Артур Соломонов

НАТАН. Расследование в шести картинах

Предисловие автора

Меня всегда раздражали авторские предисловия: чего стоит твоя книга, если не говорит сама за себя, а нуждается в комментарии, в предуведомлении, в предварительном разговоре с читателем? Но в данном случае придется объясниться.

Эта книга была закончена и готовилась к изданию в начале 2022 года, но после 24 февраля стало понятно, что в России она выйти не сможет, поскольку написана в предчувствии большой войны, и во многом касается случившейся с нами катастрофы.

Я очень благодарен австрийскому издательству Danzig & Unfried и лично Эрнсту Грабовски, принявшему решение опубликовать книгу на русском языке. Традиции «тамиздата» продолжаются, и это еще один из симптомов почти неправдоподобной болезни, поразившей нас: прошлое вернулось не только в больших сюжетах, но и в мелочах и подробностях. Судя по всему, наше неизбежное путешествие по самым тяжелым его страницам только начинается. Но есть и вселяющие оптимизм отличия: благодаря интернету, пока еще не полностью подконтрольному государству, книга может дойти до читателей в России, чего бы мне, конечно, очень хотелось.

Стоит, наверное, заранее предупредить о законах (или даже беззаконии) этого текста: он весь пронизан абсурдом. Когда два главных героя, Натан и говорящий енот Тугрик, создавали партии, объявляли войны, становились националистами, глобалистами, милитаристами, пацифистами — словом, проходили через все политические и социальные соблазны, — это был настолько увлекающий меня поток гротеска и абсурда, что я уже не смущался тем, как далеко перешагнул границы реального и забрел в область фантастического. А потом жизнь перешагнула эту черту — по крайней мере жизнь российская — и полностью ушла в область кровавого абсурда и мрачной фантастики.

Как это нередко случается, начались совпадения текста с реальностью. А уж когда российские войска, отступая, прихватили с собой енота из херсонского зоопарка и животное стало героем новостей, обрело характер, голос, а потом еще и начало вести какой-то безумный телеграм-канал… Кстати, мой енот, конечно, никогда бы не опустился до ведения z-канала, и здесь я категорически не согласен с сюжетом, предложенным жизнью.

Енот Тугрик, как мне верится, сделал все, чтобы катастрофы не случилось — пусть и в придуманном мире. Усилия говорящего енота и его напарника Натана Эйпельбаума, видимо, пропали даром, как и множество наших усилий. Но это ведь не причина, чтобы не предпринимать их снова?

Тайна исчезающей жизни

Конечно, книги надо издавать вовремя, желательно сразу после того, как они написаны. У авторов бывают прозрения, предчувствия и прогнозы, которые придают произведению почти мистическую окраску.

Герою романа «Натан», попавшему в Кремль и получившему благословение на создание чего-то вроде плана спасения России и ошалевшего от собственного могущества (в результате чего он по ночам бродил по кремлевским коридорам в одеждах исторических персонажей), однажды «непоколебимо захотелось напасть на соседние страны… Тогда он надел фуражку маршала Жукова и завопил с самой высокой кремлевской башни — в ночи, во время грозы, в блеске беснующихся молний: «На Киев! На Прагу! На Варшаву! Покорить! Паа-каааа-риить!».

Сейчас эта «милитаристская эйфория» уже реальность, а два года назад, когда был написан роман, она еще казалась художественным преувеличением, гротеском. Так долгие годы мы думали, что «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» — сатирические фантазии Ильфа и Петрова, а сейчас-то понятно, что это был сугубый реализм.

Мне повезло прочитать «Натана», когда еще, как раньше говорили, чернила не просохли, и первый вопрос, который я задала автору, есть ли у него идея, как и где это издать. Что публиковать книгу надо немедленно, я не сомневалась: роман дышал сегодняшней политической жизнью, страшной и смешной одновременно. Но вот я читаю его сегодня — и он не только не устарел, у него как будто появились более глубокие смыслы. И более понятной и оправданной стала сюжетная рамка, когда группа исследователей по госзаказу изучает феномен, «тайну исчезнувшей жизни» Натана Эйпельбаума, выдающегося авантюриста, «беззаветного служителя хаоса», безумца, охваченного дикими идеями, русского националиста в ермолке, «изумительного еврея» (помните «чудесного грузина»?), объявившего, что «Россия стоит на особом, неведомом даже ей пути». И не осталось, кажется, ни одной сферы жизни, где он, свихнув своими проповедями мозги сограждан, не перевернул бы вверх ногами представления о нормальном.

У меня есть любимая часть в «Натане» — про его приключения в Кремле, куда он попадает интригами своего подельника-енота. Там все вкусно: и разговоры с двоюродным братом Нухемом Эйпельбаумом (он же Иван Петрович Синица), главным наркологом (!) Кремля с обширными и таинственными полномочиями, который смешивал яды в своей лаборатории; и дискуссии с министрами в подземных кремлевских банях; и подслушивающий под дверью «первого лица» начальник администрации, отправляющий в шифровальную записи президентского ворчания, доносящегося из кабинета…

Текст романа насквозь пронизан аллюзиями. Например, Натан создает единую, безбрежную и всеохватывающую партию, возглавляет пропагандистскую цитадель, загоняет в подполье демократическую оппозицию («прикиньтесь безопасными дурачками»), вдохновляет конгресс деятелей культуры («Только около трона мы запретим высказываться и размахивать руками. Около трона надо шептать «ура», а руки держать на обозрении охраны. Все остальное мы вам позволим. Но вот и первый парадокс: трон вездесущ»), раздувает жар милитаризма, садится в тюрьму и даже летит в космос, чтобы не осталось ни одного уголка, не охваченного его параноидальным энтузиазмом.

В романе есть даже любовная лирика, образец литературного творчества Эйпельбаума, «Письмо любимой женщине» — парадоксальная и нежная проза, отсылающая к первому роману Артура Соломонова, «Театральная история», сатирическая пьеса на основе которого успешно шла на московских сценах. Сейчас одна за другой в разных городах и странах идут театральные постановки пьесы Соломонова «Как мы хоронили Иосифа Виссарионовича». Так что, можно сказать, что автор уверенно заявил о себе как о драматурге. Новая проза появилась неожиданно, и автор долго не пускал ее в люди. Не мне давать ей литературоведческие оценки, я могу лишь радоваться как читатель и приветствовать столь весомый вклад в познание нынешнего русско-российско-советского «коллективного бессознательного», порождающего такие фантазмы, как, например, обсуждаемый властной челядью «закон о запрете будущего». И почему-то мне кажется, что после того, как роман будет издан, кому-нибудь захочется перенести его на сцену. Очень уж хороши диалоги и сюжетные ходы!..

Есть слова, которые в смутные времена надо произносить с подмостков, вслух, в полный голос: «Не смейте ни одно живое существо принуждать ни к чему: это самый большой грех. Не надо лишать его свободы воли и выбора. Ведь каждый из нас пришел, чтобы стать собой за плачевно короткий срок. Хотя бы не мешайте!.. Разве вам мало того, что человек смертен? Вам мало, что он не способен охватить разумом даже собственную жизнь? Что чувства его прерывисты и преходящи, что он ненадежен даже для самого себя в своей божественной, в своей дьявольской переменчивости? Но нет! Вам надо унижать и уничтожать других за ваши иллюзии, лишать свободы и даже жизни за ваши «идеалы»! Неужели вы думаете, что я помогу вам в этом?»

Любовь Цуканова,

The New Times (Москва)

Картина первая

Растерянность и упование

Люстра прозрения

Не лучше ли плюнуть?

Так мы, члены редколлегии, спрашивали друг у друга, приступая к созданию сборника, посвященного Натану Эйпельбауму. Не будет ли правильнее, если этот человек канет в лету, не оставив следа? Тем более что его следы коварно запутаны: это следы беглеца, который стремился ускользнуть не только от правосудия и Божьего суда, но и от себя самого. Увы, следы Эйпельбаума разной глубины и наглости оставлены и в душе каждого из нас: многие получили неисцелимые травмы, некоторые одержимы жаждой мести, а кое-кого мы подозреваем в так и не остывшей любви к Натану.

Но прежде всего нами владел долг ученых. Он требовал истины, он влек нас к ней. И мы знали, где она обитала.

В прохладный сентябрьский полдень всей редколлегией мы направились в заброшенный дом Эйпельбаума. Я призвал коллег не обольщаться уютным названием станции метро, возле которой жил Натан — «Бабушкинская». Но никто обольщаться и не думал.

В молчании поднимались мы по скрипучим лестницам дряхлого дома. Квартира Натана находилась на втором этаже, но шли мы так долго, словно взбирались на Эльбрус. Зловеще осыпа́лась на наши головы штукатурка, ступеньки выскрипывали устрашающую мелодию, предостерегающе мигали лампочки. Нас охватил страх; лишь я беспечно насвистывал, стремясь скрыть, что разделяю чувства коллег. Я задался вопросом: «Побеждает ли моя мелодия скрип ступеней?» Обернувшись на трепещущую группу ученых, я понял, что мои усилия по созданию атмосферы беззаботности успехом не увенчались. Я прекратил насвистывать, поскольку заниматься бесперспективными делами не в моих правилах.

Мы остановились у ветхой двери под номером семнадцать. Я достал ключ, выданный мне обществом «Знание», и вставил его в замок. Толкнув дверь и проникнув в квартиру, мы оказались в ловушке, из которой не можем выбраться до сих пор, хотя покинули жилище Эйпельбаума в тот же вечер.

Но обо всем по порядку, ведь упорядочивание — единственная возможность для нас, ученых, противостоять хаосу, беззаветным служителем которого был Эйпельбаум.

Повсюду царил полумрак. На окнах висели рваные занавески, словно кто-то взбирался по ним к потолку, оставляя следы цепкими коготками. Посреди пыльной гостиной стоял гигантский самовар — тот самый, в котором было выращено Натаном самое грандиозное политическое движение наших дней. Профессор политологии приставил к самовару шаткую лестницу, бесстрашно забрался наверх, с тяжким усилием и ржавым скрипом отодвинул крышку и заглянул в самоварову бездну. «Ничего особенного, кроме размеров», — свысока сообщил он нам предварительные результаты исследования. Как только он это произнес, люстра над нашими головами угрожающе закачалась. «Та самая, — прошептал, неловко уворачиваясь и пугающе пошатываясь, политолог. — Люстра прозрения, как он ее называл…» Я предложил поскорее выйти из радиуса поражения люстрой: ведь никто из нас не желает, подобно Натану, получить озарение благодаря «снисхождению люстры на затылок» (так говорил Эйпельбаум, описывая первый мистический катаклизм, с ним случившийся).

Мы коллективно отскочили к могучей куче документов, сваленной на полу. Это был архив Натана. Документы — потрепанные и ламинированные, полуистлевшие и прекрасно сохранившиеся — были собраны объектом нашего исследования в гигантские папки, которые пожелтели от времени и приоткрылись; некоторые документы лежали на полу вперемешку. Судя по всему, папки обозначали периоды жизни Эйпельбаума: «Натан Первый», «Натан Второй», «Натан Третий». На четвертой, самой ветхой и толстой, размашистым почерком было написано: «Разное».

— Вот оно как… — профессор психологии хищно оглядывал архивную гору. — Трех папок, значит, Натану не хватило. Ему еще и «Разное» понадобилось.

— Гордыня! — заявил отец Паисий (тоже член нашей редколлегии) и осуждающе перекрестился.

— Вроде того, — задумчиво отозвался психолог и язвительно добавил: — Натан намекает, что даже трехликость не может выразить его богатый внутренний мир.

— Откуда он вообще достал папки такого размера? Я вот никогда таких не видел, — произнес богослов, и несколько членов нашей редколлегии согласились с ним, а психолог поставил свой первый диагноз Эйпельбауму: «гигантомания».

Архивный Монблан окружали старые стулья, словно кто-то знал о нашем приходе. Молчаливо оглядев призывающую нас мебель, мы расселись вокруг документальной громады — каждый на свой скрипучий стул — и протянули к ней руки. Теперь мы знаем: в ту минуту и произошло инфицирование. Но тогда мы с энтузиазмом начали раскопки, добывая из архива свидетельства и факты, лжесвидетельства и фейки. Нас вдохновляло предчувствие грандиозной научной работы по отделению истины от неправды.

Мы сразу обнаружили многочисленные свидетельства о вступлении в брак: Натан связал себя семейными узами с шестью женщинами в течение трех лет. При этом свидетельств о разводе было всего два, а третий документ гласил: «Натан и Ольга объявляют о временной приостановке брака». К этому бурному брачному периоду относилась и гербовая бумага из Сретенского монастыря, гласящая: «Брат Нафан принят в ряды братии сей святой обители и благословлён на прохождение подвига молчальника и страстотерпца».

Приветственное письмо от тибетского далай-ламы относилось к тому же периоду жизни Эйпельбаума и свидетельствовало: этот всемирно уважаемый человек рад, что Натан принял буддизм и теперь сделает все возможное, чтобы не родиться вновь.

— Славно сформулировал далай-лама, — бормотал богослов, рассматривая в тусклых лучах настольной лампы письмо лидера буддийского мира. — Мол, хорошо бы тебе, брат Натан, больше не рождаться. А вы заметили постскриптум? — он протянул мне письмо. — Лама просит Натана «принять в знак признательности гималайского енота».

Я выхватил из рук богослова письмо далай-ламы и торжественно предъявил его ученому совету. Высокочувствительные профессорские носы почуяли запах научного открытия (сразу хочу заметить, что я ироничен, и не намерен этого скрывать, тем более в процессе столь серьезных исследований).

— Это настоящее сокровище! — ликовал я. — Благодаря письму далай-ламы мы узнали, откуда взялся енот, который сопровождал Эйпельбаума в его полете в космос!

— Полете, оскорбившем всех ученых! — этот возглас принадлежал астрофизику. — Есть вещи неприкосновенные, и Вселенная относится…

— Этого уже не изменить! — мне пришлось прервать возмущенного астрофизика. — Но теперь исток енота нам известен, а для ученых главное — обнаружить корень явления.

— Согласен, это прекрасная находка, — авторитетно отозвался политолог, слегка отстраняясь от астрофизика. — Все мы знаем о невероятном влиянии, которое оказало гималайское четвероногое на политический триумф Эйпельбаума. Это письмо — выдающаяся улика в нашем расследовании…

— Это ниточка, — тихонько произнес богослов, словно боясь вспугнуть начавшую приоткрываться истину. — Потянув за нее, мы размотаем весь клубок… Метафизический клубок, не политический… — как бы вскользь заметил он, даже не глянув на политолога.

Вдохновленные, мы вновь склонились над «клубком». Лишь батюшка не разделял энтузиазм ученых: он смотрел на наше воодушевление скептически, и громко, мешая нам размышлять, называл Натана «пророк без Бога и учитель без учения». Мы не отвечали отцу Паисию: архив гипнотизировал нас.

Награды от правозащитной Хельсинкской группы соседствовали со статуэтками и почетными грамотами от пропагандистских, попирающих все человеческие права, телеканалов.

«Выдающемуся коллеге-путешественнику», — так подписал Тур Хейердал книгу, которую подарил Эйпельбауму. В неё издевательски — явно рукой Натана — было вложено приветствие от журнала «Домосед»: «Человеку, своей жизнью доказавшему, что можно познать мир, не покидая пределов квартиры».

Десятки писем от женщин свидетельствовали, что одним он открыл сферу сексуальных наслаждений и они теперь «безмерно счастливы», других же привел к аскезе, и теперь они «счастливы безмерно».

Мы передавали друг другу воззвания Натана к «народу» и «элите». В первом он обещал бороться за «поруганные права простого человека», во втором возвещал «об окончательной битве за необъятные права элиты».

«Позвольте выразить почтение бесстрашному и стойкому атеисту», — так начиналось послание Натану от английского научного сообщества, и мы удивились наивности британских коллег. «Приветствуем великого борца за христианство», — обращались к Натану три кардинала, и мы подивились наивности католических иерархов.

Заразившись нашим энтузиазмом, отец Паисий присоединился к раскопкам.

— Вот, поглядите на красавца, — скривил он губы под черными усами. — Скачет куда-то! Скачет он!

Батюшка протянул мне вырезки из газет: по русским просторам на вороном коне мчался Эйпельбаум в кипе.

— Ишь, гарцует! — сердился батюшка. — Аж кипа на ветру развевается…

— Так не бывает, отец Паисий, — ласково возразил ему богослов и передал мне другую газету. Черный крупный заголовок вопрошал: «Что делать еврею на коне?» Так озаглавил свою статью главный раввин Москвы, когда решил высказаться по поводу «очередного подвига Эйпельбаума». Я напомнил батюшке и богослову, что чуждые распри не входят в сферу наших научных интересов. Нас занимает другое: как возник и вжился в массовое сознание образ Натана, покорителя русских просторов? Почему, пока Эйпельбаум скакал по России — как на вороном коне, так и, фигурально выражаясь, на коннице самых причудливых идей, — это почти ни у кого не вызвало ни протеста, ни даже недоумения? Не значит ли это, что антисемитизм побежден, и уже одним этим оправдан наш парадоксальный и во многом безнадежный исторический период? В ответ на мое оптимистическое предположение кто-то гнусно хихикнул — увы, я не отследил, кто именно.

Наконец нами были обнаружены секретные дневники Эйпельбаума. Мы прекрасно понимали, что даже тайные записи рассчитаны на аудиторию: мечта о ней, жажда ее проскальзывает в самых интимных текстах. Но перед нами был более сложный случай: создавая эти якобы откровенные дневники, Натан хотел повести потенциальных читателей по ложному следу. Потому коллеги поддержали меня, когда я воскликнул:

— Мы не сделаем самотолкование Натана нашим собственным толкованием!

— Не на тех напал, — согласился отец Паисий, завистливо разглядывая письмо католических кардиналов.

Принимаясь за изучение дневников Эйпельбаума, мы — а в нашем коллективе были выдающиеся филологи и лингвисты — надеялись на главное свойство текста: даже созданный с целью обмана, он неизбежно демонстрирует личность автора.

— Истинный читатель, — сказал доктор филологии, сквозь лупу разглядывая дневники Эйпельбаума, — это неумолимый и зоркий следователь. А текст — преступник на допросе, главная цель которого — увертываться и посылать ложные сигналы. Сердечный ритм всякого текста скрывается и мерцает, и наша задача — сделать «кардиограмму» дневников Эйпельбаума. Мы поставим Натану окончательный, не подлежащий обжалованию филологический диагноз. Мы разоблачим его, то есть разгоним облака, нагнанные им самим. И увидим, какую неприглядную картину осветит освобожденное нами солнце.

Речь филолога была настолько великолепна, что в квартире Натана раздались аплодисменты. Правда, нам показалось, что аплодируем не только мы, но еще кто-то — незримый и хамоватый, бесплотный и беспардонный.

Мы презрели коллективную слуховую галлюцинацию с бесстрашием ученых. Она не могла помешать нам, ведь наши взгляды уже горели исследовательским пылом, тем самым, так любимым мною пылом, который обещает научные открытия. Но, как оказалось, не все мы были одержимы бескорыстным поиском истины. Очаровательный профессор лингвистики, не скрывая дрожи в красивых тонких пальцах, вытянула из архива любовное письмо Эйпельбаума, адресованное неизвестной получательнице, и стала читать его с совершенно ненаучной страстью. Это нас обеспокоило. Дыхание профессора прерывалось, предвещая рыдания, что вскоре и случилось: она заплакала громко и горько. Мы, конечно же, многозначительно переглянулись. Сбылись наши мрачные подозрения: Эйпельбаум успел побывать и в ее спальне. Это было особенно оскорбительно, учитывая, что несколько мужчин с серьезным научным весом пытались обрести счастье в объятиях прекрасной лингвистки, но неизменно получали отказ. Несколько таких мужчин сидели сейчас подле плачущего профессора и угрюмо рассматривали потрескавшийся Натанов ламинат. Только этому бездушному половому покрытию ученые могли доверить, как оскорблены они в своих светлых чувственных надеждах и дерзких эротических мечтах.

Не прекращая плакать, профессор положила письмо в сумочку. Мы резонно заметили, что надпись на конверте «Моей возлюбленной» вовсе не означает, что письмо адресовано именно ей. Это заявление повергло исследовательницу в истерику, и многие из нас пожалели, что когда-то помогли ей получить ученую степень, желая усилить красотой наши в целом неприглядные ряды.

Плотным научным кольцом окружили мы ее, рыдающую, и прислушались к себе: что победит в нас — сострадание к коллеге или исследовательский пыл? Второе без труда одержало верх. Мы были неумолимы: профессору придется допустить научное сообщество к исследованию любовного послания Эйпельбаума.

После непродолжительной борьбы, в которой самое деятельное участие приняли богослов и психолог, письмо было изъято из сумочки и присовокуплено к научным уликам. Сразу же после изъятия письма бывшая любовница Эйпельбаума открытым голосованием была лишена статуса члена редколлегии. Я с улыбкой заметил отцу Паисию, что поднимать две руки излишне. Он среди ученых, мы не попадемся на столь наивную удочку. Да и напрасна она, эта удочка: мы едины в своем намерении исторгнуть пристрастного исследователя из нашего коллектива.

Уходя, лингвистка яростно хлопнула дверью, и на голову астрофизика рухнуло чучело какого-то зверька.

— Это он! Он! — воскликнули мы, опознав гималайского енота по нахальной ухмылке.

Падение енота привело выдающегося богослова к легкому параличу, хотя чучело упало вовсе не на него. Укрыв енота рваным пледом и напоив богослова валерианой, мы приступили к исследованию дневников. (Нас, конечно, насторожило, что валериановые капли оказались рядом с архивом Натана и мы заметили их ровно тогда, когда в них возникла необходимость).

Мы погрузились в чтение. Когда настенные часы медленно и мрачно пробили двенадцать, богослов побледнел.

— Чучело… Только что… — зашептал он, — потребовало нашей капитуляции…

— В каком смысле? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мужественней. Судя по встревоженным лицам коллег, мне это не удалось.

— Послало нас всех на… — увы, богослов употребил абсолютно непечатное слово.

Мы осуждающе посмотрели на теолога и перевели взгляд на чучело: енот ухмылялся, но звуков не издавал. Однако от нас не ускользнуло, что дырявый плед исчез.

— Глядите, — прошептал батюшка, указывая задрожавшей рукой на люстру. Плед — зловеще и сиротливо — свисал теперь с нее.

— Ничего, — увы, и на сей раз мой голос прозвучал нетвердо. — И этому найдется объяснение.

N.B.! Любителей чудес и ценителей сверхъестественного (особенно тех, кто успел попасть под влияние Эйпельбаума) я хочу предупредить: мы собрались не для того, чтобы спасовать перед необъяснимым, а чтобы тайна, как говорил мой великий учитель, «предъявила свои потроха». Я верю, что невероятное будет объяснено, что разум даст бой чуду и выйдет из схватки победителем.

Потому я решительно призвал коллег к трезвомыслию, сейчас нам особенно необходимому, поскольку мы добрались до важнейшей записи в дневниках Эйпельбаума.

Мы считаем необходимым привести ее целиком, хоть она и завершается неожиданным и грубым оскорблением в наш адрес:

«…Истина настигает нас в самые невероятные моменты. На сей раз это случилось со мной в финале бурного застолья, как раз когда подали тирамису. Вкусив черно-белой массы, я осознал, что являюсь живой метафорой Вавилонской башни. Подобно людям с башни Вавилона, я говорю на сотне языков, непонятных даже мне самому. И — круглосуточно, неутомимо — устремляюсь на северо-западный юго-восток.

В отличие от древних вавилонян, я не стал паниковать. Я принял себя таким, какой я есть, а именно — изменяющимся каждое мгновение. Я есть хаос: это мое единственное убеждение. Посмотрел бы я на тех дураков, которые пожелают его опровергнуть!

Потому я заявляю официальный протест против попытки составить мой портрет. Это невозможно! И вас, склонившихся сейчас над этими записями в желании ухватить за хвост хоть какую-то, хоть малюсенькую истину, я объявляю стадом ослов. Загляните в коробочку номер три — для каждого из вас там припрятан колокольчик. Украсьте колокольчиками свои смиренные носы, которые выдают робость ума и хилость духа. И тогда, благодаря колокольному перезвону, встреченные вами люди будут заранее предупреждены, что судьба свела их с парнокопытными».

Мы бестрепетно поместили здесь отрывок из дневников Эйпельбаума, чтобы у читателя была возможность оценить как проницательность его, так и чудовищную наглость.

Заглянув в упомянутую Натаном коробочку, мы обнаружили там девять колокольчиков — ровно по числу членов нашей редколлегии. Каждый из нас взял в руки по колокольчику, и в квартире Эйпельбаума раздался тревожный перезвон.

— Позвольте, — прошептал знаменитый математик, которого мы привлекли к исследованиям, справедливо предполагая, что без вычислений нам не обойтись. — Откуда Натан мог знать, что мы изгоним из ученого совета его любовницу, и нас останется девять?

— А как он мог предвидеть, что мы придем сюда вдесятером? — тихим эхом отозвался богослов, демонстрируя неменьший математический талант.

На эти вопросы научное сообщество ответило тревожным молчанием.

— Прошу прощения, но это какая-то чертовщина, — пролепетал математик. Звеня колокольчиком, он покинул квартиру Эйпельбаума с прытью, которую лучше бы ему проявлять в области мысли.

Нас осталось восемь. Мы снова переглянулись. Тревога усиливалась. Чувствуя, что наша научная работа приближается к метафизической пропасти, я обратился к коллегам, уже готовым пуститься наутек по стопам математика. И хоть сам я был, призна́юсь, сбит с толку и даже слегка напуган, мой голос твердо и властно зазвучал в квартире Эйпельбаума, разгоняя сгустившиеся тучи мистицизма:

— Итак, коллеги: Натан допускает логическую ошибку, а скорее всего, хочет, чтобы ее сделали мы. Возможно, он потерпел крах самопознания. Но значит ли это, что и нас ждет поражение в процессе исследований Натана?

— Да что ж там исследовать?! — возмутился батюшка, но я предпочел не реагировать на антинаучное восклицание.

— Разве это не подлинный научный вызов? Объект ускользает и увертывается, он не желает быть познанным! — бодрил я коллег. — Но мы заставим говорить молчащее. Мы осветим боящееся света. И в итоге сделаем то, что не удалось самому Эйпельбауму.

— А не лучше ли все-таки плюнуть? — проявил малодушие богослов. — Хотите, я найду обоснование такому решению в священных текстах?

— Стыдитесь! — горько воскликнул я. — Понимаю: вы до сих пор под впечатлением атаки енота. Но низвержение чучела — это случайность, мой дорогой. Кроме того, енот упал совсем не на вас, если посмотреть на ситуацию с научной точки зрения. — Увы, мою остроту никто не оценил. — Мы стоим на пороге величайшей загадки, то есть величайшей отгадки, и вы предлагаете отступить?! Вам лучше меня известно, — напоминал я богослову, — что вопрос о канонизации Эйпельбаума обсуждается сейчас в нескольких христианских церквях, а в буддийской Туве намереваются объявить Натана Просветленным.

— Это всего лишь слухи, — неуверенно парировал богослов. — Их распускают религиозные маргиналы, и потому относиться к ним всерьез…

— Весьма крепкие слухи! — перебил я его. — И разве вы, как повсеместно уважаемый теолог, не обязаны предостеречь религиозное сообщество от дискредитирующих решений?

Богослов опустил голову.

— А я, простите, поддерживаю голос богословия, — присоединился к малодушному теологу знаменитый психолог. — Боюсь, мы утонем во всем этом, — он указал на горы документов. — Желая разоблачить Натана, мы только подбросим дров в костер его обожания. Вот чего я опасаюсь.

— Великолепно! — произнес я саркастически. — А напомните мне, уважаемый: чья деятельность как семейного психолога отняла у вас всех клиентов? Не ваши ли коллеги съезжались на научные конференции, чтобы выпустить совместные заявления, дискредитирующие Эйпельбаума? Все было напрасно, не так ли? Он сиял, как единственная звезда, посрамляя ваши тусклые созвездия! Нет желания восстановить поколебленный авторитет вашей науки, разоблачив Натана?

Психолог поступил так же, как богослов: низко опустил голову. Так и стояли они рядом, понурившись, а богослов еще и бормотал что-то о «прощении врагов, тем более покойных». Это заставило нас посмотреть на него столь же подозрительным взглядом, каким совсем недавно и небезосновательно мы смотрели на молодую влюбленную лингвистку, пытавшуюся похитить письмо Эйпельбаума. Богослов забеспокоился — и правильно сделал.

— Так, — я перевел взгляд на астрофизика и произнес с подбадривающей иронией: — Представитель космоса, вам слово!

Астрофизик, слава науке, ринулся в бой.

— Меня до сих пор подташнивает при мысли, что Эйпельбаум проник в космос, использовав свои уникальные связи! Это запредельное — прошу прощения за каламбур — космическое кумовство!

— А кому он кум? — осторожно поинтересовался отец Паисий.

— Слава Богу, уже никому! — астрофизик негодовал так сильно, что капельки возмущенной слюны оседали на одеждах богослова и психолога, имевших несчастье сидеть к нему слишком близко. — Мое мнение неизменно: я считаю полет Эйпельбаума оскорблением космонавтики!

— И осквернением Богом созданной Вселенной! — внес отец Паисий религиозную глубину в научный дискурс.

— Вы даже не догадываетесь, как вы правы! — не прекращая бурлить, поддержал его астрофизик.

— Почему же? — пожал плечами батюшка. — Я догадываюсь.

— И прекрасно! Так что я категорически за бесповоротное разоблачение авантюриста! Припечатать! Припечатать!.. И я не скрываю, — зачем же скрывать всем известное? — что у меня есть личный мотив: он соблазнил моих дочерей. И даже Клавдию… Клавдию Михайловну… Ее-то зачем, Господи?

— Личное! — вскричал я. — Личное оставляем за порогом!

Астрофизик внял, но тоже опустил голову, присоединившись к богослову и психологу.

— След Эйпельбаума в литературе сколь огромен, столь и подозрителен, — вступил в дискуссию седобородый профессор филологии. — Его тексты живут, и живут, и живут, — продолжил профессор с внезапной яростью. — А вот достойны ли они жизни? Этот вопрос стоит очень остро. Я намерен разгадать эту тайну и тем самым покончить с ней.

Представитель журналистского цеха выразил мнение: след Натана в истории журналистики так пленителен и отвратителен, что если оставить его непроанализированным, последствия для профессии могут быть самыми пагубными. Ведь до сих пор неясно: ликующий цинизм и торжествующая продажность Натана-журналиста пробудили совесть в его коллегах, или, напротив, стали для них примером?

Политолог тоже высказался за расследование деятельности Эйпельбаума: «Партия, им созданная, была вершиной политического шулерства и привлекла столько последователей, что я до сих пор разочарован в моих согражданах и родственниках. Ведь и они поверили шарлатану, бросив тень на мою репутацию». Я поблагодарил политолога за честность: наши мотивы не должны оставаться в тайне.

На дискуссию плодотворно повлиял голос православия, раздавшийся из отца Паисия:

— Как удалось ему, потомку хасидов, отчаянному атеисту, выдававшему свое дьявольское неверие за поиск Бога, — отец Паисий даже затрясся от гнева, и богослову пришлось слегка приобнять батюшку, — как удалось ему прослужить?! Два месяца? Священником?! В Храме на Пескарях, что в Калуге?! Пока я не получу ответ на этот вопрос, пока не отомщу за бесхитростных калужан, пока не устрою аутодафе всем Натановым идеям, Господь не даст мне покоя!

Голос православия звучал убедительно и оскорбленно.

— И да! — свирепел священник. — И у меня тоже есть личный мотив! И я тоже его не скрываю!

— Мы знаем, не надо, — тихо посоветовал я, и отец Паисий не стал публично вспоминать о нанесенном Натаном оскорблении. Ведь нам и так было известно, что однажды Эйпельбаум связал нашего простодушного коллегу, облачился в его рясу, вышел на амвон и произнес возмутительную проповедь перед его паствой.

Воспоминание терзало батюшку: казалось, он и сейчас старается избавиться от веревок, которыми его опутал Натан. Сострадая его попыткам освободиться от невидимых пут, я пообещал ему:

— Мы поможем вам расквитаться с Натаном интеллектуально. Ведь здесь собрались, как говорил мой великий учитель, «поклонники архивов и верные рыцари фактов». Положитесь на нас.

Я призвал к открытому голосованию. Решение было принято: исследования продолжать! Вердикт поддержали даже те, кто все еще не осмеливался посмотреть нам в глаза: они голосовали с опущенными головами.

Мы вышли из квартиры Эйпельбаума, объединенные гордостью за дерзость науки: вопреки страхам мы не свернули с намеченного пути. Звенело семь колокольчиков: мы поклялись носить их, пока не закончим работу.

В тиши особняка

«Не расставаться до конца исследований!» — таким был наш вердикт. Мы поселились в моем уютном особнячке на Полянке. Супруга моя, Александра Леонтьевна, уехала в приморский санаторий, и в нашем распоряжении был почти месяц покоя.

В первый же вечер обнаружилось немыслимое: астрофизик выкрал из квартиры Натана чучело енота. От вопросов ученый уклонялся, возмущение игнорировал, а когда отец Паисий напомнил ему о заповеди «не укра́ди», он гнусно расхохотался прямо в лицо батюшке.

Много фантастического и катастрофического случилось в те дни. Всего и не упомнить, а что помнится, то вызывает стыд…

Наши споры разгорались: мы дискутировали по принципиальным и самым ничтожным вопросам с такой страстью, словно от наших решений зависели судьбы мира и науки. Нам никак и ни в чем не удавалось достичь единства, и мы сочли это закономерным — ведь Натан был категорическим противником единства даже в пределах одного человека, что уж говорить о коллективе? В каждой ссоре, в каждом скандале нам чудилось влияние Эйпельбаума. Нам казалось, что покойный интригует против нас и насмехается над нами.

Мне нередко приходилось звонить в колокольчик, чтобы перевести разговор в научное русло.

Принципиальные вопросы мы обсуждали во время трапез. Например: с чего начать представление Эйпельбаума читателю? Во время чаепития с бубликами и суфле мы приняли решение включить в создаваемый нами сборник любовное письмо Натана, спасенное нами из рук влюбленного профессора.

Рискованность этого включения мы прекрасно понимали: лирический, страдающий, обольстительно-несчастный Натан способен вскружить головы читателям и особенно читательницам. Но только так каждый сумеет понять и почувствовать, какой гипнотической силой обладал этот человек и почему ему так много удавалось, столь многое прощалось и всегда предоставлялся шанс начать все заново. А ведь это всего лишь слова, всего лишь строки! Если же учесть неотразимое обаяние этого выдающегося авантюриста, полубесноватого-полусвятого, то не приходится удивляться, что даже те люди, которым он бесповоротно исковеркал жизнь, тоскуют по нему. Что тут можно сказать? Большинство из нас готово мириться со всем, кроме скуки, а Натан Эйпельбаум был величайшим борцом со скукой. Если бы на этой войне выдавали ордена, он оказался бы полным и окончательным кавалером.

Ведь даже враги вспоминают Натана с нежностью. Например, судья Ефим Крестник — Эйпельбаум уверил его, что теперь все снова живут по сталинской конституции. Тогда воодушевленный служитель Фемиды отправил пару сотен человек на Колыму. Вагон с умирающими от страха заключенными прибыл в полуразрушенный колымский лагерь. Но вскоре осужденных вывезли оттуда, поскольку бараки пришли в негодность. Правда, старый конвоир, который жил неподалеку, увидев заключенных, просиял и пообещал, что будет их «сторожить и п…дить». Но ему не поверили — очень был дряхл и почти слеп. Так вот: даже судья Ефим Крестник, которого на три месяца отстранили от должности, не держит на Эйпельбаума зла.

Не тревожьте тайну исчезнувшей жизни

Каждое утро, когда мы собирались за завтраком, я внимательно и мучительно вглядывался в коллег, пытаясь понять, в силах ли они помочь мне выполнить государственный заказ: развенчать по всем пунктам Натана Эйпельбаума, который до сих пор, даже будучи покойником, вносит смуту в души наших сограждан. Некоторые, как, например, отец Паисий, были мне навязаны: так священник был включен в состав редколлегии. Отца Паисия я избрал из шести кандидатов скорее интуитивно, чем с помощью разума.

Меня волновало, что в нашем коллективе собрались сплошь холерики, и только флегматик-политолог вносил эмоциональное разнообразие в нашу взнервленную команду. Его голос был негромок, речь неспешна, движения значительны. Он поглядывал на коллег сквозь солидные роговые очки с насмешливой снисходительностью. Тих и скрытен был историк журналистики. Но по его скупым репликам и осторожным жестам я догадывался, что и он психически нестабилен. Как получилось, что я набрал такой коллектив? Быть может, виновато время — судорожное и тревожное?

От размышлений меня отвлек шепот батюшки в мое левое ухо: «Богослов-то наш умопомрачился». Я прислушался: богослов утверждал, что чучело оказывает незримое влияние на нашу работу: «Енот обращается ко мне все чаще и нахальней…»

Всей редколлегией мы принялись убеждать теолога: мертвый енот бессловесен и неподвижен. Но по прошествии нескольких неврастенических дней не только богослов, но и батюшка с астрофизиком стали подозревать подвох в неподвижности и бессловесности енота. Они даже квалифицировали безучастность енота ко всему происходящему как провокационное поведение (!).

Я понял, что надо срочно принимать структурообразующие решения, иначе энтропия и Натан растерзают нас.

— Предлагаю разделить Эйпельбаума на составляющие. Вернее, разделить сферы его деятельности на сексуальную и социальную и подвергнуть их анализу как отдельно, так и в динамическом взаимодействии.

— Предлагаю начать с истоков, то есть с отца и матери, — поддержал меня психолог.

— Натан категорически против, — нехорошо улыбаясь, заявил богослов. — Он не считает детство сколько-нибудь достоверным источником знаний о человеке.

— С каких это пор объект исследования руководит исследованиями? — возмутился я. — Или в богословии так принято?

— Значение детства переоценено: в этом я с Эйпельбаумом совершенно согласен, — богослов протянул психологу дневник Натана, где заранее коварно выделил красным цветом крупный фрагмент.

— То есть, — каменным тоном произнес психолог, — вы настаиваете, чтобы именно я зачитал вслух антинаучную белиберду?

— Мы изучаем не вас, — ласково заметил богослов, у которого, видимо, была такая манера: нежным голоском говорить неприятные вещи, — а Натана Эйпельбаума. Потому давайте не отмахиваться от фактов с порога.

Что нам было делать? Отмахиваться от фактов недостойно ученых. И мы склонились над фрагментом. А богослов, для усиления впечатления, еще и продекламировал слова Натана.

Из дневника Н. Эйпельбаума:

«Мой отец лгал каждую минуту, лгал беспричинно и упоенно. Ложь стала исходным событием моего детства — с нее начинался мой день, ею же и заканчивался. Первые слова, которые я услышал, были слова лжи: в припадке самозабвенного шутовства отец поднял меня в воздух перед гостями и заявил, что у него «родилась прелестная девчонка, Настенька»…

Даже умирая, отец стремился обмануть всех, включая своего старого знакомого раввина, пришедшего с ним попрощаться. Зачем отец наговорил бедному равви столько зловещих небылиц? Зачем предстал перед ним в фантастическом обличье, зачем напугал и смутил чистую душу? Это я понял лишь спустя десятилетия. И если когда-нибудь мне доведется умереть (в чем я искренне сомневаюсь), я пойду путем отца. Я не стану пытаться откровенничать (это невозможно), не буду поучать (это пошло) или настаивать на какой-то правде (кто ее знает?). Я считаю себя свободным от идиотской необходимости перед смертью ставить точки и раздавать заветы. И уж точно не стану тратить последние драгоценные минуты на покаяние: как будто передача предсмертных сплетен, именуемая исповедью, может облегчить уход!

Стоя у постели умирающего отца, я ему незримо аплодировал: видимо, предчувствовал, что мне больше не доведется увидеть такой стойкости во лжи, такой священной преданности ей.

Коллеги-психотерапевты, желая разгадать меня, словно я какое-то уравнение, подвергли меня анализу. Они пришли к выводу, что фигура врущего отца породила во мне могучую волю к правде, дорогу к которой я пробивал путем лжи. Тем самым, уверяют они, я подражал отцу и отрицал его, бесконечно совершая символическое отцеубийство и отцевоскрешение. Что тут сказать? Из психотерапевтов получились бы неплохие фантасты, если бы они наконец научились писать. Также они считают, что на мою деятельность в качестве пропагандиста семейных и антисемейных ценностей повлияло умение моих родителей сохранять внешнюю благопристойность супружеской жизни при беспрецедентном количестве любовных связей. Я же не вижу в их полигамии ничего особенного и считаю, что с моих родителей берет пример весь мир, правда, не всегда успешно. «Так не их ли идеальный образец породил в вас желание с равным рвением охранять как распутство, так и целомудрие?» — спрашивали меня коллеги. «Бог весть, — неизменно отвечал я. — Пусть Арон и Ривка покоятся с миром, и пусть психоаналитики неуклюжими гипотезами не тревожат тайну их исчезнувшей жизни».

Да и вообще, не пора ли прекратить предаваться фетишизму истоков, которым одержимы все психологи мира? Они давно нуждаются в излечении от пагубного суеверия — мол, главный источник знаний о человеке находится в его детстве.

Семена тыквы и клена так похожи, а что из них вырастает? Вы же видели? Зачем же столь пристально разглядывать и разгадывать семена? Да и наивно думать, что, поняв причину какого-либо явления, мы поймем его смысл и разгадаем цель. Прошу вас — мыслите честнее! Смотрите на явления незамутненным взглядом. И при первой же попытке мыслить по-настоящему вы поймете: этот поразительный процесс вам совершенно недоступен».

«Мой отец лгал каждую минуту, лгал беспричинно и упоенно. Ложь стала исходным событием моего детства — с нее начинался мой день, ею же и заканчивался. Первые слова, которые я услышал, были слова лжи: в припадке самозабвенного шутовства отец поднял меня в воздух перед гостями и заявил, что у него «родилась прелестная девчонка, Настенька»…

Даже умирая, отец стремился обмануть всех, включая своего старого знакомого раввина, пришедшего с ним попрощаться. Зачем отец наговорил бедному равви столько зловещих небылиц? Зачем предстал перед ним в фантастическом обличье, зачем напугал и смутил чистую душу? Это я понял лишь спустя десятилетия. И если когда-нибудь мне доведется умереть (в чем я искренне сомневаюсь), я пойду путем отца. Я не стану пытаться откровенничать (это невозможно), не буду поучать (это пошло) или настаивать на какой-то правде (кто ее знает?). Я считаю себя свободным от идиотской необходимости перед смертью ставить точки и раздавать заветы. И уж точно не стану тратить последние драгоценные минуты на покаяние: как будто передача предсмертных сплетен, именуемая исповедью, может облегчить уход!

Стоя у постели умирающего отца, я ему незримо аплодировал: видимо, предчувствовал, что мне больше не доведется увидеть такой стойкости во лжи, такой священной преданности ей.

Коллеги-психотерапевты, желая разгадать меня, словно я какое-то уравнение, подвергли меня анализу. Они пришли к выводу, что фигура врущего отца породила во мне могучую волю к правде, дорогу к которой я пробивал путем лжи. Тем самым, уверяют они, я подражал отцу и отрицал его, бесконечно совершая символическое отцеубийство и отцевоскрешение. Что тут сказать? Из психотерапевтов получились бы неплохие фантасты, если бы они наконец научились писать. Также они считают, что на мою деятельность в качестве пропагандиста семейных и антисемейных ценностей повлияло умение моих родителей сохранять внешнюю благопристойность супружеской жизни при беспрецедентном количестве любовных связей. Я же не вижу в их полигамии ничего особенного и считаю, что с моих родителей берет пример весь мир, правда, не всегда успешно. «Так не их ли идеальный образец породил в вас желание с равным рвением охранять как распутство, так и целомудрие?» — спрашивали меня коллеги. «Бог весть, — неизменно отвечал я. — Пусть Арон и Ривка покоятся с миром, и пусть психоаналитики неуклюжими гипотезами не тревожат тайну их исчезнувшей жизни».

Да и вообще, не пора ли прекратить предаваться фетишизму истоков, которым одержимы все психологи мира? Они давно нуждаются в излечении от пагубного суеверия — мол, главный источник знаний о человеке находится в его детстве.

Семена тыквы и клена так похожи, а что из них вырастает? Вы же видели? Зачем же столь пристально разглядывать и разгадывать семена? Да и наивно думать, что, поняв причину какого-либо явления, мы поймем его смысл и разгадаем цель. Прошу вас — мыслите честнее! Смотрите на явления незамутненным взглядом. И при первой же попытке мыслить по-настоящему вы поймете: этот поразительный процесс вам совершенно недоступен».

Последнюю фразу богослов зачитал с неуместным воодушевлением.

— А есть в дневниках Натана хоть что-то, не оскорбляющее нас? — с ехидцей поинтересовался я у сидящего напротив богослова.

— А может, он и не про нас вовсе тут написал, — парировал психолог, уподобив себя той самой корове, которая лучше бы молчала.

— Да не похожи семена клена и тыквы, черт бы побрал этого Натана! — гневно пробасил батюшка.

— Я считаю, — продолжал пользоваться нашей растерянностью теолог, — что Эйпельбаум в целом прав. Если мы будем пытаться объяснить человека исключительно его жизненным опытом, а уж тем более каким-то жалким детством, то останемся с той же загадкой, с которой начинали наш исследовательский путь. Как мы тогда объясним три откровения, снизошедшие на Эйпельбаума? Как объясним явление Канта, огненного ангела и говорящего енота? Надмирное, мои дорогие, надмирное и сакральное останется для нас пустейшим звуком, если мы все сведем к социологии и психологии. Кстати, спасибо, коллега, — обратился он к астрофизику, — что захватили это чучело. Оно — полномочный представитель иных измерений в нашем чрезмерно рассудочном коллективе.

Нас насторожило восхваление чучела богословом, который совсем недавно так боялся енота. Подозрительной показалась нам и научная ненасытность богослова: ведь лишь неделю назад он предлагал отказаться от исследований.

— Считаю своим долгом предупредить, — взял слово политолог, глядя на нас сквозь могучие роговые очки, — первый этап жизни Натана, когда он занялся преобразованиями в сфере семьи и любви, мы должны рассматривать как период созревания политического лидера. Также я считаю, что первая амбивалентная общественная роль Натана — апостола семьи и брака, а также семейного нигилиста, была лишь увертюрой к симфонии, которую я бы назвал «Большая политическая».

После глубокой паузы богослов воскликнул:

— Да не бывает у симфоний увертюр!

— Значит, — невозмутимо ответствовал политолог, — Назовем это «Большая политическая оратория».

— Полагаете, здесь собралось столько ученых из разных областей, чтобы написать биографию политика? — с усмешкой спросил астрофизик.

— А придется написать именно ее, — с внезапной суровостью отчеканил политолог. — Ведь сейчас все — политика. Потому что ничто — не политика.

Озадачив нас, он царственно замолчал. Но ненадолго:

— Неужели вы не видите, что Эйпельбаум был политическим лидером даже тогда, когда занимался совсем не политикой? Что он сделал в первой, казалось бы, совсем аполитичной части своей жизни? Он предъявил обществу крайние полюсы сексуальности и каждый провозгласил верным. Он балансировал между целомудрием и распутством, между семьей и холостячеством, как умелый политик балансирует между общественными течениями, между левыми и правыми, социалистами и капиталистами — лишь бы удержать власть. И потому, не опасаясь сравнений с попугаем, повторю: именно политическая борьба была и фундаментом, и целью, и причиной действий Эйпельбаума.

Заметив, что коллеги отнюдь не согласны со столь бесцеремонным перетягиванием одеяла наших исследований на себя, он заговорил как дипломат:

— Я довожу свою точку зрения до крайности, чтобы у нас была возможность сойтись посередине. Компромисс — это моя стихия.

Никто ему не поверил, и мы вступили в яростную дискуссию, описать которую не отважится рука даже самого правдолюбивого автора. Стыд охватывает, когда я вспоминаю, сколь далекие от научного лексикона слова мы использовали.

Помню, как, сломленный этой бурей, я закрыл глаза и слушал, как сотрясают воздух вопли: «Травма!» — «Содом! — «Политика!» — «Богоборчество!» — «Бездарность!» — «Гоморра!» — «Космическая!» — «Аминь!»

Выкрики сопровождались колокольным перезвоном, ведь мы поклялись не срывать с себя колокольчики до конца исследований.

Увы, в трагическом разногласии представляем мы результат нашей работы читателю. Колокольчики звенят, и мы чувствуем, что звенят они по нам, по нашему разуму, столкнувшемуся с непостижимым…

Картина вторая

Натан Эйпельбаум — семейный психолог

Трепотня древних евреев

Мы потерпели неудачу сразу же. Я уверял коллег, что в этой неудаче — предзнаменование грядущих побед, ведь такова стезя руководителя: убеждать подчиненных в том, во что сам лишь мечтаешь поверить.

С первого же исследовательского шага мы запутались в мотивах Эйпельбаума. Пытаясь объяснить, почему он то защищал семью и верность, то становился идеологом измены и распутства, мы предлагали десятки версий — психологических, политологических, богословских — и тем самым лишь демонстрировали свою беспомощность.

Мы знали, что Натан менял свое мировоззрение и поведение от удара по голове «люстрой прозрения», от явлений ангела и Канта, от «великих пауз», но когда собирали все события и перемены воедино, это выглядело так нелепо и сиротливо, что мы прятали друг от друга глаза.

— А давайте, — внес предложение богослов, — обратимся к читателю с преамбулой: если описанная нами правда покажется вам неправдоподобной, то просим принять во внимание, что лишь по этому признаку можно отличить правду от лжи в наши суровые дни!

Я отрицательно покачал головой:

— Мы должны выдвинуть версию единую и твердую! А вы предлагаете поверить нам на слово — мол, чем неправдоподобней нами описанное, тем оно реальней! Это же бессилие! Ни на один вопрос мы не даем ответа! Например, почему Натан то открывал свою знаменитую сеть борделей, то разрушал их?

— Разрушал помпезно, с бульдозерами, торжественным салютом, с обоснованиями и прокламациями… — поддержал меня батюшка, восхищаясь савонарольскими деяниями Натана.

— Прокламациями, — подхватил я, — которые заучивали наизусть сотни людей, тысячи людей, а потом и сотни тысяч? Как вы объясните феномен массовой истерии вокруг сексуально-любовной деятельности Натана?

— У меня есть ответ, — включился политолог. — Полагаю, что истерия вокруг Натана возникла на фоне полной кастрации политической жизни. Всю социальную энергию, жажду дискуссии и борьбу идей наши граждане перенесли в область интимных отношений. Потому…

— Скупо! — печалился я. — Не охватывает масштаб явления, не представляет его во всей полноте…

Этой ночью мы ложились спать молчаливо, стараясь друг на друга даже не смотреть, не то что обмениваться гипотезами.

* * *

Не скрою, я проворочался всю ночь. Я почти совершенно убедился, что с группой эксцентриков мне не удастся провести объективные исследования, тем более что надо мной довлел политический заказ, выполнить который и не погрешить против истины было бы крайне сложно даже с самыми изворотливыми союзниками, а уж с этими…

Заснул я на рассвете, но утром снова был свеж (возможно, даже румян) и исполнен уверенности в грядущей научной победе.

За завтраком я обратился к коллегам:

— Предлагаю подбираться к корням, начиная от кроны, спуститься по стволу, и лишь после этого забираться в глубину, во тьму. Так иногда бывает с исследованиями: сначала ты анализируешь последствия явления, и потом, поняв их, обращаешься к истоку.

— Что все это значит? — нетерпеливо спросил отец Паисий.

— Первый период жизни Натана я предлагаю оставить, так сказать, на исследовательский десерт.

— Чтобы не предаваться «фетишизму истоков»? — поддел меня психолог цитатой из Натана, но я уже выводил наш корабль из гавани, и меня не могли поколебать жалкие дуновения ветерка.

— Считаю ваше решение великолепным! — поддержал меня политолог.

— Понимаю вашу радость, — обратился к политологу психолог. — Что мы, минуя первую, я бы сказал, мне принадлежащую часть жизни Эйпельбаума, его деяния на ниве любви и брака, переходим сразу к вашей части. Жаль, что у вас не хватило великодушия скрыть свое ликование.

Очки политолога возмущенно сверкнули.

— Споры это прекрасно, — остановил я коллег. — Надеюсь, в них родится истина. Но позже.

Меня прервал свист чайника: я до сих пор не выношу электрических и предпочитаю стальные, люблю, чтобы чайник свистел и трезвонил, оповещая, что вода готова превратить заварку в ароматный чай, а молотый кофе — в бодрящий напиток. Я уходил на кухню с горьким предчувствием, которое меня не обмануло. Вернувшись с липовым чаем, я застал одну из самых жарких дискуссий: коллеги обсуждали посмертную судьбу Натана. (Так — возможно, издевательски — они восприняли мой совет идти нетривиальным исследовательским путем: от финала к истоку…)

Астрофизик вскочил со стула и закричал: «Хватит уже! Нет ни рая, ни ада — все это трепотня древних евреев!» Он покосился на отца Паисия, а тот вдруг согласился: «А ведь правда!»

Богослов глухо хихикнул, а я осторожно напомнил батюшке, какая профессия приносит ему доход. Он временно остепенился, но продолжал смотреть на нас блуждающим и воспаленным взглядом: похоже, астрофизик пробудил в отце Паисии угасшие экзистенциальные бури. Психолог помешивал чай, поглядывая на батюшку взглядом опытного диагноста.

— Я нашел в архиве Эйпельбаума незавершенную рукопись его биографии, созданную неким Крамарником, — обратился к нам профессор филологии, сердито поглядывая на ложечку психолога, постукивающую о чашку. — Оценить рукопись по достоинству трудно, поскольку автор не смог ее завершить.

— Почему же? — спросил я, предчувствуя, что ответ меня не порадует.

— В процессе изучения жизненного пути Натана Крамарник повредился умом. По пути в лечебницу он уверял угрюмых санитаров, что смысл жизни в радости, которая невозможна без свободы. Говорят, Крамарник до сих пор не излечился, но при этом совершенно счастлив. Однако…

— То есть, — перебил я филолога, — вы хотите процитировать труд сошедшего с ума исследователя?

— Исследователя досумасшедшего периода, — филолог, схватив психолога за руку, властно приостановил помешивание чая. — Мне кажется, — собрав бородку в кулак, ядовито заметил он, — все, что можно было размешать, размешано. Позволите зачитать?

