Уилл Литч

Какая удача

Will Leitch

HOW LUCKY

Печатается с разрешения литературных агентств The Gernert Company и Andrew Nurnberg.

В книге присутствуют упоминания социальных сетей (Instagram, Facebook), относящихся к компании Meta, признанной в России экстремисткой и чья деятельность в России запрещена.

© 2021 by Will Leitch

© Яновская А. А., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Сейчас читаю фантастический роман Уилла Литча. Он смешной и захватывающий одновременно. И в нем есть что-то от атмосферы «Там, где раки поют». Мне кажется, вам понравится!

Стивен Кинг

Роман очень трогательно изображает и дружбу, и тесное сообщество людей в небольшом городке.

The Wall Street Journal

Прекрасная книга. Действие романа происходит в Атенсе, штат Джорджия, и все нюансы жизни в небольшом городе описаны восхитительно правдоподобно. А еще роман тревожный и захватывающий, и в тоже время так много рассказывает и о дружбе, и о любви, и о заботе, при этом ни разу не кажется ни глупым, ни излишне сентиментальным. Это большая редкость!

Booklist

«Фантастический роман!»

Стивен Кинг

* * *

Номинант премии «Эдгар» в 2022 году

Уилл Литч живет со своей семьей в Атенсе, штат Джорджия, и является автором пяти книг, в том числе романа «Какая удача». Он регулярно пишет для The New York Times и Washington Post.

* * *

Посвящается Алексе

HOW LUCKY CAN ONE MAN GET?

Джон Прайн[1]

* * *

Моя жизнь не триллер. Моя жизнь – противоположность триллеру. Какое облегчение. Кому хочется, чтобы жизнь щекотала нервы? Не поймите меня неправильно. Мы хотим, чтобы жизнь была захватывающей: хотим, чтобы она вдохновляла, удивляла, давала нам повод вставать и каждый день жизни пробовать что-то новое. Но чтобы она щекотала нервы? Да ни за что. Все, что случается в триллерах, было бы абсолютно, мать его, ужасающим в реальном мире. Вы видели миллион сцен преследования в фильмах, столько, что вы едва отвлекаетесь от складывания постиранного белья, когда такое происходит в чем-то, что вы смотрите на Нетфликсе в этот момент. Они приелись; они пресные и скучные. Но если бы вы оказались в одной из этих сцен преследования, это было бы кошмаром. Вы бы бежали… спасая свою жизнь! Если бы вы выжили, вы бы годами пытались справиться с этим. Вы бы тряслись и съеживались из-за этого на сеансах психотерапии, у вас были бы кошмары об этом, и вы бы просыпались от них с криком, вам сложно было бы установить какую-либо тесную связь с другим человеком. Это было бы худшее, что случалось с вами.

Реальность, к счастью, это не триллер. Эти вещи не случаются с вами, и они не случаются со мной. Моя жизнь – это лишь мелкие моменты, как и ваша. Мы не живем в череде сюжетных событий. И должны быть благодарны за это. Мы должны понимать, как нам повезло.

Когда я говорю, что знаю – она села в «Камаро» в 7:22 утра, поверьте, я знаю наверняка. Моя уверенность является результатом моей рутины. Может, вы так не думаете, но моя повседневность не так уж отличается от вашей. Я уверен, потому что утро того дня было обычным, посредственным, как и любое другое. Я уверен, потому что я видел ее, как всегда.

Марджани разбудила меня в шесть утра. Мы молча позавтракали. Я ответил на письма и полистал Инстаграм, пока не началась программа «Сегодня» и не оповестила меня обо всех ужасах, произошедших в мире за прошлую ночь. После того как Хода[2] радостно пробежалась с рассказом, как все рушится, Аль объяснил, что сегодня в Лас-Крусес будет под сорок градусов тепла, уххх, а потом улыбнулся и передал слово 11Alive, местному филиалу из Атланты, как и каждый будний день в 7:17. Ведущий прогноза погоды, Челси МакНил, которого по-настоящему так зовут, улыбнулся, как он всегда делает в 7:17. Наступило время ПИЗометра[3]. У каждой телевизионной станции должен быть ПИЗометр. Это просто число от 1 до 11, где 11 – это платонический идеал погоды на этой планете, а 1 предположительно означает метеоритный дождь, который убьет всех нас, и оно характеризует погоду на день. У Челси МакНила ровно четыре минуты, чтобы рассказать нам о местной погоде и добраться до ПИЗометра, прежде чем ему нужно будет снова передать слово Алу в Нью-Йорке.

Эти четыре минуты бывают пыткой. Иногда меня беспокоит, как сильно мое эмоциональное благополучие зависит от ПИЗометра. Я работаю из дома. Я провожу здесь все время. «Снаружи», за пределами моего крыльца, я бываю редко. ПИЗометр дает мне шанс увидеть мир на несколько минут. Если выдают 8 или выше, как сегодня («Тебе понравятся эти выходные, Атланта!»), я спешу на крыльцо изо всех сил. А главное, я спешу наружу ровно в 7:21. Так же было в этот день, так же будет завтра, так будет, пока я могу выбираться туда и пока прогноз погоды будет хорошим.

Марджани подошла к своей «Хонде Цивик» и помахала мне на прощание: Увидимся завтра, Дэниел. Наша рутина уже превратилась в танец без слов, утвердившись за годы практики, Марджани – Астер, а я – Джинджер Роджерс, делающий то же, что и она, только задом наперед и на каблуках. Теперь она хорошо говорит на английском, но годы, когда она знала очень мало, научили нас этому молчаливому танго. Иногда мы разговариваем. Иногда нет. Я наблюдал, как ее машина долго стонала, прежде чем завестись. Она ездила на ней, сколько я ее знаю, и я понятия не имею, как эта машина до сих пор на ходу.

Марджани проехала по Агрикалчер-стрит в сторону Стегеман Колизея, где ей нужно было помочь с уборкой после мероприятия спортивного клуба, прошедшего прошлым вечером. Скоро должен был состояться домашний футбольный матч университета Джорджии, из-за чего на неделе было много больших событий, а это в свою очередь значило больше работы для Марджани. Она помогает мне по утрам, а потом отправляется на разные подработки: уборка, присмотр за детьми, визиты на дом, иногда готовка. Этим она занималась за день до того и будет это делать сотни следующих. Конечно, если эта ее кашляющая машина протянет так долго.

Я отпил через трубочку, наблюдая за ее отъездом с крыльца. Ей пришлось ударить по тормозам, когда какой-то подросток с рюкзаком бездумно выскочил на середину дороги, и он поднял руку, частично извиняясь, но в основном с унылой принужденностью, а затем поспешил в лес. В остальном дорога пустовала, утро было тихим, из тех, когда у всего Атенс похмелье. Все будто отсыпались лишний час. Даже студенческое общежитие, обычно бурлящее исполнительными докторантами, было тихим и темным. Я глубоко вдохнул и попытался вобрать редкий момент уличной тишины. Как часто я один на улице?

А потом я увидел ее. Когда я описываю это вам, это звучит как какой-то большой драматичный момент, словно она выпрыгнула на меня, словно я не мог ее не заметить, словно на ней было ярко-красное пальто в черно-белом мире. Словно я был в триллере. Но все совсем не так. Она просто шла, как всегда. Обычно она не единственная выходит на улицу так рано, но в тот день была только она. Я видел ее в это время каждый день три недели подряд, точно по расписанию. Она, студентка где-то второго курса, с синим рюкзаком, шла по тротуару в том же направлении, в котором только что уехала Марджани. В тот чудесный осенний день, тянущий на 8, может, даже 9 по ПИЗометру, она брела по Агрикалчер-стрит в 7:22 утра, просто еще одна студентка, идущая на занятия.

Как обычно, она отличалась только тем, что не пялилась в телефон. Она никогда даже не ходила в наушниках. Она не смотрит по сторонам, всегда одна, сливается с тротуаром. Она никогда не замечала меня, и, честно говоря, я бы никогда не подумал заметить ее, если бы она не появлялась каждый день в то самое время, когда я на крыльце. Она просто шла. Это все, что она делала.

До того дня. В тот день она на секунду остановилась. Без причины: перед ней не выезжала машина, ничего такого. Она просто остановилась, перевела взгляд и впервые посмотрела мне в глаза. Это явно было случайностью; ее взгляд метнулся в сторону быстрее, чем остановился на мне. Но она меня увидела. А я увидел ее. Затем она снова остановилась, посмотрела на меня, на этот раз внимательнее, немного улыбаясь. Подняла правую руку. Привет. Потом пошла дальше.

«Камаро» выехала с Саутвью Драйв на Агрикалчер-стрит. Она была бежевой, нуждалась в новой покраске и намного большей заботе, чем получала до этого. По моим догадкам, это машина шестидесятых годов выпуска, винтажная – тогда «Камаро» считалась первоклассной спортивной машиной, а не чем-то, в чем ты пытался устроить свиданку с Салли или Бетти в семидесятых. Эта машина стоит усилий на ее восстановление к прежнему величию, усилий, которые на тот момент не прилагались.

Машина подъехала к ней и остановилась. Она заглянула внутрь. Кажется, пожала плечами. Я не видел, что происходило в машине. Она качнула головой, коротко рассмеялась, затем снова пожала плечами. Потом водитель открыл дверь пассажирского сиденья. Я не мог разобрать его лица, но разглядел две вещи: как мелькнул блестящий, почти прозрачный носок его ботинка на левой ноге – он сверкнул хромом – и синюю кепку «Атланта Трэшерз» у него на голове. Я помню, что кепка «Трэшерз» показалась мне странной даже в тот момент. Здесь была команда НЛХ под названием «Атланта Трэшерз» десять, пятнадцать лет назад, но никому на юге не нравится хоккей, поэтому они переместились в Виннипег. Кто носит кепку «Атланта Трэшерз»?

Она замешкалась и мимолетом взглянула вправо, словно убеждаясь, что никто за ними не наблюдает. Потом посмотрела влево и снова увидела меня. Она быстро отвела взгляд, словно пристыдилась или, может, искала… чего? Моего разрешения? Может, она просто была рада, что кто-то видел. Может, она хотела, чтобы не видел никто. Я понятия не имею. Это было просто обычное осеннее утро. Не было причин думать об этом весь остаток дня, и я этого не делал. Вы бы тоже не думали. Ничего такого.

Но она села в машину. Было 7:22 утра. Я в этом уверен.

Вторник

1.

В 11:13 незнакомец впервые называет меня «зомби стажером-членососом», и в общей сложности, это неплохо для сонного вторника. В середине недели люди в основном путешествуют по работе, и они в среднем вежливее, чем туристы, но становятся намного резче и яростнее, если перейти им дорогу, потому что У Них Есть Статус. Но сегодня легкий вторник. Это очередной хороший день по ПИЗометру, отчего настроение лучше у всех.

«Зомби стажер-членосос» это, я полагаю, отсылка к моей бездушности, нехватке власти и влияния в обществе, и моей одиозности в целом, соответственно. (Последнее слишком грубое и не относящееся к сути разговора, чтобы конкретно ссылаться на мою предполагаемую сексуальную ориентацию.) Все начинается с мелкого шторма, единственного, что отображается на моем радаре «Везэр Андерграунд», который, по всей видимости, не дает вылететь из Литл-Рок, Арканзас, самолету @pigsooeyhogs11, направляющемуся в Нэшвилл. Хоть я могу понять, как неприятно застрять в Арканзасе, я ничего не могу для него сделать, учитывая, что я сижу в этом кресле и за этим столом в Атенс, Джорджия. Но он не хочет, чтобы я чем-то ему помог. Он просто хочет, чтобы я сидел и сносил оскорбления. Я обладаю уникальным набором навыков для этой работы, а сидеть и сносить оскорбления – первые среди них.

@spectrumair сижу в аэропорту Литл-Рок уже 25 минут и никаких новостей ЧЗХ?

@spectrumair уже 35 минут жду #идитенахерspectrumair

@spectrumair я знаю что вам плевать но я все еще здесь

Нас учат не отвечать на каждый твит. Может, мы могли бы – Spectrum Air это региональная авиалиния, летающая только между восемью разными аэропортами по три раза в день; пассажиров недостаточно, чтобы перегрузить нас, даже если каждый из них взбесится – но ответы на каждый комментарий могли бы создать впечатление, что нас действительно заботят их жалобы, а это не так. Конечно, нужно делать вид, что нам не все равно: последнее, что нужно любому бренду, даже если речь идет о крохотной региональной авиалинии, базирующейся в Алабаме, это выглядеть так, будто он не ценит каждого из своих верных клиентов. Но им плевать. Если бы их это заботило, они бы наняли штатных сотрудников по связям с общественностью, координатора соцсетей и, не знаю, может, добыли бы парочку самолетов, которые не нужно задерживать из-за нескольких тучек, замеченных в пятидесяти милях. Но Spectrum Air не такая авиалиния. Spectrum Air платит мне двадцать пять долларов в час, чтобы я вежливо отвечал на «недовольные» твиты. И не важно, что за билет по цене 79$ от Литл-Рок до Нэшвилла ты получаешь то, за что заплатил.

Конечно, я не это ему говорю. После третьего твита и оповещения из центрального офиса, что рейс задерживается на неопределенное время, пока не решится «вопрос с погодой», я отвечаю. У меня уходит больше времени на ответ, чем у других людей, и я подозреваю, что это еще одна причина, по которой я подхожу для этой работы.

@pigsooeyhogs11 Приносим извинения за доставленные неудобства. Ваш рейс задерживается из-за погодных условий. В данный момент у нас нет информации, но мы оповестим вас, как только что-то узнаем.

Всегда используйте эмодзи «расслабься», отвечая злым людям. Как сильно можно разозлиться на эмодзи? Если бы мы общались исключительно эмодзи, не было бы войн.

Оказывается, @pigsooeyhogs11 может довольно сильно разозлиться на эмодзи: реплика про зомби стажера-членососа появляется спустя два твита. Когда клиент начинает оскорблять или нападать, с ним ничего нельзя поделать, поэтому нам говорят просто отключать оповещения об их твитах. Их нельзя блокировать – это показывает, что ты их слышал – нужно просто отключать оповещения, чтобы все их вопли и жалобы стали пустым воем в эфир. Они просто кричат в пустоту.

Я признаюсь, есть определенная справедливость одиночества в идее, что разъяренные люди вбивают в свой телефон оскорбления, которые буквально никто не увидит, потому что оповещения отключены. Таким образом, моя работа почти служит на общественное благо. У всех свои демоны, и в вашей повседневной жизни сложно найти место, куда можно излить все это недовольство. Вы можете кричать в подушку, или сорваться на свою собаку, или просто накапливать это, пока все не взорвется в неподходящий момент, вредя вам или кому-то вам небезразличному. Я бы сказал, что выплескивать ярость на дешевую региональную авиалинию в интернете это один из самых продуктивных, здоровых способов это сделать. Людям нужно куда-то ее девать. Пусть уже выплескивают на нас.

Но все равно я никогда не отключаю их оповещения. Прямо сейчас это взбешенные путешественники, но за пределами нашего самолета это просто сыновья и дочери, мамы и папы, сотрудники и начальники, и пятый в очереди человек в «Пабликс», и обеспокоенные посетители больницы, и, в конце концов, это просто люди, лежащие в гробу, окруженные другими, сидящими на раскладных стульях и жалеющими, что не проводили с ними больше времени. Они что-то переживают, отчаянно хотят быть услышанными, и кажется неправильным не давать им этого. Разговор закончился, как только он бросил слово «членососа». Но затыкать кого-то, испытывающего боль, кажется жестоким. Политика компании – отключать оповещения. Но я просто не могу.

Однако, что мне действительно нравится делать, когда кто-то перешел черту и мне больше нельзя с ними контактировать из-за политики компании, это искать других людей на том же рейсе, которые пожаловались менее вульгарно, и давать информацию им. Может, они сидят рядом с разозленным человеком и передадут ему информацию. Мне хочется в это верить. Мне нравится представлять, что, когда незнакомка на рейсе человека, назвавшего меня членососом, узнает, что самолет взлетит через двадцать минут, она подойдет и оповестит этого человека. Разозленный человек отложит телефон, забыв, что он вообще злился, улыбнется и скажет: «Ой, спасибо». Женщина улыбнется в ответ. Два незнакомца вежливо обменялись информацией, и каждый сделал день другого немного, но лучше. Все мы переживаем такие взаимодействия. Кто-то открывает нам дверь. Мужчина поднимает стаканчики, которые мы уронили у кассы. Никто не запоминает эти тихие, мимолетные, мелкие проявления банальной доброты, которые мы видим каждый день. Но мы будем помнить только парня, назвавшего нас членососом в Твиттере. Люди в реальном мире добры друг к другу, даже если эта доброта ничего не значит. Ее не замечают. Но так быть не должно. Мы всегда намного злее в телефонах, чем в реальном мире.

Я либо восхитителен в своей работе, либо ужасен. Я еще не решил. Но это работа и, если честно, не так уж много существует мест, куда я мог бы устроиться. Так что я не буду жаловаться на эту. Даже если @pigsooeyhogs11 только что пожелал мне заболеть раком мозга и сгореть заживо. Если подумать, я не уверен, как рак мозга должен сделать смерть от огня более болезненной или фатальной.

В дверь звонят, и как обычно я был в интернете так долго, что не заметил, как прошло все утро. Я выхожу из аккаунта и направляюсь ко входной двери. Трэвис пришел с его вторничным визитом, и принес сэндвичи барбекю из «Батт Хатт». Я уже забыл о @pigsooeyhogs11 и всех разговорах того утра. Как забавно это работает.

2.

– Значит, послушай, безумная хрень о той девушке, – говорит Трэвис. – У меня есть теория на ее счет, ага.

Трэвис одет в футболку с Дэниелом Джонсоном, висящую на нем: хоть она и маленького размера, но он все еще может заправлять ее в носки, и его светлые волосы все время спадают ему на глаза; он сдувает их с носа, как мультяшный герой, словно задувает свечку на торте. Я всегда боюсь, что если врежусь в него, то сломаю его пополам. Он будто накуренный Икабод Крейн. Я знаю Трэвиса дольше, чем кого-либо, не считая моей матери, и одна из причин, почему мы так хорошо ладим – и главная причина, почему мне кажется, что он обожает проводить со мной время – это то, что он никогда не затыкается. Он говорит без передышки, с озорными нотками и неровным смехом, делающим его похожим на сына Вуди Харрельсона и Джесси Айзенберга, воспитанного обдолбанным Фогхорном Легхорном. Он пускается в длинные, запутанные монологи о политике, спорте или музыке, в основном о музыке, за которыми невозможно уследить, даже если слушаешь очень внимательно. Я видел, как люди медленно встают и уходят посреди его монологов, не из злости или раздражения, а попросту от усталости, как когда слишком долго ждешь лифт, понимаешь, что он не приедет, и просто спускаешься по лестнице. Когда они возвращались, он все еще разговаривал.

Прежде чем добраться до единственной темы, о которой сегодня хочет говорить город, до «девушки», сегодняшней темой была группа Wilco[4]. Трэвис мой одногодка, ему двадцать шесть, и поэтому он слишком молодой, чтобы иметь шанс насладиться Wilco на пике их творчества. Их первый студийный альбом вышел до нашего рождения. Солист нам в отцы годится. Но он одержим ими.

– Дело в том, что он был вторым в группе, которую все обожали, понимаешь, и его считали отстойным, – говорит он, высыпая огромную груду жареной курицы на бумажную тарелку и рассыпая половину на кухонный стол. – Но он не был отстойным, понимаешь? Это он был гением!

Я сокращаю продолжительное обсуждение теплоты и человечности Джеффа Твиди ради вас. Просто поверьте мне: Трэвису есть что сказать на эту тему. Ему есть что сказать на любую тему, и эти темы всегда прямо относятся к тому, о чем он говорил в тот конкретный момент. В клубе «40 Ватт», который ему нравится, работает женщина, любящая Wilco, вот вам и ответ: Трэвис теперь фанат Wilco. На следующей неделе будет что-то другое. Трэвис хочет всего по чуть-чуть, чтобы ему не пришлось выбирать много чего-то одного.

Но теперь он говорит о «девушке». Все говорят о девушке. Первым признаком, что что-то случилось, был тред в Реддите из Атенс, на который я нактнулся две ночи назад, пока искал кого-то, кто продает билеты на игру против команды университета Среднего Теннесси в эти выходные. Исследовать рынок билетов на футбольные игры Джорджии это отличный способ немного подзаработать, особенно когда твоя работа это весь день сидеть в интернете; кто-то всегда продает их по меньшей цене, чем стоит, и тогда ты этим пользуешься.

В тот вечер на Реддите ничего особо не происходило: на Лейк-Роуд затопило мост, в Файв-Пойнтс упало дерево, кто-то из Барнетт Шолз хотел продать кресло. Я собирался закругляться, когда заметил новый тред, появившися вверху страницы:

ПРОПАЛА СОСЕДКА.

В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ВИДЕЛИ В ФАЙВ-ПОЙНТС.

Я живу в Файв-Пойнтс. Я щелкнул.

Срочно: пропала студентка. Моя соседка, Ай-Чин Ляо, на прошлой неделе ушла на занятия и с тех пор не вернулась в нашу квартиру. Она никогда не опаздывает и не безответственная, и мы очень переживаем. Она плохо говорит по-английски, но отзывается на имя Ай-Чин. В последний раз ее видели, идущей по Саутвью-драйв. Полиция уже ищет ее, но мы пробуем все. Пожалуйста, напишите мне на stephanie2001@gmail.com, если вы ее видели. ОЧЕНЬ БЕСПОКОИМСЯ.

Сообщение было с фотографией, но она была размытой, а девушка на ней смотрела в противоположном направлении. Это мог быть кто угодно. И все равно мои синапсы[5] на мгновение ожили. Но только на мгновение. Марджани собиралась домой, а я и сам очень устал. Я больше не думал об этом.

За следующие два дня исчезновение Ай-Чин стало самой громкой темой в городе, а Трэвис, будучи Трэвисом, фонтанировал теориями.

– Могу поспорить, я знаю, где она, – говорит он, и я знаю, что он снова пустится в рассуждения. Я всегда слушаю и потакаю ему. Я никуда не денусь, как и он. Трэвис всегда был здесь.

Мы с Трэвисом родились с разницей в одиннадцать дней в Центре здоровья Сары Буш Линкольн в Чарлстоне, Иллинойс, сонном городке, где располагаются университет Восточного Иллинойса, восхитительный магазин пластинок «Пластинки на Четвертой улице», и больше ничего такого. Его мама была профессором философии в УВИ, а моя мама, Анджела-никогда-не-называй-ее-Энджи, работала ее секретаршей. (Технически, она была «испольнительным ассистентом» всего факультета философии, но он состоял только из пожилого мужчины по имени Эд, который никогда не покидал своего кабинета и возможно просто умер там в 1983-м.) Хоть его мама была на десять лет старше моей и жила в одном из самых больших домов в округе Коулс, одном из тех, у которых крыльцо из искусственного мрамора, расположенных возле загородного клуба, со своим мужем-доктором и четырьмя старшими сестрами Трэвиса, в то время как мы с мамой располагались в тесном домике в соседнем Маттуне, они быстро стали лучшими подругами. Мой отец ушел прежде, чем я с ним познакомился, а отец Трэвиса всегда был на работе в больнице, поэтому наши мамы привыкли быть одинокими, усталыми и заваленными делами, и не иметь никого, кто бы помог или выслушал жалобы. В университете были плохие условия декрета, поэтому они обе вернулись на работу до того, как были готовы, и быстро обнаружили, что путь наименьшего сопротивления – это просто брать нас с собой на работу. Можно сказать, что мы выросли в Коулман Холл, слушая, как студенты лихорадочно пытаются достучаться до мамы Трэвиса, чтобы исправить свои оценки, пока моя мама работала на телефонах и иногда проверяла, не умер ли Эд.

Мы с Трэвисом спали в одном манеже, ползали по одному и тому же пыльному коридору, бесчисленные разы купались вместе, и плакали перед одними и теми же ассистентами преподавателя, которых привлекали посидеть с нами, пока наши матери уходили на перерыв. У меня мало воспоминаний об Иллинойсе, в которых так или иначе не учавствовал бы Трэвис. Мы даже вместе отпраздновали наш первый день рождения: мама Трэвиса устроила огромную тусовку в их доме, с клоунами, надувным замком и даже каким-то поездом, который возил всех по большому двору. Нам было по году, поэтому мы все проспали, но когда я проснулся, по словам мамы, что я не прекращал плакать, пока не проснулся Трэвис и мы не начали ползать вместе. Она говорит, что мы пробыли там неделю. У них хватало места.

Когда вы одного возраста с тем, с кем проводите столько времени, вас неизбежно сравнивают, и маму Трэвиса всегда беспокоило, насколько быстрее я всему учился. Я лучше спал, я меньше плакал, я даже понял, как пользоваться ложкой, хотя получившийся от этого бардак едва ли стоил этого открытия. И черт, как я двигался. Мама всегда говорила, что, если отводила взгляд от нас с Трэвисом больше, чем на секунду, она поворачивалась и видела, что я уже наполовину успел спуситься с лестницы, спеша куда-нибудь, пока Трэвис просто сидел посреди комнаты, смеясь и подначивая меня. Мама тогда называла меня Триклом, мой маленький Коул Трикл[6], и она до сих пор иногда вспоминает это прозвище. Она как-то пошутила, что собиралась обмотать мою колыбель колючей проволокой. А Трэвис просто сидел и смеялся.

Однажды в ленивый субботний день, когда нам было по восемнадцать месяцев и мы вчетвером зависали в доме мамы Трэвиса, пока сестры носились кругом и вопили друг на друга наверху, моя мама заметила кое-что странное. Когда мама Трэвиса поднимала его за руки и пыталась провести его по покрытому линолеумом полу, он нетвердо брел, левой, правой, и тысячелетия дарвинистской мышечной памяти вместе с инстинктом создавали… ходьбу! Движение! Автономность! Но я? Я не мог этого сделать. Я не только не мог слаженно двигать ногами, мои ноги вообще не могли выдерживать никакой нагрузки. Если меня поднять, я тут же падал. Каждый раз, когда она поднимала меня, я снова валился на пол. Вот Трэвис, который обычно отставал, начинал подниматься сам и двигаться вперед. Но не я. Я не мог с этим справиться.

Недели шли, моя мама все больше беспокоилась. Она слышала о «синдроме болтающихся ног», являющемся признаком того, что у ребенка низкий мышечный тонус, а я не становился сильнее, поэтому она подумала, что проблема в этом. Когда Трэвис начал по-настоящему ходить, пока я все еще просто лежал, она не могла больше ждать. Ей никогда не нравилось звонить и беспокоить врачей каждый раз, когда у меня появлялся насморк. Она не хотела быть одной из таких мам. Но это было странно. Если была проблема, она хотела ее исправить.

Ай-Чин исчезла семьдесят два часа назад.

Первая статья появилась в «Баннер-Вестнике Атенс».

ПРОПАЛА СТУДЕНТКА УД ИЗ КИТАЯ

Мэттью Эдер

Полиция университета Джорджии просит помощи в поисках исчезнувшей в Атенс женщины.

Спикер полиции, Майкл Сетера, заявил, что друзья оповестили полицию в эти выходные о том, что девятнадцатилетняя Ай-Чин Ляо в последний раз давала о себе знать примерно в половине седьмого пятницы. Попытки связаться с ней дома или по мобильному были безуспешными, сказал Сетера. Полицейские также поговорили с друзьями и проверили местные больницы, как полагается в делах о пропаже человека.

Ляо была гостевым исследователем из Китая, изучала ветеринарную медицину. Она жила в комплексе семейного размещения на Агрикалчер-стрит в Файв-Пойнтс, и в последний раз была замечена отправляющейся на занятия в пятницу утром, сказал Сетера. Друг семьи и местная жительница Мелисса Лей первой оповестила полицию. Это она расклеила плакаты с фотографией Ляо в Атенс. Лей рассказала «Баннер-Вестнику», что Ляо приехала в Атенс в середине августа. Лей говорит, что она недавно познакомилась с Ляо через родственников в Китае и планировала представить ее своей университетской христианской молодежной группе. «Она больше никого не знает в городе, и я понятия не имею, куда она могла деться.»

Посольство Китая в Вашингтоне было проинформировано об исчезновении Ляо.

«Мы исчерпали все варианты, поэтому просим помощи у общественности. Мы ничего не исключаем», сказал Сетера. Полиция просит жителей Атенс звонить на горячую линию по делу Ай-Чин Ляо по номеру 706-234-4022, если у них есть какие-то сведения.

У меня есть о ней только одна деталь, но она большая: я видел ее каждый будний день последние два месяца в одно время, в одном месте. Она помахала мне только один раз, в тот день. В последний день. Я понял это только прошлой ночью перед сном, когда ее фото показали в новостях. Ай-Чин была похожа на нее. Очень. Я немедленно написал Трэвису, что женщина из новостей ходила мимо моего дома каждое утро. И только позже сегодня утром я вспомнил кепку «Трэшерз» и ботинок, блеснувший хромом.

Это та девушка. И это та машина.

– Так давай поговорим о девушке, слушай, – говорит Трэвис. Его теория, излагаемая параллельно с тем, как он кладет свинину-барбекю мне в рот, следующая: Ай-Чин Ляо наркоманка.

Было неизбежно, что Трэвис предложит эту теорию в какой-то момент, хотя, должен признаться, я немного удивлен, что она стала у него первой. Мысль: она в новом месте. Никого не знает. На нее сильно давит потребность преуспеть в учебе. Она никогда в жизни не была свободна. Она немного интереснее, немного раскованнее, чем думают другие, и теперь впервые в жизни она может это выразить. Ее новые соседи скучные и подавляют ее. Они просто хотят, чтобы она училась – но она не хочет учиться! Америка не для того, чтобы учиться! Она для поп-музыки, Нетфликса и травки. Точно травки.

По мнению Трэвиса, она, наверное, ускользнула от других китайцев как-то ночью и оказалась на вечеринке студенческого братства. («Она симпатичная», говорит он, пожимая плечами.) Она знакомится с какими-то ребятами, курит с ними траву, что только больше расширяет ее мировоззрение. Почему она так много времени тратит на усердный труд? Почему она так далеко от дома? Почему все вообще хотят, чтобы она стала ветеринаром? Ветеринарам приходится усыплять животных, типа, все время. С чего кому-то хотеть делать эту дерьмовую работу? Она понимает, что вся ее жизнь была ложью, что она не хочет быть частью системы, что она должна быть Ай-Чин, понимаешь? И она решает послать все на хер. Она находит подругу планокуршу, с которой сбегает – «Может, она лесбиянка и даже этого не осознавала!» – и прячется в квартире в Нормалтаун, заказывая доставку, затягиваясь из бонга и засматриваясь всеми эпизодами «Черного зеркала». Она даже не знает, что ее ищут. Она просто проживает Америку, понимаешь?

Возможно, Трэвис немного проецирует в этом случае. Но я на всякий случай отмечаю эту теорию.

Он прерывается, чтобы затолкать побольше мяса себе в рот, и я жду пока он дожует и продолжит, но потом он заглатывает еще один огромный кусок свиного окорока, и услужливо дает еще один мне, поэтому я выжидаю окончания теории еще немного. Я начинаю немного давиться свининой, поэтому Трэвис обходит стол и легонько постукивает меня по спине. Он думает, мне сложно дышать, но это не так, поэтому я рычу, так как рот все еще занят сэндвичем. Он фыркает: «Извини, боже», и оставляет меня в покое. Я в порядке.

Через двадцать пять минут мы возвращаемся к девушке, работающей в «Вукстри Рекордс» в городе, с пирсингом в брови и татуировкой Курта Кобейна на спине, которую Трэвис не видел, но хочет увидеть, и как эта девушка сказала ему послушать Wilco, а потом мы возвращаемся к Wilco, и мне честно насрать на Wilco, но это то, на что ты подписываешься, зависая с Трэвисом, и я не против, я рад, что он здесь, а барбекю потрясное.

Я смотрю ему в глаза, чтобы мы могли говорить.

Здесь нам нужно на мгновение прерваться. Если мы с вами будем проделывать это небольшое путешествие вместе, вам придется пойти мне навстречу. Понимаете, я не могу… ну, я не могу разговаривать. По крайней мере, не так, как вы и большинство ваших знакомых. Этому предшествует целая история, и у нас достаточно времени, чтобы во всем этом разобраться, но просто потому, что мы с Трэвисом не можем разговаривать, не значит, что мы не можем разговаривать. Я знаю Трэвиса всю жизнь, и мы можем общаться без слов – почти как близнецы, но не так стремно, как близнецы. Он может посмотреть на меня, а я – на него, и мы понимаем, что другой говорит, не сказав ни слова. Я слишком все упрощаю, это сложнее, чем кажется здесь, в двухмерной прозе; вам просто придется мне поверить. Я могу делать это и с моей мамой, и Марджани тоже научилась в последние пару лет. Вы бы не смогли этого понять, если бы увидели, но для нас это работает. Поэтому просто доверьтесь мне.

ОК? Мы друг друга понимаем? Вы со мной?

Хорошо. Итак. Как я уже говорил: я смотрю ему в глаза, чтобы мы могли говорить.

Думаю, это та девушка, которая все время проходит мимо моего дома.

Кто, планокурша?

Не думаю, что она планокурша, Трэвис.

Ты прикалываешься? Если ты думаешь, что это она, нам нужно что-то сказать.

Я не знаю точно. Но это странно, что я видел ее каждый день, а потом ее не было вчера, а эта девушка, похожая на нее, пропала, не так ли?

До чертиков странно. Очень, мать ее, странно.

Что мне делать?

Хочешь, я позвоню на горячую линию? Я могу это сделать. После занятий. Позже. Позже? Сегодня вечером. Может, сегодня вечером.

Думаю, мне придется тебе напомнить.

Да, черт побери.

Он типично пожимает плечами и говорит вслух: – Безумная хрень. Мне пора на работу. – Он вытирает мне подбородок салфеткой, выбрасывает пакеты из «Батт Хатт» в мусорное ведро и закидывает рюкзак на левое плечо. – Твоя мама сейчас в отпуске, да? – говорит он, как обычно меняя тему. – Моя мама сказала, она заберет ее и ее любовничка из аэропорта, когда она вернется.

Он засовывает последний кусок хлеба себе в рот и звенит ключами.

– Я зайду завтра, лан? Я тебе напишу, когда буду в пути. У тебя все еще стоит на меня особая мелодия?

Я улыбаюсь ему. Конечно да.

– И на выходных у нас игровой день, детка. Игровой день! ШЕРСТИСТЫЙ МАМОНТ! ШЕЕЕЕЕЕЕЕРСТИСТЫЙ МАМОНТ! – Он триумфально поднимает руки. Шерстистый мамонт – это его самое большое достижение и наша самая тесная связь. Он уже отсчитывает минуты до момента, когда выпустит Мамонта.

Он спрашивает, нужно ли мне помочиться, и я отрицательно качаю головой, а он уходит с дороги, чтобы я мог проехать обратно в кабинет к компьютеру. Твиттер открыт. Трэвис читает сообщение на моем экране.

@SPECTRUMAIR ЧЕСТНО, ПОШЛИ ВЫ НА ХЕР ВМЕСТЕ С ВАШЕЙ ГРЕБАНОЙ АВИАЛИНИЕЙ. Я СЕРЬЕЗНО. ИДИТЕ НА ХЕР. ПРЯМО СЕЙЧАС. #опаздывают

Он наклоняется и шепчет мне на ухо, будто выдает секрет:

– У тебя отстойная работа, чувак.

Визиты Трэвиса кончаются слишком быстро.

3.

Его зовали доктор Мортон, невролога, которого привлек мамин педиатр, чтобы объяснить, что происходит с ее сыном, но моя мама после того дня называла его исключительно Недом Говноедом. Я даже не знаю, зовут ли его на самом деле Недом. Может, ей просто нравилось, как это звучит. Мама рассказывала историю того дня так много раз, что она точно знает, когда именно нужно останавливаться для каждой желаемой эмоции, каждого смешка, каждого оха и каждой слезы, выдавленной для максимального эффекта. Нед Говноед всегда вызывает хохот.

Через две недели после того, как мама отвела меня к врачу, потому что я не мог стоять, она вошла в грустный кабинет в недрах Центра здоровья Сары Буш Линкольн, через три двери от молельни и четыре от морга, чтобы встретиться с Недом Говноедом. Нед Говноед приехал из Шампейн на встречу с ней и немедленно извинился за то, что скоро ему нужно ехать обратно, что он приехал туда только по просьбе доктора Галлагера, которого знал много лет, что у него обычно нет времени разговаривать с каждым пациентом, как будто маму что-то из этого интересовало, как будто что-то из этого каким-либо образом было связано с ней или жизнью ее сына. Я все еще сидел в своем автомобильном сиденье, все еще был пристегнут, прямо в кабинете доктора Галлагера, и жевал пищащего пластикового жирафа.

– В любом случае, – сказал Нед Говноед, – Я также здесь, потому что у Дэвида…

– Дэниел, – перебила моя мама. – Его зовут Дэниел.

– Да, извините, Дэниел, – продолжил Нед Говноед, едва ли заметив, как гневно на него глядели доктор Галлагер и моя мама. – Я здесь, потому что, и мне грустно это говорить, у Дэниела чрезвычайно серьезная болезнь, – он сказал «мне грустно это говорить» так, что звучало совсем не грустно и даже не особо заинтересованно. Он сказал это как школьник, произносящий Клятву верности: это просто что-то, что ты должен делать. – Сначала мы не могли понять, что происходит, поэтому сделали кое-какие генетические тесты, а также ЭКГ и протестировали на креатинкиназу, в этом была задержка. Нам нужно было убедиться. Теперь мы уверены.

А потом Нед Говноед познакомил мою мать с миром спинальной мышечной атрофии.

Он долго о ней рассказывал, но мама всегда пропускает эту часть истории, по крайней мере, в моем присутствии, потому что все слушающие всегда знают, что такое СМА. Она лишь упоминает, что едва слушала его объяснения или описания – «Мне было по-ирландски насрать на детали», так она выражается, и четверть века спустя я все еще не совсем уверен, какая разница между насрать по-ирландски или как-то по-другому – потому что она лишь хотела знать: «С ним все будет в порядке?» Она пыталась перебить его, вставить этот важнейший вопрос, единственный вопрос, имевший значение, но он совершенно игнорировал ее, как профессор, который настаивает, чтобы студенты придержали вопросы до конца лекции. Она снова была в ловушке мужчины, не слушающего ее, не замечающего даже, что она пытается заговорить, пока не решит, что он закончил.

Тогда она грохнула кулаками по столу, перевернув фотографию жены доктора Галлагера и их троих толстых детей, и яростно взглянула на его.

– С. НИМ. ВСЕ. БУДЕТ. В. ПОРЯДКЕ? – завопила она.

Следующие слова Неда Говноеда подталкивали мою мать следующие двадцать пять лет. Вы могли бы поспорить, что ее жизнь мгновенно разделилась на то, что было до того, и что было после. Это дало ее жизни смысл и одновременно разрушило ее. Она никогда больше не была прежней.

– О, боюсь, это смертельная болезнь, – сказал он. – У Дэвида СМА второго типа. Он не сможет ходить. Он никогда не будет обычным мальчиком. И вам нужно подготовиться к правде: он может умереть в любой момент. Даже с правильным постоянным уходом он вряд ли доживет до старших классов. Вы должны ценить каждый оставшийся у него момент. Это ужасная болезнь. Мне очень жаль. Она его убьет.

Моя мама поджала губы и сглотнула. Доктор Галлагер накрыл руку моей матери ладонью, но она смахнула ее. Она не плакала. Она больше не стучала по столу. Она не кричала. Она просто ткнула в Неда Говноеда толстым мясистым пальцем и сказала:

– Можете отправляться на свою гребаную встречу в Шампейн. Я никогда больше не хочу видеть ваше чертово лицо. И я могу сказать вам одно: Дэнни переживет вашу обвисшую белую задницу. Это я вам гарантирую.

Она схватила мое автомобильное кресло, выбежала из кабинета и обматерила его так громко по дороге к выходу, что пациенты повыходили из своих палат посмотреть, в чем дело. Она так быстро неслась из больницы, что врезалась в раздвижную дверь.

– Потом я посадила Дэниела в машину, села сама и проплакала неделю, – говорит она, каждый раз подытоживая историю одинаково. – А потом перестала. И с тех пор не плакала.

4.

Одна из множества раздражающих вещей в инвалидности – это постоянное чувство, что я обязан ободрять и утешать вас после вашей реакции на мою историю.

Мы привыкли к вашей реакции. Это у вас проблема. Хоть постоянно одобрять ваши реакции утомительно, еще более утомительно, для меня, в любом случае, постоянно бороться. Поэтому мне просто приходится взять это на себя. Просить вас измениться не должно быть чем-то слишком большим, но, по всей видимости, так и есть. Поэтому я пытаюсь, насколько могу. Мало того, что мне приходится справляться с этим каждый день. Так мне еще нужно помочь вам почувствовать себя лучше.

Не суть. Я не случайно так долго не говорил вам о моем СМА – одна из многих причин, почему я предпочитаю общаться с людьми через компьютеры – такая коммуникация позволяет мне оттягивать Этот Самый Разговор как можно дольше, но не путайте это с мыслью, что мне не нравится отвечать на вопросы о моей болезни. Когда вы инвалид, страдаете ли вы СМА, парализованы или просто кто-то, пользующийся инвалидным креслом, причина вашей инвалидности, как я обнаружил, это последнее, о чем хотят спросить окружающие. Они спрашивают о погоде, местной спортивной франшизе, сегодняшней бурной политической обстановке, но они никогда, абсолютно никогда не спрашивают об этом. Вы можете завопить: «Эй, если нажать на эту кнопку, кресло превратится в Корвет, пожалуйста, нажмите на кнопку, вам лишь нужно НАЖАТЬ НА ЭТУ КНОПКУ!» прямо им в лицо, и они все равно попытаются сменить тему на обсуждение популярного видео с котом, играющим в шашки.

Послушайте человека в инвалидном кресле: люди, которые не в кресле, не любят говорить о кресле. Они так беспокоятся, что скажут что-то не то, что они либо ничего не говорят, либо, что более вероятно… говорят что-то не то. Но это тоже ничего! Я люблю говорить о кресле! Мне нравится, когда люди спрашивают, как я себя чувствую. Мне нравится, когда люди не забывают, что в кресле живой человек.

Я понимаю. Я знаю, некоторым из вас странно видеть кого-то в инвалидном кресле, кого-то, кто не может двигать конечностями, кто не контролирует ни один аспект своего тела, прямо перед собой. Вы к этому не привыкли и не знаете, что делать. У вас уходит мгновение просто на то, чтобы осознать увиденное, понять, через что может пройти человеческое тело, а затем требуется еще мгновение на обработку всех эмоций, которые вы ощущаете, грусть, сочувствие, ох, какое сочувствие, бедняжка, в каком мире мы живем, что такое могло случиться с ребенком, невинным ребенком, ох, как же это бесчеловечно, зачем существует страдание? Можно быстро усвоить – когда вся жизнь проходит в наблюдении за людьми, которые пытаются не таращиться и все равно это делают, а потом чувствуют себя виноватыми за это, отводят глаза и ведут себя так, будто это в порядке вещей – как улавливать вспышки человеческих эмоций на лицах новых людей. Это случается с каждым из вас, и, серьезно, это нормально. Ну, это ненормально, но я уже привык и научился вас не осуждать. Вы даже не понимаете, что это сделали, пока не сделаете. Я понимаю, это сложно осознать. Вы просто хотите пройтись, может, выпить пива и досмотреть игру «Фалконс», а потом вжух, вы обдумываете, какой невыносимо жестокой может быть жизнь на этой планете и думаете, как добрый и заботливый бог мог позволить человеку так глубоко страдать. Поверьте мне: я понимаю.

Дело в том, что если мы будем двигаться дальше, если я буду вот так говорить с вами – а мне бы этого хотелось – нам, наверное, нужно разобраться с СМА прямо сейчас, с ходу. Я мог бы дать вам полное досье по болезни, что это, как ее получают, каково это, но я не смогу угадать все вопросы, которые у вас возникнут. Поэтому давайте просто избавимся от этого прямо сейчас. Спрашивайте. Спрашивайте что угодно. Давайте уже разберемся с этим. Я к вашим услугам.

Серьезно?

Серьезно?

Погоди, вот прямо так?

Прямо так. Вы начинаете понимать. Как вам нравится такая телепатия?

Это… странно. Неожиданно получить такой шанс в жизни. Я чувствую себя как Форки из «Истории игрушек 4».

Не привыкайте. Это временное состояние. Просто чтобы вы могли жирным шрифтом задать мне вопросы.

Ладно. Ты точно уверен? Я не хочу тебя расстраивать. Пожалуйста, скажи, если я спрошу что-то, что тебя оскорбит.

Господи.

Хорошо. Ладно. Итак: Ты в инвалидном кресле? Ты всегда был в инвалидном кресле?

Ну, я не появился из утробы в нем. Когда стало ясно, что я не смогу ходить, мне пришлось как-то перемещаться. (И еще, я не в инвалидном кресле. Я пользуюсь инвалидным креслом. Вам, может, это не кажется большой разницей, но для меня это так.) Моя модель это «Эйррайд Р801Е КSP Италия». Оно может дофига быстро катиться: я как-то разогнал свое до двадцати миль в час. Напугал маму до смерти, но было потрясающе. О, вот вам, кстати, подсказка: никогда не говорите кому-то, кто пользуется инвалидным креслом, ехать помедленнее. Мы знаем, что делаем. Мы используем эти штуки каждый день. Это вам нужно притормозить. Никто из вас не знает, как водить.

И это все? Ты не можешь ходить? Из-за СМА ты не можешь ходить?

Из-за СМА я много чего не могу. Давайте начнем сначала. СМА это не паралич, будто я сломал шею или еще что. С этими ребятами у нас есть схожести – у нас попорчен позвоночник, посрать это целая миссия – но у них, как правило, это результат какой-то травмы, а у нас это генетическое заболевание. Что-то случилось с ними, что сделало их неспособными двигаться. Мы просто такими родились.

Ключевое, что нужно запомнить об СМА, это что она прогрессирует. Это не то, что просто случается с вами, а потом не лечится. Это что-то, что у вас есть и всегда становится хуже. Если вы сломаете шею, ныряя в мелкий бассейн, это ужасно, но сложность в принятии случившегося – что вы можете делать в будущем, а что нет.

С СМА все не так. Вот упрощение, которым я всегда пользуюсь, чтобы объяснить СМА тем, кто никогда не слышал о ней. Вы знаете челлендж с обливанием ледяной водой? Когда знаменитости опрокидывают на себя ведро воды, чтобы собрать деньги? Круто, да? Это помогло многим людям. Это было для больных БАС, болезнью Лу Герига, которая атакует тело взрослого изнутри, в итоге пожирая все целиком. Сильные люди, футболисты, пожарники, кто угодно, нервные клетки их мозга перестают посылать подпитку мышцам, и они теряют контроль над ними. Вы знаете, насколько это ужасно. Вы обливали себя ледяной водой и делились этим на Фейсбуке. Я не буду над вами за это смеяться. Это правда помогло. И БАС – это адские муки.

Ну, СМА это, ради краткости этого разговора, то же самое, что БАС, только случается с младенцами. Это не совсем одно и то же. Для начала, БАС прогрессирует гораздо быстрее. Но главное, что нужно помнить об СМА, это что всегда становится хуже. С минуты, как моя мама поняла, что мои ноги не держат вес тела, моя СМА стала хуже. В прошлом году я мог делать то, чего не могу сейчас. Каждый день эта штука сжирает меня все больше.

Это намного хуже, чем я полагал. То есть ты ничем не можешь двигать?

СМА нападает из центра и распространяется дальше. Это как Злой Кроссфит. Чем ближе что-то к моей груди, моему животу, тем больше оно поражает. Части моего тела, которые дальше от центра, работают намного лучше. Моя левая рука, например, работает вполне неплохо: я могу печатать на клавиатуре, могу держать ложку, могу делать теневые фигуры на стене. Но чем ближе к середине, тем хуже все работает.

Я вожу свое кресло левой рукой. Одна из вещей, которые я заметил в последние пару лет, это то, что, если я какое-то время чего-то не делаю, мое тело забывает, как это делается, и все, все кончено. Из-за того, что пульт управления креслом находится слева, моя левая рука постоянно занята, поэтому по большей части она работает нормально. Но моя правая рука, потому что я не пользуюсь ей так часто, в основном не двигается. Это одна из самых раздражающих вещей в СМА. Однажды ты просыпаешься и такой: «Черт, видимо, этого я больше делать не могу».

И ты уже сказал, что не можешь говорить. Почему ты не можешь говорить? Или все же можешь?

Да, это еще одна проблема. Раньше я мог произносить слова и вести настоящие разговоры. Но за несколько недель до того, как мне исполнилось двадцать один, я упал с кровати и вывихнул челюсть. Она не была сломана, ничего такого, но с тех пор все ощущалось неправильно, и я так и не смог научиться заново. Я все еще могу говорить, немного. Но не очень хорошо и недостаточно легко, чтобы мне хотелось прилагать усилия к повторению чего-то трижды, пока люди смогут меня понять. Трэвис, Марджани и моя мама могут разобрать, что я пытаюсь сказать, но немногим другим это удается. У меня в телефоне, который я прикрепил к креслу, есть генератор голоса, прямо как у Стивена Хокинга. Теперь я могу общаться с незнакомцами только так. Ну, если не считать того, когда они вопят на меня за опоздание их рейсов.

