Ане Риэль

Смола

Ane Riel

Harpiks

Copyright © Ane Riel, Copenhagen 2015

Published by agreement with Copenhagen Literary Agency ApS, Copenhagen. Th e Russian language publication of the book was negotiated through Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency.

© Скачкова А.А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Лив[1]

В нашей белой комнате было совсем темно, когда папа убивал бабушку. Я была там. И Карл – тоже, только его никто не заметил. Это случилось рождественским утром. Шел снег. Правда, по-настоящему новогодний белый снег в том году так и не выпал.

Тогда все было иначе. Это произошло еще до того, как папиных вещей стало так много, что невозможно было зайти в гостиную. И мама еще не растолстела настолько, что уже не могла выйти из спальни. Но уже после того, как родители сообщили о моей смерти, чтобы мне не нужно было ходить в школу.

А может, это случилось раньше… Я плохо помню последовательность событий, время для меня слилось в единое целое. В детстве дни кажутся нам бесконечными. Теперь я знаю, почему так происходит. Одна женщина объяснила мне, что в детстве с нами все случается в первый раз. Когда мы маленькие, каждый наш день полон новых впечатлений.

Моя жизнь тогда тоже была полна новых впечатлений. И многое случилось со мной в первый раз. Например, я увидела, как умирает моя бабушка.

Наша рождественская елка висела на потолке. Это никого не удивляло – папа любил вешать вещи на потолок, чтобы использовать все пространство гостиной. Подарки он ставил на пол прямо под свисающим деревом, поэтому мы каждый год надеялись, что елочку он принесет маленькую.

В тот год в гостиной оставалось достаточно места для больших подарков, поэтому и елка нужна была небольшая. Я уже знала, что нам подарят: папа сделал в мастерской невероятно красивую детскую машину, на которой можно было ездить, а мама сшила для нее пару красных подушек.

Мои родители всегда делали подарки своими руками. Поэтому откуда мне было знать, что другим детям подарки покупают в магазине. Но мне было уже хорошо известно, что люди заводят детей, а дети получают подарки. Мы с Карлом были совсем не похожи на обычных детей. Мы просто радовались тому, что получали. Больше всего мы радовались папе и маме. Ладно, Карл иногда на них сердился, только не мог объяснить – почему.

Главной новостью того Рождества стала смерть бабушки. С нами такого раньше не случалось, да и с ней – тоже. Во всяком случае, когда она сидела с нами в гостиной в зеленом кресле и не моргая смотрела на елку, выглядела она очень удивленной. Наверное, ей понравилось мое плетеное сердечко из коричневой бумаги, и она рассматривала его. Это бабушка научила меня плести такие сердечки, еще до того, как она сказала папе все то, чего ей совершенно не следовало говорить.

В тот вечер мы решили, что, прежде чем бабушка отправится дальше, она побудет вместе с нами у елки и получит свой подарок. Ладно, это мы с папой так решили. Скорее даже только я. Мама согласилась только потому, что я начала ныть.

Я сидела на полу прямо перед бабушкой, и, помню, ее ноги стояли на подставке. Ее сиреневые нейлоновые чулки были настолько прозрачными, что через них просвечивали панталоны, а коричневые ботинки постоянно сладко пахли чем-то, что защищало их от дождя. Это были совсем новые ботинки, купленные в магазине на материке. Так бабушка сама мне сказала. На ней была вся та одежда, которую я нашла в ее сумке: серая юбка, красная блузка и платок с белыми чайками. Это я настояла на том, чтобы мы нарядили ее к Рождеству – нехорошо сидеть на праздничном ужине в домашней сорочке.

С того самого вечера в ее зеленом кресле никто больше не сидел. Мы просто не помещались в нем – теперь там лежало слишком много вещей.

Поскольку бабушка не могла сама развернуть свой подарок, мне разрешили ей помочь. Сначала я подумала, что папа и для нее сделал машину, потому что в газетную бумагу был завернут длинный деревянный ящик на колесах. Оказалось, что это гроб. Без руля и красных подушек. И без крышки. «Крышка не всегда нужна», – сказал папа. Единственное, что было внутри, – подушка, которой бабушку задушили утром.

Потом мы положили бабушку на подушку (на этот раз она была, как следует, под головой, а не на лице), и папа выкатил гроб на улицу. Пройдя мимо поленницы дров, он вывез его в поле за сараем. Карл и я поехали за ним в нашей новой машине, и, конечно же, он сидел внутри, а я толкала, иначе мы бы так и не сдвинулись с места. Потом и мама пришла. Она всегда ходила чуть медленнее.

Было очень темно, но мы уже привыкли передвигаться в темноте. В тот вечер небо было все затянуто тучами – я не увидела ни звездочки, и даже лес вокруг нашего дома и полей едва можно было разглядеть. С утра было ветрено, но под вечер ветер стих. Снег снова растаял. Рождеству, видимо, в этом году захотелось быть тихим и темным.

Мы развели костер для бабушки с помощью средства для розжига, газет и очень длинных спичек для камина, с которыми нам, кстати, нельзя было играть (хотя Карл все равно играл). Разумеется, мы сначала сняли с бабушки туфли – они же были совсем новые и защищали от дождя.

Пламя разгорелось очень быстро, и нам пришлось отойти в сторону.

Вскоре костер запылал с такой силой, что из темноты показались и кусты на опушке леса, и даже корыто с водой, стоявшее возле сарая. Я посмотрела по сторонам и увидела сзади свою собственную тень, которая танцевала на освещенной пламенем стене сарая, и маму с папой в свете огня. Они держались за руки.

Я снова посмотрела на бабушку. Она горела. У меня вдруг неприятно заныло в животе.

– Ей точно не больно? – спросила я.

– Нет, не переживай, – сказал папа. – Она ничего не чувствует. Она уже не здесь.

Я забралась в свою машину и еще раз посмотрела на лежавшую в гробу бабушку. Папин ответ показался мне странным. Но я всегда верила тому, что он говорил. Он все знал. Это ведь он рассказал мне, что в темноте не может быть больно. Например, рыбы на дне моря совсем не замечают, что цепляются за наш крючок, а кролики – что застревают у нас в ловушке. «Темнота забирает боль» – так он всегда говорил. «Мы забираем столько кроликов, сколько нам нужно». Именно поэтому такие хорошие люди, как мы, охотились только ночью.

Было еще одно доказательство того, что бабушке уже не было больно – она ведь не издала ни звука, пока горела. Обычно если у нее что-то болело или ей что-то не нравилось, она кричала. Я никогда не слышала, чтобы кто-то кричал так же громко, как она, когда ей на голову свалилась целая банка тунца. Иногда бабушка могла так разозлиться, что никому мало бы не показалось.

Когда мы пришли проведать тело следующим утром, оно еще тлело. Или, лучше сказать, не тело, а то, что от него осталось, а осталось уже не так много. Мне вроде бы было немного жаль, что бабушки теперь нет. Я была бы рада, будь она все еще жива. Она пекла такие вкусные блинчики.

Днем я решила проверить ее еще раз, но, кроме темной земли и засаленной травы, уже ничего не было видно. Папа сказал, что уже все убрал и закопал останки. Только не сказал, где именно.

Позже я много думала о том, действительно ли правильно поступил папа, задушив ее подушкой. Он утверждал, что правильно. Иначе все было бы еще хуже.

Когда папа ее душил, бабушка молчала. Она только как-то странно дергалась в кровати, пока совсем не умерла – так же, как те рыбки на дне лодки, которые вот-вот задохнутся без воды. Поэтому мы их ударяли палкой по голове, чтобы они не страдали. Ведь никто не должен страдать.

К счастью, тем рождественским утром в комнате бабушки было совершенно темно. И раз она умирала в темноте, ей точно не было больно. Во всяком случае, так я думала тогда. К тому же все произошло быстро, потому что папа давил на подушку со всей силы. Все, кто рубит деревья, делает мебель, таскает дрова и разные вещи, – очень сильные. Возможно, и у меня бы получилось, потому что папа всегда говорил, что я была очень сильной для своего возраста и вообще – слишком сильная для девочки.

По правде говоря, я никогда не задумывалась над тем, какая я. Наверное, я была такой, какой они меня видели. Но иногда я видела то, чего не видели они.

* * *

Мы жили на Ховедет[2] – таком маленьком острове, который был чуть выше другого острова, большого. На Ховедет жила только наша семья, и мы со всем справлялись сами.

Ховедет соединялся с главным островом с помощью узкого перешейка, который назывался Хальсен[3]. Сейчас я с трудом ориентируюсь во времени, но папа всегда говорил, что если идти от нашего дома через Хальсен быстрым шагом, то всего через полчаса можно дойти до ближайших домов, а еще через четверть часа – до Корстеда, самого большого города на острове. Мне всегда казалось, что Корстед – просто гигантский, но бабушка рассказывала, что он очень маленький по сравнению с тем городом на материке, где она жила. Мысль о большом скоплении людей очень меня пугала.

Мне было неуютно среди чужих людей. «Никогда не знаешь, чего от них ожидать, – говорил папа. – И ни в коем случае не верь их улыбке».

Было у жителей главного острова и кое-что хорошее – у них мы могли найти все необходимое. Можно даже сказать, что без них мы бы не справились.

Поскольку теперь папа не очень хотел уходить с Ховедет ночью, главным добытчиком в семье была я. Он уже многому меня научил, и я сама прекрасно знала, как и что нужно делать.

В самом начале мы ездили вместе на грузовике. Обычно – по ночам, когда все уже крепко спали. Мы всегда находили укромное место, чтобы спрятать автомобиль, а потом тихонько пробирались во дворы и находили вещи в машинах, сараях, гостиных и кухнях. Как-то раз мы забрались в спальню к женщине, которая была настолько пьяна, что нам даже удалось стянуть с нее одеяло. Потом я еще долго размышляла над тем, что же она подумала, проснувшись утром без одеяла. Папа сказал, что видел ее на следующий день в Корстеде, и выглядела она растерянной. Еще бы! Одеяло-то было из гусиного пуха. Может быть, она решила, что оно улетело само по себе?

Это одеяло досталось моей маме, а я взяла ее старое, на которое папа чуть раньше обменял свой чудесный пресс для набивки колбас. Старое одеяло было с утиным пухом. Через несколько месяцев мы все-таки забрали пресс для набивки колбас у парикмахера, потому что решили, что он ему не нужен. Парикмахер с женой спали на третьем этаже, а пресс стоял на кухне на первом этаже. Они никогда не запирали дверь со стороны кухни, поэтому пробраться внутрь было проще простого. Тогда мне казалось, что парикмахер тоже хотел, чтобы мы забрали у него свои вещи. Или его вещи. Как же отвратительно пахло от его жены! Этот мерзкий запах доносился даже из кухни. На месте этого парикмахера я была бы очень рада, если бы кто-то вот так пришел и забрал эту жену вместо пресса. «Это такие духи», – объяснил папа.

Мамина подушка с утиным пухом долго пахла этими мерзкими духами, а когда подушку отдали мне, то она пахла не духами или уткой, а мамой. А вот от новой подушки пахло алкоголем, хотя мама не пила ничего крепче кофе со сливками, а под конец она вообще пила только воду из насоса, но об этом я еще расскажу.

Мой папа мастерски чинил окна и двери. Этому он научился у своего папы. Я никогда не видела дедушку, но знаю, что его звали Силас. А теперь папа учил меня, и я тренировалась в нашей мастерской на окнах и дверях, раздобытых нами в походах. Этого добра было много на свалке в южной части острова, и мы привозили с нее все, что помещалось в грузовик. И зачем люди выбрасывают такие хорошие вещи! Их ведь можно чинить, открывать, закрывать, играть с ними, в конце концов!

Дома, в которых стояли новые двери, мы обходили стороной – их было тяжело открыть, если владельцы вдруг додумались запереться. Но таких на острове, к счастью, было немного. Если вдруг мы не могли попасть в дом, то всегда можно было забраться в пристройку или сарай – там тоже было чем поживиться. Как-то раз мы даже забрали свинью. У нас свиньи как раз не было, а у фермера их было полно. Он бы один их всех все равно не съел. Как же я удивилась, что свинья не испугалась и даже не пискнула, когда папа взял ее на руки. Наверное, это потому, что папа хорошо обращался со всеми животными.

И у него хорошо получалось их забивать так, что они ничего не замечали. «Это тоже хорошее обращение, просто немного другое», – говорил он.

Пришло время мне идти в ночной поход одной. Сначала было как-то не по себе, потому что в прошлый раз папа вел себя странно. Мы проезжали по маленькой деревушке и на обочине дороги нашли пару длинных ржавых железных балок. Свалив их в грузовик, мы поехали дальше, но на повороте одна из них ударилась о стенку багажника, и раздался сильный грохот. В нескольких домах зажегся свет. В последний момент папе удалось свернуть на обочину и спрятаться за кустами, поэтому никто нас не увидел. На следующий день мы перетащили железные балки на второй этаж и оставили их в коридоре. «Смотри не ушиби о них пальцы, когда ходишь босиком», – предупредил папа.

Был еще один раз, когда нас чуть не рассекретили, но уже по моей вине. Я споткнулась о колпак колеса в гараже сантехника. Услышав, что сантехник открыл дверь в гараж, я тут же спряталась в углу и задержала воздух. Если бы не его кошка, выпрыгнувшая ни с того ни с сего, он бы включил в гараже свет и увидел меня. Но вместо этого он закричал: «Проклятье! Так это ТЫ тут шумишь? А ну-ка иди сюда!»

Когда я вышла из гаража, папа посмотрел на меня бешеным взглядом. Он стоял за гаражом, все видел и слышал, и тоже не ожидал, что меня спасет кошка.

Позже я поняла, как хорошо уходить в ночные походы без него. Я была меньше и быстрее, чем он, и научилась двигаться тихо, словно мышка. По ночам я ходила пешком, иногда бегала – для того, чтобы самой ездить на машине, я была слишком маленькая, а на велосипеде я просто не хотела. И в темноте я видела лучше, чем папа. Он часто говорил: «Будь как сова». И я была совой, хоть и не умела летать и поворачивать голову на триста шестьдесят градусов. Я пыталась научиться, но поняла, что ни то, ни то у меня не выходит. Карл тоже пытался научиться, и у него получалось чуть лучше.

* * *

Первое, что вспоминается мне о жизни на Ховедет, – это запах свежей смолы. Странное щекотание в носу, липкие ладони и нежный голос папы, который рассказывал мне о текшем по стволу соке. Папа говорил, что этот сок – волшебный, потому что может защищать от врагов, залечивать раны и навсегда сохранять тела маленьких мертвых животных. Я помню, как увидела на дереве крохотного живого муравья: он полз вверх по коре, но, обнаружив путь в обход вязких золотистых капель, на мгновение исчез в трещине. Потом он выполз – уже чушь выше, чем был до этого, – и побежал наверх.

После этого я ходила и шептала кровоточащим деревьям, что их ранки вылечатся, потому что смола – их целитель и защитник. Деревья были моими друзьями.

А муравьи были нашими общими знакомыми. Эти маленькие бесстрашные существа всегда находили дорогу домой: вверх по дереву, вниз по дереву, по траве, через двор, кухню, вверх по шкафу, вниз по банке с медом, через гостиную. И, конечно, они не забывали прихватить по пути гостинцы – кусочек еды или полезную в хозяйстве мелочь. Удивительно, что иногда они переносили добычу на своих мертвых родственниках.

Я не знаю, называл ли кто-то деревья за нашим домом лесом. Сколько вообще нужно деревьев, чтобы назвать их лесом? Но для нас с Карлом это был лес. Огромный-преогромный лес. Нет, даже больше. Это был безграничный мир запахов, звуков и жизни, где-то вдали сменяющийся песнями жаворонка, зарослями вереска и песколюбки, а за ними – песок, перетекающий в воду, которая оборачивалась безграничным морем.

Я не сразу поняла, что дальше есть вереск и море. Сначала для меня существовали только деревья. Истекающие кровью деревья и умный муравьишка, который умел обходить липкое золото, в котором мог увязнуть.

Потом я познакомилась и с другими деревьями – елями, склоняющими свои пушистые ветви-веера к земле, словно они хотели услышать, что же она им шепчет. Ели всегда были такими грустными, и, хотя многие из них уже выросли большими-пребольшими, было ощущение, что они тоскливо тянулись к тому месту, откуда выросли. Совсем другими были сосны – густыми и сильными, с торчащими во все стороны иголками и выпирающими шишками, и мне часто казалось, что земля им совсем безразлична. Я уверена, что они тянулись к небу и с радостью взлетели бы, если бы знали, как вырваться с корнями из земли. Но все же я надеялась, что они захотели бы вернуться обратно. Они, несмотря ни на что, были частью Ховедет, так же, как и я.

Я больше любила ели, хоть и мечтала летать, так же как сосны.

Еще в лесу были гремучие вязы. Они прятали между елями и соснами свои стройные сероватые стволы, на которых сидели гирлянды зеленых листьев – маленьких пильчатых сердечек, поющих звонкие песни при легком дуновении ветра. Мне так нравился этот громкий звон, что я просто садилась под один из вязов и ждала, пока подует ветер. Я хорошо помню, как испугалась, когда листья при первом вздохе осени ни с того ни с сего упали и разлеглись вокруг меня на земле. И вот я сидела в озере из потерянных сердец. Потом я пыталась повесить их обратно на ветки – только на самые низкие, потому что и я была не особо высокая, – но благодаря моим усилиям на земле оказалось еще больше листьев. Я ничего не поняла, пока не позвала папу, и он мне не объяснил.

С тех пор лес стал для меня самым безопасным местом в мире. Я поняла, что все возвращается на свои места. Что цвета сменяют друг друга: от светло-зеленого до темно-зеленого, огненно-красного и золотисто-коричневого до черного-пречерного. Земляного. Что земле нужно чем-то питаться, потому что она дает новую жизнь свету. Что свет сменяется тьмой, а тьма – светом. И сердечки вырастают снова.

Сейчас мне кажется, что папа был счастлив именно там. Среди природы. Где он мог дышать полной грудью. Никогда мы не вдыхали так много воздуха и не впитывали столько дневного света, как там. Я уверена, что солнце наполняло папу изнутри, так же как и меня, когда мы вместе лежали в лесу на земле и смотрели на кроны деревьев и сидевших в них птиц. Я выучила голоса всех птиц еще до того, как мама разучила со мной алфавит.

Иногда я думаю о том, что именно этот воздух и сохранял жизнь в моем папе. И этот свет. Вдруг их можно хранить внутри, чтобы использовать потом, если будет нужно, так же, как можно хранить воспоминания. Или как хранят печенье в кладовой; зонты, колпаки на колесах и старые граммофоны – на кухне; ремни, рыболовные сети и жестяные банки с едой – в ванной; железные балки, баки для навоза и бензина, газеты и одеяла – в коридоре; автомобильные запчасти, пружинные матрасы, велосипеды, кукольный театр, скрипки, корм для цыплят – в гостиной; полотенца, аквариумы, швейные машинки, свечи, стопки книг и коробки с крекером – в спальне; чучело головы лося – рядом с домом; а кассетные ленты, одеяла, лотки из фольги, мешки с солью, ведра с краской, тазы, медвежат и детей – в старом контейнере?

Соглашусь, что звучит странно. Но именно так все и было. Как я поняла позже – мы были не совсем обычной семьей. Мама тоже это поняла. Сейчас я начинаю читать письма, которые она спрятала для меня в тонкой зеленой папке. С надписью: «Для Лив».

Это, кстати, мое имя. Меня зовут Лив.

Я не буду читать их все сразу – не хочу, чтобы они заканчивались, поэтому буду читать по одному. У меня еще полно времени.

Мой папа тоже был совсем не похож на других.

Его звали Йенс.

Йенс Хордер.

Дорогая Лив,

Я положу это письмо сверху. Пусть оно будет первым. Остальные можешь читать в любом порядке. Никаких строгих правил нет.

Мне никогда не хватало смелости рассказать тебе то, что я хотела, а после того, как я потеряла голос, то и возможности уже не было. Все же я умею писать, а ты – читать (об этом я позаботилась), и, может быть, однажды ты прочитаешь мои мысли в этих письмах. Возможно. Не знаю, стоит ли мне на это надеяться. Может, хотя бы на то, что ты сейчас уже достаточно взрослая, чтобы прочитать их.

Я уже написала пару длинных писем для тебя, но тут есть и совсем короткие, скорее это просто записки, внезапные мысли. Не знаю, сколько всего писем получится в конце. И что вообще будет в конце.

Я прячу эту папку от твоего отца. Так будет лучше. Если я положу ее между кроватью и матрасом и накрою покрывалом, то ее совсем не будет видно, но при этом она будет близко, и если мне вдруг придут какие-то мысли в голову, я смогу их быстро записать.

Мне теперь гораздо сложнее это делать. Я стала такой тяжелой и с трудом могу повернуться. Боль разливается по всему телу.

Прости, если содержание моих писем покажется тебе хаотичным. Может быть, ты все поймешь – ты ведь отлично научилась ориентироваться в хаосе. Может быть, ты поймешь и отца.

Ты должна знать, что я его люблю. И что, скорее всего, он однажды меня убьет. Я хочу попытаться понять его, Лив. Но захочешь ли ты?

Целую, мама.

P. S. Не знаю, назвать ли нашу жизнь приключением или кошмаром. Может – и тем, и тем? Надеюсь, что ты видишь в ней больше от приключения.

Йенс Хордер

Было время, когда Йенса Хордера называли самым красивым мужчиной на острове, но с годами становилось все сложнее понимать причину такого вывода. Отчасти потому, что он отпустил некрасивую и неухоженную бороду, отчасти потому, что его самого теперь с трудом можно было рассмотреть. Не столько за бородой, сколько за грудой всех этих вещей вокруг него. Разве можно было предположить, что для Йенса все обернется такой трагедией.

Йенса знал весь остров. Точнее сказать – все знали, кто такой Йенс Хордер. На него обращали внимание, когда он проезжал по Корстеду в своем старом грузовике. Разумеется, это касалось людей определенного возраста. Другими словами, почти все жители острова прекрасно знали, что в этом старом грузовике когда-то разъезжал его отец, чаще всего – с багажником, полным только что отремонтированной деревянной мебели или рождественских елок. С отцом ездил и Йенс – очаровательный паренек сидел среди всего этого богатства и радостно визжал, когда фургон трогался с места. Ничего не предвещало ни длинной бороды, ни трагедии.

* * *

Все начиналось так хорошо. Йенс был любимым ребенком, таким же любимым, как и его брат Могенс. Эти ребята счастливо и беззаботно жили на Ховедет с родителями. Братья были лучшими друзьями, а весь Ховедет был их игровой площадкой. Потом, когда отец научил их помогать с делами в мастерской, они стали не только играть, но и работать.

Силас, их отец, умел многое, но прежде всего был отменным столяром. Здесь ему не было равных. Величайшей ценностью для него было дерево – чудо природы, к которому он относился с огромным уважением уже с той самой секунды, как ростки его начинали пробиваться сквозь землю, независимо от того, что с ним будет дальше – станет ли оно дровами, мебелью или старенькой новогодней елкой. Или переживет самого Силаса. Избранные деревья становились искусно украшенными гробами, и таким образом снова уходили под землю, откуда когда-то выросли.

Оба сына унаследовали ремесленный талант отца, но это, пожалуй, было их единственным сходством.

Йенс был младшим сыном. «Самый маленький, самый мрачный и самый красивый», – постоянно говорила мама, когда мальчишки играли во дворе, а она наблюдала за ними из окна. А у Могенса была светлая голова – это ее успокаивало. Когда-нибудь сыновья продолжат дело отца. Вся надежда была на Могенса: Эльсе Хордер верила в предпринимательскую жилку старшего сына и была совершенно уверена, что он будет справляться с делами лучше Силаса.

Силас, без всяких сомнений, был искусным столяром, но совершенно ничего не смыслил в цифрах и бумагах. Деньги в семье водились, но вместо того, чтобы, как и полагалось, покупать что-то нужное для мастерской, Силас тратил их на ерунду. Он частенько заезжал в один комиссионный магазин на главном острове, где мог найти что-то бесполезное, но невероятно интересное и очень редкое. Частенько он возвращался домой с такими вещицами и был очень рад, что ему удалось их отыскать.

Жену это, конечно, не сильно радовало, но Силас не успокаивался. Он был убежден, что все эти вещи ему когда-нибудь пригодятся. «Просто надо подумать, как они могут пригодиться», – говорил он. В самых обычных вещах могли скрываться такие ценности. Не он ли сделал ту роскошную люстру из двенадцати старых подков? И Эльсе соглашалась. Он был таким красивым и совсем непохожим на других. Летом ему даже удалось продать пару таких люстр приезжим, так что появились деньги на новые подковы.

Талант Силаса к работе с деревом выходил за рамки столярного мастерства. Он знал, как ухаживать за деревьями еще до того, как они окажутся под рубанком. Он заботился о всех деревьях на Ховедет, как будто был их родным отцом. К счастью, сыновья унаследовали эту любовь к деревьям и знания о них: только Йенс любил лес всем сердцем, а Могенс – разумом. Когда рубили дерево, сердце Йенса разрывалось на части, а Могенс уже рассчитывал в уме его стоимость.

Конечно, Силас Хордер любил обоих сыновей. Но Йенса – чуть больше.

Мысль о том, чтобы расширить смешанный лес и посадить еловую рощу, была, пожалуй, самой осуществимой из тех, которые когда-либо приходили в голову Силасу. Или, по крайней мере, самой прибыльной. Теперь там были ели, которые к Рождеству могли купить жители острова и немногочисленные гости, проводившие праздник на своих виллах, и благодаря которым Хордеры могли себе позволить чуть больше вкусностей для праздничного стола. Но только в том случае, если Эльсе Хордер успевала положить вырученные деньги в кассу, пока Силас не потратил их на что-то бесполезное.

Всем елям хватало места, поскольку Ховедет был полностью в распоряжении Хордеров. Никому больше не хотелось жить на отшибе, даже тогда, когда деревья и кусты еще не разрослись так сильно, что заполонили все поля, где паслись животные. Зато на Ховедет с радостью приезжали все желающие починить что-либо или просто поболтать, хоть для этого и приходилось долго идти пешком или ехать по зарослям. На острове Силаса очень любили. Люди ценили его работу, а над его небольшими странностями просто потешались. Все, например, прекрасно знали, что он говорит со своими деревьями. Рождественские елки от Силаса стали так популярны в том числе потому, что покупатели просто обожали слушать, как он шепчет дереву «Пока!», прежде чем отдать его, а потом с печальным лицом стоит и потирает руки от холода, пока жена берет у покупателя деньги.

Силас точно был не таким, как все, но в его доброте никто не сомневался, а гробы, которые он делал, были настолько красивы, что быть похороненным в таком считалось за честь.

Никто, кроме Силаса Хордера и его младшего сына, не знал, что гробы проходили проверку, прежде чем использоваться по назначению. После того как гроб был готов, эти двое пробирались ночью в мастерскую. Пока Эльсе и Могенс спали, они ложились в готовый гроб: сначала – Силас, а на него – Йенс и, окутанные темнотой, вдыхали аромат свежеспиленного дерева.

В эти моменты Йенса охватывало чувство счастья и безопасности. Оно не покидало его даже спустя много лет, когда посиделки с отцом стали лишь детским воспоминанием. Темнота была его надежным другом. Ласковым объятием.

Они могли болтать о продавце велосипедов, или пекаре, или ком-то еще (не так важно, чем они занимались, прежде чем умереть и лечь в этот гроб). Силас знал почти всех с главного острова, а если кого-то не знал лично, то обязательно знал того, кто был с ним знаком. Он никогда не сплетничал. О мертвых он всегда говорил только хорошее. Например, что пекарь заботился о своих крысах, а почтальон так любил жену, что просто не мог не поделиться своей верностью с теми тремя женщинами с южной части острова.

Младшему сыну Силас рассказывал, что мэр Корстеда годами прятал вещи в своем саду, которые любой человек мог просто прийти и взять, но только тихонько, как мышка, и так, чтобы никто не заметил. И рассказывать об этом никому потом было нельзя, мэру в том числе. Это такая шуточная игра, в которую мэр играл с теми, кто знал про его секрет. И после его смерти жители острова продолжили играть в эту игру, но только тайно. Поэтому Йенсу ни в коем случае нельзя было рассказывать о ней Могенсу или кому-то еще. Особенно маме – ей такие игры не нравились.

Что было сказано в гробу – оставалось в гробу. Такой был уговор.

Но не все, что было положено в гроб, всегда оставалось там. В ночь, когда нужно было приготовить гроб для пекаря, Йенсу пришла в голову одна мысль. Прежде чем забраться к отцу, он начал рыться в ящике за токарным станком.

– Йенс, что ты делаешь? – послышалось со дна гроба.

– Я прихватил его скалку, – гордо прошептал Йенс, подойдя к отцу. – Думаешь, пекарь обрадуется, если мы положим ее к нему в гроб? Правда, ручка немного облезла.

С легким хлопком скалка ударилась о стенку гроба.

– Даже не знаю. Она ведь лежит у меня уже какое-то время и даже стала мне нравиться. Думаешь, почему я ее не выбрасываю? Да и зачем выбрасывать отличную вещь, которую еще можно использовать. К тому же она будет для нас небольшим воспоминанием о старике. Нет, пусть она останется у нас. Да и там, куда отправится пекарь, скалка ему не пригодится.

– Ты имеешь в виду, в гробу? – сказал Йенс.

– Там, куда он отправится после гроба.

– После? А куда он отправится после гроба?

– Ну… Это зависит от того, был ли он хорошим человеком.

– В смысле, хорошим пекарем?

– Нет, речь не про это. Важно, был ли он добр к людям, пока был жив.

– Как-то раз он запустил в меня форсункой.

– Не врешь?

– Честное слово! Это потому, что я стоял у пекарни и держался за дверную раму. Ту самую, которую сделал ты для него весной.

– А форсунку ты с собой прихватил?

– Да.

– Молодчина, сынок.

– Так и куда же он отправится? Если учесть то, что он бросается в людей предметами.

– Не могу сказать, это решает природа. Но когда его тело в гробу начнет разлагаться, душа покинет его и превратится во что-то другое. В то, что он заслужил.

– Что же это может быть? Бабочка? Травинка? Телега? Толстая свинья?

Йенс легко мог представить пекаря свиньей.

– Да кто ж его знает.

– А может он стать пекарем снова?

– Не думаю.

– Но он ведь останется на острове?

– Навряд ли.

Йенс много думал о словах, сказанных в гробу той ночью. Его успокаивала мысль о том, что после смерти все не заканчивается просто так. С другой стороны, ему не очень нравилось то, что нельзя узнать, во что же он превратится после смерти. Он бы хотел просто остаться Йенсом и жить дальше.

Например, он совершенно не хотел бы оказаться комаром. Тогда уж лучше стать муравьем – он хотя бы не кусает людей; или деревом, из которого потом можно было бы сделать красивый гроб. А в этом гробу потом можно лежать и болтать.

Он много думал о смерти, но об одном он предпочел был никогда не думать – о том, что умрет не только он. Когда-то умрут мама и Могенс. И папа. И не важно, в кого они превратятся после смерти, они уже не будут Могенсом, мамой и папой. От этой мысли у него несколько дней крутило живот. Он стал размышлять над тем, а не лучше ли умереть первым, чтобы не скучать по ним? Но тогда они будут скучать по нему и грустить. А если он станет деревом, или лошадью, или пугалом, то как они об этом узнают? Ничего не может быть хуже, чем стать никому не известным пугалом, которое просто стоит и отпугивает птиц. А можно ли превратиться в скалку? А что, если она сломается?

Мысли крутились в его голове, и самый большой кошмар, который он себе вообразил, – это оказаться на свалке. Он как-то ездил на свалку с дедушкой на юг острова. Они отвезли туда кучу сломанных вещей, которые мама «больше не могла видеть». Когда они вернулись домой, Силас уже пришел из леса. Тогда в первый раз дети увидели его в таком бешенстве! Его лицо покраснело от ярости из-за того, что они увезли вещи без его разрешения. Мама потом целый день приводила его в чувства. Но через какое-то время они снова сидели вместе на лавочке, держась за руки, пока мальчики играли в мяч на площадке.

Вскоре дедушка умер. Могенс и Йенс сначала думали, что будут грустить, но потом поняли, что грустить было не из-за чего – он был старым человеком и просто перестал быть дедушкой, когда пришло время умереть. Они не очень хорошо его знали, потому что он жил в Сеннербю и редко приезжал в гости на Ховедет, а когда приезжал, мало чего рассказывал. Поэтому им не так уж сильно его не хватало. Тем не менее Йенс ничего не мог с собой поделать. Он все думал, кем дедушка надеялся стать после смерти. И стал ли.

Ночью, когда гроб для дедушки уже был готов, Йенс снова мог вдоволь поразмышлять. Он удобно устроился на мягком животе отца в его теплых объятиях. Время от времени его лоб покалывала борода Силаса, но, хоть она его и царапала, ему это нравилось. Они дышали в унисон.

– А кем станет дедушка, как думаешь?

– Он был хорошим человеком. Мне кажется, кем-то хорошим.

– Не комаром?

– Нет, точно не комаром.

– Деревом?

– Да, скорее деревом. Большой пушистой сосной.

– Тогда нам нужно будет следить за тем, чтобы нечаянно не срубить его.

По движению бороды Йенс понял, что отец улыбнулся.

– Дерево можно срубить, если ценишь жизнь, которую оно прожило. Что же до твоего деда, то он не всегда принимал правильные решения, но был хорошим и добрым человеком, который бы и мухи не обидел. Таким мы его и запомним.

Пару раз Йенс ездил в гости к деду в Сеннербю, но он и понятия не имел, что у того были кошки. Только небольшая собака, которая повсюду ходила с ним и умела притворяться мертвой по команде. И все было хорошо до того момента, пока она действительно не умерла. Ее называли самой послушной собакой на острове, тогда дед Йенса вовсе перестал разговаривать. А теперь и он умер.

– Он бы и собаку нарочно не обидел? – спросил Йенс.

– Какой же ты добрый мальчик, Йенс. Нет, дедушка не хотел никого обижать. А тебе теперь достанется его кепка. Можешь ее носить, хоть она и немного велика. Она будет напоминать тебе о дедушке, правда?

Йенс кивнул в темноте.

– А я тоже потом буду для кого-то папой? – вдруг спросил он.

– Думаю, да.

– Если у меня родится сын, то я назову его Карлом.

– Карлом? Почему именно это имя?

– Тот поэт, с которым я говорил на барахолке, сказал, что его зовут Карл и ему больше ста лет. Он надеется дожить до двухсот.

– Что, прямо так и сказал? – спросил Силас и закашлял.

– Да. Я посчитал морщины на его лице – он не врет. Их у него очень много.

– Что ж, я обязательно посчитаю, когда увижу его в следующий раз. Если будет время.

– А если родится дочь, назову ее Лив, как ту новорожденную малышку, которую мы видели вчера.

– Красивое имя, – улыбнулся Силас.

– Очень.

Они лежали, вдыхая манящий аромат леса, проникающий через щель в окне. С этим звуком проник запах сосны и болотной сырости, смешавшийся с ароматом древесины гроба.

Потом Силас Хордер зашевелился.

– Ну что, можно сказать, что гроб для дедушки готов. Пойдем-ка спать. Смотри не разбуди брата, когда зайдешь.

– Я еще ни разу его не разбудил.

– И то верно. Могенс всегда спит как убитый.

Той ночью Йенсу не спалось. Он думал. Может быть, убитые были не убиты, а просто спали, потому что слишком устали и ни на что другое у них не было сил?

«Похороны прошли превосходно», – сказала Эльсе Хордер, вернувшись из церкви Корстеда. Могенс и Йенс остались дома с отцом. Силасу нравились гробы, а вот похороны он терпеть не мог. Да и мальчиков вести туда ему не хотелось. Иногда они ходили в школу, но прежде всего надо было помогать ему в мастерской, а потом – в лесу и с животными. Дел было предостаточно. Кроме того, Силас не доверял тому, чему учат в школе. Иногда он вообще не понимал, о чем там бормочет Могенс. Что еще за квадратные корни?

Зато он гордился тем, как умело мальчики справлялись в столярной мастерской. Особенно Могенс.

А у Йенса была одна особенность, которую Силас не мог выразить словами, но так любил. Посвящение в работу с гробами произошло случайно. Силас просто решил дать парнишке возможность испытать радость от работы с деревом, которой он позже займется и будет владеть в совершенстве. Научить его замечать линии, пропорции, запахи. Рассказать, что дерево все еще живет и работает на благо почившего. Школьные учителя такое вряд ли рассказывают!

Он и не думал, что их занятия потом примут такой оборот, но эти тайные беседы в гробу, во время которых он мог прислушаться к мыслям младшего сына и ответить на его вопросы, придали его жизни тот смысл, которого она раньше была лишена.

Силаса не очень интересовало, что об этом подумают другие. Он даже не думал о том, что, вероятно, кому-то это покажется немного странным. Для него важным было только одно – чтобы их тайное место встреч просуществовало как можно дольше.

Йенс вел себя очень осторожно, чтобы вдруг не проболтаться старшему брату о том, что он узнавал в гробу. Но один вопрос все не давал ему покоя.

– Могенс, кем бы ты хотел стать?

– Когда вырасту? Изобретателем. Да, точно, изобретателем!

– Ну, а когда ты умрешь? Тогда кем?

Могенс уставился на него.

– Вообще-то я не собираюсь умирать. Я изобрету средство, которое сделает меня бессмертным, и заработаю на нем кучу денег, на которые буду жить. Только не говори никому. Тебя я тоже сделаю бессмертным.

Теперь у Йенса стало на один секрет больше.

* * *

Одним осенним вечером Йенс и Могенс лежали в комнате и слушали шум ветра, стучавшего по черепице и сносившего все на своем пути. Это был долгий и сильный северный ветер, быстро переросший в яростный шторм. Дверь сарая скрипела и дергалась на петлях, а от внезапного порыва ветра сарай с грохотом разразился ржанием, писком и мычанием. Вскоре после этого они услышали, как хлопнула дверь и отец крикнул на животных. Звуков становилось больше. Что-то упало с крыши. Флюгер? Что-то прокатилось по гравию и ударилось о другой предмет. Могенс предположил, что это была одна из бочек. Он пытался успокоить Йенса и говорил, что было бы гораздо хуже, будь то ветер с юга или запада. А если ветер с севера, как сейчас, то все самое худшее забирает лес. К тому же деревья стояли далеко и не могли при падении коснуться их дома, так что Йенсу нечего бояться.

Но Йенса это не успокоило. Наоборот – его разозлила мысль о бедняжках-деревьях, которые ценой своей жизни старались защитить их дом. Громкий дрожащий звук, за которым последовал глухой хлопок из глубины леса, заставил Йенса сжаться от страха. Он прижался к Могенсу, который заботливо обнял младшего брата обеими руками и все мечтал о том, что однажды изобретет эффективное устройство защиты от южного ветра и расширит мастерскую с западной стороны.

На следующее утро они ходили вокруг дома и пристроек и вместе с отцом изучали масштаб нанесенного ветром ущерба. Со зданиями ничего серьезного не произошло, только вещи были разбросаны по всему двору, и их долго пришлось собирать и раскладывать на свои места. Животные тоже уже давно успокоились, поэтому просто стояли в сарае и жевали свой обед.

Потом Силас и мальчики отправились в лес – посмотреть, что там оставил после себя ночной шторм. Сначала они прошли мимо полосы с рождественскими елями, которые, на удивление, отлично справились с ветром, потом зашли в смешанный лес, где, словно павшие солдаты, окутанные туманом, лежали одинокие сосны. Некоторые из них вырвали вместе с собой кусок земли, так что теперь он был похож на толстый земляной щит с корнями, возникший из трещин в почве. Йенс осторожно подошел к щиту и заглянул в открывшийся ему подземный мир: корни – толстые и тонкие, длинные и короткие – торчали из него, словно щупальца; одни были дерзко оборваны, другие тянули к нему свои тонкие, иссохшие концы. Самые прочные корни снизу из последних сил хватались за землю, а мох сверху был похож на водопад, который вдруг остановился на полпути и застыл в воздухе.

Йенса занимал не только привычный порядок леса с его тихой гармонией, но и этот неизведанный хаос, который поглощал мальчика доводящим до мурашек страхом.

Вдруг Йенс почувствовал, как ему на плечи опустились знакомые ласковые руки.

«Пусть лежит, – шепнул ему Силас. – Похоже, сюда приходит лиса и роет себе яму. Это дерево было уже очень старым. Кажется, она хотела тут умереть».

Йенс кивнул. Могенс измерил дерево.

Мальчики шли за папой по узкой лесной тропинке, спрятавшейся среди елей и сосен, дубов, берез и осин, и каждый раз, когда Силас нагибался, чтобы пройти под ветвями, Йенс тоже нагибался, хоть и был ниже ростом. Его они станут задевать еще только через пару лет. Когда они проходили мимо высоких елей и шли дальше на север, у Йенса захватывало дух. Мальчикам было строго-настрого запрещено ходить дальше высоких елей, когда они гуляли в лесу одни, и Йенс никогда не осмеливался нарушить запрет. Он испуганно, но завороженно смотрел на согнутые сосны, которые сменяли ели. Ему казалось, будто они протягивают к нему свои ветви, и он не мог понять, хотят они его обнять или задушить. Силас, разумеется, чувствовал беспокойство младшего сына. На мгновение он остановился и положил руку на длинную крючковатую ветку, которая так сильно хотела поздороваться, что перегородила им дорогу.

– Посмотри-ка, Йенс! Это дерево-тролль. Это доброе дерево, которое просто хочет сказать тебе: «Привет!»

Йенс радостно кивал, протягивая в ответ свою руку крючковатой ветке и вежливо здороваясь со стволом.

Тропинка начала извиваться, и вскоре между деревьями стало гораздо больше места. Белый туман, который лежал над лесом весь день, постепенно потянулся на юг. Тогда он совсем покинул деревья-тролли и передал эстафету дневному солнцу, которое освещало лес, открывая все буйство жизни: блестящих жуков, сражающихся на тропинках, насекомых, танцующих в воздухе между стволов, непрекращающееся шуршание землероек в траве. Будто пытаясь догнать туман, мимо пробежал кролик, а в дрожащей паутине серебряных нитей к своей добыче торопился паук, не чувствуя ни малейшей тяжести креста на своей спине.

Когда они прошли мимо елей и вышли на открытый участок, отделявший лес от моря, Йенс задержал дыхание. Луг. Таинственный, огромный луг, про который он знал только от отца, по рассказам старшего брата и из своих собственных снов.

– Посмотри, как чудесно цветет вереск, – сказал Силас. – А какой аромат!

Было слышно, как он делает вдох носом. Смотря на раскинувшийся перед ними сиреневый ковер, Йенс сделал то же самое. Пленительный аромат… Соленый и свежий запах моря, приправленный ароматом вереска и свежескошенной травы. Йенс подумал, что вот оно, самое спокойное место во вселенной. Здесь бы он лежал и болтал с отцом втайне ото всех.

– Смотри, а это… «укус дьявола».

Силас показал на круглые синие цветы, неустойчиво висевшие на тонких стебельках вереска и травы.

– «Укус дьявола»?

Йенс слышал только о «дьявольщине». Жена священника говорила, что эта самая дьявольщина царит дома у почтальона. И, судя по ее голосу, это было что-то не очень приятное. Йенс надеялся, что ее скоро доставят им домой с почтой и он наконец-то увидит, что это такое.

– А летом я покажу вам другие цветы, которые здесь растут. Есть, например, цветок, который называют «бабкины зубы»…

Это другое дело. По словам Могенса, старушек на острове было предостаточно, но Йенс не совсем понимал, как обычная женщина становится бабкой. Может, все дело в зубах?

– А еще тут растет «постельная солома Девы Марии»…

Йенс с удивлением посмотрел на отца.

– Она что, прямо тут спит?

Об этой Марии Йенс слышал в школе и знал, что у нее были осел и муж-плотник. И хоть он больше ничего о ней не запомнил, она ему нравилась.

Силас улыбнулся.

– Точно не могу сказать, но даже если бы она решила прилечь прямо здесь, то точно улеглась бы поудобнее.

Он подмигнул Йенсу, но тот решил, что отцу соринка попала в глаз.

Могенс их не слушал. Он хотел скорее спуститься к морю, поэтому нетерпеливо переминался с ноги на ногу, а когда отец попросил их отпугнуть гадюк, затаившихся в вереске, то Могенс стал топать изо всех сил. Йенс стоял между папой и братом. Гадюки и комары были единственными животными, которых он терпеть не мог.

– Йенс, пойдем уже! – закричал Могенс и побежал на берег, туда, где была видна последняя очерченная водой линия на песке. Он сел на колени в своих коротких штанах и застыл в ожидании. Через пару секунд вода снова подступила к берегу: она нежно сочилась под руками, коленями и шнурками ботинок, так что он запустил руки в воду чуть дальше и промок еще больше, чем рассчитывал. Мальчик радостно захохотал.

Йенс все еще стоял в траве, которая, словно крошечные иголки, колола его ноги через гольфы. Но он этого практически не замечал. Он стоял и смотрел на старшего брата и море.

Выступая на берег, волны были похожи на тонкий, гладкий язык. Только он не пытался ничего заглотить, а аккуратно облизывал колено Могенса, словно ласковая кошка. «Это доброе море», – подумал Йенс. Почему-то раньше море казалось ему злым. А сейчас он вдруг перестал бояться всего того, что было на севере.

