – просто ответила я.

Заглянув к Софии, я забрала ее сумку: оранжевый рюкзак с крошечными черепами стоял на кровати в ворохе простыней, пляжных полотенец и упаковок из-под чипсов и конфет. Я остановилась у террариума, где лежал маленький питон, Ниалл, черно-золотая блестящая запятая. Правда красивый. Сложно представить, что Аннунциата, которая сама кого удобно напугает, его боится.

В теннисном клубе я заняла свое уже привычное место у корта, пока София заканчивала партию. Она выиграла при помощи сильного удара слева, вернув подачу. Я подняла руку, и она подбежала вприпрыжку.

– Спасибо, что привезла, – схватив рюкзак, кивнула она. – Так глупо было забыть.

– Да не за что. А что, родители Пейтон будут дома все выходные?

– Ее настоящая мама живет в Копенгагене, но будет Келли, ее мачеха. И может, ее папа, правда, он редко там бывает.

– А как насчет ее брата? Олкотт, кажется?

– Да, он будет.

– Если он будет курить, пожалуйста, не оставайся в той же комнате. Пассивное курение опасно.

О, это закатывание глаз – всем закатываниям закатывание.

– Конечно, я знаю.

– Ладно, хорошо. Напишу тебе позже. А, и вот еще что, София…

– Что?

– У тебя в комнате настоящий бардак. Если Аннунциата там не убирает, почему ты не разрешишь кому-то из ее помощников?

– Не хочу. Они крадут вещи.

– Те милые дамы? Не верю.

София пожала плечами.

– У меня было нижнее белье Victoria’s Secret, мое любимое, с белым кружевом и пуш-апом, а теперь оно пропало, а я даже не могу купить такое же, потому что его сняли с продажи. А еще мой уютный плед в виде хвоста русалки тоже пропал, а мне его мама связала.

– Ох, София, мне очень жаль. – Мне вспомнилась сорочка, которая исчезла на второй день после моего приезда в Торн Блаффс. – Ты уверена, что они пропали? Может, просто потерялись в беспорядке?

– Нет. Я оставила их здесь перед отъездом в школу в январе, папа все это время жил в Сан-Франциско, так что, кроме уборщиц раз в неделю, сюда никто не заходил.

– И даже Аннунциата?

– Она уехала вместе с папой, только приезжала на выходные вместе с ним.

– Давай вот как сделаем. Я помогу тебе убраться, договорились? Когда вернешься, вдвоем мы справимся и поищем твои вещи. Хороших тебе выходных. Я напишу.

Она неожиданно улыбнулась, той редкой улыбкой, от которой щемит сердце, и убежала к своей команде: нескладным вертлявым девчонкам c хвостиками и визгливыми голосами. В груди что-то екнуло, чувство, которое я не могла толком определить.

В Торн Блаффсе ворота оказались открыты, с ними возился рабочий. Отис ждал меня у дверей.

– А я-то думала, ты уже уехал, – удивилась я.

– Как раз собираюсь. – Он зашел внутрь вместе со мной. – У нас новая охранная компания, «Защита дома». Эван выяснил, что кто-то из прежних охранников сливал коды от ворот.

Вот как Рик пробирался внутрь: подкупил охранника, как и пытался однажды подкупить судью.

Отис передал мне пульт и клочок бумаги:

– Вот новые коды и номер на экстренный случай. Пульт уже запрограммирован.

– Ладно, спасибо.

– Эван сказал, ты хочешь с ним поговорить – он у бассейна, можешь поймать его там. – Прищурившись, он смерил меня подозрительным взглядом. – О чем это?

– Да так. О Софии. Просто чтобы держать его в курсе.

– Что ж, тогда поторопись, а то он уедет.

– Он тоже уезжает?

– Ага, в Сан-Франциско, а потом в Лос-Гатос. Сказал мне заказать ему машину.

– Так я останусь тут одна?

Отис покачался на пятках.

– Ну, получается, да. Знаю, может показаться странным, но я столько раз ночевал тут один, и ничего. Преступления у нас тут редко случаются. Беатрис вполне можно считать преступлением века, – сдавленно хихикнул Отис. – Гектор возьмет больших собак с собой, остальные могут остаться в доме. Завтра Гектор приедет пораньше и со всем разберется, так что не беспокойся.

– Ладно. Но все равно как-то странно.

– Не забывай, есть еще охрана, если позвонишь, они приедут очень быстро. – Он сделал шаг к двери. – Мне уже пора ехать, а то к югу пробки быстро собираются.

– А я думала, ты едешь на север, в Беркли.

– Нет, в Сан-Луис-Обиспо… Мы с приятелем, Джейком, работали вместе в веганском кафе в Беркли, пока оно не прогорело. У него день рождения, так что я хотел… ну… сделать сюрприз…

– Ради бога, Отис! – не выдержала я. – Ты какой-то подозрительный.

– Вовсе нет. Ну, или, может, мне теперь немного стыдно, что оставляю тебя одну.

– Так мне есть о чем беспокоиться?

– Нет! Ты переиначиваешь все, что я говорю. Эта новая охранная компания просто отличная, все будет хорошо.

– Скажи мне кое-что, – помедлив, попросила я. – Почему ты на самом деле захотел, чтобы я приехала?

– В каком смысле?

– Ты же меня практически умолял. Еще и Эвану соврал, что мы выросли вместе, а когда я приехала, тут же отправил мою арендованную машину обратно, будто пытаясь помешать мне уехать.

– Я просто хотел, чтобы ты не тратила деньги, тебе же нужно было экономить, верно?

Я вздохнула.

– Хоть раз скажи мне все начистоту.

– Я и говорю начистоту. – Отис снова покачался на пятках. – Ну ладно, я действительно очень хотел, чтобы ты приехала, потому что иногда мне тут не по себе. Гектор и Аннунциата вообще занимаются вуду – ладно, может, не вуду, но они стремные. Особенно Аннунциата, не знаю, она вообще будто не в своем уме. И из-за этого… иногда мне кажется, будто тут действительно водятся привидения, как все болтают. И я подумал, что с твоим присутствием будет не так странно.

– Почему ты просто не бросил все и не уехал? Ты же всегда можешь найти какой-нибудь ресторан.

– Но я не хочу работать в очередном ресторане, где шеф-повара воображают себя Гордоном Рамзи и орут на тебя, а гребаные менеджеры командуют как хотят. Но когда сделка Эвана выгорит и дело сдвинется с мертвой точки, в этой биотехнической компании будет огромный новый кампус с кафе и кухней по последнему слову техники. А я буду отвечать за меню.

– Ого, звучит как серьезное дело, – подняла брови я.

– Так и есть. Работа мечты.

– Вот как он заставил тебя тайком отвезти портрет под охрану? Пообещав новую работу?

Отис бросил на меня взгляд из-под очков.

– Нет. Кажется, он считает меня отличным поваром – даже если ты с этим не согласна.

– Согласна. Ты действительно прекрасный повар.

– Да, так и есть. Я могу приготовить что угодно, из любого меню, хоть вегетарианское, веганское, для палеодиеты, для флекситарианской – какой угодно. И у меня хорошо получается, не понимаю, почему ты не можешь поддержать меня.

– Отис, я тебя поддерживаю.

– Вовсе нет. Ты считаешь меня полным неудачником и что я ничего не могу. Но такого шанса мне никогда больше не выпадет, понимаешь, никогда, так почему ты просто не можешь быть на моей стороне?

Горечь в его голосе оказалась для меня полной неожиданностью. И мне вдруг пришло в голову, что ведь я тоже сейчас от него многое скрываю.

– Я на твоей стороне и действительно считаю, что ты хороший повар, просто отличный. Я хочу тебя поддержать.

– Тогда почему ты ведешь себя совсем иначе?

– Потому что ты продолжаешь говорить мне то, что в итоге оказывается не совсем так.

– Что ж, сейчас это – так, и я не хочу проколоться. Мне правда ужасно хочется, чтобы так все и сложилось, понимаешь?

– И я этого тоже хочу для тебя. Ты же это знаешь?

– Наверное. – Он помедлил. – Послушай, если ты нервничаешь, я могу остаться.

– Нет, я справлюсь. Не хочу, чтобы у тебя пропал выходной.

Мы обнялись, и его лицо снова засияло улыбкой, как у хлопьев с упаковки готового завтрака.

Будто мы никогда и не ссорились.

Бесконечный бассейн располагался вдоль юго-западного выступа мыса и, сделанный из местного камня, выглядел как настоящий грот с постоянно переливающейся через край водой. Пилот примчался ко мне, гавкая как безумный, и проводил меня к бассейну. Эван быстро плыл, сильными гребками легко рассекая воду. Пилот прыгнул к нему, подняв кучу брызг, и Эван поднял голову. Увидев меня, он изящно запрыгнул на бортик и откинул с лица мокрые кудри.

– Не кинешь мне полотенце?

Я передала ему одно из стопки, и он быстро вытерся. На спине у него была другая татуировка, прямо под левой лопаткой: птица доколумбовой эпохи, чьи когти яростно вцепились в ветку с шипами. Мне безумно захотелось до нее дотронуться, проследить чернильные линии пальцем.

Эван бросил полотенце на пол, подхватил со стула льняную рубашку и накинул на плечи, а потом указал на столик под зонтиком.

– Подходит?

– Конечно. – Я села, а он опустился на стул напротив.

– Все пожары потушены? – спросила я.

– Самые важные.

– Отис сказал, ты скоро уезжаешь.

– Да, на пару дней. – Эван надел солнечные очки и посмотрел на меня. – Я не убивал свою жену, – коротко сказал он.

– Я этого и не говорила, – вздрогнув, возразила я.

– Многие говорили. Рик Мак-Адамс. Прошлой ночью он, должно быть, во многом успел меня обвинить.

– Да. И до этого, в нашу первую встречу.

– Он утверждал, что я издевался над ней? Бил ее? Что я подстроил ее первую попытку суицида в качестве алиби для последующего убийства?

– Именно так, – кивнула я. – Все сразу.

– И что я убил ее, чтобы получить половину имущества?

– Да. Он сказал, ей принадлежала половина всего. Совместно нажитое имущество.

– А то, что это работает в обе стороны, он говорил? – невесело хмыкнул он. – О том, что я теперь должен выплачивать половину ее долгов?

– Нет. У нее было много долгов?

– Во время своих маниакальных фаз моя жена спускала на ветер миллионы долларов. Одежда, украшения, любая дорогая вещь, которая только попадалась ей на глаза. И наркотики. Она вдохнула целое состояние.

– Кокаин?

– В основном, но и другие тоже. Загляни за кулисы показа мод – они же там купаются в тяжелых наркотиках. Но кокс был ее любимым. Она называла его «лекарство», и брат был ее основным поставщиком.

– Рик! – Меня передернуло.

– Да, братец Рикки. Он поставлял ей наркотики, а она его обеспечивала.

Так вот откуда эти брендовые шмотки, стильная стрижка и навороченный «Рэндж-Ровер».

– В чем еще он меня обвинял? Что я запер жену в психушке и хотел оставить ее там навсегда?

Я подтвердила, что и в этом тоже.

– Год назад у Беатрис случился психотический припадок. Да, она страдала от биполярного расстройства, но наркотики стали последней каплей. Она слышала голоса, видела галлюцинации. Серьезные срывы случались даже на публике.

– Да, мне рассказывали.

– Я отвез ее к хорошему психиатру, ей начали делать инъекции галоперидола. Он сдерживал психоз, но из-за побочных эффектов Беатрис набрала вес, считала, что у нее под кожей ползают жуки, и ее перевели на таблетки. – Эван бросил взгляд на аспидно-серые камни бассейна. – Это я виноват, я, что позволил ей принимать их самостоятельно. В какой-то момент она перестала их пить, и случился один из худших срывов за все время.

Когда я попытался ее сдержать, она потеряла рассудок, бросилась на меня, кусалась, царапалась, пиналась. Я пытался удержать ее, но она вырвалась и побежала к лестнице. И кинулась вниз.

Правда ли это?

– И тогда ты определил ее в психушку?

– Никуда я ее не определял. Я вызвал «скорую», и они отвезли ее в больницу, где она пролежала под наблюдением три дня – это максимум, разрешенный в Калифорнии по закону. А потом она согласилась на госпитализацию.

– Она сама согласилась? – удивленно переспросила я.

– Ей пришлось дать согласие. Тогда я нашел ей лучшую лечебницу в Северной Калифорнии. «Дубы», в Сономе. Прекрасное место с персоналом высшего класса.

«У него на все есть ответ». Но звучит очень правдоподобно.

– И сколько она там пробыла?

– Почти полгода. Ее состояние стабилизировалось, и когда Беатрис вернулась домой, лекарства она уже принимала под присмотром – рядом находился либо я, либо Аннунциата. Какое-то время все, похоже, работало. Анализы крови это подтверждали. – Немного помолчав, он снова посмотрел на воду, затем опять на меня. – А потом она опять стала неадекватной. Нунци тоже заметила. Я надеялся, это временное ухудшение, и в тот последний день ей вроде бы стало лучше. Это была наша годовщина, я собирался повезти ее на ужин, думал, это поможет. Как же я ошибался. – Уголки его губ приподнялись в печальной улыбке. – Она перестала принимать лекарства. Ну, это ты уже знаешь.

«Откуда ты знаешь, что он не сам подбросил эти таблетки?» – прозвучали в голове слова Рика.

– Полиция вчера приезжала, – заметила я.

– Хотели осмотреть мое оружие, два гладкоствольных «Ремингтона», надежно запертые в кабинете, и пистолет в спальне. Но они их уже видели. Просто пришли наудачу, надеялись что-то раскопать.

«Он легко врет. Социопаты в этом мастера».

Но Рик тоже лгал. И давал сестре тяжелые наркотики.

– А правда… – осторожно начала я. – Рик сказал, что ты уже запустил процесс по признанию Беатрис мертвой?

– Да, – безо всяких эмоций подтвердил он. – Это правда.

Я непонимающе уставилась на него.

– Господи, Джейн! А что мне еще делать? – воскликнул он. – Я в отчаянии. Меня подозревают в убийстве, все СМИ меня за него уже осудили и вынесли приговор. Мои оставшиеся активы, принадлежащие мне с женой напополам, заморожены, потому что у меня нет доказательств ни ее смерти, ни того, что она выжила. Если б я мог найти ее, или ее тело, или хотя бы какой-нибудь след, доказывающий, что она мертва, неужели ты думаешь, что я бы этого не сделал?

– Ты так уверен? В том, что она мертва?

– Да. Уверен.

– И она никак не могла выжить?

Посмотрев на меня пару мгновений, он поднялся и надел мягкие тряпичные туфли.

– Пойдем на пляж. Хочу тебе кое-что показать.

– Прямо сейчас?

– Да, пока не начался прилив.

Я нерешительно поднялась следом, но Эван тем временем уже сошел с площадки перед бассейном, и мне ничего не оставалось, как пойти за ним к высокой ограде по краю мыса. Он открыл ворота, цыкнул на сунувшегося было вперед Пилота и позвал меня за собой. Пес нервно закружился на месте, но послушался.

Мы начали спускаться по деревянным ступеням, уже разбитым и подгнившим. У меня был соблазн пробраться на пляж раньше, но лестница казалась очень длинной, да к тому же шаткой и ненадежной. Покосившиеся ступени цеплялись за край утеса, покрытые мхом и влагой, а местами напрочь отсутствовали. Я крепко держалась за шатающиеся перила, не отводя взгляда от Эвана, который легко и спокойно шел впереди.

Дойдя до конца, мы ступили на не внушающую доверия насыпь из обломков камней. Взяв меня за руку, Эван помог мне спуститься на островок мокрого песка – единственный вариант пляжа.

Сбросив обувь, мы пошли к воде, обходя скалистые выступы и плиты, покрытые лишайниками, кораллами и крошечными черно-зелеными ракушками. Грохот прибоя пробирал до костей, эхом отзываясь внутри. С каждой волной вода вспенивалась и яростно набрасывалась на камни, отдельными потоками пробираясь по песку, нагоняя крошечных полупрозрачных крабиков, которые спешили закопаться в песок.

– Здесь я ее видел в последний раз, – сказал Эван, остановившись на середине песчаного полумесяца. – Здесь она зашла воду.

Я посмотрела на бухту. Ветер трепал рубашку, играл с волосами, мешая видеть. Пена бурлила, волны разъяренно обрушивались на камни со всех сторон. Эту безграничную силу, настоящее воинственное наступление прибоя я видела со своей террасы. Насколько более пугающим и могущественным выглядел океан вблизи.

– Можешь представить себе силу течения, – громко произнес Эван, перекрикивая грохот. – Тысячи тонн воды, набирающие силу от самого Китая, каждую минуту, днем и ночью разбивающиеся в этой бухте.

Я молча кивнула, откидывая хлещущие по лицу волосы.

– И это еще прилив не начался. Потом пляж полностью скроется под водой. Никакого укрытия здесь нет, и спрятаться негде.

Мне представилась Беатрис, в вечернем платье, в босоножках на высоких каблуках приближающаяся к этой нестихающей буре.

У нее были галлюцинации. Обострение суицидальных наклонностей. Это единственное объяснение.

Если именно так все и произошло.

– Когда я добежал, ее уже не было, – продолжил Эван. – Я все равно поплыл за ней. Но это было невозможно, я сам едва выжил.

– Но все же выжил.

– Просто повезло. На мне были часы, и ремешок зацепился за острый камень, а когда я его отстегнул, то смог, воспользовавшись им как рычагом, поймать волну, которая и вытолкнула меня на берег. – Повернувшись, он указал на выдающуюся в океан скалу у дальнего края бухты: – Видишь край бухты?

Стального цвета волны разбивались об утес с грохотом сотни захлопывающихся дверей, а затем отступали, закручиваясь в адских водоворотах.

– Сюда ее вынесло бы течение. Не утони она сразу, ее тело превратилось бы в лоскуты.

Мне вспомнилась небольшая бухточка на другой стороне, та, где я видела призрачную фигуру и искру, как от светлячка.

– А можно обойти утес и пройти к другой бухте?

– Нет, это невозможно. – Эван повернулся в ту сторону, где зазубренная скала возвышалась над океаном. – Видишь ту гору? Беатрис была ею одержима. Во время галлюцинаций она с ней говорила.

– Я знаю, – ответила я, перекрикивая волны. – Она называла ее Марией. Думаю, она имела в виду Марию Магдалину.

Он бросил на меня вопросительный взгляд.

– В ее книгах по искусству есть скульптура Марии Магдалины в виде старухи, и руки сложены вот так, – объяснила я, соединив пальцы домиком, но не до конца. – Беатрис обвела их в круг. Может, ей казалось, что они были похожи на эту скалу.

– Господи. – Он снова повернулся к ней. – Я знаю эту скульптуру Донателло, она стоит в музее собора во Флоренции, мы провели там медовый месяц. Я сам купил ей эти чертовы книжки, – прошептал Рочестер, и следующие слова прозвучали практически неразличимо: – Я должен был догадаться.

Ледяная вода неожиданно вспенилась, немного не дойдя нам до колен.

– Пора возвращаться? – прокричала я.

– Да, начинается прилив! Идем!

Схватив меня за руку, он быстрым шагом направился к лестнице. Теперь мы шли против ветра, а камни, наполовину погрузившиеся в воду, неустойчиво скользили под ногами, и я с трудом поспевала за ним.

А потом я поскользнулась.

Гладкий плоский камень, еще и накрененный, попался под ногу, и я потеряла равновесие и удерживавшую меня руку. Оступившись и увязнув в песке, я взмахнула руками. Вдруг меня сзади накрыло ледяной водой, а песок заструился из-под ног.

Я оказалась в ловушке, и неведомая сила утаскивала меня прочь. От соли щипало глаза, я ничего не видела и успела наглотаться воды с песком. Замолотила руками, но меня уже кидало из стороны в сторону, дергало и тянуло за руки и волосы. Я продолжала беспомощно барахтаться, борясь одновременно с океаном и с подступившей паникой, чувствуя, как безжалостно и сильно течение.

А потом меня обхватили под мышки, подняли и понесли, все еще барахтающуюся, и помогли встать на песок.

Я прижалась щекой к крепкому плечу, чувствуя стук сердца и крепкое объятие сильных рук.

– Было так холодно, – пробормотала я. – Такое сильное течение.

– Все хорошо. Я рядом.

Но меня будто все еще тащило назад, не отпуская. Если б не он… я бы ничего не смогла сделать. Мне не удалось бы вырваться. Как не удалось и Беатрис.

– Так ее правда больше нет? – подняв голову к нему, спросила я. – Она бы не смогла…

– Да, ее нет, – подтвердил Эван.

Меня трясло от холода и шока, а еще от жалости к Беатрис и ее затуманенному разуму.

– Пора возвращаться. – Он снова взял меня за руку и крепко сжал, уже осторожнее шагая к лестнице. Почти все камни уже погрузились под воду, волны заливали берег и части каменистого склона, пенясь уже у колен.

– А мои босоножки? – глупо спросила я.

– Смыло, – просто ответил Рочестер. На подъеме осколки камней больно впивались в ступни, но он по-прежнему крепко держал меня за руку, а у подножия лестницы остановился: – Я понесу тебя. Тут много заноз. – Эван подхватил меня на руки, и я обняла его за шею, не осмеливаясь даже взглянуть вниз, на шаткие крутые ступени.

Уже слышался лай Минни и Микки и вторящего им Пилота: все трое послушно ждали наверху. Эван опустил меня на ноги, и я открыла ворота. Стоило нам ступить на знакомый мыс, как собаки окружили нас, нервно вертясь под ногами и фыркая.

Прохладный ветерок обдувал лицо, а меня била бесконтрольная дрожь.

– Тебе нужно скорее согреться, – сказал он. Нам обоим.

Снова взяв меня за руку, Эван повел меня к дому, через двери, ведущие в Морскую комнату. Идти было больно, прилипший к ступням песок мешал, меня трясло, а больше всего не хотелось отпускать его руку – так мы и поднялись, сначала на первый этаж, а потом выше, по коридору в его спальню. Широкая теплая ладонь крепко обхватывала мою.

Его комната в точности повторяла покои Беатрис, только в серебристых и зеленовато-серых тонах, с современной мебелью и горами книг повсюду. Стеклянные стены, в отличие от комнат Беатрис, не были занавешены, а, наоборот, открывали вид на утесы, море и небо.

Мы подошли к огромной кровати, и сердце заколотилось быстрее. Но он провел меня дальше, в ванную комнату – альков с обширной полузакрытой душевой, построенной из того же камня, что и бассейн. Он притянул меня к себе и нажал на панель: горячий водопад хлынул сверху вместе с клубами пара, окутывая нас мягким роскошным теплом.

Я вздохнула от удовольствия. Какое восхитительное чувство. Пронизывающий до костей холод наконец начал таять. Будто мраморная статуя внутри меня, согретая теплом, ожила. Пигмалион, вспомнилось мне. А, нет, это же имя скульптора, а не статуи, в которую он был влюблен.

И я рассмеялась от этих глупых мыслей, позволяя брызгам смыть песок и кусочки водорослей, прилипших повсюду. Эван тоже смеялся, встряхиваясь, как попавший под дождь хищник или как Пилот, отряхивающийся после прыжка в бассейн. Пар поднимался вокруг нас, точно туман в дождливом лесу, и на камнях играли крошечные радуги.

– Лучше? – спросил он.

– Гораздо.

Эван погладил меня по мокрым волосам, откинув их за плечи. Вода мягко струилась по нам. Я не могла отвести от него взгляда. Черные глаза смотрели на меня в ответ из-под густых слипшихся ресниц, на которых поблескивали капельки. Внутри меня все перевернулось.

Более прекрасного лица я не видела никогда.

Я не могла остановиться. Потянувшись к нему, обхватила его лицо ладонями, притянула к себе и жадно поцеловала, со страстью, которая все это время крепла во мне.

«Если поддаться чувству и эндорфинам, то потом вообще разум потерять можно».

К черту предупреждения Кейко. К черту все, кроме этих мгновений.

Он поцеловал меня в ответ столь же страстно. Я принялась нетерпеливо расстегивать пуговицы его мокрой рубашки и наконец провела руками по обнаженной груди, касаясь упругих мускулов под теплой влажной кожей. Его руки прижали меня к себе еще крепче.

Схватив за запястье, он потянул меня за собой, прочь из душа и обратно в спальню, к той огромной кровати, на которую мы и упали, судорожно хватаясь за одежду друг друга и отчаянно целуясь.

Рядом завибрировал телефон, и Эван, точно подчиняясь рефлексу, повернул голову.

Я напряглась.

Зазвонил второй телефон, на столе в другой части комнаты.

– Тебя потеряли, – заметила я.

– Они всегда звонят. Сейчас выключу.

Он скоро уезжает, мелькнуло в голове. В Сан-Франциско. Где живет Лилиана Греко.

Я села и запахнула полы расстегнутой рубашки.

– Что такое? – Он взял меня за плечи. – Я же сказал, что они больше не помешают.

– Дело не только в этом, – покачала головой я.

– А в чем?

Все еще слишком много вопросов. Слишком много нужно узнать.

– Послушай, – мягко произнес он. – Джейн, для нас нет препятствий. Моя жена мертва. Она покончила с собой семь месяцев назад. Я имею право желать кого-то еще. И ты можешь желать меня – если ты в самом деле этого хочешь.

– Дело не в этом. Просто… – Я не могла подобрать слова.

Выражение его лица стало более жестким.

– Ты мне не доверяешь.

– Нет, – призналась я. – Пока нет. Я не могу.

Два телефона зазвонили одновременно.

– Черт, черт, черт! – Он схватил телефон и швырнул его в стену, осколки полетели во все стороны. Обернувшись, Эван яростно взглянул на меня, но я с вызовом посмотрела в ответ.

– Ладно, я понял. – Поднявшись с кровати, Эван широкими шагами пересек комнату и зашел в ванную. Шум воды прекратился. Он появился снова, уже в махровом халате, и кинул второй халат и полотенце на кровать, а потом развернулся и вышел в смежную комнату.

Завернувшись в толстый халат, я наскоро отжала и высушила волосы. Послышался звук, как если б открыли и захлопнули ящик, и в спальне появился Эван с парой толстых черных носков.

Я поднялась.

– Садись, – велел он.

– Зачем?

– Да бога ради! Пожа-а-алуйста, будь добра сесть, черт побери, и пожа-алуйста, надень эти чертовы носки. Потому что у тебя ноги в песке и тебе будет чертовски больно идти босиком до коттеджа.

– Хорошо. – Я села на краешек кровати, держась прямо.

Он опустился на колени и скатал один носок, а потом махнул мне, чтобы я дала ему правую ногу, и я не удержалась от улыбки. Эван надел носок с той же поражающей нежностью, как в тот вечер, когда он, подсадив меня в пикап Гектора, накинул на меня свою куртку. Кажется, это было так давно.

Так же бережно он надел и второй носок.

– Они велики, но других у меня нет.

Носки у пальцев смешно, по-клоунски болтались, но в них было тепло и комфортно.

– Подойдут. – Я встала. В тот же момент резко зазвенел стационарный телефон. Следом завибрировал и мобильный.

Я уже сделала шаг к двери, когда Эван окликнул меня:

– Подожди. Хочу тебя кое о чем попросить.

– О чем? – настороженно поинтересовалась я.

– Поехать со мной на одно мероприятие. Дресс-код вечерний. Это благотворительная встреча, пройдет в Лос-Анджелесе через пару недель, точную дату не помню. Мы полетим туда накануне днем, вернемся через день утром.

Я молча смотрела на него.

– Остановимся в отеле, – добавил он. – В разных номерах.

Пару мгновений я даже вымолвить ничего не могла от изумления, но потом все же сумела спросить:

– Что это? Сбор средств?

– Да, для «Врачей без границ».

– Вот как. Отличная организация, я сама переводила им деньги.

– Да, и я тоже. Но это скорее деловая встреча, там будет венчурный инвестор, который собирается вложить деньги в «Дженовэйшн». Они с женой устраивают это мероприятие.

– Диллон Сароян?

– А ты подготовилась, – криво улыбнулся он.

– Немного. – Я внимательно следила за выражением его лица. – Столкнулась с его сотрудницей на вечеринке с фейерверком. Лилиана Греко. Она приехала поздно и искала тебя. Вы встретились?

– Да, – спокойно ответил он, и на его лице не дрогнул ни один мускул. – Она один из директоров его компании, было мило с ее стороны заехать поздороваться.

– Полагаю, на мероприятии она тоже будет?

– Понятия не имею. Она часто в разъездах.

– Она очень привлекательна.

– Так и есть. Послушай, ты хочешь поехать на эту чертову встречу со мной или нет?

Говоря о Лилиане, Эван ничуть не изменился в лице. Получается, я ошибалась: их с ней ничего не связывало, кроме деловых отношений. Смешно, но меня накрыло облегчение.

– Я не брала с собой вечерних платьев, – только и сказала я.

– Так купи себе платье. Фэрфакс даст тебе кредитную карточку.

– Нет уж. Чтобы ты еще покупал мне вечернее платье?

– Дальше по коридору целый шкаф всякими платьями набит, большинство совершенно новые. Нунци может перешить что-то для тебя.

Меня даже передернуло от этой мысли.

– О нет! Ни за что.

– В таком случае иди в джинсах. Да хоть голой, если хочешь! Просто скажи «да» или «нет». Хотя я предпочел бы, чтобы ты сказала «да».

Меня все еще мучили сомнения. У него не было отношений с Лилианой, а Беатрис сама утонула в том чудовищном течении. Правда ли это?

– Можешь не отвечать прямо сейчас. Просто дай знать.

– Хорошо. То есть я скажу.

– Помочь тебе дойти до коттеджа?

– Нет, я справлюсь.

Шлепая в слишком больших носках по коридору, я остановилась и оглянулась на спальню Беатрис. Спальню, где на стене остался след от портрета – как раз по размеру изрезанного Модильяни.

Слишком много вопросов еще остается без ответов.

Пока я не могу ему доверять.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

После полудня

Подцепив вилкой еще крабового салата, который по-прежнему стоит на подносе у меня на коленях, я мыслями возвращаюсь в тот день в конце апреля.

Девчонка по имени Лили тогда еще жила в картине Амедео Модильяни и висела на стене в моей спальне.

Парнишка в золотых очках еще не приехал сюда, но кругом всегда сновала толпа народу, их голоса разносились по всему дому.

Улыбчивый мужчина по имени Рэймонд тоже постоянно что-то говорил. Он был очень тощим, и когда надевал рубашку поло, торчали кости, и говорил он как кенгуру. Он жил в доме поменьше за гаражом, но если кто-то называл его дворецким, он тут же переставал улыбаться, а кончики ушей у него краснели.

– Управляющий поместьем, приятель, – поправлял он своим кенгуриным голосом.

Помню, как-то я подшутила над ним, положив руку ему между ног, посмотреть, что произойдет, но – ничего не случилось. Он только подмигнул мне:

– Простите, миссис Р, ошибочка. Я из другой команды.

Еще был голос темнокожей женщины по имени Сесилия, нашей кухарки. Когда она смеялась, то это звучало так, будто она постоянно произносит свое имя. Сесили-Сесили-Сесили. Когда мы уезжали в дом на Ломбард-стрит в Сан-Франциско, она всегда ехала с нами.

И в тот апрельский день я слышала, как она разговаривает с Рэймондом и смеется.

Еще я помню голос очень морщинистой женщины по имени Мюриэль, в шляпе с полями как летающая тарелка. Она распоряжалась, где сажать кусты и какой отравой травить слизней. Еще была девочка Кендра с красными прыщиками на носу, она приносила мне вещи на примерку, когда ведьма наложила проклятие на мою кредитную карточку и та перестала работать. Еще Лоренс, красивый китаец, назначавший встречи для меня и моего тюремщика. Лоренс тоже всегда ездил с нами в высокий дом на Ломбард-стрит.

Все эти люди были здесь в тот день в конце апреля. Их голоса и шаги звучали по всему дому.

В тот день ланч мне принесла Сесилия, я сидела в столовой, а не здесь. Тоже подавали крабов, но не салат.

Крошечные крабики с лапками и панцирями, только без передней части. И только один прибор.

– Где мой муж? – спросила я Сесилию.

– Он обедает в Монтерее, но вернется к ужину. Это первые мягкопанцирные крабы в этом сезоне, я оставлю ему парочку.

– А где их лица, Сесилия?

– Я их отрезала. Вы же не хотите, чтобы обед таращился на вас, верно, Беатрис? – И она засмеялась этим своим смехом, Сесили-Сесили-Сесили.

В тот день мне не хотелось есть, но я откусила несколько ножек, чтобы выглядело так, будто я ела. Привычная вишневая газировка уже ждала в бокале, а рядом – бумажный стаканчик с ядовитой таблеткой.

Я убрала таблетку в лифчик, как и всегда. Но выпила весь бокал, чтобы казалось, будто я проглотила яд. Потом поднялась в комнату и смыла отраву в туалет.

Это только потом мой тюремщик стал проверять воду.

В то время я всегда дремала после обеда, и девчонка Лили смотрела на меня с портрета на стене, слегка склонив голову. Тогда я еще не знала, что она смотрит мои сны.

И не знала, что она плетет коварные планы и хочет спуститься из своей рамы.

Хочет заменить меня.

В тот день я долго спала, а проснувшись, чувствовала себя нервно и странно. У меня еще оставалось немного лекарства, спрятанного в тайном месте, и сейчас порция была мне просто необходима. Так что я спустилась вниз и вышла на улицу за ним. Я помню. Тот улыбчивый тощий мужчина по имени Рэймонд был снаружи, мыл новую серебряную машину без мотора – ту, что мой тюремщик водил при помощи одной лишь силы мысли.

– Как вам новая «Тесла», миссис Р? Прямо скользит, а?

– Да, – ответила я.

– Похоже, туман сгущается, что-то рано сегодня. – И Рэймонд вернулся к машине, напевая себе под нос арии из оперы, как всегда.

Белые пальцы тумана уже тянулись к деревьям в лесу, и я их боялась. Но мне нужно было лекарство, так что я пошла дальше, к своему тайному месту. Как и сегодня, в тот день в апреле я прошла по тайной тропе за деревянным коттеджем. Но из коттеджа доносились какие-то звуки, и я остановилась.

Сквозь стеклянные двери проникал слабый свет, меня трясло, но я захотела увидеть, что это за сияние. Подкравшись через кусты и папоротники к кирпичным ступеням, я поднялась к дверям и заглянула внутрь.

Свет исходил от высокой мерцающей свечи. И в этом тусклом свечении было видно кое-что еще.

Старую кровать с четырьмя столбиками. А на ней – двух людей.

Одним из них был мой тюремщик, он лежал на спине, со спущенными до лодыжек штанами. Другой была девушка, подпрыгивающая на нем сверху, вверх-вниз. На ней было желтое платье с расстегнутыми спереди пуговицами, и ее маленькая грудь подскакивала вверх-вниз вместе с ней.

Она слегка повернула голову, и мне стало видно ее лицо. Ей меня было не разглядеть за белыми пальцами тумана, но ее лицо… Я видела это лицо на картине Амедео Модильяни.

«Ты видишь то, чего не существует, Беат, – мягко звучал в голове голос моего тюремщика. – И слышишь голоса, которых нет».

Нет. Она была настоящей. И была прямо там. И я помню, как сильно испугалась.

Как она выбралась из своей рамы?

Я все смотрела и смотрела сквозь стекло, как она прыгает, вверх-вниз, вверх-вниз.

А потом я услышала шаги, негромкие, подкрадывающиеся. Шаги старой собаки, Делайлы.

Я замерла, точно статуя.

Сторожит, как всегда, – сейчас она залает и выдаст меня моему тюремщику, а он даст мне яд еще сильнее, так что я не смогу ни пошевелиться, ни заговорить.

Так что я тихонько сделала два шага назад. Делайла наблюдала за мной слезящимися глазами, но не залаяла.

А потом я пошла очень быстро, вышла на старую дорогу перед деревянным коттеджем, а потом начала кричать.

Но это было ошибкой: тут же появились ведьма с колдуном, приехали на своем коричневом пикапе. Ведьма с косами посадила меня на переднее сиденье рядом со своим мужем, Гектором, и они привезли меня сюда.

В Морскую комнату, где я сейчас сижу.

Именно тогда ты совершила тот ужасный поступок, Бити, – шепчет в голове голос совсем юной Бити Джун.

Лжешь, лжешь, лжешь, – шипит на нее Мария. – Это был очень хороший поступок.

Что же я сделала тогда в апреле? Почему я не могу думать?

Я доедаю крабовый салат с привкусом крови и вылизываю тарелку.