Значит, ты можешь двигать только левой рукой и ртом?

У меня пальцы на ногах безбашенные. Они сейчас такое выделывают.

И ты живешь один?

Да. Это легко. Если на то пошло, насколько я понимаю, большинство чуваков моего возраста все равно днями и ночами занимаются ровно тем же, что и я: пялятся в компьютер и спят. Кто-то мог бы заметить, что история из кожи вон вылезла, чтобы встретиться со мной именно в этот момент.

Конечно, мне требуется помощь. Марджани приходит по утрам и вечерам, и есть еще ряд ночных сиделок, которые супердружелюбные и которым платит (недоплачивает, если быть точным) программа покрытия расходов «Медикэйд» за то, что они приходят и переворачивают меня ночью, потому что, если я неправильно повернусь, я потом не могу перевернуться обратно. (Они также убеждаются, что я все еще дышу.) Это до странного интимно, что у какого-то парня, либо Чарльза, либо другого, Ларри, или, может, Барри, единственная задача – это приходить ко мне домой, переворачивать меня, словно блинчик, и уходить. Трэвис приходит на обед пару раз в неделю, и еще мы тусуемся на выходных, но он мой друг, а не сиделка.

Но жизнь не настолько сложная. Я жил один с тех пор, как уехал из Иллинойса. «Медикэйд», немного частной страховки и GoFundMe, который для меня сделал Трэвис после несчастного случая несколько лет назад, оплачивают большую часть расходов на сиделок и оборудование. Работа в авиалинии также позволяет мне платить аренду пополам с мамой – в университетских городках хорошо и дешево. Со многими детьми, особенно мальчиками, носятся мамочки, никогда не оставляющие их одних. Но моя мама подталкивала меня стать самостоятельным человеком, не зацикливаться на вещах, которых я не могу сделать. Как только я выпустился из общественного колледжа в Иллинойсе – вперед «Лейк-Ленд Лейкерз»! – я сказал ей, что хочу переехать в Атенс. Трэвис был здесь, но хоть иметь близкого друга рядом это отлично, я переехал не из-за него. Здесь отличная погода, я близко к Атланте, где лучшие больницы в мире, тут есть университетский спорт (и университетские девочки), и есть даже хорошая музыка. Кроме того, это город, где ты можешь не иметь машины, если не хочешь. У многих людей с СМА есть машины, но кому нужен этот головняк? Это город тротуаров и пеших студентов.

Я не хотел вечно жить с мамой, и хоть я знаю, что она никогда бы этого не признала, но она намного счастливее, когда ей не нужно круглосуточно присматривать за мной. Она приезжает в гости раз в пару месяцев. Она мной гордится. А я горжусь ей. Если я буду жить, то я буду жить. Ваше предположение, что жить одному сложно – это ваше предположение, не мое. Не все могут это сделать. Но я могу.

И это делает мою маму счастливее. Она потратила свое время. Она любит меня. Я люблю ее. Но она хочет, чтобы я жил своей жизнью, а я хочу, чтобы она жила своей. Это лучший подарок, который мы можем дать друг другу.

Это очень мило. Но разве она не переживает о тебе все время?

Мы переписываемся почти каждый день. Она моя мама. Но я хочу, чтобы она жила своей жизнью. Она заслужила это право. Она всегда очень старалась не опекать меня слишком сильно, не быть одной из этих СМА мамочек, которые относятся к своим детям как к младенцам, когда те уже десять лет как выросли. Это было тяжело для нее, когда я был младше. Так много мам, когда узнают, что их дети больны этим, держатся за них еще крепче, пытаются еще больше их контролировать, защищать их, насколько могут, потому что понимают, что в самом большом смысле совсем не могут их защитить. Но мама никогда этого не делала. Она заставляла меня толкать свое кресло, когда я мог. Она всегда заставляла меня есть самостоятельно. «Всем в жизни тяжело», говорила она. «Твои проблемы – это твои проблемы, так же, как у каждого свои собственные проблемы.»

Благодаря этому я стал лучшим человеком сегодня, как и она. Моя болезнь не забрала мою мать с собой. Теперь она наслаждается жизнью, которая была ей недоступна, когда она растила меня. Я гожусь ею.

Как ты ешь?

Сейчас я могу достаточно опускать голову к руке, чтобы есть самостоятельно, хотя это только если я сижу под правильным углом. Намного проще, если мне немного помогают Трэвис или Марджани. Но в конце концов мне, наверное, понадобится трубка. Это будет отстойно.

Эм… как ты ходишь в туалет?

Боюсь, большую часть дня для этого нужен презерватив-катетер, хотя это еще один пример действия, где я не откажусь от помощи. Презерватив-катетер работает именно так, как вы думаете. У них даже есть экстра-большие размеры.

Но в остальном твой мозг в порядке?

Вы мне скажите. Мой мозг кажется вам нормальным? Как бы вам понравилось, если бы у вас спросили, что у вас с мозгом?

То есть ты можешь двигать только левой рукой, пальцами ног и частью рта. И все? Это все, что делает СМА?

Если бы. Не забывайте: это прогрессирующее заболевание. Оно серьезно атакует легкие. Логично, правда? Это болезнь, атакующая ваши главные мышцы, а нет более ценных мыщц, чем легкие. У меня слабые легкие и они никогда не восстановятся. Это также мешает мне откашливаться, поэтому я постоянно рискую подавиться собственной мокротой, что, должен сказать, я надеюсь, не будет причиной моей смерти. Мне приходится дышать через аппарат, помогающий кашлять, если у меня есть какая-либо проблема с дыханием, что случается часто. Теперь он у меня установлен так, что я могу просто подъехать и сунуть в него лицо. Это по-своему весело: как автомойка.

Но дело в том, что есть отсчет. Ты пытаешься забыть об отсчете. Но о нем сложно забыть.

Есть четыре типа СМА. Есть первый, самый худший: тот, которым страдают младенцы, обычно убивающий их до двух лет. СМА – это лидирующая причина смерти новорожденных, но я от этого уже улизнул. Выкуси, первый тип.

Третий тип могут диагностировать позже, но он меньше поражает легкие и тебе может понадобиться использовать инвалидное кресло или фиксаторы ног, когда вырастешь. Четвертый тип проявляется во взрослом возрасте и ударяет по рукам и ногам так, что ты можешь в итоге начать использовать инвалидное кресло. Но, честно говоря, я видел достаточно таких людей: половина из вас все равно в одном неудачном медицинском шаге от кресла. Мне всегда кажется, что я намного чаще стою в очереди в «Волмарт» за вами, чем вы – за мной, скажем так.

У меня второй тип, самый распространенный. Это тот, что диагностируют примерно в год, и это все меняет. Каждый крохотный сгусток слизи в горле может тебя убить. Ты можешь упасть и никогда не встать. Твое тело в один день может сказать, что с него достаточно. Это случилось с одним моим приятелем несколько лет назад. Ему было девятнадцать, и он обожал азартные игры онлайн, что довольно привычно для людей с СМА. Он присылал мне эти мутные «купоны» на присоединение к какой-то игровой финансовой пирамиде, но он был хорошим парнем. Его мама чересчур его опекала, но это бывает: не всем с этим повезло так же, как мне. Но потом он однажды лег спать и не проснулся. У него были самые новые из выпущенных лекарства, они с мамой заботились о нем, как могли, но однажды его тело просто сдалось и отправило его на покой куда бы то ни было.

Он был одним из редких случаев. Большинство тех, кто со вторым типом СМА, доживают до двадцати, а то и тридцати с чем-то. Я знаю парня, который прожил больше пятидесяти. Но гарантий нет. Осчет есть всегда. Мне двадцать шесть лет. Это слишком много? Или средне? Близится ли мой конец?

Ваша догадка будет не хуже моей. Но я не собираюсь просто этого дожидаться.

Извини. От этой части мне просто стало грустно.

Не обманывайте себя. Вы тоже здесь не навсегда. На самом деле: вам, наверное, пора. Телепатия окончена, Форки. Мне нужно возвращаться к работе. Эти самолеты сами себя не задержат.

5.

Зачем ей садиться в машину какого-то парня? (Если это она?)

И зачем этому парню просто забирать ее? (Какой человек вообще на такое способен?)

Двоих студентов в прошлом году пырнули ножом посреди дня возле боулинга «Шоутайм» на шоссе Макон. Мужчина на парковке орал какую-то чушь и пристал к ним на выходе из боулинга. Один из них пытался просто пройти мимо, но мужчина вогнал карманный нож прямо ему в поясницу. Другой студент отреагировал слишком медленно, и мужчина вытащил нож из его друга, прыгнул на него и ткнул его двадцать два раза в грудь, шею и лицо. Один из тех двадцати двух попал в сонную артерию; парень истек кровью в считанные минуты. Приехала полиция, быстро, но недостаточно, и схватила мужчину. Двое незнакомцев просто внезапно умерли на случайной парковке случайного боулинга в случайный апрельский день ни за что, ни про что. Мир в наши дни – это ужасающее место. Мы все живем на самом краю. Это дерьмо может просто случиться. За каждым углом скрываются монстры. Пианино падают с неба.

Иногда из-за этого не хочется выходить из дома. Но это делать нужно. Мне не нужно говорить вам, как важно выходить из дома, как сильно начинаешь ценить внешний мир, когда ты буквально не способен выйти наружу. Если я не буду осторожен, я могу неудачно упасть с кровати в неподходящее время. Я каждый день осознаю, что такое будущее может быть прямо за углом. Поэтому я выхожу. Так часто, как могу.

Прямо возле моего дома есть остановка, где у людей есть годы опыта (и терпения), чтобы поднимать меня и отвозить куда нужно. Я вбиваю свое место назначения в планшет, который озвучивает его Гасу, водителю автобуса, давно привыкшему ко мне и высаживающему меня на нужной остановке. Думаете, мне нравится безвылазно сидеть в этом дуплексе? Вы бывали в Атенс? Когда я только переехал сюда из Иллинойса, я часто переживал, что каждый раз, когда солнечно, но я не на улице, я «попусту трачу» хороший день. Примерно за месяц я понял, что здесь все дни хорошие. Не считая июля и августа, когда это место превращается в поверхность Солнца, Атенс – одно из самых приятных мест для прогулок.

По вторникам я обедаю с Тоддом. Ну, обед – это не совсем подходящее слово, потому что мы не едим и не разговариваем во время встреч. Я практически уверен, что Тодд не знает, как меня зовут. Вторник – это день «Азула» в «Ладье и Пешке». «Ладья и Пешка» это бар/закусочная в центре Атенс, посвященный настольным играм. Они продают коктейли и сэндвичи, такие модные, хипстерские напитки с огурцами и странными травами, и там можно поиграть в настолки. Вы приходите, платите по пять баксов за стол и играете. У самых сложных из настольных игр по типу «Колонизаторов» есть целые сообщества. Некоторые приходят туда в одиннадцать утра, устраиваются за столиком и остаются играть в какую-нибудь игру с замками и драконами, пока бар не закроется в полночь. Но вам не обязательно так делать. Вы также можете прийти и сыграть в «Соедини четыре» со своим пятилетним ребенком. Я видел футболистов из Джорджии, игравших там в «Уно», но с шотами. (Тащить четыре особенно болезненно.) Это отличное место, где можно притвориться, что тебе снова пятнадцать.

Тодд приходит в полдень каждого дня, заказывает один и тот же сэндвич, с жареным сыром и беконом в белом хлебе, и стакан джина «Авиэйшн Американ» безо льда и с лаймом. Он съедает сэндвич, а затем играет в «Азул» против всех желающих.

«Азул» это простая игра для людей, постоянно играющих в настольные игры, то есть она практически недоступна для понимания среднестатистическому человеку. Но в ней задействованы расписные плитки, и узоры, и очки, и есть квадраты с треугольниками, и… ладно, я уже потерял ваше внимание… Но поверьте мне: это классная игра, и очень важная для всех любителей настолок.

Каждый вечер четверга они проводят большой турнир по «Азулу», и Тодд прославился тем, что всегда его выигрывает. Остаток недели он просто сидит в дальнем углу бара и играет. Он – местная легенда, хоть он редко разговаривает. У него есть джин – бармен просто доливает ему каждый раз, когда стакан пустеет – у него есть игра, и этим он занимается весь день. Он держит выпуск «Нью-Йорк Таймс» под рукой, который читает, пока кто-нибудь не вызовет его сыграть в «Азул», и тогда он его откладывает. Когда игра заканчивается, он снова берет газету. Он делает так каждый вторник. Никто не знает, где он живет, где работает, откуда берет деньги на джин и сэндвичи. Он просто играет, читает и пьет. Это его жизнь. Зачем ему это делать? – спросите вы. А зачем кому-либо что-либо делать?

Поэтому по вторникам я отправляюсь в «Ладью и Пешку» на обед и встречу с Тоддом. Потому что я обожаю эту игру и в один прекрасный день я побью этого сукинсына. Этого еще не случилось. Каждый раз, когда у меня есть потрясающий план и стратегия выигрыша, Тодд молча заставляет нас обоих помешать его реализации. Он постоянно думает на три или четыре шага впереди меня. А я не думаю о нем вообще. И поэтому проигрываю.

Тихое хмыканье, которое он издает каждый раз, когда побеждает меня – совершенно деморализующее хмыканье, это-едва-считается-за-игру хмыканье, напоминающее мне, насколько я плох в «Азуле» – всегда казалось мне глубоко снисходительным в стиле «всем насрать». Отчасти я его обожаю. Тодд проявляет терпение при том, как много времени у меня уходит на игру, как мне приходится вбивать для него команды, чтобы он подвинул элементы за меня, но он не делает из этого большого представления, и уж точно это не вызывает у него соблазна посочувствовать мне. Каждый день Тодда вызывают дюжины игроков, и хоть мои игры занимают в два раза больше времени, чем у остальных, он относится ко мне так же, как ко всем. Я ценю это.

Моя короткая смена в Spectrum заканчивается в 1:30 дня, и большая часть обедающих к этому времени расходится, поэтому Тодд обычно сидит один. Они всегда сажают меня за стол, где возле моей головы ставят поднос, чтобы я мог пить воду через трубочку. (Я обожаю свою самостоятельность, но поесть одному в ресторане практически невозможно; я всегда ем до выхода из дома.)

Тодд, как делает со всеми, едва поднимает голову, только чтобы кивнуть украдкой, подтверждая, что да, сыграем, а потом мы начинаем.

Меня восхищает Тодд. Это человек, который может взаимодействовать с миром так, как посчитает нужным. Он может ходить с людьми, разговаривать с людьми, проклинать их, пытаться уговорить их заняться с ним сексом, и бегать по улице голышом. Он может жениться, развестись, играть в видеоигры, обмазаться арахисовым маслом, поехать в Испанию, курить опиум, создать свою религию, жонглировать бутылками из-под диетической «Кока-Колы», начать стрелять в людей с крыши. Он может делать все, что ему захочется, в любой момент. Но он выбирает это. Он выбирает сидеть, пить, играть в «Азул», хмуриться и не говорить никому ни одного чертового слова. Он выбирает оставаться здесь.

Он берет свои первые плитки. Я беру свои. Я вижу череду голубых плиток, которые заработают мне очки, в середине ряда, что поможет укрепить красные плитки снизу, и, если я просто смогу придержать зеленые, я, возможно, закончу этот узор колонны, а затем… и четырнадцать минут спустя я проиграл.

Я просто издаю тихое «ссссс», которое, я надеюсь, звучит как: «Хорошая игра, спасибо», но, наверное, это не так, когда случается кое-что необычное. Тодд встает, обходит стол, встает на колени рядом с моим креслом и подносит губы к моему уху. От него пахнет никотином и кошачьей мочой. Это еще что такое?

– Ты слишком хороший, – говорит он, звуча словно злодей из мультфильма «Пиксар». Но в его голосе есть тихое тепло. Он пытается мне помочь. – Все пытаются тебя обдурить. Но не прекращай быть таким добрым.

Он поворачивается ко мне.

– Оставайся добрым, парень. Никто этого не предвидит.

Затем он легонько прикасается к моей левой щеке, улыбается, обнажая желтые, кривые зубы, и возвращается на свое место к джину.

Я мгновение глазею на него. Он принимается за чтение газеты. Как будто меня больше нет.

Два года я играл с Тоддом и он не говорил ни слова. А теперь это. Я все смотрю на него, пытаясь понять, но он готов к следующей игре. Парень позади меня тихо говорит мне: «сэр», и мне пора освободить место для следующей игры Тодда. Я откатываю кресло назад и случайно опрокидываю стакан с водой, который разбивается об пол. Я тихо вскрикиваю, и ко мне спешит официант, чтобы все убрать. Я быстро печатаю «ИЗВИНИТЕ» на своем планшете и работник отвечает, что ничего страшного. Тодд даже не взглянул в мою сторону.

Никто этого не предвидит.

Моя смена в Spectrum продолжится в три часа. Я осознаю, что я спланировал время этой еженедельной поездки, заранее предполагая, что Тодд быстро меня победит – пораженческое мышление, мягко говоря. Я как раз выкатываюсь из «Ладьи и Пешки», чтобы подождать следующий автобус на углу, когда в кого-то врезаюсь. Сложно врезаться в кого-то креслом. Люди обычно прыгают прочь с дороги, завидев тебя; один парень как-то выбежал на дорогу. Я обычно даже не беспокоюсь об этом. Но черт, как я впечатался в эту дамочку. Я еще и ехал слишком быстро, быстрее обычного. Но она приняла это, как полузащитник. Она ни на дюйм не сдвинулась. Но покачнулась, словно на пружине.

На мгновение она выглядит растерянной, потом поворачивается и просто проходит мимо меня в «Ладью и Пешку». Я понимаю, что с ней трое друзей, все азиатки, как и она, и узнавание щекочет мне затылок. Они все выглядят усталыми и побежденными, но и будто бы решительными. Двое из них несут коробки, полные листов бумаги. Другая держит сверток клейкой ленты и черный маркер.

Женщина, в которую я врезался, все еще держа бумаги в руках, хватает скотч и направляется назад к выходу. Я растерян, не понимая, что она собирается сделать. А затем меня осеняет. Она клеит объявление.

Я глазею на него. У меня уходит секунда. На это не должна уходить секунда. Обычно это мне хорошо удается. Когда для разговора с людьми требуется столько усилий, они обычно не говорят с вами, что освобождает вас от отвлекающих вещей и позволяет изучать их. Одно из преимуществ этого в том, что можно смотреть на людей невероятно долго и никто этого даже не заметит. Это помогает выжечь их лица у себя в памяти, хотите вы этого или нет.

Мне требуется минута, чтобы убедиться, что это точно она. Во-первых, на фотографии не 7:22 утра. А ночь. Она стоит где-то на краю скалы, держа голубой рюкзак, с короткими черными волосами, заворачивающимися пониже ушей. На ней солнцезащитные очки, большие, слишком большие: они похожи на те, что отцы носили в фильмах восьмидесятых. Она подняла руки вверх, словно координирует посадку или только что выиграла гонку. Она улыбается. Так широко улыбается. Она улыбается как самый счастливый человек в мире. Она улыбается… как улыбнулась мне.

Женщина, которая на моих глазах села в машину, это Ай-Чин Ляо.

6.

Мне кажется, что я сейчас сгорю прямо в кресле. Мне кажется, что меня обуял огонь. Я оглядываюсь на бедную девушку с постерами, которую я сбил. Это ее подруга! Она должна знать! Но ее уже нет. Куда она делась?

Когда я разворачиваю кресло, на меня глазеет небольшая толпа. Это логично. Я только что врезался в женщину, потом обернулся и таращился на входную дверь кафе целую вечность, при этом ворча. Я бы тоже на себя смотрел.

Я пытаюсь встретиться глазами с одним конкретным человеком, глядящим на меня с открытым ртом. Он высокий, худощавый и старше всех окружающих меня студентиков. На нем кепка «Ладьи и Пешки». Он здесь работает! У него есть власть! Я начинаю ворчать и немного плеваться, пытаясь привлечь его внимание и дать понять, что я хочу что-то ему сказать. Он наклоняется ближе. Я начинаю лихорадочно печатать на планшете, заканчиваю и нажимаю на «Говорить».

– Девушка.

– Объявления.

– Где?

Люди всегда удивляются, что голос, произносящий слова, не звучит как у Стивена Хокинга. Это приятный мужской голос с легким британским акцентом. Немного похожий на механического, напыщенного Колина Ферта. Можно выбрать из нескольких вариантов, и аура изысканности английского выговора меня цепляет.

Парень из «Ладьи и Пешки» непонимающе таращится на меня. Я повторяю своим слегка британским компьютерным голосом.

– Девушка.

– Объявления.

– Где?

Наконец-то он понимает, что я пытаюсь сказать.

– О, простите, – говорит он, вертя чашку кофе в одной руке и несколько листов бумаги в другой. – Кажется, она пошла в «40 Ватт».

Я пытаюсь кивнуть ему, а потом разворачиваюсь. Мне нужно ее догнать.

«40 Ватт» – это знаменитый музыкальный клуб в Атенс, располагающийся как раз напротив «Ладьи и Пешки». Это один из самых влиятельных рок-клубов на планете – R.E.M., по сути, изобрели там, а Nirvana играли там как раз до того, как их популярность взлетела, в октябре 1991-го – но днем он похож на заброшенный магазин. Между «Ладьей и Пешкой» и «40 Ватт» нет пешеходного перехода, поэтому мне приходится гнать до угла улицы и дожидаться светофора. Даже тогда мне нужно лишний раз убедиться, что какой-то сумасшедший идиот-студент, пялящийся в телефон, не проедет на красный, разбросав части меня и моего кресла аж до пивоварни «Кричер Комфортс». Я жду, и жду, и жду, и жду, и наконец-то жжжжж.

Я чуть не переворачиваюсь, резко поворачивая к «40 Ватт». Какой-то парень вскрикивает, когда я проношусь мимо, и даже одаряет меня этим ненавистным «Притормози!». Я несусь к «40 Ватт». Объявления виднеются на стене и на соседней закусочной. Китаянки и ее друзей нигде нет. Я оборачиваюсь налево, направо, и не вижу их. Должно быть, я выгляжу нелепо, этот истекающий слюной, ворчащий парень в инвалидном кресле, оборачивающийся на 360 градусов на тротуаре Броуд-стрит. Они, наверное, думают, что у меня сломалось кресло. Я задумываюсь, как долго я могу это делать, прежде чем кто-то подбежит и попытается помочь. Могу поспорить, долго. Я про себя делаю заметку как-нибудь так сделать. У меня должно быть свое шоу розыгрышей.

Она ушла. Ее друзья ушли. Я понятия не имею, где они. Мне нужно им рассказать. Они должны знать, что я ее видел. Девушка. Объявления. Где.

Так я их не найду. Я выезжаю на угол, чтобы дождаться автобуса домой.

7.

Дома. Гас сказал, я выгляжу, как будто «твоя собака – призрак», когда я садился на автобус. Я не знаю, что это значит. Наверное, ничего хорошего.

Остаток рабочего дня проходит легко. Обычно вторник довольно спокойный день в Твиттере Spectrum Air. Настоящяя жара начнется в пятницу, когда весь юг отправляется на разные университетские футбольные стадионы, рассеянные по зоне перелетов Spectrum Air. Есть особый уровень ярости, достичь которого может только фанат университетского футбола, застарявший в аэропорту вместо тусовки перед игрой, и осенью я встречаюсь с этим каждый пятничный вечер и субботнее утро.

(О, я только что понял, вам, наверное, интересно, как я печатаю. Это так просто, что вам даже ваш вопрос покажется глупым. У меня есть маленький шарик, двигающий курсор по специальной клавиатуре, где я могу кликать на букнвы. Это просто мышка. Работает точно как ваша. Сейчас я с ней безумно быстро управляюсь – я бы надрал вам задницу в «Космических захватчиках».)

После ужина ко мне заходит Марджани. Она видит, что что-то не так. Она ничего не говорит, но у нее на все уходит на одну-две секунды больше, чем обычно, словно она медлит, присматривает за мной. Она расчесывает меня немного тщательнее, смотрит на меня чуть дольше, скармливая мне ужин, вскидывает бровь, когда я не смотрю ей в глаза. Она хорошо меня знает. И она знает, когда я готов говорить. Но я пока не готов об этом говорить. Я очень, очень устал.

Она молча убирается на кухне, катит меня в ванную и начинает раздевать. Она помыла мне голову вчера вечером, поэтому сегодня мытье проходит быстро, и она надевает на меня пижаму с «Сан-Франциско 49». Я понятия не имею, почему у меня их пижама. Я никогда не был в Калифорнии. Марджани так ловко справляется с этим процессом, что он занимает всего минут пятнадцать. Сегодня на это уходит двадцать.

Я не могу перестать думать о том объявлении. Марджани, выжидательно вздохнув, говорит, что у меня пятнадцать минут до того, как нужно лечь в кровать. Я горжусь своей незвисимостью, и я двадцатишестилетний взрослый мужчина, поэтому, хоть я и полностью понимаю, почему так надо – я не могу забраться в кровать сам – это исключительно деморализующий момент каждого вечера, когда я осознаю, что другой человек, пусть даже желающий мне добра, может указывать, когда мне ложиться, и мне нужно его слушать.

Как обычно, я решаю провести мои последние пятнадцать минут за компьютером. Я открываю все более оживленную страницу об Ай-Чин на Реддите. Очень долго смотрю на нее.

Я должен был напомнить Трэвису позвонить на горячую линию. Я уверен, что он забыл. Забывать выполнять базовые указания – характерная черта Трэвиса. Я мог бы подоставать его по этому поводу сейчас. Но у меня всего пятнадцать минут. И знаете что? Я могу справиться сам, спасибо.

Впервые в жизни я открываю окошко, чтобы написать публикацию.

Я печатаю следующее:

я живу в файв-пойнтс и может быть я ошибся но я почти уверен что видел как ай-чин проходила мой квартал каждый день. и мне кажется я видел ее в день когда она исчезла. я думаю это была она. я не уверен. но я знаю что она живет рядом и у нее были занятия тем утром и я думаю что видел ее. я думаю что видел как она села в бежевую камаро. кому нибудь это о чем то говорит?

но может я просто сошел с ума и только сильнее все запутываю.

мне просто показалось что я должен рассказать, что видел поэтому говорю.

Я пять минут держу курсор над кнопкой «Опубликовать», пока Марджани не говорит, что пора в кровать. И я нажимаю на нее, выключаю компьютер и пытаюсь заснуть. Мне нужно было что-то сказать. Верно?

Среда

8.

Основная работа Марджани – смотреть, как умирают люди. Это не единственная ее работа, но, как она однажды мне сказала: «Это единственная важная». Марджани убирает, Марджани готовит, Марджани моет полы, Марджани одевает, Марджани купает, Марджани потеет и рабски трудится на благо более богатых, более белых людей, которые, видя ее каждый день, не замечают. Марджани знает, что «быть с человеком перед смертью – это единственная вещь в мире, имеющая значение».

Марджани однажды сказала мне это лениво, мимолетом, когда мы едва знали друг друга. Она тогда купала меня, несколько лет назад, когда я еще немного лучше разговаривал, когда я еще настаивал, что буду мыть свои живот, член и яйца самостоятельно, когда такая хрень еще не полностью утратила значение. Это было достаточно давно, чтобы смерть казалась теоретической дискуссией, как когда вы говорите о смерти с кем-то, кто еще не умирает. Легче поднимать тему смерти, когда она не в одном регионе с вами, и так было тогда. Наверное, стоит заметить, что никто не упоминал о ней при мне последние несколько лет.

Марджани тогда была немного моложе, немного худее, немного охотнее смеялась. Она с удовольствием открыто говорила о своем сыне, которому на тот момент было двенадцать, а теперь он, наверное, выпускается из старшей школы, хоть я только догадываюсь: она уже пару лет о нем не упоминала, и я знаю, что он не умер только потому, что, думаю, если бы это случилось, Марджани взяла бы выходной, а она не пропустила ни дня с тех пор, как начала работать со мной. Она стала тверже за эти годы, поняв намек в моем молчании, и наша череда ворчаний и кивков стала нашим личным, эффективным языком общения. Мы можем смотреть друг другу в глаза и разговаривать, как я с Трэвисом. Она колола, поднимала, мыла, поворачивала, носила и терла меня большую часть моей взрослой жизни. Мы считываем и реагируем друг на друга, как танцевальная команда, понимающая каждое подрагивание, что они значат и что говорят делать дальше. Никто никогда не узнает меня так хорошо, как Марджани, хоть я все еще даже не уверен, нравлюсь ли ей вообще. Ну, я ей нравлюсь или, по крайней мере, не не нравлюсь. Она добрая, осторожная. Но она также выполняет работу, проделывает действия за очередного белого мальчишку, который либо не может, либо не хочет делать их сам. Она заботится обо мне, создает комфортные условия и помогает каждый раз, когда мне нужна помощь, может, даже больше, чем требуют условия ее работы.

Но если бы мой «Медикэйд» перестал платить Марджани, она бы прекратила, и я бы вряд ли когда-либо снова ее увидел. Она бы занялась чем-то другим, и я бы умер в этом доме, грязный, вшивый и одинокий. Я знаю это, но, что более важно, это знает она. Она делала это достаточно долго, чтобы знать, что нужно до какой-то степени отстраняться, как сильно бы ты ни переживал или наоборот. Она уже ухаживала за теми, кто потом умер, и она сделает это снова. Как справляться, не оставляя эмоции за дверью?

Но три-четыре года назад, Марджани еще была не так хороша в этом. Она все еще любопытствовала, была более открытой, чем стоит быть со мной. Она просто хотела поболтать. Это все время случается со мной: люди обожают со мной говорить. В следующий раз, когда окажетесь в комнате с другим человеком, только одним, проэкспериментируйте: не говорите пятнадцать минут. К третьей минуте человек, находящийся с вами в одной комнате, будет болтать ни о чем, о чем угодно, о чем угодно, чтобы заполнить пустоту какими-то звуками. Поэтому со мной люди просто говорят, говорят, говорят, говорят и говорят. Говорят за двоих. Воздух нужно чем-то заполнить.

Тогда она еще не привыкла к моему молчанию или, по крайней мере, не привыкла, что я особо ничего не говорю кроме: «Ай» и «Ням» и «Больше», поэтому говорила она. Рассказала, откуда она (Пакистан), замужем ли (была), и что думает, прожив в Атенс последние два года (слишком много холмов, чтобы ездить на велосипеде). Я не уверен, поднимались ли эти темы еще раз в последующие четыре года, но точно не в последнее время. Это был одноразовый информационный завал. Люди просто говорят, и говорят, и говорят.

Но затем она рассказала, чем зарабатывает на жизнь. Примерно четверть ее жизни – это разные подработки, где она хватается за любые возможности, чтобы стать частью экономики свободного заработка. Она помогает клининговой команде, она работает на университет, собирая мусор после спортивных мероприятий, она даже иногда выходит на смены в «Дели Джейсона» в городе во время учебного года. Она делает все это, чтобы себя занять; она говорила мне, что, когда ее сын теперь все дни проводит в школе, она пытается добыть как можно больше наличных; ее муж работает (работал?) в ресторане в городе.

Но ее основная работа – это уход за умирающими. Она не медсестра, объяснила она, хоть она может оказать базовый медицинский уход, если нужно. Эта работа заключается не в этом.

– Суть в том, чтобы быть с ними, когда они… правдивые? – сказала она, моя мне спину в ванной. – Вот это слово. Люди настоящие, когда умирают. Понимаешь?

Я проворчал: «агаааа», не столько в знак согласия, сколько из обязательства выслушать эту незнакомку. Некоторым людям просто нужно напомнить, что ты с ними.

– Видеть их в конце такими, какие они есть, большая удача, – сказала она, и я задумался, со всеми ли она такая, или только с теми, кто не может ответить. – Это дар. Поэтому это моя работа. Мой дар – это моя работа. Мне очень повезло, – затем она закашлялась, вышла из комнаты, вернулась и уложила меня в кровать.

Она никогда больше со мной не говорила о помощи умирающим. Она закончила с этим, прямо тогда. Интересно, не умер ли кто-то ранее в тот день, кого она еще не успела выбросить это из головы. А затем осознала, что теперь моя очередь. Теперь моя очередь сделать ее везучей.

Я все еще вспоминаю тот разговор, каким он был, каждый день.

Она приходит, делает свою работу, улыбается, проявляет доброту, прощается и уходит. Есть добродетель в ее жестах и явном удовольствии от работы. Но это просто работа. Я ценю это. Я люблю ее. Я нуждаюсь в ней. Я думаю, она нуждается во мне. Но кажется, будто должно быть что-то большее. Я думаю, может, моя вина, что этого нет.

Она все еще здесь. Она ближе ко мне, чем кто-либо другой. Но знает ли она меня лучше, чем я ее? Сбрасывает ли она меня, как куртку, когда идет домой? Это ее работа. Это то, что она сделала и что дала мне. Марджани является центром моей жизни. И все же я молюсь, чтобы она не скучала по мне, когда меня не станет.

9.

Я проснулся. Марджани рядом, как всегда по утрам.

– Тебе записка, Дэниел, – говорит она, поднимая меня, расстегивая пижаму и вытирая мне лицо. – От Чарльза, тебе стоит ее прочесть.

Чарльз – это единственный санитар, приходящий каждую ночь от службы, чтобы перевернуть меня в кровати, чье имя я действительно помню. Он прибирает за мной и убеждается, что я все еще дышу. Мне очень нравится Чарльз. К слову сказать, Чарльз – троюродный кузен Стэйси Абрамс, которая баллотировалась на должность губернатора Джорджии в прошлом году и почти выиграла. У меня на бампере была наклейка «Абрамс», и Чарльз все время разговаривал об этом. Он виделся с ней всего пару раз, но сказал, что она очень милая. Он даже пришел пораньше в вечер выборов 2018-го, чтобы посмотреть результаты – «У тебя есть кабельное», сказал он – и не давал мне спать большую часть ночи, крича на телевизор. В итоге я смотрел финальные подсчеты с ним; он расплакался, когда Абрамс проиграла. Чарльз классный.

Чарльз приходит по вторникам, средам, четвергам, пятницам и субботам, а другой парень – тощий белый парень, чье имя я вечно забываю. Гарри? Фрэнк? Может, Фрэнк? Может быть, Гарри – приходит по воскресеньям и понедельникам. У них один ключ: они сами отпирают по приходу и запирают дверь, когда уходят – по крайней мере, я надеюсь на это. Я лишь знаю этих мужчин как тени в ночи, тяжело дышащие фантазмы, молча поднимающие и вытирающие меня. Они аккуратные, умелые и всегда сострадающие: если я просыпаюсь, это значит, что у них выдалась плохая рабочая ночь. Они всегда прокрадываются сквозь заднюю дверь в два часа ночи, проверяют меня, и так же исчезают. Они существуют только чтобы не дать мне умереть ночью, и я бы не узнал ни одного из них при свете дня. Я не знаю, сколько им платят, но недостаточно.

Моя руки перед завтраком, Марджани читает мне записку.

Дэниел, ты вчера не выключил компьютер. Я это сделал, чтобы он не мешал тебе спать, но я клянусь, я ни на что не смотрел. Тебе нужно быть осторожнее, я мог бы украсть данные твоих карт и уже быть на полпути на Багамы.

Чарльз

– Он очень забавный парень, – говорит Марджани, каким-то образом одновременно жаря яйца, подметая пол и переключая телевизор. – Я работала с ним в больнице несколько лет назад. Он добрый. У него четверо чудесных детей и жена, которая беспокоится, что его нет по ночам. – Она пристегивает меня к креслу и подкатывает к столу. – Извини, я думаю, это я забыла вчера выключить твой компьютер. Но он прав, тебе нужно быть осторожнее с компьютером. Он портит зрение.

Марджани всегда переживает о моем здоровье по таким пустякам. Она ухаживает за человеком, у которого все тело постоянно атрофируется, и все же забавно высокая доля наших разговоров приходится на мелочи о заботе о здоровье, намного более применимые к кому-нибудь, кто в отличие от меня не считает эти предполагаемые недуги ничтожными. Конечно, Марджани, давай заведемся из-за зубной нити. На прошлой неделе у меня была дырка в носке, и она пять минут читала мне лекцию об обморожении. В октябре. В Джорджии.

Я коротко киваю ей и приподнимаю бровь – Трэвис называет этот прием «Граучо» – она смеется, и я внезапно замечаю, что Марджани сегодня в странно приподнятом настроении. Это меня радует.

Я первым делом проверяю компьютер. Марджани поднимает меня, приводит в порядок, расчесывает, одевает, а затем я ворчу и киваю в сторону компьютера – туда, туда, туда туда туда.

– Ты как наркоман, – говорит она и подвозит меня на мое место. – У тебя десять минут до завтрака. Попытайся не испортить себе мозг.

Я полночи думал о том, что опубликовал. Что, если одна из подруг Ай-Чин увидит это и подумает, что я знаю больше, чем на самом деле? Что, если я слишком сильно их обнадежил. Это жестоко? Что, если это была не она?

Когда ты вот так заперт внутри, ты не можешь немного не сходить с ума по ночам, когда рядом нет кого-то, чтобы отвлечь и занять твой мозг. Все ленивые, бездумные, рефлекторные вещи, которые мы делаем каждый день, мы никогда не задумываемся над их последствиями, пока наконец не окажемся в спокойном месте наедине с собой, что, наверное, и является причиной, почему мы так часто избегаем оставаться в тишине и покое. Но у меня тишины и покоя предостаточно.

Пусть полицейские делают свою работу. Я попрошу Трэвиса помочь мне позвонить им. Может, это сплетничанье в интернете никому не идет на пользу. Оно дает надежду, забирает надежду, и ни к чему не приводит. Это кажется настоящим. Но это не так.

Может, мне стоит удалить это, прежде чем оно отправит кого-то в кроличью нору.

Страница все еще открыта. Моя публикация просто висит, таращась на меня, показывая средний палец. Пошел ты, пост. Тебя написал слабый я. Сегодня я буду сильнее.

Я глубоко вдыхаю, прежде чем обновить страницу. От этого я начинаю немного задыхаться, и Марджани подходит меня успокоить, и к тому времени, как я отдышался, она уже откатила меня завтракать. Я стреляю глазами по комнате, пока она кормит меня грейпфрутом. В какой-то момент я отвлекаюсь, поворачиваю голову влево и выбиваю вилку у нее из руки, по моему подбородку стекает сок.

– Дэниел! – она отскакивает, словно я пытался ее укусить. – Что с тобой сегодня такое?

Я дергаю головой в сторону компьютера. У нее опускаются плечи. Она хмурится. Смотрит на меня, словно я как-то ужасно ее обозвал.

– Ты капризничаешь, Дэниел. Эта штука превращает тебя в злого робота.

Я снова дергаю головой.

– Злого, злого робота, – говорит она, возвращая меня в мою комнату. Она смотрит на меня.

Я смотрю ей в глаза, чтобы мы могли поговорить. Это почти как с Трэвисом, может, не настолько усовершествованный навык, но она многое схватила за последние два года.

Что?

Я вернусь сегодня в обед, Дэниел, и, если ты все еще будешь сидеть здесь, я тебя выброшу из окна.

Ты что, только что пошутила?

Да. Тебе понравилось?

Да. А теперь, пожалуйста, оставь меня с моим компьютером.

Я улыбаюсь, она улыбается в ответ, и все снова в порядке, лишь бы она побыстрее убралась из моей чертовой комнаты, чтобы я мог избавиться от долбаного поста.

Наконец-то я обновляю страницу.

Запись висит… незамеченной. Никто не ответил и, даже лучше, все пользователи отмечают ее как не относящуюся к делу, бессмысленную и «эмодзи говняшка». Надеюсь, вы выходите в свет намного чаще меня и поэтому понятия не имеете, как работает Реддит, но, по сути, когда кто-то голосует против публикации, она опускается ниже, чтобы ее видело меньше людей. Пользователи Реддита особенно подозрительно относятся ко всем, кто создает аккаунт ради одного поста, решая, что это спамер, бот или просто придурок, пытающийся разрекламировать что-то в сообществе, не Уважая Сообщество. Я просматривал Реддит годами, но никогда ничего не публиковал. Я считаю Реддит, Твиттер и все места, где мы собираемся покричать друг на друга, аквариумами: они слишком занимательные в качестве закрытых экосистем, чтобы в них вторгаться моей неловкой, дурацкой рукой. Рыбы другие, если пытаешься быть своим среди них; они меняются просто потому, что появился ты; я не хотел бы быть частью клуба, в котором захотели бы такого участника, как я; в такие места хорошо наведываться, но я бы не хотел там жить; ну, вы понимаете.

Но я нарушил свое правило. Я засунул палец в аквариум. Теперь рыбки голосуют против меня.

Они делают мне одолжение. Они убеждаются, что как можно меньше людей увидят мою ошибку. Я немедленно чувствую себя лучше, удалив пост. Давайте позвоним в полицию. Давайте позволим им делать свою работу. Когда Трэвис придет, нас ждет послеобеденное дело.

10.

Мне повезло иметь работу в интернете. Да, люди все время называют меня зомби-членососом, но целый день сидеть онлайн – это работа моей мечты. Я воспринимаю интернет не так, как вы. Я считаю его своей маскировкой. Это единственное место, где люди не относятся ко мне либо как к монстру, либо как к несчастному, которого нужно жалеть. Люди меня не видят, поэтому они не могут относиться ко мне по-другому: я просто такой же интернет-мудила, как и все остальные.

В интернете – и особенно в Твиттере, программе, специально созданной, чтобы люди общались коротко и прямолинейно – никто не знает, что они должны относиться ко мне с добротой или вежливо меня игнорировать. Поэтому они этого не делают. Я могу написать что-то вроде: «не думаю, что мне нравится новый альбом Childish Gambino» и народ немедленно начинает избивать меня, я идиот, я расист, все миллениалы – ленивые дураки, я отстойный. И это так круто! Именно поэтому на аватарке профиля в Твиттере у меня стоит мой портретный снимок, где я улыбаюсь и выгляжу как обычный глупый пацан. Если бы я поставил фотографию, где я в кресле, они бы опасались атаковать меня или просто бросались шутками о «неполноценности». Но они понятия не имеют, что у меня СМА, или что я вообще как-то отличаюсь от них. Я просто очередной сопляк, которого нужно поставить на место.

Я предпочитаю, чтобы люди ненавидели меня, а не жалели. А вы бы так не думали? Разве кто-нибудь бы так не думал?

Я знаю, что говорил, будто оставлю все это дело полиции. Но немного любительской слежки в интернете никому не навредит.

И чем больше я читаю об Ай-Чин, тем больше мне нужно знать.

Она оставила мало следов онлайн. У нее была страница в Инстаграм, которой она воспользовалась дважды: в августе она опубликовала размытый снимок уродливого кота, а две недели назад – фото птицы, сидящей на заборе перед домом, который находится чуть дальше по улице от моего. Видно, что она очень старалась выучить английский – под фотографией она написала: «Это моя красивая птица, которая мой утренний друг». Под ней много комментариев на китайском и тридцать четыре лайка.

В Фейсбуке ее не было, насколько я понял, и в Твиттере, хотя, справедливости ради, сложно сузить поиск с фамилией Ляо в Твиттере. Все, что я узнал о ней, было в ее студенческом профиле и новостных статьях – очень в стиле 90-х узнавать о ком-то таким образом.

Утренняя рутина продолжается. Марджани усаживает меня и начинает мыть мне голову, шею и плечи. Она терпеть не может то, что мне нравится спать без верха – она говорит, из-за этого ей приходится чаще стирать простыни – но это лишает ее необходимости каждое утро стаскивать с меня потную футболку. В последние годы вокруг моей шеи во время сна начала образовываться такая странная пленка, тонкая, белая, почти плесневелая субстанция. Я не знаю, что это, и честно говоря, боюсь узнавать. Марджани, благослови ее бог, никогда об этом не заговаривала, хотя она вытирает ее с меня каждый день.

Она надевает на меня футболку и извиняется, когда я стону, хоть и не должна. Мои руки так редко двигаются, что от поднятия их над головой по утрам мне кажется, будто меня четвертуют, но это не ее вина. Нельзя болтаться по миру без рубашки целыми днями, даже в Джорджии.

Она опускает меня в кресло и катит в кухню. Она немного неуклюжая со мной сегодня, словно торопится. Я бросаю на нее пару любопытствующих взглядов, но она их, кажется, не замечает. Она просто скармливает мне хлопья и вытирает стол. Ночной парень оставил банку из-под пива на столешнице, и Марджани заставит его за это заплатить.

Я думаю о том, что узнал об Ай-Чин из всех найденных статей.

Ей девятнадцать лет.

Она родилась и выросла в Китае.

Она приехала в университетский городок два месяца назад.

Она учится на ветеринара в университете Джорджии. У нас превосходная ветеринарная школа.

Она не знала никого, кроме Мелиссы Лей, когда переехала сюда. Мелисса познакомилась с ней только потому, что их семьи в Китае знакомы.

Она не знала ничего о Джорджии, кампусе или Америке. Возможно, одним из ее ближайших друзей в Атенс был инвалид, видевший ее каждый день незаметно для нее. Но она однажды ему помахала.

Она говорит на хромающем, ломаном английском.

Она шла по улице всего два дня назад.

Она села в старую бежевую Камаро, идя по улице.

С тех пор ее никто не видел.

Гггггггррррррррррррраууууууууууу. Это был я. Марджани только что чересчур сильно провела расческой по моим волосам, и я взвыл.

– Извини.

– Когда придет Трэвис? – спрашивает она. Но прежде, чем ей выпадает шанс сказать о нем что-то неодобрительное, он вваливается в дом.

– Че как, Мар, – говорит он, забирая банан у Марджани из рук и засовывая его себе в рот. Марджани ненавидит, когда ее называют Мар, и Трэвис это знает, поэтому-то так и делает. Я подозреваю, что в глубине души ей это нравится. Марджани – это человек, привыкший быть невидимым в любой комнате, и ей так удобно. Трэвис инстинктивно понимает это и поэтому отказывается позволять ей быть невидимой, что сводит ее с ума, но также заставляет ее улыбаться больше, чем я когда-либо за ней замечал.

– Как моя малышка? – говорит он, усаживаясь за кухонный стол. Разбрасывает кругом рюкзаки, и телефоны, и планшеты, и наушники, и бог знает что еще. Как он умудряется носить все это с собой? Современная жизнь превращает всех нас во вьючных ослов.

– Я опаздываю, Трэвис, а ты разводишь бардак, – говорит она, собирая разнообразие Хлама Трэвиса в аккуратную стопку и откладывая ее на диван. – У меня сегодня много работы вне этого дома. – Марджани со всеми так разговаривает, но только при Трэвисе в ее голосе слышится доля веселья. Я давно понял, что Марджани не ждет ни от кого эмоциональной реакции. Она слишком занята и слишком эффективна, чтобы просить чего-то помимо фактов. Трэвис является исключением. Ей нравится, что он подшучивает над ней, потому что больше этого не делает никто.

– Что ж, мы не хотим задерживать твою другую работу в качестве профессиональной наемной убийцы, – говорит он. – Ты ведь этим занимаешься, когда меня нет? Тихо убиваешь людей по запросу?

Я хихикаю, а Марджани хлопает его по руке тряпкой, которой вытирала столешницу.

– Кроме того, у нас в запасе все утро, не так ли? – Обычно по средам Трэвис заходит утром и мы прогуливаемся по району несколько часов перед обедом, я просто еду рядом с ним, пока он говорит, и говорит, и говорит. Он называет себя моим тренером, и говорит, что это мои «занятия», хоть это в основном два часа, когда он ходит, а я останавливаюсь каждые пару минут, чтобы он мог размять мне ноги. Это лучшие моменты моей недели.

Но сегодня особенный день. Это игровая неделя, что значит, Оркестр красных мундиров репетирует на поле, поэтому мы расстелим наши подстилки для пикника и будем слушать их игру, пока дети перебрасываются мячами и пытаются сбить друг друга с ног. Трэвис всегда накуривается перед выходом, и когда мы приходим, мы просто сидим и внимаем всему этому. Он обычно засыпает, если только не видит какую-то девушку. Это лучшее время.

Поэтому сегодняшний визит короткий. Но у меня есть задание для Трэвиса.

Марджани собирает свои вещи и уходит – хотя не раньше, чем Трэвис преграждает ей дверь и заставляет ее дать ему пять – и я киваю в сторону компьютера в моей комнате. Он садится напротив меня.

Я написал, что что-то знаю.

Ты ничего не знаешь. Ты балбес, мы это знаем. Я тебе всегда это говорю, чувак.

Нет, я имею в виду об Ай-Чин.

Я написал о ней на Реддите.

Ха. Забудь, ты не балбес. Ты идиот. Потрясно. Тогда за дело.

11.

Итак, прочесав все это, я убедил Трэвиса позвонить в полицию за меня. Мы никогда раньше не звонили в полицию. Это сложнее, чем можно подумать!

Самый быстрый способ связаться с полицейским – это позвонить в 911, конечно, но это неправильный подход в данной ситуации. Моя кухня не горит, никто не пытается вломиться в дом, а Трэвис не избивает меня, хоть это может измениться, если я не перестану пердеть посреди нашего мозгового штурма.

Итак. Загуглить «полиция Атенс»? Первым в поиске появляется номер телефона восточного участка полиции округа Атенс-Кларк. Я видел Ай-Чин как раз к востоку от кампуса, так что это, может быть, одно и то же?

Попробуй.