Он часто смотрел на море: сидя в грузовике отца, пока они тряслись по гравию на пути к острову, он разглядывал это синее полотно, опоясывающее Хальсен. А когда они вместе развозили жителям отремонтированную мебель, Йенс видел море между холмов на пути к Корстеду. Море для Йенса всегда было окаймляющим горизонт цветом и далеким звуком. Он никогда не прикасался к нему. Никогда, сняв ботинки и гольфы, не заходил в него; не чувствовал, как волны нежно щекочут щиколотки и убегают, оставляя след на песке под его ногами. Он еще ни разу не наклонялся и не ощущал бурлящий ручеек между пальцами – холодный, нежный, неуловимый.

Никогда. До этого момента.

Пока мальчики играли на берегу, они заметили, как отец ходит и внимательно изучает круг из палок и камешков, образовавших неровное сплетение на волнистом берегу, где песок с водой то и дело обменивались любезностями. Силас держал руки за спиной и, немного нагнувшись вперед, подходил ближе. Иногда он останавливался и начинал искать что-то между камней, а потом так же медленно шел дальше.

«Может, он ищет золото?» – прошептал Могенс.

«Может, он ищет дедушку?» – подумал Йенс.

Силас искал янтарь и нашел даже больше. Мальчики с любопытством посмотрели на желто-коричный сгусток, который он им показал. Силас объяснил, как определить, что это янтарь, а не просто камень, и позволил попробовать его на прочность зубами.

– Он много стоит? Как золото? – спросил Могенс.

– Большие куски янтаря могут много стоить, из него делают украшения. Но янтарь не такой дорогой, как золото.

– А что это такое? Откуда он берется? – спросил Йенс.

Силас улыбнулся.

– Я потом покажу вам еще кое-что, а пока смотрите.

Из кармана он вытащил еще один золотистый сгусток, только размером он был чуть больше.

– В каком-то смысле этот сгусток даже дороже золота – смотрите, что там внутри.

– Похоже на… муравья? – тихо сказал Йенс.

– Это и есть муравей. Необыкновенно в нем то, что этот муравей – очень-очень старый. Иногда находят янтарь с животными, которым несколько миллионов лет.

– С большими тоже?

– Нет, в основном с маленькими. Но подумайте только, янтарь может сохранить их. Не чудо ли это?

Мальчики одновременно кивнули, не отрывая глаз от муравья. Вдруг Йенс посмотрел на отца и спросил:

– А людей? Небольших… детей, например? Древних детей находили в таких янтарных комках?

Силас покачал головой, не обратив внимания на хихиканье Могенса.

– Нет, о таком я не слышал.

Он почесал бороду. Так он делал всегда, когда ему в голову приходила интересная мысль.

– Хотя…

Могенс замер.

– Давным-давно… – начал было Силас. – Нет, пойдемте-ка. Лучше я сам вам покажу.

Силас молча шел через заросли вереска и леса, мальчики шли за ним. Похолодало, но на западной стороне солнце еще светило, и его длинные лучи протискивались между высоких елей.

– Нам нужно найти раненое дерево, – наконец сказал он и сошел с тропинки в сосновую рощу. – Попробуйте найти дерево с трещиной в коре.

Через пару секунд Могенс уже нашел нужное дерево.

– ТУТ! – закричал он так громко, будто нашел золото.

Могенс нашел идеальное дерево – Силас Хордер прекрасно знал, что на том месте стояла сосна среднего роста с трещиной в коре. Он знал все свои деревья.

– Отлично. Посмотрите на нее. Видите золотистые слезы? Это сок, который течет внутри дерева. Когда кора повреждается, сок вытекает из раны и густеет. Он помогает залечить кору и отгоняет животных, способных навредить дереву. Потрогайте, он липкий… и понюхайте пальцы.

– Мерзко пахнет, – сказал Могенс.

– А по-моему, пахнет вкусно, – сказал Йенс.

– Пахнет просто изумительно, – поправил Силас и достал янтарный сгусток с муравьем из кармана. – То, что вы видите на дереве, – это смола. А этот сгусток янтаря – очень старая смола старого-престарого дерева.

– В котором застрял старый-престарый муравей?

– Именно.

– Ну, а что насчет детей? – спросил Йенс, который еще не успел забыть начатое отцом предложение.

– Ах да, я просто вспомнил, что древние египтяне – они жили много тысяч лет назад – использовали смолу для бальзамирования умерших.

Мальчики посмотрели на него в недоумении.

– Понимаете ли, египтяне считали, что душа продолжает жить в мертвом теле, если его обработать так, чтобы оно не разлагалось. И для этого они использовали смолу.

– Не разлагалось означает не гнило? – Йенс вспомнил, как с любопытством рассматривал тело мертвого лисенка, лежавшего на южной окраине Хальсена. Оно со временем стало очень темным и плоским. И полным мух.

– Да, но как им удавалось этого не допустить? – спросил Могенс. – Что именно они делали?

– Что ж, поговорим о технологии, – засмеялся Силас. – Ну так вот… они избавляли тело от внутренних органов: легких, печени, кишок и всего остального. Вы же видели, как я потрошу животных?

Мальчики кивнули.

– Они вынимали все, кроме сердца. Потом они тщательно очищали тело. Потом осушали его, положив в соляную ванну. Соль впитывает всю влагу, и после такой процедуры в теле не оставалось ни капли жидкости. Именно из-за влаги тело начинает гнить. После этого они смазывали тело жидкой смолой и разными маслами, а потом – обматывали бинтами. Лицо и зубы в том числе.

Силас не мог перестать радоваться тому, что такому детей едва ли научат в школе.

– Бинтами? – переспросил Йенс. Ему понравилось это слово.

– Да, такие ленты из плотной ткани… Ими я заматывал твою руку, когда ты поранился. Кроме этого они рисовали портрет умершего и прикрепляли его на том месте, где ткань скрывала лицо.

– А что они делали с ним потом? – спросил Могенс. Он сосредоточенно морщил лоб и пытался выяснить все детали процесса.

– Потом они укладывали умершего в гроб. Гроб ставили в сухое место, чтобы тело сохранилось. И это работало! Ученые не раз находили забальзамированные тела, которым было уже несколько тысяч лет.

– И детей тоже?

– Да, я уверен, что детей тоже бальзамировали.

Могенс посмотрел на капли смолы, бегущие по дереву.

– А как им удавалось получить много смолы? – спросил он и почесал свой гладкий подбородок. Бороды у него пока не было.

– Смолу можно определенным образом слить из дерева. Тогда и получишь много. Может, я как-нибудь покажу вам. А сейчас пора домой! Мама уже наверняка приготовила ужин.

«Что он там вам наговорил?»

Йенс почти никогда не видел маму с такими большими и злыми глазами, как после своего рассказа об этой прогулке. Отец с Могенсом были в сарае с животными, а он помогал накрывать на стол. Маме не очень понравился рассказ о мертвых детях в смоле.

С тех пор Йенс очень внимательно следил за тем, чтобы сказанное в лесу оставалось в лесу.

Сраженный

Дела шли хорошо, пока не случилась беда. Младший сын обнаружил Силаса Хордера мертвым: он тащил отца через заросли вереска и лес и, дотащив до своего двора, бросил его на гравий под палящим солнцем.

Там же рядом с отцом упал и сам Йенс.

Никто не понимал, откуда у мальчишки взялось столько сил, чтобы дотащить отца. Хоть ему уже исполнилось тринадцать, он был худощавый, и уж точно он не был крупнее и сильнее своего семнадцатилетнего брата.

Несмотря на усталость, Йенс не хотел отходить от трупа. Он судорожно вцепился в рубашку отца и кричал, когда кто-то подходил ближе. Лишь спустя пару часов старшему брату удалось поднять его и занести в дом. Тогда Йенс уже спал как убитый.

Говорили, что в столяра Хордера попала молния – на его ногах и спине были ожоги. Изящное ажурное плетение, словно из-под кисти художника. Тем утром действительно была короткая гроза, но когда об этом вспомнили, слухи по острову уже разлетелись.

Через пару дней Силаса похоронили в фабричном гробу на корстедском кладбище. На похороны пришли несколько немногословных жителей острова, безутешная вдова и старший сын.

Младший на похороны не явился.

После похорон отца Йенс стал очень тихим. Когда прогуливал школу – а делал это он теперь частенько, – он болтался по острову и тайно исследовал чужие пристройки и склады. Больше всего ему нравилось одному рано утром, пока не взошло солнце, бывать в мастерской или в лесу. В какой-то момент он совсем перестал появляться в школе, но Эльсе Хордер даже была этому рада. Дела в мастерской у Йенса шли хорошо, он заботился о животных и ухаживал за деревьями – а это было для нее важнее всего.

После смерти отца управлять мастерской стал старший брат. Заказы продолжали поступать, потому что люди прекрасно знали, что от отца мальчики унаследовали не только его мастерскую, но и его талант.

Сильной потребности в столяре уже не было, ведь можно было купить новую вещь. Люди просто пытались поддержать семью Хордеров. В том числе поэтому никто словно не замечал, что Могенс начал ездить на грузовике, хотя прав у него не было. Но водил он хорошо. Так что, когда Йенс скатился на грузовике по главной улице Корстеда с парой отремонтированных окон, никто и глазом не повел.

Так пролетали годы.

Младший сын всегда напоминал Эльсе мужа, и чем старше становился Йенс, тем больше он был похож на отца. Форма рта была точь-в-точь как у Силаса: печальная линия с приподнятыми в полуулыбке уголками губ (как у любимого плюшевого мишки, который счастлив, когда с ним играют, и печалится, когда он не может кого-то порадовать). И взгляд у Йенса был отцовский: теплые, почти угольно-черные глаза с таким же мечтательным разрезом.

Вот только Йенс был куда более скрытный, чем Силас. Его отстраненность и вечное молчание напоминали побег и беспокоили Эльсе. Как бы ей хотелось, чтобы сын пустил ее в свой мир, доверил ей все самое сокровенное так, как доверял отцу. Дал понять, что доверяет ей. В то же время она странным образом боялась того, что может обнаружить. В этой тьме. Внутри него как будто бы что-то сломалось, и она не была уверена, что это можно было починить.

На Могенса смерть отца повлияла не так сильно. Он достаточно быстро решил перестать скорбеть и тосковать по нему и просто жил дальше. Могенс был совершенно другим, более рациональным. Он не довольствовался лишь мечтами. Если ему приходила в голову идея – ее нужно было воплотить в жизнь. Еще у него было чувство порядка, чего не было у Йенса. Поэтому в мастерской у Могенса все предметы были на своих местах, у Йенса – летали туда-сюда.

Эльсе Хордер не переставала удивляться, какими разными выросли ее сыновья. Даже когда Могенс был совсем маленьким, Эльсе замечала, как его тянет достигать, расти, расширять границы и устранять преграды. Он прыгал и бегал, любил свет, постоянно был в движении и мечтал о приключениях.

Йенс и не прыгал, и не устранял преграды. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое, а лучше – одного. Когда он работал в мастерской, то становился с вещью единым целым – его так поглощал процесс, что он не обращал внимания на время; он продолжал работать даже после захода солнца.

Как-то вечером Эльсе нашла его спящим на груде стружки под токарным станком. Он так невинно лежал там в полной темноте и сопел. Тогда она подумала, что ее младший сын был добрейшим человеком в мире.

После смерти Силаса главным образом трудолюбие и предприимчивость Могенса вселяли в Эльсе уверенность в том, что они справятся. Поэтому когда он стал отдаляться от Ховедет, она забеспокоилась. Практически каждый день он находил разные, непонятные ей, оправдания, чтобы уезжать на главный остров. Как правило, ездил он с пустым грузовиком. Она стала ругать его, но от этого он только больше упрямился и отдалялся еще сильнее.

Как-то раз она застала его на полпути к машине, когда он снова собирался уехать. Йенс слышал их разговор из мастерской, склонившись над комодом, к которому нужно было прикрутить новые ножки.

С улицы послышался удар. Мать резко распахнула окно.

– Могенс! Ты снова уезжаешь? Без вещей на продажу? Лучше бы помог брату в мастерской! И что тебя так тянет туда? Девушка? Почему ты перестал помогать? Йенс говорит, надо было срубить несколько елей сегодня. Не одному же ему это делать? Снова!

Все это Йенс уже слышал. Просто слова. Но в этот раз звучали они иначе. Дойдя до машины, Могенс остановился. Потом повернулся.

Йенс поднял голову и прислушался.

– Могенс! – кричала мать. – Немедленно вернись, кому сказано! Что ты там о себе возомнил? Чем ты там занимаешься? Зачем тебе велосипед?..

– Я ЗДЕСЬ ЗАДЫХАЮСЬ!

Послышались два коротких прыжка, затем – дребезжащий звук велосипеда, со всей силы втоптанного в гравий. Звук становился все дальше и вскоре полностью растворился в песне жаворонка. Когда Йенс выглянул во двор, там уже не было ничего, кроме одинокого пустого грузовика под палящим полуденным солнцем.

Через несколько месяцев Могенс прислал письмо. С деньгами. И буквой «М» на конверте. Через месяц – еще одно, и так продолжалось каждый месяц. Эльсе Хордер исправно платила по счетам. Йенс молчал. Никто не задавал вопросов. Даже почтальон, который иногда размышлял о вдове, ее младшем сыне и этих письмах от некоего «М».

* * *

У Эльсе Хордер начались проблемы со здоровьем. У нее были сильные боли. «В области прямой кишки», как говорил врач. Иногда у нее случались кровотечения, и ей приходилось носить специальный аппарат под одеждой, чем она, конечно, не гордилась. Ей становилось все сложнее выполнять дела по дому – то, что она любила и чем всю жизнь гордилась. От переживаний боли только усиливались.

Бывали дни, когда она совсем не выходила из постели.

Стало очевидно, что одной ей уже не справиться, и Эльсе взяла в помощницы молодую девушку. Поскольку Йенс занимался ремонтом, на это были средства. Девушка могла поселиться в комнате, которую за мастерской обустроил себе Могенс. У нее даже был отдельный вход со двора. Ее называли «белой комнатой», потому что Могенс настоял на том, что она должна быть светлой.

Эльсе не сомневалась в том, что коричневые конверты от «М» не перестанут приходить каждый месяц. Их приносили регулярно, и она очень это ценила. Но думать о том, должна ли она благодарить за это старшего сына, у нее не было сил.

Новая помощница была хорошенькой – молодая девушка с материка. Она единственная отозвалась на это место, потому что все остальные девушки с острова мечтали уехать на материк и найти там работу. Многие из них к тому же одевались так, что Эльсе хваталась за голову. Больше всего ей не нравилось, что они не носят под блузкой бюстгальтер. Сама Эльсе не считала себя старомодной. Да, она носила одни и те же брюки. Но ходить без бюстгальтера – это переходило всякие границы. Ведь есть же какие-то границы разврата!

Поэтому Мария Свендсен в скромном бюстгальтере и красивых брюках была для Хордеров подарком судьбы.

Чтобы волосы не мешали во время работы, она убирала их в пучок – у нее были длинные светлые локоны, которые кроткими нежными волнами спускались по лицу и шее. В первый раз Йенс увидел ее, случайно заглянув в окно белой комнаты. Он тут же отвел взгляд, но то, как Мария улыбнулась ему сквозь стекло, забыть он уже не мог.

Как-то раз она зашла к нему в мастерскую. Они болтали о погоде и мебели. Она старалась не говорить о его матери, хотя Йенс и сам понимал, что с Эльсе ужиться нелегко.

Сначала они практически не разговаривали: Мария была тихой от природы, а Йенс стал немногословным с годами. И все же, несмотря на эту черту, присущую им обоим, Мария нашла в себе смелость говорить больше обычного. Она стала рассказывать ему о своих обязанностях по дому, о том, что ей еще нужно успеть сделать, а Йенс с интересом и благодарностью вслушивался в каждую деталь.

Вскоре их рассказы вышли за границы Ховедет, да и за границы острова тоже. Мария рассказывала о своем детстве на материке, о своих трудягах-родителях. О школе, в которой ей не нравилось, потому что все там были просто отвратительные. А вот читать и писать она любила больше всего на свете.

Она рассказывала о прочитанных ею книгах, и о тех, которые хочет прочитать. Рассказывала о том, как переписывала страницы просто потому, что любила писать, и как решила придумать продолжение к переписанным страницам, потому что любила сочинять. О том, как она записывала свои мысли, чтобы освободиться от них. И как она прижимала нос к страницам, чтобы вдохнуть их запах.

А когда она сказала, что уткнулась носом в бумагу, Йенс оживился и спросил: «А ты знала, что бумагу делают из дерева?»

С каждым днем Йенс все больше очаровывался Марией. С ней ему было легко, как ни с кем другим. Может, оттого, что он встречал не так много людей с материка. «Может, с ними всеми легче», – думал он.

Йенс любил слушать ее звонкий голос, который говорил ему так мало, но вместе с тем – так много. Но если уж она говорила, то давалось ей это с невероятной легкостью. Она делала вдох, такой спокойный и глубокий, что можно было подумать, будто она делает его осознанно. И хотя он не решался взглянуть на нее прямо, он все же замечал, как при каждом вдохе поднимается под блузкой ее грудь, он слушал, дышал с ней в такт и вспоминал о море; о том, как северные волны бились о берег в тот день, когда они с братом и отцом приходили туда. Тихий вдох, тихое шипение волны и снова вдох. Успокаивающая бесконечность.

Именно так он слышал дыхание Марии и, слушая его, забывал дышать сам.

А какая красивая у нее улыбка.

Улыбка Марии пряталась в уголках ее губ и как будто была там всегда. Йенс был уверен, что Мария немного улыбалась, даже когда плакала.

В ее нежности Йенс чувствовал силу, в осторожности – нерушимое спокойствие, в невероятном трудолюбии – мягкость. Он наблюдал за тем, как она носит тазы, одежду, постельное белье, дрова, кастрюли, мешки, даже не останавливаясь, чтобы вытереть пот со лба. Он замечал, что она обращается с животными так уверенно, как будто делала это всегда. Без страха и колебаний, сильными, нежными руками и уверенным голосом. Животные любили Марию.

Как же Йенс их понимал.

В сентябре Йенс показал ей лес. Когда в его волосах застряла смола, Мария засмеялась. В марте он показал ей море, и она хохотала, когда он намочил ноги. В июне он показал ей луг, и она поцеловала его в зарослях «постельной соломы Девы Марии».

Дорогая Лив,

В моей жизни были решения, которые мне не стоило принимать. Быть может, мне не стоило встречать твоего отца. Быть может, если бы я осталась на материке, все было бы тогда гораздо проще. Я бы вышла замуж за кузена отца, которого он мне сватал. Отец говорил, что это помогло бы бизнесу – у него был книжный магазин.

Но я была такой юной. Слишком юной. А у кузена был мерзкий, злобный взгляд и огромные руки, несмотря на то, что этими руками он только записывал числа и выписывал счета. Я боялась этих огромных рук и его самого, хоть отец и говорил мне, что кузен – хорошая партия для меня. Не потому ли он был хорошей партией, что поддерживал малый бизнес, особенно если бизнес принадлежал родственникам.

Да, может, он и был хорошей партией для стеснительной дочки хозяина книжной лавки. Извращенный и зацикленный на бизнесе мужчина, который после смерти своего больного отца должен был унаследовать завод по производству контейнеров для яиц. Мне кажется, что его руки с легкостью давили эти яйца, едва он к ним прикасался. Я чувствовала себя такой же хрупкой, как свежее яйцо в новой упаковке. Ты не поверишь, но тогда я была стройной, прямо как ты сейчас.

Отец говорил мне, что, разумеется, не нужно делать того, чего я не хочу. Но в его глазах я читала, что отрицательного ответа он не потерпит. А глаза матери говорили мне, что она не сможет смотреть на меня в руках этого человека. Она меня понимала.

Какой бы выбор я ни сделала, он бы расстроил одного из них. Я решила пожалеть маму. Во всяком случае, я попыталась это сделать. Через год после моего отъезда я узнала, что она умерла от пневмонии. По крайней мере, я не разбила ей сердце.

Позже я прочитала, что завод по производству контейнеров для яиц обанкротился, а вот книжная лавка все еще работает. Как-то мне удалось позвонить туда с телефона знакомых. Я промолчала, когда отец поднял трубку. Его голос был постаревшим. Он ответил: «Книжная лавка Свендсена».

Я рада, что книги все же одержали победу над контейнерами для яиц.

Я часто переезжала и работала продавщицей, но эта работа была мне не по душе. Однажды кто-то сказал мне, что можно поискать работу на острове. А на паромной переправе я узнала, что Эльсе Хордер и ее сын Йенс, которые живут на Ховедет, ищут помощницу.

Так я здесь и оказалась. С твоими отцом и бабушкой.

И уж поверь мне, Лив, что твой отец был самым прекрасным мужчиной из всех, кого я когда-либо встречала. Он был таким ласковым – с мягкими, нежными руками и темными-претемными глазами. В нем не было ничего злого или пугающего, совершенно ничего! Рядом с ним я чувствовала себя в безопасности и ни на секунду не сомневалась, что хочу быть только здесь, рядом с ним.

Не знаю, стоит ли рассказывать тебе это, ведь ты еще совсем ребенок. Но я так хочу рассказать об этом кому-то. Хочу поделиться с тобой.

В первый раз мы с твоим отцом занимались любовью на лугу в море желтых цветов. Мы оба так боялись гадюк, но все равно бесстрашно легли там. Представляешь? Я помню, что он рассказывал мне о бабочках. И о жаворонке. О пчелах. О цветах… было очень важно лечь именно среди желтых цветов, потому что эту постель для нас постелила природа. Это он так говорил. Это был единственный раз, когда я слышала, как он заикается. И единственный раз, когда его руки тряслись. Не потому, что он боялся змей. Он боялся из-за того, что вот-вот должно было случиться между нами. Меня тоже трясло.

Я до сих пор помню, как осторожно его губы коснулись моих. Он парил надо мной как бабочка, и я ощущала себя такой изящной и хрупкой, словно раскрывающийся цветок. Я и сейчас иногда ощущаю себя так внутри – изящной и хрупкой.

Когда все началось, мы с ним еще ничего об этом не знали, но все сразу все поняли. Когда-то и ты встретишь мужчину, полюбишь его, и, я надеюсь, он будет так же парить над тобой.

Нет, я не сожалею о том, что встретила твоего отца. Я искренне влюбилась в него и все еще люблю. В каком-то смысле моя любовь к нему уравновешивает все остальное. Даже то, что я теперь лежу здесь, такая большая и тяжелая. И то, что произошло с твоей бабушкой Эльсе. И с Карлом. И весь этот хлам. Эту грязь, которую я оставляю, словно ничего не вижу. Все то, с чем случилась беда. В том числе – с тобой.

Не знаю, как это все закончится. Я ведь знаю только то, что ты мне рассказываешь, и чувствую, что рассказываешь ты не все. Что все не так, как должно быть. Что за пределами этой спальни творится то, о чем мне лучше не знать. Все должно было быть иначе. И все-таки я не в состоянии сожалеть о любви к нему. Может быть, это не он болен. Может, больна я. А может, я больна потому, что ни о чем не сожалею.

Иногда я представляю, что твой отец – словно бабочка. Только он потерялся во времени и все больше забирается в кокон.

Наверное, я такая же, как он.

Целую, мама.

Счастье

В начале Эльсе Хордер и ее юная помощница понравились друг другу. Госпожа Хордер радушно встретила Марию чаем и домашней выпечкой и дала понять, что они с легкостью наладят быт и быстро привыкнут друг к другу. Мария не сомневалась, что так оно и будет. Она переехала в белую комнату на Ховедет с мыслью о том, что так ей еще никогда не везло.

Комната была простая, но симпатичная, с деревянными стенами, окрашенными в белый цвет, и яркими занавесками. Мария была довольна, что на стенах не было плакатов, как в крохотном чулане, где она жила до этого, пока работала в городской пекарне. Ей хватило и пары дней, чтобы вдоволь насмотреться на длинноволосых мужчин с плакатов, чего уж говорить о странном запахе, не покидавшем чулан. Этот запах не был похож на аромат выпечки в пекарне или запах новых книг из магазина отца, который она помнила с детства. Ей не нравились ни длинноволосые мужчины, ни электронная музыка, может, поэтому жизнь на острове казалась ей такой привлекательной.

Здесь же на письменном столе стояли осенние цветы, а постельное белье так приятно пахло свежестью и хвоей, что она сладко уснула в первый же рабочий день.

Мебель Марии тоже очень нравилась. Эльсе Хордер рассказала ей, что всю эту мебель смастерил ей муж, столяр. Мария была в восторге. Было видно, с какой точностью он измерял, строгал и оттачивал каждую деталь. А как плавно выехал ящик в письменном столе, когда она осторожно открыла его! Ящик был пустой, и Мария сразу сложила в него свои тетради и блокноты, не успев распаковать чемоданы. В комнате не хватало только стеллажа для ее книг – их она аккуратно составила в стройный ряд вдоль стены. А швейным принадлежностям нашлось место под кроватью.

Все же Мария не могла не отметить, что чистотой и порядком дом Хордеров не отличался. В основной части дома – с кухней, кладовой, прихожей, ванной, большой гостиной, спальней и двумя комнатами поменьше на втором этаже – не то чтобы было много мусора, скорее там было много вещей, которые нужно было привести в порядок. Ну, или хотя бы просто сделать уборку, и было очевидно, что Эльсе Хордер сама с этой задачей уже не справлялась.

Гораздо хуже обстояли дела с сараем, мастерской и внешними пристройками. Везде было сложено много вещей – все от древесины, мебели и старых запчастей до тазов, тракторных покрышек и деталей от телеги. Создавалось ощущение, что все эти вещи пролежали там уже очень долго и едва ли могут быть для чего-то полезны.

Она уже видела подобное – дома, окруженные мусором, – и каждый раз поражалась: как можно так жить?

Мария не решалась спросить госпожу Хордер, почему они еще не избавились от этих вещей. Ведь нужно просто сложить их в багажник и отвезти на свалку. И сделать так пару раз. Хорошо, возможно больше, чем пару раз. Ей было стыдно смотреть на мусор, ведь теперь и она была частью этого места и чувствовала свою ответственность за него. И перед клиентами, которые иногда захаживали в мастерскую, ей тоже было стыдно.

С другой стороны, мастерская полностью принадлежала Йенсу, а там вещей появлялось все больше и больше, поэтому уборка ничего бы не поменяла. Потом Мария вдруг поняла, что и сам Йенс не хотел избавляться от мусора, а его мать уже оставила попытки что-либо изменить.

В этом Эльсе Хордер и Мария Свендсен были похожи. Мария любила порядок, но еще больше – полюбила Йенса.

Ее странным образом потянуло к нему еще в первый день знакомства. Они тогда просто поздоровались друг с другом, но она успела почувствовать его замкнутость и понять, что в этом они похожи. Внезапная симпатия. Его глаза были такими темными, что показались ей совсем черными. Или это зрачки были такими большими? У Йенса были каштановые волосы и усы, красивая, гладкая кожа и сильное, стройное тело. Ей захотелось сшить для него рубашку, и она представила, как ткань будет спадать по его плечам и груди. Как-нибудь она спросит у него разрешения. И тогда ей нужно будет снять с него мерки.

На пятый день работы у Хордеров, пока Эльсе отдыхала, Мария решилась зайти в мастерскую. Эльсе сказала, что ей больно, но не сказала, что именно болит, и, как подсказал громкий храп, крепкому сну эта боль не мешала. Мария, конечно, очень жалела Эльсе из-за таких невыносимых болей, но все же находила их немного мистическими.

Она взяла чайник кофе и кусок свежего пирога для Йенса и надеялась, что у них завяжется разговор. Больше всего ей не хотелось показаться навязчивой. Дверь была прикрыта, но не заперта, и поскольку руки у Марии были заняты, она осторожно толкнула дверь плечом. Йенс стоял у станка, полностью поглощенный работой, и не заметил ее. Какое-то время она просто стояла и смотрела на него. На его руки. Они были больше похожи на руки художника, когда он проводил ими по ножке стола, которую ремонтировал.

Под его верстаком струились осколки и стружка, напоминающие вьюнок.

Мария смущенно кашлянула, чтобы привлечь его внимание. Потом еще раз. Испугавшись, Йенс наконец поднял глаза. На секунду Мария пожалела, что потревожила его. Но Йенс улыбнулся и рукой показал, что она может зайти. А чуть позже он побежал на кухню за второй чашкой. Мария слышала его хрустящие по гальке шаги. Туда и обратно. Ее сердце начинало биться чаще. Она недвижно стояла с подносом, пока он убирал вещи и выдвигал ящик, который можно было использовать вместо стола. Потом в углу за мешками он нашел еще одну скамейку и вытер ее рукой. И хоть сидеть было низко и неудобно, им было хорошо вдвоем, они сидели и смотрели друг на друга, вдыхая аромат кофе и свежей древесины, и их зрачки расширялись от смущения.

Следующие месяцы были самыми счастливыми в жизни Марии. Мать Йенса ничего не подозревала, а они ничего не рассказывали, пока она однажды не застала их в сарае – они целовались, спрятавшись за коровой.

Эльсе Хордер не была в восторге от увиденного. Она сказала молодым людям, что их увлеченность друг другом будет мешать работе. Себе она говорила, что младшему сыну еще рановато заводить отношения с девушкой, хотя все вокруг считали, что как раз самое время.

Мария и Йенс настаивали, что на работе их отношения никак не скажутся, а госпожа Хордер начала замечать – с недовольством, – что Мария стала работать по дому еще усерднее. Ее не в чем было упрекнуть. То же касалось и Йенса. Он весь день пахал как лошадь, чтобы освободиться и вечером подержаться с Марией за руку. Они всегда пропадали в белой комнате, выпив с Эльсе вечерний кофе в гостиной, и со временем кофе в чашках становилось все меньше.

Чем больше они проникались друг другом, тем сильнее становилась боль Эльсе.

Она внушила себе, что так будет лучше всем, и начала незаметно подкладывать грязь на пол, который Мария только что вымыла, оставлять пятна на скатерти, которую Мария выстирала, и воротить нос от приготовленной ею еды.

«Йенс, мне кажется, нам нужно найти другую помощницу. Мария плохо справляется, – сказала она своему сыну, пока Мария была на острове по делам. – Я уже поговорила с вдовой Энджел. У нее много опыта, и предложение ее заинтересовало».

Скрупулезная вдова Энджел была далеко не ангелом. И Эльсе едва могла представить, что она куда-то упорхнет с ее сыном.

Кулак Йенса ударил по столу с такой силой, что боль Эльсе тотчас же увеличилась в разы.

«Ни за что! Если Мария уедет, я уеду вместе с ней!» – прогремел его голос. Это был уже не ребенок, а мужчина, которым он стал с Марией. Его голос был глубоким, как никогда прежде.

На секунду Эльсе почувствовала себя беспомощной, но постаралась не поддаваться панике. Эти слова пронзили ее в самое сердце. Йенс и раньше бывал упрямым, особенно когда умер отец – но тогда его упрямству хотя бы было объяснение. Однако он никогда не поднимал голос на мать. Ее ужаснуло, что он посмел говорить таким тоном с человеком, который любил его больше всех на свете. Эта ситуация напомнила ей о старшем сыне, но прежде всего подтвердила теорию о том, что Мария была угрозой.

Вдруг Эльсе услышала звук подъезжающего велосипеда – приехала Мария.

«Хорошо, если ты против… – сказала она так приветливо, как только могла. – Ты же знаешь, что я желаю тебе только лучшего, Йенс. Мы же так любим друг друга. Ты ведь не бросишь свою больную мать!»

Йенс повернулся и вышел. Его больная мать осталась одна в гостиной. Она сидела, смотрела в пустоту и думала о том, что это худший день в ее жизни.

Через какое-то время он снова зашел в комнату. При виде младшего сына у Эльсе Хордер потеплело на душе. Она снова увидела его нежный взгляд. Он тепло улыбался – так, как умел только он. Его темные глаза светились.

«Мария ждет ребенка», – счастливо сказал он.

Йенс и Мария сыграли свадьбу по любви, но в спешке. Их поженил мэр Корстеда. На свадьбу пришло несколько знакомых – они желали молодоженам счастья и размышляли о том, не поселится ли скоро на Ховедет еще один Хордер. «Вы заметили, что у невесты немного выделяется живот?» Но из вежливости все просто сплетничали, ничего не спрашивая напрямую. И, несмотря ни на что, гости радовались за молодых, потому что никто не сомневался – Йенсу пришлось нелегко после смерти отца и внезапного исчезновения старшего брата, хоть он никогда и не говорил об этом. Но Йенс ведь вообще говорил немного. Он был добрым и всегда готовым помочь, никогда не говорил больше необходимого, и поэтому с ним практически невозможно было завязать разговор. Мало кто думал, что ему вообще удастся найти девушку. «А может, она сама его нашла?» Гости рассматривали все варианты. Девушка была милой и красивой, но немного грустной. «А может, все это устроила его мать?»

После венчания гостей пригласили к столу. Домой Йенс и Мария отправились в сопровождении матери жениха, когда ей показалось, что им уже пора спать. Ее снова мучили боли.

Мария так и жила в белой комнате за мастерской, где Йенс составлял ей компанию на полутороспальной кровати, пока его мать спала в доме на двуспальной, мучаясь от болей.

* * *

В глубине души Йенс мечтал о сыне, Мария – о дочери, а Эльсе Хордер – о несчастном случае. И все три желания по-своему исполнились.

У Марии родились близнецы.

Их назвали Карл и Лив. Мама малышей не возражала против этих имен. У бабушки были другие варианты, но их никто не поддержал.

Сразу после рождения детей Йенс смог уговорить Эльсе отдать им с Марией спальню на втором этаже. Эльсе, конечно, сопротивлялась, но все же переехала в старенькую детскую Йенса. Комната была крохотной, к тому же Эльсе не нравился запах в ней. Но поскольку достаточно места для двух взрослых и двух колыбелей было только в спальне, Эльсе ничего не оставалось, как освободить ее.

Йенс настаивал на переезде в родительскую спальню и по другим причинам. Хоть сама Мария не говорила об этом, но во время беременности она сильно поправилась, и избавиться от лишних килограммов у нее пока не получалось. Йенс догадывался, что в старой кровати ей было тесновато. Во всяком случае, ему в ней точно было тесновато.

Детские колыбельные Йенс сделал сам прямо к родам Марии, когда стало окончательно ясно, что они ожидают двойню. Хоть он никогда раньше и не мастерил колыбельные, у него получились две самые прекрасные кроватки, какие только можно вообразить. Йенс с любовью оттачивал каждую деталь, так же, как и его отец, когда мастерил гробы. Закончив работу над второй кроваткой, Йенс склонился над ней и подумал о том, какая счастливая жизнь их ждет впереди.

Пока Мария была беременна, мать Йенса была просто невыносима. Можно было подумать, что гормоны бурлили не у невестки, а у самой Эльсе, когда она кричала и просила принести ей кусок хлеба или чистое полотенце. Несмотря на стесненные условия, Эльсе почти все время проводила в своей комнате, просила приносить ей туда ужин, да еще и во всеуслышание жаловалась на меню.

Мария продолжала выполнять свои обязанности по дому насколько ей хватало сил. Для общего блага она старалась с улыбкой воспринимать нелепые капризы свекрови, но на самом деле Мария была вне себя и втайне мечтала о том, чтобы Эльсе провалилась сквозь землю. Ей казалось, что Йенс чувствовал то же самое, но не говорил об этом. Мария знала, что у Йенса с матерью была сильная связь, но не решалась проверять, прочнее ли была его связь с ней, его женой.

Несмотря на то что Йенса раздражало поведение матери, он был благодарен жене за ее любовь и двоих детей, и ничто не могло вывести его из себя. И вопреки упорным попыткам Эльсе обратить на себя его внимание он был прежде всего занят заботой о близнецах, Марии и наслаждался тем неземным счастьем, которое переполняло его день ото дня.

Так продолжалось какое-то время.

Однажды, пока Мария была в сарае, а Эльсе спала у себя в комнате, Йенс зашел проверить детей, как он всегда делал в обеденное время. Мальчик лежал на полу под колыбелью. В луже крови.

Моя бабушка

Мне никогда не рассказывали о том, что тогда произошло с моим братом Карлом. Я знаю только, что, когда мы были маленькими, с ним случилось несчастье, а потом бабушка переехала к своей двоюродной сестре на материк. А мы так и остались жить в нашем доме. Время шло, и мы становились больше. Особенно мама.

Про бабушку я узнала гораздо позднее. От нее самой. До этого я и понятия не имела, что у меня вообще есть бабушка. Но как-то раз она просто появилась у нас в доме, поселилась в комнате за мастерской, стала печь блинчики каждое утро. Так продолжалось почти весь месяц. Это был декабрь.

Папа не хотел разговаривать о ней. Видимо, он хотел поговорить не о ней, а с ней, и мне это казалось очень странным. Я любила есть ее блинчики и слушать рассказы про материк, но мне не нравилось, как она действовала на папу. Мама ее тоже не любила.

Не только из-за храпа. А храпела бабушка громко-прегромко! Если она спала днем, то это было слышно во всем доме.

Мама не любила ее прежде всего потому, что, когда она к нам приехала, все стало только хуже. Мне кажется, что-то вывело папу из себя. Во всяком случае, когда она сказала, что хочет забрать меня на материк и отдать там в школу, потому что для меня так будет лучше. Они не знали, что я тогда стояла за дверью и все слышала.

Дорогая Лив,

Твоей бабушки Эльсе становилось слишком много. Не так, как меня. По-другому. Честно говоря, мы так радовались ее отъезду, когда ты была еще совсем крошкой, и я совершенно не ожидала, что она вернется спустя столько лет. Тебе тогда как раз исполнилось семь.

А мне почти удалось забыть о ней.

Когда я снова увидела ее, меня словно схватили за горло, словно кто-то перекрыл весь воздух на Ховедет. Она покидала нас как раненое животное, ищущее место, чтобы умереть, и в глубине души я надеялась, что так и произойдет. И вот она снова здесь, стоит и улыбается, оскалив зубы, живая и невредимая, еще здоровее, чем была. Как же ее много!

Я не знала, что ей нужно. И не знала, понимала ли она, что тогда натворила. Она писала твоему отцу письма, но он сжигал их все, даже не прочитав. Даже не говоря об этом.

С тех пор, как она уехала, мы не обсуждали ее. Никогда не говорили о том, что произошло. Мы защищали себя.

Я снова забеременела.

С любовью, мама.

Возвращение

Эльсе Хордер поняла все с первого раза и расценила поступок сына как предательство, когда он попросил ее уехать с Ховедет.

Точнее – приказал ей.

Она злилась и сначала решила, что это она выгонит их из дома, что это сын должен переехать. Но сделать это она так и не смогла. К тому же ей было невыносимо думать о том, что она останется в доме одна: без Силаса, без Могенса, без Йенса… со всеми воспоминаниями и болью в полном одиночестве. Ее двоюродная сестра была вдовой. Она решила помочь Эльсе и предложила ей свободную комнату. Мысль о том, чтобы навсегда покинуть остров, все больше привлекала Эльсе. Выход, который больше походил на освобождение.

Очень удивительно, что, живя среды природы – в окружении леса, лугов и моря из чистого воздуха, – можно быть запертым в клетке (именно так чувствовала себя Эльсе), а потом вдруг взять и стать свободным как птица среди навязчивых городских фасадов, острых углов и пелены выхлопных газов. Так и произошло. В городе она снова вдохнула воздух полной грудью. И даже болезнь отпустила ее. Боли сошли на нет, кровотечения прекратились, а вскоре она стала считать себя совсем здоровой.

Двоюродная сестра была очень умной, в прошлом работала медсестрой, и с ней Эльсе чувствовала себя в надежных руках. Говорить с кем-то «не из этих мест» было для нее облегчением. То же самое касалось жилья. Наконец-то Эльсе переехала в дом, где царил полный порядок. С годами ей все сложнее было понять, как покойный муж и младший сын могли жить среди кучи мусора.

Эльсе пришлось признать, что ее жизнь до и после несчастья была ужасной. После того как Йенс и Мария стали родителями, ее так мучили боли, угнетенность и необъяснимая злоба, что она не могла держать себя в руках. Она предъявляла своей невестке множество бессмысленных требований, вместо того чтобы помочь молодой матери, – она только огрызалась, препятствовала Марии, искоса смотрела на нее и чувствовала, как ее саму что-то душит изнутри.

Эльсе постоянно лежала на кровати, потому что пыталась сбежать – там эти омерзительные чувства при виде счастливых молодоженов не переполняли ее. Никогда она еще не чувствовала себя такой одинокой и ненужной, как после рождения близнецов. И никогда еще материнская ревность не была ей так ненавистна. Словно смирительная рубашка, которую она сама на себя надела, но не могла из нее вырваться. Нехватка прощения и любови смешивалась в ней с неумолимой тягой к тому, чтобы кто-то наконец заметил ее мерзкое поведение, – она это заслужила и прекрасно знала об этом.

Когда ее отправили в маленькую комнату, где со всех сторон давили стены, а ежедневный плач мальчика проникал сквозь известь словно кислота, она заглушала себя лекарствами и сном, удерживая тем самым эту удочку кошмара. Она стала мечтать о том, чтобы наконец на том свете встретиться со своим любимым Силасом и вновь обрести покой.

В день, когда произошло несчастье, она помолилась о том, чтобы уснуть вечным сном. Об этом она тоже рассказала сестре, которая заверила Эльсе, что с ее храпом это было бы проблематично.

Все же было то, что Эльсе не сказала никому. Перед тем как случилось несчастье, ее посетило плохое предчувствие, которое никак не отпускало ее.

Мария очень хотела дочь. Об этом Эльсе прочитала в ее блокноте, который нашла у невестки в нижнем ящике прикроватной тумбочки. «Мысли» – вот что было написано на блокноте. Эльсе, конечно же, прекрасно знала, что плохо читать чужие секреты, но желание заглянуть в закрытый мир молодой пары в конечном счете пересилило моральные убеждения.

Мария писала, что хотела родить девочку, и ее желание исполнилось. Однако в дневнике было кое-что еще, что обеспокоило Эльсе:

«Я так счастлива и благодарна судьбе за двух здоровых малышей. Это настоящий дар. Все же что-то терзает меня изнутри. Я совершенно не могу осознать, что теперь должна нести ответственность за целых ДВЕ жизни, хоть и разделяю ее с мужем. Йенс чудесный, я люблю его больше жизни. Но это же Йенс… иногда он просто уходит в себя. А от его матери помощи не дождешься!

Справимся ли мы? Справлюсь ли я? Сын спит неспокойно. Много плачет. Из-за него я сама практически не сплю. Это сводит меня с ума. В самые тяжелые моменты я думаю о том, что лучше бы у нас была только дочка».

О том, что она подозревала Марию, Эльсе не могла признаться ни самой себе, ни сестре. Но с каждым днем эта мысль все больше мучила ее.

Прошло больше шести лет, прежде чем она решила вернуться. За все это время она не получила от них ни весточки. На ее письма никто не отвечал, и телефон на Ховедет так и не установили. Позвонить можно было из трактира в Корстеде, но туда они, очевидно, больше не ездили. Когда Эльсе как-то раз позвонила в трактир, ей ответили, что Йенс Хордер в городе теперь появлялся редко. Эта новость встревожила Эльсе, как и то, что она увидела, выйдя из такси на Ховедет.

Тут словно никому ни до чего не было дела. Вещи расползлись повсюду, еще больше, чем раньше. И не только они.

Когда Мария вышла из дома встретить незваных гостей, Эльсе с трудом узнала ее.

Некогда изящная фигура Марии раздалась и стала совершенно бесформенной. Было видно, что ей тяжело передвигаться. Чтобы сделать несколько шагов и спуститься по ступенькам, она опиралась на стену, а ее легкая походка сменилась на тяжелое переваливание.

Эльсе постаралась скрыть удивление.

– Мария, это ты? – сказала она приветливо. – Давно же мы не виделись.

Мария кивнула и с усилием улыбнулась – то ли от вида свекрови, то ли от того, что улыбаться ей было тяжело физически.

– Здравствуй, Эльсе. Какой сюрприз… Не знала, что… Я позову Йенса.

Такси, которое привезло Эльсе с парома на Ховедет, медленно разворачивалось и вскоре скрылось, повернув в сторону Хальсена и главного острова.

Мария проводила машину взглядом.

– У нас теперь мало кто бывает, – сказала она.

– Но почта ведь приходит? – спросила Эльсе, сама не до конца понимая, какой ответ она хотела бы услышать.

– Да, почта иногда приходит, – ответила Мария, не поднимая на Эльсе глаз. – Приносят письма от… ну, ты и сама знаешь. Я позову Йенса.

Эльсе подумала о Могенсе. Все эти годы она не получала вестей от старшего сына, но слова о том, что он все еще присылает деньги на Ховедет, успокоили ее. На конвертах всегда была пометка «Хордер, Ховедет». Это ведь мог быть любой Хордер с острова – и мать, и брат.

Она сама раньше писала «Йенс Хордер» на всех своих конвертах.

За Марией захлопнулась дверь мастерской, и доносившийся из нее беспрерывный громкий стук резко остановился.

Взгляд Эльсе проследовал за парящей в воздухе снежинкой, которая плавно опустилась на землю и растаяла. Двор явно уже несколько лет не засыпали новым гравием, поэтому маленькие камешки были затоптаны в землю. Где-то виднелись иссохшие травинки – это означало, что летом участок зарастал. Эльсе посмотрела вокруг – повсюду были груды мусора, стеснявшие пространство. Дул холодный ветер, и она вздрогнула. Из-за лежавших на участке запчастей вдруг вышла черная кошка, но, увидев Эльсе, спряталась обратно.

Через некоторое время пришел Йенс.