А потом продолжаю вспоминать.

Глава двадцатая

Я снова залезла в душ, простенькую душевую кабинку в коттедже, вымывая песок, намертво прилипший между пальцами и запутавшийся в волосах. Неожиданно меня окатило холодной водой, и я будто снова оказалась в океане, в том ледяном течении, утаскивающим меня вглубь, и снова почувствовала тот панический ужас.

Беатрис Рочестер точно так же подхватило течение, и эта чудовищная сила утащила ее, цепляясь за голубое вечернее платье и длинные серебристые волосы. Ледяная вода с песком заливалась в нос, заменяла воздух в легких, не давала открыть глаза. Она, должно быть, чувствовала себя беспомощной и не могла сопротивляться.

Она уже не принимала таблетки, ее окружали видения, и она не могла избавиться от суицидальных мыслей.

Может, не суицидальных. Может, в своих галлюцинациях она вынашивала план доплыть до молящейся Марии Магдалины. Когда-то же она была чемпионкой по плаванию. Может, в своем безумии она решила попытаться.

Но выжить она не могла.

Эван сделал все, что было в его силах, чтобы спасти ее. Рисковал своей жизнью.

Все звучало логично. Он был невиновен.

И все же…

Беатрис покончила с собой как раз тогда, когда ему больше всего нужно было избавиться от нее.

Тут меня ошпарило кипятком, и я выпрыгнула из душевой кабинки. Снова завернувшись в халат, я вернулась к грызущему меня вопросу. Как картина, которую Отис в целости и сохранности отвез под охрану, оказалась в башне, разрезанная не иначе как рукой Беатрис, к тому времени утонувшей?

Только если она не утонула.

И какое значение имело сходство Лилианы Греко с портретом?

Но Эван никак не отреагировал на упоминание ее имени. Кейко утверждала, что с их стороны было бы безумием заводить интрижку, что это привело бы к громадному конфликту интересов и поставило под угрозу сделку, которая должна была принести обоим целое состояние.

Эван любил рисковать. Но чтобы настолько?

И рискнул бы он убить свою жену?

Я отбросила эту мысль. Начала расчесывать мокрые волосы, вновь вернувшись к размышлениям о Лилиане. Ее прекрасная длинная шея, изуродованная жутким шрамом, эти шарфы и высокие воротники, которые она теперь носила. Как раз с июня прошлого года.

Я постаралась вспомнить шрам таким, как его увидела: бордовым и слегка вспухшим, напоминающим по форме две столкнувшиеся подковы. Если б это был шрам от ожога, что могло его вызвать?

Клеймо? Как в каком-нибудь ритуале?

Демонические ритуалы, ха-ха. Похоже, я все еще продолжаю в мыслях писать продолжение «Темной Карлотты».

Но «Карлотта» навела меня на другую мысль: один из персонажей, чопорная жена банкира всегда носила высокие воротники, потому что ее покусал вампир, и она скрывала следы.

Так, ну это уже глупо – шрам на шее Лилианы вовсе не выглядел как след от вампирьих клыков.

Хотя на укус похоже, укус какого-то большого животного – вроде немецкой овчарки. Может, та старая собака, Делайла, мама Минни и Микки? Которая умерла, проглотив отраву для слизней?

Или нет. Может, ее усыпили после того, как она напала на кого-то. И я задумалась: а что, если Лилиана была в Торн Блаффсе?

Океан снаружи ревел, волны яростно набрасывались на утесы, с шумом разлетаясь брызгами. Наползал туман, и почти стемнело.

Сегодня вечером я останусь тут одна.

Может, стоило попросить Отиса остаться. Или, может, мне попробовать поискать отель неподалеку? Ага, в пятницу вечером в разгар туристического сезона. Маловероятно.

Я подумала об Элле: может, напроситься к ней, у нее наверняка есть диван. Позвонив, я обрисовала ситуацию:

– Мне не то чтобы прямо страшно, просто немного жутковато.

– Ха, ага, могу поверить, жутко – не то слово. Конечно, можешь остаться, без проблем. Только у меня сегодня ужин с подругой, недавно познакомились, она разводит ангорских коз, да и похожа чем-то на них – в хорошем смысле слова, – добавила Элла и тут же рассмеялась. – Но я оставлю ключ в почтовом ящике. Бери что хочешь, в холодильнике оставались яйца и пара банок пива. Простыни и одеяла в шкафу в коридоре. Должна тебя предупредить, у меня две кошки. Рыжая, Пушинка, попытается устроиться у тебя на лице, а мистер Красавчик, сфинкс, обожает мяукать. И если ужин пройдет хорошо, мы можем ночью вернуться, но постараемся вести себя тихо.

– Ой, нет, не хочу так вламываться, когда у тебя есть свои планы на вечер.

– Да брось, ерунда. Приезжай когда захочешь. Я уже выхожу.

От ее жизнерадостной болтовни мне стало лучше. И ее предложение остаться… Я побросала в сумку самое необходимое и написала Софии:

«Все хорошо?»

«Да».

«Родители Пейтон там?»

«Келли здесь, заказала суши. Будем смотреть „Аннабель-2“».

Суши и ужастик. Успокаивающе-нормально.

«Ладно, веселитесь».

Закрыв дверь, я направилась к гаражу, но решила не ехать сразу к Элле, а побаловать себя ужином в каком-нибудь оживленном местечке, в толпе. Бургер с пивом вряд ли проделают дыру в бюджете. И я нажала на кнопку, открывая гараж.

Послышались шаги со стороны офиса, и сердце радостно подпрыгнуло. Он все-таки не уехал!

Но из тумана показался Гектор, направлявшийся прямиком ко мне, точно знал, что я буду стоять именно на этом месте именно в этот момент.

– Это вам. – Он передал мне сверток из оберточной бумаги.

– От Эвана?

– Вам, – повторил он, а потом снова исчез, как настоящий колдун.

Сверток был тщательно запечатан.

Я хотела выехать на главную дорогу до темноты, так что, запихнув конверт в сумку, забралась в «Лэнд-Крузер» и поехала в придорожный ресторанчик сразу за Биг-Суром, где мы с Отисом иногда обедали. В зале было очень людно, на сцене оглушительно громко выступала кавер-группа – пели хиты восьмидесятых. Мне удалось найти небольшой столик в конце зала. Я немного пофлиртовала с долговязым парнишкой-официантом лет двадцати, с кудрявыми волосами, собранными в подвернутый хвост; его звали Клинтон, и он терпеть не мог, когда его называли Клинт. Я заказала бизон-бургер, сладкий картофель фри и бокал домашнего калифорнийского вина.

Солистка группы громогласно затянула песню What’s Love Got to Do with It, и я тут же вспомнила маму. Как громыхала музыка в гостиной – Тина Тернер, Род Стюарт, Дэбби Харри. И мама танцевала под них с полным самозабвением, мотая головой и щелкая пальцами.

Всегда танцевала одна.

И меня ждет такая судьба? В конце концов я всегда буду танцевать одна?

«Бедная сиротка».

Мама ненавидела жалеть себя и никогда этому чувству не поддавалась. И я не поддамся – ни сейчас, ни потом.

Клинтон-который-не-Клинт принес мой заказ, и я попросила второй бокал вина. Группа тем временем перестала играть и ушла на перерыв. С жадностью проглотив половину еды и сделав еще глоток, я вспомнила о запечатанном конверте в сумке, выудила его и разорвала.

В бумажной папке с файлами лежали с десяток листов. Я взяла в руки первый: копия свидетельства о рождении. Озадаченно уставившись на него, я вдруг поняла.

Это мое свидетельство о рождении. Подтверждающее, что я родилась в 00 часов 01 минуту 26 февраля в детской клинической больнице Южного Оринджа, штат Нью-Джерси. Пол женский, вес три килограмма тридцать девять грамм.

Я глубоко вздохнула. Это досье, собранное службой безопасности Эвана. То, которое он сначала отказался мне давать.

Следующий документ: список адресов, где я жила начиная с колледжа. Тараканий рай в районе Уильямсберга, в котором мы жили с Холли Берген. Лофт Джереми Кэпшоу с грузовым лифтом в Бушвике, где я их застала с Холли, вернувшись от умирающей мамы. Квартира в Кэррол-Гарденс, за которую я потом ухватилась от безысходности.

Другой лист: мой договор о работе над «Темной Карлоттой». Во мне вспыхнул гнев. Как они вообще его достали?! Следом шла моя неутешительная кредитная история из «Experian» и «Equifax», удручающие балансы банковских карточек «Аmех» и «Visa».

Залпом допив второй бокал вина, я продолжила листать документы. Мамино свидетельство о смерти, подписанное ее онкологом, доктором Шерил Аминпур. Причина смерти: мелкоклеточный рак легких. Сердце остро кольнуло болью.

И еще одно свидетельство о смерти. Я вздрогнула. Свидетельство о смерти моего отца.

Дата смерти: 12 сентября 1994. Род занятий: инженер-механик.

Причина смерти: множественные травмы вследствие автомобильной аварии. Вердикт суда присяжных: самоубийство.

Я смотрела и смотрела на это одно слово: самоубийство.

К свидетельству была прикреплена копия вердикта, показания свидетелей. У отца недавно диагностировали депрессию. Неожиданно его машина, увеличив скорость, свернула под углом в девяносто градусов с правой полосы в левую опору автострады.

Самоубийство.

А мама мне ничего не рассказала. Позволяла считать его смерть несчастным случаем. Не мешала верить в ложь.

Остался последний документ: копия сообщения, полученного Эваном всего шесть дней назад:

«Джоанна Патрисия Мейерс, или „Фрогги“, родилась 26 ноября 1959 года, водительские права выданы в штате Аризона 1 декабря 1998 года. После этого – никаких упоминаний имени. Она могла выйти замуж или сменить имя иным способом. Дайте знать, если требуется дальнейший розыск.

Норрис Логлин, президент

Бюро расследований „Логлин-Групп“».

Так получается, Эван до сих пор собирал обо мне сведения. Гнев снова залил щеки румянцем, но ненадолго. Нет. Ничего обидного здесь не было. Помощь в поиске тети Джоанны – скорее подарок. И внутри разлилось благодарное тепло за заботу.

Слишком рано я сдалась и прекратила поиски, пришло вдруг осознание. И скелеты в шкафах Торн Блаффса так увлекли меня, что я совсем забыла про свои собственные.

Схватив телефон, я быстро написала Элле:

«Слушай, я справлюсь, останусь дома, все ок. Огромное спасибо за предложение!»

От нее тут же пришел ответ:

«Это я тебя подругой с козами отпугнула?»

Улыбнувшись, я набрала:

«Нет!! Просто переборола себя и справилась со страхом».

«Ну, если передумаешь, ключ все еще в ящике».

Запихнув папку обратно в конверт и заплатив по счету вместе с немаленькими чаевыми для Клинтона, я забралась в «Лэнд-Крузер» и пустилась к шоссе по петляющим улочкам. Периодически я словно ныряла в туман: второй бокал вина был явно лишним, ну что за идиотка! Пришлось снизить скорость до минимума, остальные автомобили мне сигналили от души, проносясь мимо. С нечеловеческой концентрацией я проехала между двумя белыми валунами, оказавшись на ведущей к Торн Блаффсу частной дороге. Она снова показалась мне пугающей, по машине плясали тени, папоротники и кустарники поблескивали от росы между черных стволов деревьев. Впереди уже показался свет с мыса, и я немного ускорилась.

Тут в свете фар мелькнуло какое-то животное, и я ударила по тормозам.

Джулиус, старый бульдог, замер прямо посередине, уставившись на меня.

Что он тут делает, снаружи?

Схватив сумку, я вышла из машины. Бульдог доковылял до меня, с трудом принюхиваясь и шмыгая носом.

– Ну привет, мальчик. Ты как сюда попал? – Я похлопала его по голове. – Что, все уехали, а тебя забыли?

Из кустов донесся странный звук других шагов: топ-щелк, топ-щелк.

Гермиона! А щелкал ее протез. В зубах она несла какого-то мелкого зверька.

Меня пробрала дрожь. Почему они оба тут бродят в темноте?

Гермиона подошла ко мне со своей добычей: это оказалось не животное, а какая-то тряпка. Но когда я попыталась ее отобрать, собака вцепилась в нее изо всех сил и зарычала, довольная игрой.

– Плохая Гермиона, плохая! – Я дернула посильнее, и она сдалась, тут же разлаявшись. Тонкая ткань, льняная, а может, и синтетическая, грязная и мокрая, некогда бывшая белой или бежевой, сейчас уже не угадать.

Это же… моя пропавшая ночная рубашка.

От пугающей мысли я выпустила ткань, и она затрепетала на ветру, точно маленькая белая летучая мышь. Гермиона снова энергично залаяла.

– Пойдемте, ребятки, – позвала я. – Вам нельзя здесь оставаться. Идемте со мной. – Я попыталась отвести их к коттеджу, но Гермиона упрямо повернула к особняку, и Джулиус, мгновение поколебавшись, вразвалочку потопал за ней.

Дверь в кухню была открыта нараспашку.

Сандовалы уезжали последними, что за небрежность!

Или вернулся кто-то еще?

Света в доме не было, только тускло горел светильник на крыльце. Я заглянула внутрь: на полу стояли миски с собачьим кормом и свежей водой, из кухни виднелся мягкий свет ночника.

– Здесь есть кто-нибудь? – позвала я.

Будь в доме посторонний, собаки точно бы залаяли как сумасшедшие. Загнав их внутрь и закрыв за ними дверь, я старательно проверила, что замок заперт. От жалобного лая Джулиуса у меня поползли мурашки.

Торопливо сбежав по лестнице к коттеджу и поспешно открыв дверь, я влетела внутрь и несколько раз повернула ключ, с облегчением увидев, что внутри все осталось так же по-домашнему уютно, как и до моего отъезда. По-прежнему горела лампа у кровати, на спинке стула висел мой пуховый жилет, а на столе стояла чашка с недопитым чаем «Энергия специй с ванилью».

Вот только одна из стеклянных дверей перекосилась больше, чем обычно.

Будто кто-то силой пытался прорваться внутрь.

Неожиданно меня охватил страх. Все еще можно поехать к Элле, напомнила я себе, потом подошла к двери и подергала за ручку. Немного странно ходит по рельсам, но все еще надежно заперта. Возможно, мне вообще показалось и я сама себя пугаю. После всех событий этого дня, документов, вырвавшихся на улицу собак… естественно, что мне не по себе.

Я зажгла свечу, отгоняющую духов, и сладкий запах поплыл по комнате. Налив себе еще бокал вина, южно-австралийского шираза, я сделала глоток и наконец перешла к тому, зачем вернулась.

Открыв компьютер, набрала в поиске: Джоанна Мейерс. Сколько же совпадений с именами! Не говоря уже о Джоанах, Джоан и Дж. Мейерс. Добавила ее второе имя, Патрисия, но результатов все равно выпало несколько сотен.

Она вообще могла поменять имя. Или умереть.

Пришлось внести еще подробности в поиск: Аризона, штат, где она получала водительские права, – десятки результатов. Пролистала их, но на тетю Джо никто не был похож. Другие сочетания тоже ни к чему не привели. Я уже потеряла счет времени, и меня начало клонить в сон. Поднявшись, я немного походила по комнате.

В мыслях всплыли слова из сообщения детектива: «также известна как „Фрогги“». Добавляю в поиск вместе с «Джоанной Мейерс» и «Нью-Джерси». Один результат совпадает со всем, кроме Мейерс. Статья восьмилетней давности из газеты Санта-Фе, о приюте для лошадей, подвергшихся жестокому обращению. Приют назывался «Счастливый путь», и в третьем абзаце приводили слова волонтера Джоанны: «Я сама из Нью-Джерси и до переезда сюда лошадей в глаза не видела. Мой голос их успокаивает, он похож на лягушачий, меня даже называют Фрогги. Мы помогаем друг другу».

Меня точно током ударило. Неужели я нашла тетю Джо?

Схватив телефон, я набрала номер, указанный в статье, – пусть поздно, но я хотя бы оставлю сообщение. Только механический голос сообщил, что номер не обслуживается. Тогда я набрала в поиске «Счастливый путь», но все даты тоже были восьмилетней давности. Видимо, приют закрылся. Очередной тупик.

В статье был указан адрес электронной почты, так что я на всякий случай отправила коротенькое сообщение. Обратно оно не вернулось, так что толика надежды у меня все же осталась.

От вина, запаха ладана и всех этих невероятных событий у меня слегка закружилась голова. Перед глазами все плыло – слишком внимательно я вглядывалась в экран компьютера.

Поднявшись со стула, я потянулась, разминая шею и плечи, и допила бокал шираза.

Вдруг между лопатками закололо, как и всегда, когда за мной наблюдали. Обернувшись к стеклянным дверям, я прищурилась, пытаясь за отражением комнаты рассмотреть террасу снаружи.

И встретилась взглядом с Беатрис Мак-Адамс Рочестер.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

После полудня

В тот день в апреле ведьма с колдуном забрали меня со старой дороги и отвезли обратно в Морскую комнату, где усадили в шезлонг. Улыбчивый тощий мужчина, Рэймонд, принес мне чай и подмигнул:

– Травяной чай Аннунациаты, миссис Р, сразу же вас успокоит. Вы принимали сегодня таблетки?

– Да, Рэймонд, во время обеда.

В принесенный чай уже добавили яд, чтобы я как можно скорее уснула. Но я хотела уснуть, так что выпила всю чашку.

Помню, как позже, когда я проснулась, никаких шагов больше не было: все разъехались. Тени сгустились так сильно… Далеко внизу слышалось дыхание океана, такое нежное, медленное, вдох и выдох. Океан еще спал.

Но я уже проснулась. И еще помнила, как танцевали языки пламени от свечей в старом коттедже.

А потом все же раздались шаги – едва слышные, почти невесомые. Может, опять та старая собака? Но это были не шаги собаки. Так спускался человек, легко и торопливо. И спускался ко мне.

Я села ровнее. Мне было страшно, я нервничала. Шаги пришли за мной.

Снаружи раздался голос – голос, звучащий как паутина.

А потом она зашла в Морскую комнату. Девица. Та, что сошла с портрета Амедео Модильяни. Лицо в форме яйца, короткая, как у мальчика, стрижка. И эти глаза в форме бриллиантов, поблескивающие как бриллианты – те же самые, что смотрели на меня со стены напротив кровати.

Она издала возглас удивления.

– О! – вскрикнул покрытый паутиной голос. Жизнь в картине сохранила молодость и свежесть ее лица. Но не голоса.

Я замерла, неподвижная, точно статуя, как тогда, при встрече со старой собакой, Делайлой.

– Ты, должно быть, Беатрис, – сказал мне паутинный голос.

Я ничего не ответила. Просто наблюдала за ней.

Она сложила губки бантиком и подошла ко мне поближе.

– Рада познакомиться, Беатрис. Я столько о тебе слышала. Меня зовут Лили. Я друг Эвана.

Она смотрела на меня со своей картины, наблюдала, как я сплю. Подглядывала все мои сны и доносила о них моему тюремщику, и вместе они сговорились вытащить ее с холста, чтобы она заняла мое место.

Я молчала, но она будто читала мои мысли.

– Я не хотела тебя беспокоить. Просто было любопытно заглянуть сюда.

– Как ты выбралась из своей картины? – сумела произнести я.

Ее голова качнулась на длинной шее, приняв позу в точности как на портрете.

– Прости, что?

– Картина Амедео Модильяни. Как ты выбралась из нее?

Бриллиантовые глаза поблескивали.

– Беатрис, ты, похоже, совсем спятила, да?

– Ты вернешься обратно в картину? – прошептала я.

Она рассмеялась. И этот смех вытек из нее, точно желток из разбитого яйца.

– Да, Беатрис. Прыгну прямо обратно в картину Модильяни. Но ненадолго. Скоро я спущусь снова. – Этот голос затягивал меня в свою паутину, чтобы я не смогла выбраться. – Не волнуйся, Эван о тебе позаботится. Поместит в какое-нибудь приятное место – он может себе позволить.

Теперь в голове шепчут все голоса разом, смеются, потому что тоже помнят – именно тогда все и случилось.

Это в тот день я сделала кое-что очень хорошее.

Глава двадцать первая

Я не отводила глаз от фигуры снаружи: в тусклом наружном свете ее нельзя было четко разглядеть, она выглядела скорее призраком, чем живым существом, стояла, а может, и парила в паре метров от стеклянных дверей.

Фигура за стеклом выглядела одновременно призрачной и измученной, точно загнанное животное. Спутанные льняные волосы змеились по обе стороны дикого бледного лица. На высоком, худом до крайности теле болталась рваная одежда.

Там на самом деле кто-то есть? Или мне все привиделось – опять проделки воспаленного воображения?

Я поставила бокал на стол, а когда снова подняла голову, искаженное отражение моей комнаты заслонило вид за окном, так что теперь в стекле я видела только себя в голубоватом отсвете экрана ноутбука и мерцающем пламени свечи. Мое собственное отражение в этих дверях выглядело таким же призрачным, как и та фигура, что мне мерещилась снаружи.

Медленно я склонила голову набок. Отражение комнаты со стаканом послушно сдвинулось.

И снова появилась она, та прозрачная изнуренная фигура.

На мгновение на отражение моей комнаты наложилась картинка с террасы, будто мы обе оказались в одном и том же месте: призрачная фигура Беатрис Рочестер вместе со мной в коттедже, и в то же время я у стола на террасе рядом с ней.

Голова снова закружилась.

Фигура снаружи перевела взгляд на трепещущий огонек свечи, отгоняющей духов. Я взяла свечу со стола и подняла, показывая ее Беатрис. Ее взгляд поднялся следом.

Находясь в каком-то трансе, я подняла свечу выше, чувствуя, как крошечное пламя освещает мое лицо. Запах ладана многократно усилился.

Фигура снаружи испустила вопль. Точно такой же полный муки вопль, который я иногда слышала ночами и который эхом отдавался в моих снах.

Ледяные щупальца страха вцепились в меня, и я швырнула свечу в дверь.

Осколки хрупкого подсвечника полетели во все стороны, а сама свеча с горящим фитилем покатилась и упала на старый ковер, тут же подпалив его. В прежнем полутрансе я наблюдала, как волокна ткани вспыхнули, превратившись в крошечные пляшущие огоньки. А затем, будто гипнотизер щелкнул пальцами, я бросилась к огню и топтала его, пока не потухло все до последней искорки.

И только потом я снова подняла голову, всматриваясь в темноту.

Призрачная фигура исчезла.

Осколки стекла вперемешку с воском хрустели под ногами, когда я осторожно подошла к дверям и, прижавшись к стеклу, вгляделась в сумерки, ладонями отгораживаясь от отражения комнаты.

Ничего – только осыпающаяся кирпичная терраса с единственным маломощным светильником, которого было явно недостаточно. Ветер неожиданно утих: непонятное явление даже раскачивающимися ветвями теперь не объяснить.

И все-таки было оно или нет?

Действительно ли я видела Беатрис Рочестер, вернувшуюся – или сбежавшую – оттуда, куда она пропала?

Или все-таки призрак?

Или мне все почудилось?

Головокружение теперь будто охватило все тело, мне казалось, что я вот-вот поднимусь над полом и воспарю, как привидение.

Я ухватилась за краешек стола.

Неожиданно чувство невесомости превратилось в тревожную нервозность. Я вздрагивала от любого шороха и, случись что, наверняка бы подпрыгнула. Перед глазами промелькнула ярко-оранжевая комета.

А потом мигрень обрушилась на меня со всей силы. Визуальная мигрень – море неоновых всполохов, сообщений из космоса: «Тревога, тревога!»

О чем они предупреждали?

Нашарив телефон, сквозь вспышки огненных кругов и других узоров я все же сумела набрать номер.

Он ответил после третьего гудка:

– Джейн? Что случилось?

Дышать получалось с трудом, я не могла вымолвить ни слова.

– Джейн? Скажи что-нибудь. – На заднем фоне слышалась болтовня, музыка. Он был в ресторане – или на вечеринке. – Господи, Джейн, что случилось?

– Я видела ее, – наконец заставила себя произнести я.

– Кого?

– Беатрис. Она была здесь.

– Где? Ты сама где?

– Здесь. В коттедже. Она была снаружи, у дверей.

– Джейн…

Мигрень оказалась очень сильной, меня трясло, казалось, дрожал каждый нерв в теле. Перед глазами вспыхивали узоры и сообщения, становясь все ярче и больше. «Тревога! Тревога!»

– Она была здесь. Выглядела совершенно дикой и безумной и, может, не совсем живой. Может, она была… чем-то иным.

– Ты нездорова? Я тебя не понимаю.

На заднем плане раздался женский смех, заглушая музыку. Мелодичный такой смех. «Неужели ты опять в своем телефоне?» – спросил такой же мелодичный голос.

Так он с ней.

– Джейн?

Собственный голос казался мне очень далеким.

– Ты должен мне поверить. Она была здесь, я ее видела. Я бросила в нее свечу, и она исчезла.

– Послушай меня. Какая-то бессмыслица. Ты спала и проснулась?

После короткой вибрации связь пропала.

Черт, черт, черт!

В ушах зашумело, точно от крылышек роя насекомых. Вот как сходят с ума, подумалось мне. Вот каково это – чувствовать, что сходишь с ума. Телефон выпал из ослабевших пальцев, а я рухнула на кровать, отдавшись во власть мигрени, вспышкам ярких цветов и надписей, позволив инопланетянам транслировать свои непонятные сообщения.

Могло пройти полчаса, а могло и несколько часов, но наконец жужжание в голове прекратилось, яркие вспышки и узоры пропали и меня перестало трясти.

Я села. Телефон нашелся запутавшимся в простыне: полоски сети колебались от одной до двух, но в оповещениях о пропущенных звонках ничего не было. Он не перезвонил.

Да и с чего бы? Голос у меня звучал, скорее всего, истерично и почти безумно.

А он был с Лилианой.

Не до конца еще придя в себя, я несколько раз глубоко вздохнула. Мелькнула сумасшедшая мысль: кто-то идет к крыльцу. Я попыталась обдумать ее, но не сумела.

В дверь постучали.

– Это охрана! – крикнул мужской голос, громкий и строгий.

Охрана? Что это значит?

– Мэм? Служба безопасности. Вы там?

Новая компания, которую нанял Эван. Поднявшись, я уже не чувствовала себя так, будто сейчас взлечу, но ноги все равно дрожали. Подойдя к двери, я повернула железный ключ.

Невысокий, крепко сложенный мужчина занял весь дверной проем.

– Мы получили сигнал, что кто-то пытается ворваться к вам. – Он чем-то отдаленно напоминал военного: камуфляжная форма, черный жилет, короткая стрижка, в руке рация.

– Я вам звонила? – Вполне могла, в том состоянии я плохо понимала, что происходит.

– Нам позвонил мистер Рочестер, мэм. – Именная бирка на форме гласила: Эстивес. Он заглянул мне за плечо: – Так могу я зайти?

Я посторонилась, пропуская его. Охранник зашел широким четким шагом, принеся с собой ночную прохладу и дух фастфуда: кетчупа, жареного мяса и лука. Он бросил взгляд на террасу.

– Нарушитель стоял там?

– Да.

Эстивес подошел к дверям и пристально всмотрелся сквозь стекло, потом подергал замки.

– Выглядит надежно. Вы их заперли?

– Да. И с тех пор не прикасалась.

– И не выходили потом, вслед за нарушителем?

– Нет.

Он подергал за металлические ручки.

– Похоже, одна из дверей сошла с полозка. – На этот раз он дернул сильнее. – Но держится еще крепко. – Нарушитель пытался разбить стекло?

– Нет.

Мужчина оглядел усыпанный осколками пол.

– Я бросила в нее свечу, и она разбилась о стекло, ковер загорелся, и, пока я его затаптывала, фигура исчезла.

– Так это была она? – уточнил Эстивес.

– Да.

– Вы хорошо ее разглядели?

– Нет, только очертания. У меня горел свет, и было сложно различить что-либо за отражением в дверях.

– Можете описать эту женщину?

Я помедлила. Что Эван сказал им о моем состоянии?

– Очень высокая, худая, даже изможденная. Точно видение.

– Что?

– Скорее… фантом, не человек.

– То есть призрак? – Насмешливый скептицизм, судя по всему, был присущ его четким, точно обрубленным чертам лица.

– Ну, вид у нее был явно нечеловеческий, дикий. Очень длинные светлые волосы все запутались и свалялись.

– Больше похожа на бездомную?

– Наверное, – помедлив, признала я. – Бездомная одичавшая женщина.

– Она стучала? Звала вас?

– Нет.

– А тогда что?

– Наблюдала за мной.

– Просто стояла там и наблюдала?

– Да. Я работала за компьютером, вот здесь, за столом, когда почувствовала что-то и обернулась. Не знаю, как долго она там пробыла.

– Кто-то у нас обожает подглядывать? – Снова этот насмешливый скептичный тон. – Вы крикнули ей уйти?

– Нет. Я была потрясена. А потом она издала жуткий вопль, напугала меня, и я бросила свечу в стекло. И тогда загорелся ковер.

Эстивес окинул взглядом пятно. Потом пустой бокал на столе.

– Много сегодня выпили?

– Пару бокалов, в течение несколько часов. Я совершенно точно не была пьяна, если вы это имеете в виду.

– Вы сказали, что сидели за компьютером. Смотрели что-нибудь увлекательное?

– В смысле страшилку? – Улыбка вышла кривой.

– Да что угодно, что могло создать нужный настрой.

Не успела я ответить, как раздался треск рации.

– Да? – ответил он. – Держите меня в курсе, – выслушав донесение, велел мужчина, а потом обратился ко мне: – Мой коллега у дома говорит, что внутри кто-то есть.

– Это она? – ахнула я.

– Они проверяют. Я пока осмотрюсь здесь.

Отперев замок, он дернул за ручку, и стеклянная дверь послушно отъехала в сторону.

– Никуда не уходите. Я скоро вернусь. – Эстивес вышел и плотно закрыл дверь за собой.

Я опустилась обратно на кровать, поджав колени к груди, прислушиваясь к звуку шагов вокруг коттеджа. Свет фонарика ножом разрезал темноту. Я слышала, как он говорит в рацию и оттуда что-то каркают в ответ, но различить ничего не могла.

Шаги удалились, а затем вернулись и прошли к крыльцу. Через пару минут мужчина распахнул главную дверь.

– Мы ее нашли, мэм. Она в доме.

У меня глаза полезли на лоб.

– Так она вернулась? Она жива?

– Насколько мне известно, пульс есть. Ее нашли в ее собственной комнате, напилась и отключилась. Пойдемте, отвезу вас туда.

Сердце у меня колотилось как сумасшедшее.

– Она в ужасном состоянии. Ей может понадобиться врач.

– Ей оказывают всю необходимую помощь.

Схватив куртку, я прошла за Эстивесом к его машине, оставленной на служебной дороге, и залезла на пассажирское сиденье.

– Мой коллега говорит, она выглядит дико – длинные белые волосы как змеи. Подходит под ваше описание. Странно только, что вы ее не узнали.

– Узнала. Но сомневалась. Где она была?

– Боюсь, она сейчас не в состоянии говорить. Возможно, просто бродила где-то здесь.

– Все это время?

– Мы еще не знаем, как долго.

– А Эван знает?

– Мистер Рочестер? Да, мэм, мы держим его в курсе.

– Он, должно быть, потрясен.

– Я не говорил с ним лично.

Эстивес остановился рядом с другой машиной охранной компании. Рация снова затрещала, и голос проскрежетал:

– Вернули ее в мир живых. Похоже, она прикончила как минимум одну бутылку рома Don Q. Муж уже едет.

Так я действительно сейчас с ней встречусь. Сердце колотилось как ненормальное, в горле встал ком. Из машины я вышла, трясясь как осиновый лист, Эстивес тем временем продолжал говорить по рации.

Мы подошли к главному входу: везде сиял свет. Следом за Эстивесом я прошла к лестнице, но вместо того, чтобы подняться, он начал спускаться.

– Ее комнаты наверху, – сообщила я. – У обоих Рочестеров апартаменты там.

– У мистера и миссис Сандовалов, мэм, внизу, мне так сказали.

Сандовалов?

Мы начали спускаться, и до меня донеслись звуки музыки: тихая гитарная мелодия, печальное испанское контральто.

Я уже ничего не понимала.

На этом этаже тоже везде включили свет; мы прошли кинозал, спортзал и дошли до открытой двери в дальнем конце коридора. Музыка доносилась оттуда. И кроме нее – непрерывные завывания. Звук неизъяснимых страданий.

Следом за Эстивесом я прошла в темную спальню. Огоньки свечей вздрогнули от порыва воздуха. Запах темного рома, черного кофе и горящих ароматических трав. Еще один охранник стоял, склонившись над скрючившейся на стуле женщиной. Она сидела, закрыв лицо руками, с наброшенным на плечи пледом, а распущенные белые косы струились до пола. Ритмично раскачиваясь на стуле, она безутешно выла.

Быстро подойдя к ней, я опустилась рядом на колени.

– Аннунциата, – мягко позвала ее я.

Опустив руки, она посмотрела на меня. Горе в ее глазах было почти свирепым, а причитать она так и не перестала. Я подумала о ее трагической жизни – видеть своими глазами казнь сына и его жены. Невообразимый ужас.

Я взяла ее за руку. Большая ладонь была жесткой от множества шрамов и сжимала мою в такт покачиваниям.

– Lo siento, – прошептала я. – Мне очень жаль. – Я чувствовала почти непреодолимое горе за нее.

Но не ее я видела за стеклянными дверьми.

Глава двадцать вторая

Какое-то время я сидела у ног Аннунциаты. А потом на этаже выше раздался собачий лай, и через несколько мгновений в комнате появился Гектор. Передав жену на его попечение, я отступила в коридор.

Эстивес нашелся в спортзале, на краешке наклонной скамьи, с прижатым к уху телефоном.

– Да. Да, сэр… он только что приехал с двумя собаками. Он сейчас с ней. Да, сэр, без проблем. – Эстивес опустил телефон и посмотрел на меня. – Звонил мистер Рочестер. Хотел убедиться, что все улажено. Я сказал, все под контролем.

– Он мне позвонит? – спросила я.

– Не сказал, мэм.

В дверях появился второй охранник, Хендрикс, судя по именной плашке.

– Вы в порядке, мисс?

– Думаю, да.

Мускулатура Хендрикса выдавала в нем страстного качка. Рассеянно подняв левой рукой гирю в пятнадцать килограмм, он покачал ее на руке.

– Ну и ночка у вас выдалась, – сказал он мне.

Я кивнула.

– Где вы нашли ее?

– Сидела у дома со стороны боковой двери, в полной прострации. Похоже, она пару часов бродила по территории с бутылкой рома, выпила все до капли. Не могла попасть внутрь – видимо, дверь захлопнулась от ветра, а ключей у нее с собой не было.

– Это я ее заперла, – призналась я. – Когда приехала пару часов назад, увидела дверь нараспашку. Две собаки выбрались наружу, так что я отвела их домой и закрыла. Не знала, что Аннунциата здесь.

Хендрикс кивнул, перебросив гирю в правую руку.

– Да, сильно она вас напугала – еще бы, появиться под окнами в таком виде.

Мне ничего не оставалось, как согласиться – не убеждать же их, что я видела не Аннунциату.

– Вы сможете вернуться к себе? – опустив гирю обратно на подставку, уточнил Хендрикс. – Эстивес до конца смены будет на территории.

– В машине, – пояснил Эстивес, поднимаясь на ноги. – Буду объезжать периметр каждые полчаса. Если вы не против, я отвезу вас в коттедж.

– Да, спасибо. – Я ужасно вымоталась.

Эстивес отвез меня в коттедж, напоследок еще раз все осмотрел и подергал стеклянные двери.

– Их довольно легко взломать, – заметил он, а потом, еще раз заверив, что будет постоянно на территории, уехал.

Придвинув к дверям шкаф, я частично собрала с пола осколки, постоянно поглядывая на затянутую туманом террасу, не в силах выбросить из головы призрачную фигуру. То лицо, пепельно-бледное, дикое, точно у лесного зверя, и спутанная масса светлых волос.

Я внимательно изучала лицо Беатрис Рочестер на фотографиях и видео, поэтому знала ее лицо досконально: форму глаз, строение черепа. Я знала даже ее скелет – как знала маму в последние моменты ее жизни, исхудавшую до неузнаваемости, с превратившимся в клюв носом.

Это была Беатрис Мак-Адамс Рочестер. Живая или мертвая. Человек или призрак. Это была она, я не сомневалась.