Класс, будет весело.

Когда мы были в старшей школе, Трэвис любил разыгрывать людей по телефону, пока мы прятались в дальнем шкафу, а его мама спала наверху. Он обожает говорить по телефону и расстраивается, что это становится утерянным искусством: «Я не подхожу для этих времен, мужик», любит говорить он. Он набирает номер на старом дисковом телефоне у меня на кухне, который установила моя мама, чтобы сделать дом более «домашним».

– Да, меня зовут Трэвис, и я звоню насчет исчезновения… ага, той девушки… китаянки? …я думаю, мой друг ее видел… Нет, понимаете, я ее не видел, он видел… Где? Возле кампуса в Файв-Пойнтс… О, ладно, извините, ваш номер просто был первым в поиске. Можете меня перевести? … Ладно, тогда можете дать мне их номер? … Не можете? У вас нет его рядом? … Хорошо, хорошо. Повезло, что это не экстренная ситуация… Я ценю отсутствие помощи от вас, оно подтвердило все мои подозрения насчет государственных служб в округе Атенс-Кларк и в Америке в целом… Хорошего вам дня.

Итак: не южный участок. Мы связываемся с участком на Бакстер-стрит. Разговор более дружелюбный, но они говорят, что это не их юрисдикция и переводят нас на номер, где вешают трубку. Затем центральный: мы оставляем сообщение. Западный участок? Нам говорят связаться с полицией кампуса. Я не думаю, что полиции кампуса даже выдают пистолеты, но не важно. Мы звоним полиции кампуса, но у них занято, и честно говоря, я понятия не имел, что такое еще бывает.

Трэвис пожимает плечами и наклоняется ко мне.

– Может, у них слишком много звонков?

Непохоже, что у них слишком много звонков.

– Позвоним еще раз чуть позже?

Я вспоминаю кое-что, что, наверное, должен был вспомнить раньше.

Погоди. Кажется, есть горячая линия.

Трэвис роется в телефоне и находит статью Мэттью Эдера в «Баннер-вестнике Атенс».

Он зачитывает вслух: «Полиция просит жителей Атенс звонить на горячую линию по делу Ай-Чин Ляо по номеру 706-234-4022, если у них есть какие-то сведения».

Хотелось бы, чтобы ты вспомнил об этом сразу.

Трэвис еще раз набирает номер, и телефон звонит где-то минуту. Он вскидывает брови, глядя на меня, произносит одними губами «голосовая почта», и непривычно глубоко, устало вдыхает.

– Да, меня зовут Трэвис, и со мной здесь мой друг, он думает, что видел Ай-Чин в день ее исчезновения. Мы пытались с кем-то связаться и подумали, что эта линия будет перегружена, и, наверное, мы были правы, но подумали все равно позвонить, вот мы и звоним, как видите. В общем, я Трэвис. Мой друг живет на Агрикалчер-стрит 764 в Файв-Пойнтс и хочет помочь. Позвоните ему на номер 706 258-8463. Снова, меня зовут Трэвис. Эм… хорошего вам дня?

Он пожимает плечами, глядя на меня.

Думаю, ты забыл сказать им, как зовут меня.

Чувак, никто это сообщение не послушает. Давай снова попробуем позвонить полиции кампуса вечером.

Это сложнее, чем я бы мог подумать.

– Мне пора, чувак, – говорит он, надевая куртку на три размера больше нужного. Он похож на кучку тряпичных кукол, стоящих друг на друге, чтобы притвориться настоящим человеком. – Увидимся вечером на репетиции оркестра. И если ты снова столкнешься с мужиком в Камаро, переедь его за меня.

12.

Мне однажды довелось встретиться с Роном Тернером.

Вы, наверное, даже не знаете, кто такой Рон Тернер, осознаю я.

Когда мне было семь лет, университет Иллинойса пригласил меня, мою маму и кучку других детей-инвалидов выйти на поле Мемориального стадиона в Шампейн, чтобы поздороваться с тренерским составом футбольной команды Иллинойса. Местные спортивные команды всегда думают, что они делают что-то чудесное, когда выкатывают на поле детей в инвалидных креслах перед играми, будто они воплощают в жизнь все наши предсмертные желания, словно я только и мечтал о встрече с главным тренером команды, находящейся в середине Большой десятки. Тренер Тернер был приятным человеком, но у него были дела поважнее, чем пожимать руку семилетке, и у меня тоже. Он мрачно улыбнулся и убежал планировать игру, блокировать удар или организовывать атаку, или чем там занимаются футбольные тренеры.

Эти неловкие встречи всегда казались мне невыносимыми. Они якобы должны «привлекать внимание», быть способом вовлечь нас в сообщество и «осведомить людей о проблеме», в чем бы ни была эта проблема. На практике этот небольшой пиар – а именно пиаром это и является – кажется мне в первую очередь неудобством. Меня можно выкатывать на каждый футбольный стадион и заставлять позировать с каждым человеком в куртке «Иллини», но в итоге количество людей, способных вам объяснить, что вообще такое СМА, не говоря уж о тех, кто желал бы как-то с ним побороться, будет ровно ноль. Нас не вывозят туда, чтобы привлечь внимание. Нас выкатывают, чтобы кучка здоровых людей, которые просто хотят пить пиво, сбежать от своих проблем и вопить три часа подряд – ни на что из чего я не могу жаловаться – могли перебороть остатки вины за то, что они безумно обожают жестокий, грубый спорт, где сотни ребят разбивают друг о друга головы лишь ради нашей забавы. Они видят нас перед игрой, говорят: «Оооо, какие молодцы», и у них случается единственный проблеск человечности, который они потом могут спокойно и без чувства вины игнорировать остаток дня. Эти встречи не для нас. Они для них, чтобы они чувствовали себя лучше, когда знают, что должны бы чувствовать себя намного хуже. Мы их подпорка. И я мало что ненавижу больше, чем когда меня используют, как подпорку.

Я не хочу сказать, что мне не нравится футбол. Это приятное отвлечение от того, каким ужасным иногда бывает мир, и невозможно не оценить примитивную телесность игры: никогда не понимаешь, насколько она на самом деле жестокая, пока тебя не выкатят на расстояние пятидесяти футов от огромных людей, на жуткой скорости несущихся на других огромных людей. В какой-то момент одного из тех старых матчей «Иллини», дальний принимающий с криком пронесся по боковым линиям, пока ему навстречу бежал задний защитник. Они столкнулись на максимальной скорости, и принимающий улетел за границы поля, перевернув стол со стаканчиками и приземлившись прямо у моего кресла. Все у боковых линий бросились ко мне, словно они боялись, что пострадаю я, но я смотрел на того несчастного парня, глядящего на меня выпученными глазами, как кто-то, только что переживший несколько автокатастроф сразу. Я не уверен, как оправиться от такого удара. И все же он смог, встал и бросился обратно в игру. Все это было невероятным, захватывающим и ужасным. Мне не чужды эти темные удовольствия.

Как оказалось, я переехал как раз в самый лучший город для футбола. В центральном Иллинойсе футбол вызывал легкое любопытство, но здесь это причина самого существования этого места. И я говорю довольно буквально. Стадион Сэнфорд, дом «Джорджия бульдогс», стоит точно посередине кампуса, построенного так, что из любой точки есть вид на Сэнфорд. Это солнце Атенс, и ему поклоняются соответственно.

Сама игра всегда проигрывает игровой неделе. Эта неделя – игровая в Атенс, и за пять лет жизни здесь я ни разу не пропускал ее. Весь город загорается, вне зависимости от того, хороша ли команда противника или нет, важна ли игра или нет. Первая волна кемперов появляется в четверг, с их нервирующе детализированными логотипами «Бульдогс» и рисунками на пикапах. Рано утром и поздно вечером слышно, как Оркестр красных мундиров практикуется на поле. Встречи выпускников тоже набирают обороты по четвергам, поэтому Марджани всегда немного опаздывает на игровой неделе: нужно подавать коктейли и вытирать пролитый алкоголь. Студенты, по традиции, которую я, признаюсь, обожаю, даже наряжаются в костюмы, галстуки и платья, так как все формальные события их сестринств и братств расписаны в перерывах между играми. Большинство дней студенты одеваются так, будто схватили первую увиденную футболку, когда выкатились из кровати, но в игровые недели они щеголяют смокингами и бальными платьями. Это придает городу изысканности. Мне это нравится.

Но для меня лучшей частью является просто настроение. Игровые недели вдохновляют жителей Атенс выходить и общаться. Все родители Файв-Пойнтс всегда устраивают какую-то вечеринку в четверг, обычно с появлением пары игроков, перед которыми все преклоняются и которыми восхищаются. Среда означает официальную публичную репетицию Оркестра красных мундиров, что привлекает на поле сотни людей, где они устраивают пикники, болтаются и просто общаются. Нет политики, нет разногласий, нет раздора или злости. Это просто куча милых людей, валяющихся на поле, слушающих, как студенты играют на трубе и маршируют в больших шляпах. Мне невероятно сложно попасть туда – для этого приходится спускаться по университетской станции, забитому выезду на шоссе, где люди ездят безумно быстро и где нет тротуара – но я никогда не пропускаю этого. Трэвис приносит покрывало и сэндвичи, мы слушаем оркестр, смотрим на бегающих кругом детишек, и кажется, будто даже не 2019-й год, потому что всем снова нравится быть в компании других.

Вот что меня ждет сегодня вечером. Будет 75 градусов, улицы будут гудеть, а люди улыбаться, проходя друг мимо друга. Суть не в футболе, но, если он дает мне это, оно того стоит.

13.

Я вхожу в аккаунт @spectrumair и начинаю просматривать ответы. Кто-то в Нэшвилле злится, что на его рейсе не работает Wi-Fi. Парень с зеленой лягушкой, курящей сигарету, на аватарке говорит, что стюардесса ему нагрубила. Какая-то дама, у которой в описании профиля написано «СОПРОТИВЛЯЙСЯ», хочет знать, сколько мы берем за перевозку пары лыж, и я даже представить не могу, куда она собирается лететь на юге с лыжами. Также кто-то называет меня пиздюком.

@spectrumair ваш агент у гейта в аэропорту Клинтона – монголоид

@spectrumair я думаю это мило что вы нанимаете на работу отсталых и все такое, но от этого я на хер не доберусь домой быстрее

@spectrumair вы отстой вы отстой вы отстой вы отстой вы отстой вы отстой #выотстой

Просто обычный веселый день в интернете.

Одна из обидных вещей в моей работе – это то, что всем на самом деле без разницы, хорошо ли я ее делаю. Spectrum все равно. Если бы им было не все равно, они бы не позволили какому-то анонимному парню, о чьем СМА они даже не знают, отвечать на все жалобы в их соцсетях. Они лишь хотят избежать сканадала. Они просто хотят сказать, что у них для этого есть человек. Клиентам все равно. Они не хотят, чтобы я решил их проблему или дал им какую-то информацию. Они просто хотят на кого-то накричать. Я мог бы быть самым лучшим в своей сфере, величайшим в мире фриланс менеджером соцсетей региональной авиалинии, и результат моей работы был бы примерно таким же, как если бы я просто отвечал на все жалобы гифкой с чихающим котом. Если так подумать, если бы я просто отвечал на все жалобы гифкой с чихающим котом, это могло бы сделать меня величайшим в мире фриланс менеджером соцсетей региональной авиалинии.

Один плюс – в дни, когда мне просто не хочется, когда я устал или у меня в квартире барахлит интернет, или, когда я заболеваю и поэтому тут все становится рискованно, я могу просто все игнорировать, и никто этого не замечает. Как-то в медленные рабочие выходные в феврале, когда ничего особо не происходило, я внезапно не мог перестать давиться. Вы должны знать, что кашлять невероятно больно – по ощущениям это как будто кто-то берет мои ребра и раздавливает их в лист бумаги – и когда случается приступ, ситуация серьезная. У меня на планшете есть приложение для чрезвычайных ситуаций, где я могу написать Марджани, отправив внезапный, отрывистый БИП БИП БИП БИП, охватывающий ее телефон и оповещающий ее, что ей или кому-то еще нужно срочно приехать ко мне. Мне просто нужно открыть приложение iMedAlert на телефоне и нажать на него. Это просто большая красная кнопка. Я почти уверен, что, когда я нажимаю на нее, мой планшет начинает трястись. Это просто кнопка «Разбить стекло».

Я пользовался ею только дважды за годы, что знаю Марджани. Один раз, когда я только переехал сюда, не очень хорошо ее знал и еще не разобрался с этим домом, я случайно свалился с крыльца в кусты. У меня остались порезы по всей спине и плечам, и я еще месяц мочился кровью. Плохой был день. Во второй раз это было из-за приступа кашля в прошлом феврале, который, я должен сказать, был намного страшнее, чем падение с крыльца. То было просто одноразовое путешествие. А приступ ощущался так, будто меня бросили в кусты, подняли, бросили снова, а затем снова и снова, а затем кто-то прорезал дыру в моей грудной клетке, затолкал кусты внутрь, поджег их, снова взял меня и бросил туда, где раньше были кусты, а потом пырнул меня в живот лопатой и залил рану серной кислотой. Это был очень плохой день.

В общем, после этого я два дня не работал. Никто в Spectrum даже не заметил моего отсутствия. Когда я снова вошел в Твиттер, никто из других «менеджеров» даже не заменил меня. Какой-то бедный болван вопил на меня три дня: перед задержкой его рейса, во время полета, а затем еще два дня после. Я ему сочувствую.

Сегодня никто даже близко не кричал на меня так долго, но я глубоко погружен в объяснение фанату «Волонтеров Теннесси», что мы, возможно, сможем сменить его маршрут через Нэшвилл, если он воспользуется приложением Spectrum Air, которое можно скачать с App Store, когда в дверь звонят. Это время года, когда все честные молодые студенты ходят по домам, агитируя за своих политических кандидатов, поэтому я игнорирую звонок, как и всегда. Но этот человек все звонит и звонит, а затем в дверь начинают колотить.

Я отъезжаю от компьютера и качусь к двери. Выглянув в окно, я вижу не студента, не доставщика и не Трэвиса, забывшего ключ. Это полицейский.

14.

Он большой. Все полицейские большие – они большие, даже когда небольшие; их, наверное, тренируют нависать так, чтобы казаться больше, как рыба фугу – но этот полицейский необычно огромный. Когда я отпер ему дверь с помощью своего телефона, ему пришлось немного пригнуться, чтобы войти, и он вынужден был согнуться под углом в тридцать градусов, чтобы разглядеть, кто ему открыл. У него густая козлиная бородка в стиле Fu Manchu, редкие, жидкие волосы и солнцезащитные очки Oakley со встроенной камерой. Первое, что я замечаю, это его пистолет, потому что именно это я всегда замечаю первым во всех полицейских. Разве не все замечают первым именно это? Пистолет? Он один и он сильно вспотел, и это все, что я могу о нем сказать, потому что он в очках и ничего не говорит. Он просто оглядывает мой дом, пытаясь понять, кто еще здесь живет, потому что я уж точно не могу жить один. Значок на его форме гласит «АНДЕРСОН».

Он продолжает неловко стоять, переминаясь с ноги на ногу, пока оглядывает комнату, и до меня доходит, насколько он молодой. Ему лет двадцать пять максимум – возможно ли, что он моложе меня? – и когда привыкаешь к присутствию его и его униформы в своем доме, и свыкаешься с его размером, он прекращает быть таким пугающим. Он просто паренек. (С пистолетом.) Паренек, который думал, что окажется в одной ситуации, а обнаружил себя в другой, и не совсем уверен, что делать дальше.

Он снимает свои очки, глаза бегают – он как будто даже немного напуган. Я привык к этому выражению лица.

– Эм, так, а Трэвис дома? – говорит он, глядя вниз, в мою сторону, но не на меня.

Я печатаю на телефоне.

– Нет. Трэвис тут не живет. Я тут живу.

Он смотрит в свой блокнот:

– О, эм, мне позвонил Трэвис с 764-го дома на Агрикалчер-стрит по поводу информации об, эм, пропавшем человеке. Вы знаете Трэвиса?

Я киваю ему, но у него уходит некоторое время, чтобы понять, что я подтверждаю и это не какой-то спазм. Он очень молодой.

– Это мой друг. Хотите присесть?

Я вижу, как он оглядывает прихожую, кухню, мою спальню, боковое крыльцо, виднеющееся сквозь заднюю дверь. Он снова переступает на левую ногу и врезается в мой аппарат, помогающий кашлять, который тихо пикает. Он так делает, потому что заряжается, но ему, должно быть, это кажется тикающей бомбой.

– Ой, извините, – говорит он, а затем, поняв, что он извинился перед роботом, бормочет что-то себе под нос. Он цокает языком, как нервичающий мальчик на неудачном первом свидании.

Он недолго будет в этом доме.

– Ну, эм, можете передать Трэвису, что я заходил? – говорит он, и я понимаю, что у меня может быть всего несколько секунд на то, чтобы рассказать ему свою информацию.

– Да. Но я могу сажать он хотелось.

Он смотрит на меня растерянно и все еще испуганно. Проклятая автокоррекция. И без того печатать тяжело.

Он начинает поворачиваться к двери:

– Ладно, эм, послушайте, я оставлю свою визитку, меня зовут Уинн Андерсон, когда Трэвис придет, передайте ему, чтобы он позвонил мне, ладно?

Он разворачивается, хватается за ручку, начинает ее поворачивать. Мне столько нужно ему сказать. А он уже идет к двери.

– Подождииииииииииииите, – кричу я изо всех сил. Он потрясенно оборачивается и смотрит на меня. Я знаю, что я только что сказал ему слово. Но он этого не знает. Он услышал только звук воздуха, выходящего из изуродованного мужчины в кресле перед ним, и что у него еще семь других подсказок, которые нужно проверить до ужина, и что ни одна из них не будет похожа на эту ситуацию, чем бы она ни была.

– ДЭНИЕЛ, – кратко озвучивает мой телефон.

Он грустно смотрит на меня и хмурится. Поймав себя на этом, он одаряет меня улыбкой, которая, наверное, должна казаться сочувственной.

– Спасибо за уделенное мне время, Дэниел. – Он указывает на визитку с логотипом полиции Атенс, которую он положил на кухонную стойку. – Пусть Трэвис позвонит, если он захочет, эм, поговорить, ну, еще.

Он колеблется:

– И, эм… берегите себя, ладно? – а затем он выходит, и вот так и бывает, если ко мне приходит полиция, когда я дома один.

15.

Среда – это самый скучный день для нашей авиалинии, по крайней мере во время дневной смены. Бедный парень с ночной смены, который, я практически уверен, сидит где-то в тюрьме в Калифорнии, позже получает тяжелый удар: у нас есть рейс из Нэшвилла до Шарлотт, который в половине случаев отменяют. В любом случае, это хорошее время для меня втиснуть немного видеоигр. Несколько парней, с которыми я знаком по старому детскому лагерю для инвалидов, любят собираться онлайн и стрелять зомби, монстров и (все чаще) нацистов целыми днями, и они всегда приглашают меня, но эти игры не совсем мое. У меня недостаточно сильные пальцы и руки, чтобы справляться со всеми нажатиями кнопок. Я скорее старомодный игрок в игры на Нинтендо, где нужно двигать джойстиком влево-вправо, влево-вправо, вверх-вниз, вверх-вниз, В-А-выбрать-старт. В них можно играть даже в окне браузера, не включая PS4 или Xbox. Конечно, приходится терпеть мигающие по бокам рекламы об увеличении пениса, но, если достаточно сфокусироваться, можно все равно вырубить Майка Тайсона или спасти принцессу без особых усилий.

Но не сегодня. Я в мире Ай-Чин. Я весь день обновлял страницу о ее исчезновении на Реддите, и новые кусочки инфомации продолжают появляться. Ее семья только что прилетела в Америку; по всей видимости, они довольно состоятельные. Одна из пользовательниц сказала, что вроде бы была на одном курсе с Ай-Чин, но та была тихоней и никогда не разговаривала, и вы знаете, какими они бывают. (Это цитата: «Вы знаете, какими они бывают».) Еще кто-то сказал, что Ай-Чин перестала появляться на занятиях за неделю до исчезновения, но на это ответили, что она никогда не пропускала занятий, а затем кто-то назвал тот ответ фейком, а потом кто-то назвал кого-то фашистом, и тогда я перестал проверять тот тред.

Но один тред привлек мое внимание.

БДЕНИЕ ВЕЧЕРОМ ВО ВРЕМЯ РЕПЕТИЦИИ ОРКЕСТРА КРАСНЫХ МУНДИРОВ

Привет, я Мелисса Лей, подруга Ай-Чин. Сегодня вечером мы устраиваем бдение на полях. Люди придут туда на репетицию Оркестра красных мундиров, поэтому мы сделаем круг людей, чтобы распространить информацию, посмотреть, знает ли кто-нибудь ее. Я сделаю пресс-релиз и отправлю его в «Баннер-Вестник» и на все телеканалы, чтобы они присоединились. Нам нужно задействовать больше людей в ее поиске. Еще я пытаюсь связаться с ее семьей и позвать их. В любом случае, мы придем около половины шестого и проведем там всю ночь. Расскажите всем.

– Мы пойдем туда? – Марджани вошла в дом, подкралась ко мне сзади и снова читает через мое плечо. Это случается слишком часто, чтобы быть совпадением.

Она вытирает мне затылок, говоря: – Я заметила, что ты допоздна засиживаешься на этих сайтах. Тебе нужно выбраться на улицу. Тебе нужен солнечный свет.

Я киваю ей и двигаю головой – язык, который она всегда понимает.

Пропавшая девушка. Бдение сегодня. Поля.

Она встает и начинает складывать кухонное полотенце: – Да, да, Трэвис уже рассказал мне об этом. Вы сегодня утром распалились, а? – она порхает по кухне, едва уделяя мне внимание. Трэвис ушел вскоре после обеда заниматься тем, чем он там обычно занимается, но он должен вернуться с минуты на минуту: все-таки это наши планы на вечер среды, и это он еще не знает о бдении.

– Полагаю, мальчикам важно иметь хобби, – говорит Марджани, и я замечаю, что она пакует корзины для пикника, большие, вычурные плетеные Корзины для Пикника, почти мультяшные, вместе с двумя покрывалами, которые она засовывает под мое кресло. Духовка пищит, и она достает Вечернюю овсянку, что на самом деле просто макароны с сыром, но Трэвис как-то назвал это Вечерней овсянкой и название закрепилось. Она одевает на меня слюнявчик, и пока она меня кормит, я смотрю ей в глаза.

Ты сегодня пойдешь с нами?

Почему ты складываешь еду и покрывала?

Она почти краснеет, хотя я понятия не имею, почему.

– Я думала, я могла бы пойти с вами, просто чтобы, как там, тряхнуть стариной? – она улыбается. Я подозреваю, что это как-то связано с футболом. Меня всегда забавляет, насколько Марджани любит футбол. От одного только вида оркестра она приходит в восторг. – И еще мне любопытно, что у вас на уме. Вы выглядите, будто что-то задумали.

Как по сигналу, Трэвис вваливается в дом.

– Извините за опоздание, – говорит он, хоть мы не договаривались о конкретном времени и нет никакого определенного дедлайна. Думаю, он говорит это по привычке, всегда полагая, что он куда-то, на что-то, почему-то опоздал. Я киваю ему, подзывая к компьютеру, чтобы рассказать о собрании, бдении, нашей первой настоящей возможности оказаться причастными ко всему этому.

Трэвис смотрит на экран и буквально подпрыгивает.

– Черт, чувак, нам надо туда пойти. Нужно кому-то из них рассказать, что ты видел.

Ко мне приходил полицейский.

Чего?

Ага. Он искал тебя. Он запутался, когда тебя тут не оказалось. Я же говорил, тебе нужно было назвать им мое имя.

Что он говорил?

Он весь перепугался из-за меня. Его звали Андерсон. Его визитка на кухонном столе. Не думаю, что он чем-то поможет. Но тебе все равно стоит ему позвонить. Думаю, нам придется позвонить другому полицейскому.

Ну, могу поспорить, там будет другой полицейский. Это же бдение! На них всегда есть полиция.

Кажется, ты не понимаешь, что такое бдение, Трэвис.

Трэвис сует в карман визитку Уинна Андерсона, сначала хмуро взглянув на нее.

– Давай просто заглянем туда, – говорит он. – Это самое захватывающее, что происходило вокруг меня за последние годы.

– Я рада, что тебе так весело из-за несчастья этой семьи, – говорит Марджани, но не резко. – А теперь пойдемте, пока кто-то не занял наше место для пикника.

– Ты глянь какая, – говорит Трэвис. – Дерзкая чертовка.

16.

Знаете, как когда едете куда-то с маленьким ребенком, вы проводите большую часть пути туда, подгоняя его, а затем, как раз когда вы почти на месте, он убегает вперед, словно щенок, прыгающий с места на место, обнюхивающий всем задницы, писающий на все, что видит? Вот это Трэвис каждый раз, когда мы куда-то идем. Он всю дорогу пялится в свой телефон, опустив голову, иногда присвистывая или посмеиваясь над каким-то тупым видео с ребенком, а затем, как только видит людей, кроме Марджани и меня – особенно если это девушки – вжжух, и он исчез.

Прошлой ночью, должно быть, шел дождь, потому что поля влажные и немного топкие. Мне приходится крутить колеса, чтобы не увязнуть, и в какой-то момент я обрызгиваю дождевой водой форму Марджани. Я киваю, извиняясь, и замечаю, что у нее на одежде возле левой лодыжки виднеются брызги крови. Что она делала до того, как пришла? У Марджани столько работ и она носит столько личин, что за ними невозможно уследить. Также стоит упомянуть, что кровь может быть моей. Каждые несколько недель я просыпаюсь и либо на простыни, либо на подушке обнаруживаются кровавые пятна. Я понятия не имею, откуда они берутся и почему они там. Раньше меня это нервировало, но в итоге я перестал переживать. А что поделать, понимаете?

Марджани находит понравившееся ей место и расстилает покрывало, старое, с эмблемой «Сент-Луис Кардиналс», доставшееся моей маме бесплатно на бейсбольном матче двадцать лет назад и каким-то образом оказавшееся со мной в Атенс – оно сильно отдает пивом, сигаретным пеплом и арахисом. Мне не нравится это покрывало, но я храню его. Оно напоминает мне об Иллинойсе, маме и всяких высоких взрослых. Марджани машет Трэвису, который уже удалился от нас на целое футбольное поле и разговаривает с кем-то незнакомым так, словно они выросли вместе. Он кивает, жестом просит свою собеседницу подождать секунду и бежит к нам, будто мы горим.

– Эй, эй, эй, дайте-ка я откупорю вино.

По непонятным мне причинам, моя мать, навещая меня, заполняет мою кухню бутылками вина, хоть я никогда в жизни его не пил и это противоречит религии Марджани. (Хотя как же ей иногда это не помешало бы.) Трэвис единственный, кто его пьет, и он всегда приходит за бутылками или просто остается выпить, пока проводит время со мной, и я думаю, я только что понял, почему моя мама покупает для моей кухни вино.

– Чувак, зацени, – говорит он, указывая вдаль. Я вижу только Оркестр красных мундиров, тащащий свои инструменты. Какой странный инструмент – труба. Интересно, во сколько разных форм они скрутили металл, пока поняли, что для такого звучания им нужна именно форма трубы.

Я качаю головой.

– Нет, нет, возле оркестра, – говорит Трэвис. И там, понимаю я, бдение.

Это, может быть, худшее место для бдения. Во-первых, там трубы. Сложно призвать необходимый уровень угрюмости и молчаливой трагичности, нужных для бдения, когда вокруг тебя студенты в больших красных шапках дуют в бронзовые инструменты, а рядом попивают вино планокуры и бегают вопящие дети. Ну серьезно, вы устраиваете бдение рядом с гребаным марширующим оркестром. С таким же успехом его можно устроить на дне рождения шестилетки.

Но если они хотели внимания, они его получили. Женщина из «Ладьи и Пешки», которую я почти дважды сбил, а затем не мог найти, пугая бедных прохожих Атенс, сидит за раскладным столом с огромной стопкой бумаг, многие из которых угрожает снести ветер. Рядом с ней огромная фотография Ай-Чин, та самая, которую я тысячи раз видел онлайн, с номером телефона для звонков на случай, если кто-то что-то знает об исчезновении. (Трэвис скоро позвонит по этому номеру, услышит сигнал занятой линии и закатит глаза.) За столом с женщиной из «Ладьи и Пешки» сидят еще трое людей, двое китайцев и одна пожилая белая женщина, которая смахивает на университетского профессора. (Они, наверное, все покупают очки в одном и том же магазине.) Они раздают флаеры и, кажется, пытаются убедить всех прохожих подписать какую-то петицию.

И рядом с ними я вижу родителей Ай-Чин.

Это должны быть ее родители. Во-первых, они выглядят изможденными, как после ночного перелета и приземления в незнакомой стране, где ты никогда не бывал и где все говорят на чужом языке, которого ты не понимаешь. На обоих слишком много одежды для октябрьского вечера в северо-восточной Джорджии и солнцезащитные очки с толстыми стеклами, хоть солнце уже садится. Они ни с кем не разговаривают.

От их вида меня начинает подташнивать. Мне жаль, что они здесь. Мне жаль, что это происходит.

– Погналиииииииии!!! – говорит Трэвис, бросаясь в сторону бдения и зовя меня за собой. Я смотрю на Марджани. Она тоже машет мне.

Что он делает?

А зачем еще ты здесь, Дэниел, если не ради этого?

Марджани всегда понимает меня намного лучше, чем кажется.

– Что с ним не так?

Это облегчение, что кто-то хоть раз задает этот вопрос мне о Трэвисе, а не наоборот. По какой-то причине все эти грусть и трагедия воспринялись дефектными синапсами Трэвиса, отвечающими за эмпатию, не как «угрюмые», а как «невероятно захватывающие». Он не прекращает спрашивать у всех в зоне слышимости о бдении об Ай-Чин.

Какой она была? Когда вы видели ее в последний раз? Хорошо ли она училась? Проводила ли она время возле жилья для студентов магистратуры и докторантуры в Файв-Пойнтс? Была ли она импульсивной? Была ли она стеснительной? Нравилось ли ей, скажем, накуриваться?

У Трэвиса хватает здравого смысла избегать родителей, но все остальные на бдении, а это растущая толпа людей, получают кучу вопросов.

Девушку передо мной Трэвис забавляет меньше остальных, и она спрашивает меня, из всех, в порядке ли он. Это невероятно редкое событие, что кто-то интересуется моим мнением, не говоря уже о том, чтобы узнавать у меня о человеке, поэтому она мне уже нравится.

Я подергиваю бровями, надеясь, что это выражает: «Подожди секунду, у меня есть колонка», а не: «У меня приступ», и она понимает достаточно, чтобы подождать.

– С ним все нормально. Он просто любит болтать.

Похоже, ее все это не пугает. Еще одно преимущество не использовать голос Стивена Хокинга.

– Это хорошо, – говорит она, мгновенно заслужив мою симпатию без какой-либо на то причины. – Меня зовут Дженнифер. – она автоматически протягивает мне руку, потом убирает ее и я киваю: «Не беспокойся, такое случается все время».

– Дэниел.

– Это ужасно, не так ли? – говорит она. На ней футболка размера на три больше нужного, и ее волосы завязаны в хвост, поэтому она очевидно студентка. Только студенты, молодые мамочки и инвалиды появляются настолько небрежно одетыми на мероприятии, где будут сотни людей. Я киваю.

Она оглядывает меня.

– У тебя СМА? – говорит она. Это первый раз на моей памяти, когда кто-то спрашивает меня об этом на улице. Меня спрашивали об этом на благотворительных мероприятиях, марафонах, концертах, на всех приемах, где нас выставляли на всеобщее обозрение, чтобы вызвать у всех присутствующих чувство вины за то, как им повезло, и заставить их выписывать крупные чеки, с которых я никогда не получаю деньги, раз уж на то пошло. Но никто не спрашивал об этом на ровном месте.

Должно быть, этот внутренний монолог отобразился у меня на лице, потому что она немного подпрыгивает, словно только что угадала, под какой шляпой был мяч на экране бейсбольного матча.

– Я так и знала! Я работала с детьми в группе «Юная жизнь», у которых была СМА. Это дерьмо, верно? – она немного морщится. – Но у тебя потрясное кресло.

Даже не понимая, что я это делаю, я чуток кручусь в кресле на 360 градусов, моя проходка по подиуму, и преувеличенно киваю головой, снова повернувшись к ней. Она радостно пищит. Я издаю звук, который должен быть похож на этот, но получается не таким, но она понимает, поэтому наше взаимодействие успешно. Все мы по-разному пищим от радости, но в то же время одинаково.

В этот момент Трэвис замечает шумиху и подбегает к нам, потому что Трэвиса тянет к любой шумихе.

– Похоже, вам тут очень весело, – говорит он, изображая серьезное выражение лица. – Это слишком серьезная ситуация для глупостей.

Это как будто оказывает действие на Дженнифер, она выпрямляется и поворачивается к Трэвису. Она смотрит, словно злится – на него, на кого-то. Потом поникает и заливается слезами. Впервые с момента, как мы пришли, Трэвис будто бы понимает тяжесть происходящего вокруг него и обнимает ее за плечи, пока она всхлипывает. Они никогда раньше не встречались. Он обнимает ее целую минуту.

Оказывается, Дженнифер живет на одном этаже с Ай-Чин в здании для старших студентов. Она не так хорошо ее знала, как и все. У них были занятия в одно время по утрам, и они ходили вместе первые пару дней семестра, пока Дженнифер не добавила себе вторую пару, из-за которой ей пришлось ездить в университет на машине. Ай-Чин было сложно с английским, сказала Дженнифер, но она старалась изо всех сил и совершенствовала его. Она очень растерялась из-за разнообразия широких улиц в Файв-Пойнтс; сколько бы она ни ходила на занятия, она все равно терялась. Ай-Чин слушала китайско-английские обучающие записи по дороге в университет, потому что хотела лучше понять свой новый город и потому, что «Никто здесь не захочет слышать, как я говорю им на китайском, что их собака умирает». (Говоря это, Дженнифер немного посмеялась, пустив сгусток соплей, приземлившийся возле моей ноги.) Дженнифер знала об Ай-Чин только то, что она нервничала из-за жизни в Америке, хотела угодить своим родителям, что они не слишком радовались ее приезду сюда, но верили, что она справится, и что она до глубины души обожала животных.

Дженнифер особо не думала обо всем этом до исчезновения Ай-Чин.

– Мне стоило быть приветливей, – говорит она. Мне она кажется настолько милой, насколько это возможно. Полагаю, она все равно, наверное, права.

– Я просто хочу, чтобы кто-нибудь ее нашел, – говорит она. – Я хочу, чтобы она дала мне второй шанс.

Трэвис приобнимает ее:

– Знаешь… мы тоже немного в этом копались, – говорит он. Она смотрит на меня, а я одаряю ее Граучо, она улыбается и затем они с Трэвисом отходят в сторону, вне зоны слышимости. Наш круг вроде как, возможно, как бы информации расширился до привлекательной женщины, с которой разговаривает Трэвис, что, над сказать, наверное, и должно было произойти.

Я смотрю на родителей Ай-Чин. Их окружают десятки людей. Мы привлекли целую толпу. Но я не уверен, что ее родители сдвинулись хоть на дюйм с тех пор, как мы пришли. Они просто стоят, глядя в землю, словно могут найти ее там, словно это место не хуже остальных.

Я сижу и смотрю на них дольше, чем стоит. Марджани подходит ко мне сзади.

– Это очень, очень грустно.

Мать Ай-Чин поднимает глаза, вытирает слезы и что-то смахивает с плеча мужа. Она вытаскивает носовой платок и передает ему. Он сморкается, не поднимая головы. Протягивает его обратно ей. Она засовывает его обратно в карман и поворачивается налево.

Она замечает, что я все еще смотрю на нее. Она немного улыбается мне и поднимает правую руку. Привет. Она опускает ее и снова отводит глаза. Ее дочь поздоровалась со мной точно так же.

17.

Дома. Вскоре после того, как я увидел родителей Ай-Чин, пошел дождь, один из типичных для Джорджии ливней, которые появляются среди ясного неба, выливают ведра воды на всех за десять минут, а затем так же быстро исчезают. Бдение рассыпалось. Из труб еще несколько дней будет вытекать вода.

Трэвис позвонил офицеру Андерсону, наткнувшись на автоответчик, а Марджани забрала его визитку и сказала, что сама позвонит ему на следующий день.

Я не могу перестать думать о родителях Ай-Чин. Они уехали вскоре после того, как я их увидел. Они выглядели уставшими, и немного растерянными, будто не понимают, что здесь делают и что все это вообще такое. Да и что бы я им сказал?

Я бесцельно листаю посты на Реддите и погружаюсь в свои мысли.

Это случилось как раз после того, как ПИЗометр сказал, что снаружи восхитительная погода. Она шла по тротуару. Она, наверное, шла на автобусную остановку. Всегда было странно, что она не ходила в наушниках. Все всегда ходят в наушниках.

Единственное, что примечательно, это что вокруг было не много людей. Обычно на улице не только она.

И она помахала мне.

Марджани подметает, прежде чем уложить меня в кровать, и я сонный, и усталый, и я не должен себя перегружать, когда я устал, но я все равно открываю свою электронную почту. Меня ожидает это:

От: Саутвью Драйв wellbegyourpardon@hotmail.com

Кому: flagpolesitta1993@yahoo.com

Тема: Здравствуй, друг.

Так. Так. Так так так. Что тут у нас?

Должен сказать, неожиданно было наткнуться на этот маленький высер:

я живу в файв-пойнтс и может быть я ошибся но я почти уверен что видел как ай-чин проходила мой квартал каждый день. и мне кажется я видел ее в день когда она исчезла. я думаю это была она. я не уверен. но я знаю что она живет рядом и у нее были занятия тем утром и я думаю что видел ее. я думаю что видел как она села в бежевую камаро. кому нибудь это о чем то говорит?

Это уж точно примечательный пост. Я там никого не заметил, а поверь мне, приятель, я смотрел: я кружил по той улице двадцать минут и не видел ни души, пока не появилась она. Я понятия не имею, как я тебя упустил. То есть, ты видел мою машину. Как я не заметил твою?

Итак. Похоже, ты хитрый. Потому что ты очевидно был там, видел мою машину, знаешь многовато правильных деталей, чтобы постить дерьмовые теории на Реддите. Как я тебя не заметил? Где ты прятался, приятель?

У меня нет ответов на эти вопросы. Но я их найду. Потому что похоже, что мы познакомимся ближе.

Поэтому привет. Оказывается, интернет находит все новые способы объединить людей. Я это обожаю. Да: мы скоро очень сблизимся. Я надеюсь, ты готов.

Всего наилучшего,

Твой новый фанат с Реддита

– Тебе пора спать, – говорит Марджани.

Четверг

18.

Насколько хорошо можно себя знать, если ты никогда не дрался?

Трэвис был почти до опасного одержим «Бойцовским клубом», когда мы были старшеклассниками. Это логично. Это сатира о токсичной маскулинности, кошмарная версия распадающегося ума, но подростки не так хорошо воспринимают сатиру, особенно когда она настолько маниакально увлекательная, как этот фильм. После него Трэвису хотелось бить морды, получить по морде и поджечь весь чертов мир, и когда ты так себя чувствуешь, но не уверен, стоит ли действительно все это делать, ты показываешь этот фильм кому-то еще, чтобы проверить, ощутят ли они себя так же, чтобы убедиться, что ты не один, что ты не сходишь с ума.

Странной штукой в этом, которую Трэвис быстро понял, было то, что он показывал этот фильм кому-то, физически неспособному ударить кого-то, и кто, если бы его ударил в лицо Брэд Питт или Эдвард Нортон (или Мясной Рулет, или Хелена Бонэм-Картер, или даже Джаред Лето, хотя я практически уверен, что удар от Джареда Лето я мог бы вынести, если бы понадобилось), умер бы в течение часа от отказа легких. Намного лучше романтизировать побои, чтобы почувствовать себя живым, когда ты уверен, что ты вообще сможешь пережить этот удар.

Тогда я еще мог немного поднимать руки, и во время одной из сцен «Бойцовского клуба» я заворчал и указал на Трэвиса.

– Отпустииии, – сказал я, сжимая мою искривленную правую руку в кулак.

– Так держать, мужик! – сказал он. – Зазвезди мне! Давай зажжем!

Со всей силы я выбросил запястье к его лицу, с которым мой кулак соприкоснулся, сопровождаясь унылым шлепком, звуком больше похожим на то, как кусок сырой свинины роняют на стойку, чем на «БАМ», который можно увидеть в комиксах о Бэтмене. Трэвис, обожаю его, отклонился назад, словно его сбросили с грузовика. Я фыркнул от смеха, но посмотрел на него серьезно.

Пожалуйста, не бей меня.

Трэвис посмеялся и понарошку ударил меня в челюсть.

Но я понял суть. Пусть у меня занижен уровень тестостерона, но я все еще мужчина, и, что более важно, когда-то я был запутавшимся, глупым подростком. Что-то в этом фильме вызывало желание просто что-нибудь разнести. Он взывает к тому человеку, что сидит во всех мальчиках, да и во всех мужчинах: какими бы уравновешенными мы ни казались, как бы мы ни пытались держать себя в руках, в нас есть что-то примитивное, что хочет увидеть, как горит весь мир. Мы не хотим этого делать, не на самом деле, и частью взросления является угасание этого деструктивного импульса, преодоление этого иррационального накопленного гнева. Есть причина, почему нет пятидесятипятилетних террористов или, по крайней мере, их не было, пока они не начали смотреть «Фокс Ньюс». Разрушение – это для молодых. И, прикованный к креслу или нет, я все равно был молод. Я все еще молод. И у меня может вскипать кровь.

И у меня могут волосы встать дыбом, как и у всех остальных.

Из всех недостатков моей болезни, больше всего меня доводит, что все думают, будто я все время милый. Болезнь автоматически вызывает у людей эмпатию, и кажется, что вы бы этого хотели, но это совсем не так.

Я в раннем возрасте усвоил, что другие дети могут делать кучу вещей, которые я не смогу совершить никогда. Это делает меня точно таким же, как любой когда-либо существовавший человек. Я все еще здесь, со своими мыслями, со своими переживаниями, своими заскоками и со своим гневом. Я не испытываю эмоции как-то отлично от вас. Или, точнее, я не знаю, как вы себя чувствуете. Я это просто я. Я чувствую себя нормальным человеком, потому что это нормально для меня.

Но не когда вы на меня так смотрите. Когда вы смотрите на меня с этой дымкой «какой-бедняжка» в глазах, с этим ощущением в животе, выдающим мне, что вы что-то обдумываете, что вы меньше нервничаете и расстраиваетесь из-за того, что не получили повышение, потому что нужно ценить, что имеете. Вы смотрите на меня, словно я должен из-за чего-то печалиться. Мое существование вызывает у вас благодарность, что вы – не я. У меня все было хорошо… пока вы так на меня не посмотрели. Со мной все было, мать его, хорошо. Теперь, по всей видимости, что-то не так.

Меня это злит. От этого мне хочется подраться.

Говорят, инстинкт в этот момент – драться или бежать: стоять на своем или уносить ноги.

Я со странным облегчением обнаруживаю, что хочу драться.

Мы скоро очень сблизимся. Я надеюсь, ты готов.

Готов ли я? Полагаю, мы скоро узнаем.

19.

Сукин сын прислал мне письмо. Вот так просто.

Я недостаточно быстро удалил тот чертов пост с Реддита.

Адрес моей почты, который (к счастью) не связан с моим настоящим именем, привязан к моему аккаунту на Реддите. Интернет должен делать мир больше. Но на деле он всегда кажется меньше.

Марджани подкатывает меня к компьютеру, обтерев меня. Она еще не готова это услышать. Я перечитываю письмо, пока она готовит завтрак. Что я замечаю первым? Он одинок. Кто говорит что-то вроде: «Я всегда вижу, что люди думают обо мне прежде, чем они что-то скажут»? Может, кто-то, кому не хватает собеседников, которые сказали бы ему, что они на самом деле о нем думают. Кто-то, кто проводит много времени в одиночестве. Мне это близко.

Он меня не видел. Конечно, нет. Я просто сливаюсь с крыльцом, особенно если высматривать людей нормального роста и ширины, а не затворника в инвалидном кресле, выехавшего подышать свежим воздухом, прежде чем вернуться в дом, чтобы на него кричали огорченные путешественники. Он понятия не имел, что его видели. Он был таким же обыденным, расслабленным и нормальным, как любой человек, едущий по улице с утра. Он что-то сказал – что это было? Что-то, что заставило ее сесть в машину. Знала ли она его? Или приняла за кого-то другого? Я просто строю догадки. Важно только одно – она села в нее. Она просто забралась в машину. Он уехал. И на этом все. Никто его не видел.

Кроме меня. Я его видел. Я видел ее. Теперь я это знаю. Я не выдумываю. Мне не кажется. Я правда видел кепку «Трэшерз» и ботинки. Это случилось.

Я бы солгал, если бы сказал, что не испытываю огромного облегчения.

А теперь он знает. Знает, что я его видел. Он не знает, кто я, не думаю, или где я его видел, что я сделал или собираюсь сделать с этой информацией. Он знает только, что думал уйти безнаказанным, а теперь он не уверен. Он удивлен. Он злится. И прежде всего: он напуган.

Он напуган. И, эй: он такой не один.

Иногда приятно не чувствовать себя совсем одиноким.

Итак. Что мне ему ответить?

Погодите. А отвечать ли? Что сказать незнакомому человеку, чтобы прозвучать угрожающе? Как у человека, ведущего соцсеть региональной авиалинии, у меня, наверное, должен найтись ответ быстрее, чем это происходит. Мне угрожали чаще, чем 99.9 процентам населения планеты.

Аргументы в пользу игнорирования письма сильны. Ответив, я лишь подтвержу наличие свидетеля – что, в общем-то, и без того подтверждает идентификация бежевой машины – но также и соединю этого свидетеля… что ж, с собой. Если я не отвечу, у него есть только моя почта и удаленная публикация с Реддита. Каждый ответ приближает его ко мне. Конечно, насколько мне известно, этот парень может оказаться каким-то подростком из Айдахо, прочитавшим о деле в интернете и решившим залезть на Реддит, чтобы разводить людей. (По моей теории, по меньшей мере половина постов на Реддит написаны подростками из Айдахо, разводящими людей.) И все же: он зациклился на машине. Если я ему отвечу, это начнет игру, в которую я не очень-то умею играть.

Если я вообще не отвечу, он может подумать, что спугнул меня – здравое предположение! – или что я с самого начала врал. Он сможет вернуться к тому, чем занимался все это время: думать, что он уйдет безнаказанным. Любой ответ подтвердит, что кто-то его видел. И это лишь усилит его желание узнать, кто это был. Но также и припугнет его.

Думаю, мне хочется его припугнуть.

Он также пытается вызвать у меня реакцию, чтобы я что-то выдал. Он хочет внушить мне такой же страх, когда знает, что его кто-то видел. Он хочет сделать меня дерганым и нервным. Он хочет, чтобы я ответил ему, и он мог еще сильнее зацепить меня.

Отвечать ему – плохая идея. Он этого хочет. Я могу оказаться в опасности. Из-за этого его может быть даже сложнее поймать. Это ужасная идея, не имеющая положительного развития событий.

Но ведь она у него.

Первым делом я пересылаю письмо Трэвису. Он проснется только через пару часов, но мне нужно, чтобы он его увидел. Он может хотя бы подтвердить, что оно существует, что я его не выдумал. Моя заметка Трэвису гласит:

господи чувак глянь на этого психа. у тебя еще есть визитка того копа? отправь это ему. твою ж мать.

А потом я продолжаю таращиться на письмо. Проходит полчаса. И еще полчаса. Мне нужно закончить ответ до того, как Марджани войдет сюда, приготовив завтрак, потому что она обо мне беспокоится и поэтому точно не разрешит мне его отправить. И все равно я сижу, моргая в такт с курсором на пустом окне почты.

ТНФР,

я рад твоему письму. я боялся, что выдумал тебя, ай-чин и твою дурацкую машину. до твоего появления моя жизнь была довольно блеклой пустой и бессмысленной. ты заставил мое сердце биться снова. теперь мне есть чем заняться. у меня есть цель. спасибо.

Вот это лучше не отправлять. Он подумает, что встретил родственную душу-социопата. (А не встретил ли?)

УДАЛИТЬ УДАЛИТЬ УДАЛИТЬ

Что сказать человеку, который может тебя убить? Этот парень может оказаться способным на убийство, не так ли?

ТНФР,

не понимаю, о чем ты. ты меня пугаешь. мне проблемы не нужны. я ничего не видел. просто пошутил. я просто паренек из айдахо. ты бывал в айдахо? у нас кажется здесь есть, эм, картошка. суть в том, что я все выдумал. пожалуйста занимайся своими делами и давай притворимся что этого не было.

УДАЛИТЬ УДАЛИТЬ УДАЛИТЬ

Что сказать кому-то, кто не знает?

ТНФР,

делай что хочешь кусок говна

УДАЛИТЬ УДАЛИТЬ УДАЛИТЬ

Я вздыхаю, отчего начинаю глубоко дышать и выхожу из строя на несколько минут. Пережив худшую часть, я снова смотрю на курсор.

Может, я сделаю все в стиле «Бойцовского клуба».