Эльсе не видела сына с того самого кошмарного дня, когда он выгнал ее из дома и отвез на паромную пристань. Тогда она даже на секунду задумалась, посадит ли он ее на паром или же в последний момент решит бросить рядом на свалке. В таком случае впервые за много лет он бы отвез что-то ненужное на свалку, а не домой.

Йенс, в отличие от жены, не растолстел – как раз наоборот. А вот борода отросла знатно. Юношеские усы теперь стали густыми, и волосы спускались ниже ушей. Кепка была все та же. При виде Йенса у Эльсе возникло странное чувство: он, с одной стороны, был похож на отца, а с другой – уже не был похож на того ребенка, каким она его помнила.

– Здравствуй, мама, – сказал Йенс и неловко поцеловал ее в щеку. Ей захотелось удержать его в своих объятиях хоть на мгновение, но он быстро отпрянул. – Мы не знали, что ты приедешь, – сказал Йенс, посмотрев на две большие сумки, которые она отодвинула в сторону.

Эльсе уже не могла думать о том, лгал ли он или действительно не читал ее два последних письма.

– Я уеду, – сказала она. – Но надеюсь, что мне можно погостить у вас немного… – Она замешкалась. – Мне хотелось посмотреть, как здесь идут дела.

– Дела хорошо, – сказал Йенс. – А как поживает?..

– Кузина Карен. Мне очень нравится жить у нее. Я, к своему удивлению, очень полюбила большой город.

– Как там хорошо… в городе… особенно в декабре, – сказала Мария. Эльсе восприняла это как настоятельную просьбу невестки скорее вернуться восвояси.

– Как долго ты хочешь пробыть у нас?

Взгляд Йенса уперся в далекий угол мастерской – туда, где была дверь в белую комнату.

Эльсе пожала плечами.

– Я думала, это будет зависеть от…

В тот же момент из-за угла сарая выбежала та, от кого это будет зависеть. Она вернулась после прогулки на поле.

– Пап, а можно барашек…

Увидев Эльсе, девочка вдруг остановилась.

– А это еще кто? – спросила она и показала на бабушку, одновременно с недоверием и любопытством. Но больше – с недоверием.

Эльсе хотела ответить, но Йенс прервал ее.

– Эта женщина поживет у нас некоторое время. Так что там с барашком?

Девочка вытаращила глаза. Было ясно, что к гостям, которые остаются с ночевкой, она не привыкла.

– Что с барашком, Лив?

– Он опрокинул одну из… Пап, а где она будет жить?

Лив не могла отвести взгляд от незнакомки, которая некоторое время будет жить у них. А у Эльсе при виде внучки ком подступил к горлу.

Девочка, слава богу, выглядела здоровой. Она была больше похожа на отца, чем на мать. В ней не было ни грамма лишнего веса, волосы были подстрижены коротко, а глаза – темные и глубокие. По ее движениям и одежде можно было подумать, что это мальчишка. На ней были поношенные джинсы, которые, по-видимому, очень давно не стирали; кожаные ботинки, которые когда-то были белыми, просто их давно не чистили, и дырявая блузка. В кожаном чехле, пристегнутом к ремню, висел перочинный нож, так естественно, словно все дети носят такой, и судя по затертой рукоятке – она им часто пользовалась.

– Эта женщина остановится в белой комнате. Я могу отнести ее вещи, а потом схожу проверить барашка. А ты пока можешь отвязать лошадь и прогуляться, если хочешь.

Лив повернулась и радостным галопом поскакала выполнять поручение, а Йенс живо схватил сумки матери и понес их в самую дальнюю комнату дома.

Эльсе не отводила от него взгляд.

– Пойду поставлю кофе, – донеслось где-то позади. Это была Мария, которая тяжелыми шагами поплелась к дому.

Эльсе подумала, что мусор, вероятно, может быть свален и в комнатах, и очень боялась, что ее подозрения подтвердятся.

В белой комнате она едва нашла место для своих сумок, да и ничего белого там уже не было, поскольку вещи высоко громоздились вдоль стен. Та роскошная кровать, которую когда-то изготовил Силас, стояла за недоделанными изделиями из мастерской и чем-то очень похожим на хлам со свалки. Тут было все: банки, люстры, лыжи, подушки, старые картинные рамы. И все это – в плачевном состоянии. «Зачем им все эти вещи?» – спрашивала себя Эльсе.

Сначала Эльсе думала попросить у Йенса разрешения переехать в свою старую комнату на втором этаже, но, увидев, в каком она состоянии, – расхотела переезжать. Во всяком случае, лес мусора в белой комнате был лучше лосиной головы, которая испуганно таращилась на нее и висела прямо перед кроватью.

Очевидно, что мест, поддающихся уборке, на Ховедет не осталось.

Свет и воздух

Я заперла лошадь в сарае и хотела, как обычно, насладиться этим счастливым моментом, когда мы с Карлом могли расчесать ее и погладить, но в тот день я не придумала ничего лучше, чем просто сидеть и наблюдать за тем, как она ходит и топчет землю. Я никак не могла выкинуть из головы эту женщину. Еще никогда такого не было, чтобы кто-то просто появился у нас на пороге и переехал в нашу комнату. Иногда с главного острова приезжали люди, которым нужно было что-то починить, но теперь это происходило все реже, и они все равно потом тут же уезжали домой. Папа говорил, что он лучше бы сам забирал и отвозил эти вещи хозяевам. Он им не доверял.

Я им тоже не доверяла. Я доверяла папе.

Вместо того чтобы принимать покупателей у нас дома, он стал отвозить рождественские елки на небольшой участок гравийной дороги на выезде из Корстеда и продавать их там. По-моему, в последний раз он продавал елки на прошлое Рождество. Потом он решил, что пусть все растет само по себе.

Незнакомка была очень старой, с маленькой сумочкой в руках, в пальто с блестящими пуговицами и белыми волосами. Таких женщин мы видели только на главном острове. Карл их немного побаивался из-за слишком белых волос, но он никому об этом не говорил, кроме меня. Я его успокаивала и повторяла ему папины слова: «Белые волосы – это естественно. У всех нас когда-нибудь такие будут, если только мы не умрем раньше».

Мы с Карлом внимательно рассматривали волосы друг друга, а еще внимательнее – папины и мамины. До того как приехала незнакомка, которая оказалась нашей бабушкой, мы еще не находили на Ховедет ни одного белого волоска – если, конечно, не считать животных и того мужчины на трехколесном велосипеде, который приехал, чтобы попросить папу сделать урну для его жены и трубку для него.

Мне кажется, что белые волосы как трава – начинают больше расти, если их сначала коротко подстричь. Во всяком случае, мы заметили, что у папы стало больше белых волос, с тех пор как к нам приехала бабушка. Они, конечно, выросли не за один день, но с каждым днем их становилось больше. Я заметила, что наутро после ее приезда, когда они говорили обо мне на кухне, у папы появилось много белых волосков среди темных. И даже на бороде. Карла это даже немного испугало.

Это случилось прямо накануне Рождества.

Впрочем, то была лучшая осень в моей жизни. Как-то раз мы с папой вместе пошли ловить речных камбал. Мне впервые разрешили пойти на рыбалку, и я никак не могла дождаться, когда смогу сама ловить рыбу и радовалась тому, что это время мы проведем с папой вдвоем. В лодке мы говорили обо всем на свете. Он рассказал мне, что глубоко под водой рыбы не тонут, но если вдохнут воздух – задыхаются.

Мне казалось, что все как раз наоборот.

Еще папа рассказал, что, убивая рыб, мы им помогаем, иначе они задохнутся без воды. Когда мы поймали красивую тонкую камбалу с двумя кривыми глазами, он показал мне, как это сделать. Он ударил рыбу по голове специальной палкой. Сначала я подумала, ничего страшнее я в жизни не видела.

– Вот, Лив. Теперь она мертва, – сказал он потом.

Но как же она могла быть мертвой, если она все еще дергалась. Я испуганно показала на нее и открыла рот, хоть и не могла ничего сказать.

– Она дергается из-за нервных окончаний, – сказал папа. – Это естественно. Она уже точно мертва, и обещаю тебе, что она ничего не чувствует. Мы сделали для этой рыбки все, что могли, поэтому с чистой совестью можем съесть ее на ужин.

– Но, папа…

– Что?

– Она же вернется обратно?

– Обратно?

– Да, как листья… и трава. Ты же говоришь, что все возвращается.

Папа посмотрел на воду. Он курил трубку, и в нашей лодке стоял чудесный аромат дыма и моря.

– Да, рыбка тоже вернется обратно.

Я подползла к нему чуть ближе, устроилась у его ног, вдыхала запах дегтя и слушала скрип дерева. За краем лодки виднелось синее небо и недвижные комочки-облака. Моря мне не было видно, но я знала, что оно там, сразу за скрипящими досками.

– Вернется как новая рыбка? – спросила я.

– Может быть. Или как кто-то еще.

– Кто-то еще? Морская камбала?

– Почему бы нет.

– Или кролик? Или… или, может, как человек?

Я повернула голову, чтобы поймать взгляд отца, но все, что я увидела, – сплошную бороду и голову на трубке. Я не уверена, но, может быть, он пожал плечами, во всяком случае, ничего странного он не сказал.

– Лив, возможно, однажды кто-то расскажет тебе о Боге.

– Бог? Тот, который похож на морского дракона?

– Да нет же, не рыба. Это… как тебе объяснить… Многие люди верят в человека, который сидит на небе и все решает.

– На небе? – Я перевела взгляд с бороды на облака. – А как он выглядит? – спросила я и начала высматривать его в небе.

– Я не знаю. Говорят, у него длинная белая борода.

Карла бы это не обрадовало.

– Длинная белая борода… в небе? – переспросила я удивленно.

– Да, это сложно объяснить. Но то, что я говорю тебе об этом, еще не означает, что эти люди правы. Я не верю в Бога.

– Он врет? – тогда я уже хорошо знала, что врать – плохо, только если это не было необходимо.

– Нет, я просто не верю, что он вообще существует.

– Я никогда никого не видела в небе, поэтому я тоже не верю, что он там есть, – уверенно сказала я. – Но я верю, что вон там летит чайка!

Борода развевалась от ветра, и мне удалось увидеть папины глаза.

– Именно. Мы с тобой верим в чаек.

Я улыбнулась. Потом я достала свой перочинный нож из чехла и подняла к свету так, чтобы он засверкал на солнце. На ноже была выемка, которую мне нравилось разглядывать. Мы нашли его в доме продавца велосипедов, как и другие полезные вещи. Разные крышки, например. А еще фонарь, сломанный зонт от солнца и пакетик лакрицы.

Мы сидели и ждали.

– А мама тоже не верит в этого человека?

Ответ я так и не получила, потому что крючок зашевелился, и мы стали поднимать новую камбалу. В этот раз папа разрешил мне самой убить ее, и, по его словам, у меня отлично получилось. Когда мы поймали еще пару рыбин, папа, к моему сожалению, стал убирать удочку.

– Нельзя брать у природы больше, чем нужно, – объяснил он. – Если мы выловим всю рыбу, в следующий раз нечего будет ловить.

Я все поняла и посмотрела на наш улов.

– Раз, два, три… четыре камбалы. По одной для каждого.

Папа улыбнулся и показал мне крючок, свисавший с лески.

– Смотри, Лив. Завтра я научу тебя делать такой же. Думаю, ты быстро научишься.

И я научилась. Через какое-то время я сама научилась делать такую палку для оглушения рыб.

Тот день в лодке – самый светлый из тех, что я помню. Я вспоминала о нем, когда снова села в контейнер, где нельзя было шуметь. В полной темноте было радостно думать о чем-то светлом.

Еще через какое-то время мне разрешили пойти в лес, чтобы расставлять капканы для кроликов. На окраине леса кроличьи дорожки было найти легко. Папа показал, что нужно положить небольшую ель поперек кроличьей дорожки и обрубить ветви там, где пробежит кролик, – получалось что-то вроде ворот. Потом мы сделали петлю из стальной проволоки и повесили ее на ствол. Когда мы на следующее утро проверили нашу ловушку, то нашли мертвого кролика, который сам запрыгнул прямиком в виселицу. Проволока так сильно стянула его горло, что из-за шерсти ее даже не было видно.

Вечером мама приготовила рагу из кролика со сливками от нашей коровы, тимьяном, собранным на лугу, и зеленью из нашего огорода. Папа всегда говорил, что незачем тратить деньги в магазине, если у нас и самих все есть. Деньги нужно тратить на что-то действительно нужное – например, на корм для животных. Его мы покупали в Вестербю, и нам почти всегда удавалось взять чуть больше того количества, за которое мы заплатили. Папа говорил, что ничего страшного в этом нет. У них в Вестербю много этого добра, а мы заботимся о наших животных. То же самое было со складом в магазине. Там ведь много продуктов, поэтому совершенно нормально, если я заберусь на склад и стащу пару банок с консервами, пока папа и продавец обсуждают погоду.

Позже я научилась сама разделывать животных. Какой же был толстяк этот кролик, с которого я снимала шкуру. Но еще необычнее было смотреть на то, что у него в животе: розовые легкие, темно-фиолетовые почки – чего там только не было. Кишки – длинные и извилистые! У моей мамы наверняка тоже очень много похожего внутри.

Той же осенью мы отправились на главный остров охотиться на оленей. Папа знал место рядом с большой фермой, где в темноте часто можно было заметить оленя – в лесу или на поле неподалеку. Папа не любил набивать животных порохом, поэтому я, хоть и не знала, что такое порох, тоже не хотела этого делать. Папа говорил, что от пороха слишком много ненужного шума, что он все разрушает и слишком дорого стоит. Думаю, он все делал правильно, ведь мы не любили ни шуметь, ни тратить деньги.

Поэтому на охоту мы взяли лук. Папин был огромный и тяжелый, мой – точь-в-точь такой же, но более подходящий мне по размеру. Папа сделал для меня лук в мастерской и помог мне самой смастерить стрелы из сосны и гусиных перьев. Он объяснил, что для хорошей стрелы нужно взять древесину подходящей толщины и упругости, и поэтому разрешил мне их сгибать и крутить, пока я не пойму, что он имеет в виду. Наконечники мы отлили из треснувшего медного чайника, который я нашла в большой груде старых вещей – ее мы называли тингом. «Видишь, – говорил он каждый раз, когда мы что-то в ней находили. – У всего есть своя ценность».

Я тренировалась несколько недель – сначала стреляла по консервным банкам и бревнам, а потом папа разрешил мне пострелять по мышам, когда стемнеет. После того как я наконец попала в одну, она упала и задергалась. Я заплакала. Стрела попала в место над хвостом, и при малейшем движении зверька стрела и перо отрывисто врезались в землю. Потом папа взял палку и добил животное. Он сказал, чтобы я не плакала, а подумала, как обрадуется лиса такому обеду.

Мы пошли охотиться на оленей при свете луны, когда было одновременно и светло, и темно. Мы всё видели, а оленю не было больно. Темнота забирала боль.

Когда я в первый раз пошла с папой, было полнолуние, и олень стоял на поле прямо под луной. Папа выстрелил, и стрела попала животному прямо в сердце. Но сразу олень не упал. Он повернул голову, посмотрел на нас и сделал несколько шагов в нашем направлении. Мгновение спустя он лег прямо перед нами. Он двигался медленно и совершенно спокойно. Ничего более умиротворенного, чем его смерть, я не видела. Я уверена, что он смотрел мне прямо в глаза, и ему не было грустно.

– Этот олень был уже очень старым, – сказал папа. – Сейчас стало больше места для молодых оленей, а у нас появилась еда на много дней. Все так, как должно быть.

– Неужели у него не осталось детей, за которыми нужно следить?

– Они уже взрослые и сами могут о себе позаботиться.

– А когда я стану взрослой и смогу сама о себе позаботиться?

– Недолго осталось, учитывая то, как хорошо ты стреляешь из лука, – улыбнулся папа, и я на секунду была так горда и довольна собой. Но только на секунду.

– А ты?

– А что я? – Он замолчал. – Я буду рядом, даже тогда, когда ты повзрослеешь и сама сможешь о себе позаботиться. Я пока не собираюсь умирать.

– Ты же не умрешь, пока у тебя не появятся белые волосы?

– Нет, конечно, нет.

Тогда я еще ничего не знала про дедушку и молнию.

Если у нас с папой и были хорошие идеи, лучшей из них точно было найти маме новые книги, потому что уж очень она радовалась, когда мы приходили домой с новой связкой книг. Люди прятали огромное количество книг в картонных коробках, хранившихся во флигелях, и мне иногда казалось, что они их даже не читали, да и не думали прочесть. Постепенно у мамы накопилось море книг, и она собиралась прочитать их все. Большая часть книг хранилась в спальне и в белой комнате – там папа соорудил для них отличный шкаф. Скоро перед шкафом скопилось так много книг и других вещей, что и шкафа не было видно – но мы знали, что он там есть, и, как мы говорили, это главное.

Мне тоже нравились книги. Когда бабушка приехала на Ховедет, мама уже давно учила меня читать и писать. Она говорила, что я как будто бы умела это делать еще до рождения, а сейчас просто вспоминала. Учеба мне давалась легко, и становилась еще легче, когда я поняла, как же радует маму мое чтение вслух.

Было не так важно, что я странно держу в руках карандаш, когда пишу. Я держала его словно стрелу, которую вот-вот выпущу, и совсем не понимала, как это так надо согнуть пальцы дугой, как показывала мама. В конце концов мы решили, что лучше я буду держать карандаш неправильно, зато писать без ошибок, чем наоборот. В любом случае хорошо, что я не держала стрелу так, как надо было держать карандаш, потому что тогда бы я редко попадала в цель.

Как-то утром, когда я упражнялась в стрельбе за нашим домом, я заметила, что мама наблюдает за мной, развешивая белье.

«Я знаю, какой рассказ мы прочитаем следующим», – вдруг сказала она.

Мама нечасто что-то говорила, если не читала вслух и не объясняла мне что-то. Мне кажется, она просто не очень любила говорить, но совершенно точно любила читать, а мне нравилось ее слушать, когда мы сидели в ее кровати с выбранной ею книгой. Я точно не знаю, что мне нравилось больше – сами рассказы или мамин голос.

Иногда я их даже не разделяла. Я забывала про голос и погружалась в историю или, наоборот, забывала слушать, потому что меня очаровывал ее голос. Она говорила негромко, но и не совсем тихо, так что в звуках ее голоса было легко утонуть. Они были воздушными. По крайней мере тогда.

Потом я стала замечать, что воздушность из голоса пропала. Он становился все тяжелее, пока окончательно не превратился в пленку, которая легко могла лопнуть от одного острого согласного. Например, от «л». Или «в».

Я рада, что она научила меня читать до того, как ей стало тяжело произносить согласные настолько, что она перестала их использовать. «И» – так она меня называла в самом конце. Просто «И». Я приходила к ней в спальню, из которой она не могла выйти, и вслух читала книгу, которую выбрала сама.

Наступил день, когда и с гласными тоже было покончено.

Я часто думала о том, что случилось с ее голосом. Она учила меня, что нельзя глотать слова, когда говоришь. Может, именно это случилось с ней самой. Может, она начала есть свой собственный голос. Сначала воздух, потом звук. Она ведь очень много ела.

А тогда, у сушилки, она говорила про «Робин Гуда».

Дорогая Лив,

Тебя, наверное, очень удивляет то, как изменился мой голос. Я не могу объяснить, что с ним произошло, могу лишь сказать, что слова будто застряли у меня в горле. Словно они забуксовали на пути, а протолкнуть их у меня совсем не осталось сил. Проще оставить их там.

Представь себе, что когда мы болеем ангиной, то постоянно пытаемся облегчить болезнь теплой жидкостью и мягкой пищей. То же чувствовала и я. Чем меньше я могла сказать, тем больше мне нужно было есть. Наверное, так я пыталась избежать того, что стенки горла окончательно сомкнутся.

Со временем в моем горле образовался целый ком затонувших предложений. Сломанные слова, никак не связанные друг с другом, оборванные начала, незаконченные окончания, строки, между которыми нет воздуха, сломанные конструкции, накопившиеся гортанные звуки.

Там застряла моя боль. У тебя не должно ее быть. У твоего отца тоже – у него есть своя. Поэтому я спрятала ее внутри себя, это мой способ защитить тебя. У твоего отца способ немного другой.

С любовью, мама.

Темнота и мусор

Йенс Хордер не брал у природы больше, чем ему нужно. К смоле это, однако, не относилось.

Все началось с любопытства. Отец рассказал ему о золотом соке деревьев и его свойствах. Незадолго до своего преждевременного ухода Силас Хордер даже показал сыну, как из дерева этот сок выпускают. Сначала со ствола срезают небольшой кусок коры, затем делают V-образное углубление, через которое сок стекает в чашку.

Позже Йенс выяснил, какие деревья подходили лучше, и стал добывать из них смолу постоянно. Он всегда действовал очень осторожно – нельзя было допустить, чтобы дерево страдало от его вмешательства. Сок надо добывать с нежностью, словно доишь корову.

Он знал, что наносил дереву раны, но чувствовал, что на то есть причины, которые он не мог объяснить. Может, оттого, что смола была для него наркотиком с опьяняющим ароматом хвои, ароматным стимулятором, без которого он уже не мог обойтись. Или оттого, что Йенс надеялся найти применение каждому кусочку застывающей смолы, хранившейся в мастерской – в виде большого мрачного туловища из неровных кусочков, которые так и норовили оторваться друг от друга. Смотря на него, Йенс вспоминал о пакете лакричных леденцов, которые они ели вместе с отцом, лежа как-то ночью в гробу. Тогда для Йенса не было ничего вкуснее тех леденцов.

Экспериментируя, Йенс научился очищать кусок смолы от грязи – для этого его нужно было положить на фольгу, натянутую поверх жестяной банки, и проколоть в фольге маленькие дырки. Банку он ставил на самодельную, но очень аккуратную конструкцию из железных прутьев и подковы. Держа смолу над фольгой, он плавил ее на огне. Грязь таким образом оставалась на фольге, а уже чистая смола стекала на дно банки. Когда смола застывала, он прятал ее: очищенные кусочки – в одну бочку, остатки – в другую. Из них он всегда мог выбрать нужный и снова расплавить для определенной цели. А целей было предостаточно. Смола обладала антисептическими свойствами, а при правильной обработке ее можно было использовать как клейкое вещество для приготовления мыла, и даже в качестве топлива – Йенс намазывал неочищенную смолу на кончик палки, и получался факел, горевший безупречно.

В кармане Йенс носил маленького муравья, законсервированного в янтарно-золотой вселенной. Он выглядел точно так же, как и в тот день на берегу моря, когда Силас впервые показал его сыновьям; и точно так же, как миллионы лет до этого. Обычно муравьи тащат кусочки застывшей смолы к себе в дом, и там она служит им защитой от болезней. Но этому муравью суждено было застрять и задохнуться в липкой смоле и лишиться жизни, но не тела.

Смола одновременно могла целить, убивать и сохранять – и это завораживало Йенса Хордера.

Бочки со смолой были единственным упорядоченным элементом его мастерской. Его собственным «оком Сахары». Они стояли рядом друг с другом, и больше походили на три мусорных ведра, но внутри них было то, от чего, вероятно, нужно было избавиться в первую очередь. Они стояли среди хаоса картонных коробок, мешков, инструментов, автозапчастей, рулонов бумаги, проводов, остатков еды, газет, полиэтиленовых пакетов – чего там только не было – и напоминали о деревьях, в которых текла жизнь.

Со временем и эти бочки затерялись среди множества вещей, так что их уже не было видно. Но Йенс, однако, всегда находил их – он с легкостью ориентировался среди всех этих предметов. Он воспринимал порядок не так, как те немногие, кто когда-либо открывал дверь в его мастерскую. Позже только его дочери было разрешено заходить туда.

Мария тоже могла заходить к нему, если была в состоянии.

Мир Йенса Хордера не подчинялся тем же системам и правилам, которым обычно следуют люди. Он не умел систематизировать и организовывать. Он умел чувствовать и хранить воспоминания. Одному напильнику совсем необязательно было храниться рядом с другим. Если этот напильник откопали в куче хлама, значит, его место рядом с масляной лампой и форменной курткой с той же свалки. Тут была своя логика.

У косы же было свое постоянное место на стене, над картой острова, висевшей за токарным станком, потому что напоминала Йенсу русло реки на северо-востоке Корстеда, образующее небольшую бухту. Теперь карту закрыли собой ящики, но Йенс знал, что она была именно здесь. Это самое важное. В темноте на ней можно было рассмотреть только северное побережье.

Еще до того, как карта затерялась за вещами, Йенс часами рассматривал ее с отцом. В то время остров казался ему огромным. Вместе они решили, что остров похож на фигуру человека, и шутили, что Корстед – это сердце, а свалка – ягодицы, и если деревья будут расти по всему Ховедет, то у человека вырастут густые волосы и борода. А там, где был берег, у человека блестела лысина. Остров изменялся, как человеческое тело, и они сами могли изменить его. Превратив в дикаря.

И если мир обычно становится меньше, когда ты становишься больше, то для Йенса мир за пределами Ховедет становился все больше и больше. Даже когда он вырос, мир казался ему необозримым и чужим – появлялись новые люди, магазины, профессии, машины. Они были необъяснимой угрозой, которая нападает, чтобы захватить его жизнь.

Люди приходили, чтобы что-то изменить, рассказать ему, что на Ховедет нужны перемены. Что мусора было все больше. Что у него накопилось слишком много вещей. Что ему лучше бы избавиться от этого хлама вокруг.

Говоря это, они улыбались. И это было самое ужасное.

Как-то раз к сараю подошли две женщины и сказали ему, что жить среди такой груды мусора непростительно, но есть надежда на Господа. Господь наведет здесь порядок, если Йенс возлюбит его, как отца.

Йенс ничего не ответил, лишь пристально посмотрел на них и пригрозил, что вывалит на них навоз.

Уходя, они уже не улыбались.

Йенс видел не то, что видели они. Оглядывая панораму своих вещей, он не видел в ней беспорядка или мусора. Он видел нерушимое целое. Если убрать одну деталь – разрушится все.

Эти женщины не понимали, что у всех собранных им вещей были свое место и ценность. Они были необходимостью. В пожелтевшей газете, которая заслужила судьбу упаковки для старой глиняной вазы, могло быть написано то, что однажды может пригодиться, хоть Йенс и не читал газет. Старая сбруя напоминала ему о том, как он ездил до Корстеда на телеге. Если починить карманный фонарик, то им можно пользоваться. Батареек у Йенса было множество, какие-то из них точно должны работать. Аудиокассеты, несомненно, тоже работают! Их они нашли за магазином радиоэлектроники в поддоне. Кассеты были совсем новые, сложенные в стопку и упакованные в полиэтиленовую пленку (которую, конечно же, тоже можно было использовать).

Консервные банки должны быть в доме на всякий случай, а срокам годности Йенс все равно никогда не верил. Рубанок остался ему от отца и работал отлично. Шапки понадобятся, когда он износит кепку деда. В подсвечнике Йенса привлекала изящная симметрия – его просто надо отмыть. Зонты могут понадобиться всегда, поэтому их не бывает слишком много. А те, что сломались, Йенс мог починить. А как можно выбросить целый пакет с одноразовыми столовыми приборами, Йенс совершенно не мог понять. Ни одну вещь нельзя использовать только один раз. Как-нибудь он отмоет все эти вещи. И мешкам с солью из сарая фермера тоже найдется применение (и то лучше, чем просто оставить их на дороге).

Йенс чувствовал, что несет ответственность за сохранность всех этих вещей, подлинную ценность которых никто не ценил. Они радовали его, и с ними он ощущал внутреннюю связь. Эта связь, с одной стороны, придавала ему сил, с другой – обессиливала, когда кто-то пытался ее разрушить. Ему становилось страшно.

Когда он, сначала по просьбе матери, потом – жены, попытался избавиться от вещей, становилось только хуже. Он не мог этого сделать и приходил в ярость. Мать никогда его не понимала. Любимая Мария тоже не понимала, но принимала его таким, как есть, и знала, что другим он не станет. А вот отец мог бы понять все.

С годами Йенса стал одолевать совершенно иной страх: мысль о том, что он случайно избавится от чего-то незаменимого. Чего-то, что скрывалось среди других вещей, под ними или внутри них. Страх усиливался, даже когда никто уже не просил его навести порядок и выбросить мусор. Вещи и образы сливались друг с другом в фантазийных сценариях; его мучил кошмар о том, как он не замечает птенца, сидящего на апельсиновой кожуре, крошечное беззащитное существо, которое погибнет, если он выбросит мусор. А если это будет младенец?

Нет, ничего нельзя было выбрасывать. То, что покидало его, обратно не возвращалось. Поэтому Йенса ничего не покидало.

Зато часто появлялось что-то новое. В течение долгого времени он сам собирал эти вещи, потом и дочь, которая начала ездить на главный остров за едой и самым необходимым, приносила в дом что-то новое. Он старался ездить вместе с ней, чтобы она никогда не оставалась без присмотра, но потом обстоятельства сложились так, что ему пришлось отпускать ее одну и просто надеяться на то, что она вернется домой.

Она всегда возвращалась. Между ними была нерушимая связь. Лив понимала его – она тоже была немного странной.

Сбоку у слесарного верстака были песочные часы. Силас Хордер с младшим сыном нашли их в каком-то сарае, принесли к себе в мастерскую, бесконечно переворачивали и, считая секунды и вдохи, наблюдали за тем, как плавно, через узкое горлышко течет время. Эти песочные часы – из темного дерева, с мелкими песчинками и толстым стеклом – годами горизонтально висели в отверстии стола, под толстым слоем пыли и воспоминаний давно минувших дней.

Йенс наблюдал за тем, как Лив разглядывает прочно закрепленные песочные часы. Она знала, что их нельзя трогать. Как-то раз она спросила, можно ли поставить их правильно. Ей захотелось посмотреть, как в них течет песок.

Но даже Лив не разрешалось запустить ход времени.

Декабрь

Я точно не знаю, как долго незнакомка жила у нас, похоже, целый месяц. Но это было точно перед самым Рождеством, потому что мы вместе мастерили плетеные сердечки из бумаги и разучивали рождественские песни о Марии и Иисусе, которого я постоянно называла Йенсом. Я не очень поняла, что там произошло с его отцом, но мне понравилось, что он родился в сарае. Еще и ночью.

Я спросила маму, когда родились мы с Карлом, а она ответила, что днем, и ей помогала одна женщина, и что это было очень больно. Мне бы хотелось, чтобы в тот день она тоже дождалась ночи, но я все равно очень рада, что мы с Карлом и тогда были вместе. Даже когда родились. Мне не нравилось быть одной.

Возможно, поэтому я любила смотреть на рисунки со мной и Карлом. Они висели на гвозде в спальне над кроватью. Их нарисовал папа. Он рисовал нас каждый год, когда цвела жимолость, и по нашим лицам было заметно, как мы менялись, но все же оставались похожими друг на друга. Новые рисунки висели поверх старых, их все можно было пролистать и посмотреть самые первые, где мы еще совсем малыши. Я любила позировать для рисунков, потому что можно было просто сидеть и смотреть на папу, на его волосы и бороду, которые все росли и росли.

Маму папа тоже нарисовал. Ее рисунок висел на стене в мастерской в небольшой красивой рамке. Других рисунков с мамой у нас больше было. Но ничего красивее этого рисунка и никого прекрасней мамы я в жизни не видела.

Когда незнакомка поселилась в комнате за мастерской, создалось ощущение, что она поселилась во всем доме сразу. Карл тоже так думал, но сначала мы решили, что это же так интересно, и много об этом не размышляли, и о том, как это может быть тоже опасно.

Когда она как-то утром зашла ко мне в спальню и села возле кровати, я впервые говорила с посторонним человеком, по-настоящему говорила. Мы сидели вдвоем и разговаривали. Странно, что я совсем не боялась. Очень странно, ведь мама была за сараем в прачечной, и папа в лесу занимался елями – если бы я закричала, то никто бы меня не услышал.

Эта женщина совсем не выглядела опасной. Она улыбнулась и присела на край кровати – туда, где было свободное место, – и спросила:

– Лив, чем ты занимаешься?

«Странный вопрос, – подумала я. – Она же сама видит, что я сижу на кровати и рассматриваю рисунки».

Я не ответила, но пальцем показала на рисунок. Со мной и Карлом.

Она тоже посмотрела на нас. Долго смотрела. Потом поднялась, подошла ближе и пролистала до тех рисунков, где мы с Карлом совсем еще малыши. Она стояла ко мне спиной.

– Мы с ним похожи, – сказала я.

Она кивнула.

– Это нас папа нарисовал!

Она снова кивнула.

Теперь я не смотрела на рисунки. Я смотрела на нее и еще не знала, что это моя бабушка. А она смотрела на нас с Карлом. И я подумала, что надо рассказать ей о несчастье.

– С моим братом произошло несчастье, – сказала я в конце концов.

Она опять кивнула. «Пора бы ей уже перестать кивать, – подумала я. – Может быть, она уже знает про Карла?»

Наконец она повернулась, посмотрела на меня и, улыбнувшись, спросила:

– Ты любишь блинчики?

Я не знала, что ответить. Я и понятия не имела, что такое блинчики. Поэтому я повторила за ней.

Кивнула.

Потом выяснилось, что блинчики я очень даже люблю. Первый блин она посыпала сахаром, свернула его в трубочку и дала мне, а сама стала печь дальше. Я откусила, совсем позабыв о том, что он свернут и там внутри сахар, а он возьми, да и высыпись прямо на пол. Она что-то сказала, но мне было все равно, потому что ничего вкуснее я в жизни не ела.

Она вытерла пол, погладила меня по голове и дала еще один блин с сахаром. После четырех штук мне пришлось сесть на пол, прямо посреди сахара – она сказала, что ничего страшного в этом нет, и мы обе засмеялись.

Потом зашла мама.

Странно, что они ничего не сказали. Просто посмотрели друг на друга. Потом мама повернулась и ушла. Наверное, обратно в сарай. Я не понимала, надо ли мне было пойти с ней или можно остаться сидеть в сахаре. Но бабушка заговорила, и я осталась на кухне.

– У тебя есть друзья, с которыми можно поиграть, Лив?

Я кивнула. У меня же был Карл и все наши животные.

Она смотрела в ожидании ответа, но я молчала – ведь я уже кивнула в ответ.

– Ты гуляешь с другими детьми? – спросила она и протянула еще один блинчик. – Поаккуратнее с сахаром, дорогая.

Я снова кивнула и протянула руку к сладкой трубочке.

– Да, с Карлом.

Блин застыл в воздухе. Теперь настала ее очередь посыпать его сахаром, и прошло несколько секунд, прежде чем я получила заветное лакомство.

В кухню вошел Карл. Он посмотрел на бабушку. Я думаю, тогда он начал ее бояться. Она так странно на него смотрела. К тому же ее волосы были совсем белые.

Еще какое-то время бабушка пекла нам блинчики по утрам. Сначала она готовила из того, что доставала из упаковок, привезенных с собой. А когда в них все закончилось, я стала приносить яйца от наших куриц, молоко из-под коровы и муку из мешков, стоявших на самом входе; и блинчики стали еще вкуснее, а все потому, что я помогала.

Папа не так много ел и почти ничего не говорил. Мама ела много и молчала. Я ела столько, сколько могла уместить за один раз.

Иногда мы с бабушкой проводили время вместе, потому что мама с папой были заняты и, как мне казалось, избегали ее. Папе нужно было рубить деревья к Рождеству, отвозить их на главный остров и заниматься разными другими делами, а еще – сделать подарок. Поэтому в последние дни перед праздником нам запрещалось заходить в мастерскую. Мама у себя в спальне тоже готовила какой-то сюрприз.

Я не знала, что они приготовят в этот раз. Год назад они устроили кукольный театр и подарили перчатки из кролика.

В гостиной папа заранее начал поднимать вещи к потолку, чтобы освободить в комнате место. Я любила сидеть в зеленом кресле и смотреть вокруг. Так комната стала сказочной пещерой, и чем выше вдоль окон поднимались вещи, тем темнее она становилась.

Особенно мне нравилось смотреть на скрипку, подвешенную на веревке над печью. Когда в печи горел огонь, скрипка крутилась, словно флюгер. Кстати, о птицах. Из-за угла на меня глазело чучело совы – его мы взяли у аптекаря. Оно сидело на диване, поставленное вертикально рядом с манекеном и стопкой журналов. Мне нравилась эта сова. Когда я выходила в ночные походы, то старалась быть тихой, как она. Честно сказать, я не сразу поняла, что это была не живая сова. Она вела себя так же, как и те совы, которых я видела в лесу.

Иногда я думала, что скоро мы, должно быть, соберем все вещи на острове, но находилось все больше того, что можно принести домой. Например, вместо платы за дерево папе отдали пианино, как раз за день до того, как приехала бабушка. Папа сказал, что у инструмента нет нескольких клавиш и педали, а так он в полном порядке. Передвинув несколько чемоданов, папа нашел ему место в нашей гостиной, да к тому же на полу. Позднее он поставил на клавиши три больших радиоприемника и гипсовую голову пианиста. Над этим я еще долго размышляла: какой же он пианист, если у него нет рук и ног?

К сожалению, в одном я была уверена наверняка – бабушке не нравилось, что в доме так много вещей. Заходя в гостиную, она кашляла – почти так же громко, как храпела, и часто что-то бормотала о том, как это ужасно и как такое могло произойти всего за несколько лет. Я не понимала, о чем это она.

Она была очень неуклюжая, потому что постоянно обо все спотыкалась. Как-то раз она громко закричала, потому что ударилась большим пальцем о граммофон, стоявший на входе в кухню. Ей казалось, что ему не место в доме, но сколько я себя помню, он всегда там стоял. Но это не сравнится с тем воем, когда она задела в ванной полку и на голову ей упала целая банка консервированного тунца. Папа тут же прибежал из мастерской, чтобы посмотреть, что случилось. Помню, что он стоял в дверях и молча смотрел на нее. Она тоже на него посмотрела, склонившись над раковиной, и покачала головой. Тогда папа понял, что с ее головой все в порядке, и ушел.

Где-то должна была стоять картонная коробка с елочными украшениями, но после нескольких дней поисков бабушка перестала ее искать. Поэтому мы сами сделали украшения из того, что нашли. Сердечки сплели из коричневой бумаги. Какие же они получились чудесные! Не понимаю, почему ей хотелось сделать из других цветов. Ведь коричневый – такой красивый цвет! К тому же настоящее человеческое сердце – коричневое.

Она сказала, что привезла подарки с материка, и я все гадала, что же достанется мне – маленькое радио или настольная игра? Их я нашла у нее в сумке. Особенно меня заинтересовали большие круглые батарейки для радио с полосатым зверем, дрожащим на языке и горелым на вкус. Все эти вещи были тщательно упакованы в какую-то слишком чистую бумагу, поэтому, все тщательно рассмотрев, я снова завернула их почти таким же образом (правда, со скотчем я управлялась плохо).

Когда папа поставил в гостиной елку, я поняла, что это лучшее дерево из всех, что я видела. Карл со мной согласился. Звезда, которую я сделала из велосипедных спиц, красиво сияла серебром под балками потолка, а от подножия ствола был как минимум метр до пола, чтобы всем подаркам хватило места.

До сочельника оставалось еще несколько дней, и я все еще не знала, что наша гостья была моей бабушкой. В каком-то смысле мне было немного жаль, что она так и не увидела мой подарок. И свой – тоже.

Иногда рано утром я приходила к ней на кухню и пыталась найти место, чтобы присесть. Я все еще ее не боялась, а Карл боялся, но совсем немного. Мне нравилось говорить с ней и то, как она гладила меня по голове. И пахла она очень вкусно.

В ее сумке лежало много интересных вещей. Я потратила много времени, чтобы все их изучить, и делала это, когда ее не было рядом. Кроме пакетов, я нашла какую-то штуку, которую нужно втирать в голову, мазать туфли и одежду. Ничего подобного я еще не видела. Еще я нашла маленькие нейлоновые носки и светло-коричневые кожаные туфли. Раньше я и знать не знала, что бывают такие красивые туфли.

Гостья всегда спрашивала, куда я хожу и чем занимаюсь. Я рассказывала ей то, что могла вспомнить. Накануне я могла смастерить еще несколько стрел для лука, изучать груды вещей во дворе или помогать папе с животными. Однажды утром она спросила, почему я такая сонная, и я ответила, что охотилась на оленей. Мне нельзя было это рассказывать – я пообещала папе ничего не говорить о том, что мы делали по ночам. И даже грузовик мы заводили очень осторожно, чтобы она не услышала.

– И часто вы ходите гулять по ночам, вместо того чтобы спать? – спросила она. Она так странно посмотрела, что Карл толкнул меня – он хотел уйти. Но я сидела на месте.

Я долго думала о том, что бы соврать.

– Это Карл ходит, – наконец ответила я.

Я любила слушать ее рассказы о материке. Судя по всему, город, где она жила, была огромный. Там, наверное, безумно много вещей – уж точно больше, чем у нас на Ховедет. Она много говорила о том, что там живут другие дети. Они вместе играют, ходят в школу, учатся читать, писать и считать.

Я спела ей песенку про алфавит и дошла до «Э»: «Ц – Ч – Ш – Щ – Э – алфавит запомню я!»

– Какая же ты умница! – сказала она. – Не хватает только «Ю» и «Я» в конце.

Это мне не понравилось.

– Иначе получается только тридцать одна буква, и «Э» не рифмуется с «запомню я».

Как она мне надоела. Хорошо, что мама разрешала мне петь так, как я хочу, – она и так знала, что я помню про «Ю» и «Я». Видимо, бабушка не поняла, что я уже умею читать и писать.

Но она все не могла угомониться.

– Без «Ю» и «Я» нельзя обойтись. А как же мы тогда напишем «ЮБКА» или «ЯБЛОКО»?

«Можно написать «круглый зеленый фрукт», – подумала я.

– А знаешь, как много яблок растет в городе, где я живу, – снова сказала она. Она еще и о яблоках решила поговорить.

– Я больше люблю груши, – возразила я.

– Что ж, ладно.

Она на мгновение замолчала, а я пыталась придумать, почему она мне все еще должна нравиться.

– Скажи-ка, Лив, а мама с папой говорили о том, что ты скоро пойдешь в школу? В Корстеде, я полагаю.

Я знала, что в Корстеде была школа. Иногда мы проезжали мимо нее, и я видела, как дети играют во дворе. Всегда кто-то из них кричал, а взрослые их ругали. И ни одного с перочинным ножом. Во дворе вообще ничего не было. Только асфальт и белые полосы.

Папе не нравились школы, а я не понимала, нужно ли мне все-таки туда ходить.

– Мама учит меня читать и писать, а папа – мастерить новые вещи из старых вещей, работать рубанком, отливать наконечники для стрел, ставить ловушки для кроликов и снимать с них шкуру. Когда они умирают, им не больно, потому что вокруг темно. А еще я знаю игру, когда нужно забирать чужие вещи, не разбудив хозяев. И вообще – у меня есть перочинный нож, с ним я тоже играю.

Она посмотрела на меня так, что мне сразу стало ясно: я сболтнула лишнего. Конечно. Я просто не привыкла следить за тем, что говорю. Это было утомительно.

– Я думаю, что тебе пора начать ходить в школу, – сказала бабушка. – Только твой перочинный нож придется оставить дома.

Теперь уже я удивленно смотрела на нее. Карл убежал за папой. Я не знала, что ей ответить. Тем временем она не собиралась на этом останавливаться.

– Лив, мне кажется, что тебе не стоит оставаться на Ховедет. Здесь столько мусора, грязи и пыли. Тебе это может навредить. А вдруг ты заболеешь… Я считаю, тебе нужно уехать. Мне придется обсудить это с твоим отцом.

– Откуда ты знаешь моего папу? – наконец спросила я. Теперь я начала что-то подозревать. Может быть, Карл был прав и с ней что-то не так.

Она ответила не сразу.

– Твой папа – это мой сын. А я – твоя бабушка.

Я ничего не поняла. И Карла не было рядом.

– Дедушка Силас, мой муж, научил твоего папу делать разные вещи из дерева. А эта кепка, которую он носит не снимая, досталась от моего отца.

В этот момент подгорели блины.

– И о Карле нам тоже нужно поговорить, – продолжала она, убирая сковороду с плиты.

– Но его здесь нет.

Я надеялась, что Карл с папой вот-вот придут.

– Я вижу. А ты знаешь, где он сейчас?

В тот вечер они говорили в гостиной, а я стояла за дверью и подслушивала. Они сидели втроем, даже мама пришла, и в какой-то момент папа закричал. Я никогда раньше не слышала, чтобы он так кричал. А на следующее утро у него стали появляться белые волосы.

До Рождества оставалось всего два дня, и они выдались на редкость странными.

Никто ничего не говорил. Наверное, они думали. И я думала. О том, что услышала: что она собирается забрать меня на материк и отдать в школу, что мне нужно играть с другими детьми и сходить к врачу, что придут какие-то люди из специальных учреждений и контейнер, который она заказала.

Я отчетливо помню, как она сказала, что здесь нужно «убраться как следует». Понятно, почему папа так разозлился. Он ведь всегда убирал мусор из сарая и на поле.

Все же я приготовила для нее подарок. Маленькую коробочку, от которой чудесно пахло табаком. В нее, кажется, можно было складывать маленькие предметы. Но в конце концов я оставила ее себе. Для мамы я приготовила книгу о бабочках, а для папы – целую банку смолы, которую я насобирала сама. А еще – небольшой особенно красивый золотистый комок с жуком внутри. Если он сохранит его как следует, то получится янтарь, похожий на тот с муравьем, который хранился у папы.

Я еще не научилась считать до миллиона лет, но знала, что это наверняка очень долго. Жука было уже не спасти. Я пыталась, но, когда я его нашла, он уже очень крепко застрял в смоле. Поэтому я осторожно шлепнула его по голове.