Уснуть я бы вряд ли смогла: последний час раз за разом проигрывался в памяти, и если так продолжится, мигрень начнется снова – а может, уже началась, потому что мне слышался голос Эвана, который звал меня по имени.

Но – нет, не галлюцинация. Он действительно стоял за дверью. Сердце екнуло.

Через мгновение Рочестер уже сжимал мои руки:

– Ты в порядке?

– Да. Почти. Скоро приду в себя.

– Ты разве не знала, что Нунци там?

– Понятия не имела, – покачала головой я.

– Неужели ты думала, что я оставлю тебя одну? Я велел ей остаться здесь на ночь, думал, она тебя предупредит. Надо было догадаться, что она начнет пить.

– Такое горе… – прошептала я. – Я не могла и представить.

– Да, – мягко сказал он.

– Мне так ее жаль… ее страдания невыносимы… – Я подняла к нему голову, больше не в состоянии ничего сказать.

Вдруг я оказалась в его руках, он крепко прижимал меня к себе, и мне хотелось остаться так навсегда. А потом я уже целовала его, поцелуй становился глубже и глубже, я чувствовала, что умру, если он меня отпустит. И если его отпущу я. Не разрывая объятий и поцелуя, я потянула его к кровати, на которую мы упали.

– Ты уверена? – спросил он, но в ответ я только притянула его ближе и снова поцеловала, пробуя на вкус, вдыхая запах.

– Уверена, – пробормотала я, и мы снова поцеловались, начиная стягивать друг с друг вещи, бросая их куда попало. Между нами не должно было остаться никаких преград. Наконец кожа прикасалась к коже, и каждая клеточка меня радовалась возможности обнимать его крепкое тело, дарящее восхитительное тепло.

– Любимая… – прошептал он.

А потом я уже не могла различить, где начиналась я, а где он, и позволила себе утонуть в ощущениях.

Где-то перед рассветом я заворочалась в полудреме, заметив, что он одевается. Или нет – раздевается. Эван скользнул обратно в кровать, принеся с собой влажный запах прохлады, можжевельника и сосны.

Он был снаружи, подумала я. Искал ее.

Я приподнялась на локтях, вопросительно глядя на него.

– Я просто общался с охраной, – объяснил он. – Все под контролем.

– Она не возвращалась?

– Нунци? Конечно, нет.

– Не Аннунциата. Не думаю, что видела ее.

– И кто же это был? – прищурившись, спросил он.

Я колебалась, говорить или нет.

– Беатрис? Ты ее имеешь в виду?

– Ты же мне не веришь.

– Я верю, что тебе так показалось. Нунци сильно тебя напугала. Я тоже в свое время приходил к абсурдным выводам. В состоянии эмоционального возбуждения так бывает. – Он погладил меня по волосам. – Не думай об этом сейчас. Утром все встанет на свои места.

Как бы мне хотелось, чтобы так оно и было. Он притянул меня к себе, и мы занялись любовью во второй раз, медленнее, дольше, с той восхитительной нежностью, с какой он обращался со мной раньше. А потом я, как давно мечтала, губами проследила каждую линию его татуировок: кольцо из слов на предплечье, птицу в кустах терновника на спине.

Уснула я в кольце его рук.

А проснулась снова уже под звуки перемалываемого кофе и села в кровати. Эван, полностью одетый, стоял на кухне.

– Сколько времени? – спросила я.

– Всего лишь семь с небольшим. Мне надо обратно в Лос-Гатос. – Кофемашина зашипела, и по воздуху поплыл чудесный аромат. Выбравшись из кровати, я набросила халат. – Тебе не нужно вставать.

– Я жаворонок, помнишь? А ты филин. Который боится темноты…

– Совершенно верно, – улыбнулся он. Разлил кофе по чашкам и поставил их на стол, а потом вернулся за баночкой меда.

– Откуда ты знаешь, что я люблю мед?

– Я наблюдательный. – Он сделал глоток кофе. – Ты меня вчера до смерти напугала. Я уж решил, что тебе плохо. Голос у тебя был как в лихорадке.

– В каком-то смысле мне было плохо. Такое состояние называется визуальными мигренями. У моей мамы было то же самое. Она говорила, что это как получать сообщения с Марса.

– Очень в твоем духе, разговаривать с инопланетянами.

Я рассмеялась.

– А я-то думала, что я вполне приземленный человек.

– Нет. Во всяком случае, не совсем.

– Ты это имел в виду ночью? Когда говорил, что я прихожу к абсурдным выводам? Что я не от мира сего?

– Нет. Я имел в виду, что знаю, что ты чувствуешь. – Допив свой кофе, Эван отставил чашку. – Однажды я думал, будто видел Беатрис. Где-то месяц спустя после того, как она утонула. Как-то ночью я не мог уснуть и вышел на рассвете на террасу. И увидел ее там, на краю утеса. Она как-то странно шла вдоль ограды. Еще только светало, но я не сомневался в том, что видел. Взяв собак, я вышел на улицу, но она исчезла. Через полчаса приехали четыре машины, и мы вместе с охраной весь день провели в поисках – не обнаружили ни следа.

– Но ты ее действительно видел? – взволнованно уточнила я. – Она была жива?

– Нет. Я видел то, что хотел видеть. Иллюзию. И все.

Помолчав, я произнесла:

– Ты, должно быть, очень любил ее.

– Думаю, в самом начале да. Она была потрясающе красива. Даже больше, у нее была такая черта… сейчас уже редко встречающаяся черта… но мне постоянно хотелось ее защитить. Прийти ей на помощь. – Лицо его исказила горькая гримаса. – Очередная иллюзия. Когда она потеряла рассудок, оказалось, что в ней все время жило что-то извращенное. Я влюбился в красавицу из рекламы духов, а женился на чудовище.

– Я в это не верю. Кем бы она ни стала в результате болезни, не могу поверить, что она всегда была такой.

– Ты ее не знала. Она была способна на ужасные вещи.

– Какие?

– Ты спрашивала, могла ли она отравить мою собаку, – помедлив, ответил он. – Не могу утверждать, но… это возможно. – Покачав головой, Эван встал. – Мне уже пора. Я позвоню.

– Назад в Сан-Франциско?

– Да. Еще на пару дней.

Те звуки музыки и смех. Дразнящий голос: «Неужели ты опять в своем телефоне?»

– Судя по звукам, вчера ты был на вечеринке. Прости, что выдернула тебя сюда.

– Вечеринкой это вряд ли можно назвать. Я был на скучном вечере в ресторане с некоторыми членами правления «Дженовэйшн Технолоджис». – Он подхватил куртку. – Вернусь послезавтра. Могу приехать сегодня поздно вечером, если хочешь.

– Сюда? – криво улыбнулась я. – В эту хижину?

– Да, в эту хижину, – тоже улыбнулся Рочестер. – Думаю, нам стоит пока сохранить все в тайне.

– Почему? – Я замерла на стуле.

– Финансисты – люди капризные. Не хочу, чтобы кто-нибудь думал, что я занят чем-то еще, кроме этой сделки, и отвлекаюсь на что-то. Но это не обязательно, если ты не хочешь.

– Отису и Софии тоже нельзя говорить? – помолчав, уточнила я.

– Так было бы лучше. Фэрфакс секреты хранить вообще не умеет. И я понял, что София гораздо ранимее, чем кажется. Не знаю, как она это воспримет.

– Это правда, она может почувствовать угрозу, – признала я. – Перемены могут оказаться слишком внезапными. Но Гектор и Аннунциата узнают. Они, похоже, знают обо всем, что здесь происходит.

– Знают они или нет, все равно никому не расскажут. – Подойдя ко мне, он подхватил меня на руки. – Эй, это всего на пару недель. Три максимум.

– Мне надо тебя кое о чем спросить. – Я сделала глубокий вздох. – Ты встречаешься с кем-то еще?

Опустив меня, Эван озадаченно посмотрел мне в глаза:

– Конечно, нет. Я работаю сутками напролет последние восемь месяцев, когда бы я успел?

– Ты же работаешь вместе с кем-то.

– Свою работу и личную жизнь я строго разделяю. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что я хочу знать. Ты мне ничего не обещал и ничем не обязан. Но я хочу четко понимать, как обстоят дела.

– Ну, теперь понимаешь. – Рочестер притянул меня к себе и поцеловал. – И мне действительно надо ехать. Оставляй одну из собак на ночь у себя. Минни. Она сможет тебя защитить.

– Защитить от чего?

– Да хотя бы от твоего же чертова воображения.

– Ладно. – У меня вырвался смешок. – Буду брать Минни с собой. Чтобы защищала меня от моего же чертова воображения.

Он уехал. А я вдруг поняла, что умираю от голода.

Насыпав себе в тарелку хлопья с мюсли, залив все молоком и положив сверху голубики, я проглотила еду в один присест. Туман сегодня начал рассеиваться рано, и день обещал быть теплым и ярким. В голове тоже быстро прояснялось.

Освободившееся место немедленно заняли сомнения. Как я тогда лихорадочно набрала номер и услышала на фоне шум и смех, тот дразнящий голос и музыкальный смех.

Доев хлопья, я поставила миску в раковину и открыла ноутбук. Набрала в поиске «правление „Дженовэйшн Технолоджис“»: пять мужчин и деловая женщина лет за шестьдесят, которая вполне могла быть обладательницей хриплого голоса и музыкального смеха.

Хотя я сомневалась.

Около часа спустя у стеклянных дверей появился Гектор Сандовал с двумя мужчинами в рабочей форме и с ящиками инструментов.

– Они починят двери, – сообщил он.

– Как ваша жена? – спросила я.

– Ей жаль, что она вас напугала. – Судя по его выражению, им обоим было совсем не жаль, да и вообще, спятила я со страха или нет, их не касалось.

Гектор исчез, а мужчины принялись за починку: зажужжала электроотвертка, они начали снимать перекошенные двери. Через несколько минут в коттедж постучалась троица бородатых мужчин в униформе для проведения, как они мне сообщили, работ по установке усилителя связи и проводки интернета.

Схватив сумку и компьютер, я сбежала в особняк, выбрав своим убежищем Морскую комнату.

Поставила компьютер на стол, и тот снова качнулся.

Под ножкой все еще был серебряный медальон.

Наклонившись, я снова закатала ковер. Расплывчатое темное пятно на деревянном полу никуда не делось. В комнате было не очень светло, так что красным оно не выглядело – только как будто его очень старались оттереть. И вроде было не таким большим, как я запомнила, всего лишь сантиметров тридцать в диаметре.

Но я не могла избавиться от мысли, что это была кровь.

И что в этой комнате произошло нечто ужасное.

Мне вспомнился жуткий шрам на шее Лилианы и шарфы, которые она начала носить с июня.

Все-таки шрам был очень похож на укус. А та старая собака, Делайла? Знать бы, приезжала ли сюда Лилиана.

Я опустилась в белый шезлонг, где так часто отдыхала Беатрис, глядя на бухту, на зазубренную скалу, напоминавшую сложенные в молитве руки. Марию Магдалину работы Донателло. А тот портрет Модильяни в башне, весь изрезанный? Мне показалось, это что-то личное – будто тот, кто в злобе уничтожил портрет, хотел на самом деле убить девушку на нем.

Или девушку, похожую на портрет. Как Лилиана.

Что, если… что, если шрам Лилианы не от укуса животного? И не от вампира. А от чего-то ужасающего, что и представить нельзя.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

После полудня

– Ты совсем чокнутая, Беатрис.

Я помню. Девчонка по имени Лили сказала мне это в тот день в конце апреля. Она плела паутину, которая вылетала из ее сложенных губ, придавливая меня к месту.

– Он запрет тебя в какой-нибудь клинике, Беатрис.

А потом она рассмеялась звенящим смехом, и паутина разорвалась.

И тогда это случилась.

Вскочив со своего шезлонга, я прыгнула.

Я была гепардом, и передо мной была добыча. Девица по имени Лили. Я схватила ее когтями: девчонка взвыла, начала дергаться, лягать меня задней лапой. Она была напуганным животным. Она визжала и, став от страха сильнее, вырвалась и бросилась к двери.

Я снова прыгнула, выпустив когти, и вцепилась ей в грудь. А потом, крепко удерживая ее, обнажила свои клыки гепарда и впилась в ее кожу, в мягкое место, где шея переходила в плечо, и она забилась, точно птица со сломанным крылом, издавая звук, как загнанный койотами кролик. Я лишь глубже вонзила клыки, рот наполнился вкусом соли и молодых листиков шпината – вкусом ее крови. Кровь лилась у меня изо рта, стекая ей на грудь и на пол, а я так и держала ее, пока она не перестала биться у меня в руках и не обвисла без сил.

А потом появился он. Мой тюремщик. Схватил меня за волосы, и я подняла голову, но не выпустила свою добычу.

Тогда его рука схватила меня под подбородком за шею и сжала, отрезая воздух, и я испугалась, что не смогу дышать. Я позволила девчонке упасть на пол и силилась вдохнуть, но он все выдавливал остатки воздуха из меня, а я была очень напугана.

Потом в комнату зашел Рэймонд и пронзительно завопил. Тогда мой тюремщик ослабил хватку, но по-прежнему крепко держал меня. Я видела, как девчонка неподвижно лежит на полу, вся в крови, а Рэймонд скачет вокруг, точно кенгуру. Комната заполнилась и другими людьми, все они говорили в свои мобильные телефоны или опускались на колени у моей добычи.

Мой тюремщик вывел меня из комнаты, но вел себя уже спокойнее и говорил мягче, как с ребенком.

– Все в порядке, Беат. Успокойся, все будет хорошо.

– Как она спустилась? – спросила я, хотя было очень сложно заставить себя говорить. Будто его рука все еще сдавливала мое горло.

– Она приехала по работе, Беат. Пришла обсудить сделку, у нас была деловая встреча в зале.

Я должна была показать, что поверила, что он смог меня одурачить, иначе он снова схватит меня за горло и я не смогу дышать.

Я подняла к нему голову и заставила себя улыбнуться.

Его лицо почернело от ужаса, и он отшатнулся от меня.

– Господи, да ты же чертов вампир!

Весь рот у меня был в крови. В крови той девицы.

Я облизала губы, и мой тюремщик отступил еще на шаг. Почерневшие глаза горели ненавистью. Он хотел убить меня. Я это ясно видела.

Тогда ты увидела, что он хочет убить тебя, Беатрис, – хрипло каркает голос Марии. – Он все еще этого хочет. И собирается воплотить свой план.

Да, я помню. Он хочет, чтобы я умерла.

Я все еще вижу это в его глазах.

Глава двадцать третья

Остаток утра я провела, отвлекаясь на письма и сообщения, на которые давно должна была ответить. Написала Уэйду, который пребывал в прекрасном настроении: работа над новым шоу шла по графику.

– Если повезет, смогу добыть тебе оффер вскоре после Дня труда[11].

Сколько всего изменилось с тех пор, как мы виделись. И сколько всего я не могла ему рассказать.

– Как Бенни? Еще играет в своего динозавра?

– Просто с ума по нему сходит. С другими игрушками вообще играть не хочет. Узнал, как заставить его грызть кость, а потом рычать.

Около полудня по лестнице с топотом спустился Отис, и выглядел он разозленным донельзя.

– Черт, Джейн! Я же говорил тебе, что Сандовалы не в себе. И что Аннунциата любит пить ром. Чего ты так распсиховалась?

– Она меня перепугала. Я не знала, что она здесь.

– Ты в самом деле решила, что это Беатрис? Какого черта? Ты же всегда должна держать себя в руках!

– Я? – Вот это новости.

– Да! Ты всегда знаешь, что делать в стремных ситуациях. Ну, то есть если б ты еще работала в «Клоуне», когда я ударил того парня, ты бы не дала мне ударить его еще раз.

– Да, Отис, скорее всего, так. Но, как я сказала, ночью эта встреча оказалась сильным потрясением.

– Боже. Сначала ты думаешь, будто Беатрис гоняется за тобой на «Рэндж-Ровере», а это оказывается ее брат. Теперь ты видишь за стеклом ее призрак, который якобы охотится за тобой, а это Аннунциата.

Я только вздохнула.

– Ты чего так рано вернулся?

– Эван вызвал меня следить за работами у тебя в коттедже – просто потому, что Аннунциата напугала маленькую Джейн.

– Не говори так. Она была в ужасном состоянии.

– Да, слышал. Напилась как сапожник.

– Нет, все гораздо печальнее. Она так страдала. Просто невыносимо. – При воспоминании меня снова сковал страх. – Не сомневаюсь, сегодня ей еще плохо.

– Да нет. Она наверху, пылесосит зал.

– Серьезно?

– Ага. И уж ее-то я точно не виню за свое скорое возвращение. А вот тебя – да, за поднятый шум!

– Прости. Но ты мог мне позвонить, я сама бы за всем проследила.

– Эван не оставил мне выбора. – Отис выдохнул клубы жгучего дыма. – Он явно заботится о твоем благополучии.

– Возможно, не хочет нести ответственность, если кто-то в самом деле вломится.

Отис подозрительно хмыкнул.

– Позволь мне возместить ущерб, – улыбнулась я. – Поехали пообедаем, я угощаю. Где захочешь.

– Да? Ну тогда в «Вентане».

– Хорошо. Конечно, – помедлив, откликнулась я.

– Да шучу я. Там счет будет как твоя недельная оплата. Давай я просто быстренько настрогаю салат и устроим пикник на свежем воздухе.

Отис действительно приготовил потрясающе вкусный салат из рукколы, редиса и фенхеля, с белыми сардинами и тостами из ароматного хлеба. Расстелив скатерть в клеточку на мшистой лужайке рядом с аптекарским огородом, мы поели с видом на бухту, наслаждаясь ароматами блюда – шалфея, тимьяна и розмарина. Я рассказала Отису о папке, которую передал мне Эван накануне.

– Досье, – фыркнул Отис. – Нисколечко не удивлен. Уверен, на меня у него тоже такое есть, хоть мы и семья.

– Удивительно то, что я обнаружила в своем деле кое-что, о чем сама не подозревала. Мама всегда позволяла мне думать, что смерть отца – несчастный случай, но на самом деле это самоубийство. Он специально направил машину прямо в опору автострады.

– Это было в документах? – округлил глаза Отис.

– Да, в вердикте. Не знаю, почему мама держала это в тайне. Может, защищала меня.

– Никогда не думал о твоей маме как о женщине с кучей темных секретов. Она была довольно жизнерадостной, хотя временами и казалась печальной.

– Думаю, грустила она бóльшую часть времени. Наверное, поэтому ей нравилось выходить на сцену: так она растворялась в ком-то еще, в персонаже, которого воплощала, и переживала его трагедию, а не свою. – Я стряхнула листик рукколы с подбородка. – Но скрывала она не только это.

– Ого, – удивился Отис. – Еще новости из досье?

– Нет. Об этом она сказала мне перед смертью. – Я рассказала ему о тете Джо и о письме, которое пришло на мое имя и которое мама порвала. О сообщении, которое получил Эван, я решила не говорить.

– Прошлой ночью, вернувшись после обеда и прочитав все это, я попыталась ее найти. Вот чем я занималась, когда увидела нечто на террасе.

– Расследовала дела собственных призраков. Неудивительно, что один тебе померещился снаружи. Странно, что только один, а не целая толпа.

Я рассмеялась. Отис продемонстрировал удивительную проницательность.

– Знаешь, может, иногда я и обращаюсь с тобой как с неудачником. Но с этого момента обещаю ценить тебя больше. Я считаю, ты шикарный повар и тебя ждет отличная карьера.

– Уж надеюсь. – Отис задумчиво вгрызся в тост. – Мне этого не хватало. Этой возможности говорить друг другу прямо и открыто все как есть.

Не все. Меня кольнуло чувством вины.

– Давай больше не ссориться, – поспешно предложила я.

– Никогда, – согласился он.

Позже днем пришло сообщение от женщины по имени Мелинда Картлэнд. Тема письма: «„Счастливый путь“ – убежище для лошадей из статьи в газете Санта-Фе».

Она писала, что убежище «Счастливый путь» переехало в Абикиу, Нью-Мексико. Там Джорджия О’Кифф[12] нарисовала свои лучшие картины. Мелинда писала, что стала директором только три года назад и незнакома с волонтером по имени Джоанна. Он сочувствовала мне и хотела помочь с поиском пропавшей тети, поспрашивать постоянных волонтеров, возможно, им это имя что-то скажет. Потом благодарила за предложение пожертвования – многим животным требовалась помощь после чудовищного обращения прежних хозяев.

Очередное разочарование. Но хотя бы не совсем тупик.

Свистнув Пилота и двух овчарок, я повела их на раннюю прогулку. Отис встретил нас на обратном пути у дома.

– У тебя там все уже готово. Сотовая связь теперь такая – хоть на луну звони. И если кто-нибудь хотя бы вздохнет рядом с коттеджем, вокруг все вспыхнет, как в тюремном дворе. На стеклянных дверях теперь жалюзи, не очень подходят к интерьеру, но хотя бы все закрывают. – Отис передал мне блестящий ключ. – Вот, от нового замка. Ребята там намусорили, но Аннунциата уже все убрала, только ушла.

– И она выглядела нормально?

– Откуда мне знать? – фыркнул Отис.

Я пошла на разведку. Кровать была заново застелена чистыми простынями, а покрывало туго натянуто и подоткнуто. Что же она подумала о сбитых простынях? От этой мысли щеки покрылись румянцем. На прикроватной тумбочке нашлась новая свеча в подсвечнике. Старый стационарный телефон, который то звонил, то нет, исчез, как и мой дешевый усилитель связи, зато появился новый усилитель для Wi-Fi.

Стеклянные двери теперь были скрыты под светонепроницаемыми шторами темно-синего цвета. Раздвинув их, я на пробу подергала дверь: та легко заскользила на новых колесиках.

Я выглянула наружу, и от датчика движения на террасе вспыхнул яркий свет. Ветку сосны, которая временами скребла по стеклу, подрезали, и теперь с нее свисало что-то блестящее. Встав на цыпочки, я дотянулась до нее и притянула к себе, посмотреть.

Медальон на кожаном шнурке; серебряный, потемневший, с символами на обеих сторонах. Точь-в-точь как тот, что лежал под ковром в Морской комнате, на большом красноватом пятне. Я отпустила его, и он вместе с веткой отскочил высоко вверх, поблескивая на свету.

Эван заметил его сразу же, когда приехал две ночи спустя.

– Это что?

– Религиозный медальон, – объяснила я. – Аннунциата повесила.

Выйдя на террасу, он снял его с сосны, покрутил в руках.

– В той части Гондураса, откуда она родом, такие медальоны принято оставлять в местах, где произошло несчастье. У смертного одра, на местах несчастных случаев и жестоких преступлений. Некий обряд очищения.

– И почему она повесила его сюда? Здесь никаких жестоких преступлений не произошло.

– Она напилась и перепугала тебя до смерти. Без обряда, по ее мнению, не обойтись.

– И в Морской комнате есть такой, – продолжила я. – На том винном пятне под ковром.

На мгновение на его лице мелькнула непонятная эмоция и пропала.

– Когда Беатрис швырнула в моего управляющего, Рэймонда, ту бутылку, он рухнул как подкошенный. Моей страховке это стоило кругленькую сумму, а мне – отличного управляющего поместьем. – Тут Эван улыбнулся. – Видимо, Нунци посчитала, что и тут без амулета никак.

На террасу выглянула Минни, подошла, обнюхала Эвана, и он потрепал ее по голове.

– Как она себя ведет?

– Прекрасно. С ней я чувствую себя в полной безопасности.

– Хорошо. – Он повесил медальон обратно на ветку. – В суевериях Нунци находит успокоение и поддержку. Оставим их ей. Ну, а у нас есть целая ночь. – Взяв меня за руку, он завел меня обратно в коттедж. От прикосновения пальцев к коже, когда он расстегивал мою рубашку, сердце забилось чаще, потом пальцы сменили губы, спускаясь все ниже и ниже. Следом за рубашкой отправились джинсы, и я поддалась эндорфинам: пусть сводят с ума.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

После полудня

В тот день в конце апреля в Морскую комнату по лестнице бегом спустилась ведьма с косами, и мой тюремщик сказал ей что-то на их ведьминском языке. Она попыталась взять меня за руки, но я оскалилась на нее, показывая выпачканные в крови девчонки зубы. Но она не отшатнулась, как мой тюремщик, а успокаивающе заговорила со мной:

– Пойдемте в вашу комнату, миссис Беатрис. Пойдемте наверх, я помогу вам умыться.

Она такая же высокая, как я, и очень сильная, в тот день она силой потянула меня вверх по ступенькам. Но я была сильнее ее, вырвалась и бросилась вверх по лестнице, как гепард. Я слышала, как мой тюремщик и Аннунциата бегут следом. Я взбежала по второй лестнице прямо в свою комнату и заперла дверь на ключ.

А потом, обернувшись, увидела, что девчонка снова оказалась в картине Амедео Модильяни.

Ты не справилась в тот день, Беатрис, – шипит мне Мария. – Ты ее не убила.

Девчонка запрыгнула обратно в раму и теперь смотрит на меня, склонив голову.

Но почему она не умерла? Я все еще чувствовала вкус ее крови во рту.

Мой тюремщик ломился в комнату:

– Беатрис! Открой дверь!

Схватив маникюрные ножницы с туалетного столика, я вонзила их в картину, еще и еще. Я выколола высокомерные глаза девчонки, разрезала ее пухлые голубые губы, а потом ее маленькую грудь, несколько раз пополам, а потом ножницами вырезала ее имя вокруг. Лили. Я писала его снова и снова, чтобы все знали, что она выбрала себе имя. Лили, Лили, Лили.

В двери повернулся ключ, и я услышала рычание моего тюремщика, низкое, точно у льва в джунглях.

Но я не остановилась и продолжила писать имя вокруг оставшихся от девчонки лоскутов.

А потом лев схватил меня своими лапами. Он хотел вырвать мне горло, разорвать меня на куски и съесть заживо, я видела это в его глазах. В них читалась ненависть охотника, а я сейчас была его добычей.

Я ударила его ножницами так же, как заколола девчонку в раме.

Он снова зарычал, схватил меня за руку своей огромной лапой, и маникюрные ножницы выпали.

Скалясь, царапаясь и пинаясь, мне удалось вывернуться и сбежать.

Я снова была гепардом и бежала от него на всей скорости.

Лев взревел еще громче, яростнее и бросился за мной на всех четырех лапах.

Я добежала до лестницы, а внизу меня ждала Мария Магдалина. Я видела ее сложенные в молитве руки.

Теперь я помню. В тот день в конце апреля я прыгнула с верхней ступени, как гепард, прямо в руки Марии.

Глава двадцать четвертая

Как там говорят, тайный секс ощущается острее?

Этот тихий стук в дверь поздно вечером, от которого сердце билось как сумасшедшее и каждая клеточка тела вспыхивала огнем. Восхитительные мгновения, когда можно было касаться, исследовать, изучать каждый миллиметр тел друг друга, а потом устраивать поздний ужин прямо в постели, кроша на простыни фисташки и круассаны, болтать и смеяться до изнеможения, а потом засыпать, обнявшись. А на рассвете снова заниматься любовью, не обращая внимания на прилипающие к разгоряченной коже крошки.

Эта нервная дрожь, трепет возбуждения, когда я наблюдала за ним тайком, оказавшись на людях, вспоминая о наших переплетенных телах, и видела в его глазах, часто встречающихся с моими, и в улыбке отражение тех же мыслей.

Но бóльшая часть меня восставала против секретности. Мне хотелось кричать о нас с вершины утесов.

Хватать случайных прохожих и рассказывать, насколько нелепо, головокружительно живой я себя чувствовала.

И мне ужасно не нравилось, что нужно скрываться от Отиса и Софии.

На дворе стоял август, самое начало. Тумана стало меньше, дни стали жарче и ярче. Занятия по теннису у Софии закончились, и она перестала оставаться на ночевку в доме Пейтон – та, наверное, воспринимала ее как удобную компанию, чтобы было не скучно после уроков.

Я попыталась разговорить Софию, но она только сказала, что Пейтон «занята».

– Ты переживаешь?

София дернула плечом.

– Все нормально. Мне наплевать.

Алгебру она сдала на отлично, в чем я не сомневалась. В награду Эван взял ее с собой прокатиться на мотоцикле и поесть пиццу, поэтому весь следующий день София ходила повеселевшей.

Но следующим утром на урок она пришла надутой и только пробормотала: «Je m’emmerde» – «Меня все достало». От меня подхватила.

Эван стал проводить почти все время в Силиконовой долине. Я выводила Пилота на прогулку в одиночестве, и рано заходившее солнце пронизывало лес широкими лучами, точно на детском рисунке. Минни по-прежнему ночевала со мной. Иногда она поднималась, низко рыча, но потом быстро успокаивалась и ложилась обратно.

А я, проснувшись, часами не могла уснуть, крутя в голове ответы Эвана на мои вопросы. Такие простые, логичные. Иногда я приходила к выводу, что он говорил правду и у Беатрис были суицидальные наклонности. Все легко и ясно, все складывалось.

А следующей ночью снова видела пропавшие кусочки мозаики, которые, если их найти, покажут другой результат – тот, от которого меня пробирала дрожь.

Близился конец лета. Что же будет дальше?

4 августа я получила сообщение от Халима, стажера в офисе Эвана в Лос-Гатосе. Расписание поездки на мероприятие «Докторов без границ» в Лос-Анджелесе:

«Четверг, 10 августа, 13:00: отъезд на машине из Торн Блаффса в аэропорт. Пожалуйста, будьте на парковке в 12:45.

Четверг, 10 августа, 16:00: регистрация в отеле Shutters on the Beach.

Четверг, 10 августа, 18:30–23:00: коктейльная вечеринка и ужин в доме мистера и миссис Диллон Сароян. Пожалуйста, будьте готовы к отъезду в 18:00.

Пятница, 11 августа, 7:30: Отъезд из отеля в аэропорт.

Пожалуйста, ожидайте в лобби отеля в 7:15.

Дресс-код: вечерний. По всем вопросам обращайтесь ко мне».

Тем же вечером я спросила Эвана по телефону:

– Ты все еще хочешь, чтобы я поехала на это мероприятие?

– Очень рассчитываю на это.

– А как же держать все в тайне?

– Это не проблема. Ты сопровождаешь меня на скучное деловое мероприятие. Мы будем вести себя профессионально.

– Но я же так и не дала ответ, – напомнила я.

– Верно. Я все еще жду твоего решения. Да или нет?

– Да, – ответила я. – Мне бы очень хотелось поехать с тобой.

– Хорошо. Потому что мне бы очень не хотелось ехать без тебя.

Ехать в бриджах или голой я не собиралась, но на поиски платья у меня оставалось всего несколько дней. В итоге я попросила Софию помочь мне с выбором дизайнерского наряда в сервисе аренды платьев Rent the Runaway.

– Только ничего черного, – попросила я.

– Да, это не твой цвет, – слишком охотно согласилась она и выбрала очаровательное розовое платье. К нему у меня была пара модных босоножек, которые я купила в Нью-Йорке, а в качестве накидки нашла длинный шарф и еще одолжила у Эллы Махмед расшитый бисером клатч цвета слоновой кости. Она принесла мне его в кафе, где мы встретились, устроившись под оливами в саду, потягивая тоники с земляникой и киви.

– А можешь посоветовать парикмахера-стилиста? – попросила я. – Кого-нибудь, кто может сделать классическую прическу.

– В смысле, ты не хочешь, чтобы тебя обрили как меня? – широко улыбнулась она.

– Мне бы хотелось ирокез, но не уверена, что смогу с ним справиться.

– Ха, нет, у тебя свой стиль, и он тебе идет. Мой стилист просто чудо, можешь доверить ей что угодно. Ее зовут Джамайка. У нее все расписано, но, думаю, тебе местечко найдем. – Тут она неожиданно взглянула мне за плечо. – О, смотри, там Рик Мак-Адамс.

Я обернулась. Он только что вышел из кафе в сад в модном кремовом блейзере, белоснежных брюках без единого пятнышка и соломенной шляпе, надвинутой на затылок и открывавшей широкий марлевый бинт. Направился он прямиком к нашему столику.

Рик знал, что я буду здесь, подумалось мне. По-прежнему преследует меня.

– Элла, как чудесно тебя встретить. – Он чопорно поцеловал ее в щеку. – И, Джейн, всегда рад. – Рик наклонился, чтобы одарить меня таким же поцелуем, но я отшатнулась, и поцелуй достался воздуху. – Вы не против, если я присоединюсь к вам, дамы?

– Пожалуйста, – пригласила Элла.

Он подвинул себе стул от соседнего стола.

– Что с тобой произошло? – бросив взгляд на его голову, спросила Элла.

– На меня напали, хотели ограбить. – Рик легко коснулся бинта, будто даже малейшее давление причинило бы ему невыносимую боль. – Рана была очень серьезной. Прошел почти месяц, а болит так же сильно.

– О господи! – вскрикнула Элла. – Это случилось где-то рядом?

– Вообще-то да. Довольно рядом, – покосившись на меня, ответил он.

– А я-то думала, у нас грабежей не бывает, – заметила Элла. – Как это произошло? Ночью?

– Да, ночью. Сзади на меня напал агрессивный мужчина. Вырубил меня каким-то тяжелым предметом.

– О господи! – снова воскликнула она. – Он тебя ограбил?

– Определенно ограбил. Забрал все, что у меня было.

– И что же сказала полиция? Есть шансы его поймать?

– Вообще-то да. – Теперь Рик торжествующе смотрел на меня. – В полиции сказали, его точно поймают, и очень скоро. Но, Элла, разве Джейн тебе об этом не рассказывала?

– А ты знала? – удивленно обернулась она ко мне.

– Знала. На самом деле она стала моей сестрой милосердия сразу после происшествия, – сообщил Рик.

– Я подвезла его до больницы, – быстро вставила я, а потом добавила: – Прошло несколько недель, странно, что тебе еще нужен бинт.

– Рана была очень серьезной. Элла, представляешь, Джейн приехала ко мне сразу, как я позвонил, посреди ночи. Ты бы видела, сколько было крови. Я думал, что умру. Но Джейн сжалилась надо мной и отвезла в Монтерей, даже зашла со мной в приемный покой.

– Только чтобы отдать ключи.

– Но это было так великодушно. И я помню, как лежал там, глядя на огонек камеры слежения, и думал: замечательно, что этот момент запишут – я истекаю кровью, а Джейн, моя сестра милосердия, рядом.

Я тоже вспомнила, как он указал на камеру, и снова задумалась, что он имел в виду.

– Рада видеть, что ты в порядке, – сказала я. – И в результате никакого непоправимого вреда.

– Нет, мне никакого непоправимого вреда не нанесли. – Его симпатичные губы растянулись в усмешке. – Жаль, что не могу сказать того же обо всех участниках конфликта.

Элла переводила взгляд с меня на него.

– Надеюсь, они поймают преступника. Ужасно думать, что он еще на свободе.

– О, уже скоро, не сомневайтесь. – Рик дернул головой по своей марионеточной привычке. – Что ж, девушки, оставляю вас болтать за кофе. Элла, выглядишь потрясающе, как и всегда. Джейн… мои чувства не передать словами. – Он поднялся, улыбнувшись, – жалкое подобие мальчишеского очарования, от которого у меня бежали неприятные мурашки по коже – и ушел.

– Так вот кто это! – с нетерпеливым блеском в глазах наклонилась ко мне Элла. – Я знала, что у тебя кто-то появился! Так это Ричард Мак-Адамс!

– Господи, нет!

– Тебя раскрыли, зайка! Надо же, ты и Рикки!

– Ничего у меня с ним нет. Мне даже в голову бы не пришло! Я вообще считаю его отталкивающим, серьезно.

– Ой, да брось! Он же явно приехал сюда, только чтобы увидеться с тобой. И он не отталкивающий. Может, немного ветреный, но просто красавец. Ты знаешь, Рик ведь очень похож на свою сестру.

Я категорически замотала головой.

– Элла, я говорю серьезно. У меня нет никаких отношений с этим человеком. Он лжец и мошенник, и я бы ни за что не согласилась иметь с ним никаких дел.

Она нахмурилась.

– Так в чем же тогда дело? Что за история с сестрой милосердия?

– Он упал, разбил голову и по какой-то непонятной причине позвонил мне. А теперь нагнетает драму, говорит, что на него напал грабитель.

– Ладно, неважно. Тебя не интересует красивый, очаровательный мужчина, который из всех людей в городе позвонил именно тебе, чтобы ты ночью отвезла его в больницу.

– Может, только я отвечаю на его звонки. Он сказал, что умирает, я не могла отказаться.

