О. П. Клюкина

Святые в истории. Жития святых в новом формате. XX век

© Клюкина О. П., 2016

© Издательский дом «Никея», 2016

* * *

От издательства

Эта книга подводит итог авторской серии «Святые в истории», в которой писательница Ольга Клюкина в яркой литературной форме представила жития святых на фоне сменяющих друг друга исторических эпох. Не претендуя на научную фундаментальность, книги серии тем не менее позволяют проследить основные вехи истории Церкви от апостольских времен практически до наших дней. А главное, помогают увидеть, что вся история Православия пронизана святостью и складывается из историй реальных людей, которые в своей земной жизни стали «друзьями Божиими», как называл святых преподобный Иоанн Дамаскин.

Серия выстроена по хронологическому принципу и состоит из шести книг. Ключевые моменты истории Церкви и святости каждого периода раскрываются через жизнеописания девяти святых. Ольга Клюкина поместила их жития в широкий исторический контекст, что позволяет более ярко представить реальную жизнь подвижников веры. Однако несмотря на обилие исторических фактов, книга читается удивительно легко, на одном дыхании. Автор делает святых близкими и понятными сегодняшнему читателю.

Шестая книга не случайно целиком посвящена одному столетию: в христианской истории двадцатый век по насыщенности событиями, драматизму и «концентрации» святости сопоставим лишь с первыми веками христианства, а по количеству сохранившихся исторических источников превосходит все предыдущие эпохи.

Более того, многие святые двадцатого века – наши старшие современники, о которых сохранилась живая память. Рядом с нами – их родственники, среди нас еще есть люди, близко знавшие святых, чьи лики сегодня смотрят с икон. Многие из этих святых канонизированы на нашей памяти, кто-то – совсем недавно. Например, преподобного Гавриила (Ургебадзе) Грузинская Церковь прославила в 2012 году, а в месяцеслов Русской Православной Церкви его имя внесено в 2014 году; преподобный Паисий Святогорец был прославлен Священным Синодом Вселенского Патриархата в 2015 году, и еще в начале 1990-х оба этих святых были живы.

Этот уникальный опыт встречи, возможность прикоснуться к святости, не только помогают лучше понять нашу недавнюю историю и современность, но и приоткрывают завесу над подвигом святых далекого прошлого. Мученики первых веков уже не кажутся неземными существами, когда читаешь протоколы допросов и письма из тюрем и лагерей новомучеников двадцатого века, а духовные высоты великих подвижников прошлого не кажутся столь нереальными, когда знакомишься с воспоминаниями наших современников о подвижниках последних десятилетий. И хотя сложно в деталях сравнивать жития древних святых с документами недавнего прошлого, в них чувствуется то единство, благодаря которому мы и говорим о неразрывной связи поколений внутри Церкви, – единство следования за Христом.

Праведный Иоанн Кронштадтский (1829-1908)

О, лучшее создание Божие человек!

На палубе колесного парохода «Св. Николай Чудотворец» молча сидели двое. Один – пожилой человек в старенькой соломенной шляпе – читал Евангелие и делал какие-то записи. Время от времени он откладывал книгу на колени и задумчиво смотрел на проплывающие за бортом берега.

Это был не кто иной, как известный на всю православную Россию настоятель Андреевского собора в Кронштадте отец Иоанн Сергиев, или, как звали его в народе, батюшка Иоанн Кронштадтский. Во время путешествия, окруженный со всех сторон водой, отец Иоанн мог наконец-то позволить себе минуты отдыха, и спутники старались его не беспокоить.

Исключение делалось для Сергея Васильевича Животовского, петербургского художника и преподавателя рисования в Ксенинском институте благородных девиц. Он сидел от батюшки на почтительном расстоянии и молча чиркал карандашом.

Что и говорить, нынешним летом господину Животовскому несказанно повезло. Ему выпала честь сопровождать отца Иоанна в ежегодной поездке на Север, в родное село Суру и писать об этом очерки для газеты «Петербургский листок». Свои путевые заметки Сергей Васильевич сопровождал рисунками и фотографиями и даже делал из них эффектные коллажи.