До приезда бабушки я не понимала, зачем мы празднуем Рождество. Я думала, это просто потому, что это весело и уютно. Мама с папой не объясняли, да и я никогда не спрашивала. Из разговоров с бабушкой я поняла, что это как-то было связано с тем мужчиной, Иисусом, и елкой, и звездой из велосипедных спиц, и нашими гусями, и гномами из сада рыбака. Но что там конкретно произошло, я так и не поняла.

Я не знала, что такое контейнер, пока его не привезли на огромном грузовике после Нового года. Поднимаясь по гравийной дороге, грузовик шумел и дребезжал. Я тут же побежала смотреть, что это нам такое привезли. Контейнер поставили прямо за мастерской. Это был длинный закрытый ящик темно-синего цвета с косыми боками и тремя дверьми.

«Это для Эльсе Хордер», – сказал папе водитель. Видимо, он не знал, что мы убили бабушку. Поэтому он уехал, оставив нам контейнер, и помахал мне рукой. Он был последним незнакомцем в течение долгого времени, который видел меня.

Дорогая Лив,

Я не знаю, было ли правильным решением заявить о твоей смерти. Мы просто так боялись, очень боялись потерять тебя. Мы ужасно поступили с твоей бабушкой. Но то, что хотела сделать с нами она, было еще ужаснее.

У нас не было выбора!

Я предпочитаю думать, что его не было.

С любовью, мама.

Убить

Может быть, где-то в глубине души Йенс Хордер и понимал, что мать желала им добра, а своим предложением выразила заботу и любовь. И он наверняка понимал, что у нее был повод для беспокойства. Но ничего, кроме угрозы, в ее словах он не услышал. Экстренное предупреждение о еще одной катастрофе, которую он не переживет.

Когда они легли спать, Мария заплакала. В последний раз она так плакала, когда случилось несчастье. Тогда Эльсе тоже терроризировала их семью.

«Заставь ее уехать», – рыдала его любимая. Внутри Марии росла новая жизнь. Еще одна малышка. А первая тем временем спала сладким сном в своей маленькой комнатке вниз по коридору. С перочинным ножом на животе. В полном одиночестве.

В тот момент внутри Йенса что-то лопнуло. Последняя нить связи с этим человеком, тень от пуповины.

Он взял Марию за руку. «Да, я избавлюсь от нее, – прошептал он, смотря в темноту. – Навсегда! Есть только один выход».

Он сможет без нее обойтись.

«К Рождеству ее здесь не будет».

Мария слышала его шепот. Она прекрасно поняла все, что он сказал. И знала, что должна возразить. Но она не могла.

Йенс встал с кровати, наклонился к Марии и поцеловал ее лоб. Затем он оделся и ушел.

Через какое-то время по шуму из мастерской она поняла, что он работает.

Эльсе Хордер тоже слышала звуки из мастерской. Она была у себя в белой комнате и не могла уснуть, что было на нее не похоже.

Она думала о том, что Йенс, должно быть, доделывает рождественские подарки, но странно, что он решил этим заняться посреди ночи. С другой стороны, младший сын уже ничем не мог ее удивить. Он и его семья словно жили в каком-то другом мире, нездоровом мире мусора. Эльсе понимала, что жизнь на отшибе может привести к последствиям, но то, что она увидела, – было уже совершенным сумасшествием.

Но как бы больно ни было Эльсе, она больше ни минуты не сомневалась в том, что внучку нужно избавить от неминуемо ожидавшей ее судьбы. Девочку уже несколько лет не показывали врачу, потому что ее родители «не доверяют врачам и им подобным». Кроме этого, у Эльсе было предчувствие, что Лив никогда не играла или вообще не разговаривала с другим ребенком. Мария без сомнений была очень начитанной, но этого едва ли могло быть достаточно, чтобы обучать Лив на дому – а, по словам Марии, именно этим она собиралась заняться. Ребенку недоставало общения с другими людьми – с кем-то, кто не сжирал себя до смерти и не превращал дом в помойку. Такая жизнь совсем не была нормальной для маленькой девочки.

Еще Эльсе очень волновали ночные прогулки Лив и история с Карлом. По правде говоря, это дело нужно было передать в руки полиции. Это трагичное дело. Но в таком случае Эльсе хотела быть уверена в том, что они не начнут раскапывать детали того дня и не разбудят призраков прошлого. Только этого ей сейчас не хватало.

Было просто необходимо что-то предпринять, и Эльсе заказала и оплатила подержанный закрытый контейнер, который должны были доставить сразу после Нового года. Йенс ни о чем не догадывался. В тот день он просто высадил мать у почты, а потом забрал ее в назначенное время. С помощью почтового работника Эльсе нашла нужную компанию, позвонила туда из телефонной будки и незамедлительно отправила им чек. Вышло дороговато, но это было необходимо. Она знала, что в случае необходимости сестра сможет прислать денег – она всегда была готова помочь и просила звонить, если у Эльсе появятся непредвиденные расходы. Карен точно поймет эту покупку контейнера.

Однако Эльсе волновалась, что не могла дозвониться до сестры. Та не брала трубку в назначенное для разговора время. Эльсе очень надеялась, что с Карен все в порядке.

Эльсе все же немного переживала, что заказала контейнер, не сказав Йенсу, потому что с ее стороны это было вмешательством в их быт. Но как только контейнер доставят к дому, появится шанс на уборку и в доме станет легче дышать. Возможно, это был единственный способ помочь сыну выбраться из этого хаоса. Если бы были другие – их бы уже испробовала Мария.

Эльсе искренне хотела бы остаться у них подольше и помочь столько, сколько нужно, но не питала надежды на то, что ей разрешат. Может быть, ей и правда лучше было уехать и не мешать им.

Но она должна помочь Лив! Эльсе решила заявить в определенные учреждения, но только после Нового года. Праздники нужно попытаться провести спокойно в кругу семьи.

Когда мысли наконец перестали мучить Эльсе и она уснула, из мастерской все еще доносились лязг пилы и стук молотка.

За ужином в канун Рождества они сидели молча. Эльсе настояла на том, что сама купит продукты и приготовит ужин, и ей показалось, что Йенс разрешил ей только потому, что очень злился и только и мог, что кивнуть в ответ.

Весь день ей никак не удавалось поймать взгляд сына. Выпив с утра свой кофе, он держался от нее на расстоянии. Мария вела себя так же. Она снова спряталась в свою скорлупу и, спустившись на кухню, вымолвила лишь «Доброе утро», хотя красные и опухшие глаза выдавали, что ей не очень хорошо спалось. Днем Эльсе слышала, как Мария что-то делала по дому, видела, как она тяжелыми шагами плелась по двору и около сарая, но в кухне не появилась. Это было даже к лучшему, потому что в доме было так тесно, что они едва уместились бы все в одной комнате. Лив прибегала и убегала, но даже у нее был такой растерянный вид, будто она не знала, куда себя деть. Потом Эльсе увидела, как Лив побежала в лес с луком за спиной. Вернулась она лишь через пару часов.

Это напомнило Эльсе то время, когда она стояла на этой самой кухне и наблюдала в окно, как сыновья бегут в тот же самый лес, исчезая между деревьев. Первым домой обычно возвращался Могенс, целеустремленно шагая в направлении мастерской с уже готовой идеей в голове. Йенс мог гулять часами, так долго, что она начинала беспокоиться. Когда же он наконец приходил и она спрашивала, чем он занимался, Йенс отвечал, что просто был с деревьями. А вот Силас никогда не беспокоился за него.

На ужин был мясной рулет. В детстве Йенс очень любил его, поэтому сейчас Эльсе слабо надеялась, что ужин поможет ей доказать сыну свои добрые намерения.

Если Йенс и понимал, что Эльсе желает им добра, то скрыл это. Он все-таки съел ужин, но лишь потому, что был голоден, а не потому, что хотел есть ее рулет. Эльсе показалось, что он даже не обратил внимания на то, что она приготовила, потому что он смотрел в одну точку и двигал вилкой, даже не глядя на нее. Внезапно Эльсе показалось, что он выглядит гораздо старше своих лет.

И вино на столе тоже никого не заинтересовало.

Мария тоже пришла на ужин и ела, как обычно, молча, совершенно не обращая внимания на Лив, которая сидела и недоверчиво ковыряла вилкой в фарше, вытаскивая из него кусочки моркови и лука и отодвигая их на край тарелки, так что часть фарша потом и вовсе оказалась на скатерти. В другой раз Мария бы тут же сказала Лив, что за столом себя так не ведут.

Эльсе хотела было сделать внучке замечание, но, осознав, что это могут быть единственные сказанные за ужином слова, передумала и спросила: «Лив, ты ждешь завтрашнего дня?»

Лив подняла глаза от хаоса, воцарившегося на ее тарелке. Она кивнула и улыбнулась, как улыбается ребенок в предвкушении Рождества. «Слава богу, хоть что-то в этом доме так, как должно быть», – подумала Эльсе и тоже улыбнулась.

Никто не возразил, когда Эльсе сказала, что сама уберет со стола и вымоет посуду. Другого никто и не ожидал. Через несколько секунд Йенс ушел в мастерскую, а Мария – в спальню. Лив осталась играть в гостиной. Эльсе слышала, как девочка что-то там бормочет сама с собой.

Перед тем как отправиться к себе в комнату, Эльсе выпила бокал вина. Она вымыла посуду, но навести порядок в этой кухне было невозможно. Темнота просачивалась отовсюду.

Эльсе заплакала.

Из леса послышалось уханье совы.

* * *

Йенс не лгал, когда объяснял дочке, что темнота забирает боль. Именно в темноте, которая окутывала его своими теплыми объятиями, он чувствовал себя лучше всего. Где-то в закромах памяти он отыскал воспоминание об отце, его теплом дыхании в гробу и запахе свежего дерева. Понимание, доверие, безопасность.

Йенс отлично знал расположение всех вещей в спальне и мог ориентироваться даже в темноте. Он не хотел разбудить Марию, поэтому встал с кровати осторожно, не зажигая свет, не уронив ни одной книжки и не споткнувшись о швейную машинку, пустой аквариум или единственный, стоявший на выходе из комнаты ящик. Он бесшумно покинул комнату, спустился вниз по лестнице и вышел из дома через главную дверь.

Мастерская находилась от него по диагонали – в темноте она казалась просто длинной тенью – а у противоположного края здания была белая комната, где спала его мать. Он никогда прежде не задумывался о том, что название «белая» с годами все меньше ей подходило.

Из леса дул холодный ветер, принося с собой снежинки – мимолетное напоминание о грядущем Рождестве. Ступив на небольшую еловую ветку, которую сдуло с гвоздя на двери в белую комнату, Йенс вздрогнул. Он не привык к тому, что там что-то лежит. Под мышкой он нес подушку, которой собирался задушить свою мать. Дверь была не заперта. Эльсе и Силас никогда не запирали дверь, и Йенс на секунду даже задумался о том, запирает ли мать дверь у себя в городской квартире. Там ведь много людей – кто-то может зайти, сделать что-то плохое или украсть какую-то вещь.

Он всегда запирал дверь.

В комнате стоял храп. Звук, хорошо знакомый Йенсу и вызывающий в нем одновременно чувство безопасности и отвращения. Теперь же он служил подтверждением крепкого сна Эльсе и был Йенсу на руку. Он осторожно вошел и закрыл за собой дверь. Еле слышно щелкнул замок. Несколько минут он просто стоял, слушая храп и тишину, пока его глаза привыкали к темноте. Постепенно стали вырисовываться контуры, среди которых Йенс рассмотрел силуэт дочери, которая, не издав ни единого звука, поднялась из-за кровати.

– Лив? – прошептал он. – Что ты тут делаешь?

Лив бесшумно прошагала к отцу. Йенс опустился на колени, чтобы поравняться с ней ростом.

– Тренируюсь в нашей игре, – воодушевленно прошептала она. – И рассматриваю вещи в ее сумках. Там так много всего!

Она положила руку ему на колено.

– А ты что здесь делаешь, пап?

Лив вопросительно посмотрела на подушку в его руках.

– Собираешься здесь спать?

– Нет, я просто…

Йенс не знал, что ей ответить. Неправильно было выгонять ее из комнаты. Он не знал почему, но чувствовал, что Лив должна быть здесь в этот самый момент. Она всегда и во всем помогала ему.

– Лив, ты же помнишь, как убить старого оленя?

Лив воодушевленно кивнула.

– Сейчас самое верное решение – убить твою бабушку.

Йенс наблюдал за выражением лица Лив. Воодушевленное кивание резко сменилось бездвижным удивлением. Он увидел блеск в ее глазах.

– Ладно, – сказала она наконец. Теперь в ее шепоте появились нотки задумчивости, как у взрослого. Их в голосе дочери Йенс никогда раньше не слышал.

– Но почему?

– Она прожила длинную, прекрасную жизнь и теперь готова отправиться дальше.

– Да, но… она ведь твоя мама? Она мне сама это сказала позавчера, а ты ответил, что так оно и есть.

– Да.

– Разве можно убить свою маму?

– Лив, если я не сделаю это, она заберет тебя у нас! И ты больше не будешь здесь жить. А такое не сможет пережить уже твоя мама… Неужели ты этого хочешь?

Лив решительно покачала головой в знак несогласия. С кровати все также доносился храп, ритмичный, словно часы.

Девочка положила руки на плечи отцу, наклонилась к нему и прошептала:

– Тогда это можно сделать.

Йенс обнял девочку и поцеловал ее в щеку.

– Хорошо, доченька. Я сделаю это быстро, так что она и почувствовать ничего не успеет.

– Конечно, ведь здесь темно.

Йенс кивнул и поднялся.

– Но, пап! – Лив снова потянулась к нему. – Как ты хочешь это сделать?

На мгновение все затихли, потому что Эльсе Хордер вдруг перестала храпеть. Было так тихо, что можно было услышать, как кристаллы снежинок стучат по оконному стеклу.

Эльсе начала ерзать, поправила подушку и вздохнула. Было непонятно, спала она или уже нет.

Йенс и Лив выжидали.

Наконец дыхание Эльсе стало тяжелее и вскоре снова сменилось ровными глубокими вдохами.

Наконец Йенс ответил:

– С помощью этого.

Он крепко сжал в руках подушку и посмотрел на Лив. Сейчас он уже отчетливо видел ее в темноте, но был уверен, что она видела его лучше. Острота ее ночного зрения могла впечатлить кого угодно.

– Может, тебе лучше пойти к себе?

– Нет, я никуда не пойду! – решительно ответила Лив. Иногда возражать ей было бессмысленно.

От страха у Йенса перехватило дыхание. Он хотел, чтобы Лив осталась. Чтобы они сделали вместе и это – ведь они все делали вместе.

– Тогда встань сюда, – сказал он и показал пальцем на противоположную сторону кровати. – Не подходи очень близко. Она будет дергаться.

– Как камбала?

– Да, как камбала.

Эльсе Хордер лежала на спине с руками, скрещенными на груди, словно во время молитвы. Создавалось впечатление, что она слышала их разговор и хотела облегчить сыну работу.

Все случилось быстро.

А в это время ее внучка сжимала в темноте чью-то невидимую руку.

P.S.

Я не знала о том, что ты все видела, пока ты сама мне не рассказала. Этого не должно было произойти! Если бы я знала, что ты будешь там с ним, я бы остановила его. Но тогда бы он сделал это потом, потому что это нужно было сделать.

Ты ни в чем не виновата, хоть и была там. А вот я – да! Я хотела только одного – чтобы твой отец убил твою бабушку и мы смогли жить спокойно. Это было прежде всего мое желание. Он пошел на это из-за меня. Он не убийца, Лив. Может, убийца на самом деле – я.

Приезжий

Корстедский трактир стоял на северном выезде из города, сразу за лавкой мясника и похоронным бюро. Это был небольшой трактир, но теперь – единственный на острове, после того как второй на юге закрылся и вместо него поставили продуктовый магазин. Зимой большая часть комнат в трактире пустовала; держаться на плаву заведению помогали постоянные гости. Еда здесь была отменная, но не только поэтому сюда стекалось все местное население. Все дело в том, что бар корстедского трактира был самым центром социальной жизни острова. Сюда заезжали на велосипеде, чтобы одолжить телефон и позвонить знакомым, в чьих домах его еще не установили; сюда приходили, чтобы услышать последние сплетни или посмотреть субботний матч по футболу – в холле трактира стоял цветной телевизор. За каждый забитый англичанами гол гости старого трактира выпивали еще по одной кружке пива.

В трактире было два помещения – основной зал и холл, а его каркас составляли стены из красного кирпича, который уже начал крошиться. Знатоки говорили, что соломенная крыша выдержит еще лет двадцать, а вот лишайник на северной стороне здания пора убрать.

Роальд унаследовал трактир после того, как его дядя скоропостижно скончался от сердечного приступа. Такая удача словно свалилась на него с неба. Сидя у себя в квартире на кухне и читая тетино письмо, он вдруг понял, что это мучительное чувство, терзавшее его вот уже несколько лет, наконец его покинет. В письме она настойчиво просила его согласиться: «Роальд, я не стану продавать его, не предложив тебе».

Ему оставалось только решиться: вскочить с места, выпрямить спину, уйти с работы, собрать вещи, сесть в машину и доехать до маленького парома, а с него – прямиком в новую жизнь. Он был разведен, и детей у них с бывшей женой не было, так что и делить было нечего. К сожалению. Если бы его сперматозоиды были активнее, то, возможно, у него сейчас были бы и дети, и жена.

Теперь она была счастлива в новом браке: у нее родились двое чудесных малышей, а ее длинноволосый, обожаемый всеми вокруг супруг пел ей песни про любовь и мир во всем мире. Роальд презирал себя за то, что так ненавидел его.

От отчаяния Роальд решил жениться на своей работе. Но и эти отношения не были удачными. Все же в них было одно преимущество – время пролетало незаметно. Оно просто тонуло в груде книг для подготовки к урокам, проверке домашних заданий, собраниях и болтовне о новом доме директора и романе двух его коллег.

Со временем рана стала заживать.

Если бы он мог вдохнуть полной грудью, то рана бы покрылась коркой и отвалилась. Он был в этом уверен. И именно это мучило его. Ему не хватало воздуха. Какого-то другого воздуха; не того, что был в классе или в городе. Этот воздух был полон дыма и бесконечных дел; он затаптывал Роальда в асфальт, заставляя его каждый день волочиться на четвертый этаж с пакетами. Его мучили угрызения совести: он стыдился того, что снова купил сигареты и виски и что ни одну из этих красавиц он так и не решился пригласить к себе и снять с нее платье. Он начал думать о том времени, которое он упустил, о вкусной еде, которую не научился готовить, об интересных книгах, которые не прочитал, о снах, которые уже не помнил. Словно все вдруг стало ничем. Было только одно решение.

* * *

Седой бородатый паромщик искоса поглядывал на Роальда после того, как тот отказался от обратного билета. Он внимательно посмотрел на набитую битком машину: с сумками, комнатным растением, книгами и потертой этажеркой. На переднем сиденье стоял ящик с транзисторным радио и стопкой кассет. Интересно, что подумал паромщик о водителе? Решил, наверное, что перед ним пропащий горожанин (коим он и являлся).

Вслух паромщик ничего не сказал. Он просто взял деньги и сложил их в черную поясную сумку, после чего одной рукой указал Роальду на свободное место, а второй – махнул рукой следующему водителю, чтобы тот проезжал. Когда новый владелец трактира заехал на борт в своей «Симке», ржаво-красные металлические плиты палубы задрожали.

Один на один с природой, глядя вдаль на широкие поля, Роальд стал приходить в себя. Теплый островной воздух пронизывал его насквозь, словно все небо вдруг умещалось в его легких и расширяло их. Запах моря вскоре проник так глубоко, что всколыхнул давно забытые им ощущения – невесомые словно перышко кусочки воспоминаний: вот он едет по деревне на велосипеде, на лугу пасутся коровы, кто-то бросает в море камешки, оставляя круги на воде, а кто-то жарит свежепойманную рыбу под лучами вечернего солнца.

Он лежал в поле ячменя и обжигающе-красного мака, смотря на небо и вдыхая их пряный аромат. Жаворонок пел свою резвую песню, и ее слышал весь мир. Потом взгляд Роальда останавливался на крошечной мерцающей точке среди голубого полотна – это на ней держится все небо.

Через пару лет постоянные гости трактира привыкли к Роальду.

Они познакомились с ним на вечере в честь его приезда, и трогательная речь тети о нем сотворила чудо. Было видно, как сильно они ее любят, и то, как печалила их новость о ее скором отъезде к семье на материк. Но все ее внуки разъехались, а ревматизм все чаще давал о себе знать. А как она тосковала по Олафу… Ее можно было понять.

Правда, местные не очень понимали, почему Роальд приехал один. Разводов на острове не было. Супруги, как правило, терпели друг друга, в конце концов один из них переезжал в другую комнату, если так было проще, да и места в доме всегда всем хватало. Никто открыто не рассказывал о проблемах в семье, если таковые были, особенно малознакомым людям. О личном говорили только с близкими друзьями, да и эти рассказы сводились к паре сухих слов, по которым ничего нельзя было понять.

Возможно, поэтому Роальд выбрал не самый удачный способ рассказать о себе. Разведенный учитель гимназии с неудавшимся опытом открытых отношений в браке – об этом можно было бы не говорить. Стоило промолчать и о том, что он когда-то собирался написать роман или что любил плавать голышом. Но тогда он решил, что нужно выложить сразу все карты на стол, чтобы люди понимали, с кем имеют дело. Сейчас бы он обо всем этом промолчал.

Что ж, они все-таки дали ему шанс, главным образом потому, что, кроме трактира, собираться им было больше негде. Со временем они его приняли. Роальд даже подозревал, что нравится им. И это было взаимно.

Безусловно, лучшее, что сделал для местных жителей Роальд, было его обещание оставить все в трактире по-прежнему. Он оставил и прежнего повара, и меню. Правда, в нем следовало бы исправить ошибки и поменять «Г» на «К» в «Гордон блю». Но, несмотря на плохую орфографию, еда в заведении была просто великолепная, и повар – двоюродный брат Роальда – добрый малый, который мало говорил, зато очень заразительно смеялся. То, что они были родственниками, Роальд узнал только спустя год, когда кузен сам рассказал ему об этом.

Роальд так и не смог выяснить, случались ли при Олафе взломы.

Он осторожно спрашивал об этом тетю по телефону, на что та отвечала, что Олаф ни о чем таком не рассказывал, но иногда удивлялся, что продукты со склада словно испаряются. Роальд почувствовал, что этот вопрос ее беспокоит, и быстро сменил тему, рассказав ей, как поживает хозяин бюро ритуальных услуг и по-прежнему ли его мучает подагра.

Вскоре очередь удивляться дошла и до Роальда. Как-то раз он обнаружил, что к ним залез вор, и даже понял, как он это сделал. Но от этого происходящее не стало менее странным.

Дорогая Лив,

В детстве у меня был невидимый друг из книжной лавки по имени Джон Стейнбек. Если родители были слишком заняты или я скучала в школе, он приходил и играл со мной.

За все школьные годы меня только один раз выгнали за дверь, и то потому, что Джон Стейнбек как-то раз высунул голову из-под юбки моей учительницы английского в тот момент, когда мы читали «О мышах и людях». Пришла моя очередь отвечать, а я захохотала так, что не могла остановиться. Учительница разозлилась, потому что я не сводила глаз с ее юбки. Сейчас я лежу в спальне и снова хохочу от одной только мысли об этом случае.

После того раза одноклассники стали смеяться надо мной еще больше, но мне кажется, что им просто было обидно, ведь они так и не узнали мою тайну.

Я не рассказывала эту историю ни одной живой душе, но чувствую, что с тобой я могу ею поделиться.

С любовью, мама.

Карл и игра

Ночью со мной всегда был Карл. Хорошо, что у меня была компания, ведь папа теперь оставался дома. Он говорил, что ему нужно присматривать за домом, вещами и мамой, и теперь настала моя очередь позаботиться обо всем остальном. Я не говорила папе, что Карл ходил со мной. Ведь он считал, что я со всем должна была справляться сама.

Карл во всем был не похож на меня. Или не хотел быть таким, как я. Например, он не хотел бояться: людей, которые не жили на Ховедет, или того, что не найдет достаточно вещей для папы и еды для мамы; он не боялся шуметь или того, что его могут найти; не боялся выходить на улицу при свете дня, и того, что прячется в темноте. Об этом он рассказывал только мне.

Все же он иногда грустил.

И злился.

Он злился на маму, потому что она слишком много ела и слишком мало двигалась, отчего стала такой огромной, что мы с ним даже задумались, а не треснет ли от ее веса пол. В спальне и так было много вещей, а среди них – еще и мама. Я знаю, что после смерти дедушки папа спал в белой комнате, чтобы у мамы было больше места в их двуспальной кровати, поскольку она теперь постоянно там лежала.

Я совершенно не понимаю, почему она так растолстела. Да, ела она много, но не так, чтобы очень много, к тому же она не часто ела пирожные и другие сладости. Иногда я приносила домой только белый хлеб. Или филе ягненка из трактира. Иногда – сыр, ветчину, картошку, морковку и замороженный горошек, который постоянно таял по дороге.

Внутри мамы еда как будто бы распухала. Она сама говорила, что еда не выходит из нее нужным образом, но все равно просила добавки. Это страшно раздражало Карла. Но и расстраивало тоже, ведь наша мама была самой лучшей мамой в мире, а когда-то она была красивее всех на свете, ну или по крайней мере – на острове. А теперь вся ее красота утонула в тонне жира, из которой выглядывали только глаза, но и они уже не светились так, как на папином рисунке. Я думала, что красота и блеск ее глаз спрятались в ее животе вместе со словами, которые она не могла произнести, и просто ждали освобождения. Но ведь нельзя же просто взять и разрезать живот своей маме, правда?

Иногда мы с Карлом говорили об этом. Мы размышляли, можно ли вырезать дырку в животе и вытащить оттуда все лишнее, чтобы освободить ее от всего того, что ей мешает. Так она снова стала бы прежней. Правда, мы не были уверены в том, что можно разрезать кого-то живого, не сделав его мертвым. Мы ведь совсем не хотели, чтобы мама умерла. И чтобы ей было больно, мы тоже не хотели.

Я уговаривала Карла как-нибудь расспросить об этом папу, но он не решался. Мне кажется, что папа не слышал этого разговора, он ведь никогда не слушал Карла.

Честно говоря, я прекрасно понимала, что папа его даже не видит.

Карла очень расстраивало то, что о нем тогда плохо заботились. И хотя я его видела, говорила с ним и играла, было ощущение, что мне его не хватает. Было бы здорово, если бы он мог помогать мне тащить сумку по ночам – иногда она была очень тяжелой.

Лучшим местом для наших походов был трактир. Часто мы с Карлом доходили только до него, но и там было все, что нужно. Папа говорил, чтобы я не ходила туда слишком часто, иначе меня непременно поймают.

Папа и сам ходил туда пару раз, но, когда они уже не забывали закрывать заднюю дверь, для него это стало проблематично. Зато окно в подвале ночью не было закрыто до конца и выходило в задний двор. Для папы оно было слишком большим, а вот я могла с легкостью через него пролезть. Потом я сама научилась вынимать крючок из петли и открывать окно до такой степени, чтобы я могла в него забраться. Сначала нужно было просунуть в него ноги, потом пролезть полностью, встать на радиатор и аккуратно, не издав ни звука, спрыгнуть на пол. От окна шел небольшой коридор, из которого можно было зайти на склад или подняться на кухню.

С собой я всегда брала свой маленький карманный фонарик, но пользовалась им осторожно, особенно на кухне, одно из окон которой было видно с дороги. Можно было обойтись и без него – тогда глаза должны были привыкнуть к темноте, как у совы. Я так хорошо натренировала свои глаза, что со временем стала лучше видеть ночью.

Со склада я забирала все, что только можно. Обычно это были консервы, туалетная бумага и тому подобное, но иногда я брала еду из большого морозильника. Если там были конфеты, то я брала немного для мамы – она их очень любила. Я искала маленькие пакетики – например, с лакрицей или мармеладками, – поэтому от них она не могла растолстеть. Еще мне очень хотелось принести домой печенье, потому нам с мамой нравилось есть его в кровати. В этом было что-то особенное. Обычно мы его трясли и ломали на кусочки, прежде чем съесть. Мама говорила, это нужно для того, «чтобы вытрясти из него все калории». Как же мы над этим хохотали. Честно говоря, я не совсем понимала, что она имеет в виду. Я ни разу не видела, как из печенья на одеяло падают какие-то калории. Но я все равно трясла и ломала печенье со всей силой. Я и сейчас это делаю. Так печенье вкуснее.

В кухне трактира я никогда не забывала заглянуть в холодильник – там можно было найти упаковки с готовой едой, завернутые в фольгу. Иногда я долго стояла и вдыхала этот вкусный запах от упаковок. Я даже могла их открыть и немного попробовать, а потом убрать в сумку. Но папа не разрешал мне подолгу оставлять холодильник открытым. В нем был свет, который кто-то мог увидеть через окно. Занавесок-то не было.

Мысль о том, что меня могут обнаружить из-за света или громких звуков, пугала меня до чертиков. Поэтому моими верными друзьями были темнота и тишина.

За один раз я не уносила слишком много – это было запрещено правилами игры. Иначе меня могли поймать, а этого я ни за что не свете не могла допустить. Во-первых, если тебя поймают, то игра закончится, а во-вторых – неизвестно, что они с тобой сделают, если поймают. Они, то есть незнакомцы.

Сначала мне казалось, что это безобидная игра, но потом я вдруг поняла, что если они меня поймают, то случиться может все что угодно. Для меня эта игра была смертельно опасной.

Папа рассказывал мне о них. О незнакомцах. Что они с радостью поиграют вместе с тобой, но не из лучших намерений. Незнакомцы надеялись поймать нас, чтобы сделать с нами что-то очень плохое. Нам с Карлом хотелось, чтобы он никогда этого не говорил, потому что мы не могли перестать думать об этом, когда уходили гулять одни. Карл так боялся, что я слышала, как бешено стучит его сердце.

Однажды я спросила папу о том, нельзя ли нам просто перестать играть, на что он ответил: «Тогда твоя мама умрет от голода, а я стану несчастным». Я никогда не забуду эти слова.

Он так странно смотрел на меня, когда говорил их.

Я обратила внимание на то, что даже его лицо при этом изменилось. Борода вдруг стала огромной. Раньше мне казалось, что она похожа на свежеподстриженную живую изгородь у дома хозяина бюро ритуальных услуг. Она была такая мягкая на ощупь. Сейчас же она больше походила на груду валежника – сухая, темная и в то же время седая, со стружкой и паутиной. Я заметила, что в ней кто-то шевелился – может быть, какое-то насекомое, запутавшееся в паутине. Его волосы сильно отросли и выглядели странно, а брови разрослись так, что даже пугали.

Но самым странным и одновременно самым страшным в его лице были глаза, смотревшие на меня из-под темных бровей. Они даже не смотрели, а пронзали насквозь. Словно те добрые папины глаза, которые я знала, покрылись мутной пленкой. Как будто бы я больше не могла посмотреть папе прямо в глаза.

В тот день я поняла, какая ответственность легла на мои плечи. Как много зависело от того, сколько вещей я дотащу в сумке домой. В тот день я стала взрослой, но «маленькой» взрослой – потому что все еще должна была помещаться в окно на кухне трактира.

Когда я приходила туда, то всегда высматривала вещи, которые могли бы понравиться папе. В шкафах было много всякой всячины, и мне всегда удавалось найти что-то полезное. Полотенце, суповую ложку, рулон пищевой пленки или яйцерезку. Я не всегда знала, для чего предназначена та или иная вещь, но рассуждала так: если мне она кажется приятной на вид и на ощупь, то и папе понравится.

Самой странной моей находкой была какая-то продолговатая штуковина, которую я нашла у кого-то в доме под кроватью. В ней были батарейки, но их не нужно было вытаскивать и пробовать на вкус, чтобы понять, заряжены они или нет. Можно было просто коснуться языком этой штуковины, нажать на кнопку, и она вся начинала вибрировать! Папа сказал, что ее используют на кухне, чтобы взбивать белок и желток. Как-то раз я попробовала, но результат меня разочаровал. Тогда папа отдал ее маме, и больше я эту штуку не видела. Должно быть, она провалилась внутрь мамы, как и все остальное.

Как-то раз в трактире я спрятала в свою сумку сковородку или кастрюлю. Папа говорил мне, что с ними нужно быть особенно осторожной. Лучше брать те вещи, пропажу которых не обнаружат или обнаружат не сразу. Но когда я вернулась с одной половиной складного велосипеда, папа пришел в такой восторг, что попросил принести оставшуюся часть при первой же возможности.

И я принесла. Как только я поняла, что он радуется велосипедам, то стала искать еще. Самые разные. Это было просто, потому что не нужно было залезать в чужие дома. Велосипеды обычно стояли там, откуда их легко можно было забрать, а если они не были пристегнуты замком, то это было проще простого. Карл боялся ездить на велосипеде, поэтому я тащила их на себе через Хальсен. И все – из-за него.

Еще до того, как мама растолстела так, что уже совсем не могла выйти из спальни, папа оставался ночью на Ховедет и охранял вещи, а я заметила паутину в его бороде – еще до всего этого произошло еще кое-что.

У меня родилась младшая сестра.

Мертвый и новорожденный

Мария и Йенс Хордер сообщили о смерти дочери сразу после Нового года. У них были причины полагать, что она утонула. Йенс Хордер самолично явился в корстедскую полицию и рассказал, как все случилось. Точнее, как все случилось по его мнению.

За день до происшествия Лив играла на улице сама с собой. По словам Йенса, в этом не было ничего опасного. Она привыкла гулять в открытом поле и близлежащем лесу и ни разу не подала им повода для беспокойства. Но в этот раз она не вернулась домой к вечеру. Стемнело, и Йенс пошел искать ее. Он уверял полицейского, что она не могла уехать с Ховедет самостоятельно. Сначала Йенс решил, что она могла упасть среди деревьев и сильно удариться. Он сказал, что не прекратит поиски и поедет на главный остров, потому что не был уверен, что обыскал все. Его жена Мария тоже помогала искать, в основном внутри и около дома.

Йенс заявил, что расширил территорию поиска и дошел наконец до северного побережья, хоть и не думал, что Лив додумается идти туда одна, потому что его дочь прекрасно знала, что родители запрещают ей это делать. Однако одна деталь указывала на то, что Лив была здесь – обыскивая пляж в темноте, Йенс обнаружил ее любимый кожаный браслет. Он был глубоко закопан в песок прямо перед деревянным мостом, где была пришвартована их лодка. Вернее, должна была быть пришвартована. Даже в самом кошмарном сне Йенсу не могло привидеться, что Лив решится одна пойти к пустынному берегу моря, а вдобавок – выйдет в открытое море на лодке. Но, нужно признать, Лив была не из робкого десятка – если она что-то задумала, то уже ни что не могло сбить ее с пути. Незадолго до происшествия она просила его поплавать вместе на лодке, но он не соглашался. Январский холод был неподходящей погодой для морских прогулок, тем более – для такой маленькой девочки.

Все указывало на то, что Лив решила отправиться в путешествие сама. К сожалению, она выбрала именно тот вечер, когда с запада подул сильный ветер.

Слушая рассказ Йенса, полицейский даже боялся вообразить, какой ужас сейчас испытывает отец. Он представил морскую пену и волны, которые в темноте яростным порывом накрывают берег. У него самого была дочь такого же возраста. Прошлым вечером он был на дежурстве и слышал, какой сильный был ветер и как быстро неслись облака, обнажая ледяную луну. Представить ребенка одного в море в такую погоду… чужого ребенка…

Он смотрел на Йенса Хордера, которого не видел вот уже несколько лет. Было время, когда они вместе сидели в классе на уроках, а потом внезапно ушел из жизни отец Йенса, мальчик не оправился после потери и позже совсем перестал приходить на занятия. С тех пор школа переехала в новое здание, пришли новые учителя. А скоро и его дочь пойдет в первый класс.

Пару раз он мельком видел дочку Йенса, которую постоянно путал с мальчиком. Она ехала с отцом в грузовике. Он задумался, как же, должно быть, ей одиноко на Ховедет. Поэтому ему в голову пришла мысль заехать как-нибудь с дочкой в гости к Хордерам. Посмотреть, как они живут. Жители Ховедет тщательно оберегали свою личную жизнь, это знали все, но сейчас дело касалось ребенка. Судя по росту девочки, полицейский предположил, что она пойдет в первый класс как раз вместе с его дочкой.

Но этому не суждено было случиться.

Йенс Хордер сказал полицейскому, что саму лодку он впоследствии обнаружил вверх по береговой линии, у отвесного обрыва, где начинался лес. Его сердце разорвалось на мелкие кусочки, когда он увидел пустую лодку, застрявшую между двух камней, очевидно, принесенную сюда восточным течением. Ее задняя часть была в воде. А неподалеку в воде он нашел одно весло… Так, по крайней мере, полицейский представил себе эту картину. В тех местах было сильное течение.

Хордер вытащил лодку, но она выскользнула у него из рук и уплыла с течением. Он долго звал Лив и исследовал каждый сантиметр берега с фонарем. Но на песке не было видно ни единого следа (если предположить, что она ползла по нему).

Он искал ее всю ночь, пока не взошло солнце, но нашел лишь до боли знакомую перчатку из кроличьей кожи, которую вынесло на берег. Полицейский сразу представил, как могла выглядеть перчатка: темная и гладкая, как утонувшее животное. Как, наверное, кричал Йенс, когда понял, что это значит.

В конце концов потерявшему всякую надежду отцу пришлось прекратить поиски и вернуться домой к жене с новостью, которая разбила ей сердце.

И вот теперь он, в старой куртке и кепке словно из прошлого века, замотанный в несколько шерстяных шарфов, пришел в полицию. Из-за бледного, осунувшегося лица и бороды, которую он отпустил в последние годы, Йенс выглядел гораздо старше своих лет. От того, наверное, что его волосы и борода за зиму поседели. Полицейский обратил внимание на его внезапно появившуюся седину еще в тот раз, когда они случайно встретились в магазине незадолго до Рождества.

А теперь эта новость.

Огрубевшая рука Йенса сжимала маленький кожаный браслет.

– Мы отправим поисковую группу, – сказал полицейский несвойственным ему голосом, который показался странным даже ему самому. – Я сейчас же свяжусь с коллегами на материке. Возможно, они смогут прислать вертолет.

По сокрушенному виду Йенса он понял, что эти слова не вселили в него надежду.

– Я знаю свою дочь, – сказал Йенс. – Будь она жива, я бы знал об этом.

Этот человек ни на секунду не сомневался в том, что его единственный ребенок погиб. Он пришел заявить не об исчезновении дочери, а о ее смерти.

Поняв это, полицейский внезапно почувствовал сильную скорбь, словно это он был на месте Йенса. Он постарался взять себя в руки и сделать то, что от него требовалось, – выполнить свою роль со спокойствием. Но все, что он говорил или делал, казалось каким-то неправильным. Пытаясь показать сочувствие, он вдруг начинал улыбаться. Но это была какая-то неправильная улыбка, искаженная. Он улыбался, чтобы дать себе время на размышление. Он уже никак не мог помочь Йенсу в его горе.

И Йенс это чувствовал.

– Твоя мать сейчас гостит у вас? Я видел ее в городе перед Рождеством, – сказал полицейский. Он хотел было улыбнуться, но улыбка будто провалилась в мрачную бездну, словно олененок, которого затянули зыбучие пески. Его уверенная и твердая рука теперь дрожала, небрежно записывая в отчете: «Предположительно утонула. Северное побережье». Второй рукой он пытался скрыть пульсирующий на подбородке нерв.

– Нет, она уехала еще до Нового года.

С материка отправили вертолет. Обыскали все побережье, лес, юг Хальсена и север главного острова.

А в это время Лив Хордер сидела тихо, как мышка, в плотно закрытом контейнере за мастерской отца. Она пряталась среди картонных коробок, автомобильных покрышек, газет, журналов, игрушек, пакетов, мешков с солью, тазов, пустых кассетных лент, сломанных инструментов, газовых баллонов, пачек с хлебцами, банок с краской, конфет, старой одежды, книг, ковров – всего того, что когда-то бесследно исчезло из домов, к удивлению хозяев, но вскоре было забыто.

* * *

Родители не хотели устраивать поминки. И уж точно меньше всего хотели принимать соболезнования от незнакомых людей, звонивших с главного острова, или разговаривать с приезжими психологами, предлагавшими помощь в это непростое время.

Родители хотели, чтобы их оставили в покое.

А когда к ним нагрянули представители из органов опеки, которые обязаны были приезжать с проверкой в таких случаях, и ужаснулись, увидев условия для жизни ребенка, родители поняли, что в покое их никто не оставит. Йенс Хордер установил шлагбаум рядом с поворотом налево, от которого вела дорожка к их дому, а рядом со шлагбаумом поставил почтовый ящик и один деревянный ящик побольше.

Там же он повесил табличку: «Вход запрещен». Не «Посторонним вход запрещен», а просто – запрещен. То есть – всем.

Тех, кто игнорировал надпись и обходил шлагбаум, ждала натянутая снизу проволока. И это была не единственная ловушка, защищавшая Хордеров от незваных гостей.

После черной как уголь зимы наступили светлые месяцы. Никто не присылал письма с вежливым напоминанием о том, что Лив пора в школу. Никто не задавал вопросов о письмах от «М», которые все так же в конце месяца верно падали на дно почтового ящика.

Йенс Хордер продолжал оплачивать самые необходимые счета, неуплата которых снова привела бы к ним непрошеных посетителей. Когда он появлялся на почте, люди не сводили с него глаз. Он не делал ничего, чтобы обратить на себя внимание, он даже ничего не говорил. Просто теперь он источал неприятный запах, а по одежде сразу было видно, что ее уже очень давно не стирали.

Когда-то окружающие делали комплименты его красивым, необычным рубашкам, сшитым женой. А когда мать аптекаря незадолго до смерти вдруг заявила, что задняя часть его рубашки сшита из пропавшего у нее ночного платья, все списали это на то, что у старушки прогрессирует деменция. Однако после несчастья, случившегося с дочерью, Йенса видели в одном и том же заношенном сером свитере, который не мешало бы постирать и очистить от осевшей на нем стружки, и на штаны неплохо было бы поставить заплатки. Ботинки он тоже давно не менял – ему было хорошо и в старых резиновых сапогах, у которых он по непонятным причинам вывернул наизнанку голенище, но не утруждал себя тем, чтобы стряхнуть с них грязь, перед тем как войти в помещение. Кепка на нем была всегда одна и та же, даже после того, как местный фермер из сочувствия подарил ему новую.

Только запах раз от раза менялся. Причем – в худшую сторону.

Едва завидев в окно его грузовик, две женщины, по очереди работавшие на кассе, даже начинали ругаться из-за того, кто будет его обслуживать. А люди в очереди пропускали его вперед, чтобы он скорее покинул помещение. Те, кто его не знал, зажимали нос и бранились. Те, кто знал Йенса, бросали друг другу полные сочувствия взгляды, молча соглашаясь друг с другом. Кто-то пытался поздороваться с ним, когда он проходил мимо, на что Йенс отвечал лишь мимолетной улыбкой. Вскоре он перестал даже улыбаться и просто молчал, уткнув глаза в пол.

Приезжавший на Ховедет почтальон тоже заметил перемены. Раньше он оставлял редкие письма для Хордеров прямо у дома, а заодно – забирал пару писем от Йенса или Марии для отправки. Сейчас же ему приходилось довольствоваться безымянным почтовым ящиком у поворота к дому. Посылки – а они приходили редко – он оставлял в деревянном ящике. Если для супругов было сообщение, то и его он оставлял там же – для этого Йенс оставил ручку и бумагу.

Затея Йенса со шлагбаумом удивляла его, но не сильно, потому что он сам был из немного чудаковатой семьи с южной части острова. Ходили слухи, что он был нежеланным ребенком корстедского почтальона Нильсена, которого все звали «любимчиком». Такое прозвище он получил, судя по всему, потому, что официально отцом ребенка считался затонувший косоглазый фермер с судимостью за совершение действий сексуального характера в отношении лошади. Другими словами, почтальон прекрасно понимал, что такое слухи и семейные тайны.

Он надеялся, что наступит тот день, когда для Хордеров придет такая посылка, что он будет просто вынужден зайти за шлагбаум. Он был исполнительным почтальоном – возил письма, как говорится, и в снег, и в дождь, – но и до невозможности любопытным. И, конечно же, ему хотелось рассказать друзьям в трактире новую сплетню о Хордерах. Вовсе не потому, что он любил сплетничать. Он любил рассказывать витиевато, наслаждаясь тем, что знает что-то еще, неизвестное другим. И его мучил тот факт, что он не мог рассказать им о своем родном отце. Было не принято говорить о таких вещах открыто. Но он мог намекать и делал это постоянно, так что его секрет никого уже не удивлял.

Лив знала, что ей нельзя никому попадаться на глаза – это был вопрос жизни и смерти, поэтому, как только ей казалось, что поблизости кто-то есть, она тут же пряталась в самый дальний угол контейнера. Вместе с отцом они оборудовали для нее удобное местечко среди покрышек и коробок. Два больших одеяла и занавески спасали от холода, а если их не хватало, то на помощь приходил мешок с теплой одеждой. Еще у Лив в контейнере были книжки, карманные фонарики, батарейки, конфеты, печенье, хлеб, бутылки с водой, так что она ни в чем не нуждалась.