– И ты не считаешь, что его действительно пытались ограбить?

– Нет. Он пытается вызвать жалость к себе. На самом деле он настоящий псих, – ответила я и остановилась. – Прости, знаю, он твой друг.

– Да нет, просто знакомый. Мы редко видимся. В прошлый раз встретились где-то месяц назад, когда он пришел в галерею. А, кстати, занятно, но он интересовался той вазой Грейсона Перри, которую Беатрис Рочестер «случайно» разбила. – Она многозначительно посмотрела на меня. – Той, которой и ты интересовалась.

– Ты рассказывала ему ту историю?

– Не помню. Хотя я многим рассказывала, так что он легко мог узнать. Сказал, что у него клиент собирает работы Перри и его могла бы заинтересовать эта ваза. Хотел узнать цену. Я сказала, что не могу назвать точно, потому что вазу восстанавливали. И объяснила, что технически она принадлежит Эвану Рочестеру.

– Думаешь, у него правда был такой клиент?

– Да нет. Скорее всего, заняться было нечем. Люди так делают – приходят без записи или даже по записи и строят из себя транжир. – Элла задумчиво почесала нос. – Кстати, теперь припоминаю, что где-то неделю спустя заглянула парочка копов. Они хотели услышать историю о Беатрис и сфотографировали вазу Перри.

– Это их Рик наверняка послал.

– Может, но необязательно. По городу поползли слухи, что полиция намерена вновь открыть дело Беатрис. Нескольких моих друзей уже допросили. Ты же знаешь Терри, с йоги? Вот ее. Еще Пэм.

Эти всегда были готовы поделиться историями о Рочестерах, правдивыми или нет – неважно.

– Кстати, – заметила Элла, – в четверг вечером джазовый концерт на свежем воздухе, в парке за городом, я иду – то есть мы с моей подругой с козами и парочкой приятелей.

– Так все складывается удачно? – улыбнулась я.

– Пока неплохо. Не хочешь с нами?

– С удовольствием, но меня не будет в городе. Лечу в Лос-Анджелес на пару дней, на благотворительное мероприятие. – Совсем убрать воодушевление из голоса не удалось.

– Ага. Так вот зачем тебе стрижка. И где же ты остановишься?

– В отеле в Санта-Монике, называется Shutters on the Beach.

Она подняла брови:

– Шикарно! Ты же летишь не одна?

– Нет, не одна, – поколебавшись, призналась я.

– Но не с Риком Мак-Адамсом.

– Нет.

Теперь в ее глазах появилась искорка понимания. Она уже собиралась что-то сказать, но закрыла рот.

– Ладно. Поболтаем, когда вернешься.

Я посидела в кафе еще какое-то время после ее ухода и отправила Рику эсэмэс:

«Ладно, ты привлек мое внимание. Давай поговорим. Подожду здесь».

Он тут же ответил:

«Ты мне больше не нужна. Я его поймал. Он сядет».

Желудок сжался.

«Что ты имеешь в виду?»

«Новые доказательства».

«Какие доказательства? О вазе Перри?»

«Нет. Скоро узнаешь. Бесплатный совет: всегда проверяй старые сообщения».

«В каком смысле? Ты мне писал, а я не ответила?»

Тишина. Я написала снова:

«Что ты имел в виду про сообщение?»

И опять тишина, так что я написала еще несколько сообщений:

«Серьезно, Рик. Какие новые доказательства? Давай поговорим».

«Не игнорируй меня! Давай поговорим, я хочу помочь».

Полная тишина.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

Вечер

Я помню. Тогда я прыгнула вниз с лестницы в руки Марии Магдалины, и она не дала льву разорвать меня. Но он все же отвез меня в подземелье, где толстая смотрительница кормила меня ядом через трубочку, поэтому я тоже растолстела.

Точно рыба-иглобрюх, которую поймал тогда Рикки, с ядом внутри.

А когда я вернулась из подземелий домой, то начала прятать яд в туфлях, и теперь я уже не такая раздутая.

Я уже доела свой крабовый салат, и Аннунциата вернулась. Как образцовая узница, я позволила отвести себя наверх и легла подремать.

Теперь я снова проснулась, лежу с открытыми глазами и смотрю на стену перед кроватью. Проверяю, что девчонки там больше нет. Она больше не смотрит на меня и не влезает в мои сны.

Я поднимаюсь и иду в гардеробную, сажусь за столик и наношу помаду. Это Ив Сен-Лоран, «Праздник роз». Она пристает к зубам, точно кровь девчонки в тот день.

Но она не красная, как кровь, а поблескивает розовым и очень милая.

– Привет, Беатрис! С годовщиной!

В зеркале за моим лицом появляется еще одно. Тонкие брови, короткие черные волосы с одной стороны и длинные с другой, нос с небольшой горбинкой.

– Господи, ты что, меня не узнаешь? Я Кендра! Кендра Хейман!

Я помню. Она привозила мне платья после того, как на мою кредитную карточку наложили заклятье. Раньше этот нос с горбинкой был проколот.

– Дырки еще остались, – заметила я.

Она усмехается и указывает на три дырочки в ноздре.

– А, ты об этих? Да, я вытащила рубиновые гвоздики. Жду, пока зарастут, и сделаю пирсинг носовой перегородки. – Она все говорит и говорит. – Многое тут изменилось, как я погляжу. Рэймонда нет, да? И Сесилии, и Лоренса Чу? Но ваш новый повар, Отис, похоже, просто душка.

В дверном проеме позади нее я вижу тень.

Тень моего тюремщика. Руки у него скрещены на груди. Кендра тоже мельком оборачивается.

Он привел ее сюда, чтобы у него был свидетель, Би Джи, – говорит мне голос Рикки. – Чтобы у него было алиби.

Да. Его алиби, чтобы он мог скрыть свои коварные планы. Но я не дам им понять, что я все знаю.

– А ты сильно похудела, да, крошка? – преувеличенно жизнерадостно болтает тем временем Кендра. – Выглядишь великолепно! Ты же у нас супермодель, а? Ну-ка, развернись немного.

Я послушно сажусь к ней спиной, и она поднимает мои волосы обеими руками.

– Какие же у тебя роскошные волосы, Беатрис! И так отросли. – Они падают золотистыми крыльями мне на спину. – Только какие-то веточки запутались. Ты что, была в лесу?

Я испуганно оглядываюсь на дверь, но там уже никого нет.

– Не переживай, Аннунциата использует хороший очищающий шампунь. Я пока осмотрю шкафы, выберу пару платьев. – Кендра оглядывает меня сверху вниз.

– Льдисто-голубой. Холодные тона всегда были твоей палитрой. Твой сезон определенно зима.

И вот я сижу, откинув голову в самую большую раковину, а толстые пальцы Аннунциаты втирают шампунь.

Горячая вода смывает пену, и Аннунциата расчесывает мне волосы, но не аккуратно, как с утра, щеткой, – теперь зубцы расчески впиваются в кожу.

От фена вокруг поднимается горячая буря. Большие горячие бигуди устраиваются на моей голове в гнезда.

Я манекен. Они могут делать со мной что угодно.

Кендра открывает косметичку и наносит мне на лицо основу. Затем рисует мне стрелки, превращая мой взгляд в кошачий, и красит мне веки. А потом стирает с губ помаду и наносит другую, тоже розовую, но потемнее. Затем снимает горячие бигуди и снова включает фен.

Наконец закончив, показывает мне два голубых платья на вешалках, сначала поднимая одно, потом другое:

– Определенно выбираем платье от Александра Маккуина, асимметричный подол снова в моде.

Аннунциата развязывает халат и помогает мне надеть шелковое белье.

Сейчас отлив, Беатрис, – шепчет Мария. – Прислушайся, Беатрис. У тебя мало времени.

Светло-голубой шелк окутывает меня, холодный, точно ледяной дождь, и подол платья стекает по бедрам, точно тающий лед.

Теперь Кендра выбирает туфли, заставляя подставки ездить по кругу без конца.

Ты пустила ее к туфлям?! – вопит в голове голос Рикки. – Ты совсем чокнулась, Бити Джун? Она же найдет яд!

Но Кендра выбирает босоножки на высоком каблуке, в них никакого яда быть не может.

– У тебя такие прекрасные ступни, Беатрис, – говорит она мне. – Такие длинные, аристократичные.

Аннунциата опускается на корточки, помогая мне надеть босоножки. На запястье защелкивают поблескивающий браслет.

– О мой бог! Ты выглядишь сногсшибательно, Беатрис! Только посмотри на себя. – Кендра поворачивает меня к тройному зеркалу в полный рост; я вижу свое накрашенное лицо и бело-золотистое облако волос. Тело будто все в сапфирах, они стекают ручьем.

Браслет на запястье сжимается сильнее. Ведьма наложила на него свои чары. Сжав пальцы вместе, я стаскиваю браслет с руки и кладу на столик.

– Да, ты права! Вместе с серьгами получается безвкусно. – Кендра начинает собирать свою косметичку и бигуди. – Тебе правда стоит вернуться к работе, детка. У тебя есть шанс. Ты можешь вернуться на вершину как нечего делать.

Глупая девчонка. О чем она говорит? Я Беатрис Мак-Адамс, я самая известная. Я та, кто в конце всегда надевает белое.

Меня нельзя заменить.

А тебя заменят, – шепчет Мария. – Девчонка Лили. Ты слышала ее голос прошлой ночью. А сегодня ты видела ее лицо.

– Нет!

– Что ты сказала, детка? – поднимает голову от своих вещей Кендра.

Он избавится от тебя сегодня, Беатрис, – шепчет голос Марии. – Ты слышала это.

– Беатрис, что-то не так? – спрашивает Кендра.

Слишком много голосов. Я трясу головой.

– Ну ладно, тогда посиди немного. Аннунциата пошла к Эвану сказать, что ты готова, и он скоро вернется с твоим лекарством. – Кендра застегивает сумку и перебрасывает ремень через плечо, а потом показывает мне два больших пальца: – Выглядишь просто обалденно! Он снова влюбится в тебя до потери пульса.

И Кендра Хейман уходит.

Океан отступает, – тихо шепчет Мария. – Послушай, как он плачет. Тебе надо закончить план до того, как он принесет яд.

Нет. Я Беатрис Мак-Адамс, и он влюбится в меня снова, как тогда, на острове Барбадос.

Мария шепчет очень тихо, я почти ее не слышу. Большая часть яда попала в меня утром до того, как я успела выплюнуть таблетку. Я уже не слышу голосов. И не знаю, что делать.

Глава двадцать пятая

Я писала и звонила Рику множество раз в тот день и на следующий, но он продолжал меня игнорировать. Я перечитала все сообщения за последние два месяца, а также голосовые и почту, но не нашла ничего важного, что могла бы пропустить. Так что же он имел в виду, говоря про старые сообщения?

Я перечитала те, что получила до того, как заблокировала его: после того, как Рика выписали из больницы, и до этого, после моего первого занятия по виньясе, когда я пригрозила вызвать полицию, если он не перестанет меня преследовать. И его ответ: «У меня есть друзья в полиции».

Так, может, он подкупил тех «друзей» и попросил возобновить расследование?

Или он в самом деле нашел какие-то новые доказательства? Что-то, что он передал в полицию?

Стоит ли рассказать об этом Эвану? Нам предстояло лететь в Лос-Анджелес на следующий день, и я не хотела, чтобы поездку что-то испортило, – так сильно я ее ждала. Поэтому я решила: если Рик к вечеру не ответит, покажу Эвану сообщения сразу после мероприятия.

На парковке у особняка я появилась в 12:45, согласно расписанию Халима. Отис как раз выезжал на «Тесле» из гаража. Припарковавшись, он вышел.

– Ты повезешь нас в аэропорт? – спросила я.

– Нет, Эван. – Он смерил меня далеким от дружелюбного взглядом. – Ты уверена, что знаешь, что делаешь?

– Еду с ним на благотворительное мероприятие в Лос-Анджелес. Это деловая встреча, ничего особенного.

– На ночь. А ночь в этом отеле стоит двадцать тысяч.

Я сделала большие глаза.

Отис нарочито сильно бросил мою сумку на сиденье.

– Я знаю, что происходит. Я же не идиот.

– Конечно, нет.

– Так что позволь мне спросить еще раз. Ты знаешь, что делаешь?

– Ладно, Отис, слушай. Все не так сложно. Он мне нравится. И, думаю, ему я тоже нравлюсь.

Отис только фыркнул.

– Ты его даже не знаешь. То есть его настоящего.

– Думаю, что знаю, и довольно неплохо.

– Ты хотя бы представляешь, насколько богатым он станет?

– Да, представляю. И вообще-то мне плевать.

– Может быть. Но неужели ты считаешь, что кто-то может забраться на такую высоту, оставаясь добрым и хорошим?

– Отис, что ты на самом деле пытаешься сказать? Это снова о картине, которую он заставил тебя отвезти? Или ты обвиняешь его в чем-то еще?

– Я просто не хочу, чтобы тебе причинили боль. Как с Джереми – он сделал тебе больно, он был дерьмом и изменил, и ты чувствовала себя отвратительно. Но он ничто по сравнению с Эваном, поверь мне.

– Ты говоришь о нем так, словно он чудовище. Но ты же сам меня сюда позвал, помнишь? – У меня вырвался смешок. – И заверял при этом, что никто мне горло ночью не перережет.

– Я думал, уж тебе-то он никак не смог бы понравиться.

Дверь открылась, выпуская свору собак, а следом – Эвана в тяжелой авиаторской куртке, с перекинутым через плечо портпледом. За ним шла София с его сумкой.

– Просто не позволяй ему играть с тобой, – тихо пробормотал Отис. – Я не шучу.

– Не позволю. И я тоже серьезно.

Они подошли ближе, и я услышала высокий голос Софии, жалующейся, что лечу я, а не она.

– Это нечестно! Почему Джейн летит?

– София, это по работе. Я не могу привести туда своего ребенка.

– Ты обращаешься со мной как с маленькой, но я уже не ребенок! И меня ты никогда не брал с собой в самолет.

Он забрал у нее сумку.

– Я обязательно научу тебя летать. Как только тебе исполнится шестнадцать.

– Это только через три года! Почему ты не можешь покатать меня до того, как я вернусь в ту дурацкую школу?

– Ну хорошо. – Его голос смягчился. – Как только вернусь, обязательно возьму тебя полетать.

– У тебя не будет времени! У тебя никогда его нет. Это нечестно! – Развернувшись, она убежала обратно в дом.

Эван вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая: «Ну и что мне делать?»

Я пошла за ней.

– София, подожди.

Она обернулась.

– Когда это вы двое успели так прилипнуть друг к другу?

Я изумленно посмотрела на нее. Судя по всему, наш секрет мы скрывали непонятно от кого.

– Я просто сопровождаю его на деловую встречу. Мы вернемся завтра, и вы с ним полетаете.

– Не полетаем! Он скажет, что у него куча работы, потому что ему не хочется проводить со мной время!

И София с топотом ворвалась в дом. Я вздохнула. Времени дальше успокаивать ее у меня не было, так что я вернулась к машине. Отис демонстративно иронически распахнул передо мной пассажирскую дверь. Не обращая на него внимания, я забралась внутрь.

– Она в порядке? – спросил Эван.

– Скоро придет в себя. Позвони ей, когда мы доберемся, хорошо?

– Да, позвоню. – Он завел машину и начал выруливать на дорогу.

– Мы что, летим на твоем самолете?

– Ага. – Он весело взглянул на меня. – А ты ожидала частный самолет?

– Не знаю, чего я ожидала. Может, какой-нибудь быстрый чартер.

Он рассмеялся. Телефон в гнезде между нашими сиденьями завибрировал, и я мельком увидела имя звонившего. Делайла. Имя старой немецкой овчарки, чью могилу Рик Мак-Адамс нашел в лесу. Собаки, которую, вероятно, отравила Беатрис.

Не самое обычное имя.

Эван не взял трубку. Телефон снова зазвонил, это был уже другой номер. В этот раз он ответил по беспроводной связи.

Я тем временем проверила собственный телефон, не пришло ли что от Рика, – но нет, ничего.

Мы перестроились в поток машин на автостраде, и Эван убрал телефон и наушник в карман. Где-то через километр он свернул на трассу, ведущую прочь от побережья.

– А куда именно мы едем? – спросила я.

– На частное летное поле, там стоят мои самолеты.

– У тебя их много?

– Сейчас два, «Бичкрафт» и «Муни». Мы полетим на «Муни», он четырехместный, быстрый и удобный. Тебе понравится.

Я немного нервно кивнула. Никогда еще не летала на личных самолетах.

– А ты тоже в шестнадцать научился летать?

– В одиннадцать. Впервые полетел один в двенадцать. В Боливии, в дикой местности. Мои родители по работе жили в самых отдаленных местах – священных, куда обычно не ведут дороги, только тропы для мулов и лам. Уметь водить самолет было жизненно необходимо, и для меня это казалось естественным – как ездить на велосипеде для других ребят.

Он впервые за все время упомянул своих родителей и детство.

– Звучит как хороший способ повзрослеть, – заметила я.

– Так и было. Очень хороший способ.

– А реактивным самолетом ты управлять можешь? – помолчав, спросила я.

– Теоретически да. Но лицензии у меня нет. Я собирался поступить в военно-авиационное училище ВВС после колледжа, но они отозвали свое согласие. Сказали, что я стал слишком нестабильным.

– Это правда?

– Я только что убил родителей. Ты как думаешь?

Меня пробрала ледяная дрожь.

– Ты серьезно?

– Да. Я знал, что в их самолете была неисправность. И не сказал им.

– Почему?

– Без веской причины. – Эван свернул на узкую двухполосную дорогу, вдоль которой тянулись пыльные кустарники. – Я летал на нем накануне. Легкий двухместный самолет, «Пайпер Супер Каб», вездеход повышенной прочности. Мое сиденье скользнуло назад во время полета, совсем чуть-чуть, но на долю секунды я потерял контроль над управлением. В тот вечер я не спал допоздна, напился, а утром с похмелья просто не мог подняться. Они улетели на раскопки без меня. И не вернулись.

– Это все? Скользнувшее назад кресло?

– Если потерять контроль даже на долю секунды, можно войти в пике. Мои родители были отличными пилотами, но отцу уже было семьдесят два, а маме пятьдесят девять. У них уже не было реакции двадцатилетнего.

– Но ты не можешь знать наверняка, что именно это произошло.

– Не могу, – неожиданно ровным, лишенным эмоций голосом подтвердил он.

«Они исчезли. А он получил деньги. Знакомо?» – повторил в голове голос Рика Мак-Адамса.

Мы подъехали к воротам в заборе из рабицы, у которого стоял знак: «Авиация Альта Виста». Невысокая башня, с десяток алюминиевых ангаров, а перед одним – белый с сине-зелеными полосами самолет, ухоженный, поблескивающий. Эван подъехал к нему, и мы вышли.

Паренек с длинными волосами подошел к нам с доской-планшетом, и они с Эваном обошли самолет вокруг, проводя осмотр и проверку. Потом Эван помог мне забраться и пристегнул ремни безопасности. Сам забрался на место пилота, пристегнулся, передал мне наушники и проверил приборы.

Неожиданно в наушниках раздался его голос:

– Над холмами немного потрясет, но, как только выйдем из турбулентности, дальше нас ждет спокойный полет.

Мотор зарычал, начал крутиться винт, и самолет вырулил на полосу, разрезая воздух. Нос поднялся, и мы оторвались от земли. Самолет потряхивало и болтало, крылья дергались туда-сюда с каждым порывом ветра, и я изо всех сил вцепилась в края сиденья.

Но потом мы перелетели за хребет и заскользили над ослепительно-бирюзовым, отливающим серебром океаном, и я ослабила хватку.

– Это просто невероятно, – выдохнула я.

Лицо Эвана сияло, как у мальчишки.

– С этим ничто не сравнится. Если б я мог жить в воздухе, я бы так и делал.

– Ты, наверное, был в прошлой жизни птицей. Ястребом или орлом.

– Скорее стервятником.

– Нет, не стервятником. Они летают слишком низко над землей.

Он рассмеялся и поднял нос самолета вверх, и мы поднялись выше, чем летают орлы. Я почувствовала, как исчезают все мои подозрения и вопросы остаются там, внизу, на земле. Показывая то на одну, то на другую часть неровной береговой линии, Эван объяснял, где синклинальные складки земной коры, где остались следы разрушившихся вулканов, а где проходят линии разлома при землетрясении.

– Очень впечатляющий урок природоведения, – оценила я. – Жаль, что Софии нет.

– Ее ждет такой же урок, когда я возьму ее с собой.

Очень быстро мы начали снижаться над пригородами Лос-Анджелеса. Связавшись с авиадиспетчерской службой, Эван получил разрешение сесть в аэропорту СантаМоники. Самолет приземлился с глухим толчком и, немного проехав по полосе, остановился.

Мы устроились в поджидавшем нас черном «Шевроле Субурбан». Яркий свет Лос-Анджелеса, разноцветный, точно леденцы, так отличался от затянутого туманами Биг-Сура. До отеля, многоуровневого здания на океанском побережье, мы доехали быстро. Эван зарегистрировал нас и передал мне электронный ключ.

– Разные номера? – уточнила я.

– И, боюсь, разные этажи. Увидимся в лобби через два часа, – рассеянно ответил он, уже погрузившись в бесконечно поступающие звонки и сообщения.

Мой номер оказался на третьем этаже: небольшой, красиво обставленный люкс, больше в стиле Хэмптон[13], чем природный дизайн в духе западного побережья. Вид на белый, точно сахарный, пляж, полоску океана и прибрежную дорожку.

Выйдя на балкон, я какое-то время наблюдала за гуляющими, велосипедистами и отчаянными скейтбордистами. И позволила себе замечтаться: как мы пропустим благотворительный вечер и пойдем гулять на набережную. Будем глазеть на бодибилдеров, покупать дурацкие шляпы, есть картофель фри в спиральках и пончики, а потом поедем кататься на колесе обозрения на причале.

Колесо обозрения и пончики против сделки стоимостью в сотни миллионов долларов. Что за глупая фантазия.

Я вернулась в номер. На подготовку у меня оставалось меньше двух часов.

Позволив себе роскошь полежать в просторном джакузи, я вымыла волосы шампунем с запахом альпийских цветов. Стилист Эллы, Джамайка, не обрила меня наголо, только подстригла так, что волосы спадали на плечи густыми волнами, и покрасила тонкие прядки в золотистый и светло-бежевый тона, подчеркивающие мой натуральный светло-каштановый цвет.

К макияжу я подошла более ответственно: вспомнив техники, которым научилась у стилистов «Темной Карлотты», я смешала хайлайтер, тени и румяна, чтобы подчеркнуть скулы и выгодно оттенить широко расставленные глаза. Очертив контур губ, я нанесла помаду насыщенного кораллового оттенка.

Оценив получившийся результат, я стерла примерно четверть.

Вытащив из чехла платье напрокат, я встряхнула розово-золотистый шелк. Нежный кружевной узор, глубокий треугольный вырез, облегающий корсет и юбка, колоколом расширяющаяся до середины икры. Оно пришло два дня назад, и я примерила его перед потемневшим старым зеркалом над заложенным камином. Зеркало улыбнулось.

Но, как и любой оракул, оно оказалось своенравным, и когда я сделала пару шагов назад, то показало лишь карикатуру. Вырез был слишком глубоким, золотисто-розовый цвет чересчур кричащим, а всего лишь достаточно привлекательная девушка отчаянно хотела нравиться.

– Ну и черт с тобой, – пробормотала я потемневшему зеркалу. Стянув платье и упрятав его обратно в чехол, второй раз я его достала только сейчас.

Аккуратно надев наряд через голову, я разгладила юбку и поправила глубокий вырез корсета. Извернувшись, застегнула потайную молнию на спине. В люксе стояло зеркало в полный рост, но я пока в него не смотрела. Еще рано.

Сначала я надела босоножки цвета темного золота на восьмисантиметровых каблуках, в уши вдела бриллиантовые серьги-гвоздики, а на шее защелкнула аметистовое колье, которое мама подарила мне на шестнадцатилетие. От него мои глаза казались фиалковыми, говорила она. Как у Элизабет Тейлор.

Только потом я повернулась к своему отражению.

Платье было одновременно сексуальным и скромным, идеальное сочетание. Золотисто-розовый цвет подчеркивал румянец на щеках и светлые прядки в волосах. Возможно, глаза тоже стали чуть-чуть фиалковыми.

Я порозовела от удовольствия: девушка в зеркале выглядела не просто достаточно привлекательной. Она выглядела почти красавицей.

Сделав селфи, я отправила его Софии, и она тут же ответила:

«О господи, ты выглядишь потрясно!!!»

Но я все же уточнила:

«А вырез не слишком большой?»

От нее тут же пришел ответ:

«Нет!!! Вырез смотрится секси!»

На ее грубую прямоту в этих вопросах можно было положиться. Я улыбнулась от удовольствия. Может, я в самом деле выглядела потрясно.

В шесть часов, как было велено, я спустилась в лобби, где вовсю кипела жизнь. На ресепшене регистрировалась семья, судя по внешности, из Скандинавии. Рядом – звезда хип-хопа со своими музыкантами. Стайка подружек невесты в нежно-голубых платьях. А потом я увидела Эвана. Он стоял наискось от ресепшена и хмуро глядел в телефон, невероятно элегантный в черном смокинге. Борода идеально подстрижена, буйные кудри уложены послушными волнами, и только пара завитков спадает на глаза.

Эван поднял голову и увидел меня. Он машинально шагнул навстречу, будто ему не терпелось получить свой приз. Получить меня в качестве приза.

От нахлынувшего счастья и восторга закружилась голова, и показалось, будто я вот-вот взлечу.

Эван быстро подошел ко мне, окинув жадным взглядом.

– Выглядишь… очень мило, – сказал он.

– Ты тоже, – рассмеялась я. – Очень цивилизованным.

– Да? Надо это исправить. – Дернув за галстук-бабочку, он убрал его в карман. – Терпеть не могу, когда на шее что-то есть. В прошлой жизни меня, должно быть, повесили.

Черная тень вдруг мелькнула перед глазами, что-то вроде предзнаменования.

Но тут он наклонился и мягко поцеловал меня в губы, и наваждение рассеялось, уступив место еще одной вспышке головокружительного счастья. Он предложил мне руку, и, пройдя мимо музыкальной группы и пищащих подружек невесты, мы вышли на бульвар Пико, к уже ждущему нас черному внедорожнику.

Скоростная автострада 405 привела нас на бульвар Сансет, а потом мы свернули на восток, к вычурным воротам района Бель-Эйр. Немного проехав по дороге до поста охраны, водитель встал в конец извивающейся вереницы уже прибывших машин. Наконец нас пропустили, и мы поехали по обсаженной пальмами дороге к гигантскому современному замку.

– Как по-твоему, достаточно большой домик? – с усмешкой спросил Эван.

– Может, еще одно крыло было бы кстати. Немного недотягивает до Лувра.

– Предложу Диллону. – К машине уже подбежали симпатичные стюарды и открыли двери. – Мне нужно будет встретиться и поговорить со множеством людей. Надеюсь, ты не будешь чувствовать себя одиноко.

– Не буду. Я уже бывала на подобных мероприятиях и могу о себе позаботиться.

– Готов поспорить, так и есть.

Мы вошли в анфиладу просторных залов, в каждом из которых из мебели встречались лишь островки кресел, столиков и кушеток нейтральных тонов, подчеркнутые одной или двумя картинами современных художников на стенах. Во сколько же обошлось все это, подумалось мне, – добиться подобной пустоты в настолько дорогой недвижимости?

Необычайно высокая девушка в золотом платье провела нас в салон. Одна стена была целиком отведена выходам на террасы. Туда и обратно с шелестом сновал поток смокингов и платьев всех цветов, точно россыпь драгоценных камней. Вид на Лос-Анджелес тянулся за окном на километры.

– Готова? – спросил Эван.

– Готова.

Мы влились в поток. Следующий час прошел как в водовороте: новые, тут же забытые имена, рукопожатия, твердые и слабые, как дохлые рыбы. Бокалы с шампанским, подносы изысканных закусок, которые разносили лавирующие в толпе официанты. Эван представил меня хозяину дома, Диллону Сарояну – круглолицему седовласому красавцу с молоденькой женой лет двадцати с небольшим, гордо демонстрирующей округлившийся животик под обтягивающим алым платьем. А потом еще больше людей, имен и рукопожатий.

Я держалась настороже, готовясь увидеть одно конкретное лицо: милый овал с короткой стрижкой темных волос. Ее здесь нет, вдруг подумалось мне, – глупо, но я почувствовала облегчение. Неожиданно на террасе ниже загремел кубинский оркестр, от энергичных ритмов ноги сами постукивали в такт.

– Готова спорить, ты не танцуешь, – лукаво улыбнулась я Эвану.

– Тогда ты проиграла. Не забывай, я провел юность в Латинской Америке. – Забрав у меня бокал шампанского и вернув его на поднос проходившего мимо официанта, Эван вывел меня на танцпол перед оркестром.

Он держал меня легко, едва касаясь, то кружил, то притягивал обратно к себе, а то и уводил в слишком глубокий наклон. Я хохотала от души, потеряв голову от счастья.

Музыка стала медленнее, Эван притянул меня к себе и уверенно повел сложным шагом, положив руку мне на обнаженную спину. Я опустила голову ему на плечо, представляя, как позже, когда все это закончится, я приду к нему в номер или он придет ко мне, и мы займемся любовью, медленно и чувственно. От этих мыслей меня переполняло желание, которое я едва могла сдержать.

Сейчас мы ничего ни от кого не скрывали. Никому из тех, кто нас видел, и в голову бы не пришло сомневаться в характере наших отношений.

Музыка закончилась на эффектной ноте.

– Я бы сейчас с удовольствием выпил чего-то нормального, – заметил Эван.

– Я тоже, – согласилась я. – Очень сухой мартини c лимоном, не взболтанный, а смешанный.

– Ты читаешь мои мысли.

Мы направились обратно, к длинной барной стойке в главном зале. Эвана тут же перехватили – лица, лица, протянутые руки.

– Я сама принесу, – одними губами произнесла я и пошла дальше.

Ну и толпа. Я десять минут пробиралась к бармену и наконец втиснулась рядом с краснощеким мужчиной в явно слишком узком для него смокинге. Он был уже сильно пьян и сейчас отчитывал барменшу, которая выглядела как настоящая актриса, просто нашедшая подработку.

– Чертовски старомодно, детка, – невнятно погрозил ей мужчина. – Это же не ракету построить, всего-то коктейль смешать. – Он со стуком поставил бокал на стойку. – По вкусу как чертов «Севен-ап».

– Я использовала стандартный рецепт, сэр. – Судя по голосу, девушка еле держалась. – Хотите, чтобы я приготовила его по-другому?

– Да, приготовь гребаный коктейль правильно.

– Вместо сиропа лучше положить кубик сахара, будет не так приторно, – посоветовала я девушке. Она взглянула на пьяного гостя, но тот только махнул рукой, мол, как хочешь, и переключил внимание на меня.

– Я видел, как ты танцевала с Эваном Рочестером.

Я никак не отреагировала.

– Хочешь совет? Не сближайся с ним особо. Ты думаешь, что Сароян у него с ладони ест? Не рассчитывай. Знаешь поговорку: «Играй роль, пока роль не станет тобой»? Так вот, Рочестер играл роль слишком долго.

– Откуда вам знать? – холодно отозвалась я.

– Тут, в долине, это всем известно. – Мужчина постучал себя пальцем по лбу. – Все знают, что он мошенник. И к тому же убийца жены, но кому до этого есть дело, да?

Барменша поставила перед мужчиной новый коктейль.

– Надеюсь, этот вам понравится больше.

– Без разницы. – Мужчина подхватил бокал и, пошатываясь, отошел.

– Придурок, – пробормотала девушка.

Я сочувственно кивнула.

– Я раньше тоже работала в баре, знаю таких типов. Отвратительные пьяницы.

Мой заказ, два мартини экстра-драй с лимоном, не взболтанные, а перемешанные, она приготовила профессионально, и я осторожно двинулась обратно сквозь толпу, стараясь не расплескать напитки.

Эвана я заметила там же, где мы и расстались, рядом с выходом на террасу. Он сосредоточенно разговаривал с кем-то, кого мне не было видно, и наклонялся к этому человеку. Только обогнув небольшую группу людей, я увидела его собеседника.

Собеседницу.

Я так и застыла на месте. Даже несмотря на то, что она стояла ко мне спиной, я стопроцентно могла сказать, что это Лилиана Греко. Я видела, как она смеется, откинув голову назад, а потом, схватив Эвана за воротник рубашки, игриво пытается соединить два уголка, явно дразня его за отсутствие галстука-бабочки, а Эван наклоняется еще чуть ближе. Меня будто ударили в живот.

Этот жест был настолько личным, что казался непристойным.

Будто они занимались любовью у меня на глазах.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

Вторая половина дня

Одетая в платье, я выхожу из спальни на террасу рядом с джакузи. Не могу думать. Море уходит, хныча, оно не хочет умирать, не хочет уходить. Солнце садится, поднявшийся ветер раздувает мне волосы – и сдувает туман с мыслей. Теперь я вся дрожу, но не от стона прибоя или холода.

Я дрожу, потому что вспомнила прошлую ночь – и то, что услышала по телефону своего тюремщика.

Да, я помню. Он был в зале, думал, я наверху, сплю под действием сильного яда. Но вчера я не проглотила его, как и сегодня. Так что я не спала, а кралась, тихонько, как кошка.

И услышала, как он говорит по телефону. Таким мягким, чувственным голосом. Так, как он однажды говорил на острове Барбадос со мной.

Я подкралась ближе к комнате, замерла и прислушалась изо всех сил.

– Да, да. Обещаю, – прошептал он. – Да. Завтра вечером.

С кем он говорил таким голосом, в котором слышался секс? Мне нестерпимо хотелось знать.

И я придумала, как отвлечь его от телефона, – или, может, мне подсказала Мария. Я пошла на кухню, а затем в большую кладовую с кучей коробок и банок, нашла ту, где хранились зажигалки, и взяла одну. Вернувшись через кухню, прошла в библиотеку, по другую сторону лестницы от зала.

Одну из книг я как-то оставила на пианино: она называлась «Экспонаты музея Дуомо». Открыв ее, я листала страницы, пока не нашла нужную, с Марией Магдалиной, поднявшей руки в молитвенном жесте.

Щелкнув зажигалкой, я подожгла Марию: пламя охватило ее, а потом она заставила всю книгу танцевать в языках пламени.

Сигнализация зазвенела очень громко. Я выбежала из библиотеки, как раз когда сверху полилась вода из пожарных разбрызгивателей, заливая книги и черное пианино, скользнула в находившуюся рядом уборную и закрыла за собой дверь.

По всему дому разносился собачий лай, сразу послышался топот бегущих ног – шаги моего тюремщика. Он пробежал мимо меня и ворвался в библиотеку, туда, где надрывалась сигнализация.

Мой тюремщик постоянно говорит об опасности пожара. Говорит, опаснее ничего нет, поэтому в каждой комнате у него по огнетушителю. Я знала, что он схватит его, позабыв про телефон, и прибежит. Быстро, как кошка, я выскочила из своего укрытия и помчалась в зал.

Да, там лежал его телефон, на диване. Он звонил.

Подняв его, я посмотрела на экран.

«Делайла», сообщал телефон.

Имя старой собаки.

Все мужчины одинаковы. Они думают, будто очень скрытные, будто могут замаскировать правду, но от меня им ничего не утаить. Я знаю все уловки.

Телефон умолк, и я нажала на кнопку «перезвонить».

А потом я услышала ее голос. Тот самый голос, паутиновый, опасный.

– Так вот ты где. А я как раз записывала сообщение. – Паутинный голос раздавался из его телефона. Я замерла и внимательно слушала. – Я серьезно, дорогой, ты должен немедленно избавиться от этого существа, тогда мы сможем видеться у тебя дома. Спать в твоей постели, не опасаясь, что на нас набросится монстр.

Я тяжело дышала и ничего не говорила.

– Эван? – Паутина тянулась из самой трубки. – Ты там?

Потом телефон вырвали у меня из рук. Мой тюремщик. Он нажал на кнопку и сбросил звонок, а потом уставился на меня черными, пылающими ненавистью глазами.

– Ты должна была спать, – сказал он мне.

– Лили, – ответила я. – Я слышала ее голос.

– Ты постоянно слышишь голоса в голове. Это только твое воображение. Они не настоящие.

А потом в комнату вошел парень в золотистых очках с огнетушителем в руках.

– Боже, Эв, она что, устроила пожар?