Я недоуменно пожал плечами; то же самое сделали члены редколлегии. Филолог воспринял это как одобрение.

— Там есть интересные мысли, касающиеся загадки, с которой мы столкнулись: как объяснить кардинальные перемены, происходившие с Эйпельбаумом? Как объяснить, что он мог мгновенно оставить все, чему поклонялся и чему учил, и с лютым энтузиазмом направиться в противоположную сторону? У меня, конечно, есть своя гипотеза. А вот версия Крамарника:

«Происходящие с Натаном перемены невозможно понять, если не учитывать «великих пауз Эйпельбаума». Так я предлагаю называть мгновения, минуты и часы, когда Натан словно исчезал для мира и возвращался неизвестно откуда обновленным и просветленным. Он оглядывался вокруг недоуменным взглядом, который напоминал взгляд новорожденного своим изумлением и чистотой, и доставал из кармана заранее заготовленную бумажку, где его рукой было написано, кто он: имя, фамилия и род занятий на момент, предшествовавший «великой паузе». Обычно Натан оставался крайне недоволен прочитанным, тяжело вздыхал и приступал к своим, как он говорил, «метафизическим кувырканиям».

«Метафизические кувыркания» произвели тяжкое впечатление на наш коллектив. Вернее, как-то болезненно его взбодрили, и мои коллеги принялись «метафизически кувыркаться» — выдвигать гипотезы, совсем уже выходящие за рамки здравого смысла. Цитировать я их не стану.

Я вынес окончательное решение: поскольку все наши предположения, собранные в первую главу исследований, никуда не годятся, то и публиковать мы их не будем. Запрем в сейф (я решительно собрал все находящиеся на столе черновики) и оставим их там — для тех ученых, которые будут исследовать уже нас. Как я и предполагал, моим коллегам такое предположение польстило, и они величаво застыли, словно позируя будущим скульпторам. Лишь психолог егозил на своем стуле, уязвленный, что мы игнорируем его научные интересы.

Ох эти ученые. Чистые дети.

Угостив всех йогуртом с мюслями, я повел наше заседание к долгожданному финалу:

— Итак. Мы начинаем с момента, когда Натан — внезапно и необъяснимо — прекратил свою деятельность на ниве любовных отношений, и впал, по его словам, «в духовный паралич».

— Крамарник, которому я в этом случае склонен верить… — перехватил инициативу неутомимый психолог и обратился к филологу: — Да-да, и я читал его незавершенный труд. Так вот, он называет этот период в жизни Натана «эпохой тьмы и страдания, длившейся вплоть до появления чудесного енота». Вот, смотрите, — и психолог зачитал нам цитату из исследования Крамарника:

«Порой Натана видели в гастрономе: погруженный в себя, ничего не замечающий, кроме своей авоськи, стоял он в очереди в кассу посреди простого народа. Порой он замирал, мешая продвижению вперед и вызывая гнев позади стоящих. Его щетина была пятидневной, перешла в шестидневную, стала двухнедельной, после чего превратилась в бороду. Вскоре Натана стали замечать курящим у подъезда в несвежем домашнем халате. Он неуверенно улыбался соседям, никого не узнавая…»

— Пьянь, — брякнул отец Паисий.

— «Природа страдания нам неизвестна», — сердито продолжал психолог.

— Ох ты ж господи! — покачал головой батюшка. — Природа страдания!

— От меня, как и от Крамарника, — продолжал психолог, — не ускользнуло, с какой ненавязчивой настойчивостью в дневниках этого периода Натан намекает, что травма нанесена женщиной. Я полагаю, что именно эта травма и заставляла Эйпельбаума вести себя самым отчаянным образом, так, будто инстинкт самосохранения у него полностью атрофирован.

— Я лично не верю, что несчастная любовь могла перекорежить могучий и увертливый дух Натана, что она явилась причиной всех его деяний, — произнес я на сей раз мягко, пытаясь не обидеть психолога. — Такого же творческого и научного скептицизма я жду от всех вас.

— Чай, Натан не француз какой-то, — резонно заметил отец Паисий. — Это у них все в штанах начинается и там же заканчивается. Тут другое… Тут тоска высшая, тут высота невзятая…

У отца Паисия, как я заметил, была такая особенность: он вслушивался в звучание своих слов, будто мог по достоинству оценить их только после произнесения. Так, прослушав собственную тираду, батюшка возмутился:

— Не надо сочинять! Где просто, там ангелов до́ ста, где мудрено — там ни одного! Запойный был ваш Натан! Вот и все паузы, вот и все перемены, вот и все загадки! За-пой-ный!

— Одно несомненно, — продолжал я, демонстративно игнорируя батюшку. — Не будь «страдания, природа которого нам неизвестна», Натан не сделал бы единственного за тот период публичного заявления: о намерении принять буддизм. Поскольку Эйпельбаум к тому времени уже был знаменит, его решение в буддийских кругах восприняли благосклонно.

— Поразительная правда! — вклинился богослов. — И это требует отдельного…

Я прервал богослова. Не позволив нам снова уйти в пустопорожние дискуссии, я распределил исследовательские роли: психолог нес ответственность за реконструкцию чувств и мыслей Эйпельбаума, филолог отвечал за стиль, богослов и батюшка — за мистическое и надмирное, историк журналистки — за все, что касается его сферы, а от политолога мы ждали общественно-политического анализа. На плечи астрофизика ложилась финальная часть нашей работы: когда мы, разделавшись с «преступной многоликостью Натана» (определение батюшки), приступим к исследованию его космической эпопеи.

— С Богом! — перекрестил каждого из нас отец Паисий, трижды осенил крестом себя, и бурная река науки понесла нас в океан…

Картина третья

Натан Эйпельбаум спасает Россию

Явление енота

10 апреля к Натану Эйпельбауму вместе с посланием далай-ламы прибыл гималайский енот по имени Тугрик.

Письмо далай-ламы было исполнено надежды на благоденствие Натана в лоне великой религии, а енот внес в душу Эйпельбаума умиротворение. Весь день он радовал Натана, вставая на задние лапки и умильно выпрашивая орешки. На сердце Натана становилось все светлее. Быть может, оно предчувствовало, что Тугрик станет другом Натана до самого конца его беспокойных дней. Но сейчас, скармливая еноту орешки, Эйпельбаум этого предположить не мог.

Тугрик оказался смышленым зверьком: он заметил, сколь горькие дни переживает Натан, и потому с усердием производил смешные глупости и забавные нелепости.

Все изменилось, когда часы пробили двенадцать.

Шерсть на еноте вздыбилась, глазки сверкнули решительно и сурово. Форточка с треском распахнулась, и в комнату ворвался холодный предгрозовой ветер. Енот лапкой успокоил стихию, и гроза отступила. Он забрался в соседнее с Натаном кресло, обрел величественность и степенно наполнил стопку водкой.

— За истинный союз еврея и енота! — вознес Тугрик рюмку над ликующей мордочкой. — Ну что? Спасем гармонию?

Не дожидаясь ответа, Тугрик распахнул пасть и лихо опрокинул в нее стопку. Уткнулся носом в хвост, и смачно, глубоко втянул воздух черными ноздрями.

— А тебе вот так сделать не дано, — енот откинулся в кресле, заложил лапки за голову и поглядел на Эйпельбаума чрезвычайно миролюбиво.

Натан не был ни потрясен, ни ошарашен: как-никак ему доводилось встречаться с ангелом и с Кантом. Потому явление говорящего енота не могло поколебать основ мировоззрения Эйпельбаума; не могло и напугать. Натан чувствовал нечто вроде досады: появление в его жизни очередной инфернальной сущности знаменовало крупные перемены. А для перемен нужны силы, которых сейчас у него не было. Эйпельбаум утомленно закрыл глаза.

— Не поможет, — то ли с сочувствием, то ли с иронией заявил енот. — Думаешь, ты галлюцинируешь? Я угадал? Да?

Натан прекрасно понимал: болтливый енот не галлюцинация, а самая кондовая реальность. А Тугрик, глядя на решительно закрывшего глаза Натана, оскорбился.

— Ага! Я понял! — ушки енота обиженно задрожали, и вслед за ними задрожал от обиды весь Тугрик. — Ты думаешь: как же по́шло я стал галлюцинировать! Да? Как низко пало мое воображение! Да? Конечно, я не Кант тебе! Возможно, я даже не ангел, я и это допускаю! — Тугрик успокоился так же внезапно, как рассвирепел, и заговорил с некоторой фамильярностью: — Друг мой! Тебе очень повезло, что пришел именно я! Знаешь, порой откровения приходят через таких жутких существ! В таких непристойных пространствах, в таких похабных обстоятельствах! Даже если мы с тобой сейчас крепко выпьем, мне не хватит бесстыдства о подобных явлениях тебе рассказать! И не проси, Нати…

Тираду енота прервал треск будильника. Тугрик от неожиданности подскочил и опасливо обернулся: часы показывали половину первого.

— Зачем тебе ночной будильник? — обратил он к Натану недоуменную мордочку, и Эйпельбаум вступил с ним в диалог, что стало его первой магической ошибкой.

— Напоминает, что спать пора.

Тугрик прикрыл глазки и левой лапкой посчитал пульс на правой. Убедившись, что инфаркт от возмущения его миновал, енот заговорил быстро и сердито:

— Спать?! Тебе пора спать?! Ты невероятный! Ты, а не я! Ты что, сейчас побредешь к кровати? В этих жутких тапочках? И заснешь? И захрапишь?! Натан!..

Эйпельбаум вздохнул. Был в этом вздохе элемент тоскливой самокритики, но энергии по-прежнему не было.

— Все у тебя шиворот-навыворот, все с ног на голову! — глазки енота возмущенно сверлили Натана, не теряя при этом огненного любопытства. — Будильник у тебя звонит, чтоб напомнить: пора спать! Где такое видано?

Эйпельбаум почти не слушал Тугрика. С неуместной и какой-то горькой нежностью он поглаживал скатерть. Проницательный енот угадал подтекст этого жеста: Натан вспоминал прикосновения к утраченной возлюбленной. Или делал вид, что вспоминает? Но зачем устраивать спектакли перед зверем? Резким движением енот прервал поглаживание скатерти, и Эйпельбаум почувствовал, какая мощь заключена в лапках Тугрика. Натан собрал всю силу воли, иссякающей под нажимом енота, и произнес:

— Я не готов. Я слишком… — кажется, он хотел сказать «страдаю», но все же не стал изливать душу перед первым встречным енотом.

Тугрик вознес к люстре невнятную, но свирепую молитву. Подскочил к холодильнику, достал банку маринованных томатов и метнулся вместе с ней обратно к столу, возмущенно бормоча: «Не готов он… Он не готов!»

— Я снова должен выпить, — объявил енот, — а то ведь ты… Наваждение, а не человек! Эй! Я чудо! Понимаешь? Чу-до.

Эйпельбаум кивнул. С прискорбием.

Енот выпил. В одиночку.

— Знаешь… — Натан хотел начать издалека и вежливо, но понял, что и на это у него нет эмоциональных сил. — Давай ты пока… Давай ты помолчишь недельку хотя бы? И посидишь вон там?

Натан указал в угол кухни. Енот обернулся, увидел пустую коробку из-под телевизора и перевел взгляд на указательный палец Эйпельбаума.

— Благодари Будду, что я сейчас не вполне енот. А то бы я вцепился в твой обнаглевший палец!

— Кусай, — Натан смиренно поднес палец к пасти Тугрика.

— Хорошо, Натан, — улыбка енота стала коварно-сладкой. — Иди и спи. Только смотри сны повнимательней. Может, что важное увидишь. А я и правда…

И енот, махнув пятьдесят грамм и закинув в пасть три помидора черри, юркнул в коробку.

Натан, облегченно вздохнув, перекрестился, но вспомнил, что никогда не был христианином. Поднял взгляд на «люстру прозрения». От нее помощи ждать не приходилось, да и в прошлый раз озарение слишком дорого далось Натану. Перевел взгляд на письмо далай-ламы, лежащее на столе, и самоназидательно произнес четыре благородных истины, которые запомнил наизусть: «Существует страдание. Существует причина страдания — желание. Существует прекращение страдания — нирвана. Существует путь, ведущий к прекращению страдания — великий восьмеричный путь».

Произнеся четыре истины, Эйпельбаум затосковал так глубоко, так по-русски, что руки сами потянулись к водке.

— А я ведь тоже не буддист теперь, — раздался из коробки приглушенный голос енота. — Знаешь, каким безмятежным я был в Гималаях? Я ведь там не мог разговаривать… Потому что не видел в этом смысла, — поспешно добавил Тугрик. — Там не умел говорить, а здесь замолчать не могу. И мыслю, мыслю, мыслю… Неудержимо!

Он высунул из коробки нетерпеливую мордочку.

— Кто виноват? Что делать? Когда я был буддистом, я отвечал на эти вопросы однозначно: никто и ничего. Но сейчас! Здесь! В Москве! В России! — усики Тугрика вдохновенно задрожали. — Я исполнился таким беспокойством, такой всемирной отзывчивостью, такой верой в невозможное! Исполнись и ты, а? Мы! Мы с тобой! — Енот выпрыгнул из коробки и вскочил на стол, разбив две тарелки. — Мы разыщем ответы! И начнем действовать! О, как мы начнем действовать — задрожит земля! Я желаю деяний, а не созерцаний! Страстно желаю. И пусть прахом идут четыре благородные истины! И восьмеричный путь туда же! Отрекаюсь! — и енот сделал лапкой величественный отвергающий жест, словно кто-то незримый предлагал ему корону.

— Н-дааа, — протянул Натан. — Удружил далай-лама… Слезь-ка со стола. Ну пожалуйста! Чего ты хочешь?

Енот начал спуск на пол. Натану показалось, что Тугрик намеренно сделался адски неуклюжим: передними лапками держался за краешек стола, а задними, не достающими до пола, беспомощно сучил в воздухе. Эйпельбаум — а что ему оставалось? — нехотя помог еноту. (Стоит ли говорить, что это была его очередная мистическая ошибка?)

Тугрик встал напротив Эйпельбаума и возвестил:

— Ты оставил достаточный след в истории мирового секса, Натан. Пришла пора оставить след в истории отечества.

Енот вдруг обнял Эйпельбаума за ноги и прошептал, уткнувшись в его колени:

— Я как приехал сюда, как только границу пересек, так меня всего будто холодом обдало, потом в жар бросило, и чувствую, кожей и даже шерстью чувствую — горе, горе по всей этой земле, горе и несправедливость… И края нет — ни этой стране, ни ее страданию…

Эйпельбаум прикрыл рукой глаза: закрытых век уже было недостаточно.

— Спаси Россию, Натан.

Вяло улыбнувшись, Эйпельбаум отнял руки от глаз и погладил Тугрика.

— О чем ты? Я аполитичен и асоциален.

— А может быть, ленив и трусоват? — вскричал енот. — Прислушайся ко мне, Натан. Через меня к тебе взывает Россия.

— Ты обалдел? Ты же енот!

— Гималайский енот, — с достоинством ответил Тугрик.

— Енот с манией величия, — Натан втягивался в спор с енотом, и его сердце билось все тревожней.

— Допустим, — с достоинством ответил Тугрик и по-наполеоновски сложил лапки, демонстрируя самоиронию, а также познания в области истории. Постояв так под изумленным взглядом Эйпельбаума, Тугрик вновь — доверчиво и крепко — обнял его ноги и услышал вопрос:

— С какой стати Россия будет через тебя взывать? — Натан совершенно не желал обидеть енота; напротив, он брал Тугрика в союзники, предлагая ему вместе посмеяться над нелепостью ситуации.

— А ты не решай за Россию, — обиделся Тугрик, — через кого ей взывать и к кому.

— Через енота к еврею? Плохи же у нее дела.

Тугрик прекратил обнимать ноги Эйпельбаума и с демонстративной брезгливостью вытер лапки о шерстку.

— Мелко плаваешь, Натан! Не твой уровень, не твой масштаб. Какие-то бесконечные браки, семьи… Полигамия, моногамия, целомудрие, распутство… Скука! Бери шире. Целься выше.

Часы показывали три ночи. Тугрик с энтузиазмом правозащитника взывал к Натану, не позволяя задремать ни ему самому, ни его гражданской совести. Енот добился своего: совесть Натана заболела. Боль, страх и отчаяние сограждан тысячами нитей протянулись к его сердцу…

Тугрик не удивился парадоксу, а воспринял его как должное: как только в Эйпельбауме начало пробуждаться гражданское самосознание, сам Эйпельбаум заснул.

Енот бережно уложил его на кровать, благо, она стояла совсем рядом: Эйпельбаум в последнее время жил, вяло перемещаясь от столика к кровати, от кровати к уборной и обратно.

Таков был бермудский треугольник страдающего Натана.

Енот-ты-либерал!

Пока Эйпельбаум спит, а Тугрик смотрит на него исполненным надежды взглядом, поспешим сделать важное замечание.

Появление говорящего енота в жизни Эйпельбаума привело не только к тому, что Натан встал на поприще политической деятельности. С той поры Эйпельбаум принимал как должное, что с ним вступали в диалог якобы неодушевленные предметы и мнимо бессловесные животные. Пантеистический период в жизни Натана не прекращался до его смертного часа.

Вернемся на кухню, она же спальня Натана (а теперь и Тугрика). Благодаря тихо и неутомимо болтающему еноту, сидевшему в изголовье кровати, Натан не увидел, а услышал сон.

К Эйпельбауму обращался колоссальный страдающий хор.

Скорбные голоса молили о спасении — от имперской болезни и проклятия либерализма, недуга пацифизма и наваждения милитаризма. Эгоистичные и сварливые, наивные и глупые, умные и циничные, взывали они к нему, и Натан чувствовал, что все они глубоко несчастны. Особенно мучительно звучали самые слабые голоса, принадлежащие еще не рожденным: они отказывались появляться на свет в России. «Сгубимся в зародыше», — мрачно клялись они и затихали, давая Натану прислушаться к биению их еще не существующих сердец.

Натан, покрытый каплями пота, открыл глаза и увидел благородного енота. Тот участливо спросил:

— Что? Что?

— Воды…

Енот вихрем понесся к крану и вернулся к постели с кружкой пенящейся холодной воды. Натан припал к ней.

— Что? Ну что?! — терял терпение енот.

— Полный кошмар, что, — отдышался наконец Натан. — Ну невозможно слушать одновременно либералов и консерваторов! Про милитаристов и пацифистов я уже не заикаюсь…

Тугрик сделал вид, что не понимает, о чем говорит Натан. Так Эйпельбаум узнал, что Тугрик способен невинно хлопать ресничками, уподобляясь персонажу мультфильма — Натан не мог вспомнить, какого именно.

— Всего тяжелее детские стоны, — Натан прикрыл уши, словно они все еще звучали. — Детям-то за что такая мука, Тугрик?

— Вот ради них, ради них… — гипнотизировал енот Натана.

Натан жадно пил, он хотел еще что-то рассказать еноту, но не успел. Его уволокло в сон; и снова шепот, крик и возмущение, и снова мольбы и требования, бесконечность ожидания и безграничность отчаяния…

Пригрезилось ему, что он спускается в ад, видит Орфея и прозрачную Эвридику; видит черное лицо Медеи — она склоняется над трупами своих детей…

Усилием воли Натан перенесся из чуждой эпохи. Вновь зазвучали на русском печальные голоса современников. Натан приветствовал их скорбной улыбкой, чувствуя, как бережно гладит Тугрик его голову…

Эйпельбаум проснулся ранним утром.

Он все яснее чувствовал как величие задачи, так и желание от нее ускользнуть.

— Но если все-таки… — бормотал Натан, надевая тапки, осмеянные ночью Тугриком, — если все-таки попытаться… Ради детей, как сказал мой дружочек… Но с чего начать? И как начать?

Разыскивая ответы, Эйпельбаум приоткрыл коробку с енотом. Тугрик мирно спал. Вежливо отвернувшись, Натан постучал в стенку коробки, и енот приподнял сонную мордочку.

— Бокер тов! — поприветствовал Тугрика Эйпельбаум. — Я, кажется, почти готов… Вы вчера меня перепахали! Продолжим пахоту, господин енот?

Мордочка Тугрика выражала удивление: какие могут быть разговоры с бессловесной тварью? «Если это издевательство, то чрезмерно изощренное: из-за принадлежности к миру животных я не смогу его оценить». — Ничего не выдавало в милейшем зверьке политического активиста. Не было в заспанном еноте ничего от революционера со скверным характером.

День Эйпельбаума и енота был исполнен непонимания: Натан требовал диалога, енот поедал орехи; Натан коварно умолкал и внезапно заговаривал, пытаясь застать животное врасплох, но хитрость терпела крах. Ближе к вечеру, пытаясь забраться на карниз, Тугрик порвал занавеску и рухнул на пол. (Примечание редакции: Так вот следы чьих цепких лапок мы заметили, когда пришли к Натану!)

Своим падением енот остался крайне недоволен: он обиженно заскулил с пола на непокоренный карниз, но утешился очищенной морковью. Проглотив ее, он продолжил громить дом Натана. Словом, Тугрик вел себя, как и положено хулиганистому животному.

Поскольку вещий сон терял власть, а чудесный енот утратил дар речи, к Натану стало возвращаться страдание. Он лег в постель; энергия покидала его, он погружался в бесчувствие ко всему, включая детские крики о помощи…

Едва пробило двенадцать, Тугрик вспрыгнул на стол и воскликнул:

— О речь моя! Ты не приснилась мне!

Обретение Тугриком дара речи Натан встретил с восторгом, хотя был слегка обижен.

Енот сел за стол и деловито налил себе и Эйпельбауму по стопке водки.

— Ты прям как маленький, Нати. Ну как я могу разговаривать днем?

— Верно! — радостно согласился Натан, и начался их философский пир: а разве застолье с енотом может проходить как-то иначе?

Натан был искренен и простодушен. Он предстал перед Тугриком обычным человеком, переживающим кризис среднего возраста. Енот, подозревая Натана в притворстве, выстукивал задней лапкой по полу ритм неведомого пока гимна. Тугрик надеялся на алкоголь, который рассеет чары притворства. Он поглядел на бутылку водки и восславил ее:

— Представь себе мир, лишенный алкоголя…

— Это какой-то… Какой-то ад, — Натан поддержал енота улыбкой.

— Именно! Сколько великих идей породили алкогольные пары? Сколько дерзких революционных замыслов так и остались бы невоплощенными, не будь у человечества спиртного? А сколько счастливых любовных союзов завязалось по пьяни? А без алкоголя шанс был бы навсегда упущен. Все потому, что водка делает нас родными. Пока она — в нас. И начинается восхитительная, а порой и возмутительная откровенность. Итак, приступаем! Буль-буль-буль! — возвестил енот, и они начали эпохальный заплыв.

Через полчаса, любуясь сквозь пустую бутылку водки енотом, создающим «Кровавую Мэри», Натан заявил:

— Тугрик, благодаря сну я узнал, как себя чувствует Бог, к которому миллионы людей возносят миллиарды просьб…

Они выпили «Мэри» и закусили укропом.

— И как же себя чувствует Бог? — участливо поинтересовался Тугрик, смахивая салфеточкой с усов капли томатного сока.

— Хреново он себя чувствует.

— Кто бы мог подумать, а?

— А знаешь, что я сейчас чувствую?

— Откуда же мне знать? Что я тебе, енот-телепат? Чудес не бывает, Нати.

— Я чувствую сострадание к Богу.

От изумления Тугрик чуть не расплескал собственнолапно изготовленный коктейль.

— Ну ты!.. Гордыня в тебе — размером с Гималаи! И это хорошо. Иначе не справишься.

Через час енот уже сидел у Натана на коленях и нежно обмахивал его лицо хвостом. Эйпельбаум уворачивался и от хвоста, и от возлагаемой на него миссии. Енот витийствовал:

— Будучи семейным психологом, ты прекрасно угадывал сбивчивый вектор сексуальных предпочтений в обществе, — делился наблюдениями за Натаном политический аналитик Тугрик, и на его черном носу сверкнули солидные роговые очки. Сверкнули и пропали, но Натана уже ничего не изумляло. Его коленям было тепло. — Ты умело угождал всем крайностям и тенденциям. Тебе не составит труда перенести этот стиль управления людьми и их желаниями на политическую деятельность. Не забывай, Нати, сколько у тебя осталось последователей, брошенных и страдающих сирот. Ты же не станешь ими разбрасываться?

— Каких еще сирот, Тугрик… Я бездетен как в самом банальном, так и в высоком смысле…

— Ой ли?

Енот спустился на пол, подбежал к кухонной стене, тихонько, но требовательно взвыл, и обои истлели, а стена стала ослепительно-белой. Первозданной стала она. Тугрик прикоснулся к стене хвостом, и на ней, как на киноэкране, засияли эпизоды славных деяний Натана.

Вот Эйпельбаум в церкви. Связав отца Паисия и переодевшись в его рясу, возвестил он с амвона изумленным прихожанам, что освобождает их от семейных уз. Натан (настенный) неторопливо оглядел иконы, перевел взгляд на притихшую паству, прислушался к потрескиванию восковых свечей и приступил к проповеди: «И что ты смотришь на сестру свою с вожделением? Почему только смотришь? — вопрошал Натан настенный у енота и Натана застольного. Тугрик взвизгивал от хохота, и, восхищаясь Натановыми проделками, показывал Эйпельбауму большой палец. — Или не ведаешь, что сила твоя недолговечна, а дни — сочтены? Всякий, кто смотрит, должен и познать», — проповедовал со стены Натан.

— Как тебе морду-то не набили? — восхитился енот. — А, прости, я забыл… Набили… Но не сразу! Дали высказаться…

Натан продолжал проповедовать со стены: «Братья и сестры! Помните ли вы, что апостол Петр отрекся трижды за одну ночь, а любил он — Иисуса! Чего же ждете от себя вы, бесконечно далекие от Петра и его святости, любящие простых смертных?! Отречение от любимых должно стать вашим вечным спутником. Иначе не может быть: таков закон Божий. Таким уж Он создал этот трагикомический мир».

— Вот тут ты прав, наш мир трагикомичен, — енот вздохнул и схватился лапками за голени застольного Натана, намереваясь снова угнездиться у него на коленях. Это удалось еноту не без труда, и он воззрился на настенного Эйпельбаума, который не унимался: «Так что же лучше, братья: спермотоксикоз или спермодонорство? — обратился он к мужичкам, собравшимся вокруг дерзновенного лжебатюшки. — Вопрос нелепый, тем более в стране с острейшим дефицитом здоровой спермы, где каждый мужчина мнит себя Дон Жуаном, а на проверку оказывается профессиональным онанистом, и не более».

— Нати! — погрозил пальчиком енот, всласть перед этим похихикав. — Зачем шалил? Зачем переодевался в чужое? Пришла пора, Нати, одеться в свое. Но надо признать, что ты оставил выдающийся след и в распутниках, и в адептах целомудрия! Оставил!

— Ладно, все это пустое… — тихо, стыдливо возразил Натан. — Дела давно минувших лет…

— Я знаю про тебя все и даже больше, — прищурился хмелеющий енот, взмахами хвоста создавая новые картины на стене, и Эйпельбаум вновь переживал то постыдные, то триумфальные эпизоды своей жизни (частенько они полностью совпадали).

Енот махнул хвостом, и настенный Натан, исполненный аскезы и смирения, являющий собой покорность Божьей воле, принялся читать вслух отрывки из своей книги «Взаимосвязь любви и веры». Тугрик протянул руку к настенному Натану, и тот послушно передал еноту книжку. Енот начал жадно перелистывать страницы.

— Как это все любопытно! Даже предисловие интересное, хотя обычно эти филологические бредни никому не нужны! — Тугрик торжественно зачитал: — Эйпельбаум основывал чувство единственности избранника (или избранницы) на чувстве единого Бога: «Тот, чье сердце знает, что мир сотворен Господом, для того есть лишь один путь: выбрать единственного (единственную) и создать семью, разрушимую только смертью»… — Енот остановил чтение. — Все люди, Нати, которые читали и почитали тебя, ждут твоего нового слова, все сироты ждут твоего возвращения к отцовству, — Тугрик снова погрузил нос в книжку. — Крах института семьи Эйпельбаум связывал с утратой людьми религиозного чувства: «Пока все не уверуют, институт семьи будет лежать в руинах. Что за любовь у неверующего? Лишь поиск наслаждений и удобств, лишь тщетная надежда, что кто-то избавит тебя от тьмы в твоей душе. Люди боготворят мгновение и не верят в вечность; они не желают собрать свои разрозненные дни в судьбу».

Енот налил себе рюмочку, но передумал пить, наткнувшись на следующие строки: «Неверующий в Бога обречен считать, что его женщина — случайный набор хромосом, случайно встретившийся с ним в бессмысленном потоке жизни. И только верующий способен сделать случай законом и противостоять раздробленности бытия. Только его «Я» не рассыплется в песок мгновений».

— Ты полагаешь, Нати? — енот внимательно всмотрелся в аннотацию книги на обложке, и захохотал так, что слезки брызнули из глаз его прямо в книгу, и запотели стеклышки на внезапных очках его: — А вот это что такое тут сообщено? А? — и Тугрик зачитал аннотацию вслух: — «Вы можете скачать на свой айпад приложение к этой книге. Приложение ироническое, но светоносное: «Как уверовать в бытие Божие, пока вам несут десерт»… Шутишь, Нати? С божественным шутишь, да?

Натан застольный усмехнулся: он уже подзабыл про свои деяния и дела, и уж тем более про остроты.

Тугрик приложил книгу к своему хвосту, и хвост моментально скачал приложение. Енот стал выжидательно смотреть на свой живот, тот заискрился и воссиял, и по шерстке забегали строки. Тугрик с азартом читал текст, возникающий на его шерстистом пузе: «Посмотрите вглубь себя — что вас беспокоит? Что угодно, но только не то мгновение, которое вы проживаете сейчас. Это либо страх перед будущим, которое вы сочиняете так плодотворно, что начинаете жить там заранее, полностью переселяетесь в него. Либо — беспрестанное сожаление о прошлом, которое, сколь ни старайся, не изменить. Задумайтесь о себе, и вы поймете, что вы есть химера, созданная из вчера и завтра».

Тугрик хлопнул еще пятьдесят, живот озарила непобедимая волна света, и строки замелькали с новой силой, правда, вели они себя нетрезво: перекашивались, наслаивались друг на друга и толкались, а порой даже падали с живота на пол и исчезали: «Вырываться из челюстей прошедшего и грядущего можно только благодаря любви. Только любовь дает возможность жить настоящим. Только любовь дает шанс воистину быть, быть во всей полноте своего существа».

— Только любовь, Нати. Красиво как говоришь… А вот это что? — Тугрик указал на свой живот, на котором явились строки черные, строки суровые, строки ровные и трезвые: — Избранные парадоксы Эйпельбаума периода семейного пессимизма: «Цель брака — дети. Так вынуждены считать те, чья жизнь не удалась, а мечты — разбиты. Каждый неудачник видит смысл своей жизни в другом, маленьком будущем неудачнике. Вечный круговорот несчастных…»

Натан вздохнул, а живот Тугрика продолжил предъявлять Эйпельбауму его собственные, давно им самим забытые слова: «Сам себя не полюбил, но надеешься, что через любовь другого себя примешь? Нет, друг. Из двух калек не получится одного здорового. Создать подлинную семью может лишь тот, кто всю жизнь способен провести в одиночестве»…

Енот вдруг полез обниматься. Целуя Натана, он восклицал: «Это так прекрасно, — чмок, — что ты ничего не понимаешь! — чмок-чмок. — Что ты ни в чем не разбираешься! Виват, Нати, виват! Браво, кипучее, браво, могучее пустое место!»

По животу Тугрика сновали строки из произведений Эйпельбаума периода как семейного нигилизма, так и семейного оптимизма. Тугрик раздраженно смахнул строки с живота, они скользнули на пол и, змеясь, исчезли под плитой. Последними под плиту заползли слова «вечный круговорот несчастных». Енот слегка погрустнел и снизил интенсивность объятий и поцелуев.

— А вот теперь, Нати, главное тебе скажу: подлости я от тебя не ожидал. Как ты мог сказать, что тебе безразличны оставленные тобою люди?

— Да не безразличны! — оскорбился Натан. — Мне просто нечего им сказать, нечего! Я пуст! Пустое место!

— Ой ли?

— Ой ли! — злобно рявкнул Натан в лицо еноту, но тот не смутился и не обиделся.

— Каждым своим заблуждением ты был так увлечен, что оставил тысячи последователей.

Кухонная стена вспыхнула десятками фотографий. Лица женские и мужские сменяли друг друга, возникали и гасли: все это были люди, когда-то поверившие Натану и до сих пор не утратившие веры.

— Видишь тысячи этих оставленных тобой, тоскующих по тебе, верящих в тебя граждан и гражданок? Они — фундамент нашего политического актива! Ты же понял, к чему я клоню? — енот поднялся во весь рост, грудь его теперь пересекала лента с орденами, и он, сделав благородный полупоклон, поднял тост: — За царя Натана!

Эйпельбаум захохотал, замолк и засмеялся снова. Но тост поддержал.

Далее в памяти Натана случился непродолжительный провал: но он помнит, что вместе с енотом неутомимо сдвигал бокалы — во имя муз и разума. Сдвигал и увещевал:

— Тугрик, дорогой, я не верю в политические реформы. Все это пустое, все это неглавное. Необходимо преобразование человека, а не государства.

— Ты слишком русский Натан, ты чрезмерно, чрезвычайно русский! — енот начал с восторгом, но закончил с осуждением и грустью: — Твоя привычка жить, будто не существует государства, приведет к тому, что оно тебя сожрет.

— Преобразование человека! — упрямо повторял Натан. — А не государства! Этому я посвятил свою жизнь… Ты же видел, — Эйпельбаум указал на стену, на которой все еще мелькали эпизоды его прежнего жития, исполненного позора и героизма.

— Ты отравлен русской культурой… Как это случилось? Может, ты еще и православный? Может, ты сейчас воздашь хвалу смирению? Передо мной — бунтовщиком и карбонарием? Нисколько не стыдясь своего рабства?

— Да при чем тут рабство, енот-ты-либерал!

— Что-то непристойное ты произнес сейчас, Натан. Покайся.

— Хватит уже! Я все понимаю! Верховенство права, торжество демократии — все это задачи великолепные! Но! Не первостепенные! — Натан налил себе снова и поднял рюмку. — Человеческий удел так трагичен, что…

— Ой, не начинай! Твоя любовная лирика у меня уже в печенке, а она ведь такая мааааленькая…

— Да я не про несчастную любовь! И если б только в ней было дело!

— Да вообще не в ней дело, Нати. Не верю я в нее, — он посмотрел на Эйпельбаума с внезапной суровостью. — Ты своим биографам голову морочить будешь, а я-то тебя знаю, как свои пять ноготков, — он показал Натану правую лапку, возложил ее на бутылку с водкой и поклялся. — Не верю ни в твою несчастную любовь, ни в простоту твою, которую ты тут передо мной изображаешь. Твое страдание — от жажды великого смысла и сокрушительной миссии, вот откуда оно, Нати.

Выпили снова. Погрузились глубже. Натан упрямился:

— Ты пойми: лишь поверхностные люди могут надеяться, что со сменой правительства или сменой политической системы изменится трагическая сущность жизни. Это иллюзия, Тугрик, и я не стану ей служить. Зло слишком многолико и хитроумно, чтобы можно было победить его, изменив государственное устройство. Я верю в изменение мира только через изменение каждого отдельного человека. Усилия самосовершенствования можно предпринимать только в одиночку. Тут общество не поможет — ни хорошее, ни плохое. Никакое.

— Наливай! — патетически приказал Тугрик. — Открывай и наливай!

— Вторую бутылку? А впрочем… — Натан выполнил повеление енота. — Как в тебя вмещается? И печень у тебя, говоришь, карликовая?

— Я такого не говорил, — насупился енот.

— А как у тебя с похмельем? Утром нужен рассол? Сохрани баночку, вот эту, с черри… Ты чего?

Тугрик трясся от смеха на коленях Эйпельбаума. Они выпили еще по одной, и еще по одной. Енот закусывал орехами и занюхивал хвостом, предлагая Натану сделать то же самое. Тот поначалу отказывался, но когда часы пробили два, согласился: погрузил нос в теплую шерсть и глубоко вдохнул, совершив третью, уже окончательную мистическую ошибку. Натану показалось, что от запаха хвоста он опьянел сильнее, чем от водки.

А енот вновь пошел в атаку.

— Это ты, Натан, поверхностен. Подумай! Порядочно ли требовать самосовершенствования от людей, которых неутомимо, ежеминутно насилуют? Честно ли ждать, что саморазвитием займется тот, кто обокраден и одурачен? Это демагогия! И подлость, — в голосе Тугрика явились интонации обвинительные и неумолимые. — Ты думаешь, Натан, что изъясняешься как философ? А ты подобен циничным политикам и хищным попам! Не обижайся. Кто еще тебе скажет правду, кроме енота?

— Да какие обиды, — обиженно пробормотал Натан.

— Знаю, что ты думаешь! — вознес Тугрик свой голос на вершины пафоса, вознес и уже не опускал до конца волшебной вечеринки. — А думаешь ты вот что: «Разве не благодаря страданиям выковываются крупные мысли и большие чувства? Так, может быть, и хорошо, что государство несправедливо, а люди — несчастны? Не выкуют ли эти муки титанов духа?»

— Вы-ку-ют… — повторил Натан по слогам, словно пробуя этот глагол на вкус.

— Я угадал, Нати? Совестно признаться, да?

— Ты огрубляешь, Тугрик! Как же ты все огрубляешь…

— А представь такую картину: на кострах сжигают людей, а кто-то умный-разумный, вот прямо как ты, подходит к ним и восхищается: «Ну как же здорово придумано с кострами! Не надо вопить! Пламя выводит вас из зоны комфорта! Поговорим после аутодафе. Увидите, какое это обновление».

Енот решительно соскочил с колен Натана, встал напротив и посмотрел настолько суровым взором, что Эйпельбаум начал трезветь.

— Не уподобляйся таким умникам. Погаси костры и разметай угли. Освободи людей и накажи инквизиторов.

Трижды прокукарекал петух. Не успел Натан воскликнуть — «Откуда ж петухи в Москве?» — енот приложил палец к его губам и прошептал: «Вот против петухов мы бунтовать не станем. Не наш уровень».

Прячась в коробку и утрачивая дар речи, Тугрик дал последний на сегодня завет:

— Ступай в Кремль, Натан.

Больше Эйпельбаум к водке не прикасался, а ранним утром вышел из дома и сел в метро, ничего вокруг себя не замечая, а стремясь мысль разрешить: с чего же начать — с преображения человека или изменения политической жизни?

На Охотном ряду Натан исполнился решимости начать с преображения человека, на «Библиотеке имени Ленина» усомнился в этом, и решил сначала преобразовать государство.

Когда Эйпельбаум вышел на Красную площадь и направился к Кремлю, один-единственный, но проницательный взгляд на двуглавого орла помог ему обрести истину: войну надо вести на два фронта, воздействуя одновременно на духовную сущность человека и политическую структуру государства.

«Господи, как все просто!» — рассмеялся Натан.

Чувствуя неотложность задачи, побуждаемый хором страждущих, который он слышал теперь и наяву, Натан попытался прорваться в Кремль, чтобы воззвать к тем, кто называл себя элитой…

Кремлевская охрана не оценила его идей, не оценила благородного порыва: уже через минуту Эйпельбаум мчался мимо Мавзолея, стремясь поскорей скрыться в глубинах московского метро. Он ехал домой, на «Бабушкинскую», и мысль его, свободная и печальная, мчалась вместе с поездом:

«Иначе и быть не могло. Охранники несчастного тирана сами несчастны. Но они так полюбили свою неволю, что готовы уничтожить каждого, кто попытается сломать прутья их клетки. — Натан с состраданием вспоминал кремлевских охранников, хотя один из них стукнул его прикладом по спине, чтобы навсегда отбить желание проникнуть в Кремль. — Неужели духовное пламя и талант подарены мне лишь для того, чтобы я всласть посмеялся над этими несчастными? Ты шутишь, Натан… Талант для того и дается, чтобы разделить общую судьбу, заболеть их болезнями, взять на себя их недуги…» Натан заметил, что повторяет один из ночных тостов Тугрика, но это его не смутило: разве истина теряет силу из-за того, что ее возвещает енот? Совсем наоборот!

Натан вернулся воодушевленным. Тугрик приметил это, но, как и положено, до полуночи был нем. А ровно в двенадцать до соседей Эйпельбаума донесся космогонический гвалт: Натан и енот примеряли и с гневом отбрасывали идеологии. Был отвергнут царизм, посрамлен марксизм, осмеян капитализм, поднят на смех либерализм и вышвырнут на свалку истории космополитизм.

Над идеей глобализации енот хохотал так потусторонне, так страшно, что у милейшего соседа Эйпельбаума, Ивана Порфирьевича Чирикова, до рискованных отметок поднялось давление.

— Что делать? — потрясал Натан соседей великим русским криком. — Кем стать, чтобы спасти страну? Как себя вести, чтобы мне поверили?

— И чтоб ты сам себе поверил, — веско добавлял Тугрик.

Обольщение идеологиями и бурное их отрицание сопровождалось неутомимой примеркой костюмов. Тугрик, как оказалось, днем метнулся в магазин, где закупил множество одеяний. В числе прочего он приобрел детскую военную форму — для своих будущих перевоплощений.

Голос енота обрел интонации ушлого политтехнолога: «Каждый ботиночек и платочек должен гипнотизировать и манить, должен навеки приковывать к нашей идее! А идею мы должны выбрать до первых петухов, и ее неотразимость должна быть равна твоей, Нати».

В полтретьего утра Натан предстал перед енотом: лапти, крестьянский кафтан, деревянный посох. Тугрик приблизился к Эйпельбауму вплотную, и, скептически прищуриваясь, обошел его со всех сторон. Достал неведомо откуда кипу и водрузил на голову Натана — словно короновал.

И хвост енота взвился к небесам победоносною трубою.

Натан Эйпельбаум становится русским националистом

Мы, исследователи жизненной дороги Эйпельбаума, удивлены не фактом обращения Натана к русскому национализму, а тому, что этого не произошло гораздо раньше. Не удивлены мы и тем, что именно с появления енота начался блистательный путь Натана Самоварца, как прозвали его в благодарном народе…

Долг ученых вынуждает нас прервать повествование, чтобы дать стенограмму нашей дискуссии. Не утаивая ничего, мы показываем, что наши головы «наполнены дымом непонимания», как выразился отец Паисий. Мы предъявляем читателю попытку постичь тайну и ее непостижимость. Мы считаем: необходимо показать, как наш коллективный разум искал истину и не находил ее, и как в итоге распался, чтобы воскреснуть — но об этом позже…

Мы решительно собирали остатки нашей воли, поскольку нам предстояло рассказать о фантастическом политическом взлете Натана, который, как полагали отец Паисий и богослов, можно объяснить только чудом (благодаря Эйпельбауму в политологии появился термин «претерпевшие чудо», описывающий перманентное состояние нашего прекрасного народа).

Дискуссия началась со слез батюшки.

— Что с вами? — я поставил перед отцом Паисием стакан воды.

— Печалюсь я, как в школьные годы на уроках алгебры. Что мы творим?! Объяснить один икс мы намерены через другой икс! К многоликому еврею прибавился говорящий енот, а мы что? Сидим да радуемся, что вот теперь-то наконец во всем разберемся! Мы что, олухи?! Одна тьма встретится с другой и вспыхнет свет? Мы в это верим?!

Раздалось хихиканье из тьмы, и мы заметили, что психолог угнездился отдельно от коллектива — в дальнем темном углу комнаты. Я все крепче убеждался, что психологами становятся, потому что тайно мечтают излечить себя и переносят на других свое подавленное желание избавиться от расстройств и маний. Заявляю об этом, чтобы быть предельно честным: с самого начала исследований я относился к психологу предвзято.

— Мы забираемся в дебри! — предупреждал нас отец Паисий. — Мы совсем не понимаем, почему Натан прекратил свою, пардон, амурную активность. Отчего так восстрадал, что захотел принять басурманскую веру? И что его сподвигло последовать за енотом?

Услышав свою последнюю фразу как бы со стороны, батюшка схватился за голову, горько нашептывая: «Последовать за енотом… За енотом последовать, братцы…»

— Всегда завидовал бородатым людям, — раздался из тьмы голос психолога, — ведь они могут утирать слезы бородой, если поблизости нет салфеток. А их поблизости почти никогда нет…

Батюшка оскорбленно приосанился. Я тоже: ведь салфетки лежали на столе!

— Зачем вы так? — обратился я во тьму.

— Шок нужен, — отвечала тьма. — Для прекращения истерики нужен шок. Жаль, током нельзя ударить. Помогло бы.

Я сказал психологу, что его бессмысленная жесткость меня конфузит и что если бы не необходимость в таком специалисте (особенно сейчас, когда патологии врываются в наше исследование бурным потоком), я бы поставил вопрос о его изгнании. Хихиканье из тьмы прекратилось, сменившись сопением и бормотанием: «Лечебным током… Лечебным, олухи».

— Простите великодушно, — елейно заговорил отец Паисий, обращаясь во тьму, — но вы и есть наш главный помутитель. Я смиренно молчал во время реконструкции встречи Натана с енотом, ведь куда мне до высот ваших, куда мне до глубин… Но теперь делюсь непониманием: какова же причина мук Натановых? Там есть намек, что он страдает от любви. Правда это или как? С чего он вдруг готов на все услуги какому-то еноту? Наш психолог ничего не разъяснил: то ли Натан мучается, то ли притворяется, то ли духовным поиском томим, то ли влюблен невесть в кого… Тяжко мне от такого начала…

— Упрощение есть насилие над предметом исследований, — отвечала тьма.

— А я вот уверен, — голос отца Паисия достиг вершин благостности, — что фразочку про «хищных попов» в уста енота вложили вы, дабы уязвить меня и церковь.

Тьма немотствовала.

— Нам предстоит обсуждение важнейшего вопроса, — я строго посмотрел в темный угол и ласково на отца Паисия. — Мы могли бы отнести енота к политическим галлюцинациям Натана, если бы не знали, что произошло в дальнейшем.

— О дааа… — протянул астрофизик. — Жуткий период. Я глазам не верил.

— Так или иначе, — подавал я коллегам пример трезвомыслия, — Тугрик принял самое деятельное участие в политических преобразованиях. И ни у кого не вызвал протеста енот, занимающийся государственными делами.

— Увы, — резюмировал политолог. — Енот в паре с евреем совершили невозможное.

Надев очки для чтения и обратившись к разложенным на столе документам, я принялся публично размышлять:

— Что нам известно? Во-первых. Когда Натан осознал величие своей миссии, Тугрик обрел круглосуточный дар речи, что свидетельствует о таинственной связи этих двух существ, — я загнул мизинец. — Во-вторых. Мы знаем, что енот во время посещения городской бани заявил Натану: «Моя речь — это на самом деле твоя речь. Без тебя я только пушистый дурак с хвостом».

— И принялся полоскать хвост в деревянной кадке, — дорисовал картину отец Паисий. — Как утверждают свидетели, — поспешно добавил он.

— В то же время нам известно иное, — перебил нас с батюшкой психолог, хотя я уже намеревался загнуть и безымянный палец. — Мы знаем, что на выходе из бани енот сказал Эйпельбауму: «Я прибыл с гималайских гор, чтобы тебе было легче стать самим собой. Ведь, надев маску, легче говорить от сердца. Я — твоя маска».

— Заметьте, — вступил филолог. — Енот разговаривал в том же стиле, что и Натан. А единство стиля, я вам доложу, штука покрепче единомыслия. Язык — это больше, чем кровь, вы же помните?

— Также енот говорил: «Я — огневое прикрытие твоей отваги и щит твоего бесстрашия», — весомо произнес политолог и как бы вскользь добавил: — По моим данным.

Богослов, вызывая недовольство политолога и филолога, вступил в дискуссию:

— Как же нам соединить эти противоположные версии? Енот помог Натану проявить свою истинную сущность? Или Натан помог животному стать влиятельным политиком? Иными словами: есть ли у нас основания утверждать, что енот — это политическое альтер эго Эйпельбаума? Или же Натан попал под мистическое влияние гималайского четвероногого и действовал по его воле?

Мы загрустили, подавленные грузом неразрешимых вопросов.

— Теперь вы понимаете, почему я с самого начала настаивал, что в наших рядах должен появиться зоопсихолог? — обвел я собравшихся победоносным взглядом. Но торжествовал я недолго: тайна трепетала и дразнила, а постичь ее мы не могли даже коллективными умственными силами.

— Растолкуйте мне, недалекому, — взмолился отец Паисий, — хотя бы одно растолкуйте: откуда взялся гигантский самовар в квартире Натана? Не енот же его смастерил? Он что, — вскричал батюшка, — он что, умел паять?!

Богослов закурил трубку. Ореховый табак окружил нас так плотно, словно мы оказались под воспламенившимся орешником.

Мы молчали. Лишь батюшка стонал в ореховом дыму: «Если енот умел паять, то все кончено…»

Мир входящим

Натан облачился в крестьянское платье, стал питаться исключительно щами и кулебяками, а спать ложился в огромном самоваре.

Вскоре по Москве разнесся слух — поначалу с оттенком осуждения и комизма, а потом преклонения и восторга, — что некий изумительный еврей поселился в самоваре и произносит оттуда настолько проникновенные славянофильские речи, что тают сердца даже самых закоренелых либералов. Говорили, что сторонники Запада и прогресса прямо там, у чудесного самовара, надевают лапти, навеки отрекаясь от модных европейских туфель; менеджеры среднего и высшего звеньев бросают наземь свои айфоны и берут в руки плуги, пытаясь вспахать паркет в квартире Эйпельбаума.

Кто приходил просто поглазеть на чудесного енота и поразительного еврея, тот неизбежно становился адептом. Тех, чья душа предчувствовала, что Россия стоит на особом, неведомом даже ей пути, встреча с Натаном потрясала до самых глубин, а порой и глубже.

Приходящих к Натану Самоварцу принимал енот.

Держа спину прямо и с достоинством, что абсолютно несвойственно енотам в дикой природе, он чинно предлагал гостям снять верхнюю одежду и обувь. Исполненный непостижимого символизма и полнейшей таинственности, он проводил гостей по узкому, даже тесному коридору, увешанному портретами Аксакова, Тютчева и других великих славянофилов. Подле каждого портрета енот останавливался и кланялся в пояс.

— Наши отцы и благодетели, — шептал Тугрик. — На них стоим.

Потрясенные гости тоже кланялись, а Тугрик умиленно нашептывал: «Ниже… Еще ниже… Лбом о пол, прошу вас… Чтобы он, — енот указывал на комнату, где ожидал гостей Самоварец, — услышал наш преданный стук».

Гости неукоснительно следовали требованиям енота. Когда каждый пришедший лобным стуком оповещал о своей готовности увидеть Самоварца, Натан восклицал из глубин, и голос его был гулок и громаден:

— Мир входящим.

И входящие входили…

Самовар издавал кворчащие звуки, словно приступал к долгожданной работе кипящий котел старинных идей. С победоносным звоном отбрасывая самоварью крышку, будто из колоссального миролюбивого танка являлся Эйпельбаум и начинал обстрел аудитории великими и древними словами.

Демонстративной украдкой смахивая слезу, енот тихонько восклицал: «Аллилуйя!»

Будущие последователи повторяли енотье восклицание. Много среди них было тех, кто пришел из прежних организаций Натана: сбылось пророчество Тугрика. «Прежние» были готовы меняться вместе с Натаном. Ведь они никогда не сомневались, что Эйпельбаум вернется, и теперь были счастливы снова видеть своего учителя на коне, вернее, на вершине самовара. Натан опять был с ними, правда, учил теперь совсем другому.

Вырвавшись из самовара на русские просторы, Натан вдохновенно цитировал протопопа Аввакума. Он творчески преображал наследие святого вздорного старца: как-никак двадцать первый век на дворе.

— Все западные кумиры, политики да философы, правители да писатели, Аристотели да Марксы, Черчиля да Буши, все поголовно — мудры быша, и шо с того? Все они — во ад угодиша! — с мрачным торжеством погружал Натан «Черчилей да Марксов» в геенну. Люди, на глазах енота становящиеся адептами, восхищенно вторили Натану:

— Угодиша!

— И взовьются сучьи дети выше облаков! — ликовал Самоварец. — Но котел адский уготован им!

— Сучьим детям! — вторили последователи.

Натан проповедовал, не снимая кипы. Если это смущало адептов, в дело вступал енот.

— Чувствуете? — спрашивал он, не сводя с Натана завороженных очей. — Кипа преображается русскими энергиями. Теперь она заодно с самоваром и лаптями. В русском котле переплавляется все чуждое и на наших глазах становится отечественным. Чуете? Прямо сейчас и здесь творится истинно русское!

Прихожане чуяли. Они готовы были поклясться, что над головой Натана сияет нимб. Но это было преувеличением, или, вернее — массовым предвидением. Полноценный нимб засияет позже. Ведь он еще не приступил к исполнению своей исторической роли. Потому над головой Натана пока что сияла лишь половина нимба.

Запрет, запрет, запрет!

В глубинах самовара было выпестовано одно из самых мощных политических движений наших дней. Здесь, делая селфи в лаптях и кафтане, а также позируя еноту для периодических изданий, Натан тщательно продумывал алгоритм дальнейших действий.

Перемена в политической судьбе Натана произошла, когда он произнес антиамериканскую проповедь, и она была мгновенно разнесена по всему русскому миру.

— Надо ли побывать в Америке, чтобы ее возненавидеть? Так спросил меня вчера один пытливый юноша. Дети! Не стремитесь туда! Едва лишь увидите их землю, как только увидите людей — погаснет Америка как русская идея! Не колумбами же вы туда поплывете, а русскими рыцарями добра! А разве можно им созерцать Америку? О, страшитесь, братья, страшитесь утратить идеал, пусть даже и идеал ненависти, ибо — открою тайну — без идеала ненависти не будет у вас идеала любви! Ведь и любящие Америку, и ненавидящие ее, в большинстве своем, мною так любимом, никогда в ней не бывали! О, Америка — великая фантазия нашего народа! Не дайте ей угаснуть от столкновения с реальностью! А когда вы, дети, встанете во главе страны, сделайте все, чтобы закрыть границы, дабы воссияла идея Америки во всей чистоте и силе, воссияла и не погасла! Ведь те, кто побывал там, это люди с померкшим взором: они явились оттуда с жаждой жрать и побеждать, но без великой идеи. Запрет, запрет, запрет!