Сначала, когда все начали ее искать, она не решалась включать в контейнере свет. Она тихонько лежала под одеялом в грохочущей тьме и прислушивалась к каждому звуку. Из-за постоянной темноты Лив даже не могла отличить день от ночи – время для нее слилось в единое целое. Вскоре темнота стала давить на глаза и легкие.

Она скучала по Карлу, который не хотел приходить в гости.

Спустя долгое время он наконец пришел. Она его не видела, но знала, что он был рядом с ней посреди этой тишины. Лив не осмеливалась заговорить с ним, потому что боялась, что их могут услышать, но Карл шептал ей на ухо, что он здесь и ему страшно: он боится незнакомцев, темноты, времени, неуверенности в происходящем и нехватки воздуха. А еще – запаха, который навис над ними, словно тяжелая туча из старой жвачки, пыли, плесени, засохших сгустков краски и скипидара.

В этот момент она успокоилась. Она молча утешала Карла и почувствовала себя еще сильнее прежнего. Пока она сосредоточена на том, чтобы успокоить брата, страх не сможет ею завладеть.

Они долго так лежали – Лив и Карл, охваченные тьмой, тьму окружали вещи, а вещи – запечатанный металлический контейнер. Близнецы думали о свежем воздухе, аромате леса и пытались вдохнуть его через небольшое отверстие тяжелой шторы.

Потом они услышали, как кто-то открыл висячий замок калитки, и через щель Лив услышала говорившего с ней отца. Наконец она решилась включить фонарик, который все это время сжимала в руке.

Отец пришел с горячим чаем и консервами, разогретыми на маленькой газовой конфорке. На кухне к конфорке уже можно подобраться с трудом, и раз уж теперь готовил только Йенс, он решил оборудовать, как он говорил, «свою кухню». Сверху он натянул парусную ткань для защиты от дождя и иногда зажигал свой самодельный факел и ставил его рядом с конфоркой в подставку для зонта, так что на этой «кухне» пахло едой и смолой. У чая и горячей еды был вкус счастья. У воздуха над открытой крышкой контейнера – тоже. Свет был такой теплый и приятный. И папа был рядом.

Лив рассказала ему о темноте и тяжелом воздухе. Он ушел, но скоро вернулся, подстелил газету для металлических опилок и просверлил три отверстия сбоку контейнера. Потом он смял газету с опилками и спрятал ее среди других газет. Отверстия он накрыл тканью, а чтобы она не слетела – зафиксировал ее сверху клейкой лентой.

– Так у тебя будет свежий воздух, когда нужно, – сказал он. – Можешь поднимать ткань, если будет душно или захочешь посмотреть на дорогу. Но помни про свет. Ни в коем случае нельзя включать свет, если ткань отодвинута, иначе все будет видно. Поняла?

Лив кивнула. Она послушно выключила фонарик, подняла ткань и посмотрела на три отверстия в форме треугольника вершиной вниз. Через нижнее отверстие Лив сделала медленный, глубокий вдох: она почувствовала запах елей, травы и соленого морского ветра. В верхние два отверстия она посмотрела на ночное небо и освещавшую дорогу луну. Где-то рядом ухала сова. Лив повторила за ней и улыбнулась, когда отец положил ей на плечо свою руку.

– Как хорошо у тебя получается, – прошептал он и добавил, что Лив лучше оставаться в контейнере, пока ее не перестанут искать. – Полицейские должны убедиться, что ты погибла, Лив. Тогда нас оставят в покое.

Лив все понимала. Это хорошо, что их оставят в покое.

Как-то раз девочке разрешили выйти наружу. Отец взял ее на руки и вытащил из контейнера, хоть она и сказала, что может вылезти сама. Рядом Йенс поставил пару коробок и тракторную шину, чтобы она в случае необходимости могла быстро забраться обратно. Запереть себя сама, сидя в контейнере, она, по понятным причинам, не могла, но Йенс кое-что придумал – внутри он установил металлическую палку, которой Лив могла подпереть крышку, чтобы никто не мог открыть ее снаружи. Ради ее же безопасности.

В гостиной ее ждал подарок – два крольчонка, которых Йенс нашел на обочине. Лив с несвойственным для нее страхом запустила руку в коробку и погладила их гладкую шерстку. Кролики должны жить в доме, нельзя оставлять их в лесу, где полно ловушек, нельзя снимать с них шкуру и готовить из них рагу. Маленькие живые кролики так ласково смотрели на нее, что-то грызли, жевали и ерзали на соломе. От счастья ее сердце забилось быстрее.

Но в этот день Лив почему-то все равно забралась к маме в постель вся в слезах. И мама тоже почему-то плакала. Они ели конфеты, хрустели печеньем и читали книгу о невероятной любви. Вслух читала Лив, а ее мама, которая знала, что это такое, чувствовала, как плод этой любви толкается у нее в животе.

* * *

Родился малыш. Слишком рано. Мария рожала в спальне в своей кровати, с которой она тогда еще могла сама встать, правда – с большим усилием.

Роды принимали муж и дочь.

Перед глазами Лив развернулась целая драма. Головка! Маленькая головка, больше похожая на вытянутую мраморную луну, выглянула из огромного тела.

Лив смотрела на мамины страдания, на жидкость, на маленькое тельце, которое, хоть и очень неохотно, но наконец показалось вслед за головой. Прозрачное, мокрое, крохотное тельце с длинной, серо-белой змеей, торчащей из пупка.

Лив слышала, как мама кричит все громче и громче. Она не просто громко кричала. Не так, как кричит хищная птица. Словно жуткий рев из недр земли. Бессловесный вопль.

Пол под кроватью сотрясался. Большое тело на ней напоминало трясущуюся землю: горы, ущелья, леса боролись с неведомой силой прямо перед Лив.

Мама кричала.

Из-за чего-то или на кого-то.

Перед ней висел крошечный человечек.

Головой вниз.

Папа держал его за ноги и бил.

Зачем он его бьет?

Вдруг стало тихо.

Карл был напуган до смерти.

Лив доверили обрезать пуповину своим перочинным ножом. Затем ее зажали и перевязали бинтом. В ночных походах Лив добыла столько пластырей, марлевых и компрессионных бинтов в магазине самообслуживания «Фальк» на окраине Корстеда, что недостатка в доме не было. Неужели людям и правда нужно столько бинтов?

Ребенок тоже боролся. Изо всех сил. Он выбрался из недр земли, воды, тьмы и теперь задыхался в этом воздухе. Не издавая ни звука. Он лишь немного приоткрыл свои крошечные губки. Как те камбалы.

Но он больше не мог. Он был слишком мал, чтобы жить.

И наконец перестал бороться.

Когда закричал отец, Лив постаралась закрыть Карлу уши. Он кричал, как все хищные птицы вместе взятые; как сова, чайки, раненый еж; так кричит косуля, потерявшая своего олененка; так кричит от боли барсук. Йенс кричал так, как кричит отец, который нашел своего утонувшего в ночи ребенка. И так, как кричит ребенок, который нашел своего отца мертвым в зарослях вереска.

Он кричал так истошно, так отчаянно.

Но безумнее всего Йенс кричал в день, когда под колыбелью нашел маленького мальчика с разбитым черепом, а рядом с колыбелью – выпавшие из нее доски. В тот же момент он осознал то, с чем никогда не сможет смириться: опьяненный своим счастьем, он не заметил, как забыл вкрутить несколько последних болтов, что он потерпел крах и как столяр, и как отец, что это он убил своего собственного сына. Он никогда не сможет рассказать об этом своей любимой из страха потерять и ее тоже.

Онемевшими руками он собрал доски и вставил их на место, так чтобы эта колыбель не отличалась от соседней. Он опустился на колени перед бездыханным сыном и сел на пол. Он не трогал его, только смотрел на кроваво-красный нимб над крошечной головкой и кричал, что было мочи. Потом прибежала Мария: она подняла ребенка и, крепко прижав его к себе, тоже начала кричать.

Во время падения мягкий затылок Карла впился в ящик с инструментами. Безжалостный металлический угол.

Так кричал Йенс и теперь. Где-то на подсознании Лив узнала этот крик.

Мария плакала в полудреме, что-то бормоча себе под нос, а Лив вытирала ее полотенцем. Йенс исчез с маленьким безжизненным тельцем в руках.

«Это девочка» – были его последние слова перед тем, как он вышел из спальни с ребенком в руках.

Дорогая Лив,

Нам не стоило пытаться родить тебе младшую сестру или младшего брата, но твой отец настаивал на этом. Он говорил, что нам нужны двое детей. Как раньше. У него тоже был брат, и у тебя был брат-близнец. Йенс говорил, что нужен баланс. А я просто любила его. Я и сейчас его люблю!

Возможно, этому ребенку не суждено было выжить. Мы бы не смогли о нем позаботиться. Во всяком случае, не так, как нужно. Я боялась этих родов. Боялась родить его раньше срока, боялась, что он когда-нибудь вылезет из меня. Я боялась этого ребенка!

Поэтому я не тужилась как следует; я пыталась оставить его внутри. Я зажала его, возможно, тем самым задушив. Что, если я сама убила своего собственного ребенка?

А может быть, иногда рождаются дети, которым просто не суждено жить. Может, это не моя вина и твоей младшей сестре просто было не суждено увидеть этот мир.

Я не знаю, Лив.

Я пытаюсь найти успокоение после несчастья, произошедшего с Карлом, но пока так и не нашла. Я подозревала твою бабушку, потому что она пила таблетки, после которых вела себя непредсказуемо. Обычно после них она была сонной, а иногда была вспыльчивой, безумной. Меня это пугало, да и ее, думаю, тоже.

Карл много кричал, может быть, она не могла больше это терпеть. Мы думаем, так все и было. Она не могла терпеть его крик, достала его из колыбели, стала качать и уронила на ящик с инструментами, который стоял у кроватки. А может, она сделала это специально? Мы думаем – специально. Поэтому после ее отъезда стало легче. Тем не менее я не могу успокоиться, потому что до конца не знаю, что произошло.

Может быть, это и не ее вина. Что, если это я виновата? Я мало спала, один день был похож на другой; я тоже, можно сказать, была больна. В голове что-то было не так. Я была измученной и боялась того, что ждет нас в будущем. Иногда я не помнила то, что только что сделала. Могла ли я сделать это с твоим братом?

Ты сможешь простить меня?

С любовью, мама.

Трактир и ребенок

Если на остров приходит сильный шторм, то это не проходит бесследно. Мужчины с трубками, папками под мышкой, в аккуратных ботинках медленно передвигаются среди дневного тумана и, прищурив глаза, делают измерения, отмечая направление ветра и опасность падения. А потом, зафиксировав результаты на разлинованной бумаге синей ручкой, они отправляются пить кофе. А если мирное море решает тихонько пробраться сквозь водоросли, то никто и не замечает, что с каждой стороны пропадает немного песка. Что море незаметно оставляет за собой пустоту.

С каждым годом Хальсен становился более узким. Две параллельные вселенные гравийной дороги из водорослей, камня, песка и зарослей дерезы сокращались синхронно и незаметно. А сама гравийная дорога начала тонуть в сорняках, которые жили в постоянном страхе оказаться под колесами машины. Чаще машин по гравийной дороге ступал только одинокий ребенок, убегающий ночью с пустой сумкой, чтобы наполнить ее доверху и скорее вернуться домой.

* * *

Роальд заглянул в холодильник и почесал голову. Он был почти уверен, что там стояли две упаковки с запеченным картофелем, а не одна. Он был также уверен, что перед сном ставил лимонад на полку. Он посмотрел вокруг и никаких других признаков вторжения на кухню трактира не обнаружил.

Сначала он думал, что кто-то из гостей тайком заходит на кухню ночью, чтобы взять себе что-то перекусить. Но было кое-что, что не укладывалось в эту схему. Вторжения происходили регулярно, иногда с промежутком в несколько дней. Потом он обнаружил, что пропадает не только еда. Не хватало разных забавных мелочей. Как-то утром он не смог найти игральные карты, хотя точно помнил, что накануне вечером оставил их на кухонном столе. В другой раз повар сказал ему, что недосчитался одной кастрюли. Подобные случаи повторялись, но найти виновного так и не удалось.

Конечно, это мог быть и сам повар, но Роальд слабо в это верил. На кузена это было не похоже. Роальд даже не мог представить себе более надежного человека, чем этот талантливый кулинар, и отказывался верить в то, что кузен рискнул бы своей работой, променяв ее на мелкое воровство.

Повар спокойно относился к тому, что из кухни что-то пропадало. Он просто смеялся. Сказать, что кухня и склад были у него под контролем и что он знал, где что лежит, было бы преувеличением. По правде говоря, он подозревал, что это Роальд пробирается на кухню ночью и доедает оставшееся с вечера. Он шутливо намекал об этом Роальду, тот отнекивался, повар начинал смеяться, и на этом все заканчивалось.

Кто же это тогда был? Кому могло прийти в голову красть со склада остатки еды, карты, ручки, содовую, тунец в консервной банке? И как ему это удавалось?

В ту ночь в трактире практически не было гостей, оставшихся на ночь, поэтому Роальд исключил возможность того, что вор – один из постояльцев.

Роальд вышел из кухни на лестницу, спустился на пару ступеней вниз в небольшой коридор, а оттуда – на склад. Он не сразу обнаружил пропажу нескольких рулонов бумажных полотенец, упаковок с крекерами, банок с очищенными томатами, колбасы, банки с медом, несомненно, большой коробки печенья и… пузырчатой упаковочной пленки! Да-да, упаковочная пленка совершенно точно лежала в углу в большой картонной коробке, в которой им привезли отпариватель, а сейчас пленки и след простыл.

Упаковочная пленка? Да кому она нужна? И перчатки, в которых Роальд раскладывал замороженные продукты, тоже пропали.

Он пошел было обратно к коридору, но вдруг остановился, заметив маленькое вытянутое окно – оно было, как обычно, полуоткрыто, чтобы помещение немного проветривалось. Нет, в такое маленькое окно невозможно пролезть. Это исключено.

Следующие две недели кухня была закрыта – впервые за двадцать лет повар наконец-то решил взять отпуск. Он уехал с женой на материк и сказал Роальду, что может вернуться и раньше, если вдруг им станет скучно.

Отпуск повара пришелся кстати – холл и еще пару комнат на втором этаже как раз нужно было покрасить и немного отремонтировать, и, поскольку обстоятельства так удачно сложились, Роальд решил ненадолго закрыть трактир. Он решил, что сам справится с ремонтом, вдобавок – сэкономит. Если вдруг потребуется помощь, он знал, к кому может обратиться. Гости были рады помочь, только бы их любимый трактир скорее вновь открылся. А если Роальд еще и пивом их угостит… Но Роальд решил, что хочет побыть один и все сделает сам.

Внезапно ему в голову пришла отличная мысль. Роальд достал мешок с мукой, поставил его на кухонный стол и решил, что перед сном будет рассыпать ее на пол очень тонким слоем. Утром следующего дня он подметет пол, а заодно и проверит, был ли кто-то на кухне ночью. Ничего страшного, что он потратит на это силы и время – вора нужно выследить.

Смеха ради он оставил на столе сломанный карандаш, шесть мармеладных конфет с пиратами и одну игральную карту. В холодильнике он оставил тарелку с ровно двадцатью пятью ломтиками копченой колбасы, десятью ломтиками ветчины и пять колец красного сладкого перца.

Каждое утро пять дней подряд он исследовал кухонный пол, но никаких следов не обнаружил. На шестой день пропали карандаш, три мармеладных конфеты, семь ломтиков колбасы, два – ветчины и одно кольцо сладкого перца. Следы были между столом и холодильником и около двери, которая вела в подвал. Роальд присел на корточки и внимательно их рассмотрел. Такие маленькие. Должно быть, это ребенок.

Роальд пошел по следам в коридор и, встав у окна, он наконец-то понял – только ребенок смог бы в него пролезть.

Значит, это ворует ребенок? Ночью?

Но зачем ему упаковочная пленка?

Ремонтируя пол в одной из комнат на втором этаже, Роальд все не мог перестать думать о своем ночном госте. Ему хотелось бы списать это все на невинные детские шалости, но он не мог. Если ребенок регулярно приходит и крадет у них продукты, кастрюли, бумажные полотенца, значит, он живет в нищете.

Но в Корстеде нет нищих семей! Судя по размеру ботинка, Роальд решил, что ребенок небольшого роста и не крупный. Наверное, мальчик.

Роальд не мог утверждать, что знает всех детей в городе, но был знаком со многими и поэтому имел представление об их семьях. И ни один из этих детей не мог быть участником истории, развернувшейся на кухне его трактира. Трое сыновей пекаря, конечно, могли бы учудить что-то подобное ради баловства, но устроить кражу со взломом – точно нет. Роальд с трудом мог себе представить, что кто-то из них пролезет в это узкое окно, но еще больше он был уверен в том, что они бы разбудили весь трактир еще на полпути к нему. Это были шумные мальчишки, настолько шумные, что, когда они играли в молчанку, все в округе затыкали уши. Размышляя об этих громких ребятах, Роальд внезапно подумал о том, как хорошо, что у него нет детей, и заранее пожалел бедного учителя, которому однажды придется сражаться с их гормонами.

Зато при мысли о дочери полицейского его сердце просто таяло от умиления. Самое чудесное маленькое создание, которое он когда-либо встречал. Всегда в платьице, с косичками, как будто бы жительница домика в прерии, а не желтого кирпичного дома. А какое у нее красивое имя – Лаура. Но кроме сердца Роальда вряд ли Лаура что-то когда-то украла.

Тогда кто же это был? Роальд прокручивал в голове все варианты. Он не мог представить, что кому-то из этих детей пришло бы в голову пойти ночью на поиски еды. Ему казалось, что у них дома было все необходимое. А если бы они что-то и украли, родители бы рано или поздно это обнаружили.

Роальд не любил распускать сплетни, поэтому и о кражах в трактире никому не говорил. Иногда он, как бы невзначай, спрашивал посетителей, есть ли на острове семьи в тяжелом финансовом положении. Те, кто не может обеспечить себя самым необходимым.

Гости в баре почесывали бороды и припоминали жалкую на вид старушку с детской коляской, которая всегда ходит у свалки, болвана со старой фермы с шетландскими пони и трех пьяниц, которые обычно собирались в палатке у паромного лагеря.

Однако гости быстро сошлись на том, что все эти люди нищими не были. У пьяниц, очевидно, хватало денег на выпивку, у болвана – на еду, и уж точно сам он ел больше, чем его бедные пони. Старушка так вообще жила в красивом доме с соломенной крышей на повороте к Сеннербю. А в саду у них были аккуратно постриженные кусты и небольшая ветряная мельница. Ее муж – ныне пенсионер – раньше держал книжную лавку. У старушки просто было не все в порядке с головой.

На севере Ховедет жила немного странная семья Хордеров. К их дому сложно было подобраться. Глава семейства всегда ездил по округе с разного рода мусором, но только из-за этого их нельзя было назвать нищими, тем более что мусора у него было предостаточно. Его жену тоже сложно было назвать нуждающейся, потому что, по словам почтальона, она была очень толстой. Но ее на юге Ховедет уже давненько никто не видел.

Роальд вспомнил, что у Хордеров был ребенок. Был. Все на острове знали, что его дочь утонула в море. Бедняжка. Роальд даже не мог себе представить, каково это – быть родителем и пережить такую трагедию. А за несколько лет до этого Хордеры потеряли еще одного ребенка – с ним тоже произошел несчастный случай. По рассказам Роальд понял, что это был брат-близнец девочки. Как же жестока может быть судьба! Если вы не родились сумасшедшим, то после таких переживаний вы им точно станете.

Роальд вспомнил, как гудел полицейский вертолет, который без устали кружил над островом в поисках пропавшей девочки. Но если бы они нашли труп…

Наступил момент, когда все хотели наконец найти тело девочки. Рано или поздно надежда умирает, как медленно догорает костер, становясь слабыми тлеющими искрами – желанием просто найти тело. Чтобы на этом все закончилось.

Только представьте себе, каково это.

По понятным причинам трактирный вор – не дочка Хордеров.

Тогда кто? Гном?

Роальд отбросил эти мысли и встал из-за стола. Если бы на острове появился голодный гном, испытывающий нежные чувства к упаковочной пленке, то он бы об этом уже знал!

«А не выпить ли пива», – подумал Роальд.

Он сел за письменный стол. Его взгляд уперся в телефон. Черная трубка-дуга из зеркально-гладкого бакелита послушно лежала сверху. Там, где ее касались масленые пальцы посетителей, трубка была матовой. А некогда прозрачный дисковый номеронабиратель теперь стал серо-коричневым от пыли и грязи. Рядом с круглым отверстием у цифры «4» было написано «HIK». Роальд сделал глоток пива. «HIK». Почему он раньше этого не замечал? Может, потому, что раньше сделать телефонный звонок для него было проще простого. Но не сейчас.

Он прекрасно понимал, что надо позвонить в полицию. Да и с главным полицейским у него сложились хорошие отношения – он был отличным парнем, стоило ему только снять форменную фуражку.

Роальд медлил. Но почему?

Сделав еще один глоток, он почти решился. Он вытер с губ пенку и поставил пустую бутылку на стол. Сначала он все выяснит сам. Незачем поднимать шум, да и у полицейского полно других дел.

Ночной гость всегда приходил в трактир с перерывом в несколько дней. Роальд выждал четыре дня. На пятый день он рано лег, чтобы подремать несколько часов и встать к полуночи. Проснувшись, он тихонько прокрался в кухню и стал ждать. На этот раз он приготовил разнообразную приманку и даже достал с полки журналы с Дональдом Даком. Если в трактир заходили дети, то от этих журналов они просто не могли оторваться. Приманку он оставил на кухонном столе.

Если бы он мог включить свет, то полистал бы книгу или тот же журнал с Дональдом Даком. Но это было исключено – любой свет был виден в окно. В какой-то момент Роальд задремал и положил голову на стол, а около пяти часов утра резко вздрогнул и проснулся. Но на кухне было тихо, и Роальд поплелся в спальню.

Точно так же Роальд провел еще несколько ночей, но никто не пришел. А вот в ночь на вторник произошло нечто странное. В этот раз Роальд сварил себе чашку крепкого кофе в надежде продержаться до утра, поэтому в половине третьего ночи он еще был бодр. Он сидел и думал о счетах, запасах виски, бывших коллегах, бывшей жене, средстве от мышей и ставках на футбол. Ему это даже нравилось – сидеть здесь одному и размышлять, пока все остальные спят. За окном дул сильный ветер. Вывеска у входа раскачивалась и скрипела, а кирпичную стену со скрежетом царапал куст.

Вдруг Роальд услышал еще что-то, звук из дальней части здания, непохожий на остальные. Звук был очень приглушенный, но все же Роальд его слышал. Он встал и тихими, медленными шагами стал пробираться туда, где мог затаиться. В углу, рядом с дверью в столовую, он мог спрятаться за высоким шкафом и остаться незамеченным.

Он слышал, как ручка от коридорной двери медленно повернулась. Саму дверь он не мог разглядеть. Но он отчетливо видел холодильник. А потом – и мальчика.

Роальд замер. Маленькое создание подошло к холодильнику. Хорошо, что последние часы он провел в темноте и его глаза привыкли к ней, иначе он бы ничего не увидел. Но Роальд мог отчетливо разглядеть очертания ребенка. Маленький мальчик, короткостриженый, худой, с большой сумкой, а может – рюкзаком, в руках. Он двигался легко и на удивление бесшумно. Роальд не слышал ни единого его шага.

Мальчик не стал включать свет, очевидно, что он знал дорогу к холодильнику. Он приоткрыл его совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы увидеть, что лежит внутри. Сейчас мальчик стоял спиной, и свет из холодильника не выдавал его лица, но Роальду удалось разглядеть темные встрепанные волосы и коричневый свитер в оранжевую полоску. Мальчик вытащил контейнер с едой и закрыл холодильник. В контейнере были остатки вчерашнего ужина Роальда. Мальчик понюхал содержимое. Жаркое из говядины. Пальчики оближешь!

Он залез в жаркое руками и попробовал его на вкус, потом убрал контейнер обратно в холодильник. И снова – не издав ни единого звука. Только резиновые вставки холодильника причмокнули, когда закрылась дверь. Мальчик облизал пальцы и повернулся к столу, за которым до этого сидел в ожидании Роальд. Одной рукой он потянулся за журналом про Дональда Дака, и на секунду в небольшом лучике света показался Скрудж Макдак. Потом все снова потемнело. Мальчик поставил на стол рюкзак, взял несколько самых нижних журналов из стопки и убрал их в сумку. Теперь он потянулся к стеклянной вазе с конфетами и захватил горсточку. Лакричные пастилки и мармеладные мишки оказались в боковом кармане сумки. Одной пастилке не хватило места – она шлепнулась на пол и покатилась по плитке.

Мальчик притих. Он не двигался и ждал. Роальд – тоже. В доме не было ни звука, поэтому мальчик опустился на корточки и повел рукой в поисках конфеты. Найдя ее на ощупь, он запустил ее прямиком себе в рот.

Хочет ли он взять что-то еще? Пойдет ли на склад? Роальд решил не выдавать себя прямо сейчас. К своему собственному удивлению, он наблюдал за своим скромным гостем не только с любопытством, но и с невероятной нежностью. Было что-то трагичное в том, что для этого ребенка происходящее уже вошло в привычку. Роальд не злился – он сочувствовал и восхищался.

Теперь же мальчик начал – очень осторожно – изучать содержимое ящиков и шкафов. Время от времени в комнате появлялся еле уловимый луч света. И снова пропадал. Некоторые вещи из ящика плавно перекочевали к мальчику в сумку. Роальд пытался угадать, что именно. Может быть, кухонный венчик? Еще, кажется, две прихватки. Или одна. Наконец гость поднял сумку и пошел обратно к двери.

Роальд думал, как же ему поступить. А может, перестать прятаться? Выйти из-за шкафа прямо сейчас? Но если он сделает это, то напугает ребенка до смерти. Тогда лучше дождаться, когда мальчик полезет в окно. Какого черта у ребенка есть план, а у него – нет?

Мальчик пропал из поля зрения Роальда. Послышался тихий скрип – значит, кто-то открыл и закрыл дверь. Роальд услышал какой-то звук из коридора – где-то между дверью и складом. Если бы он не ждал этого звука, то никогда в жизни бы его не заметил. Словно просто подул ветер. Роальд все еще стоял за шкафом и собирался с мыслями.

Наконец он вышел. Прекрасно понимая, что воришка сейчас опустошает склад, Роальд не пошел в сторону двери и коридора. Он прошел через другую дверь, прямиком в холл трактира, а затем – к двери главного входа. Он двигался бесшумно, как никогда прежде, но все же был рад, что гул ветра немного его прикрывает. Он очень осторожно закрыл за собой входную дверь и притаился около трактира в ожидании своего гостя. Вокруг не было ни души. Только рядом на клумбе покачивались от ветра кусты, а их тени отражались в свете уличного фонаря.

На дороге тоже было тихо. В это время суток редко кто выходил на улицу. Роальд тихо пошел вдоль трактира, завернул за угол, чтобы видеть задний двор и открытое окно подвала.

Свет уличного фонаря сюда уже не доставал – на дорогу и дом свой слабый свет проливала луна.

Что-то выпало из окна. Судя по всему – туалетная бумага. Двенадцать рулонов, которые вполне могли застрять в окне. Потом выпал… какой-то сверток? Да, должно быть клеенчатая скатерть. Потом выпала сумка. Наконец показались две худенькие ручки в полосатом свитере.

А теперь – и сам ребенок.

Полностью выбравшись из окна, он прикрыл его, взвалил на спину сумку, поднял все рулоны, свернутую скатерть и поспешил по асфальтной дороге. Роальд следил за ним, но так и не смог показаться.

Тогда он решил пойти за ним вслед. В полной темноте.

Мальчик не бежал, но и не шел. Он как будто бы парил над землей. Роальд сразу же вспомнил о полевых работниках, например в Азии, которым приходится долго переносить на своих плечах тяжелые грузы.

Но больше всего Роальда удивляла не походка, а направление. Ребенок шел на север. Значит, он живет в одном из тех домов на окраине? Роальд не знал, что там есть дети такого возраста.

Дорога к северу от Корстеда не была освещена. На мгновение Роальд задумался, а стоит ли ему идти дальше, ведь ему предстоял путь в кромешной темноте. Но на небе светила луна, словно золотистая саб ля, и отражала далекие лучи солнца. Пусть совсем слабо, но они светили. Достаточно для того, чтобы Роальд не упустил это маленькое создание из виду. А что, если маленькое создание заметило Роальда? Он не хотел испугать ребенка.

Роальду повезло, что дорога была извилистая и с зарослями с обеих сторон. Так у него была возможность скрыться, в случае если ребенок вдруг его заметит. Кроме того, Роальд понял, что не поспевает за ним. «Здоровый, как бык», – подумал Роальд.

Через некоторое время зарослей стало меньше, появились одинокие дома и немногочисленные уличные фонари. Роальд заметил, что ребенок тоже избегает света – от одного фонаря он свернул в поле. Роальд пошел за ним. Где-то посередине поля ему пришлось остановиться, чтобы отдышаться. Тем временем мальчик исчез в темноте.

Неужели он и правда идет на Ховедет?

Дорогая Лив,

Недавно ты начала было рассказывать мне о каких-то ловушках, которых тебе нужно остерегаться, но резко замолчала. Меня это беспокоит. О каких ловушках ты говоришь? Что ты скрываешь от меня? Ох, если бы ты только сейчас могла прийти и побыть со мной немного. Я так скучаю по тебе.

С любовью, мама.

Навсегда

Йенс Хордер держал в руках свою новорожденную дочь. Он вышел из удушающей спальни в тесный коридор, спустился вниз по лестнице, которая с каждым шагом становилась все меньше и меньше, и вышел из дома, который давил на него со всех сторон. Он прошел через двор, где лучики света тщетно пытались прорваться сквозь лес ценного мусора, и смог вдохнуть, лишь прорвавшись через огромную свалку по узкому проходу, похожему на кроличью тропинку в высокой траве. Он зашел в мастерскую, положил ребенка, завернутого в ватное одеяло, на свой верстак. Ребенок не кричал.

Йенс тоже перестал кричать. Он был спокоен и сосредоточен. И выглядел как трехсотлетний старик.

Когда Лив зашла в мастерскую, Йенс уже помыл малышку. Не задавая вопросов, Лив сделала так, как он сказал, – вынесла тазик на улицу и вылила из него воду. Потом налила в него еще воды из колодца. «Это для того, чтобы вымыть руки», – сказал ей отец. Поэтому Лив сходила на кухню и принесла мыло. И пустые банки из-под варенья. А еще – все пакеты с бинтом, что у них были. Она помогла Йенсу донести мешок с солью, зажгла горелку и начала очищать смолу, как он учил. Отец сказал, что это все пригодится позже. Кроме банок из-под варенья и соли – они нужны сейчас. Она искала глазами Карла, но его нигде не было.

Лив пыталась вести себя спокойно, но на самом деле ей было очень страшно. Она не понимала, что происходит. Ей ведь еще не было трехсот лет.

Лив принесла кухонный нож, села у горелки и принялась обжигать его. «Надо спросить у папы», – думала девочка. Но она не решалась. Она открывала рот, но без толку – не получалось ни вдохнуть, ни вымолвить хоть слово. Она зашла вслед за ним в мастерскую. Он вел себя так, будто бы ее не было, будто бы он ее даже не видел. Как будто это не она, а Карл.

Лив видела только край одеяла, неряшливо свисавшего с края верстака. А еще она увидела пару босых ножек, таких крошечных, даже меньше, чем у нее. Стоявшая рядом лампа бросала на них горячий свет. Но они не выглядели теплыми.

Карл так и не пришел, и она не знала, остаться ей или тоже уйти. Отец стоял у верстака и тяжело дышал. Маленькие пальчики на одеяле не двигались. Она подошла ближе, встала напротив отца и посмотрела на него. Он не видел ее. Он не сводил глаз с одеяла.

Вдруг он задышал по-другому, как будто в воздухе летала строгальная стружка и попадала ему в нос. Лив даже захотела помочь ему сделать вдох, вдохнуть вместе с ним – или прогнать то, что мешало ему дышать. Или взять и убежать с ним в лес. Они давно там не были. Воздух в лесу был явно лучше, чем в мастерской… и уж тем более лучше, чем дома или в контейнере. Как же она скучала по лесу.

Лив не знала, что ей делать.

Когда она не могла решить что-то сама, ее тело принимало решение вместо нее. Она плавно опустилась вниз и села за верстаком, словно упала внутрь самой себя.

Она опустила подбородок на перекладину. На полу среди стружки стояли пустые банки из-под варенья. И папины ноги. В одной из штанин была дыра, прямо под коленом, и Лив стала представлять, какая у него за этой дырой кожа. Можно ли ее разглядеть? Она направила на нее свой маленький световой шарик от фонаря. Его кожа, с сухими, мелкими морщинами, была похожа на землю, которой не хватало дождя. Лив захотелось дотронуться до нее.

Вдруг его колени опустились. Одно колено высунулось из дыры брюк наружу, точно так же, как головка младенца из мамы. А теперь его рука потянулась за банкой – он достал ее, как доставал рыбу на крючке из воды. Она слышала его тяжелое дыхание со стружкой в носу и звук режущего ножа, как тогда с кроликом. Потом он снова опустил банку на пол в море стружки. Внутри банки было что-то темное, а на стекле остались темные следы от пальцев. Он взял другую банку и снова скрылся из виду. Потом поставил наполненную чем-то банку на пол, и так по кругу. Увидев содержимое банок, Лив подумала о кролике и олене.

Она посветила на них фонарем и вспомнила.

В это мгновение Карл взял ее за руку.

Она шепнула ему, что не нужно бояться. Это просто легкие их младшей сестры в банке из-под варенья.

Появился отец. Точнее, сначала он опустился на колени, потом появился живот, рука, которой он держался за край верстака, затем он наклонил голову, и Лив увидела его глаза, которые смотрели на нее из-за перекладины. Она выключила фонарик.

– Что ты делаешь? – тихо спросил он. Его голос звучал странно. Может, в голосе тоже застряла стружка.

Что-то закапало сверху. Сначала Лив слышала, как капли стучали одна за другой, а потом – застучали все быстрее и наконец превратились в сплошную струю.

– Просто… жду, – ответила Лив. – А ты?

Он молчал. Прямо как Карл. Струя снова стала каплями.

– Я готовлю твою сестру. Чтобы мы могли о ней позаботиться.

– Ладно.

– Думаю, можешь помочь.

– Угу.

– Встанешь?

– Да.

Лив решила подняться, но Карл не хотел. Он придавил ее к полу, словно тяжелый мешок с солью.

Отец снова наклонился.

– Лив, ты идешь? – сказал он откуда-то сверху.

– Да, – ответила Лив, но с места не сдвинулась.

– Тут нечего бояться.

– Я знаю.

Карл отстал от нее и протянул ей руку, чтобы она смогла подняться. Они вместе задержали дыхание.

* * *

Йенс Хордер точно не помнил деталей, а может, никогда и не знал их. Но где-то в глубинах подсознания у него сохранились очертания знаний, давным-давно переданных ему отцом. Именно их он в данный момент применял на практике.

Он хотел сохранить свою новорожденную дочь не потому, что верил в спасение души. Он просто не хотел с ней расставаться. Хотел, чтобы она осталась с ним навсегда.

Он не мог потерять ее.

Из ее маленького тельца он достал все органы и очистил изнутри. Оставил только сердце. Так нужно, он помнил это по рассказам отца и сам думал так же. Самая красивая девочка на свете. Такая же, как Лив.

И ее брат.

Он был вынужден спасти это крошечное создание, чтобы его не упрятали в землю, как семь лет назад произошло с ее братом. Он больше не мог хранить образ Карла на рисунках. Рисунки – это не плоть, ее нельзя обнять. Карл начинал медленно исчезать из воспоминаний, которые когда-то лихорадочно удерживали его образ. Йенс Хордер больше не мог потерять желанного и любимого ребенка.

Больше Йенс Хордер никого не потеряет.

Что-то подсказало ему, что Лив должна быть здесь. Она должна помочь сохранить его новорожденную крошку.

* * *

Пока Лив искала таз подходящего размера, отец объяснял ей, что соль впитает из тела всю влагу. Никогда еще Лив не видела так много соли. Она смотрела на крошечное личико своей сестры, постепенно утопающей в море белого песка. Глаза малышки были закрыты. Карл тоже закрыл глаза, и Лив хотела закрыть свои, но не могла. Она должна смотреть. Ей нужно помогать и делать так, как он скажет. Они вместе должны позаботиться о малышке и сделать все возможное, чтобы сберечь ее.

Но пока тело девочки тонуло в соли. Щечки и крохотный носик скрылись последними.

Отец сказал, что в соли тело должно пролежать месяц, пока окончательно не высохнет, так, чтобы в нем не осталось ни капли жидкости. В этот момент Лив подумала о том, можно ли заплакать, если ты умер.

Карл, например, мог заплакать. Собственно говоря, он и заплакал, причем очень сильно. Он плакал, потому что его младшая сестра умерла, а маме, которая лежала наверху в спальне, ни в коем случае нельзя было ничего рассказывать о соли, иначе папа снова стал бы вести себя очень странно. Он плакал, ведь чуть что – и их снова посадят в контейнер. При малейшем шорохе. Но больше всего он плакал оттого, что даже вместе с Лив он чувствовал себя одиноким.

* * *

Мария Хордер была не в силах хоронить еще одного ребенка, поэтому она просто покорно кивнула, когда Йенс поднялся к ней и сказал, что труп он сжег, а прах похоронил в маленьком гробу, который соорудил на скорую руку. Он поцеловал жену в лоб и погладил ее по голове.

– Ей там будет хорошо, – прошептал он.

А Лив тем временем было очень плохо. Она стояла у маминой кровати и слышала его слова. Она знала, что это как раз тот случай, когда можно солгать. Что следует солгать. Ей строго-настрого запрещено рассказывать маме, что этот крошечный человечек, вылезший из нее, не сгорел, а лежит в мастерской в тазике с солью. Мама не должна об этом узнать ни за что на свете.

Лив ничего не рассказала маме. Зато она почитала для нее вслух, и мама ее похвалила. В последнее время Мария сразу брала блокнот и писала то, что хотела сказать: «Я так горжусь тем, что уже так хорошо можешь читать и писать. Ты умница, Лив!»

Лив улыбнулась, на мгновение наполнившись счастьем, и продолжила читать дальше.

Вслух.

Она подумала о том, что точно так же могла бы написать свой секрет на бумаге и показать маме. Так она ничего не скажет, но мама все узнает. Без единого звука.

Но на это Лив так и не решилась. Теперь она боялась не только незнакомцев. Отец с каждым днем становился все мрачнее и стал казаться ей темной и неизведанной угрозой.

Мария Хордер больше не выходила из своей спальни. А если бы она и вышла – в тот ужасный месяц, когда ее третий ребенок был похоронен под грудой соли, – то не узнала бы свой дом. Ее и саму можно было похоронить – она бы не издала ни звука.

Дорогая Лив,

Так что же все-таки случилось с кроликами? Родились крольчата? Мне кажется, я слышу их писк. Они сбежали из своей коробки? А что с остальными животными в сарае? Их я тоже слышу. Ты не забываешь их кормить?

Уже ночь. Не шуми!

С любовью, мама.

Сестренка

Пока моя младшая сестра лежала в соли, я принесла еще бинта и очистила больше смолы. Мама сказала, что от меня странно пахнет. «От тебя постоянно пахнет смолой, тебе нужно больше гулять в лесу», – написала она. А я прошептала, что не просто пахнет, а очень вкусно пахнет. И мама улыбнулась.

Как-то ночью во дворе у пекаря я нашла целый мешок с выброшенными сдобными булочками и принесла его домой. Эти булочки мы с мамой ели в кровати перед сном. А когда Карл стал говорить, что мама ест их слишком много, то я выставила его за дверь. Иногда он так меня раздражал. Папа отказывался от булочек, и меня это расстраивало, потому что мне нравилось, когда мы делали что-то втроем. А теперь мы и вовсе перестали бывать вместе.

Худшее было то, что папа стал часто злиться. Не на меня или маму. С нами он всегда говорил по-доброму, если вообще говорил. Честно сказать, я даже не знаю, на кого он злился. Иногда я слышала, как что-то бубнит себе под нос. Может быть, у него тоже был невидимый друг и он его ругал?

Я тоже иногда ворчала на Карла, но не сильно, чтобы он совсем не исчез… и не стал полностью невидимым братом.

Меня беспокоило кое-что еще. Вокруг было слишком много вещей, но, хоть они мне и нравились (особенно те, которые мы нашли вместе с папой), что-то с ними было не так.

Я сравнивала наш дом и чужие дома, в которых я бывала. В них было гораздо легче ходить. К тому же ни в одном доме я не видела столько пыли и грязи. Мыши и пауки, разумеется, были моими друзьями, но мне нравилось, что в чужих домах нет мышиного помета и паутины, как, например, в кухне трактира. Другие дома не были похожи на наш, в них был другой запах. Даже – аромат. Особенно в трактире.

Я помню, что и наш дом не всегда был таким. Когда-то мы пользовались кухней и ванной правильно, а не просто складывали в них вещи.

Я бы так хотела, чтобы мы снова жили как раньше. Чтоб наш дом не был завален вещами. С другой стороны, они все были очень нужны. И папа говорил, что за нашими вещами нужно следить.

Я часто размышляла об этом, но не знала, как поступить. С папой разговаривать было все сложнее, а маме я боялась что-то рассказывать, ведь мои слова могли ее расстроить. Или еще хуже. Каждый раз, когда мне хотелось с ней чем-то поделиться – чем-то, что точно не понравилось бы папе, – я словно слышала его слова: «От этого мама умрет».

Я, конечно, несколько раз убивала животных (и получалось у меня хорошо), но маму я точно не хотела убивать.

Больше всего я боялась представить, что она теперь не лежит в своей спальне и не ждет меня. Не ждет, что я приду с едой и книгой, которую буду читать для нее вслух, а она будет поглаживать меня по голове и жестами показывать, что любит меня. Теперь для меня эти моменты были самыми счастливыми, потому что папа больше не брал меня кататься на лодке или гулять по лесу. С тех пор, как родилась моя младшая сестра, он вообще редко куда-то ходил.

Трудно с кем-то поговорить, когда тебе это запрещают. Особенно когда твой собеседник говорит мало, будь то мама, папа или невидимый брат-близнец. Вот почему мне, наверное, так нравилось читать вслух.

К тому же таким образом я убеждалась, что все еще это умею. Разговаривать.

Но мне по-прежнему нужно было молчать. И за пределами маминой спальни я вела себя тихо, как мышка, чтобы никто меня не услышал.

Так странно, что папа отправлял меня одну на главный остров и в то же время боялся, что меня кто-то увидит. Каждый раз он говорил одно и то же: «Не дай бог тебя кто-то увидит! И не говори маме, что ты ходила без меня».

Я не понимала, кто такой этот бог, в которого мы не верим, и при чем здесь он. Но еще меньше я понимала, почему папа не ходит со мной, чтобы охранять меня, а остается дома, чтобы охранять вещи. Только потом я поняла, что он боялся больше, чем я. Он боялся всего. Как и Карл.

Я поняла кое-что еще. Про боль и темноту. Карл несколько раз жаловался, что у него болят ноги, когда мы в темноте шли домой через Хальсен так долго, что на ногах появились мозоли. Той ночью мы грели руки у печки у кого-то в гостиной, но перед этим врезались в старую металлическую раковину, которую какой-то умник поставил прямо у дома.

Карлу было очень больно. А у меня пошла кровь. Мне тоже было больно, совсем немного.

Тут я обнаружила, что еще больше боли в темноту не помещалось, поэтому боль осталась в нас с Карлом. Темнота заполнена доверху. Ровно как и наш дом.

Может, и папа это заметил. Может, и ему было больно в темноте. А может быть, он думал, что мне не больно. А я не знала, можно ли мне рассказать.

* * *

Тело, которое он достал из соли, было совсем не похоже на то, каким оно было раньше. Моя сестра – и так маленькая, потому что была младшей – уменьшилась еще больше. Она стала худенькая-прехуденькая. Так, наверное, худеют, если целый месяц ничего не едят. Я подумала: а как бы выглядела мама, если бы с ней произошло то же самое?

Папа снова положил сестренку на стол, который все еще был темный от крови, стекавшей из ее тельца. На полу осталось большое темное пятно. В ней не осталось и капли, как он и хотел.

Теперь нам были нужны масло и смола. Мне поручили выйти на улицу и расплавить над горелкой смолу. Я расплавила ее в кастрюле из трактира. Папа говорил, что смолу нужно нагреть, чтобы она стала жидкой. Но не кипятить. Когда я зашла в мастерскую с первой порцией, он уже намазал сестренку маслом. Большая бутылка с маслом виноградных косточек, которая поблескивала на столе, была почти пустая.

Хорошо, что крови больше не было, и он закрыл дыру в ее животе. Он взял у меня кастрюлю, полил тельце смолой и с помощью кисти распределили ее равномерно.

Он все делал очень аккуратно, так же как во время рисования, и, хотя она была маленькая и худенькая, выглядела очень красивой. Моя сестренка. Как бы мне хотелось, чтобы она была жива.

Он поставил передо мной скамейку для ног, чтобы мне было лучше видно. Я поднялась на нее и стала наблюдать. Странно. С одной стороны, мне хотелось сбежать оттуда – спрятаться в спальне у мамы или в контейнере с Карлом. С другой стороны, я хотела все видеть. Чтобы быть рядом с папой.

Хорошо, что я была там, ведь он нуждался во мне. «Черт, нужен еще бинт!» И я протягивала ему один рулон бинта за другим, а он заворачивал в него сестренку. Сначала он обернул ее ножки и так дошел до головки – и ее лицо спряталось за узкими плотными лентами. «На кожу не должен попадать воздух», – объяснял он.