– Моя жена не в своем уме. Помоги отвести ее в спальню.

Запястье сжали пальцы, крепко, точно питон – свою добычу. Он хотел давить сильнее и сильнее, пока моя рука не сломается пополам, – я чувствовала это.

Он хотел избавиться от меня.

«Да, да, я обещаю» – вот что он сказал девчонке Лили по телефону. «Завтра».

Теперь я хожу по террасе быстрее, вспоминая все события прошлой ночи.

Он скоро придет с ядом, – шипит Мария. – Тебе нужно выполнить план до того, как он придет избавиться от тебя.

Какой план? Я не могу думать.

Включи мозги, Би Джи! – громко и резко требует Рикки. – Следующая часть плана. Спрятав доказательства, ты мне позвонишь и оставишь сообщение.

Да. Надо позвонить Рикки. Они забрали у меня телефон и заперли все остальные телефоны в доме. Кроме одного.

Они думают, я не знаю, что он еще работает.

Глава двадцать шестая

Я так и стою, замерев на месте, стискивая ножки бокалов с мартини, наблюдая за Эваном и Лилианой.

Ведь я изо всех сил старалась в это не верить. Но вот она, передо мной, – та картинка, которую я собирала по кусочкам, история, в которую заставила себя не верить.

К ним подошел Диллон Сароян, и они отшатнулись друг от друга. Сароян представил им двух мужчин и женщину средних лет, явно из Азии, которые традиционно поклонились. Лилиана изящно пожала руки всем троим. Она была просто очаровательна, я не могла это отрицать. На ней было обманчиво простое длинное черное платье, почти строгое, плавно повторяющее очертания гибкой фигуры и подчеркивающее белизну кожи. Серьги с бриллиантами в два раза больше моих сверкали под блестящими темными волосами.

На плечи была наброшена воздушная накидка цвета грозовых облаков. Я подумала о шраме под этой накидкой – явном ключе к разгадке зловещей истории, которую я собирала воедино.

Сароян уже уводил свою группу дальше, так что я, собрав все свое хладнокровие, пусть и напускное, подошла к Эвану и Лилиане. Он обернулся ко мне с непринужденной улыбкой.

– А, вот и ты. Как же я ждал этот мартини.

– Так ты все-таки привел с собой плюс один! – Лилиана весело взглянула на него, явно позабавленная ситуацией.

Еще один удар. Так они это обсуждали – с кем он придет.

Прикрытие, чтобы никто не догадался о том, что происходит между ними.

– Джейн прилетела сегодня со мной, – тем же непринужденным, как и улыбка, тоном сообщил Эван. – Джейн, это Лилиана, один из партнеров Диллона.

– Не против, если я украду один мартини? – улыбнулась Лилиана. – Умираю от жажды. Только что с самолета, семнадцать часов полета из Китая.

– Пожалуйста. – Я протянула ей бокал, и она нетерпеливо его выхватила.

– В Шанхае жара тридцать пять градусов, а влажность – сто процентов. Слава богу, встреча закончилась быстро, так что я успела на ранний рейс, и слава богу, что компании удалось выпихнуть кого-то из первого класса ради меня. – Она жадно глотнула. – Джин? Я думала, тут будет водка. Кто вообще пьет джин?

– Я, к примеру. – Эван забрал у нее бокал, одновременно сделав знак официанту с шампанским. – Это тебе понравится больше. – Он передал ей бокал с шампанским, а сам принялся потягивать мартини. – Кажется, вы с Джейн встречались раньше.

Лилиана смерила меня снисходительным взглядом.

– В самом деле?

– Мельком, – ответила я. – На празднике в честь Дня независимости. Вы поздно приехали и спрашивали, где найти Эвана.

Овальное личико едва заметно склонилось набок.

– Помню, что кого-то спрашивала. Это были вы?

– Да, это была я.

– Лилиана активно работала над завершением нашей сделки, – сообщил Эван подчеркнуто беспристрастным тоном.

Улыбка Лилианы была столь же заученной.

– Думаю, частично я могу признать свою заслугу, но самую тяжелую работу ты взял на себя, Эван. Когда ты чего-то хочешь, никто не может тебе отказать.

– И все же многие отказывали.

– Пройдет еще немного времени, и они будут локти кусать. А ты сможешь с удовольствием позлорадствовать.

– Постараюсь злорадствовать поменьше.

Обмен остротами между коллегами. Едва ли отличающийся от того, как общались мы с Уэйдом, подшучивая друг над другом. И все же я знала, что видела. Я и так подозревала, а теперь получила подтверждение. Кубинский оркестр снова заиграл, те же эротические ритмы, будто подчеркивая то, что я уже знала о стоящей передо мной паре.

К нам подошла женщина в возрасте, в шелковом смокинге.

– Эван Рочестер, ты должен мне ланч. – Он обернулся к ней, и на несколько мгновений я осталась наедине с Лилианой, которая уже оглядывала зал в поисках рыбки покрупнее меня.

А мне отчаянно захотелось удержать ее. Я должна с ней поговорить. Получить подтверждение того, что уже знала. Лихорадочно вспоминая хоть что-то, что может удержать ее внимание, я спросила:

– Вам говорили, что вы похожи на портреты кисти Модильяни?

Она вновь обернулась ко мне.

– Часто это слышу. Собственно, так мы с Эваном познакомились. Мы встретились на конференции, и он сказал, что я похожа на портрет Модильяни, который висит у него дома.

– На конференции по биткойнам, – произнесла я.

– Он вам рассказал? – Лилиана взглянула на меня более пристально, и я заметила промелькнувшую в ее глазах тень беспокойства. Симпатичная девушка, симпатичное платье. Угроза? – Напомните, а что вас с ним связывает?

– Я приехала в Торн Блаффс на лето. Помогаю его дочери с учебой.

Лицо ее прояснилось.

– А, так вы няня.

– Нет, не няня. София уже слишком взрослая. Если уж на то пошло, я гувернантка.

Она изумленно рассмеялась.

– Звучит так по-викториански. Бедняжка, я слышала, девчонка просто кошмар.

– Это Эван так сказал?

– Не напрямую, но я догадалась.

– Это не так. Она запутавшаяся тринадцатилетняя девочка, которая недавно потеряла мать и все еще горюет. Я ее очень полюбила.

– В самом деле? Рада за вас. – И снова этот снисходительный тон. – Полагаю, вы скоро уедете, когда она вернется в свою школу-интернат.

На языке уже вертелся резкий ответ, но мне нужно было как-то ее разговорить, заставить выдать больше информации.

– Не думаю, что София вернется в школу, – тщательно подбирая слова, начала я. – Уверена, Эван разрешит ей остаться в Торн Блаффсе и ходить в местную школу. Вот чего она на самом деле хочет.

– О, даже не могу представить, что он на это пойдет. Может, она этого и хочет, но Эван просто не может держать ее у себя. – Она будто говорила о слишком проблемном питомце. – Как только сделка будет завершена, он полностью возьмет на себя руководство «Дженовэйшн Технолоджис» и будет пахать как проклятый. Ему придется жить рядом со штаб-квартирой компании – скорее всего, он избавится от своих арендаторов в Сан-Франциско и вновь поселится там. – Она самодовольно улыбнулась, явно уверенная в себе. – Вообще-то, не удивлюсь, если он избавится и от Торн Блаффса тоже. Это милая глушь, но в качестве второго дома он скорее выберет что-то более зрелищное.

Вот она, ошибка, – и я за нее ухватилась.

– Он никогда не откажется от Торн Блаффса. Эван любит это место всей душой – и роскошный особняк, и дикие прекрасные утесы. Это как две стороны его характера.

Снова эта тень беспокойства на лице.

И я решила рискнуть:

– К тому же это его последняя связь с Беатрис.

Она вздрогнула.

– Что?

Мне определенно удалось вывести ее из равновесия. Надо было продолжать:

– Иногда мне кажется, что он еще не отпустил ее. Возможно, никогда не отпустит. Она же была так невероятно красива, вы согласны? Просто ослепительна. Как с ней может сравниться другая?

– Бросьте, это смешно. В юности она была хороша собой, но потом страшно подурнела. Господи, вы бы ее видели! Совсем чокнутая. Разжиревшее злобное чудовище…

– О, так вы с ней встречались?

Она осеклась.

– Нет… Я… нет, я никогда с ней не встречалась, только мельком видела. Останавливалась у друзей в Биг-Суре и заглянула к Эвану поздороваться. Беатрис, конечно, была дома. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, насколько она безумна.

– Не думаю, что для него это имело значение, – заметила я. – Он бы не перестал любить ее только потому, что она была больна. В нем есть эта черта защитника. Так что, возможно, он любил ее только сильнее.

– Это просто безумие! – Воздушная накидка сползла с шеи, и Лилиана поспешно поправила ее, а потом оглянулась на Эвана. Он отошел от женщины в смокинге и возвращался к нам. Лилиана тут же собралась, вернув на лицо маску спокойствия.

Но я выбила ее из колеи. И узнала то, что мне нужно было знать.

– Похоже, нас зовут на ужин, – сообщил Эван. – Лилиана, ты за каким столом?

Она изогнула губы в выверенной профессиональной улыбке.

– За вторым. Рядом с Диллоном.

– Мы за двенадцатым. Что ж, увидимся после церемонии.

– Если я смогу продержаться так долго. Все-таки перелет был долгий. – И, обернувшись ко мне, ровным тоном добавила: – Приятно было познакомиться, эм-м…

– Джейн, – подсказала я. – Мне тоже было приятно увидеться.

С царственным видом она поплыла прочь, рассекая поток людей, стремящихся в банкетный зал.

– Мне надо с тобой поговорить, – обратилась я к Эвану.

– Конечно, но давай займем наши места. Кстати, планы на вечер изменились. Когда все закончится, мне надо будет встретиться с Диллоном и его людьми. Машина отвезет тебя обратно в отель, потому что я тут надолго застряну.

Я смотрела на него безо всякого выражения.

– И еще кое-что, мне придется здесь задержаться на несколько дней, а ты полетишь завтра домой, как и планировалось, но из лос-анджелесского аэропорта.

– А ты останешься с Лилианой? – спросила я.

Его лицо потемнело.

– Что?

– Лилиана. Ты будешь спать с ней?

– Какого черта ты несешь? Пойдем, нам пора на ужин.

Он попытался взять меня за руку, но я отступила.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Это чушь, а не вопрос. Но ответ «нет, конечно же „нет“».

– Я тебе не верю. Думаю, ты не знал, что Лилиана возвращается сегодня, а так как она вернулась, теперь ты собираешься остаться с ней. Вы вместе, и, думаю, довольно давно.

– Господь всемогущий, Джейн! Это просто смешно.

– Вовсе нет. Вот почему ты пригласил меня, верно? Если кто-то и подозревал вас с Лилианой, то сейчас они успокоились. Я просто прикрытие, чтобы отвлечь внимание от вашей интрижки.

– Ты говоришь неразумно.

– Отнюдь.

Он явно с трудом сдерживался.

– Мы не можем обсуждать это здесь. Выйдем на улицу.

Развернувшись, я прошла на верхнюю террасу, в самый конец, и он вышел следом. Лицо его ничего не выражало.

– Мне нужно, чтобы ты сказал правду.

– Я сказал тебе правду, Джейн. Спать с Лилианой – только безумец пойдет на такое! Это был бы серьезный конфликт интересов для обеих сторон, она бы потеряла доверие Диллона, да и я тоже. Вся сделка пошла бы прахом.

– Думаю, ты врешь. С самой вашей первой встречи на конференции ты уже был в ней заинтересован. И я видела все своими глазами.

– Ты видела только то, что сама себе напридумывала. У нас с Лилианой деловые отношения, да, достаточно близкие и дружеские, но это бизнес.

– Я знаю, что она встретилась в Торн Блаффсе с Беатрис. Я догадывалась, но она только что это подтвердила.

– Только один раз, мимолетно. Она была в гостях по соседству и заглянула посмотреть одну мою картину.

– Твоего Модильяни. Того, что Беатрис искромсала на части. – Он уставился на меня, и в его глазах мелькнуло что-то пугающее, но я не собиралась отступать. – Я видела портрет в башне. Той ночью, когда ты забрал меня со старой дороги. Надо было тебе сказать. Это единственное, что я от тебя скрыла.

– Он не был спрятан там, Джейн. Это подделка.

– Подделка?

– Репродукция, которая висела в спальне моей жены. Она ее уничтожила. Взяла пару маникюрных ножниц и в один из своих припадков разрезала на куски, так же как множество других вещей. Я велел Гектору от него избавиться. Он и запрятал его в башню вместе с остальным хламом.

– А почему ты тогда снес башню? Там было что-то еще, что не должно было никому попасться на глаза?

– Разумеется, нет. Башня могла обрушиться в любую минуту, существовал серьезный риск. Все барахло Гектор вывез, куда – не знаю. Спроси его.

– И картину?

– Она ничего не стоила. Все равно бы отправилась на помойку.

– Но у тебя был оригинал?

– Да, однажды. Но к тому моменту, когда Лилиана приехала, я уже продал его.

– Я тебе не верю.

Он смотрел на меня так, что мне становилось страшно.

– Я думаю, Беатрис знала о вас с Лилианой. И увидела сходство с портретом – с настоящим портретом, – поэтому и разрезала его. – Я едва могла дышать, но заставила себя продолжить: – И еще я думаю, что на Лилиану напала тоже Беатрис. Тот шрам на шее, который она все время пытается скрыть.

– Да, ее покусал соседский питбуль. Она очень его стесняется.

– Не похоже на собачий укус.

Его лицо стало чернее ночи.

– Что, во имя господа, ты хочешь сказать?

– Очень похоже на человеческий укус. Будто кто-то напал на Лилиану и вцепился зубами.

Он в бешенстве развернулся, собираясь уйти, но, сделав шаг, остановился. Потом обернулся.

– Знаешь, ты иногда сильно испытываешь мое терпение.

Меня охватил гнев.

– В самом деле?

– Да. Поддаешься своему воображению, видишь призраков, придумываешь отношения, которых нет. Вообще придумываешь всякую чушь.

– То, что есть между вами с Лилианой, я не придумала. Беатрис это тоже заметила, и тем или иным образом это привело к ее смерти.

Эван потряс головой.

– Не собираюсь это больше обсуждать. Я рассказал тебе все. Сейчас ты можешь либо пойти со мной и забыть весь этот бред, и мы чудесно поужинаем, или можешь вернуться в отель.

– Докажи, что я ошибаюсь, – сказала я. – Если ты не собираешься оставаться у Лилианы, приходи в мой номер.

– Мы засядем на всю ночь! Сейчас финишная прямая, эта сделка может состояться практически завтра утром.

– В таком случае приходи утром. Неважно, в какое время. Если ты не придешь, я буду знать, что ты с ней.

– Я не очень хорошо отношусь к ультиматумам.

– А я не очень хорошо отношусь ко лжи. – Теперь меня уже всю трясло от гнева.

– Я вызову тебе машину. И попрошу кого-нибудь из офиса забронировать тебе обратный билет на завтра.

– Я сама в состоянии заказать себе билет. – В ярости развернувшись, я ушла. И шла, пока роскошные анфилады залов не остались позади, а я не оказалась у главного входа в замок.

В фойе колени задрожали, я оперлась на стену, чтобы не упасть. Ярость уступила место оцепенению. Взяв себя в руки – достаточно, чтобы выйти на улицу, – я сказала стюарду, что мою машину уже вызвали. Через несколько мгновений у входа мягко затормозил черный «Шевроле» и отвез меня обратно в отель. Уже стемнело, за тонированными стеклами автомобиля фары встречных машин сливались в призрачную дымку.

«Ты видишь призраков. Поддаешься своему воображению».

Тот блеск огонька в бухте. Крик ночной птицы, от которого кровь стыла в жилах.

Белесая фигура за стеклянными дверьми моего коттеджа.

«Придумываешь отношения, которых нет».

Может ли так быть?

Приехав в отель, я поднялась в свой номер. Стянув арендованное платье, я убрала его обратно в чехол, а потом стерла с лица макияж.

Что, если я сама придумала всю эту историю? О красивой, но безумной жене, которая вообще потеряла рассудок, увидев мужа с другой женщиной – той, что напоминала висевший в комнате портрет. О жене, которая потом яростно набросилась на ту, другую женщину.

И вонзила зубы в ее изящную длинную шею.

А потом кромсала портрет, так похожий на нее.

Историю о жене, с которой нельзя было развестись, не навредив своим планам стать несметно богатым, и которую собственный муж держал взаперти, пока она не захотела покончить с собой.

Или, возможно, пока не погибла от его рук.

Возможно ли, что я сложила кусочки в неправильную картину? И все можно было объяснить иначе?

Мне вспомнилось детство, когда я мечтала, чтобы мертвые не умирали по-настоящему. Чтобы они возвращались – в виде привидений, мумий или гремящих костями скелетов. Да хотя бы и вампирами.

Неужели это мое воображение до сих пор вызывает призраков и вампиров в реальность?

Нет. Я в это не верю.

Вытащив телефон, я забронировала себе билет на утренний самолет.

Самый ранний и дешевый рейс. Чартер «Авиалиний Аляски».

Я знала, что скоро придет боль от жестокого разочарования.

И также знала, что не закончила искать ответы. Головоломка еще не сложилась до конца.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

Вторая половина дня

Я прохожу мимо джакузи на террасе и спускаюсь по ступенькам. Мне бы хотелось идти быстрее, но на высоких каблуках не получается. Спускаюсь и иду дальше, к заросшим мхом ступенькам, ведущим к деревянному коттеджу. Мне очень страшно, вдруг колдун Гектор меня поймает, но его нет.

Обхожу коттедж и дергаю на себя одну из стеклянных дверей.

Передо мной кровать, на которой я видела своего тюремщика с подпрыгивающей на нем девчонкой Лили. А на тумбочке стоит старый телефон.

Поднимаю трубку: ничего.

Но я помню, как оживить его: шевелю провод, очень аккуратно, и в трубке раздается гудок. Набираю номер Рикки и слушаю. Знаю, что брат не ответит: он больше не поднимает трубку, только перезванивает.

Раздается его голос, записанный для автоответчика, и короткий пикающий звук. Я начинаю говорить, и мой собственный голос звучит все выше и выше, пока не начинает казаться очень далеким.

Оставив сообщение, которое как часть плана велел произнести Рикки, я вешаю трубку.

Потом подхожу к зеркалу на стене над заложенным камином. Мне хочется снова увидеть себя, убедиться, что я – Беатрис Мак-Адамс, самая известная и самая красивая.

Вглядываюсь в потемневшее старое зеркало – и кричу.

На меня смотрит привидение.

Привидение с большими запавшими глазами и черной пропастью рта. Я вижу белые волосы, призрачные, парящие вокруг головы мертвым облаком.

Пятясь и дрожа, я отступаю; меня бьет сильная дрожь.

Голос Марии мягко нашептывает мне слова, точно молитву:

Видишь, Беатрис? Такой ты и будешь всегда. Когда он от тебя избавится.

– Не-е-ет! – вырывается у меня вопль.

Она лжет, Беатрис, – убеждает меня другой голос, юной девочки, которую звали Бити Джун. – Такой ты будешь, когда выполнишь план. Ты станешь призраком, Бити Джун.

Лжешь, лжешь, лжешь! – скрипит Мария.

В голове снова шелестит неясный хор всех голосов разом:

Закончи план, Беатрис. Иди до конца. Заставь его заплатить.

Глава двадцать седьмая

Отис забрал меня в аэропорту Монтерея. Если он и не догадался сразу, то мое лицо сообщило все, что ему нужно было знать. И очень мило с его стороны было удержаться и не сказать: «Я же говорил».

София выбежала из дома нам навстречу. Она тоже обо всем догадалась.

– Что случилось? Мой папа тебя бросил?

– Нет, ничего подобного, – заверила я. – Мы были друзьями и ими же остаемся.

Но Софию так легко было не провести.

– Так ты уедешь?

– Я все равно собиралась уехать в конце августа.

– Но я думала, ты останешься здесь, с нами! – Она уже чуть не плакала. – Я думала, он тебя любит, но это не так. Он все еще думает о Беатрис, да? Так почему сам тогда не бросится в океан, чтобы быть с ней, как Хитклифф – в могилу Кэти, чтобы сгнить вместе!

– Хитклифф прожил еще долгую жизни после смерти Кэти. И твой отец тоже будет жить долго. – Я постаралась сказать это спокойно, без горечи в голосе. – София, на самом деле ничего же не изменилось. Я уеду, как всегда и собиралась.

Следующие несколько дней я изо всех сил старалась быть радостной при ней и делать наши следующие уроки как можно интереснее. София с блеском сдала экзамен по природоведению, и, чтобы отпраздновать, я повезла ее в торговый центр «Кармел-Плаза» и разрешила купить все, что захочется, на распродаже в бутике «Антропология».

Отису я ничего не сказала о произошедшем, и он не стал допытываться.

Только с Эллой я позволила себе роскошь расплакаться. Она пригласила меня на ланч к себе домой в Дель-Мар, в очаровательный домик, обставленный не так строго, как ее галерея. Бурно поприветствовав меня на пороге, она тут же принялась расспрашивать, как прошло то престижное мероприятие, и я вдруг поняла, что больше не выдержу. Разрыдавшись, я уже не могла остановиться, а она, усадив меня на диван и устроившись на краешке рядом, с пугающей частотой подавала бумажные платочки, позволяя выплакаться. А когда я наконец успокоилась, спросила:

– Хочешь об этом поговорить?

– Да рассказывать, собственно, и нечего. Я просто влюбилась в того, в кого не стоило.

– Так это был он? Рочестер?

Я кивнула.

Она на миг закатила глаза.

– У меня было предчувствие. Думаю, все к лучшему. Больше ничего не скажу. – И она сделала вид, будто застегивает рот на замок.

В итоге Элла накормила меня овощным карри и морковным пирогом с ледяной водкой и даже пару раз рассмешила историями о «неправильных выборах». Об одной жене, Холли: «Ведьма на колесах». Другой, Фрэнсис: «Глазной хирург. Никогда не доверяй чувства кому-то, кто регулярно режет людям глаза скальпелем». Лысый кот Эллы, Мистер Красавчик, запрыгнул мне на колени и сидел, точно теплокровная мумия, мурлыкая и иногда зевая.

Но когда я вернулась в Торн Блаффс, жестокое разочарование нахлынуло с новой силой, и я села на ступеньки террасы, глядя на бухту. Она стала частью меня. Этот вид, океан, даже высокая зазубренная скала. Я не могла даже думать о том, что больше ее не увижу.

Но мне придется уехать. От этой мысли появилось чувство, опасно балансирующее на грани жалости к себе. Соскочив со ступеней, я заставила себя заняться делами: полечить собак и поиграть с ними, нарезать овощи, пока Отис готовил ужин, посмотреть с Софией два фильма на французском: «Амели» и «Мужчина и женщина».

Эван молчал. Но я ничего не ждала.

И все же, когда следующим утром зазвонил телефон, во мне шевельнулась нелепая надежда. Но номер был незнакомый, из Медфорда, штат Орегон.

– Добрый день… эм-м, это Джейн? Надеюсь, номер правильный, мне знакомые передали из Санта-Фе.

Женский голос. Немного хриплый, как у жабы. Я вздрагиваю.

– Тетя Джоан? Это ты?

Это в самом деле оказалась она. Я нашла ее! Мы проговорили больше часа. Теперь ее звали Джо Кастильяни, она вышла замуж в Санта-Фе за учителя биологии на пятнадцать лет старше ее, а сама она работала физиотерапевтом.

– Ларри умер от Альцгеймера шесть лет назад. Через год после его смерти я вышла на пенсию и переехала в Медфорд, в штате Орегон. Не так дорого и прекрасные пейзажи. И зимой не так ужасно.

Она рассказала, что следила за моей карьерой, обожала «Темную Карлотту» и не пропускала ни одного эпизода.

Я рассказала ей о том письме, которое мама разорвала, и что мне жаль, что я не пробовала найти ее раньше.

– Ты замужем, солнышко? У тебя есть семья?

Она произносила «солнышко» прямо как мама.

– Нет, – ответила я. – Никого нет.

– Но хотя бы кто-то особенный рядом?

– И его тоже нет.

Она удивленно хмыкнула, тоже точь-в-точь как мама. Мне вспомнилось, как она скрывала от меня письмо и как по какой-то причине даже не пыталась снова найти любовь, отвергая ухаживания, и отдавала всю энергию игре на сцене. Может, тетя Джо поможет мне найти ответы? Но не по телефону.

– Я бы хотела увидеть тебя, тетя Джо, – поддавшись порыву, вдруг сказала я. – Поскорее. Прямо завтра, я прилечу на денек.

– Чудесно, но останься подольше! Слишком далекий перелет ради одного дня, а нам так много надо обсудить! Целые годы!

– Я не могу остаться дольше, не сейчас. Но скоро я обязательно приеду на подольше.

Ну и ну. Я повесила трубку, взволнованная, в целом вихре эмоций. Это настоящее чудо! Я нашла свою тетю, она жива, а ведь я считала ее мертвой.

У меня есть родной человек!

Мне хотелось рассказать это Эвану. Он бы выслушал очень внимательно и понял, что я чувствую, так как он понимал все про меня.

Нет, одернула я себя. Это была иллюзия. Просто его обаяние, которое он использовал с определенными целями.

Вместо него я написала Отису.

Следующим утром я успела на ранний рейс из Монтерея, приземлившись в Медфорде ровно в 10:30 утра, и поймала такси. Тетя Джо предлагала сама заехать за мной, но я должна была собраться с мыслями перед встречей. Дорога оказалась короткой, вскоре мы уже свернули к скромному домику, обшитому серым сайдингом, с дверью черничного цвета.

Помедлив пару мгновений, я нажала на звонок. В кошмарах мне являлась огромная жаба, и сейчас меня, не иначе как по старой памяти, кольнуло ужасом. Что за ерунда. В ответ на звонок раздались торопливые шаги, и дверь распахнулась. Я чуть не упала.

На меня смотрела мама. Чуть более пухлая, с крашенными в пшенично-рыжеватый цвет волосами. Но глаза, зеленые с искорками, и миниатюрный подбородок точно были мамины. Ее же тонкая талия, которой она так гордилась, и заразительная улыбка во весь рот.

Это чья-то дурацкая шутка.

Просто дурацкая шутка – на самом деле мама не умерла, она просто пряталась и ждала, пока я ее найду, и теперь вот улыбалась, довольная розыгрышем.

Но хриплый голос тети Джо разрушил иллюзии:

– Ты прямо копия папы!

– А ты копия мамы, – рассмеялась я.

– Да, знаю, мы были как две капли воды. – Замерев в нерешительности, тетя Джо через мгновение протянула ко мне руки, я сделала шаг навстречу, и мы тепло обнялись. – Так здорово видеть тебя, солнышко.

Прямо как мама.

– Ну входи же, входи! – Она провела меня в гостиную, всю заставленную мебелью, домашними цветами и фотографиями в рамках, которые я принялась рассматривать, пока тетя Джо суетилась, принося кофе, печенье и всякие вкусности. Вот фото мамы с тетей Джо, еще маленькими. Они действительно выглядели почти одинаковыми! Рядом фото добродушного на вид лысого мужчины.

– Этой мой Ларри, – сообщила тетя Джо. – Настоящий душка, жаль, что вы не познакомились.

Потом фото со свадьбы моих родителей, как они кормят друг друга свадебным тортом, такие молодые, сияющие. На еще одном – я, совсем маленькая, иду, держа родителей за руки.

– Мне так не хватает Рейчел, – сказала из-за моего плеча подошедшая тетя Джо. – И твоего папы. Все эти годы я так жалела, что не могу видеть, как ты взрослеешь. Я все не переставала ругать себя.

– Тетя Джо, что случилось? – обернулась к ней я. – Почему вы с мамой поссорились?

– Она тебе так и не рассказала?

– Нет. Ей никогда не хотелось говорить о прошлом.

Тетя Джо глубоко вздохнула.

– Она потеряла ребенка. Дурацкое недопонимание.

– Что? Выкидыш? – непонимающе переспросила я.

– Этого она тоже не рассказала?

– Нет. – Еще один секрет.

– Садись сюда. – Мы уселись рядом на диване. – Тебе было тогда годика три, у нее должны были родиться близнецы, мальчик и девочка, но на двадцать седьмой неделе произошел выкидыш. Точнее, они родились, но совсем крошечные, и спасти их не удалось.

Я сделала глубокий вздох. Брат и сестра. Исчезли, едва родившись.

– А что за недопонимание?

– Когда началось кровотечение, ей пришлось попросить соседа отвезти ее в больницу – она не смогла дозвониться до твоего папы. Он был со мной.

Я в изумлении уставилась на нее.

– Ничего не было, – поспешно добавила тетя. – Он потерял работу, когда его фабрика перенесла производство в Китай, и впал в депрессию. Один знакомый подарил мне билеты на бейсбольный матч, играли «Гиганты» из Сан-Франциско, и я подумала, что это его подбодрит – он был настоящим фанатом. Рейчел он ничего не сказал, беременность протекала тяжело, и ей приходилось все время лежать. Он, должно быть, чувствовал себя виноватым.

К глазам неожиданно подступили слезы.

– И она обвинила тебя? В том, что его не было рядом?

– Сначала нет. Но, потеряв детей, она практически потеряла и рассудок тоже. А вскоре твой отец погиб в автокатастрофе. Услышав новости, я сразу же приехала. – Тетя Джо промокнула слезинку. – Она была в ужасном состоянии, обвиняла меня в том, что между нами что-то было. Не со зла, она просто сходила с ума от горя. Но тупица внутри меня ей резко ответила, и мы начали кричать друг на друга.

– Кажется, я слышала, как вы ссоритесь, – сказала я. – Помню, я пряталась под кроватью, пока вы спорили. И твой хриплый голос.

– Ох, солнышко, мне ужасно жаль… Рейчел сказала мне убираться, и я уехала, с тех пор мы больше не разговаривали. Потом я переехала, и все. Это моя вина, мое глупое упрямство. – Тетя Джо, казалось, вот-вот расплачется, да и я была на грани. Она встала, сходила на кухню и вернулась с рулоном бумажных полотенец, и мы дружно в них уткнулись.

– Я не буду тебя винить, если ты меня теперь возненавидишь.

– Ох, конечно, я тебя не ненавижу. Мама была такой же упрямой. Вы точно как две капли воды. – Я улыбнулась, и тетя Джо улыбнулась в ответ, всхлипывая уже не скрываясь. Рассказать ли ей другой секрет, который хранила мама? О самоубийстве? Возможно, не сейчас, в другой раз. – Мне казалось, я одна в мире, никого больше не осталось. Но теперь у меня есть ты.

– И я так думала, милая. Я так рада, что ты нашла меня! Так рада, что вот-вот лопну от счастья!

Во второй половине дня она отвезла меня обратно в аэропорт, всю дорогу возмущаясь, что я приехала так ненадолго, и я пообещала скоро приехать на подольше.

Прямого рейса мне найти не удалось, поэтому я летела с пересадкой в Сан-Франциско. Я была на ногах с пяти утра, поэтому первую часть полета дремала, видя странные сны про жаб, самозабвенно танцующую маму и Эвана, улыбающегося мне из-под густых ресниц. Дернувшись, я проснулась прямо перед посадкой и, еще сонная, пошла на пересадку на Монтерей.

Меня охватило тоскливое настроение; я была чужой среди толп других таких же незнакомцев. Особое негодование у меня вызвал тот, что так жестоко напоминал Эвана, высокий, широкоплечий, с непослушными черными кудрями.

А потом сердце заколотилось сильно-сильно, потому что это был не незнакомец. Это в самом деле был Эван. И шел он прямо ко мне.

Глава двадцать восьмая

Я в замешательстве смотрела на него.

– Ты что здесь делаешь?

– Забираю тебя из аэропорта. Приземлился в «Альта Висте» пару часов назад и приехал прямо сюда.

– А откуда ты узнал, что я здесь?

– Спросил Фэрфакса. Он сказал, куда ты полетела и каким рейсом вернешься.

– А. – В голове была полная каша. – И как ты прошел через контроль?

– Купил билет. Но я отвезу нас обратно.

– Нет. Я полечу своим рейсом.

– Его отложили примерно на полтора часа, может, дольше. А если ты не захочешь ехать со мной, я просто останусь здесь и полечу с тобой на самолете.

Кто-то толкнул меня сумкой. Громкий голос в динамиках подтвердил перенос рейса. Я вымоталась и уже ни в чем не была уверена.

– Ты завершил сделку?

– Да. На следующей неделе придет вся сумма, и меня назначат генеральным директором «Дженовэйшн Технолоджис».

– И ты будешь несметно богат.

– Не совсем, – коротко рассмеялся он. – Только через год или около того, когда мы выйдем на рынок. Но как минимум буду устойчиво стоять на ногах в финансовом плане.

– А Лилиана?

– Она определенно станет партнером Сарояна – уже вне себя от радости.

– Я не об этом.

– Я знаю. – Он пристально смотрел на меня. – Джейн, я сказал тебе правду. Я не оставался с ней. Между нами ничего нет, только дружеские и рабочие отношения. Может, она и хотела чего-то большего в определенный момент, но этого не произойдет. – Его телефон завибрировал, привлекая внимание. Поколебавшись, он выключил его. – Я все выключил, видишь? И не включу, пока ты не захочешь.

– Большая жертва, – заметила я. Как же все запутано.

– Так и есть, – улыбнулся Эван. – Слушай, ты хочешь поехать обратно со мной или провести неизвестно сколько часов в этом гребаном аэропорту? – Я все еще колебалась. – Джейн, я всем сердцем прошу тебя поехать со мной. Пожалуйста.

Что-то во мне требовало сказать «нет». Просто кричало сказать «нет».

Но то, как он смотрел на меня, с таким вниманием, вызывая чувство, что я единственный важный для него человек во всем мире и что так будет всегда, пошатнуло мое сопротивление. С улыбкой Эван взял меня за руку, и ощущение широкой ладони, сжимающей мою, вызвало уже знакомый электрический разряд.

– Поехали домой, – сказал он.

Мы вышли из терминала к парковке, и нам подогнали «Теслу». Мы сели, и Эван вырулил через лабиринт служебных проездов, и вскоре мы наконец оказались на знакомой автостраде, ведущей на юг. Какое-то время мы ехали молча – я все никак не могла привести мысли в порядок, как и угадать, о чем думает он.

Дорога отклонилась к западу и теперь шла параллельно побережью, к несущему свои сапфировые волны океану. Воздух стал влажным и свежим.

– Давай не будем сразу возвращаться, – предложил Эван. – Останемся на ночь где-нибудь здесь, одни.

Все казалось совершенно нереальным.

– О чем ты? Ты хочешь, чтобы мы вернулись к прежним отношениям?

– Нет, не прежним. Никаких больше прятаний по углам. Когда приедем домой, всем расскажем. Да я хоть по громкой связи объявлю, если захочешь. Ты переберешься ко мне в комнату. – Помедлив, он продолжил: – Когда ты вечером ушла от меня, на том чертовом вечере, я был вне себя. Мне хотелось кого-нибудь убить. Я не сразу смог успокоиться и понять, что это я во всем виноват. И это я вел себя как чертов идиот и не побежал за тобой.

– Что же тебя остановило?

– Вспыльчивость и гордость.

– От тебя больше недели не было ни слуху ни духу.

– Знаю. Все не так просто. У меня были дела, и давление просто чудовищное – я работал сутками, едва выкраивая несколько часов на сон. Я не мог себе позволить думать о чем-то еще.

– Так бизнес на первом месте, – холодно заметила я.

– Иногда это неизбежно. Это не только ради себя, много людей ждали и рассчитывали на эту сделку.

К этому я была не готова. Мне нужно было время все обдумать.

– Думаю, нам лучше вернуться.

– Может, ты права. Чем раньше мы расскажем Софии, тем лучше.

Эван начал говорить о планах – в работе, в том, что касалось нас.

– Мне придется сразу же нанять много людей, для офиса и для Торн Блаффса. Мне понадобится твоя помощь, особенно в том, что касается поместья. Бо льшую часть года мы будем жить в моем доме в Сан-Франциско, скоро жильцы оттуда съедут. Там хорошие школы, София сможет сама выбрать – она, конечно, будет жить с нами. – Он говорил о путешествиях, экзотических местах по всему миру, куда мы поедем, о том, сколько пользы могут принести деньги, о фонде, в работе которого я смогу принимать столько участия, сколько захочу.

Я пропускала эти излияния мимо ушей. Все было не по-настоящему, и я очень остро это ощущала: все понарошку. Я бродила точно сомнамбула в темноте, но скоро придется открыть глаза.