ТНФР,

я видел, что ты сделал. я не был уверен пока ты мне не написал, но теперь знаю точно. я тебя видел. она села в твою машину. где она? она еще жива? если расскажешь мне или полиции может они не отправят тебя на электрический стул.

зря ты мне написал. я твою задницу достану. будь на стреме козлина. я тебя прикончу.

Это было приятно. Как кричать на авиалинию.

Но по какой-то причине я вспоминаю Тодда. Вот это человек, знающий, как справиться с противником. «Оставайся добрым, парень. Никто этого не предвидит.»

Этому человеку не с кем поговорить. Он написал, чтобы быть замеченным. Я правда могу это понять. Может, чтобы помочь ей, мне нужно помочь и ему.

ТНФР,

это правда. ты меня подловил. я тебя видел.

я просто пытаюсь помочь чувак. ты можешь со мной поговорить. она в порядке? если она в порядке, то еще не поздно.

но я здесь. я тебя видел. я знаю. поэтому отпусти ее. или просто скажи мне как тебя зовут. давай сделаем это вместе.

Дверь начиинает открываться. Время завтрака. Трэвис еще несколько часов будет спать.

Курсор зависает над «Отправить».

Я нажимаю на кнопку.

Вжух. Письмо улетело. И началось.

20.

Марджани немного подпрыгивает, словно ей нужно что-то мне сказать.

Так и есть.

– Ты это видел? Это сегодня. Сегодня вечером.

Она протягивает мне памфлет. Это еще одно мероприятие, еще одна акция для привлечения внимания к исчезновению Ай-Чин. Но это не поспешно исписанный от руки листок, который потом приклеят на стену «Ладьи и Пешки». Это официально. Это напечатано под эмблемой университета на толстой ламинированной бумаге. Это… больше. Это серьезно.

МИТИНГ ЗА АЙ-ЧИН ЛЯО

Организовывается Обществом американцев китайского происхождения университета Джорджии.

Приходите к часовне университета к шести вечера на бдение в честь Ай-Чин Ляо, студентки магистратуры, исчезнушей с кампуса на этой неделе. Вы видели эту девушку?

Присутствовать будут сенатор США Дэвид Пердью, президент университета Джер Морхэд и главный футбольный тренер Кирби Смарт, а также известный на всю Америку футболист, Томасом Йонгином Крэггсом. Сообщество Джорджии собирается ради своих. МЫ НАЙДЕМ АЙ-ЧИН.

Марджани смотрит на меня:

– Эта девушка, она везде.

После того как Марджани узнала, что там будет Кирби Смарт, она бы потащила меня на буксире за своей машиной, если пришлось бы. Марджани тихая, мирная женщина, которая, если включить на телевизоре любое спортивное событие, где неоплачиваемые студенты пытаются превратить мозги друг друга в пуддинг, превращается в варвара у ворот, одного из зрителей Колизея, воплями требующего крови. Я не уверен, когда спокойная пакистанка средних лет стала раскрашивающей лицо безумной фанаткой «Джорджия Бульдогс», однажды закричавшей: «Спурриер, ты дьявол, плевала я на тебя!» в телевизор, но это неопровержимое доказательство того, что может сделать с человеком Атенс, если он не осторожен.

Закончив с @sabanmaga27, который, похоже, не понимает, как работает задержка рейса – перл: «иди на хер я задержусь над твоим трупом» – я получаю письмо от Трэвиса.

Нифига себе чувак. Какого хрена? КАКОГО ХРЕНА. Переслал это копу, хотя не думаю, что они проверяют почту. Может, проверяют? В общем: ЧТО ЗА ХРЕНЬ.

Увидимся сегодня на этом митинге. Помнишь Дженнифер со вчера? мы зависали! Она тоже придет. Увидимся там, сучки.

ЧТО ЗА ХРЕНЬ.

По уже выработавшейся привычке, я проверяю страницу университета Джорджии на Реддите и посты об Ай-Чин. Из-за огласки в последние сутки, страница, ранее бывшая форпостом вялых любителей преступлений, превратилась в теплицу с малодушными теориями заговора, намного более странными, чем гипотеза Трэвиса о том, что Ай-Чин курила травку. Она сбежала, потому что ненавидит учебу и не хочет разочаровывать родителей. В Уоткинсвилле есть тайное сообщество секс-рабов. Она раскрыла тайный эксперимент, проводившийся ветеринарной школой на подопытных крысах, и ее убили, чтобы не дать ей о нем рассказать. Какой-то парень даже умудрился приплести сюда Хилари Клинтон. Пока что самая популярная теория в том, что на пыталась отступиться от Китая, и кто-то решил ее устранить, чтобы это не опзорило правительство Китая. Когда у людей нет достоверной информации, они ее придумают.

Я возвращаюсь к письму и снова читаю его. Оно кажется безумным. И все же… в нем есть кое-что, что я понимаю. Мне тоже все время интересно, что обо мне думают люди. Как этим не интересоваться? Есть такие?

Я слышу оханье у себя за спиной.

– Дэниел! Что это? – я столько раз говорил ей, как невежливо заглядывать мне через плечо в экран, но… да, имеем что имеем.

Марджани, вполне логично, решила снова позвонить в полицию. Я переслал те крохи информации, что у меня есть, ей, примерно столько же, сколько теперь знает Трэвис, но она едва ли это замечает, потому что слишком напугана письмом.

Она ведет себя так, будто ей первой пришло в голову позвонить в полицию, словно мы с Трэвисом последние два дня не предпринимали безуспешных попыток это сделать, словно только вчера в этот дом не приходил полицейский. Но единственная постоянная – Марджани всегда хочет позвонить в полицию. У нее привычная для иммигранта первого поколения вера в полицию, в идею, что в Америке, в отличие от страны, где она родилась, есть непредвзятая, справедливая, трезво мыслящая группа людей, чья работа – это разбираться в хаосе и находить порядок в безумии. Я не осмеливаюсь сказать ей правду.

Мне нужно признать, что на этот раз она в чем-то права. Я не просто какой-то идиот в кресле: я доказательство. Целый город ищет Ай-Чин. Ее друзья плачут на улицах. Должен сказать, было обескураживающе видеть, как команда 11Alive обсуждает что-то, случившееся у меня во дворе, прежде чем передать слово Челси МакНилу с прогнозом погоды, которая сегодня тянула на все 10 по ПИЗометру, идеальная погода для футбола, народ.

Это не просто парень с лазерной указкой. Нам нужно позвонить в полицию.

Заправив кровать и вытерев пугающее пятно на моей подушке, которого я раньше не видел и представить не могу, откуда оно взялось, Марджани пристегивает меня к креслу.

Я позвоню им сейчас. Я позвоню полицейскому, оставившему визитку.

Ага, удачи с ним. Что ты собираешься сказать?

Я должна сообщить, что ты что-то видел. Что ты видел мужчину. И девушку. И об этой угрозе.

Это я и пытался сделать.

Она набирает номер. Я горжусь моим домашним телефоном, просто висящим на стене в ожидании, пока какая-то дама в фартуке возьмет трубку и передаст ее мужчине в черном костюме и шляпе. Он дает мне ощущение, что я живу в ситкоме пятидесятых годов. Стоит отметить, что каждый человек, приходящий в этот дом, считает его неисправной декорацией.

Марджани звонит Андерсону, хмурится и произносит одними губами: «Автоответчик». Она оставляет свои имя и номер. Затем она снова звонит полиции университета.

– Алло, да, это мисс Марджани… Да, да, я знаю, что я вам уже звонила… Ага… Ну, да, я знаю, что вы очень заняты, поэтому я и звоню… Нет, нет, я знаю, я говорю, что… нет, я понимаю, я не пытаюсь вам надоедать, я пытаюсь помочь… Что ж, извините, я… эй!

Очевидно, Марджани наткнулась на человека, обычно подходящего к телефону, когда Марджани звонит сообщить о затянувшейся, излишне громкой студенческой вечеринке или о громко вопящем бездомном коте в соседнем дворе, и у него сегодня нет на нее выдержки. Не в день, когда национальные новости показали историю о китаянке, исчезнувшей с кампуса большого американского университета, который, не случайно, принимает на этих выходных Очень Важный Футбольный Матч, давайте узнаем, кого выбрали Кирк и Корсо. Марджани швыряет трубку на место и говорит на урду что-то, что по моим подозрениям запрещено произносить в дневном эфире пакистанских каналов.

Марджани снова набирает номер, вешает трубку, снова набирает, вешает трубку, снова набирает. Занято. Занято. Этот звук, насмешливый гусиный гогот на ухо, снова и снова. Несколько мгновений она сидит, закипая, затем вытирает лоб и поправляет рубашку.

– Мне пора. Нам придется заняться этим позже, Дэниел, – говорит она. – Разве только ты не хочешь, чтобы я подвезла тебя до полицейского участка.

Этого я не хочу.

Этого я не хочу.

– Ладно, – фыркает она. – Мы попробуем еще раз сегодня, если они к тому времени его не поймают. Ты согласен?

Да.

Она снова вытирает мне голову, смотрит на меня, хмурясь.

Увидимся вечером на митинге. Ты будешь в порядке до того времени?

Да. Все будет нормально.

Она так беспокоится. Ее беспокойство заставляет беспокоиться меня, поэтому я улыбаюсь ей изо всех сил.

Все будет номально. Мы слишком разнервничались. Отправляйся по своим делам.

Она смотрит на меня на мгновение дольше, чем нужно, затем берет свою куртку со спинки стула. Снаружи отличная погода, поэтому она открывает дверь и вывозит меня на крыльцо. Она похлопывает меня по коленке.

– Будь осторожен, Дэниел, – говорит она по дороге к своей машине. – Это серьезно. Это довольно серьезно.

Спустившись с крыльца, она останавливается и оборачивается. Но больше ничего не говорит.

21.

Надеюсь, вы простите меня, если сегодня вы являетесь клиентом Spectrum Air, ожидающим какого-то обслуживания, но, видите ли, я переписываюсь с человеком, возможно убившим юную девушку, и я жду, пока он мне ответит. Простите, если у меня не хватает терпения на то, что у вас не откидывается сиденье.

Но день оживленный, потому что приближаются выходные футбольных матчей. Даже крохотный аэропорт нашей сонной деревни переполнен в футбольные выходные. Вот один из моих любимых интересных фактов о замечательно странном городе, где я живу: в выходные домашних игр Джорджии, все законы, запрещающие открытые емкости с алкоголем на улице, приостанавливаются. Это даже есть в городском уставе: туристическое бюро это с радостью рекламирует. В любой другой день округ набивает себе сундуки, весь свой бюджет, за счет штрафов за употребление алкоголя в публичных местах несовершеннолетними студентами или другими негодяями. Здесь в одном ресторане документы как-то спросили у бабушки Трэвиса, а ей восемьдесят четыре, и она выглядит так, будто умерла в 1983-м. (Она была с ходунками! И все равно попросили документы!) Незаконное распитие алкоголя – это живительная сила этого городка, как повелось, это источник и решение всех фискальных проблем общественной жизни. Но когда футбольная команда Джорджии играет в домашнем матче, что ж, все правила забываются – этот немного пуританский университетский городок превращается в Нью-Орлеан.

Это оказывается менее беспорядочным, чем вы можете подумать. В Атенс нет напускной напыщенности в выходные матчей как, например, в Оксфорде, Миссисипи – в футбольные субботы то место похоже на вечеринку из фильма «Прочь[7]»; на всех галстуки-бабочки и соломенные шляпы – но мы и не поджигаем мир просто чтобы взглянуть на костер, как психи из университета штата Луизиана. Это просто особый праздник на целые выходные, случающийся семь раз в год, где участвуют все, практически все, не считая самих игроков, просто пьют примерно тридцать шесть часов без передышки. Цель – не забытье. Это чтобы на все выходные окутать себя теплым коконом, позволяющим тебе забыть о вездесущем распаде цивилизации… но недостаточным, чтобы вырубиться до начала игры. И это делают все, не забывайте. Это не просто отдельная группа придурковатых чуваков из братства с кепками козырьком назад. Они съезжаются со всего штата, более элегантный народ из Северной Джорджии, более молодые, только что выпустившиеся ребята из Атланты и пригорода, юные темнокожие профессионалы из самой Атланты, фермеры из Южной Джорджии, трясущиеся, немного пугающие парни с границы между Джорждией и Флоридой.

Атенс – это прогрессивный город почти во всех возможных смыслах, благодаря его статусу университетского городка. (Наш мэр – провозглашенный демократический социалист!) Но в футбольные выходные это место попросту является домом всей Джорджии, где старые хиппи, растягивающие слова, седые судьи с юга, мамочки, рэперы, проповедники, кокаинщики, музыкальные задроты, бухгалтеры, школьные учителя, профессора физики и фермеры, разводящие куриц, собираются все вместе, чтобы превратить свои тела на 65 процентов в бурбон и поорать за «Доугс».

Футбольный стадион буквально в центре Атенс это свет, привлекающий всех нас. Это единственное, что имеет значение во всем штате семь недель в году, и, я должен вам сказать, наблюдать за этим прекрасно. Мы не можем ни о чем договриться, мы не можем даже просидеть друг с другом достаточно долго, чтобы решить, хотим ли мы о чем-то договориться, но из всех вещей: это футбол, эта ужасная игра, разрушающая мозги студентов, не выплачивая им за эту привилегию ни гроша, этот последний оплот безнадежно глупых качков, это он сближает нас, черт возьми, и мы можем собраться, нацепить красный и лаять друг на друга, подавив все ужасное дерьмо так глубоко, чтобы оно не вернулось оттуда по меньшей мере до вторника, и мы делаем это семь раз в год, и это семь раз в год, когда нам не приходится со всем этим жить, а это не ерунда, скажу я вам.

Еще одна отличная вещь в футбольных выходных – это редкие случаи, когда езда на машинах не одобряется, или, по крайней мере, не одобряется неглупыми людьми. Местные паркуются в пятницу и даже не вспоминают о своих машинах до второй половины воскресенья. В футбольные выходные здесь пешеходная Вальгалла, и это, конечно, как раз моя тема: когда пешеходов больше, водители больше обращают на них внимание и менее склонны резко, не глядя повернуть направо, врезавшись в местного моторизованного путешественника с СМА.

За шесть лет жизни здесь меня уже сбивали дважды, оба раза это были люди, забывшие, что за их лобовыми стеклами существует внешний мир. Один раз это было легкое столкновение, большой старый деревенщина, который катился мимо знака «стоп» и ударил по тормозам, заметив меня. Он выскочил из своего грузовика и подбежал ко мне. Я был в порядке, он правда лишь поцарапал краску на моем кресле. Тогда я еще мог немного разговаривать, и я сказал: «Ничего, я в порядке, все нормально», он посмотрел на меня и тут же разразился слезами. Это было то еще зрелище, этот трехсотфунтовый бородатый чувак со стикером на бампере «Не дави на меня», в слезах, соплях, завывающий: «Извините, извините». Он пострадал гораздо больше меня. Другой раз это была студентка в Форде Эскорт, примерно восемнадцать месяцев назад. Она смотрела в телефон, конечно же, и отпустила педаль тормоза, листая ленту, и ехала на красный, пока я проезжал прямо перед ней по переходу. На этот раз я понес больше урона, отлетев примерно на три фута вперед, почти под проезжающие машины, вылетев из кресла и приземлившись на правое запястье, сломав его при падении. Она даже не заметила, пока люди не начали сигналить. Она ошарашенно вышла из машины, и увидела меня, корчащегося на земле, будто меня ударили электрошокером, или будто я футболист, извивающийся, чтобы выбить штрафной. Должно быть, это было нечто – сам я не был в сознании. Я проснулся несколькими часами позже в больнице с Марджани и Трэвисом, сидящими рядом. Им пришлось использовать аппарат, помогающий кашлять, чтобы контролировать мое дыхание, но при всем этом запястье, вместе с несколькими жуткими царапинами на левой стороне моего лица, каким-то образом оказалось самым худшим из случившегося. Это была даже не та рука, которой я управлял креслом. Могло быть, и однозначно должно было быть, намного хуже. Я слышал, что Трэвис много плакал, но я проспал большую часть этого. Мы не писали заявление на девушку, но я не сомневаюсь, что ее страховка теперь отправит ее в нищету на ближайшие двадцать лет. Добро пожаловать в мой мир, дамочка.

Но никто не забывает смотреть по сторонам в футбольные выходные. На этот раз Джорджия играет с университетом Среднего Теннесси, ничего не значащим университетом и его ничего не значащей футбольной командой. Это идеальная возможность для меня понаблюдать за людьми. Я могу просто прикатиться на кампус и сидеть там часами, глядя на окружающих. Как обдолбанные студенты бросают фрисби. Как парни из братств рассиживаются на порогах домов на Милледж. Смотреть на девушек, еще совсем детей, разодетых в классические платья для мероприятий в сестринствах. На футбольных фанатов с настроенным DirecTV, чтобы не пропустить трансляцию ни одной игры все выходные, всегда скорчившихся в углу и расписывающих причины, почему «Доугс» никогда не выиграют этот матч – мы прокляты, мы обречены, чертов Кирби должен нас вытащить. Старые выпускники, стекающиеся отовсюду, их недельное паломничество в Атенс, домой, в место, где они когда-то правили, место, где они могут вспомнить, кем были и притвориться, что они снова такие. Дети, бегающие везде, понимающие, что на этих выходных у них немного больше свободы, но не совсем уверенные, почему.

На юге осенью четверги – всегда сложные рабочие дни для работников туристической сферы, если так вы хотите назвать то, чем я занимаюсь. В такие выходные нас наставляют узнавать отношение путешественников к университетскому футболу, поэтому я вбрасываю несколько ответов: «Важные выходные для «Ноулс»!» пассажирам на задержанном рейсе Spectrum 227 до Таллахасси. Сначала они отвечают: «Я ЗНАЮ ПОЭТОМУ И ПЫТАЮСЬ ТУДА ДОБРАТЬСЯ», но в итоге они ценят, что ты понимаешь, что стоит на кону их поездки. Люди тратят столько времени, крича на бренды в интернете, что их всегда немного удивляет осознание, что бренды живут в одном мире с ними, и они знают, во сколько начинается матч. Бренды тоже люди, между прочим.

Я занят написанием письма, отговаривая какого-то чувака из Чаттануги от отправки самодельной бомбы в дом моей матери, когда я слышу знакомое оповещение Gmail.

Я переключаюсь на другое окно, перевожу дыхание и принимаюсь читать.

Флагшток,

Извини. Твой пост застал меня врасплох. А кого бы не застал? Я был излишне враждебен. Эта неделя была бурной, как ты можешь подумать, и меня выбила из колеи информация, что кто-то увидел наше с Ай-Чин знакомство. Для нас с Ай-Чин это был личный момент, который, как мне казалось, принадлежал только нам двоим. Меня удивило, что кто-то за нами наблюдал. Она тоже была удивлена, когда я ей сказал.

Поэтому давай начнем с чистого листа, я догадываюсь, что у нас больше общего, чем мы можем себе представить, и, если мы будем вести переписку, давай попытаемся сделать это как мужчины. Ведь мы все же мужчины. Ты мужчина. Я вижу, что ты мужчина. Мужчины добрее женщин по природе своей. Мы более открытые. Ты просто сказал, что думал и что хочешь. Женщина бы никогда так не сделала. Это одна из причин, почему мы с Ай-Чин так хорошо ладим. Она говорит мне, чего хочет. Это редкая черта для женщины.

У нас с тобой общий секрет. Только трое людей в мире знают о нем. Ты знаешь, что она села в мою машину, я знаю, что она села в мою машину, и она знает, что села в мою машину. Ты видел телевизор? Все пытаются ее найти. Я полагаю, мне стоило это предвидеть. Все паникуют, когда исчезает девушка. Я мог бы умереть в этом кабинете и разглагаться неделями, пока кто-то бы даже подумал хватиться меня. Но одна маленькая азиатка пропадает на пару дней, и это международное происшествие. В таком мире мы живем.

Единственные, кто знают, это мы трое. Я не знаю, откуда ты знаешь. Но, очевидно, это так. Поэтому давай будем друзьями.

Мы можем быть друзьями? Расскажи мне о себе. Если это поможет, я расскажу тебе немного о себе.

Меня зовут Джонатан. Смотри. Посмотри на это. Я только что сказал тебе свое имя. Это больше, чем сделал ты. Я показал тебе свое. Теперь покажи мне свое.

Всего наилучшего,

Джонатан

На этом работа в тот день закончилась.

22.

Он идет мне навстречу. Мне стоит сделать то же. Я намерен закончить до того, как Марджани заберет меня на митинг у часовни.

джон,

я буду звать тебя джоном. меньше букв. надеюсь ты не против.

я должен спросить. ай-чин в порядке? мне она показалась очень милой. я видел ее в округе несколько раз. ее родители прехали за ней аж из китая. я вчера видел ее маму. тебе нужно сказать ей что ее мама здесь и ищет ее. может быть она хочет это знать. моя мама очень испугалась бы если бы я вот так пропал. а твоя? могу поспорить что да.

ты хочешь узнать обо мне больше. я слишком много времени провожу на реддите похоже как и ты хахахаха. я просто обычный чувак. все время дома перед компьютером. но у тебя крутая машина. это помогает тебе с девушками вроде ай-чин? могу поспорить что да. у меня не складывается с девушками. я не знаю что им сказать. может поэтому я все время на реддите хахахахах

но я немного запутался. ай-чин с тобой? она у тебя дома? вы разговариваете на китайском? вы друзья?

тебе нравится об этом говорить? мне да. надеюсь тебе тоже.

также меня зовут том. но ты можешь называть меня томом хахахах

том

ОТПРАВЛЕНО. ОТПРАВЛЕНО. Я это отправил. ОТПРАВЛЕНО. Я резко выключаю компьютер, избавляясь от доказательств.

Марджани появляется вскоре после этого, в спешке.

– Мы опаздываем, нам пора, там Кирби, Кирби будет там.

А еще мне нужно рассказать им, что я знаю.

А, да, и это тоже.

Мне тоже не терпится оказаться там. Из-за интернета я думаю, что мир внутри дома – худший из всех возможных. Мы так торопимся, что только проделав половину пути по Агрикалчер-стрит понимаем, что мы забыли запереть дверь, и нам приходится разворачиваться, чтобы это сделать. По возвращении Марджани останавливается.

– Дэниел, Трэвис заходил вчера поздно вечером?

Нет. А что?

– Все крыльцо в грязи, – говорит она. – Какой бардак.

Я подкатываюсь к двери и вижу, что она права. Кто-то разнес грязь по всему крыльцу. Она на ступеньках, перед обоими окнами, даже на ножках кресла-качалки, которое купила моя мама в прошлом году. Это небрежный, хаотичный беспорядок. Но возле сетчатой двери я вижу что-то похожее на след от ботинка.

Откуда на крыльце следы?

Это странно. Я не знаю.

Марджани вздыхает. На это нет времени. Это просто очередное дерьмо, которое нужно будет убрать.

– Наверное, какой-то пьяный студент заблудился, – говорит она. Трэвис вчера не заходил. Или, по крайней мере, я его не слышал. Он бы зашел в дом, верно? Может, это был один из санитаров. Но они по определению аккуратные и дотошные. Для них было бы очень нехарактерно разнести грязь по всему моему крыльцу.

Но на это нет времени. Марджани сметает засохшую грязь, спускает меня с пандуса, и мы направляемся к кампусу.

23.

Атенс уже бурлит. Большинство профессоров отменяют все занятия после двух часов дня в футбольный четверг и полностью игнорируют пятничные, иначе студенты попросту взбунтуются. Даже в такой замечательный вечер, путь из Файв-Пойнтс до центра долгий, и Марджани, вынужденная поспевать за парнем, который терпеть не может, когда ему говорят, что он едет слишком быстро, заливается потом к тому времени, как мы прибываем на место. Приближаясь к Северному кампусу, мы с Марджани уже слышим крики, за целый час до начала митинга за Ай-Чин.

– Справедливость! Для Ай-Чин! Справедливость! Для Ай-Чин!

Все пространство вокруг часовни, от Броад-стрит аж до фонтана университета, переполнено людьми, и, в отличие от вчерашнего мероприятия, это не спокойное собрание. Это больше похоже на политический митинг или даже на протест. Вчера все было спокойно, внимание было на бедных родителях и их страдании. Но сегодняшний митинг безусловно отдает гневом. На краю фонтана стоит женщина под тридцать с мегафоном в руках, пока несколько студентов-волонтеров сооружают помостки, предположительно для президента университета, сенатора и Кирби Смарта, которые позже будут на них стоять. На ней рубашка с фотографией Ай-Чин и надписью: «МЫ НЕ БУДЕМ МОЛЧАТЬ». Довольно неплохо для футболки, придуманной и изготовленной за последние несколько дней.

Эта женщина не похожа на важного спикера, но ей, похоже, есть что сказать.

– Университет Джорджии долго пытался маргинализировать студентов-азиатов, – кричит она, – И медлительность в поисках Ай-Чин Ляо – это очередной тому пример. Думаете, понадобилось бы два дня, чтобы начать поиски, если бы исчезла белая девушка из сестринства? Только наши голоса заставляют их выйти постоять за Ай-Чин. Выступите за Ай-Чин!

Толпа примерно из пятидесяти человек вопит в ответ:

– Выступите за Ай-Чин!

Меня так завораживает эта женщина и протест, что я оставляю Марджани позади и, честно говоря, вообще забываю о ее присутствии. (Скоро она напоминает мне об этом, догнав и щелкнув по уху за то, что перегнал ее.) Женщина говорит еще несколько минут, а затем передает громкоговоритель кому-то другому. К тому времени, как она сходит с помоста, она почти наступает на мое кресло, чего я как раз и пытался добиться.

– О, прошу прощения, – говорит она, и ее лицо мгновенно смягчается. Она вспотела, волосы взлохмачены и похоже, словно речь отняла у нее кучу сил. Я немного ворчу, Ничего, и киваю Марджани, которой не в первый раз приходится быть моим голосом. Женщина вопросительно смотрит на Марджани.

– Извините, – говорит Марджани. – Меня зовут Марджани, и я работаю с Дэниелом.

– ПРИ. ВЕТ, – говорю я с помощью колонки и пытаюсь застенчиво улыбнуться.

– Учитывая, что он притащил меня сюда, – говорит Марджани, – Я думаю, Дэниел хочет узнать больше о вашей организации. Признаюсь, мне и самой любопытно.

Женщина снова улыбается и машет нам, зовя подальше от толпы.

– Конечно, – говорит она, коснувшись моего кресла, словно это моя рука, и я внезапно ощущаю тепло. Она говорит, что ее зовут Ребекка Ли, и она выросла в округе Гвиннетт, примерно в шестидесяти милях отсюда в сторону Атланты. Ее родители были иммигрантами первого поколения из Китая и работали профессорами в университете Эмори. Она училась в университете Джорджии на бакалавриате, а затем осталась на магистратуру по философии и теперь получает докторскую степень. Она хотела бы однажды преподавать. Я заметил, что она смотрит на меня, когда говорит, а не на Марджани. Это я всегда ценю.

Ребекка всегда участвовала в организациях американцев азиатского происхождения в университете и твердо верит, что исчезновение Ай-Чин и время, которое потребовалось университету, чтобы начать что-то делать, показывают более обширную культуру дискриминации, не только в университете, но и в целом в Америке.

– Люди либо игнорируют нас, либо думают, что нас слишком много, – говорит она. – Мы просто хотим быть частью этого университета, этого штата и этой страны, как и все остальные.

Марджани встревает:

– Но, кажется, они достаточно быстро начали ее искать, разве нет?

– Недостаточно быстро, – хмурится Ребекка. – Первые двадцать четыре часа очень важны. Теперь прошло несколько дней, и зацепок все еще нет. Это вполне типично, как это ни грустно.

Она снова поворачивается ко мне:

– Я очень рада, что вы пришли, – говорит она. – Нам нужна любая помощь. – она протягивает мне визитку. – Здесь моя электронная почта. Пишите мне в любое время. Нам нужно больше заинтересованных людей.

О, у меня есть кое-что, что тебя заинтересует. С этой женщиной точно стоит поделиться, вроде как, возможно, полезной информацией.

Я как раз заканчиваю печатать: «Я. ЕЕ. ВИДЕЛ», когда Марджани смотрит на меня с очень странным выражением лица. Ребекка ее тронула? Или этот митинг? Нет, здесь что-то большее. Ее лицо омрачено не просто скорбью, или грустью, или сочувствием. Она выглядит испуганной. Нет, более того: она выглядит встревоженной. Она выглядит, словно у меня за спиной медведь.

Она охает достаточно громко, чтобы у Ребекки тут же появилось похожее выражение на лице.

Я понятия не имею, что происходит, пока я не понимаю, о, я понимаю, я вижу, из-за чего все так взволновались: я не могу дышать. Вот из-за чего такой переполох.

Я не могу дышать. Похоже, они заметили раньше меня.

А теперь заметил и я.

24.

Я могу глотать, кстати говоря, если вы вдруг случайно об этом задумывались. Это простое утверждение, наверное, звучит очевидно, и, может, немного противно для вас, но я этим очень горжусь. Не все с СМА могут глотать, и, если я потеряю эту способность, я никогда ее не верну. Если мне между губ вставить трубочку – а это придется сделать – я могу втянуть воду и глотнуть ее. Некоторые из моих друзей с СМА этого не могут, а некоторые не могли никогда, но я могу. Я могу глотать. Бум.

Но я не могу кашлять. Кашель – это не то, к чему большинство людей привязаны эмоционально. Вы же не кашляете ради веселья. Кашель просто случается. Это как почесаться, моргнуть, цокнуть языком. Я пытаюсь не думать о всех вещах, которые люди без СМА принимают как должное каждый день, потому что эта дорога ведет к безумию, и кроме того, у всех есть что-то, что они делать могут, а другие – нет: я не думаю, черт, как же круто, что я могу видеть, мне так повезло, хоть по всей планете есть слепые люди. Я не ожидаю от людей с неограниченными возможностями, так сказать, что они будут днями напролет благодарны за все, что они могут делать, и о чем никогда не думали. Делай что хочешь, чувак.

Но кашель все принимают как данность. Вы настолько принимаете его как данность, что даже не представляете, какой была бы жизнь, если бы вы не могли этого делать. Вы, наверное, даже не знали, что кто-то не может кашлять.

Но я не могу. Я никогда не мог. СМА – это болезнь, поражающая и разлагающая мышцы – это есть в самом акрониме – и межреберные являются одними из самых важных. Они расположены между ребер, и, по сути, вы дышите с их помощью. Но когда у тебя СМА, у тебя слабые межреберные мышцы, практически с рождения, и слабые мышцы при СМА не становятся сильнее по мере взросления. Мышца, позволяющая нам всем дышать, это диафрагма. Но ей нужна помощь от межреберных мышц, и, если у тебя СМА, что ж, они не слишком помогают. Поэтому наши легкие слабее, мы не вырабатываем столько же углекислого газа, как все вы, и – вот тут тяжелая часть – наши мышцы недостаточно сильные, чтобы мы могли кашлять. СМА легко понять, если думать только о ногах. В ногах есть мышцы, СМА плохо влияет на мышцы, поэтому вы не можете ходить. Но для кашля нужны мышцы точно так же, как для ходьбы. Если вы не можете ходить, это отстойно, но это вас не убьет. А неспособность кашлять может вас убить.

Когда у вас в пищеводе, трахее или легких оказывается что-то, чего там быть не должно, вы кашляете, чтобы от этого избавиться. Это буквально суть кашля. Если вы не можете избавиться от этого, вы умираете. Может, вы задохнетесь. Может это нечто, что бы там ни застряло, распространит инфекцию по всему телу. (По этой причине для многих с СМА воспаление легких является смертельным приговором.) Может, что-то перекроет вам дыхательные пути, и вы не сможете это убрать, и, что ж, вот вы и приехали. Хотите знать, каким образом люди с СМА зачастую умирают? Вот таким. Что-то встает на пути ваших рта и легких, и оно не убирается, и проходит всего пару минут, и вжжух, все закончилось. В один момент вы смотрите дурацкую телевикторину и гадаете, не парик ли это у ведущего, а в следующий вы не можете дышать и через 120 секунд вы получаете ответ на главный вопрос. Без предупреждения.

Это случалось со мной сотни раз, но обычно это не так страшно. Если это случается, пока я сплю, я даже не замечаю, потому что я всегда сплю в маске. Эта маска подсоединена к аппарату, помогающему кашлять, поэтому, когда я вдыхаю, она подает немного воздуха, чтобы расширить мне легкие, а когда я выдыхаю, она вытягивает все, что могло там застрять. Пока мои дыхательные пути не заблокированы полностью, этого процесса хватает, чтобы очистить их в случае чего. Знаете, как иногда бывает страшно, когда засыпаешь, потому что вокруг темно и ты чувствуешь себя беспомощным? А я по ночам в большей безопасности. Я был бы в такой же безопасности, если бы проводил все время в маске, когда не сплю, и люди так делают, но я предпочитаю обходиться без этого. Я же не штурмовик.

Поэтому всегда, выходя с кем-то из дома, мы берем с собой аппарат, помогающий кашлять. Он не огромный: это просто небольшой резервуар, помещающийся под это кресло-вездеход, вместе с приспособлением на батарее, оказывающем сосущее действие. Его просто нужно надеть мне на лицо, и через секунд сорок пять все возвращается в норму. Я просто даю знак Марджани или Трэвису, или кому-то другому, оказавшемуся со мной, и они понимают, что нужно включить аппарат, вытащить резервуар и надеть на меня маску. В этом нет ничего необычного, странного или пугающего. Это просто одна из миллиарда раздражающих мелочей, о которых ты даже не думаешь, если у тебя нет СМА. Если я перестану дышать на секунду, вы берете маску, надеваете ее, предполагая, что она все решит, и дальше занимаетесь своими делами.

Но.

У Марджани на лице паника. У меня уходит на это несколько секунд, но потом до меня доходит. Мы были в непривычной спешке, когда выходили из дома. Марджани хотела увидеть Кирби. Я хотел убраться подальше от этого дерьма с Джонатаном. Меня отвлек визит полиции. На крыльце была грязь. В городе так оживленно. Погода чудесная. Мало чего в мире может сравниться с Атенс в осенний день, где люди со всех жизненных дорог, всех слоев общества и всех характеров, планокуры и качки, деревенщины и хиппи из Нормалтауна, родители, бабушки с дедушками и дети, собираются на большом зеленом поле посреди большого зеленого кампуса, все вместе, все вдали от экранов, проблем, страхов и всего, что не дает им спать по ночам. Они здесь ради Кирби, ради Ай-Чин, они здесь просто потому, что на улице солнечно. Они все здесь, и это восхитительно, и иногда жизнь не такая уж и восхитительная, а когда она такова, когда происходит что-то особенное, вы спешите это увидеть, стать частью этого, и вы забываете, что иногда кусочек мокроты может появиться из ниоткуда и застрять у вас в трахее, и когда это случается, вам нужен аппарат, чтобы от него избавиться, вот только вы так спешили, что забыли долбаный аппарат на кухне, прямо возле блендера.

И вы понимаете, что понятия не имеете, откуда возьмется ваш следующий вдох и будет ли он вообще.

25.

…

26.

В фильмах, когда ты просыпаешься после какого-то несчастного случая, ты открываешь глаза и видишь над собой лицо близкого человека, зовущего тебя по имени, и это звучит как заклинание любви, беспокойства и преданности. Ты ищешь свет. Близкие возвращают тебя с того света.

Как человеку, просыпавшемуся в такой ситуации десятки раз, мне жаль сообщать вам, что это совсем не так. Во-первых, вы никогда не просыпаетесь, лежа на спине, глядя прямо в потолок, и слава богу: так лежат мертвые. Быть живым, оставаться в живых, требует больших изворотов. Им нужно колоть вам что-то, переворачивать туда-сюда, развернуть ногу так, повернуть руку сяк. Вы неизбежно оказываетесь скрученным. Первое, что вы видите, открыв глаза, это не чье-то лицо. Обычно это ваша же подмышка, задница, плитка на полу или, в один из памятных раз, кота вашего друга, растерянно смотрящего на вас и не понимающего, какого черта вы здесь делаете.

Самое странное в потере сознания и последующем пробуждении спустя неопределенное время – это перемещение с места на место. Нужно несколько минут, чтобы ответить на довольно простые и ключевые для благополучия и манеры поведения вопросы; опять же, вопросы, которыми вы и не подумали бы задаваться в обыденной жизни. Где я? Как я сюда попал? Сколько я здесь пролежал? Кто эти люди? Что случилось? Что, черт возьми, это за кот?

На этот раз я просыпаюсь и вижу свою левую ногу примерно в шести дюймах от своего лица. Я в одних трусах с Бэтменом, из-за которых мне внезапно становится неловко, учитывая, что я понятия не имею, кто находится со мной в комнате. Я отмечаю про себя: никаких больше трусов с Бэтменом. Инвалидам и так сложно, потому что людям кажется, будто у нас умственное развитие на уровне детей, мне не нужно, чтобы они еще и видели меня в трусах с Бэтменом. Оставьте меня в покое.

Слышится какое-то пиканье. Комната освещена жутким флуоресцентным светом, ярко-белым, из-за которого невозможно ответить ни на один мой вопрос о том, где я и кто здесь со мной. Я слышу бормотание, а потом чувствую очень острую боль в пояснице, словно меня чем-то ударили. Это ощущается как игла, но большая, словно кто-то наострил садовый шланг и ткнул меня им. Из угла доносится жужжание кондиционера, а надо мной крутится вентилятор, но все равно кажется, что здесь градусов 110. У меня волосы взмокли от пота, и я чувствую сползающие с шеи на спину капли. На правой руке у меня виднеется немного крови. Наверное, моей. (Я надеюсь, что моей?)

Кто-то трогает мое лицо. Открывает и закрывает мне рот, ритмично, через равные интервалы; каждые несколько секунд – хватает, отпускает, хватает, отпускает. Зачем они это делают? Кто это? И почему рука такая холодная? Потом я понимаю: на мне маска. Это хорошо! Маска – это хорошо! Проблема была в ее отсутствии! Кто-то нашел аппарат, помогающий кашлять, где бы я ни был. Это значит, кто-то мне помогает. Это значит, что я, скорее всего, в больнице, иначе я в наиболее хорошо обставленной комнате общежития, когда-либо существовавшей в университете Джорджии.

В любом случае, я не умер. Это хорошо!

Я снова отключаюсь. Попытки умереть всегда отнимают много сил.

Я просыпаюсь бог знает сколько времени спустя, больше не видя перед собой свою ногу. Котов тоже не видно. Я лежу на боку, все еще в маске, но я не уверен, нужна ли она мне еще. Вроде бы ничего не застряло у меня в горле или легких, я дышу легко и свободно, и надо признать, я чувствую себя абсолютно фантастически, словно я проспал целых три дня. Я поворачиваю голову направо, чувствуя похрустывание кучи позвонков, когда мою шею возмущает нарушенние покоя. Я открываю глаза. Комната теперь не такая белая. Это просто обычная больничная палата.

Мне удается получше оглядеть окружающий меня мир. На телевизоре в беззвучном режиме включен ESPN[8], хоть даже без звука я все еще слышу, как двое мужчин среднего возраста кричат друг на друга. Жалюзи закрыты, но я вижу, что снаружи темно. Сколько я пробыл здесь? Пиканье не прекратилось, то есть мое сердце все еще бьется. Простыни чистые и свежие, и это значит, что на этой кровати раньше случилось что-то ужасное, что нужно было спрятать. На планшете в ногах кровати прикреплена карточка. Два стула для посетителей со сложенными экземплярами «Флагштока», альтернативного еженедельника Атенс, пустуют у стены. (Я взял свой онлайн никнейм из «Флагштока», соединив это со старой песней Harvey Danger Flagpole Sitta. В углу водружена фотография бывшего тренера джорджийской футбольной команды Винса Дули с его размашистой подписью: «Спасибо, Атенс Риджинал, «Доугс» вперед!» Моего кресла в комнате нет. Может, они хотят убедиться, что я не сбегу. Издалека доносятся гудки клаксонов и взвизгивания тормозоов. Возможно, начинается дождь. Я слышу тихий стон откуда-то дальше по коридору. У меня болит колено.

Наконец я пришел в себя. И я еще жив.

Дверь открывается. Марджани. У нее потек макияж. Все это время Марджани была накрашена. Я понятия не имею, что приходится делать женщинам каждый день. Из-под платка у нее выбиваются волосы, что расстроило бы ее, если бы у нее было время это заметить.

– Ох, Дэниел, – говорит она, бросаясь ко мне в порыве эмоций, о котором я не думаю, что он мне нравится. Я немного ворчу, и она отступает и смахивает прядку волос с лица. – Извини, я так испугалась.

Спасибо. Я в порядке?

Да. Мы вовремя привезли тебя сюда.

Ты в порядке?

[Молчаливый, грустный кивок. Она вытирает глаза.]

Как я сюда попал?

– Рядом была полицейская, – говорит он. – Она увидела, что я паникую, потому что не могла помочь тебе откашляться, и ты начал синеть, поэтому она подбежала и начала делать тебе искусственное дыхание.

Я посмеиваюсь. Всем всегда хочется это сделать. Это не помогает, но зато придает им героический вид.

– Когда я оттащила ее, мужчина поднял тебя и вынес из парка, – говорит Марджани. – Та милая женщина, Ребекка, оставила машину неподалеку, и мы немедленно поехали сюда. Кто-то вызвал «скорую», но у нас не было времени ждать. Мы внесли тебя в здание, и они сразу надели на тебя маску. Но мы очень испугались. Похоже, ты достаточно долго почти не дышал.

Я смотрю на свое тело. Оно изрезано, ободрано и окровавлено, от лодыжки до самого бедра, на обоих ногах. Я ворчу.

Она разражается слезами.

– Мужчина тебя сначала уронил, – говорит она и обхватывает свою голову руками. Она ужасно чувствует себя из-за этого, но зря: мысль о Добром Самаритянине, пытающемся помочь этому бедному калеке, который не может дышать, но затем роняющему меня на тротуар в ту же секунду, когда поднял меня, объективно уморительная. Охнули ли все вокруг? Подумали ли, что он пытался меня уронить? Как в абсурдной сценке. Я пришел помочь! Спасать! Но сначала: мы должны поотбивать его, как баскетбольный мяч! Моя грудная клетка начинает ходить ходуном, и Марджани настораживается, но потом понимает, что я смеюсь. Она улыбается, и я подозреваю, что это первый раз за несколько часов, когда она улыбнулась.

Я не знаю, видел ли я когда-то раньше Марджани такой обеспокоенной.

Дверь снова открывается. Крамер вваливается в комнату, зрители аплодируют, смотрите все, это наш чокнутый дружок Трэвис, живущий напротив. С ним полицейский. Это наш старый друг Уинн Андерсон.

– Чувак, что за черт, – говорит Трэвис. – Неудивительно, что я не мог тебя найти на митинге. – он оглядывает меня. – Ты что, ввязался в драку с полузащитником? – он мягко кладет руку мне на голову и засовывает трубочку, торчащую из стакана с водой, мне в рот. Он присвистывает. – Это дерьмо всегда жутко меня пугает.

Я смотрю на детектива Андерсона. Наши глаза встречаются с узнаванием. Он пытается быть невозмутимым, но у него это плохо получается. Я подмигиваю ему.

Я замечаю женщину за ним. Кажется, она не против, что остальные забыли о ее существовании.

– Привет, я Дженнифер, – говорит она. – Мы встретились на митинге. – я помню. Она была милой. – Вау, ты в порядке?

В отличие от всех людей, видевших меня в таком состоянии, она не говорит со мной так, будто мне три года, и не смотрит мимо, словно я бревно. Она смотрит мне прямо в глаза. Мне уже нравится эта девушка, и у меня появляется ощущение, что все будет в порядке.

Детектив Андерсон заговаривает:

– Послушайте, Дэниел, я просто хотел убедиться, что с вами все в порядке, но Трэвис сообщил мне кое-какую важную информацию, которую я, эм, не смог получить во время вчерашней нашей встречи. – он все еще огромный, но, когда он не уверен в себе, он снова становится маленьким мальчиком в чересчур большом для него костюме полицейского. – Когда вам, эм, будет, ну, лучше, я зайду, и мы сможем записать заявление.

Когда я киваю ему, он отводит взгляд. Я замечаю татуировку «Атланта Фэлконс» на его левом бицепсе.

Я смотрю на Марджани.

Можно мне убраться отсюда?

– Тебя еще должен осмотреть доктор, но да, я думаю, они тебя отпустят. Они избавились от мокроты и проверили все остальное. Они даже сделали… Ой, это что такое? – Она переворачивает меня, и мы понимаем, что под моей поясницей на кровати небольшая лужа крови.

– Вот черт, – говорит Трэвис. – Зацените. Это гвоздь.

Это гвоздь. В кровати крохотный гроздь. Так вот что за садовый шланг я ощутил ранее. Как, черт возьми, он здесь оказался? Откуда в кровати гвоздь?

– Из всех возможных вариантов, ты умрешь от столбняка, – со смешком говорит Дженнифер. Как я уже говорил, мне нравится эта девушка.

27.

Итак, вы задаетесь вопросом: почему я еще не умер? В то время как довольно часто случается, что что-то преграждает мне дыхательные пути, отсуствие резервуара и маски – это не привычное событие. Если мокрота была там, я не мог от нее избавиться и она мешала мне дышать дольше чем, скажем, две минуты… почему я еще не умер?

Марджани пытается объяснить это мне, когда мы сидим в задней части пикапа Трэвиса.

Из всех причин, почему я люблю Трэвиса, тот факт, что он переделал свой F-150, чтобы я мог ездить сзади, это, возможно, лучшая. Через несколько недель после моего переезда сюда, они с его мамой пошли в мастерскую и спросили, могут ли они соорудить какое-то приспособление, куда можно пристегивать мое кресло. Механик, пожилой, крепкий мужчина с козлиной бородкой по имени Брайан, который сказал, что у его сына муковисцидоз[9], принял вызов и каким-то образом собрал четырехступенчатую систему, с помощью которой я могу ездить в кузове пикапа. Мы называем его Шерстистым мамонтом. Ступени:

1. ПОДНЯТИЕ. Меня с моим креслом нужно поднять на эту штуку. Брайан построил мини-конвейер, который перевозит меня в переднюю часть кузова и фиксирует меня на месте так, что я смотрю на улицу, сидя спиной к заднему окну Трэвиса. Я люблю показывать поднятые большие пальцы людям в машинах за нами, когда получается. Им это крышу сносит.

2. ЗАКРЕПЛЕНИЕ. Кресло защелкивается на месте, а затем замки пристегиваются на каждом колесе, чтобы я не скатывался с кузова каждый раз, когда Трэвис жмет на газ.

3. ПРИСТЕГИВАНИЕ. Брайан оснастил установку промышленными ремнями безопасности, добытыми у друга из ВВС, которые тот урвал из старого истребителя. Это чертовски круто, настолько, насколько звучит. Можешь проехаться у меня на хвосте, Маверик.

4. ВТОРОЙ ПИЛОТ. Прямо рядом с моим креслом есть еще одно для моего опекуна, с его собственными ремнями и замками.

Когда мы едем в этой машине, мы с Марджани выглядим как король и королева самого деревенского парада к Четвертому июля из всех, что вам доводилось видеть, просто двое сумасшедших, катающихся в кузове пикапа. Это сооружение абсолютно безопасно, но не совсем легально. Его вид настолько потрясающий и так сильно впечатляет людей, что каждый полицейский, встречающийся нам, просто спрашивает, где мы такое сделали. Наверное, я бы не порекомендовал ездить со мной по бездорожью, также лучше избегать скоростных трасс, но ездя по центру Атенс, мы представляем собой то еще зрелище.

А еще мне выпадает возможность почувствовать дуновение ветра на скорости сорока миль в час и солнце на моем лице.

Раз такое дело, Марджани ненавидит Мамонта, и она особенно ненавидит пытаться разговаривать со мной в Мамонте, и она особенно ненавидит пытаться разговаривать со мной в Мамонте, когда она плакала, потому что чувствует себя виноватой, так как считает, что чуть меня не прикончила.

– У тебя не полностью были перекрыты дыхательные пути! – кричит она, пытаясь перекричать двигатель, ветер и шум вечера пятничного матча в Атенс на Броуд-стрит. Я наклоняюсь к ней, пытаясь задать следующий вопрос с помощью бровей, но они сейчас все равно взмокли от слез. Сложно общаться с Марджани в кузове Шерстистого мамонта, но оно того стоит, потому что мы на улице, погода хорошая, ветер взъерошивает мне волосы, и я только что чуть не умер.

– Это был просто маленький сгусток! Он не дал тебе дышать всего секунду и поэтому ты потерял сознание! – мы на светофоре. Она переводит дух и вытирает глаза. У Марджани был долгий день. – Пока ты был в отключке, а мы все носились вокруг, часть пробки, должно быть, сдвинулась и вышла. Это позволило тебе снова дышать. Уууууххх! – Трэвис немного резко нажал на газ. Он всегда газует больше нужного на зеленом сигнале светофора, в основном потому, что он знает – мне это нравится, а Марджани этого терпеть не может. Она правда презирает Шерстистого мамонта.

Она стучит в окно:

– Трэвис! А ну прекрати! – я слышу его смех сквозь ветер. Дженнифер, сидящая рядом с ним, хоть они познакомились только два дня назад и большую часть времени провели за обсуждением пропавшей девушки и помощью его другу-инвалиду с болезнью, которую она точно все еще не понимает, смеется вместе с ним. Что за второе свидание.