— Запрет! — вторила паства, и семеро мужчин, во время проповеди Натана испытавшие антиамериканский катарсис, порвали заграничные паспорта и обнялись, освобожденные от ереси туризма. Глядя на просветленных антиглобалистов, Натан умилился и произнес одну из самых проникновенных проповедей, обращенных, разумеется, к юношеству:

— Есть лишь одно чувство, которое нельзя утолить: чувство любви к Родине. Чем больше пьешь из этой чаши, тем более жаждешь. Юноша! Все пройдет, женские лица мелькнут и исчезнут, и даже самое любимое померкнет, иссякнет его сияние… Появятся дети и выпорхнут из твоего гнезда; ты станешь сед, утратишь зубы, мысль твоя ослабеет и одряхлеют чувства, но! Если ты не дашь угаснуть любви к Родине, она и спасет тебя, она и укроет от всех несчастий, что прямо сейчас готовит тебе жизнь.

Если ты, юноша, не обладаешь душой такого размаха, чтобы вместить там веру в Бога, не отчаивайся! Посмотри на свою землю, на свой народ, посмотри с любовью — и ты узнаешь, что такое бесконечность, ты станешь свидетелем и соучастником чуда. Ты причастишься вечности и начнешь сознавать нашего Бога, ведь это Он сотворил страну, которую не исчерпать словами, не понять разумом, не вместить ни в одно сердце…

И если тебе математически, непреложно и неопровержимо докажут, что неправа Россия, что истина в другой земле, что там живут правые, а здесь неправые, юноша! Оставайся с Россией, а не с истиной. Да, здесь — личина зверя, но под ней — любовь совершенная! И кто не чувствует этой тайны, недостоин называться русским…

Некоторые тихо плакали.

— Здесь! Лишь здесь обитает Господь! — кричал Натан Самоварец, и преклоняли колена последователи, счет коих пошел на сотни тысяч, ведь Эйпельбаум дал согласие на онлайн-трансляцию своих проповедей. И сейчас их можно найти на ютьюбе. Эйпельбаум назвал их «Амбивалентные проповеди Натана богобоязненного, но дерзкого».

Во время проповедей он страстно призывал всех в прошлое, и люди разумные ломали головы: ирония это или святая вера? Пока разумные размышляли, Натан овладевал некрепкими умами: «Очень скоро, мои милые, мы отправимся в наш идеал, в нашу обитель, в наш райский сад! Старообрядческий и петровский, советский и царский — он ждет нас, он к нам взывает! В дерзкой мечте соединим мы все наше прошлое и устремимся туда всем народом! Сквозь тернии прорвемся мы в век золотой Екатерины и золотого Ленина! За мной! Как там хорошо! Там все сияет! Сияет!..»

Тугрик, овладевший искусством монтажа, создавал великолепные видеоэффекты: в конце проповеди Натан утопал в божественном сиянии.

А в одну прекрасную ночь, закончив монтаж очередной Натановой проповеди, Тугрик вышел на балкон, и из него начали вылетать депеши.

Они летели в здание ФСБ на Лубянке. Енот телеграфировал, енот уведомлял, енот предупреждал и рекомендовал.

И на самом верху было принято «решение о призвании Натана».

Хаос благоденствия

Роль енота до сих покрыта конспирологическим мраком. Был ли он был тайным агентом спецслужб? Был ли двойным агентом? Или даже тройным? Или инфернальной сущностью, водившей всех за нос? Версию с носом мы считаем наиболее правдоподобной, хотя и оскорбительной для всех. Так или иначе, после депеш Тугрика, Эйпельбаум был призван в Кремль.

Прощаясь с Натаном, енот взял в лапы неизвестно откуда явившийся крест и сотворил знамение. Эйпельбаум обнял растроганное животное, убедился, что запасов еды еноту хватит надолго, и закрыл за собою дверь. На лестнице Тугрик нагнал его. Креста в руках уже не было: теперь он был облачен в оранжевые одеяния буддийского монаха. Енот обнял Натана за ногу и зашептал:

— Для жаждущих с сущностью вечной слияньяЕсть йога познанья и йога деянья. В бездействии мы не обрящем блаженства;Кто дела не начал, тот чужд совершенства!

Растроганный своим наставлением и внезапно настигшим его поэтическим даром, енот, скользя четырьмя лапами по ступенькам, умчался в квартиру Натана.

* * *

Эйпельбаум направлялся в Кремль в лаптях и кафтане под восторженные восклицания горожан. Двести четырнадцать чепчиков было заброшено в воздух и так и не вернулось к своим хозяйкам. Сотни благодарных глаз провожали Натана, словно на войну.

— Сынок, скажи им там, — обратилась к Эйпельбауму древняя старуха. — Скажи им, как мы страдаем!

— Затем и отправился я в трудный путь свой, — ответствовал Самоварец, благословляя старуху. — Я ваш голос, ваши уста, я не подведу.

С выражением самого отъявленного благородства прошествовал он в крестьянской рубахе мимо недавно изгнавших его охранников, и они отдали честь Натану Самоварцу.

Начинался самый парадоксальный и выдающийся период жизни Натана: сотрудничество с властью.

Результаты Натановых деяний были столь многообразны и породили столько противоречивых последствий, что историки назвали этот период «благодатная смута», а также «хаос благоденствия».

Но до повсеместного и победоносного шествия идей Натана еще далеко. Сейчас за ним захлопнулись кремлевские ворота, он подмигивает гордому двуглавому орлу и говорит ему совершенно загадочные слова: «Теперь нас четверо, мой друг, теперь нас четверо…»

Залезть на родовое древо

Мы с законным удовлетворением вчитывались в только что написанные нами главы. Пока все было гладко, ладно и понятно, но дальнейшее развитие событий тревожило нас.

Мы вступали на территорию абсолютной тайны.

По мере нашего приближения к кремлевскому периоду жизни Эйпельбаума свидетельств и фактов становилось ничтожно мало, и ученые реагировали на это унынием. Правда, нас немного развлекали гастрономические распри, или, как шутливо заметил политолог, «наша диетическая рознь». Внешняя сторона гастрономического конфликта заключалась в том, что историк журналистики и психолог оказались вегетарианцами. Появление на общем столе мясных и даже рыбных блюд вызывало их отвратительно тактичный протест: они пытались воздействовать на нас горькими вздохами и осуждающими взглядами.

Отец Паисий, возмущенный вегетарианскими укорами, заявил: «Вынудили вы меня взять в союзники врага! Доигрались» И зачитал нам цитату из письма молодого Натана своему двоюродному брату Нухему (в тот период, когда они еще не разругались на почве политических разногласий):

«Во время ужина у Зельдовичей я понял: нет в мире более точного символа человеческой косности, чем диета. Почему мы так слепо преданы решениям, принятым вчера, Нухем? Почему так легко позволяем прошлому одерживать победу над настоящим? В повальном увлечении диетами я вижу недоверие к настоящему и страх перед грядущим — таково мое мнение на данный момент. Ты знаешь, Нухем, что когда это письмо придет к тебе, я буду думать совсем иначе. Но согласись, как было бы обидно, если бы скорость почты России была равна скорости мысли? Вернусь к Зельдовичам. Яростно протестуя против «режима питания», объявляя диетологов шарлатанами и врагами прогресса, я символически и катастрофически объелся.

Как сладостно было смешивать несмешиваемое! С каким наслаждением я поглощал — одно за одним! — запрещенные мне блюда!»

Прервав чтение, батюшка соорудил бутерброд из ломтиков семги и буженины, украсил свое рыбно-мясное произведение укропом, и с наслаждением, неспешно, поглотил.

Раздались вегетарианские вздохи, а батюшка, отерев губы салфеткой, продолжил:

«Я повел сокрушительный бой с великолепно накрытым столом и вышел из него единственным победителем: моя атака была столь молниеносной, что никому из моих соседей по столу не удалось воспользоваться даже крохами моего триумфа».

Отец Паисий произнес это с таким воодушевлением, что ученые поспешно принялись жевать и глотать, стуча приборами о тарелки. Однако вегетарианцы, чьи гастрономические убеждения подверглись философской атаке, были надменны и неподвижны.

«Какой неистовой жадностью заполыхал взгляд хозяйки дома! — декламировал батюшка, пододвигая к себе блюдо, на котором расположились половинки вареных яичек, покрытые красной икрой. — Похоже, Ханна была уверена, что я, как в прошлые застолья, буду поклевывать кашку и попивать водичку, предоставляя ей и ее мужу-тугодуму наслаждаться всеми дарами земли. Уничтожая остатки угощения, я ощущал себя Дон Кихотом, бесстрашно бросающимся на мельницы ее скупости. Впрочем, я быстро утратил интерес к этой бесперспективной битве, полностью сосредоточившись на своем внутреннем сражении: часть меня протестовала против пищевого буйства, часть торжествовала, а дух демонстрировал полное безразличие к заботам бренного организма.

Вслушиваясь в эту занятную какофонию, я сохранял ледяное спокойствие, поскольку в это мгновение принял себя целиком: со стремлением к диете и жаждой обжорства. Я не стал упрекать Создателя: зачем ты сотворил разлад между идеалом (диета) и реальностью (великолепно накрытый стол)? Я не рассуждал — я действовал.

С десертом я расправился в одиночку под гробовое молчание хозяев: терять мне было уже нечего, к Зельдовичам я больше ни ногой…»

— Вот так, — глубокомысленно заявил батюшка. — Больше он Зельдовичам ни ногой. Кстати, а кто такие Зельдовичи? Что нам о них известно?

Все стали энергично выдвигать версии и спорить: таким образом мы оттягивали момент капитального и сущностного спора, занимаясь поиском истины в делах пустяковых.

Примечание главного редактора: Рассуждая ретроспективно, я понимаю, что нас не на шутку впечатлила цитата из дневника Эйпельбаума, в которой он заявил, что истина настигла его за обеденным столом. Я обучался философии в Афинах, и потому сразу отметил подражание Сократу в этой записи: по легенде, великий грек мог замереть там, где его настигала истина, например, посреди шумного античного рынка, замереть и не двигаться, пока ученики — в первую очередь Платон — не начинали тормошить выдающегося диалектика.

Примечание завершено. Приступаем к исследованию кремлевского периода Натана: увы, этого нам не избежать.

Батюшка пил красное вино, сообщив, что только так он «сбережет остатки присутствия духа»; богослов томно посасывал трубку, не смущаясь тем, что она погасла еще утром; астрофизик рисовал дымящиеся ракеты, то ли космические, то ли боевые; да и остальные не демонстрировали приверженности научной дисциплине. Лишь мы с политологом пытались решить, по какому пути направить дальнейшие исследования.

Конечно, все мы ждали слов политолога, но в то же время опасались, что он вновь потянет на себя одеяло наших исследований.

— Ну что ж, коллеги, — вступил наконец политолог, и батюшка глотнул «еще винца для прибавленья сил». — Пришла пора забраться на родовое древо Натана.

— Голова и так в беде, — признался отец Паисий, понурил главу, и в этом противоестественном положении отхлебнул еще вина (я забеспокоился, что он запачкает мой любимый персидский ковер, но прогнал эти мелкие мысли). — В полной беде голова! А тут еще вы со своими… своими этими…

— Метафорами, — помог я отцу Паисию, умело скрывая опасения насчет красной капли, которая свисала с бокала, угрожая упасть на мой ковер (увы, мелкие мысли я так и не прогнал). Но батюшка, видимо, намеревался произнести другое слово, и потому сердито воззрился на меня. Великодушно позволив отцу Паисию продемонстрировать свою рассерженность на руководителя, я обратился к политологу: — Все же поясните, что вы имели в виду, говоря про «древо»?

— Всего лишь двоюродного брата Натана, Нухема Пинхасовича Эйпельбаума, главного нарколога Кремля. Кто скажет, что двоюродный брат Натана не является ветвью его древа, пусть бросит в меня камень. Нет желающих? — политолог соколиным взором обвел членов редколлегии и продолжил речь с вызывающей вальяжностью:

— Я должен отдать должное научной интуиции отца Паисия, который удивительно уместно вспомнил сейчас о брате Натана… Так о чем бишь я? А, ветвь… Так вот, сразу после окончания института двоюродный брат Натана сменил имя, отчество и фамилию. Он стал Иваном Петровичем Синицей, и эта перемена позволила ему исполнить мечту: внедриться во властные круги. Он внедрился, надо отдать ему должное, весьма глубоко, или, иными словами, высоко. Главный нарколог Кремля — это, знаете ли, головокружительная ступенька. Но ходят слухи, что его полномочия были еще обширней и таинственней.

— Ишь ты, — произнес отец Паисий то ли с завистью, то ли с осуждением — у нас не было интеллектуальной энергии разбираться в нюансах батюшкиных эмоций.

— Натан же Эйпельбаум, — тон политолога становился все более лекторским, — хоть и был, по справедливому замечанию енота, политически индифферентен, все равно не простил брату сближения с властью. Интеллигентская традиция, сами понимаете — презирать всех, кто сближается с власть имущими. И уж тем более тех, кто сам столь прочно входит во власть.

— Все это прекрасно, — заметил психолог таким тоном, каким уместней было бы произнести «все это погано», — и с точки зрения психологии небезынтересно. Но зачем нам знать все это про брата Натана? Приближает ли нас к раскрытию самого Эйпель…

— А кто, как вы полагаете, принял Натана в Кремле? — политолог обвинительно повернулся в сторону психолога. — Кто отправил его в политическое плавание? Неприметный до исчезновения, тихий, безгласный и опасливый Иван Петрович Синица. Идеал чиновника! Господин Синица десятилетиями только и делал, что поддакивал руководству: он так искусно кивал головой, что злые языки (а время сейчас такое, что других языков не осталось) говорили: Иван Петрович был взят за образец для изготовления безупречной партии китайских болванчиков. Вот какой это был человек! — произнес политолог с уважительным презрением. — И вдруг с самого верха поступает нашему беспозвоночному Ивану Петровичу приказ: «Прощупать Натана Эйпельбаума. Арестовать или завербовать в зависимости от результатов прощупывания».

— Что ж не арестовал-то, а? — это был, разумеется, глас отца Паисия.

— Потому что мы, батюшка, живем не в идеальном мире, а в том, который сотворен Богом, — вдруг вставил астрофизик. — А в этом несовершенном мире всегда арестовывают не того, кого бы нам хотелось.

— Даже в этом у них Господь виноват… — пробормотал отец Паисий, но дискутировать не стал.

— Мы слушаем вас, — обратился я к политологу. — Что же сделал Иван Петрович, получив распоряжение?

— Сами понимаете, какой это удар для человека, десятки лет благоденствующего в статусе сиятельного, сказочно богатого нуля.

Услышав про «сиятельный нуль», наш филолог вдруг забеспокоился: стал что-то искать взглядом, искать и не находить…

— Нам вносить ваше определение в книгу? — осторожно поинтересовался я у политолога.

— Только как гипотезу. Если же у вас есть иные сведения, поделитесь ими.

Ни у кого из нас, разумеется, не могло быть не только иных, но вообще никаких сведений. Мы даже не знали, что в Кремле есть должность главного нарколога, и тем более не знали, кто такой Иван Петрович Синица. Политолог, не получив от нас ответа, и всем видом своим дав понять, что иного и не ожидал, продолжил высокомерно просвещать нас.

— Получив приказ, Иван Петрович онемел на два часа. Дело в том, что в последний раз господин Синица брал на себя ответственность шестнадцать лет назад, и уже забыл, при каких обстоятельствах это случилось.

— Сознание вытеснило травматическое воспоминание? — ехидно поинтересовался психолог и добавил: — Если выражаться примитивной, а не научной лексикой.

— Именно так, — чинно ответил политолог. — Помнил Иван Петрович только, что на сердце было очень тяжело.

— Я извиняюсь, — не унимался психолог, — но такие-то подробности откуда нам известны?

— Нам? Они известны мне. А источников своих я раскрывать не стану. Так что, либо вы слушаете меня, либо…

— Слушаем, — вынес я единоличное решение, и редколлегия подчинилась.

— Брат Натана смотрел на приказ и, как говорится, глазам своим не верил. Жгучими водопадами сошло с Ивана Петровича семь потов…

— Ваш стиль настолько возвышен, — снова вторгся психолог, — что я теряю вашу мысль.

— Бедная моя мысль! — сардонически воскликнул политолог. — Ее потерял такой ученый! Куда ей теперь податься, беспризорнице?

— Вы разве не понимаете, — одернул я психолога, — что уважаемый политолог сейчас — наша единственная тропинка к истине?

— Тропинка, говорите, — язвительно хмыкнул политолог. — А не магистраль ли?

Тут зачирикали все ученые сразу. С тропинкой они еще могли смириться, но с магистралью…

Я потянулся к чашке кофе намеренно неуклюже и как бы случайно задел локтем дорогую моему сердцу вазу, купленную восемнадцать лет назад в Китае. Она, разумеется, разбилась. Но я не видел иных способов остановить этот удручающий базар. Глядя на осколки вазы и понимая, как дорого дался мне этот поступок, ученые наконец обрели достоинство. И политолог овладел нашим воображением…

Детство золотое

Иван Петрович Синица принял Натана Эйпельбаума в лаборатории, которой заведовал. Принял среди пыхтящих приборов и мутных ампул.

Опасливо указал Иван Петрович Натану на стул. Тот сел, и спинка стула неприветливо заскрипела; да и вообще, в лаборатории было не прибрано и бесприютно. Эйпельбаум скрыл свое изумление: ведь он и представить не мог, что в Кремле есть такие замызганные пространства.

Исполненный страха и хитрости Иван Петрович завел разговор о детстве. Потекли воспоминания. Воскресли семейные легенды.

Главной темы — зачем Натан пришел в Кремль и зачем он нужен Кремлю — Иван Петрович искусно избегал. Едва Натан пытался заговорить о делах и планах, Иван Петрович усиливал поток воспоминаний. Господин Синица был сладок и вкрадчив, и лишь один раз добродушие покинуло его лицо: когда Натан назвал его Нухемом. «Я Иван Петрович, — отрезвляюще официальным тоном произнес он. — Договорились?» — «Договорились, Ваня. Договорились».

И снова — родственники, шалости и разудалые мальчишеские игры. И снова прабабушка ласково ворчит, прадедушка мирно бубнит, а жизнь бесконечна, ласкова и беспечна…

— Надо же… — снова перебил политолога психолог, вызвав мой осуждающий вздох. — Бесконечна, ласкова, беспечна… Вы не пробовали свои силы в поэзии? Или прямо сейчас пробуете? Тогда браво, для первого раза это…

— Напрасно пытаетесь меня сбить, коллега, — невозмутимо ответствовал политолог, не глядя на оппонента (очевидно, он стремился сохранить необходимое для продолжения повествования возвышенное настроение). — Кремль можно познать только художественно. Научная мысль тут бессильна.

Я огляделся: больше разбить было нечего. Почти уже в отчаянии я призвал продолжать, и политолог, властно откашлявшись, выполнил мою просьбу…

На самой ностальгической ноте Иван Петрович вдруг стал энергично прощаться с Натаном. Оказавшись за дверью лаборатории, Эйпельбаум недоумевал: что сон сей значит? Его призвали в Кремль, чтобы повспоминать покойных родственников? Посудачить с братом-наркологом, зрачки которого так расширены, что даже их бабушка Геля сразу бы все поняла?

Иван же Петрович, спровадив Натана, ринулся к письменному столу, чтобы написать отчет о встрече. Он относился к Натану без сентиментальности, но арест родственника нарушал его представления о прекрасном. Иван Петрович понимал: Натан неизбежно будет арестован. Но пусть этот приказ отдаст кто-нибудь другой. Вербовка же влекла за собой ответственность, а сама мысль о ней, как мы помним, была для Ивана Петровича мучительна…

За полчаса брат Натана создал на своем престарелом компьютере виртуозно бессодержательную резолюцию. Перекладывание решения на чужие плечи было сколь очевидно, столь и неуловимо; оно таилось между строк и сквозило в самой интонации резолюции. Перед тем как отослать резолюцию, написанную по всем правилам самоустранения, Иван Петрович полюбовался ею.

Отправил, блаженно откинулся в кресле и закурил. Вспоминать общее с Натаном детство стало по-настоящему приятно: в облаках сигаретного дыма возникали картина за картиной, и были они так пленительно прекрасны, что Иван Петрович растроганно пробормотал: «От же детство золотое!»

Ностальгия была сладкой и завершилась катастрофой через пять минут. С небывалой скоростью пришел ответ с самого верхнего этажа власти, где никогда не бывал даже Иван Петрович. Скорость ответа парализовала господина Синицу: он застыл с сигаретой во рту и сидел так, пока она не догорела, осыпав пеплом черную водолазку. Когда же он прочел ответ, то понял, что выражение «не верить глазам своим» отнюдь не фигурально: «Обеспечить Н. Эйпельбауму неделю проживания в Кремле. Окружить заботой. Ни в чем не отказывать. После наполнения Н. Эйпельбаума государственными идеями, внедрить его в оппозиционную среду с целью ее разложения и окончательной дискредитации. Объявить Ивану Петровичу Синице благодарность и наградить денежной премией за проявленную инициативу».

Звякнул мобильный. Это пришло сообщение из банка: счет Ивана Петровича пополнился крупной суммой. Господин Синица разглядывал денежную премию в телефоне: ни на что и никогда, даже на покойную мать свою, не взирал Иван Петрович более горьким взглядом.

Дитя парадокса, сиятельный и влиятельный ноль, Иван Петрович трусил и негодовал, заикался от страха и кипел от возмущения.

— Ка… Ка… Ка… Тьфу!.. Какая инициати… ти… тива! Тетива? Тетива, черт возьми?!. Я ничего не пре… пре… не прететерев… Какой к дьяволу тетерев?! — простонал Иван Петрович, отчаявшись произнести слово «предлагал». Он бросился перечитывать резолюцию, разыскивая хоть подобие того, что можно было бы принять за инициативу. Ничего похожего там не было.

Иван Петрович провел этот страшный вечер, обращая отчаянные возгласы к приборам и ампулам. Они безмолвствовали. Однако господин Синица и без посторонних комментариев понимал: отправлять сейчас сообщение наверх — мол, он был неверно понят, инициативы не проявлял, благодарности и премии не заслужил — смерти подобно…

Кремль таинственнее Космоса

Закончив свое, на наш взгляд, излишне поэтическое повествование, политолог заявил:

— Вот так, если вкратце. А теперь, пожалуйста, вопросы.

Мы сделали вид, будто не заметили, что он снова обращается к нам как к своим студентам (или, в лучшем случае, к аспирантам).

Богослов ринулся в атаку: «Каким же образом безликая резолюция Ивана Петровича стала причиной политического триумфа Эйпельбаума? — и, опасаясь, что политолог вновь заведет его в дебри извилистых мыслей, теолог сам ответил на свой вопрос: — Только вмешательством высших сил можно объяснить, почему эту резолюцию восприняли как рекомендацию и поручительство!» Батюшка поддержал богослова, напомнив нам его излюбленный совет: «Надмирное — не забывайте!»

Политолог утомленно поглядел в потолок и, не опуская глаз, назвал рассуждения богослова и батюшки «мистическим щебетом». Священник и теолог, в который раз онемев от наглости коллеги, собирали силы для новой интеллектуальной схватки, а политолог укреплял захваченные позиции:

— Подумайте: кто создал информационную почву для возникновения такого ответа? Не была ли встреча Натана с братом пустой формальностью? Не был ли ответ «свыше» готов заранее, но составлен таким образом, чтобы Иван Петрович оказался ответственным за решение, к которому отношения не имел, а отказаться благодаря своей исключительной трусости не смел?

— Все эти ваши интриги! — вскипел отец Паисий. — Говорите понятней! И не выпендривайтесь! Видел я таких на исповеди: придут гордые, высокомерные, высокоумные, а потом как начнут рыдать да за рясу цепляться! А я им грехи-то не отпускаю! Выслушаю и говорю: велик грех твой, чадо, вот и носи его неотпущенным.

— Правда, что ли? — восхитился богослов.

— Еще какая! — сердился батюшка. — Так что, давайте уже, говорите просто и ясно!

— Где просто — там ангелов до́ ста? — ласково поинтересовался политолог.

— Если не больше! — отрезал батюшка.

— Хорошо, — согласился политолог. — Буду говорить на вашем языке. Я это умею. Подумайте: кто был, так сказать, представителем высших сил? Кто оказал истинное влияние на решение по Натану?

— Вы, что ли?

Политолог царственно захохотал. Отсмеявшись, он поделился с нами развитием событий: когда закончилось мистическое путешествие Натана к вершинам власти, следователи принялись копать — откуда явилась идея использовать Эйпельбаума как идеологическое оружие? Кто его заряжал, какими патронами? Кто проверял их боеспособность? Откуда возникла уверенность, что это оружие не будет обращено против самой власти? Кто диагностировал Натана на верность, кто собирал на него необходимый в таких случаях компромат? Как вообще мог случиться такой непостижимый казус — фантастическое возвышение неблагонадежного элемента? И по тайным цепочкам, по едва ощутимым и трепещущим нитям секретных архивов добрались изумленные следователи до депеш енота. Сомнений не было: именно они определили высочайшее решение насчет Натана, а вовсе не робкая резолюция Ивана Петровича. Выходило, что самый грандиозный политический кризис последнего времени был спровоцирован гималайским енотом. Расследование тут же было прекращено, и на нем появился гриф «совершенно секретно».

Особо потрясен вторжением Тугрика в историю России был генерал ФСБ, пожилой С.И. Полежаев. По собственному почину он устроился в зоопарк смотрителем, уверяя, что отныне ему здесь самое место и только тут он сможет взращивать спецагентов. Этого заслуженного человека неоднократно просили не позорить погоны, но он не внимал голосу разума, утверждая, что «отныне это последнее, к чему стоит прислушиваться». Когда генерал окончательно отказался уходить из зоопарка, ему помогли уйти из жизни. Говорят, Иван Петрович Синица с любовью изготовил для него сильнодействующий препарат, и генерал умер счастливым у клетки с амурскими тиграми, которых уважал «за ясность позиции в наши путанные времена».

— Что же это объясняет? — после длительной паузы спросил у политолога астрофизик, и, не получив ответа, задумчиво добавил: — Как я понимаю, снова ничего?

Политолог победоносно вздохнул, и астрофизик добавил с какой-то нежной язвительностью:

— Знаете, мне кажется, что ваша область загадочней моей.

— Безусловно, — охотно согласился политолог, не ощутив иронического подтекста. — Кремль таинственнее космоса…

Вечером политолог раскрыл свою тайну: оказалось, он располагает сведениями неоспоримой силы. Как фокусник-триумфатор, он достал из кармана пиджака серенькую выцветшую флешку. Вставил ее в компьютер и пояснил:

— Мне удалось добыть документальные свидетельства о пребывании Натана в Кремле. Конечно, полной видеоверсии у меня нет, да и ни у одного живого человека ее нет. Но даже то, что у меня есть — бесценно и опасно.

— Опасно и бесценно, — эхом повторил батюшка, очарованный грядущей причастностью к тайне.

Далее мы приводим видеосвидетельства с комментариями политолога и просим принять во внимание, что это мнение и взгляд лишь одного, пусть и самого осведомленного, члена нашей редколлегии.

Также — по просьбе психолога и астрофизика — считаем необходимым добавить: если в дальнейших главах произойдет невольное раскрытие гостайны, читателям всех рангов и званий следует учесть, что в выходных данных в конце книги будут помещены имя, фамилия и домашний адрес уважаемого политолога.

P.S. Я был против этого уточнения.

Афанасий Карпович Карпинский, руководитель группы исследователей.

А как же мои прививки?

Слухи о высочайшем поручении, данном Натану, разнеслись по Кремлю. Говорили, что вместе с письменным распоряжением было получено и устное (правда, благоговейно не уточнялось, чьи уста его произнесли): позволить Натану создать альтернативу правящей, несколько поколебленной в рейтингах, партии.

Эйпельбаума окружили чудо, тайна и авторитет.

Шепот придворных раздавался из всех уголков Кремля; он был исполнен недоумения и яда. Под этот зловещий аккомпанемент, желая ускорить процесс познания кремлевской жизни, Натан уведомил администрацию президента, что ему необходимо каждый день облачаться в одежду умерших московских правителей, которая хранилась в музеях Кремля. Отказа Натану не было.

Обида и ропот придворных объяснимы: слишком уж часто и внезапно перед ними возникал Натан в одеяниях московских властителей. В темных кремлевских коридорах, а также на солнечных аллеях состоялось два инфаркта: сердца губернатора Саратовской области и министра экономического развития не выдержали явлений царствующего Эйпельбаума. Причиной летальных исходов Натан не стал. Он поспособствовал лишь госпитализации придворных, чему те были рады: в смутные времена лучше не принимать участия вообще ни в чем.

По некоторым данным, Натан был перепуган до полоумия, и потому вел себя в Кремле так эксцентрично, попутно удовлетворяя свою давнюю страсть к перевоплощениям. (Страсть как буддийского, так и психологического толка. — Примечание богослова и психолога).

По другим сведениям и гипотезам, во всех его выходках сквозил холодный расчет. Редколлегия склонялась к обеим версиям, политолог — исключительно ко второй. Он торжественно включил запись, и мы, как единое изумленное существо, медленно раскрыли рты. Запись была совершенно фантастична: именно это заставило нас поверить в ее подлинность.

Вот Натан бродит в шапке Мономаха по кремлевским коридорам, огромным, как московские проспекты. Придворные кланяются Натану в пояс. Кто-то подносит ему хлеб с солью, но Эйпельбаум, не удостаивая челядь даже отказом, царственно проплывает мимо…

Вот Натан ложится спать в рабочем кабинете Сталина. Встает утром с дымящейся трубкой во рту, мрачный, отяжелевший и склонный к репрессиям. Появляется перепуганный прислужник, чтобы помочь Натану одеться и натянуть на него сталинские сапоги. Хмурый Эйпельбаум приказывает ему подойти и молча выбивает трубку о его голову. Прислужник благоговейно ловит ртом частицы сталинского пепла. Мрачное наслаждение озаряет лицо Натана; подписав несколько кровавых указов, он выходит из спальни, оставив в ней трубку и неодолимую страсть к убийствам.

Вот Натан гуляет в кепке Ильича подле Царь-пушки. Что-то энергично выкрикивает и выбрасывает руку вперед: пленка беззвучна, что придает ей сходство с кинохроникой, а Натану — с Лениным. («Буржуазию клянет», — читал политолог по «ленинским» губам).

Вот Эйпельбаум, облаченный в одеяния Ивана Грозного, скипетром грозит из-за колонн кремлевским обитателям; судя по всему, Натан изрыгает проклятия и угрозы. Двое придворных, пытаясь не утратить достоинства, как бы с некоторой даже иронией, падают на колени. Падение двоих вызывает цепную реакцию, и вот уже все придворные преклоняют колена перед Натаном. Запись беззвучна, но мы видим, как гневно шевелятся губы придворных: похоже, они клянутся отомстить за унижение. (Политолог взял на себя расшифровку шепота придворных: «Мы, конечно, звезд с неба не хватаем, не для этих процедур мы призваны в Кремль. Но мордами в говно окунать?! Не было такого уговору!»).

По ночам Натану являлись духи правителей, в одеяния которых он облачался днем. Призраки были тактичны и доброжелательны; они возлагали на Эйпельбаума крупные геополитические надежды.

Столь же явное (хотя и неочевидное) покровительство оказывало Натану первое лицо.

Благожелательность живых и мертвых тревожила Эйпельбаума: он понимал, что его готовятся капитально использовать.

На четвертый день Натан почувствовал, как меняется его душа, как трансформируются взгляды.

Во-первых, ему непоколебимо захотелось напасть на соседние страны. И даже на соседей соседей. Тогда он надел фуражку маршала Жукова и завопил с самой высокой кремлевской башни — в ночи, во время грозы, в блеске беснующихся молний: «На Киев! На Прагу! На Варшаву! Покорить! Паа-каааа-риить!» Милитаристская эйфория Эйпельбаума закончилась лишь с восходом солнца…

Во-вторых, появилась неодолимая страсть к стяжательству. Однажды, не в силах с собой совладать, Натан украл кошелек руководителя президентской администрации, после чего с Эйпельбаумом был проведен первый серьезный разговор. Результатом разговора стал перевод на счет Натана колоссальной суммы, чтобы он «не отдавался соблазну мелких краж, а мыслил более масштабно».

Но главное и самое удивительное: чем больше Натан стремился к стяжательству и захвату чужих территорий, чем более презирал народ, тем глубже он любил Россию.

Легенда гласит, что на шестую ночь кремлевской жизни Натана, когда пробило двенадцать и встали перед Эйпельбаумом почившие московские генсеки и цари, и — требовательные, суровые — обратились к нему, он ринулся в лабораторию брата. Оторвав Ивана Петровича от исследований — он смешивал яды, — Натан потребовал сделать ему инъекции психопатического патриотизма, геополитической истерии и патологического сталинизма.

— Иначе, — трепетал Натан, — иначе я не смогу вам помочь…

Легенда продолжает гласить, что брат, просияв, обнял Натана: «Ты мой дорогой! Как я этого ждал…» И они прошли по темным коридорам и спустились по древним ступеням, и призраки благословили их…

Кремлевская неделя завершилась.

Покидая Кремль, Натан положил брату руки на плечи и шепнул: «Я понял тебя… Всех вас, заключенных в Кремле, понял…» И добавил: «Я не врач, я симптом. И я намерен стать таким симптомом, стать язвой такой величины, что на нее невозможно будет не обратить внимания».

Тут, как гласит легенда, брат Натана утратил веру, что инъекции подействовали, но ничего не сказал. По другой легенде, он насупился и пробормотал: «Позволь, а как же мои прививки?» Третьи источники настаивают, что он с печалью произнес: «Как мы были наивны, веря, что этого горбатого исправит наша могила!»

Восклицал ли Иван Петрович, молчал ли — нам неизвестно. Но вот документальные кадры: Натан выходит за кремлевские ворота, к нему бросается счастливый енот и нежно обнимает левую ногу Эйпельбаума. В лапках Тугрика вдруг вспыхивает букет белых тюльпанов, он вручает их Натану, делает фото, тюльпаны растворяются в воздухе, и пленка обрывается…

Говорят, поздним вечером Иван Петрович впервые задумался: а верен ли избранный им путь? С горечью глядел он на свои, недавно столь родные, ампулы и пробирки. Но инстинкт самосохранения — опытный боец — быстро одолел новорожденную совесть. Победа далась без труда, ведь инстинкт самосохранения был обострен страхом: Иван Петрович чувствовал, что каждый шаг Эйпельбаума несет ему беду. И не сомневался господин Синица, что шаги Натана будут стремительны.

Чудес не бывает, Нати

Тугрик без Натана вел хозяйство рачительно и аккуратно. Квартира была прибрана, все, что можно застелить, было застелено, мусор отовсюду выметен, а вымытая посуда поблескивала в свете ламп, которые енот вставил в «люстру прозрения».

На кухне Тугрик объявил, что приготовил для Натана «пир горой», и торжественно сорвал марлевую накидку с богато накрытого стола.

Аппетитная гора была сложена из орехов и помидоров черри — для Тугрика; цыпленка, вареной картошки и маринованных огурцов — для Натана.

— Вокруг го́ры, — горделиво живописал Тугрик, — видишь, растут водочные деревья — две охлажденные непочатые бутылки. А также мелкий кустарник — рюмочки разного калибра, для водки и «Кровавой Мэри».

Ее и принялся намешивать енот. Едва лишь пригубив «Мэри», Тугрик повел себя, как неразумная тварь: вспрыгнул на «люстру прозрения» и принялся раскачиваться и ликующе скулить:

— Рево!! — люстра летит вправо, Натан волнуется. — Люция! — люстра летит влево, Натан тревожится. — Долой диетологов! — завопил енот с люстры, дерзновенным хвостом указал на пищевые горы и равнины, спрыгнул на стол и насмерть раздавил задними лапками три помидора черри. Не обращая внимания на гибель томатов, поднял бокал, но Натан опередил его тост своим:

— Как мне не хватало тебя в Кремле, Тугрик! Давай за то, чтобы больше не разлучаться так надолго?

Енот с Натаном чокнулись, и трижды, по-русски, поцеловались.

Натан приступил к описанию кремлевских приключений и превращений. Тугрик хохотал и дрыгал в воздухе лапками, узнав о краже кошелька начальника президентской администрации. Помрачнел, когда услышал о метаморфозах Натана, пригубившего сталинскую трубку. Натан уверял, что он в полной мере ощутил и приливы милитаризма, и клептоманию, и склонность к бессудному уничтожению миллионов. И совершенно неизвестно, что бы с ним произошло, проживи он в Кремле еще месяц.

— Такое уж это место, — вздохнул Тугрик и перестал раскачиваться.

Эйпельбаум отметил, что енот произнес эти слова со знанием дела. Подумалось вдруг Натану, что в прошлой жизни Тугрик был кем-то из правителей московских — не дай Бог, кем-то особенно жестоким, — и вот теперь он искупает давний грех попыткой создать революционную ситуацию, освободить людей, предков которых он терзал в далеком прошлом. Глядя на енота, в глазах которого вспыхнули красные угольки, Натан впервые испугался чудесного зверя.

Енот почувствовал, о чем думает Эйпельбаум:

— Ээээ! Чепуху-то в голову не впускай! Нет никаких прошлых и будущих жизней, ты чего, Нати? Ты же помнишь мой девиз: чудес не бывает.

Натан рассмеялся, и бокалы вновь содвинулись.

Задание — создать партию и внедриться в оппозиционную среду с целью ее разложения — Тугрик принял с восторгом.

Он ринулся к телевизионной коробке и добыл оттуда папку, на которой его лапкой было выцарапано «Совершенно секретно: для всех, кроме Нати». В папке, по словам енота, содержался план по созданию новой партии, усилению ее влияния, созданию хаоса и (тут енот посмотрел на Эйпельбаума с умилительным простодушием) захвату власти. Торжественно вручив папку Натану, енот достал из бездонной коробки плащ мушкетера, шляпу с кокардой и шпагу и принялся маршировать вокруг стола, разя невидимых врагов. Эйпельбаум аплодировал Тугрику, а тот, заколов с десяток незримых супостатов, повернулся к Натану и спросил:

— Неужто не боишься стать революционером, Нати? Я-то, чего скрывать, бессмертен. А ты разве тоже?

— По-моему, да, — чистосердечно признался Натан.

— Какой ты молодец! — восхитился енот. — Ты ведь изо дня в день жив, верно? Так откуда же взяться опыту смерти?

— Совершенно неоткуда! — хохотнул Натан.

— Потому ты и чувствуешь себя бессмертным! И правильно делаешь! — воскликнул енот, и они выпили за бессмертие и закусили цыпленком с орехами.

Эйпельбаум потребовал сделать ему «еще одну «Кровавую Мэри» и поднял тост за свою «непобедимую наивность».

За наивность Натана енот был выпить готов, но в целом идею пьянства не поддержал.

— Максимум одну «Мэри», Нати. Завтра у нас трудный день.

И енот не ошибся.

Примечание редакции: Чувство бессмертия, делавшее Натана бесстрашным и почти безрассудным, мы подвергнем анализу в последних главах нашего расследования. «Если Бог даст», — просит добавить отец Паисий, и мы добавляем.

Также, чтобы избежать недоразумений и разночтений, мы вынуждены сделать замечание: Эйпельбаум все-таки скончался. Это столь же очевидно нам, сколь — вплоть до самого последнего дня — казалось невероятным Натану. Когда придет час, мы откроем обнаруженную филологом папку «Натан и смерть» и последовательно изложим хранящиеся там грустные факты.

Тысячелетний альянс

На следующее утро Натан Эйпельбаум был назначен главой попечительского совета главного медиахолдинга страны — ГЛАИСТ (производное от двух слов — Глас Истины).

На площади перед Останкинской башней журналисты выстроились на приветственную линейку перед новым начальником, полномочия которого были сколь таинственны, столь и несомненны.

Блистательно-энергичный, мессиански подтянутый Эйпельбаум обратился к солдатам информационного фронта, предварительно потрепав каждого по щечке, а кого-то и погладив по головке, чем сразу заслужил преданность поглаженных и потрепанных.

— Инфовоины! Ваша суровость равна вашей искренности, а искренность оплачена нами. Покажите мне языки! — инофовоины, как по команде (а это и была она) показали Натану десятки языков. — Прекрасно! Бравые, проворные, всегда готовые к работе, пленительно-розовые и неутомимые! Вы ведь знаете, как их употреблять?

— Так точно! — гаркнули бойцы.

— Сегодня потренируетесь на моих помощниках, а когда я лично приму экзамен, вы будете допущены к руководителям державы. Лучших из вас этой же ночью мы развезем по особнякам!

— Ура! Ура! Ура!

— Помните ли вы, что правда является нашим врагом, которого вы призваны добивать с яростью неандертальца, встретившего кроманьонца у входа в родную пещеру?

— Как кроманьонцаааа!.. — неслось над площадью.

— И учтите: ваша цель не в том, чтобы вам поверили. Она глубже, она благороднее. Надо, чтобы ваши зрители и читатели решили, что верить вообще ничему нельзя. Тогда и оппоненты наши, сколь бы громко ни кричали, как бы правду свою ни защищали, все равно окажутся на нашем поле, где все так восхитительно относительно.

— На нашеееем полеее… — ревели бойцы.

— Ваша цель — не запустить в общественное сознание иную версию правды. Это каждый журналист-недоучка может. Вы должны размыть понятие правды как таковое.

— Размыыыыть! — раздавался над площадью боевой клич.

— Помните ли вы, что Бога нет, а потому единственный, кто может наградить вас или наказать — это власть?

— Пооом-нииим!

— А теперь поем гимн, и марш на рабочие места!

Глядя на журналистское стадо, поющее гимн России, Натан прослезился.

До сих пор не решен вопрос о причине внезапных слез Эйпельбаума. Журналисты, следуя рекомендациям свыше, раструбили во всех новостях о «патриотическом слезоточении при звуках гимна», но их мнение имеет ровно такое же значение, как щебет воробьев.

Нам кажутся равно вероятными версии:

1) Политическая: Натан действительно был патриотом, и потому он, услышав, как из продажных уст раздался священный гимн, не вынес трагического диссонанса.

2) Религиозная: Натан не смог смотреть без слез на исковерканные творения Господа, гордящиеся своим уродством, восхищенные своей патологией.

Физиологическое объяснение слез Натана — мол, именно в этот момент ему в глаза попали соринки — мы с презрением отметаем. Сама теория вероятностей выразила бы протест против такой гипотезы, если бы умела говорить.

Версии версиями, но плачущий во время исполнения гимна Натан был запечатлен на множестве фотографий и в сердцах миллионов граждан.

Тем же вечером Эйпельбаум был приглашен в прайм-тайм на ГЛАИСТ, где объявил о создании новой партии, название и идеология которой «до поры до времени» будут хранится в тайне. На осторожный вопрос журналиста (которому дали приказ поддержать Натана): «Когда же настанут пора и время?», Эйпельбаум посмотрел в камеру так проникновенно и многообещающе, что телезрители ощутили: ветер перемен ворвался в студию. Пока лишь в студию…

Поскольку политическая жизнь была выжжена, а все объединения и партии опозорены, явление Натана вызвало крупный общественный резонанс. Неудержимое еврейство Эйпельбаума было нейтрализовано самым чудесным образом. Изумленной державе был представлен говорящий енот, который в партии Эйпельбаума отвечал за «верность патриотической линии и пристальное внимание к корням».

— Истинный славянофил родины вашей, рожденный в Гималаях для служения России, — аттестовал себя Тугрик перед миллионами ошеломленных зрителей.

Гости студии разражались аплодисментами, помогая телезрителям понять, сколь благая весть заключена в явлении енота народу.

— Всем было бы интересно узнать подробности вашей биографии, — ласково обратился к Тугрику боец информационного фронта Арсений, настолько вежливый и интеллигентный, что казался почти бестелесным. — Какие-нибудь, например, факты?

— Что такое факты? Пыль! — сверлил журналиста черными глазками Тугрик. Он умело сделал паузу и получил овации, которые усилились сразу после следующей фразы: — Самое главное вот здесь, — енот указал на сердце под полосатой шкуркой. — Потому я хотел бы ответить вам поэтически. Позволите? — инфобоец сладчайше улыбнулся, и енот продекламировал: — «Нет, я не Байрон, я другой, Еще неведомый избранник, Как он, гонимый миром странник, Но только с русскою душой». Понимаете?

Зал понял Тугрика раньше журналиста: енота оглушил гром оваций. Тугрик привстал, элегантно поклонился и с очаровательной скромностью попросил зал не смущать его аплодисментами.

— Я считаю подлинной родиной ту страну, где поет сердце, где каждый глоток воздуха волшебен! — Тугрик сделал несколько глубочайших вдохов. Околдованный Арсений проникновенно задышал вслед за енотом. — Даже здесь, в душной студии, воздух напоен благодатью! Вы не согласны?!

Арсений был согласен. Гости аплодировали неистово: конечно, они были на работе, но градус восторга был неподдельно высок.

Интервью с енотом поразило зрителей федеральных каналов и расположилось в главных трендах российского ютьюба, споря в популярности только с выступлениями и воззваниями Эйпельбаума. Конечно, не обошлось без злопыхательства. Из разных уголков России раздались голоса насмешничающих либералов — вот оно, закономерное развитие вашего политического цирка: на арене появился енот! Скепсис либералов усилил всенародное доверие к чудесному зверю. Никого не возмутило, а, напротив, восхитило, когда Тугрик заявил, что в созданной Натаном партии он отвечает за «славянофилию».

«Благочестивец и консерватор», — так называли Тугрика в патриотических СМИ.

Интервью Тугрика ГЛАИСТу в течение недели передали по всем телеканалам мира. Явление нового российского государственного деятеля заставило онеметь Старый и Новый свет. Колумнисты и аналитики изумленной Европы не сумели дать адекватную оценку политическому триумфу Тугрика и Натана. Комментарии западных политологов сводились то к сдавленным возгласам в телеэфире, то к скептически-ироническим журнальным колонкам, которые ровным счетом ничего не проясняли. Европейский рационализм отступил перед российской политической фантастикой, и западные СМИ предпочли ограничиться передачей информации. Газеты Берлина и Нью-Йорка, Парижа и Мадрида пестрели невероятными фотографиями и заголовками: «Натан Самоварец и гималайский енот открывают новый храм в Старых Цаплях»; «Чудо в Чижах: Натан Самоварец и Тугрик рекрутируют белку и дают ей чин капеллана»; «На военных учениях господин Эйпельбаум и енот вручают отличившемуся бойцу миниатюрную ядерную боеголовку».

Спецслужбы, которые курировали создаваемую Эйпельбаумом партию, воспринимали как великолепное прикрытие тот факт, что Натан пребывал в чудесной тени Тугрика.

Натан же неутомимо выступал во всех СМИ, противореча себе на каждом шагу, суля всем разное и каждому свое. Все поколения, все категории граждан должны были получить по куску политического пирога и причитающуюся им часть национального богатства. Но первыми к пирогам должны быть допущены члены партии Эйпельбаума: Натан был искренен и прост, и любовь населения к нему росла с каждым новым публичным появлением. Разумеется, он не успевал посещать все собрания, заседания и митинги, где его ждали, и потому частенько высылал своего полномочного представителя — Тугрика. Зверю, предвещающему России великое будущее, верили безоговорочно, внимая с пиететом. Выступление на заводе в Новочеркасске енот, как обычно, закончил прославлением Натана: «Помните! Мы спасемся только благодаря Эйпельбауму — якорю нашей утопающей державы!» Говорят, в этот момент из главного кремлевского кабинета раздался взвизг. Вскоре выяснилось, что первое лицо посещал стоматолог, который, увы, после этого посещения скончался, и потому не способен ни подтвердить, ни опровергнуть наши предположения насчет природы взвизга: было это осуждением слов енота или реакцией на расшалившуюся бормашину.

Тугрик, не ведающий о грозном звуке, изданном первым лицом, призывал обратить внимание на то, что в политической концепции Натана нет лишних и презренных: после прихода к власти партии Эйпельбаума все будут накормлены и приголублены. А накормление и приголубливание начнется с членов партии Натана, как рядовых, так и руководящего состава. И грянуло политическое чудо, которое потом назвали «эффектом Эйпельбаума»: партии и объединения стали терять сторонников. Все они утекали под безбрежное политическое крыло Натана.

Эйпельбаум же был великолепно алогичен, беззаветно популистичен и пугающе бесстрашен:

— Хитрая элита давно придумала для народа пословицу «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда», — вещал он с трибуны, которая вырастала на глазах изумленных соратников (эффект, придуманный Тугриком). — Оставим же дураков у пруда! Пусть себе ловят! — вещал Натан с колоссальной политической высоты. — А мы, сильные духом, бестрепетно созерцающие и трезво принимающие наш смрад как данность, заявляем, что все претензии надо предъявлять лишь Богу, который вложил в нас столько дряни. И мы говорим открыто, мы заявляем внятно: Россия будет разделена по-честному. Каждому, вставшему под наши знамена, даже самому убогому, достанется ее кусочек.

Натан тонул в овациях.

Его заподозрили в левачестве, но он встретился с олигархами и пообещал им благоденствие: «Я буду говорить на языке народа, то есть буду поливать вас грязью и смешивать с дерьмом. Это усыпит плебеев. А сон плебеев даст крупному капиталу и власти шанс на тысячелетний альянс. Не слушайте, что я буду нести. Узнавайте меня по плодам, а они вот-вот созреют. Я ведь знаю, что тревожит ваши сердца. На заре вашей туманной и слегка преступной юности вы получили во владение госкорпорации. Но вот пришла зрелость и замаячила старость, вот посылает первые жуткие приветы смерть в виде внезапной тьмы в глазах, слабости в теле, онемения членов, и докторов, скорбно покачивающих головами. Так? И растет в вас тревога: а наши детки, а чада наши смогут ли унаследовать госкорпорации, которые мы хоть и украли, но ведь любили, и пестовали, и развивали! Я угадал? Не стесняйтесь, со мной стесняться нечего, ведь я сам бесстыден! Вот где тяжесть сердечная, так? Вот где проблема, верно? И я ее решу!»

В ответ звучали олигархические аплодисменты — сдержанные, но не лишенные веры.

Тогда Эйпельбаума заподозрили в служении крупному капиталу, и он встретился с представителями рабочих профсоюзов. Сходу Натан начал клясть последними словами тех, с кем еще вчера говорил столь искренне и нежно, столь многообещающе. Его речь была пламенна: «Пару недель назад я надел кепку Ильича, и меня как молнией пронзило: да сколько же можно эксплуатировать народ и недра? А?!»

Рабочие кричали, что терпение истощено.

Натан разъяснил свой план: «Богатеи и олигархи нужны нам как союзники лишь на первоначальном этапе, пока они еще способны вставить свои жирные палки в наши суровые колеса. Высосав из них все нефтедоллары и обратив их в нашу пользу, мы поступим с кровососами, как они того заслуживают: арест — тюрьма — народный суд — виселица».

Натан тонул в одобрительном электоральном реве. И, конечно, в аплодисментах. Утопая в них, Натан надевал кепку, знакомую всем до боли, и кричал: «Смейть буйжуям!» — «Смеееерть!» — вто́рили счастливые смеющиеся работяги, а также примкнувшие к ним ликующие бездельники. Вторые кричали громче.

Обольщенные Натаном олигархи воспринимали его речь перед рабочими как необходимый этап в деле оболванивания народа — этап окончательный и бесповоротный.

В одной из нейтральных газет (она так и называлась: «И нашим, и вашим») появилась карикатура: олигарх смотрит по телевизору выступление Натана, пыхтит сигарой и с омерзительной нежностью поглядывает на своих жирных отпрысков, которые тянут гигантские волосатые лапы к России: на карте она была изображена в виде прекрасной царевны. Подпись под карикатурой гласила: «Натан заморочит их пустые головы!»

Тугрик считал, что олигархи воспримут эту подпись как обещание финального оболванивания народа, а народ — как предстоящее разорение и гибель олигархов. Натан в таком восприятии сомневался, но исторический процесс подтвердил правоту енота.

После нескольких недель триумфальных выступлений енот заказал независимое социологическое исследование. Икая от изумления и гордости, Тугрик изучал результаты исследования в коробке, которая стала его первым офисом: народ и элита все свои надежды инвестировали в Натана, ожидая от него прямо противоположного. Тугрик показал анализ общественных настроений Натану, и тот прокомментировал с недовольством: «Мы взорвем эти дурацкие термины: народ, элита… Прекрати эти дряхлые слова употреблять, они на меня тоску наводят».

И енот прекратил. А Натан — нет. «Элите» Эйпельбаум клялся в том, что грядет окончательное порабощение «народа», а «народу» — что, придя к власти, он «разберется с элитой, которая на самом деле просто сброд».

Так продолжалось несколько недель. Все были довольны и даже счастливы. Все были исполнены слегка тревожных, но все-таки надежд.

Но гром не заставил себя ждать: он грянул.

Смешать с дерьмом!

Четвертого июля, в половине первого, из центрального кремлевского кабинета раздалось ворчание. Проходившие мимо на цыпочках министр просвещения и министр культуры застыли от ужаса. Паралич был столь глубок, что уборщик принял министров за восковые фигуры и решил протереть их тряпочкой. Министры, с чьих лиц стали смахивать пыль, оттаяли и рассвирепели. Неблагодарные, они дали подзатыльник обнаглевшему холопу и устремились к начальнику президентской администрации.

Только после ледяного душа они смогли сообщить: мы слышали, как за закрытыми дверьми ворчит первое лицо.

Начальник администрации принял таблетку от тахикардии, которая не помогла, приказал министрам удалиться и под страхом смерти запретил рассказывать о том, что им довелось услышать.

Сам начальник президентской администрации отдал подчиненным судорожный приказ и ближе к вечеру отправился в шифровальную. Там уже были заготовлены для расшифровки записи президентского ворчания за последние шесть часов. Всю ночь начальник администрации сидел над записями, вслушиваясь в интонации, рассчитывая продолжительность пауз, оценивая изощренность мелодий. К раннему утру воля первого лица прояснилась.

Не смея уточнять, верно ли понят президентский приказ, начальник вызвал руководителя ГЛАИСТа и потребовал от него «смешать Натана с дерьмом».

Жгучая тоска по чужому добру

Глубокой ночью Тугрик растормошил Эйпельбаума:

— Вставай! Срочно! Опасность!

Натан вскочил с постели, осовело глядя на енота.

— Грядут очернение и дискредитация! Тебе не простят свободы и иронии, тебе уже не прощают! СМИ что-то страшное про тебя готовят, я чувствую!