Когда она была замотана с ног до головы, я подумала, что мы закончили. Но нет. Он налил на нее еще больше смолы и снова начал оборачивать ее бинтами. И так до тех пор, пока он не сказал, что этого достаточно.

Тут папа сделал кое-что очень неожиданное. Он принес новый рисунок. Я давно не видела, чтобы он рисовал. И этот рисунок был не похож на другие. Он был нарисован черной тушью на деревянной дощечке. Он показал его мне.

– Как думаешь, похоже на нее?

Мне показалось, что совсем не похоже, потому что сестренка исхудала и лежала завернутая в сотню бинтов. Но было похоже на нее прежнюю.

Поэтому я кивнула.

– Мы положим его на лицо, чтобы не забывать, как она выглядела.

Он положил рисунок и прочно привязал его бинтами. Потом он достал большой кусок ткани и замотал ее снова. Ну и упаковал же он ее! Потом он вырезал в ткани овальное отверстие над ее головой, так чтобы через него был виден рисунок.

Теперь сестренка выглядела как одна из кукол-матрешек. Мы видели таких в Вестербю у кого-то в гостиной. Только эта была больше, и внутри была всего одна кукла.

Наконец папа положил ее в крошечный гроб, который смастерил сам. Сидя в контейнере, я слышала, как он что-то пилил, точил, стучал молотком.

В последнее время я часто сидела в контейнере, хотя никакие незнакомцы к нам не приходили. Мне кажется, к нам вообще никто не приходил, если не считать того почтальона, который останавливал у барьера машину и оставлял в ящике письма. Разумеется, я вела себя крайне осторожно, когда он мог приехать. Я видела через отверстия в контейнере. Хоть он и останавливался далеко – так далеко, что был для меня просто красным пятном, – мне казалось, что он видит меня даже через эти три отверстия. Поэтому всегда, когда он приезжал, я сидела тихо и не двигалась.

Даже учитывая то, что приезжал почтальон, и мне удавалось остаться незамеченной, папа все равно продолжал говорить, что нужно быть осторожной. Почтальон ведь может вернуться. Или приедет кто-то еще, увидит и заберет меня с собой.

Потом он стал говорить мне «кыш!» – это значило, что мне надо срочно бежать прятаться.

Я могла бы спрятаться и у мамы в спальне, найти другое укрытие или соорудить его себе из каких-нибудь вещей. Но папа говорил, что контейнер подходит лучше всего, потому что в нем точно никто не станет искать. Мне показалось, что он просто не хочет, чтобы я была с мамой, но не могла понять почему.

Наверное, он боялся, что я ей расскажу.

Потом я привыкла сидеть в контейнере с Карлом и смотреть на дорогу. Карлу я могла все рассказать, но он не гладил меня по голове, как мама, а я не могла погладить по голове его. К счастью, в одном из ящиков я нашла большого коричневого мишку. Он был хоть и старый, но такой мягкий. И его я могла гладить.

Если мне хотелось с кем-то поиграть – кем-то, кто мог двигаться, – я забирала к себе в контейнер кроликов. Они были мягкие и теплые, и когда я их гладила, то была на седьмом небе от счастья. В то же время мне было дико страшно. Вдруг папа найдет их, ведь он сказал, что кролики должны оставаться в доме, потому что в контейнере они будут шуметь.

Сидя в темном контейнере и смотря через отверстия на дорогу, я правда очень боялась, что кто-то придет. И все-таки расстраивалась, когда тень на дороге оказывалась мышью или лисой, а не человеком. И сама не понимала почему.

Еще я смотрела на деревья. На участке между лесом и дорогой, где раньше росли трава и кусты, теперь прорезались маленькие елочки. Неужели потом здесь вырастет целый лес и заполнит собой весь Ховедет? Тогда я буду сидеть в контейнере и смотреть на лес.

«Она должна быть с тобой, – сказал папа, уложив мою сестренку в контейнер. – Тогда у вас обеих будет компания».

Мы отодвинули покрышки и мешки, чтобы она могла лежать в своем гробу в контейнере рядом со мной. А если отодвинуть деревянную крышку, то я могла смотреть на нее.

Ее гроб был красивее всех, что папа делал прежде. Мама рассказывала мне о его знаменитых гробах, но они вряд ли были лучше этого.

Сначала казалось странным, что сестренка лежит тут рядом со мной. Но вскоре я привыкла. Я подумала, хорошо, что мы здесь все втроем: мой брат, наша младшая сестра и я. Тем более что все думали, будто я умерла.

Дорогая Лив,

Какой сегодня день? У тебя ведь уже был день рождения? Здесь, в комнате, так темно. Я бы очень хотела, чтобы твой отец отодвинул вещи, которые загораживают окно, но он теперь нечасто ко мне заходит. Может быть, тебе удастся залезть наверх и убрать их? Только бы ничего на тебя не упало сверху. Например, радио, которое лежит выше всего.

Доченька, ты так давно не заходила ко мне. Как бы я хотела встать с кровати, выйти из комнаты, спуститься вниз. Выбраться отсюда. Надеюсь, ты скоро придешь ко мне с ведром и полотенцем. И захвати что-нибудь поесть и попить. Как же я хочу пить. Это все из-за воздуха.

Мама.

На север

До приезда повара и открытия трактира оставалось всего несколько дней. Роальд покрасил и починил все, что нужно. Он с нетерпением ждал, как кухня вновь наполнится чудесным ароматом свежей еды и вытеснит запах краски. Он закончил все дела раньше, чем предполагал, но никак не мог успокоиться. Вдруг он что-то пропустил? Во всяком случае, тот план по ремонту, который он наметил изначально, был выполнен. И вот он, заслуженный выходной. Впервые за… шесть, семь, восемь лет? Он совершенно сбился со счета.

Время на острове текло не так, как на материке. Когда он работал учителем, то время выстраивалось перед его глазами в прямую линию с четкими делениями, как на линейке, – годовые контрольные работы, подготовка к урокам, каникулы, собрания, – и каждый новый год был отражением года минувшего. Все неминуемо повторялось: контрольные, уроки, каникулы, собрания. На острове же год тек плавно: сначала обволакивал Рождество, потом перетекал в лето и не спеша сливался с другими годами. Время не прерывалось, оно просто принимало разные формы. Здесь оно было добрым другом, которому не нужно было ничего, кроме того, чтобы просто быть.

Несмотря на то что Роальд успел насладиться тишиной, ему пришлось признаться себе, что он скучает по гостям, которые каждый день появлялись в баре как по расписанию. Он соскучился даже по продавцу рыбных шариков – такое прозвище ему дали в трактире, – который всегда сидел перед игровым автоматом и покидал его за одиннадцать минут до обеда. Девять с половиной минут – ровно столько, по его словам, проходило от его выхода из трактира до того, как он ставил велосипед у дома. И еще полторы минуты на то, чтобы встать с велосипеда, зайти на кухню, вымыть руки и сесть за стол.

Вот и все, что он в принципе рассказывал.

Нет, еще он был уверен, что свиное жаркое с соусом из петрушки надо сделать национальным блюдом. Особенно если оно ждет его дома. Вот почему он не смог устоять и вышел из трактира аж за двенадцать минут до обеда! А вот рыбные шарики он не любит, но когда-то на них можно было хорошо заработать, еще до того, как к власти пришел «красный блок» со своими идеями. Роальд никогда не понимал, что он имеет в виду. Но он и сам не любил рыбные шарики.

Про ребенка Роальд еще никому не рассказывал, хотя мог бы – на днях он пару раз встретил полицейского. Но что-то его остановило. Если уж с кем-то об этом говорить, то точно не с полицейским. Можно заехать в школу и посоветоваться с кем-то там. Например, он был бы не прочь поболтать с той симпатичной учительницей музыки. Правда с недавнего времени она помолвлена с каким-то моряком и явно мечтает о семье, детях и так далее.

Тогда, может быть, лучше поговорить с пожилым врачом, который иногда заходит в бар и всегда рассказывает один и тот же анекдот? Во всяком случае, врачи обычно знают всех в округе. Правда, существует врачебная тайна, но тайны на этом острове – понятие растяжимое.

Вроде бы никто ничего не говорит прямо – но все обо всем знают.

Подумав, Роальд наконец решил наведаться в гости на Ховедет. Один.

Он никогда там раньше не бывал. Никто не ездил на Ховедет без необходимости, а поскольку Роальд и сам прекрасно справлялся с починкой, то и с Йенсом Хордером он знаком не был.

Столярная мастерская Хордера – или чем он теперь занимался, – казалось, совсем пришла в запустение. Вывеску на главном острове давно убрали, да и рождественские ели он уже давно не продавал. Кто-то видел, как он проезжал по острову с грудой мусора. Иногда он ошивался у свалки или на барахолке. Местные даже платили ему, чтобы он забрал у них металлолом.

Роальд удивлялся, что древний «Форд» Хордера все еще ездит. Говорили, что пикап принадлежал еще его отцу. Каким-то волшебным образом Йенсу удавалось держать его на плаву.

Марию Хордер Роальд видел всего однажды несколько лет назад в аптеке. Он даже не подумал бы, что это она, если бы рядом с ней не было Йенса.

Смешная парочка. Они просто сидели, молча держались за руки и смущенно улыбались. У Йенса были бездонные черные глаза. Он был стройный и крепкий, даже, наверное, красивый (если можно сказать так о мужчине), в потрясающей рубашке цвета слоновой кости. Мария на фоне мужа выглядела крупнее, но от этого не менее красивой. В трактире говорили, что она была очень стройной, когда только приехала на остров. Роальд поглядывал на нее, стоя в очереди, и с каждым разом она казалась ему все красивее. Было что-то невероятное в ее улыбке, в уголках губ. Вдруг настала ее очередь, и она пошла к кассе.

В последнее время Йенс Хордер стал больше походить на дикаря, а Мария, если верить слухам, стала невероятных размеров. Во всяком случае, так рассказывал почтальон, а он был последним, кто видел Марию на Ховедет. Это было давно.

С другой стороны, почтальон был не лучшим источником достоверной информации. Например, он говорил, что Хордеры каждый месяц получают письма от мафии, судя по всему – с очень большой суммой. Представить, что Йенс Хордер имел дело с мафией, было также сложно, как и то, что он убил свою мать. Кстати, в этом почтальон тоже был абсолютно уверен. Возможно, у почтальонов фантазия богаче, чем у других людей, ведь они получают такое количество информации и столько потенциальных секретов, которые могут только сами додумать. Если только они не просвечивают конверты рентгеном. Этот почтальон вряд ли мог заниматься подобными вещами. Не поэтому ли у него один глаз косит?

Чтобы наведаться в гости на Ховедет, Роальду нужен был предлог. И хоть путь был недолгий – всего лишь перебраться через перешеек, Роальд будто бы собирался в большое путешествие.

С Йенсом они едва были знакомы, и Роальд сомневался, что тот его вообще узнает. Опять же, нельзя ехать в гости без видимой причины. Можно, конечно, сказать все как есть: что ночью Роальд увидел мальчика, бегущего на Ховедет, и хотел спросить, не знают ли Йенс с Марией что-то об этом. Может, у них дома тоже что-то украли.

Нет, все-таки он не хотел вот так просто называть мальчика вором. Вдруг он таким образом ему навредит. У этого ребенка, кем бы он ни был, наверняка и так множество проблем. Да и стоить ли вообще упоминать ребенка при Йенсе и Марии.

Может быть, стоит пригласить их в трактир? А заодно как бы невзначай поинтересоваться, случались у них кражи. Но о ребенке ничего не говорить. Нет, это слишком далеко от сути дела. Очевидно, что Хордеров социальная жизнь острова мало интересовала. При старом хозяине Йенс иногда заглядывал в трактир. Но вряд ли они сидели вместе в баре, встречались на вечере дартса, отмечали праздник лета или Рождество. И только то, что дядя Роальда как-то раз заехал к Йенсу в мастерскую, не было достаточным поводом для того, чтобы надеть выходную рубашку и выпить вместе по кружке пива. Роальд даже не был уверен, что Йенс вообще пьет пиво. Да и есть ли у него выходная рубашка?

Так что же ему придумать?

Собака! Как-то раз в трактире Роальд обмолвился, что хотел бы завести собаку, но в то же время не уверен, что справится с такой ответственностью. На что парочка, Ларс и Взбучка, которые заходили посмотреть футбол, сказали, что он может иногда гулять с их охотничьей собакой.

Ларс страдал от подагры и с трудом ходил, а его жена всегда была очень раздражительной. Про таких обычно говорят: «излишне эмоциональная». После того как она влепила почтальону пощечину за то, что тот принес ей письмо из банка с суммой задолженности, их с мужем стали называли «Ларс и Взбучка». Все знали о ее проблемах с алкоголем, но никто это не обсуждал. Во всяком случае, при Ларсе.

У них была немецкая жесткошерстная легавая по кличке Ида. Она была похожа на пожилого джентльмена с бородой, несмотря на пятилетний возраст, и такая же эмоциональная, как хозяйка.

Вместе с тем Ида с бородкой была очень ласковой и сильной собакой. Ларс и Взбучка попросили Роальда спускать ее с поводка, только когда они сойдут с асфальтной дороги. Как же он ждал этого момента, потому что уже после десяти минут прогулки и безудержной гонки с Идой он не чувствовал руки.

По дороге на Хальсен он снова стал обдумывать свой план и понял, что до конца не знает, в чем он заключается. Значит, так. Предположим, он решил выгулять там собаку. Или? Вдобавок Роальд не знал, где ему можно ходить, – не весь же Хальсен принадлежал Хордеру. Где в таком случае граница? А есть ли она вообще?

Роальд заметил, что не только время не ощущалось на острове. Физические границы, казалось, были совершенно размыты в пределах острых как бритва очертаний моря. Между соседскими домами уже несколько поколений мирно колыхались поля, а заборы оставались в первую очередь в памяти.

На материке все было иначе.

Вот перешеек, а за ним – цель его прогулки.

Когда асфальтная дорога сменилась гравийной со следами от колес, Роальд спустил Иду с поводка. Она помчалась по острову во всю прыть и скоро совсем скрылась из виду.

Отлично! Его собака убежала, и теперь он ее ищет. Вот и повод! Он спросит, не видели ли они ее, а там и про ребенка речь может зайти.

На Хальсене было тихо. Роальд смотрел вниз на обрыв с зарослями дерезы и песколюбки. На берегу две чайки не могли поделить краба. По обе стороны перешейка плескалось в водорослях море, оставляя на нем маленькие неловкие поцелуи. На востоке виднелась только вода, пока море совсем не исчезало в легком тумане. На западе был виден нечеткий контур материка. По нему Роальд не скучал.

А прямо перед Роальдом из моря поднималась широкая и темная масса. Ховедет. Роальд, как Колумб или, скорее, Амундсен, тоже держал путь на север. И как только почтальон ездит сюда каждый месяц?

Вдалеке кто-то громко кричал. Это был лай собаки.

Где-то поблизости кричит животное. Это наше? Это собака? Похоже на лай собаки. Я его не выношу.

Мне плохо, Лив.

Если бы ты услышала то, что я пишу. Если бы ты пришла!

Что происходит?

В день, когда это случилось

В день, когда это случилось, я сидела в контейнере. Тяжелый был день. Ночью мне снилось, что я стою под водопадом. Сверху льется вода, но вдруг останавливается прямо над моей головой. Я смотрю наверх – вода будто застыла, и я понимаю, что скоро она польется, что не может просто так висеть в воздухе. Только в море волны возвращаются назад, водопад так не умеет. Так мне папа говорил.

Вода падает.

Может быть, тонут дети.

Проснувшись, я пыталась придумать хорошее продолжение этого сна. Я представила, что водопад долго-долго думает и все никак не поймет, что он – водопад, и я успеваю сделать шаг назад и оказываюсь в безопасном месте между скалой и водным полотном, которое вот-вот обрушится. О таком тайном месте внутри водопада я прочитала в одной из маминых книжек.

Но все это было в моем воображении, а не во сне, поэтому я так и не поняла, получилось у меня спрятаться или нет. Обидно.

Размышляя о своем сне, я зашивала дырку в медвежонке. Мама научила меня не только читать, но и шить. Однажды мне подарили шкатулку для швейных принадлежностей. Ее смастерил папа, а мама положила туда иголки, нитки, наперсток и ленты. Шкатулка тоже лежала в контейнере, прямо рядом с гробом сестренки.

Так вот, у медвежонка появились дырки. А из них вылезло что-то белое. Такого я еще не видела – это было не похоже на то, что было внутри у кроликов, оленей, лисиц и людей. Оно было сухое и мягкое, а если подбросить в воздух – то разлеталось, словно снег. Потом я, конечно, все сложила обратно в медвежонка и зашила дырки. Не знаю, откуда они взялись. Может быть, из-за того, что я слишком много его гладила. А может, их прогрызли мыши. Но медвежонок хотя бы не гнил.

С мамой было что-то не так. Мне кажется, это потому, что я была грустная в тот день. Я подогрела на папиной горелке консервы и принесла ей. А еще я набрала для нее воды из насоса. Легче было налить воду из насоса, чем на кухне из-под крана. Я бы хотела принести ей молока – она очень любила свежее молоко, – но ни у коровы, ни у коз его больше не было. Мама мне объяснила, что молоко появится, если родятся дети. Но их не было. Да и бык умер. Он просто лежал посреди поля, неподвижный и очень худой. Не знаю, почему мы не убрали его оттуда. Остальные животные тоже сильно похудели. Наверное, им не хватало еды. Папа, конечно, говорил, что дает им все необходимое, но я в этом не уверена…

Возможно, дело было в том, что корм стал выглядеть странно. Да и пах он тоже странно. Немного корма стояло в гостиной, потому что там была мебель, в которой его можно было хранить. Папа все реже что-то там брал. Мне даже показалось, что ему уже не хочется выпускать животных погулять, чтобы они пожевали траву. Я слышала их завывание. Наверное, они просили травы. Или звали папу.

Или меня.

Но я никогда не делала того, о чем папа не просил. Я боялась заходить в сарай одна, больше всего потому, что боялась увидеть, что там внутри.

В то утро животные также завывали. Еще громче прежнего. Кажется, я даже слышала, как плачет наша лошадь.

В тот день мне было жаль не только животных. Больше всего мне было жаль маму.

В ней тоже были дырки, но не просто тонкие трещинки, которые легко зашивались иголкой и ниткой, а большие гниющие раны. Я видела их, когда она переворачивалась на матрасе. Я приносила ведро с водой и помогала ей протирать их мокрым полотенцем. Эти раны появились от того, что она постоянно лежала и сильно растолстела – так она сама объяснила мне, написав в блокноте. Он был такой маленький по сравнению с ней, а ручку в ее ладони и вовсе не было видно.

Какая же она стала огромная!

Мамино тело как-то изменилось. Оно по-другому распределялось на кровати. Оно стало рыхлым, как снег из моего медвежонка, который я еще не успела засунуть обратно. Неужели это из-за того, что я стала реже приносить ей еду? Я старалась, но это было сложно. И папа говорил, что нельзя давать ей слишком много.

Чем занимался папа, я не знала. Он вроде бы был здесь, но его не было рядом.

Хуже всего то, что мамины раны становились больше и начали болеть. Мама плакала. Тем утром она написала в блокноте, что попросила папу съездить на главный остров в аптеку и купить лекарство, которое бы помогло ранам зажить. И что-нибудь обезболивающее. Что такое «обезболивающее», я не поняла. Почему оно без боли? Мамин почерк изменился. Он уже не был таким красивым, как раньше, и предложения стали короче.

«Пусть он привезет врача. Нам срочно нужна помощь», – написала она в конце.

Это меня очень напугало, ведь папа все рассказал мне про врачей. Врачи – это те, кого нам надо опасаться больше всего. От них люди болеют. А еще они вмешиваются туда, куда не следует. И забирают людей с собой.

Они же могут забрать мою маму. Или меня! А что, если этот врач увидит меня, когда придет к маме? Тогда он точно утащит меня с собой. Сделает меня больной. Или убьет! Мне не хочется умирать.

Поэтому я не поняла, зачем мама об этом просит.

В то же время папу я тоже перестала понимать. Я вообще уже ничего не понимала. И Карл не мог мне ничем помочь, но все же хорошо, что он был рядом – мы вдвоем ничего не понимали.

Поэтому я даже не знала, чего ждать, когда папа вернется. Я видела, как он уехал по гравийной дороге и вскоре скрылся за елями. Сначала он привозил деньги и складывал их в коробочку, которая стояла у меня в контейнере. Деньги там были самые разные: бумажные с людьми, ящерицей, белкой, воробьями, рыбами и бабочками; маленькие коричневые монеты и монеты покрупнее с головой какой-то женщины, очень похожей на жену мясника.

Папа не хотел, чтобы я доставала деньги из коробки: «О них нужно заботиться так же хорошо, как о тебе, твоей сестренке и вещах».

Мне захотелось добавить: «А еще о маме в спальне и животных в сарае». Но я промолчала.

В доме у нас теперь тоже были животные. Кролики были повсюду. Не знаю, откуда они взялись – сначала ведь их было только двое. Они не разбегались, потому что мы их закрывали. Но одного мне все-таки удалось забрать к себе в контейнер. Мне повезло, что их было очень много и папа не заметил пропажи.

Иногда я думала о том, что будет, если кролики из контейнера встретятся с кроликами из леса. Захотят ли они поговорить? Я никогда не боялась диких кроликов. Правда, я немного боялась кроликов, которые жили у нас дома – уж очень их было много. Иногда они даже больше походили на диких.

Все дело было в их писке. Когда пищал один – еще ничего, но когда пищали все, это было неприятно. Шумели не только кролики, но и другие животные. Гладкие жуки, которые бегали вниз по стене и полу и хрустели, если на них наступить (я наступала на них случайно). Или блестящие сине-зеленые мухи, жужжащие над открытыми консервными банками. Бледные бабочки, хлопающие по окнам своими коричневыми крыльями. Иногда они застревали в паутине, начинали бить крыльями еще сильнее, но умирали. Маленькие и большие мыши с длинными хвостами. Кто-то постоянно пищал, жужжал или кричал. Иногда кричала мама.

Я спала в разных уголках дома. Сначала – наверху в своей маленькой комнате, пока ее не заполонили вещи. Потом – в небольшой комнате в конце дома, пока туда еще можно было пройти. Еще спала у мамы, пока в ее спальне хватало места нам обеим; внизу в гостиной, под лестницей и под дверью в мастерской. Я просто брала с собой свое одеяло.

Сейчас же я практически всегда спала вместе с Карлом в контейнере. Там было тихо. Только изредка пищали мыши. Те, которые маленькие. Они мне нравились больше всего, но ту, которая пыталась откусить кусок от моей сестренки, я так и не простила.

Обычно я спала днем. Свет был очень яркий, настолько яркий, что у меня от него болели глаза.

Я по-прежнему любила ходить в поход в те ночи, когда на небе была луна. Тогда темнота светилась изнутри, сама по себе. И, конечно, мне помогали мои фонарики. Их у меня было много – разного размера и яркости – а еще много-много батареек. В контейнере я зажигала маленький фонарик от машины – в него вместо батарейки я вставила свечку.

Мне очень нравилось смотреть, как горит пламя. Если крышка контейнера была приоткрыта или через сделанные папой отверстия дул ветер, то пламя могло потухнуть, потом загореться снова или начать извиваться вокруг фитиля. Я представляла, что огонь застынет, как смола, и через миллионы лет кто-то найдет его, раскусит и скажет: «Да, это когда-то было огнем!» А какому-нибудь ребенку разрешат посмотреть, что там у него внутри, и он разглядит этот древний фитиль.

Совсем от дневного света я не избавилась. Папа стал отправлять меня в лес, чтобы принести больше смолы. Я все собирала ее и собирала, сколько могла, и приносила домой в небольших ведрах.

«Лив, нам нужно больше. Принеси еще. Деревья это выдержат. Сделай надрезы в других деревьях. Нужно больше смолы. Гораздо больше».

Папа не всегда был так многословен. Иногда он просто открывал крышку контейнера и говорил: «Смола!» Сам он, к сожалению, не хотел идти в лес. Наверное, ему это надоело. Мне нравилось гулять, но я скучала по папе. Лес без него был другим.

Была и хорошая новость: он вдруг снова начал работать в мастерской. Лучше, когда он был там и что-то делал, чем был в другом месте, но так, что его там будто и не было. Как-то раз, когда он уехал в Корстед, я зашла в мастерскую, чтобы посмотреть. Меня порадовало то, что он прибрал вокруг стола, и теперь к нему было проще подойти. Рядом лежали бревна, и мастерская благоухала свежим деревом. Я так обрадовалась, что даже заулыбалась. Все это напомнило мне о том, что я так любила.

Домой он приехал с грудой металлолома. Еще я разглядела бинты и банки с маслом виноградных косточек.

Всего этого было слишком много.

Несколько дней спустя я увидела, над чем он работает. Теперь уже я не была так рада. Огромный гроб. Огроменный. Гораздо больше, чем крошечный гроб сестренки.

В день, когда это случилось, я сидела в контейнере с медвежонком и думала о маминых ранах, водопаде, деньгах, кроликах, врачах, смоле и застывшем пламени. А еще – о новом папином гробе.

Вечером того дня я услышала крик.

Это была не птица, не сова, не барсук, не человек, только что увидевший мертвого младенца. Такого крика я раньше не слышала. Но я была практически уверена, что кричало животное. Скорее всего – собака.

Должно быть, она угодила в капкан. Но от наших капканов животные так не кричали, тем более днем. Как-то раз в нашу ловушку для кроликов угодила лиса – ее лапа застряла в сети, но она не кричала, а просто не могла выбраться. Она сидела так недолго, потому что в какой-то момент мы ее обнаружили, разрезали сеть и выпустили. Пока я обрезала веревку, папа накрыл ей морду своей курткой и держал. Лиса немного прихрамывала, но мне кажется, она была рада вырваться на свободу. Мы всегда хорошо относились к животным, да и лис мы не ели.

Животному, которое сейчас кричало, было очень больно. Это мне подсказал мой копчик. Когда я знала, что кому-то рядом больно, у меня что-то ныло в животе, как будто бы он растягивался вокруг спины и тянулся вниз. То же самое было, когда я ходила к маме и видела ее раны.

Если бы у Карла было настоящее тело, он бы почувствовал то же, что и я, – ведь мы же близнецы. Мы были одним целым. Я походила на мальчика, а он – на девочку. Он был немного жив, а я – немного мертва. С нашей младшей сестрой было по-другому: она была и жива, и мертва одновременно. Вот она, рядом со мной, и я очень этому рада.

Крик был просто невыносимый.

Я подумала: а что, если появились новые ловушки? Папа расставил их, чтобы отгонять непрошеных гостей или предупреждать нас о том, что кто-то идет. Мне нельзя было их рассмотреть. Папа просто сказал, где они стоят, и запретил к ним приближаться. По его взгляду я поняла, что это и правда важно.

Я знала, что ловушки есть у гравийной дороги. Если вы пойдете по тропинке, которая огибает шлагбаум и ведет наверх к нашему дому, через пару метров обязательно споткнетесь о натянутую веревку, от этого загремят консервные банки, подавая сигнал. Но ведь споткнуться о веревку – не больно, правда же? К тому же сигнала от банок я тоже не слышала.

Если же вам удалось обойти эту веревку, то впереди вас ждет еще одно препятствие. По обеим сторонам дороги папа вырыл глубокие канавы, накрыл их тонким картоном, а сверху разбросал гравий, листья и еловые иголки. Если вы ступите на картон, то ваши ноги непременно провалятся в канаву. Вот это, конечно, больно, от такого можно и закричать, но если бы так случилось, то на соседнем дереве зазвенели бы побрякушки, чтобы предупредить нас. Важнее всего было предупредить меня, чтобы я успела спрятаться.

На подходе к основной части дома была еще одна ловушка – как раз в том месте, на которое нельзя не наступить, идя к входной двери. Еще одна канава. Ступив в нее, вы получите по голове веткой от дерева, стоящего у входа. Но до этой ловушки еще никто не доходил.

Мы с папой хорошо знали, где конкретно находятся эти три ловушки, чтобы не угодить в них самим. Машину папа оставлял не около дома, а чуть дальше, прямо напротив ловушки с веткой. А когда он подъезжал ко второй ловушке – канавам с картоном, – то ехал так, чтобы ловушка оказывалась между правым и левым колесом. Если я гуляла поблизости, то всегда обходила одну и ту же ель справа, чтобы не ступить в канаву. Это был самый верный способ, а если было темно, то я светила фонариком и находила нужное дерево. Оно было выше других стоявших рядом с ним деревьев, а сверху у него отдельно торчала одна ветка, которую хорошо было видно на фоне неба.

Веревку у шлагбаума обойти было проще простого. Нужно было всего лишь идти по другой тропинке. Правда, про нее знали только мы с папой. Он всегда закрывал за собой шлагбаум, даже если заезжал ненадолго. Он говорил, что нам нельзя рисковать. Плохи наши дела, если мы что-то пропустим и незнакомец подойдет к дому слишком близко.

О других ловушках я ничего не знала. Знала только, что к дому нужно было идти или по тропинке слева от куста можжевельника, или между высоких берез у чащи, или по тропинке между кустами с юга от основной части дома. Это были единственные пути, не считая, конечно, самого очевидного – гравийной дороги.

Во дворе тоже были места, где мне нельзя было находиться, поэтому папа проложил для меня несколько маршрутов через груду вещей. Если я не буду им следовать, то совершенно точно попаду в беду. Не знаю, как именно, но ни в какую беду попадать я не хотела, поэтому всегда делала так, как он мне говорил (не считая только кролика в контейнере). Я боялась его ослушаться еще и потому, что он смотрел на меня этим своим взглядом, который означал, что это правда важно.

Теперь крик сменился на вой, который звенел в моей голове все громче и громче. Я выглядывала в отверстия контейнера затаив дыхание. Сердце билось так сильно, что его я тоже слышала.

Наконец я увидела. Что-то шевелилось в кустах можжевельника. Похоже на большую собаку, но отчетливо я не могла разглядеть.

«Мы должны хорошо обращаться с животными», – говорил мне папа. Я так и делала. Собака точно не может меня никуда забрать. Но может укусить. Я немного боялась собак, потому что у них были огромные зубы и потому что папа тоже их боялся. По крайней мере, в дома, где были собаки, мы не заходили. Собаки могли громко залаять и укусить.

Правда, мы все же заходили в дом страховщика, потому что его вытянутая длинноухая собака не издавала ни звука, когда мы давали ей мармеладку. Она лежала у двери подсобки, но я не уверена, что она могла подняться со своего места, даже если бы захотела. Но она не прекращала вилять хвостом, поэтому было решено надеть на него длинный шерстяной носок, чтобы хвост не сильно стучал по полу. Как-то раз мы забыли снять этот носок и наделали тем самым много шуму. Стоя в очереди на почте, папа услышал, что страховщик показал этот носок в трактире и оказалось, что это тот носок, который жена аптекаря связала для мужа. Разумеется, в паре с другим носком. Теперь аптекарь обвинял страховщика в том, что тот украл у него бесценный подарок, а страховщик обвинял аптекаря в том, что тот издевался над его Бассетом. Второй носок, кстати, лежит у нас дома. Надо получше за ним следить.

Тут мне пришло в голову, что собаку, должно быть, слышно на главном острове. Наверное, и папа ее слышит? А если ее услышат врачи, то точно приедут сюда, чтобы сделать нас больными и забрать меня.

Мне нужно сделать так, чтобы вой прекратился.

Мой лук тоже лежал в контейнере. Я положила мишку и нашла лук. И колчан со стрелами. В последнее время я нечасто ими пользовалась. Мы больше не охотились, чтобы добыть еду. Папа говорил, что с консервными банками проще. Но иногда я тренировалась сама.

Когда я бежала к кусту можжевельника, то поняла, что, видимо, плакала, но потом перестала – у меня немного щипало в глазах. Или это было из-за яркого света.

Сердце все еще сильно стучало, но тело слушалось. Я бесшумно перепрыгивала через кочки и зигзагом огибала деревья – такие низкие, что больше походили на детский лес. Моей сестренке они показались бы очень высокими. Я видела их вершины, когда бежала. Колчан легонько стучал по спине при каждом моем прыжке. Я сама его сшила из кроличьей шкуры, сама выточила стрелы и отлила для них наконечники. Тогда папа рассказывал мне, что умеет дерево, и улыбался, видя, что умеет его дочь.

Собака лежала на обочине и протяжно выла, словно силы ее уже были на исходе. Но все-таки она продолжала завывать. Этот звук застрял у меня в голове.

Я посмотрела на ее заднюю лапу. Она была вывихнута. Нижняя ее часть прочно застряла в железной пасти, которая, скорее всего, была надежно укреплена в земле. Хоть трава здесь и была высокой, между кустом можжевельника и парой деревьев сам по себе образовался проход. Сюда мне как раз нельзя было заходить. Железная пасть была похожа на большую челюсть, которая закусила лапу собаки. Бедное животное пыталось вырваться, но с каждым его движением огромные клыки капкана еще сильнее врезались в мясо. При дневном свете кровь была такой ярко-красной. Было слишком много света. И слишком много крови. Ничего краснее этой крови я в жизни не видела.

Я правда старалась. Я изо всех сил пыталась раздвинуть железные клыки, но ничего не вышло. Пыталась разжать их палкой, но она треснула. Железяка была непобедима.

Я снова заплакала. И посмотрела на собаку. Она лежала на обочине и тоже смотрела на меня. Я смотрела на ее зубы, которые уже почти скрылись за белой пеной. Ее язык вывалился. Эта собака, как бы она ни была испугана, не могла меня укусить. Ей требовалась помощь.

Ее грудная клетка тяжело поднималась и опускалась. Вот откуда издавался вой. Я сделала несколько шагов назад, натянула стрелу и прицелилась. Это была моя лучшая стрела.

Я уверена, что стрела попала ей прямо в сердце. Я смотрела на нее и отражалась у нее в глазах, а она – в моих.

Потом она умерла.

Что делать дальше, я не понимала. На раздумья времени не оставалось. Когда прекратился вой, я услышала чей-то крик.

«Ида!» – кричал кто-то вдали. Мужчина. «Ида!»

Я бросилась прочь изо всех сил. Так быстро я еще никогда не бегала. Мне хотелось бежать сразу прямо к контейнеру и спрятаться в нем, но я не осмелилась, ведь этот мужчина мог запросто меня заметить на открытом поле, к тому же я не знала, сколько у меня в распоряжении времени. Поэтому я выбрала короткий путь через рощу. Там я могла скрыться за высокими деревьями, а если он побежит за мной – я сверну в лес. Кем бы ни был этот мужчина, он не знает лес так хорошо, как я.

Я нашла укрытие за еловыми ветками – за ними меня точно не было видно, к тому же я прекрасно видела все, что происходит у можжевельника. И вот я увидела его. На нем была большая зеленая куртка и что-то на шее. Видимо, поводок. Значит, это была его собака.

Я точно видела его раньше, но не могла вспомнить где. Но его собаку я видела впервые. Надеюсь, он хорошо к ней относился. Правда, люди с большого острова относились к животным не так хорошо, как мы с папой. Чего уж говорить о том, как они относились друг к другу.

Я думала о том, что эту железную ловушку поставил мой папа, и никак не могла выбросить эту мысль из головы.

Может, этот мужчина – врач? Но папа же не мог… Тогда кто такая Ида? Собака? Я даже не обратила внимания на то, девочка это или мальчик. Но у собаки была серая бородка, практически белая. Я надеялась, что собака была уже старой.

Мужчина стоял рядом с собакой. Он присел на одно колено и что-то сказал ей. Потом – погладил ее. Вытер ей рот. Попытался руками разжать железную пасть. Очень осторожно вытащил стрелу. Положил голову ей на грудь. Поднял и снова посмотрел на нее. Вдруг увидел палку, которую оставила я. Попытался разжать железную пасть этой палкой, пока она не треснула. Снова. Он покачал головой.

Кажется, он плакал.

Наконец он поднялся, вытер рукавом глаза и снова посмотрел на собаку. Он наклонился и поднял мою стрелу. Мне показалось, что он крутит и рассматривает ее. Надеюсь, ему понравилась моя стрела. Я очень старалась, когда мастерила ее.

Он повернулся и посмотрел в сторону нашего дома. С такого расстояния он вполне мог увидеть и контейнер, и деревянную пристройку с мастерской, и белую комнату. В комнате было одно маленькое окно, но я знала, что ему в это окно точно ничего не было видно. Слева от мастерской он наверняка видел верхнюю часть дома, прикрытую елями и березами. Рядом тянулась гравийная дорога и ускользала из виду на углу между домом и мастерской. Еще он, наверное, видел двор, там уже не было свободного места.

Я думала о том, почему он не пошел по гравийной дороге. Он должен был остановиться у шлагбаума, развернуться, увидев папину вывеску, или обойти его и пойти дальше по тропинке к дому. Тогда бы он споткнулся о веревку, банки подали бы нам сигнал… Но потом я поняла, что он услышал лай и просто шел за ним. Его собака точно бежала далеко от шлагбаума и гравийной дороги. Судя по всему, она бежала к нашим рождественским елям в северной части леса. Может быть, она погналась за кроликом. Рядом со мной сейчас как раз была кроличья нора.

Что, если в капкан попала бы не собака, а он? Он тоже стал бы кричать. Тогда я должна была бы пустить стрелу в его сердце, пока он не замолчит?

Я все никак не могла перестать думать о других папиных ловушках.

Я надеялась, что мужчина развернется и уйдет. И что он заберет с собой собаку, только как же он вытащит, если лапа прочно застряла в капкане, который застрял в земле. Еще я надеялась, что он оставит мою стрелу там, где нашел.

Он оставил собаку, вытащил стрелу и пошел в направлении контейнера.

Сначала я просто стояла. А потом пошла за ним, скрывшись за деревьями.

Лив, я больше не слышу крик. Стало тихо. У меня все болит. Раны горят от боли. Руки тоже, особенно правая. Мне тяжело писать.

Наверное, я начала верить в Бога. Я хочу во что-то верить. Или в кого-то.

Я СЛЫШУ ЧЕЙ-ТО ГОЛОС

Все сливается

Роальд уже как-то раз видел капкан. Жуткая штуковина, но это приспособление… было в сто раз хуже! И кому только в голову пришло из обычного капкана сделать самое страшное орудие пыток, которое только можно вообразить. Его железные клыки врезались в лапу так сильно, что практически дошли до кости. А если бы в него попал человек? Этот капкан был достаточно большой, чтобы полностью захватить ногу взрослого мужчины, чего уж говорить о детской ноге. Что, если бы этот мальчик угодил в него в темноте?

От этой мысли Роальд вздрогнул. Он попытался проглотить душивший его ком в горле, который подступил, когда он услышал вой Иды. Бедное, бедное животное.

Бедные Ларс и Взбучка. Что он им скажет?

Для того чтобы отнести Иду домой к хозяевам, ему нужно было чем-то перерезать цепь, которая удерживала капкан и, очевидно, была привязана к корню глубоко под землей. Кто вообще мог соорудить нечто столь ужасное с такой щепетильностью? Будет ли более милосердно по отношению к Ларсу, если он просто отрежет лапу, чтобы Ларс не увидел ни капкан, ни раны?

Но там был не только капкан.

Еще была стрела.

Кто пустил стрелу собаке прямо в сердце? Видно, что стрела самодельная, выточенная с любовью до мельчайшей детали.

Он найдет Хордеров и потребует объяснения. Неужели сам Йенс Хордер поставил капкан? Вне всяких сомнений, у Йенса хватило бы таланта, чтобы сделать такой капкан, но было ли у него сердце, чтобы его использовать? Если он все же сделал это, у него, должно быть, было ледяное сердце.

Что это? Злоба? Получается, Йенс – злой человек? Если судить по тому, что о нем говорили местные, – как раз наоборот. Говорили, что он дружелюбный, мягкий, отзывчивый. И, конечно, несчастный после потери обоих детей. Да, он молчаливый и замкнутый, но это еще не значит, что он злой. Тогда, возможно, он просто напуган. Поэтому он от всего отстранился и выставил душевные и реальные преграды, чтобы никто не приближался к нему?

Но капкан? Беспощадный, жестокий капкан?

Роальд посмотрел на дом Хордеров. Рядом было несколько пристроек, напротив одной из них стоял контейнер. Почтальон его упоминал – он был уверен, что там Йенс хранит деньги от мафии. Или еще чего хуже. Из всех гостей трактира почтальон единственный пил красный «Туборг», да еще и не оставлял чаевых. Но надо отдать ему должное – из всех посетителей он был самым забавным. По крайней мере, Роальд не хотел бы потерять такого завсегдатая. У всех остальных были скучные теории – например, что Йенс наконец начал наводить на Ховедет порядок.

Кроме почтальона, никто особенно не обсуждал Йенса и Марию. Особенно после того, как они потеряли дочь. Не потому, что о трагедиях не хочется говорить. Трагедии лечатся временем.

Роальд думал, спуститься ли ему сначала на гравийную дорогу, а оттуда – подняться к дому Хордеров, но в конце концов решил пойти прямо. Риск угодить в очередной капкан по дороге был велик, поэтому он осторожно ступал между деревьев, переступал кочки и валежник.

Он остановился только тогда, когда перед ним проскочил кролик. Роальд и сам бы убежал куда-нибудь, но знал, что выбора у него нет.

Он все не переставал думать о том мальчике.

Подойдя к контейнеру, Роальд увидел, какой он был старый и затертый. Стоил он явно немного, но точно не был взят напрокат, поскольку о том, что Хордерам привезли контейнер, почтальон рассказывал уже очень давно. Контейнер был покатый по бокам, а дверцы были в виде калитки.

Роальд обошел его справа. Между контейнером и деревянной пристройкой было не больше двух метров. Да и о метрах говорить было сложно, потому что хлам был повсюду. Одна из дверей контейнера была не заперта. Роальд заглянул внутрь. Сверху донизу контейнер был забит тем, что обычно называют мусором. Неужели почтальон был прав в своих странных догадках?

Дальше тропинка вела к основной части дома. Но внимание Роальда привлекло маленькое окно деревянной пристройки со стороны леса. Ему захотелось посмотреть, что там внутри.

Чтобы подойти к пристройке, ему пришлось на ощупь пробираться между досок, колпаков на колеса, брезента и поленниц дров. В глубине души Роальд молил только об одном – чтобы под ногами внезапно не оказалось капкана.

Однако эту прогулку с препятствиями можно было и не совершать вовсе. За стеклом он увидел стену из книг и разнообразного мусора, который заглушал весь включенный внутри свет. На узком подоконнике лежала окаменевшая зубная щетка с коркой из спутанных светлых волос. Рядом стояло то, что когда-то было растением.

Роальд решил пройтись перед домом и все изучить. Его взгляд уперся в ели. Вдруг ему показалось, что за ними кто-то шевелится. Он остановился и посмотрел на деревья внимательнее, но так и не понял, что это было. В руке Роальд по-прежнему держал стрелу. Он чувствовал угрозу – совсем недавно кто-то выпустил эту стрелу, и этот кто-то был поблизости.

За пристройкой его ожидало все то же самое, что во дворе. Роальд с ужасом смотрел на лес хлама, разросшийся по всему участку. Над грудой мусора возвышался кормоуборочный комбайн, похожий на красного динозавра, свысока осматривающего панораму доисторического металлолома.

Комбайн был здесь не единственным животным. При виде крысы, бегущей по трубе, Роальда затрясло. Повсюду был шорох. От ветра в воздухе парили клочки бумаги, со стола улетали картонные коробки, под умывальником ходили ходуном пластиковые бутылки, рулоны бумажных полотенец сами разворачивались и сворачивались. Гармоничное само по себе здание правой пристройки – с двумя окнами и двумя дверьми – было изуродовано отвратительной обстановкой вокруг. В глубине двора в лучах утреннего солнца вырисовывался дом. Когда-то он был белым, но из-за облупленной краски от прежней белизны не осталось и следа. Окна гостиной были зашторены, однако два окна второго этажа не сводили с Роальда своих угольно-черных мутных глаз, как у слепого животного.

Чтобы подойти к главной двери, Роальду нужно было протоптать себе путь среди кучи мусора – прямой дороги не было. Но внезапные звуки отвлекли его, и он обратил внимание на хлев в правой части двора. Это было каменное сооружение, находившееся в таком же плачевном состоянии, как и сам дом. Несмотря на толстый слой мха, этернитовая крыша казалась совсем тонкой. Неужели они и правда держат там животных?

Роальд растолкал стоявшие на пути вещи и пошел прямо к главной двери сарая. Один из засовов не был задвинут – Роальд заглянул внутрь и увидел лошадь серой масти. Ее слишком тонкие шея и голова свешивались вниз, как будто их придерживала невидимая веревка. Животное тяжело дышало и издавало еле слышные стоны. По доносившимся из сарая звукам Роальд понял, что там были и другие животные: кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то вздыхал, кто-то пищал. Роальд не хотел заходить внутрь. Удушающий тяжелый запах означал, что за животными надо убрать, и то, что кто-то из них уже умер.

Из глубины сарая донесся легкий писк. Роальд обошел здание, чтобы посмотреть, что это было. В курятнике стояла одна-единственная курица с грязными перьями и пыталась издать какой-то звук. У нее был безжизненный взгляд, наверное, потому, что все, что она видела вокруг, были ее мертвые сестры – пять ощипанных куриц с таким же пустым взглядом. Заметно было, что туда пыталась забраться лиса – на земле остались ее следы, но, видимо, когда-то курятник был надежно защищен от вторжения. Может быть, умереть от внезапного испуга для бедных животных было бы лучше.