Марджани берет себя в руки и продолжает:

– То есть тебе просто повезло. Вот почему я так ужасно себя чувствую, Дэниел. Сегодня мы не потеряли тебя только потому, что кусок мокроты оторвался. Это чистое везение.

Я смотрю на нее.

Дай мне секунду, у меня есть шутка.

Это не тема для шуток, Дэниел.

Просто подожди, ладно?

Я яростно печатаю на телефоне, активируя свой спикер. Я ошибаюсь и начинаю заново. Она постукивает ногой.

Мне сейчас не хочется смеяться, и я не понимаю, с чего тебе может этого хотеться.

Черт побери, Марджани, просто подожди секунду.

Я понятия не имею, почему тот кусок отпал.

Есть. Мой спикер громко провозглашает:

«Он. Отпал. Потому. Что. Тот. Парень. Меня. Уронил.»

Марджани слабо улыбается, так устало, она еще не готова посмеяться над этим, но испытывает облегчение, что я могу.

– Я просто рада, что с тобой все нормально. Но моя ошибка неприемлема. – она замолкает. – Неприемлема. Я могла тебя убить, Дэниел. Я спешила, и я делала слишком много, и было так оживленно, и я убежала без твоего аппарата. Поверить не могу, что я это сделала. Это неприемлемо.

Я снова смотрю ей в глаза.

Перестань. Такое бывает. Я тоже забыл.

Моя работа – тебя защищать.

Нет. Твоя работа – быть со мной. И ты была. И есть. Ты сейчас со мной.

Я смотрю влево.

И мы дома. Я в безопасности. Ты в безопасности. Нам повезло. Пойдем домой.

Шерстистый мамонт с грохотом останавливается, Трэвис с Дженнифер выпрыгивают из пикапа и опускают дверцу. Она запрыгивает в кузов и отстегивает меня, как опытный профессионал. Я вопросительно смотрю на нее.

– Ну ты же не можешь весь день сидеть здесь, – говорит она.

Марджани держится позади, все еще молча, все еще смотря в пол. Я ворчу ей, пытаясь ее растормошить, привести ее в чувство. Это не ее вина. Я парень с болезнью, которая в конце концов убивает всех пациентов, и в конце концов она убьет и меня. Я рад, что это случилось не сегодня. Я надеюсь, что этого не будет еще долгое, долгое время. Но давайте не будем обманываться. Это случится, и когда это случится, я не хочу, чтобы Марджани, Трэвис, моя мама или эта Дженнифер, которая внезапно стала матриархом в нашей странной семейке, корили себя за это.

Я не хочу, чтобы Марджани это делала. Я не хочу, чтобы кто-либо это делал. Сегодня было страшно. Но каждый день страшен. Мы не можем угрюмо болтаться по планете в ожидании, пока что-то убьет нас, или в страхе, что что-то убьет кого-то из наших близких. Я не собираюсь таращиться в пустоту в ожидании конца. И уж точно не собираюсь позволить ей это делать. Я требую лучшего общества, чем это.

Прежде чем я успеваю снова заворчать, Дженнифер без предупреждения хлопает Марджани по носу свернутым памфлетом, как собаку, которая снова помочилась на ковер, сопровождая это мультяшным: «Буп». Что за женщина. Она что, никогда не видела Марджани?

– Выбираемся из машины, мадам, – говорит она. – Через двадцать минут начнется шоу Кольбера.

Марджани, внушительная, ужасающая, утомленная, чудесная, смотрит на нее, эту незнакомку, появившуюся из ниоткуда и начавшую вести себя, будто она здесь хозяйка. Она глядит на нее мгновение, еще одно, слишком долго. Я вижу, как Дженнифер напрягается.

Затем Марджани поднимает руку и легонько прикасается к носу Дженнифер.

– Буп.

Я пытаюсь засмеяться, но не могу. Легкомысленность момента и мое тихое оханье будто бы заставляют Марджани сосредоточиться. Как только мы оказываемся у двери, она начинает убираться, расставлять все по местам, возвращая в изначальное состояние. Она начинает подметать кухню, но затем внезапно останавливается.

– Это что такое? – говорит она. – Тут повсюду грязь.

Так и есть. Весь кухонный пол измазан мокрой, хлюпающей грязью. Не сухой, а свежей, с растекающимися по полу лужицами дождевой воды и насыщенным влажным запахом, который кажется… недавним. Марджани поворачивается накричать на Трэвиса, но он снял ботинки у входа. Обувь Дженнифер стоит рядом с его. Это свежий беспорядок. И он не наш.

Я смотрю на Марджани.

Один из санитаров заходил?

Обычно они не приходят так рано. И они не настолько неряшливые.

Это отвратительно. Что это?

Я не знаю. Кто был здесь?

Марджани.

Да?

Я очень устал.

– Конечно, конечно, извини, – говорит она. Перекатив меня в спальню, она начинает расстегивать мою рубашку, когда мой телефон начинает жужжать и завывать. Звонок в FaceTime. На меня смотрит улыбающееся загорелое лицо. Она сделала эту фотографию на Барбадосе в прошлом году. Она была с каким-то парнем. Фрэнком? Карлом?

О, мама. Столько всего происходит.

28.

– Да, да, я могу передать ему трубку. Погоди секунду, Анджела.

Мы дома, я устал, все устали, и черт, что за день, но я не могу винить маму за то, что она хотела созвониться, когда услышала обо всем произошедшем.

Меня осеняет, что я понятия не имею, где сейчас находится моя мать. Когда я с ней разговариваю, я сижу в кресле и смотрю на монитор компьютера, чтобы она видела меня в FaceTime, а потом разговариваю с ней по Gchat. Я не совсем понимаю, почему это ей так нравится, учитывая, что она просто смотрит, как я двигаю своим джойстиком в ответ на ее слова, но, полагаю, ей нравится меня видеть усаженным в кресло и разряженным в пижаму, словно шестилетка. (Я ненавижу эту пижаму.) Кроме того, в Иллинойсе на час раньше, поэтому, может, она не так сильно устала, как все мы.

Хотя она все равно сейчас не дома. Мне кажется, я вижу бассейн позади нее. Пляж? На фоне снует темная фигура, мужская, слышится жужжание, может, он сушит волосы или еще что, я не могу сказать точно. Что это за мужчина? Где она?

– Выглядишь ужасно.

(…)

(…)

(…)

Спасибо. Это очень мило, мам.

– Марджани мне обо всем рассказала. Не вини ее в случившемся. Со мной тоже такое бывало. Я знаю, должно быть легко не забывать огромную машину, но это совсем не так. Я всегда старалась держать ее под креслом, чтобы не нужно было о ней думать.

(…)

(…)

(…)

Я ее не виню. Ты где?

– Я на Ямайке! Я тут на курорте с… другом. С работы! Каникулы еще не закончились, поэтому я хотела втиснуть последнюю поездку перед тем, как вернутся студенты.

Мне любопытно, что это за «друг с работы» на заднем плане, но, опять же, у меня был длинный день. Она может рассказать мне позже, если захочет.

(…)

(…)

(…)

Я надеюсь, у тебя был хороший день. Я очень устал, мам.

– Я понимаю, понимаю! Я просто хотела проверить, как ты. С тобой давно такого не случалось.

Она выглядит обеспокоенной, но не переволновавшейся. Я уверен, Марджани преуменьшила серьезность случившегося, и все равно она не сможет этого понять по FaceTime. Она кажется… легкой и беззаботной. Я рад за нее. И я не собираюсь нарушать ее покой.

Она начинает смеяться над чем-то, что видит за кадром, и теперь мне уже не интересно и я не хочу ничего знать.

– Перестань, перестань! – говорит она кому-то, наверное, какому-то огромному мужику в плавках, лоснящемуся от кокосового масла и балансирующего какой-нибудь фрукт на своих гениталиях, кто знает, лишь бы ей было хорошо, как по мне. – Перестань! Я разговариваю с сыном, черт побери!

Она смахивает волосы с лица, завязывает их в хвост и надевает шляпу.

– Ну, мы пойдем играть в теннис, – говорит она, повергая меня в замешательство насчет часового пояса на Ямайке. – Скажи Марджани, чтобы держала меня в курсе. Я рада, что с тобой все хорошо. – она потрясает пальцем перед экраном. – Не забывай машину.

(…)

(…)

(…)

Не забуду.

Я прерываюсь.

(…)

Я пытаюсь храбриться и хочу, чтобы она хорошо провела время, но…

(…)

…не знаю, наверное, меня все-таки немного напугали сегодняшние события? У меня не прекращает учащенно колотиться сердце. Я не могу взять себя в руки.

(…)

Почему, интересно? Может, просто прошло много времени с тех пор, как случалось что-то насколько пугающее? Может, это вопрос взросления. Мне уже за двадцать пять, что для всех вас лишь расцвет жизни, но уже глубокая старость для кого-то с СМА.

(…)

Все дети с СМА, вместе с которыми я рос? Большей части из них уже нет в живых. В Иллинойсе у меня остался друг, который еще держится, но он прикован к кровати, живет на ферме родителей, никогда не покидает пределы дома, ничего не делая целыми днями, пока они не закончатся. Есть еще девушка, с которой я виделся пару раз в Атланте, она в лучшей форме, чем я, и у нее есть парень. (Она рассказала, что однажды сломала бедро, когда они обжимались, но это было пару лет назад.) Но не считая этого: не так уж много из нас еще живы. Дети с СМА, растущие в наши дни, смогут продержаться дольше. Они будут на новых лекарствах с младенчества, у них будет больше сил на сопротивление. Если бы я родился двумя десятилетиями позже, у меня было бы больше шансов дожить до сорока, пятидесяти, даже шестидесяти.

(…)

Но я бы обманывал себя, если бы не признал, что я действительно чувствую себя более слабым с каждым днем. Я медленнее восстанавливаюсь. Маленькие боли длятся дольше, чем раньше. Меня раздражает вставать с кровати. Я всегда гордился своим желанием встречать утро, встречать жизнь бодро, с энтузиазмом и благодарностью за мир, в котором мне повезло оказаться. Но я ощущаю, что устаю больше.

(…)

Я хочу тебе это сказать, мам. Иногда я просто чувствую себя таким хрупким, понимаешь? Ты воспитала меня так, чтобы я этого не ощущал. Я никогда этого не ощущал. Я прилагал усилия, чтобы не чувствовать себя таким. Но я чувствую. Чувствую себя хрупким. Чувствую себя слабым. Я чувствую, что я в опасности.

(…)

И еще… есть этот мужчина. И эта девушка. И он знает, что я видел, как он ее забрал. И он носит такие ботинки. А у меня на крыльце были отпечатки ботинок. И что происходит у меня на кухне? Столько всего происходит, мам.

(…)

Можно я расскажу тебе это? Стоит ли мне это тебе рассказывать? Я не хочу испортить тебе отпуск. У тебя там красиво, а твой друг с работы, кажется, готов играть в теннис.

(…)

– Дэниел? Дэниел, ты еще здесь, дружок?

(…)

(…)

(…)

Да, мам. Я просто устал. Хорошо тебе повеселиться. Поговорим, когда вернешься. Я тебя люблю.

– Я тебя тоже люблю, дорогой. Береги Трэвиса. И себя.

Я постараюсь, мам. Я всегда стараюсь.

29.

Марджани, кажется, замечает, что со мной что-то не так, и вполне логично списывает это на то, что я сегодня оказался на грани смерти. Она правильно оценила ситуацию, но лишь частично, хотя я и сам все не до конца понял. В любом случае: мне нужно поспать.

– Вы тут справитесь? – говорит Трэвис. – Мы с Дженнифер завалимся в бар «Манхэттен» в центре, может, пропустим по стаканчику перед сном.

– По-твоему выпить в десять вечера это «перед сном»? – говорит Дженнифер, дернув его за отворот рубашки. – Да ты старик.

Она подходит ко мне. Я уже в пижаме, лежу в кровати, сегодня под дополнительным одеялом. Снаружи не холодно, но я мерзну. Я весь замерз. Дженнифер не смущает моя уязвимость или то, что мы совсем недавно познакомились, или что она сегодня почти стала свидетельницей моей смерти, даже не успев узнать мое имя. Она кладет руку мне на грудь.

– Ты крутой, чувак, – говорит она, наклоняется и целует меня в лоб. – Нам нужно больше таких людей.

Марджани улыбается и кладет еще одну подушку мне под голову, когда они уходят.

– Ты в порядке? – спрашивает она. Сев рядом со мной, она начинает легонько поглаживать мою левую ногу. Этот вопрос задан скорее для нее, чем для меня. И, честно говоря, я больше беспокоюсь за нее. Я уверен, что пока она ездила со мной из кампуса в больницу, а оттуда домой, ей пришлось отпроситься с одной из других ее работ. Я не могу быть полностью ее ответственностью. Она делает намного больше, чем требуется.

Я в порядке. А ты?

Мне лучше. Я просто так испугалась.

Я тоже. Все еще напуган. Но не из-за этого. Не совсем.

– Я переночую здесь, Дэниел, если ты не против, – говорит она. – Мне нужно будет отправиться на уборку рано утром, поэтому будет проще, если я просто посплю здесь.

Я ощущаю облегчение.

Я ощущаю облегчение.

Я хочу, чтобы ты осталась.

Я знаю, тебе еще есть чем заняться.

Я благодарен.

Что за день, Дэниел.

Могу поспорить, меня ожидает письмо от него. Но я не могу сейчас справиться с этим. Я должен поспать. Я должен отдохнуть. Марджани выключает мой компьютер и берет пульт, чтобы выключить телевизор. Только что закончился футбольный матч старшеклассников, и теперь начинаются вечерние новости того же филиала NBC в Атланте, со всеми моими утренними друзьями.

– Студенты Атенс сегодня устроили бдение по пропавшей студентке, – говорит энергичная дамочка за столом, – И в вечер матча в этом поучаствовала футбольная команда. Передаем слово нашему Джимми Долерио.

Десятилетний ребенок с микрофоном шире, чем его торс, появляется на экране. Через десять лет репортерами будут работать младенцы, скажу я вам.

– Спасибо, Мэриэнн. В пятницу гражданка Китая, изучающая ветеринарию в университете Джорджии, по имени Ай-Чин Ляо, направлялась на утренние занятия, когда исчезла где-то в районе кампуса. И теперь группа студентов пытается ее найти.

Мы видим запись с митинга, собравшихся студентов, свечей, бдений. А затем наша подруга, Ребекка, оказывается на экране, и она разговаривает с десятилетним Джимми. Ее обозначили как: «РЕБЕККА ЮЙ, ОБЕСПОКОЕННАЯ АЗИАТКА», что, эм, может, не лучшие титры, которые я видел в своей жизни.

– Ее родители здесь, и мы пытаемся оказать им теплый прием, – говорит Ребекка. – Очевидно, это ужасная ситуация.

Снова Джимми:

– Мне выпала возможность поговорить с главным тренером команды Джорджии, Кирби Смартом, чьи «Бульдогс» сыграют с командой университета Среднего Теннесси в воскресенье на стадионе Сэнфорд. Он рассказал мне, что просто пытается помочь общине, ищущей ответов.

Смарт, как и все футбольные тренеры, немного излишне требовательный и немного чересчур самоуверенный, но в остальном вроде бы приличный, говорит:

– Мы надеемся, что они найдут девушку. Мы верим в местные правоохранительные органы и молимся, что девушку найдут. Я просто хотел быть здесь, чтобы показать кампусу, что мы с ними. – я почти ожидал, что он прямо в тот момент выбежит на поле.

Потом мы видим монтаж с Обеспокоенными студентами и Небезразличными посторонними, и короткое интервью с шерифом округа Кларк, который говорит, что они расследуют «все возможные зацепки» и больше ничего интересного. Потом снова монтаж, еще больше грустных студентов, а потом длинный ряд студентов-азиатов, держащихся за руки в знак солидарности, а затем…

СРАНЬ ГОСПОДНЯ

СРАНЬ ГОСПОДНЯ

СРАНЬ ГОСПОДНЯ

Я корчусь так сильно, что почти выпадаю из кровати. Марджани бросается ко мне и хватает меня, словно я собираюсь выпрыгнуть из окна.

– Дэниел, что такое, что происходит? – говорит она с настоящей паникой в глазах.

Я таращусь в телевизор.

Ммммммгггм. Ммммммгггм. Ммммммммггггггггг!!!!!

В длинной цепочке студентов, по большей части азиатов, берущихся за руки в поддержку Ай-Чин, стоит мужчина. Цепочку снимают с расстояния, поэтому лиц не видно, но он белый. Он хорошо одет, как ассистент преподавателя или студент магистратуры, и он в шляпе. Похоже, они все поют песню, а он поет вместе с ними, участник бдения, один из убитых горем студентов университета Джорджии, пытающийся принять трагедию, произошедшую на этом кампусе. Он обнимает одной рукой одну азиатку, а другой – вторую. Он – часть цепи.

На нем голубая кепка «Трэшерз». Я уже видел этого мужчину.

СРАНЬ ГОСПОДНЯ

СРАНЬ ГОСПОДНЯ

СРАНЬ ГОСПОДНЯ

Я смотрю, наверняка безумным взглядом, на Марджани, затем снова на телевизор, затем снова на нее.

Ммммммгггм. Ммммммгггм. Ммммммммггггггггг!!!!!

Пятница

30.

Вот вам история о Трэвисе:

Примерно десять лет назад, когда я учился в старшей школе, моя мама забирала меня на своем старом фургоне, где еще не было подъемника, поэтому ей всегда приходилось звать одного из уборщиков или физруков, чтобы они помогли ей поднять меня с креслом в багажник, прямо как старый громоздкий диван. Что бы у нее ни происходило, она всегда забирала меня после школы и никогда ни на минуту не опаздывала. Многие дети с СМА ходят в специальные школы, где нет «обычных» детей, но мама хотела, чтобы у меня была как можно более нормальная жизнь. В старшей школе СМА у меня развивалась не так быстро. Тогда я еще мог говорить, поэтому меня можно было вкатить в класс и позволить мне скучать наравне с остальными.

Так вот, в тот день она на несколько минут опоздала. Она появилась такой растрепанной, какой я раньше ее не видел, со взъерошенными волосами, потекшим по щеке макияжем и двумя неправильно застегнутыми пуговицами на блузке. Моя мама организованная, собранная и всегда, всегда уравновешенная, поэтому я предположил, что она попала в аварию по дороге или, может, на нее напал медведь.

На полпути к дому она свернула с I-45 на грустную, замерзшую проселочную дорогу и молча ехала, пока на мили вокруг не было видно ни одной машины. Она съехала на обочину, заглушила двигатель и просто сидела, обхватив голову руками. Ее плечи вздрагивали, а дыхание вырывалось облачками сквозь ее волосы. Я понятия не имел, что случилось. Я попытался помочь.

– Мам, ты собираешься меня убить и закопать здесь, или тебе просто нужно пописать? – она засмеялась, высморкав примерно полтонны соплей из ноздрей, и я понял, что она плакала.

– Заткнись, – сказала она, а затем отстегнула ремень безопасности и проползла в заднюю часть фургона, чтобы сесть рядом со мной. Она прикоснулась к моей руке. Она всегда старалась прикасаться ко мне. Еще один глубокий вдох, выдох, такой глубокий, что я несколько мгновений не видел ее лица. – Дэниел, – сказала она, и в тот же момент я понял – я не знал как, но я просто понял. Ей даже не нужно было говорить мне, что она только что вернулась от врача, что уплотнение, о котором она сказала мне не беспокоиться, оказалось раком, и что она потеряет свои волосы, грудь и бог знает что еще.

Я знал, и она знала, что я знал, поэтому она перестала говорить и просто схватила меня, сжала так, будто я здоровый, сильный. Вот он я, груда плоти и костей в кресле, в багажнике промозглого фургона невесть где в Центральном Иллинойсе, и я не давал ей упасть. Она сжимала меня, пока я наконец не заворчал, и тогда она отпустила, вытерла нос, извинилась и немного сжала мое лицо.

– Вот это мы даем, а?

– Поехали домой, мам, – улыбнулся я.

Новости шокировали всех маминых знакомых, как всегда бывает, когда люди понимают, что человек, которого они считали несокрушимым, оказался совсем не таким. Никто не знает, как вести себя с человеком, проходящим химиотерапию и сражающимся за свою жизнь, и они уж точно не знают, что им сказать, когда их сын наверняка отправится после их смерти в приют, где будет следующие пятнадцать лет умирать в одиночестве. (Справедливости ради, мы с мамой тоже не знали, как подойти к этому колючему моменту.) Я постоянно шутил, что теперь мама наконец-то отчасти поняла, каково быть мной; взгляд «ах-ты-бедняжка», который я всегда получал, теперь был частью ее реальности.

Единственным человеком, на которого моя мама опиралась в этот период, не считая меня, была мама Трэвиса. (Мама рассказала мне несколько лет спустя, что ей пришло письмо от моего отца через три недели после начала химиотерапии, в котором было написано: «Ты в норме? Слышал, ты болеешь. – Р.», что по значению больше всего приближено к: «Иди на хер и умри.») Мама Трэвиса бывала у нас почти каждый вечер, готовя ужин и укладывая меня в кровать, чтобы мама могла отдохнуть, прежде чем отправиться домой к Трэвису и своей семье. Она никогда не акцентировала внимание на том, что помогает нам, или на маминой болезни, ни на чем. Я никогда не видел, как она плачет, проявляет жалость или спрашивает у меня, как я себя чувствую. Она просто приходила, разбиралась со всем, с чем нужно, доставала меня насчет моей домашней работы и в целом вела себя, будто все совершенно нормально и не происходит ничего необычного. Это было самое приятное, что кто-либо когда-либо делал для нас.

Этот посыл передался Трэвису, который ни разу не спросил у меня, как моя мама, в порядке ли я и нужно ли мне что-нибудь. Он просто делал то же, что и всегда: пользовался любой возможностью, когда наших мам не было, чтобы покурить травку за нашим сараем, а затем поиграть со мной в видеоигры. У подростков свои ограничения, но у них уникальная способность справляться с болью. Просто накурись и поиграй в видеоигры. Это правда гениально. Людям нужно держать при себе Успокаивающих подростков в трагические периоды жизни, чтобы те помогали им справляться с горем, таких шестнадцатилетних, прыщавых дурачков с глупым выражением лица, которые будут ходить за ними по пятам и постоянно пожимать плечами. Трэвис вел себя идеально, потому что я не хотел даже думать о происходящем, не то что говорить об этом, и он предоставлял мне часы за часами, когда я мог об этом не думать. Он просто никогда не поднимал эту тему. Он приходил, стучал в боковую дверь, оглядывался, чтобы проверить, что наших мам нет дома, скуривал косяк, заходил в дом, передавал мне джойстик и сидел рядом, пока мы часами рубились в Call of Duty. Мы не говорили ни слова, кроме как: «Осторожно там, чувак!» и «Да, ПОЛУЧАЙ НАЦИСТСКИЙ МУДАК!» и это был весь мой мир. Это помогло мне пережить все то время.

В один день к двери доставили посылку, поздно ночью, намного позже, чем обычно приходит почта. Мы с мамой заснули на диване, пока смотрели повтор шоу Ларри Сандерса, и ее разбудил звонок в дверь. Сонная и слабая, она открыла посылку с Amazon. Внутри была одна только кнопка. Это было похоже на начало серии «Сумеречной зоны». Кнопка была просто большой красной пластиковой штуковиной, что-то вроде кнопки «Легко» от Staples. Не было ни упаковки, ни записки, ни подсказки насчет того, что это и кто это прислал.

Она положила ее на журнальный столик перед диваном. Мы растерянно уставились на нее. Что это за кнопка? Зачем нам ее прислали? Что случится, если на нее нажать?

Мама посмотрела нна меня. Тогда она уже полностью облысела, исхудала, была бледной и опустошенной. Она начала называть себя Скелетоном. Она взглянула на кнопку, затем снова на меня и опять на кнопку.

– Нажать ее?

– Я не знаю, мам. Она меня немного пугает.

– Хрен с ним. Я нажму.

Она вдохнула в полную силу, хрипя, и прикоснулась к моему предплечью.

– Поехали.

Как только она нажала на кнопку, завыла сирена. «УУУУУУУУ… УУУУУУУ… УУУУУУУУУУУУУУ!» Кнопка засветилась и начала бешено мигать. «УУУУУУУ… УУУУУУУУ… УУУУУУУУУ!» А потом:

«ОБНАРУЖЕН ПУК! ОБНАРУЖЕН ПУК! ОЧИСТИТЕ ТЕРРИТОРИЮ! ОБНАРУЖЕН ПУК!»

Мама взяла кнопку и прочитала этикетку внизу. И это на самом деле был детектор пуков. Когда вы обнаруживаете пердеж, нажмите на кнопку, чтобы предупредить деревню! ««ОБНАРУЖЕН ПУК! ОБНАРУЖЕН ПУК! ОЧИСТИТЕ ТЕРРИТОРИЮ!»

Клянусь, мама чуть не выкашляла все клетки своего тела до последней, так сильно она смеялась. Я не думаю, что к тому времени кто-то из нас улыбался в предшествующие несколько недель, и боже, мы смеялись и смеялись. В какой-то момент я аж вывалился из кресла и упал на пол, все еще задыхаясь от смеха, и мама посмотрела на меня и рассмеялась еще сильнее. Я катался по полу, а затем она тоже присоединилась ко мне. Мы нажимали на кнопку снова и снова целый час.

Она лежала на журнальном столике несколько месяцев. Но через неделю после того, как мы ее получили, мы все еще понятия не имели, откуда она взялась. Почему ее доставили к нам домой? Может, по ошибке? Или один из нас ходил во сне и заказал ее? Было ли это послание от Бога? Прошло почти десять дней, прежде чем тайна была раскрыта. Трэвис в очередной раз заглянул ко мне, и после нескольких часов игры в Call of Duty он встал, хрустя каждой косточкой и суставом, чтобы взять еще Mountain Dew из холодильника. По дороге на кухню он увидел кнопку и, как все, кто замечал ее в нашем доме, начал посмеиваться.

Он вернулся в комнату:

– О, я вижу, вы получили посылку.

Я посмотрел на него:

– Чего?

– Да, я совсем забыл, что заказал это, чувак, – сказал он. – Я просто как-то вечером сидел дома и думал о том, какими расстроенными были вы с твоей мамой, и я подумал, что смех пошел бы вам на пользу. Поэтому… – тут он сделал драматическую паузу, словно собирался открыть решение особенно сложной математической задачи: – Детектор пуков!

– Почему… почему ты сам его не принес? Или не сказал, что это от тебя?

– Хм, не знаю, – сказал он. – Наверное, я просто забыл. Ну, я рад что ей понравилось. Ты готов? Снимай с паузы, погнали.

Таков Трэвис. Парень, к которому прикипаешь.

31.

Конечно же, на следующее утро меня ждало письмо. Вот оно:

Том,

Спасибо за комплимент насчет машины. Мне нужно ее помыть. Просто… в последнее время я был немного занят. Ты знаешь, как бывает.

Должен сказать, машина никогда особо не помогала знакомиться с девушками. С ними сложно разговаривать, не так ли? Эти студентки хуже всех. Они лучше будут пялиться в телефон, чем взаимодействовать с реальным миром. Они всегда жалуются на парней, какие те грубые, но вокруг них полно хороших парней, если бы они только огляделись. Они никогда не замечают их. Некоторые из нас прямо здесь, прямо перед ними. Если бы они только огляделись.

Одна из положительных сторон Ай-Чин в том, что она была дружелюбной и улыбчивой каждый раз, когда я ее видел. Я видел, как она шла по Саутвью пару недель назад. (Кстати, я правда удивлен, что никогда тебя не видел. Я никогда там никого не видел. Хотя, справедливости ради, я обычно появляюсь там довольно рано.) Ты живешь в хорошем районе – обособленном, но все равно соединенном со всем, что нужно. Кто-то вроде нее может просто ходить там по улице и не переживать, что их собьет пьяный студент или изнасилует какой-то парень из трущоб. Она может быть просто счастливым улыбающимся человеком. Сейчас уже мало таких мест, понимаешь? Поэтому мне всегда она нравилась, когда я проезжал мимо нее по утрам. Она просто шла, словно в мире не существует ничего плохого. Она была невинной. Мне не нужно было свайпать вправо, чтобы найти ее, а ей не нужно было свайпать влево, чтобы отвергнуть меня. Мы могли встретиться как обычные люди, в настоящем мире. Без предрассудков.

Предрассудки тяжелее всего.

Но она в порядке. С твоей стороны было мило поинтересоваться. Мы сближаемся. Я думаю, она начинает мне доверять. И, может быть, однажды я смогу довериться ей.

Всего наилучшего,

Джонатан

32.

У меня не так много времени на переваривание и восстановление после вчерашнего, потому что на моей кухне находится взрослый ребенок в полицейской форме.

Я правда чувствую себя нормально, между прочим. Безусловно, каждый из этих инцидентов сказывается на тебе. Это черта прогрессирующего заболевания. Ты не столько поправляешься, сколько приспосабливаешься к новой реальности. В моем пищеводе есть крохотная царапина, раздражающий порез, которого еще вчера там не было, и он будет там до конца моей жизни. Это из-за застрявшей мокроты? Или от того, что тот парень меня уронил? Или это просто общее ослабление моих легких? Эй, может, все три сразу! Это не имеет значения. Просто теперь я такой. Каждый вдох теперь будет сопровождаться слабым присвистыванием в моей груди, уколом боли каждый раз, когда я буду втягивать воздух, до самой моей смерти. Это случилось вчера. Сегодня всегда отличается от вчера.

Было бы хорошо, если бы я мог передать все это огромному полицейскому, стоящему у меня на кухне этим утром и попивающему дешевый растворимый кофе, наверняка пролежавший несколько месяцев в шкафчике, из слишком горячей кружки. В этом доме никто никогда не варит кофе, поэтому у Марджани ушло двадцать минут на его поиски. Но, по всей видимости, Андерсон нуждается в своем кофе, потому что он изо всех сил старается проглотить варево из бобов, собранных где-то в период администрации Картера.

– Спасибо за кофе, мэм, – говорит он, хотя мне кажется, что у него начинают слезиться глаза.

– Пожалуйста, – отвечает Марджани. – Трэвис, будешь?

– Знаешь, мне, наверное, не помешает, – говорит Трэвис, и он не шутит. Я не помню, когда я в последний раз видел его раньше одиннадцати утра. Он похож на Хранителя Склепа. – Но я думаю, что лучше будет нанюхаться крысиного яда, а?

Андерсон медленно поворачивает к нему голову.

– О, я ничего не нюхаю. Я не это хотел сказать. Я не употребляю. Совсем. Скажи наркотикам «нет».

– Думаю, тебе лучше перестать говорить, Трэвис, – замечает Марджани.

– Полностью согласен, Мар, – мямлит Трэвис и вглядывается во внезапно очень заинтересовавший его большой палец левой руки. – Поддерживаю.

Андерсон прочищает горло. Получается громкое рокотание, разносящееся эхом по комнате.

– Так, значит, вчера на митинге я поговорил с Трэвисом, прежде чем все случилось, и он рассказал, что у вас есть для меня информация, которую я, эм, не смог получить в прошлый свой визит, – говорит он. Он такой большой, но, серьезно, такой молодой. Я замечаю, что его борода прикрывает довольно значительное количество прыщей, а его лицо круглое, почти по-детски пухлое. Я однозначно старше него.

Марджани достает хлеб из тостера, намазывает его маслом и кладет перед Трэвисом и полицейским. Он благодарно кивает, даже не взглянув на него. Его взгляд мечется по комнате. Я же не первый инвалид, которого он встретил, не так ли?

– Итак, Дэниел, что вы можете мне рассказать об Ай-Чин?

Я смотрю на Трэвиса.

И как мы это сделаем?

Давай я просто буду говорить, а ты кивай, если согласен, и качай головой, если нет, ладно?

Я не знаю, стоит ли нам позволять каким-либо твоим словам стать официальным свидетельством.

Смейся, смейся, говнюк.

– Ладно, вот какое дело, – начинает Трэвис, и это даже очаровательно, наблюдать за тем, как он пытается дать презентацию, словно он гостевой лектор с прожектором, или что-то вроде того. Но это длится только мгновение.

– Дэниел весь такой сидит на улице, на крыльце.

– На этом крыльце?

– Чего?

– На крыльце этого дома?

– Да. Ага. Этом крыльце. Этого дома.

– В какой день?

– Чего?

– В какой день?

– В день, когда она пропала?

– Значит, в пятницу?

– В пятницу! Погодите, в пятницу, да? Она в этот день исчезла? – Трэвис смотрит на меня. Я киваю. Господи, чувак. – Да, в пятницу.

– В котором часу?

– Утром.

– В котором часу утром?

– Во время завтрака.

Андерсон тяжело вздыхает:

– В котором часу утром?

– Я не знаю.

Он смотрит на меня. Я включаю свой динамик: – СЕМЬ ДВАДЦАТЬ ДВА.

– Это точное время? – спрашивает он.

– ДЫА.

– Что-что?

Черт.

– ДА. ДА. ДА. ТОЧНОЕ ВРЕМЯ.

– Спасибо. – Он снова поворачивается к Трэвису. – Ладно. Он на крыльце.

– И он видит, как она идет по улице.

– Это был первый раз, когда он ее там видел?

– Да. Нет, погодите, нет. Погодите. Черт, я даже не знаю. Дэниел, это был первый раз, когда ты ее видел? Ты мне говорил? Может, я забыл. У меня много чего происходит!

Андерсон, которого Трэвис уже раздражает, смотрит на меня. Я киваю. Может, мы можем просто избавиться от посредника.

– Послушайте, – говорит Андерсон, – может, я просто поговорю с Дэниелом напрямую, а вы поучаствуете, когда мне понадобится, эм, уточнение.

Наверное, лучше, если я этим займусь. Тебя за что-нибудь арестуют, если ты продолжишь говорить.

Заткнись.

Не говори ему, что у тебя с собой трава.

У меня нет с собой травы.

У тебя всегда с собой трава.

Заткнись.

– Ну, Дэниел, можете сказать: вы видели Ай-Чин утром той пятницы?

– Да.

– Вы видите ее каждое утро?

– Почти.

– Она когда-то видела вас?

Я смотрю на Трэвиса.

Только в то утро.

Только в то утро?

Только в то утро.

– Только в то утро, – говорит Трэвис, очень гордый собой.

– Ладно, – говорит Андерсон. – Вы уверены, что это была она?

Да. Наконец-то.

– Да.

– И Трэвис говорит, вы видели ее в каком-то автомобиле?

– Да.

– Вы видели, что это за машина?

– Да. – Я прерываюсь, чтобы несколько раз напечатать Камаро. Мой телефон почему-то все норовит исправить это на Крайола. – Бежевая Камаро.

– Вы видели, кто был за рулем?

– Немного.

– Это что значит?

– Я видел кепку. И ботинок с хромированным носком.

– Но не его лицо.

– Нет.

Но у меня даже больше информации, чем знает Трэвис.

– Дэниел считает, что он видел этого человека по телевизору вчера вечером, – встревает Марджани.

– Чего? – говорит Трэвис. – У него свое шоу?

Ага, это Джимми Киммел, придурок.

Опять: заткнись.

Андерсона утомил этот фарс. С моей точки зрения, мы с Трэвисом общаемся так с детства, это система, которую мы усовершенствовали, что-то вроде нашей версии языка близнецов. Но да: с его стороны это выглядит как растерянный планокур, таращащийся на едва заметно кивающего головой влево-вправо инвалида. Он хлопает рукой по столу немного сильнее, чем стоило, переводя наше внимание на себя.

– Подождите, что? – говорит он, отталкивая свой кофе в сторону. – Вы видели его по телевизору?

– Новости. Бдение. Ботинок. Кепка.

Марджани покашливает и начинает доливать Андерсону кофе, прежде чем понимает, что у него все еще полная чашка. По всей видимости, кофейные бобы все же могут пропасть.

Она прочищает горло. Андерсон яростно царапает что-то в своем блокноте.

– Вчера вечером мы смотрели новости, сразу после несчастного случая с Дэниелом, – говорит она, – и он говорит, что мужчина из машины был на бдении и попал в кадр. – я замечаю скептические нотки в ее голосе, что мне не нравится.

– Вы видели его лицо на видео?

– Нет. Далеко. Но его. Ботинок. Кепка.

Андерсон закрывает блокнот и засовывает его в карман. С него хватит.

– Что ж, это точно больше информации, чем я получил позавчера, – говорит он, начиная подниматься. – Я очень это ценю. Мы достанем запись – может, это нам что-то скажет.

Он смотрит на меня:

– Эм, вы правда очень помогли. Теперь мы знаем точное время ее исчезновения. Без вас мы бы этого не знали. Так что спасибо.

Но я еще не закончил с информацией. Он еще не может уйти.

– Подождите. Подождите. Подождите.

Я смотрю на Андерсона:

– Почта. Мы переписываемся.

Он хмурится, бросает быстрый, тревожный взгляд на Трэвиса и ерзает на стуле. Трэвис покашливает.

– Да, эм, ваш друг рассказал мне об этом. Он переслал мне письма. Мы знаем этого парня.

Я растерянно смотрю на него. Что?

– Да, его зовут Джонатан Карпентер. Он живет в Восточных Атенс. Мы уже имели с ним дело.

Я подкатываю к нему кресло и он немного отпрыгивает назад. Думаю, он забыл, что я могу двигаться.

– Джонатан. Карпентер.

– Да, это, эм, вроде как его фишка, – говорит Андерсон. – Его у нас все знают, потому что он делает вид, что причастен к преступлениям. Мы имеем с ним дело уже несколько лет. В прошлом году он заявил, что это он дважды вломился в сестринства. Он также пытался убедить парня, сидящего через пару столов от меня, что он собирается ограбить банк. Это все вранье. Он просто психически неуравновешенный человек, живущий в одиночестве и, как по мне, желающий привлечь внимание полиции. Я однажды ездил на встречу с ним вместе с моим старым напарником, когда он позвонил на горячую линию с заявлением, что его сосед похищает старшеклассниц и прячет их в своем сарае. У его соседа даже не было сарая. Он просто звонит, чтобы почувствовать себя важным. Думаю, ему одиноко. Он больной человек.

Я думаю, он одинокий человек.

– Трэвис рассказал нам… что вы что-то опубликовали в интернете об этом деле? – говорит он, в первый раз за долгое время глядя прямо на меня. – Для справки, всегда лучше звонить в полицию, если вы что-то знаете, а не писать об этом блоги, или что вы там делали. В любом случае, он, наверное, увидел ваш пост и решил, что если он не может убедить нас в том, что он – преступный гений, то можно попробовать с вами.

Значит, Мужчина в Хромированных Ботинках и Джонатан – один и тот же человек? Меня просто обманул незнакомец из интернета?

Господи.

Я никогда еще не чувствовал себя так глупо.

– Я бы не убивался из-за этого, – говорит он, и немедленно кажется виноватым, словно это была неправильная метафора для меня. – Такие дела привлекают всех чокнутых. И, как я говорил: каждая зацепка важна. Мы знаем больше, чем знали до разговора с вами. Серьезно. Спасибо.

Наконец, он встает из-за стола и протягивает Марджани свою визитку.

– Если Дэниел вспомнит что-нибудь еще, пожалуйста, звоните мне, – говорит он. – Может, до того, как он опубликует это в интернете, ладно?

Он подходит к двери и оглядывается на меня.

– Спасибо за кофе и гостеприимство, Дэниел, – говорит он. – Вы храбрый молодой человек, серьезно.

Я уверен, что я старше него. Но в данный момент мне так не кажется.

33.

Прошлой ночью Марджани спала в моей комнате. Я ужасно себя из-за этого чувствую. У нее столько дел в футбольные выходные, что я должен быть меньшей из ее проблем. Ей первым делом нужно добраться до стадиона Сэнфорд, чтобы начать убирать и готовить обслуживание для всех богатеньких выпускников, которые сидят в ложах, напиваясь и объедаясь креветками.

После этого ей нужно бежать в студенческий центр возле Стегеман Колизея, чтобы помочь им подать большой обед перед матчем для всех игроков, где она в основном смывает все остатки еды с их подносов, а затем отвозит огромные мешки с мусором на свалку в округе Окони. Потом ей нужно возвращаться на кампус и появиться в доме братства ZBT, где она разносит закуски подвыпившим выпускникам и несовершеннолетним студентам бакалавриата. Все это до трех часов дня, не забывайте, и за день до самого матча. Суббота будет еще хуже. Марджани за всю жизнь не выпила ни капли алкоголя, но от нее несет пивом, как от судьи Верховного суда в университете, когда она возвращается навестить меня в субботний вечер. Люди всегда говорят об университетском спорте, как о «двигателе экономики» в игровые дни, и я полагаю, что они имеют в виду: бедные иммигранты второго поколения, вроде Марджани, следуют за бесконечной чередой пьяных южан и подбирают все, что те бездумно оставляют после себя.

Это такие забитые выходные, что она берет отгул в вечер четверга и оставляет санитарам или Трэвису укладывать меня спать, и она редко остается здесь. Но в этот четверг, что ж, мы были в раздрае в этот конкретный четверг. У меня было такое настроение после того, как мы вчера включили телевизор, что мы все как бы забыли, что я чуть не умер несколькими часами ранее.

Это был он.

У меня нет сомнений на этот счет. Это был он, точка. Такая же жилистая шея. Такая же кепка. Такие же ботинки. Такие же безобидные, грустно поникшие плечи, заставившие Ай-Чин подумать, что можно сесть в его машину.

Парень в телевизоре был тем самым. Просто парень в интернете – это не он. Это два разных человека.

Я чувствую облегчение, снова став сторонним наблюдателем, а не активным участником. Я видел ее. И я видел его. И… боже. Какого черта он делал на бдении? Если ты сделал что-то ужасное с человеком, за которого все и собрались помолиться – и когда я это говорю, меня осеняет, что я понятия не имею, что он с ней сделал, где она или вообще о чем-либо – какого черта тебе появляться на бдении в ее честь? Там повсюду камеры. Все плачут. Ее родители там. Ее родители там.

Что за социопат поступил бы так?

Социопат, который способен из дурных побуждений заманить студентку. Теоретически.

Послушайте: я свою задачу выполнил. Они знают, что она села в машину. Знают это благодаря мне. Я надеюсь, это поможет его поймать. И моя работа на этом окончена.

Что значит, я переписывался с еще одним скучающим одиночкой, увлеченным этим делом. Как я. Я тебя понимаю, приятель.

Его письмо висит в ящике, дожидаясь ответа, дожидаясь, что его кто-то послушает. Довольно странно притворяться парнем, похитившим девушку, просто чтобы почувствовать себя важным. Но я не злюсь на него. Он кажется грустным. Я не хочу поощрять его фантазию. Но я хочу, чтобы он знал, что кто-то его слушает.

34.

джон,

ты прав, это хороший район. студентов тут не так много. только в дни матчей. несколько недель назад один чувак заблевал кусты возле моего дома. я просто сидел и наблюдал за ним. он так и не заметил меня. как и ты хахахаххахаха.

я согласен, сложно знакомиться с людьми на кампусе университета. все такие молодые и красивые и да они все время таращатся в телефоны. но я не знаю. все всегда смотрят в свои телефоны. наверное я недостаточно хорошо выгляжу чтобы они посмотрели на меня хахахахахааха. девушки повсюду но ни одна со мной не разговаривает неа.

так ты видел новости? это дело везде. даже футбольный тренер об этом говорит. ты наверняка хоть немного нервничаешь из за этого. я немного нервничаю а я даже ничего не сделал. ты в порядке? страшно. я даже не смог никому об этом рассказать. во первых я даже особо тебя не видел а во вторых мне некому и рассказать. это наверное самая длинная моя переписка за год. полагаю мне нужно чаще выходить в люди хахахахахаха. все это так странно.

что будет дальше? типа что ты планируешь?

я просто хочу, чтобы ты знал что ты можешь быть со мной честным. я рад что у нас есть это и все будет нормально ладно просто знай что между нами все норм. мы с этим справимся. мне тоже бывает сложно. хорошо когда есть кто-то с кем это можно разделить.

и меня зовут не том. я просто хотел убедиться, что ты мне не навредишь или еще что. но теперь я тебе доверяю чувак. на самом деле меня зовут дэниел. никто никогда не называет меня дэном. но ты можешь если хочешь.

дэниел

Я невероятно устал. Груз всего этого с каждым разом сказывается на мне все больше. Трэвис ушел, Марджани ушла, Уинн Андерсон ушел, и в доме остался только я, глядя в свой компьютер, не работая, не спя, просто тупо, бездумно таращась в экран.

Наверное, когда это случится, это будет так. Это не будет драматичным или жестоким. Оказывается, мой сценарий кошмара/мечты, где Джонатан оказывается психом-убийцей, который задушит меня во сне, не сбудется, хотя не то, чтобы это было возможно. Я не умру из-за гневной расправы. Это, наверное, даже не случится на людях, как прошлым вечером. Я буду в этом кресле, листать Твиттер в будний день, коротая часы, зная, что я должен либо спать, либо делать что-то хоть немного продуктивное, но вместо этого немного посмеиваясь над видео в ТикТоке, когда я внезапно перестану дышать, и рядом не будет никого, чтобы помочь, а потом все – все закончится. Никто не заметит, пока Марджани не придет укладывать меня в кровать. Она охнет, может, немного поплачет, я не уверен, а потом она отключит мой компьютер, ворча, что Дэниел всегда слишком много времени проводил за ним.

В смерти, будучи погруженным в интернет, было бы что-то уместное. Мой кузен Скотти умер в прошлом году. Я не очень хорошо его знал, но мне нравилось то немногое, что мне было о нем известно. Большую часть времени, когда родственники навещали нас, они вели себя так, будто они оставили что-то в духовке и им нужно спешить обратно, чтобы оно не подгорело. Они излишне крепко обнимали мою маму, говорили со мной, как с четырехлетним ребенком, когда я был уже подростком, и скрывались за дверью, выполнив обязательства, навестив Анджелу и Дэниела, чтобы не чувствовать себя ужасными людьми.

Скотти был не таким. Скотти всегда приходил со свой мамой, Джулией, с которой он жил даже когда ему было около тридцати пяти. На самом деле, Джулия не была моей тетей, что значит, Скотти не был моим кузеном, но они с моей мамой работали вместе в каком-то ресторане до моего рождения и не так часто виделись, поэтому они называли ее моей тетей, просто чтобы дать ей понять, что мама считала ее важным человеком в нашей жизни. Скотти было сложно во время этих визитов, потому что моя мама уходила с Джулией в другую комнату, где они пили Маргариты, сплетничали, смеялись, плакали и просто говорили, говорили, говорили. Задачей Скотти было сидеть со мной. Со мной может быть нелегко сидеть, но Скотти просто занимался своими делами. Он просто отдыхал. Он был немного полноватым, и всегда носил такую свободную стариковскую кепку, придававшую ему схожесть с покерным дилером в каком-то захудалом баре. Однажды, когда мы смотрели старый вестерн с Клинтом Иствудом, он даже дал мне попробовать своего пива. Он приложил палец к губам и улыбнулся. Хоть пиво было ужасным на вкус, я улыбнулся так широко, как не делал неделями.

Скотти не был женат и всегда был рядом с матерью, которая беспокоилась за него, постоянно жаловалась на его вес и слишком длинные волосы, но было вполне очевидно, что он заботился о ней больше, чем она о нем. Скотти жил со своей матерью не потому, что был бездельником. Он жил с ней потому, что она нуждалась в нем. Я никогда не слышал, чтобы они хоть словом об этом обмолвились. Это было и без того понятно. Однажды он проснулся и пожаловался Джулии на одышку и сильную головную боль. Она дала ему аспирина и села рядом с ним на диван. Он глубоко вдохнул, медленно выдохнул, похрустел костяшками пальцев, размял шею, выпил воды и тихо сказал: «Мам, кажется, что-то не так». Через пять секунд у него закатились глаза, и он свалился на пол. Через две минуты он умер. У него случился обширный инфаркт прямо в их гостиной. Ему было тридцать семь лет.

Мама приехала сюда, забрала меня и отвезла обратно в Иллинойс на его похороны. Там было с дюжину людей, меньше, чем я ожидал. Гроб был открыт: на нем была та дурацкая кепка. Джулия стояла возле гроба в своем лучшем голубом платье, которое ей подарила моя мама много лет назад, и она за все время не сказала ни слова. Она не плакала. Не говорила. Она просто стояла там все время, пока они не закрыли крышку и не похоронили его. Потом она издала вопль, спугнувший птиц с деревьев.

Вернувшись в Атенс, я нашел некролог Скотти. Это был обычный шаблонный текст, написанный с пониманием, что охватить человеческую душу в прозе настолько сложно, что ошибкой будет даже пытаться. Он был прихожанином своей церкви. Любил играть в карты. У него остались мать и дед из Де-Мойна.

Внизу: Соболезнования могут быть выражены онлайн по адресу, и т. д., и т. п. Я перешел по ссылке, а затем нажал на заголовок «Некрологи». Я пролистал нескольких пожилых людей и нашел Скотти. На эту ссылку я тоже нажал.

Там был снимок Скотти в той кепке. Под фотографией была вставка «Поделиться» с логотипами Фейсбук, Твиттер, Гугл Плюс и конвертик, представляющий электронную почту. Была красная кнопка «Отправить цветы», перенаправляющая скорбящих на национальный сайт покупки цветов, и синяя кнопка с надписью «Поделиться воспоминанием», которая, как ни странно, отправляла тебя обратно на Фейсбук. Возле фотографии Скотти была «Стена памяти». Здесь можно было напечатать свои мысли о Скотти для… кого-то.