Маршрут всероссийского пастыря по северным рекам был расписан по дням и по часам, но все равно каждый год во время путешествия случалось что-нибудь неожиданное. Например, в 1897 году пароход «Св. Николай Чудотворец», построенный на средства отца Иоанна на верфях Финляндии, сел на мель, потому что оказался непригодным для северных рек, и был продан. Новый пароход, также построенный на средства отца Иоанна, с большими приключениями преодолел опасные для судов бурные Свирские пороги. До последней минуты бывает неизвестно, насколько сильно нынешним летом обмелела река Пинега, полная песчаных отмелей или, как называют их местные жители, заструг. А это значит, что часть пути придется проделать на лошадях с незапланированными остановками и дорожными приключениями.

Художник Животовский, разумеется, знал о всенародной славе отца Иоанна Кронштадтского, но все же увиденное во время путешествия его изумило. Путешествие в Суру было сплошным триумфальным шествием отца Иоанна.

Оно началось 25 мая 1903 года, в день Святой Троицы, в Кронштадте, где целое море народа собралось проводить отца Иоанна. Некоторые чувствительные барышни рыдали так, словно кронштадтский пастырь покидал их не на месяц, а навсегда.

По всем берегам Ново-Мариинского канала пароход встречали жители окрестных сел. Люди стояли с иконами и хоругвями, нарядные, одетые как на праздник. Одни восторженно кричали слова приветствия и бросали в воздух шапки, другие крестились и с мольбой протягивали к отцу Иоанну руки.

Возле шлюзов и вовсе началось столпотворение. После того, как пущенная в шлюз вода поднимала пароход и он оказывался вровень с берегом, народ цеплялся за борта и долго не хотел отпускать их. Всем хотелось получить из рук отца Иоанна медный образок или крестик, пожаловаться ему на невзгоды, вручить лично в руки записку с изложенной просьбой.

Отец Иоанн приветствовал народ простыми словами: «Здравствуйте, православные, здравствуйте, дорогие детушки, здравствуйте, здравствуй, матка, здравствуй, бабка!». Каким-то образом ему удавалось всех благословить, выслушать, утешить и обласкать. Когда капитан с большим трудом все-таки отчалил, по берегу за пароходом еще долго бежали бабы, дети, старики.

Из-за летних белых ночей водное путешествие по Петербургской, а затем по Олонецкой и Архангельской губерниям казалось господину Животовскому одним долгим счастливым днем. Художник без устали записывал свои наблюдения, рисовал, проявлял фотопластины, чтобы в ближайшем городе, где пароход делал остановку, по почте переправить материалы в редакцию.

Глядя на неутомимого, по-юношески бодрого отца Иоанна, никому из его спутников не приходило в голову жаловаться на усталость.

«Все только поражались энергией этого замечательного человека. Встать раньше всех, отслужить утреню и обедню и, почти не отдыхая, по тяжелой дороге проехать тридцать шесть верст в страшный зной – и не устать, при семидесяти четырех годах от роду, – как хотите, а дело не совсем обыкновенное, – отметил господин Животовский в одном из своих очерков. – За все наше путешествие нам не раз приходилось встречать ровесников отца Иоанна, его сверстников по семинарии. Но какие это все дряхлые старики сравнительно с ним; он кажется молодым человеком, если видеть его товарищей по школе».

Особенно умиляло художника, когда после торжественной встречи в каком-нибудь городе сопровождающие под руки вели отца Иоанна к пристани: «Каково должно быть терпение у этого человека! Будучи всегда бодрым, сильным духом настолько, что способен сообщать эту силу очень многим слабым людям, он беспрекословно позволяет вести себя под руки по совершенно ровному месту, как расслабленного старика, только потому, что знает, что отказать кому-нибудь в таком усердии – это значило бы обидеть человека».

Энергия отца Иоанна удвоилась, когда пароход прибыл в Суру. Казалось, батюшка здесь вообще ни минуты не сидел на месте – с утра до ночи куда-то ездил, хлопотал, осматривал постройки, давал распоряжения.