Мы добрались до предместий Монтерея, и я заметила:

– Нужно будет заехать в аэропорт, я оставила там «Лэнд-Крузер».

– Гектор заберет его завтра. В любом случае я куплю тебе новую машину. Выбери, что захочешь, она будет только твоя.

– Мне не нужно от тебя таких подарков. Если я останусь, то сама себе что-то куплю.

Мой ответ его как будто бы развеселил.

– Тебе придется научиться принимать от меня подарки, Джейн. Иногда и очень дорогие. Мы не можем вести совершенно разные образы жизни.

– Пока я буду ездить на «Лэнд-Крузере», – повторила я. – И жить в коттедже.

– Посмотрим, – фыркнул он.

За окнами начали мелькать знакомые виды Биг-Сура; указатель с надписью «чеснок – вишня – живая наживка», дорожный знак с кабанчиками, пересекающими дорогу. Эван свернул на дорогу между двумя белыми булыжниками и подъехал к воротам.

– Какого черта?

Ворота были приоткрыты, а замки срезаны.

Вытащив телефон, он включил его, и тут же посыпались сообщения.

– Черт, черт!

– Что там?

– Полиция обыскивает дом. – Эван пустил «Теслу» вперед на огромной скорости, пролетая крутые повороты вьющейся серпантином дороги. Свой телефон после самолета я так и не перевела в обычный режим, но сейчас проверила, и сети все равно не было.

Мы перепрыгивали через упавшие ветви и ямы в асфальте, и вскоре показался особняк. Площадка перед домом оказалась забита автомобилями: темные внедорожники, патрульные машины, два полицейских мотоцикла. Резко затормозив, Эван выскочил из машины, я следом, и мы оба побежали к дому.

В дверях появилась женщина-полицейский.

– Вы мистер Рочестер?

– Да. Какого черта здесь происходит?

– У нас есть ордер на обыск, сэр. – Она вручила ему документ. – Вы оба должны зайти и подождать в гостиной.

– Где моя дочь?

– Она тоже в гостиной, как и ваши домашние. Пожалуйста, пройдите туда немедленно.

Он выхватил ордер.

– Сначала я прочитаю.

– Можете прочитать там, сэр.

Схватив меня за руку и оттолкнув офицера в сторону, Эван быстрым шагом прошел в зал. Тревога прочно угнездилась в солнечном сплетении.

София и Отис съежились на одном из длинных диванов. София плакала, а Отис так побледнел, что походил на мертвеца. Гектор с Аннунциатой словно окаменели, замерев на стульях у камина. Пузатый полицейский стоял на страже у дверей.

Отис испуганно взглянул на Эвана:

– Они не дали мне позвонить – ни тебе, ни кому-либо еще. Велели ждать здесь, пока они не скажут.

– Где собаки?

– Заперли в офисе. Там они будут проводить обыск потом.

– Папа! – София вскочила. – Что происходит?

Он раскрыл руки, и София бросилась к нему в объятия.

– Я не знаю, детка. Не волнуйся, хорошо? – Он продолжал укачивать всхлипывающую Софию. – Ну, ну, все в порядке. Все будет хорошо. Я обещаю. – Он бережно передал Софию мне. – Посиди пока с Джейн, мне нужно прочитать ордер, хорошо?

Я обняла девочку за плечи, подталкивая обратно к Отису.

– Пойдем сядем. – София мрачно опустилась на диван, подтянув колени к подбородку и сжавшись в комок. По ее щекам тихо струились слезы.

Я устроилась между ней и Отисом.

– Здесь два следователя, – едва слышно сообщил он. – Те же самые. Думаю, они нашли ее. Или ее кости.

– Ты про Беатрис? – ужаснулась София, и я скорчила Отису гримасу, чтобы он замолчал.

– Мы ничего еще не знаем. Давай подождем и увидим.

Я взглянула на Эвана, читавшего ордер с невероятно хмурым видом. Закончив, он достал телефон.

– Вы не должны никому звонить, сэр, – громко потребовал полицейский.

– Я звоню своему адвокату. – Голос Эвана звучал жестко, опасно.

Полицейский сделал шаг вперед, но потом, поколебавшись, согласился:

– Ладно, адвокату.

Набрав номер, Эван отошел в дальний угол, где говорил по телефону несколько минут, а потом запихнул трубку обратно в карман. На мой вопросительный взгляд он мотнул головой, приглашая присоединиться к нему.

– Малик Андерсон уже едет, окружной прокурор сообщил ему об обыске. С ним Айзек Дендри, лучший адвокат по уголовным делам в компании. Дендри представлял меня в декабре, когда полиция никак не хотела отстать.

– А какие основания для ордера?

– Пока непонятно. Но Дендри не очень обеспокоен, он считает, что это игра на публику и все быстро прояснится.

Я с облегчением выдохнула.

– Когда они приедут?

– Через тридцать пять минут. Пока их не будет, ни на что не отвечай, предупреди Софию и Отиса – мне надо поговорить с Гектором.

Я вернулась на диван.

– Малик Андерсон уже едет вместе с другим адвокатом, скоро будет. Очень важно ничего не говорить до их приезда.

– Нас никто ни о чем и не спрашивал, – пожал плечами Отис.

– Так что будет потом? – спросила София.

– Пока не знаю.

– Мне страшно.

– Знаю. Нам всем немного страшно. Но надо постараться успокоиться, твой отец говорит, что адвокаты не очень обеспокоены.

Наступила нервозная тишина, только от камина слышался тихий голос Эвана, говорившего с Гектором и Аннунциатой на смеси мискито с испанским и английским – слова доносились до меня волнами, точно прибой.

В комнату постоянно заглядывали полицейские с потрескивающими рациями, и тут Отис пихнул меня локтем:

– Это они. Следователи.

К нам деловым проворным шагом шли мужчина и женщина. Женщина – коренастая филиппинка с каштановыми волосами, коротко выстриженными на затылке, а ее коллега, напротив, светлокожий, румяный и слегка сутулящийся.

Я встала, но они с мрачным видом прошли мимо меня к Эвану. Поднявшись, он повернулся к ним. Что-то металлическое сверкнуло на свету.

Неожиданно вокруг меня будто взвились десятки ос, жужжа и мешаясь, и я не могла даже моргнуть – слишком угрожающе близко они шумели.

Эван вытянул руки перед собой, и блеск металла превратился в наручники. А затем зазвеневшие в тишине слова прогнали диких ос.

Слова, которые где-то подсознательно я всегда ожидала услышать.

– Эвандер Эдвард Рочестер, вы арестованы за убийство Бити Джун Мак-Адамс Рочестер.

Беатрис

Торн Блаффс, 17 декабря

Вечер

Небо раскрашено яркими красками, но черные кошки облаков уже крадутся по нему, и море тоже потемнело. Далеко в воде я вижу сложенные в молитве руки.

Подхожу к калитке в заборе у края утеса, меня трясет от страха, но я открываю замок, выхожу и начинаю спускаться по деревянным ступеням. В туфлях на высоком каблуке это очень тяжело.

Волны с шумом и грохотом падают на берег, точно музыка, как та, под которую я шла по подиуму своей знаменитой походкой Беатрис Мак-Адамс, представляя коллекции Миуччи Прада и Донателлы Версаче.

Под эту грохочущую музыку я спускаюсь по лестнице, у основания которой сложенная из камней площадка. Так сложно идти вниз, что я поскальзываюсь и падаю, а ведь я никогда не падала на подиуме, даже когда стирала ноги в кровь, надев туфли на самых высоких каблуках.

Вокруг темнеет, черные кошки уже закрыли почти все небо. С каменистой площадки я спускаюсь на странный подиум из песка, в котором тут же тонут босоножки, так что я снимаю их и стараюсь аккуратно обходить разбросанные повсюду большие камни.

Неожиданно мне становится очень холодно.

Это вода, ледяная вода – плещется уже у лодыжек.

Закончи план, Беатрис.

Но я не знаю, какой план.

Холод поднимается выше.

В голове звучит голос Рикки:

Да очнись же ты, Би Джи! Вот что тебе нужно сделать. Просишь богатого парня покатать тебя на лодке, заводишь туда, где сильное обратное течение, и прыгаешь в воду.

Помню, как Рикки тогда столкнул меня в стремнину; она хотела утащить меня, и было очень страшно.

Ты можешь справиться с ней, Би Джи. Ты выигрывала все заплывы. Ты можешь переплыть стремнину и выжить, а потом сказать, что он пытался убить тебя. Ты же оставила доказательства. Они аннулируют любой брачный контракт. Его сажают в тюрьму, а ты получаешь деньги.

– Но мне так страшно, Рикки, – говорю я вслух. – Течение такое сильное. Я не смогу.

Наверху надо мной лают собаки, и я поднимаю голову: овчарки моего тюремщика. Они сторожат меня по его указу.

А высоко на террасе я вижу и его самого, темную фигуру на фоне яркого неба.

Он твой муж, Бити Джун, – шепчет голос у меня в голове. – Он придет тебя спасти – как и тогда, на острове Барбадос.

Он ненавидит тебя, – перебивает этот голос Мария. – Он хочет тебя заменить.

Я слышу, как он кричит мое имя, но он слишком далеко.

Он любит тебя, Бити Джун, и придет за тобой, как тогда.

Лжец, чертов лжец. Проклятый лжец! Он хочет, чтобы тебя не было.

Волны плещутся выше, они гораздо холоднее, чем в бухте Фернандины. Я не смогу переплыть обратное течение.

Заставь его заплатить, Беатрис. Заставь его заплатить.

Я поднимаю голову и смотрю на него. И неожиданно понимаю, что он идет за мной, он спасет меня. Я чувствую счастье.

Ледяные языки волн обхватывают меня, юбка платья намокла и потяжелела, но как же я счастлива.

Я стою в подбирающихся все ближе волнах и жду, когда он придет меня спасти.

Глава двадцать девятая

Все события после ареста Эвана слились в один калейдоскоп сменяющихся картинок.

Блеск застегивающихся на его запястьях наручников. Бьющаяся в истерике София, пытающаяся догнать отца, но столкнувшаяся с женщиной-полицейской. Отис, схвативший меня за рукав и что-то бормочущий, как сумасшедший.

Новая группа полицейских в форме в зале. Малик Андерсон, наконец приехавший и говорящий так спокойно, что мне хочется броситься ему на шею, как София к отцу.

– Они нашли тело Беатрис? – спросил Отис.

– Мне об этом ничего не известно. Все, что они говорят, – это о найденных доказательствах того, что здесь был совершен акт насилия. Мне пока мало что известно.

– А где другой адвокат? – спросила я. – Мистер Дендри?

– Он поехал прямо к Эвану, чтобы быть рядом. Уверяю вас, он один из лучших адвокатов по уголовным делам в стране.

– Так мой отец преступник? – всхлипнула София.

– Милая, его арестовали, но это не означает, что он преступник. Много хороших и честных людей арестовывали, но твоему отцу нужен адвокат, который будет представлять его интересы в суде.

– А вы останетесь с нами? – спросила я.

– Нет, я сейчас поеду к Айзеку и Эвану, но сюда едет адвокат нашей партнерской фирмы из Монтерея, ее зовут Кэрри Хорват, отличный специалист. И пока она не приедет, не отвечайте ни на чьи вопросы и ни с кем не говорите.

– А когда я смогу увидеть собак? – спросила София.

– Скоро, милая, – тепло улыбнулся ей Малик.

Новая картинка калейдоскопа – и вот уже с нами адвокат из Монтерея, Кэрри Хорват; ей около пятидесяти, лицо прямо излучает спокойствие, как и костюм – тоже спокойного серого цвета.

– Вам придется уехать отсюда на несколько дней, – сообщила она. – Пока полиция не закончит обыскивать территорию.

– И как долго это продлится?

– Два или три дня максимум.

– И куда же нам ехать?

– Для вас уже подготовлен дом, можете взять какие-то вещи, но потом сразу же уехать.

– А собаки? – спросила София? – И моя змея?

– Змея? – прищурившись, переспросила Кэрри.

– Это королевский питон в террариуме, – пояснила я. – Один из нас может его нести.

Еще картинка. Теперь я в коттедже, судорожно бросаю вещи в сумку под наблюдением одной из женщин-полицейских, а потом мы все набиваемся в машину Отиса, так как другие машины считаются частью места преступления. Пилот сидит спереди рядом с Отисом, мы с Софией на заднем сиденье, между нами Гермиона, а Джулиус – на коленях у Софии. Овчарки уехали вместе с Сандовалами, а Кэрри Хорват отважно согласилась перевезти питона, Ниалла, в своем «Лексусе». Следом за ней мы выехали из Торн Блаффса.

Фургоны газетчиков и телеканалов уже собирались у дороги, и репортеры выкрикивали нам вслед вопросы, стуча в окна.

– Отвалите, шакалы! – заорал на них Отис, и Гермиона завыла в ответ. Только Пилот был вне себя от радости.

Мы ехали за нашим адвокатом примерно час и приехали к большому особняку за внушительным забором, устроившемуся среди мягких холмов долины Кармела. В нем оказалось шесть роскошно обставленных спален, место для костра и спа-комплекс на открытом воздухе.

Место было явно предназначено для пьянок, всяких мальчишников и девичников, а вовсе не для трех потерянных людей, бегущих от полицейских обысков.

Не до конца понимая, что происходит, мы выбрали себе комнаты; в каждой было джакузи. Глупо, но мозг почему-то это отметил.

Женщина из органов опеки появилась словно из ниоткуда, у нее были огромные глаза навыкате, как у какого-нибудь пиксаровского мультяшного персонажа, и я мельком подумала, не из-за этого ли ее взяли на работу. Увидев ее, София снова распсиховалась.

– Я не ребенок! Что она вообще тут делает!

После обстоятельной беседы с адвокатом женщина уехала, а Кэрри Хорват подошла к нам.

– Ей пришлось связаться с твоей бабушкой, потому что она твой официальный опекун, – объяснила она Софии. – Но хотя бы до завтра ты можешь остаться здесь.

– А какой еще был вариант?

– Поехать в безопасное место. Хороший приют.

– Ни за что! К бабушке я тоже не поеду! Никто меня не заставит! – Она бросилась в свою комнату и с грохотом хлопнула дверью.

– У нее должно быть право голоса, – обратилась я к Кэрри. – София права, она уже не маленький ребенок.

– Согласна. Но в глазах закона она – несовершеннолетняя, у которой нет никакого права голоса. Конечно же, мы сделаем все возможное, чтобы она осталась с вами.

– А когда мы сможем поговорить с Эваном?

– Надеюсь, скоро. Буду держать вас в курсе.

К особняку подъехал фургон доставки, и взволнованный парнишка, которому пришлось отбиваться от пронюхавших про нас репортеров, принес пакеты с зеленью, овощами, мясом, выпечкой и едой для собак.

– Мы здесь как в тюрьме, – проворчал Отис, разбирая продукты. – И они не прислали выпивку.

– В гостиной есть бар, – сообщила я. – Забит под завязку, а еще вино в холодильнике.

Мы налили себе по порции водки и включили телевизор размером во всю стену. Местные новости говорили только об обыске в Торн Блаффсе.

– Не уверен, что выдержу это, – заметил Отис, но не сдвинулся с места.

Показывали нарезку видео Беатрис на пике славы супермодели, потом повторяли старые кадры прошлого декабря – как Эван отпихивает от лица микрофон, потом съемку Торн Блаффса с вертолета – особняка, башни и видневшегося сквозь листву моего коттеджа «Магритта».

Потом шли интервью с жителями Кармела, из которых я узнала Хани с занятий по йоге: она рассказывала о ссоре между Рочестерами на террасе «Вентаны». Затем слово дали слесарю, чинившему протекающую раковину: «Он держал ее там взаперти, да. Мне она казалась узницей, которая не может сбежать».

Я с облегчением заметила, что Эллы Махмед среди них не было.

Экстренный выпуск новостей прервал репортаж, и темноволосая корреспондентка с горящими от доставшейся ей сенсации глазами представила Ричарда Мак-Адамса:

– Брат Беатрис Мак-Адамс-Рочестер сообщил мне, что недавно предоставил полиции новые доказательства и что именно они позволили получить ордер на обыск.

На огромном экране появилось лицо Рика Мак-Адамса, до сих пор с бинтом на голове, может, даже побольше прежнего.

– Вот гаденыш, – пробормотал Отис.

Я сделала звук погромче.

– Да, Рамона, я чистил сообщения в телефоне с незнакомых номеров, – раздался голос Рика, – ну, знаете, когда вам звонят из онлайн-магазинов и всякие мошенники. Я даже не прослушивал их, просто кликал «удалить», «удалить». Но потом я увидел одно и, к счастью, обратил внимание на дату, 17 декабря. День, когда пропала моя сестра. Звонок был в 16:56. – Он сделал паузу для вящего эффекта. – Всего за полчаса до того, как ее муж сообщил о том, что она якобы утонула.

– Вы прослушали это сообщение, да?

– Да. Будто что-то меня подтолкнуло.

– Ричард, расскажите, что вы услышали.

– Я услышал голос своей сестры, Беатрис.

– И что же она говорила?

– Я пока не могу раскрывать детали. Но могу сказать, что она была напугана. Умоляла меня приехать и помочь ей. – Голос его жалостливо дрогнул. – Беатрис сказала, где собирается спрятаться от него. В тайном месте. К сожалению, оно оказалось недостаточно тайным и не спасло ее. – Эмоции переполняли его. Он потянулся за стаканом воды, но не сделал ни глотка. – Рамона, это было так мучительно. Испуганный голос сестры, умоляющей спасти ее, когда уже было слишком поздно. Но это доказывает, что ее убил собственный муж.

– Что вы чувствуете, зная, что могли прослушать это сообщение раньше?

– Я просто потрясен. Но благодарен, что не стер его, как остальные. Наверное, нечто, возможно какая-то глубокая связь между нами, заставило меня прослушать его. Мы с сестрой были очень близки. Будто даже после смерти она пыталась связаться со мной.

– Чушь, – пробурчал Отис.

– Так вы считаете, что ваша сестра мертва? – печально уточнила репортерша.

Лицо Рика исказилось.

– Да, Рамона. Я всегда так считал. И я бы почувствовал, будь она жива.

Камера приблизила лицо репортерши, излучающее глубокое сочувствие.

– Когда она исчезла в декабре, вы называли Эвана Рочестера монстром и социопатом. И что ваша сестра боялась за свою жизнь.

– Эти заявления говорят сами за себя, Рамона. Я лишь добавлю, что, бывало, я и сам боялся за свою жизнь.

– Так это Эван Рочестер нанес вам травму?

– Я пока не могу об этом говорить. – Рик посмотрел в камеру: сама искренность, а все ему так несправедливо не верили. – Все, что могу сказать: я благодарен за то, что он наконец под стражей.

Репортерша поблагодарила его, Рик скорбно покивал, и камера вернулась к ведущим службы новостей.

– Ты хоть чему-то из этого бреда веришь? – спросил Отис.

Я выключила звук.

– Не знаю. Рик написал мне на прошлой неделе, что нашел новые доказательства, и сострил, что всегда нужно слушать старые сообщения, а потом перестал выходить на связь. Больше я от него ничего не получала.

– Господи. Ты сказала Эвану?

– Нет. Решила, Рик может блефовать и просто пытается вывести Эвана из себя. Это было на него похоже. Но я собиралась рассказать Эвану после того благотворительного мероприятия.

– Боже. – Отис побелел как простыня и трясущейся рукой долил себе еще водки.

– Ты в порядке? – Его вид в самом деле внушал тревогу.

– Так он виновен? Эван?

– Мы еще не знаем. Не знаем, какие у них доказательства.

– Но теперь они у них есть. Ты слышала Мак-Адамса. Они, должно быть, нашли ее останки в том тайнике, о котором он говорил. И я буду в полной заднице, потому что я знал, что это он.

Внутри все похолодело.

– О чем ты, Отис?

– Я знал, что он собирается ее убить. Ну то есть не прямо знал, но догадывался – я правда считал, что он этого хочет. А потом так и произошло.

– Почему ты так уверен?

Отис от души глотнул водки.

– Той ночью, перед тем как она утонула, Беатрис пыталась сжечь дом.

– Она устроила пожар в библиотеке?

– Так ты об этом слышала?

– Лак на пианино весь вздулся и потрескался. Как будто его поливали водой.

– Да, она подожгла книгу, один из своих альбомов по искусству, который лежал на пианино. Я услышал, как сработала пожарная сигнализация, побежал за огнетушителем, но когда прибежал, пожар уже потушили разбрызгиватели. Потом я пошел в зал, где Эван схватил Беатрис за руки, и господь свидетель…

Бокал трясся в его руках, и я, забрав его, поставила на стол.

– Продолжай, рассказывай.

– Он будто поймал какое-то дикое животное, страдающее бешенством или чем-то вроде этого. Я видел в его глазах, как сильно он ее ненавидит. Будто хочет задушить собственными руками. – Отис содрогнулся. – А может, и задушил бы, если б я не вошел. Так что я помог ему отвести ее в комнату, она билась в истерике, кричала что-то вроде «не запирай меня в этой будке», «паутина» и другую чушь. Он закрыл ее в комнате и посадил Микки у двери сторожить, а Минни – у дверей террасы.

– Так это правда. Он все время держал ее взаперти.

– Нет, так – никогда. Но я не видел прежде, чтобы она творила что-то настолько дикое. Обычно ей давали сильное успокоительное, и Аннунциата внимательно за ней следила. – Он провел рукой по волосам, взлохмачивая и без того растрепанную прическу. – А следующим утром Эван сказал мне забронировать столик в «Сьерра-Мар», чтобы они там отпраздновали свою годовщину, как ни в чем не бывало. Будто она не была совершенно слетевшей с катушек.

По телевизору без звука снова показывали съемку Торн Блаффса с воздуха, и я заметила ту зловещую бухту под мысом, на котором возвышалась башня, – ту бухту, где я однажды заметила скользящую в тумане фигуру. Мне вдруг стало очень холодно.

– Если меня вызовут в суд, мне же придется все это им рассказать?

– В этот раз тебе придется рассказать всю правду.

– И меня могут обвинить в пособничестве убийству? И отправят в тюрьму?

– Ты торопишься с выводами. Нам всем нужно успокоиться.

– Тебя тоже вызовут в суд. И ты должна будешь признать, что спала с ним.

– И мне тоже придется сказать всю правду, – медленно произнесла я. – Нам понадобятся адвокаты.

– Малик берет тысячу двести долларов в час, – саркастично хмыкнул Отис. – Дендри, возможно, больше. А Хорват выставит счет на пять-шесть сотен.

– Разберемся. Мы же всегда справляемся, правда? И всегда прикрываем друг друга. – Я взяла его за руку, и он слабо пожал мою ладонь в ответ.

– Да, наверное…

Так мы всю ночь и просидели как на иголках. Отис слишком нервничал, чтобы готовить, поэтому отмокал в спа снаружи, распивая водку и закусывая кукурузными чипсами с чили. Выглянувшая из комнаты София разогрела в микроволновке замороженные эмпанадас и ушла обратно к себе, хлопнув дверью. Мне есть не хотелось совершенно, так что я просто продолжала как одержимая листать новости.

Слухов о том, что нашла полиция, было множество: говорили, что это или кинжал, или складной нож, или японский резак для разделки суши, весь в засохшей крови. Или не в крови, а всего лишь с парой капель на рукоятке.

Еще там могли найти отрезанный палец, или руку, или нижнее белье, или расчлененное тело.

Постоянно показывали, как Айзек Дендри, мужчина с лицом патриция и седыми, стального цвета волосами ныряет в черный внедорожник. Идеальный актер для роли адвоката защиты.

Телефон разрывался от сообщений и звонков: журналистов, друзей, даже людей, с кем я уже сто лет не общалась. Уэйд и Кейко тоже позвонили.

– Мы с ума сходили от беспокойства!

– Детка, езжай обратно в Нью-Йорк, прямо сейчас! Я не шучу. – Тут Уэйд с Кейко были единодушны.

– Не могу, – вздохнула я. – Меня, вероятно, вызовут на допрос, а если я улечу в Нью-Йорк, это привлечет внимание. Сейчас я этого не вынесу.

– Ну тогда уезжай куда-то еще, где безопасно.

– Я в безопасности. У меня есть подруга в Кармеле, которая меня в крайнем случае приютит. Или я могу поехать к тете и пожить у нее немного.

– Какой тете?

Ну конечно, они еще не знали. Я вкратце рассказала о том, как нашла тетю Джоанну.

– Я могу взять машину в аренду и быть там уже через семь часов.

Они заставили меня пообещать, что, как только адвокаты разрешат, я уеду из штата. Я ответила, что если без этого никак не обойтись, то да, придется, и более-менее их успокоила.

Малик Андерсон заехал следующим утром и собрал нас всех на выходящей на задний двор террасе, с видом на гряду холмов.

– Сначала хорошие новости. Улики серьезные, но все еще косвенные. Айзек вполне уверен, что сможет добиться изменений и будет обвинение не в убийстве, а в рукоприкладстве. В таком случае Эван сможет внести залог.

– То есть его отпустят домой?

– Да, но не раньше понедельника, потому что по выходным такие вопросы не решаются. И, вероятно, ему придется носить браслет для слежения.

– Так косвенные улики означают, что тело не нашли? – спросил Отис.

– Нет, тело не нашли. Только нож с ДНК. Еще волосы и кусочки одежды с кровью. Все отправили в лабораторию ФБР на экспертизу.

– Где они нашли их? У башни? – спросила я.

– Нет, где-то ближе к главному дому, в какой-то подземной шахте с лестницей.

Та винтовая лестница, ведущая вниз, в люке за коттеджем.

– Скоро будет больше информации, – продолжил Малик. – Вы, наверное, уже слышали в новостях, что Беатрис оставила сообщение брату перед самой смертью.

– Ага, – фыркнул Отис.

– Айзек его слышал. Говорит, что оно весьма дискредитирующее. Но есть и смягчающие обстоятельства.

– Что это еще значит? – требовательно спросила София.

– Это означает, что все не так плохо, как кажется, – пояснила я.

– Да, именно так, дорогая, – согласился Малик. – Беатрис, скорее всего, перестала принимать свои лекарства – около месяца назад Эван нашел спрятанные в туфлях таблетки, с ним был адвокат, независимый свидетель. Эван сразу же сообщил ее психиатру и мне. Без таблеток у нее, вероятнее всего, начались параноидальные галлюцинации. Она могла слышать голоса, хотеть навредить себе или другим.

– Так это правда! – воскликнул Отис. – Она все-таки сама утопилась!

– По крайней мере, достаточно оснований для сомнений.

– И нам не придется давать показания.

– Вас вызовут на допрос. – Малик чинно сделал глоток минеральной воды. – Вопросы могут быть непростые. Отис, они знают, что ты отвез картину на хранение в Сан-Хосе в тот день, когда исчезла Беатрис. Модильяни стоимостью в миллионы долларов.

Отис снова побледнел.

– И что? Это же была его картина, нет?

– Не совсем. Она была частью совместного имущества Эвана и Беатрис, он использовал портрет как обеспечение для большого займа, но без ее согласия. Он подделал ее подпись на договоре. Более того, Модильяни оказался подделкой.

Меня бросило в холод.

– Черт, – выдохнул Отис. – Ведь я знал, что что-то не так. Я в полной заднице. Меня арестуют.

– Вероятнее всего, тебя заставят дать показания против него. И тебя, Джейн, тоже.

– Только потому, что она с ним спала? – спросила София.

Если Малик и был удивлен, то никак этого не показал.

– Тут кое-что другое. Джейн, Ричард Мак-Адамс утверждает, что Эван напал на него, угрожал ему, чтобы он ничего не рассказывал. Говорит, что ты прикрывала его. Есть запись с камер наблюдения у больницы, в поддержку его заявления.

– В каком смысле? – София пораженно уставилась на меня.

– Однажды ночью в Торн Блаффс вломились. Это был брат Беатрис. Он упал и разбил голову и потребовал, чтобы твой отец мне позвонил. Эван мне позвонил, и я отвезла Ричарда Мак-Адамса в больницу.

Отис вытаращился на меня.

– С этим разберемся позже, – решил Малик. – К допросу мы вас всех тщательно подготовим.

– Вы скажете нам, что говорить? – уточнила София.

– Не совсем. Мы не хотим, чтобы кто-либо из вас лгал, так что просто поможем избежать того, что только ухудшит ситуацию Эвана и вашу собственную. – Взглянув на свой «Ролекс», он добавил: – Еще одна хорошая новость в том, что вы все завтра возвращаетесь в Торн Блаффс.

– И я тоже? – воскликнула София. – Мне не придется ехать к бабушке?

– Прости, дорогая, но нет. Органы опеки не позволят тебе остаться с отцом. Тебе придется уехать до его возвращения.

– Но это нечестно! Я не хочу уезжать! Я отказываюсь!

– Боюсь, мы больше ничего не можем сделать. – Малик встал и ободряюще улыбнулся. – А теперь оставляю вас в умелых руках Кэрри Хорват.

Я тоже встала.

– Я не… – взглянув на Отиса, я поправилась: – Мы не можем позволить себе такого адвоката.

– Обо всем уже позаботились. Для мистера и миссис Сандовал тоже.

– В смысле, Эван платит? – уточнил Отис.

– Да.

– Тогда он уже банкрот, – пробормотал Отис. – Господи…

– Можно его увидеть? – спросила я.

– Он не хочет, чтобы кто-либо приезжал. Но Эван может вам позвонить, и очень скоро.

Позвонил Эван только к вечеру. Связь была ужасной, а из-за непрерывного гвалта у него на заднем фоне мы его почти не слышали.

– Ты как, справляешься? – спросила я. Что за глупый вопрос… Но мне столько нужно было сказать и спросить, что я не знала, с чего начать.

– Переживу. – Голос у него был вымотанный. – Как вы? Дом нормальный?

– Куда больше, чем нужно.

– София держится?

– В какой-то степени. Она расстроена, растеряна и очень злится из-за того, что ее отправляют к бабушке.

– Тут ничего не поделать. – Голос его зазвучал тише и отчетливей: – Ты же не веришь тому, что говорят?

– Малик рассказал нам про Модильяни, – поколебавшись, сообщила я. – Что ты подделал подпись Беатрис, чтобы взять кредит.

– Да, признаю.

– И что картина ненастоящая.

– Да. Я заказал копию. – На заднем фоне раздался чей-то повелительный отрывистый голос. – У меня нет времени. Потом все объясню. Скажи Софии, что я позвоню ей, как только смогу. И, Джейн…

– Да?

– Дождись меня. Пожалуйста. – И он повесил трубку.

Я пошла искать Отиса, который с пустым взглядом сидел перед телевизором, по которому шел повтор сериала «Чокнутая бывшая». Узнав о звонке, он только апатично пробурчал что-то в ответ.

– А где София?

– Давно ее не видел, – дернул плечом он.

– Она сегодня вообще ела?

– София большая девочка. Если чего-то захочет – найдет. – Взяв один из бокалов, Отис вытер его о футболку с изображением «Металлики» – редкой, коллекционной, он всегда ее очень берег. Да, дело серьезное.

Я пошла в комнату Софии – каморку за прачечной, так и говорящую «оставьте меня все в покое», которую она себе выбрала. Постучав в дверь, ответа я так и не получила. Тогда я постучала еще, позвала ее по имени, а когда она не ответила, открыла дверь.

София лежала в темноте на кровати.

– Уходи.

Я включила свет. Черт. На прикроватной тумбочке – целый набор пустых бутылочек из-под ликеров: «Калуа», «Шартрез», еще что-то, а рядом полупустой стакан для воды с чем-то напоминающим «Франжелико». И баночка с таблетками.

– Это что такое? – Я уже сделала шаг и протянула руку, но она схватила ее первой, вытряхнула в ладонь целую горсть и запихала в рот, а потом запила ликером из стакана. Я с силой ударила ее по спине, и таблетки вылетели из нее.

– Блин! – Она тут же насыпала себе еще, я попыталась выхватить пузырек, и какое-то время мы боролись. София была сильнее, но я не сдавалась, так что в конце концов вырвала у нее таблетки, попутно сбив стакан и разлив ликер по всему покрывалу. В комнате запахло орехами.

– Иди к черту! – завопила София.

Я посмотрела на этикетку: аспирин. Слава богу.

– Сколько ты уже выпила?

София с вызовом смотрела на меня и молчала. Ее макияжу было не меньше двух дней, и он стекал по лицу, точно дорожки блестящих голубых слез. Из-за размазавшегося фиолетового блеска для губ казалось, будто у нее синяк на пол-лица.

– Сколько, София? – требовательно повторила я.

– Несколько.

– И сколько это?

– Не знаю. Мне плевать. Уходи.

Я бегло оценила размер бутылочки и количество таблеток: почти полная. Вряд ли она проглотила много.

– А сколько ты собиралась выпить?

– Все. Я собиралась выпить все. Потому что я хочу умереть. Всем на меня наплевать, я никому не нужна, моя жизнь полное дерьмо, я ненавижу все на свете и хочу умереть!

Я попыталась присесть рядом, но тут же подпрыгнула, услышав:

– Не раздави Ниалла!

Из-под липкого покрывала выглядывал питон. Он скользнул под подушку, и тогда я села.

– София, послушай меня. Я понимаю, как ты себя чувствуешь. Понимаю, как сильно скучаешь по маме.

– Нет, не скучаю. Она просто сволочь, и я ее ненавижу!

Я дернулась.

– Не говори так. На самом деле ты так не считаешь.

– Нет, считаю! Ей тоже было на меня наплевать! Она взяла и поехала в эту свою Африку, а если б не поехала, то не умерла бы от дурацкого арахиса! Но она поехала, а теперь она умерла, а ее гребаная щетка еще стоит все в той же дурацкой чашке «Суперсемейки», и чертовы тапочки у кровати, и идиотский велосипед все в том же коридоре! Все они еще здесь, а она просто сволочь, и я ее ненавижу до глубины души!

– На самом деле ты так не думаешь, – сурово отрезала я. – Ты знаешь, она даже подумать не могла, что умрет, и никогда бы никуда не поехала, если б сомневалась, что вернется к тебе.

София потерла глаза, размазывая остатки макияжа.

– Какая разница. Я ее ненавижу.

– София, послушай…

– Не буду. Убирайся. – Она отвернулась к стене.

Потребовался весь мой самоконтроль, чтобы не наорать на нее.

– Можешь любоваться на стену сколько хочешь, – взяв себя в руки, спокойно начала я, – но я никуда не уйду, и тебе придется меня выслушать. Ты же знаешь, что моя мама тоже умерла. В прошлом году.

– Мне все равно.

– У нее был рак легких, хотя она ни дня в жизни не курила. Это было чудовищно нечестно. И когда она умирала, я злилась до чертиков. Тогда я думала, что это из-за другого. Я была влюблена в одного парня, и пока мама умирала, он бросил меня. И, хуже всего, он ушел к моей самой близкой подруге.

София фыркнула.

– Знаю, было глупо не заметить. Он оказался подонком, они оба. Я была просто в бешенстве. И только потом поняла, что злилась не на них. На них тоже, конечно, но не только. Сильнее всего я злилась на маму. – Помедлив, я продолжила: – Я винила ее за то, что она умирала, хотя знала, что она в этом не виновата. Она не хотела умирать и оставлять меня. Но она умерла, и я осталась совсем одна, без родных.

В ответ только пожимание плечами.

– После ее смерти я тоже много пила. Раньше я работала в баре, и у меня оставались друзья, которые приносили мне выпивку. Я напивалась до безумия. Но это не помогало, и я чувствовала себя только хуже. А потом я потеряла работу и почувствовала… ну, как себя чувствуют, когда чем дальше, тем только хуже? – делано пренебрежительно фыркнула я. – Будто ты в темном и страшном мире, в тумане, из которого нет выхода. И так было, пока я не приехала сюда.

София что-то промычала в ответ.

– Что?

Она повернулась ко мне:

– Здесь тоже туман.

У меня вырвался смешок.

– Да, но я имела в виду эмоции.

– Я знаю, что ты имела в виду. Мне не шесть лет.

– Конечно, нет. Но я пытаюсь сказать, что чувствовала себя так же, как и ты, – что кругом только темнота и так будет всегда. Но потом я приехала сюда, и все изменилось. Мне снова стало хорошо. Я будто стала частью новой семьи. Понимаешь?

Помолчав немного, она ответила:

– Тебе проще.

– Почему? Потому что я старше?

– Нет. Потому что ты симпатичная, а я нет.

Я ошарашенно уставилась на нее.