За хлевом было поле, но на нем Роальд увидел только пару ворон и три черных пакета, реющих по осенней траве от дуновения ветра. Еще дальше лежало что-то похожее на мертвое животное с рогами. Или его останки. В любом случае оно уже не двигалось.

Роальд прошел вдоль поля, мимо насоса и опрокинутой тележки, перешагнул через большие камни и пару старых тазов и наконец очутился у задней части дома. Там висела веревка для белья, увешанная газетами и пожелтевшими, разодранными простынями. Рядом цвел красивый розовый куст, и его цепкие ветви качались на ветру – не они ли порвали мягкие простыни? Роальд заметил, что здесь не было деревьев, поэтому ветер дул сильнее.

Заднюю дверь с решеткой завесили куском ткани. Внутри было темно, но Роальду показалось, что там могла быть кладовая.

Роальд думал, что ему делать дальше. Постучать в главную дверь? Ничто здесь не подавало признаков жизни, поэтому не все ли равно, как он поступит. Он долго всматривался в темноту за решеткой и, когда глаза привыкли, вдруг разглядел пропавшие из трактира перчатки. Они лежали на упаковочной пленке, которая тоже была до боли ему знакома, а рядом лежала та самая клеенчатая скатерть, купленная им в строительном магазине в Сеннербю. Увиденное породило в нем странную уверенность в том, что у него есть полное право зайти внутрь.

Роальд потянул за ручку – дверь закрыта. Не ожидая, что ему откроют, он постучал. Тишина. Он сделал шаг назад и посмотрел вокруг. Где-то здесь точно должен быть ключ. Всегда есть ключ. Висит на крючке, лежит под горшком или камнем. Или на доске над дверью.

Ключ лежал под горшком.

Однако дверь так просто не поддавалась. Петлям не помешала бы смазка – они ужасно скрипели. Роальд вздрогнул – прямо ему под ноги выскочил неопознанный пушистый зверь и скрылся в траве. Кролик. «Слава богу, не гигантская крыса», – вздохнул с облегчением Роальд.

Домашний кролик? Может быть, его нужно поймать и вернуть хозяину? Но кролик уже потерялся среди травы и мусора, найти его было невозможно, поэтому вопрос отпал сам собой.

Тяжелый воздух в комнате Роальд не мог сравнить ни с чем. Не просто резкий запах, а настоящее зловоние! Оно словно становилось реальным и застревало в носу в виде пыли, плесени, гнили, растворителя и, чего хуже, – мочи и прочих экскрементов. Роальд распахнул дверь настежь, чтобы сделать вдох. В комнату проникли лучи солнца, и теперь он видел ее во всей красе. Консервные банки всевозможных цветов стояли одна на другой или были убраны в ящики. Некоторые даже еще не были распакованы из магазинной пленки. Коробки с сухим завтраком, крекерами, печеньем, буханки хлеба. Даже не нужно было проверять срок годности, чтобы убедиться в том, что он давно истек. Весь хлеб был покрыт зеленой плесенью. Роальд взял было свои перчатки, но, когда из них прямо на упаковочную пленку посыпался, словно сухой дождь, мышиный помет – тут же бросил их обратно.

Выключатель вяло защелкал, когда Роальд нажал на кнопку, но лампы накаливания над дверью так и не очнулись. Обнаружив у стены морозильный ларь, Роальд понял, что нашел самый страшный источник зловония. Световой индикатор на нем не горел, но в нем точно лежали продукты, потому что от него отвратительно пахло протухшим мясом. К своему огорчению, Роальд осознал, что проверить содержимое невозможно, поскольку морозильный ларь был завален вещами, в том числе – огромным старым телевизором, который весил не меньше тонны. Телевизор был покрыт толстым слоем пыли, поэтому Роальд боялся даже предположить, как долго морозильный ларь был выключен.

На мгновение Роальд задумался, не нужно ли ему поторопиться в Корстед за полицейским и ветеринаром. Ветеринар мог позаботиться о животных в хлеву и мертвой Иде. Теперь Роальд не справится один, прикрываясь собакой и капканом. Кто-то должен помочь ему. Внезапно он обнаружил, что стрелы нет. Должно быть, он оставил ее у двери за горшком.

Происходящее никак не укладывалось у него в голове. Никто не может жить в этом доме в таких условиях, но кто-то точно сюда приходит. Стало быть, приходит мальчик, раз украденные недавно вещи были в доме.

Кто же пустил стрелу?

И где Йенс Хордер и его жена? Никто не заботился о животных, дом был запущен и закрыт, словно из него давно все уехали. Но Хордеры никуда не переезжали, иначе почтальон бы знал об этом.

Роальд вспомнил о странном звонке, поступившем в трактир. Был ужин накануне Рождества. Подавали фирменную сельдь, к тому же он уже немного выпил, поэтому слушал невнимательно. На том конце провода спрашивали Йенса Хордера или его мать. Больше он ничего не помнил.

Он увидел еще одну дверь, вероятно – в кухню. Роальд не был уверен, что хочет открывать ее. «Здесь нужны профессионалы», – решил он. Всему есть предел, и он не может совать нос в чужие дела. Даже несмотря на то, что за последние полчаса он даже не приблизился к разгадке истории с мальчиком.

Конечно, он может постучать в главную дверь, когда будет уходить. Ему вряд ли кто-то ответит, но по крайней мере он сможет успокоить себя тем, что попытался. Хоть немного.

Роальд хотел уже было идти обратно, но вдруг услышал их. Звуки.

Он был так занят тем, чтобы сделать глоток свежего воздуха, устраниться от запаха и мыслить ясно, что его слух на время отключился. Все вокруг шуршало, скреблось и трещало. Теперь он услышал. Особенно громко двигалась на полке пачка хлопьев.

Роальд пристально смотрел на пачку. Вдруг что-то запищало. Крысы? Мысль о том, что этот дом полон крыс, была невыносима. С мышами – в небольшом количестве – он мог справиться. Но крысы…

Он сделал шаг в направлении двери, но внезапная мысль остановила его. А что, если здесь кто-то лежит? Когда-то у Роальда был друг, который так и не смог простить себя за то, что однажды проигнорировал тишину в соседней квартире. На появление запаха он тоже не обратил внимания. Друг считал, что у всех есть право на личную жизнь. К тому же он не так хорошо знал своего соседа. Старика нашли через три недели на полу гостиной, но было слишком поздно. Видимо, он пытался доползти до телефона.

Так, может, в доме лежит труп Йенса Хордера? Или его жены? Есть ли кто-то внутри? И при чем тут мальчик? Кто он такой и откуда?

Роальд почесал подбородок. Ему надо взять себя в руки. Пока он здесь, он может проверить.

Он крикнул: «Эй!»

На мгновение звуки прекратились, но позже вернулись снова.

Роальд крикнул снова: «Эй! Есть здесь кто-нибудь?» Его голос звучал веселее, чем он был в тот момент. Он крикнул в третий раз. Звуки успели привыкнуть к его голосу.

За консервной банкой на полке пробежала маленькая тень. «Хоть бы это была мышь», – подумал Роальд. Еще лучше – землеройка. Хоть сантехник и говорит, что землеройки – не мыши.

«Эээй!»

А может, это просто маленький крот.

Никто, кроме животных в доме, ему не ответил. Можно идти обратно? Или заглянуть на кухню?

На этот раз выбежали уже два кролика – от этого Роальду не стало спокойнее. Будто бы они сидели там и ждали подходящего момента, чтобы выпрыгнуть. Они выбежали ближе к свету – пронеслись мимо Роальда через кладовую и поскакали по полю. В этом доме слишком много животных! Роальд, сам не зная почему, не закрыл дверь полностью. Неужели он боялся, что больше не сможет зайти внутрь?

Он вспомнил, что табличка у шлагбаума гласила: «Посторонним вход запрещен». Черт возьми! Его собака только что погибла прямо рядом с этим домом, а его скатерть лежала у Хордеров в кладовой. Вне всяких сомнений – у него была причина зайти на их территорию. Он имеет полное право знать, что здесь происходит.

Или там написано: «Вход запрещен»? Точно он не мог вспомнить.

Света на кухне было мало, потому что окна полностью скрывались за светло-коричневыми занавесками. Одинокие лучи все же пробивались через плотную ткань, озаряя комнату удивительным золотистым светом. Пахло здесь также отвратительно, и Роальд зажал нос. На кухне стоял еще один холодильник. Но подходить к нему ближе у Роальда не было ни малейшего желания, учитывая то, что лампочки не включались.

К тому же по кухне было практически невозможно передвигаться, так как повсюду были коробки, вещи, мусор. К двери на другом конце комнаты было не подойти – ее загораживал ящик с запчастями. Роальд предположил, что эта дверь вела к главному входу.

Бесхозным зонтом Роальду удалось слегка отодвинуть занавеску, чтобы впустить в комнату немного света. Но, увидев украшающие окно детали, он тут же пожалел о своем решении – пыльная паутина обтянула все вокруг серой пленкой; мертвые, полумертвые и едва живые пауки, тараканы и другие ползучие жители дома оккупировали кухню с пола до потолка.

Ярким пятном среди этого мрачного окружения был неоткрытый пакет лакрицы – незатейливый, но красочный. Похоже, его принесли сюда не так давно. Роальд всегда больше любил розовые кокосовые колечки, но по вкусу они не отличались от желтых. С выцветшего плаката, который висел на стене, на него мертвыми глазами смотрели рыбы. Чтобы сделать еще один шаг, Роальд на всякий случай посмотрел под ноги. Как оказалось, из сладостей на кухне была не только лакрица – в цветочном горшке лежал наполовину пустой пакет мармеладных конфет, а по полу были разбросаны соленые лакричные шарики «Харибо».

«Лакричные шарики. Как все-таки странно», – подумал Роальд.

Когда он наклонился, чтобы рассмотреть их, то понял, что производителем шариков были кролики, а совсем не «Харибо». Кроличий помет по всему полу. Неужели все это только от четверых кроликов?

Поднимаясь, Роальд ударился ногой о шину. Мимо него вновь пронесся кролик и прошмыгнул в дверь справа.

«Куда она ведет? Может, в гостиную?»

Звуков стало больше. Они раздавались громче и громче.

«Быстро посмотрю, что там в гостиной, и пойду отсюда», – подумал Роальд. Его мучила мысль о том, что он и правда может обнаружить труп. Готов ли он к этому? Он не был уверен. Лучше прислать сюда полицию. Этот тяжелый воздух душил его. Кругом было столько пыли, что першило в горле и постоянно напрашивался кашель. Но тот факт, что кто-то совсем недавно запустил стрелу в его собаку, не давал Роальду покоя. И этот кто-то вряд ли был мертв.

Роальд решился: он посмотрит и уйдет. И он заглянул в комнату. Действительно, это была гостиная. Точнее то, что когда-то было гостиной.

В дальней стороне комнаты, прямо напротив Роальда, возвышалась стена из вещей. Между ними, из окон напротив, выходящих на юг, изо всех сил пытались проникнуть солнечные лучи, но сразу тускнели, сталкиваясь с частицами пыли и превращаясь в едва заметные отблески.

У Роальда было ощущение, что он как будто бы спустился в шахту. Он стоял в узком проходе среди вещей, которые слились для него воедино. Сначала они показались ему одним огромным мрачным существом. У медленно вырисовывавшихся в темноте очертаний этого существа Роальд пытался найти голову и хвост. Среди вещей он снова увидел зонты. И чучело совы. (По крайней мере, он надеялся, что это чучело!) Груда вздымалась до самого потолка. Роальд сделал еще один шаг вперед и увидел фортепиано, бюст, диван, манекен, обеденный стол, бочки, одежду, полиэтиленовые пакеты, картонные коробки. И много чего еще. Справа и слева были протоптаны проходы.

На потолке Роальд увидел что-то странное. Неужели дерево? С удивлением обнаружив наконечник в форме звезды, он понял, что это рождественская ель. Она была украшена сердечками, большая часть из которых уже обвалилась с ее голых веток. Одно упало прямо на Роальда. Сердечки уже выцвели, но, с другой стороны, мрак этой комнаты почти не оставлял места для ярких цветов. Хруст еловых иголок под подошвой снова пробудил его слух. Звуки! Все вокруг хрустело и скрежетало.

«Пора уходить отсюда», – решил он, но сделать это было не так-то просто. И раз он уже зашел в гостиную, которая ведет к главному входу, тогда он не будет возвращаться, а просто пойдет прямо. Во всяком случае, это приятнее, чем снова идти мимо холодильника и морозильника. Роальд проклинал себя за то, что зашел так далеко, и за то, что вообще зашел внутрь.

Путь заграждал большой холщовый мешок, и только он попытался отодвинуть его, как на него выскочили три кролика и в испуге сразу же скрылись в темноте. Подняв мешок, Роальд почувствовал, что его содержимое вытекает прямо ему на ботинок. Он посмотрел вниз – корм для животных сложился на полу в небольшой горный хребет, а сбросивший вес мешок накренился набок.

Роальд перешагнул через эти горы и пошел дальше по узкому проходу. С одной стороны, он чувствовал необходимость опереться о выпуклые стены справа или слева, потому что боялся, что какая-то вещь непременно упадет на него, но с другой – он не хотел ни к чему здесь прикасаться. От мысли о том, что он может обнаружить в ладони крысу, Роальд вздрогнул. Он поднял руки вдоль стены, не касаясь вещей, но будучи готовым словить их во время падения.

Вот они и посыпались на него.

От неожиданности Роальд вздрогнул. Позади него все затряслось. Он слышал, как вещи соскальзывали, падали и гремели, сталкиваясь друг с другом. Может быть, двигая мешок, он задел что-то еще. Обернувшись, он увидел, что правая сторона полностью рухнула на пол. Упала сова и большое старое радио, потянув за собой вереницу других предметов. В комнату проник одинокий лучик света.

Роальд представил, что за ним лавина. Она настигнет его, собьет с ног и утащит за собой.

Прибежали кролики. Они вылезали изо всех отверстий, углов и щелей. Мчась во всю прыть вместе с охваченными паникой животными, Роальд схватился за голову и закричал.

Проход стал немного шире. У Роальда был выбор: бежать вверх по лестнице или повернуть налево и через прихожую добраться до входной двери.

Он резко затормозил. Кролики собрались вокруг: одни спрятались в углу за лестницей, другие – под детской машинкой. Шум прекратился.

Наконец Роальд понял, что это была не лавина, а небольшой оползень. Вещи просто упали и спокойно лежали на полу. За ними в густом луче освобожденного солнечного света висело мертвое дерево как безмолвный свидетель происшествия.

Роальд огляделся. Благодаря маленькому окошку у лестницы в этой части гостиной было чуть больше света. Скорее всего, это восточная сторона дома.

Внимание Роальда привлекла стена между прихожей и кухней. Внизу у плинтуса была небольшая дыра с неровным краем. Пушистые обитатели дома просто прогрызли стену! Оттуда торчал кабель с щетинистыми медными проводами, похожий на гусеницу, а спереди на полу среди экскрементов и остатков обоев валялись провода. Что-то похожее было возле стены у лестницы, и Роальд подумал, что подобные сюрпризы могут обернуться пожаром. Интересно, как сильно нужно прогрызть стену, чтобы дом рухнул?

От размышлений его отвлекла бежавшая по полу крыса.

«Прочь!» – зашипел он и указал на угол, словно ожидая, что она непременно послушается. Но крыса не послушалась и побежала в совершенно другом направлении; она спряталась за резиновым сапогом, так что Роальд видел только ее хвост.

И снова звуки.

На втором этаже что-то стучало. Не животное, не птица и не ветер. Это стучал человек. Он хотел, чтобы его услышали.

Дорога вверх по лестнице была как страшный сон. Тот, в котором ты пытаешься бежать, но не можешь и двигаешься, как в замедленной съемке. Должно быть, это пыль тормозила его. И тяжелый воздух. Этот запах… Роальду был просто необходим глоток свежего воздуха, но он должен был подняться. Он не хотел задохнуться в этом доме, но еще меньше хотел проявить малодушие.

Скорее всего, там, наверху, – мальчик, и он зовет на помощь.

Поднявшись наверх, он из коридора увидел, как в ближайшей к нему комнате мерцает свет. Звук шел оттуда. Пара кроликов зажалась между длинными железными балками, когда Роальд прошел мимо них к двери.

Никогда еще Роальд не видел такого большого человека. На кровати лежала женщина. Точнее, так он предположил. Кровать было сложно разглядеть среди блокнотов, книг, пластиковой посуды, упаковок фольги, одежды, свечей, спичек, кружек, грязных полотенец, одеял, остатков еды и мышиного помета (Роальд очень надеялся, что помет оставили мыши). И тело. Огромное тело.

Воздух в доме был просто невыносим, но запах от нее было в сто раз ужаснее. От нее пахло мочой, экскрементами и гнилью. Роальд пытался побороть приступы тошноты.

В правой руке женщина держала зонт. Его ручкой она тянулась к изголовью, и Роальд понял, что она стучала с помощью зонта. Когда она увидела его в дверях, то тут же отпустила зонтик, и ее огромная рука моментально рухнула вниз. Эта женщина была истощена.

Рядом на прикроватной тумбочке поверх груды книг и бумаги в подсвечнике мерцала свеча. Радость от того, что он наконец видит в этом доме источник света быстро сменилась в Роальде ужасом при виде самой комнаты.

Но еще больший ужас он испытывал при виде этой женщины.

Она выглядела так, будто силы уже давно ее покинули.

– Мария Хордер? – спросил он каким-то чужим голосом. (Его голос, вероятно, тоже успел покрыться пылью.)

Она медленно кивнула.

– Вы… я… что мне… – внезапно Роальд лишился способности мыслить ясно. – Я Роальд Йенсен из корстедского трактира, – сказал он наконец.

Ее черты на большом лице казались такими маленькими, но Роальд не сомневался, что она попыталась ласково улыбнуться ему. Очевидно было и то, что она плакала, хотя вместо глаз он видел лишь темные впадины. В мерцающем свете свечи ее кожа выглядела серовато-белой, а гротескная тень от носа падала на щеку, как дрожащий зверек.

– Вам нужна помощь! – сказал он.

Она снова кивнула.

– Я позову кого-нибудь. Где ваш муж? Где Йенс Хордер?

К Роальду снова вернулся разум.

Столкнув лежащую у нее на животе книгу, она левой рукой нащупала блокнот и стала что-то писать. По обложке Роальд узнал «Мадам Бовари», которая скатилась в лоток из фольги.

Чтобы прочитать то, что написала Мария, Роальд подошел ближе, точнее – растолкал множество вещей, чтобы подойти достаточно близко.

«СКОРО ПРИДЕТ, НУЖНО ЛЕКАРСТВО, ВРАЧ», – написала Мария. Роальд заметил, как тяжело ей это далось. О том, что такого не было раньше, он мог видеть по многочисленным листам, разбросанным по ее телу. На некоторых он заметил изящный изогнутый почерк, на других – не такой изящный, но все равно красивый. Сейчас же она писала как курица лапой.

– Хорошо, я мигом.

«НУЖНО СПАСТИ», – написала Мария и посмотрела на него молящими глазами.

Он кивнул, не понимая, кого или что спасать. Спасти Марию?

– Обещаю… Я вернусь как можно скорее. Аккуратнее, не опрокиньте подсве…

Она подала знак, что хочет сказать ему кое-что еще. Ее абсолютное истощение не поддавалось сомнению. Внезапно Роальда осенило, что ей было совершенно нечего пить.

«ОСТОРОЖНЕЕ С ЛОВУШКАМИ».

Он кивнул. «Спасибо за предупреждение!» – подумал он.

– Принести воды, пока я еще здесь? – случайно взгляд Роальда коснулся висевшего на стене рисунка с изображением двух детей.

Она покачала головой и, издав пронзительный звук, написала:

«СПАСИ ЕЕ. СНАЧАЛА!!»

«ВСЕМ 3 НУЖНА ПОМОЩЬ».

Роальд больше не мог терпеть ее запах. Нужно было выйти из комнаты, пока его не стошнило. Кажется, он понял, что было в ведре, которое стояло рядом с кроватью. Рядом лежала бумага и свернутые полотенца.

Он не осмелился открыть рот и что-то ответить. Он просто кивнул и повернулся к двери. От рвоты его удерживало только сострадание к Марии. Он спустился в гостиную, и его стошнило в картонную коробку с неизвестным содержимым.

Кто эти «трое»? Значит, мальчик – сын Хордеров? И кого он должен спасти в первую очередь?

Наконец Роальд добрался до входной двери и распахнул ее. Никогда он еще не чувствовал такой острой потребности подышать свежим воздухом, как сейчас. Он вышел на лестницу и впустил свет в свою душу и глубоко вдохнул ноябрьское небо.

Совершенно случайно он увидел что-то походившее на колчан с перьями; и вся эта фигура быстро переместилась за ванну у сарая. Роальд прищурился. И действительно, там с колчаном за спиной прятался человек. Внезапно на него нахлынул сильный гнев.

– Эй ты! – закричал Роальд. – Там, у ванны! Я вижу тебя!

И тут он увидел, как из-за ванной вылетел ребенок и стремглав бросился бежать мимо деревянной постройки в сторону леса – оттуда не так давно вышел сам Роальд. Колчан со стрелами подскакивал на спине в коричнево-оранжевом свитере.

Роальд в изумлении наблюдал за мальчиком, которого видел на кухне трактира.

Стоя на ступеньках, Роальд увидел еще один прямой путь через двор. Если он побежит мимо зеленого комбайна, то сможет догнать мальчишку.

ЗДЕСЬ БЫЛ МУЖЧИНА ТЕБЕ ПОМОГУТ ЛИВ

НЕ МОГУ ПИСАТЬ НЕТ СИЛ

Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ

Кошмар

Йенс Хордер сжег труп своей матери за сараем. С тех самых пор его не переставали мучить кошмары.

Ему снилось, что Эльсе привела школьного учителя, полицейского, врача и увезла Лив. Он в это время убирался в сарае и не заметил их приезда, а когда обнаружил пропажу, было уже слишком поздно. Он видел только, как они сели в большую машину, припаркованную во дворе, и уехали, оставив за собой лишь облако пыли, похожей на густой туман. Йенс бросился за машиной и бежал, а когда остановился – обнаружил, что стоит в самом начале перешейка. Только самого перешейка не было: море сомкнулось вокруг Хальсена, а машина была уже далеко – постепенно исчезая в свете солнца, она направлялась на главный остров.

Йенс проснулся в тот момент, когда ему снилось, что он стоит в море и вода уже наполняет его легкие.

Кошмары не прекращались.

Они приезжали снова: его мать, врачи, учителя, полиция. Потом приезжали незнакомые люди – он как будто бы уже где-то видел их лица. Но всех их объединяло одно – они хотели забрать у него самое ценное.

В одном из кошмаров он ушел в лес за елями к Рождеству, а когда вернулся, у него уже ничего не осталось: ни Лив, ни Марии, ни животных, ни дома, ни вещей. Все исчезло. Он видел, как мимо бегут какие-то люди, но ничто не могло их остановить. Он спотыкался о кочки и корни, падал, врезался в деревья, а эти люди не встретили на пути ни одного препятствия. Они ни разу не упали. Они вырвались вперед и уже почти добрались до главного острова. А когда Йенс уже был близко, Хальсен почему-то оказывался по ту сторону моря. Йенс остался совсем один на пустом острове.

В одном из его ужасных снов явились люди в белых халатах, чтобы забрать Марию. Они уже были в ее комнате, когда Йенс вернулся ночью из Корстеда. Они стояли вокруг нее с пилами и скальпелями и светили на нее большими лампами. Они сказали, что увезут Марию, чтобы помочь ей. Но она была слишком большой и тяжелой, чтобы выйти из комнаты, поэтому им пришлось разрезать ее на части. Они обещали помочь ей, только если она поедет с ними – подальше из этого дома, подальше от Йенса.

Йенс всегда пытался проснуться. Но он не мог. Так же, как не мог их остановить. Они уже отрезали ей голову и поставили ее на тумбочку. Она смотрела на него своими красивыми глазами и шептала, что любит его. Несмотря на легкую улыбку, она плакала, а между тем ее конечности дергались на кровати в знак протеста. Крови не было. Мария была белая, словно фарфор. Даже когда ее отрезанную руку положили в дверях, она продолжала сжимать шариковую ручку.

Затем они разрезали ее туловище. Йенс лишь тихонько попросил их не трогать сердце. «Мы лучше знаем, что делать, – твердили они. – Мы можем лучше о ней позаботиться, чем ты, Йенс Хордер».

Он смотрел, как они выносят ее из комнаты, кусочек за кусочком. Ему разрешили нести ее голову. «Я люблю тебя», – шептал он Марии на ухо. Голова была безумно тяжелая. Но хуже всего было то, что тело Марии начало крошиться, когда его спускали вниз. Йенс шел за врачом, который нес ее правую ногу, и увидел, как с нее что-то сыплется. То же самое было с другими частями тела. Сердце выпало из груди и покатилось по лестнице. С глухим стуком оно ударилось о ступени. В конце концов голова тоже рассыпалась. Йенс не смог ее удержать. Он посмотрел Марии в глаза, прежде чем они рассыпались в его руках и, словно песок, утекли сквозь пальцы. Мария исчезла. Превратилась в пыль.

– Тогда мы заберем твою дочь, – сказали врачи. – Может, у нее есть брат или сестра?

Злоумышленники снова скрылись за перешейком со своей добычей, и Йенс не смог их остановить. Он все время спотыкался и в чем-то застревал. Будто бы силы природы противостояли ему. Словно сама природа преграждала ему дорогу и отпугивала. Лес, море, звери… они больше не были его друзьями.

Злоумышленники сбежали совершенно беспрепятственно.

Все, чего хотел Йенс, – остановить их.

Каждый раз Йенс просыпался в холодном поту и плакал. Кошмары мучили его даже днем – он постоянно думал о том, что его сны станут явью. Потом он перестал различать страхи во сне и наяву.

В конце концов все слилось в единое целое.

Почтальон

Тем утром почтальон был в особенно прекрасном настроении. Он был в предвкушении, хотя время года сейчас было неподходящее.

Он вез на Ховедет письмо.

Впервые за все это время письмо от «М» пришло с пометкой «доставить лично в руки». Он, конечно, удивился внезапной перемене в способе доставки, но тем не менее был рад, что наконец удовлетворит свое любопытство. Теперь мог узнать имя отправителя (кем, возможно, была вовсе не мафия, хотя эта версия ему очень нравилась).

Ему, само собой, хотелось выяснить, не был ли «М» как-то связан с «M – Инновации для жизни» – такой отправитель был указан на большой посылке, которую он также вез в тот день Йенсу Хордеру. Адрес компании был зарегистрирован на восточном побережье материка. Почтовые штемпели писем тоже были с восточного побережья. Разумеется, он уже все изучил. У мафиози, в конце концов, есть связи повсюду, поэтому его теория не была лишена смысла.

Почтальон остановился у шлагбаума, вышел из машины и открыл багажник – письмо с посылкой уже были наготове.

Посылка была достаточно тяжелой, поэтому ее пришлось поднимать обеими руками. Квадратная коробка, приблизительно семьдесят сантиметров в длину и ширину и двадцать – в высоту. «Уж точно не сиденье для унитаза», – подумал почтальон (это было первое, что пришло ему в голову). По своему опыту он знал, что в квадратных коробках отправляют что-то круглое. В этой, должно быть, тоже.

С особым страхом он прошел мимо таблички «Вход запрещен». «Да, да, для посторонних», – подумал он. Сегодня он имел полное право зайти к Хордерам, ведь у него были письмо и посылка с пометкой «доставить лично в руки».

Это означало, что получатель должен расписаться в квитанции.

Без подписи он никуда не поедет.

Почтальон обошел шлагбаум справа и с надеждой посмотрел на дом. Если повезет, он мельком увидит Марию Хордер. Было бы невероятно любопытно узнать, как она сейчас выглядит.

Только он шагнул вперед, как его окликнули.

«Эй ты!» – крикнул голос позади, и почтальон резко остановился. Услышанное ему не очень-то понравилось. Обернувшись, он увидел Йенса Хордера, который шел к нему быстрыми шагами.

– Чего это ты вдруг решил, что тебе сюда можно? Читать разучился? Мы разве не договаривались?

Почтальон как в рот воды набрал. Он не привык, чтобы с ним разговаривали таким агрессивным тоном. Лунте тоже иногда выкрикивала грубости и даже бросалась на него с кулаками. Но Йенс Хордер и мухи бы не обидел, тем более – почтальона.

– Да, но…

– Сюда иди! – прошипел Хордер. – Что там у тебя?

Почтальон неохотно переступил за шлагбаум. Он злился, что не выехал немного раньше; тогда у него, возможно, был бы шанс поговорить с Марией наедине. Он невыносимо сильно хотел узнать, чем эти двое тут занимаются.

– Тут заказное письмо и посылка, – ответил он. – Нужна твоя подпись. Поэтому я и…

Подойдя к Йенсу, почтальон замолчал. В руках Хордера было семь или восемь больших, заполненных доверху пластиковых пакетов. Со лба градом катился пот, хотя этим ноябрьским днем точно не было жарко. А еще его борода и одежда… Давным-давно почтальон не видел Хордера так близко. Он выглядел жалким.

– Почему ты больше не ездишь в своем грузовике, Хордер?

– Он заглох давно. Стоит на южной дороге. Пришлось оставить его там и идти домой пешком.

– Зато хоть свежим воздухом подышал.

– Просто отдай письмо, – сказал Йенс, поставив пакеты на землю.

В одном из них почтальон мельком увидел что-то белое. Он аккуратно положил письмо и посылку на пень у шлагбаума, а Хордеру вручил квитанцию и ручку. Йенс какое-то время подозрительно смотрел на него и только потом поставил пару разъяренных закорючек.

– А кто такой этот «М»? – любезно попытался выяснить почтальон.

Он не мог упустить такую возможность.

– Он же постоянно отправляет тебе письма. А теперь и посылку! Я подумал, что, может…

– Если у тебя все, то иди уже, – буркнул Йенс и вернул ему квитанцию и ручку.

В глубине души почтальон надеялся, что Йенс тут же примется открывать посылку.

– Может, тебе помочь с посылкой? У меня есть нож…

– У меня тоже, – холодно ответил Йенс и угрожающе посмотрел на почтальона. Руки Хордера напряглись.

– Ну тогда… всего хорошего! – бросил почтальон и поторопился сесть в машину.

Уже повернув на Хальсен, он увидел, что Йенс все еще стоит у шлагбаума и смотрит на него.

Он походил на дикаря. На слетевшего с катушек дикаря.

Почтальон явно был не тем человеком, чтобы кого-то подозревать, но у него уже давно родилась теория о том, что Йенс что-то сделал со своей матерью, возможно, убил. Может, он спрятал ее труп в этом контейнере? Эта мысль, конечно, никогда бы не пришла ему на ум, если бы он однажды не перекинулся парой слов с паромщиком в Сеннербю. Тот рассказал, что в то Рождество Эльсе Хордер точно не уезжала с Ховедет на пароме – а у него все пассажиры были под контролем. Правда, теории почтальона его совершенно не интересовали. Надо сказать, они вообще мало кого интересовали.

В то же время никому, кроме почтальона, не удавалось застать Йенса Хордера у шлагбаума. Этот парень точно что-то скрывает. И к чему этот угрожающий взгляд?

Больше всего почтальона раздражало то, что в трактире ему и рассказать-то особо нечего.

«М – Инновации для жизни»

Маловероятно, что это воспримут всерьез. И что его вообще будут слушать. Ему постоянно твердили, чтобы он оставил Хордера в покое. У него горе, да и ничего нет плохого в том, что он немного странный.

Черт бы побрал этого Хордера!

«М»

Йенс дождался, когда машина почтальона скроется из виду.

Он начал с письма – плотный коричневый конверт, внутри которого лежал белый конверт с деньгами. Как и всегда. Йенс достал его и проверил содержимое. Все как обычно. Только письмо в этот раз было заказное.

Было и еще одно отличие – рядом с белым конвертом лежал свернутый лист бумаги.

Йенс медленно достал его и заметил, что бумага была плотной с маленькими бороздками. На свету она стала цвета слоновой кости, а когда Йенс развернул листок, то увидел водяной знак.

Письмо из какой-то организации. Листа было даже два – они были скреплены.

Йенс узнал почерк брата.

Дорогой Йенс,

Как же долго мы не виделись. Это моя вина. Мне нелегко было писать это письмо, но надеюсь, ты все же прочтешь его.

Также я надеюсь, что ты спокойно воспринял то, что я присылаю вам деньги каждый месяц. Отправляю наличные, потому что так удобнее и чтобы никто об этом не знал. Не хотел создавать вам проблем – я и так их не уменьшил, бросив вас. Не знаю, простил ли ты меня, но мне бы хотелось надеяться на твое прощение.

Уверен, ты прекрасно справляешься с делами мастерской. Вам с отцом никогда особенно и не требовалась моя помощь, поэтому побег – это меньшее, чем я мог тебе помочь. Признаю, что сделал это в том числе ради себя. Я пытался начать все заново и жить с чистой совестью. Правда, последнее мне плохо удалось.

Я так и не простил себя за то, что бросил вас в тяжелые для семьи времена. Но мне просто необходимо было уехать. Как ты, наверное, и сам понимал, я не мог найти себя на Ховедет. Меня так невыносимо тянуло к приключениям, а бесконечные обязанности, ответственность и мамины ожидания меня душили. Мне словно перекрыли кислород. Мы жили так изолированно от внешнего мира, а мне хотелось чего-то другого. Я хотел в город, хотел увидеть жизнь. Тебя же интересовали только деревья.

К тому же ты стал таким тихим, Йенс. Не могу тебя в этом упрекать – и никогда не упрекну! – потому что знаю, как тяжело тебе пришлось после смерти отца. Но я был так зол на тебя тогда, так как просто хотел поговорить. Мне так тебя не хватало. Я скучал по тебе, хоть ты и был рядом. Я не мог этого вынести.

Потом я познакомился с парнем, который отдыхал в летней вилле в Армслеве. Мы разговорились. Он – инженер, приехал с материка, и ему понравились мои идеи. Это к нему я ездил, когда меня подолгу не было дома. Он предложил мне работу в своей компании. Сначала я отказался, потому что решил, что не могу бросить вас. Но потом все же передумал. У меня в кармане долго лежала его визитка, но я не решался показать ее тебе.

Я получил отличную работу, сразу с хорошей зарплатой. Потом я решил начать свой собственный бизнес. Мы занимались изготовлением разного рода предметов из металла и стали – главным образом, делали шкафы и ящики для картотек. Но больше всего мы преуспели в изготовлении механических елочных подставок. Ты представляешь? Я так много на них заработал, что даже открыл филиал в Австрии.

Все это время в городе у меня была надежная коллега, которая каждый месяц исправно отправляла деньги на Ховедет. И, как я понимаю, она отлично справлялась с этой задачей. Сейчас я вернулся в город и сделал ей предложение! Мы живем в уютной квартире, но подумываем о переезде. Планируем создать семью. Моя невеста немного моложе меня.

Я стал очень скучать по тебе и маме. Я много думаю о вас. Но связаться с вами очень сложно.

Как-то раз я все-таки набрался смелости и позвонил в корстедский трактир. По-видимому, мне ответил новый владелец (потому что это точно был не Олаф). А может, это ответил один из гостей. Когда я звонил, в трактире была вечеринка в канун Рождества. Я не представился, просто осторожно спросил про вас. Я же знаю, как тут распускают сплетни, и, как я уже сказал, не хотел создавать вам проблем. Мне ответили, что Эльсе больше не живет на Ховедет, но недавно приезжала к вам в гости и, наверное, уже уехала.

Какое-то время спустя я обедал в ресторане, и ко мне подошла женщина. Она сидела за соседним столиком и случайно услышала мою фамилию. Оказалось, она знает Эльсе Хордер! Мама долгое время жила у ее подруги (выяснилось, что наша мама и ее подруга – двоюродные сестры). К несчастью, у этой подруги была серьезная травма головы после аварии, поэтому моя новая знакомая не знала, где моя мама сейчас. Но она точно была уверена, что по тому адресу мама больше не живет.

Разумеется, ты обо всем этом знаешь. Ты же в курсе, где сейчас живет мама? Она снова переехала к тебе? Ты всегда умел находить с ней общий язык и управлять ее желанием все контролировать. Меня всегда это в тебе восхищало.

Но больше всего меня порадовало, что ты по-прежнему живешь на Ховедет! Человек из трактира, с которым я говорил по телефону, сказал, что у тебя есть жена и дочка. Как же я рад за тебя, Йенс! Надеюсь, что ты счастлив.

Я так хочу ребенка. Поздно я стал задумываться о семье – потратил лучшие годы на разработку и производство новых изделий. Знаешь, я бы хотел так же любить природу, как ты и отец. В этом всегда было что-то неподдельное, настоящее. Теперь я скучаю по чувству, которое испытывал, держа в руках спиленное дерево. Мне не хватает свежего воздуха, леса, моря. Наверное, поэтому мы с невестой подумываем о переезде на остров, если не Ховедет, то на главный остров. Что скажешь?

Но сначала мне бы хотелось приехать навестить тебя и твою семью. Хочу наладить наши отношения, если ты не против. Буду ждать твоего письма. Или звонка. Звони, если есть такая возможность (адрес и номер телефона указаны внизу).

Твой любящий брат,

Могенс

P.S. Я не сомневаюсь, что твои деревья – самые лучшие в Дании. Конечно, металлу и пластику ты предпочитаешь древесину, но я все же решил отправить тебе елочную подставку от нашей фирмы. Она лежит в посылке.

Йенс Хордер дважды сложил письмо и убрал его во внутренний карман. Конверт с деньгами он положил в боковой карман куртки. Потом он посмотрел на громоздкую посылку, взял свои пакеты и пошел в сторону дома.

Незнакомец на Ховедет

После того как тот незнакомец отошел от собаки, я следовала за ним всю дорогу из леса. В какой-то момент он практически заметил меня. Во всяком случае, он долго смотрел на то место, где я пряталась. Но я стояла неподвижно – а я очень хорошо это умею, – и он побрел дальше. Он прошел мимо белой комнаты – было так странно, что он выбрал именно такой путь, а не самый простой, прямо по гравийной дороге, поэтому я задумалась о том, не знает ли он наши ловушки. Но это же невозможно!

Ему просто повезло.

Мне было страшно. Я не понимала, чего он хочет. Папа еще не вернулся, а мама лежала наверху в спальне и ничем не смогла бы мне помочь. А этот мужчина видел собаку и капкан, да еще и поднял мою стрелу. Я видела, как он держит ее в руке! Я боялась, что он ищет меня. Но как он мог знать, что я там была? Он меня не видел. Да и вообще – я же умерла!

Уже зайдя к нам во двор, он долго стоял ко мне спиной. Я уверена, что он смотрел на все наши вещи. Наверное, он не привык видеть так много предметов в одном месте, только если он тоже иногда не ездил на свалку.

Мне бы очень хотелось знать, что ему нужно. И чтобы пришел папа. Вместе с тем я боялась, что он придет. Больше всего мне хотелось, чтобы незнакомец просто ушел, не попадая в капкан и не встречаясь с папой.

Тем временем он просто стоял у нас во дворе спиной к лесу. Я думала, что он сразу пойдет к дому, и выжидала затаив дыхание. Что, если он решит пойти мимо комбайна?

Чтобы пройти от белой комнаты прямо к дому, ни в коем случае нельзя идти по тропинке мимо красного комбайна. Сначала нужно идти по проходу, который вьется змейкой рядом с сараем, потом – вернуться к мастерской, обязательно справа обойти старую конфорку, и вот – входная дверь. Я никогда не забывала, какие проходы нужно выбирать, потому что всегда вспоминала взгляд, с которым папа учил меня.

Не знаю, что не так с конфоркой, но кажется, если пойти не справа, а слева, она могла упасть с горы кубиков, на которой стояла.

Папа заставил меня поклясться, что я всегда буду ходить только по правильным проходам. Он говорил, что доверяет мне больше всего на свете. Меня это радовало, но почему-то в то же время и немного расстраивало. Не знаю почему.

Незнакомец не пошел мимо комбайна. Видимо, он услышал какие-то звуки из сарая, потому что внезапно посмотрел в ту сторону. Поэтому он повернул к двери сарая и долго там стоял.

В этот момент я подумала, что должна его застрелить.

Я запросто могла попасть в него, потому что он стоял спокойно и что-то разглядывал. Особенно если бы я подкралась поближе и опустилась на колено – в таком положении я всегда попадала в цель. Я выросла и стала меткой, как Робин Гуд.

А стал бы Робин Гуд стрелять человеку в спину?

А что сказала бы мама, узнав, что я кого-то застрелила?

А что сказал бы папа, узнав, что я не застрелила незнакомца? Ведь у меня была возможность. Мне кажется, папа бы точно застрелил его на моем месте.

Тогда нужно больше стрел, и, скорее всего, придется добить его выстрелом в голову. Я не понимала, как быть с таким крупным мужчиной – ведь это точно не то же самое, что стрелять в животное или бабушку. Я никогда не стреляла во взрослых. А если я промажу? Я сжала в руках лук.

Но опоздала – он пошел обходить сарай. Что он хотел найти на поле? Кроме нас, там никто не ходил, да и мы туда больше не ходили. Он что, хочет забрать наших курочек? А есть ли там еще курочки… Гусей точно больше не было.

Я пошла за ним. Для этого нужно было выбраться из опушки леса, и я молниеносно пробежала от своего укрытия за деревьями к новому – за горой вещей у желтого велосипеда. Оттуда я видела, как он идет через поле к задней части дома. Там вообще не было ловушек. Интересно, знал ли он об этом?

Если бы я пошла мимо сарая, он бы точно меня заметил, поэтому я выбрала безопасный путь через двор. Там всегда было за чем спрятаться. К тому же я умела двигаться быстро и тихо, даже ползком.

Он стучал в дверь кладовой, пока я пряталась за ванной, за углом сарая. Я слышала, как он стучит, и даже мельком увидела его, когда он немного шагнул назад. Он что-то искал. Ключ? Вскоре после этого я слышала, как он запер за собой дверь, и видела, как прямо на него выбежал кролик.

Я выжидала.

Выбежали еще два кролика.

Потом он закричал: «Эй!»

Я увидела, что занавеска на кухне немного приоткрыта. Но там было темно, поэтому в окно я ничего не увидела.

Что, если он нашел маму?

Если бы не мысль о маме, я бы уже давно спряталась в контейнере. Но вместо этого я сидела за ванной и не шевелилась, смотря на окно маминой спальни.

Вдруг из дома раздался грохот. Я услышала чей-то крик. Мама не могла кричать, значит, это он.

Он кричал очень громко.

У меня даже не было никаких мыслей в голове. Я просто сидела и не могла пошевелиться. Мои слезы, должно быть, тоже не могли, потому что мне хотелось заплакать, но не получалось. Не было ни слез, ни Карла. Он не пришел. И папа не пришел.

Тем временем незнакомец все еще был в доме с мамой.

Какое-то время спустя он снова вышел через заднюю дверь. Я не понимала, что делать.

Потом – не знаю сколько времени прошло, минута или целый час, – открылась входная дверь. Я сжалась от страха, потому что не ожидала увидеть его именно там. Мне пришлось немного повернуться, чтобы было лучше видно, что там происходит. А может, я сделала это, просто чтобы немного размяться.

В этот самый момент он увидел меня. Никогда не забуду, как он крикнул: «Эй, ты!» Впервые за очень долгое время со мной говорил кто-то, кроме папы.

Наверное, нужно было скорее хватать стрелу и стрелять. Я уверена, что попала бы ему в сердце. Это было легко – он стоял у двери на верхней ступеньке.

Но я не хотела стрелять. Когда сердце бьется так громко, что его стук можно услышать, в него не хочется целиться. Я не хотела стрелять в чье-то сердце.

Поэтому я решила бежать.

Я выбрала безопасный проход мимо сарая и побежала направо между вещей в лес к тому месту, где пряталась до этого. В гуще он не сможет меня поймать. К тому же я уже была на шаг впереди. Странно – я не хотела, чтобы он меня поймал, но в чем-то сомневалась, и поэтому бежала не так быстро, как могла.

Мне казалось, что сердце само пыталось выпрыгнуть из моей груди и вернуться обратно. При этом кто-то как будто бил по нему снаружи, чтобы вернуть на место. Или бил, чтобы вернуть на место меня? Может, это был Карл.

У леса я остановилась, чтобы посмотреть, догоняет ли он. Незнакомец был уже близко. Значит, он выбрал путь без ловушек мимо конфорки. Он что-то кричал, но я не слышала.

Единственное, о чем я думала, было то, что он бежит прямо на меня. Еще немного – и он доберется до комбайна.

Я хотела бежать дальше, но не могла.

Вдруг прямо перед моими глазами что-то резким рывком подбросило его в воздух и потащило наверх, так что он повис и болтался под комбайном.

Вниз головой.

Прямо как в Шервудском лесу.

Одну его ногу туго стянула петля, другой он тряс в воздухе. Он махал руками, пытаясь дотянуться до земли, но ничего не получалось. Пока он вертелся, петля на шее ослабла и упала на землю.

Он был похож на рыбку.

«Сними меня отсюда!» – закричал он.

Я не знала, что делать.

Я просто стояла и чего-то ждала. Он все кричал и кричал, а я все стояла и стояла. Не двигаясь. В этом мне не было равных.

Он вдруг перестал бороться, и из его голоса пропала злость. Он медленно просто качался и крутился, как когда-то скрипка над нашей плитой или елка на потолке, если их толкнуть и раскачать.

Он заговорил со мной, но я не отвечала.

«Не поможешь мне спуститься?»

«Я не сделаю тебе ничего плохого, я просто хочу поговорить».