Как безусловный и окончательный аргумент, Тугрик предъявил Натану свой высокочувствительный хвост — он дрожал и извивался, словно в него и правда поступала какая-то жуткая информация. Любой другой отмахнулся бы от енота и его хвоста и продолжил спать, но только не Натан. Он принял послание хвоста всерьез, и правильно поступил: телесюжеты о том, что Натан находится с Тугриком в преступной связи, уже готовились к выпуску. Тугрик был назван «детенышем енота», а значит, Натану светила знаменитая педофильская статья. Авторитет Эйпельбаума, выросший сказочными темпами, должен был рухнуть с такой же сокрушительной скоростью. И сразу после этого перед Натаном должна была распахнуть свои двери тюрьма.

Сюжет был заранее выслан в Следственный Комитет, и шестнадцать следователей приступили к созданию уголовного дела и составлению приговора. Один из следователей напечатал на листе «Именем Российской Федерации» и бросил кубики — так он обычно определял тюремный срок своим подследственным. Выпало пять и три, и в приговоре появилась цифра — «восемь лет» — срок, который должен был получить Эйпельбаум на суде.

Вечером этого дня, предвещавшего Натану крупные беды, у входа в ГЛАИСТ нарисовался енот. Чтобы остаться неузнанным, он надел черные очки и широкополую шляпу. На вахте Тургик потребовал конфиденциальной встречи с журналистом Арсением. Уже через три минуты Арсений торопливо и опасливо сбегал по ступенькам…

Озираясь по сторонам, енот шепотом представился, пожал шершавой лапкой влажную ладонь журналиста и вытащил из внутреннего кармашка «компромат на врага России Эйпельбаума».

Акула камеры и пера была потрясена.

Арсений, как все журналисты, был хитер и расчетлив, но давно уже ничего не понимал в профессии, которой занимался, и потому принял слив за эксклюзив. Так у журналистов ГЛАИСТа появился компромат на Эйпельбаума, который в спешном порядке создал сам Натан. Компромат был как нельзя кстати: он совпал с заданием президентской администрации. Душа Арсения пела. Когда руководитель ГЛАИСТа ознакомился с компроматом, запела и его душа. Почувствовав перемену настроения начальства, запели все сотрудники ГЛАИСТа и пели до конца рабочего дня.

Назавтра во всех принадлежащих ГЛАИСТу печатных изданиях была опубликована программа Натана Эйпельбаума, которую он назвал «Тайная доктрина партии». Вторую часть компромата, радуясь журналистской удаче, Арсений и его начальник приберегли на ближайшие дни: это будет «контрольный информационный выстрел в голову Натана», — полагали они.

Так Эйпельбаум опередил своих властительных врагов неожиданным и коварным способом: дискредитировал сам себя.

Первая публикация была воистину подобна разорвавшейся бомбе.

«Что такое время? — вопрошал автор доктрины, Натан Эйпельбаум. — Это минуты и часы, которые отделяют нас от власти. Поэтому мы ненавидим время. Что такое расстояние? Это те километры, которые отделяют нас от цели — государственной кормушки. Поэтому мы ненавидим расстояния.

Испытываем ли мы боль и страдание, думая о несчастной России? Безусловно. Ведь мы знаем, а главное, чувствуем, сколько неосвоенного осталось в ней!

Мы четко, мы внятно скажем обществу: утолите нашу жадность. Насытьте нас! Пока мы голодны, мы смертельно опасны. И нам не стыдно — пусть стыдится Тот, кто вложил в наши сердца жгучую тоску по чужому добру.

Пусть массы питаются патриотизмом из своих корыт, пусть интеллигенты грезят либерализмом в своих влажных снах. Нам же плевать на идеологию. Но одну идею, тщательно скрываемую от народа, мы намерены провозгласить: «России хватит на всех». Даже если в нашу партию, которую я тайно нарекаю «ОАО Россия», вступит весь народ, она не треснет по швам, она не распадется. Мы готовы укрыть всех под нашими знаменами, ведь они размером с небо…»

Натан оказался чемпионом риска и провидцем: вместо политического позора состоялся политический триумф. Его партия укрепилась миллионами новых членов. Чуть ли не каждый, кто публично осудил доктрину Эйпельбаума, тайно вступил в его партию в тот же день. Не осудившие вступали еще более активно. Одутловатые одышливые мужчины преследовали Натана на лестницах и караулили в коридорах, чтобы принести ему тайную клятву верности и добиться обещания постов в будущем правительстве. В ответ они выражали готовность профинансировать предвыборную деятельность Натана. Как только разговор заходил о финансах, из-за спины Эйпельбаума выныривал енот. Явление енота парадоксальным образом усиливало доверие к Натану и уничтожало остатки сомнений.

Натан твердо пообещал пост председателя будущего правительства семнадцати кандидатам. Все они приняли колоссальное участие в финансировании партии, победоносное название которой пока не разглашалось («ОАО Россия» — это был юридический термин).

Через лапки Тугрика прошли миллионы долларов: с бестрепетностью заядлого финансиста принимал енот гигантские партийные взносы.

Много увесистых в социальном плане граждан открыто поддержали Эйпельбаума в те великие дни.

— Натан честен! — заявляли они ошарашенным журналистам, — Если у нас, вставших под знамена Эйпельбаума — которые, как мы убедились, размером с небо, — появляется шанс больше никогда не работать, если каждый получит свою часть национального богатства и заживет припеваючи, какие могут быть между нами распри? Мы — к Эйпельбауму! Это наша принципиальная позиция! И она вот-вот станет общенациональной.

Журналисты недоумевали: так компромат они выпустили или панегирик? Молчание Кремля сводило их с ума, который и без того не отличался стабильностью. Они были не в силах понять, как в этой непостижимой ситуации применить свои навыки и умения. К кому и в какой момент следует прикоснуться трепетными язычками? Поэтому многие журналисты прикусили свои языки до крови. Увы, пострадали не только языки. Некоторые инфовоины, пытаясь держать нос по ветру, получили тяжелейшие травмы этих чувствительных органов — настолько ураганный политический ветер поднял Натан.

А обольстительно обнаженный цинизм Эйпельбаума приводил в его партию новых и новых сторонников, которым надоело прикрывать алчность интересами страны.

Но не только высший и средний классы двинулись в Эйпельбаумову сторону. Представители «простого» (или, если использовать более научный термин, — «глубинного») народа, обольщенные лозунгом «России на всех хватит», вливались в партию Эйпельбаума могучим и жутковатым потоком.

Тугрик смотрел новости по ГЛАИСТу и не без содрогания ставил печати на фотографии в членских билетах: некоторые новые партийцы были запечатлены с топором в руках.

— Нас достало это вранье! — давали лидеры мнений комментарии журналистам. — Натан Эйпельбаум — единственный, кто не побоялся сказать: человек таков, каков он есть, и другого у нас не будет. Хватит с нас идеалов. Обожрались! — восклицали лидеры мнений, а на заднем плане толпились угрожающе бородатые представители «глубинного народа» и что-то зловеще бормотали. Лидеры мнений испуганно озирались, но быстренько отворачивались от «глубинных граждан» к сияющим телекамерам и продолжали агитацию: их воодушевлял и ослеплял грядущий раздел страны, в котором они намеревались принять самое деятельное участие.

Те, кто уже разделил страну на регионы кормления, ощутили угрозу; они стали нервничать и подозревать, что их надули.

Звучала и критика. Некий аноним, подписавшийся «Господин Сущ», разразился гневной колонкой на недобитом либеральном портале. Колонка взывала к чувству самосохранения нации: «Неужели вы не видите, в какую бездну Эйпельбаум толкает народ?! Это же незавуалированный призыв «Разворуем Россию вместе»! Вместо борьбы с воровством, которое пожирает страну, Натан предлагает сделать его национальной идеей! А грядущие поколения? Вы подумали об их отчаянии, об их презрении, об их ненависти к нам?!»

Стоит ли говорить, что яростная критика послужила пополнению партии Натана новыми членами? Независимые журналисты-расследователи, которых оставались считаные единицы, принялись выяснять: кто скрывается за псевдонимом «Господин Сущ»? Им удалось выкрасть из либеральной редакции написанный от руки оригинал статьи и направить ее графологам. Графологи опознали по почерку лапу Тугрика. Их незамедлительно подняли на смех. Некоторые графологи до сих пор скрываются в рязанских лесах, на собственном опыте познав, что народный смех страшнее народного гнева.

Заливистей всех над расследователями и графологами хохотал на заседаниях партактива сам Тугрик. Он утирал слезы лапками и предъявлял их сторонникам: «Вот этими, так сказать, инструментами, я и возвел хулу на Натана! Как же отрадно, что посреди государственных дел можно всласть посмеяться! Ну и оппоненты у нас, а? Ну и соперники, а? — партийный актив хихикал. — Клоуны, а?» — актив хихикал и кивал.

Общественное мнение развивалось стремительно и диалектично. Внешнему возмущению сопутствовал внутренний восторг. Чем ярче и громче звучали осуждающие Натана речи, тем больше он вызывал самой искренней любви, причем публично осуждали и тайно любили его одни и те же люди. Эйпельбаум с улыбкой вспоминал былое: как созданная им сеть борделей по ночам влекла тех самых мужчин, которые днем пламенно боролись за нерушимость семьи и брака. «Сейчас, — говорил Натан еноту редкими свободными от политической борьбы вечерами, — происходит то же самое». — «Только в иных масштабах и на другую тему», — завершал енот мысль Натана.

Вскоре вышел еще один материал из тех, что енот доставил в ГЛАИСТ. Тот самый, который был запланирован как «контрольный информационный выстрел в голову Эйпельбаума». Это была глава из тайных мемуаров Натана о пребывании в Кремле.

Публикацию предваряла вступительная статья от редакции: «Наивный Эйпельбаум писал эти мемуары для публикации после смерти, но, поскольку в распоряжении ГЛАИСТа оказались материалы огромного общественного значения, мы не имеем права скрывать их от граждан, вставших под знамена Н. Эйпельбаума. (Кстати, кто понимает, что это за знамена? Никто? Так почему под ними собралась такая уйма народа?) Правда, — язвительно добавлял анонимный автор вступительной статьи, — мы не будем сильно удивлены, если эта публикация ускорит кончину господина Эйпельбаума, чего мы ему от всего сердца желаем. Поскольку клевета его невыносима, а злопыхательство чудовищно, смыть весь этот шлак можно только кровью».

Глава из мемуаров Н. Эйпельбаума

Кремлевские бани

Однажды мне довелось поговорить по душам с целым кабинетом министров. Кроме весьма тревожного открытия — души ни у одного министра не оказалось — был я поражен вот чем…

Мы встретились с этими министрами в подземной кремлевской бане. Она находится прямо под Царь-пушкой, а дуло пушки — вы наверняка не знали этого? — используется как труба для вывода из бани подпорченного воздуха.

Выпив пива и закусив раками, мы разговорились о нашей любимой родине, о нашей России. Вернее, разговорился только я: как наивный юноша, неутомимо вопрошал я мудрых государственных мужей о самом трепетном, о самом главном.

Сначала я обратился к министру обороны (дождавшись, когда он дожует неправдоподобно крупного рака): «Никак не могу понять: воюет наша страна или живет мирной жизнью?» Потупив взор, он сообщил, что это военная тайна, и завернулся в простыню с головой. Министра по делам религий я спросил: «Религиозная наша страна или светская?» Глотнув пива, он заявил с неприличным бульканьем: «Данный вопрос мы считаем взрывоопасным, поскольку однозначный ответ на него приведет к волнениям. Посему нам рекомендовано от разговора уклоняться».

Сказав это, он поступил так же, как министр обороны: завернулся в простыню и прилег рядом с коллегой. Так и лежали они, дыша сквозь белую ткань полезным травяным паром. Они были подобны чудовищным куколкам, и я с ужасом представлял, какие «бабочки» могут вылупиться из этих монстров.

Далее у меня случился провал в памяти — быть может, меня попытались оглушить, так досадил я министрам своими восклицаниями. Помню, что, едва очнувшись, я принялся бегать за членами кабинета от бассейна к сауне, от сауны к столу и снова к бассейну, терзая их вопросами: «Куда мы идем? Каков наш план? Какой проект будущего мы воплощаем?» Но я видел лишь ускользающие голые министерские зады и сверкающие пятки. Наконец мне удалось настичь одного из них, самого неуклюжего — министра труда. Прижав его к стене, покрытой испариной, я задал ему вопрос о будущем, который так волновал меня. Министр труда хрипло прошептал: «Указом пятилетней давности нам об этом даже думать запрещено». «Само понятие изъято из документооборота», — подтвердил министр юстиции, высунув голову из парной. И добавил: «Твой брат вообще-то был одним из инициаторов законопроекта «О запрете будущего»». Сказав это, министр юстиции плотно закрыл дверь в парилку. Я устремился к двери и попытался ее распахнуть, но министр юстиции крепко держал ее изнутри. А я вопил сквозь клочья вырывающегося пара: «Европейская мы страна?» — «Боже упаси!» — отвечал министр юстиции, пытаясь от меня избавиться; когда мне удавалось приоткрыть дверь, он отпихивал меня волосатой ногой. «Азиатская?! — продолжал я атаку, невзирая на удары. «Упаси Боже!» — раскатисто гаркнул министр труда, плюхнулся в бассейн, ушел под воду и больше не появлялся.

— Мы Восток или Запад, в конце-то концов?! — вопил я в одиноком банном отчаянии. — Отвечайте! Хоть кто-нибудь! Умоляю!

Суровое молчание было мне ответом.

Никто ничего не знал.

Такой же пронзительной тишиной ответил мне министр по делам национальностей, когда я обнаружил его у вышки для ныряния. Вытащив недоеденного рака из его плотоядного рта, я спросил с последней прямотой: «Есть ли в России титульная нация?» Он так смутился, словно никогда не задумывался об этом. Насупившись, он упрямо потянулся к раку, но я не позволил. Более того: я бросил на каменный пол рака министра и наступил на него. Под треск хитинового покрова я продолжил поиск истины:

— Но мы же как-то налаживаем баланс интересов между русскими и другими народами? Как мы относимся к национальным языкам и культурам? Мы их развиваем? Или подавляем? Или же, — тут я, каюсь, неожиданно для себя подмигнул министру по делам национальностей, — подавляем, развивая, и развиваем, подавляя? Что-то такое, да?

— Слово «русские» не очень принято в официальном употреблении… — прошипел министр и потребовал: — Верни мне рака немедленно!

Я убрал с министерского корма пятку, только сейчас почувствовав, как она болит. Министр по делам национальностей с грустью оглядел раздавленное мной членистоногое. Бог весть, какие ассоциации пронеслись в его чиновничьей голове, но он, по примеру своих коллег закутываясь в простыню, заявил: «Тебя скоро арестуют. Много на себя берешь».

Я выпростал его голову из простыни.

— Ты что, националист? — спросил он, нехотя продолжая диалог.

— Кто может заподозрить Натана в русском национализме? — ответил я вопросом на вопрос. — Я просто опасаюсь: не поспособствует ли такая недальновидная, а проще говоря, слепая политика, развалу России?

Признаюсь, я думал, что меня побьют. Но министры дружно расхохотались. Хохот раздался из парилки, из уборной, даже из бассейна: сначала на воде образовались пузыри, а потом на поверхность вынырнул их предводитель — хохочущий министр труда. Гогот раздался даже откуда-то сверху — как выяснилось впоследствии, из Царь-Пушки (оказывается, в ней гнездился пост охраны).

Хохочущие министры сбросили простыни, и, победоносно обнаженные, столпились вокруг меня с кружками пенящегося пива в руках. Я не понимал причин этой перемены, но был рад, что контакт наконец установлен.

Тогда я произнес речь, которой горжусь, и привожу ее здесь без сомнений, ведь опубликована она будет только после моей смерти. (Примечание медиахолдинга «ГЛАИСТ»: «Ха-ха-ха!»)

— Вы выдающиеся маскировщики! Мастера тишины! Дети темноты! Обожаю ваше подполье, восхищаюсь вашей немотой! Я вступаю в политическую жизнь, когда наша страна переживает не то что кризис идей, а невиданный свальный грех в идеологическом пространстве. И это великолепно! Это превосходно, что наш народ не понимает, да и мы все великолепно не понимаем ни-че-го!

Министры дружно закивали и выпили за меня с глубоким уважением. Я же поднял тост за новую партию.

— Обещаю привести ее к победе! Одно лишь замечание. Вы все делаете идеально! Я ваш фанат! Но во время выборов, когда правящая партия борется за доверие электората… Может быть, предвыборная программа не должна ограничиваться воззванием к народу: «Скоты, где вы найдете лучше?»

Министры назвали мою критику «весьма конструктивной» и потребовали у прислужников водки, намереваясь смешать ее с пивом.

Дальнейшее я помню смутно; видимо, и я смешал… В памяти сверкают вспышки: вот, например, я стою на краю бассейна и даю клятву государственного деятеля:

— Я намешаю из самых разных идей невероятный политический коктейль, он будет адекватен чудесному историческому периоду, который мы все благодаря вам проживаем! Спасибо от всего сердца! Из этого политического нигилизма мы создадим такую конфетку, что народ, начав сосать ее, вовек не сможет остановиться…

Последний тост, который сохранился в моей памяти, я произнес с вышки:

— Объявляю наш геополитический тупик предвестником геополитического торжества!

Сказав это, я нырнул в бурлящие воды…

* * *

На следующий день после публикации этого материала слетела голова руководителя ГЛАИСТа. Поговаривают, летела она весьма художественно, и разжалованный руководитель едва поспевал за нею.

Начальник президентской администрации был полон гнева: «Дискредитация Натана, говоришь?! Урод!.. А какого черта!.. Было дискредитировать вместе с ней!.. Весь правящий аппарат?!» — кричал он вслед летящей голове бывшего руководителя ГЛАИСТа. Та, прыгая по ступенькам, при каждом стуке что-то жалобно пищала в свое оправдание…

В тот же вечер начальник администрации президента получил от енота депешу: «Прикрытие для Натана создано великолепное. Теперь господин Эйпельбаум может, не вызывая подозрений, приступить к своей основной задаче — дискредитации оппозиции».

Начальник администрации был ошеломлен масштабом наглости еврея и енота. Ночь напролет он провел у дверей спальни первого лица. Но ворчания не было. В этой тишине начальник уловил распоряжение: оставьте все как есть.

И оставил.

Беззащитная плоть русской литературы

Я вынужден сделать пренеприятное замечание. Увы, наш коллектив поредел. Профессор филологии отсутствовал — передо мной на столе лежала справка из скорбного медучреждения, куда он был срочно госпитализирован. Более подробно я говорить не могу: медицинская тайна.

Приведу лишь скупые факты. Поздним вечером того дня, когда мы отважились исследовать кремлевский период жизни Эйпельбаума, профессор филологии начал беседовать с геранью. Наше присутствие его не смущало, он общался с цветком ликующе и бессвязно (цитировать не стану, возможно, это тоже область медицинской тайны).

Применив мягкую силу, мы отвели филолога в его комнату и запрели дверь с внешней стороны. Невзирая на мольбы профессора, мы не отдали ему герань — единственную, по его словам, «достойную собеседницу».

Мы надеялись, что столкнулись с временным помутнением рассудка, но увы! Наутро нам пришлось вызвать санитаров. Повязанного профессора, вопящего про «радость и свободу», увезли в клинику четверо мрачных мужчин. Перед погружением в машину филолог воскликнул, обращаясь к нам, потрясенным и сочувствующим: «Не допустите извращенца к плоти русской литературы!»

Обдав нас зловонным газом, машина исчезла.

Помутнение профессора произвело на нас неизгладимое впечатление: в нашем коллективе что-то незримо и неизлечимо сдвинулось, но мы попытались забыться в работе…

Свистите в сталинский свисток!

Натан парил над Россией все выше и беззаконней, все обольстительней и неподсудней — парил, обещая и обольщая.

Сентиментально настроенные политологи — а таких у нас большинство — назвали этот период в жизни страны и Натана «От иронии к истине». Именно к этому периоду относится намерение Эйпельбаума возродить культ Сталина.

На Всероссийском Демократическом Собрании, проходящем в Петербурге, Натан объяснил настороженным либералам, что намерен довести ситуацию до крайней степени абсурда:

— Потерпите, свободолюбивые — я же терплю! Усмирите демократические позывы — я же усмирил! Я тут такую пандемию сталинизма устрою, что народ ужаснется и возопит: «Демократии! Либеральной демократии!»

Лица вольнодумцев выражали недоверие. Тогда Натан воскликнул:

— Дайте качнуть маятник до роковой точки! Тогда он ринется в другую сторону и размозжит эту власть к чертям!

Пока члены Демократического Собрания пытались вообразить сокрушительный политический маятник, на кафедру, уступленную Натаном, взошел Тугрик и сразу признался в «тайной любви к демократии и правам человека, которым, увы, не время сейчас расцветать».

— Но это не значит! — вскричал енот. — Что вы отправляетесь на обочину исторического процесса! Тысячу раз нет! Мы с господином Эйпельбаумом разработали для вас план действий в демократическом подполье, чтобы сохранить вашу безопасность и не позволить утратить самоуважение. Ведь на вашем самоуважении зиждется будущее России.

— Что предлагаете? — раздался голос из зала, исполненный нетерпения и недоверия. Принадлежал он руководителю челябинского отделения, самого бойкого и непокорного. — Мы видели ваши с господином Эйпельбаумом подвиги. Мы восхищены вашим бесстрашием, но многое нам кажется странным, даже сомнительным… Вот вы, например, кто?

— Я?! — кисточки на ушках енота задрожали от обиды.

— Да. Кто вы?

— Я — часть той силы, что вечно хочет…

— Перестаньте! — присоединился к челябинцу демократ из Екатеринбурга. Непокорный Урал требовал ответа.

— Я истинный либерал родины вашей, рожденный в Гималаях для спасения России, — гордо произнес енот.

Демократическое Собрание вздохнуло — коллективно и осуждающе: дураков тут не водилось. Вернее, никому не было нужды дураком притворяться.

Представитель челябинского отделения не сбавлял темп атаки.

— Ответьте прямо на прямой вопрос: вы сотрудничаете с властью?

— Власть так обширна, что не сотрудничать с нею невозможно, — чистосердечно признался енот.

— Вы! Вы сотрудничаете?

— Сотрудничаю, да, — бесстрашно заявил Натан и добавил с еще большей отвагой: — Но исключительно с целью запуска механизма ее самоуничтожения. Вам не кажется, что я в этом уже преуспел?

— Самоубийца! — подскочил над трибуной енот и, задней правой лапкой наступив на микрофон, зааплодировал передними. Овации Тугрика были печальны, почти траурны. — Разве можно такое декларировать открыто? — обратился он к залу. К овациям енота присоединилось с десяток ладоней, но, увы, сотни бровей были все еще нахмурены.

Раздались голоса, поддерживающие челябинского оратора. Кричали, что «не верят человеку, который хоть один день провел в Кремле».

— А Натан — это всем известно — провел там неделю! — возмущался демократ из Вологды.

К несчастью, кто-то из делегатов Демократического Собрания одной ненастной ночью бродил вокруг Кремля и увидел Эйпельбаума в фуражке маршала Жукова, вопящего с Боровицкой башни: «На Киев! На Праааагу! На Варшааааву! Пакарииить!»

По рядам пронесся слух, что Эйпельбаум без брезгливости, а даже с энтузиазмом примерял кровавые одеяния Грозного и Сталина, которого, как сейчас выясняется, намерен еще и воскресить.

Звучали и голоса прохладно одобрительные, но в общем гуле преобладали сварливость, недоверие и скепсис. Оглядывая взволнованное Собрание, енот боролся с разрастающимся комком в горлышке.

— Боже мой, — восхищенно шептал Тугрик в микрофон. — Разноголосица… Выражение недоверия… Только среди вас я дышу воздухом свободы. Вы видите: я — енот, я — животное, но даже вокруг меня снуют стаи жополизов. Ради получения своей доли власти они готовы и на это! Здесь все свои, потому я скажу без обиняков: мое подхвостье теперь всегда чисто.

Либеральная молодежь расхохоталась.

Лица людей почтенных тронула слабая улыбка.

— Вы мне не доверяете, готовы со мной сражаться, настроены критически, и это меня восхищает! — горестно ликовал енот. — Значит, ум ваш бодрствует, а дух крепок, значит, не омертвел еще род человеческий! Но ваша же непреклонность повергает меня в печаль. Потому что нет у меня политических сил, чтобы пробиться сквозь толщу вашего недоверия.

И енот, печально опустив хвост и голову, сошел с трибуны. На покинутое Тугриком место заступил Натан. Был он благостен, но и суров. Все заметили: Эйпельбаума огорчило недоверие Собрания к Тугрику.

— Объявляю вас запасной Россией, которая должна сейчас уйти в тень, чтобы не истечь кровью в неравной борьбе с врагом. Погодите. Дайте время. Я столкну все деструктивные элементы, они вцепятся друг другу в глотку, один гад сожрет другую гадину, и, обессиленный схваткой, ляжет у наших ног. Пока я буду стравливать гадов, прошу вас прислушаться и исполнить мой настоятельный совет.

Натан остановился, чтобы дать публике возможность поинтересоваться, какой совет он намерен дать.

— Так каков ваш план? — в голосе председателя челябинского отделения клокотало нетерпение.

— Он поначалу вызовет у вас отторжение, и мы отнесемся к этому пониманием, — уверил Собрание Натан.

— С полным пониманием! — вскочив и схватившись лапками за спинку кресла, подтвердил с первого ряда енот.

— Затянулось предисловие! — выкрикнул председатель псковской организации, и его поддержали угрожающими аплодисментами.

Внимательно и сурово оглядев зал, словно оценивая коллективную готовность к правде, Натан внушительно произнес:

— Прикиньтесь безопасными дурачками.

Тишина сковала зал. Но ненадолго. Хлопнуло сиденье о спинку кресла — вскочил с места закоренелый либерал, лидер партии «Апельсин». Этот яркий поступок был впоследствии отмечен СМИ: ведь столь стремительных телодвижений Легенда Собрания не совершала с времен демократических реформ девяностых годов прошлого века. (Примечание редакции: Впоследствии лидер «Апельсина» уделит этому бунтарскому жесту целую главу в своих воспоминаниях, которые названы столь же бескомпромиссно, сколь бескомпромиссен их автор: «Платок Дездемоны: как нас душили»).

— Наряжайте летом елочки, а зимой свистите в протестный свисток! — вскричал с места Тугрик, оборачиваясь к залу и поддерживая Эйпельбаума одинокими хлопками. — Это успокоит вашу совесть и расшатает режим с помощью иронии.

— Они помешались! — вострубил старейшина демократического движения, бодавшийся еще с советским дубом. — Оба!

— Это невыносимо! — простонал кто-то слева.

Натан был печален, но непреклонен. Ведь за ним стояли миллионы последователей, а прекрасные мечты либералов разделяло лишь три маргинальных процента нашего всегда чем-то воодушевленного населения.

— Мы не имеем права бросать вас в пламя, — убеждал Натан членов Собрания. — Когда оно угаснет, мне будет больно обнаружить на пепелище и ваш прах. Поймите наконец, как неразумна, как расточительна и преступна открытая борьба. Разве мы дети? Мы политики.

— Но вы сами! — взволнованно крикнул с места председатель самарского отделения, — Сами вы разве не ныряете в пламя? Или для вас это не пламя?

— Что-то здесь не так! — пробасил председатель дальневосточного отделения.

— Увы, я не имею права говорить всего, — тихим голосом отозвался Натан, — но поверьте: весь я не сгорю.

— Заговоренный, что ли? — раздался голос с Камчатки (поскольку принадлежал руководителю отделения из Петропавловска-Камчатского).

— А хоть бы и так! — вступил обиженный енот. — Дайте ему возможность протаранить стену и воспользуйтесь плодами разрушений! А не гибнете в процессе, как… Не скажу кто! Что мы такого просим плохого? — в голосе енота задрожали слезы. — Мы к вам со всей душой! А вы…

— А я им верю, — медлительно и величаво произнес известный питерский правозащитник. — Сейчас — верю. Мы сразу же заметим, если они перейдут нравственные границы. Заметим, если они окажутся засланцами. Тогда мы выпустим заявление, где и осудим их всем Собранием.

— Выпустите и осудите, если вам это так уж нравится, — оскорбился Тугрик.

— Простим еноту горячность, — улыбнулся Натан Собранию. Собрание наконец-то улыбнулось в ответ, и Эйпельбаум раскрыл детали плана: — По моей просьбе и в моем дизайне протестные свистки уже изготовили. Они выполнены в виде сталинской трубки. Елочные игрушки тоже исполнены иронии и насмешки. На них изображены уничижительные карикатуры на власть имущих. Этими игрушками летними ночами — я подчеркиваю — летними ночами вы станете украшать уличные деревья, елки и сосны.

— Рекомендую также наряжать и тополя, — все еще обиженно буркнул Тугрик.

— Идея вполне рабочая, — согласился Эйпельбаум.

— Вас, протестующих таким образом, примут за безопасных фриков! — не удержал крик Тугрик. — А вам только этого и надо! Как же вы не понимаете?!

После часа пламенной дискуссии либерально-демократическое собрание начало проникаться изощренным планом Эйпельбаума. Воспользовавшись этим, Тугрик, как расшалившийся Санта, стал бегать по залу и рассовывать из гигантского мешка протестные свистки, иронические елочные игрушки с карикатурами и брошюру с названием «План отдаленных действий по свержению власти».

Наступил вечер; за окнами похолодало, но в здании было жарко: это схлестнувшиеся стратегии высекали искры и согревали Собрание. Еще пять часов прошло в жарких дискуссиях и неистовых спорах. Наконец енот и Натан убедили оппозицию преисполниться ядовитой иронии в ожидании победы. План по временному уводу либерально-демократической оппозиции в комическую тень был принят. Конечно, не единогласно: состоялось несколько демаршей и импровизированных акций протеста. Два региональных руководителя, в том числе неистовый челябинец, покинули зал.

Тугрик прослезился вновь. Приобняв Эйпельбаума, енот простонал ему в плечо: «Не единогласно, Нати… Какая все-таки отрада этот плюрализм!»

И енот торжественно затянул гимн Евросоюза. Собрание подхватило. Некоторые засвиристели в протестные свистки: в свободолюбивых трелях звучала мечта о свержении тирании.

Представитель московской либеральной молодежи, игриво настроенный хипстер, повесил на спину старейшины Собрания, лидера партии «Апельсин», ироническую елочную игрушку и сделал памятное фото. Старейшина ничего не заметил: он писал мемуары.

Так закончился митинг свободы.

Повар, конюх, сыровар

А в Кремле шло брожение и развивалось расстройство. Начальник президентской администрации не знал покоя, а также сна.

События происходили устрашающие, но более всего начальника пугала тишина из главного кабинета.

Ворчания не было.

Ночью начальник администрации прокрался под дверь спальни первого лица, но не услышал даже храпа. А ведь ему было прекрасно известно: час назад к дверям спальни припадал министр обороны и слышал храп, и делал выводы, и ушел вдохновленным. (Министр обороны уловил в мотивах храпа приказ захватить крохотную соседнюю страну, что и осуществил следующим утром без промедлений. Правда, вечером выяснилось, что кардиограмма храпа была неверно истолкована министром обороны, но страна уже была захвачена, и на заседании кабмина решили оставить все как есть, чтобы не создавать «геморроя с выводом войск». Но ежегодной премии министра обороны все же лишили).

Сомнений не было: первое лицо устраивает в отношении начальника администрации информационную блокаду.

Глубоко расстроенный начальник приказал немедленно разбудить брата Эйпельбаума.

Господин Синица был вызван на ковер, под которым, как обычно, сцепились в схватке два бульдога. Подковерное рычание сулило неисцелимые раны. Иван Петрович чувствовал: псы вот-вот вырвутся из-под ковра и вцепятся в него. Начальник президентской администрации был ядовито спокоен. Но под спокойствием таилась буря.

— Ты понимаешь, что происходит, Иван Петрович? — брат Натана опустил повинную голову. — Кто выпустил жидовского джинна из самовара? А? Куда он занесся в своих полномочиях? А? Где дискредитация оппозиции, которой мы все от него ждали? Я тебя спрашиваю — где?

— Я слышал, что вчера… — залепетал Иван Петрович. — Вчера Натан наконец занялся делом… Протестные свистки, елочные игрушки, комическая тень… Натан действует умело… Да?

— Манда! — прогремел ответ начальника, и буря разразилась. Из глотки руководителя могучим потоком понеслись ругательства. Барабанные перепонки Ивана Петровича задрожали, во рту пересохло…

— При чем тут либералы? Ты комплексно, бл. ь, когда смотреть научишься? Ты за деревом, е… твою мать, лес когда увидишь? Ты глянь, что тут пишут! — и начальник швырнул в лицо Ивану Петровичу Синице иностранную газетенку. — В Женеве, сука, издается, у нас распространяется! — Иван Петрович бросился было поднимать ее, но решил, что будет выглядеть еще жалобней, если прочтет газету, не поднимая ее с пола. И господин Синица припал к газете и заскользил по ней глазками.

— Да не штудируй ты, штудент! — начальник хихикнул хрипло и кратко. — Я тебе и так расскажу. Там пишут, что твой брат-прохвост подражает власти, срывая маски и обнажая язвы. Что он пытается сделать нашу философию всенародным достоянием. А ты про либералов мне заладил. Да хрен бы с ними! Их пятнадцать мудаков на всю державу. Это отвлекающий маневр, а ты и попался! Он, язва, народ баламутит!

Распластанного на полу Ивана Петровича вдруг озарило воспоминание:

— Точно! Он так мне и говорил, когда из Кремля уходил: я намерен стать язвой огромной величины!

— И ты молчал? — спросил начальник так тихо, что господин Синица пожалел, что не имеет крылышек, чтобы улететь в форточку и скрыться в рязанских лесах: там, где затаились графологи.

— А как доложить о таком? — проскулил с пола Иван Петрович, с трепетом наблюдая, как к нему неумолимо подползают два бульдога. — Прийти и сказать вам: «Брат мой язвой хочет стать»?.. Вы бы меня про… про…

— Прогнал бы на х. й! Но слова твои запомнил бы! Только о покое жопы своей печешься, товарищ Синица? Ох, допечешься… Жопа в опасности, если в башке пусто! Усек?

Иван Петрович принялся ощупывать голову и зад, демонстрируя намерение подтвердить слова начальника о взаимосвязи этих органов. Так он был нелеп, так жалок, что начальник президентской администрации отвернулся к окну и стал злобно нашептывать:

— России на всех хватит, бл!.. Да с чего он взял! Мы же считали! Нет больше мест в элите!.. И кошелек он тогда у меня украл, помнишь? — Иван Петрович, разумеется, помнил, и робко кивнул. — Надо было пересчитать! Наверняка пару карточек спер… — разъяренно глядя в окно, начальник приказал Ивану Синице. — Останови родственника! Только обойдись без братоубийства. Устал я от этого. И президент устал… — и он закричал вслед уползающему Ивану Петровичу: — Ты привел, тебе и расхлебывать! Твой брат, тебе и отвечать!

Когда Синица скрылся, начальник администрации, продолжая браниться, направился по тайному тоннелю в шифровальную, где его ожидали восемь часов невыносимого президентского молчания.

Иван Петрович стоял у захлопнутых дверей кабинета, растерянный и даже немного разгневанный (гнев скрывался в мизинце левой ноги, где храбро пульсировал). В чем был Иван Петрович виноват? Почему именно ему поручили остановить «еврейского джинна»? Со слезами обиды он вспоминал свою резолюцию. За что он претерпевает такую опасность? Да за ничто! Разве это он раздул Натана в крупную политическую фигуру?! Это он позволил обезумевшему брату болтать и делать все, что заблагорассудится, хотя какое тут благо? Для кого? Даже для Натана тут благом не пахнет. В самом лучшем случае — тюрьмой.

«Адская некомпетентность и заоблачный хаос», — вынес вердикт Иван Петрович и протестующим шагом направился в лабораторию, к своим пробиркам и ампулам.

В этот вечер он разработал совершенно уникальный яд, способ изготовления которого мы поместим в конце книги в разделе «Разное».

Создав отраву, Иван Синица приободрился и смог, наконец, посмотреть на ситуацию рационально. Проницательный и многоопытный Иван Петрович прекрасно понимал: если бы начальник администрации хотел реального исполнения распоряжения, то отдал бы приказ совсем не ему. В конце концов, кто подчиняется Ивану Петровичу, кроме нескольких блистательных химиков? Но ведь начальник просил обойтись без братоубийства? Значит, следует запустить поручение по фиктивным рейсам.

Выполняя поручение, Иван Петрович должен был сам дать поручение, причем таким исполнителям, которые произведут максимальное количество бесполезных, но громогласных действий, прольют литры напрасного пота, поручат и перепоручат, отменят и возобновят, и ситуация запутается так, что исток приказа окажется в полной экзистенциальной тьме. Так работала эта великая система.

Не дожидаясь рассвета, Иван Петрович вызвал конюха, повара и сыровара. Грозно оглядев напуганную, толком не проснувшуюся челядь, он возвестил приказ: «Остановить Натана Эйпельбаума!» Обликом и речью Иван Петрович уподобился начальнику администрации: матерился, разъяренно смотрел в окно на дремлющих пташек и грохотал:

— Вы привели, вам и расхлебывать!

Повар, конюх и сыровар трепетали. Чтобы напустить совсем уже неугасимый страх, господин Синица завопил:

— Вы комплексно, бл… когда смотреть научитесь? — бушевал он. — Вы за деревом, е… вашу мать, лес когда увидите?

Трепет челяди перешел в дрожание. Они пообещали смотреть комплексно, увидеть лес и остановить Натана.

Дав поручение конюху, повару и сыровару и отпустив их (вовсе не с миром), Иван Петрович издал «распоряжение по совокупности данных». И запустил его по самой длинной (и прибыльной для всех участников) административной цепочке.

Иван Петрович даже запел от радости, а потом вдруг уронил голову на руки и проплакал до рассвета.

Апофеоз непонимания и торжество непостижимости

— Итак, — обратился я к политологу, — сейчас мы как никогда нуждаемся в вашем комментарии. — Объясните нам, что это было?

— И, если можно, человеческими словами! — взмолился отец Паисий.

Политолог налил себе (неспешно) крепкого кофе, принюхался (сладко), шепнул (вдохновенно): «Бразильский, любимый», и стал поэтически глядеть в окно, наслаждаясь своей властью. Попивая кофе, он отставлял мизинчик, как кустодиевская купчиха. Молчание оскорбительно затягивалось.

Поскольку отец Паисий призвал нас к смирению, мы смогли перенести издевательскую паузу и томный взгляд за оконце. Наконец политолог одарил нас вниманием и заявил, что Натан, как все лидеры, обладал предчувствием желаний масс, и потому был противоречив, как противоречивы массы.

— Плюс к тому, совершенно очевидно, что Натан чувствовал подсознание каждого человека, потому он так легко завоевывал доверие в частных беседах, — напомнил о ценности своей науки психолог.

— Идеальные политические качества! — вернул утраченную инициативу политолог, но был перебит богословом.

— Не забывайте о еноте, мои дорогие, — сказал он назидательно. — О надмирном не забывайте.

— Вы уже достали нас с этим надмирным! — возмутился было отец Паисий, но прикусил свой грешный язык.

— Таким образом… — упрямо продолжил политолог, и тут даже далекому от научных интриг батюшке стал очевиден его план: он окончательно решил сделать политику вершиной и смыслом деятельности Эйпельбаума, не позволив никому из нас внести значительный вклад в исследования. Все линии действий Натана, все события его жизни он хотел подвести под свое ведомство и стать нашим главным аналитиком, и защитить докторскую, и написать нашу книгу в одиночку, и получить известность и десятки учеников.

Заметив, что борьба идет за кусок научного пирога, батюшка расстроился, ведь он стремился найти истину, а не потонуть в научных интригах. (Отец Паисий нравился мне все больше).

Я увидел, как сжали кулачки коллеги политолога, у которых из-под носа уводили золотоносную жилу. А политолог продолжал мошенничать, сохраняя вид человека, ищущего истину, а не выгоду: если в начале исследований он лицемерно заявлял, что ищет компромисс, то теперь уже не скрывал своей чудовищной воли к власти.

Незаметно от политолога я подмигнул коллегам: мол, пусть говорит, нам необходимо знать его компетентное мнение, а с его самомнением разберемся позже и со всей строгостью. Коллеги поняли и поддержали меня.

Политолог, принимая отсутствие сопротивления за капитуляцию, сострадательно обратился к отцу Паисию:

— Знаете ли вы, что является первопричиной всех кремлевских решений и антирешений?

— Господи, — простонал батюшка. — И такое еще есть? Анти-решения?

Политолог обратил многомудрый взор на священника, оценивая, способен ли тот к постижению нового термина, но, покачав головой, решил не метать бисер. По крайней мере, весь свой бисер решил не метать.

— Это… Ладно, это поймете в процессе, — снисходительно произнес он. — Пока я прошу вас принять во внимание такой политологический термин, как загогулина. Это альфа и омега российской политической практики.

И политолог замолчал, прихлебывая бразильский кофе.

— И! — вскричал астрофизик.

— Что и? — пожал плечами политолог. — Вы, например, знаете, что за время моего общения с высшим чиновничеством я насчитал шестнадцать градаций между «да» и «нет»?

— Теперь знаем, — отозвался астрофизик. — Но мы по-прежнему…

— Хорошо, — политолог поставил чашку на стол с какой-то чрезмерной, даже символической решительностью. — Давайте я расскажу вам сагу.

— Сагу нам расскажете, да? — ласково полюбопытствовал психолог.

— Сагу. Вам. Да.

— А мы уж расстроились: неужели, думаем, не будет саги? Ведь именно сагами славна политология.

Политолог царственно проигнорировал выпад психолога. Он вальяжно расположился в кресле. Закинул ногу за ногу, для присвоения себе живописности отнял трубку у богослова и произнес:

— Я бы назвал ее…

Сага политологаВеликий путь великого приказа

Итак, поручение — «немедленно остановить Натана!» — получили придворный повар, конюх и сыровар.

Сыровар и повар, польщенные и перепуганные, провели в ажиотаже несколько дней, прежде чем осознали, что совершенно не понимают, как исполнить высочайшее повеление. А конюх даже не смог уяснить, о чем, собственно, говорил Иван Петрович. Ведь конюх всю жизнь проводил с лошадьми, а также на просторах, где ни трава, ни ветер ничего не знали о Натане. Он проскакал на коне несколько дней, пока не доскакал до речушки Сявы, где — как записано в уголовном деле, возбужденном после пропажи конюха — «простыл даже его след». В деле также отмечено, что часть приказа Ивана Петровича — «увидеть лес» — конюх перед исчезновением все-таки исполнил.

А приказ продолжил царственный путь по этажам власти. Он передавался из одних служебных уст в другие, переселялся из циркуляра в циркуляр, дополнялся новыми формулировками, утяжелялся подробностями, над ним возникали начертанные начальниками разнообразных ведомств резолюции: «Немедленно исполнить!», «Доложить о результате в кратчайшие сроки!», «Использовать маскировочные системы номер три и шестнадцать». Когда приказ, спущенный с высшего этажа, дошел до этажей первых, это уже был грандиозный том, где сообщалось о множестве проведенных операций. В конце тома располагался финансовый отчет о получении и расходовании средств. Но сам приказ, разумеется, исполнен не был.

Русское политическое болото

— Если вдуматься, то сагу следует назвать не «путь приказа», а «путь тишины», — задумчиво произнес политолог, потягивая трубку богослова. — Ведь то, что начальник услышал из спальни первого лица, было тишиной, полной и абсолютной. Мертвящей, я бы сказал. Именно она и распространялась, именно она и воздействовала и, в конечном итоге, привела к тому, к чему и должна была привести.

— К чему же? — воскликнул психолог.

— Ни к чему! — торжественно ответил политолог и вернул трубку богослову. Тот задумчиво продезинфицировал ее гигиенической салфеткой.

— Спасибо вам за сагу, — поблагодарил я политолога. — Мы точнее и яснее увидели события. Но не могу похвастаться, что поняли их смысл. Почему все отдавали указы, приказы и распоряжения, и ничего не происходило? Когда стало очевидно, что конюх, повар и сыровар не способны справиться с приказом, почему он не достиг людей компетентных?

— Людей, которых охватывает восторг, едва до них доносится лишь дальнее эхо подобных распоряжений? — поддержал меня богослов, с брезгливостью осматривая трубку.

— Н-да, — пробормотал политолог. — Видя не видят, слыша не слышат и не разумеют…

— Что-что? — взвился батюшка, но, вспомнив о смирении, угас.

— Почему они все, понимая, как непредсказуем и опасен, даже в каком-то смысле, безумен, Эйпельбаум, ничего не предприняли? — настаивал я, поклявшись отплатить политологу за библейскую цитату, против меня обращенную.

Чтобы усилить язвительность, политолог обратился во тьму, где сидел психолог:

— Вы не понимаете психологии правящих кругов, мои дорогие. На то они и правящие, что полностью и совершенно отказываются править. Пока вы не поймете разницу между волей к власти и волей к управлению, вы ничего не поймете в русской политической жизни.

— Просвещайте, просвещайте, — без вызова пробормотал отец Паисий.

— Иван Петрович Синица не уникален. Он типичен. Потому я так много уделил ему места, быть может, надоедая вам. Почти все наши руководители наделены колоссальной волей к власти при абсолютной атрофии воли к управлению. Здесь исток всех кризисов и потрясений. Но дело не только в этом, мои дорогие.

— А мы и не сомневались, — не скрывал раздражения психолог. — Если вы о чем-то заговорили, можно быть уверенным: дело совершенно не в этом.

Политолог поглядел в его сторону взглядом школьного учителя, вынужденного иметь дело с ретивым, но пустоголовым подростком.

— Я сказал, что не только в этом дело.

Я осуждающе посмотрел во тьму. Политолога мой обвинительный взгляд удовлетворил, и он продолжил:

— Жизнь нашего государства покоится на вековой уверенности: что бы ни произошло, что бы ни случилось, все будет поглощено великим русским политическим болотом. Бунты, революции, репрессии, демократизация, снова репрессии, опять всплеск реформ, неизбежно уходящих в репрессии… Все и всегда погружается на дно великого русского политического болота. Только черные круги расходятся и исчезают. Этот великий закон прекрасно знает и чувствует власть.

— И что же? — поторопил политолога богослов.

— Извечное болото порождает у представителей нашей власти необоснованное высокомерие: им начинает казаться, что они это болото и создали, они им управляют, они решают, кого туда погружать, а с кем повременить. Но и они там исчезнут рано или поздно. Раздастся только чахлый хлюп, и снова тишина…

— Жуть какая… — должен был бы сказать батюшка, но, к нашему удивлению, эту фразу произнес астрофизик.

— Не жуть, — печально улыбнулся политолог. — А фундамент нашей жизни. Политической, по крайне мере. Увы, фундаментом является болото, но что уж теперь хныкать. А вы все головы ломаете: почему власть демонстративно не замечает ничего, кроме самой себя? И ни с чем, кроме себя, не желает иметь дела? Потому что она знает: поворотные события и яростные споры, безудержная деятельность и бурные потоки идей неизменно приводят к политическому сну. В нем возможны кошмары, бред, учащенное сердцебиение, сладкие видения реформ и перемен, но все это сон, всегда сон, сон и сон…

Политолог затосковал. Мы тоже.

— Сон или все-таки болото? — уныло поинтересовался отец Паисий. — Или сон в болоте?

Политолог тяжело вздохнул.

— Отсюда нежелание всех, кто находится при власти, принимать решения. Даже, я бы сказал, страх прикасаться к чему-либо, что требует решения. Потому что оно мистическим образом может утянуть за собой — и тогда ты окажешься на дне болота раньше положенного срока.

— Безнадега какая, — судя по голосу, даже психолог, настроенный конфликтно, был впечатлен и расстроен. — Вы диссидент? — поинтересовался он у политолога. Богослов отодвинулся от него и придвинулся к опечаленному батюшке.

— Я всего лишь аналитик, — насупился политолог. Поглядев в кофейную чашечку, он поспешно добавил: — Все это давно описано в учебниках! — соврал он и умолк.

— Что вы там рассматриваете?! — горестно простонал отец Паисий. — Болото, что ли, заприметили? — и батюшка обратился к нам: — Вот верно сказано: во многой мудрости много печали. А тут еще жутче: чем больше вы мне поясняете да разъясняете, тем меньше я понимаю! А печаль при этом прибывает! Вот что вы со мной делаете.

Кого именно обвинял батюшка, было непонятно. Да уже и неважно, если говорить честно. Важно, что замечание его было применимо ко всем присутствующим, и мы оценили деликатность его критики, поданной в виде самокритики.

— Я категорически против всего, что сейчас высказал, — вдруг заявил политолог ровно тем же тоном, каким просвещал нас. — Вычеркиваем!

Едва политолог потребовал вычеркнуть свои слова, я вспомнил его биографию, его Curriculum vitae (я получил ее среди биографий ученых, претендовавших на членство в нашей исследовательской группе): буйный молодой активист, при первой встрече с представителями правоохранительных органов он изменил свою позицию и скорректировал мировоззрение. Отрекся письменно, прекратил активность и стал политаналитиком. В своих текстах он никоим образом не задевал власть; правда, то здесь, то там мелькала издевательская ухмылка, но за нее нельзя было подвергнуть репрессиям: многозначительно ухмыляться нам все еще позволялось.

А в нашей компании он разошелся, амбиции разгорелись, самолюбие потеснило страх: нечто давно погребенное воскресила в нем история Натана, и он наговорил с три крамольных короба. Сейчас он приходил в себя, вернее, возвращался к себе — осторожному и напуганному.

Я ничего не ответил политологу, хотя мне было что сказать. Например, что мы не в детском саду, и потому я не намерен прощать, когда ученый отказывается от своих слов сразу же, после их произнесения. Мы же не прощаем этого Натану!

Политолог понял, что разоблачен дважды (мы рассекретили его волю к власти и трусость, ведь эти качества так часто сопровождают друг друга!), но вид при этом продолжал иметь самый наируководящий. Он вновь прикинулся беззаветным аналитиком, который весь свет разума направляет только на раскрытие тайны:

— Возвратимся к фактам. Пока приказ «остановить Натана!» путешествовал по коридорам власти, никто и пальцем не шевельнул в этом направлении. Влияние, а главное, парадоксальный авторитет Натана, так и не попытались отобрать и даже оспорить. Ведь засекреченные официальные документы гласили, что этот «законспирированный государственный деятель предпринимает шаги по дискредитации оппозиции». Недавнее выступление Натана на Демократическом Собрании вроде бы отвечало этим задачам. Потому вас не должно удивлять, что кощунственное распоряжение Натана, прозвучавшее на следующий день, было исполнено.

Только правда! Только труп!

В десять часов утра в Мавзолей Ленина внесли истлевший труп Иосифа Сталина. Товарищи по партии снова были вместе.

— Никаких приукрашиваний! Никаких восстановлений! — требовал Натан. — Только правда! Только труп!

Решимость Эйпельбаума внушала ужас, и он распространился по стране. В центр державы был помещен разложившийся мертвец и лег рядом с бережно хранимым трупом старшего товарища. Россию охватило оцепеняющее торжество.

В этот день тоскующего брата Натана покусали два бульдога, и он сидел в своем кабинете, занимаясь самолечением — то есть, оказывая сам себе профессиональную помощь. За дверью лаборатории раздавалось кровожадное урчание…

Пока Иван Петрович лечился и бранился, даже самые недалекие представители правящих кругов поняли, что Эйпельбаум занимается их юродствующим разоблачением. Но «круги» уже томились в политическом тупике: вместе с ниспровержением Натана пришлось бы ниспровергать все, что он предъявил как мечту и цель. То есть самим качнуть пресловутый маятник в сторону демократии и либерализма. И даже умерить казнокрадство, о чем невозможно было и думать без слез…

Единственной реакцией власти стало разрушение маятников по всей стране. Раздался треск и скрежет: Россия лишалась своих маятников.

Разрушение стало тревожным симптомом и трагическим символом.

Под прощальный скрежет рассыпающихся маятников Эйпельбаум почувствовал, что наступает последний акт его политической драмы.

Я говорю вам о святой войне

Натан проснулся ранним воскресным утром. В ночной сорочке и колпаке подошел к окну и вгляделся в наливающееся светом небо.

Задумчивый, возвращающийся из туалета Тугрик увидел проснувшегося Эйпельбаума. Енот почувствовал, что между Натаном и небосводом устанавливается нерушимая связь. Ему даже показалось, что с небес к Натану потянулся лазурный луч и над его лысеющей главою наконец-то воссиял нимб… Видение енота было мимолетным, но впечатление оставило на всю его маленькую жизнь…

Эйпельбаум произнес решительное «Пора!», сорвал с себя сорочку и бросил на пол ночной колпак. Обнажившись до хлопковых синих трусов с гульфиком, Натан начал облачаться в военную форму. Енот готов был поклясться: вечером мундира в спальне не было. Рациональный до мозга косточек Тугрик начинал верить в чудеса…

На глазах енота Эйпельбаум становился генерал-лейтенантом. Звездочки грозно сияли на его погонах. Натан приблизился к зеркалу, окинул себя суровым военным взором, и, щелкнув сапогами, повернулся к еноту:

— В такой тяжелый для родины час ты все еще штатский? — спросил он с укором.

Тугрик вытянулся по струнке, отдал честь Натану и посмотрел на него преданным взглядом начинающего военного.

— Произвожу тебя в мои адъютанты! — Натан положил руку в белоснежной перчатке на плечо енота. — Ты получаешь звание подполковника.

— Служу России! — вскричал Тугрик и бросился к шкафу, чтобы достать детскую военную форму, заблаговременно приобретенную им в «Детском мире».

Через полчаса Натан по-военному лаконично объявил на своем ютьюб-канале о самовозведении в чин генерал-лейтенанта. Так велико было доверие к Эйпельбауму, так высоки общественные ожидания, что все с надеждой и восторгом приняли преображение Натана в защитника родины. Многие изумились, почему этого не случилось раньше. Заявление вызвало тысячи восхищенных комментариев, преимущественно от женщин. «Видимо, они особенно нуждаются в защите», — сочувственно пробормотал енот.

Для окончательного пленения аудитории Тугрик сделал селфи с Натаном и подписал его крупными благоговейными буквами: «МОЙ ГЕНЕРАЛ!» Десятки тысяч лайков обрушились на историческое фото…

Со страхом и восхищением енот наблюдал за преображением Эйпельбаума: по спальне вышагивал решительный и немногословный военачальник. «Непростые решения, — тихо чеканил он. — Нам предстоят непростые решения…»

— Что я намерен спасти, Тугрик? — спросил Натан, остановившись у двери.

— Россию! — поспешно ответил енот. Натан покачал головой. — Свободу! — воскликнул Тугрик, и снова не угадал. — Надежду? Остроумие? Радость?