На этой странице было четыре записи. Одна от Американского фонда по борьбе с раком, который отметил: «жаль слышать о кончине Скотти. Мы получили памятное пожертвование на его имя от его бывшего нанимателя, «Алдис», и мы приносим наши искренние соболезнования его семье». Одну написал кто-то, явно считавший, что они просто пишут на Фейсбук, потому что написано было: «Грустно узнать о Скотти он был в моем классе в средней школе хороший парень😢». Остальные две были виртуальными букетами, которые репостнули со своих страниц анонимные пользователи. Один назывался «Волшебный коттедж». Второй – «Сладкая нежность». Это были GIF с цветами, колышущимися вправо-влево, скорбно, скорбные GIF, это точно были скорбные GIF. Эта страница спонсировалась местным продуктовым, и на ней висела баннерная реклама, продвигающая спецпредложение по нарезной ветчине.

И все. Когда я закрыл страницу, всплывающее окно спросило, уверен ли я. Я вышел отовсюду и выключил компьютер.

В один из дней, возможно скоро, у меня будет своя страница со Стеной скорби, полная всплывающей рекламы и спама. И это все, что от меня останется. Скотти жил полной жизнью, больше для других, чем для себя, и памятником ему служит продуктовая корпорация, делающая пустой благотворительный жест, два тупо мигающих виртуальных букета цветов и идиот, который не знает, как пользоваться Фейсбуком. Это, наверное, грозит всем нам. Вот что нас ждет.

Мне нужно поспать.

35.

Дэниел,

Спасибо, что честно сказал свое настоящее имя. Это все упростит. Я подозревал, что тебя зовут не Томом, Дэниел. Звучало как-то неправильно. Это странно, не так ли? Мы ничего друг о друге не знаем, мы никогда не встречались, и все же имя «Том» почему-то тебе не подходит. Ха. В любом случае, приятно знать тебя настоящего. Учитывая этот наш общий секрет, мы больше ни с кем не можем быть честными. В каком-то смысле, Дэниел, ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было.

Вот в чем дело с девушками: они смотрят все эти фильмы, где все закончится чудесно, где это сплошная сказка и им просто нужно встретить своего идеального длинноволосого парня, который заботится о них и слушает их. Эта любовь – единственное, что имеет значение в этом мире, чтобы все жили долго и счастливо. А затем, когда они видят какого-то высокого красивого парня, они мгновенно забывают обо всем этом и делают то, что он скажет. Они игнорируют все ужасные аспекты его характера и оправдывают все его дерьмовые поступки. Или винят в этом себя. Или просто сдаются. Я как-то видел фильм с Райаном Гослингом, и он сказал, что мужчины более романтичны, чем женщины.

Они делают вид, что хотят эту красивую жизнь. Но это на самом деле не так.

И это раздражает, потому что становится только сложнее. Оглянись, Дэниел: мне кажется, что каждая девушка, которую я вижу на улице, смотрит на меня, будто я собираюсь ее изнасиловать или еще что. Почти не имеет значения, хороший ли ты парень, потому что теперь женщины всех мужчин считают подонками. Я всю жизнь был милым, обходительным и пытался дать этим девушкам понять, как хорошо им будет со мной, а теперь оказывается, что они отправляют тебя на свалку только потому, что ты парень. Если это было неизбежно, может, мне стоило бы быть говнюком с самого начала.

Ты понимаешь, каково это? Могу поспорить, что да. Ты хороший. Мы хорошие. И все же мы одиноки. В этом есть что-то фундаментально неправильное.

Вот чем так сильно отличается Ай-Чин, Дэниел. Ты это видел. Как она выглядела, идя по улице, такая свободная от… злости. Она не задирала нос, не винила всех парней во всех своих проблемах. Она не злилась на мир. Она не хотела сжечь его дотла. Она просто шла по улице своей жизни, открытая миру, открытая к знакомству с кем-то приятным, открытая к любви. Ты видел, каково там, Том. Девушки больше не такие. Но она такая. Я видел это. Я видел это каждый день.

Она до сих пор немного растерянна из-за всего произошедшего в последние пару дней, и, если честно, я не могу ее винить. Столько всего! И у нее не очень хороший английский. Чудо, что она вообще прошла курс ветеринарии. Ты знал, что она хочет стать ветеринаром? Она будет таким потрясающим ветеринаром. Мы работаем над ее английским. Она начинает понимать немного лучше. Скоро она уже поймет, что происходит. Я медленно заставляю ее понять. Скоро она поймет. И тогда она не будет так сильно бояться.

Странно писать тебе об этом. Но я могу снова сказать, что мне приятно говорить об этом с тобой? Все случилось так быстро. Я рад, что ты есть, чтобы послушать. От этого я чувствую себя менее одиноким. Давай насладимся нашим быстротечным временем вместе.

Всего наилучшего,

Джонатан

У Джона яркие и детализированные фантазии, в каком-то смысле это дезориентирует и немного пугает. Но когда ты учитываешь выдумку об Ай-Чин – и черт, какая же это ужасно детальная выдумка – многое… сходится? Я понимаю, как сложно бывает в одиночестве. Я понимаю, как помогает чувствовать себя важным и нужным, когда каждый вечер в новостях видишь что-то, к чему ты причастен. Я понимаю, когда нужно с кем-то поговорить. И я понимаю, когда нужен кто-то, кто послушает.

Я выключаю компьютер. Позже, санитар Чарльз, не другой (Ларри, или Джимми?) поплотнее задергивает шторы во время своего ночного визита, немного выбитый из колеи тем, что я еще не сплю.

– Надвигается шторм, – говорит он, переворачивая меня. Мне грустно из-за Джонатана и его жизни. Я также странно ему благодарен. Я сплю порывисто, глубоко, но с резкими пробуждениями. Я вижу, как она машет мне во сне. Я думал, она желала доброго утра. Может, она прощалась.

Суббота

36.

Однажды у меня была девушка.

Не удивляйтесь так. Я использовал кресло большую часть своей жизни, но я не всегда был немым и слюнявым. Я был таким же шестнадцатилетним парнем, как все остальные. Я глазел на сиськи, я целовался с подушкой, я начал потеть, когда думал о маминых студентках, у меня случались стояки. Я не разложился физически настолько, чтобы меня нужно было усаживать в кресло, до тех пор, пока не выпустился из Восточного Иллинойса, что было одной из причин моего настолько срочного переезда в Атенс, где жил Трэвис. Я чувствовал, что начинаю слабеть, что мне сложнее притворяться обычным человеком, и я знал, что если не выберусь оттуда в ближайшее время, то не выберусь никогда. Если тебе достаточно повезло иметь промежуток времени, когда ты независим, болея СМА, то он маленький, и я хотел воспользоваться его наличием, пока не поздно. Если бы я остался, мама бы увидела, как я начинаю затухать, и она бы отложила свою жизнь в сторону, чтобы помочь мне, чего я как раз и не хотел. Не было бы тенниса или чем там они занимаются на Ямайке, если бы я остался. У меня еще оставались силы. Благодаря им я оказался в Атенс. Лучше я буду слабеть здесь, чем там.

Итак. Девушка. Ее звали Ким. Она была из Салливана, примерно в получасе езды на северо-запад от Маттуна, очередного медленно загибающегося городка Центрального Иллинойса, без промышленности, без работы, без будущего, с центром, когда-то бывшим сердцем общественной жизни, с ресторанами, аптеками, докторами и магазинами одежды, теперь забитом досками и заброшенном, оставленном пылиться у «Волмарта», шоссе и всех работ, которые теперь делают роботы.

Ким работала вожатой в летнем лагере «Новая надежда» для детей с особенностями развития в Ниоге. Каждое лето дети, в основном с синдромом Дауна, съезжались со всего Центрального Иллинойса в лагерь «Новая надежда», чтобы набраться впечатлений, организованных специально для них и их опекунов. Там были игровая площадка, поле для мини-гольфа, милые маленькие рельсы для поезда, катающегося по кругу, и, что самое важное, маленькие домики для детей, принадлежавшие только им. Дети с синдромом Дауна проводят всю жизнь с кем-то, держащим их за руку, и лучшее, что давал им лагерь «Новая надежда», это место, принадлежащее только им. Место только для них.

Когда ты растешь инвалидом, как я, ты проводишь много времени с детьми, у которых синдром Дауна. У общественных школ Иллинойса ограниченное финансирование, а учителя и без того завалены работой. Как бы моя мама ни хотела, чтобы у меня было нормальное детство, на детей в кресле не хватает ни времени, ни сил, чтобы убедиться, что они накормлены, и чтобы следить, что они не перестанут дышать в любой момент. Тебя сбрасывают к остальным детям с «особыми потребностями» с самого раннего возраста. То, что у них особенности в развитии, неотличимо для обычного администратора региональной школы от кого-то вроде меня, кто был бы в классе для одаренных, если бы мог управлять руками, ногами и легкими, но вместо этого все еще пытается объяснить своему учителю пятого класса, что ему не нужно снова смотреть чертовых «Буквенных человечков» …[10] ну, это раздражает.

Но боже, эти дети – лучшие. Я не знаю, потому ли, что им сложнее понять некоторые более ужасные аспекты человеческого бытия – смерть, боль, белый национализм, адвокатов – и поэтому они не погружаются в цинизм и отчаяние. Может, я здесь вмешиваю свои ограничения и предрассудки. Но я не могу отрицать, что мне хотелось проводить с ними как можно больше времени.

Я проводил все лето в лагере «Новая надежда». Люди там знали, кто я, и знали, что дети меня любят, поэтому они всегда разрешали мне поехать туда и помогать вожатым в дневное время. От этого я чувствовал себя полезным, но дело было не только в этом. Мне нравилось быть на стороне помогающих, а не тех, кому помогают. Было приятно, что вожатые считали меня своим. Было приятно чувствовать себя нужным.

Ким была на год младше меня, что кажется намного больше года, когда тебе шестнадцать. Она бросилась мне в глаза, потому что никогда не прекращала быть вожатой. Большинство детей, приезжающих работать вожатыми в лагерь «Новая надежда», имеют потолок своего волонтерства. Они делают, что могут, потому что хотят помочь, и потому что хотят написать в своих вступительных заявках в университет, что летом помогали детям с синдромом Дауна, но примерно через четыре часа в компании детей, они обычно выматывались. Счетчик эмпатии обнулялся. Они отходили в сторону, начинали играться с телефонами, некоторые сбегали, чтобы покурить траву или пообжиматься. Я их не виню. Они были подростками. То, что они вообще проводили время с теми детьми, пусть даже они делали это, чтобы поступить в Северо-Западный университет, по моему мнению идет на пользу всем. Ожидать, что они будут исходить только из благородного желания принести радость в души детей с особенностями развития, это слишком. Они там, и пока они там, они пытаются помочь.

Но Ким хотела быть там, потому что она это пережила. У ее старшего брата, Райана, был синдром Дауна, и она росла рядом с ним, с тем, что все считали ее старшей сестрой, родители не находили на нее времени, а у нее были обязанности, которых другие дети в таком возрасте и представить не могут. Она не относилась к детям, как к инвалидам, или вообще как к детям. Она даже общалась с мальчиками постраше, у которых был синдром Дауна. Однажды я видел, как мальчик – нет, мужчина – за двадцать, схватил ее за левую грудь и попытался ее лизнуть – опасная, пугающая ситуация для пятнадцатилетней девушки в лагере посреди леса. Она двигалась быстро и сочувствующе. Она ткнула его локтем в живот, хлопнула по левой щеке и рявнкула «Нет, Томас, НЕТ», прямо ему в лицо. «Прости, Ким», сказал он, обнял ее и заплакал. Ким была воплощением терпения, смелости и силы.

Мы гуляли вместе, когда я был в моем старом, более дешевом кресле, после того как все дети укладывались спать, а все вожатые уходили на свои вечеринки. Я не помню, когда мы заговорили впервые, но сразу было очевидно, что она провела достаточно времени с инвалидами, чтобы понять, что хоть я и использую кресло и иногда переживаю коллапс легких, я просто такой же растерянный и полный надежды подросток, как и она. Моя речь тогда только начала ухудшаться, но совсем чуть-чуть, мы прогуливались по территории, разговаривая. Она хотела присоединиться к Корпусу мира[11], но боялась, что никогда не уедет из Салливана, и ненавидела парней в ее школе, и думала, что люди от природы добрые, хотя начинала сомневаться, и от нее пахло корицей, и каждый раз, когда она улыбалась, мне хотелось выпрыгнуть из кресла и свернуться у нее на коленях.

Она не разговаривала со мной, будто со мной что-то не так. Наоборот – большинство наших разговоров сводились к моим заверениям, что она чудесная, что она все делает правильно, что нет никого, похожего на нее. И правда не было. Не было такой, как она. Я рассказал ей, как пребывание в том лагере давало мне ощущение, что я наконец-то делал что-то для кого-то, после целой жизни, когда люди делали все за меня, словно это мой шанс отплатить миру, но она прервала меня.

– Ты никому ничего не должен. Они помогают, потому что любят тебя. С чего еще люди помогают друг другу? Позволить кому-то помочь тебе – это самое приятное, что ты можешь для него сделать.

Я сказал, что она скорее всего права, а она рассмеялась и сказала:

– Я всегда права, Дэниел, разве ты еще не понял? – у нее были черные волосы до плеч и большие серьги-кольца в ушах. Мне казалось, она парила над землей.

Однажды вечером, около середины лета, мы остановились у пруда, чтобы посмотреть на закат. Нет ничего лучше, чем закат на среднем западе. Земля настолько плоская, что вид бескрайний. Она опустилась на одно колено, чтобы быть на одном уровне со мной, и повернулась ко мне.

– Я просто хочу, чтобы ты знал, что я считаю тебя потрясающим, – сказала она. Мне это уже говорили. Но не так.

– Я тебя считаю такой же, – сказал я.

– Приедешь меня навестить в университете Восточного Иллинойса как-нибудь? Может, прогуляемся по кампусу. Моя мама хочет, чтобы я поступила туда, и хоть я не особо хочу, это был бы повод увидеться с тобой.

– Я бы хотел.

Она посмотрела на воду.

– Тебе иногда хочется, чтобы все было по-другому, Дэниел? Думаешь, все не так, как нам хочется, по какой-то причине?

Я надеялся, что она говорила обо мне, но я не был уверен.

– Да, – уклонился я. – Но мне иногда нравится, как все складывается.

Она повернулась ко мне.

– Ты должен написать мне, когда вернешься домой. Я хочу дружить.

Дружить.

– Да. Пожалуйста.

Она обхватила мое запястье правой рукой, а лицо – левой. Смотрела на меня долго, то ли три секунды, то ли сорок лет, не знаю. Она улыбнулась, пододвинулась ближе и одарила легчайшим поцелуем в губы. А потом еще одним. Потом: на этом я закончу. Это все, что я вам скажу. Остальное принадлежит только нам.

Позже она встала и взяла меня за руку. Мы вместе вернулись в лагерь. Она обняла меня и вернулась в свой домик. Она уехала неделю спустя. В последний раз, когда я проверял ее страничку на Фейсбук, она жила в Филадельфии, работала над какой-то политической кампанией. У нее есть парень и собака, ей нравятся The Eagles. Я рад, что она счастлива. Она написала мне несколько лет назад, сообщив, что слышала о моем переезде в Джорджию и как это круто по ее мнению. Я поблагодарил ее, заметив, как хорошо, что она счастлива. Я думаю о ней каждый день, и подозреваю, что так будет всегда.

37.

Я слышу Трэвиса, ввалившегося сквозь входную дверь. Он останавливается сделать вещь, которую очень сложно заставить сделать мужчин: он снимает ботинки и несет их в руках, идя по ковру.

– Чувак, там новая срань по всему твоему крыльцу, – говорит он. – Это тот полицейский вчера разнес грязь? Он, наверное, потопал ногами, когда входил или выходил, или еще что. Там полный бардак.

Я подкатываюсь к двери, и Трэвис прав. Грязь, отпечатки ботинок и месиво – по всем ступенькам, возле кресла-качалки, которое мама в прошлом году купила для декорации, и целая куча грязи прямо под окном моей гостиной. Дождило ли перед приходом Андерсона? Я знаю, что дождь шел прошлой ночью.

– Мерзость, – говорит Трэвис, выковыривая куски грязи из подошвы своего ботинка одним из лучших разделочных ножей Марджани. – Люди такие грубые. – Он ставит свой ботинок, который теперь ненамного чище, чем был, когда он его снял, прямо посреди моей кухни.

– Ну что… день матча!!!!

День матча. До прихода Трэвиса я внес последние штрихи в мой ответ Джонатану, прежде чем наш день начнется. Все-таки нужно быть добрым. Я думаю, что смогу помочь Джонатану. Позволить кому-то помочь тебе, это самое приятное, что ты можешь для него сделать.

джон,

вот это ты мрачный. все не так плохо чувак! люди бывают хорошими. здесь люди сильно отличаются от тех что в моем родном городе. в хорошем смысле. половина этих ребят приехали из китая или индии или японии. я никогда не встречал никого похожего там где я вырос. там только занудные белые люди вроде меня хахахахахахаха. приятно быть в окружении разных людей. я просто сижу и наблюдаю за ними. они никогда меня не замечают прямо как ты. можно многому научиться во время наблюдения.

ты звучишь будто тоже редко выходишь из дома. я понимаю чувак. поверь мне я правда правда понимаю. но ты не можешь позволить этому так сильно тебя обозлить. быть одному не так плохо. я знаю каково это быть одному. но ты не совсем один. мы сможем с этим справиться.

мы же сможем с этим справиться? я здесь чувак.

Дэниел.

Я решил не подпитывать фантазию об Ай-Чин. Андерсон был и без того суров с ним. Он может поговорить со мной.

Но он может поговорить со мной после игры.

38.

Трэвис одел меня в мой костюм для игровых дней. Я не уверен, насколько он сохраняет мне достоинство, но я не могу отрицать его природную популярность. Меня никогда так не любят, как в субботы, когда в Джорджии проводятся матчи.

Он взбежал по ступенькам крыльца, словно совсем ничего не случилось в последние два дня, словно я не был близок к смерти, словно мы не общались с полицией всю неделю подряд, словно это просто совершенно нормальное утро. Это один из лучших его талантов: способность заставить все неприятности и беспокойство исчезнуть, просто не обращая на это внимание. Он как золотая рыбка с травмой головы.

В левой руке он держит вейп, на голове у него кепка «Сент-Луис Кардиналс» задом наперед, темные солнцезащитные очки, хоть сейчас девять утра, и от него так сильно несет травой, что мы как будто на… что ж, я хотел сказать, на Коачелле, но в наши дни это с таким же успехом может быть очередь мамочек в машинах на школьной парковке. У него на спине огромная спортивная сумка, с которой он всегда приходит по игровым субботам, это здоровенный красный монстр с логотипом Джорджии сбоку и словами «Трансформационный набор Дэниела в полузащитника», написанными черным маркером сверху. Он театрально распаковывает ее передо мной, словно парень на YouTube, пытающийся показать кому-то, как отремонтировать протекающую раковину, Вот какие инструменты вам понадобятся.

Содержимое сумки:

• Две упаковки пива. Terrapin Golden Ale. Люди со среднего запада ненавидят хмель. Трэвис постоянно треплется о том, как южане неправильно делают свое дорогое пиво.

• Фляга, полная Maker’s Mark.

• Три фрисби.

• Запасные трусы Трэвиса. «На всякий случай, понимаешь?»

• Потом мой костюм. Сначала: футбольная толстовка Джорджии. Она красная с круглым логотипом G на воротнике. Вместо имени на ней написано «Не стой на дороге». Номер – 69, если вы еще не догадались.

• Подплечники. Нынче мои плечи все больше напоминают логотип МакДоналдса, поэтому Трэвис взял самые маленькие из существующих подплечников, детского размера.

• Шлем Джорджии. Это не обычный шлем. Это просто огромная пластиковая штука, которая придает моей голове сходство с центром вертушки.

• Я думаю, на дне катается еще несколько завалявшихся бутылок пива.

Трэвис кропотливо раскладывает все на крыльце, открывает пиво и говорит:

– Пора за дело. Ой, подожди… хочешь пыхнуть? – я с улыбкой киваю, и он подносит воображаемый косяк к моим губам, а я притворно затягиваюсь. Одна настоящая затяжка меня бы убила, но черт, как же я люблю его за то, что он всегда спрашивает.

И теперь я в полном обмундировании.

Трэвис поднимает меня на Шерстистого мамонта и пристегивает меня. Он запрыгивает в кузов грузовика, наклоняется так, что его лицо оказывается прямо перед моим шлемом, и берет вейп в зубы, пародируя Хантера С. Томпсона. Трэвис обожает Хантера С. Томпсона, хотя это все благодаря тому фильму с Джонни Деппом; я уверен, что он не прочел ни одного написанного им слова.

– Быстрее, быстрее, быстрее, Дэнно, – говорит он, комично вращая глазами за стеклами очков. – Пока кайф от скорости не пересилит страх смерти. СМЕРТЬ СВЕРХУ!!!!

Ты псих.

Тебе это нравится. Это безумное путешествие в самое сердце американской мечты!

Я не знаю, сколько у меня на сегодня запала.

Это была долгая неделя. Ты в порядке? Ты готов к этому?

Да. Это всегда лучший день недели. Я просто устал. Я очень устал.

Не будем перенапрягаться. Просто маякни мне. Или, если меня не будет рядом, позови Дженнифер.

Она придет?

Это ничего?

Да. Она хорошая.

Хорошо. Она классная.

Я рад, что она тоже будет.

Я тоже, чувак. Но ты уверен, что ты в норме? Позавчера было дерьмово.

Я бы ни за что это не пропустил.

Мамммммммоннттттттт!!!!!

Это очень серьезные приготовления для человека, не учившегося в университете Джорджии и даже не особо любящего футбол. Но нельзя просто так провести футбольную субботу вполсилы.

После излишне долгой, но живописной поездки по кампусу, во время которой мне ободряюще кричат все проезжающие люди – поразительно, сколько людей уже выбрались в 9:30 утра на игру, которая начнется в 3:30 дня – мы приезжаем на нашу парковку у Стегеман Колизея, где соревнуются баскетбольная, волейбольная и гимнастическая команды Джорджии. Мне нравится это место, потому что здесь очень людно, поэтому можно просто сидеть и наблюдать за всеми этими чудаками, и это достаточно близко к моему дому, чтобы я мог уехать в любой момент, если мне захочется. У меня есть свой лимит. В конце концов ты понимаешь, что всем этим людям ну уж слишком нравится футбол.

Но перед этими людьми невозможно устоять. У Юга целая куча проблем – флаг Конфедератов, систематическое подавление голосующих, ни одного приличного суши ресторана – но это не одна из них. Народ попивает свой бурбон, рассиживается на стульях и наблюдает за проезжающими машинами, с радостью напиваясь, вместе, как один, пока день проходит. В конце их ждет игра и она важна, но это скорее напиток на сон грядущий, чем основное блюдо. Большинство фанатов даже не идут на матч. Они просто выделяют семь дней в году на то, чтобы приехать посидеть со своими друзьями, которых они уже встретили или встретят, и насладиться днем, когда все лениво стекаются в одном направлении.

Я просто сижу и смотрю, как и все они. Как всегда, я не совсем являюсь участником этого. Но на какое-то время, в этом дурацком шлеме, я также и причастен ко всему.

Дженнифер незаметно подходит ко мне и кладет руку мне на ногу. Она очень тактильная. Всегда распускает руки. Я не против.

– Дэниел, как дела, чувак? – говорит она так, что это кажется немного вымученным и явно сделанным ради Трэвиса, который стоит рядом и делает вид, что не обращает внимания, но против этого я тоже ничего не имею. – У тебя позавчера был тот еще вечер.

Дженнифер, очевидно, еще не научилась общаться со мной без слов, как Марджани и Трэвис, но она улавливает общую суть из моих кивков и качаний головой, что я в порядке, спасибо, не о чем беспокоиться.

– О, отлично! – говорит она. – Тогда давай напьемся! – она целует меня в щеку и вскидывает руки вверх. – Шоты! Шоты! У кого есть шоты? – как по мне, они с Трэвисом друг другу подходят.

Как обычно, все следуют за своей компанией и забывают о моем существовании, поэтому я просто слушаю, что у всех на уме. Это как моя собственная сводка новостей, способ заглянуть в голодный, томящийся ум среднестатистического жителя Атенс. Темы на этой неделе в основном держатся в рамках обычного. Рад, что жара спала, наконец-то можно выходить на улицу. Почему бы команде Джорджии просто не сделать чертову подачу? Вы видели, что твитнул президент? Я видел такое смешное видео с ребенком и котенком, вот, тебе надо это посмотреть, погоди секунду, дай я найду его на телефоне. Ты слышала о сестре Дебби? Так печально. Ужасно печально.

Но ясно, что главная история, как и можно ожидать, это Ай-Чин. Из-за бдений на этой неделе всех переполняют теории. Одна из студенток неподалеку от нас, после того как невозмутимо попила пива из кега вверх ногами, словно хлестать пиво вниз головой, пока за ноги тебя держат двое незнакомцев, это как зависать у кулера с водой, говорит, что она слышала, будто Ай-Чин поссорилась со своим парнем, а «он очень мутный тип». Один парень, работающий в магазине пластинок в центре, громко сообщает Трэвису, что она просто боится вылететь из университета и разочаровать родителей, поэтому она где-то прячется, и вот-вот объявится, как только поймет, какую шумиху наделала. Прогуливающийся мимо полицейский отпускает шутку женщине, ожидающей в очереди в биотуалет, что: «нам все звонят, завидев на кампусе азиатку, что случается каждую секунду каждого долбаного дня». Краем глаза я вижу, что Дженнифер напрягается.

Объявления расклеены уже по всем фонарным столбам и уличным вывескам, и не только те, что были в «Ладье и Пешке». Это дело подхватил весь кампус. Три разных группы людей, две – состоящие из студентов-азиатов, и одна – университетская организация женщин против сексуального насилия, прошли по Сэнфорд Драйв, выкрикивая «Справедливость для Ай-Чин» и «Мы не будем молчать». Журналисты из четырех разных новостных фургонов Атланты берут интервью об Ай-Чин у всех, кого могут найти, и я слышу, как один диктор (к сожалению, не Челси МакНил) вещает в прямом эфире: «Эйфорию от выходных, посвященных университетскому футболу, омрачает трагедия Ай-Чин, пропавшей девушки, призрачным туманом висящая над каждым фанатом «Джорджия Бульдогс».

Все говорят об этом. Но никто ни черта не знает.

Даже я не знаю. Уже нет.

39.

У меня вибрирует планшет. Письмо от парня с работы, спрашивающего, почему я вчера не работал. Нейт Сильвер только что опубликовал кое-какие новые цифры, которые должны меня очень обеспокоить, если я нажму прямо сюда. В «Твоем пироге» в эти выходные акция «два по цене одного». Верховный суд выпустил постановление насчет чего-то, чего я не понимаю.

А еще письмо от Джонатана. Я не проверял телефон большую часть дня, но, оказывается, он ответил на мое письмо через пару минут после его отправки.

Я отъезжаю в сторону, подальше от мужчины, громко расхваливающего все достоинства своего текущего портфеля акций, при этом щеголяя в броских красных штанах с маленькими бульдогами на них, очках, прикрепленных к макушке какой-то веревкой, и попивая Маргариту с лаймом на основе пива «Бад». Я открываю письмо.

Дэниел,

Видишь, теперь я уверен, что мы на одной волне. Ты знаешь своего соседа? Который из другой страны? Ты же знаешь, что у него, наверное, работа лучше твоей? Или, по крайней мере, когда-то будет. Я не расист, ничего такого. Я ненавижу расистов. Но давай не будем себя обманывать, Дэниел. Это не время для нас с тобой.

На прошлой неделе одна из учителей в старшей школе Атенс написала статью для университетской газеты. Там говорилось о том, как сложно ей учить белых мальчиков. Она конкретно отметила: «белых мальчиков». Почему она сказала, что это сложно? Представь себе, Дэниел: «Они совсем не стараются и ждут поощрения». Все мальчики в подростковом возрасте такие говнюки. Но она выделяет именно нас. И потом, если бы один из этих учеников сказал: «Эй, из-за вас мне стало стыдно, что я белый», знаешь, что случилось бы? Они бы выгнали его из школы!

Я не нацист, Дэниел. К черту нацистов. По морде им надо давать. Но подумай об этом, Дэниел. Есть учителя, которые считают, что их работа заключается не столько в преподавании, сколько в том, чтобы говорить глупым подросткам, что они мудаки просто потому, что они белые. В тот единственный момент в жизни ребенка, когда ему нужно, чтобы его обняли, сказали, что все будет хорошо, что он может стать кем угодно, вместо этого ему говорят, что он лично ответственен не только за свои проблемы, но и за проблемы всех окружающих. Неудивительно, что он зол. Просто дышать воздухом и ходить по земле уже почему-то делает нас мудаками.

Почему я должен получать по лицу каждый раз, когда выхожу из дома, просто потому что я белый? Ты чувствуешь, будто у тебя куча преимуществ перед другими? Я уж точно нет.

Просто иногда меня это злит. Не просто иногда. Это меня очень, на хер, злит. Очень. Я не хочу зацикливаться только на теме расы. Дело не только в этом. Во всем. В том, как девушки смотрят на тебя, черт, как все смотрят на тебя. Словно все они знают какую-то шутку, неизвестную тебе. Это насмешка; они насмехаются над нами. Они думают, что знают лучше. Но это не так. Я ЗНАЮ ЛУЧШЕ. Люди мило улыбаются, но они не милые. У меня есть что предложить этому миру, но они не хотят слушать. Им все равно. Им до лампочки. От этого мне хочется кричать. А тебе хочется от этого кричать? Ты должен так себя чувствовать. Я вижу, что ты так себя чувствуешь. У нас больше общего, чем, как я думаю, тебе кажется, Дэниел.

Это еще одна вещь, которую Ай-Чин понимает. Они видит меня, как никто. Она слушает. ОНА СЛУШАЕТ. Все остальные, ты можешь говорить с одинаковой громкостью, одинаковым тоном, с одинаковым ритмом прямо им в ухо, и они все равно не услышат. Но она услышала. Она слушала с самого начала. С ее появлением весь дом кажется другим. У меня наконец-то есть кто-то, кто понимает, что я хочу сказать. Кто понимает, что мне есть что сказать. Я начинаю думать, что люблю ее, Дэниел. Вау. Ты первый человек, которому я это сказал. Это приятно говорить. Она тоже меня полюбит. Может, уже любит. Может, она еще этого не знает. Но так и будет.

С ней все поменялось. Мне меньше хочется кричать. Все стало… спокойнее. Я не знаю, как я жил без нее. Я не могу без нее. Теперь все намного лучше.

О! Я думаю, она тебя помнит. Я спросил ее, видела ли она кого-то, когда шла на занятия в то утро, и она сказала да, видела. У меня ушло некоторое время, чтобы это из нее вытянуть. Но я вытянул. Так что это было интересно.

Всего наилучшего,

Джонатан

40.

Наверное, пора заканчивать с этой перепиской. Я поощряю то, что поощрять не стоит. Пусть звонки в полицию были притворством, но с Джонатаном явно что-то не так, и быть так близко ко всему этому кажется не такой уж хорошей идеей. У него либо психический срыв, либо… что-то.

Просто на всякий случай, я пересылаю письмо Джонатана Андерсону с подписью «этот чувак перебарщивает». Полицейские, должно быть, все время сталкиваются с такими чокнутыми. Меня утомляет одна мысль об этом. Но опять же: мне интересно, что Андерсон думает о чокнутых вроде меня, которые продолжают переписываться с другими чокнутыми.

Игра разгромная. Как и обычно. Я не так много знаю о футболе, но по тому, сколько людей расходятся, так и не зайдя на стадион, видно, насколько серьезным будет противостояние, а сегодня это маленький процент.

Трэвис и Дженнифер с радостью пропускают игру, вместо этого лениво бросая друг другу мяч, выпивая по шоту каждый раз, когда Джорджия забивает гол, иногда проходя мимо меня, чтобы убедиться, что никто меня не опрокинул, уединяясь где-то, когда никто не смотрит, и возвращаясь, попахивая… ну, тем, чем обычно пахнет от Трэвиса.

К перерыву между таймами, когда Джорджия выигрывает 27-7, а большая часть вышедших на пикник болтается по улицам и уже не способна начертить свое имя на земле палкой, я устал и готов ехать домой. Я заставил Трэвиса снять мой дурацкий костюм, что серьезно уменьшает уровень новизны, который я могу предоставить, и толпа уже заметно поредела. Три года назад я бы с радостью продолжал сидеть здесь и наблюдать за разворачивающимся в Атенс безумием, может, тайком спорил бы сам с собой на то, кто из окружающих отключится первым, но я все это уже видел, и у меня просто нет тех сил, которые были раньше. Вечерняя октябрьская прохлада, даже в Джорджии, в эру глобального увеличения температур, сказывается на мне больше, чем мне хотелось бы признавать. Часам к шести вечера я начинаю немного хватать ртом воздух, когда вдыхаю, и хоть это совершенно не смертельная угроза – это просто небольшой ком, першение, мелкая жаба в горле – люди склонны пугаться, видя это. Всегда лучше отправиться домой, прежде чем пьяные люди начнут косо на тебя поглядывать, будто есть небольшая вероятность, что с тобой случится что-то ужасное, а они слишком сильно наклюкались, чтобы тебе помочь. Когда тебе двадцать шесть и у тебя СМА, здравое решение – уходить с вечеринки за полчаса до того, как это нужно сделать. Особенно когда это першение, этот дискомфорт, все еще подрагивает в горле.

Я подкатываюсь к Трэвису.

Я поеду домой.

Тебя подвезти?

Я сам. Тут недалеко до дома. Никто вроде бы не вырубился на тротуаре, поэтому, я думаю, все будет в порядке.

Марджани придет около восьми, да?

Должна, как всегда распространяя запах несвежего пива.

Хорошо. Мы с Дженнифер останемся здесь.

Она классная.

Знаю.

Затем он допивает свое пиво, открывает еще одно, засовывает банку в подставку и уплясывает в ночь, беззаботно, у Трэвиса все будет хорошо, как и всегда.

Гуляющих становится все меньше, когда поворачиваешь от Стегеман Колизея и направляешься по Агрикалчер-стрит к моему дому. Палатки разбирают, фургоны уже выезжают, чтобы опередить пробки, студенты уже унеслись по барам. Хоть матч еще идет, оживление начинает спадать, люди уходят, а усыпанные одноразовыми стаканчиками улицы пустеют. Похолодало еще сильнее, и когда я направляюсь к своему дому, приближается закат, уличные фонари включаются и жужжат, и кругом спокойно. Я остро ощущаю, что посреди места, наэлектризованного еще час назад, я внезапно оказался совершенно один.

41.

Дома. Марджани здесь, готовая уложить меня в кровать перед следующей ее подработкой, встрече выпускников в братстве Милледж, и отвлеченная, как обычно бывает в дни матчей, немного грубее обычного, немного торопливее, немного резче.

– Тебе нужно взять выходной, Дэниел, – говорит она, застегивая на мне пижамную рубашку и вытирая немного слюны с моей щеки. – Ты выглядишь уставшим. Слишком много всего случилось. Может, тебе лучше провести завтрашний день на диване. Давай посмотрим Нетфликс? На Нетфликсе много чего есть.

Я невольно фыркаю.

– Ну уж извини, – говорит она, расчесывая мне волосы с чуть большим нажимом, чем обычно. – Тогда продолжай себя изнашивать, если тебе так хочется. Не слушай меня, я просто человек, который тебя купает. Что я знаю?

Я немного выдыхаю и стону. Она останавливается и прикасается к моему лицу.

– Извини, Дэниел, – говорит она. – Это была та еще неделя.

Ничего.

Мне правда жаль. Просто иногда слишком много всего наваливается.

Завтра будет лучше. Ты права. Мне действительно нужно отдохнуть.

Нам всем нужно отдохнуть.

Я наклоняю голову в сторону стола. Я устал, но мне нужно прийти в себя, проверить, что там на работе и влиться обратно в мою настоящую жизнь. Я ходил на пикники, отключался прямо посреди кампуса, притворялся Коломбо или Бэтменом, игнорировал обычный мир и мои обязанности. За последние три дня я отработал только пять часов в Spectrum. Даже заключенные, которые у них работают, не смогли бы не привлечь внимания с таким мизерным количеством часов.

Я листаю свою почту, пока Марджани опускает жалюзи – как обычно, пятиминутное предупреждение: это ее пассивно-агрессивное «Закругляйся, приятель». Нет гневных посланий от начальства из Spectrum, нет писем от мамы из тропиков, ничего особо не происходит. Мы проводим слишком много времени, когда мы не у компьютеров, переживая о том, что пропускаем. Ответ на это почти всегда: ничего особенного.

Не считая Джонатана. От него четыре новых письма. Каждое короче предыдущего.

Марджани смотрит на себя в зеркало, положив меня в кровать.

Пожалуйста, оставь планшет. Я не закончил читать.

Увидимся завтра. Не засиживайся допоздна. Мне пора. Извини.

Пока, Марджани. Дашь мне теперь планшет?

Она уходит. Я глубоко вдыхаю. Первое письмо пришло в 15:30.

Дэниел,

Извини за все это. Иногда я просто так сильно расстраиваюсь. Разве тебя это не расстраивает? Ты пытаешься быть хорошим человеком, пытаешься поступить правильно, а окружающие все равно считают тебя мудаком. Это все, что я хотел сказать. Это меня бесит. Тебя это не бесит?

В этом лучшая черта Ай-Чин: она не такая. Она не думает, что ей кто-то должен. Она просто принимает меня таким, какой я есть. Сначала было не так. Но она понимает меня все лучше и лучше. Мы понимаем друг друга все лучше и лучше. Сегодня она даже назвала меня по имени. Ее английский улучшился. Я рад помочь ей с этим.

Не суть. Я не хотел прозвучать так злобно. Ты привыкнешь к этому во мне: иногда все просто выливается. Но потом уходит. Так же быстро.

Обещаю!

Всего наилучшего,

Джонатан.

16:54

Дэниел,

Ты на футбольном матче? Одержимость этого города футболом кажется мне жалкой. Просто кучка недоумков, бьющих друг друга по морде. И все хорошие мальчики здесь думают, что это самая важная вещь в мире. Они сидят рядом со своими идеальными женами, со своими идеальными волосами и идиотскими гребаными теннисками, и они кричат на черных парней, с которыми ни за что не ассоциировали бы себя в любой другой ситуации. Если бы они увидели своего любимого игрока в обычной одежде на улице, они бы перешли на другую сторону. Стыдоба. Я надеюсь, ты не на матче. Надеюсь, ты лучше этого.

Всего наилучшего,

Джонатан

18:58

Дэниел,

Прости, я знаю, слишком много писем. Иногда я слишком много разговариваю. Мне всегда так говорят. Мне не кажется, что я слишком много говорю. Я думаю, что я совершенно нормальный. Знаешь фильм «Любовь, сбивающая с ног»? Странный такой, с Адамом Сэндлером? Он там на званом ужине, все считают его странным, и кто-то спрашивает у него: «Тебе не кажется, что с тобой что-то не так?»

Он говорит: «Я не знаю, все ли со мной так. Но я не знаю, как у других людей».

Поэтому я так рад, что мы можем поговорить, Дэниел. Я думаю, мы с тобой отличаемся от других людей.

Может, я лягу спать. Но буду ждать твоего письма. Напиши мне!

Всего наилучшего,

Джонатан

А потом есть еще одно, в 22:01. Оно пришло минут пять назад. В отличие от других, оно попало в спам. Я сразу понимаю, почему.

Оно гласит:

我叫爱钦 我被困在一个小屋里 我不知道我在哪里。 有一个叫约 翰的人，违背了我的意愿，抱着我。 我需要帮助 你是谁？ 可唔 可以幫吓我呀?

С огромным усилием, я оглядываюсь. Там никого нет.

Воскресенье

42.

Я просыпаюсь от солнечного света, яркого, полуденного. Почему я до сих пор здесь лежу? Я слышу трансляцию футбольного матча по телевизору в соседней комнате. Это NFL? Уже обеденное время? Сколько я спал. Я растерян. Почему никто меня не разбудил?

Я перекатываюсь от стены и начинаю моргать. Я поднимаю взгляд и вижу собаку. Это доберман пинчер, одна из пород с такими худыми, точеными, угловатыми мордами, которые похожи на пулю, направленную на тебя. У него пена у рта. Он смотрит на меня несколько секунд, сначала с любопытством, потом с угрозой. Глаза у него – яд и кровь.

Он бросается к моей глотке. Меня откидывает к стене, и я ударяюсь головой, на этот раз просыпаясь по-настоящему. Я просыпаюсь в поту и моче, хватая ртом воздух.

43.

Все еще полдень. Все еще включен NFL. Марджани моет меня в ванной.

– Я сегодня первым делом зашла к тебе, но ты еще спал, – говорит она, бросая охапку мокрой одежды в мусорный пакет. Девяносто процентов ее ежедневных задач требуют, чтобы она непринужденно делала вещи, от которых большинство людей затошнило бы. – И ты очень крепко спал. Я даже сначала забеспокоилась! Но ты отдыхал, что тебе и надо было. Тебе нужно было отоспаться. Поэтому я оставила тебя отсыпаться.

Свет сегодня сияет слишком сильно. Должно быть, снаружи куча людей с похмельем. Если бы вы видели, как выглядит университетский кампус после того, как сто тысяч пьяных людей приехали в город и пятнадцать часов разваливали его, а потом осознали бы, сколько труда нужно, чтобы это убрать, вы из чувства вины никогда бы больше не ходили на футбольные матчи. Марджани уже покрыта сажей, грязью, пивом и бог знает, чем еще. От нее пахнет, будто она спала в мусорном баке возле Waffle House, но она только что все утро убирала последствия пикников. Я морщу нос от отвращения, когда она засовывает губку так глубоко мне в правое ухо, что я слышу ее левым. Трэвис называет это выражение моего лица «попыткой стать анусом». Оно все сжимается и морщится.

Она вытирает меня, одевает в брюки и рубашку, а затем пристегивает обратно к креслу.

– Теперь получишь завтрак на обед, – говорит она. – В любом случае, это просто яйца.

Уже обед. Я не уверен, что когда-либо спал так крепко и долго.

Прежде чем Марджани вывозит меня на нашу воскресную прогулку, я снова открываю почту.

我叫爱钦 我被困在一个小屋里 我不知道我在哪里。 有一个叫约 翰的人，违背了我的意愿，抱着我。 我需要帮助 你是谁？ 可唔 可以幫吓我呀?

Может, это Джонатан переборщил с шуткой? Андерсон сказал, что он отчаянно хочет быть причастным ко всему, а выучить китайский – это признак отчаяния. Я даже не знал, что на клавиатурах можно печатать на китайском. У него, наверное, Mac.

Я вставляю письмо в Google Переводчик, что, конечно же, мог сделать и он, только наоборот.

И получается это:

Меня зовут Эгейский[12]. Я заперт в хижине. Я не знаю где я человек по имени Джон против меня, держит меня. Мне нужна помощь. кто ты? Можешь меня напугать?

Я глазею на компьютер и не имею ни малейшего представления, что сказать. Что это такое?

Я тут же пересылаю письмо Андерсону. Я не знаю, настоящее ли оно – черт, но ведь кажется же настоящим! Верно? Вам оно кажется вполне реальным, не так ли? – но он единственный человек, который говорил с Джонатаном, и он полицейский, и, святые угодники, как же меня напугало это письмо.

Я печатаю:

извините что беспокою из-за этого странного мужчины. вы думаете может нам стоит снова его проверить? мне продолжать переписываться с ним? можете позвонить трэвису?

Я еще какое-то время смотрю на письмо. Перевод неточный, но что-то очевидно не так. Если Джонатан настолько псих, что он выдумывает послания от Ай-Чин и переводит их на китайский в Google Переводчике только ради меня, был бы его английский НАСТОЛЬКО плохим? Это совсем не кажется правильным, но, опять же, не кажется правильным, что он звонил бы в полицию и признавался в преступлениях, которых не совершал. По тону не похоже на Джонатана, но, опять же, у кого есть тон, похожий на Google Переводчик?

Что, если она правда там?

Я покажу письмо Марджани, но не сейчас. Сначала мы сходим на нашу стандартную воскресную прогулку, я хочу, чтобы она чуть дольше пожила в мире, где она не так сильно озадачена происходящим. Трэвис поступал похоже в университете, он не проверял свой банковский счет и не смотрел на чеки из банкоматов, чтобы у него была возможность отрицать перед самим собой, насколько он на самом деле на мели.

По воскресеньям она всегда везет меня немного быстрее. У нее столько работы, что, хоть даже это и лучшая часть ее дня – помыть мой член и яйца, одеть в чистое белье и любые вещи, которые она может найти, запихнуть яйца, три четверти которых все равно просто вывалятся, мне в рот, провезти мою вялую задницу по кампусу, засунуть меня обратно в кресло, не получить благодарности, не считая моих грубых шуток о том, как от нее пахнет, конечно, это лучшая часть ее дня – ей нужно спешить. Я не против спешки.

Это прохладный день, твердая 6 или 7 по ПИЗометру, и ветер кажется чистым и свежим.

– Значит, ты ходил на матч с Трэвисом? – говорит она странным тоном. – Он был с той девушкой? Она начала часто сюда захаживать, как по мне. – я ничего не говорю, потому что у меня очень серьезная болезнь, атрофирующая мои мышцы настолько, что они слишком слабые, чтобы производить различимые, отчетливые слова, о чем Марджани никогда не забывает, а значит, этот разговор больше для нее, чем для меня.

– Я думаю, ему нужна такая милая девушка, – говорит она. – Трэвис хороший мальчик, но он уже взрослый. Он уже не мальчик. Его стиль жизни – это слишком, со всеми вечеринками, музыкальными концертами и марихуаной. Ему нужна хорошая девушка. Ему нужно повзрослеть. Ему нужен дом, свой дом, для семьи. Он уже не мальчик.

Марджани часто высказывает подобные непрошенные мысли о жизни Трэвиса, но обычно они намного больше похожи на выговор, и, что важнее, они обычно звучат, когда Трэвис стоит рядом с ней.

– Он так долго был тебе хорошим другом, – говорит она, когда мы заворачиваем обратно на Агрикалчер-стрит в сторону моего дома. – Он был с тобой с детства, всегда приглядывал за тобой. И он был с тобой здесь. Он отвозит тебя, куда нужно, катает в кузове того ужасного грузовика, приходит к тебе почти каждый день. Каким хорошим другом он был.

Я начинаю понимать, что все же этот разговор не для Трэвиса, а для меня.

Марджани наклоняется ко мне, когда мы приближаемся к крыльцу.

– Дэниел, я надеюсь, что эта девушка хорошо на него повлияет, – говорит она, глядя мне в глаза. Разве она не спешит? – Но если не эта, то будет другая. Однажды появится девушка и никуда не уйдет. Они создадут свою семью. У него должна быть своя жизнь. Он всегда будет готов тебе помочь. Но не всегда сможет быть, – она поднимает руку, покрутив запястьем: – этим. Ты это понимаешь?

Я понимаю. Почему ты думаешь, что я не понимаю этого? И почему эта тема всплыла сейчас?

– Это случится раньше, чем ты думаешь. Так всегда бывает. Тебе нужно готовиться к этому.

Ну, если повезет, я преставлюсь достаточно быстро, чтобы он мог завести семью, которую ты так ему желаешь.

– Это не смешно.

Бедная Марджани. Только измотанная Марджани подняла бы эту тему. Только измотанная Марджани сказала бы что-то настолько правдивое и окончательное.

Я немного ворчу, и Марджани замечает скатившуюся из моего левого глаза слезу: на улице было ветрено. Она вытирает ее и ввозит меня в мою комнату. Я показываю на компьютер.

Разве ты еще не наигрался? Ты что, всю ночь в нем сидел?

Мне нужно кое-что тебе показать.

Ты же знаешь, я не люблю компьютеры.

Это важно. Это относится к происходящему.

– Ладно, – говорит она. – Но ты знаешь, что у меня мало времени.

Она выходит в соседнюю комнату, чтобы взять очки из своей сумки. Она надевает их на нос и щурится, приближая лицо к экрану. Я вижу, как ее губы беззвучно шевелятся, пока она читает. Потом я показываю ей перевод. И она бледнеет.

– О, Дэниел, – говорит она. – Это очень плохо.

Да?

Почему ты все еще разговариваешь с этим человеком?

Он казался одиноким. Я вроде как… наверное, мы вроде как поняли друг друга.

Этот человек либо психически болен и завел свою игру слишком далеко, либо… это намного хуже. Когда ты это получил?

Полагаю, вчера вечером. Я очень долго спал.

Ты кому-нибудь показывал это письмо?

Я переслал его полицейскому. Он не ответил.

Нам нужно ему позвонить.

Это очень жуткое письмо.

Нам нужно позвонить Трэвису. Прямо сейчас.

– Нам нужно позвонить Трэвису, – повторяет она вслух. – Нам нужно прямо сейчас ему позвонить.

44.

– Да, да, вам нужно проверить почту, – говорит Марджани. – Сейчас же.

Оставив Трэвису сообщение, чтобы он пришел сию же секунду, Марджани позвонила Андерсону, и теперь она поставила его на громкую связь.