С тех пор, как отец Иоанн стал совершать ежегодные поездки на родину, село Сура, этот медвежий угол Архангельской губернии, превратилось почти в уездный город. На средства отца Иоанна и его почитателей в Суре были выстроены большой каменный храм в честь святого Николая Чудотворца, новая школа, библиотека, на другом конце села раскинулся Иоанно-Богословский женский монастырь. Да и другие города и села по ходу ежегодного водного маршрута отца Иоанна заметно преобразились, словно очнувшись от вековечной дремоты.

От Иоанна Кронштадтского исходила особая энергия пробуждения и обновления – недаром в народе его называли «пасхальным батюшкой».

Пароход «Св. Николай Чудотворец» проплыл мимо отмели, из-за множества облюбовавших ее чаек казавшейся белым островком. Вдруг чайки дружно взлетели – словно сотни белых платков взмахнули в воздухе, приветствуя отца Иоанна в этом безлюдном месте.

Животовский подумал, что, пожалуй, никто в мире – ни один великий художник, музыкант или артист и даже царь – не знал такой всенародной славы и любви, как отец Иоанн Кронштадтский. Не есть ли это вершина человеческого счастья?

Неожиданно отец Иоанн поднялся с места, подошел к Животовскому своей бодрой походкой и встал рядом.

– Вот когда я отдыхаю вполне, только на пароходе и есть возможность провести время в полном спокойствии. Тяжела мне подчас бывает моя популярность, никуда ведь нельзя показаться, нигде нельзя свободно пройти незамеченным… – сказал он, отвечая художнику на невысказанный вопрос.

В пронзительно-серых глазах отца Иоанна было столько затаенной скорби, что Животовский поневоле устыдился пустых мыслей (и что там – тайных мечтаний) о всенародном признании и славе.

Немного помолчав, отец Иоанн стал рассказывать, что настоящее счастье он, пожалуй, испытывал только в детстве, когда мальчиком часть пути шел из Архангельска домой, в Суру, пешком. Могучие сосны представлялись колоннадой огромного храма, небо над головой – куполом, на душе было радостно, и даже немного жутко от близкого присутствия Бога. Идти приходилось босиком, неся в руках сапоги, чтобы не портить дорогую вещь, но он не чувствовал под ногами острых камней и во время молитвы словно парил над землей…

Художник Животовский вспомнил, как во время посещения Архангельской семинарии отец Иоанн быстро прошел в дальний угол семинарского сада и остановился перед высоким деревом.

– Вот мой сверстник, – сказал он сопровождающим. – Здесь было мое любимое место в саду. Под этим деревцем я чаще всего проводил свой досуг и читал книги.

Сергей Васильевич успел сделать карандашный набросок, как отец Иоанн гладит рукой ствол дерева – свидетеля его детских молитв. Этот рисунок получился особенно удачным.

На память о путешествии Иоанн Кронштадтский подарил художнику свой большой фотографический портрет с дарственной надписью: «Любезному, дорогому моему, незабвенному спутнику в Суру и обратно, Сергею Вас. Животовскому, на память. Протоиерей Иоанн Сергиев. 25 июня 1903 год».

Находясь под сильнейшим впечатлением от поездки с отцом Иоанном, С. В. Животовский объединил свои дорожные заметки, фотографии и рисунки и издал книгу «На Север с отцом Иоан ном Кронштадтским». Сергей Васильевич вложил в издание книги весь свой капитал, но по не опытности в коммерческих делах наделал долгов. Узнав об этом, отец Иоанн Кронштадтский помог ему расплатиться по векселям и выкупил часть тиража.

В единственной автобиографии отца Иоанна, напечатанной в журнале «Север» за 1888 год, говорится: «Я сын причетника села Сурского, Пинежского уезда, Архангельской губернии. Дома, на шестом году, отец купил мне букварь, и мать стала преподавать азбуку. Тяжело давалась грамота. На десятом году меня повезли в Архангельское приходское училище…»

Сура – так в XIX веке называлась группа из шестнадцати сел и деревень Архангельской губернии, разбросанных по берегам Пинеги и ее притоку, речке Суре, примерно в пятистах верстах от Белого моря. На протяжении трех веков предки Иоанна Кронштадтского по отцовской линии были в здешних краях священниками, дьяконами, чтецами в церкви.