С неспешной надменностью Натан смахивал пылинки с эполетов.

— Мгновения, которые ускользают от меня, от вас, от всех нас? А! — хлопнул себя по лбу лапкой Тугрик. — Гармонию! Это ж был мой первый тост на кухне!

Натан прекратил очищение мундира и приблизился к еноту. Озаренный исходящей от Эйпельбаума истиной, енот пролепетал:

— Мы — клавиши, к которым прикасаются пальцы Бога! Какую мелодию он сможет извлечь из нас, исковерканных?! Мы поможем Ему! Да? Мы починим клавиши! Верно?

Натан на шаг отошел от Тугрика, критически оглядел его (тот испуганно приосанился, что, надо сказать, далось ему непросто), и произнес с отеческим осуждением:

— Ты слишком велеречив для солдата. Приучайся к ответам точным и кратким. Приучай свою душу к определенности — военная форма в этом тебе поможет. Не чувствуешь?

Тугрик так и не понял, угадал ли он тайный мотив Натана. А Эйпельбаум обретал все большую суровость; он молча приложил руку к фуражке, и Тугрик сделал то же самое.

Так и стояли они, отдавая честь друг другу, и енот чувствовал: на скромной кухне вершится история.

«Люстра прозрения» закачалась, приветствуя милитаристский период в жизни Натана и енота.

Примечание редакции: Честь была отдана енотом с такой страстью, что он оцарапал себе левый висок. Ведь Тугрик был левшой.

P.S. Это была первая боевая рана енота.

Документируем, описываем, опечатываем

Никто, кроме Тугрика, и ухом не повел, когда Натан вышел на улицу, нашептывая «ать-два…», и властной генеральской походкой направился к марширующему по тротуару взводу солдат.

— Куда следуем, капитан? — хмуро, но по-отечески осведомился Натан у молодого военного, возглавлявшего взвод.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — вытянулся тот по струнке и вдруг заулыбался неофициально и задушевно: он узнал Натана.

— Что так смотрите, капитан? — вынырнул из-за генеральской спины адъютант Турик и надменно поинтересовался. — Изумлены?

Капитан быстро оценил обстановку и отрапортовал:

— Никак нет! Рад! Только что видел вас на ютьюбе: мне бойцы предъявили запись! — он указал на солдат, которые глядели на Эйпельбаума уважительно и с опаской.

— Так куда маршируем, капитан? — повторил енот вопрос Натана.

— На обед! — гаркнул тот; Тугрик, стоявший у левой ноги генерала, поморщился и потер ушки. — С учений в часть! — и капитан выпятил грудь таким колесом, что его, при желании, можно было вставить в телегу.

Тугрику показалось, что во всех словах и жестах капитана сквозит усмешка: он будто играл в солдафона, готового на все услуги, жаждущего погибнуть за веру, царя, отечество, а теперь — и за генерала Эйпельбаума.

— А символически? — не унимался Тугрик. — Куда марширует ваш взвод? Куда маршируем мы все — с песней, бодро, в ногу?

Капитан посмотрел на Эйпельбаума чистым голубым взглядом и столь же незамутненно оглядел енота.

— В бездну, капитан. В бездну, — опустил головку енот.

Проникнувшись скорбью Тугрика, молодой военный взял под козырек. Натан указал еноту место за своей спиной. Тугрик сердито заурчал, но повиновался.

— Пришли великие и тяжкие времена, — Натан смотрел в упор на капитана. — Вы мне понадобитесь уже сегодня. Будьте готовы.

Капитан вытянулся по струнке: он ждал, он даже жаждал приказа.

— Все данные: место вашей дислокации, способ экстренной связи — оставьте моему адъютанту, — енот, ликуя, выскочил из-за спины Эйпельбаума, занес все требуемое в блокнот и попросил офицера поставить в конце странички подпись. — Время такое, — поощрял енот капитана. — Опереться не на кого, люди как топь. Потому мы все документируем, описываем и по возможности опечатываем.

Невдалеке щебетала, фотографировала и записывала видео стайка невесть откуда взявшихся журналистов.

Солдаты отдали честь Натану, он ответил им как подобает генералу.

С тревогой шептал Эйпельбаум, глядя на марширующих юнцов: «Сынки… Сынки…» Тугрик, смахивая невольную слезу, бормотал, указывая журналистам на Эйпельбаума: «Отец солдатам…»

Натан и енот зашли в супермаркет: генерал был встречен овациями и криками «ура». «Наши подписчики вездесущи!» — шепнул енот Натану, и, взгромоздившись на холодильник с мороженой рыбой, приветственно замахал блокнотом ликующему магазинному люду и под аплодисменты объявил всеобщую мобилизацию.

Журналисты усердно документировали встречу генерала и енота с народом.

Примечание редакции: Историк журналистки уверяет, что «причиной столь яркого публичного военно-патриотического поведения Натана и енота стало внезапное появление журналистов на тротуаре». Мол, не стал бы Эйпельбаум нашептывать про «сынков», а енот бы не начал бормотать о «солдатском отце», если бы их не фиксировали камеры и фотоаппараты. Психолог же полагает, что в данном случае фальшь и искренность, их взаимопроникновение и взаимовлияние требуют отдельного и тщательного анализа: «Тут искренность фальшива, а фальшь искренна, тут без сеансов не разберешься. Но как призвать покойных к диалогу?» Мы согласились, что это невозможно, и только отец Паисий, желая то ли подбодрить, то ли поддразнить психолога, пробормотал: «Может еще и придут они к вам на сеанс, не отчаивайтесь. Главное — верить».

Слово христианина в защиту войны

В грозный и тихий предвоенный вечер Натан вышел в прямой эфир на своем ютьюб-канале. Теперь за Эйпельбаумом наблюдали, теперь его обожали, теперь от него ждали великих слов и дел двадцать четыре миллиона подписчиков: утренние заявления и фотографии не остались без грандиозных последствий.

Енот создал мощный видеоэффект: над головой Эйпельбаума сияла — то тревожно-красным, то умиротворяюще-зеленым — изогнутая полумесяцем строка: «Слово христианина в защиту войны».

Натан отнесся к видеоэффекту критически. Тугрик свою идею без труда отстоял:

— Так надежнее, Натан Аронович, поверьте.

Эйпельбаум дал сигнал к началу эфира. Енот, благоговея, приступил к трансляции.

— Есть ли в нашем народе что-то более выстраданное, политое большей кровью, чем ненависть к войне? — спросил генерал Эйпельбаум. — Мне горько от того, что именно эта ненависть заставляет нас начать войну. Ради мира, ради счастья и справедливости мы должны войну не начать (о, если бы!), мы вынуждены простыми и внятными военными средствами обозначить то, что уже давно происходит. Это уже случилось в пространстве идей, символов и эмоций. Оружие наивно, оно честно и искренно, и потому только оно может помочь установить порядок в мире хаоса и лицемерия.

— Только оно?! — не спросил, а трагически воскликнул Тугрик.

— Только. Многие помнят, — продолжил генерал, — как я, в свою бытность Натаном Самоварцем, предавал анафеме глобализм и пацифизм. Но проклинать и сокрушаться больше нет смысла: нашему горю не помочь словами и слезами. Само время требует от нас военной операции — полномасштабной, игнорирующей вопли международного сообщества. Мы должны нарушить границы для того, чтобы восстановить их. Мы вынуждены начать войну во имя мира.

— Неужели… — заламывал лапки енот, — неужели без войны не обойтись?

— Я жду ее. И требую героев, — Натан снял фуражку и положил перед собой: на ней сияли звезда и крест. — Момент мирного решения упущен навсегда. Кто этого не понимает — военный преступник.

Тугрик в отчаянии закрыл ушки лапками. Натан настойчиво, но мягко отодвинул лапки от ушей енота:

— Клянусь тебе и нации: я не оставлю нашу армию, пока мы не одержим победу.

— Над кем? — тихо спросил Тугрик, но было очевидно, что он знает, трагически знает ответ.

— Над всеми, кто не дает нам жить своим умом и духом. А это десятки государств, мой Тугрик, — с мрачной твердостью заявил Натан, и количество зрителей подскочило на восемнадцать тысяч.

— Я с вами, мой генерал, — подрагивающей лапкой енот отдал честь Эйпельбауму, и сотни комментариев, одобряющих решение Тугрика, обрушились на канал Натана.

— Я знал, — приобнял Натан енота. — И обещаю, что не буду щадить ни себя, ни тебя. Никого. Я рад, что ты, Тугрик, станешь одним из тех, кто возьмет на себя кровавую работу по очищению от скверны страны и мира. Такие воины, как ты, пребудут подле Бога, когда установится его Царство. Ведь настанет час, и спросит Господь у тех, кто уклонялся от святой войны: что делал ты, когда горела твоя земля? Трусы лицемерно ответят: я исполнял волю Твою, я исполнял закон любви. И нахмурит брови Господь: «Кому ты лжешь, человек? Кому пытаешься трусость выдать за любовь, а предательство — за милосердие? Посмотри на океан — это слезы детей и женщин, которые пролились, потому что ты не защитил их. Посмотри на багровый, бесконечный закат на Западе — это окрасила небо кровь тех, кто не дождался твоей помощи».

Величественная, страшная пауза грянула на всю Россию.

Тугрик вжал голову в плечи, но взгляд его при этом полыхал отвагой: объятый трепетом енот на глазах зрителей превращался в героя грядущей войны. Зрители видели: Тугрик все еще испытывает страх, но он никогда уже не станет «выдавать трусость за любовь, а предательство — за милосердие». Это пленило фолловеров, испытывавших столь же сложный сплав чувств: страх за свою маленькую жизнь, сливаясь с тревогой за судьбу большой страны, порождал бесстрашие. («Парадоксы — вот что всегда отличало и выручало нашу землю и наших людей», — примечание богослова).

— И безусловно, — возвещал Натан, — нам придется упразднить совесть, во имя главного, во имя большего, чем мы сами. Нам придется закрыть глаза на то, что может быть названо преступлением — но только на время войны. Когда мы ее закончим, мы возродим нашу совесть, и как же она засияет! А сейчас…

— Упраздняем совесть, нам не оставили выбора… — печально резюмировал енот, и Натан вздохнул, как вздыхает человек, покоряющийся высшей воле.

Министр обороны, которому подчиненные прислали ссылку на прямую трансляцию, гневно плевал в ноутбук, орошая внезапного и могучего конкурента. Он проклинал себя за малодушное поведение в кремлевской бане: вспоминал, как отделывался кряхтением и закутывался в простыню… А надо было просто пристрелить скомороха! Или пальнуть в него еще раньше, когда он в шапке Мономаха сновал по Кремлю и портил всем настроение. Но пули остались невыпущенными. Они тосковали по своему предназначению, и министр поклялся помочь им его исполнить.

А генерал Эйпельбаум продолжал свою проповедь, усиливающую обороноспособность и упраздняющую совесть.

— И закроют лица предатели и подлецы, не силах видеть кровавые плоды своего предательства и трусости, — продолжал Натан, — и проклянет Господь всех, кто решил, что нет ни эллина, ни иудея. Всех, кто позволил орде врагов нарушить наши границы — реальные и символические, опозорить наших жен и переплавить души наших детей на западный лад. И низвергнет Господь всех, уклонившихся от последней битвы. Под ликующий хор невинных жертв сойдут они в ад и останутся там навеки…

Захлебываясь водой и гневом, минуя граненые стаканы, пил министр прямо из графина. Позади, за роскошным креслом стоял щуплый адъютант. Будучи человеком простым, но догадливым, адъютант высказал то, о чем думал министр:

— Наш последний аргумент украл, засранец! — увы, он произнес слова, эквивалентные словам «украл» и «засранец».

Министр поперхнулся и в ярости разбил графин о стену, вызвав временный паралич щуплого адъютанта.

— Мы окружены врагами, которые жаждут нашей смерти, — продолжал Натан. — Как минимум, духовной смерти. Это тяжко сознавать. Но лучше видеть жестокую правду, чем пасть жертвой прекраснодушной либеральной слепоты.

— Вот эта слепота… — торопливо зашептал Тугрик. — Эти враги внутри страны… Я каждый день вижу их тайный оскал, их презрение к нашим победам, их страх перед нашей силой, как будто это враждебная им сила! Как такое может быть, генерал?!

— Уникальное российское явление, — согласился с енотом Натан. — Либеральная элита, отрицающая ценности, традиции и саму страну. Элита, страшащаяся своего народа больше, чем захвата России иноземцами.

— Да, да! — заполошно поддержал енот. — Они подтачивают наши символы, очерняют нашу историю, нашу власть, нашу армию…

— Ты попал в самое сердце моих дум, Тугрик. Ведь часть меня принадлежит либералам, и я намерен сегодня же эту часть от себя отсечь. Либералы считают, что пацифистами должны быть только мы! Если оружие вызывает у них отвращение, то только наше оружие! С бьющимся от радости сердцем узнают они, что у наших границ толпятся армии врага! О, благородный, о добрый, о нежный Запад! Разве его танки страшны? Разве его бомбы смертоносны? Нет! Это свойство только нашего оружия! Потому и кричат они, ослепленные: «Подводите свои армии ближе, еще ближе! В Москву, в Москву, в Москву! Сделайте ее поскорей Парижем или на худой конец Брюсселем! Чтоб нам не пришлось искать Париж в Париже, воздвигните его прямо тут! Пусть бледную копию Парижа, но только не Москву, избавьте нас от нее…» Что же случилось с ними, Тугрик, что же их настигло? — с прискорбием обратился Натан к еноту. — Слепота? Глупость? Предательство?

— Проклятая либерасня! — не сдержав ярости, воскликнул енот.

— Я знаю их мечту, — Натан смотрел не на енота, а в души миллионов зрителей. — Войска «цивилизации», войска «просвещенной» Европы с маршем, под духовой оркестр входят в Москву и устраивают парад на Красной площади. Но либералы просчитались. Глубоко и страшно просчитались.

* * *

Маршал помчался к начальнику президентской администрации, и они отдали приказ военным: задержать Натана немедленно. Ведь именно военных должно было оскорбить самозванство Натана. Ближе всего к местонахождению Натана дислоцировался взвод, который Эйпельбаум приветствовал сегодня утром. Получив приказ задержать Натана Эйпельбаума, молодой капитан нахмурился и впервые в жизни закурил…

А Натан уже выступал на главном вечернем телешоу в ГЛАИСТе. Он стал трагически серьезен, и только сейчас все заметили его пугающее сходство с библейскими пророками. Тележурналисты почувствовали, как ворвался в студию обжигающий ветер иудейской пустыни.

— Мой народ, — тихо, властно и горько заговорил Натан, — имеет право на свою долю власти в управлении планетой. Не бледнейте, я говорю о русском народе. Мы, русские, слишком долго притворялись, что эта власть нам не нужна, вели гибридные войны, порой выступали под чужими знаменами, отстаивая наши интересы с неуместным стыдом. Мне горько вспоминать об этом. Я вот-вот возглавлю страну, — на этих словах глаза журналиста Арсения расширились, и закрыть их он уже не смог до конца передачи. — Что станет моим первым историческим шагом на этом священном посту? Мы оккупируем все бывшие республики Советского Союза, а потом двинем войска в Восточную Европу. На границе Запада мы остановимся: чужого нам не надо.

— Вы серьезно? — задал самый глупый из возможных вопросов боец информационного фронта.

— Разве с таким шутят? Это совершенно естественное развитие всех наших идей, всего их благородного комплекса. Только слепой не видит, что наше счастье и несчастье, наша эйфория, которая на самом деле энтропия, наша жадность в альянсе с ленью, тупость в союзе с невежеством и ликующее непонимание, кто мы и чего хотим, приведут к войне. За что вы меня полюбили? За правду, не так ли? — инфовоин неуверенно кивнул. — Так вот она, наша с вами правда: впереди война. Мы должны освободить не только себя, но и наших друзей. Тех друзей, которые в помрачении своем считают себя нашими врагами. Всех наших братьев-славян освободить от себя ложных и вернуть к себе истинным. Всех! Начиная с украинцев и заканчивая поляками. Только даровав свободу нашим братьям, мы освободимся сами. Потому что свобода есть полное подчинение своей исторической миссии.

Енот вдруг подпрыгнул, вцепился в лацканы пиджака Арсения, и, согнув спину дугой, рявкнул в камеру:

— Ну что, мои кровавые собратья? Все для фронта, все для победы?

Выступление генерала Эйпельбаума и бравого енота было прервано рекламным блоком. По экрану поплыли пиццы и пельмени, пленительные виды Крыма и выгодные телефонные тарифы. Но население — даже под воздействием пицц и пельменей — уже не могло забыть о грозных пророчествах Натана Эйпельбаума.

Арсений поскакал в гримерку — выжимать пропотевшую рубашку и просить у коллег помощи в закрытии глаз. Тем временем в студию ворвался взвод во главе с озадаченным капитаном. Растерянное выражение его лица так пленительно дисгармонировало с военной формой, что енот решил воспринимать молодого капитана как произведение искусства. Натан даже не повернулся в сторону взвода и его предводителя. Тугрик мягко потянул Эйпельбаума за рукав, глазками указывая на ворвавшихся в студию солдат.

— Сынок! Как скоро! — поприветствовал Натан капитана, а тот, стараясь быть суровым, отчеканил, что получил приказ «арестовать гражданина Эйпельбаума Н. А.». Он предъявил приказ Натану, но тот отказался даже взглянуть на него, не то что взять в руки.

Тугрик воинственно заворчал, приподняв дрожащие белые усы и обнажив грозные желтоватые резцы.

— Арестовать? — Натан задумался, словно принимал решение: что принесет ему тюрьма, и не пора ли уже туда отправиться?

(«Видите! — торжествующе вскричал политолог. — Даже заключение Натан рассматривает с позиций усиления влияния и воли к власти! Помните, о чем я говорил в самом начале? Все подтверждается! Это политическое животное в чистом виде! Похлеще енота!»

Мы согласились с ликующим коллегой, но потребовали больше не прерывать повествование, хотя бы в столь драматичных местах).

Генерал Эйпельбаум поднялся с места — неспешно, решительно, сурово. Звякнули друг о дружку ордена, засияли под софитами погоны.

— Отставить! — прогремел приказ генерала Эйпельбаума. Капитан отшатнулся, отшатнулся и взвод. Ощетинившись, Тугрик встал на пути захватчиков и зашипел:

— Готов умереть за вас, мой генерал!

Взвод сделал два шага назад. Арсений, не успев надеть рубашку, вернулся в студию полуобнаженным. Он застыл, выпученными глазами наблюдая эпохальную сцену: генерал Эйпельбаум, которого защищает верный енот, противостоит вооруженным солдатам. Арсений чувствовал: капитан и его бойцы находятся на грани капитуляции.

— Служи́те Родине, а не начальству, юноша! — Натан положил мужественную руку на трепещущее капитанское плечо. — И с каких это пор мы, военные, занимаемся арестами?

Капитан посмотрел на приказ с отвращением: в глазах сверкнуло желание скомкать жалкую бумажонку. Натан перешел на «ты»:

— Посмотри! — указал Эйпельбаум на Тугрика рукой в белоснежной перчатке: — Даже животное понимает, где правда. Ты что, намерен оказаться ниже енота? Тебе зачем дана голова? Зачем тебе сердце? Считаешь все это лишним, капитан?

— Никогда не считал! — пылко ответил тот.

— Но не знал, как их использовать, да? — вступил в разговор Тугрик. — Как быть с головой и сердцем, пока ты в этой форме? Не заложить ли в ломбард до лучших времен? Да? — спросил он, коснувшись хвостом офицерского бедра.

— Полегче, Тугрик, — приказал Натан, глядя на капитана, под фуражкой которого мчался вихрь страхов и сомнений.

— Сынок! — не стесняясь патетики, енот вознес к капитану лапки. — А вдруг именно ты призван остановить этот кровавый цирк, а не продолжать его в угоду своим тупым и жадным господам?

Натан указал еноту место за своей спиной, но адъютант не подчинился: сделал вид, что занят очищением хвоста. Натан повторил молчаливый приказ, и енот хмуро повиновался.

Так проникновенны были слова Эйпельбаума, так значителен был его вид, так убедительны фальшивые погоны и поддельные ордена, так внушительна военная выправка и так инфернален грозный, выглядывающий из-за правой ноги Эйпельбаума Тугрик, что капитан отдал честь своему новому генералу.

— Арест отменяется, — скомандовал он, и солдаты отступили еще на два шага. Опустили оружие.

— Мы заявимся на Всероссийский Конгресс Деятелей Культуры? — напомнил енот Эйпельбауму, высовываясь из-за его спины и зачем-то подмигивая капитану. — Или уже не туда, а куда-нибудь повыше?

— Туда! — приказал Натан и обратился к капитану. — Сопроводишь нас?

Тот не смог скрыть удивления, поскольку решимость Эйпельбаума предполагала более кардинальные шаги: например, захват органов власти.

— Думал, я призову тебя к революции? — усмехнулся Натан. — Именно это сейчас и происходит. Только я не желаю проливать ни капли крови. И не пролью. Потому что кровь в начале перемен — очень плохая примета.

Тугрик глухо заворчал: похоже, в «вопросе крови» они с Натаном так и остались оппонентами.

Музы и танки

Конгресс проходил в Зале искусств в центре Москвы, около метро «Баррикадная», в уютно-пафосном переулке. Деятели культуры ожидали Эйпельбаума, чтобы наладить контакт с влиятельным политиком. Запланированная встреча должна была состояться два часа назад, и художники, отчаявшись увидеть Эйпельбаума, переместились в банкетный зал на первом этаже.

Творцы успели поглотить немало блюд и спиртных напитков, когда писатель из Таганрога включил ГЛАИСТ на большом телевизоре, висящем над столами. Такое было у писателя пристрастие: он уже не мог жить без информационного яда.

Стук ножей и вилок о тарелки прекратился: затаив дыхание и прервав банкет (некоторые с перепугу приостановили даже процесс пищеварения), внимали творцы военному призыву Эйпельбаума.

Подобно кроличьей стайке, завороженно смотрели они на генерала-удава, и не заметили, как один из них, видавший многие виды, побежал искать ближайшее бомбоубежище.

Не ускользнула от чутких художников уверенность Натана в скором приходе к власти. Знаменитый дирижер посетовал, что запланированная встреча не состоится, и тут председателю конгресса, известному писателю с огромной бородавкой на лбу, пришло на мобильный сообщение от енота: «Генерал Эйпельбаум прибудет через полчаса. Личному художественному составу не расходиться!»

Председатель с видом невозмутимым объявил о скором пришествии Эйпельбаума.

Мгновенно протрезвев от потрясающей вести, деятели культуры стали совещаться: как отнестись к Натану, который вот-вот ворвется в банкетный зал? Это мятежник или новый правитель? А ежели он сегодня мятежник, а завтра правитель? Такие случаи уже бывали. Что делать: выказать готовность или отвергнуть с порога?

Знаменитый дирижер сломал свою палочку о спину скрипача, который предложил «отвергнуть Натана с порога». Спина отозвалась пронзительной болью, и скрипач одумался.

«Что ж за муки в так замечательно начавшийся вечер?» — чарующим басом простонал прославленный артист из Санкт-Петербурга. Деятели культуры тоскливо оглядели уставленные яствами столы: они больше не радовали творческие взоры.

— Будущее всех стран непредсказуемо, — назидательно заявил председатель конгресса. — Но есть в мире чемпион по непредсказуемости будущего. Это Россия.

Выразив мысль, председатель степенно замолчал.

— И? — нетерпеливо обратился к председателю самый молодой делегат конгресса, пятидесятилетний скульптор-неврастеник. — Что вы хотели этим сказать? Расшифруйте, пожалуйста!

Председатель усмехнулся, и тревожная дискуссия продолжилась.

Предстоящий приезд Натана не пугал Председателя. Он чувствовал, что вот-вот будет востребован его могучий опыт взаимодействия с советской властью, и потому на глазах становился все значительнее, хотя, казалось, прогресс в этом направлении был уже невозможен. Он с усмешкой наблюдал за паникующими коллегами, презрительно именуя их «калачами нетертыми». Он несколько минут с презрением наблюдал за паникой «непоротых поколений» и наконец произнес сквозь поглощаемый бутерброд с семгой:

— Мы пролавируем между восторгом и негодованием.

И замолчал уже непоколебимо. Лишь семга тревожила покой его онемевшего рта. А в беспокойных ртах молодых художников погибло множество зубочисток, пока они вырабатывали коллективное отношение к грядущему Натану, который уже мчался на военном грузовике к зданию Конгресса.

Когда орденоносный Эйпельбаум переступил порог банкетного зала, а следом за ним ворвался взвод солдат и степенно вышагивающий на задних лапках адъютант его превосходительства Тугрик, деятели культуры, не сговариваясь, а повинуясь исключительно художественному инстинкту, поднялись со своих мест. Хористы из Семипалатинска отдали честь Натану. Пока только они.

Натан, у которого разыгралось воображение, отчего-то почувствовал себя белым генералом в изгнании, и так ему стало горько, что он потребовал немедленно налить ему водки. Четыре угодливых руки протиснулись к рюмочкам, и было налито Натану четыре порции. Эйпельбаум поморщился, а тюменский живописец подобострастно прошептал: «Презирает он ваше подобострастие». Натан, с печалью глядя на севрюгу с хреном, произнес: «Ничего, я свыкся с хлипкостью гражданских».

И поднял рюмку.

— За Россию. Пока она в обвале, пьем, не чокаясь. Следующий тост — за возрождение.

Адъютант Тугрик присоединился к тосту, с мрачным любопытством оглядывая культурное собрание.

Выпили все.

Эйпельбаум сообщил, что измотан выступлением на телевидении и подавлением военного мятежа, потому о грядущем историческом периоде и сверхзадачах русской культуры художникам расскажет его правая рука, его бессменный адъютант — Тугрик.

Дважды просить енота не пришлось. Он вскочил на центральный стол, окруженный маленькими столиками, за которыми умирали — кто от страха, кто от восторга — члены конгресса. Енот живописно облокотился на масштабную вазу, в которой алела селедка под шубой. Взволнованный, обратился он к деятелям культуры:

— Многоуважаемые работники смычка, пера и кистей! Вихрь перемен несется к нам неумолимо. А вот человек, который мчится на самой вершине вихря! — Тугрик лапкой указал на Эйпельбаума. — Позвольте мне сделать предсказание?

— Предсказывайте, дорогой! — крикнула очарованная тульская поэтесса.

— Я знаю, чем закончится этот вечер: вы принесете клятву верности генералу Эйпельбауму. Все. Без единого творческого исключения.

Деятели культуры ответили настороженным молчанием. Лишь председатель крякнул в полной тишине.

* * *

Наконец-то стало очевидно даже слепому, даже и мертвому, что Натан магически неостановим, и единственная возможность прекратить его катастрофический триумф — вмешательство первого лица государства.

Когда кабинет министров в полном составе с нижайшей просьбой явился к первому лицу, оно обучало бальным танцам юных танцовщиц. Глава государства занимался сразу всем и круглосуточно, поскольку уже невозможно было доверить никому и ничего. Бросив усталый взгляд на просителей, не переставая демонстрировать ученицам разнообразные позиции, он на лету изучил докладную о дерзновенном и кощунственном Натане Эйпельбауме.

— Остановите его, идиоты! — приказал он, с раздражением прерывая пти-батман.

— Мы пытались… — склонив головы, произнесли министры. — А он только силищей наливается…

Тогда глава государства набросал на гербовой бумаге великолепный план захвата Эйпельбаума и назначил ответственного. При этом он сделал несколько пируэтов; не все ученицы смогли их повторить.

Потрясенные министры вышли из кабинета.

Занятия продолжились с удвоенной силой.

* * *

Енот вдохновенно соблазнял творцов. Натан с гордостью отметил, что гималайское четвероногое знает толк в душевных изгибах деятелей русской культуры.

— Мы вступаем в исторический период настолько величественный и суровый, что не можем допустить разногласий в наших рядах. Давайте договоримся сразу. Когда мы с генералом Эйпельбаумом направим Россию по великому историческому пути, среди нас не должно остаться никого, кто верил бы химерам свободы слова и свободы совести.

Председатель величественно замер. Замер и банкетный зал.

— Кто как дурак молится на эти свободы — вон из банкетного зала! — рявкнул енот. — И вон из искусства!

Мастера культуры затаили дыхание. Массивная фиолетовая муха, насытившись вишневым вареньем, с тяжелым жужжанием взлетела над столом и стала лениво биться в окно.

— Художник, который стремится не только к своей свободе, но и к свободе общества — глупец, не так ли? — спросил Тугрик, делая нетерпеливые жесты лапкой, чтобы творцы отвлеклись от мухи и сосредоточились на нем. — Вам что?! Вам нужно, чтобы сто сорок миллионов раскрыли рты и стали изъясняться на все лады и темы? Кто тогда станет слушать вас? Разве инстинкт самосохранения не обязывает вас поучаствовать в затыкании слишком болтливых ртов. А других ртов сейчас почти не осталось. Долой свободу слова! — возопил енот и, как грозное оружие, схватил двумя лапками гигантскую деревянную ложку, расписанную в хохломском стиле. Прицелившись, Тугрик вонзил ложку в салатницу с винегретом и начал с яростью наносить удары по свекольно-картофельной массе, изображая, сколь решительно он собирается прикончить свободу слова. На ошарашенных художников, сидевших поблизости от винегрета, попали частицы тертой свеклы; смахнуть ее они не осмеливались. Енот же остался совершенно чист, и, потеряв интерес к поверженному винегрету, потянулся к селедке под шубой, которую принялся с упоением поедать.

— Простите, изголодался, — обратился Тугрик к творцам. Мордочка его, измазанная майонезом, внушала уважение.

Пока Тугрик, радостно урча, поглощал селедку вместе с шубой, высказанная им истина овладевала сердцами художников. Но не всеми. Из зала с гневом и грохотом вышли три старика и одна дама. Заметался у дверей бледный поэт, переступая и заступая за порог, но наконец и он покинул собрание.

— Очищение свершилось, — удовлетворенно произнес Тугрик, утирая лапкой усы. — Итак. Настоящему искусству нужна империя и нужен император. Искусство, возникшее при демократии, ничтожно по сравнению с тем, которое вызревает, когда рядом — свободная тирания. Генерал Эйпельбаум готов вам такую тиранию обеспечить.

Раздались первые аплодисменты, пока еще робкие и нестойкие, но енот предчувствовал в них грядущую бурю оваций.

— Сравните великое искусство, расцветшее в империях, и то, которое произросло в свободном, — енот от души выругался, — мире. В Европе и США готовы выслушать и лягушку, и чушку, да любую неведому зверушку, которая объявит себя художником. Вы что? Я повторяю свой вопрос: вы что, хотите, чтобы правом голоса обладали все? Особенно молодые творцы?

Раздались возмущенные голоса старых мастеров. Но енот развеял их сомнения, орудуя хохломской ложкой как маршальским жезлом: он указывал путь, он вел за собой.

— Все, кто сейчас здесь, с нами, кто наш, может быть спокоен! Расслабьте чресла в креслах! — светло улыбнулся Тугрик, и художники последовали его рекомендации. — Помните о главном: мы создадим закрытое общество, без всяких там иностранных писателей, режиссеров и музыкантов. Публика будет преданно любить вас и только вас, потому что посторонних мы просто не пустим! Как не пустим и гнилых либералов, потому что они еще более посторонние, чем иностранцы!

— Он дело говорит! — вскричал массовик-затейник из Кургана, прокравшийся на конгресс не вполне законным способом. Сейчас он ликовал: заседание оказалось воистину историческим.

— Империи нужны великие художники, — возвещал енот. — А это — вы! Что я предлагаю? Подчинитесь только одному монарху и тирану, — он снова указал на Эйпельбаума. — Во всем остальном вам будет полная свобода. Только около трона мы запретим высказываться и размахивать руками. Около трона надо шептать «ура», а руки держать на обозрении охраны. Все остальное мы вам позволим.

— Договорились, — поспешно согласился председатель конгресса, в голове которого созрел план возможного отступления: если все это окажется маниловщиной и Натан не станет монархом, деятели культуры объяснят полиции и общественности, что в этот вечер им пришлось подчиниться грубой силе. Вон сколько вооруженных солдат пришло, смотреть страшно. Председатель отрезал кусок говяжьего языка и отправил в свой многоопытный рот.

— Но вот и первый парадокс, — енот обвел творцов озорным взглядом. — Трон вездесущ. А потому задеть честь императора так же легко, как вдохнуть и выдохнуть. Но не печальтесь! С каждым случаем неповиновения мы будем разбираться досконально и коллективно! Мы создадим специальную комиссию, в которую войдут многие из вас. Я уверен, ваши решения насчет творчества друг друга будут честны, суровы и государственны. Все это — согласитесь! — не такая уж высокая плата за возможность жить и творить в великой империи.

— Ничтожная плата! — воодушевлялся массовик-затейник из Кургана.

— Но это лишь половина вашего будущего художественного счастья. Вторая и главная часть заключается в экспансии русской культуры за проклятую границу.

Енот за время политической деятельности насобачился в работе с аудиторией: он сделал точную по продолжительности паузу, которую тут же заполнил ликующий вопль руководителя самого крупного в России оркестра:

— Господи! Дождались!

— Чего дождались-то? — недовольно буркнул недальновидный, но заслуженный барабанщик из Улан-Удэ. — Я, например, ничего такого не ждал! Я всегда барабанил без оглядки на власть. И намерен барабанить впредь.

Зал ахнул.

Сидящий рядом с провинциальным барабанщиком столичный скрипач (о спину которого недавно было сломана дирижерская палочка) поднялся с места и обратился к оскорбленному еноту:

— Пожалуйста, не подумайте, что у нас тут бунтовщик засел, — скрипач направил на барабанщика презрительный указательный палец. — Это склочный характер, только и всего.

— Чего-чего? — побагровел барабанщик.

— Видите? Ты ему слово, он тебе десять.

— Чего-чего-чего-чего?

— Видите? Ты ему «да», а он тебе…

— Нет! — и барабанщик с яростью треснул кулаком по столу. Куриная котлетка испуганно подпрыгнула на фарфоровой тарелке.

— Видите? Это все, что я хотел сообщить: мое, так сказать, нота бене, мое замечание на полях сделано, — и, совершенно не сообразно со своим замечанием, он принялся стыдить барабанщика: — Перед тобой будущий глава страны и его правая рука! Таких, как ты, первыми заткнут, и браво!

Скрипач с полупоклоном обратился к еноту:

— Прошу считать, что я подал заявление в Комиссию по особым случаям. А тут, я должен сказать, каждый случай, как на подбор, особый. Тут все нуждается в очистке. Этот, — скрипач указал на свирепого барабанщика, который с яростью разрывал ломтик ржаного хлеба, засовывал кусочки в рот и, не прожевывая, проглатывал, — только верхушка айсберга. Нашего, увы, неблагонадежного айсберга.

— Будьте снисходительней, — ласковым жестом енот попросил скрипача присесть. — Мозг каждого хомо сапиенса воспринимает истину с той скоростью, на которую способен. Время барабанщика еще не пришло. Но он наш, я это вижу, — и Тугрик внушительным и, вместе с тем, весьма уважительным тоном обратился к насупленному барабанщику: — Просто подумайте, дайте себе труд: разве не символично, что, заявив о скором восшествии на престол, генерал Эйпельбаум пришел к вам? К первым! Догадываетесь, почему? Ответ так прост! И ведь я уже дал вам подсказку! Ну? Эх! — енот разочарованно махнул левой лапкой на деятелей культуры. — После того как наш генерал восстановит СССР и включит в зону нашего влияния Восточную Европу, ему потребуется великая культурная экспансия. И она… Скажите же, мой генерал! Наш генерал! — Тугрик изящно преклонил колено подле блюда с золотистым жареным гусем. — Это слишком великая весть. Пусть она прозвучит из уст человека, избранного историей.

— Теперь вы понимаете, — обратился к художникам Натан, — Почему я попросил выступить его? Разве я найду такие слова? Я человек простой…

— Вы не простой! — крикнула поэтесса из Тулы.

— Спасибо, мадам! — послал Тугрик поэтессе воздушный поцелуй, и та, пожилая и полногрудая, заалела.

— Экспансия, о которой говорит мой адъютант, будет намного важнее военной, — возвестил, не поднимаясь, Натан.

— Вы, художники, призваны на эту войну первыми, — добавил енот.

В банкетном зале зазвенели возмущенные голоса. Три хмельных поэта, сидящие за одним столом, переглянулись и ринулись прочь из зала; за ними струйкой потекли хористы.

— А я предупреждал, — прогудел угрюмый барабанщик. — Будете слушать говорящих животных, все окажетесь в… — тут он, увы, употребил дурное слово.

— В жерле! — скорректировал барабанщика главный редактор ярославского издательства, худощавый и импозантный. — В самом жерле войны, о Господи…

— Да кто ж станет микроскопами забивать гвозди? — вскричал енот, пытаясь перекрыть художественный гвалт. — Вы тонкие существа, не забывайте! Вы вправляете мозги целой нации, вы духовные инженеры! Зачем же отправлять вас в атаку?! Зачем сажать вас в танки? Да сядьте вы, куда побежали! — крикнул он. — Вы призваны к иной войне. Но поскольку, — надул енот губки, — поскольку вы меня сейчас оскорбили, я умолкаю.

Зачерпнув прощальную ложку винегрета, енот спрыгнул на пол; не глядя на мастеров культуры, прошествовал меж стульями и сел за одинокий стол.

Натан укоризненно покачал головой, и мастерам культуры стало совестно. Поэт-песенник из Костромы и библиотекарь из Казани принялись ухаживать за енотом, накладывая ему лучшей еды и наливая самого отменного алкоголя. Енот принимал ухаживания с молчаливым достоинством.

Натан извинился, что будет говорить с места. Все взоры обратились к нему: теперь они были исполнены самых трепетных надежд.

— Культуре будет придан невиданный прежде статус: везде, где пройдут наши войска, следом пройдете вы — наши писатели, режиссеры и поэты. И ненависть врагов к нашей империи будет нейтрализована любовью ко всему, что есть вы. Любовью к нашему искусству и языку. Кто, как не деятели культуры, придумает тысячи способов овладеть иностранными умами? Танки наши на чужой территории, но и музы наши там же! Долго ли такая территория будет чужой? Это победоносное шествие, эту атаку на заграничные души возглавите вы. Конечно, вы будете бунтовать! Презирать армию и флот, церковь и трон — все, как положено истинным художникам!

— Мой генерал… — пролепетал Тугрик, снова привстав на одно колено; песенник и библиотекарь бережно поддерживали енота с двух сторон. — Трон?! Зачем же презирать ваш трон?! Мы обещали тиранию, не разочаровывайте…

— Да, просим, просим! — томно потребовала поэтесса, и Натан подумал, что впервые видит человека, подобного тульскому прянику.

Но генерал Эйпельбаум был неумолим.

— Достопочтенный енот не очень понимает, что такое современная тирания. Может, это и к лучшему, — с оскорбительной нежностью произнес Натан, и Тугрик впервые почувствовал сильнейшую обиду на Эйпельбаума. Он прихлопнул лапкой обнаглевшую муху, и обида исчезла. — Презирая армию и флот, трон и церковь вы тесно, тайно и любовно соприкоснетесь с теми, кто благодаря этому презрению увидит в вас союзника. Это и будут последние объятия любви, в которых задохнутся наши соседи.

Председатель конгресса поднялся с места и величаво зааплодировал. Казалось, торжествует даже его гигантская бородавка. Молодежь последовала примеру лидера, и теперь Натан вещал под гром оваций:

— Бунтующие вместе с вами, наши враги станут частью империи уже навсегда. Они займут в нашем несокрушимом государстве место фронды и оппозиции, и застынут в этом положении навеки.

— Как доисторическая муха в доисторическом янтаре! — вскричала поэтесса, и поспешно записала эту фразу в блокнотик, который был всегда при ней.

— Новые задачи! — ликовал енот, вскочив на центральный стол и приплясывая вокруг гуся: увлекаемый танцем Тугрика, он подпрыгивал на блюде. — Новая публика! Новые горизонты! Непокоренные русским словом пространства! Вы слышите? Они прямо сейчас взывают, требуют, молят! Пустые, бездуховные, омерзительно западные, тоскующие по нам… По вам! О, этот грохот бездуховности! Я слышу его на всех языках… Виват! Виват!

И тут случилось чудо. Фривольное, но истинное. Тугрик изогнулся, поднял вверх победоносный зад, и оттуда вырвался салют.

Над деятелями культуры расцвели цветочные бутоны. Великолепные оранжево-голубые, лилово-зеленые цветы загорались под потолком банкетного зала и с величественным шипением гасли. Им на смену приходили созвездия: мелькнула и исчезла Большая Медведица, явился Рак, напугал всех Скорпион, но Млечный путь успокоил. Все забыли об истоке цветов и созвездий, и лишь тульская поэтесса неутомимо фотографировала исторжение цветов и звезд из Тугрика.

В финале торжества енот одарил всех конфетти. Разноцветные кружочки вознеслись к потолку, и, вращаясь и блестя, осели на столы, на блюда, на ошеломленно-счастливые лица мастеров культуры, на ружья солдат, на погоны генерала Эйпельбаума…

Вдруг барабанщик неистово забарабанил на своем воинственном инструменте, выражая то ли восторг, то ли протест — это уже никого не интересовало. Послышался нарастающий рев: художественное войско поднялось в атаку. Разгоряченные деятели искусства ринулись к центральному столу, откуда исходил чудесный фейерверк. Тугрик испугался и решил юркнуть куда подальше. Впервые в жизни — к своему стыду — благородный енот пожалел, что он не мышь.

Тугрика подхватили десятки слабых, но искренних творческих рук и принялись качать. Енот подлетал к потолку, предрекая грядущую культурную экспансию. Когда его подбросили в шестнадцатый раз, он понял, что опасность становится смертельной. Задев задними лапками роскошную люстру, енот истошно завопил: «Качай генерала!»

Деятели искусства ринулись к Натану, и уже через минуту Эйпельбаум взмывал вверх, возвращался на руки творцов и воспарял снова. Фуражка не падала с головы генерала, хотя кульбиты он выделывал воистину акробатические. Но все были так возбуждены и восхищены, что не заметили чуда.

Тем временем особняк оцепили войска, получившие высочайшее распоряжение: захватить Натана и енота, не вступая с ними в контакт.

Грохотали моторы и звенели сталью приказы.

«Даже в глаза им не глядеть!» — рычал на солдат маршал Ганушкин, самый свирепый представитель высшего командования. — Арестовать! Заткнуть рты большому и маленькому! Будут сопротивляться — стреляйте, но не сразу: нам не уродов этих жаль, а патронов». И маршал исторг трехминутную площадную брань, которая и вдохновила солдат на штурм…

Подбрасывание Натана завершилось.

— За Россию! Чокнемся! — поднял Эйпельбаум тост, обещанный еще в начале встречи, и тут всех, собравшихся в банкетном зале, оглушил голос маршала Ганушкина, раздавшийся из громкоговорителя.

— Вы окружены. Сложите оружие и выходите по одному. В противном случае здание будет уничтожено вместе с вами.

— Втащить пулеметы! — вскричал енот, и несколько творцов упало в обморок. — Сабли из ножен! — еще один обморок. — На абордаж! — возопил енот, вызвав еще два падения без чувств. — Пленных не брать!

Когда на полу распласталось шесть обморочных творцов, в банкетный зал ворвались автоматчики в балаклавах. Они направили оружие на Эйпельбаума и енота и замерли. Дула танков разбили окна и нацелились на деятелей культуры, которых еще не успел скосить обморок. Эйпельбаум поднял руки. Капитана поразило, каким величественным вышел у Натана этот жест. Енот глотнул прощальную стопку и, следуя примеру генерала, поднял лапки.

Капитан подбежал к Натану с Тугриком и заявил, что готов сражаться до конца.

— Ни одной капли крови, — шепнул ему Натан, и Тугрик сник. — Видел, что здесь творится? А ведь это элита, капитан, цвет нации…

— Глядишь на них и думаешь: да неужели человек сотворен Богом? — присоединился к Натану Тугрик. — Докажи еноту, что это не брехня!

— Он еще докажет, — уверил енота Натан и обратился к капитану. — Сейчас ты просто погибнешь, а оно нам надо?

И капитан увидел, как генералу Эйпельбауму и попискивающему от боли Тугрику заламывают за спины руки и лапки.

Щелкнули наручники — взрослые и детские.

Тут же был разоружен и пленен капитан вместе со взводом. Деятели культуры сдались сами. Некоторые требовали, чтобы их арестовали и разобрались со всей строгостью: ведь они невиновны и потому строгости не страшатся. Но военные покинули банкетный зал так же быстро, как и ворвались в него.

Потирая налобную бородавку, оглядывая разгромленный вместе с мечтами банкетный зал, председатель конгресса размышлял о тщете всего сущего. Младшие коллеги с грустью к нему присоединились.

Его идеи реют над Россией

Мы считаем своим долгом привести саркастический комментарий политолога, хотя далеко не все члены редколлегии с ним согласны. Но пусть хоть на страницах нашего исследования восторжествует демократия:

«Я всласть посмеялся над давно известной мне легендой — мол, Натан, которого атаковали танки и солдаты, смог обратиться с проникновенной речью к молодому капитану! — политолог тихонько, с некоторым даже прискорбием, хихикнул. — Как мы любим мифы! Но меня интересуют вещи гораздо более глубокие, чем наше преклонение перед сказочками. А именно: каков политический результат деятельности Натана? Я считаю, что он поставил Россию на грань самого крупного за постсоветский период кризиса, который, в свою очередь, помог позитивному процессу — самопознанию страны. Во время краткого политического триумфа Эйпельбаума люди узнали о себе и России больше, чем за прошедшие десятилетия.

Натан взвихрил все комплексы и разбередил все травмы.

Стремление к войне и миру, страсть к покорению новых пространств и желание застыть в вечном покое: все это разразилось одновременно, и Россия ринулась во все стороны сразу. Помните дневник Эйпельбаума — где он заявлял, что устремлен во все стороны и говорит на непонятных даже ему самому языках? Так вот, я полагаю, что мы наблюдаем феномен совпадения ментальности одного человека с ментальностью населения. История сама избирает лидеров и шутов, и я бы не решился ответить на вопрос, кто их них важнее. Полагаю, что Натан соединял в себе обе ипостаси, и не удивительно, что он запутался в них и рухнул в тюремную камеру…

В финале своей рискованной и, скажем честно, красивой авантюры, Натан выложил на политический стол последний козырь наших властителей — священную войну, которую они приберегали на будущее, на тот момент, когда все уже будет разворовано и опустошено, все амбары и все души; когда откажутся работать все структуры и все идеи будут посрамлены. Тогда и понадобился бы очистительный, заметающий следы Апокалипсис. Натан не оставил власти возможности использовать эту великую и суровую идею: из колоссальной идеологической пушки он произвел ошеломительный холостой выстрел. А главное, сама пушка была обнаружена и представлена на всеобщее осмеяние. Хотя поначалу всем было не до смеха».

Далее мы просто излагаем факты, не оскверняя их политологическим анализом.

Призыв Натана был услышан в народе. Несколько вооруженных групп открыли восточный и западный фронт, в захватнической эйфории перейдя границы прибалтийских государств, а также совершив десант на территории Киргизии и Беларуси.

Более умеренные и хитрые, мечтающие присоединиться к военно-патриотическому движению, но считающие излишним рисковать ради этого жизнью, объявили войну самым дальним государствам. Например, камчадалы с торжественной лаконичностью проинформировали правительство Австралии о начале войны. Сразу после этого в Петропавловске-Камчатском провели тридцать четыре воодушевляющих митинга, которые неизменно завершались милитаризованными банкетами. Камчадалы были снедаемы любовью к неведомому континенту, они клялись «прийти на помощь угнетаемым братьям-пигмеям».

Подлинным пожаром грозила русская любовь к дальним странам и континентам; «всемирная отзывчивость» обещала камня на камне не оставить от территорий, куда была направлена. Слава Богу, что нынешний исторический период, если определять его жанр, скорее близок к фарсу, чем к кровавой драме: только поэтому русская любовь не заполыхала уничтожающим международным огнем. (Примечание главного редактора: данное сомнительное суждение я не разделяю. Во-первых, русская любовь сложнее; во-вторых, еще заполыхает. Афанасий Карпинский).

Жаждущие Австралии камчадалы не представляли никакой опасности, в отличие от тех, кто и правда перешел государственную границу. Вот они действительно доставили беспокойство правительствам соседних стран. Но поскольку храбрые отряды были вооружены преимущественно идеалами и спиртными напитками, то их вскоре пленили и направили в тюрьмы. Некоторые заключенные восприняли само наименование — «исправительное учреждение» — всерьез и показательно исправились. Но возвращаться на родину не спешили, а попросили политического убежища. Сейчас многие из соблазненных Натаном патриотов подравнивают английские газоны и ухаживают за австрийскими стариками, а наиболее одаренным повезло заняться дубляжом мультфильмов: им доверено озвучивать бурых медведей.

С культурным сообществом также произошли метаморфозы. Арест Натана не произвел на них столь сокрушительного впечатления, как его воззвания и обещания, потому деятели культуры, отойдя от обморока и шока, продолжили мечтать об экспансии и всесторонне к ней приготовляться. Дирижер, который на конгрессе был потрясен Натаном, уверял коллег, что арест Эйпельбаума «чистой воды недоразумение: человека, который выдвигает такие народолюбивые и воистину русские идеи, вскоре с почестями освободят». Во время произнесения одного из таких спичей дирижер был арестован.

Но и это не сломило дух мастеров культуры. Они чувствовали: Натан пленен, но его идеи реют над Россией.

Музыканты и режиссеры, писатели и скульпторы сгорали от нетерпения. Они не могли дождаться, когда произойдут обещанные военные победы и можно будет ворваться со своими произведениями и выступлениями к массам новых читателей и зрителей. Войско деятелей русской культуры приготовилось к нападению на соседние страны, граждане которых жили мирно, не зная, что они призваны судьбой стать почитателями грандиозной художественной армии, которая уже точила у границ свои смычки и перья.

Прозрение художников наступило нескоро, и мы не должны осуждать деятелей культуры, которым свойственно очаровываться и витать в облаках, пусть и предгрозовых.

Либералы обнаружили, что первая часть плана по превращению их в безобидных трепачей, скрывающихся в иронической тени, исполнена великолепно, а вторую часть — свержение власти — исполнять решительно некому. Возникли конфликты и скандалы, и некогда сплоченное шеститысячное сообщество распалось на восемь конфликтующих партий.

Перед распадом Демократическое собрание, как и намеревалось, выпустило заявление с осуждением Натана Эйпельбаума. Руководитель Челябинского отделения поднял Собрание на смех. «Это была проверка, которую мы не прошли, — заявил он с трибуны под свист с Камчатки и топот с Кавказа. — Разве Эйпельбаум виноват в нашей деградации и в нашем раздоре? Кто мешал нам бороться вместе с ним против произвола власти, милитаризма и национализма, разгула тайной полиции? Кто сейчас мешает нам хотя бы призвать освободить его?! А что делаем мы? Мы выпускаем заявление с осуждением заключенного!»

Храбрый челябинец был мгновенно исключен из всех демократических организаций. На свое место в шестом ряду он сел уже беспартийным.

Плач адвоката

Мы, исследователи причудливой жизненной траектории Натана Эйпельбаума, при заслуженно критическом отношении к объекту нашего анализа, вынуждены признать, что внезапный и беззаконный полет Натана по политическому небосклону привел к переменам: в обществе снизился уровень лицемерия, воровства и милитаризма.

Понимая, что влияние на будущее уже оказано, Натан Эйпельбаум равнодушно принял приговор: пять лет одиночного заключения с новым судом по истечении срока.

Совсем иначе на судебном заседании вел себя Тугрик. Как и Натан, енот был осужден «За попытку государственного переворота, развязывание военных действий и расшатывание устоев».

— Как я, ничтожный енот, оказался на такое способен? — выкрикивал Тугрик из-за решетки. — Подумайте, прочны ли ваши устои, если даже гималайское четвероногое способно их расшатать? Как мог я привести в движение хоть какие-то воинские части? Вы меня видите? — Тугрик поворачивался мохнатыми боками, с максимальной невинностью обмахивая себя хвостом. Он даже попытался танцевать внутри клетки. Енот, вращающийся вокруг своей трогательной оси, не был похож на грозного мятежника. Три чувствительные дамы, глядя на танцующего за решеткой Тугрика, всплакнули, а одна даже решилась на крик: «Прекратите мучить животное!»

— Спасибо, мадам! — послал енот смелой женщине воздушный поцелуй и приобнял лапками железные прутья. — Когда Россия станет свободной, я обещаю вам великолепный медленный танец!

— Ну? — обратился судья к присяжным. — Теперь-то все убедились, что енот нуждается в изоляции?

— Слова не может сказать, чтобы оппозиционное че-нить не ляпнуть, — грустно заметил прокурор. — Так уж он устроен. Полагаю, обвинение просто вынуждено накинуть еще годика полтора.

— Енот не оставил нам выбора, — вздохнул судья.

Адвокат Тугрика тихо плакал в углу.

Когда огласили приговор, енот кричал «Произвол!» до тех пор, пока ему не заткнули рот сизым кляпом. При кляпировании пострадал судебный пристав — Тугрик прокусил ему безымянный палец.

На следующее утро пристава настигли кошмарные последствия. Он проснулся ровно в 7.40, и, почти не отдавая отчета в своих действиях, словно ведомый чужой могучей волей, направился в книжный, чего не делал никогда. Там он купил «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Раньше он и представить себе не мог столь нелепого поступка. На работу в тот день пристав не вышел, поскольку волосы на его голове встали дыбом и надеть фуражку было невозможно. Удивительней всего, что пристав и раньше обо всем изложенном в книге смутно знал, но в спорах утверждал: «А так и надо было поступать с врагами!» и «Все это клевета и враки!». Пристав высказывал сразу оба аргумента, не видя меж ними противоречия.

Ныне он — видный правозащитник, сам не раз побывавший под судом, имеющий солидный тюремный опыт. Он до сих пор благодарит енота за «укус правды», а его сторонники даже поставили на обсуждение вопрос о переименовании безымянного пальца в «палец прозрения». Поскольку, утверждают они, «очевиден элемент дискриминации в том, что за тысячелетия человеческой истории для этого пальца так и не нашлось имени».

Вопрос поставлен на голосование в Академии наук.

Произведший все эти метаморфозы енот был помещен в соседнюю с Эйпельбаумом камеру. На Западе Тугрика и Натана признали «узниками совести», лидеры европейских держав выразили глубокую обеспокоенность, и все пошло своим страшноватым чередом.

Безлик и безмятежен

А что же Эйпельбаум?