– Мэм, я за рулем, я сейчас не могу проверить телефон, – немного раздраженно говорит он. Ужасно, народ из дома этого инвалида никак не перестанет его беспокоить.

– Вам нужно съехать на обочину, это важно.

– Разве вы не можете мне сказать, что в письме?

– Дэниел отправил вам письмо, которое недавно получил от Джонатана.

– Он все еще общается с Джонатаном. Я думал, я сказал ему, что Джонатан трепло. – я слышу, как кто-то другой, наверное, напарник, посмеивается на заднем плане.

– Да, но Джонатан отправил ему несколько очень безумных писем.

– Он безумный человек, мэм.

– Да, но одно было на китайском.

– Что, еще раз?

– Джонатан отправил письмо на китайском, мы перевели его и похоже, что оно от Ай-Чин.

– Чего?

– Он говорит, подождите, извините, она говорит, что он ее держит и ей нужна помощь.

– Он это сказал?

– Нет, она это сказала. – у Марджани начинает заканчиваться терпение. – Вы можете просто посмотреть на письмо?

Андерсон тяжело вздыхает:

– Подождите секунду, я на дороге. – я слышу, как он говорит своему напарнику: «Открой мою почту». До нас доносится много шуршания, возни, бормотание напарника: «Что мне искать?» Андерсон говорит, что письмо от меня, а напарник шутит, что там нет ничего, кроме рекламы Виагры. Марджани может в любую секунду швырнуть телефон о стену.

«О, вижу», говорит он Андерсону и начинает читать последнее письмо вслух. Он останавливается, добравшись до китайского. Я слышу, как они тихо переговариваются, но не могу разобрать слов. Снова возня, а потом Андерсон возвращается на линию.

– Так, мы все получили, – говорит он. – Это… очень странно. Даже для него. – он замолкает на несколько секунд. – Ладно. Нам сегодня нужно еще заехать в несколько мест, но мы попытаемся заглянуть к нему домой перед концом смены. Сам факт, что он так сильно вам надоедает, значит, что нам нужно с ним поболтать.

Марджани нервно поднимает большой палец вверх.

А мне что делать?

В каком смысле?

Продолжать переписываться?

– Ему продолжать с ним переписываться? – спрашивает она.

Андерсон снова советуется со своим напарником. Надеюсь, его напарник старше и мудрее его. Может, это Ленни из «Закона и порядка». Или Коломбо. Или просто особо любознательная собака. Может, это Хуч?

– Похоже, что ему не терпится получить ответ, – наконец-то отвечает он. – Ответьте ему, пусть думает, что все нормально. Поддерживайте разговор.

Погодите, я думал, что все правда нормально?

– Можете заехать и сюда? – говорит Марджани. – Мы здесь немного потрясены. – Марджани действительно кажется потрясенной. И из-за этого я беспокоюсь, что я потрясен недостаточно. Должен ли я быть более потрясенным?

– Я не уверен, что у нас будет на это время, но пусть Дэниел даст нам знать, если Джонатан начнет угрожать или что-то еще, – говорит он. – Мы попытаемся сегодня его проверить, ладно?

Марджани благодарит его и заставляет пообещать, что он ответит, если она позвонит снова. Он соглашается усталым голосом.

Марджани заканчивает звонок и берет полотенце, чтобы вытереть мне лицо. Затем она вытирает свое и садится за кухонный стол.

Спасибо.

Мне это не нравится. Совсем не нравится. Где Трэвис?

Тебе пора. Ты опоздаешь… везде.

Я не думаю, что тебе стоит оставаться одному.

Все в порядке. Ничего страшного. Я переслал письмо Трэвису.

Это очень страшно. Думаешь, полицейский уверен, что этот человек безвреден?

Да. Ты преувеличиваешь. Все нормально. Не нужно было тебе ничего показывать.

Но я не так уж уверен.

– Послушай, – говорит Марджани, и я улавливаю, как она поглядывает на свою куртку, висящую у двери. Она может волноваться сколько угодно, но у нее все же есть часы и часы работы. Она не может болтаться здесь, и знает это. И я это знаю. – Я попытаюсь зайти позже, когда у меня будет перерыв после пресс-конференции. Но я не уверена: они часто затягиваются.

Еще одна из работ Марджани – это подносить напитки и закуски репортерам, собирающимся на еженедельные пресс-конференции Кирби Смарта, проходящие на следующий день после матчей. Это очередная дерьмовая работа, но она делает ее, чтобы увидеть Кирби.

– И, – говорит она, вытаскивая телефон из кармана куртки, – Трэвис все равно придет до вечера. – она звонит ему, попадает на автоответчик, который он никогда не проверяет, и, глубоко вдохнув, вываливает ему:

– Трэвис. Это Марджани. Ты нужен Дэниелу. Тебе нужно прийти как можно скорее. Мне нужно уйти, но он будет ждать. Это чрезвычайная ситуация. – она прерывается. – Ну, не чрезвычайная. Я не хотела тебя пугать. Пока что это не чрезвычайная ситуация. Но может такой стать. Просто прийди сюда. Возьми свою девушку, если нужно. Она мне нравится. Ну, я ее особо не знаю. Но она кажется хорошей. Но ты мне нужен здесь и сейчас. Не чрезвычайная ситуация. Но, пожалуйста, прийди сюда. – она снова замолкает, смотрит на меня.

Положи трубку, Марджани. Они никогда не проверит свой автоответчик.

Извини.

За последнюю неделю Марджани сказала больше слов, чем за все годы, что я ее знаю. Мир сходит с ума. Нервы не выдерживают. Она потрясена. Напуганная, взволнованная и нервно болтающая Марджани меня пугает.

Она наклоняется, приподнимает мой подбородок и обхватывает мою голову руками. Смотря прямо мне в глаза, она стискивает зубы и процеживает:

– Будь. Осторожен. Дэниел.

Со мной все будет в порядке.

Затем она подкатывает меня к компьютеру, потому что мы оба знаем, что мне нужно ему ответить.

– Я попробую заглянуть сегодня вечером, – говорит она, но я уже глазею на экран.

45.

Я не детектив, поэтому я не знаю, что и думать. У Джонатана очевидно есть такой же доступ к Google Переводчику, что и у меня. Но в чем смысл отправлять мне такое послание на китайском? Может, он подумал, что если я ему не ответил, то не поверил ему? Почему он решил, что ему нужно убеждать меня в правдивости этого? У него нет причин считать, что я ему не верю. Он не знает, что я говорил с Андерсоном и узнал, что ему нравится придумывать истории о себе. Насколько мне известно, в его глазах, все, что он сказал мне, правдиво.

Есть еще момент с одиночеством, жаждой внимания и потребностью в друге. Это кажется чем-то другим.

Будто, может, она у него. И была все это время.

И, может быть, наша переписка подвергла ее еще большей опасности. Андерсон сказал, что я могу оставаться с ним на связи. Поэтому я могу просто прямо спросить. Никто этого не предвидит. Но если окажется, что Ай-Чин там, он увидит письмо, отправленное с его почты, не так ли? Может, что-то среднее: не обращать внимания на письмо на китайском, но выложить немного карт на стол.

джон,

я не хочу все усложнять. мне понравился наш разговор. я правда думаю, что мы можем помочь друг другу. но я был с тобой честен. поэтому я хочу чтобы ты был честен со мной. я буду еще более честным.

я поговорил о тебе с полицейским, и он сказал, что ты любишь им названивать и говорить подобные вещи. извини что позвонил в полицию но ты конечно понимаешь. я правда видел, как ай-чин забрали. я предположил что это был ты когда ты мне написал но полицейский уже знал тебя что тоже показалось мне логичным. поэтому тебе не нужно больше этого делать. тебе не нужно притворяться что она у тебя. если ты притворяешься.

все нормально. правда. я думаю что ты прав. я думаю что быть одному дерьмово. я думаю что тяжело когда не с кем поговорить. я думаю что хуже всего ощущать себя так будто окружающие считают тебя тупым или мудаком. я понимаю чувак. я тоже чувствовал себя как парень из любви сбивающей с ног.

поэтому давай перестанем ладно и поговорим начистоту. ай-чин не у тебя. это была не она. ты можешь мне рассказать. я не хочу быть как тот полицейский. я не хочу посмеяться над тобой. я на твоей стороне. просто скажи мне правду. я пойму. обещаю. она не у тебя. верно?

верно? верно?

Дэниел

Я нажимаю «Отправить» и вскоре обнаруживаю щелкающие перед лицом пальцы и безошибочно узнаваемый запах марихуаны.

– Эм… чем ты занимался, чувак? Ты все еще разговариваешь с этим полудурком?

– Вот что бывает, когда я оставляю тебя одного на день, видишь, – говорит Трэвис, засовывая сразу несколько куриных наггетсов из Zaxby’s себе в рот. Можно с легкостью определить, что сегодня воскресенье, потому что никто в здравом уме не выбрал бы Zaxby’s вместо Chick-fil-A, разве что это воскресенье и у них не было выбора.

Трэвис делает мне бананово-морковный смузи, смесь, которую он придумал несколько лет назад, чтобы проверить, сможет ли вызвать у меня отвращение, но в итоге это стало его фирменным блюдом, и засовывает соломинку мне в рот, параллельно листая мою переписку с Джонатаном. Он несколько секунд читает, качает головой, читает еще несколько, раз или два шепчет «Какого хера», читает дальше. Он заканчивает, присвистывает, отставляет чашку со смузи и смотрит мне в глаза.

– Я не знаю, чокнутый он или нет, – говорит он, – Но он однозначно мудло.

Я смеюсь, и это приятно. От смеха немного больно, но благодаря этому я чувствую себя оживленнее.

Где ты, черт возьми, был, кстати?

Трэвис делает что-то, чего я еще за ним не замечал: он краснеет. Он встает, относит чашку в раковину, споласкивает ее, делает мне еще один смузи, какое-то время переминается на месте, цокает языком, выключает блендер, выливает все в стакан, засовывает трубочку мне в рот, направляется в ванную, сидит там слегка долговато, медленно и тщательно моет руки, а затем выходит и садится передо мной.

Он снова замирает, а затем его лицо озаряет улыбка шириной с Техас.

– Чувак, я был с Дженнифер, типа, все это время! – его голос постепенно нарастает, словно озвучивание этого делает все реальным, будто от того, что он сообщил это кому-то еще, он убедился, что ему не показалось. – Мы просто пошли к ней после игры, и, ну… я наконец-то ушел от нее около часа назад. Мы даже не проверяли телефоны! У меня никогда не получалось сделать так, чтобы девушки не проверяли телефон!

Я гневно смотрю на него. У него было много сообщений от меня, когда он наконец-то удосужился проверить свой телефон.

– Ой, да, эм, извини за это, – говорит он. – Наверное, мне стоило повнимательнее следить после всего пятничного дерьма.

Ничего. Я в порядке.

Не считая твоего двинутого дружка по переписке. И того, что ты выглядишь дерьмово. Ты вообще спал?

На самом деле, много.

Да ну?

Кажется, да. Честно говоря, я понятия не имею.

Я допиваю второй смузи. Качаю головой, когда Трэвис спрашивает, хочу ли я еще один, хоть я и хочу. Если я выпью третий, то постоянно буду просыпаться пописать. И мне все еще кажется, что мне нужно больше сна. Я не осознавал, как отчаянно я нуждался во сне, пока не проснулся, проспав слишком долго. Полагаю, так это и работает.

Трэвис вытирает мне подбородок, отвозит меня в туалет, а затем переодевает меня в пижаму. Он даже стирает остатки черного карандаша для глаз, который все еще на мне после вчерашнего костюма, это неловко. Потом он относит меня в кровать.

Я еще не готов спать. Посади меня обратно в кресло. Я хочу посмотреть, ответил ли он.

А какой у тебя вообще план?

Думаю, ему нужно с кем-нибудь поговорить, и он разговаривает со мной. И мы уже так далеко зашли, не так ли?

И что, ты арестуешь его и отправишь его в Тюрьму Дэниела?

Тревис цокает языком и скептически смотрит на меня.

– Думаю, мне лучше переночевать здесь, – говорит он.

Я качаю головой так сильно, насколько могу.

Я в порядке. Все в порядке. Мы просто переписываемся. Я просто посмотрю, ответил ли он мне, а затем пойду спать. Чарльз или… другой парень придет… позже. Позже? Кажется. Который час?

Время раннего ужина. Мы только что поужинали. Ты в порядке?

Я справлюсь. Ночью здесь будет санитар, а Марджани наверняка придет завтра утром. Так что отправляйся к своей девушке. Она мне нравится.

Трэвис хмурится, опускает глаза, снова цокает языком, встает и похлопывает меня по голове.

– Держи меня в курсе, да, – говорит он. – Перешли мне все эти письма. И позвони сразу же, если случится что-то странное. Я вернусь завтра утром. – он наклоняется и серьезно глядит на меня.

Я не уверен, что ты знаешь, что делаешь.

А кто в этом когда-либо уверен?

Но я с тобой. Ты же знаешь.

Всегда.

Он вытирает мой вспотевший лоб, подкатывает к компьютеру и неуверенно оглядывает, пятясь из комнаты. Я слышу, как он проходит по крыльцу и открывает дверцу машины, и еще до того, как заводится двигатель, я засыпаю в кресле под дразнящее мерцание компьютера, моего друга до самого конца.

46.

Передо мной женщина, она смотрит на меня, грустно, почти разочарованно, словно хочет, чтобы я догнал ее и не понимает, почему мне не удается. Она немного похожа на Ким, но старше. Не старая, не как бабушка, даже не как Марджани, но старше, как будто она постарела в два раза быстрее меня за последние десять лет: она выглядит, словно она прожила намного дольше и ничего бы не хотела поменять, но все равно очень устала. Она зовет. Она машет мне. Иди сюда.

В моих снах я всегда могу бегать, и прежде, чем вы подумаете «Как чудесно», словно это какое-то исполнение желания, освобождение от моих земных ограничений, знайте, что ходить не так уж захватывающе, и это на самом деле сложно. Ходить сложно! Это портит ваши колени, сутулит спину и искривляет ступни. Все силы гравитации, существовавшие на планете целую вечность, делают все, чтобы прижать вас к земле, и это вы, ходок, должны прилагать все усилия, чтобы перебороть столетия природного порядка. Мир не хочет, чтобы вы ходили. Он хочет вас раздавить. Он хочет сделать вас похожими на меня.

Нет. К черту ходьбу. Лучше бы я мог летать во сне. Я хочу быть свободным от всего этого, чтобы мои конечности расплывались во всех направлениях, с легкостью поднимались без ограничений, гравитации, силы. Свою неспособность летать во сне я считаю личной нехваткой воображения. Я должен бы плыть к Ким. Я должен бы нестись по воздуху с развевающимися волосами, стучащими зубами, хлещущим между пальцами ног ветром, в сверхзвуковом порыве…

ВЖЖЖЖУХ!

…пока не окажусь рядом с ней, пока она не увидит меня настоящего, каким я был тогда, а не каким стал. Кто она сейчас, это сорокапятилетняя женщина, которая столько всего повидала с тех пор, как мы были подростками и почти смогли убедить себя, что мы одинаковые, что это могло быть реальностью, что мы могли соединиться в тот краткий момент у маленького пруда в маленьком лагере в маленьком городе? Считает ли она меня уродцем? Считала ли тогда? Имеет ли это значение? Сейчас она здесь и хочет, чтобы я пришел к ней, а я не могу. Я просто бреду вперед, пока земля притягивает меня, с каждым шагом все крепче хватает за ноги. Почему я не могу летать? Почему не могу полететь к ней? Почему я не могу сейчас, в моем сне, получить одну эту треклятую вещь?

Она смотрит на меня и хмурится. Я прыгаю, чтобы полететь к ней, но меня дергает вниз еще сильнее. Я, как всегда, никуда не иду. И, как всегда, она исчезает.

Я пытаюсь крикнуть ей, а затем слышится громкий писк, еще один, и еще более громкий сигнал, и наконец рев. И вот я проснулся.

На экране мигает сообщение.

Несколько.

Пользователь «айчинрядом2011» приглашает вас в Google Hangout Нажмите сюда, чтобы принять приглашение в чат или нажмите сюда, чтобы заблокировать этого пользователя.

47.

Похоже, я снова заснул в кресле. Я все еще дезориентирован во времени. На улице темно. Вроде бы. Закат? Или, может, просто свет выключен.

Это третий раз на этой неделе, когда я заснул в кресле, а для меня это очень опасно. Сон в сидячем положении требует больше усилий от легких и повышает вероятность формирования комка у меня в горле, который может там застрять, и тогда я захлебнусь кровью. Это нарушение, за которое даже Трэвис на меня кричит. Это очень плохая идея, как ни посмотри.

Но последние дни были очень насыщенными.

Приглашения в Google Hangout на самом деле приходили весь последний час. По всей видимости, Джонатан недоволен тем, что я игнорировал их и его. В моем ящике пять писем, каждое по одному абзацу.

20:25 Нам нужно воспользоваться этой редкой возможностью поболтать, Дэниел. Я сделал для нас Google Hangout. Вот ссылка: Давай позависаем на Hangouts!

20:41 Не нужно беспокоиться. Нам не нужно устраивать видеочат или что-то еще. Я просто хочу поговорить. Зачем ждать писем? Ты же прямо там! А я прямо здесь! Давай будем друзьями, Дэниел. Нам нужно дружить. Давай позависаем на Hangouts!

21:02 Я не знаю, зачем я трачу столько сил, пытаясь поговорить с тобой. Я дал тебе противоестественную власть.

21:19 Теперь я беспокоюсь, не застрял ли ты под булыжником. Или на тебя упал метеорит? Секунды назад ты хотел мне угодить, так надеялся, что мы сможем сблизиться. А теперь: шиш. Поэтому я переживаю за тебя. Я бы хотел, чтобы ты сказал мне, что с тобой все в порядке. Нам нельзя этого упускать. Давай позависаем на Hangouts!

21:38 Давай позависаем на Hangouts! Давай позависаем на Hangouts! Давай позависаем на Hangouts! Давай позависаем на Hangouts! Давай позависаем на Hangouts! Давай позависаем на Hangouts! Давай позависаем на Hangouts! Давай позависаем на Hangouts! Давай позависаем на Hangouts! Давай позависаем на Hangouts! Давай позависаем на Hangouts! Давай позависаем на Hangouts!

Я со средней регулярностью пользуюсь Google Hangouts. Мой начальник из Spectrum Air переписывается со мной там, проверяя, как я справляюсь, сообщая об особенно вопиющих задержках, иногда отправляя мне странные мемы. Я отвечаю ему, только когда это необходимо, или когда мне нужно одобрение, чтобы заблокировать кого-то на официальной странице: я не уполномочен совершать маневры такого высокого уроня. Там также есть фанатская группа Квентина Тарантино, где я раньше общался. Мы с Трэвисом общались в Gchat, пока его не закрыли несколько лет назад, иногда я забываю, что он больше им не пользуется, и отправляю ему смешную ссылку или историю – обычно он отвечает, типа, через год, говоря: «черт я забыл что это все еще здесь извини хахахахахахах чувак».

Хоть там есть аудио- и видеозвонки, я пользуюсь только чатом, по очевидным причинам.

А теперь Джонатан хочет початиться.

Давай позависаем на Hangouts!

Я проверяю телефон. Два сообщения от Марджани, узнающей, как дела, пришел ли Трэвис, и одно от моей мамы, где она говорит, что посмотрела игру на Ямайке и «ВПЕРЕД ДОУГС ЛЮБЛЮ ТЕБЯ 😏». От Трэвиса сообщений нет. Тишина. Не на что смотреть.

Я мог бы пройтись с вами по всей моральной дилемме, если бы хотел. Мы могли бы устроить сократический диалог о плюсах и минусах разговора с Джонатаном. Я мог бы изложить причины, почему это хорошая идея, и (намного более длинный) список причин, почему это плохая идея. Вы могли бы сказать все, что мне нужно сделать, как мне нужно заблокировать этого парня, выключить компьютер и пойти спать, и, может быть, на этот раз я смог бы полетать. Вы были бы правы, что бы ни сказали, и я бы согласился с вами по всем пунктам, но вы провели со мной все это время, поэтому вы прекрасно знаете, что я сделаю. Я нажму на эту ссылку и позависаю на Hangouts.

48.

флагшток1993

22:11 привет.

22:13 привет.

22:15  извини. я спал. воскресенье. хороший день для сна. хахахахаха.

Проходит несколько минут. Я думал, он торопится. Еще десять минут. Знаете это чувство, когда вы чем-то одержимы, и у вас колотится сердце, вы потеете, и это так напряженно и всепоглощающе, что вы почти засыпаете? Словно ваше тело решает «неа, для меня это чересчур, я ухожу» и запускает Операцию Отключение? Нет? Только я?

А затем слышится «МЯУ», звук оповещения на моем компьютере. Не важно, я всегда хотел кота.

айчинрядом2011

22:32  Ну привет. Я беспокоился, что ты решил закончить наше общение, когда оно только началось.

флагшток1993

22:33 не

22:34 не чувак

22:35 я тут. просто вздремнул. что там? новый телефон кто это хахахахахахаххахахах

айчинрядом2011

22:36  Ха, да. Ну, я думаю, мы оба знаем, почему ты здесь.

флагшток1993

22:37 да? почему?

айчинрядом2011

22:41  Это захватывающе, да? Я думаю, это захватывающе. Мне это нравится. Тебе это нравится. Честно, приятно иметь кого-то, с кем можно этим поделиться, найти человека, который понимает, каково быть снаружи, кто не очень осуждает. Ты не осуждаешь. Осуждать скучно, Дэниел.

флагшток1993

22:42 я просто пытаюсь понять что происходит.

айчинрядом2011

22:52 Ой, перестань.

22:52  Признаюсь, я понятия не имею, как я тебя пропустил. Это странно. Но теперь это не имеет значения. Ты меня видел. Прошло больше недели с тех пор, как Ай-Чин села в мою машину, и никто ничего об этом не знает кроме тебя… ну, конечно, и меня.

22:53  А теперь ты затеял эту игру, прикидываешься, будто не знаешь, что происходит. Ты знаешь. ТЫ ЗНАЕШЬ.

22:54  Ты меня боишься? Это было бы логично. Я показал, что способен как минимум на похищение, а это само по себе больше, чем то, к чему ты привык. И, честно говоря, больше, чем то, к чему привык я. И насколько ты знаешь, это только начало. На что еще я могу быть способен?

флагшток1993

23:00 это я и пытаюсь понять.

23:00 но продолжай

айчинрядом2011

23:06  Я думаю, Дэниел, что ты неугомонный. Как я! Я думаю, ты видел достаточно этого города, достаточно этого мира и его бесконечной монотонности, и когда ты столкнулся с чем-то другим, новым, НАСТОЯЩИМ, ты не смог устоять.

23:07  И я думаю, ты понимаешь, почему я так решил. Я думаю, мы не так уж отличаемся. Я думаю, ты одинок. Разве не об этом мы все время разговариваем? Об одиночестве? Не так много людей понимают, по-настоящему понимают, каково это. Ты понимаешь. Не пойми меня неправильно: я не думаю, что ты заманиваешь девушек в свою машину или еще что. Но поэтому мы смогли поговорить. Я думаю, поэтому ты изначально меня заметил. Мне кажется, это была судьба.

23:12  Здесь одиноко. Я думаю, тебе тоже одиноко. Я думаю, твое единственное желание – это быть способным на то же, что и я.

флагшток1993

23:14 ты ошибаешься

айчинрядом2011

23:21  Ошибаюсь ли, Дэниел? Ты хочешь знать, каково сделать это. Пойти и изменить мир, создать что-то красивое, нарушить рутину, в которой вы все живете каждый день, как сомнамбулы. Найти кого-то, кто понимает. Увидеть кого-то, кто наконец-то послушает. Ты это видишь, не так ли, Дэниел? Ты видишь, что мой поступок ценен. Что я не такой, как все. Потому что ты тоже не такой, как все, Дэниел. Ты понимаешь это. Может, ты не такой, как я. Но ты хочешь таким быть. Ты хотел бы сделать то же самое.

флагшток1993

23:26 что ты сделал?

айчинрядом2011

23:31  Поэтому ты здесь, разве нет? Поэтому ты ответил на мое письмо, переписываешься со мной сейчас. Ты хочешь знать, что я сделал, чего не смог ты, чего никто другой не мог даже представить. Ты хочешь знать то же, что все они, крутые парни и журналюги в телевизоре, взволнованные сверх всяких надежд, возбужденные, что у них наконец-то есть пропавшая девушка, а им нужна пропавшая девушка, вот бы только у них была пропавшая девушка каждый день и, может, дважды в воскресенье, когда наступает время рейтинга Нильсена. Они живут ради пропавших девушек. Я дал им пропавшую девушку.

23:35  Но я не поэтому дал им пропавшую девушку, Дэниел. Я просто хотел кого-то, кто послушает. Я знал, что она в конце концов пройдет по Агрикалчер-стрит, и я знал, если приеду достаточно рано, то смогу найти время, когда все еще спят и на улицах никого нет.

23:35  Ну, почти никого.

23:41  Мне нужно было, чтобы правильный человек появился в правильное время. Но мне нужно было что-то большее.

23:42  Мне нужен был кто-то невинный. Мне нужен был кто-то изолированный, одинокий, потерянный, запутавшийся и – и это самое важное, Дэниел – полный надежды. Я не наставлял на нее пистолет. Я ей не угрожал. Я видел ее, я подъехал к ней, открыл дверцу машины, предложил ее подвезти и… она просто села.

23:43  Потому что она верит. Она верит, что есть хорошие люди. Это она искала, даже если не осознавала этого. Именно этим она была такой прекрасной тогда, и это делает ее такой чудесной сейчас: она слушает. Мы просто хотим, чтобы кто-то послушал.

23:44  Поэтому теперь я слушаю тебя. А ты слушаешь меня. Ты же меня слушаешь?

флагшток1993

23:45 да

23:45 я понимаю

23:45 но я все еще не понимаю во что ты играешь.

23:46 я поговорил с полицейским.

23:46 он говорит что ты трепло.

23:46  он говорит что ты все время им звонишь и говоришь что сделал то чего не делал.

айчинрядом2011

23:47  Я все думал, когда твой тон изменился. Это потому, что ты поговорил с полицейским.

23:47 Я думал, ты понимаешь.

23:47 Но ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь.

23:47  Тот парень ни секунды не потратил, чтобы что-то обо мне узнать. Он просто болван.

23:48 Он и сегодня опять был болваном.

23:48 Он заходил.

23:48 Всего пару часов назад.

23:48 Это могло бы застать меня врасплох – он с напарником, появляющиеся ни с того ни с сего у меня дома во время Великих поисков Ай-Чин.

23:48  Но это не ни с того ни с сего. Ты меня предупредил. Твое последнее письмо. Ты предупредил, что говорил с ними. И похоже, что ты снова отправил их ко мне. Но я был готов.

23:48  Ай-Чин была спрятана подальше. Я сказал им, что просто прикалывался над парнишкой из интернета и извинился. Они сказали мне перестать, и что в следующий раз они привлекут меня к ответственности.

23:48  Они ничего не знают. Как всегда. Какие идиоты.

23:48  Вот в чем проблема, Дэниел. В парнях вроде него. Потому что он большой и в форме, он может делать все, что захочет.

23:48  Но он ничего не знает.

23:49 Честно, я разочарован в тебе.

23:49 Думаю, может быть, ты вообще не понимаешь.

То письмо на китайском сейчас совсем не кажется шуткой. Все это звучит чертовски реально.

флагшток1993

23:50 и чего ты хочешь?

23:50 у тебя она или нет чего ты от меня хочешь?

айчинрядом2011

23:50 я думал, ты слушаешь.

23:50 Я ДУМАЛ ЧТО МЫ ДРУЗЬЯ.

23:50 Но ты не слушаешь меня, как и все остальные.

23:50 Не как она.

23:50  Она слушает. А ты просто один из них. Думаешь только о себе.

У меня по шее стекает пот. Я начал медленно сползать в кресле, до того, что теперь я едва вижу экран.

флагшток1993

23:52 она в порядке?

айчинрядом2011

23:52  О, она прямо возле меня. Привет, Ай-Чин. Скажи привет.

23:52  Может, она не все пока понимает. Нам обоим было сложно все это осознать. Честно говоря, у нас был очень серьезный разговор, когда я нашел ее письмецо тебе.

23:52  Вот что я получил за то, что оставил ноутбук открытым, отойдя в туалет. Она находчивая.

23:52  С этим мы уже разобрались.

23:52 Теперь у нас нет разногласий.

23:52  Они все почувствуют себя очень глупо, когда она полностью привыкнет, когда она скажет им всем, что хочет быть со мной, что, хоть случившееся изначально можно технически считать «похищением», это было скорее очаровательное знакомство. Это будет наша история! Она скажет им, что она все это время была в нужном месте.

23:52 Что она нашла свое место. А я нашел свое.

флагшток1993

23:52  если она правда хочет остаться ты должен сказать ей что она может уйти.

23:53 она может уйти?

23:53 не может.

айчинрядом2011

23:56  Ты кое-что упускаешь, Дэни. Это из-за тебя я оказался в этой ситуации.

23:56  Сначала я не был уверен, в чем суть всего этого. Мне понравилось с ней разговаривать, но потом она села в машину, а потом оказалась у меня дома, а потом я попросил ее остаться, а потом она хотела уйти, но я не был готов к этому. Что, если бы она больше не вернулась? Что, если она лгала, как все остальные?

23:57  Но благодаря тебе я понял, что все это часть более длинной истории. Она садится в мою машину. Она у меня в подвале. Я встречаю тебя, такого же изгоя, попутчика. Это ты помог мне понять, что я не один. Что есть люди, которые чувствуют себя так же, как я, которые настолько же потеряны. Я думаю, ты запутался. Думаю, полиция тебя запутала. Это у нас все еще общее.

23:58  И что есть надежда. И что это хорошо закончится.

23:58  Мне просто нужно немного времени. И мне нужно, чтобы ты не стоял у меня на пути.

23:58  Ты просто парень, который сидит у себя на крыльце и ничего не делает.

23:58  Да. Я тебя видел. Теперь я знаю, кто ты. Ты слишком много времени уделял себе и не заметил, что я все это время наблюдал за тобой. Тебя очень легко найти. Ты думал, я не смогу тебя найти? В твоем районе не так много домов. И точно не так много тех, чьи жильцы весь день сидят дома.

Собрав последние силы, я выпрямляюсь в кресле.

флагшток1993

23:58 что

23:58 что

23:58 ты бредишь.

23:58 ты просто псих

23:58 я не хочу быть частью твоей болезни чувак

23:58 я просто хочу отправить тебя в тюрьму.

23:58 но сначала я хочу надрать тебе задницу.

айчинрядом2011

23:58 Нет, не хочешь. Ты никому не надерешь задницу.

23:59  Потому что ты даже не можешь встать со своего кресла.

Раздается громкое хрясь, на мгновение вспыхивает яркий свет, а затем я падаю.

Понедельник

49.

Мой отец ушел прежде, чем я его узнал. Я даже не злюсь из-за этого. Я не знал его достаточно, чтобы скучать, или чтобы даже знать, по чему мне скучать. Чувак быстро понял, что он долго не продержится со всеми усилиями, прилагающимися к ребенку, поэтому он улизнул. Я бы не узнал его, если бы он сейчас сидел передо мной. Он трус, но, знаете, большинство людей такие. Я не говорю вам ничего нового.

Мама никогда ничего плохого о нем не говорила, потому что она вообще ни слова о нем не говорила. Ее стратегией было скрывать его от меня, даже не упоминать, как не упоминаешь какого-то школьного учителя в Южной Дакоте, о котором ты никогда не слышал, или об актере массовки в норвежском телешоу для детей, которое ты не смог бы посмотреть, даже если бы хотел. Обсудить его значило бы дать ему власть, которую он не заслужил. Он был просто парнем. Ее он, похоже, не интересовал, поэтому и меня тоже.

В итоге я спросил у нее о нем несколько лет назад, когда стало безопасно, когда было понятно, что я все-таки вырос нормальным и что я не собираюсь начинать его искать или что-то в этом роде. Мне просто было немного любопытно, как когда вы задумываете, какими были ваши родители до вашего рождения – мне вроде бы было не все равно, но это было несрочно. Она сказала, что не знает, где он, в последний раз она слышала, что он продавал мобильные телефоны где-то в Северной Калифорнии, но это было двадцать лет назад, к тому моменту он мог бы уже быть на Луне.

– У меня не было времени беспокоиться о твоем отце, – сказала она мне. – Я переживала потерю своей мамы.

Примерно через три месяца после моего диагноза и через два после ухода моего отца моя бабушка, Розмари Уитсел Лэмм, собирала цветы со своей лучшей подругой Элизабет. Розмари недавно овдовела: Отис, ее второй муж, умер от рака простаты после долгого, изнурительного течения болезни, из-за которого Розмари пришлось уволиться с работы и ухаживать за ним последние десять лет его жизни. Она была среднеуспешным агентом по недвижимости в Огайо, но когда Отис больше не смог работать из-за болезни, а затем и выходить из дома, она уволилась, чтобы все время заботиться о нем. Это был кошмар, говорила мама, просто грустный пустой дом, где не происходило ничего, кроме медленной, болезненной смерти мужчины, за которым ухаживала женщина, любившая его, но не совсем подписывавшаяся на то, чтобы мыть его утки, вычищать нарывы и слушать его стоны от боли. Мама говорила, для нее это было слишком – она целые три года их не навещала. «Мне так стыдно», сказала она мне, расплакавшись. «Я даже не привезла тебя к ней, когда ты родился. Там было слишком ужасно.»

Вскоре после моего рождения Отис наконец-то умер. Мама сказала, что после похорон Розмари сразу расцвела в женщину, которую мама помнила: мечтательную, веселую и ненасытно любопытную ко всему. Освобожденная от заботы об умирающем муже, она вернулась к жизни. Она собралась продать дом, отправиться в круиз на Аляску, может, увидеть Лондон; она всегда хотела побывать в Лондоне, но никогда даже не выезжала за пределы Штатов. Она приехала в Иллинойс прямо перед уходом моего отца, провела с нами месяц, наслаждаясь обществом нового внука и своей дочери, планируя все свои поездки и свое будущее, которым ей теперь было позволено наслаждаться. Мама говорила, что Розмари сказала ей: «Я скучаю по Отису. Но я рада, что все закончилось». Она вернулась в Огайо. Мы собирались навестить ее летом.

Стоял свежий, приятный апрельский день, когда Розмари и Элизабет отправились на свою еженедельную прогулку в сад их подруги через мост в Кентукки, где ты выходишь из пригорода и попадаешь на длинные, плоские, пустые земли сельской местности Кентукки с одним знаком «Стоп» на целые мили, двухполосными дорогами с лимитом скорости 55 м/ч и названиями вроде 44 RR 2 E. У них было отдаленное место в конце длинной изгибающейся дороги, но в милях от ближайшего шоссе, место, где можно просто прогуливаться, любоваться цветами, слушать пение птиц, находить умиротворение вдали от безумия.

Элизабет позже рассказала маме, что Розмари просто была погружена в свои мысли, переходя дорогу к новому саду, где внезапно расцвели лилии, витала в своем мире, в пространстве, наконец-то принадлежащем только ей. Она не увидела грузовик, несущийся из-за поворота, а он не видел ее, пока для обоих не было слишком поздно. Он превысил скорость. Она была на середине дороги. Обычно там не было людей на мили вокруг. Элизабет сказала, что Розмари была к ней спиной, когда это случилось. Она не знала, улыбалась ли Розмари, грустила, печалилась или просто тупо шла по пути, который мы тупо проходим изо дня в день, направляясь туда, куда нам хочется.

Элизабет сказала, что Розмари подлетела в воздухе. Тогда мама попросила ее замолчать.

Розмари Уитсел Лэмм, в возрасте пятидесяти шести лет, потратив всю жизнь на заботу о других и погибнув слишком рано, когда ей больше не нужно было этого делать, была похоронена в Иллинойсе, хотя месяц, проведенный с нами, был самым долгим периодом ее пребывания в этом штате. Мама просто сказала, что ей хотелось, чтобы она была рядом.

Моя мать, молодая мама, которая только что потеряла и мужа, и свою мать через считанные недели после того, как узнала, что ее единственный сын проведет всю свою короткую жизнь, разваливаясь и разлагаясь у нее на глазах, почувствовала себя, будто поверх нее приземлились несколько самолетов. «У меня была такая счастливая жизнь», сказала она мне. «Я тогда поняла, как сильно мне повезло. То есть, до этого ничего такого плохого со мной не случалось. Папа умер прежде, чем я успела его узнать. Никто из моих близких друзей не умирал, на меня никогда не нападали и не насиловали, люди всегда хорошо ко мне относились. У меня не было никаких жалоб на мир.»

«Ты на самом деле ничего не знаешь о себе, пока ты не будешь вынужден справляться с болью, настоящей болью. Моя жизнь до этого всего теперь кажется туманным, смутным летом, когда я была защищенной, огражденной и совершенно не понимала, как работает мир. Я стала лучше благодаря этому. Я узнала, что меня не минуют страдания, потому что это невозможно. Я не была особенной. Мне нужно было пережить все это, как и всем остальным.»

Именно потеря матери почти сломила ее. Мой отец, что ж, она всегда подозревала, что он немного говнюк. И как бы она ни грустила из-за моего диагноза, он по большей части придал ей упорства. Я нуждался в помощи. Какая мать не хочет помочь своим детям? Я дал ей сосредоточенность, цель и решимость. Со мной нужны были усилия, неутомимость и борьба, со мной нужны были стойкость и сила, которые она сама в себе открыла. СМА и все, что она у меня забрала, дали ей врага, чтобы бороться, мишень, куда можно запустить всю ее энергию и сосредоточенность. Я дал ей причину жить.

Но в потере Розмари не было никакой цели. Это была просто потеря, чистая потеря, кто-то, кого она любила, в ком нуждалась, кому ей хотелось бы быть лучшей дочерью, кто как раз должен был стать человеком, которым ей суждено было быть, прежде чем ее забрали… кто-то, кто был жив в один день, а на следующий его не стало.

Скорбь, узнала мама, не была проблемой, с которой можно разобраться, раскрутившимся болтом, который можно ввинтить посильнее, задачкой, которую можно решить, ребенком, которого можно успокоить. Она просто обосновалась в ее животе и не уходила. Иногда она росла, иногда уменьшалась, но она всегда, всегда там.

Это была худшая часть, сказала она, сложнее чего-либо, до или после. Скорбь не уходит. Она становится частью тебя. Либо ты учишься с ней жить, либо ты умираешь.

Ты можешь справиться с болезнью, о которой можно собрать информацию и с ней бороться. Ты можешь справиться с бывшим мужем, притворившись, что его не существовало. Это проблемы с четкими очертаниями, ясными параметрами, проблемы, которые ты можешь подтачивать, пока они не станут более простыми, достаточно маленькими, чтобы их можно было обхватить руками.

Но скорбь остается.

Я всегда вспоминаю, что моя мама считала себя везучей, пока не умерла ее мать.

Она всегда бродила по миру, ла-ди-да, думая, что жизнь – это такая себе счастливая песочница, где она может поиграть, и потом ее настигла реальность, безвозвратно изменив ее жизнь. Она могла испытывать удовольствие и радоваться жизни. Все ее путешествия, все экзотические поездки с разными спутниками, маячащими на заднем плане звонков в Skype, это прямая реакция на Розмари: она живет жизнь так, как хотела бы, чтобы это сделала ее мать, если бы у нее была возможность пожить, это своего рода способ почтить ее память. (Могу поспорить, массажи в отелях тоже неплохие.)

Но эта новая жизнь пришла позже. Все это последовало за осознанием, что жизнь – это боль, и все, что тебе дорого, будет у тебя отнято, и единственный способ жить дальше – это принять, что эта огромная черная скорбь будет гнить у тебя в животе вечно – что лучше никогда не станет.

Вот из-за чего я почувствовал себя везучим. Прямо сейчас.

За всю жизнь до этого момента я никого не терял. Ни маму. Ни Трэвиса. Ни Ким, на самом деле. Ни Марджани. И мне повезло. Мне повезло, потому что я уйду намного раньше них. И мне не придется скорбеть по ним, потому что им придется скорбеть по мне.

Я знаю, что эгоистично находить утешение в том, что мои близкие будут по мне скучать и переживут боль, которую не доведется испытать мне. Но я не могу отрицать, что это правда.

В этом плане повезло мне. Я смогу уйти первым. Я смогу уйти прежде, чем скорбь успеет стать гостем, а потом остаться навсегда. Я смогу пожить в этом мире, не познав боли прощания – какая удача. Это для них. Мне грустно, что им придется скорбеть по мне. Но я рад, что мне это не грозит. Мне повезло. Мне повезло, что я уйду задолго до прибытия скорби. Мне повезло, что я уйду один. Мне повезло, мне повезло, мне очень, очень повезло.

50.

Я с трудом открываю глаза. Я на полу рядом с креслом. В порванной и мокрой рубашке. Я вижу ботинки с хромированными носками. Они выглядят острее вблизи. Я поднимаю голову.

Джонатан одет во все черное. Без кепки «Атланта Трэшерз». Он гладко выбрит, и ему это не идет; ему однозначно нужно отрастить бороду, чтобы спрятать этот безвольный подбородок. У него в руках маленький фонарик. Он наклоняется и светит им мне в лицо.

Он смеется:

– Из тебя намного более внушительный оппонент в интернете, чем во всех трех измерениях. Твой дом легко найти, но я до вчерашего дня не знал, что ты… такой. Мир – это кавалькада сюрпризов. – он выключает фонарик, и я снова отключаюсь.

51.

Я не знаю, сколько времени прошло, но я все еще на полу. В моей комнате горит свет, а теперь и на кухне он включился. Кажется, я чувствую запах жарящегося бекона? Может, у меня сердечный приступ. Говорят, что люди ощущают самые странные запахи во время сердечного приступа. Или это во время инсульта? Я не помню.

Должно быть, я выгляжу так, словно кто-то перетасовал все части моего тела, а потом в случайном порядке разложил их на полу. У меня уходит несколько мгновений, чтобы осознать, что пожеванный комок жвачки на полу в нескольких футах от моего лица, это на самом деле моя левая ступня. У меня насквозь мокрые волосы, и это может быть по целому ряду причин, но среди них нет ни одной хорошей. Я не могу открыть левый глаз, каждый раз, когда я выдыхаю, возле моего носа вздымаются комки пыли, и я честно понятия не имею, где моя левая рука.

Смутный, неприятный воздушный карман начинает образовываться у меня в груди. Я знаю это чувство. Вся эта тряска высвободила мусор у меня в легких, и когда я встану, он продолжит греметь там. Я понятия не имею, как это этого избавиться.

Это нехорошая ситуация.

Я слышу шуршание на кухне. На короткое мгновение я думаю, может, я все это выдумал. Один из санитаров плохо укутал меня ночью. Я просто упал с кровати. Марджани сейчас придет. Она будет так громко кричать, когда увидит меня. Она меня помоет. Потом рассмеется. Мы позавтракаем. Я спрошу, почему она приготовила бекон. Она знает, что мне нельзя бекон. Она просто скажет: «Сегодня просто подходящий день для бекона!» Мы посмеемся, хотя я не пойму шутку. В Атенс снова чудесная погода.

Я закрываю глаза. Потом ШМЯК, мой живот взрывается, когда Джонатан – по всей видимости, держащий тарелку с беконом – пинает меня. Сильно. Я кричу, затем переворачиваюсь набок, и мои ребра издают звук, отдаленно напоминающий хруст гренок, раздавленных кулаком. Это невыразимо больно.

– Проснись, Дэниел! – вопит Джонатан. – Мы же наконец-то знакомимся поближе. – воздух медленно выходит изо всех частей моего тела, каждая из которых немного перекрыта другой по той или иной причине, то есть в данный момент я превратился в симфонию медленно сдувающихся шариков. Я чувствую себя, будто воздух подталкивает меня, и я медленно плыву по полу.

Это точно худшая боль, которую я когда-либо испытывал, а это о многом говорит. Джонатан опускается на одно колено, серьезно, все еще держа эту идиотскую тарелку с беконом, и наклоняется к моему лицу.

– Ты должен встать, Дэниел, – говорит он. – Невероятно сложно говорить с тобой в таком состоянии.

Наконец, он отставляет тарелку в гостиной и снова пытается меня поднять. У него плохо получается. Он тычет меня левой рукой в мою и без того сломанную грудную клетку и рассеянно ударяет меня в лицо правым локтем. Весь воздух, остававшийся во мне, вырывается грустным воем.

– Черт, как это лучше сделать? – говорит он. – Это сложнее, чем я думал. Тебе, наверное, много помогают, Дэниел! – он ложится на пол, нос к носу со мной. У него мучнистое, рыхлое лицо с до смешного круглыми розовыми щеками и безвольным подбородком. Дыхание у него, как у трупа. – Как ты обычно встаешь, мужик?

Он пялится на меня секунд десять. Самое жуткое в нем то, что он похож на обычного придурка-аспиранта, которых я каждый день вижу на кампусе. Он не выглядит психом. У него не идет пена изо рта. У него на глазном яблоке не вытатуирована свастика. Он вообще не страшный. Если на то пошло, он как будто немного растерян тем, что оказался здесь, даже испуган.

– Ты и не разговариваешь? Да брось. – он снова встает. – Ну, давай попробуем еще раз. – он наклоняется, и я готовлюсь снова кричать.

А затем я слышу резкие шаги на кухне и вижу что-то размытое над моей головой, а затем раздается еще один крик, ворчание, оханье, рычание и грохот, когда кто-то врезается в книжную полку слева от меня. Она падает. Книги и сувенирная кружка «Пантер УВИ», которую мне купила мама, чтобы я помнил дом, падают на меня, Джонатана и кого бы там ни было, и вот я снова отключаюсь…

52.

Терри! Вот как зовут другого санитара! Я знал, что в конце концов вспомню.

Терри прямо надо мной. И он знает, как меня поднять.

– Что это, мать его, за мужик? – Терри, у которого на шее татуировка и из кармана рубашки торчит пачка сигарет, поднимает мое перевернутое во время потасовки кресло и берет полотенце, чтобы вытереть мне лоб. Я смотрю на ткань: да, это кровь.

– Я пришел и… черт. Ты его знаешь? – думаю, Терри забыл, что я не могу разговаривать, и он проработал с нами недостаточно долго, чтобы быть способным говорить со мной одними глазами. Он смотрит на меня, вздыхает, хмыкает и говорит: – Давай-ка вернем тебя в кресло.

Я начинаю тяжело дышать, паникуя.

– Все будет в порядке, чувак, я знаю, что он тебя потрепал, – говорит он. – Я аккуратно. Но тебе нужно встать с пола.

Он очень аккуратен. Он проходится рукой по моей голове, массирует мне затылок и подхватывает правой рукой под колени. Боль невыносимая, но, по крайней мере, это меня выпрямляет: я хотя бы возвращаюсь в исходную форму. Я чувствую рассыпающиеся в моей груди гренки, когда он меня поднимает, и все больше воздуха выходит из всех моих отверстий и щелей, но: я не на полу. Он усаживает меня в кресло, и я стону, когда он меня пристегивает. Он увозит меня в кухню.

– Ну, Дэниел, какого черта произошло? – говорит он с диким взглядом. Он на такое не подписывался. – Как он сюда пробрался? – он встает и начинает расхаживать, обдумывая случившееся.

– Я на несколько минут опоздал, свет был включен, и я такой: «Да, это немного странно, но фиг с ним», и потом я вижу, как какой-то чувак готовит? И потом он входит сюда, а ты на полу, и он пытается тебя поднять? Мы немного повозились, но потом я его ударил, и он убежал. Кто это? Типа, что за херня?

Я пытаюсь посмотреть ему в глаза.

Вызови полицию.

Вызови полицию.

Телефон на стене.

Вызови полицию.

Позвони в 911.

Позвони в 911.

Я пытаюсь переводить взгляд между ним и телефоном, но я двигаюсь медленно, потому что мне очень, очень больно.

Нам нужна помощь.

Позвони в 911.

Он не понимает намека.

– Это же не твой друг? Я однажды видел того парня, он совсем не такой. Почему здесь посреди ночи оказался какой-то мужик? И он тебя перевернул? Какого черта? – он перестал расхаживать и теперь растерянно смотрит в потолок. Я ему сочувствую.

А потом я вижу Джонатана. Он, должно быть, вошел, когда Терри возвращал меня в кресло. Он подкрадывается к Терри, держа что-то в правой руке. Я пытаюсь закричать, предупредить Терри, но я не могу издать ни звука, кроме слабого, грустного шелеста воздуха, вырвавшегося через нос. Я еще бесполезнее обычного.

– Черт, нам нужно вызвать полицию, – говорит Терри, догадываясь слишком поздно, чтобы помочь мне или себе. Я ничего не могу сделать, когда он поворачивается вправо, к телефону, а встречается с Джонатаном, ударяющим его прямо в лицо алюминиевой бейсбольной битой. Он падает, шмякнувшись головой о кухонный стол. Джонатан становится над ним и бьет его снова, и снова. После третьего удара Терри уже не издает звуков. Но Джонатан ударяет его еще раз. Теперь его лицо уже не такое вялое. Он уже совсем не выглядит нормальным. Он выглядит… умиротворенным.

53.