– И почему ты думаешь, что не симпатичная?

– Потому что это правда. Я как собака. У меня прыщи и большие уши, смешной нос и грудь тоже.

– София, это неправда! Ты хорошенькая, я так подумала сразу, как увидела тебя, и с каждым днем ты становишься красивее.

– Никто так не считает, – возразила она.

– Кто этот «никто»? Кто-то что-то сказал?

Еще пожатие плечами – точнее, одним плечом.

– Это Пейтон? Или ее брат? Как его, Олкотт?

– Он ничего не говорил, – поколебавшись, произнесла она.

– Тогда что? Он что-то сделал?

– Он меня не насиловал, если ты это имеешь в виду.

– Просто расскажи. Пожалуйста.

Она покачала головой.

– Ничего. Забудь.

– Ты посылала ему откровенные фотографии?

– Иногда, – после очередной паузы произнесла она.

Дьявол.

– Так, понятно. Верх и низ?

– Оставила стринги. С фронтальной камеры.

– Так, – мягко повторила я. – Он что-то сказал?

– Они все сказали. Он и все его друзья.

– Он переслал им твои сообщения?

Она опустила голову.

– Есть такая игра… называется «Поцеловать, жениться, убить», знаешь?

– Да, знаю.

– Вот только… – совсем тихо произносит она, – еще она называется «Переспать, жениться, убить».

– И это знаю. Они использовали твои селфи?

– Наверное. И никаких «жениться» или «переспать» я не получила. Они все поставили «убить». Кроме одного, Келлера, он поставил «переспать», но «только с мешком на голове».

Во мне поднимается гнев. Испорченные тупые засранцы!

– Как ты узнала?

– Пейтон рассказала. Ей все поставили «переспать», кроме одного мальчика, Джейка Голдберга, он поставил «жениться», потому что он, типа, такой горячий парень, что смог бы уговорить ее выйти за него замуж, если б хотел. Ну то есть если б они были старше.

Вот уроды. Не могу найти слов. Ей всего тринадцать, у нее умерла мать, отца арестовали. Но я также знаю, что в тринадцать лет даже такая трагедия может поблекнуть, если твои обнаженные фотографии высмеивают популярные красивые мальчики.

– Солнышко, послушай. Они просто глупые мальчишки, которые пытаются казаться старше, чем на самом деле. А правда в том, что они тебя боятся.

– Не боятся.

– Боятся. Ты вызываешь в них эмоции, которых они боятся. Настоящие эмоции. И они боятся это показать.

– Чушь.

– Нет. Это просто кучка неуверенных в себе отморозков, и узнай твой папа об этом, он бы их убил.

– Что, буквально? – ехидно уточняет она. – Как Беатрис?

– София, ты же не можешь знать про нее наверняка, – потрясенно возразила я.

– Они его за это арестовали. Значит, знают, что это он сделал.

– Еще ничего не доказано. Его могут признать невиновным.

– А ведь ты не говоришь, что он этого не делал. А если он никогда не выйдет из тюрьмы, что будет со мной? Бабушка уже немолодая и может свалиться замертво в любую минуту.

– Не такая она и старая.

– Это твоя мама была не такой старой. А моя мама вообще старой не была. – Голос Софии стал тоньше. – Ты ничего не знаешь! Ни черта ты не знаешь!

– Кое-что я, черт возьми, знаю, – сорвалась я. – Что я тебя никогда не оставлю!

Она подняла на меня изумленные глаза.

– Даже если мы не будем жить в одном доме, ты всегда сможешь поговорить со мной, когда захочешь. И если я когда-нибудь очень сильно тебе понадоблюсь, я сразу же примчусь, несмотря ни на что.

Пару мгновений она смотрела на меня с прежним упрямством, но потом эта маска неожиданно дала трещину и спала. Лицо Софии выглядело таким юным, уязвимым и потерянным, что у меня сердце кровью обливалось. Я обхватила ее за плечи, притянув к себе.

– Ты больше не останешься одна, пока я жива, – пообещала ей я. – А я пока не собираюсь падать замертво еще долгое, долгое время.

София хихикнула и посмотрела на меня.

– Ты же никому не расскажешь?

– Никогда. Обещаю. Пойдем приготовим что-нибудь поесть – я умираю с голоду, и ты, наверное, тоже. И выкинем эти бутылки. Никогда не любила ликеры.

– Они отвратительные, – согласилась она.

Глава тридцатая

На следующий день Кэрри Хорват сообщила, что все в порядке и мы можем возвращаться в Торн Блаффс. У въезда на частную дорогу осталось всего несколько слонявшихся туда-сюда репортеров. В особняке царил настоящий хаос. Аннунциата с Гектором приехали на несколько часов раньше и спешно пытались вернуть былой порядок.

София должна была уехать в Миннеаполис утром – в аэропорт Сан-Франциско ее отвезет Отис, а на другом конце уже встретит бабушка Харриет. Я надеялась поехать с ними и проводить ее, но сопроводительный талон для прохождения контроля безопасности выдали только один, так что мы попрощаемся в особняке.

Мы с Отисом помогли ей собрать вещи: то она хотела забрать все до последней мелочи, то вообще ничего не брать. Наконец определилась с одним чемоданом и рюкзаком, но настаивала на том, чтобы взять с собой Ниалла.

– Змею – в самолет? – ужаснулся Отис. – Сомневаюсь. Обещаю не делать из него ремешков для наручных часов.

На ужин Отис приготовил вариацию «Ле Глю», но София не оценила:

– Он не такой.

К вечеру мы все уже вымотались и рано пошли спать. Мой коттедж полиция тоже обыскала, так что я попробовала хоть немного прибраться.

Уснуть не получалось. Я ворочалась, крутилась, включала свет и пыталась читать, но не могла сосредоточиться. Потом подняла жалюзи и просто смотрела на темную бухту. Никаких белесых фигур. Никаких потусторонних криков. А я бы не отказалась ни от того, ни от другого – хоть кто-то бы составил компанию.

Отис с Софией уехали около девяти утра, и я махала им, пока «Приус» не скрылся из виду. Все было странным образом похоже на обычный понедельник. Из окна доносился голос Аннунциаты, на испанском раздающей указания приходящим помощникам. На улице тоже слышались разговоры и шум пилы, лай собак, гоняющих белок, и беличье ворчание в ответ.

Только громкий шум кружившего над поместьем репортерского вертолета выбивался из привычных звуков.

Кэрри Хорват позвонила в три тридцать.

– Час назад Эвану предъявили обвинение в побоях с отягчающими обстоятельствами. Залог назначили в триста тысяч, его внесли. Сейчас ему наденут отслеживающий браслет на ногу и отпустят.

– Он скоро вернется?

– Через пару часов. Айзек Дендри его привезет.

Трубку я положила в крайнем волнении. Хотела ли я вообще его видеть? Он признался, что подделал подпись Беатрис и что взял заем под залог картины, заведомо поддельной; и улик, говорящих о жестоком отношении, тоже было достаточно для ордера на обыск.

Нет, я не хотела его видеть. Я не могла.

В двери повернулся ключ: появилась Аннунциата с тележкой, впервые пришедшая открыто убраться. Я попыталась улыбнуться, и в ответ мне досталось тоже что-то похожее на улыбку.

Вместе с ней я принялась за работу. Полиция вытряхнула все из ящиков, шкафов и моего гардероба и разбросала по комнате. Почти час мы складывали все обратно. Закончив, Аннунциата заменила потухшую свечу новой и зажгла, старательно убрав зажигалку обратно на свою тележку рядом с открытой банкой газировки.

«Доктор Браун», черная вишня. Диетическая.

– Аннунциата? – крикнула я.

Она указала на ухо, по которому вился проводок: она надела слуховой аппарат.

– Вы когда-нибудь приносили газировку в башню? – уже тише спросила я.

– Д’а, – ответила она.

– Для Беатрис? Для сеньоры?

Кивок.

– Д’а.

– Я имею в виду, после того, как она утонула? Вы видели ее в башне?

– Снаружи. В кустах.

Меня охватил трепет.

– Так она жива? Ты видела ее живой?

– Фантазма, – ответила Аннунциата. – Она призрак.

Просто призрак. Аннунциата слышала голоса в слуховом приборе и видела призраков в лесу.

– А зачем вы принесли призраку газировку?

– Чтобы она оставалась там и не ходила сюда, – как само собой разумеющееся, ответила женщина и повернулась. Ее косы сегодня были переплетены оранжевыми нитями и покачивались ниже талии, пока она вывозила свою тележку на улицу.

Было почти семь вечера. Интересно, сколько еще осталось ждать? Я не хотела его видеть. И в то же время отчаянно желала этого.

Мне нужно было чем-то себя занять, или я сойду с ума. Тумана не было; вечер стоял ясный, и даже сумерки еще не опустились. Надев кроссовки для бега, я направилась к частной дороге и бежала изо всех сил, спотыкаясь о корни деревьев, упавшую кору, пока наконец, устав, не опустилась на большой камень у дороги, отдохнуть.

Мимо проехал темно-серый внедорожник.

По телу пробежала дрожь. Следующие пятнадцать или двадцать минут я так и просидела на камне. Внедорожник проехал в обратном направлении.

Поднявшись, я пошла обратно к коттеджу, приняла душ, надела чистую футболку с белыми джинсами и вышла на террасу. Садящееся солнце раскрасило небо в розовые, бирюзовые и золотисто-оранжевые цвета, придав огромной зазубренной скале, сложенным рукам Марии Магдалины, блеск и цвет чеканной меди. Какое-то время я наблюдала за небом, постепенно тускнеющим до лавандово-лиловых и свинцовых оттенков. Горизонт потихоньку затянули иссиня-серые облака.

На утесе появилась темная фигура.

Желудок сжался.

Он прошел до края утеса, слегка прихрамывая из-за прикрепленного на лодыжке следящего устройства. Как хромал он тогда, когда упал с мотоцикла – тем вечером, когда я застала его врасплох, появившись из тумана. Будто в другой жизни.

К нему приблизились два силуэта поменьше – фигуры волшебных существ. Неверным шагом он двинулся по дороге, но через несколько минут развернулся обратно к дому, а собаки следом, пока все трое не исчезли из виду.

Практически совсем стемнело. Море раскинулось черным полем с белыми трещинами и вершинами волн, мчавшимися в разные стороны и бросавшимися на утесы в самоубийственном порыве. Я слушала этот грохот и рев и думала о силе ледяного течения, вспоминая охвативший меня ужас, когда оно тащило меня за собой.

Я зашла обратно и закрыла жалюзи. Налила себе и выпила целый стакан воды. Раздался звук сообщения. Нервно взглянув на телефон, я прочитала сообщение:

«Я в зале. Ты придешь?»

Сердце застучало сильнее.

Помедлив несколько мгновений, я написала:

«Да».

Выждав еще несколько минут, собираясь с мыслями, я пошла к особняку и вошла через черный ход. О моем приходе сообщил громогласный хор трех повизгивающих собак. Всей стаей они проводили меня в комнату.

Оттуда лилась музыка, как и в первый мой вечер в Торн Блаффсе. Но сейчас это были загадочные низкие звуки труб без определенной мелодии.

Как и в первый вечер, я замерла на пороге. Помню, как я тогда представляла его сидящим у камина с угрюмым видом и как я ошиблась.

Так и сейчас. Он стоял у бара на колесиках и снимал проволоку с шампанского. Минни с Микки замерли рядом, внимательно наблюдая за каждым его движением. Эван выглядел как бродяга – точно как в тот первый вечер. Небритый, со спутанными темными кудрями, в потрепанной белой футболке и черных джинсах. Так, как мне нравилось больше всего.

– «Вина и музыки просил я – крепче и громче, чем вчера».

Он обернулся. На губах появилась улыбка.

– Можешь взять вино покрепче, если хочешь, но, думаю, ты заметишь, что и шампанское подействует. А что касается музыки – это духовная музыка инков, во всяком случае, современная версия, и это практически единственное, что прямо сейчас не дает мне сойти с ума. – Пробка выскочила из бутылки, такой праздничный звук. Эван наполнил только один из золотых бокалов и передал мне.

– Ты не будешь?

– Я же в тюрьме, помнишь? Никакого алкоголя. Один глоток – и эта штука, к которой я прикован, начнет вопить. Во всяком случае, так они сказали.

– Могу я посмотреть?

– Если хочешь.

Сев на софу, он закатал отворот на джинсах.

Поставив бокал, я присела, разглядывая прибор: объемистое устройство на толстом черном ремешке.

– Выглядит тяжелым.

– Около пяти килограмм. Отдает садомазохизмом, тебе не кажется? Вполне подходит, я и так в рабстве.

Я провела пальцами по черному металлическому предмету. Кожа вокруг ремешка выглядела воспаленной.

– Чертовски болит?

Он снова улыбнулся.

– Нет, не настолько. Немного саднит, и все.

Я поднялась на ноги.

– Как далеко ты можешь выходить?

– Тридцать метров от дома. Если дальше – оно взвоет и уведомит власти. – Он опустил штанину, прикрывая датчик. – И на два часа в день надо подключаться к розетке и заряжать его. Я будто стал чертовым айфоном.

– Мне жаль.

Он только пренебрежительно хмыкнул.

– Пожалуйста, попробуй – это «Крюг» 1998 года, должно быть довольно неплохим.

Я сделала глоток, совершенно не ощущая вкуса.

Поднявшись, он открыл коробку с сигарами на кофейном столике и выбрал одну.

– Ты не против?

– Раньше ты не спрашивал.

– А теперь спрашиваю.

– Нет, не против, – вздохнула я.

Откусив кончик, он зажег ее и затянулся. Потом выпустил клуб ароматного дыма, и… все его оживление испарилось.

– Джейн, я уничтожен, – сказал он. – Я потерял все. Я полный банкрот. Как оказалось, когда тебя обвиняют в убийстве, защита – дело дорогое.

– Обвинение уже звучит по-другому, – заметила я.

– Пока нет. ФБР проводит исследования ДНК в лаборатории, оснащенной по последнему слову техники. Если подтвердится, что кровь моя и Беатрис, обвинение в убийстве будет предъявлено снова. Второй степени, вероятно, но все равно плохо.

– А высока вероятность… – сделав вдох, я продолжила: – Что это подтвердится?

– Да. Высока.

Я сделала еще глоток шампанского, по-прежнему не ощущая вкуса.

– Ты закрыл огромную сделку. Не хватит, чтобы заплатить адвокатам и чтобы еще осталось?

– Это не только судебные издержки. Срок выплат по кредитам подходит очень скоро, и речь идет о миллионах. Потом гражданские иски, – саркастично улыбнулся он. – Ричард Мак-Адамс уже подал иск на шестьдесят миллионов долларов. У нас с Диллоном Сарояном неофициальная договоренность – я продаю ему практически все свои акции в «Дженовэйшн», всего за долю от их финальной стоимости. Но даже это не покроет расходов. – Мрачно взглянув на меня, он продолжил: – Если даже каким-то чудом я не окажусь в тюрьме до конца своих дней, я буду полностью уничтожен.

Я молчала.

– Джейн. Ты обещала остаться со мной, даже если я все потеряю. Ты говорила серьезно?

Я подняла голову.

– Если ты потеряешь деньги, а не…

– Я скажу еще раз. Я не убивал Беатрис и никогда не причинял ей физического вреда. Я клянусь тебе своей жизнью, своей душой!

– Ты был с ней жесток. Это видели.

– Жесток? – Он затянулся сигаретой и выдохнул. – В какие-то моменты она настолько теряла над собой контроль, что мне приходилось применять силу. Ее нужно было остановить до того, как она причинит вред себе или окружающим. Может, это могло быть расценено как жестокость. Может, так и было. Но я не хотел отправлять ее в психушку и не знал, что еще можно сделать.

– Ты подделал ее подпись и взял кредит под фальшивую картину.

– Да. Так и было. Настоящую Беатрис уничтожила.

– Ту, что лежала в башне.

– Да. Послушай, поддельная подпись была только временной мерой, на время закрытия сделки. Я просто получил чуть больше времени, вот и все.

– Это было мошенничество.

– Да. Но кредитор – частная сторона и не будет выдвигать обвинения, если я заплачу ему с процентами, что я и собирался сделать.

– Это все равно преступление. И ложь. Другим людям ты тоже лгал. – Я старалась говорить твердо. – Своей жене. Людям, с которыми ты вел дела. И – рвано вздохнув, я все же продолжила: – И мне.

– Да.

– То, что я сказала тебе на благотворительном вечере, было правдой, так ведь? У тебя была связь с Лилианой Греко. И продолжалась она уже какое-то время. Даже пока еще была жива Беатрис.

– Всего раз, пока была жива Беатрис, – ответил он. – Мы с Лили снова сошлись, только когда она утонула. В январе я перебрался в город на зиму, и мы стали теснее общаться по работе. – Он вызывающе взглянул на меня. – Разве ты можешь осуждать меня? Моя жена была безумна. Иногда безумие переходило в агрессию. А рядом была прекрасная умная женщина, психически здоровая, которая при этом жаждала меня заполучить. И которая могла невероятно помочь мне со сделкой. – Он покачал головой. – Глупый риск, мы оба это знали. Но он лишь придавал адреналина.

– Но в первый раз ты спал с ней именно здесь, так? После того, как вы познакомились на конференции по биткойнам и она приехала взглянуть на Модильяни.

– Да.

– Беатрис об этом узнала?

Он отвернулся. Нервно выдохнул сигаретный дым.

– Я не уверен. Возможно, она видела меня с Лилианой в коттедже. Я думал, мы там в безопасности – туда никто никогда не ходил.

Меня накрыло абсурдным чувством предательства. Это же мой коттедж… Тот, где мы с ним…

– Я не знал, что у Беатрис заначка в том люке с лестницей, – продолжил он. – Она, должно быть, пошла туда и увидела нас. Гектор нашел ее на служебной дороге, она кричала. Он привез ее обратно в Морскую комнату.

Я сделала глубокий вздох.

– И там что-то произошло. Между Беатрис и Лилианой.

– Да. – Его лицо исказила гримаса. – Мы с Лили вернулись в дом. Мне нужно было позвонить, а Лили воспользовалась моментом и отправилась осматривать дом. Потом я услышал ее крик. Сбежал вниз по лестнице… – Эван снова отвернулся. – Беатрис держала ее мертвой хваткой. Она стала… чем-то далеким от человека. Пьющей кровь тварью. Беатрис вонзила зубы Лили в шею, и та упала в обморок.

Та самая история, которую я уже составила из кусочков сама. Не до конца оттертое пятно крови на полу, уродливый шрам.

История, в которую мне так не хотелось верить.

Эван снова посмотрел на меня.

– Я оторвал ее от Лили, но тогда Беатрис набросилась на меня и попыталась вцепиться мне в горло зубами и ногтями. А ее зубы, господи… – Его заметно передернуло. – Они были в крови.

Меня от этих слов тоже бросило в дрожь.

– Она вырвалась и побежала в свою комнату. Заперлась там, но у Аннунциаты был ключ. Мы вошли, а она там резала Модильяни маникюрными ножницами. Мы будто застали убийцу в момент преступления. А я уже договорился на займ в десять миллионов долларов под залог этой картины! Я попытался вырвать у нее ножницы, но она вонзила их в меня и бросилась прочь из комнаты. Я погнался за ней, и это было ошибкой. Она прыгнула вниз с лестницы. – Эван снова мрачно улыбнулся. – Что было дальше, ты знаешь.

– Ты вызвал «скорую». А потом поместил ее в лечебницу.

– Да, в «Дубы».

Собаки завозились, что-то заметив снаружи, и я машинально посмотрела на двери, почти ожидая увидеть там Беатрис. Разъяренную призрачную фигуру.

– Прошлой осенью мы с Лилианой начали работать над этой сделкой. Я знал, что ее тянет ко мне, и я был увлечен ею. Беатрис это подозревала. Поразительно, как она порой улавливала некоторые вещи. А потом, вечером накануне того дня, когда она утонула… – Он замолчал.

– Что случилось?

– Она услышала, как я говорю по телефону с Лили. Это был личный разговор. И Беатрис подожгла книгу. Я побежал в библиотеку, а когда вернулся, она прижимала телефон к уху. Слушала голос Лилианы. Я забрал телефон, выключил. Пытался убедить ее, что это галлюцинация – просто один из ее голосов.

– Это жестоко, – с ужасом взглянув на него, прошептала я.

– Да. Наверное.

– И ты запер ее в спальне. С собаками на страже.

– Мне пришлось. Она была совершенно невменяемой. А вскоре после этого я заставил ее принять клозапин. На следующий день она выглядела нормальной, успокоившейся, так что я попытался проявить внимание – хотел отвезти ее на ужин в честь нашей годовщины. Мы так и не доехали.

– Ты любишь Лилиану? – помолчав, спросила я.

– Нет, – быстро ответил Эван. – И никогда не любил. Я знал, что если проиграю, она в тот же миг бросит меня.

Я уже дрожала.

– А на том вечере… ты спал с ней, когда я ушла?

– Нет. Но собирался.

В сердце будто нож вонзили.

– И что тебе помешало?

– Я понял, что люблю другую.

Я отвернулась, не веря его словам.

– Я понял это очень четко, когда ты ушла. Потом я извинился перед Лили, что не поехал с ней в отель, сказал, что нам надо сосредоточиться на сделке. Она не дура и все поняла. Но не захотела поднимать шума.

Мне нечего было сказать. Я не могла верить ни единому его слову.

– Джейн, она меня подставила. Беатрис. Она это все спланировала. И превосходно все подстроила.

– Что ты имеешь в виду?

– Это она подложила туда те «улики». Позвонила брату, сделав вид, будто в опасности. А потом утопилась, зная, что меня в этом обвинят. Идеальная месть.

– Не верю, что она была на такое способна, – покачала я головой.

– Еще как. Она была невероятно умна, а психоз сделал ее хитрее и коварнее. Они с братом раньше частенько придумывали схемы, как совершить преступление и выйти сухими из воды. Беатрис мне рассказывала. Как они крали украшения и лодки. Или как планировали убить какого-нибудь богатенького дурака и получить деньги. Она знала, как это делается. – Сделав еще затяжку, он потушил сигару. – Джейн, я совершал чудовищные поступки, я признаю. У меня есть огромные недостатки. Но я никогда сознательно не причинял вреда жене. Я бы спас ее, если б мог.

Неуловимая мелодия труб становилась то громче, то тише, вводя меня в состояние, близкое к трансу. Я не могла говорить.

Он подошел ближе.

– Сейчас я рассказал тебе полную правду. Пожалуйста, не оставляй меня. Я тебя умоляю.

Я подняла голову. Мое лицо сказало ему все без слов.

– Ты все-таки уйдешь, верно?

Какая это была душераздирающая мука. Будто я с мясом вырывала из себя все, о чем мечтала.

– Мне придется. Я не могу быть с тем, кому не доверяю.

– Я никогда больше тебе не солгу. Клянусь своей душой, Джейн. Пожалуйста, просто останься до решения суда. Возможно, оно будет положительным. Шанс есть всегда. И тогда я попрошу тебя остаться со мной навсегда.

Мне было просто невыносимо больно. Я не выдержу жизни без него, серой и унылой. Но он лгал не только мне, но и Беатрис. Мошенничал в бизнесе. И так или иначе довел Беатрис до самоубийства.

Даже если б я могла простить это… если б могла жить с этим знанием… все равно оставалось одно чудовищное сомнение.

Действительно ли он пытался спасти ее?

Или ухватился за эту возможность освободиться и держал ее под водой, пока жизнь не покинула ее тело? Или сумел убить ее другим способом?

– Я не могу остаться, – прошептала я.

– Тогда, пожалуйста, останься хотя бы на эту ночь. Я тебя не трону, обещаю – только хочу в последний раз почувствовать тебя рядом с собой. Слышать твое дыхание рядом.

Глаза застилали слезы.

– Нет. Я не могу. Прости.

Эван резко отвернулся, пытаясь совладать с эмоциями, а когда повернулся, на губах его было что-то похожее на улыбку.

– В таком случае позволь попросить тебя о еще меньшем одолжении. Поужинай сегодня со мной. Здесь, сейчас. Позволь приготовить тебе ужин.

У меня вырвался изумленный смешок.

– Ты умеешь готовить?

– До Отиса Фэрфакса мне далеко, но приличный стейк я вполне способен пожарить. – С неожиданным энтузиазмом он схватил бутылку шампанского и протянул мне вторую руку. – Пожалуйста, моя дражайшая Джейн. Согласишься ли ты стать моей гостьей сегодня вечером?

Я знала, что не стоит соглашаться, но уступила. Я взяла его за руку, сразу почувствовав ту покалывающую вспышку, когда его пальцы сомкнулись вокруг моих. Подняв на него почти умоляющий взгляд, я поняла, что не могу удержаться. Я все еще безумно любила его.

Он притянул меня к себе, и я прислонилась к нему, позволив себе растаять в этих объятиях.

Последний раз.

Глава тридцать первая

Он не готовил ужин. Вместо этого он подхватил меня на руки и отнес наверх, к себе в комнату, где мы, поспешно срывая с себя одежду, наслаждались друг другом, сначала лихорадочно быстро, а потом нежно и медленно.

Спустившись после этого вниз, мы поужинали холодными остатками того, что нашли в холодильнике, и вернулись обратно.

Проснулась я рано, пока Эван еще спал, и, стараясь не разбудить его, осторожно выскользнула из-под одеяла. Быстро одевшись, я вернулась к себе в коттедж, где механически совершила все утренние действия: контрастный душ, кофе из помятой кофемашины, завтрак на ступенях снаружи с пшенично-клюквенным тостом и ванильным йогуртом. Каждое действие такое знакомое – и последнее. Все в последний раз.

Эван позвонил вскоре после моего ухода.

– Ты ушла не попрощавшись.

– Далеко не ушла.

– Достаточно далеко.

Мы оба замолчали, не в силах говорить из-за переполнявших эмоций.

– Малик скоро приедет, – наконец произнес он. – Проведем все утро в офисе, а потом он отвезет меня к своим партнерам в Монетерей, к Айзеку Дендри.

– Я думала, тебе запрещено покидать дом.

– Эти кандалы все же позволяют встречаться с адвокатами.

– Ясно, – только и ответила я.

Снова помолчав, он добавил:

– Результаты ДНК-тестов могут прийти уже сегодня.

– Ясно, – глупо повторила я. – И что потом?

– Зависит от результатов. Если они будут не в мою пользу, выдвинут новое обвинение. В этот раз я договорился о сделке: никакого цирка с арестом, я сам приеду и сдамся.

– Возможно, результаты окажутся хорошими.

– Я всегда буду любить тебя, – после паузы сказал он и повесил трубку.

Меня накрыла волна тоски. Увижу ли я его еще когда-нибудь? Мысль о том, что не увижу, была подобна смерти.

Звякнул телефон: пришло сообщение от Софии – селфи с бабушкой и дядей Томми. Я улыбнулась. Они казались разумными добрыми людьми.

Чуть позже пришло сообщение от Отиса: «Я еще в Беркли. Собеседование на су-шефа в гастропабе (зеленый смайлик). Вернусь к 4».

Я начала собирать вещи, двигаясь так же машинально, как и до этого. Распахнула стеклянные двери, и свежий морской бриз окутал меня, шелестя листвой внизу. Мне вспомнилось ощущение чьего-то присутствия, тот белый силуэт в старом зеркале, призрачная фигура у дверей.

На ветке сосны по-прежнему висел серебряный медальон, который Аннунциата повесила, чтобы защитить меня от духов.

Она верила в призраков. В призрак Беатрис. Она видела его – «фантазма» в лесу за башней Джаспера Маллоя, и оставила призраку стакан газировки.

Должно быть, она видела его и в ту ночь, когда бродила по лесу, не сумев попасть в дом, – неожиданно осознала я. Она видела, как призрак бродил вокруг моего коттеджа, и поэтому повесила на дерево медальон.

Аннунциата верила в призраков, а я – нет.

Теперь я не сомневалась, что видела вполне настоящую и живую Беатрис Рочестер. Но как это возможно? Как она сумела выжить – и прожить все это время на улице, в лесу? Невероятно.

Но может, и не все время. Эван оставался в Сан-Франциско почти до мая, и Беатрис могла поселиться в особняке – воровать продукты из кладовой и вещи из комнаты Софии.

Ладно. Но после возвращения Эвана куда она могла отправиться? Скорее всего, в башню.

Я начала рыться в бардаке на столе, перекладывая ежедневники, листы с упражнениями, сломавшийся месяц назад фитнес-браслет, и наконец нашла старый чертеж Торн Блаффса, который успела вытащить из полуразрушенной башни. Очистив место на столе, я расправила хрупкую бумагу, коричневым снегом осыпающуюся по краям, и принялась внимательно разглядывать план в поисках чего-то, что могла пропустить раньше. Ничего не было. Ни тайных укрытий, ни ходов – только спиральная лестница, которая так и не была достроена.

Если б Беатрис в самом деле пряталась где-то там, Гектор и остальные заметили бы, когда вывозили вещи. К тому же призрака Аннунциата видела снаружи, в лесу.

Мне вспомнился тот вечер, когда я поехала в башню во второй раз, – в стекло «Лэнд-Крузера» бросили камень, а потом раздался загадочный вопль. И крик, и камень прилетели со стороны леса за башней.

Я еще внимательнее всмотрелась в план, но эта часть была практически полностью покрыта плесенью. Я продвигалась миллиметр за миллиметром, пока наконец… Пульс участился. Под черными точками что-то было! Вроде спираль, такой же символ, как у моего коттеджа, – похожий на ведьминский знак.

Так, Джаспер Маллой предусмотрел вторую тайную лестницу, ведущую в уединенную бухту. Второй тайный ход.

Что, если он его построил, а никто об этом не знал?

Что, если мне удастся его найти? И не только его?

Может, что-то, доказывающее невиновность Эвана? Или, наоборот, нечто чудовищное, подтверждающее его вину.

Желудок сжался.

Чушь. Скорее всего, я вообще ничего не найду, и все же я чувствовала себя обязанной пойти и проверить, даже если это приведет к худшему, и прямо сейчас, пока решимость меня не покинула.

Придется идти пешком – все ключи от машин забрала полиция, но при свете дня вряд ли это будет сложно, во всяком случае, сойти с дороги и упасть с обрыва уже мне не грозило.

Сделав несколько фотографий той части плана, где я разглядела ведьмин знак, и быстро натянув рубашку с длинным рукавом, я повязала на пояс хлопковый свитер, надела бейсболку любимой команды «Метц», синюю с оранжевым логотипом, и, пока не передумала, отправилась в путь по разбитой дороге.

Солнце сияло в безоблачном небе, высокие волны вздымались и разбивались о берег, неся с собой всю мощь океана от самого Китая. Мне не хотелось ни о чем думать, только быстрее дойти до цели.

За спиной раздались шаги, и меня нагнал Пилот. Мое тотемное животное. Как же я была рада его видеть!

Из-за жары я шла медленнее обычного и добралась до башни только через сорок минут – точнее, до той горы камней, что от нее осталась. Обойдя башню, я направилась к густым зарослям за ней и остановилась. Выудив из кармана телефон и увеличив фото, я попыталась оценить, где располагался знак относительного того места, где я стояла.

Примерно в тридцати метрах по диагонали, в кустах. Я всмотрелась в чащу из ежевики и терновника, не внушающую доверия. Как кто-то вообще мог пробраться туда? Разве что по пожарной тропе, подумалось мне, – в точности как за моим коттеджем. Эван говорил, что они проходят по всему поместью.

Я медленно двинулась вдоль границы леса, вглядываясь в землю в поисках признаков тропы, разглядывая заросли можжевельника, ежевики и доисторического на вид папоротника. Пилот неожиданно залаял, а потом умчался обратно по дороге, гонясь за бабочкой, или кроликом, или просто за тенью пролетающего мимо ястреба.

– Пилот! – крикнула я, но его уже и след простыл.

Вот тебе и тотемное животное. Меня накрыло одиночество. В голове эхом отдавались последние слова Эвана: «Я всегда буду любить тебя». Звучало как прощание. Признание, что мы можем больше никогда не увидеться.

Не думай, велела я себе. Просто иди.

Солнце уже обжигало, и я вытерла лоб бейсболкой, продолжая двигаться вдоль границы леса. Еще несколько минут спустя я развязала рукава свитера и повесила его на куст. Дальше, дальше, еще несколько шагов…

Вот оно! Кусок рассыпающегося асфальта, едва виднеющийся под листвой. Начало пожарной тропы, ведущей дальше в кусты.

Я осторожно двинулась через заросли по едва различимому серому раскрошившемуся асфальту, старательно избегая колючих веток. Сосны и несколько секвой почти не отбрасывали тени, а солнце все так же нещадно пекло. Пот стекал по лбу, и я постоянно промокала его кепкой.

Что-то хрустнуло в кустах неподалеку, и я остановилась, прислушиваясь.

Это просто ветер.

Я пошла дальше. А потом замерла, не веря своим глазам: в нескольких метрах впереди на солнце поблескивал металл. Подобравшись ближе, уже не обращая внимания на цепляющиеся ветки, я с замиранием сердца увидела его. Точно такой же люк, как и за коттеджем.

Скрытый опавшими листьями и ветками, он явно простоял закрытым какое-то время – может, неделю, а может, и месяц, сложно было сказать. Нагнувшись, с колотящимся сердцем я очистила крышку люка. В голове промелькнул с десяток бредовых сценариев: Беатрис, живая, сидит внизу, прикованная к нижней ступени. Или там лежит ее полуразложившееся тело, а обрывки голубого вечернего платья еще цепляются за остатки плоти.

Прекрати, велела себе я. Возможно, это просто обвалившийся проход, как и тот, что я уже видела.

Ухватившись за ржавое кольцо, я потянула люк на себя, и, к моему изумлению, крышка поддалась легко. Открыв ее нараспашку, я присела у края и с опаской заглянула в темноту.

Вниз вела проржавевшая винтовая лестница, и никаких признаков обвала не было. Из люка доносился запах моря и шум прибоя.

Борясь с неожиданно накатившим головокружением, я чуть отодвинулась, пережидая приступ, а потом вновь посмотрела в люк.

До дна было едва ли больше шести метров. Ухватившись за металлические перила, я встряхнула их на проверку. Лестница затряслась, но и она, и перила выдержали – по-видимому, были припаяны к каркасу.

Развернувшись, я опустила ногу, нащупывая первую ступеньку, и, цепляясь за хлипкие перила, принялась спускаться. Шаг, еще шаг, одна ступенька за другой. Каркас дрожал и качался, неприятно пахло водорослями или чем-то еще, и у меня снова закружилась голова. Не отрывая взгляд, от идущего снизу света, я сосредоточилась на том, что стала считать ступени. Пятьдесят три, пятьдесят четыре… пока наконец не ступила на ровную поверхность.

Чудом сохранившаяся дверь с дырой вместо ручки поддалась в ответ на толчок, и я вышла на плоский уступ над довольно крутым каменистым склоном.

Уступ находился прямо над той жутковатой бухтой под башней. Там, где мигал огонек светлячка и скользила в его свете белесая фигура.

Волны брызгами взрывались, разбиваясь о камни, выступающие из узкой полосы берега. Белая пена бурлила между ними, наполняя воздух водяной пылью, и с шорохом отступала обратно в океан, волоча за собой гальку, песок и осколки ракушек.

Я вгляделась в воду, в эти бурные потоки, длинные белые языки, яростно набрасывающиеся на берег. Пляж выглядел совершенно необитаемым и пустым и представлял собой узкую полоску мокрого песка. Ничего живого тут не было, только черно-зеленые раковины моллюсков цеплялись за камни да сухая трава с ледянником кое-как росли по краю утеса. Даже чайки над водой не кружились. А во время прилива не оставалось даже этой полоски песка.

Никто бы не выжил так долго в этой пустыне.

Никто, кроме призрака.

А потом я кое-что заметила. Прямо под склоном трава и земля были слегка примяты – или мне так показалось. Может, это тропа? Но куда? Там некуда было идти.

Бочком спустившись по осколкам камней, тщательно выверяя каждый шаг и нащупывая почву кроссовками, я тем не менее несколько раз поскользнулась, едва сумев удержать равновесие. Наконец оказавшись на песке, у той тропы, которая, судя по всему, тянулась вдоль бухты, я пошла по ней, гадая, куда же она приведет.

Ветер бил в лицо, и я сняла бейсболку, чтобы ее не унесло. Одежда уже вся промокла от брызг. Безумие, говорила я себе. Тропа в никуда.

Метров через десять или больше она оборвалась у огромного валуна, дальней границы бухты. Это была не тропа, а просто следы от ветра и воды.