Он обнаружил в себе благословенную пустоту. Он знал, что вскоре она будет заполнена неожиданным и не самым приятным для него образом. Потому сейчас, без бурных чувств, без буйных мыслей, он испытывал ровную неугасимую радость.

Он стал безлик и безмятежен.

Охранники обращались к Натану редко, а он контактов с ними, разумеется, не искал. Тени прошлого постепенно исчезали, связи с миром слабели. Ничто больше не обращалось к нему, не воспламеняло чувства долга, не терзало надеждами, не тревожило совесть.

Натан проводил бесконечные часы, читая книги и поглощая жутковатую, но, в общем, сытную еду. Чаще всего он лежал и смотрел в потолок. Охранники изо дня в день видели одну и ту же картину: полумрак, заостренный, устремленный ввысь нос Натана, и сам Натан, дышащий ровно и покойно. Вскоре противоречие меж носом и Натаном сгладилось: нос стал как будто меньше и утратил дерзновенность.

Тогда и стали случаться с Натаном приступы беззаконного и беспричинного, но такого яркого счастья, что он благословил путь, приведший его в одиночную камеру.

Енот же времени не терял: он рыл туннель из своей камеры в узилище Натана. На сорок седьмую ночь он достиг успеха: высунул усыпанную каменной крошкой мордочку и весело засвистел лежащему на нарах Натану. Поспешив к норе, Натан обнял Тугрика в тюремном полумраке.

Так закончился покой, так прекратилось счастье Эйпельбаума.

* * *

Теперь, когда гас свет, Тугрик проникал в камеру Эйпельбаума, и они проводили ночи в неспешных беседах: торопиться им было некуда. Тугрик, как в дни первого знакомства, сидел у Натана на коленях и обмахивал его лицо хвостом.

— Ты знаешь, Тугрик, это великое, это поразительное чувство: все до фени?

— Буддийские монахи рассказывали, — енот грыз гнилые орешки, которые ему раз в день с усмешечкой отсыпали охранники, и пронзал внимательными глазками Натана, тщетно пытающегося снова обрести безмятежность. — Позу лотоса желаешь принять, Нати? Помочь? Скрутить тебе ноги в калачик? Я умею.

— Прекрати. Это совсем другое. Это такое… Такое чувство… Ты вдруг сознаешь огромность мира, его бесконечность, его бессмертие, и тебя это не подавляет, не нагоняет тоску, а дает возможность ощутить: ты тоже бесконечен.

— Нати! Зачем пугаешь?

— В этой огромности такое бескрайнее многообразие, такое множество образов, лиц, существ и судеб, что… Как бы это сказать? Если все они — это я, то зачем мне я?

Енот ринулся к двери, застучал, заверещал: «Врача!», заткнул пасть хвостом и спрятался под нары. Дверной глазок открылся грозно и бесшумно. Натан вяло помахал рукой незримому охраннику — мол, нет проблем — и глазок захлопнулся. Через минуту енот вновь стоял перед ним.

— Чуть не спалился, — шептал Тугрик, злобно озираясь. — Как надоело прятаться! Унижение какое! А знаешь, что самое унизительное? Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь! Тебя пытали?

— В последнее время, Тугрик, я думаю о множественности миров, которое недавно открыли физики.

— Пытали…

— Оказывается, от нашего мира каждую секунду отделяется другой мир, в котором тоже живем мы, но иные. Понимаешь?

— Нет, — и енот оскорбительно громко разгрыз орех.

— В счастливых мирах, бесконечно отделяющихся от нашего, я победил всю эту муть, я одолел всю эту гнусь. Там уже нет той мрачной чепухи, с которой я боролся, рискуя жизнью, чтоб доказать, что не стоит с такой ошеломительной легкостью от прав и от достоинства отказываться. В нашем искалеченном мире утверждение банальностей требует невероятного мужества, Тугрик, — енот вздохнул и пригладил кисточки на ушках. — Напомнишь согражданам, что дважды два четыре, и ты уже смертельный враг, — енот вздохнул снова. — В мирах, которые я так остро, каждое мгновение чувствую, в подобных проповедях нет нужды…

— Что тебе до этих других миров, Нати? Может, они где-то и есть… Но мы с тобой разве там? Мы здесь, Нати, и у нас много дел.

— Верно! Мы с тобой, мы все, кто живет на этой трагикомической планете, застряли тут навсегда. Тут, где страдание и недостижимость высоты, где вечная неполнота и обрывистость чувств, где ничему не позволено длиться и продолжаться — ни хорошему, ни даже дурному.

— Что они с тобой сделали… — енот уже не бунтовал и не злился; он был в миноре.

Натан сел на нары, и сразу же, словно тело его требовало простора, словно мало было места одолевающим его мыслям, встал и зашагал по камере, страстно жестикулируя.

— Понимаешь, я прямо сейчас чувствую: от нашего хаотичного, больного мира отделяются и множатся гармоничные, исполненные любви миры, где мы — другие мы — счастливы. Порой мы чувствуем, как нам, другим нам, хорошо в тех мирах. А может быть, и они чувствуют, как нам здесь плохо? И сочувствуют нам? Их счастье иногда согревает нас и передается нам, но остается и тоска! Тоска! У нас — по ним, счастливым, у них — по нам, вечно неудовлетворенным, вечно желающим быть не здесь… Я думаю, что в те мгновения, когда ты чувствуешь чье-то присутствие, или когда тебе кажется, что кто-то находится рядом, и жалеет, и любит тебя — это мы, в тех счастливых мирах, сочувствуем нам, здешним.

Тугрик обнял Эйпельбаума.

— Какая красивая, какая трогательная чепуха, Натан… А знаешь, какая моя версия? Только обещай не огорчаться, — Натан пообещал. — Возможно, чувство счастья послано тебе из будущего. В качестве аванса. Ты избран для великих дел, но ты так и не успеешь насладиться их великими плодами… Так бывает с выдающимися людьми, Нати. И нынешнее чувство счастья в награду послано тебе из будущего. Из того будущего, в котором все, что ты сделал, даст плоды, но тебя на свете уже не будет… Ты обещал не огорчаться!

— Чему? Чему мне огорчаться?

— Ах, да, — вспомнил енот, и прикусил губку. — Ты же говорил… Не веришь, что смертен?

Натан покачал головой.

— Совершенно прав! А я полную чушь несу! Посмертная награда, пришедшая авансом! — енот поспешно захихикал, ударяя себя лапками по коленкам. — Забудь, Нати! И о своих бреднях тоже забудь. Пустое это все, Нати, пустое и чужое. Не твое! Совесть, которую я пробудил на твоей грязноватой кухне, больше не уснет, какие сказки ты сам себе на ночь ни рассказывай. О боже! — вскричал енот так громко, что ему пришлось снова юркнуть под нары. Отсидевшись там шестьдесят секунд, он вынырнул и встал перед Натаном. — Я понял наконец, что тут случилось!

— И что же?

— Человека сверхдеятельного заперли в одиночке! И его разбил духовный паралич. Другие миры, припадки счастья… Нати! Они только этого и ждут, они же сейчас лапки потирают!

— Опять какие-то «они», — проворчал Натан, но слушал он енота с возрастающим интересом. — Что мне до них? Пусть себе…

— Тебе снова нужна великая мечта.

— Великая мечта? Именно в тюрьме мечты предпочитают исполняться.

— Ты совершенно прав, хоть думаешь, что ироничен, — енот по-наполеоновски сложил лапки, напоминая Натану о дне их первой встречи. — Ты знаешь, когда я выступал на Конгрессе деятелей культуры, когда глядел на этих… — Тугрик крепко выругался. — Мастеров! Какой же это позор! — покачал головой енот. — Разве они достойны звания русского художника? Разве они верят, что их слово способно изменить мир? Что их слово и есть дело, причем великое? А без этой веры, зачем они занимаются искусством?! Разве они знают, что это такое — подчиняться вдохновению, и больше ничему и никому?

— Ты рассуждаешь по старинке, Тугрик.

— Да, я воспитан на классических образцах, — чванливо заявил енот. — А ты? Разве ты не рассуждаешь, не живешь по старинке?

— Да и я, чего скрывать, — Натан глядел на Тугрика недоверчиво, исподлобья, но еноту показалось, что ему удалось зажечь в Натане «искорку великой мечты». Голос енота стал торжествен: — Ты заключен в тюрьму не для того, чтоб тут исчезнуть! Отсюда загорится свет!

— Отсюда, Тугрик?

— О да!

— И как же мы его зажжем?

— А сила слова, Нати?! О чем я битый час толкую? Ты вообще знаешь, что лучшему в себе я обязан книгам, Нати? — Эйпельбаум попытался погладить Тугрика, но тот прервал сентиментальный порыв. — Не для того я прибыл с моих любимых Гималаев, начитанный и просветленный, чтоб тут с тобою прозябать без всякой искры!

— Прости, не оправдал… — Натан намеревался продолжить говорить столь же саркастично, но енот прижал морщинистый пальчик к его губам. Эйпельбаум замолк.

Тугрик встал напротив Натана: хвост его дрожал, пушился и клубился. Хвостом енот и указал Натану путь в исполненное тревог и прозрений литературное будущее.

Этим вечером Натан попросил у охранника бумагу и ручку, и, под незримые и неслышные аплодисменты прячущегося под нарами енота, охранник выполнил просьбу.

Натан написал в начале листа:

«18 сентября. Полная Матросская тишина».

И ручка заскользила по бумаге…

P.S. Получая все более обширную и противоречивую информацию о Натане и еноте, Amnesty International то лишала Эйпельбаума и Тугрика статуса «узников совести», то снова этот статус им присваивала. Так енот и Натан, не меняя места пребывания, становились то «узниками совести», то криминальными элементами. Отрезанные от мирового информационного потока, Эйпельбаум и Тугрик о своих превращениях ничего не знали.

Колокол гражданских прав и свобод

На сорок восьмой день после воссоединения Натана и енота тюремные охранники стали видеть одинаковые, мучительные сны, что привело их к сомнологам, которые только разводили руками и пожимали плечами.

Сны были странны и прерывисты: один охранник начинал смотреть сон, а второй досматривал. Утром они, настороженные и встревоженные, делились друг с другом посетившими их видениями. Охранникам казалось, что кто-то показывает им киноленту про Натана. И кино это было — как резюмировал высокообразованный сотрудник тайной полиции, читающий доносы сомнологов на охранников — «весьма нетривиальным, я бы даже сказал, феллинниевским»…

* * *

…Эйпельбаум сидел за столом, опустив ноги в таз с холодной водой и писал неутомимо. Вокруг него витал ликующий енот, выхватывал исписанные листки, выкрикивал «Блестяще!», подпрыгивал с листами к тюремной решетке, предъявлял их солнцу, шепча: «Все не зря, не зря! К бою готовы, к бою почти готовы!»

Енот уверял Эйпельбаума, что пока тот писал, он придумал стратегию, как войти в читательское сознание, не пугая и настораживая, а расслабляя и лаская: «Нужно подойти к русскому обществу как к трепетной девице, которая поначалу всего боится, а потом уже не может остановиться в своих желаниях».

Енот гладил по голове неутомимо пишущего Натана: «Верно, Нати, ох как верно ты начал! Так и надо: начать с любви и закончить любовью, ей мы с тобой и закончим, обещаю, я вообще считаю, что любовь — это единственное, о чем стоит писать, но, Нати, разве мы можем думать только о художественности, только о любви?» Натан, уносимый вдохновением в дальние миры, уже не прислушивался к еноту. Тугрик это одобрял: «Писатель, — говорил он, причесывая Натана, — ни к чему, кроме своей совести, прислушиваться не должен».

Он ненадолго оставлял в покое Эйпельбаума, но вскоре подскакивал к нему и торопливо шептал:

— Все-все… Ставь точку… Пиши: «Мои слова больше не принадлежат вам… Эти были последними…»

Не поворачиваясь к еноту, Натан ставил точку.

— А вот тут, в финале, — снова не сдерживался Тугрик, — ты пишешь: «Мы, счастливые, машем им вслед?» Точнее будет: «Счастливые и одураченные». В этом же вся соль…

…Перед Тугриком представало воинство из Натановых произведений. Енот подбрасывал вверх исписанные Эйпельбаумом страницы; они не падали, а выстраивались в парящие пирамиды. Енот приказывал:

— Любовная лирика — налево! Остросоциальные сочинения — направо!

Произведения повиновались еноту.

Когда текстов набралось на собрание сочинений, Тугрик стал смахивать на ушлого литературного агента. В глазках заискрилось плутовство, он постоянно звонил в какие-то редакции и издательства; он уверял Натана, что «все в восхищении» (особенно почему-то Вена и Вятка), подбадривал его и торопил. Звонки Тугрик совершал, сворачивая хвост в трубку (как он уверял Эйпельбаума — телефонную). Однажды, после разговора с потенциальным издателем, разговора страстного, восторженно-матерного, Тугрик подмигнул стопке лирических произведений, и она покорно приземлилась на его правую лапку.

— Ага! — удовлетворенно кивал енот и, скользя глазками по страницам, шептал: — «Моя дорогая, вы победили… Ваша победа и мое поражение… Будет меньше солнца…» Шик и блеск! И закончил по моей просьбе, благодарю! Вот с этого и начнем. Этим и обескуражим! Кто ждет от общественного трибуна, от политика и оратора такого финта? Давай, Нати! Обескуражь! Обескуражь! — Тугрик поворачивался мордочкой к мучительно грезящим охранникам и яростно кричал: — Кураж! Кураж! Кураааааж!

Охранники просыпались, обменивались снами, бежали к сомнологам, те снова пожимали плечами и разводили руками, писали подробные доносы, и все повторялось следующей ночью и утром… Более того: несчастным, читать не приученным охранникам, стали являться листы и строки, предложения и слова. Они произносили себя сами, они нашептывали и громыхали, ласкали слух и тревожили дух. Убаюканные любовной лирикой, охранники пробуждались от колокола, который начинал звонить сразу после сентиментально-эротического шепота. Это был колокол гражданских прав и свобод.

Примечание редколлегии: Шесть наших, независимых друг от друга, но объединенных общей задачей умов, упорно трудились над ее решением. Как нам быть? Если опубликовать запрещенные произведения Эйпельбаума, то наверняка попадет под запрет и наше исследование. А если не публиковать, то каким образом представить читателю объективную картину? Ведь невозможно сделать это с помощью пересказа, намеков и недомолвок — то есть того, что противоречит научному подходу.

В тягостных раздумьях прошли три дня и три ночи.

Картина четвертая

Натан Эйпельбаум вторгается в русскую литературу

Трагедия профессора филологии

О, крики чаек, волшебный шум прибоя и манящий запах пирожков! Как мы на все это надеялись!

Каждый из нас пытался внести в тяжкую атмосферу частицу позитива: я, например, включил пластинку, которая меня всегда успокаивала. И теперь нас, расположившихся в гостиной не в самых живописных позах, обволакивал шум прибоя. Порой раздавались крики чаек, а с кухни доносилось кулинарное бормотание отца Паисия, который решил подбодрить нас своим фирменным блюдом. Вскоре он появился с тарелкой пирожков с капустой и поднес их каждому: румяные, горячие, они таяли в наших ртах под плеск волн.

Вдохновленный пирожками батюшка нашел в себе силы резюмировать исследовательскую ситуацию на данный момент: «Мы поминутно реконструировали пребывание Натана в тюрьме, когда его понесло от блаженной бездеятельности к героизму. Он решил променять счастье на литературу, и не побоялся, будучи заключенным, выступить с произведениями, которые моментально были признаны экстремистскими и стократно ухудшили его и без того горестную участь. Но реконструкция тюремного периода жизни Эйпельбаума не помогла нам понять суть Ната-новых преображений. Спешу напомнить, — с ядовито-сладкой улыбкой обратился он к психологу, — что мы с этого примерно начинали, когда не смогли понять, почему Натан вдруг впал в депрессию, почему захотел принять буддизм и покорился говорящему зверю, то есть, попросту говоря, черту». Богослов испуганно приложил палец к губам, указывая на чучело Тугрика.

Я мрачно поблагодарил отца Паисия за беспристрастный анализ наших усилий.

При этом я мысленно отметил, что раньше батюшка не употреблял словосочетаний вроде «поминутная реконструкция».

— А может быть, — поинтересовался отец Паисий, оглядывая нас добродушным взглядом, — дело в том, что мы… Не обижайтесь только! Может, не в Натане дело, а в том, что мы просто дураки?

Психолог и политолог сердито поаплодировали батюшке под крики чаек.

— Ну как знаете, — пожал плечами отец Паисий. — Мое дело выдвинуть гипотезу, предъявить научному сообществу свою версию.

«Да, не терял времени батюшка среди ученых», — подумал я и обратился к отцу Паисию:

— Мы действительно обязаны проверять на истинность любую гипотезу, но верифицирование данного предположения находится за пределами наших возможностей. Если мы и правда дураки, то не сможем этого постичь: нечем. А если же мы страстно начнем доказывать, что мы умны, то неизбежно превратимся в дураков.

Я похвалил отца Паисия за то, что он так легко поставил в тупик группу ученых.

— Нам же мало тупиков, — мрачно пробормотал астрофизик, протягивая руку к последнему пирожку.

Похвалил я и астрофизика (который почему-то не стал есть пирожок, а принялся нежно его оглядывать). Похвалил, поскольку и в его словах содержалась правда.

Вообще, я был почти лишен необходимого для продолжения исследований азарта. Дело в том, что нам нужно было приступать к изучению писательского периода в жизни Натана. Но как сделать это без профессора филологии? Мы потеряли этого, сейчас так необходимого нам бойца, две недели назад. Из дома скорби, куда его временно (!) поместили, приходили известия одно причудливей другого. По иронии судьбы, наш профессор был помещен в то самое заведение, где сейчас благоденствовал первый биограф Натана, Ф. Крамарник. Говорят, Крамарник, узнав о прибытии коллеги, потребовал поместить его с профессором в одну палату. За великолепное — до этого момента — поведение, просьбу Крамарника выполнили. Всю ночь профессор филологии и первый биограф Эйпельбаума дебатировали, а на следующий день учинили в столовой во время завтрака научную конференцию, посвященную Эйпельбауму. Конференция завершилась побоищем.

Эти, вчера полученные, известия о конференции в дурдоме (я ученый, и обязан называть вещи своими именами) повергли нас в уныние. Никто не выразил эту мысль вслух, но она, я уверен, посетила каждого: похоже, грань между нами и скорбными обитателями дурдома тоньше, чем нам хотелось бы…

И вот мы, филологически осиротевшие, намеревались без поводыря пробиться сквозь чащу, которую представляла собой литературная деятельность Эйпельбаума.

Я вынес на обсуждение вопрос: достаточно ли у нас компетенций, чтобы продолжать тернистый научный путь без главного человека в данной области? Не станут ли наши шаги дилетантскими?

Психолог и политолог дуэтом отвергли мое предположение. Ощутив в психологе товарища, политолог переместился в облюбованный коллегой мрачный уголок. В этом темном углу они и принялись плести паутину своей аргументации.

— Натан использовал искусство как инструмент политической борьбы. Так зачем же нам филолог? — убеждал нас политолог из тьмы. — Эйпельбаум обрушивал на невинные читательские головы взрывоопасные идеи, идеи-бомбы, лакируя их художественностью и иронией. Филолог стал бы заниматься лаком, игнорируя предмет, которым он покрыт.

Я поставил галочку в блокноте. Из тьмы раздался голос психолога.

— Если есть в мире кто-то, кто нам нужен менее всего, то это профессор филологии. Потому что творчество Натана — это исповедь пациента, самобытного, одаренного, но пациента! — политолог предостерегающе закашлялся, грозя психологу эмиграцией из тьмы, и тот сдал назад ради нежданного союзника. — Конечно, литературная деятельность Натана это также и крупный шаг в политической борьбе. Но даже этот шаг я должен рассматривать в психологическом ракурсе. Гарантирую: даже лгущий Натан не скроется от проницательного взгляда. После исследования нами первого произведения Натана, того самого, которое так одобрял енот, я дам вам детальный анализ личности Эйпельбаума. А филология поведет нас окольным путем и заведет в дебри.

Я сделал еще одну пометку в блокноте и начал вводить часть коллектива в курс дела, поскольку в вопросе литературной тактики и стратегии Натана они были еще менее осведомлены, чем психолог, политолог и я.

— Итак, мы знаем, что призыв енота повлиял не только на Эйпельбаума, но и на русскую словесность…

— Вот дьяволово семя, — покосился батюшка на чучело Тугрика, но в его взгляде и интонации я приметил нотки сочувствия.

— Теперь нам известно, какой стратегии придерживался заключенный Эйпельбаум. По совету енота он заманивал русское общество в ловушку чистой художественности. И так пленителен был его сладкий голос из острога, так безопасен и волнующ, что сотни читательниц и читателей в его ловушку угодили. Натан пел свои возвышенные песни, не отвлекаясь на социальные и уж тем более политические проблемы, не возмущаясь ни одной несправедливостью. Вскоре оппозиционные объединения перестали видеть в нем хоть какую-то опору и тем более надежду. Общество стало воспринимать Натана как великолепно аполитичного художника. Люди экзальтированные стали видеть в Эйпельбауме и Тугрике патриотов, которым тюрьма помогла вернуться к своей истинной сути. (Увы, это еще одно доказательство того, что нет наивнее существ, чем наши патриоты, которые готовы во всяком еноте усмотреть союзника, едва лишь он приветливо помашет им хвостом). И когда раздались голоса из государственных патриотических организаций с требованием освободить Эйпельбаума…

— Этот змей укусил так искренно защищавшее его общество, — с торжественным прискорбием завершил мою речь отец Паисий. — Не попытавшись даже предварительно освободиться из тюрьмы! — тут я снова ощутил скрытый батюшкин восторг перед Натаном. — Прекрасно помню те времена. Триумф ахинеи.

— Это все субъективные оценки, — одернул я батюшку, — я же говорю о фактах. «Письмо любимой женщине» было первой литературной ласточкой, которую Натан запустил, чтобы усыпить бдительность граждан и читателей.

— Граждан-читателей, — зачем-то поправил меня отец Паисий.

— Мы знаем, — продолжал я, — что поначалу его творчество пленило женщин. Но именно они создают литературные репутации. Они первыми сказали «ах!», а следом за ними пришлось ахнуть и мужчинам.

— Да какие репутации? — простонал с дивана астрофизик.

— И главное, какая литература? Опомнитесь! Разве это литература?!

Этот возглас парализовал нас. Он раздавался из ниоткуда. Он не мог, он не должен был здесь звучать! Но он звучал. Это был голос профессора филологии.

— Что вы там называете литературой? Сентиментальное нытье? Идеи третьей свежести? — оглашал гостиную профессорский глас. — Запомните: Эйпельбаум — литературный урод! Извращенец русской прозы!

Мы покосились на чучело Тугрика, но оно имело вид даже более смиренный, чем обычно. Батюшка неистово крестился сам и крестил окружающее нас пространство, но успеха крестное знамение не имело: скорбный вой из неведомых глубин продолжался.

Историк журналистки сорвался с кресла, и, перепрыгивая через две ступеньки на третью, взбежал на второй этаж.

— Что видим мы в его произведениях? — грохотал незримый профессор. — Внешнюю яркость при отсутствии глубины! Пренебрежение целым ради блеска частностей! Сплетение убогих острот с якобы случайно сорвавшимися с псевдоталантливого пера афоризмами! Более подходящими для женских журналов! Вы говорите — литература?!

И мою гостиную сотряс загробный хохот профессора филологии.

— Господи, да что же это? — взмолился астрофизик, и мы заметили, что он зачем-то припрятал в карман рубахи батюшкин пирожок, предварительно обернув его салфеткой.

На втором этаже пылали ужасом глаза историка журналистики.

— Бессвязность, выдаваемая за дерзкую композицию! — громыхал профессор. — Величина текста колоссальна, масштаб мысли микроскопичен! Начало идентично финалу! Развития героев нет — они безлики и статичны! Они суетятся и болтают, а смени одного на другого, и не заметишь подмены! И всегда: сидят неправдоподобные дураки, слушают идиота, а потом дискутируют!

— Господи помилуй, о ком это покойный? — прошептал отец Паисий. Батюшка сделал ладонью многозначительный полукруг, прозрачно намекая, что речь идет о нас.

— Какой я вам покойный? — прогремел филолог, и батюшка ринулся к вину, но я остановил его. Голос же продолжал властвовать над нами, — Нашли писателя! Ха! Ха-ха!

— Иисус сладчайший… — простонал богослов, — Не хохочите так, умоляю…

Но незримый профессор был неумолим.

— Я, мол, писатель современный, что мне правдоподобие, что мне единство характеров, что мне сюжет! С меня гладки взятки… Тьфу, как это говорится? Идиома такая есть… А! Взятки гладки!.. Достаньте меня наконец! — могуче гудел профессор. — Извлеките меня! Извлеките!

— Где же вы, Сергей Александрович? — набравшись храбрости, спросил я, и, грешным делом, стал коситься на последнюю оставшуюся в живых китайскую вазу, подозревая, что профессор мог угнездиться там.

Но батюшка уже сигналил мне: прижав правую руку к губам, левой, дрожащей, он указывал на пол.

— Из ада к нам обращается, — прошептал отец Паисий.

— Сами вы из ада, святой отец! — в голосе незримого профессора заклокотало бешенство. — Я в погребе! В винном погребе! Извлекайте, я вам говорю!

Я поспешил отомкнуть и распахнуть дверцу погреба, и оттуда, в больничной пижаме, с бутылкой вина под мышкой явился профессор филологии. Выражение лица он имел полностью соответствующее пижаме. Перед нами стоял классический сумасшедший, с нездоровым блеском в глазах и кривой усмешкой. Под левым глазом красовался синяк, похожий на причудливую субмарину: память о бурно прошедшей конференции.

Неизменной осталась лишь бородка.

— Какое общество, — глумливо расшаркался перед нами профессор. — Какие умы! И сплошь филологи, как на подбор! Филологи, филологи… Филологи! — рявкнул он и сел подле батюшки, пристроил бутылку на стол (Боже, подумал я, это же шардоне 1971 года, адски дорогое. Да как же профессор проник в мой погреб?)

Глядя перед собой в неведомую даль, в экзистенциальную пустоту, Сергей Александрович заговорил с некоторой даже помпой (видимо, это было продолжение его речи на конференции, прерванной санитарами):

— Эйпельбаум намеревался контрабандой протащить на территорию литературы социологию и философию! Пошлую социологию и вульгарную философию!

— Подонок, — попытался успокоить профессора отец Паисий, но тот лишь распалился. Увидев в батюшке союзника, он стал обращать к нему свои речи с такой страстью, что в моем воображении возник спасительный образ смирительной рубашки.

— Натан высказывал банальности под прикрытием иронии! Он думал, что торчащая из каждой строки ухмылочка, — профессор специально для отца Паисия скорчил невозможную гримасу, словно взял в рот щепотку лимонный кислоты, — оправдает тривиальность основной мысли! Он просчитался, потому что на его пути стоял я! Всегда, всегда стоял я!

Бормоча «убожество, вырожденец», филолог прошагал мимо оторопевшего научного сообщества на кухню и вернулся со штопором. «Жена меня убьет!» — пронесся вопль в моей несчастной голове, когда филолог вонзил в пробку штопор. Пробка выскользнула из бутылочного горла — до сих пор в ушах моих стоит этот прощальный звук. Бессердечный профессор стал хлебать из горла вино, каждый глоток которого стоил тысячи… Я пытался подавить страх перед супругой с помощью радости — все-таки, какой-никакой, а филолог явился, и нам теперь будет легче продолжать наш путь. Или… Или наоборот?.. Страх усиливался…

— Как вы попали в погреб? — спросил я, надеясь, что беседа отвлечет профессора от ликвидации шардоне.

— Огородами и туннелями. Я сбежал из психушки, разве не очевидно? — для убедительности он триумфально захохотал (и совершенно напрасно, поскольку дополнительных доказательств его слабой вменяемости не требовалось). — А вход в погреб у вас есть и с веранды, Афанасий Карпович, это я давно приметил, хоть вы его и замаскировали. И пригодилось наблюдение! Я затаился там, потому что опасался — вдруг вы снова сдадите меня санитарам? Устранить конкурента, это же так сладко, да? Я все слышал, — обратился он к психологу и политологу, которые в растерянности, плечом к плечу, выдвинулись из темноты. — Но я вас прощаю. Знаете, там я научился прощать… — Он задумался и снова потянулся к бутылке. — Там начинаешь понимать, как пусты, как бессмысленны наши дрязги…

Профессор сделал еще три колоссальных, мучительных для меня глотка. «О, нет, — помимо воли пронесся в моей голове голос супруги моей, Александры Леонтьевны. — О, нет, напрасно он вернулся!»

Батюшка, единственный из нас, поступил сообразно моменту: принес болящему стакан воды и мокрое полотенце, а бутылку нежно отобрал и спрятал в глубинах рясы. Когда бутылка исчезла в батюшкином одеянии, мое волнение усилилось…

Выпив залпом стакан, профессор угрюмо икнул, обвязал полотенцем голову и растянулся на диване.

— О Боже, за что такая мука… И где моя герань…

Профессор затих и сразу же, без паузы, захрапел. Полотенце, прикрывающее профессорский рот, трепетало под его дыханием.

Мы расселись вокруг Сергея Александровича. Тихое торжество отразилось на лице политолога, когда он поправил подушку под головой профессора; мягким ликованием сверкнули глаза психолога, когда он прикрыл филолога одеялом.

— Мы же говорили, — прошептал политолог, — что филология нам только помешает.

— Черт-те что, — вздохнул батюшка и перекрестился, опасливо глядя в потолок.

— Нам придется, — резюмировал психолог, — дальше идти без него.

Что мне оставалось делать? Я понимал их корыстные мотивы, но они были правы. Однако решение мое было компромиссным: подождать пару дней. Быть может, интеллектуальные силы профессора восстановятся хотя бы вполовину? Батюшка согласился, астрофизик воздержался, психолог и политолог нехорошо усмехнулись. Историк журналистики, со второго этажа наблюдающий за нами, как за рыбками в аквариуме, поддержал меня. Он не произнес ни слова — просто поднял правую руку в знак согласия и нырнул в свою комнату.

Как что делать? Дербанить!

Хворающий Сергей Александрович смягчил и объединил нас. Мы установили ночные дежурства подле его кровати. Теперь, когда он требовал окончательного развенчания Натана или чинно беседовал с геранью, всегда рядом был кто-то участливый и заботливый. Полотенце на лбу профессора не высыхало, и он смотрел на нас влажными благодарными глазами.

Меня беспокоило поведение психолога и политолога — они составили альянс и явно что-то затевали. А Сергей Александрович в который уже раз просил нас, приступая к исследованию произведений Эйпельбаума, не забывать: это шарлатанство, а не литература.

— Я здесь затем, — шипел сквозь полотенце филолог, — чтобы сделать уничижительный взгляд единственно возможным! Растоптать, растоптать посмертно…

— Мы все здесь за этим, — простонал пастырь. — Но мы все дальше от цели, разве вы не ощущаете?

— Зачем же ощущать? — горько согласился я. — Мы это видим.

— Там есть колоссальная энергия и актуальность, но это не литература! — профессор снова зарылся в подушку, потом повернулся на спину, закрыл лицо полотенцем и протяжно застонал. Вдруг сорвал полотенце и горделиво нахохлился:

— Вы хоть понимаете, что мое критическое суждение основано на художественной интуиции, которая выработалась благодаря пожизненному соприкосновению с подлинным искусством?

— Прекрасно понимаем, — кивнул батюшка, поправляя полотенечную бахрому, сползающую на глаза профессора.

— Тогда считайте, — надменно заявил хворающий филолог, — что к моему отрицанию присоединяются все великие авторы, которые взрастили мой вкус — от Вергилия до Рушди. И все они, весь литературный Олимп через меня заявляет: произведения Эйпельбаума — не литература!

— Не вызвать ли ему врача? — спросил батюшка предельно тихо, надеясь, что профессор нас не слышит. — Он так мучается… Что же делать?

— Как что делать? — взвился седовласый профессор, роняя полотенце на пол. — Дербанить! А там будь что будет!

— Верно, профессор, верно. Таков наш долг, — поспешно ответил отец Паисий. — Обещаем: раздербаним, унизим, раскрошим…

— Спасибо, батюшка, спасибо!

— А вы поспите, хорошо?

Профессор вдруг сел на кушетке и воинственно, как знамя, поднял мокрое полотенце над головой. Он победоносно улыбался, и редкие капли опускались с полотенца на седины. Увы, он был похож на пациента прискорбной больницы (коим и являлся), который растянул над головой печальный флаг свой, ибо больше растянуть ему было нечего.

Мы уложили филолога на кушетку, а священник прочел над ним молитву о болящих. Вскоре Сергей Александрович перестал дрожать — похоже, молитва подействовала благотворно.

Все мы были исполнены самого искреннего сочувствия. Мы поклялись по мере сил сделать то, о чем просил нас, увы, уже недееспособный профессор.

Во время клятвы меня озарило, насколько логично все происходящее! В сострадании и скорби, болезненно человеколюбивые и самолюбивые, полусумасшедшие, приступили мы к исследованию литературного периода в жизни Натана Эйпельбаума. А разве могло быть иначе, если дело коснулось русской литературы?

Все к столу: русская национальная идея как всемирный винегрет

После успокоения общественности с помощью «Письма любимой женщине» и сборника стихов «Ветер с юга, ветер с луга», которые привлекли к Натану тысячи читателей и почитателей (он уже обладал крупной известностью, потому предстать перед массами в новом качестве ему было сравнительно легко) — так вот, после того, как Натан впрыснул в общество изрядную дозу анестезии, он начал такую жестокую операцию, что социальное тело затрепетало от возмущения и боли. И эта боль, этот гнев объяснимы: ведь тело было соблазнено и опозорено…

«Все к столу: русская национальная идея как всемирный винегрет» — так называлось произведение Натана Эйпельбаума, открывшее ему дорогу в «социальный ад» (формулировка отца Паисия). С той поры каждое произведение Эйпельбаума было плевком в душу общества, в душу народа, и всякий последующий плевок был гаже и мощнее предыдущего. Не осталось ценности, которой не коснулась бы ядовитая слюна Натана.

После долгих прений мы все-таки решили привести цитаты из оскорбительных литературных трудов Эйпельбаума. Нам помогли принять решение консультации с юристом: «Пусть ваше исследование продается в книжных магазинах с предупредительными пометками и в черном целлофане, — посоветовал он, — Тогда у вас появится возможность и дать читателю примеры кощунственных трудов Натана, и не оскорбить тех, кто приходит в книжные магазины в поисках красоты и благородства».

Но увы! Перед отправкой в типографию глава с цитатами из возмутительных произведений Эйпельбаума воспламенилась и сгорела.

Расследование инцидента проводили богослов и политолог: оно было кратким, суетливым и ни к чему не привело.

В итоге неудачного расследования астрофизик, тяжко вздыхая, собрал в кулек пепел, в который превратились кощунственные тексты Натана, и направился к мусоропроводу, чтобы расстаться с ними.

Кто бы ни был виноват в этом инциденте, читателю теперь придется рассчитывать исключительно на свои умственные силы и воображение. Мы понимаем, насколько это горький сюрприз для многих, но что мы можем сделать? Лишь одно: опубликовать первое произведение Эйпельбаума — не «колокольного», а лирического периода. Того самого, с помощью которого Натан — в который уже раз! — втерся в доверие нашего прекрасного в своей наивности общества.

«Жаль, что мы не сможем показать тут для примера хотя бы несколько стрел из ядовитого Натанового колчана, — сетовал отец Паисий. — Хотя и первое его творение тоже исполнено яда, и только дурни этого не понимают. Я, например, глубоко убежден, что в своем якобы любовном послании он обращался не к женщине, а к России. Ей угрожал, с ней порывал навеки, ее унижал, ей объявлял, что его чувства иссякли…»

Я решил наконец заявить батюшке, что его издевательства над нами и нашей исследовательской миссией становятся все более очевидны, но при этом их цель мне совершенно непонятна, но меня перебил филолог. «Вздоооор, — простонал он, обращаясь к пастырю. — Не ищите воды в пустыне, не ищите глубин в Натане… Я измерял… Там пусто…»

И Сергей Александрович тревожно, со стонами и подергиваниями, заснул, предоставив нам пробираться сквозь литературные дебри.

Натан ЭйпельбаумПисьмо любимой женщине

Моя дорогая, вы победили. Безусловно, ваша победа и мое поражение — далеко не одно и то же, и даже, я бы сказал, вещи прямо противоположные. Однако если вы желаете связать воедино эти две несовместимые вещи, то я бы взял на себя смелость сказать, что мое поражение со временем будет вручено вам. Оно станет вашим — пожизненно. И день ото дня ваша победа будет все тяжелее, и вы захотите избавиться от нее.

Жизнь огромна, вещи меняют свои имена и суть, но я остаюсь прежним, поскольку переменчив. И когда вы вконец запутаетесь, то окажетесь гораздо ближе к истине. И тогда вы поймете, что день моего поражения в подлинном своем значении был днем вашей капитуляции перед собой. И перед своим будущим. Теперь оно будет другим. В нем будет меньше солнца.

Но если все упростить — как вы любите — да, вы победили. Снимаю шляпу. А что еще теперь я могу снять в вашем присутствии? Ведь прошлый апрель остался в прошлом.

И когда мы встретимся с вами снова, — а ведь это случится, — я не буду больше придерживаться тактики умолчаний, внезапных поворотов разговора, придерживать мысль, чтобы, усыпив бдительность, оглушить ею задремавшего противника. То, что между нами было — разве дуэль? Объятия — разве борьба? В таком случае, мне не хватило яда, мне не хватило презрения к вам, чтобы победить. Мне была бы неприятна победа, которая так порадовала вас. Разве этого я хотел?..

Извините, я поменял чернила — ручка перестала писать. Меняя стержень, я решил подкорректировать усатого классика. Человек создан для счастья, как птица для помета. Или все-таки для полета? Думаю, разные птицы созданы для разного. Так и люди: кто для счастья, кто — для сдачи самоанализов. (Я посвящаю их вам, о чем напишу на конверте, как только поставлю точку в этом письме). Похоже, я, кряхтя и постанывая, перехожу во вторую группу. Вы, дорогая, поставили точку в моей карьере счастливчика.

Более того, само бессмертие стало ускользать от меня — вернее, чувство бессмертия. Жутковатое ощущение вы внесли в мою жизнь своей невозвратимостью и необратимостью нашего расставания: я стал чувствовать, как время словно течет сквозь меня и вымывает из меня жизнь. Не надо морщиться: да, я сравниваю время с H2O, — но разве мало авторов поступали так же? Я в хорошей компании со всеми, кто когда-то молвил со значением — «река времени»…

В преддверии ворчания

Был стержень — наша умопомрачительная история, сила которой состояла в вашем умении прощать и моей способности ускользать. И эта смесь была крепче, чем сочетание чувств в той ясной и простой истории, которая сейчас начинается у меня и у вас — отдельно.

Я гораздо веселее и равнодушнее смотрел на женщин, и будущее мне казалось бесконечным. Но вы запустили меня в другое, одинокое будущее, где так много людей, встреч и эмоций, но нет ни одного лица, на котором бы остановился взор. И он стал печальным. Теперь я внутренне ворчлив, хоть и не подаю вида.

Когда вы были рядом, это парадоксальным образом сближало меня с другими женщинами, придавая каждой новой связи характер мимолетности — она исчезала, появляясь…

Другие женщины были лишь увертюрой, или послесловием. Их голоса сплетались в симфонию любви, где непобедимым мотивом был ваш. Но потом эту музыку попросили заткнуться. Насовсем не вышло — она хрипит и взвизгивает, хотя порой еще звучат красивые, но такие короткие и такие тихие мотивы. Главная мелодия исчезла.

Девушки, что вереницей потянулись после вас, заставляли вглядываться в них пристальней. Раньше времени и желания было меньше — ведь и то и другое принадлежало вам. И чем пристальнее становился взгляд, тем печальней. Нет, они не были хуже, единственный их неустранимый недостаток заключался лишь в одном: это были не вы.

И теперь, когда каждый новый персонаж в моей жизни стал претендовать на статус главного героя, я понял, как бедны мои встречи. И как одиноки вечера и ночи, наполненные чужими голосами, взглядами, телами. И я вставал утром и откашливался, и складывал губы в усмешку, и пытался избавиться от комка в горле.

И мне казалось, что этот мир утратил сердце.

Состязание. Первый раунд

…Кафе, кафе с таким дурацким названием, что его и не вспомнить без водки… Я сидел напротив, подавленный своими чувствами, и когда вы позволили мне, как это было раньше, поцеловать вас в губы, еще и еще, еще и еще, — все мое прошлое, все женщины, что были после вас, развеялись, как пыль.

Дорогая, у кого еще так бьется сердце при виде вас? Покажите мне этого смертного — я готов состязаться с ним в частоте пульса. Мое сердце победит — оно окажется проворней. Кого еще так бросает от ненависти к любви, от равнодушия к восторгу, стоит лишь коснуться ладони? Моя любовь, благодаря вам, пошла путем ненависти и отчаяния, но осталась любовью.

У кого еще темнеет в глазах, и рука тянется к бутылке, бутылка к рюмке, и после пятидесяти, шестидесяти, ста и тысячи глотков он понимает, что тушить любовь алкоголем имеет смысл только язвенникам — ведь у них есть шанс на самоуничтожение.

Вы, дорогая, помогаете моей карме — то, что другие черпают из искусства и религии, я узнаю благодаря отношениям с женщинами. Вы позволили мне узнать на своей шкуре столько философских понятий! А разве они имеют хоть какую-то цену, если их не прожить всем телом, всей душой, что, в общем-то, одно и то же?

Эта философия (о которой я вам вот-вот расскажу) прошла через горнило наших отношений — через ваши капризы, наши ночи, сначала необыкновенно прекрасные, а потом наполненные холодом, через вашу страсть, ушедшую в равнодушие, через ваше умение быть одновременно уступчивой и бескомпромиссной.

Вот вам маленький примерчик познания: подлинная непредсказуемость другого человека, неподконтрольность его тебе, а следовательно, несводимость его ни к какому твоему о нем представлению, а также невозможность овладеть им — остро понять это можно только в любви и перенести этот опыт на иные сферы. Это дает тяжелое чувственное знание, которое имеет более высокую цену, чем интеллектуальное. Вы мне его подарили. Без всяких просьб с моей стороны.

Спасибо.

Несколько ударов шпагой

Да, дорогая, кто не любит, тот всегда хозяин ситуации. Вы были абсолютной хозяйкой, и я не ошибусь, предположив, что эта роль доставляла вам удовольствие. Конечно, прошлое всколыхнулось и ворвалось в настоящее, и образы ваших унижений придали вам презрения и силы. Но разве я унижал вас? Я понимаю: каждый имеет право на интерпретацию, каждый. Но есть грань, за которой интерпретация становится ложью.

Ах, эти ваши упреки… «Измена!» Ну и что? Что из того? Ответьте мне, наконец, что же в ней катастрофического? А лучше ответьте себе — это будет потрудней.

Вам всегда нравился мой (употребляю ваше омерзительное выражение) «тонус», мои (цитирую с презрением) «легкость, юмор и жизнелюбие». Да, со словами вы никогда не дружили, пардон. А теперь подумайте: разве может такой человек не любить женщин? Я мирился с обратной стороной ваших достоинств. Вы же не хотели знать никаких обратных сторон, а они есть у всего, тем более — у таланта.

Я талантлив. А что поделать?

Не вижу смысла скрывать это неотступное ощущение.

Талант вдруг сверкнет, и что-то забеспокоится в женщине, до этого чувствовавшей себя в полной безопасности. И вдруг: кто-то представляет опасность! Пусть вот этот — небритый и худощавый, с телом, не обещающим никаких особенных удовольствий, но ведь я помню, как сверкнуло? Ведь сверкнуло же?

Попав под обаяние таланта, женщины расстегивали и распахивали, смотрели вдаль и вбок, искали что-то, снимали, еще снимали, а наутро…

Да что говорить, талант в первую очередь морочит голову его обладателю. Жертвами — случайными — оказываются те, кто находится рядом в момент твоих напряженных разборок с самим собой. И в поисках нового аргумента, нового поворота событий ты внезапным жестом призываешь в свою жизнь новое лицо, новую героиню, новое тело, а наутро… В конце концов, что такое утро по сравнению с ночью? Может быть, как раз оно недоразумение, а не ночь?..

Оставим в покое Кьеркегора?

Поперхнувшись глотком мартини и не прекращая любоваться вашей ладонью, я вспомнил слова Кьеркегора: «Лишь тот, кто познал тревогу, находит покой, лишь тот, кто спускается в подземное царство, находит возлюбленную, лишь тот, кто поднял нож, обретает Исаака». Перефразируем: только тот, кто развелся, готов к свадьбе, лишь тот, кто разделся, одет воистину…

Это звучит обнадеживающе для тех, кто ищет надежду — пусть не в реальном, так в идеальном мире. Я же, — и тут мой голос наполняется гордостью, — не нуждаюсь в надежде, я решительно продолжаю карьеру соединителя противоположностей. А потому не могу быть ни счастлив, ни несчастен. Таков мой выбор.

А помните, что я сказал вам, когда мы катались на американских горках, и вдруг остановились на самом верху этой адской карусели? Мгновение тишины, визг женщин и даже нескольких мужчин прозвучали до вашего вопроса. Вы, раскрасневшаяся от страха и такая хорошенькая, спросили меня, верю ли я в Бога. Вопрос был закономерен: мы могли упасть и разбиться в лепешку. Пардон, в лепешки (а то и здесь вы заподозрите меня в эгоизме).

Я ответил: «Я верю в противоречие». Да, это было не к месту, это было пижонством. Но я вторил вам, ведь ваш вопрос был не только пижонством, но и вопиющей пошлостью. Но, самое забавное, я говорил правду. И вспоминал при этом седобородого праотца. Именно в противоречие верил Авраам, который три дня в полном молчании вез своего сына, чтобы принести его в жертву.

Быть может, каждый способен ощутить частицу того, что чувствовал Авраам, когда занес нож над сыном, не в силах ни ослушаться своего Бога, ни убить Исаака. Авраам знал, что в этот миг сойдутся противоречия — и его сын останется жив, и он выполнит веление Бога. Непостижимый, великий парадокс заключается в том, что именно так все и вышло.

Снизим уровень и скажем так: можно хотеть соединиться, чтобы расстаться вконец… Можно одним жестом закрыться и открыться? Бывает, что в одной точке сходятся любовь и ненависть, желание быть вместе и острое чувство необходимости разлуки? Бывает ли, что побег и движение навстречу — одно и то же? А если пытаешься рассечь этот узел, распадаются чувства, и они уже мертвы. А если ты проживаешь ежесекундно эту изнурительную алхимию чувств, то однажды замечаешь, как любовь становится черной, но не теряет своей силы. Бывает ли нежная жестокость, жестокая нежность? Источник моей жестокости и нежности — один, и он глубок, и мне жаль, что вы отказались от этого приключения. Никто не предложит вам ничего, равного по глубине. И опасности.

Ускользнуть

И сейчас, когда моя любовь преобразовалась в светлую печаль, я бы хотел оставить вам завет: не забывайте чистить зубы перед тем, как ложиться в постель с новым любимым. Быть может, он не так влюблен, как я? Быть может, у него не хватит фантазии, чтобы преобразить этот запах в совсем иной?

Зная вашу ранимость, предостерегаю вас. Я так же мог бы вам дать еще несколько бесценных гигиенически-психологических советов, но лучше вам подорваться на этих минах самой. Я предвкушаю скандалы и кровавые разборки, к которым приведет ваша — назовем это так — оригинальность.

Да, конечно, я просто-напросто брешу, но почему бы не поселить в вас червячок сомнения? Получилось, я надеюсь?

…Да-да, вы правы, я снова заболтался, давайте вернемся в кафе. Хотя, мне кажется, вы уже бросили читать это письмо. Но сохраните и прочтите — несколько мужчин спустя…

Вы почувствовали, как легко можно приблизить того, кто вас все еще любит — пусть даже силой оскорбления и ненависти. И была близость. А наутро… Весеннее, стрекочущее птицами, зеленеющее деревьями утро… Со смехом, удивлением и равнодушием вы дали понять, что все случившееся было вам столь же безразлично, как цвет простыней, на которых вы лежали. Лежали… Да, все движения и положения вашего тела до сих пор вызывают в моем теле ломоту желания.

Когда вы позволили себя поцеловать и отвезти, и положить, и лечь сверху, вы победили. Если бы вы водрузили меж нами стену, вы бы оставили наше прошлое неприкосновенным, и тем самым дали бы ему шанс вернуться во всей непостижимости и красоте. Но вы отправили наше сближение в область незначительного и случайного. А для того, кто пытается расшифровать каждый ваш жест, во всем видит намек и подтекст и всегда ищет что-то большее — согласитесь, такой факт оглушителен.

И тогда я понял, одно из моих сердец — то, которое хранило вас — разбито. До той минуты, когда я поцеловал вас, оно было невредимо, и даже разлука не расколола его.

Вести с озер

Я смотрел в ваши глаза и — впервые — не видел там себя. И я подумал: что такое забвение? И почему я так боюсь его? Поверите, что, испытывая этот страх — не найти себя в вас, и пытаясь коснуться вашей ладони, — я на минуту заснул? Да, зная меня, вы в это поверите… Но и во сне не прекращалась пламенная работа моей мысли. Я думал: что мы на самом деле забываем, когда нам кажется, что мы забыли? И что это значит: ощущать себя забытым?

Забвение — это когда часть твоей жизни уходит в небытие. То, что не держится в памяти, и тот, кого не держат в памяти, уходит из жизни в самом прямом смысле этого слова. В мгновение разрыва с человеком, который был тебе близок, смерть проявляет себя несомненно: она есть.

Ты сам, когда-то отраженный и запечатленный в душе другого, в его сознании, исчезаешь. Крупная неприятность заключается в том, что я ощущаю этот процесс почти физически. Наверное, поэтому мне, столь жаждущему (уж вы это знаете, как никто) любви людей и боящемуся смерти с детства, доставляет такую боль любой разрыв.

Само слово «разрыв» ужасно.

В одной из летописей — кажется, славянских — есть притча о черном озере, в котором страдают самые страшные грешники. Кто погружается на его дно, тех ЗАБЫВАЕТ БОГ. Жуткие слова. Если соединять в своем сознании великое и малое, события значительные и неприметные, то вот что я бы предположил: скорбь от разрыва с тем, кого ты по-настоящему любил, — это весточка с озера, где Всевышний предается своим божественным играм, забывая нас…

Все это мелькнуло в минутном сне. И, глядя и гладя, я старался отогнать жалящие вопросы: кто тот счастливчик, что не сознает своего счастья? Кто проник в ваши сны? Кто заставил вас перестать чувствовать, что даже одно прикосновение чужой руки к вашей, даже мысль об этом — измена мне? Когда ваша чувственность ускользнула от меня? Когда я перестал быть точкой отсчета — эротического, а значит, и духовного? Где он, где этот человек? Я ищу его, и ничего так сильно не желаю, как не найти его…

…И вот я уже бегу, бегу за ним, за разлучником, разворачиваю его — боже мой, ну и морда! — и кричу прямо в нее: «Ты получил ту, из-за которой я не сплю почти год, ту, которая разрушила две семьи и четыре сердца посредством меня, ту, которую я успокаивал ночью, когда она просыпалась от страшных снов…»

«Не тяни меня за рукав!» — строго заявляет он. Боже мой, ну и голос, как скрежет тренажера. Но конечно же, я необъективен; продолжаю скандал: «Одно прикосновение к ней вызывало эрекцию, эрекция — поток мыслей, и в нашей любви рождалось все, кроме детей и денег! Все-все, кроме только них!»

Что за ответ я вижу в его будто заплывших жиром глазках? Это еще ужаснее, чем ваш уход! Он изумлен моим страданием. Он полагает, что вы не стоите таких волнений. Он вообще полагает, что волнений надо избегать. Как этот муж-ж-жик с кастрированной душой добрался до вас? «Не разумию», как говорил мой польский друг, прекрасный артист, с горечью наблюдая, как его красавица-подруга флиртует с осветителем.

«Не разумию!» — кричу я ему в рожу, а ноги мои дрожат, ведь я и правда не разумию, что он делает в вашей жизни, почему так запросто разгуливает по ней, с какой стати у него такой хозяйский вид…

«Отпусти мой плащ и сойди с моей ноги», — его голос суров. Он вырывается и поворачивается ко мне своей накачанной спиной… Плетусь, ускоряю шаг, бегу… «И что, и что, ты придешь к ней, и она тебя поцелует? И что, и что, ты снимешь с нее одежду? Нет, судя по твоей физиономии, ты сорвешь… А дальше? Все, что было моим, станет твоим? А я? Я ведь остался в ней! Выходит, ты и до меня доберешься? То-то я последнее время себя плохо чувствую… Тобой же землю надо копать…»

Удар — сильный, но вместе с тем изящный и легкий; такого я не ожидал от этого субъекта… Восхищаясь ударом, я лечу лицом в лужу. «На выставке бульдозеров ты занял бы первое место!» — кричу я ему с земли, поверженный, но не утративший достоинства… Он уходит, и походка его легка, и каждый шаг приближает его к вам, а я лежу на земле, и мне почему-то становится хорошо…

Не поднимаясь, начинаю знакомиться с проходящей мимо очаровательной рыжей девушкой, и она улыбается мне — видимо, околоземные знакомства ей в новинку. Увидев, что ей максимум двадцать, решаю оставить прыщавую, а равно и гладкокожую молодежь в покое. Бог знает, от каких невзгод уберегло эту девочку мое плохое настроение, созданное вами…

…Так можно ли вспомнить небывшее? А возможно, что это такое мерзкое бывшее, что инстинкт самосохранения советует отнести его к разряду неприятных, но неотступных фантазий? Кто его теперь разберет…

И физически, и метафизически!

Ах, да! Здесь надо воскликнуть именно так: «Ах, моя самонадеянность»… Мне так часто и быстро удавалось то, чего не могли другие, мне так часто сходило с рук, так многое прощалось, так многое удавалось думать, делать и чувствовать одновременно, я был так очарован хаосом собственных поступков, что забыл, напрочь забыл про необратимость.