Я выжимаю газ до упора. Видя транс Джонатана, его суженные глаза, его раздутые ноздри, все новые вены, взбухающие у него на лбу с каждым ударом, видя все это, пока он выбивал Терри мозги бейсбольной битой – это было ужасающе, но также и все прояснило: эта ситуация абсолютно реальна, и мне нужно немедленно выбраться отсюда. Последнее, что Терри возможно довелось сделать, это посадить меня в кресло, и я обязан убедиться, что это спасет мне жизнь.

Поэтому между третьим и четвертым ударом, когда Джонатан не смотрел на меня, я нажимаю на газ и несусь прямиком через кухню ко входной двери. Просто от движения все мои нервы вспыхивают. Но либо это, либо бита.

Я врезаюсь в один из стульев вокруг стола, и он издает громкий скрежет, вырывая Джонатана из его транса. Он оборачивается. Он не спокоен.

– А ты куда собрался? – ревет он. У меня есть примерно одна секунда, чтобы это сработало.

Но: мое кресло цепляется о толстый провод холодильника и я резко прекращаю двигаться. Я сижу там милисекунду или пять сотен секунд, крутя колеса, застряв из-за провода от холодильника, пока Джонатан бросается в обход стола ко мне.

Я нажимаю на газ изо всех оставшихся у меня крупиц силы.

Ну же. Ну же.

Снова скрежет. Холодильник вырывается из скоб, держащих его у стены, и вклинивается между Джонатаном и моим креслом. Мои колеса освобождаются от провода, а он оказывается за холодильником. Я слышу, как он кричит сзади меня, не в убийственной ярости, но в расстроенной, «горе мне» жалости к себе. Но я уже выбрался за дверь, съехал по пандусу и на Агрикалчер-стрит.

Еще темно. На улице никого нет, в домах не горит свет. Я думал, шум в моем доме поднимет кого-нибудь, но, по-видимому, нет. На улице только я в пижаме, залитой кровью, и кресло, уносящее меня от дома, где посреди кухни остались вероятно мертвый мужчина, псих, которого ищет весь штат, и перевернутый холодильник.

Я убеждаюсь, что телефон на моем кресле работает. Я набираю Трэвиса.

Мммммммммммммммммм, – говорю я, попав на автоответчик.

А затем я слышу что-то, похожее на звук открывающейся входной двери, и я поворачиваю прямо на улицу, еду как можно быстрее, подальше, подальше от всего этого. Я слышу вскрик, а затем он стихает, и чем дальше я уезжаю, тем меньше слышу. Отчего мне только хочется поехать еще быстрее.

54.

У меня никогда не было аварий с креслом. Очень этим горжусь. Мое кресло промышленное, танк: колеса шире, чем мое запястье. Если вы видите меня на улице, вам стоит больше беспокоиться о себе, чем обо мне. Я вашу задницу перееду.

Я понятия не имею, куда ехать. Трэвис может быть где угодно, Марджани живет аж в Винтервилле, в двадцати милях отсюда, а университетские здания закрыты в три часа ночи понедельника. Я мог бы постучать в двери соседей, но у домов нет пандусов, и еще есть проблема с тем, чтобы физически постучать. Я выбрался из своего дома и сбежал от Джонатана, и это победа. Та ситуация ничем хорошим не закончилась бы. Но что мне делать теперь?

Я доехал до конца Агрикалчер-стрит, оказавшись на Карлтон-стрит. Я останавливаюсь подумать. Стегеман Колизей всего в нескольких кварталах слева от меня. Может, там есть охрана или еще что? Полиция? Ближайший полицейский участок аж в центре города, что не так уж далеко, но добираться туда особенно опасно, когда вокруг кромешная темнота. Ближайшая больница еще дальше участка. Я снова набираю Трэвиса. Ничего.

Я сижу на месте еще секунду. Возможность замедлиться впервые с момента пробуждения позволило мне оценить мое текущее физическое состояние. Мое дыхание короткое и хрипящее, гренки у меня в груди рассыпались на еще более мелкие кусочки и теперь свободно и опасно плавают там, и хорошо, что темно, потому что я практически уверен, что останки моей пижамы пропитаны кровью.

Посмотрите на меня. Посмотрите на меня, мистера Крепыша, мистера Я Сам Справлюсь, мистера Не Волнуйся, Мам, Я Хочу, Чтобы Ты Пожила Своей Жизнью, Не Ухаживая За Мной, Мы С Мистером Трэвисом Будем В Порядке. Посмотрите на меня сейчас. Середина ночи, Терри, возможно, убит у меня дома, я один посреди улицы, рискующий перестать дышать в любой момент, что может даже не иметь значения, потому что у меня, похоже, сломаны ребра и трещина в черепе. Даже если я выживу, эти раны никогда не заживут.

Это серьезно. Я висел на волоске еще до того, как ко мне домой вломился псих и избил меня до полусмерти. Ты готовишься к тому, что может произойти, что произойдет. Тебя учат ценить каждое мгновение с самого юного возраста, потому что жизнь коротка, но для тебя она необычно коротка. Тебе нужно упиваться ею вовсю, наслаждаться, потому что у тебя ее заберут раньше, чем у других. Поэтому ты должен быть готов. Тебе нужно это принять.

Но теперь, в мгновение истины, наконец-то, в худшую возможную секунду, я понимаю, что не готов. Я не знаю, пришло ли время или нет. Я не знаю, сколько мне осталось. Но теперь, глядя смерти прямо в лицо, я не буду себя обманывать: я не готов. Я хочу жить дальше. Я хочу прожить долгое время. Я хочу увидеть, получится ли у Трэвиса с его девушкой, или он все похерит. Я хочу увидеть, сможет ли Марджани вырваться из этого бесконечного цикла неустанного труда, и, может, как-то помочь ей с этим. Я хочу однажды выиграть у Тодда в этой чертовой игре. Я хочу увидеть фотографии детей Ким, если они у нее когда-то будут, они будут такими милыми. Я хочу увидеть, кто победит на следующих выборах (кажется). Я хочу увидеть, выиграет ли Джорджия национальный чемпионат. Я хочу узнать, что стало с Д. Б. Купером. Я хочу увидеть, получит ли Гленн Клоуз Оскар.

Я хочу увидеть мою маму. Я хочу увидеть мою маму. Я хочу жить. Я хочу остаться здесь.

Я никогда не хотел всего этого больше, чем сейчас. Ты никогда не будешь готов. Как можно быть готовым к такому?

Я жив. Едва. Но жив.

Больница. Вот куда мне нужно. Все, что случится дальше, должно начаться там. Я не могу делать ничего, пока не позабочусь о себе. Кислородную маску нужно сперва надеть на себя, а потом – на других. Мне нужно сделать так же.

Я сворачиваю на Карлтон. Если я смогу добраться до Лампкин, я поверну на Бакстер и доберусь до приемной Святой Марии. Я был там всего пару дней назад. Если я доберусь туда, мы разберемся и с остальным.

Это план.

Я приближаюсь к Стегеман, хорошо разогнавшись по тротуару, когда я слышу клаксон.

55.

Кончено же, это Джонатан. Он в «Камаро». Я быстрый, но не быстрее «Камаро». Он притормаживает, чтобы ехать вровень со мной. Утро прохладное и безветренное. Он улыбается. Он кажется счастливым. Прямо сияет. Он выглядит так, будто он наконец-то понял, кто он.

– Эй, приятель, – говорит он. – Тебя подвезти?

Затем он ускоряется и выезжает передо мной на тротуар. Почему в это время на улице нет никого? Я дергаю рычаг, тормозя, и даю задний ход. Джонатан выскакивает из машины и бросается ко мне. Я на полной скорости отъезжаю назад, мои щеки хлопают и подрагивают, сердце разгоняет кусочки ребер по всей грудной клетке.

А затем я врезаюсь прямиком в дорожный знак, сильно. Креслу очень нужна вспомогательная камера.

Мое кресло переворачивается набок, и я приземляюсь на асфальт Карлтон-стрит. Раздается хруст, и когда я открываю глаза, два зуба лежат передо мной на земле. Маленькая часть меня теперь ушла, отделилась, став просто двумя кусочками мусора на асфальте. Я смотрю на них. Они больше, чем я думал. Мы неплохо провели время, парни.

Ко мне приближаются ботинки Джонатана. Подсвеченный фонарями, он похож на пришельца, искаженный тенями и огромный, бесконечный. Он пришел забрать инопланетянина домой.

– Ты упорный парень, Дэниел, нужно отдать тебе должное, – говорит Джонатан, снова наклоняясь, прямо посреди Карлтон-стрит, чтобы посмотреть мне в глаза. Его лицо обрамлено кровью, чьей-то, может, его, может, Терри, может, моей, словно он пытался вытереть всё, но поспешил и в основном только очистил глаза.

– Знаешь, что дико, чувак? – его брови заползли на самый верх лба. Он выглядит так, будто собирается откусить голову у летучей мыши. Он шипит мне в ухо: – Я не знал, что сделаю, оказавшись там. Знаешь, я до этого момента ни разу в жизни никого не бил. Я не знал, что мне так сильно… понравится. Мне так понравилось! Сразу понимаешь, почему люди всегда друг друга бьют. – он прерывается. – Мне жаль, что мне пришлось это сделать с тобой. Правда. Но оказывается, ты понимаешь не больше остальных. Не уверен, что когда-либо понимал.

Он опирается локтем на перевернутое перед моим лицом колесо кресла.

– Внушительное у тебя кресло. Я впечатлен.

Он берет мою левую руку в свою.

– Надо сказать, это поразительно, сколько всего может делать кресло, – говорит он, и его лицо искажает ухмылка. – И все это контролирует этот маленький рычаг, да?

Он обхватывает его правой рукой и дергает, как игровой джойстик. Он посмеивается. – Врум, врум.

Потом он смотрит мне в глаза.

– И нужны лишь эти маленькие пальчики, чтобы ехать так быстро. Чего только не могут технологии?

А затем он сжимает кулак и я снова кричу. Это пока самый громкий мой вопль. Может, во мне осталось больше сил, чем я думал.

– Наверное, теперь будет намного сложнее водить, – говорит он.

56.

Если бы я родился на десять лет позже, у меня были бы хорошие шансы на выживание. Вы бы не поверили, как они продвинулись с СМА только за последние десять лет. Смертельный приговор, с которым столкнулась моя мать, узнав, что улыбающийся, подпрыгивающий младенец скорее всего не доживет до двадцати лет, больше не ожидает современных родителей. Помните челлендж с обливанием ледяной водой? Мы о нем говорили. Когда миллионы людей по всей планете обливались ледяной водой с ног до головы и публиковали это в соцсетях? Даже президент это делал!

Я знаю, мемы – это глупость и пустая трата времени, но стоит заметить, что этот глупый мем действительно принес пользу. Этот челлендж был в поддержку БАС или болезни Лу Герига. Как мы установили, СМА это вроде как БАС для детей; в 2012 году обнаружили, что между ними даже есть генетическая связь на молекулярном уровне. Что значит, большая часть тех денег и внимания, которые получил БАС из-за челенджа с обливанием ледяной водой в 2014-м, 155 миллионов долларов за восемь недель, также помогли бороться с СМА. Поэтому с 2014-го в лечении СМА было множество прорывов, особенно среди детей. В последние несколько лет они разработали лекарство под названием «Спинраза», и оно изменило всю игру. Ну, знаете, ту где мои родители узнали, что я не могу переворачиваться или держаться на ногах, отвели меня к доктору, а доктор сказал: «Да, у него эта болезнь, о которой вы раньше не слышали, и он никогда не сможет ходить, и она убьет его еще в подростковом возрасте. А теперь распишитесь вот здесь». Да, я вам об этом рассказывал.

А теперь детям можно давать «Спинразу», просто вкалывая ее прямо в их спинномозговую жидкость. (Просто.) В некоторых клинических испытаниях это лекарство вообще остановило болезнь, и у большинства детей моторные функции улучшились в течение нескольких месяцев. Есть и побочные эффекты, в основном проблемы с дыханием (с нами всегда так), и никто точно не знает, какими будут долгосрочные последствия. Но сложно придумать долгосрочное последствие хуже, чем «смерть до двадцати». Теперь у детей есть надежда. Их родителям не говорят, что либо повезет, либо нет. Они получают абсолютный минимум: шанс.

Я не держу обиды, что упустил все это. Я за них рад! И, в любом случае, «Спинраза» не то, что сделает их жизни легкими. «Спинраза» лишь дает им подобие надежды, что однажды у них будет далекий шанс на что-то, отдаленно напоминающее очертания нормальной жизни. «Спинраза» влечет за собой свои проблемы, не последнняя из которых – «Спинразой» можно лечиться только с СМА-1 или СМА-2, самыми тяжелыми формами, и каждый укол будет стоить 125 тысяч долларов за штуку. В первый год нужно пять инъекций, во все последующие – по три, что значит, за первые десять лет вашей жизни вы потратите 4 миллиона долларов, чтобы может быть, если повезет, остаться в живых. Вы думаете, моей маме было и так тяжело меня воспитывать? А теперь представьте, как выглядит страховка, когда вам нужно выбороть инъекций на четыре миллиона баксов.

При всем этом, я бы ничего не изменил. Я рад, что они добились прогресса. Я рад, что они знают больше. Я рад, что СМА теперь не является очевидным смертельным приговором. Я рад, что куча людей, обливавшихся водой и постивших это в Инстаграм, на что-то повлияли. Прошло всего пару лет, но теперь вы бы не увидели такого челленджа. Мы больше не доверяем ничему в интернете. Я рад, что это случилось в самый последний момент, когда это могло иметь значение. Непохоже, что становится лучше, но иногда так и есть, правда.

Но моя жизнь – это моя жизнь. У меня была возможность пожить настолько близко к «нормальности», насколько можно. Это уже что-то. Я это приму. Я это принял.

Но да.

Когда знаешь, что умрешь молодым, даже не успев узнать, что «смерть» и «молодость» означают на самом деле, ты являешься странной комбинацией. Ты можешь быть невероятно осторожным (что, если это случится прямо сейчас?) и по-идиотски безрассудным (что, если это случится завтра?). Всю жизнь смерть сидела рядом со мной, молча наблюдая, не спеша, готовая в любой момент подхватить меня. Я должен был пользоваться отведенным мне временем. В моем случае это значило идти на большие риски, вроде переезда в Атенс, далеко от мамы и почти всего знакомого мне.

Интересно, каково было бы, если бы я не всегда знал, что умру. Интересно, сидел бы я в этом кресле теперь, в Джорджии, посреди ночи, с переломанными костями и толкающим меня по улице маньяком, бормочущим себе под нос, какой тяжелый этот «калека», когда никто не знает, где я, и никто не может мне помочь. Думаю, я сам навлек на себя эту беду, потому что я чувствовал себя одновременно уязвимым и бессмертным. Я долго ускользал от смерти. И вот где я оказался. Все потому, что всегда казалось, будто конец близко.

Не судите. Ваш тоже не за горами.

57.

– Извини, Дэниел, – говорит он. – Ай-Чин будет во мне разочарована. Она сказала, что ты ей понравился. Но она не говорила о кресле. Нам придется об этом поговорить.

Он глубоко вдыхает:

– Ахххххххх… Давай-ка вернемся к моему бекону.

Джонатан снова жарит бекон. В четыре утра. У меня на кухне. Он завез меня обратно домой, пыхтя и чертыхаясь всю дорогу, потому что у меня был включен аварийный тормоз и он не знал, как его выключить, затолкал меня по пандусу наверх, вкатил в дом, засунул в угол, пнул Терри, убеждаясь, что он не двигается (он не двигался, хотя мне кажется, я видел, как его грудь несколько раз поднялась и опустилась), смыл кровь с рук в раковине, поднял свой бекон с пола, засунул кусок в рот, поморщился, бросил его в мусорку, подошел ко мне, посмотрел мне в глаза, извинился, упомянул, что Ай-Чин не сказала ему о кресле, а затем добавил: «Давай-ка вернемся к моему бекону».

Больше ничего не болит. Полагаю, это благословение, как в конце «Бразилии», когда Джонатану Прайсу настолько больно из-за пыток, что он оставляет свое тело и воображает будущее, где он героически сбегает вместе с любимой женщиной. Я просто съежился в кресле, задвинутом в угол, и боль в моих сломанных костях, нуждающихся в воздухе легких и в том, отчего у меня с волос стекает кровь, ушла в какое-то другое место. Я благодарен за перерыв. Должно быть, я выгляжу так, будто меня спустили с нескольких лестниц, но я в сознании, все понимаю, даже немного спокоен. И бекон все еще пахнет восхитительно.

На свету Джонатан не выглядит безумным. Он снова тот же придурок-аспирант, на которого он был похож изначально, мучнистый, рыхлый, совершенно непримечательный. Что забавно, он надел фартук Марджани, готовя бекон.

Мои мысли блуждают. Моя мама обожает бекон, и Трэвис обожает бекон, возможно, поэтому Марджани всегда его готовит. Мама со среднего запада, и она любила жарить мне колбасу. Вы когда-нибудь ели жареную колбасу? Я знаю, это немного дешевое блюдо, но я бы ел сэндвичи с жареной колбасой на хлебе, покрытом кетчупом, столько, сколько бы она мне их давала. Это самая типичная еда белых людей: без специй, без вкуса. Но сытная. В упаковке Oscar Meyer двадцать кусков колбасы. Этого мне хватало на неделю. Мне всегда нравился тот старый дом. Мама продала его, когда решила уйти с работы в УВИ, а потом, когда я переехал, мы просто…

Джонатан сидит за столом, ест свой бекон и сосредоточенно таращится в стену. В чем там было дело?

Ай-Чин. Боль медленно возвращается, что заставляет меня чувствовать настойчивость, безотлагательность. Ради чего все это?

Я собираю все, что могу, и откуда-то из глубины издаю звук.

Айййййййййй.

Джонатан пробуждается от своего транса.

– Ой, ты посмотри, – говорит он с улыбкой. – Ты просто нечто, Дэниел. Полон сюрпризов.

Вместо того чтобы встать, он пододвигается ко мне на стуле, скрепя по полу и оставляя на линолеуме царапины. Он располагается напротив меня и снова подносит свое лицо вплотную к моему. Он всегда смотрит на меня, как на игрушку, с которой он не может определиться, поиграть ли.

– Что ты пытаешься мне сказать, Дэниел?

Айййййййй. Глубокий, невероятно болезненный вдох. Ччччччччииииииии. Еще один. Какая-то жидкость стекает с моего носа, и Джонатан негрубо вытирает ее манжетой рубашки. Нннннннн.

Он вскакивает со стула, словно во что-то сел.

– Дэниел! Ты спрашиваешь об Ай-Чин? – он подходит к холодильнику, все еще глядя на меня с чем-то, напоминающим изумление. Он достает пиво, забытую Трэвисом бутылку «Террапин Голден». – Настойчивости тебе не занимать. Она была права насчет тебя. Ты очень милый.

Он берет бутылку и открывает ее о край моего кухонного стола, оставляя в дереве зарубку, которая будет раздражать Марджани. Он выливает пиво в стакан и поднимает его в мою сторону.

– За тебя, Дэниел, – говорит он. – За единственного парня, с которым я могу поговорить.

А потом он начинает рассказывать.

Все это время я только этого и хотел. Я хотел знать, он ли это сделал. Я хотел знать, почему он ее схватил. Я хотел знать, где она. Я хотел знать, в безопасности ли она. Я хотел знать, почему все это происходит. Я хотел знать, реально ли все это.

Джонатан говорит. Он говорит, и говорит, и говорит, и говорит, и говорит.

А я не могу слушать. Боль вышла из отпуска и снова охватила меня, и я отключаюсь, прихожу в себя, снова отключаюсь, снова прихожу в себя. У меня так громко начало звенеть в ушах, что я не смог бы расслышать его слова, даже если бы был в сознании. Это все просто жужжание. Я понятия не имею, что он говорит. Я даже едва различаю его присутствие.

Все это не имеет значения. Может, он сказал, что забрал ее, потому что ему было одиноко, а это у нас общее, и, может, он думает, что Ай-Чин правда его любит, потому что он грустный, жалкий человек без социальных навыков, винящий окружающих во всех своих проблемах и психующий оттого что не может справиться с реальностью. Может, это был изощренный план. Может, все это было случайностью. Я понятия не имею. Ничего из этого не имеет значения. Все, что важно, это что она у него. А теперь и я тоже.

Я уверен, что он не заметил. Для него я выгляжу одинаково, что в сознании, что без, что живой, что мертвый. Он просто продолжает говорить сам с собой. Как обычно, и, наверное, как и будет всегда.

Мы прошли все это, чтобы узнать правду о произошедшем, чтобы узнать, что реально случилось, и он сидит прямо передо мной, на моей кухне, рассказывая мне все это.

А я даже не могу держать глаза открытыми.

58.

Джонатан слабо шлепает меня по левой щеке телефоном. Он наконец-то заметил, что я сплю.

– Из тебя какой-то безвольный зритель, Дэниел, – говорит он. – Хотя, справедливости ради, мы многое пережили.

Мой вгляд фокусируется, и я смотрю на него. Я ощущаю прилив сил, боль на мгновение утихает. Меня осеняет, что я по-настоящему ненавижу этого ублюдка, и хотел бы увидеть, как его переедет грузовик.

– Но ты захочешь это увидеть.

На его телефоне проигрывается зернистое видео, которое я не очень хорошо вижу, но это похоже на запись с камеры видеонаблюдения. Так и есть. Это запись с камеры видеонаблюдения. Я вижу темный силуэт, пикселированный и туманный, а потом он движется, сначала медленно, потом быстро, колеблясь вправо-влево, но не сдвигаясь с места. Звука нет, но фигура смотрит в небо, нет, в камеру, и кричит. Я думаю, что она кричит. Ее рот, как мне кажется, открывается широко снова и снова, по несколько секунд. Крик – это вполне хорошая догадка.

– Видишь? – говорит Джонатан. – Она в порядке! Она всегда в порядке! Мы друзья. Я ей наконец-то нравлюсь.

Я снова отключаюсь.

59.

Когда я просыпаюсь, Джонатан уже не разговаривает. Он перестал обращать на меня внимание. Он вообще перестал что-либо делать. Он сидит в кресле перед телевизором в гостиной, где Трэвис обычно играет в видеоигры и иногда вырубается, когда ему не хочется ехать домой. Мне кажется, в одни выходные он был расстроен из-за девушки или вроде того, поэтому примерно шестьдесят часов не покидал кресло, если не считать походов в туалет и к холодильнику.

Джонатан не играет в игры и ничего не смотрит. Он выглядит уставшим. Снаружи еще темно, но я начинаю слышать щебетание птиц. Я понимаю, что Марджани прийдет еще только через несколько часов. Джонатан не спал всю ночь. Я не спал всю ночь. Насколько ему известно, на кухне лежит убитый им мужчина, и, что становится все очевиднее, он никогда ничего подобного не делал, и ему тяжело это осознать. Он просто таращится в пустоту. Раз в несколько секунд он моргает, иногда обхватывает голову руками, иногда упирается подбородком в плечо, может, ненадолго засыпает, прежде чем очнуться, что-то бормоча себе под нос.

Я смотрю, как он пытается все это просчитать.

Это все просто вышло из-под контроля. Ты схватил Ай-Чин, и это было плохо, очень плохо. Но ты ее не убивал. Ты запер ее у себя дома и наблюдал за ней через камеру, но, если я могу собрать в кучу хоть часть рассказанного тобой, ты ее не бил, не насиловал и вообще практически ничего с ней не делал. Ты просто… держал ее. Она хотела, чтобы ее подвезли, села в твою машину, ты не отвез ее, куда ей было нужно, а прежде, чем сам это понял, ты оказался в ситуации, где весь юг ищет ее, по всем новостям интересуются ее местонахождением, по городу проходят бдения, куда приходят самые разные люди, чтобы найти ее, помочь ей. Все из-за тебя». Ты вышел, чтобы вобрать в себя это, а как иначе? Это происходило в результате череды твоих решений. Ты создал целый мир! Ты был невидим, а теперь это не так. Теперь ты имел значение. Это давало тебе ощущение причастности. Важности. Ты почувствовал себя замеченным.

Я располагаю левую руку так, чтобы что-то сказать. Я все еще могу что-то сказать. Мне больно, но я могу что-то сказать.

– Джонатан.

Он медленно поднимает голову и поворачивается ко мне.

– Еще. Не. Поздно.

Он устало, грустно мне улыбается:

– Глянь, ты можешь разговаривать. Молодец. Нам нужно было говорить все это время. Но ты меня не обманешь. Я… – он опускает голову на грудь, – Я тебя раскусил.

Он закрывает глаза и поддается сну. Я понимаю его.

Он сидит пять минут, десять, не двигаясь.

А потом я замечаю.

Его телефон.

Он лежит на подлокотнике кресла, в том же месте, где Трэвис оставляет свой, вырубаясь. Я все еще вижу силует Ай-Чин на записи с камеры, светящейся на экране телефона. Я даже вижу, что она тоже спит.

Я поворачиваю голову влево. Мое запястье еще что-то чувствует; оно безостановочно пульсировало с тех пор, как я написал сообщение Джонатану. Я могу немного им двигать. Что важнее: я могу выбрасывать его вперед достаточно, чтобы заставить кресло ехать. Я не могу им управлять: для этого мне нужны пальцы.

Но я могу толкнуть вперед.

А потом что? Я не могу взять телефон. Я не могу набрать номер.

Но что еще? Просто сидеть и захлебываться своей же кровью? Именно это случится, если я что-нибудь не сделаю. Забытье уже не за горами.

Но.

Я не готов к этому.

Я не готов к тому, чтобы последним увиденным в моей жизни был этот подонок, спящий в кресле Трэвиса, пока похищенная им девушка голодает прямо перед ним на экране.

Не так это закончится.

Я не знаю, как это сработает.

Но время пришло. У меня еще осталось немного сил. Ты можешь переломать мне кости, можешь раздавить мои легкие, ты можешь расквасить мне череп, ты даже можешь пить пиво Трэвиса из моего чертового холодильника.

Но ты не можешь заставить меня сидеть и выносить это. Больше нет.

План? Нет никакого плана. Есть ли план? Просто ехать вперед. Просто поехать вперед, и будь что будет.

Никто этого не предвидит. Я давлю запястьем на рычаг. Есть вероятность, что, если я двину его вперед под плохим углом в ограниченном пространстве, я просто буду очень быстро кружиться на месте, пока не перевернусь. Может, кресло просто приземлится поверх меня и прикончит. Это был бы не худший способ умереть.

Здесь мало вариантов. Нет точности. Нет контроля. Нет плана. Просто вперед. Поддай газу.

ПОДДАЙ ГАЗУ.

Это.

Это для всех, кто родился с этой ужасной болезнью десятилетия назад. Мы везде, мы сильные и мы не просто объекты, вызывающие у вас жалость. Все вы, кто разговаривал со мной как с отсталым, как будто мой мозг недоразвит просто потому, что я в кресле и потому, что не могу вытереть сыр, размазавшийся у рта, знайте, что я вас прощаю. Вы просто не знали.

Это. Это для моей мамы. Ты сделала все, что могла, и даже больше. Ты отложила свою жизнь в сторону ради меня, и ты дала мне все, что мне нужно было для выживания, чтобы я мог быть самостоятельным и иметь свою жизнь. Благодаря тебе я вообще есть. Я тебя люблю.

Это. Это для Ким. В другой жизни, в другое время, в другом теле.

Это. Это для Трэвиса. Большого, глупого, чудесного Трэвиса. У меня никогда бы не хватило на все это смелости, если бы не ты. Ты сделал то, чего мне хотелось от всех, но что я никак не мог заставить их сделать: ты относился ко мне, как к любому другому пацану, не лучше, не хуже. У тебя великое будущее, Трэвис, потому что у тебя есть единственная черта характера, которая имеет значение: ты добр. Будь бесстрашным, и сумасшедшим, и диким, и свободным.

Это. Это для Марджани. Ты всегда понимала меня лучше других, а я понимал тебя. Ты резвая, смышленая и умнее всех идиотов, принимающих тебя как должное. У тебя есть сила, которой они лишены. Я не знаю, есть ли в мире справедливость. Я не знаю, что случится дальше. Но если за все это есть награда, то тебя она точно ждет. Ты должна быть президентом. Ты должна быть королевой. Ты должна быть Богом.

Это. Это для Ай-Чин. Я мог мало сделать в этом мире. Но, может, я могу сделать это для тебя.

Я глубоко вдыхаю. Я смотрю на Джонатана. Все еще спит. Может, я доеду прямиком до его кресла. Может, я вылечу в дверь и свалюсь с крыльца. Может, все это не имет никакого значения. Но нужно что-то сделать. Нужно что-то сделать.

Я готов.

А потом я вижу это. Планшет на моем кресле высвечивает лицо Трэвиса. И сообщение.

Мы тут. Я тебя вижу. Мы с тобой. Поехали.

Я улыбаюсь.

Я не один. Никогда не был.

Собрав последние капли сил, я нажимаю запястьем на рычаг.

60.

Я врезаюсь прямо в кухонный стол. Я проехал фута три.

Мой драматический побег.

Но это запускает целый ряд событий. Я смутно осознаю большинство из них. Но вот, что я могу воссоздать.

Столкновение опрокидывает вазу с тюльпанами, которую Марджани поставила как грустное маленькое украшение посреди стола и чашку кофе, который Джонатан сделал, но забыл выпить.

Жидкость разливается повсюду. Кофе начинает стекать со стола, большая часть попадает на Терри, который, оказывается, не умер. Он стонет.

Звук кресла, врезавшегося в стол, будит Джонатана, который видит стонущего Терри и вскакивает с кресла, вопя: «О нет, о нет, о нееееееет!» Он бежит на кухню и хватает бейсбольную биту.

Но прежде, чем он успевает что-либо с ней сделать, у двери раздается звон ключей.

Входит Марджани.

Господи, Марджани. Но ее не удивляет ни присутствие Джонатана, ни санитара, ни даже меня, теперь застрявшего между столом и холодильником с крутящимися колесами. И она уж точно не выглядит напуганной.

Она делает очень странную вещь: она улыбается. У нее подрагивает нижняя губа. Но все же она улыбается.

– Что ж, привет, – говорит она Джонатану, застывшему с битой в руках, отвисшей челюстью и потрясенным выражением на лице. – Меня зовут Марджани. Я работаю с Дэниелом. – она изучает комнату.

– Вижу, вы нашли бекон, – говорит она.

Джонатан онемело смотрит на меня. Я пытаюсь пожать плечами. Не знаю, получилось ли.

Она смотрит на меня и, впервые с тех пор, как вошла в комнату, на мгновение утрачивает самообладание, потрясенно отступая. Должно быть, я выгляжу ужасно. Но она берет себя в руки и смотрит мне в глаза.

Привет, Марджани.

Я здесь, Дэниел. Все почти закончилось.

Марджани, я был прав. Это он. Он здесь. Тебе нужно быть осторожной. Он очень опасен.

Мы знаем, кто он. Мы здесь, чтобы помочь тебе. Ты был таким смелым.

Мне страшно.

Мне тоже страшно. Но ты сильный. Поэтому мы тоже будем сильными.

Она подмигивает мне. Она подмигивает мне. Потом она поворачивается к Джонатану.

– Итак, – говорит она невозмутимо, – Кофе есть?

Джонатан растерянно стоит, но потом делает короткий шаг в ее сторону.

– Дамочка, вам надо…

Потом мигает вспышка, а затем взрыв, и комната наполняется дымом, искрами и множеством, множеством гремящих голосов. «ВСЕ НА ПОЛ ВСЕ НА ПОЛ ВСЕ НА ПОЛ НА ПОЛ НА ПОЛ.» Я слышу что-то жутко громкое, а потом что-то врезается в стол, кружа меня на месте, где я застрял у холодильника, глядя в потолок.

Дым немного обжигает и дышать становится все сложнее. Я закрываю глаза, все еще уверенный, что отключаюсь, все еще уверенный, что это последние мгновения, и все равно смирившись с этим, со всем этим.

Я открываю глаза, когда силует ударяется о мое кресло и сползает вниз, а потом встает и пытается пробежать через комнату.

Снова слышится грохот. Фигура останавливается. Я снова закрываю глаза.

Стало тише. Спокойно. Все будет хорошо.

Я открываю глаза. Вентилятор под потолком медленно вращается надо мной. Тени раннего утра появляются и исчезают. Если последним, что я увижу, будет эта кухня, что ж, это моя кухня. Это мой дом. Я сделал его своим. Люди порой прощаются с жизнью в обстановке похуже. Мне всегда нравилась эта кухня.

Но все не растворяется в темноте или свете. Дым рассеивается. Шум стихает. Мое зрение обостряется. Я вижу полицейского в углу комнаты. Он входит в кухню и наклоняется к Терри. Мой взгляд фокусируется на бейдже: АНДЕРСОН. Снова вернулся в этот дом. Его лицо посерело, и он вытирает нос тыльной стороной руки. Он смотрит на меня, моргает, отводит глаза.

Я снова перекатываюсь и смотрю на вентилятор.

А затем появляются Марджани с Трэвисом.

Марджани вытирает мое лицо. Трэвис рыдает. Они здесь, мы все вместе, мы не одни, и это лучшее чувство в мире, скажу я вам, ничто в моей жизни ни до, ни после этого не будет лучше, чем здесь и сейчас.

Она сидит в углу, немного побаиваясь смотреть на меня, немного опасаясь войти, но не слишком. Я понимаю. Я бы тоже себя сейчас боялся.

Но она сильная. Охранник обхватывает ее рукой, но она мягко ее смахивает. Медсестра рядом с ней, молодая, такая молодая, предлагает ей стакан воды и стул.

Медсестра очень милая, но она все равно меня нервирует. Всю неделю, что я пробыл здесь, когда она заканчивает свой обход, она не возвращается в сестринскую, чтобы посплетничать с коллегами или пожаловаться на докторов. Она возвращается сюда и сидит рядом, держа меня за руку. Она работает в ночную смену, когда все мои посетители уже уходят, и она проводит на этом стуле каждое свободное мгновение, вытирая мне лоб, возясь с моими мониторами, молясь.

Черт, эта медсестра слишком много времени провела в моей комнате. Большинство медиков, медсестер, докторов, парамедиков обладают определенной выученной отстраненностью, необходимой для работы, черствостью, вырабатывающейся за годы наблюдения за смертью и бесконечным количеством людей, оплакивающих усопших, словно они потеряли единственного значимого для них человека во всем мире. Смерть случается постоянно, тысячи раз в секунду, и в ней нет ничего особенного. Если вы близки к умершему человеку, это огромное горе. Но если нет… то нет. За последние пять минут умерло больше людей, чем вы знали за всю свою жизнь. Вам от этого грустно?

Нет, скорбь – это роскошь для эмоционально привязанных, а когда этого нет, смерть является просто еще одним пунктом в веренице вещей, с которыми вы ничего не можете поделать. Опытные медики это знают. Им за вас грустно, они вам сочувствуют, и будут рядом, направляя вас через процесс скорби. Но потом они снова сделают то же самое завтра с кем-то другим, и еще раз через день, и еще через день, снова и снова, пока не состарятся слишком сильно, чтобы кому-либо помогать. (А потом умрут они.)

Но теперь эта медсестра занимается всем этим процессом, и я осознаю, что есть определенные преимущества иметь рядом медика, вовлеченного эмоционально. Она прогоняет ждущего у двери охранника, и шепчет мне на ухо: «Я буду рядом», а потом то же самое – женщине рядом. А затем медсестра садится возле нее и поглаживает ее по спине.

Ай-Чин смотрит на меня. Она старше, чем я думал. Ну, не совсем старше. Сильнее. В моем воображении я видел ее младенцем в лесу, схваченным большим злым волком. Но это не так, и то, что я так думал, больше говорит о моих предрассудках, чем о ней. Я вижу, как она оглядывает комнату, подмечая все, просчитывая, запоминая территорию. Ее глаза горят умом. Она не напуганная маленькая овечка.

А затем, так же быстро, как я все это замечаю, она давится слезой и отводит от меня взгляд.

Я понимаю. Я представляю собой то еще зрелище. Первые три ночи были критическими, насколько мне сказали. Трэвис сказал, что я почти умер четыре раза, прежде чем самолет моей мамы успел приземлиться, но я ничего этого не помню. Мне не снилась Ким, или как я летаю, или как я пробиваюсь к свету. Я просто был в отключке. Мне интересно, так ли все на самом деле. Просто отключка. Могу поспорить, так и есть. Это не так плохо, если это правда. Я могу справиться с тем, чтобы просто оключиться.

Я все еще в критическом состоянии, и я пролежал в этой кровати неделю, и я подозреваю, что похож на скомканный лист желтой бумаги. Но я все еще здесь.

Я хочу, чтобы Ай-Чин знала, что я все еще здесь. Используя все силы, которые мне удается собрать, я пытаюсь подвигать левой рукой. Это не работает. Я ворчу, тяну, стону, но мои указательный и средний пальцы едва движутся. Но Ай-Чин слышит пыхтение и поворачивается в мою сторону. Она смотрит на меня. Я смотрю на нее.

Привет.

Привет.

Я знаю, как выгляжу. Но ты должна знать, что я здесь.

Она должна знать, что все не так плохо, как кажется. Она должна знать, что я сильнее, а не слабее, благодаря ей. На поверхности она видит пустоту на месте души; она видит жертву на месте власти; она видит слабость на месте силы; она видит смерть там, где столько жизни. Смотри, что я могу!

Я столько всего могу.

Я знаю, что Ай-Чин Ляо жива благодаря мне. Трэвис рассказал, что она была заперта в сарае за домом Джонатана в Уоткинсвилле всю неделю, с тех пор как села в его машину, потому что не была уверена, куда направляется, и было немного темно, ей показалось, что мужчина в машине немного похож на ее соседа по общежитию, у него было доброе лицо, а Америка казалась ей страной, полной хороших людей, помогающих тебе при необходимости. Когда полиция нашла ее, она была напуганной, голодной, но в целом невредимой. Что бы он ни собирался с ней сделать, он не успел. Его первый опыт с ультранасилием, похоже, случился со мной и Терри. Джонатан оказался довольно плохим преступником, если его жертва не прикована к инвалидному креслу. Терри не просто не умер, он отделался только сломанной челюстью и сотрясением мозга. Трэвис сказал, что Терри даже умудрился пару раз ударить Джонатана, пока тот лежал на полу моего коридора, и хоть я думаю, что Трэвис вешает мне лапшу на уши, эта версия истории нравится мне достаточно, чтобы в нее поверить. Терри молодец.

Ай-Чин берет меня за руку. Кладет в нее письмо. Оно на китайском.

– Я… письмо, – говорит она. – Тебе.

Я прочту его. Я знаю, как его перевести.

Я столько всего могу.

Благодаря мне Джонатан находится в Исправительном центре Атенс, ему предъявили обвинение в похищении, нападении при отягчающих обстоятельствах, попытке убийства и еще разных вещах, которые на него повесили, потому что, честно, пошел он. Когда Трэвис получил мое сообщение, что я пытаюсь сбежать из дома, он позвонил в 911 и сказал им, что я инвалид, на которого напали в собственном доме. Затем он позвонил Марджани, которая позвонила Андерсону, а затем они все одновременно прибыли к дому, вместе с группой других полицейских. Марджани каким-то образом уболтала их, чтобы она отвлекла Джонатана («Кофе есть?»), пока они выламывали заднюю дверь. Джонатан пытался убежать, но они выстрелили ему в ногу и одели на него наручники.

Надеюсь, от выстрела ему было больно. Надеюсь, больно до сих пор.

Теперь Джонатан отправится в тюрьму надолго. Я не чувствую к нему привязанности, никакой особой связи, которую он так отчаянно хотел. Он просто грустный, больной человек, которого нужно держать подальше от всех нас. Я хотел разделить его одиночество, потому что тоже его чувствовал. Но его отстраненность не такая, как у меня. Он видит мир как отвергающее его место. Я вижу мир как место, которое может принять всех. Он отвергнут не из-за отстраненности, а из-за глупого страха и садизма. Если бы мы не наткнулись друг на друга, Ай-Чин могла бы умереть. Может, он сделал бы это снова. Или, может, он бы ее отпустил и надеялся бы, что она слишком напугана и растеряна, чтобы его опознать. Я не думаю, что Джонатан и сам знал, что произойдет. Это не имеет значения. Все уже закончилось. Если повезет, Джонатан, никто из нас больше никогда тебя не увидит. Ты оказался вообще никем.

Не это сейчас важно, Ай-Чин, когда ты пришла. Важно, что мне повезло.

У меня есть власть. У меня есть сила. У меня есть придающее уверенности знание, что, хоть мне и нужно использовать это кресло, хоть я не мог потянуться и схватить мир за воротник, я изменил этот мир. Я нашел свое место. Мир стал другим, потому что я в нем. Этого нам всем нужно хотеть.

Этого нам всем нужно хотеть.

Я знаю.

Я уверен, что принял участие в этой жизни. Я был активным участником. Я не просто сидел за компьютером, позволяя всему пройти мимо.

У меня есть люди, которые меня любят. У меня есть люди, которые будут рядом до самого конца. У меня есть теплое знание, что, когда меня не станет, когда бы это ни случилось, мои близкие будут говорить обо мне, помнить меня и хранить меня у себя в душе до конца их жизней. Я помогал людям и у меня есть люди, помогавшие мне. Позволить кому-то помочь тебе – это самое приятное, что ты можешь для него сделать.

Ты понимаешь?

Да. Было столько боли. Ты столько всего пережил.

Я не пережил. Я прожил!

Я прожил!

Ай-Чин поглаживает мою левую щеку. Она чудесная. Она сильная. Мир намного лучше, потому что она в нем. Я это вижу. И я знаю, что она тоже.

– Спасибо тебе, – говорит она.

Я глубоко вдыхаю.

– По. Жа. Луй. Ста. Пожалуйста.

Она улыбается. Затем она встает, берет медсестру за руку и выходит из комнаты.

Я принес свет в этот мир, и мне был дан свет этого мира. И что это за свет! Я могу сказать, что я пожил. Можете ли вы сказать, что пожили? Вы должны быть способны сказать, что пожили. Я любил и меня любили.

Этого нам всем нужно хотеть. Это все, что вам сейчас нужно делать. Жизнь прямо перед вами.

Поэтому просто хватайте ее. Я планирую сделать именно это.

Благодрности

Как и большинство людей, я никогда не слышал о спинальной мышечной атрофии, пока это не коснулось моей собственной жизни. Моему сыну Уильяму было два года, когда его близкому другу, Миллеру, поставили диагноз «нервно-мышечное расстройство». Сейчас им обоим по девять лет, они по-прежнему лучшие друзья, а значит их шуточные потасовки с каждым годом становятся все серьезнее. Все это сбилзило меня с родителями Миллера: Линдси Дэвид (чья помощь была неоценимой и без которой ничего из этого не случилось бы) и Исоном Дэвидом, познакомившими меня с миром СМА и людьми, которые живут и процветают, несмотря на эту болезнь. Их теплота и позитивный настрой разожгли во мне первоначальное намерение написать эту книгу, а их советы освещали мой путь на протяжении всего процесса ее создания.

Я посвящаю эту книгу их силе духа. Спасибо.

Я также должен поблагодарить всех людей, которые позволили мне выслушать их рассказ об их опыте работы с СМА и другими подобными болезнями. Я никогда не узнаю столько, сколько знаете вы, но теперь я знаю гораздо больше благодаря вам.

Несмотря на то, что я не написал для него ни одной книги в течение почти десяти лет, мой агент Дэвид Гернет все еще согласился встретиться со мной за ужином однажды вечером два года назад, тогда-то я и удивил его первым завершенным наброском книги. Он понятия не имел, что я что-то пишу! Его энтузиазм по отношению к этому проекту, его вера в меня, упорство и желание, чтобы люди увидели эту книгу – основная причина, по которой вы сейчас держите ее в руках. Я не знаю, принято ли дружить со своими агентами, но я рад, что Дэвид – мой друг.

И я не могу представить себе лучшего пастыря для этой книги, чем Ной Икер, мой редактор в издательстве «Харпер». Он забавный, проницательный и наделен лучшим качеством, какое только может быть у редактора: он всегда прав во всем, но относится к этому абсолютно спокойно. Он также один из лучших людей, что я встретил во время пандемии: как только у нас появится возможность, мы выпьем вместе столько бурбона, сколько в нас только влезет.

Я также не могу не поблагодарить всю команду издательства «Харпер»: Элину Коэн, Кейт Д’Эсмонд, Мэри Гол, Эрин Кибби, Дэвида Корала, Лейни Мэйс, Джоанну О’Нил, Вирджинию Стэнли и остальных членов этой банды.

Я написал всю эту книгу до того, как показал ее кому-либо, и понятия не имел, есть ли в ней какой-то смысл, хорошая она или нет. Мне повезло, что у меня есть умные друзья, с которыми можно посоветоваться, и, осознают они это или нет, но они приложили руку к каждой странице этой книги. Так что, спасибо Эй Джей Долерио, Эйлин Галлахер, Тиму Грисону и Эдит Циммерман за их отзывы и советы.

Я также должен поблагодарить моих редакторов и коллег, связанных со всеми публикациями, в которых я время от времени участвую и которые, возможно, иногда порчу, за их готовность предоставить мне возможность делать это и терпение, с которым они относились ко мне, когда я писал эту книгу: Мэтт Мейерс, Грегг Клейман, Мэтью Лич, Дженифер Лангош и Майк Петриелло из MLB.com; Дэвид Уоллес-Уэллс, Бенджамин Харт, Рэй Рахман и Энн Кларк из журнала New York; Джон Глюк и Брендан Воган из «Медиума»; Мередит Беннетт-Смит из NBC News, а также Бен Уильямс и Сэм Шуб из GQ.

Особую благодарность также следует выразить Джами Аттенберг, Крису Бержерону, Эми Блэр, Майку Бруно, Джоан Цетера, Майку Цетера, Джиму Куку, Томми Крэггсу, Джо Делессио, Денни Дули, Джейсону Фраю, Джулии Фьюрей, Деррику Гулду, Дэвиду Хирши, Дженни Джексон, Ким Кенили, Энди Кунс, Киту Лоу, Джилл Литч, Марку Лисанти, Берни Миклашу, Адаму Моссу, Мэтту Питцеру, Кери Поттсу, Линдси Робертсон, Сью Розенсток, Джо Шиэн, Тревору Стивенсону, Сьюзан Стебнер, Марку Тавани и Кевину Вигерту.

И спасибо моей команде здесь, в Джорджии. Я никого не знал в Атенс, пока не переехал сюда в 2013 году, но теперь, благодаря стольким людям, которых я встретил на своем пути, это мой дом. Благодарю Мэтта Эдера, Эйприл Аллен, Дэвида Аллена, Джоша Брукса, Лили Брукс, Хейли Кэмпбелл, Бертис Даунс, Скотта Дюваля, Элизабет Эрл, Майкла Эрл, Сета Эмерсона, Келли Гирц, Хейли Грабер, Уилла Харауэй, Брайана Харрис, Кэрри Келли, Тима Келли, Керри Лоудис, Вики Михаэлис, Джона Паркера, Майкла Риппса, Джей Э. Скитса и Тони Уоллера.

Одной из лучших сторон жизни в Джорджии было присутствие здесь моих родителей, Брайана и Салли: они переехали из Иллинойса, чтобы быть ближе к внукам, но то, что они были здесь, стало спасением для меня лично (даже до пандемии). Спасибо вам за все, что вы сделали для меня: я так счастлив, что могу провести это время с вами.

Кроме того, спасибо Уинн Стивенсон за то, что она стала такой тещей, жить с которой во время пандемии было одним удовольствием (а еще она отличный корректор).

И, боже, боже, как же я люблю этих двух мальчиков, которые живут со мной. Уильям и Винн, вы – мой мир. И просто глядя на вас, я чувствую, что все будет хорошо.

И, наконец, Алексе: Ты была первым человеком, прочитавшим эту книгу, потому что ты – та, с кем я хочу делить все в этой жизни. Ты разбираешься в книгах больше, чем я, но вообще-то ты знаешь обо всем на свете больше, чем я. (Она даже разрешила самую большую сюжетную дыру в этой книге!) Ты блестящая и талантливая, и тебе, вероятно, просто следовало бы управлять всей планетой, чтобы все были счастливы.

Быть с тобой – величайшая привилегия и счастье. Я люблю тебя, и спасибо.

Примечания

1

Строка из песни Джона Прайна How Lucky. В переводе с англ.: насколько может человеку повезти? – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Хода Котб – одна из ведущих американской программы «Сегодня».

3

В ориг. WIZ/Weather Information Zone – Погодная информационная зона.

4

Wilco – американская группа, играющая альтернативный рок. Она была образована в Чикаго в 1994 году участниками Uncle Tupelo, оставшимися после ухода вокалиста Джея Фаррара.

5

Синапс – место контакта между двумя нейронами или между нейроном и получающей сигнал эффекторной клеткой.

6

Главный герой фильма «Дни грома» – молодой и перспективный гонщик Коул Трикл

7

Прочь – американский детективно-сатирический фильм ужасов.

8

ESPN – американский международный базовый кабельный спортивный канал.

9

Муковисцидоз – наследственное заболевание, при котором нарушается выделительная функция желез с поражением жизненно важных органов.

10

The Letter People – детская программа обучения грамоте.

11

Корпус мира – гуманитарная организация, отправляющая добровольцев в бедствующие страны для оказания помощи.

12

Ошибка Google Переводчика из-за схожего звучания «Ай-Чин» и «Эгейский» в китайском языке.

Content

Уилл Литч
Какая удача

Вторник

Среда

Четверг

Пятница

Суббота

Воскресенье

Понедельник

Благодрности

Примечания