Отец Иоанна Кронштадтского тоже служил причетником, или, как тогда называли, дьячком в Суре в Никольской церкви, настолько бедной, что в ней даже церковные сосуды были из олова.

19 октября 1829 года, в день, когда Церковь празднует память святого болгарского отшельника Иоанна Рыльского, в семье сельского дьячка Ильи Михайловича Сергиева и его супруги Феодоры Власьевны родился первенец, по святцам названный Иоанном, а по-домашнему – Иваном.

В 1839 году родители определили Ивана своекоштным (то есть на собственном содержании) воспитанником в Архангельское приходское училище, тратя на его учебу последние гроши. К тому времени в семье подрастали две дочери: пятилетняя Аня и только что родившаяся Даша. С мальчиками супругам Сергиевым не везло: Никита и Василий не дожили и до года.

Иван сильно расстраивался, что не может оправдать отцовских надежд и хотя бы выучиться как следует читать.

«Среди сверстников по классу я не находил, да и не искал себе поддержки или помощи; все они были способнее меня, и я был последним учеником. На меня напала тоска, – рассказывает Иоанн Кронштадтский в своей автобиографии. – Вот тут-то и обратился я за помощью к Вседержителю, и во мне произошла перемена. В короткое время я продвинулся вперед настолько, что уже перестал быть последним учеником». С ним произошло такое же чудо, как пять столетий назад с отроком Варфоломеем, ставшим великим святым Преподобным Сергием Радонежским. «И открыл мне Господь разум: я озарился светом Божиим – грамота стала мне ясна», – вспомнит об этом чуде отец Иоанн в день своего семидесятилетия в праздничной проповеди.

В 1851 году Иван Сергиев в числе лучших учеников Архангельской духовной семинарии был направлен за казенный счет на учебу в Санкт-Петербургскую духовную академию. В том же году внезапно умер его отец в возрасте всего сорока восьми лет. Чтобы помогать матери и сестрам, Иван на время учебы устроился работать писарем в канцелярии академии за девять рублей ежемесячного жалования и весь свой заработок отправлял в Суру.

Как и многие его однокурсники, Иван Сергиев мечтал после окончания учебы стать христианским миссионером где-нибудь в Америке, Китае или в Сибири. Несколько раз он видел один и тот же загадочный сон: огромный храм, и он, священник, проводит в нем богослужение. Вот только как узнать, в какой части света находится храм, на который ему указывал Сам Господь? Как выяснилось, недалеко от Петербурга, на острове Котлине в Финском заливе. Впервые оказавшись в Кронштадте и увидев собор во имя святого апостола Андрея Первозванного, Иван Сергиев узнал храм из своих снов.

Пророчество стало сбываться после знакомства с настоятелем храма, протоиереем Константином Несвицким, который по старости собирался выходить на пенсию. В храме освобождалось место священника, и настоятель надеялся принять на него того, кто возьмет замуж его дочь. Иван Сергиев и Елизавета Несвицкая познакомились, а вскоре и обвенчались.

10 декабря 1855 года в кафедральном соборе Петра и Павла в Санкт-Петербурге Иоанн Сергиев был рукоположен в сан диакона, а 12 декабря состоялась его хиротония в сан иерея, после чего он получил назначение в штат Кронштадтского Андреевского собора третьим священником. Отец Иоанн прослужил в Андреевском соборе 53 года, вплоть до своей кончины.

Оказалось, для миссионерских подвигов вовсе не обязательно ехать в дальние края: жители Кронштадта знали о Христе не больше, чем туземцы в Африке или в Южной Америке, да и нравы здесь царили почти что дикарские.