«Ты же не оставишь меня висеть тут вниз головой».

Вот что он говорил.

Но я и с места не сдвинулась.

– Я только что говорил с женщиной в спальне. Вы же родственники? Она просила меня вам помочь.

Эти слова заставили меня все же немного сдвинуться.

– Помочь нам? – наконец сказала я. Я поняла, что он меня не слышит, поэтому подошла немного ближе.

– Помочь нам? – снова спросила я.

Он кивнул. Смотрелось это забавно, потому что он висел вниз головой и, чтобы кивнуть, тянул голову вверх.

Он повернулся ко мне и немного прищурился.

– Ты девочка? – спросил он.

Я кивнула.

– Это ты стреляла в собаку?

Я словно воды в рот набрала и попыталась кивнуть и покачать головой одновременно.

– Да, но я не…

Вдруг во дворе я увидела папу. Он внимательно на что-то смотрел. Затем он убрал все свои полиэтиленовые пакеты и медленно пошел в нашу сторону по безопасному пути мимо мастерской. Я видела, как его голова или он весь движется среди вещей. Он что-то высматривал, но я не понимала, на меня он смотрит или нет.

Где-то между нами вверх тормашками висел человек. Может быть, папа смотрел на него.

* * *

Папа сказал мне освободить в белой комнате место для кровати – той самой, в которой сначала спал он, а потом бабушка, когда он ее убил. Все самое тяжелое он вынес сам.

Я сделала все, как он сказал, не понимая – зачем. Мне было страшно: я не знала, что он сделает с незнакомцем и что потом будет с нами.

Когда я толкала последний мешок, то увидела этого мужчину в дверях. В комнате было не очень темно, но солнце светило ему в спину, поэтому я почти не могла его разглядеть. Но это точно был он, потому что он был больше папы, а когда он сделал шаг вперед, я увидела у него во рту что-то похожее на скрученный кусок ткани.

Он издал какой-то звук.

Я не издавала ни звука.

Потом я поняла, что папа стоял за ним. Он сказал мужчине лечь на кровать. Когда он стал двигаться к кровати, я прижалась к ящику. Мужчина посмотрел на меня, но я отвела взгляд.

Он повернулся спиной, и я увидела, что его руки связаны, а папа держит нож. Этим же ножом он резал мою сестренку.

Лучше бы у этого человека были злые глаза. Но я не видела в них злость ни сейчас, ни когда он висел у комбайна. Я вспомнила, как он плакал, когда увидел свою собаку рядом с капканом.

Злые глаза не могут плакать.

Папа привязал ноги и руки незнакомца к стойкам кровати. Штанина на одной ноге была немного задрана, и я заметила глубокую красную бороздку вокруг его щиколотки. Из нее шла кровь. При виде этого у меня неприятно заныло в животе. Наверное, ему было очень больно висеть под комбайном. И как же ему больно сейчас.

Тут я представила, как больно было кроликам, попавшим в наши ловушки, ведь я уже поняла, что темнота не забирает у них боль. Я много раз снимала петли с их перетянутых шей и видела, как глубоко проволока прорезала шерсть и мясо. Что, если эти кролики умирали не сразу? Что, если они чувствовали, как проволока проникает все глубже и глубже, а темнота так и не взяла их боль себе?

Иногда я украдкой поглядывала на глаза незнакомца. Когда он смотрел на папу, в них был страх. Когда он смотрел на меня, его глаза походили на глаза той собаки, молившей о помощи.

– Лив, останься здесь и присмотри за ним. Но близко не подходи. Зови меня, если он попытается сбежать, – сказал папа и пошел к двери. – Он пригодится нам позже.

– А ты куда? – испуганно спросила я. Мне совсем не хотелось оставаться наедине с этим человеком. Правда, с нами там был еще Карл. Время от времени.

Папа повернулся и сказал:

– Мне нужно кое-что сделать в мастерской. Я оставлю дверь открытой.

– Можно мне к маме?

– Нет! Ты нужна мне здесь. А маме лучше побыть одной.

Он ушел.

Кто сказал, что быть одному – лучше?

Я пристроилась у двери и стала следить. На ремне у меня висел перочинный нож, а лук и колчан со стрелами остались у газовой конфорки – я вынесла их на улицу, когда переносила вещи из мастерской в дом.

Незнакомец просто лежал.

Он попытался что-то сказать, но из-за ткани во рту получилось только странное мычанье, которое я не разобрала. Хорошо было бы, если бы он мог написать эти слова для меня. Но тогда мне пришлось бы отвязать ему одну руку, но я даже не знала, правша он или левша, а развязать обе – боялась.

Мы с мамой выяснили, что я левша. Она писала правой рукой, но сказала, что и то, и то одинаково хорошо. Чтобы это доказать, она иногда писала левой рукой – так у нее всегда почему-то получались большие буквы. Может, и незнакомец умеет писать обеими руками, поэтому я могу отвязать любую руку? Еще нужны ручка и бумага, а они есть только в спальне у мамы. К ней мне запретили подниматься. Папа точно не хотел, чтобы я что-то отвязывала.

Я и сама знала, что нельзя. Но пришел Карл и сказал, что хочет его отвязать.

Он начал упрашивать меня.

Вдруг я заплакала. Незнакомец посмотрел на меня, снова что-то промычал и задвигал пальцами правой руки.

Я заплакала еще громче.

Потом встала и пошла в мастерскую.

Там плакал папа. Он сидел на краю большого гроба в окружении полиэтиленовых пакетов. Из одного выкатились упаковки бинта. Под верстаком стояли канистры с маслом, а за ними – мешки с солью.

Он не кричал и не всхлипывал. Он просто тихо плакал – так, как обычно плачу я. Слезы катились по его бороде. Я представила, какая она стала тяжелая и мокрая.

Увидев меня, он протянул мне руку. У него были добрые глаза. Злые глаза не могут плакать.

Я медленно пошла в его сторону. Когда я подошла достаточно близко, и он мог дотянуться до меня, он схватил меня за рукав, прижал к себе и обнял. Я стояла между его коленей, и его огромная мокрая борода щекотала мне шею.

Мы оба плакали. Сама не знаю, почему я плакала. Наверное, потому, что не понимала, отчего плачет папа.

Даже через свитер я чувствовала, какие у него теплые, добрые руки. Он давно так меня не обнимал. Может быть, я плакала из-за этого. Или из-за того, что увидела гроб.

– Нам нужно кое-что сделать, – тихо сказал он.

Я неподвижно стояла в его объятиях.

– Мне нужно помочь твоей маме, Лив.

Я молчала.

– Мы же оба хотим, чтобы ей стало лучше, правда?

Я кивнула и посмотрела на мешки с солью и канистры масла.

– Мы же хотим, чтобы она осталась с нами, сохранить ее навсегда. Правда же, Лив?

Я снова кивнула. Правда, на этот раз – сомневаясь. Конечно, я бы хотела, чтобы мама осталась с нами, но уже не была уверена, хочу ли я кивать.

– Я боюсь, что мы можем ее потерять, если ничего не сделаем. Только мы можем…

– Помочь ей? – спросила я.

– Конечно. Помочь.

– А тот мужчина?

– Он не может ей помочь. Но он поможет нам.

Я ничего не поняла.

Тут я заметила, что мы уже не плачем. У меня в горле застыл ком, а шея была мокрой от папиной бороды.

– Как же он поможет?

Папа ответил не сразу.

– Она пока… недостаточно… маленькая, чтобы выйти из комнаты. Поэтому лучше сделать все там, в спальне. Там она будет вместе со своими книгами. Здорово, правда же?

Я не стала кивать.

– Она потом тоже будет сохнуть? – настороженно спросила я, посмотрев на мешки с солью.

– Да.

– И уменьшаться?

– Все правильно.

– Несколько недель, пока ты не…

– Да. А ты очистишь для меня смолу. Еще нам нужно достать большие стеклянные сосуды, которые мы принесли из дома аптекаря. Они где-то во дворе. Но время еще есть, Лив. У нас еще полно времени. Сначала мама примет ванну. Соляную ванну.

– А что с незнакомцем?

– Он поможет мне поднять ванну наверх. Одному мне не справиться. Ты, конечно, очень сильная, но на ванну сил и у тебя не хватит. Поэтому даже очень хорошо, что он к нам зашел. А то я сомневался, как…

На этом он замолчал.

– А что с ним будет потом? Он просто уйдет?

– Да, просто уйдет, – ответил он каким-то странным голосом.

– Тогда ему нужно быть осторожнее с нашими ловушками.

– Точно.

– Можно, я покажу их ему?

– Да… Конечно, можно.

Я заметила, что он хотел сказать что-то еще.

– Лив, ты знаешь, зачем он пришел?

– Он искал собаку… внизу у…

Вдруг у меня будто пропал голос. Надо было спросить папу о собаке и капкане с огромными клыками, которые так сильно врезались ей в лапу, что она кричала и выла.

Но я так и не смогла спросить. Я снова заплакала.

– Он был один?

Я кивнула. Слезы катились из моих глаз, как два водопада.

Папа прижал меня к себе еще крепче.

– Лив, все будет хорошо. Мама даже ничего не заметит. У меня есть таблетки для нее. Они в один миг заберут всю ее боль. Потом ей станет гораздо лучше. Ей это просто необходимо.

Лучше, значит. А еще он говорил, что ей лучше побыть одной.

Я не хотела, чтобы мама была одна. Я хотела быть с ней.

– Мама что, останется там совсем одна?

– Как только она будет готова, мы спустим ее к нам. Она не будет больше плакать, болеть, просить еды. Ей больше никогда не будет больно. Ты сможешь читать ей вслух, как раньше. А знаешь, что еще?

Он погладил меня по голове.

– Она тебя услышит, потому что ее сердце останется в ней.

Он опустил руку в гроб и принялся что-то там искать.

– И ты даже сможешь смотреть на нее!

Он достал рисунок. Мама на нем улыбалась. На всем белом свете не было ничего красивее этого рисунка и никого прекрасней моей мамы.

Папа резко вскочил, и я отпрянула назад. Я снова не понимала, что мне нужно делать. Плакать я уже не могла. Карл то приходил, то исчезал.

Я посмотрела на папу – в одно мгновение он стал огромным.

Это он нарисовал маму.

Капканы расставил тоже он.

А теперь мы убьем маму.

– Идем, Лив, – сказал он.

И я пошла, хоть и не хотела.

Сначала мы пошли обратно в белую комнату. Незнакомец все так же лежал, крепко привязанный к кровати, с заткнутым ртом и не двигался. Ему было не вырваться. Когда папа зашел, незнакомец немного поднял голову и посмотрел на него.

Папа быстро взглянул на незнакомца и снова потащил меня на улицу. Он закрыл за собой дверь и сказал:

– Лив, жди здесь и следи за ним. Он не может сбежать, но ты должна быть настороже. Если потребуется – стреляй из лука. Я пойду в дом и отодвину вещи, чтобы можно было занести ванну.

– Я хочу поговорить с мамой, – сказала я совсем тихонько сквозь проступающие слезы.

Папа опустился на колени и посмотрел на меня. Его лицо было так близко, что я увидела свое отражение в его черных, тяжелых, как камни, глазах. Он больше не плакал. Нет, у моего папы другие глаза. Они блестят. А это – просто камни.

– НЕТ! Останешься здесь. Я скоро вернусь.

Не знаю, как долго его не было. Я заметила только, что солнце еще не начало садиться. На огромном синем небе не было ни облачка.

Бабочки

Йенс показал Марии банку с таблетками. В другой руке у него был стакан воды.

Мария не видела его глаз, только руки. Они тряслись.

Она кивнула и медленно открыла рот. В уголках ее губ были трещины. Она давно ничего не пила и очень устала.

На мгновение она почувствовала, как губы Йенса коснулись ее лба. Легко-легко. Как бабочки.

Он сделал шаг назад и скрылся в темноте. Она слышала его шаги на лестнице. Он передвигал что-то тяжелое. И стонал.

Или плакал.

Мария нашла блокнот.

И собрала последние силы.

ЛИВ ВОТ И ПРИШЛО ВРЕМЯ

Добыча

Ткань больно врезалась в уголки рта. Иногда приходилось делать глубокий вдох через нос, чтобы подавить тошноту. Это плохо помогало, потому что воздух в комнате сам по себе был удушающим. Нужно сосредоточиться. Роальд игнорировал этот запах и просто радовался тому, что в комнате вообще был кислород. Нужно сосредоточиться, чтобы страх задохнуться не пересилил его. Если бы его стошнило – то все, конец. Если бы простуда, от которой он недавно избавился, подкралась снова и у него был заложен нос – все уже точно было бы кончено. А как насчет того, чтобы чихнуть с кляпом во рту? Если он чихнет, то точно задохнется. Поэтому Роальд думал о кислороде. Слава богу, он все еще мог дышать. Он делал глубокие вдохи и пытался замедлить пульс. А еще он пытался думать.

Мария написала: «ВСЕМ 3 НУЖНА ПОМОЩЬ». Что же, отлично.

Роальд боялся за нее и девочку. Больше всего его беспокоил Йенс Хордер. Как долго его уже нет? Может ли он кого-то убить?

Что имел в виду Йенс, сказав: «Он пригодится нам позже»? С одной стороны, эти слова вселяли в Роальда надежду на то, что пока его не тронут. Но «позже»… Да и как вообще он может пригодиться Хордеру?

Роальд думал о помощи из Корстеда. Знает ли кто-то, что он отправился на Ховедет? Нет, он никому не говорил. Какой же дурак… Надо было хоть кому-нибудь рассказать, сообщить в полицию, да хотя бы повару записку оставить.

Если он не вернется сегодня в Корстед, что тогда? Когда кто-нибудь заподозрит неладное? Ларс и Взбучка точно удивятся, что он не привел Иду домой. Тогда Ларс наверняка позвонит вечером в трактир. А может, даже заглянет туда. Хотя это вряд ли – его взрывная женушка уже наверняка придумала ему кучу дел. Значит, Ларс оставит это на завтра. А завтра он дойдет до повара, который как раз вернулся из отпуска и тоже потерял Роальда.

И только тогда они пойдут в полицию. Завтра. Скорее всего – днем. Если они забьют тревогу раньше, то это будет выглядеть как необоснованная истерика.

Роальд сосредоточился на дыхании. Йенсу придется отпустить его! Даже у безумия должен быть предел.

Тем не менее им действительно нужна помощь. Всем троим! Роальд решил, что постарается сделать все возможное. Он даст им понять, что не желает им вреда и не представляет для них угрозы.

Потом пазл в голове Роальда наконец сложился.

Его осенило.

Со всеми событиями этого дня – собакой, мусором, мальчиком, который оказался девочкой, – Роальд совершенно не обратил внимания на то, что отец назвал ее по имени. Лив. Лив Хордер! Она и была той дочерью, о смерти которой они сообщили в полицию.

А теперь Роальд разоблачил Хордера.

На пороге появился Йенс. Сердце Роальда снова бешено заколотилось. Для чего он нужен Хордеру? И что будет с ним потом?

– Сейчас я отвяжу тебя, – сказал Хордер, присев на корточки возле одной из стоек кровати.

Веревка на щиколотке, которая и так болела после знакомства с комбайном, стянулась. Боль пронзила все тело Роальда. Когда Хордер ослабил веревку, Роальд почувствовал, что кровь снова приливает к его ноге. Он осторожно подвигал ею, чтобы избежать спазма. Вскоре Йенс освободил и другую ногу.

Прежде чем освободить Роальду руки, Йенс показал ему нож.

– Давай обойдемся без самодеятельности, – сказал Хордер, положив нож на кровать подальше от Роальда.

Роальд даже не думал сопротивляться.

Голос Хордера был твердым и холодным, но Роальд чувствовал жар, исходящий от его тела, и заметил капли пота на лбу. И хотя его взгляд был ледяным и отстраненным, глаза были опухшими и красными, будто бы он только что плакал.

Девочка стояла в дверях. Из-за ее плеч выглядывали стрелы, а в руке она держала лук. Йенс Хордер повернул голову и мельком взглянул на нее. Потом он обратился к Роальду:

– Моя дочь превосходно стреляет из лука. Она всегда попадает в цель. Я сказал ей застрелить тебя, если ты попытаешься сбежать. И не сомневайся – она не промахнется.

Роальд не сомневался ни на секунду.

Наконец его отвязали, но он все так же лежал на спине. Он все еще ничего не мог сказать из-за кляпа во рту. Стоит ли пробовать вытащить кляп самому, ведь его руки теперь были свободны?

Хордер стоял возле него с ножом.

Роальд осторожно указал ему на кляп, запах и вкус которого напоминали смесь шерсти с коровьим навозом. Хордер будто действительно не понимал, что его гость пытается попросить разрешения.

Тогда Роальд начал кашлять.

– Папа, ты не вытащишь у него изо рта тряпку? – обеспокоенно спросила девочка, и Роальд сразу перестал кашлять. Ему катастрофически не хватало воздуха. Руки сами потянулись ко рту, он попытался достать кляп самостоятельно. Но ничего не вышло. У него потекли слезы.

По глазам Роальда Йенс понял, что нужно срочно вытащить кляп. Он быстро нашел узел за головой Роальда и развязал его. Ткань он бросил на кучу рядом с кроватью.

Роальд закашлялся и стал жадно глотать ртом воздух, пока снова не смог ровно дышать.

– Спасибо, – наконец смог сказать Роальд.

– Давай договоримся, что ты будешь делать так, как я скажу.

Йенс держал в руках нож.

– Хорошо.

– Отлично. Мне нужно, чтобы ты помог поднять ванну на второй этаж.

– Ванну?

Такую просьбу Роальд ожидал услышать меньше всего.

– Да, моя жена решила немного искупаться. Давай поднимайся!

Его повели через весь двор к ванне – той самой, за которой пыталась спрятаться Лив. Это была отдельно стоящая ванна на ножках. Однако вряд ли кому-то захотелось бы там искупаться. Эмаль покрылась желтыми пятнами и полосами черной грязи, а внизу среди прилипшей хвои ползали улитки. Йенс снял свою старую кепку, парой быстрых движений зачерпнул содержимое ванны и снова набросил кепку на голову.

Ванна была тяжелая, словно весила целую тонну. Роальд шел впереди, как ему и сказали. Они только подошли к лестнице, а с Роальда уже пот лил градом. Теперь понятно, почему Йенс снял по дороге куртку.

Маленький лучник за ними, словно тень. Роальд не сомневался – она знает, что ей нужно делать. Она пристально следила за ним. Мужчина при этом испытывал странные чувства – с одной стороны, за ним следит ребенок, с другой – этот ребенок действительно представляет для него угрозу. Он видел ее стрелы – они точно не из детского магазина.

Лив открыла им дверь. Отец сказал ей ждать снаружи и держать лук наготове.

Роальд решил, что им не пройти с ванной через прихожую. Хоть это, возможно, и был самый доступный в доме маршрут, там все равно было слишком много вещей. Но, зайдя внутрь и снова оказавшись среди мрака и зловония, он понял, почему Хордер так быстро устал: он отодвинул и переставил вещи так, что проход стал шире. Теперь ванну действительно можно поднять на второй этаж.

Так, значит, Йенс все-таки умел прибираться, когда это действительно было необходимо. Например, чтобы его бедная жена приняла ванну.

Какой абсурд! Она была при смерти. Ей требовалась не ванна, а врач.

Это было нелегко. Если не сказать, что было чертовски тяжело. Ничего тяжелее Роальд еще в своей жизни не поднимал, но, судя по всему, его тело понимало, что другого пути нет, и добавляло ему сил.

Сложнее всего было расположить ванну под нужным углом, чтобы она могла пройти в спальню, но Йенс точно знал, как это сделать. Учитывая то, сколько вещей он уместил в доме, дверные проемы не вызывали у него трудности.

Роальд заметил, что вдоль кровати было специально освобождено место, по крайней мере, раньше его не было. Ведра, слава богу, уже не было, но невыносимый запах остался.

Роальд искоса посмотрел на кровать и огромное тело на ней, похороненное в себе самом и своих вещах. На прикроватной тумбочке мерцал огонек, и сначала ему не удалось поймать взгляд Марии. Он заметил, что одеяло лежало иначе – ее будто нежно завернули в него, как маленького ребенка.

Йенс сухо объяснил, что делать и как перемещаться. Ванна должна стоять очень близко к кровати. Зачем? Чтобы ее можно было скатить туда? Роальд представил, как бедная женщина могла застрять в ванне. Как, черт возьми, она выберется из нее? «Вероятно, сейчас не подходящее время для проявления заботы», – подумал Роальд.

И окончательно убедился в этом, посмотрев на лицо Марии, – она была мертва.

Теперь он почти в этом не сомневался. Живые не лежат недвижно с открытыми глазами, странным взглядом и полуоткрытым ртом.

Ему показалось, что она улыбалась.

Роальд поспешил отвести взгляд и вдруг увидел большую банку с таблетками. Она была пустая. Неужели Мария решила сама… Или…

«Если нога с твоей стороны не помещается, то просто передвинь ее», – продолжал объяснять Йенс.

Роальд безоговорочно подчинялся указаниям Хордера. Он присел на корточки у изголовья кровати, чтобы освободить место для ножки от ванны, убрал книгу, которая лежала на полу рядом с маленьким пустым блокнотом и потрепанными листами в спиральной скобе, затем принялся вытаскивать одеяло из-под Марии. Ему пришлось хорошенько постараться, чтобы вытащить его полностью. Внезапно показалась левая рука Марии – в глубокой складке ее ладони лежала ручка.

Роальд на мгновение замер и осторожно посмотрел на Хордера. Йенс стоял к нему спиной. Незнакомец приложил три пальца к запястью Марии – пульса не было. Тогда он снова накрыл ее руку простыней.

Вдруг Роальд заметил, что между матрасом и краем кровати – там, где раньше лежало шерстяное одеяло, – что-то застряло. Что-то похожее на тонкую зеленую папку.

Он еще раз посмотрел на дверь – Йенс передвигал большую картонную коробку, стоявшую на других коробках, которые Роальд задел ванной на входе.

Роальд аккуратно вытащил папку. На ней изящным почерком было написано: «Для Лив».

Он заглянул в папку, очень быстро, но успел увидеть, что там были написанные от руки письма, несколько небольших записок, некоторые из которых будто на середине обрывались. Лист из блокнота, по-видимому, выпал и остался между матрасом и кроватью. Роальд не смог расшифровать то, что было на нем написано, потому что буквы наслаивались друг на друга.

Роальд даже не успел подумать, зачем он это делает – молниеносным движением руки он положил отдельный лист в папку, а папку засунул под майку. Его сердце в этот момент буквально выскакивало из груди.

Сидя на корточках за ванной, он еще в течение нескольких секунд пытался успокоиться.

Потом он поднялся и стал двигать ванну ближе к кровати, как велел ему Хордер. А Йенс тем временем по-прежнему стоял к нему спиной с заткнутым за ремень ножом.

Если бы только он мог сбежать, но как? Он посмотрел на Марию. И наконец придумал.

– Твоя жена пытается что-то сказать.

Йенс Хордер повернулся и посмотрел на Марию. Он тут же подошел к ней и наклонился к изголовью кровати.

Роальд немного отошел в сторону, чтобы быть ближе к выходу.

– Она только что говорила, – снова соврал он.

Хордер провел рукой по волосам Марии и прошептал ей на ухо:

– Любовь моя, ты еще не спишь?

В эту секунду Роальд бросился бежать. Он вихрем пронесся мимо ванны к двери. Ящик, который двигал Хордер, все еще стоял у двери, но Роальд благодаря вновь обретенным силам оттолкнул его прочь с дороги. Ящик с грохотом ударился об пол, и что-то внутри него разбилось вдребезги. Выбежав в коридор, он расталкивал все, что мог, чтобы перегородить дорогу Йенсу. Будто помогая Роальду, упали рамки для фотографий, перевернулся торшер, потащив за собой рулоны ткани. Большое комнатное растение покатилось вниз по лестнице вместе с деталями машин и бидонами, газовыми баллончиками и игрушками.

Роальд вихрем полетел вниз по лестнице и побежал через прихожую не оглядываясь. Он, как и в прошлый раз, распахнул тяжелую входную дверь, но теперь не удушающий запах страшил его. Страх смерти, грохоча, настигал его сзади вместе с запахом, звуками и темнотой. Выбежав из дома, он захлопнул дверь.

Свет был повсюду, но не ослеплял. Солнце светило с юго-запада. Оно было на стороне Роальда. А прямо перед ним в лучах солнца на коленях сидел маленький лучник и целился в него.

Роальд бегом спустился по ступеням и подбежал к девочке.

– Лив, не надо стрелять! – кричал он. – Я пообещал твоей маме позаботиться о тебе, я кое-что нашел…

Внезапно девочка встала и подала ему знак:

– Стой!

Роальд замедлил бег.

– Беги по другому пути мимо конфорки!

Роальд отреагировал не задумываясь. Он резко остановился и шагнул назад, чтобы выйти на проход мимо старой конфорки, по-королевски возвышающейся на груде мусора. В тот же момент конфорка рухнула на землю.

Девочка бросила лук и схватилась за голову.

Сердце билось как бешеное, но Роальд бежал к ней изо всех сил.

Он больше ни о чем не мог думать, кроме этой бедной малышки.

Когда он уже был рядом, Лив упала перед ним на колени. Внезапно Роальд понял, что она смотрит не на него, а на то, что происходит за его спиной.

Инферно

Роальд обернулся, чтобы увидеть то, что видела Лив. Больше всего он боялся Хордера, бегущего за ним с ножом. Но Йенса там не было.

За спиной Роальда разваливался по частям дом.

Крышу затянуло внутрь, как будто дом попытался сделать последний глубокий вдох. А потом – оглушающий выдох. Наконец темнота, пыль и боль полностью поглотили дом Хордеров. Все вещи точно провалились внутрь – кроме входной двери, которую под давлением сорвало с петель и ветром вынесло во двор.

Когда языки пламени охватили весь второй этаж, Роальд крепко прижал к себе Лив. Крыльцо загорелось прямо у них на глазах.

Все внутри стало обжигающе красным – горела темнота.

Шум вокруг заглушал тихий пронзительный плач Лив. Сзади нее на корточках сидел Роальд, обхватив руками содрогающееся от плача тельце и положив голову на ее худенькие плечи. Мягкие перья на стрелах щекотали его шею.

– Мамочка… папочка… – тихо бормотала она.

– Лив, когда мы поднялись наверх, мама уже была мертва, – Роальд старался произнести эти слова как можно мягче. – Она уснула, поэтому ничего не заметила. Папа был рядом с ней. Последнее, что я видел, – как он поцеловал ее.

Совесть толкала Роальда на мысли о том, есть ли хоть малейший шанс на то, что Йенс выберется из дома. Но это была настоящая преисподняя из пламени и дыма, откуда никто бы не выбрался живым.

– Все произошло очень быстро, – сказал Роальд. – Твой папа тоже ничего не заметил.

– Хорошо, – всхлипнула Лив.

Роальд развернул ее к себе лицом и положил руки ей на плечи.

– Нам пора! – сказал он. – Я о тебе позабочусь, но нужно скорее бежать отсюда, пока не загорелся весь двор.

Девочка кивнула и подняла с земли свой лук. С колчаном за спиной и луком в руках Лив походила на маленького отважного солдата.

Она посмотрела на Роальда. Он не знал, что еще сказать ей. Ее полные слез глаза пронизывали его насквозь, искали что-то в его взгляде. Роальд даже не понял, что плачет, пока не почувствовал что-то мокрое у себя на щеке.

Наконец Лив решилась. Она положила лук на землю, перекинула ремень колчана через голову и положила свою амуницию рядом с оружием, даже не смотря вниз. Солдат понял, что его война закончилась.

– Хорошо, тогда давай… – начал было Роальд, но Лив прервала его.

– Тут есть ловушки, – сказала Лив с такой уверенностью в голосе, какой позавидовал бы любой взрослый. – Я быстро. Жди здесь!

Роальд не успел возразить, как коричнево-оранжевый свитер уже ускользнул от него в глубь вещей. Она побежала в сторону сарая.

Роальд снова посмотрел на дом. Времени у них было совсем немного. Он чувствовал, как тепло подступало ближе, а от жара начинали слезиться глаза.

Вдруг рядом на бочке Роальд увидел куртку Хордера. Он поднял ее. Куртка была тяжелая и, судя по всему, доживала свои последние дни. Замша износилась, а подкладка кое-где свисала лоскутами. В одном из больших передних карманов лежал толстый коричневый конверт. Роальд сунул конверт себе в карман и быстро осмотрел остальную часть пальто, с тревогой посматривая в сторону, надеясь увидеть Лив.

Во внутреннем кармане лежало свернутое письмо.

Обычно Роальд не читал чужих писем (правда, однажды он все же прочитал чужую почтовую открытку). Но эта ситуация была не совсем обычной.

Поэтому он развернул письмо и начал читать:

«Дорогой Йенс,

Как же долго мы не виделись. Это моя вина. Мне нелегко было писать это письмо…»

Когда он увидел Лив, бегущую из конюшни, то быстро сложил письмо и убрал его к себе во внутренний карман. Позади Лив в сторону леса устало плелась серая лошадь и еще несколько животных.

– Бежим! – крикнула она, пролетев мимо Роальда.

Он бросил куртку Хордера и побежал вслед за Лив, огибая кучи вещей и мусора. Роальд посмотрел на дом, пламя которого еще не охватило двор, но это был вопрос нескольких минут. Вскоре загорелись наружные стены дома, искры от них полетели на вещи, мусор и все остальные постройки.

Какой странный пожар. Дом выл, шипел и грохотал, а вокруг него, словно страж, скользил густой, темный дым. Над всей этой мрачной картиной было небо – чистое, голубое, не затронутое пожаром. Как будто трагедия Хордеров его совершенно не интересовала, как будто ему просто не хотелось дышать дымом. Оно сделало шаг в сторону и терпеливо ожидало момента, когда снова можно будет охватить все вокруг своим сиянием.

– Подожди здесь! – крикнула Лив. Роальд подчинялся ее приказам, как солдат. Он вдруг осознал, что в этой ситуации главным оказался ребенок. Роальд спасал ее, но в то же время зависел от ее указаний и слушался ее. Он покосился на комбайн. Как ни странно, именно комбайн всегда казался ему самым устрашающим из всех сельскохозяйственных машин. Комбайн, стоявший в поле совсем один, выглядел как добродушное травоядное животное из прошлого века. Кажется, Роальд никогда не забудет, в какого монстра может превратиться такой комбайн.

Лив забежала в одну из деревянных пристроек. Похоже, это та самая мастерская Хордеров, о которой все говорят. Какого черта! Им пора бежать! Надо поторопить ее.

Но Лив уже была тут как тут.

– Все, я взяла, – крикнула она. – Пойдем!

Роальд словно бежал вслед за невидимой веревкой. Лив что-то держала в руке, возможно, небольшую рамку для фотографий и что-то поменьше, но что именно – он не видел.

Она побежала вниз по гравийной дороге – это было опасно, потому что угол горящего дома был очень близко.

– Может, нам обойти по другой дороге? – обеспокоенно крикнул Роальд. Лив не ответила, но махнула ему, чтобы он бежал следом. И он бежал.

– Беги вдоль мастерской, – скомандовала Лив и подбежала к мастерской, Роальд сделал то же самое. Он следовал за Лив и опирался руками на доски. Он заметил, что Лив по-прежнему была вооружена – в кожаном чехле на поясе у нее висел перочинный нож, который при беге слегка ударялся о ее бедра.

Справа от них на другой стороне гравийной дороги огонь уже добрался до одного из деревьев, стоявших у входа в дом. Пламя высунуло свои красно-желтые языки и проглотило окно. Куски крыши упали в гравий справа от Роальда, и внезапно поперек дороги упала огромная ветка. Когда еловая ветка пронеслась прямо перед его глазами, Роальд взревел от испуга. Это наверняка одна из ловушек, которую высвободили огонь или летящие вниз куски крыши, и если бы он не послушался Лив, то ветка убила бы его. Он чувствовал, что здесь на каждому шагу его подстерегала опасность и сбежать оказалось не так просто.

Когда Лив не побежала дальше по дороге, а остановилась у контейнера, Роальд чуть не закричал от отчаяния.

– Я очень быстро, стой здесь!

Она сунула ему в руки небольшой рисунок в рамке и песочные часы. Подумать только – она взяла с собой песочные часы!

Она спустилась к контейнеру и переползла через несколько ящиков и тракторных шин, чтобы добраться до дальней двери.

– Лив, хватит уже… Нужно срочно бежать!

Но она уже исчезла в контейнере, открыв дверь с невероятной легкостью. Роальд с изумлением посмотрел на нее, а затем с беспокойством – на загорающиеся здания.

Роальд видел часть двора между полыхающим домом и темной деревянной пристройкой, до которой огонь еще не добрался. Старая прялка, стоявшая около стены под кухонным окном, похоже, обрела новую жизнь. Ее колесо крутилось, а под ним танцевали языки пламени. Теперь огонь добрался и до конфорки. На втором этаже пламя полыхало уже изо всех окон.

На секунду Роальд задумался о том, что он смотрит на дом с горящими родителями внутри и ждет, когда их маленькая дочь выйдет из темно-синего набитого мусором контейнера. Он потерял чувство реальности. И времени.

Он посмотрел на рисунок в рамке – это был портрет очаровательной женщины. Может, это Мария? Губы похожи. Он почему-то вспомнил «Мону Лизу». В правом нижнем углу рисунка была подпись: «Йенс». Роальд убрал рисунок и песочные часы в карман и вытащил письмо. Он водил глазами по тексту, не останавливаясь на чем-то конкретном. Только последние строки привлекли его внимание, и он прочитал:

«Но сначала мне бы хотелось приехать навестить тебя и твою семью. Хочу наладить наши отношения, если ты не против. Буду ждать твоего письма. Или звонка. Звони, если есть такая возможность (адрес и номер телефона указаны внизу).

Твой любящий брат,

Могенс»

Еще была приписка «P.S.», но ее прочитать он уже не успел, потому что заскрипела дверь контейнера.

Роальд сложил письмо и положил его обратно во внутренний карман, наблюдая за Лив. В одной руке у нее была книга, в другой – плюшевый мишка. Плюшевый мишка! Она была обычным ребенком. Хотя все-таки не самым обычным – мужественной малышкой с перочинным ножом и плюшевым медведем. Он должен позаботиться о ней.

Когда Лив подошла к нему, Роальд осторожно протянул ей руку. Мгновение она просто смотрела на него, потом сунула медведя под мышку и дала Роальду правую руку.

– Ну что, бежим? – спросил он. – К перешейку?

Лив кивнула.

– Да, но остались еще две ловушки.

– Хорошо, тогда ты ведешь.

Она кивнула, и они побежали вперед.

Шаги Роальда звучали как тяжелые взрывы гравия, шаги Лив – не звучали вообще. Она бежала так бесшумно, что ему приходилось смотреть вниз и проверять, где она шагает. Они свернули с дороги и побежали вокруг высокой ели, потом вернулись на дорогу, а потом – направо мимо шлагбаума и еще немного вдоль обочины. Ее маленькая рука крепко сжала его руку. Странно, но Роальд чувствовал себя в безопасности.

Они остановились по другую сторону шлагбаума, словно так и было задумано. Как будто он был щитом от огня, смерти и несчастья. Будто бы зайдя за него, они теперь были в безопасности.

– Дальше нет ловушек? – поинтересовался Роальд у своего опытного проводника.

Лив покачала головой и посмотрела вдаль на свой полыхающий дом. Огонь уже добрался до крыши мастерской. Перед ней длинной тенью стоял контейнер, ожидающий своей участи. Деревья задыхались в шапках пламени, вокруг горели небольшие костры травы. Роальду было невыносимо больно думать о том, что Лив чувствовала в этот момент.

– Что это за книга? – спросил он.

– «Робин Гуд», – ответила Лив и опустила глаза на книгу.

– Я могу понести ее, хочешь?

Лив кивнула и протянула книгу. Он убрал ее в карман. Почувствовав, как что-то прилипло к его животу, он вспомнил про зеленую папку у него под майкой.

– Ты выстрелила собаке в сердце, потому что она страдала?

Лив кивнула и посмотрела на него с грустью в глазах.

– Ты очень метко стреляешь. И спасибо, что ты это сделала.

Маленькое личико засияло, хотя по щекам все еще катились слезы.

– Я понимаю, почему ты плачешь, – прошептал Роальд.

Внезапно он заметил, что Лив держит в руке что-то еще.

– Это мне тоже положить в карман?

Лив осторожно раскрыла ладонь и показала Роальду маленький кусочек янтаря.

– Это папино. Тут внутри – старый муравей.

– Что ж, интересно. Дашь мне посмотреть получше, когда мы доберемся до моего дома?

Лив кивнула и сама убрала кусочек смолы Роальду в карман.

– Медвежонка понесешь сама?

– Да, – тихо сказала Лив и прижала игрушку к себе.

Роальд обратил внимание на то, что у шлагбаума стояла посылка.

– Смотри, какая-то коробка. Не знаешь, что там?

Лив покачала головой.

– Возьмем с собой? – спросил Роальд, смотря на приближающийся к ним огонь. Некогда задавать вопросы, надо бежать.

– Нет, давай уйдем, – сказала Лив и крепко взяла его за руку.

Они побежали снова. Они повернули на юг и побежали по гравийной дороге вдоль елей, вниз по березовой роще, по небольшой поляне, дальше – мимо невысоких сосен и большого участка с давно отцветшими розовыми кустами. И наконец они выбежали на Хальсен. Роальд почувствовал непривычную легкость. Его ноги отбивали ровный ритм в танце, а тихие шаги Лив верно порхали рядом в такт.

Добравшись почти до самого конца Хальсена, Лив и Роальд остановились и посмотрели назад. Из центра Ховедет поднимался густой черный дым, а за самыми южными деревьями отчетливо виднелось красное свечение. Может быть, весь Ховедет сгорит до тла. Может, это даже хорошо.

Роальд положил руки на плечи Лив. Было слышно, как глубоко она дышит, поднимая и опуская плечи. Все-таки Лив была земным созданием. Она, конечно, умела летать, но и ей нужно было отдышаться.

– Как я понимаю, у тебя есть дядя, и мы его найдем. Но в любом случае одну тебя я не оставлю. Не бойся.

– А я и не боюсь. А ты? – и она посмотрела на Роальда.

Он погладил ее по голове.

– И я тоже.

– Как тебя зовут?

– Роальд.

– А меня – Лив. И я не умерла.

– Я знаю, – улыбнулся Роальд.

– А где ты живешь?

– В трактире.

– Я была там.

Вещи и время

Женщина с белой табличкой на груди говорит, что это займет какое-то время. Она прочитала мне все, что написала для меня мама. Еще она говорит, что нам многое предстоит обсудить.

Она говорит, что я не знаю того, что знают мои ровесники. Зато я умею то, чего не умеют они, и я видела, как убили человека.

Она говорит, что в моей жизни все перевернуто с ног на голову. Не знаю, что она имеет в виду. Вроде бы она сказала, что я ни маленькая, ни большая, что я иногда думаю как ребенок, а иногда – как взрослый. Еще иногда я делаю то, что никому не следует делать.

Мне нельзя закрывать дверь своей комнаты или чем-то заграждать вход в нее, зато можно ломать печенье и хрустеть им. Ей нравится, что я записываю все, о чем думаю, и ничего, если я буду повторять одно и то же. Эта женщина говорит, что я хорошо умею писать и говорить и не страшно, если вещи сливаются в одно целое.

Я спросила у нее, плохо ли, если сливаются люди – она странно посмотрела на меня и ответила, что все нормально. Она не поняла меня. Я же не все ей рассказываю.

Еще она говорит, что я ни в чем не виновата.

Я и так это знаю.

Иногда мне снится папа. Каждый раз мне снится с ним один и тот же сон: он стоит в дверях нашего горящего дома, а в сердце у него – стрела. Это моя лучшая стрела, и я знаю, что он скоро умрет.

Но папа не падает сразу. Сначала он делает несколько шагов в мою сторону, только потом падает на гравий. У него такие длинные волосы и борода, но когда с него спадает кепка, я понимаю, что под ней он совершенно лысый. Он двигается медленно. Он такой спокойный. Прямо как олень на поле под луной. Папа видит мои глаза и не злится. Ведь я ни в чем не виновата.

Он закрывает глаза.

И я просыпаюсь.

Это просто сон, но я от него почему-то плачу. Может, я как-нибудь расскажу про него этой женщине, но не сейчас. Хочу пока смотреть его сама.

Сад за окнами такой тихий. Там много травы. Но в ней совсем нет вещей. Ни одной вещички! А в глубине сада стоит дерево, к которому я каждый день спускаюсь, чтобы поздороваться. Его листья сейчас опали, но они потом вернутся.

За садом есть поле с пугалом – с ним мы тоже иногда болтаем. Оно ничего не отвечает, но зато умеет слушать. Однажды пришел фермер, чтобы убрать его, но я попросила оставить – и он оставил! Мне понравилось, что этот фермер курил трубку. Когда я на следующий день спустилась поздороваться с чучелом, у него тоже была трубка.

Может быть, скоро выпадет снег.

Здесь тоже есть елка, но она совсем не такая, как дома на Ховедет, – она стоит на полу, и украшения на ней цветные. Мне нужно к этому привыкнуть.

Еще я привыкаю к тому, что здесь так много места.

Когда мы с этой женщиной заканчиваем разговаривать, я иду к себе в комнату. Мне нравится читать, или шить, или смотреть на янтарный камешек с муравьем.

Еще я люблю переворачивать песочные часы, сидеть и смотреть на них. Как много песка стекает по такому узкому горлышку – ему просто нужно дать время.

«Некоторые вещи отнимают столько времени, сколько нужно», – говорит женщина.

Мне кажется, правильнее сказать: «Время отнимает вещи, которые отняли мы». У меня теперь много времени, но совсем немного вещей.

Я хотела бы знать, сколько песочных часов утекло, чтобы маленький кусочек смолы превратился в маленький камешек янтаря со старым муравьем внутри. Вот же он, муравей, сидит в янтаре. Я его вижу. Так что даже если ты мертв, это совсем не означает, что тебя нет. Так и есть. Я ведь тоже была живой, хотя считалась мертвой.

Еще я вижу маму – ее портрет висит у меня над кроватью.

Я больше не злюсь на то, что они отобрали мой перочинный нож. Хорошо, что хоть «Робин Гуда» разрешили оставить. И мишку – тоже, правда сказали, что от него чем-то пахнет. А мне кажется, от него очень вкусно пахнет лесом.

Ко мне приходил Роальд с портретом «Моны Лизы». Насколько я поняла, раньше этот портрет висел в другой стране и был очень известен, а теперь вот висит у меня. Роальд прав – она улыбается прямо как моя мама. Но моя мама гораздо красивее. Я уже и забыла, что она была такой большой.

Почти забыла.

Я скучаю по ней. Иногда я достаю из зеленой папки какое-нибудь из ее писем и читаю. Мы как будто бы так разговариваем. Потом я отвечаю ей и убираю письмо обратно. Я буду читать ее письма, даже когда прочитаю их все – чтобы мы не переставали разговаривать. Мне о многом хочется ей рассказать.

Иногда я беру книжку из комнаты отдыха и читаю вслух для мамы и Моны Лизы. Я не уверена, что Мона Лиза меня внимательно слушает, но зато она на меня смотрит.

Мне сказали, что Ховедет полностью сгорел. Меня это не очень расстроило – ведь там теперь вырастут новые деревья, трава и цветы. Все вернется. Даже животные. Дядя Могенс говорит, что построит там новый дом, и тогда я смогу жить у него. Поэтому и я вернусь на Ховедет.

Могенс – это старший брат моего папы. Они не очень похожи, но мне он нравится, потому что я вижу, что он любил папу. Он добрый, но немного странный. Например, он постоянно рассказывает о том, что придумал новую елочную подставку, которая теперь продается повсюду. Я даже боюсь сказать ему, что есть кое-что получше – елку можно вешать на потолок! И это – совершенно бесплатно!

Женщина с белой табличкой на груди тоже очень милая. Если я говорю, что мне надо отдохнуть, – она уходит и даже разрешает мне сидеть с медвежонком (только если я сяду подальше от нее). На ее табличке написано: «Эльсе». То же самое было бы написано на табличке моей бабушки, если бы у нее была такая. Я пока не привыкла называть ее по имени, но она говорит, что в этом нет ничего страшного. Некоторые вещи отнимают столько времени, сколько нужно.

Карл уже не так грустит, как в первый день, когда мы только приехали сюда.

Контейнер тоже сгорел, а значит, и гроб моей сестренки вместе с ним. Но ничего страшного – все самое важное я взяла с собой. Вот все мои вещи: рисунок, песочные часы, «Робин Гуд», медвежонок и янтарный камешек с муравьем.

И Карл.

И сестренка. Да! В день пожара я как раз закончила зашивать ее в медвежонка. Поэтому от него пахнет смолой. Не просто пахнет – а очень вкусно пахнет!

Только мы никому об этом не расскажем.

Примечания

1

Женское имя, в переводе с дат. «liv» – жизнь (прим. пер.).

2

В переводе с дат. «hovedet» – голова (прим. пер.).

3

В переводе с дат. «halsen» – шея (прим. пер.)

Content

Ане Риэль
Смола

Лив

Йенс Хордер

Сраженный

Счастье

Моя бабушка

Возвращение

Свет и воздух

Темнота и мусор

Декабрь

Убить

Приезжий

Карл и игра

Мертвый и новорожденный

Трактир и ребенок

Навсегда

Сестренка

На север

В день, когда это случилось

Все сливается

Кошмар

Почтальон

Незнакомец на Ховедет

Бабочки

Добыча

Инферно

Вещи и время

Примечания