Но вот явились вы со своей нелюбовью, которую решили продемонстрировать, вручить мне, уйти и оставить меня с ней… И я понял, что есть предел и моим возможностям. Что есть рубеж. Что, невзирая на всю сложность чувств, жизнь проста. И нельзя сесть на коня и поскакать в четыре стороны сразу. А ведь мне это так часто удавалось — и физически, и метафизически, прошу прощения за проявленное в конце, начале и середине фразы самолюбование. А чем же еще любоваться? Вас утром, обнаженной, не нахожу подле…

Хотя — будет вечер, будет ветер, который унесет вашего нового спутника в далекую страну, где когда-то приземлились Элли с Тотошкой, и тогда, случайно и закономерно, явлюсь я, и снова будет весело и больно, высоко и жутко, легко и тяжело…

И снова твой пот, твои губы, и снова страсть, и наслаждение, и боль. Это вырвавшееся «ты» после поцелуя в кафе лишь на миг зазвучало как раньше, а пока твое «ты» холоднее, чем «вы».

Но зачем приближать прошлое и торопить будущее? Останемся в отчаянно очевидном настоящем. Ведь оно оказалось хуже, чем я думал, начиная писать это письмо.

Бесконеч… Бесконеч… Забыл, как это пишется?

А потом наступило то, что в мещанской драме назвали бы счастливым финалом, а в нашей истории может именоваться только катастрофой. Как говорили древние греки: прошлое не могут изменить даже боги. Вот что добавил бы я: прошлое — единственное, чего не могут отнять даже боги.

Но один час моего прошлого я попросил бы уничтожить. Погрузить в то самое, Богом забытое, озеро. Ведь случилось непоправимое: ваш приход, желание все вернуть, и глаза, в которых печаль смешалась со слезами. И все настойчивей звучал мотив — вернись, все слова и жесты звали меня.

Вы пожелали прекратить наше приключение — зачем? Ведь мы давно попали в ситуацию, которая не может закончиться мирной жизнью. Вы открыли, что исток вашего равнодушия — неугасающий интерес, а холод — следствие неостывающей страсти. Нет, не страсти — это ушло. Но того чувства близости, которое не исчезает даже во сне, а это покрепче, чем страсть. Но противоречия, которые вы продемонстрировали, мне неприятны: ведь они банальны. Более того, от них веет расчетом.

Итак, все встало на свои места. Приключение завершилось. Как сказал один из героев Кундеры: теперь ваши ботинки пойдут по свету немного грустнее. Одна из линий жизни, очаровательно рассыпанная на отдельные мгновения, собралась в историю, простенькую, как песенка об угасшей любви.

А раз ваше возвращение положило конец нашей истории, то пора закончиться и моему длинному, многословному письму. Теперь мои слова больше не принадлежат вам.

Эти были последними.

* * *

Властью, данной мне грантодателем, я вымарываю дискуссию, случившуюся после прочтения письма Натана. Скрою я и причины, побудившие меня это сделать: ведь тогда мне придется обнажить мои мотивы.

Лучше расскажу о том, что произошло ночью.

Разноцветные медвежата

Я проснулся от странного шума — словно стая мышей захватила первый этаж и хозяйничает, и грызет, и прорывает норы…

Я устремился на первый этаж в ночной рубахе (да, у меня есть любимая ночнушка, и я без стеснения заявляю, что на ней изображены разноцветные медвежата).

На первом этаже я замер. Показалось мне, что остолбенели и медвежата.

Астрофизик, обернутый в простыню, попирал ногами стол. Он поставил перед собой чучело енота и с упоением декламировал цитаты из текстов Натана, которые были уничтожены. (То ли они опережали время, то ли безнадежно устарели — тут наши мнения разошлись — но мы единодушно сочли эти тексты вопиюще неуместными).

Астрофизик, подобный римскому сенатору, увещевал чучело енота:

— Вот что скажет новый московский царь, приход которого я предчувствую. Вот что он возвестит, когда осознает, для каких целей была создана Господом Россия, столько горя принесшая миру: «Я учреждаю первое в мире христианское государство», — обращался астрофизик к чучелу, торжественно воздвигнув на свою голову корону из подушки. — «План мой прост и ясен, как Его заповеди. Я упраздню армию, я открою границы, я уничтожу суды. Только эти мои приказы будут охраняться насилием. Во всем остальном мы станем следовать тому, что говорил Он».

Тугрик внимательно слушал ученого.

— «Я стану руководствоваться в политике любовью, которая не допускает исключений: любовь к иноверцам и инородцам, любовь к тем, кто в помрачении считает себя твоим врагом». Какая еще политика имеет смысл? Все остальное — продолжение абсурда и отчаяния, в котором люди живут тысячелетия. Вы скажете мне — это безумие? А все ваше мироустройство, ощетинившиеся друг против друга страны и народы — не безумие? Все, что вы с таким энтузиазмом защищаете — не безумие? Все, что вы готовите для других государств и народов — не сумасшествие? Никто никогда даже не пытался применить к устройству государства то, о чем говорит христианский Бог, которому каждый день молятся миллиарды. Или его заповеди — это шутка, которую все повторяют уже третье тысячелетие?

— Ничего себе, шуточки, — тихо отозвался я, пытаясь прервать пугающе вдохновенную речь ученого. Он обернулся, бесстрастно зарегистрировал мое присутствие, и продолжил, обращаясь теперь и ко мне, и к еноту:

— Я вижу улыбки скептиков, я слышу усмешки реалистов. Но путь, которым нас ведут реалисты — катастрофичен. Мы — все вместе — погибаем в пожаре, который длится тысячелетия. Кто же бросает дрова в это вечное пламя? Умники, скептики и реалисты! Так не разумней ли стать идеалистами? Пока не поздно? Вот моя мечта. Что в ней такого несбыточного?

Повисла пауза. Енот стоял на задних лапках, чуть наклонив голову влево (хотя, как мне казалось, в начале речи астрофизика она была отклонена вправо).

— Преображение мира начнется с России! — возгласил сенатор, и енот (я готов поклясться!) приоткрыл ротик. — Звезда воссияет с Востока! И простятся все наши преступления, и смоется пролитая нами кровь. Мир или разоружится, или погибнет, и первыми руку любви протянем мы! Нам поначалу не поверят, нас осмеют и отвергнут! Но мы сделаем все, чтобы мир простил сотворенные нами кошмары!

Я подошел к раковине; вода заструилась в стакан, который я поднес сенатору. Тот благодарно выпил, и огляделся вокруг изумленным взглядом. Он постепенно освобождался от впечатления, произведенного собственным выступлением.

— Я лунатик, — заявил он кротко, нащупывая ногой стул и покидая место выступления, — Я завтра уже все забуду, — пообещал он, не глядя в глаза ни мне, ни еноту, — И вы, пожалуйста, забудьте…

Неумело изображая лунатика, он косолапо прошествовал в свою спальню.

Мы с Тугриком остались одни.

Я зачем-то погрозил еноту пальцем, погладил медвежат на левом рукаве рубахи и направился к себе. Однако, мои ноги сами сменили маршрут и привели меня к спальне астрофизика. Я постучал, и он тут же робко откликнулся: «Входите».

— Что с вами? — спросил я сочувственно, но не теряя дистанции.

— Кошмары терзают… — признался он. — Иногда… Нет, часто. Разрушенные города, дым и пыль, слезы и вопли, и кровь, кровь, кровь… И надо всем этим гремит гром: «Это ваша вина!»

— Чья — ваша?

— Наша… И вдруг мне, в вашем чудесном доме примечталось, привиделось, как кто-то из глав государств, именующих себя христианскими, набрался смелости и осудил национализм как ересь наипервейшую, и патриотизм как ересь наивторейшую. И что это был российский правитель! Ай хэв э дрим, как говорится…

И астрофизик забормотал совсем уже какую-то невнятицу, не поднимая голову с подушки: вид у него был пристыженный и торжественный. Я от комментариев намеренно воздерживался.

— Ну или не российский правитель, пусть. Но только у христианских стран есть шанс и долг подать всем государствам и народам такой пример — ведь лишь для нас нет ни эллина, ни иудея, да? По крайней мере, я об этом где-то читал…

— У Натана?

— У Натана, — тихо ответил он, — Если бы его не понесло в космос, он был бы… Герой, наверное?

— Поспите, мой дорогой. Вы лучше меня знаете, что Натан говорил и прямо противоположное.

— Мерзавец, — неуверенно заявил астрофизик.

— Поспите.

И я закрыл за собой дверь.

Плевки и кощунства

Наутро мне стали ясны причины ночного выступления астрофизика. Оказалось, что он не стал выбрасывать сгоревшую главу с Натановыми кощунствами, хотя я просил его об этом. Пакет с пеплом он сохранил и держал в своей комнате, где постепенно пропитывался идеями Натана: страницы сгорели не целиком, кое-где проступали отдельные фразы и даже абзацы. И сегодня утром, после беседы со мной, в комнату астрофизика забрался богослов (как он выразился — «по-соседски»). Под вопли астрофизика он вытащил из-под матраца пакет и предъявил его всем нам в гостиной.

Богослов предложил опубликовать те фразы, «которые ой как неспроста пощадил огонь».

— Например, вот эти, — он протянул мне обрывки обгоревших страниц.

Сгорят убитые слова — патриотизм, церковь, родина — и никогда не восстановятся из пепла, если (огонь)…

С падением этой власти мы утратим саму историю… Мы окажемся в безвоздушном (огонь)… Церковь, служившая этой власти как рабыня, никогда не возродится. Только если (огонь)… Колоссальная метафизическая катастрофа (огонь)… Великая отечественная война, на которую опирался дракон, на памяти о которой он возносился все выше, тоже рухнет в сознании народа — рухнет, но не исчезнет. Отныне рядом с великим подвигом сразу будет возникать драконья морда. И только если (огонь)… Как бы борьба с фашизмом не обернулась (огонь)… Всем народом превратимся в тех, кого ненавидим… О, эти ловушки истории! Как в них поначалу уютно!.. Но когда они захлопываются, мы сгораем в них, полагая, что сжигаем врага…

— Ничего не понятно, — заявил с дивана Сергей Александрович. — Но если смотреть зорким лингвистическим глазом, то понятно все.

— Это публиковать бессмысленно, — вынес я решение. — Что утрачено, то утрачено.

— Так ведь не утрачено, — дерзновенно шепнул батюшка.

— Нам мало проблем? Мало травм? — поинтересовался я у отца Паисия, из принципа на него не глядя. — Нам нужно погружать себя в сомнительный и опасный контекст? Мы разве разделяем все вот это?

— А тут-то что опасного? — и батюшка с хамоватым смирением принялся зачитывать: — «Мы обязаны рассказать о необъяснимых событиях, которые случились в ночь явления Канта Эйпельбауму. В ту чудесную ночь великий философ явился Натану и объяснил, что бессмысленно следовать нравственному императиву в городе, где полгода нет неба над головой. Вообще никакого, не то что звездного…»

— Москва… — вздохнул богослов так мечтательно, словно мы находились далеко от нашей столицы. Батюшка упрямо продолжил:

— «Именно в эту ночь в Калининграде десятки изумленных горожан и горожанок, задрав головы, роняя шапки и шляпки, наблюдали, как над старой площадью пронесся Иммануил Кант. Он был в белой шелковой рубахе, поскольку использовал свой камзол в качестве ковра-самолета, а тростью указывал путь в столицу России. Наш покойный коллега-ученый был весьма воодушевлен, и научная совесть не позволяет нам скрыть поразительный сюжет, развернувшийся в калининградском небе. Кант снял треуголку и огласил площадь с небес: «В Москву! В Москву! В Москву!» За ним устремились три девицы, повергая в шок и без того ошеломленных горожан. Кант решительно отогнал девиц тростью. Они смирились, спустились на площадь и смешались с толпой, чтобы начать усердно трудиться в глубинах славного города. А философ продолжил свой небесный путь».

— Не пытайтесь отвлечь нас! — я повысил голос на батюшку, ведь именно эти (и им подобные) страницы наших исследований бесили меня. — Мы твердо договорились отправить все это в огонь! — я немножко снизил тон, — Не всякий черновик достоин публикации: это первая заповедь ученого. Так говорил мой покойный учитель. И вообще, мне казалось, что эту часть исследований я спрятал в сейф? Как она попала в этот пакет?

Батюшка почему-то покраснел. Я протянул пакет пристыженному астрофизику; тот принял его, глядя в пол. Я попросил астрофизика спрятать в пакет полусгоревшие листки Натана и поскорее избавиться от них.

Политолог многозначительно кашлянул, и я понял, что мое поручение лишено смысла: не станет астрофизик уничтожать то, что стало ему так дорого. Тогда я решил сделать это сам.

Когда все разошлись по своим, как говорил отец Паисий, «роскошным кельям», я остановил в коридоре психолога и шепотом спросил его (не без иронии, разумеется), может ли безумие передаваться воздушно-капельным путем.

— От филолога к астрофизику? — уточнил он.

— Пока что к нему, но вдруг мы — следующие?

Психолог отрицательно покачал головой:

— Такие случаи науке неизвестны. Вы сами знаете, что это происходит от нефизического соприкосновения с Натаном, и то ли еще будет. Впереди же суд…

Ах, да…

Суд…

Интеллектуальное дитя

Всеобщее озлобление ураганными волнами накатывало на Эйпельбаума: у стен тюрьмы собирались митинги и пикеты. Демонстранты требовали ужесточения содержания и, по возможности, пыток. Мнение народа сформулировал для журналистов ГЛАИСТа бородатый, добросердечный, но глубоко оскорбленный мужичок: «Ради такого случая требуем введения смертной казни!»

Натан и Тугрик сидели, прижавшись друг к другу и прислушиваясь к раскатам народного гнева. По ночам гнев усиливался.

— Просто музыка, Нати. Это и есть признание.

— Когда я стал им всем врагом? Что я такого написал, кроме правды?

— Ты интеллектуал и дитя, Нати, и в этом твое очарование! Интеллектуальное дитя, если точнее.

— А ты енот-умник.

— Какие обиды между нами? — вскричал енот. — А знаешь, почему я тобой особенно горжусь? Ты ведь пугливое создание. Не спорь. Пугливое. Дай обниму! Черных котов опасаешься? — енот загнул пальчик. — Конфликтов — любых! — боишься? — Второй пальчик загнут. — Хотел бы жить, ни с кем не споря и не ссорясь, просто принимая почести и награды? Ой как хотел бы, Нати! Но когда до принципов доходит, тут и настигает тебя бесстрашие, тут ты начинаешь действовать во вред себе и на пользу истине! Так что, пиши, Нати. Пиши, что Бог на душу положит, и не спорь с судьбою и енотом.

* * *

Натан не спорил и продолжал писать, являя изумленной и оскорбленной России синтез художественности и правды. Отважный творческий путь привел его к единственно возможному результату: на заключенного Эйпельбаума было заведено шесть уголовных дел.

Вот что писала «Российская газета», главное печатное подразделение ГЛАИСТа: «В сборнике рассказов «Из глубины» Н. Эйпельбаум оскорбил всех. Он опорочил церковь, покусился на историческую память, унизил власть имущих, лягнул патриотов, оплевал войну, прошлую и будущую, осмеял наших дипломатов, и далее — по всему почтенному общественному спектру! Какое счастье, что никто из нас не прочел этих «произведений»! Эти «книги» были арестованы на складах, а следом за ними арестовали всех, от корректоров до наборщиков — по всему презренному издательскому спектру».

Завели уголовное дело и на Тугрика, поскольку было установлено, что именно он с помощью высокочастотного хвоста передавал произведения Эйпельбаума для публикаций.

В ночь со среды на четверг Натану объявили, что суд состоится завтра. Приползший в камеру товарища по холодному каменному тоннелю енот застал Натана в настроении торжественном. Тугрик был потрясен окончательным преображением Эйпельбаума в русского писателя: оно началось, когда Натан принялся жечь глаголом отечественные сердца, и в ночь перед судом завершилось.

— Воображаю, какой поднимется вой, когда они тебя увидят, Нати! Ух, воображаю! Можно, я тебе бороду расчешу?

И енот коготками принялся расчесывать окладистую бороду Эйпельбаума, которая стала бурно расти, едва лишь Натан взялся за перо.

Как выпускник Сорбонны заявляю

В пятницу, когда часы на здании Мосгорсуда пробили двенадцать и светлый апрельский полдень вступил в свои права, на суд прибыл автозак с заключенными Натаном Эйпельбаумом и енотом Тугриком.

Толпы обиженных взвыли от нового оскорбления, которое нанес им Эйпельбаум: он стал кощунственно похож на Льва Толстого. Возмущенные приставы ринулись отрывать ему бороду, но усилия были тщетны: борода действительно принадлежала Эйпельбауму. Изменилась даже форма носа Натана: теперь это был самый настоящий, толстовский, мясистый и грубый, почти крестьянский нос, абсолютно идентичный тому, что когда-то украшал лицо великого романиста. Наличествовали также ветвистые седые брови писателя-пророка. Знаменитая толстовская крестьянская рубаха приросла к телу Натана: сорвать ее не получилось, как ни старались приставы.

Собравшаяся у входа пресса негодовала. (За день до суда журналисты сделали официальное заявление: они наконец-то поняли, что имел в виду Эйпельбаум, когда на площади требовал «предъявить языки» и признал их «неутомимыми, готовыми к работе». Журналисты, как следовало из заявления, тогда решили, что «новый начальник имеет в виду ласки чувствительных мест руководства. А это, оказывается, была оскорбительная для нашей профессии метафора, смысл которой мы осознали только после заключения Эйпельбаума под стражу»).

Увидев кощунственно преобразившегося Натана, журналисты ринулись помогать судебным приставам. Негодующий Арсений отдавал своим сотрудникам приказы: «Один снимает на камеру, остальные снимают одежду с гада! Вышелушим подонка из толстовской кожуры!» Сам Арсений принялся разоблачать лицо Эйпельбаума: пока приставы и журналисты тянули подсудимого за бороду, он ухватился за обновленный Натанов нос, поскольку был убежден, что под ним затаился прежний нос Эйпельбаума. Надежды Арсения не оправдались: нос был в единственном экземпляре и упорно держался на лице подсудимого.

Вышелушить Натана из Толстого не удалось никому…

Оскорбленная публика ахнула и приподнялась, когда, величественно пыхтя, опираясь на посох и сурово глядя из-под густых толстовских бровей, в зал вошел подсудимый Эйпельбаум. Трое экзальтированных мужчин порвали на себе рубахи и принялись в отчаянии рвать волосы на себе и соседях. Поднялся стон и плач; люди, лишающиеся волос, клялись, что никогда не простят Эйпельбауму надругательства над святынями русской культуры.

Щегольски одетый прокурор, молодой, но уже облысевший, с хищной радостью наблюдал за беснованием толпы. Когда Натан что-то чуть слышно прошептал, прокурор поднял руку, и беснование прекратилось: гособвинитель был великим укротителем общественных бурь.

— Слышали, что пробормотал подсудимый? «Прости их, ибо не ведают, что творят»! Знаете, откуда цитата? Понимаете, кем он себя возомнил? — прокурор опустил руку, дав отмашку новой буре. Страстные любители судопроизводства — хранители русской культуры и православия — завопили от сильнейшей душевной боли. Новая травма оказалась более жгучей, чем предшествующие: хранители кричали, что не позволят очернять великого писателя и великую церковь.

На заседании присутствовал филолог-аспирант, вызванный в качестве эксперта: лишь ему было позволено прочесть запрещенные произведения Эйпельбаума. Все остальные, здесь присутствующие, оскорбились в пересказе. Поднявшись с места, аспирант-эксперт обратился к возмущенным хранителям: «Должен заметить: у Льва Николаевича Толстого был конфликт с церковью. Потому нельзя одновременно защищать от Эйпельбаума и церковь, и Толстого. Это будет нарушением как обычной логики, так и логики истории».

Увы, это были последние слова эксперта на суде. Прокурор приподнял черную папку и прихлопнул ей невидимую муху. Похоже, это был тайный сигнал, поскольку сразу после этого один из хранителей запустил в аспиранта пресс-папье. Молодой эксперт схватился за левый висок, зашатался и рухнул. Он был субтилен, потому произвел грохот не сильнее, чем если бы на пол упала вешалка.

Сумрачный судебный пристав и насупленный врач неспешно приблизились к аспиранту, чтобы оценить, каковы его шансы на продолжение участия как в заседании, так и в жизни. Результат врачебной оценки был неутешителен, и эксперта увезли на скорой, которая, увы, ехала в больницу чрезвычайно медленно.

С прискорбным молчанием наблюдал Эйпельбаум за исключением эксперта из процесса.

Прокурор потребовал занести в протокол заседания «создание провокационного образа, приведшее к членовредительству». Судья — молодая сероглазая блондинка с тонким, мастерски нанесенным слоем макияжа на капризном личике — выразила согласие. Прокурор благодарно улыбнулся и послал судье сообщение: первым делом Богородицу, вторым — бьющееся, пронзенное стрелой сердце. Жрица Фемиды благосклонно приняла оба месседжа и отправила их в папку «удаленные», где хранились анонимные приказы от начальства и лирические послания вроде только что полученного.

Три часа прокурор зачитывал и перечислял, сокрушался и удивлялся: «Как один человек мог совершить столько преступлений? Как личность, уже заключенная в тюрьму, уже отбывающая наказание, ухитрилась многократно нарушить Уголовный Кодекс? Не покидая камеры, господа! Что же произойдет, если мы позволим Эйпельбауму выйти на свободу?» — приятным баритоном негодовал прокурор, пытаясь повернуться к миловидной судье в профиль (обвинитель знал, что его фас не столь привлекателен). Не меняя выгодной визуальной позиции, прокурор предоставил слово подсудимому.

Натан оглядел журналистов ГЛАИСТа, своих бывших подчиненных, которых совсем недавно на площади у Останкинской башни он трепал по щечкам и гладил по головкам. Теперь эти воспоминания были для инфовоинов оскорбительны: ведь тогда они не знали, что подставляли свои щечки и головки под предательскую руку. Глаза журналистов горели огнем мести.

— В одном из своих произведений я назвал происходящее в таких залах «комедией суда», — произнес Натан голосом негромким и внушительным. — Именно ее вы и разыгрываете, господа комедианты. Знаете, о чем я думаю сейчас? Чего во мне больше: презрения или жалости к вам?

Присяжные, чьи умственные взоры блуждали в неведомых юридических далях, посмотрели на Эйпельбаума с гневом и пристрастием.

— Вы такие же жертвы, как я, просто вам удалось заглушить совесть. Потому я бы хотел обратиться к первому лицу государства. Ваши советники говорят вам, что нашему народу как было свойственно когда-то православие и самодержавие, так оно свойственно ему и теперь и будет свойственно до конца дней. И потому для блага народа надо во что бы то ни стало поддерживать эти две связанные между собой формы: религиозного верования и политического устройства. Но ведь это двойная неправда! Во-первых…

Судья так опешила, что только на словах «двойная неправда» очнулась и категорически запретила подсудимому упоминать первое лицо. И посоветовала не обращаться к ней и к присяжным в уничижительном тоне, вскользь напомнив Натану, что от них зависит его судьба. Эйпельбаум бросил на нее из-под могучих бровей лукавый и сострадательный взгляд; и на судебную арену вновь вышел прокурор, и тут же впал в ярость — то ли демонстративную, то ли искреннюю: он сам уже давно в этом не разбирался.

— Подсудимый демонстрирует упорство в преступлениях, а не раскаяние! — уши прокурора покраснели от гнева. — Ко всем правонарушениям он добавил оскорбление суда!

— Блестящая линия защиты, — иронически заметила хорошенькая судья и так обольстительно закатила глазки, что по телу прокурора прошла судорога восхитительных предчувствий. — А кстати, — погрозила она коротеньким пальчиком прокурору, — где адвокат подсудимого?

— Он выбрал своим защитником енота. Без вашей санкции я не решился вызывать в зал суда животное, пусть даже говорящее.

— Кого-кого подсудимый выбрал защитником? — судья изогнула брови изящной дугой.

Прокурор подтвердил, что судья не ослышалась. Подошел и шепотом напомнил судье, что это тот самый енот, который баламутил народ, будучи медиа- и политической звездой.

— У вашего енота, — сомкнув брови, обратилась судья к Натану, — есть юридическое образование?

Натан не проявил никакого интереса к вопросу судьи. Она дважды окликнула его, пробормотала, глядя в пол: «беспредел какой-то», и обратилась к прокурору — есть ли у зверя диплом юриста и состоит ли он в адвокатской коллегии?

Обвинитель, радуясь возможности снова приблизиться к судье, поднес ей диплом об образовании Тугрика.

— Надо же, — недоверчиво сморщила лобик судья. — Действительно Сорбонна?

Прокурор с веселым недоумением пожал плечами: «Да хоть Гомельский техникум, какая разница?» Соблазнительный судейский пальчик снова погрозил прокурору, и тот, слегка смутившись, напомнил, что Тугрик проходит обвиняемым по «делу Эйпельбаума», что, возможно также является препятствием для участия в процессе? Судья брезгливо махнула ручкой и дала согласие на участие енота в процессе.

Два пристава внесли клетку с Тугриком: он был в лиловом, очень ему идущем деловом костюме, в очках с серебристой оправой и наручниках. Клетку поставили между судьей и прокурором. Судья перевела взгляд с Натана-Толстого на енота-адвоката, вздохнула и вынесла вердикт: «Цирк!» Она устало приказала приставам снять наручники с енота и не без удовольствия принялась разглядывать свои перламутровые ноготки.

Тугрик стал разминать лапки, бормоча:

— Наши пальчики писали, наши пальчики устали, мы немножко отдохнем и опять писать начнем. Да, господин великий писатель? — обратился енот к Натану. Тот поприветствовал Тугрика поднятием посоха.

— Кстати! Откуда у подсудимого палка? — нахмурилась судья.

— Говорит, что без нее ходить не может, — произнес прокурор тоном, которым повторяют отъявленную ложь.

Судья покачала головой, прокурор шевельнул мизинцем, и посох у Натана конфисковали. За это время с енотом произошли метаморфозы: черным цветом засверкала на нем судейская мантия, а на голове возник парик. Судья надменно молчала, хотя причины для возмущения были: Тугрик теперь полностью повторял ее внешний облик (даже цвет его парика совпадал с цветом ее волос).

Деловито откашлявшись, енот приступил к защите Натана.

— Господа присяжные заседатели, — Тугрик сдержанно, с достоинством кивнул присяжным. — Ваша честь, — снова кивок, еще более достойный. — Я давно наблюдаю за этим уникальным человеком. Уверяю: он не выбирал свою судьбу. Неужели вы думаете, что мой подзащитный не хотел бы тихо досидеть свой срок? Но вот, — Тугрик указал на неустранимый толстовский облик Эйпельбаума, — потому что талант — это болезнь. Эйпельбаум заболел, хронически и навсегда, высокой болезнью всех истинных деятелей русской культуры.

Обвинитель, ухмыляясь, сделал пометку в деле Эйпельбаума — поставил изящную черную галочку. Теперь в деле Натана, исполненном обвинений и общественных упреков, парила птица, созданная прокурором.

— Что чувствовали наши выдающиеся художники, со скорбью и любовью оглядывая Россию? — обратился енот в зал. Оглядев хранителей, Тугрик поморщил черный носик. — Поразительно, но на протяжении веков они видели то же самое, что видит сейчас Эйпельбаум. То же самое, что видим мы. Но мы можем закрыть глаза и прижать уши, — Тугрик продемонстрировал прижатие ушей и зажмурился: — А они! Не могут! — повысив голос и широко раскрыв глаза, Тугрик указал на Эйпельбаума. — У истинных деятелей русской культуры нет выбора: они обречены свидетельствовать о несправедливости и требовать правды. Потому что в бескрайнем океане фальшивок в России есть только две силы: искусство и власть. Они вечны. А кроме них — у нас нет ничего.

— Прям совсем ничего больше нету? — сокрушенно покачал головой прокурор, и судья сделала ему ласковое замечание: не перебивать сторону защиты.

— Как вы думаете, почему я, находясь в заключении, с такой легкостью получил в Сорбонне степень бакалавра по семиотике? — обратился енот к залу и снова поморщился, на сей раз с большей досадой. — Мне помог мой горький русский опыт. Знаете, как называлась моя диссертация?

— Откуда нам знать подробности вашей биографии? — с досадой откликнулся прокурор. — И главное, зачем?

— Она называлась: «Кровавая битва между означаемым и означающим на территории России».

— Вы какой факультет закончили? — грозно осведомилась судья.

— Два, ваша честь, два факультета и один спецкурс — заочно и великолепно. И сделать это мне помогла Россия. Скажите мне, в какой еще стране название так яростно, так свирепо противостоит сущности? Пресса? Суд? Полиция? Вы — судьи, журналисты и полицейские — прекрасно понимаете, насколько вы не судьи, не журналисты и не полицейские.

Раздался журналистский ропот. Присяжные разгладили морщинки на мантиях и приготовились вынести приговор. Приставы нахмурили служебные брови.

— Занесите в протокол еще одно оскорбление суда, — негромко потребовал прокурор.

— Я говорю все это не для того, чтоб вас обидеть, — тон Тугрика был миролюбив, — хотя, должен заметить, вы хитро устроили дело: чтоб вас не обидеть, нужно постоянно врать.

— Кто вынуждает вас врать? — повысил голос прокурор, снова впадая в гнев, то ли искренний, то ли притворный. Судья погрозила ему пальцем. На сей раз это был мизинчик. Тугрик догадался, что пальчик судьи вызвал в прокуроре неконтролируемые эротические ассоциации.

— Да тут еще и «Декамерон»… — мрачно восхитился енот. — Литература и произвол, произвол и литература… И больше ничего в этой стране нет и не было…

— А театр? — вскричал с первого ряда самый горластый хранитель.

— Позор Сорбонне! — гаркнул его сосед.

— Подумайте, почему такую сумятицу и смуту произвел человек, который всего лишь назвал вещи своими именами? Не нарушил ли он какую-то конвенцию? Не раскрыл ли тайный сговор сущностей и наименований?

— Вы не на лекции по семиотике, господин… — судья посмотрела в бумаги, лежащие на ее столе, — господин Тугрик. Переходите к существу вопроса.

— А я именно в нем, в существе. Я в самой глубокой норке смысла, госпожа антисудья.

Прокурор раскрыл было рот, но судья сделала запрещающий жест и обратила миловидное личико к еноту. Если бы енот был телепатом, он бы узнал, что судья решила прибавить к рекомендуемому следователем сроку еще пару лет. Или больше — в зависимости от масштабов енотьего хамства (которое, судя по всему, лишь начинало обнаруживаться).

— Мы живем в дивной стране, где названия и сущности находятся в состоянии войны, которая привычна для одних, выгодна для других, мучительна для третьих, — енот снова указал на подзащитного лапкой. — Натан Эйпельбаум разоблачил лживые имена, предъявил обществу суть, и тут же стал подсудимым. Но чего стоили бы его слова, если бы он сам не пал их жертвой?

— Он точно адвокат? — нахмурившись, спросила судья у прокурора.

— Точнее некуда, — ответил Тугрик за прокурора, — но я не так глуп, чтобы верить в оправдательный эффект моей речи: ведь Натана судят те, с кем он сражается.

— Отличная речь защитника! — ехидно восхитился обвинитель. — Браво!

— Я обязан, следуя идеалам моего подзащитного…

— Вы осложняете и без того тяжелое положение подсудимого, — заметила судья вроде бы даже с сочувствием. — Делаю вам первое замечание. После третьего вас лишат слова. Предупреждаю вас об этом, поскольку вижу: с правилами поведения в суде вы не знакомы, адвокат Тугрик.

— А вы знакомы, и что с того? — беззлобно откликнулся енот.

— Второе замечание, — с язвительной нежностью улыбнулась Тугрику судья.

Енот был несгибаем:

— Вы не задумывались, почему наши великие художники так часто начинали говорить и действовать вне той области, в которой были всесильны: вне сцены, вне литературы, вне кино?

— Прекратите допрашивать суд, — поморщилась судья, взглянула на свои ногти и слегка просветлела.

— Своим творчеством и своими поступками наши художники пытались компенсировать отсутствие суда, прессы, общественных организаций, гражданских инициатив… Нередко художники терпели крах на этом пути, но в этом крахе больше красоты и смысла, чем в благоразумной пассивности многомиллионной стаи премудрых пескарей.

Енот посмотрел на зал, переполненный хранителями, и ему показалось, что их головы подобны рыбьим, а тела покрыты чешуей благоразумия и плавниками благонадежности. Наваждение длилось несколько секунд.

В голосе Тугрика зазвучали пафосные нотки.

— Когда я ехал на суд в этой отвратительной клетке, я думал о Толстом и Станиславском! — енот потряс лапками прутья своей маленькой тюрьмы, словно проверяя, не размягчились ли они под воздействием волшебных имен.

— Подготовился, — подмигнул прокурор одному из присяжных, но тот не поддержал легкомысленного настроя государственного обвинителя.

— Оскверняет имена, — степенно заметил присяжный, могучие подбородки которого один за другим спускались к груди по дряблой шее. — Не хватало только, чтобы еноты изрыгали из своей пасти… Безобразие!

Тугрик подождал, пока сердито подрагивающие подбородки присяжного обретут покой.

— Я думал о вере Толстого и Станиславского в преображающую силу искусства, — продолжал енот, вдохновляясь своей речью. — Когда я собирал материалы для диссертации, я многим восхищался, да что скрывать — я, гималайский енот, завидовал культурным сокровищам, которыми обладает Россия! До сих пор помню впечатление, которое на меня произвела запись в дневнике Станиславского: «Если я хорошо сыграю в «Дядюшкином сне», мировая война прекратится». Вот это вера, вот это высота! — от переизбытка чувств енот подпрыгнул и ударился головкой о прутья клетки; это его не сразило, а наполнило силой: — Вера настолько мощная, что когда она поколебалась в другом великом русском — Льве Толстом, он посчитал свои грандиозные романы безделицами. Если они не изменили мир, то зачем они?! И Лев Николаевич принялся плести лапти и пахать землю!

— Не только лапти и не только землю, — сердечно отозвался Натан.

— Безусловно! — страстно согласился Тугрик. — Он стал выступать с сокрушительными трактатами, продолжая верить, что его слово, теперь уже не художественное, но все-таки слово, способно изменить мир. И вот стоит перед вами наследник этого высокого умопомрачения, — Тугрик указал на Натана, и тот, сконфузившись, опустил глаза, — великолепный больной, который не побоялся говорить правду из тюрьмы, находясь в полной зависимости от тех, против кого выступает. Полюбуйтесь на чудо, насладитесь даром, который настиг Эйпельбаума помимо его воли! Насладитесь и прислушайтесь к правде, а не выискивайте повод для наказания! Увенчайте его лавровым венком и отпустите! Пусть творит на свободе! Пусть спасает смыслы, пусть венчает имена и сущности! Пусть указывает на их преступные союзы! Пусть презрением к вам пробуждает вашу совесть! Вот какая реакция на Эйпельбаума была бы единственно правильной! Для страны. И для вас.

Прокурор покрутил пальцем у виска. Покрутили хранители и журналисты. Яростней всех крутил Арсений: казалось, негодующим пальцем он способен продырявить себе голову.

Тугрик переждал, пока покрутят все.

— Если бы ваша низость, госпожа судья и господин прокурор, были равны интеллекту, вы бы поняли, насколько для вас самих опасна ситуация, которую вы с таким рвением поддерживаете. Когда вы, господин обвинитель невиновных, и вы, ваша анти-честь, окажетесь на месте Эйпельбаума, то наверняка услышите эхо моих слов. Я вижу, я осязаю, как мои слова, сейчас неуслышанные, летят к вам, как они наконец-то достигают ваших высокопоставленных ушей. Но когда они долетят, будет поздно. Вам не предоставят такого защитника, как я. В лучшем случае вам дадут такого же рыдающего простака, как тот, который пытался защитить меня на моем процессе. Вы рухнете в созданный вами антимир, и в тюремную камеру вас сопроводит сокрушительная тишина. Тогда вы вспомните енота и Натана, но будет поздно.

Прокурор сердился, что судья разрешает адвокату говорить так длинно, замедляя неотвратимую поступь правосудия. Но, взглянув повнимательнее на жрицу Фемиды, прокурор успокоился: в голубых судейских глазах неумолимо увеличивался будущий срок Эйпельбаума.

— Я обращаюсь к художникам и ученым, — завершал свою речь Тугрик: — Посмотрите на Натана. Думаете, ему не было страшно с самого первого шага? Но он понимал: в России талант дается для того, чтобы свидетельствовать о свободе. Он знал, что окончательный альянс искусства и власти приведет к тому, что в России останется только власть. И всем нам придет конец. Всем, включая тех, кто сейчас так усердно покручивает пальчиками у височков. Прошу, прислушайтесь к гималайскому еноту и Натану. Больше у вас союзников и защитников нет. Прислушайтесь и освободите Эйпельбаума. Dixi.

Примечание главного редактора: Используя разные, независимые друг от друга источники, мы многократно перепроверили стенограмму заседания суда: действительно, енот внезапно обратился к деятелям науки, хотя это противоречило его магистральной мысли.

Мы не обменялись ни одним словом, но я видел, что мы думаем и чувствуем одинаково: снова эти поразительные создания — Натан и енот — обращаются к нам… Чего они от нас требуют, чего ждут? Этот вопрос был запечатлен на лицах моих коллег, и я видел, что мы приближаемся к ответу…

Судья сделала третье — окончательное — замечание еноту, и зал неистово ей зааплодировал. Прокурор смастерил из пальцев символ тюремной решетки, и сквозь нее послал судье воздушный поцелуй. Раздались вопли: граждане требовали выдать им енота и еврея, чтобы немедленно линчевать обоих.

Судья, сопровождая свои слова иронической улыбкой, ответила, что это было бы, в общем, справедливо, но ей приходиться соблюдать закон. Хранители вновь разразились овациями, не заметив, как Тугрик распахнул пасть, вставил в нее мозолистые мизинцы и начал свистеть.

Свист Тугрика поднял колоссальные порывы ветра: со столов присяжных взлетели папки и шариковые ручки; пятисотстраничное дело Натана вырвалось из прокурорских рук и, легкое и свободное, воспарило к потолку; оружие приставов выпорхнуло из кобуры, выбило стекла и, покинув здание, устремилось к небесам: законы притяжения утратили над ним власть. Потрясенные прохожие наблюдали за стаей парящих пистолетов.

Галочка, поставленная прокурором в деле Эйпельбаума, превратилась в черную ехидную птицу, слетела со страницы и устремилась в разбитое окно. Прохожие увидели: пистолетная стая устремилась за галкой и пропала в небесной лазури вместе со своей предводительницей.

Конфискованный посох Натана вознесся к потолку, к самым вершинам правосудия, и рухнул оттуда на голову прокурора. На прокурорской лысине мгновенно образовалась шишка, и он протяжно взвыл. Его вой казался жалким подражанием вою ветра, терзавшему присяжных: он распускал банты, разрывал ремни и распахивал ширинки, — казалось, он обладал не только волей, но и руками…

Порывы ветра обходили только его создателя, Тугрика, и Натана Эйпельбаума. Судья попыталась встать и скрыться, но ветер пригвоздил ее к креслу, и она ошеломленно наблюдала как над залом судебных заседаний парит ее мантия. В какой-то момент блюстительнице закона показалось, что витающая над залом мантия подобна зловещему гигантскому ворону, но ветер прервал поток судейских ассоциаций. Он сорвал с нее голубую кофточку, и, завывая от желания, разорвал юбку. Обнажив судебные прелести, ветер ринулся на публику: явились зады и груди, благородные отцы семейств и почтенные дамы попытались провалиться от стыда сквозь землю, но не знали, как это сделать.

Когда один из хранителей, нагой и смятенный, держась за шатаемый ветром стул, завопил: «Да воскреснет Бог! Да расточатся враги Его!», Тугрик прекратил свистеть.

С холодной яростью енот осматривал полуобнаженный зал. На притихшую публику опускались страницы уголовного дела и клочки одежд. Трусики уважаемой судьи последними спикировали на лысину прокурора.

Но эротического трепета он не испытал.

* * *

В тайных папках архива Мосгорсуда хранятся поразительные фотосвидетельства: молодая судья, практически Фемида, яростная и полунагая, зачитывает приговор Эйпельбауму и еноту. Невдалеке по стойке смирно стоят полуобнаженные судебные приставы: их взгляды исполнены гнева. Перекошены яростью лица нагих журналистов: ветер совсем не пощадил инфовоинов. На лысине прокурора, как знамя, водружены женские трусики, и он зачем-то отдает судье честь…

Под восхищенный рев публики (который ощутим даже на фото) Натан и Тугрик получают еще двенадцать лет заключения за «оскорбление чувств верующих во власть».

* * *

Свист енота запустил череду мистических происшествий.

В тюрьме, куда Натана и Тугрика отправили отбывать «дополнительный, с горочкой, срок» (как выразился в заключительном слове прокурор) с Эйпельбаумом и енотом стали обращаться с необъяснимым пиететом. Натану позволили гулять когда угодно: на прогулках он беспрепятственно диктовал еноту новые воззвания и трактаты. Тугрик стал восходить по карьерной лестнице: его назначили тюремным библиотекарем. Облаченный в поеденный молью лапсердак, Тугрик страстно приобщал заключенных к литературе, особый упор делая на Свифта и Гоголя, и категорически отказывался выдавать Достоевского. «Это про вас, но не для вас, — отказывал он просящим. — На воле насладитесь».

В неограниченных прогулках и неутомимом просвещении прошло четыре недели. А на пятую субботу, прекрасную, взывающую к свободе субботу, Тугрик и Натан бежали.

В розыск беглецов не объявили.

* * *

Примечание главного редактора: Тишина окружила, тишина охватила нас. Помню, как психолог, терзаемый желанием покончить с тишиной, выкрикнул из своего укрытия:

— Я все вижу! Я умею читать по лицам! Вы восхищаетесь болезнью! Вы восторгаетесь ее носителем!

— Да кто же восхищается! — заволновался политолог. — Кто восхищается?!

— Да все мы восхищаемся, — произнес вдруг один из нас, но мы так и не смогли установить, кто именно. Мы перевели взгляды на чучело енота: не заговорил ли наконец покойный зверь?

Я громко закашлялся, возвращая нас к реальности, но, увы, мои попытки производили все более слабый эффект.

Картина пятая

Космос как предчувствие

Космическая даль моя родная

Спустя два месяца после побега енота и Эйпельбаума вышел очередной номер «Космического вестника», где сообщалось, что из сотен претендентов избраны два астронавта для полета в космос. Обложку украшал Натан Эйпельбаум: он гладил Тугрика, сидящего у него на коленях.

Оба были в скафандрах.

Оба были готовы к вылету…

Общественное пространство заполнили проклятия и восторги, ведь граждане нашей страны в моменты потрясений отключают разум. А поскольку потрясения никогда не покидают российскую жизнь, то наши добрые граждане в изумлении рождаются, в изумлении сходят в могилу. Мы не отделяем себя от соотечественников, ведь и мы в те великие и непостижимые дни даже не попытались объяснить грандиозный и зловещий смысл событий, последовавших за бегством Натана и енота из тюрьмы. Да что скрывать? Все мы возвысились и сделали карьеры в исторический период, когда смирение и подобострастие стали главным критерием профессионализма. Не прошла даром интеллектуальная трусость, к которой нас всех принуждали и за которую награждали. Я выбрал лучших из лучших, но даже они оказались группой калек… С ними я попытался взобраться на Эльбрус. Какого я ждал результата?

Впрочем, выбор сделан и путь почти пройден.

Навстречу не разгаданной нами литературной загадке несется другая — космическая.

* * *

Теперь-то нам известно, почему на суде енот так страстно защищал искусство: он знал, что именно оно поможет спастись ему и Натану.

Находясь в заключении, еще до знаменитого «суда обнаженных» (как впоследствии стали назвать этот процесс), Тугрик получил от Роскосмоса конфиденциальное предложение сняться в художественном фильме об отважных советских космонавтках — Белке и Стрелке. Сюжет пленил енота: двум космическим странницам потребовалась врачебная помощь — Стрелка нуждалась в срочной операции на сердце, а Белка, глядя на страдания подруги, заработала нервный срыв и сорвала голос. Выполнять оперативные задания собаки больше не могли. На советскую науку надвигался позор…

Получив сигнал бедствия с МКС, советские ученые растерялись, но ненадолго. На оперативном совещании было принято решение выслать на помощь отважным космическим путешественницам енота-ветеринара. Более того — енота-хирурга, который еще детенышем получил великолепное медицинское образование и военно-патриотическую закалку: «он был рожден в московском зоопарке, и этим все сказано» (так гласил сценарий).

Конечно, енот-ветеринар должен был еще доказать свое право на полет, пройти все испытания и предъявить комиссии отменное здоровье и беспримерную отвагу.

В сценарии Тугрик, по его словам, опубликованным в «Космическом вестнике», увидел «философскую глубину и славянофильскую мощь, а также реализацию давно назревшей общественной потребности снимать фильмы о патриотических животных». Недобрые языки уверяли, что ничего этого в сценарии енот не увидел, а просто использовал шанс покинуть тюрьму, захватив с собой преступного друга.

Поскольку Тугрик был единственным на планете говорящим енотом, его заочно и прочно утвердили на роль, что польстило не лишенному тщеславия зверю.

Чтобы официально подтвердить согласие на участие в съемках, Тугрик совершил диковинный жест: послал передачу из тюрьмы на волю. Глава Роскосмоса получил из «Матросской Тишины» буханку хлеба, преломив которую, обнаружил записку: «Енот Тугрик выражает официальное согласие стать астронавтом». Тугрик поставил лишь одно незыблемое условие: он не отправится на съемки без Эйпельбаума.

Заручившись согласием Тугрика, Роскосмос принялся убеждать ФСИН, что енот необходим в историко-патриотическом кинопроекте, но там не торопились освобождать знаменитых заключенных. Лишь в результате длительных переговоров, сопровождавшихся мздоимством, ФСИН согласилась закрыть глаза на побег.

Бежав из тюрьмы, Натан и Тугрик сразу попали на Байконур и приступили к тренировкам: центрифуги, барокамеры, перегрузки, труд в невесомости, выживание в условиях дикой природы…

Дальнейшие события покрыты мраком казнокрадства. Неизвестно, удалось ли Тугрику исполнить роль самоотверженного енота-ветеринара, а Эйпельбауму — его бескорыстного хозяина, который, по сценарию, в финале должен был произнести такие слова: «Во все концы, от края и до края, безмолвием и бесконечностью полна, космическая даль моя родная, цвети и процветай, как наша сторона».

Итак, грандиозный проект обернулся грандиозным пшиком. Кого-то посадили, кого-то наградили, кого-то сначала наградили, потом посадили, кому-то вручили орден уже в тюрьме, кого-то отравили ядовитыми чернилами во время подписания контракта (говорят, и тут не обошлось без Ивана Синицы). Фильм — частично снятый или совершенно не снятый (этого мы уже никогда не узнаем) — канул в Лету…

У Тугрика, который нацелился на участие в Каннском фестивале, началась депрессия. После закрытия проекта Тугрик дал самое печальное в своей жизни интервью.

Енот уверял, что утратил веру в деяние и прогресс: «Возможно, это влияние страны, которая так боится будущего?» Тугрик утверждал, что теперь понимает Натана, испытавшего в тюрьме блаженство от безликости и бездеятельности. Мечты и желания, политические реформы и социальные преобразования енот объявлял «коварными иллюзиями», «поганой майей», и грозился вернуться в лоно буддизма.

Мы не можем с полной уверенностью подтвердить факт депрессии Тугрика, но некоторые, тайком сделанные фотографии и видеозаписи, нас в этом убеждают: вот он стоит у подъезда в несвежем домашнем халате и курит, чего прежде не делал никогда; вот топчется в очереди в кассу, держа в передних лапках авоську с водкой и килькой в томате; вот надевает скафандр, который ему выдали в качестве утешения за разбитую мечту, идет на детскую площадку и безмолвно раскачивается на качелях рядом с огромным пластмассовым бегемотом…

* * *

Да. Наша исследовательская задача была колоссальна: нам предстояло заглянуть в гигантский, я бы сказал, космический черный ящик.

Совершенно очевидно, что за всей этой скандальной эпопеей стояло нечто большее, чем неудачная попытка снять кино. Кто поверит, что только ради съемок фильма могут быть потрачены миллиарды? Что ради киноленты снимут с полета двух профессиональных астронавтов (как они рыдали!), чтобы вместо них запустить в космос енота и Натана и там всласть поснимать их? Нет, тут геополитика, тут макроэкономика и макрограбеж, тут магическое влияние чудесного зверя на историю, а также поразительное воскрешение Натана в новом, теперь уже космогоническом, качестве…

Анализ «космического периода» мы начали с момента, когда Натан и Тугрик были объявлены астронавтами, что вызвало эйфорию у населения.

Беспамятство нашего народа беспримерно…

Так бормотал отец Паисий, шурша страницами «Космического вестника».

— Быстро же все забыли, что только вчера кляли Натана и Тугрика как врагов России! Требовали их казни у стен тюрьмы, хотели линчевать в зале суда! — отец Паисий брезгливо рассматривал фотосвидетельства внезапной народной любви к Натану и еноту. — Смотрите! Буря национального восторга!

— Горькие месяцы отечественной космонавтики… — астрофизик отвернулся к окну, чтобы мы не видели, как печаль исказила его лицо. — Горькие, позорные месяцы…

— Да если б только космонавтики и если б только месяцы… — отец Паисий смотрел на фотографию, где облаченные в скафандры Тугрик и Натан вращаются в центрифуге, а ученые аплодируют им, расположившись восторженным полукругом.

Астрофизик причитал:

— Какой был бы человек, какой фантастический был бы человек, если бы его не угораздило вляпаться в космос… Ну зачем, Натан Аронович, ну зачем…

Мы вопрошали: что же все-таки совершил Эйпельбаум, улизнув с земли? Какую весть принес оттуда и с какой вестью летал туда? Не за киноролью же он отправился в космическую даль? На наши вопрошания астрофизик отвечал самым простонародным хохотом.

— Правда ли, — спрашивал его неутомимый батюшка, — что, возвращаясь на землю, Натан произнес: «Этот мир не стоит даже стона?»

— Не ваше дело! — ярился астрофизик.

— Правда ли, что, приземлившись, он сказал: «Смерти нет, а детство бесконечно?»

— Это я вам вчера за ужином сказал! — ответ астрофизика, как и он сам, был исполнен спеси.

Отец Паисий разводил руками и в его взгляде, ко мне обращенном, читалось: «Я сделал все, что мог».

В слабой вменяемости астрофизика я усматривал закономерность: пример хворого филолога Сергея Александровича показал, что едва мы подбираемся к периоду, за который отвечает определенный ученый, именно с ним начинают случаться пренеприятные метаморфозы. Мягко, очень мягко говоря.

Оставив попытки пробудить разум и совесть астрофизика, мы всем коллективом вглядывались в предполетные фотографии Натана и Тугрика. Нам казалось, что енот и Эйпельбаум, облаченные в скафандры, вглядываются в нас: требуют, взывают, обвиняют… Вдруг Сергей Александрович вскочил с дивана и порвал одну из фотографий, опомнился, бросился склеивать; ему помогал батюшка — скотчем и молитвой…

Мы наблюдали за их суетой неподвижно и молчаливо: мы уже не рассчитывали на слова, а что предпринять — не знали. Ведь космическая одиссея Натана и енота сейчас забрызгана клеветой в той же степени, в какой ранее была окружена фимиамом. Потому мы не понимали, как обнаружить хоть каплю истины в этом океане лжи.

Политолог, почувствовав, что наши ожидания начинают концентрироваться на нем, ретировался во тьму, где царствовал психолог. Но психолог встретил дезертира вопросами:

— Я прав, полагая, что запуск в космос Натана и енота был политическим решением? Так почему же вы молчите? Только не надо все объяснять «загогулиной» или «русским политическим болотом». Дайте анализ, наконец, а не пытайтесь красиво от него уклониться.

— У нас есть специалист в космической области, к нему и обращайтесь, — глухо проговорил из тьмы политолог, и «специалист» отозвался мгновенно:

— Смерти нет, а детство бесконечно…

* * *

Итак, случилось неизбежное: теперь по исследовательскому пути я продвигался в одиночку.

Разумеется, я не верил в официальную версию: «укрепление российского влияния в космосе через киноискусство».

Двое суток я просидел перед разрозненными свидетельствами о проникновении Натана и енота во Вселенную.

Я разложил статьи и фото перед собой, как пасьянс, как ребус и пытался разгадать его, хотя меня постоянно отвлекали звонками СМИ. Наши бывшие коллеги (исключенные из редколлегии, а ныне наши враги), сделали свое черное дело: организовали утечку, что готовится всестороннее научное исследование жизни и ипостасей Натана Эйпельбаума, и теперь нас донимали требованиями комментариев.

У входа в особнячок обнаруживались самые невероятные предметы. Батюшка чуть не рухнул в обморок, когда нашел у порога отрезанную свиную голову. Астрофизик задумчиво занес в дом суму, в которой содержались необходимые для тюрьмы вещицы. Мы открыли вялую дискуссию: поклонники Натана все это нам подбрасывают или ненавистники? Ведь никто пока что не знает, к каким выводам мы приближаемся. Но наш диспут быстро угас…

На стенах особняка стали появляться надписи: кто-то объявлял нас спасителями памяти Натана, кто-то — очернителями… Полное непонимание царило как за стенами особняка, так и в нем самом.

Я же с фанатическим упорством разгадывал космическую загадку Эйпельбаума и енота. Во время головоломных размышлений и разыгралась наша последняя трагедия…

Вторжение, крах, надежда

Двери распахнулась, и к нам — не то что без приглашения, а даже без позволения — ворвались десять человек с телекамерами, фотоаппаратами и микрофонами. Возглавлял творческую группу Арсений. Он источал запах дорогого одеколона, был победоносно развязен и блистательно нагл.

— Мы поздравляем, мы поздравляем вас! — вопил Арсений, снимая обувь и указывая разувающимся коллегам, куда бежать и кого ловить. Творческая группа была деловита и энергична: сбросив в прихожей обувь, она прорвалась в холл. Операторы и фотокоры проникали со своими камерами во все двери и щели; я услышал вопль батюшки, ворчание политолога и хохоток филолога: он вышел к съемочной группе с горшочком герани, и его ослепили фотовспышки.

— Нам известно, — Арсений обнял филолога, который, в свою очередь, обнимал герань, — что вы завершаете исследовательский процесс по разоблачению Эйпельбаума! Мы не смогли удержаться и ворвались в жерло научной мысли, чтобы узнать: ну что? Развенчан и повержен? — продолжая обнимать филолога, Арсений сунул мне микрофон так грубо, словно хотел запихнуть его в мое горло; я отстранился, я побежал, но меня схватили операторы и повлекли к камере.