Вдруг порыв ветра вырвал у меня кепку, я потянулась схватить ее, но было слишком поздно: она уже взлетела ввысь, прямо над валуном, зацепилась на мгновение за край, но сорвалась и, точно синяя птица, перелетела на другую сторону.

Но, наблюдая за ее полетом, я заметила кое-что еще.

Между утесом и основанием валуна у самой воды виднелся проем – расщелина, в которую едва мог протиснуться человек.

Меня охватило сильное волнение. Может, тропа, если это все-таки тропа, вела туда?

Забравшись по каменной насыпи к валуну, туда, где можно было заглянуть в расщелину, я увидела, что проход действительно был и туда можно пролезть.

Я неуклюже наполовину проползла, наполовину подтянулась и забралась в проход: шириной метра три, высотой практически с мой рост. В конце, не так далеко, виднелся свет.

Осторожно продвигаясь вперед, я каждый раз с опаской замирала, когда океан с грохотом обрушивался на скалу, принося запах соли и водорослей.

Сейчас был прилив или отлив? Прилив, подумалось мне, хотя я не могла сказать наверняка, но рисковать, оставаясь тут слишком долго, было нельзя. Я считала шаги: пятый, теперь шестой – и неожиданно поняла, что поднимаюсь, а еще через несколько шагов проход расширился, образовывая естественную пещеру справа от меня. В верхней части была неровная дыра, в которую ярко светило солнце. Большая часть пола тоже отсутствовала: прямо внизу бурлили волны.

В дальней части виднелся относительно плоский и широкий уступ; в ослепляющем свете солнца казалось, что там навалены горы камней и песка. Осторожно ступая, я обошла провал в полу, добравшись до уступа, и ахнула.

Горы оказались не песком и камнями. Это были сваленные в кучу грязные тряпки, одежда, одеяла и полотенца, разорванные на части простыни. Среди них можно было различить бутылки, целые и разбитые, банки и разорванные коробки, раковины моллюсков и обглоданные подчистую кости.

Сверху кучи, образуя примитивное укрытие, лежал обернутый в грязное покрывало кусок просоленной, выброшенной на берег коряги.

Она была здесь! По крайней мере, какое-то время. Но теперь ее тут нет: ни свежей еды, ни воды не видно, коробки и бутылки пустые.

А без воды она тем более бы не смогла тут выжить. Вытащив телефон, я собиралась сфотографировать находку, но тут пикнуло сообщение, поймав случайно появившийся сигнал, и я, подпрыгнув от неожиданности, выронила его прямо в зияющую бездну моря.

За спиной раздался звук, и я снова подпрыгнула. Что-то похожее на вздох донеслось из дальнего, самого темного угла пещеры.

Но это был не человеческий вздох. С таким звуком воздух покидает мертвое тело.

Волоски на руках и шее встали дыбом.

А потом раздался голос. Голос, который никак не мог исходить от живого существа. Почти неслышный за грохотом прибоя.

– Зачем ты здесь? – кажется, спросил голос.

Дрожа, почти не в силах вздохнуть, я обернулась к своему настоящему призраку.

Беатрис

Бухта Маллоя, август 2022 года

Полдень

Губы мои сделаны из песка, зубы превратились в жемчужины. Кажется, иногда они выпадают изо рта, точно леденцы из банки. Как лимонные леденцы – любимые сладости Рикки.

Волосы причиняют боль: они врастают обратно в голову, и я тяну за них, пытаясь помешать им врасти в мой мозг.

Глаза горят, вокруг все черное и красное, точно в них насыпали угольной крошки.

Но сквозь уголь я вижу девчонку.

Как она попала сюда? Как пробралась в часовню?

– Зачем ты здесь? – спрашиваю я.

Она смотрит на мою руку. В ней что-то есть. Кусок стекла, которым можно резать.

Я поднимаю его выше и направляю на девчонку. Она пятится от меня.

Убей ее, – шепчут хором голоса в голове. – Убей ее, убей девчонку. Заставь ее заплатить.

Я делаю шаг к ней, наставив осколок стекла.

Это не она, – шепчет Мария Магдалина.

– Лили, – произношу я.

Сквозь красные угли в глазах я вижу, что девчонка напугана. И слышу, как она что-то говорит.

– Я не Лили, Беатрис, – произносит она. – Меня зовут Джейн.

Это другая, – говорит Мария. – Это не Лили.

Но я не вижу. Все в огне.

Я делаю шаг, еще шаг, пока наконец не смотрю на нее сквозь пылающие угли. Волосы у нее темные, как уже прогоревшие угли. Как зола.

– Почему она в часовне? – спрашиваю я Марию.

– Я искала тебя, Беатрис, – отвечает девчонка. – Все тебя ищут. И Эван ищет.

Это заговор, – шепчут голоса. – Уловка. Заговор, уловка. Убей ее. Убей девчонку.

Взмахнув рукой, я режу ей руку.

Девчонка с пепельными волосами кричит. Я взмахиваю стеклом снова, и со лба ее струится кровь, которую я вижу даже сквозь угли в глазах.

Она падает на кучу моих драгоценных вещей.

Убей, убей девчонку.

Девчонка снова подает голос.

– Бити Джун, – говорит она, и я останавливаюсь, глядя на нее сквозь пламя. Она знает мое имя.

Я не понимаю.

В голове звучит голос Рикки:

– Ты что, совсем свихнулась, Би Джи?

Я чувствую, как в груди поднимается крик, но мне слишком больно, легкие тоже горят, и крик не может вырваться.

– Бити Джун, – повторяет девчонка. – Мария Магдалина отправила меня к тебе.

Она складывает руки в молитве. На ее руках алеет кровь. На руках, сложенных и указывающих вверх.

– Мария хочет, чтобы я помогла тебе, Бити Джун.

Заговор, заговор, заговор. Убей девчонку.

– Заткнись! – велит Мария голосам, но это слово вырывается из того, что некогда было моими губами. Девчонка с пепельными волосами ахает.

В красных углях, заполняющих глаза, ползают мухи. Они извиваются и поедают мои глаза. Я выпускаю осколок стекла и смахиваю их, но вместо пальцев у меня прутья, острые прутья, которые лишь царапают кожу и причиняют еще больше боли.

Девчонка медленно, очень медленно поднимается на ноги.

– У тебя воспалились глаза, Бити Джун. Позволь мне тебе помочь.

Мухи. Но я не могу ничего сказать. Все слова исчезли.

Она медленно подбирается ко мне, шаг за шагом. И я вижу ее сквозь огонь, сквозь угли. Угли ее волос.

– Позволь мне помочь тебе, Бити Джун. – Она снимает рубашку и подносит ее к моим глазам. Ткань мягкая. – Расскажи, как ты попала сюда, Бити Джун.

– Мария отправила волны, – удается произнести мне.

Он шел избавиться от тебя, Беатрис, – шипит Мария. – Ты видела его. Я отправила волны, и они принесли тебя ко мне.

Теперь я помню. Я ждала своего тюремщика. Он шел ко мне на помощь. Но ледяные волны утянули меня в море, связали ноги платьем, а волосы превратили в водоросли. Но в этот раз я сделала так, как говорил Рикки. Я позволила стремнине подхватить меня, а когда она перестала пытаться поглотить мое тело, я изо всех сил дернулась в сторону. Порвав платье, я поплыла и поплыла изо всех сил, молотя руками и ногами по воде, сильнее, чем когда-либо раньше.

– Я переплыла стремнину, – продолжают произносить губы. – Я быстрее всех. Мария принесла меня сюда, в часовню.

– О чем ты говоришь, Бити Джун? – Девчонка с пепельными волосами вытирает угли из моих глаз. – Я тебя не понимаю.

Я хочу сказать еще, но слова отказываются выходить, голоса стирают их.

– Тебе срочно нужна помощь, Бити Джун. Позволь мне помочь тебе. Надо идти, пока не начался прилив.

В голове слышится смех Марии.

Она не сможет выбраться. Дверь часовни заперта.

Вода хлещет из провала в полу, заливая часовню. Девчонка оборачивается и видит волны.

– Нужно идти прямо сейчас, – говорит она. – Возьми меня за руку.

Вода поднимается выше, чем прежде. Я отступаю от нее, отхожу к дальней стене часовни и сажусь на гору своих сокровищ. Сквозь красные крутящиеся угли в глазах я наблюдаю за ней.

– Дверь часовни заперта, – повторяю я слова Марии. – Мы не можем уйти. Нам придется остаться.

Девчонка оборачивается и тоже видит это. Дверь заперта.

Ей придется остаться здесь со мной навсегда.

Глава тридцать вторая

– Дверь часовни заперта.

Меня охватил страх. Что она имеет в виду?

Обернувшись, я увидела, что проход уже затоплен. Прилив. Уровень воды поднялся, и останавливаться не собирался. Нельзя поддаваться панике, нельзя. Нужно сохранять спокойствие и мыслить разумно.

Волна яростно обрушилась на утес, и из пола вырвался фонтан, окатив меня ледяной водой. Я отступила дальше по уступу и села на одну из кип вещей, держась подальше от Беатрис, но не выпуская ее из виду. Как и она не выпускала из виду меня.

Она встала у дальней стены, высокая, с диким взглядом и в лохмотьях, но каким-то образом величественная даже в таком виде. Она все еще была сильна. А покрасневшие глаза будто горели от какого-то внеземного знания. Чего-то за гранью человеческого понимания.

Я подумала о голосах, нашептывающих ей что-то.

Что они ей говорили?

Она порезала мне лоб и руку, и из обоих порезов сочилась кровь. Она могла решить снова напасть на меня. Роясь в хламе вокруг, я пыталась найти что-то, чем защититься, и нащупала какой-то металлический предмет. Зажигалка. Тот светлячок, мерцавший в бухте. Но эта больше не могла выдавать ни искры.

Поискав еще, я наконец нашла разбитую бутылку и пристроила ее рядом.

Рана на голове начала немилосердно болеть. Я сняла рубашку, чтобы помочь Беатрис, а теперь ею же плотно перевязала голову, пытаясь остановить кровь. В голове мелькнула картинка: Рик Мак-Адамс, который точно так же прижимал к голове полотенце во время нашей поездки в больницу. Не Эван напал на него той ночью. А Беатрис.

Она бродила по поместью и использовала зажигалку в качестве фонарика.

Мысли крутились в голове как сумасшедшие. Эван не убивал Беатрис. Он был невиновен. Может, она пыталась доплыть до скалы, но поток подхватил ее и принес сюда.

Или, возможно, Эван все же пытался убить ее и решил, что в таком течении Беатрис не выживет. Подумал, что освободился от нее раз и навсегда.

Мне было больно. И, возможно, страшнее, чем я думала. Но сейчас надо было сосредоточиться на том, как выжить.

Я снова порылась в груде мусора и вытащила грязное одеяло в форме русалочьего хвоста – подарок мамы, который так искала София.

Остальные вещи, вероятно, принадлежали кому-то другому – носки, верх купальника, темная футболка, вероятно Эвана. Я была права, Беатрис действительно пряталась в доме, пока они все жили в Сан-Франциско, и перетаскала все эти вещи сюда, в пещеру.

Я нашла и кое-что еще: старый железный ключ от моего коттеджа. Тот, который Отис, по его словам, оставил для меня на тумбочке и который я не нашла. Меня пробрала дрожь. Она могла пробраться в коттедж когда угодно.

Но я больше не могла об этом думать. Волны непрерывно бились о скалу за спиной, и каждый раз из пропасти в полу фонтаном взвивались брызги. Поток воды из прохода в скале бурлил и пенился, заливая уступ, поднимаясь все выше, и я вздрогнула. Как высоко может подняться вода?

Я поспешно отшатнулась, отходя по уступу как можно дальше. Беатрис уже не стояла, она скорчилась у стены и говорила сама с собой. Губы у нее почти не двигались, будто слова исходили от некой сущности, живущей внутри нее.

Спустя какое-то время я начала различать, что именно она говорит.

– Мой тюремщик отвез меня в подземелье. С деревьями как зеленые зонтики. Это заговор. Но меня не обмануть. Остров Барбадос. Он двигался как большой кот, все девушки трепетали. Он отвез меня в часовню, и мы прошли под морем. Он спас меня.

Солнечный луч неожиданно упал на нее из отверстия в потолке, окутывая ее золотом. На один миг я увидела ее такой, какой представляла: золотая девочка на подиуме. Совсем юная Бити Джун с ангельским личиком.

Но солнечный луч исчез, и она снова превратилась в одичавшую женщину с дергающимися губами.

– Девчонка Лили спустилась из своей рамы на портрете. Она хотела заменить меня.

Беатрис начала кашлять, тяжело и сильно, словно сотрясаясь изнутри. Несмотря на внушительный вид, она была нездорова, и меня охватило чувство жалости. Я подошла немного ближе, и глаза ее тотчас яростно сверкнули.

Она не в своем уме, напомнила я себе. Она точно вампир зубами вцепилась в шею другой женщины и только что порезала меня осколком стекла.

Как любое другое загнанное животное, она могла неожиданно найти в себе силы и броситься в атаку.

Я снова замерла.

– Часовня под морем, там святые висели вверх ногами. Рикки отправлял мне лекарство, и он же столкнул меня с лодки.

Подобно грому прибой обрушился на скалу, вода яростно вспенилась в проеме, остановившись всего в нескольких сантиметрах от того места, где мы сидели. Я отпрянула, стараясь отползти как можно дальше.

Беатрис замолчала. Она как-то осела, будто уже не могла держаться ровно.

Возможно, она умирает. Мысль наполнила меня неописуемым ужасом. Я должна ей помочь. И снова я подвинулась ближе.

– Бити Джун, – мягко повторила я ее имя. – Бити Джун.

Она снова раскашлялась, содрогаясь всем телом. Я поискала в горе вещей что-то, чем ее можно было бы накрыть. Рука горела в месте пореза, но я продолжала искать, пока не нашла изорванную рубашку с длинным рукавом и нечто когда-то бывшее пледом. Я набросила все это на нее и села рядом, готовая в любой момент отскочить, если она станет угрожать.

Но Беатрис не шевельнулась, продолжая бормотать себе под нос.

Волны бились о камни все сильнее, и вода прибывала все быстрее. Ледяная, пенящаяся, она крутилась вокруг, залив наши места и нас самих. Несмотря на холод, в горле пересохло.

Разбитые бутылки. Пустые банки из-под газировки.

Когда она в последний раз пила? После того как снесли башню, примерно месяц назад, у нее не было другого укрытия от дождя, туманов и пронизывающего ветра, кроме этого.

Голос ее становился все слабее и тоньше.

– Мой тюремщик подкладывает мне яд. Заговоры. Ведьмы.

А потом она перестала говорить совсем и просто сидела молча. Только дыхание нарушало тишину, каждый выдох как вздох.

Я потеряла счет времени. Свет из отверстия наверху стал цветом старого золота, а косые лучи расцвечивали противоположную стену. Потом вода наконец перестала прибывать, и я вздохнула с облегчением. Прилив отступал. Шум и грохот снаружи понемногу стихали.

Меня всю трясло от холода, но я поднялась на ноги, сняла рубашку с головы и надела ее.

– Нам пора уходить, Бити Джун, – позвала я.

В ответ на меня уставились два красных глаза, и я протянула руку:

– Идем со мной, Бити Джун.

Но она не двинулась с места и не сводила с меня глаз.

– Ладно. – Я медленно отступила. – Я пойду за помощью. Но я вернусь за тобой, обещаю.

Она только наблюдала за мной и не шевелилась. Сойдя с уступа, я побрела по колено в воде к проходу, еще подтопленному, но уже довольно безопасному. Вымокшая насквозь одежда казалась тяжелой как свинец, но я упорно шлепала по воде дальше, пока не выбралась из расщелины на камни, где под склоном раньше был пляж.

Теперь от него не осталось и следа. Стоя на ветру, я глубоко вздохнула, будто пробудившись от кошмара. Точно во сне, где-то пролаял морской лев.

Но нет, не морской лев. Собака.

Одна из овчарок.

Подняв голову, я увидела на краю утеса Минни, смотревшую на меня и заливавшуюся лаем.

А потом услышала, как Эван зовет меня по имени, но не с края утеса, а откуда-то из бухты, и изо всех сил прокричала в ответ:

– Я здесь! – И начала карабкаться по склону на звук его голоса, поскальзываясь, падая, чувствуя, как мокрые камни катятся вниз. Но я уже видела, как он проворно, несмотря на браслет, спускается ко мне вместе с Микки, и расплакалась от счастья.

Через несколько мгновений он уже оказался рядом и сгреб меня в объятия. Меня всю трясло, и он сжал меня крепче.

– Ты меня до смерти перепугала. Гектор нашел твой свитер в кустах наверху, а тебя самой и след простыл. Где ты была?

– В той скале, – с трудом смогла выдавить я. – Там проход… она там… она жива, и она там, но она больна и, может, умирает.

Эван посмотрел на меня сверху вниз.

– Господи, да у тебя кровь. Пойдем, тебя надо отвести наверх.

– Нет! Нам нужно туда спуститься! Беатрис – Эван, она там, в этой пещере. Она все еще жива, но ей срочно нужна помощь!

Он непонимающе уставился на меня.

В отдалении раздался голос, говорящий в громкоговоритель.

– Что это?

– Полиция. Я велел Гектору срезать браслет, он слишком шумел.

– Они снова тебя арестуют.

– И что? Ты пропала, я с ума сходил. Я отнесу тебя обратно – ты не в состоянии идти.

– Нет, я в порядке! – настаивала я. – Послушай меня!

Тут Микки разразился лаем и помчался к гроту, из которого я выбралась; сверху, с утеса, ему вторила Минни. Подняв голову, я увидела рядом с ней Отиса с телефоном в руке, но он смотрел не на пса. Он в изумлении смотрел на скалу.

– Господь всемогущий, – выдохнул Эван, и тогда я тоже повернулась.

Беатрис стояла на вершине, ее фигура темнела на фоне закатного неба. Остатки одежды хлопали на ветру подобно странным крыльям, а длинные спутанные волосы извивались змеями.

– Беатрис! – закричал Эван.

Она посмотрела на него. И сделала шаг к краю.

– Беат, не двигайся! Я тебя сейчас сниму! – Эван уже шагнул вперед, как вдруг Беатрис закричала во всю силу истерзанных легких. Тот неземной вопль, который эхом отразился от этой бухты несколько месяцев назад и так перепугал меня.

А потом я услышала собственный крик, когда она сделала еще шаг – осознанный шаг в пропасть, и продолжала кричать, видя, как белая фигура падает в смертельную пучину.

– Беатрис! – заорал Эван. Развернувшись, он бросился по камням к воде.

– Нет! – крикнула я ему вслед. – Ты ее не спасешь! Ее уже нет, ты погибнешь!

Но он не останавливался, уже врезавшись в бурлящий прибой, скидывая ботинки. Подступила большая волна, накрывая прибрежные камни, он нырнул в нее и исчез из виду.

У меня остановилось сердце. Я видела, как Беатрис утягивает водоворот у подножия утеса, слышала, как шумит отступающее море, как лают собаки. Вдалеке по-прежнему раздавался звук громкоговорителя.

Сумасшедшее облегчение накрыло меня, когда я увидела голову Эвана, вынырнувшую на поверхность и тут же исчезнувшую в очередной волне. Я уже начала лихорадочно искать, как спуститься, но кто-то удержал меня.

Гектор.

– Оставайтесь здесь, – велел он.

Вырвавшись из его рук, я практически скатилась к берегу, и морской вал сбил меня с ног и закрутил. Я запаниковала, чувствуя, как море тянет меня за собой, вместе с отступающим приливом, но Гектор снова оказался рядом. Я уцепилась за протянутые руки, и он выдернул меня из воды.

– Вы не поможете! – прокричал он.

Теперь рядом оказались Аннунциата и Минни. Гектор пошел обратно к воде. Еще волна – и сердце вздрогнуло, так как она принесла с собой Эвана, который одной рукой держал Беатрис.

Море выбросило их обоих на камни, и Гектор сумел схватить Беатрис, освобождая Эвана от его ноши.

Гектор поднял и вытащил ее на камни, а потом передал Аннунциате, которая потащила тело женщины вверх по склону.

Эван начал выбираться на берег, и теперь уже ничто не могло меня остановить. Сбежав к воде, я бросилась к нему, пытаясь помочь, протягивая руки. Но он смог ухватиться за меня лишь одной рукой, вторая же безвольно болталась вдоль туловища. Идти он мог, лишь подволакивая неестественно подвернутую ногу.

Гектор подхватил Эвана под вторую руку, и с нашей помощью он смог выбраться на берег и немного подняться по склону, куда уже не доставали самые сильные волны. Там он рухнул, тяжело дыша. Лицо у него было все в крови и синяках, а левая нога подогнулась, точно сломанная.

Я опустилась перед ним на колени.

– Она жива? – спросил он.

Я взглянула в ту сторону, где Аннунциата уложила Беатрис и теперь стояла над ней.

– Не знаю.

– Посмотри. Скажи мне. Я должен знать – я спас ее? Она жива?

Кое-как добравшись до Беатрис, я упала на камни рядом с ней. Солнце огненно-красным кругом садилось в море, и последние лучи окутали Беатрис будто бы божественным сиянием. Длинные распущенные волосы струились по широким плечам, а с лица пропало дикое выражение. Черты лица, хотя и пострадавшего в пучине, по-прежнему каким-то образом казались красивыми. Она напоминала уснувшую морскую богиню, лишь на миг прилегшую отдохнуть, но готовую немедленно пустить чары в ход.

Мягко стерев с ее губ песок и водоросли, я поднесла к ним ладонь, вопреки всему надеясь ощутить хотя бы намек на дыхание. Подняв взгляд на Аннунциату, я увидела, что она плачет, не сдерживая слез, и они свободно катятся по щекам.

У меня вырвался всхлип. Я повернулась к Эвану.

– Нет, – ответила я. – Ты не мог ее спасти. Твоя жена мертва.

Глава тридцать третья

Иногда мне снится, будто я снова в той морской пещере.

Эти сны обычно кошмары. Там я совсем одна. Вода заливается внутрь, поднимаясь все выше и выше, и мне никак не выбраться. Я даже не могу шевельнуться. Море вот-вот поглотит меня и утащит с собой навсегда.

Но иногда сон меняется, и я уже не одна. В пещере есть кто-то еще, я чувствую присутствие – и, не оборачиваясь, знаю, что это Беатрис. Солнечный свет окутывает ее сиянием, показывая ту самую золотую девочку, величественно идущую по подиуму, и я чувствую переполняющую меня радость.

Именно такой сон мне приснился сегодня ночью, и даже сейчас, утром, я еще в его власти. Утром, в день моей свадьбы.

Час назад я спустилась в Морскую комнату и какое-то время сидела в белом шезлонге, прежде принадлежавшем Беатрис в последний год ее жизни. Смотрела на бухту, которую она видела каждый день, и на скалу в форме сложенных в молитве рук. Ту, которую она называла Марией. С ее смерти прошло почти два года, но сон вновь оживил события того дня.

После ее смерти я не вернулась в Нью-Йорк, а решила остаться в Торн Блаффсе с Эваном, помогая и поддерживая его во время долгого и болезненного выздоровления. Несмотря на три операции, хирург не сумел спасти его левую ногу, ее пришлось ампутировать до колена и сделать протез. «Мы с Гермионой теперь пара», – шутил Эван. Доктор также ампутировал ему указательный и средний палец левой руки. Иногда мне кажется, что ему даже нравится такой пиратский образ. Но при всем этом у него оказались сильно повреждены нервные окончания, и этой рукой он почти не способен шевелить – потребовалось серьезно изменить конструкцию управления его самолетом и мотоциклом, чтобы он вновь смог ими пользоваться.

Его не судили ни за убийство, ни даже за попытку убийства.

Отис заснял, как Беатрис сама прыгнула в воду, а также то, как Эван героически бросился ее спасать, после чего всеобщее сочувствие и симпатия оказались на стороне Эвана, в особенности после того, как стало известно о его серьезных травмах. Окружной прокурор решил, что улики даже по менее серьезному обвинению были косвенными, и не стал выдвигать обвинения.

Рик Мак-Адамс пытался возбудить новое дело, утверждая, что Эван держал Беатрис в пещере в плену, и его марионеточное лицо крупным планом появлялось в каждой новостной программе, которая только соглашалась его пригласить.

– Монстр! Социопат! – кричал он, используя весь свой давно известный хит-парад обвинений, но не мог слепить ничего путного. И выставленный Эвану гражданский иск он тоже проиграл, но сомневаюсь, что он оставит свои попытки.

Эвану в самом деле пришлось продать множество своих активов, чтобы заплатить многочисленным кредиторам: викторианский особняк в Сан-Франциско ему уже не принадлежал, как и собственность на острове Барбадос. Один из двух самолетов, тот, что поменьше, «Бичкрафт», тоже пришлось продать год назад. Ему пришлось также оставить свой пост в совете директоров «Дженовэйшн Технолоджис» из-за нарушений этических норм и займа под залог поддельной картины, а также из-за подделывания подписи Беатрис.

– Это справедливо, – признал Эван. – Эти поступки я совершил с широко открытыми глазами, и мне некого винить, кроме себя, так что я принимаю последствия.

Мы не будем несметно богаты. Отнюдь. Но у нас определенно хватит средств, во всяком случае по моим меркам. Диллон Сароян нанял Эвана в качестве консультанта для «Дженовэйшн Технолоджис». Другие биотехнологические компании тоже начинают развиваться, а еще Эван не потерял свой любимый Торн Блаффс. Его офисы в Лос-Гатосе существенно уменьшились в площади, так что он по-прежнему работает в основном из гостевого дома.

Я слышу, как София с топотом спускается по лестнице, и поднимаю голову, как раз когда она врывается в комнату.

– Господи, Джейн! Ты даже не начала готовиться?

– Я собиралась с мыслями. Да мне нечего особо делать.

– Ты же невеста – у тебя куча дел! Я собрала тебе букет, в основном из белых цветов, поставила его пока в воду. Еще надо вплести цветы тебе в волосы, и мне тоже. Это полевые цветы, так что долго не продержатся.

– Еще минутку, и идем. Я позову тебя, когда выйду из ванной. Кстати, замечательно выглядишь.

Она слегка крутнулась на месте – ее способ принять комплимент, – и юбка нежно-розового платья чуть выше щиколоток, идеального наряда подружки невесты, легко взметнулась. За последние пару лет София расцвела. Даже она сама теперь видела, что стала не просто хорошенькой.

И она права, сейчас мне стоило сосредоточиться только на платье и цветах, а еще на прическе, так как церемония будет проходить на улице и без ветра не обойтись.

Но я посидела еще немного.

Когда Эван достаточно оправился и уже не нуждался в моем постоянном внимании, я нашла работу благодаря обширным знакомствам Эллы Махмед и поступила волонтером в специализированную школу Монтерея, ассистентом учителя. Это средняя школа, где дети, как когда-то сказал Отис, «в том самом возрасте». Ведут себя вызывающе. Именно здесь я могу принести больше пользы, я это чувствую. А осенью я собираюсь получить степень по преподаванию в Санта-Крузе.

Я отказалась от предложения Уэйда вернуться к сценариям, когда его сериалу дали зеленый свет.

– Ты уверена, что не хочешь вернуться? – спросил тогда он.

– Уверена. Мне понравилось учить Софию. Думаю, у меня к этому большие способности.

– У тебя прекрасные способности и к написанию сценариев для телешоу, – вздохнул он. – Тебе же нравилось работать над «Карлоттой», разве нет?

– Да, было весело. Как и работать с тобой. Но когда я начала учить Софию, я почувствовала нечто большее. Удовольствие от того, что помогла ей в очень сложный период ее жизни. И это было важнее, чем просто веселье или даже любовь к тому, что делаешь. Я почувствовала, что делаю что-то важное, удовлетворение – не могу объяснить.

– Кажется, ты только что объяснила. И с этим не поспоришь.

Но Кейко пыталась спорить. Она все еще относилась к Эвану с подозрением, хотя и согласилась, что он не убивал никаких жен, она ему не доверяла и считала, что мне нужно быть осторожной.

– Я уже видела таких типов: амбициозные, сумасбродные – игроки по натуре. Их ловят, когда они мухлюют, и им приходится за это расплачиваться. Тогда они говорят, что усвоили урок, но рано или поздно решают сыграть снова. И могут чуть-чуть нарушить правила. Тебе надо быть очень внимательной, Джени.

– Я очень внимательна, – заверила ее я.

Или я убеждала саму себя?

Все три члена семейства О’Конноров прибыли на свадьбу еще вчера. Сериал Уэйда вышел на телевидении в прошлом году и стал пусть и не супер, но все же хитом, так что его продлили на второй сезон, и я очень радовалась за друга. Бенни осенью предстояло поступление в первый класс, так что я продолжала баловать его, отправляя роботов и другие классные подарки. В качестве неофициальной крестной мамы я оставила это право за собой.

– Хей-хо, Джейн! – раздался голос Отиса по внутреннему телефону, и я сняла трубку.

– Привет.

– Мои ребята прибыли, как только все разложат, начнем готовить закуски. А снаружи уже начали собираться твои.

Уже? Я выглянула в окно, и сердце подпрыгнуло к горлу, когда на секунду мне показалось, что к мысу неспешно идет мама.

Конечно, это не мама, а тетя Джо. На ней такая же юбка в складку, какую часто носила мама. К ее восторгу, Эван полетел в Медфорд на своем оставшемся самолете и еще вчера привез ее сюда, совершенно очаровав, так что никаких опасений за меня у нее нет.

– Ладно, отлично, – ответила я Отису. – А бармены тоже здесь?

– Будут через минуту. Мне аж самому охота заняться, прямо как в старые добрые времена, а?

– Ага, – рассмеялась я.

На выходные Отис остановился в своей старой комнате, но он больше не жил в Торн Блаффсе, а заправлял фудкортом в кампусе «Дженовэйшн Технолоджис». Не совсем та работа, о которой он мечтал, но уже близко.

А теперь мне в самом деле пора было начать готовиться, и я встала. Церемония будет простой: София – единственная подружка невесты, а Гектор – шафер. Отис немного расстроился оттого, что ему не досталось никакой роли.

– Я мог бы быть посаженым отцом и передать невесту жениху, – предложил он.

– Никто меня никому не передает, – возразила я. – Я не какой-то питомец или картина.

– Ладно, тогда я могу быть братом невесты и отвести тебя к алтарю. Мы же семья!

Я рассмеялась.

– Точно. И да, мне бы этого хотелось.

Хотя никакого настоящего алтаря, конечно, не будет. Всего несколько ступеней до мыса – очень простая церемония. София изо всех сил уговаривала меня надеть платье с длинным белым шлейфом, который она могла бы нести, но я решительно отказалась. Но зато позволила ей выбрать мне что-то другое. В итоге она остановилась на элегантном шелковом платье цвета слоновой кости, облегающем и с довольно откровенным вырезом. Потому что, вы же знаете, он классно на мне смотрится.

Кроме семьи, гостей планировалось немногим больше десяти. Элла Махмед предложила в качестве свадебного подарка послать нам восстановленную вазу Грейсона Перри и от души рассмеялась при виде моего испуганного лица.

– Шучу! Я уже отправила тебе кое-что другое – и даже не из своей галереи. – Подарок прибыл вчера, старинная корейская чаша с тончайшей глазурью цвета морской волны. А ваза так и осталась на застекленной витрине в «МистикКлэй».

Поднявшись на второй этаж, я остановилась и быстро заглянула в бывшую спальню Беатрис. Ее комнаты полностью перестроили, и теперь их занимала София, которая ходила в школу в Кармеле. С лаем из комнаты выскочил Пилот. На шее у него красовался белый бант, и я задумалась, как долго он останется таким же белым, учитывая его любовь к беготне по кустам. Вряд ли бант вообще доживет до конца церемонии.

Я свернула в другую спальню – комнату, которая раньше принадлежала Эвану и которую мы теперь с ним делили. Из гардеробной доносился шум, и вскоре появился сам Эван. Протез, который ему поставили, – произведение искусства, надо очень внимательно приглядываться, чтобы различить его легкую хромоту. На нем был великолепный темно-синий костюм и галстук с деликатным цветочным узором.

– Ты мог не надевать галстук, – заметила я.

– Это день моей свадьбы. Конечно, не мог, – возразил он.

– Тогда можешь снять после церемонии.

– Так и сделаю, – усмехнулся он.

В голове мелькнуло воспоминание о том, как он когда-то снял галстук – черный галстук-бабочку. И как другая женщина дразнила его за это, шутливо соединяя воротник его рубашки. Я отмахнулась от этих мыслей.

– Выглядишь прекрасно, – похвалила я. – Но мы не должны видеть друг друга до свадьбы.

– Меня тут не было. – Наклонившись, он быстро коснулся моих губ и исчез.

Я не отпустила всех своих призраков. Они все еще со мной.

Призрак моего отца – я вижу, как он ставит две колыбельки для близнецов в детской комнате, украшенной львятами, тигрятами и другими зверьми. Вижу, как он выкручивает руль, несясь на огромной скорости по обледенелому шоссе.

Вижу маму, как она играет в театре – сияющая Джульетта с сильным акцентом уроженки Джерси. Ее выступление вызывает бурю аплодисментов, и потом она идет домой, где танцует так, словно ее никто не видит, совсем одна.

И, конечно, Беатрис.

Эван похоронил ее на небольшом кладбище, примостившемся среди виноградников в долине Кармел, и посадил вокруг могилы белые розы. Аннунциата часто наведывалась туда, проверить, что розы цветут, и принести новую свечу.

Я тоже иногда туда приходила и тихонько садилась рядом, представляя ее такой, как увидела в той морской пещере. Диким, безумным существом, опасным, но в то же время блистательным. Я все пыталась собрать вместе кусочки пазла из ее собственных бессвязных бормотаний и из слов Эвана – что же случилось в тот день, когда она сама вошла в море?

Мне никогда не узнать наверняка, что же тогда произошло.

Меня всегда будет преследовать его ложь.

Но он бросился спасать ее без колебаний, рискуя собственной жизнью, и я знаю, что он был потрясен и огорчен ее смертью.

И я верю, что он любит меня всем сердцем, как и я люблю его.

Думаю, про нас можно сказать: «И жили они долго и счастливо».

Я очень живо это представляю.

Благодарности

Огромное спасибо прежде всего моему агенту Нэнси Йост, которая с неистощимой мудростью вела эту книгу по нужному пути.

Я искренне благодарна Сьюзан Уолд, моему верному наблюдательному участливому читателю.

Спасибо также тем, кто среди первых прочитал эту историю, Бэкки Эйкман, Саре Хофрект и Джону Блюменталю.

Также я выражаю огромную благодарность моим превосходным редакторам, Лиз Пирсонс и Шарлотте Хершер.

И моя глубокая благодарность Шарлотте Бронте, которая вдохновила меня на эту книгу и чей гений в представлениях не нуждается.

Примечания

1

Саржа – ткань с диагональным плетением нитей.

2

Клозапин – антипсихотический препарат, нейролептик.

3

«Грязный мартини» – коктейль на основе водки, сухого вермута и жидкости от консервированных оливок (маслин).

4

Рене Магритт (1898–1967) – бельгийский художник-сюрреалист. Одни из самых известных его картин – «Сын человеческий» и «Влюбленные».

5

Чоппино – итало-американское блюдо родом из Сан-Франциско. Представляет собой тушеную рыбу, рыбный суп или рыбное стью.

6

I cried for madder music and emphasiser wine – цитата из стихотворения Э. Доусона Non Sum Qualis Eram Bonae, Sub Regno Cynarae.

7

Putain (фр.) – шлюха.

8

Putain de salope (фр.) – чертова сука.

9

Роджер Федерер (род. 1981) – швейцарский профессиональный теннисист, бывшая первая ракетка мира в одиночном разряде.

10

Принс Роджерс Нельсон (1958–2016) – американский музыкант, певец, гитарист-виртуоз, мультиинструменталист.

Арета Франклин (1942–2018) – американская певица в стилях ритм-энд-блюз, соул и госпел.

11

День труда в США отмечается в первый понедельник сентября.

12

Джорджия Тотто О’Кифф (1887–1986) – американская художница, прославившаяся своими картинами с огромными цветами и пустынными пейзажами.

13

Стиль Хэмптон получил название благодаря домам, построенным на Лонг-Айленде, на элитном курорте Хэмптонс, куда приезжали отдыхать состоятельные американцы, и стал олицетворением жизни у моря: это светлые, скромные, но в то же время уютные и элегантные дома.

Content

Линдси Маркотт
Призрак миссис Рочестер

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Благодарности

Примечания