— Это произвол, — пытался я вырваться из цепких операторских лап. — Мы не станем давать комментарии, наши исследования не завершены, и я требую…

— О, эти люди науки! — завопил в камеру Арсений, оттолкнув меня плечом и захватывая кадр. — Что им слава? Только истина интересует их!.. Ух ты! А кто же тут у нас возник, как только я сказал про истину! Отец Паисий! — заметив прячущегося за шторами батюшку, Арсений подбежал и распахнул их, как занавес. — Скажите, отец, а Эйпельбаум уже предан анафеме?

— Посмертно не анафематствуем, — хмуро заявил отец Паисий. — Да и как отлучить того, кто церкви никогда не принадлежал? Задерните штору, — сурово потребовал батюшка. — Я молюсь.

— Так давайте же молиться вместе!

И Арсений — я глазам не верил! — потянул отца Паисия за крест, чтобы выманить его в центр гостиной. Все это беспардонно снимал хохочущий оператор.

— Тебе, скоту невоспитанному, анааааафемааа! — загудел отец Паисий, — Анааааа… — ловкие помощники Арсения задернули штору. Отец Паисий не сдавался и пел анафему из-за плотной коричневой ткани, но он больше не интересовал Арсения, поскольку под столом им был обнаружен астрофизик. Мою гостиную огласил вопль инфовоина:

— Вот кого мы искали и разыскивали! Астрофизик знает все! — он сунул микрофон под стол, где крючился астрофизик. — Скажите, как ваши коллеги допустили осквернение Натаном космоса? Наш народ отдавал космосу все мечты и силы, а вы послали туда говорящее животное и болтливого еврея? Что это: коррупция или предательство? Разъясните нам: в чем причина надругательства над мечтой? За что?! — вопил Арсений, засовывая микрофон под стол и пытаясь сам туда забраться. Один из его подельников визгливо и почему-то обиженно требовал: «Народ хочет знать!»

Астрофизик закрыл лицо руками и прошептал: «Смерти нет, а детство бесконечно».

— Н-да, — произнес в камеру Арсений, прикрыв астрофизика скатертью, как совершенно безнадежную рухлядь. Перевел взгляд на улыбающегося Сергея Александровича с горшком герани в руках и заявил: — Я так и думал. Выключаем камеры!

Все погасло и затихло. Лишь отец Паисий возмущенно молился за дрожащей занавеской.

Арсений обратился к членам телебандформирования:

— Я говорил, что так и будет? — они захихикали; один из них стал медленно надевать черные перчатки, и наш филолог улыбаться перестал. — Але-гоп! — скомандовал Арсений, и случилось немыслимое. С наших астрофизика и психолога были сорваны одежды. Я протестующе закрыл глаза, когда батюшку извлекли из-за занавески. По крикам и возне я понял, что отца Паисия разоблачили, то есть, сняли с него облачение. Когда шум затих, я открыл глаза. Батюшка был в исподнем, но при этом исполнен достоинства: глаза сверкали гневом, и даже бородка стала выглядеть воинственно.

«Так нельзя, нельзя…» — забормотал Сергей Александрович; он так разволновался, что уронил горшок с геранью. Он разбился, и мой мраморный пол покрыла земля. Я ринулся к разбитому горшку, намереваясь собрать осколки и спасти растение, но остановился и бросил на пол поднятые было черепки.

Тем временем трое «журналистов» переоделись в нас и напялили на носы очки ученых.

Обращаясь ко мне, Арсений указал на троих истинных и троих фальшивых деятелей науки:

— Учитывая, что вас никто не знает, сходство просто идеальное! Похожи как шесть капель воды! — он весело похрюкивал, по-свински аккомпанируя своим остротам. — Сейчас мы вам покажем, что такое разоблачение. А то распустили научные нюни. А заказ кто выполнять будет? Пушкин? Лермонтов? Снова я?

Увы мне. Хам был прав: деньги, выделенные на сборник, давались с единственной целью — дискредитировать Натана Эйпельбаума. Я рассчитывал, что смогу провести объективное исследование и выдать его за шельмование: ведь я знал, насколько сомнительной фигурой был Натан, и втайне надеялся, что истина совпадет с заказом. Но все оказалось значительно сложнее; впрочем, теперь об этом нет нужды упоминать…

Один из операторов распахнул чемоданчик и добыл оттуда семь кляпов. Нашим затихающим крикам аккомпанировал колокольный перезвон — ведь колокольчики, которые мы поклялись снять лишь в конце исследований, были, разумеется, при нас. Стоически перенесли затыкание ртов политолог, историк журналистики, астрофизик и я. Батюшка принял муки с закрытыми глазами. Психолог пытался брыкаться и даже плеваться, а наш Сергей Александрович укусил оператора за безымянный палец: я убежден, что он сделал это в честь исторического укуса, которым Тугрик наградил судебного пристава. Оператор завопил: профессору удалось прокусить черную перчатку и повредить палец, и это, положа руку на сердце, было единственным вкладом нашего филолога в общее дело. Наконец стоны и перезвон стихли, ведь колокольчики у нас конфисковали.

Один из гангстеров-журналистов достал из гигантского рюкзака костюм енота и с необыкновенной ловкостью в него переоделся. Была расставлена аппаратура, вспыхнули осветительные приборы, и фальшивые отец Паисий, астрофизик и психолог воссели на диване.

Я был не только глубоко возмущен, но и озадачен: неужели Арсений и его команда не могли разыграть этот отвратительный спектакль без нашего участия? Не только же ради нашего унижения они все это творят? Мой разум не находил ответа, и его дал Арсений, вдруг сменив хамскую интонацию на доверительную:

— Мы сейчас вам покажем, чего от вас ждут, и ждут давно. Забрызгать, запутать, стереть «объект» в порошок, получить вторую часть гонорара и наслаждаться жизнью. А вы что? Запамятовали, что вы такие же ученые, как мы журналисты?

— Да послабей нас они будут, — надменно заявил с моего дивана фальшивый отец Паисий. — Мы ж прочитали их галиматью, Сеня.

Я застонал, а Арсений закивал глумливо:

— Чего ж вы так гоношиться-то начали? Чего на нас, как на вошек каких-то, смотрите? Осторожней! — погрозил мне пальцем Арсений и указал на убранство моего особнячка, делая ладонью полукруг от люстры к дивану: — Меня просили напомнить: вы здесь живете, потому что кто-то позволяет. Потому что кому-то пока не наскучило вас терпеть.

И Арсений вернулся к прежнему, разудалому тону. Заявил, указывая на диванных «нас»:

— Все они будут подписаны вашими фамилиями, окей? Молчание — знак согласия!

Он хихикнул и вдруг умолк, заметив на столе початую бутылку вина.

— Не надо, Сеня… — пробормотал фальшивый астрофизик, правда, безо всякой надежды.

Арсений наполнил бокал, перекрестился, и выпил вино залпом, словно водку. Поглядев на нас подобревшим взглядом, сообщил:

— Посмотрите на работу профессионалов. Смотрите, учитесь, наслаждайтесь.

— Вдохновитесь нами, — душевно посоветовал лжебатюшка.

— Поехали! — решительно произнес Арсений и взмахнул рукой…

* * *

Потоки вранья и клеветы, которые, подавая нам кошмарный пример, излили на Эйпельбаума эти лжежурналисты, описанию не поддаются. Более того: они недостойны описания.

Важно, что совершилось в этот момент — внешне непотребный, но внутренне торжественный.

Глядя на фальшивых нас, мы если не поняли, то сердцем почуяли: мы сами такие же подделки.

Лишенные собственной природы, отказавшиеся пользоваться своим умом, вталкивающие в него начальственные идеи — мы легко заменимы на вот таких вот прохиндеев…

Если бы у меня изо рта вырвали кляп, я бы поблагодарил наших мучителей за спектакль!

Они были пародией на пародию, поддельной подделкой, фальшивой фальшивкой, и парадоксальным образом наслоение лжи обнаруживало правду: нас нет. Нас с коллегами — пока еще нет. Я оглядывал своих онемевших, своих связанных товарищей, и предчувствовал: нас нет, но мы — будем!

Эти, не побоюсь этого слова, прозрения помогли мне пережить кошмар наших унижений…

* * *

Когда все потоки лжи были излиты, и даже эти прожженные создания устали от злорадства, Арсений вздохнул финальным вздохом.

Человек-енот выключил запись, Арсений махнул рукой и свет приборов погас. Присев на стул и неспешно натягивая туфли, Арсений обратился к нам:

— Вот чего от вас ждали, только малек потоньше, вы ж ученые. Нас попросили вас поучить и проучить, что мы и сделали, — надев наконец туфли, он подошел к нам вплотную: — Надеюсь, мы указали вам направление? Или прийти еще раз, уже без камер?

Фальшивые ученые гнусно рассмеялись.

— Как тогда, когда мы зашли на огонек к иегови… — начал было сладко вспоминать человек-енот, но Арсений на него цыкнул, и он прикрыл лапкой рот.

— Ты чего это в реквизите? Закругляйся, — буркнул Арсений, и тот сбросил с себя енотьи одеяния, надел спортивный костюм, достал из чемоданчика финансовые ведомости, положил их на стол и расписался за каждого из нас. Арсений выложил из рюкзака крупную сумму, положил рядом с ведомостями, сфотографировал деньги и наши подписи на документе и спрятал купюры обратно. А бывший енот с легким урчанием скрыл ведомости в своем чемодане.

Кляпы из наших ртов были извлечены, нас развязали, но ни шевелиться, ни разговаривать мы не желали. Лишь батюшка горестно нашептывал молитву.

Арсений попрощался с нами:

— Заметьте: у входа мы разулись! В следующий раз все будет менее сентиментально.

Бывший енот грубо выругался, показал нам фак, и гостиная опустела. Вернее, в ней остались только мы.

Страшны и торжественны были минуты нашей тишины.

Наконец мы встали с дивана, который в течении часа был местом нашего заключения и нашей пытки, и подошли к шкурке фальшивого Тугрика, что лежала на полу.

Трое из нас были почти обнажены: батюшка, психолог и астрофизик побрезговали даже прикасаться к одежде, в которой побывали тела сотрудников ГЛАИСТа. Отец Паисий впервые предстал перед нами без рясы. Мы избегали на него смотреть.

Пока наш коллектив молчал над шкуркой «Тугрика», начало смеркаться. Когда за окном засияли прощальные солнечные лучи, богослов достал из-за пазухи четвертушку и, откашлявшись, произнес:

— Представьте себе мир, лишенный алкоголя…

— Это какой-то ад, — после паузы отозвался отец Паисий, и богослов, дабы не допустить победы ада, поспешно откупорил бутылочку.

— Мы ведь… — осторожно поинтересовался батюшка, решив обсудить главное на пока что трезвую голову: — Мы ведь не можем быть заодно с этой саранчой?

Мы отрицательно замотали головами: в этот момент я впервые испытал гордость за наш коллектив.

Когда последний солнечный луч мелькнул и погас, мы, сидящие вокруг шкурки, были уже нетрезвы, но останавливаться не собирались. Филолог метнулся в погреб и вернулся с тремя бутылками, и я — снова с гордостью! — заявляю, что совершенно не запомнил, какого года и какой стоимости было то вино.

… Когда часы пробили четыре, батюшка неведомо откуда добыл четвертушку, назвав ее «последней, предрассветной». Выпив «предрассветную», мы почувствовали, что всех нас объединяет, что привело нас всех сюда и свело с ума, и что, возможно, от безумия излечит.

Это была любовь к Натану Эйпельбауму.

Побеги любви

Любовь к Натану стала для нас серьезным открытием: с той ночи все переменилось.

Безусловно, были истерики, протесты и пограничные состояния. Потому что «всякая любовь есть испытание», как справедливо заметил батюшка, а тем более любовь таких людей, как мы, к такому созданию, как Натан. Тут без взрывов не обойтись. Но мы стали чутче и зорче. Мы все неохотней делали выводы, все меньше произносили слов. Аналитическая работа завершилась, уступив место совершенно иной и более важной. Я не случайно выделяю эти слова жирным шрифтом: я хочу, чтобы читатель осознал грандиозность переворота, с нами происходящего. Эту борьбу нового со старым, развернувшуюся в душах каждого члена нашей редколлегии, я считаю важнейшим, и, видимо, завершающим этапом нашего исследования.

Я с изумлением и радостью наблюдал за нашими превращениями, но не мог дать им объективную оценку: ведь отныне я — теперь уже бесповоротно — стал не только исследователем, но и объектом исследования.

Дивны научные дела и неисповедимы пути науки!

* * *

Мы облачились в белые одежды и торжественно отреклись от спиртного из солидарности с батюшкой и богословом, слишком подверженных нашему национальному пристрастию. Более того, мы решили установить и гастрономическую гармонию: наши вегетарианцы торжественно отведали запеченные куриные крылышки, а мясоеды употребили столько овощей, что, как заметил историк журналистики, «нас самих теперь можно класть в салат».

На этом торжественном ужине я предложил снять колокольчики, которыми нас пометил Эйпельбаум, и члены редколлегии единодушно со мной согласились. Небольшой оловянной кучкой сложили мы колокольчики в холле первого этажа на персидском ковре, и сели вокруг них.

Батюшка, прекративший пить, сиял. Его глаза обрели такую ясность, что мы поняли: отец Паисий активно попивал с первого дня исследований. Таким просветленным мы его не видели никогда. Да и весь наш круг был возвышен, над ним витали непредсказуемость и надежда. Мы и представить не могли, что принесет нам следующее мгновенье, но чувствовали, что впервые находимся на безусловно правильном пути.

Богослов положил поверх колокольной горки папку «Натан и смерть» и сказал, что теперь мы наконец готовы открыть ее. Ведь мы условились в нее не заглядывать, пока не приблизимся к финалу жизни Эйпельбаума.

Открытие папки мы поручили отцу Паисию.

Прекрасно помню этот момент: поспешно перекрестившись, батюшка распахивает папку, создавая едва ощутимый ветерок.

Папка оказалась пуста…

Отец Паисий принялся уверять нас, растерянных и подавленных, что иначе и быть не могло: ведь Натан, будучи живым, самолично собирал для нас документы в гигантские папки. Как же он мог снабдить нас фактами, касающимися его кончины? Не следует, убеждал нас батюшка, требовать от человека невозможного: «Надо смириться, что мы никогда не узнаем, как проходили последние дни Натана. Ибо смерть есть великое таинство, а смерть такого человека и подавно».

Слова отца Паисия звучали убедительно, и он сам верил в них, пока однажды ночью не обнял чучело Тугрика…

Картина шестая

Смерть и бессмертие

Чудо

«Окна больницы всегда были темны. Даже когда я навещал Натана ранним утром.

Однажды мне пришлось выбежать из палаты под неприличным предлогом; за дверьми я дал волю слезам. Ведь Натан сказал мне: «Знаешь, я устал слушать свое сердце. Слишком оно суетится».

Главврач больницы дал мне доступ к камерам, чтобы я мог наблюдать за Натаном, когда отлучался по делам. Выходя из его палаты, я сразу начинал скучать и скулить, и подключался к камерам. И я видел, как, оставшись наедине с собой, Натан рассматривает свое изменившееся тело — тонкие голени и запястья, острые ключицы, как прикасается к впалым щекам. Он понимал, что исчезает…»

Отрывок из воспоминаний Тугрика, которые он написал после смерти Эйпельбаума, обнаружил отец Паисий: однажды ночью он подошел к чучелу и стал беседовать с ним об уникальном даре и пути Натана, о его внезапной и трагической кончине и так расчувствовался, что обнял енота, а обняв, разрыдался. Разрыдался он, как и положено, сотрясаясь всем телом, и эти сотрясающие чучело объятия возымели чудесный эффект: из Тугрика выпал свиток с воспоминаниями.

Мы приводим их здесь без сокращений, без единой правки и помарки, в равной мере благодарные еноту и отцу Паисию.

* * *

Что я могу сказать об этих днях?

Это были самые тяжелые и самые прекрасные дни моей жизни.

За неделю до конца я заметил: над головой Натана засиял нимб. Я узнал его — это был тот самый нимб, появившийся над головой Натана в момент его бытности Самоварцем. Но если тогда он сиял лишь над левым Натановым полушарием, то сейчас, в больничной палате, нимб засверкал в полную силу: чудесным полумесяцем окружал он голову моего Натана. Я любовался этим свечением, мягким и ровным, но при этом понимал: раз случилось чудо полноценное и несомненное — Натан неотвратимо приближается к смерти. И я плакал украдкой, по ночам, утираясь хвостом. Иногда ночные слезы были так обильны, что утром я тайно сушил хвост феном, иначе Натан догадался бы, в каком глубоком горе я нахожусь.

* * *

Увы, Натану не позволили отойти в вечность без скандала. Земная суета ворвалась в его предсмертные дни и окружила нас. Мы и смущались, и смеялись, пытались кому-то помочь и от кого-то избавиться — словом, вели себя так, будто наши дни бесчисленны и бесконечны…

Потоки лжи и грязи, излившиеся на Натана, не запятнали его; напротив, чем больше извергалось клеветы и самой распоследней чуши, тем ярче сиял его образ, и тем больше людей искало встречи с ним.

Я помню два самых светлых посещения. К нам приходили храбрый челябинец и бравый капитан. О чем они говорили с Натаном, о чем он говорил с ними, я не знаю, но после их посещения в палате Эйпельбаума установилась прекрасная, живая тишина. Впоследствии я узнал о великолепных делах этих мужчин, но это предмет отдельного разговора. Заходил и врач, который когда-то оперировал Натана после падения на его голову «люстры прозрения». Врач был честен и печален, и, в отличие от своих коллег, не выказывал надежд на выздоровление Натана. Мой дорогой друг был благодарен доктору за горькую правду, хотя мне казалось, что он не отказался бы от лжи. Прощаясь, он попросил честного врача больше не приходить. Их встречу я посмотрел в записи и расплакался так, что даже фен не смог помочь моему хвосту избавиться от влаги: мне пришлось воспользоваться сушилкой для рук, установленной в уборной.

К Натану также приходили люди, которых он преобразил своей первоначальной, семейной деятельностью, и общественной, и литературной, и политической, и даже космической… Я перечислял Натану все его ипостаси, все роли, и он отчего-то смеялся так заразительно, что я начинал смеяться сам.

Почему эти тяжкие дни, когда я вспоминаю о них, излучают свет? Потому что Натан был радостен, даже счастлив. Причину этого я не пытался понять — зачем? Прямой вопрос: а чего это вы так радуетесь перед кончиной? — был бы бестактен и нагл, а я не обладаю этими, спасительными для людей, качествами. Как не обладаю и нелепой человеческой привычкой анализировать счастье, анализировать упорно, пока оно не задохнется…

* * *

Художники-государственники и художники-диссиденты, принципиальные распутники и защитники самого истового целомудрия, отъявленные националисты и отпетые либералы, пацифисты и милитаристы — кто только не приходил к Натану, требуя подтвердить, что путь их верен, а цель чиста. Натан просил у них прощения, вызывая негодование, а порой и проклятия. Он принимал посетителей молчаливо и скорбно, и только я замечал, что в его глазах таится нечто большее и нечто совсем иное, чем скорбь.

Я сразу обескураживал пришедших извинениями: «Простите, но Натан не сможет подтвердить правильность избранного вами пути. Та частица сказанного и сделанного Натаном, за которую вы ухватились, не является (по моему скромному мнению!) полноценной истиной». Не думаю, что кого-то обижу, если скажу, что мы смеялись, вспоминая растерянные лица последователей, когда я говорил им, что «единственная опора — непрочность бытия», или когда официально заявлял, что в следовании Натану они ищут безопасности, но странно ждать ее от того, кто сам был воплощенным риском.

С какими кислыми лицами выходили от нас посетители! Если бы я был художником, я написал бы самую масштабную в истории живописи галерею лиц разочарованных и обескураженных.

Запомнился мне мужчина, который учинил самокастрацию под влиянием цикла проповедей Натана Самоварца «О целомудрии». Скопец позеленел, услышав от Натана вместо поощрений: «Простите, но теперь я так не думаю».

«Мы вообще вас первый раз видим», — добавил я, начиная волноваться — как выяснилось, небезосновательно: разгневанный кастрат набросился на умирающего. Он повалил капельницу на застонавшего Натана, схватил ее, и орудуя ею, как копьем, вознамерился проткнуть Эйпельбаума. Я встал на пути оскопленного хулигана и принял могучий втык в грудку. Вбежавшие на мой визг санитары спасли нас от обезумевшего последователя, так далеко зашедшего в своем рвении…

* * *

Когда у Натана были силы, он выходил на балкон к приверженцам. Общению с ними, равно как и обмену идеями, даже крамольными, государство больше не мешало. Оно утратило интерес к Эйпельбауму: стало ясно, что смерть сделает свое дело без участия родины.

Дневных и ночных посетителей были сотни.

Выпущенный из-под ареста дирижер явился под окна палаты сразу после освобождения из тюрьмы. Он потребовал, чтобы Натан возглавил великий поход на Запад и пообещал поддержать его музыкальными средствами.

Дирижера оттеснили от балкона антиглобалисты, те самые, что порвали свои загранпаспорта во время одной из самых проникновенных проповедей Самоварца. Они настаивали: Натан должен стать духовным главой осажденной крепости, которой становится Россия. А если он не чувствует в себе сил, то пусть даст согласие стать хотя бы знаменем их борьбы. Антиглобалистов оттеснили представители глубинного народа и их руководители, до сих пор прельщенные лозунгом «России на всех хватит». Вздохнув, Натан сказал, что ошибся в расчетах: увы, Россия не бездонна.

Раздался возмущенный ропот представителей глубинного народа, посыпались обвинения, угрозы, и нас снова спасли санитары.

Приходила под балкон и группа подтянутых офицеров. Они сурово отрапортовали, что «объявленная Натаном святая война неизбежна», и присягнули ему в тени акаций. Офицеры дали клятву, что воплотят заветы Эйпельбаума в жизнь при первой же возможности. Растроганные военные, заметив наконец, что Натан от слабости не может произнести ни слова, дали в его честь нежный прощальный оружейный залп и были изгнаны с территории больницы.

Тут же из кустов вышли демократы, славя Натана за то, что он не поддался на соблазн милитаризма. Председатели камчатского и сочинского отделений сообщили, что все либералы страны действовали по плану Эйпельбаума: укрылись в комической тени, спаслись там, и теперь, увеличив свои силы и численность, готовы к выдающимся, историческим поступкам. «Но каким должно быть наше явление народу?» — спрашивал камчадал. «Какими событиями, а может быть, даже чудесами, оно должно сопровождаться, чтобы либерализм наконец стал любезен населению?» — интересовался представитель южного, покрытого пальмами города, доставая блокнот и изготавливаясь записать рекомендации Эйпельбаума.

Вот тут я вмешался! Я закричал прямо с балкона, какой страшный диагноз поставлен Натану. «А ничего, что у страны такой же диагноз?» — полез в бутылку представитель Пскова, но был зашикан своими более тактичными коллегами. На шиканье пришли санитары, и кусты снова обрели первозданную чистоту и свежесть.

Я был против всех этих встреч: я видел, как они изматывают Натана. Помню, как однажды задержался в библиотеке Ленина допоздна и явился в больницу, когда Натан с балкона говорил с каким-то неопознанным мной коллективом: «Я символ тупика, в котором пребывает современный человек, не знающий ответов на главные вопросы жизни и смерти. Все мои идеи, все метания и противоречия — лишь вопль из тьмы, нас всех объявшей. Вопль о помощи. Но у кого я просил помощи, от кого ее ждал? Вот загадка. Только не говорите мне о Боге. Давайте хоть перед моим уходом будем честны».

Я остолбенел. Мы ведь никогда не говорили с Натаном о том, что его дни подходят к концу, мы делали вид, что угрозы нет. О том, сколь глубоко мы все понимаем, свидетельствовали только наши взгляды и наша тишина. Но слов о смерти мы не произносили, поскольку чувствовали: как только мы о ней заговорим, избежать ее уже будет невозможно…

Про «символ тьмы» и «крик о помощи» Натан сказал еще нескольким группам, пришедшим в вечерней летней темноте. Последователи были недовольны: ворча и шурша травой покидали они территорию больницы под треск цикад. Некоторые, особенно проницательные и занудные, не верили Натану. Они считали, что Эйпельбаум тайно окормляет избранных.

Недоумение отверженных последователей росло вместе с обидой, и тогда Натан попросил меня помочь ему официально отречься от всех идей, им провозглашенных.

Поскольку Натан выходить в эфир уже не мог и не желал, я сделал это сам на его ютьюбканале. Одет я был, по собственной инициативе, траурно (даже надел поперек туловища черную ленту). Я знал, что Натан больше не заходит в интернет и моего наряда не увидит, а его сторонники, среди которых было немало людей достойных, должны были начать свыкаться с мыслью, что Натан смертен.

* * *

Отречение не помогло. То ли я был недостаточно убедителен, то ли люди недостаточно умны? Я склонялся ко второму варианту. Натан, узнав, что костер зажженных им идей полыхает с прежней силой, сказал, что ему придется справиться с этим без моей помощи. Обидевшись, я, единственный раз за время болезни Натана, устроил маленькую, и, на мой вкус, весьма элегантную истерику, сразу после которой обнял левую ногу Натана, как тогда, когда просил спасти Россию; как тогда, когда встречал его из Кремля…

Натан простил меня. Чтобы сгладить впечатление от истерики, я стал торопило рассказывать, что мое исследование генеалогического древа Эйпельбаума завершено.

— Я делал запросы в архивы разных стран, а в библиотеке Ленина у меня уже и удостоверения не спрашивают! Так вот, я выяснил, что вы — прямой потомок средневекового еврейского пророка по имени Шабтай Цви…

Натан смотрел на меня с умилением. Это раздражало, поскольку я провел грандиозную работу не для того, чтобы вызывать иронию или умиление. Но поскольку лимит на истерики был исчерпан, я продолжил с хладнокровием медиевиста:

— Шабтай Цви объявил себя еврейским Мессией, Машиахом. Число верующих в него увеличивалось с каждым днем. Наконец, это надоело туркам — они тогда владели землей Израиля, а незапланированное появление мессии грозило политическими катаклизмами. Потому турки пленили Шабтая Цви и поставили ему ультиматум: «Мы казним тебя, чтобы проверить, Машиах ты или мошенник. Выбирай: умрешь страшной смертью прямо сейчас или примешь ислам?» Взвесив все за и против, Шабтай Цви стал мусульманином. Но даже это не отвратило от него самых искренних последователей! Они продолжали верить, что он — мессия. А некоторые верят до сих пор. А почему? Потому что людям плевать на реальность. В этом и ваша великая сила, и великая слабость.

Натан попросил меня приблизиться, чтобы обнять. Мне уже было все равно, прав я или нет, потомок он чей-то или предок: так были слабы объятия Натана, так они были прощальны…

Наплыв последователей становился безбрежен. Администрация больницы забила тревогу и потребовала прекратить паломничество, иначе врачам придется прекратить лечение. Доктора боялись приходить на работу, ведь толпы были, как и положено толпам, экзальтированы и агрессивны.

* * *

Тогда и была организована мной по просьбе врачей и Натана «Последняя встреча». После нее (так я объявил на ютьюбе) посещение Эйпельбаума будет запрещено.

Чтобы исключить в религиозных структурах надежду на посмертное присвоение Натана, он попросил меня немножечко приврать, что я и сделал, признаюсь, с удовольствием. Уж слишком тяжелы были для меня эти больничные дни, а вранье всегда веселило мое сердце.

Натан попросил объявить, что «прошлой ночью он пригласил к себе католического и православного священников, а также буддиста и раввина. С каждым он провел несколько благостных часов, и, дважды причащенный, католическим и православным причастием, теперь Натан Аронович тихо радуется тому, что в нем без спора слились два великих христианских течения; также его греет мысль о том, что после смерти часть его тела сожгут и развеют над Тибетом, чтобы он наконец обрел нирвану; часть — похоронят на Святой Горе в Иерусалиме, чтобы он одним из первых встретил Машиаха. Такова воля Натана Эйпельбаума насчет посмертной судьбы его праха: как при жизни он не принадлежал никому и ничему, так и после смерти он не желает быть пригвожданным к какому-то одному месту, тем более символу, и уж тем более символу религиозному».

Я зачитал послание Эйпельбаума перед мерцающим глазком нашей камеры. Меня точила тоска, ведь это было мое последнее заявление от имени Натана.

Я ничуть не удивился, когда главы религиозных конфессий единодушно осудили «кощунственную предсмертную волю» Эйпельбаума. А один католический священник ядовито поинтересовался в комментариях: «Каково будет Натану, встретившему в своей нирване Машиаха, Христа и несколько тысяч индуистских богов? Я содрогаюсь при мысли о таком насыщенном, таком суетливом блаженстве».

Говорят, теперь у пастора проблемы со священноначалием. Зато Натану очень понравился его комментарий, о чем он и сообщил пастору в личном письме.

Истинную же волю Эйпельбаума я оставляю втайне: Натан заставил меня поклясться, что его пожелание насчет праха умрет вместе со мной, исполненное, но невысказанное. Но и без этой клятвы я бы ничего никому не сказал.

Прощание

Ранним утром от метро потянулись колонны «сотворенных Натаном» (так я называл его последователей, хотя самому Эйпельбауму это было не по душе).

Все, кто продолжал, вопреки клевете, разоблачениям и саморазоблачениям, любить и верить в Натана, собрались в десять утра под окнами больницы. От столпотворения флагов и символов рябило в глазах. Настроение толпы было возвышенным, но то здесь, то там вспыхивала агрессия. Собравшихся нервировало, что их так много и они столь разнообразны, столь разного хотят и в столь разное желают верить. Думаю, что если бы Натан сейчас признал кого-то своим любимым порождением, то эту возлюбленную группу растерзали бы. Но я знал, что Нати никогда такого признания не сделает.

Пришли под наши окна, конечно, и те, кого Натан увлек своими семейными и антисемейными воззваниями и деяниями. Отряды людей целомудренных и решительно настроенных на разврат мрачно поглядывали друг на друга (правда, во взглядах распутников сверкала не только вражда).

Я вообще к дополитическому периоду жизни Натана отношусь с огромным скепсисом, и если бы можно было его вымарать из биографии Эйпельбаума, я бы сделал это, так сказать, недрогнувшей лапкой. Потому я оглядывал «семейные» и «антисемейные» группировки предельно скептически. Я, безусловно и всегда веривший в исключительность Эйпельбаума, все равно был поражен тем, что люди так нуждаются в вожаке. Что за вид такой? Как они смогли обойти всех нас в эволюционной гонке? Вот где тайна! Мы, представители животного мира, не согласны никому вручать нашу волю и свободу. Неприятным исключением являются только собаки, но это статья особая: их слишком давно приручили.

Большее понимание во мне встречали другие последователи Натана — те, на кого он повлиял как политик могучий и таинственный. Хотя, положа лапку на сердце (вот привязалась эта «лапка», но уж что написал, то написал: я категорический противник редактуры, да и времени такого не имею), десятки представителей общественного спектра, ожидающие от Натана наставлений, не вызывали во мне сильного сочувствия.

Тут я, каюсь, снова проявил самоуправство. Поставив стульчик на край балкона и схватившись за перильца, я начал говорить, сам толком не зная, зачем я открыл рот. (Впрочем, на вдохновение я рассчитывал всегда, и оно меня пока не подводило: помню первое выступление в ГЛАИСТе, когда я вообще не знал, каким будет мое следующее слово, и только лорд Байрон спас меня от конфуза).

Возможно, своим вступлением я хотел сделать предстоящее последователям Натана разочарование не столь горьким? Я ведь тоже не лишен сострадания, хотя мое пребывание в России было связано не столько с состраданием, сколько с постоянным, неугасающим, изумлением. Я почти нежно оглядывал либерально-консервативную, целомудренно-распутную, пацифистки-милитаристскую толпу и, приветственно помахав всем лапкой, звонко спросил:

— Вы же понимаете, что Натан был гимнастом в мире идей и акробатом познания? Он переоделся во все ваши иллюзии и прекрасно знает им цену. Неужели вы думаете, что он поддержит вас в служении миражам?

На соседние больничные балконы высыпали группы пациентов; они тоже присоединись к общей жажде.

— Сам ты акробат! — крикнул плешивый толстяк, принадлежащий к фракции распутников (видимо, его мечта трагически не совпадала с реальностью). — Сам в цирк иди, гимнаст!

— Воцирковись! — крикнул какой-то богохульник, и я помахал ему лапкой с максимальной язвительностью.

— Отныне знамя семьи вы понесете в одиночку! — крикнул я целомудренникам. И поспешно, чувствуя, что долго выступать мне не дадут, воззвал к сладострастникам: — Теперь вам придется развратничать без вожака, без лидера! Понимаю, это сложно, но вы справитесь.

Затем, кратко и немножко агрессивно, я обратился ко всем группам и коллективам: я предвидел, что им вот-вот скажет Натан, и рассчитывал, что мощь их ярости истощится на мне.

Меня обругали и освистали, и я, казалось бы, готовый к этому, обиделся. Особенно неприятно было, что меня обругивали и освистывали даже больные с соседних балконов. И я рассвирепел. Почувствовав, как задрожали мои уши, я решил, что надо засвистеть им в ответ! Как тогда, на суде! Чтобы с идиотов слетела спесь вместе с одеждой!

Но мой план был задушен в зародыше: два санитара вывели на балкон Натана, а устраивать балаган при больном мне не позволяла совесть.

Натан так изменился, был так изможден и худ, словом, он так отличался от себя, прежнего, что подбалконное человечество ахнуло и отпрянуло.

Как истинный еврейский Сократ, Натан начал с вопроса.

— Я очень рад вас видеть, но хотел бы узнать: зачем вы здесь?

Стоглавая толпа призадумалась.

— Надеюсь, — Натан был спокоен и тверд, и я любовался им, — что ваши дни будут радостны и свободны. В том числе и от меня. Потому что я не хочу быть ни чьей-то клеткой, ни путеводной звездой. И всякий, кто скажет, что готов такой звездой стать — ваш главный, единственный и настоящий враг. Так что, почувствовав во мне какого-то… — Натан снова улыбнулся, но никто и не думал улыбаться ему в ответ, — какого-то пастыря, вы должны были сразу же опознать во мне врага.

Стоглавая несостоявшаяся паства нахмурилась.

— Вы пришли ко мне, умирающему, чтобы я укрепил вас в одном из ваших любимых заблуждений. Вы ищете границ и противоречий. Вы желаете получить санкцию на ненависть и насилие. От меня?! Знаете, что я вам скажу на это? — и Натан поднял над головой дрожащий средний палец. То же самое сделал я, и мой пальчик даже задрожал от удовольствия.

Раздался народный ропот.

— Вот что я скажу вам, средневековые друзья мои: если человек родился, он не должен быть унижен. Не смейте ни одно живое существо принуждать ни к чему: это самый большой грех. Не смейте лишать его свободы воли и выбора! Ведь каждый из нас пришел, чтобы стать собой за плачевно короткий срок. Хотя бы не мешайте! Разве вам мало того, что человек смертен? Вам мало, что он не способен охватить разумом даже собственную жизнь? Что чувства его прерывисты и преходящи, что он ненадежен даже для самого себя в своей божественной, в своей дьявольской переменчивости? Но нет! Вам надо унижать и уничтожать других за ваши иллюзии, лишать свободы и даже жизни за ваши «идеалы»! Неужели вы думаете, что я помогу вам в этом?

Растерянность и даже горе овладели толпой. «Он в заложниках!» — заплакала женщина, уронив на траву плакат на английском языке, которого я, увы, не знаю.

— Пройдя свой бурный путь, я понял: всякая жизнь — ошибка, — все тише говорил Натан. — Но у каждого из нас есть шанс сделать из нее прекрасную ошибку. Это возможно только при условии, что вы не станете осквернять жизнь насилием над собой и другими. Потому в любой борьбе прислушивайтесь: если кто-то заплакал, если чьи-то дни отравлены вами, знайте — не стоит ваша борьба ничего, совсем ничего. Как и вы — ничего, совсем.

Из толпы начали раздаваться крики, отчаянные и возмущенные — они вызвали во мне приступ горького, но бурного смеха. Мне пришлось на минутку ретироваться с балкона и спрятаться за занавеской. Я смотрел в щелочку меж занавесками на этих царей природы и давался диву. Посмеявшись, я вышел на балкон, став, как того требовала ситуация, торжественным и суровым.

А толпа окатывала Натана осуждающими воплями и требованиями «определиться хоть перед смертью».

«Кто достоин следовать за тобой? — с надеждой кричали они. — Выбери! Прямо сейчас!»

Глядя на вопящих, я подумал, что нам вскоре понадобится помощь санитаров. Но смертельная бледность и худоба Натана защищали его от агрессии.

— Не пытайтесь судить меня. Суд невозможен в принципе, хотя все мы только этим и занимаемся. Не надо допрашивать меня: кто ты и во что веришь. Я сам себе таких вопросов не задаю, я давно прекратил комедию самопознания. Загадка, которую я собой являю, посильна только Богу, и он вот-вот ее разгадает, и даст мне ответ, и успокоит меня. И вы, каждый из вас, такая же загадка для самих себя. Ждите, когда наступит ваш последний час, и там, за его пределом, Бог скажет: вот твое лицо, посмотри на него. Только тогда вы увидите и узнаете себя.

С этими словами, предавая в руки Бога загадку своей души, с улыбкой, наконец-то лишенной иронии, Натан Эйпельбаум отвернулся от собравшейся под балконом толпы.

Обессилев, он упал в мои лапки. Я подхватил его, ставшего вдруг таким легким, почти невесомым, и отнес на кровать. Там, через несколько мгновений, Натан перестал дышать.

А на закате, когда санитары пришли, чтобы увезти в больничный морг тело Эйпельбаума, из него выпорхнула стая белых и черных птиц.

Санитары подбежали к окну и следили, как приближается она к бело-розовым облакам, сияющим на закате.

А когда закат уступил место ночи, птицы исчезли — они отправились за солнечными лучами. Так, ускользая от ночной тьмы и следуя за солнцем, стая проводит отпущенную ей вечность.

Безнатанье

Как мне было тяжко до, во время и после похорон, я описывать не стану. Нет таких человеческих слов.

Единственное, что я мог, — это скулить каждый вечер в опустевшей квартире Натана, скулить, пока соседи не начинали стучать в пол, потолок и стены. Так продолжалось двадцать восемь дней, а на двадцать девятый мне приснился огромный опустевший город, который палило солнце. Здесь не было ни одного живого существа, ни мне подобного, ни человека. Но я что-то упорно строил в этом безжизненном месте, какие-то помещения и укрытия, рыл какие-то лазы, создавал воздушные пути — то ли чтобы уйти самому, то ли чтобы кто-то мог прийти ко мне… Но при этом я чувствовал, я сердцем знал: Натана в этом городе никогда не было и никогда не будет.

Я проснулся ранним утром, и весь мой путь с того дня, как меня вместе с кормом поместили в коробку в Гималаях, до того момента, как я оказался здесь, в осиротевшей ныне квартире Натана, предстал перед мной в своей абсурдной закономерности. И я понял, что путь мой завершен. Горечи уже не было, осталась только печаль, которую люди предпочитают называть светлой.

Коробка, в которой меня доставили Натану, стояла в углу, и я ринулся к ней, помня, что захватил с собой совершенно особенные, несущие освобождение орешки. Да, они все еще были там.

Перед финалом я решил сказать людям что-то грандиозное и окончательное. Я сел за стол, насыпал на него горку орешков, взял ручку и написал на листе: «Тьма, с которой я столкнулся в России, может быть только предрассветной. Да, она сгустилась так, что в рассвет невозможно поверить. Но это — уловка темноты. Уж я-то знаю, как тьма желает, чтобы все поверили, что она навечно…»

Я перечитал написанное, безжалостно порвал листок и побрел к моему первому офису — коробке, в которой я когда-то проживал. Закрывая за собой картонные дверки, я пробормотал: «Укатали сивку крутые горки». Просидев минуту в полной темноте, я высунул мордочку из коробки и сообщил «люстре прозрения»: «Дальше — тишина».

Н-да… Правду скрыть невозможно: без Натана я ничто. Дар речи утратил смысл; он перестал быть даром. Велеречивому еноту пора заткнуться.

Я решительно выпрыгнул из коробки, подскочил к столу, написал завещание с просьбой сделать из меня чучело и оставить навечно в квартире Натана. Поставив точку, я принял несколько освобождающих орешков, запил их колой и успокоился навсегда.

Канон

Смерть Натана и Тугрика вдохновила и преобразила нас. Мы прекратили совместную работу, которая загнала нас в тупик и привела на порог безумия. Теперь каждый занимался своей областью знаний, и мы решили составить из наших трудов единый грандиозный фолиант. Критика и порицание друг друга были запрещены; каждый работал в меру таланта и разума, отпущенных ему Богом.

Отец Паисий под чуткой редакцией богослова писал «Жизнеописание Натана боговдохновенного». Политолог создавал труд «Политические практики Эйпельбаума: от нигилизма к раскрепощению масс». Филолог сочинял серию очерков, озаглавленную «Опыт создания художественного произведения из собственной жизни», гордясь тем, что Натанов стиль мышления и писания полностью им овладели. Психолог трудился над эссе «Многоликость как утверждение принципа единства личности».

Все это мы намеревались объединить в апологетический сборник и сразу после издания приступить к распространению не идей Натана — это было бы и слишком просто, и совершенно невозможно. Мы намеревались предъявлять образ и описывать путь.

Историк журналистики нашел для нашей будущей организации анонимных спонсоров, которых заворожили заветы Эйпельбаума. Мы взяли на себя смелость определить его заветы так: «Свобода — мгновение — радость».

Мы знали, сколько злопыханий вызовут эти заветы в нашем обществе, «с презрением относящемся к свободе, подменившем радость удовольствием и не чувствующем красоту ускользающего мгновения» (формулировка богослова). Но, вдохновленные Натаном, мы были готовы к борьбе.

Благодаря недавно вышедшему сюжету Арсения мы были оплеваны и опозорены, и считали это прекрасным началом нашего пути: теперь мы были совершенно свободны и «немножко напоминали апостолов» (формулировка батюшки).

Мы восстановили справедливость и призвали в наши ряды изгнанную вначале исследований очаровательную лингвистку. Она была потрясена нашим преображением: теперь ее любовь к Натану в чем-то даже уступала нашей. Мы предложили прекрасному профессору написать воспоминания о Натане, которые поклялись включить в наш фолиант без единой правки. Очаровательно покраснев, она отказалась, но пообещала, что будет вместе с нами заниматься популяризацией образа и пути Натана Эйпельбаума. «Но сначала, — твердо заявила лингвистка, — мы вас почистим!» Она была права: даже самый лояльный наблюдатель не рискнул бы назвать наши одеяния белыми. В последнее время мы были настолько увлечены духовной работой, что игнорировали такие мелочи, как внешний вид.

Под чутким руководством астрофизика, который оказался большим спецом в стирке белья, мы вернули нашим одеждам белизну.

* * *

Надвигалось шестое сентября — день смерти Натана Эйпельбаума. Мы условились посетить в этот день его московскую могилу. Посетить и попросить благословения на публикацию наших трудов и создание «Ордена Эйпельбаума» (так отец Паисий предложил назвать нашу будущую организацию. Окончательное решение было отложено: мы намеревались принять его на могиле Натана).

Мы собрались отправиться к Эйпельбауму с нашими черновиками. Я прочел их все. Могу заявить твердо, что и сделаю на его могиле: они ни в какое сравнение не идут с нашими прежними исследованиями ни по глубине, ни по стилистике. Да что там: они ослепительно хороши. Ознакомившись с их объемом, с их восторгом, с их пламенем и свободой, я заявлю на могиле Эйпельбаума: «Мы, как настаивал отец Паисий, воссоздали ваш образ в непреходящей целостности, и все мнимые противоречия показали, как единый путь».

Мы распахнули двери особняка, и светлое сентябрьское утро окружило и благословило нас.

Вдруг отец Паисий шепнул нам: «Обождите», достал из глубин рясы оранжевый бант и устремился обратно в особняк. Дверь осталась распахнута, и мы увидели, как он надевает бант на шею чучела Тугрика и что-то шепчет ему на ухо…

У могилы

Мы приехали на кладбище в прохладный сентябрьский полдень. На залитой солнцем могильной плите золотом сверкала надпись: «Натан Эйпельбаум». Чуть ниже: даты рождения и смерти.

Мы держали в руках наши труды, наше подношение, наши плоды. Лингвистка стояла с букетом белых тюльпанов. Я держал в руках краткое содержание будущей книги.

Мы ждали слов батюшки — ему более приличествовало произнести речь на кладбище и попросить покойного одобрить наши труды и мечты. Но отец Паисий, задрав голову и придерживая клобук, всматривался в осеннее небо с такой страстью, словно выбирал, на каком из облаков улететь.

Тогда мы перевели взгляд на богослова, ведь он был вторым после батюшки представителем «надмирного». Почувствовав наши ожидания, богослов неспешно приблизился к могильному камню. К груди он прижимал произведение отца Паисия, пока незавершенное, но уже ценное. То же самое сделали все ученые, словно прижатие трудов к груди было необходимым ритуальным жестом. Богослов задумчиво закашлялся.

Взвыл ветер, на нас опустилась стайка пожелтевших листьев, и мы услышали шорох за могильным камнем.

Богослов отскочил от плиты и подбежал к нам. Мы взялись за руки (продолжая свободной рукой прижимать к себе наши труды). Ни уходить, ни тем более бежать мы не собирались: решили принять реальность такой, как она есть, и не осуществлять побега ни с помощью мыслей, ни с помощью ног.

Шорох прекратился так же внезапно, как начался. И на плите, из солнечных лучей и ветра, соткался Тугрик.

Он стоял, по-наполеоновски сложив лапки, и весело смотрел на нас. На его груди сверкал оранжевый бант отца Паисия.

— Так вот какие у него глаза, — прошептал батюшка. — Бирюзовые…

— Блистательные перемены! — оглядев нас, объявил енот и спустился с плиты на землю, поросшую чахлой осенней травой. — Вместо сумрачных идиотов, в компании которых я провел столько печальных дней, передо мною просто мушкетеры!

Мы зарделись от внезапного комплимента Тугрика. Отчего-то ярче всех зарделся политолог.

Тугрик сделал к нам несколько задумчивых шажков, изогнулся и вдруг очутился перед астрофизиком.

— Наклонись-ка, друг мой, — с угрожающей лаской прошептал Тугрик.

Побледневший астрофизик нагнулся, Тугрик схватил его лапками за уши — левой за правое, правой за левое — и дернул изо всех сил. Ученый крякнул от неожиданности.

— Квиты, — удовлетворенно заявил енот. — А ты когда меня из квартиры Натана похищал, зачем за уши потянул?

— Простите… Я вас… Никак не мог снять со штыря…

— Со штыря?! — глазки енота гневно сверкнули.

— С постамента! — вызволил филолог астрофизика из лингвистического тупика.

— Красиво, — одобрил филолога енот и снова обратился к астрофизику. — Должен извиниться за то, что свалился вам на голову в ночь нашего знакомства. Простите, — Тугрик галантно расшаркался перед астрофизиком и обратился к богослову. — На него свалился, а вас перепугал. Так что и вы, пожалуйста, простите, — расшаркивание енота превращалось в мастер-класс давно утраченных манер. Богослов замотал головой, мол, ему нечего прощать, а к астрофизику с поистине волшебной быстротой возвратился румянец. — Кто старое помянет, тому глаз вон, а нам это ни к чему, верно? — Тугрик выставил перед собой лапки и приказал. — Сдавайте произведения.

Вскоре на лапках енота образовалась гигантская стопка наших трудов. Он удерживал ее без усилий. Тугрик принюхался к стопке.

— Ух ты… И про это написали… — шевелил он носом над трудами. — И это заприметили… Ого! И этого не убоялись! Ба! А финал какой! Я Натана просил такой сделать, а создали вы… Ну что ж! Ваш труд великолепен! И пафос, и энергия, и страсть! Надо срочно издавать! А лучше… А давайте сделаем вот так?

Енот подбросил ввысь наши труды. Белые, испещренные черными чернилами, листы были подхвачены ветром и стали возноситься к небу. Достигнув облаков, они превратились в стаю черных и белых птиц.

— Так-то лучше! — воскликнул Тугрик. — Летят, летят свободные слова! Зачем же заключать их под обложку?

Вглядевшись в наши обескураженные лица, енот расхохотался. Его смех был так заразителен, что улыбнулись и мы. Выражая солидарность с нами, ветер весело зашумел в кронах тополей.

— Не надо мне тут сектантства, — вдруг посуровел Тугрик, и ветер зашумел с осуждением. — Не надо никаких организаций и тем паче орденов. Меня от этого тошнит. И Натана тошнит.

Ветер прекратил раскачивать кроны. Теперь и он прислушивался к Тугрику.

— В каком смысле тошнит Натана? — робко выразил богослов наш вопрос.

Стая кружила над нами, то собираясь воедино, то рассыпаясь по небу черно-белыми точками.

— В последнее время я думаю о множественности миров, друзья мои, — произнес Тугрик. — А вы?

Мы промолчали.

— В каком-то другом, счастливом мире Натан не умер, — трое из нас вздохнули; вздохнул и я. — Но знаете в чем сюрприз? Мы прямо сейчас в этом счастливом мире и находимся. Натан не умер — здесь.

— Браво… — прошептал филолог.

— Перестаньте так скорбно смотреть туда, — енот, не оборачиваясь, правой лапкой указал на могилу Эйпельбаума. — Там никого нет. Отец Паисий, не делайте такое потустороннее лицо. Не надо мистики! Натан не умер в самом простом смысле: он остался жить, — и Тугрик обратился к лингвистке. — Туда нет смысла возлагать цветы. Могила пуста.

— Я так и знала…

— Так значит что?! Ваш свиток лжив?! — восхитился отец Паисий.

— Там все правда, кроме смерти.

Деловито прихрамывая, енот подошел к могильной плите и взмахом левой лапки стер дату смерти. Призадумался и правой лапкой нацарапал вопросительный знак, на котором сразу появилась необходимая в столь серьезных случаях позолота.

Стая разразилась триумфальным щебетом.

— Так-то лучше, — пробормотал енот, любуясь своей работой, и лингвистка всхлипнула.

Тугрик помахал птицам, и они стали снижаться. Лингвистка протянула Тугрику букет, и он шепнул, что непременно передаст его Натану.

Стая спускалась все ниже: сотни крыльев создали покрытый перьями щебечущий летающий ковер. Щебет усиливался, а ветер стихал, чтобы птицы могли без помех приблизиться к могиле Натана, в которой Натана не было.

Тугрик пригнулся, прицелился, и, как мохнатая стрела, устремился ввысь. Щебет стал ликующим: птицы приветствовали енота. Угнездившись посреди черно-белой стаи, Тугрик помахал нам букетом тюльпанов. «К Натану!» — скомандовал он птицам, и стая, набрав высоту, медленно и величаво поплыла на юг.

Таким навеки осталось в нашей памяти это мгновение, мгновение радости и свободы: черно-белая стая, возглавляемая Тугриком, летит к Эйпельбауму, а мы, счастливые и одураченные, машем им вслед.

Послесловие

Письмо Ольги Романовой Натану Эйпельбауму

Дорогой Натан!

Представляю, как захохочет ваш енот, увидев это письмо. Глумливо скажет: «Да уж не дешёвый». И красавица филологиня подожмёт пунцовые губки, и правильно сделает, ибо опыт способен победить молодость, но я сейчас на тренерской работе и пишу вам с чистыми намерениями. Ну, отчасти.

Глупо говорить очевидное: ваш вклад в общественно-политическую и культурную сферу социума не только нашей страны, но и всего мира — будем называть вещи своими именами — ещё долго будут изучать благодарные потомки.

К тому же, такой мелкий факт как ваша пресловутая смерть никак не отменяет вашего продолжающегося воздействия на неокрепшие умы человечества.

Ваша магическая берлога у метро «Бабушкинская» давно стала местом поклонения и традиционного пятничного сжигания недельных трудов российских парламентариев в области законотворчества.

Но согласитесь, этого мало. Вы можете больше, особенно сейчас, когда ваша сущность перемещена в облако — если я правильно понимаю ваши трансформации.

Дорогой Натан, я обращаюсь к вам с дерзкой просьбой. Мне не совсем понятно, зачем вы затеяли этот эксперимент с нашей многострадальной родиной, но давайте закончим его, умоляю вас. Если вы сами по какой-то причине не хотите возглавить нас и дать нам надышаться воздухом свободы, не могли бы вы поручить эту миссию своему многоуважаемому еноту?

Дорогой Натан, час пробил. Только енот, только победа.

С трепетом и уважением к вам,

Ольга Романова.

Content

Артур Соломонов
НАТАН. Расследование в шести картинах

Предисловие автора

Тайна исчезающей жизни

Картина первая Растерянность и упование

Люстра прозрения

В тиши особняка

Не тревожьте тайну исчезнувшей жизни

Картина вторая Натан Эйпельбаум — семейный психолог

Трепотня древних евреев

Картина третья Натан Эйпельбаум спасает Россию

Явление енота

Енот-ты-либерал!

Натан Эйпельбаум становится русским националистом

Мир входящим

Запрет, запрет, запрет!

Хаос благоденствия

Залезть на родовое древо

Детство золотое

Кремль таинственнее Космоса

А как же мои прививки?

Чудес не бывает, Нати

Тысячелетний альянс

Смешать с дерьмом!

Жгучая тоска по чужому добру

Глава из мемуаров Н. Эйпельбаума Кремлевские бани

Беззащитная плоть русской литературы

Свистите в сталинский свисток!

Повар, конюх, сыровар

Апофеоз непонимания и торжество непостижимости

Сага политологаВеликий путь великого приказа

Русское политическое болото

Только правда! Только труп!

Я говорю вам о святой войне

Документируем, описываем, опечатываем

Слово христианина в защиту войны

Музы и танки

Его идеи реют над Россией

Плач адвоката

Безлик и безмятежен

Колокол гражданских прав и свобод

Картина четвертая Натан Эйпельбаум вторгается в русскую литературу

Трагедия профессора филологии

Как что делать? Дербанить!

Все к столу: русская национальная идея как всемирный винегрет

Натан ЭйпельбаумПисьмо любимой женщине

В преддверии ворчания

Состязание. Первый раунд

Несколько ударов шпагой

Я талантлив. А что поделать?

Оставим в покое Кьеркегора?

Ускользнуть

Вести с озер

И физически, и метафизически!

Бесконеч… Бесконеч… Забыл, как это пишется?

Разноцветные медвежата

Плевки и кощунства

Интеллектуальное дитя

Как выпускник Сорбонны заявляю

Картина пятая Космос как предчувствие

Космическая даль моя родная

Беспамятство нашего народа беспримерно…

Вторжение, крах, надежда

Побеги любви

Картина шестая Смерть и бессмертие

Чудо

Прощание

Безнатанье

Канон

У могилы

Послесловие