«Город этот военный – здесь на каждом шагу встречаешь военных, матросов, мастеровых из гавани и проч. Матросы, большую часть времени проводящие в море на своих судах, попав на берег, стараются использовать свое свободное время во всю ширь, получить как можно больше удовольствий. Поэтому здесь всегда можно было встретить на улице пьяных и слышать о многих безобразиях, – вспоминал отец Иоанн о первых годах своего служения в Кронштадте в беседе с сарапульскими священниками (она состоялась в городе Сарапуле 21 июля 1904 года). – С первых же дней своего служения мое сердце стало болеть при виде такой нехорошей и греховной жизни, и, естественно, явилось твердое намерение как-нибудь исправить этот пьяный, но хороший по своей душе народ».

Помимо пьяных матросов и женщин легкого поведения, в Кронштадте немало было и других сомнительных личностей: в середине XIX века город на острове являлся местом административной ссылки из северной столицы бродяг, нищих и «мелкостатейных» преступников.

Андреевский собор, Кронштадт. Дореволюционная открытка

После службы в храме молодой иерей Иоанн Сергиев шел в бедные районы Кронштадта и делал то, что было в его силах: покупал на свои деньги лекарства и одежду, помогал определить детей бедняков в бесплатные школы, увещевал их отцов-пьяниц. Случалось, отец Иоанн отдавал нищему, которого встречал по дороге, свои сапоги, а сам возвращался домой босиком.

Вера в Бога у отца Иоанна Кронштадтского была неразрывна с верой в человека, с неизбывной надеждой на лучшее в человеке.

«Встань, поднимись. Ты еще не так плох, как о себе думаешь. Бог укрепит тебя, – помолимся вместе», – говорил отец Иоанн тому, кто и сам-то давно на себя махнул рукой. И его вера, подвиг неустанного человеколюбия меняли судьбы людей.

Иерей из Андреевского собора быстро стал в Кронштадте местной достопримечательностью: его знали все полицейские, судебные приставы, чиновники городской управы – он вечно за кого-нибудь хлопотал и ходил по городу в окружении целой толпы нищих.

Дошло до того, что по распоряжению церковного начальства жалование отца Иоанна стали отдавать его супруге, иначе он мог раздать нищим все до последней копейки. Впрочем, вскоре молодого священника пригласили преподавать Закон Божий в Кронштадтском городском училище, и преподавательским жалованием он уже распоряжался по своему усмотрению, то есть без остатка раздавал.

Вскоре выяснилась еще одна из ряда вон выходящая подробность из жизни кронштадтского иерея Иоанна Сергиева: он взял на себя подвиг девства и не имел с женой супружеских отношений (супруги воспитали как своих детей двух дочерей сестры Елизаветы Константиновны Анны – Елизавету и Руфину).

«Лиза! Счастливых семей и без нас с тобой довольно, – говорил отец Иоанн жене, – а мы отдадим себя всецело Богу и ближним».

Елизавета Константиновна не сразу смирилась с этим решением, она даже обращалась с жалобой к Петербургскому митрополиту Исидору (Никольскому), который не раз вызывал отца Иоанна к себе и по разным поводам строго отчитывал.

В 1867 году отец Иоанн упоминает в дневнике о своих слезах после резкого приема у митрополита, а позже в 1890 году пишет: «Ни разу за тридцать лет он меня не встретил по-отечески, добрым словом или взглядом, но всегда унизительно, со строгостью и суровостью».

Даже в церковном служении в глазах церковного начальства и старших сослуживцев иерей Иоанн Сергиев не был безупречен: слишком беспокоен и «неровен». Отец Иоанн призывал прихожан причащаться не раз в год Великим постом, как все обычно делали, а как можно чаще. Молился он тоже «неровно» и чересчур по-своему – одни слова во время богослужения шептал и говорил протяжно, другие вдруг выкрикивал или произносил скороговоркой. Создавалось впечатление, будто во время литургии он лично, один на один разговаривает с Богом, и кому-то из церковного начальства это казалось недопустимой дерзостью.

Со временем манера отца Иоанна вести богослужение стала еще более эмоциональной. Вот как описывает ее петербургский юрист Анатолий Кони, не слишком благоволивший к кронштадтскому пастырю: «Когда стал читать Евангелие, то голос его принял резкий и повелительный тон, а священные слова стали повторяться с каким-то истерическим выкриком: „Аще брат твой спросит хлеба, – восклицал он, – и дашь ему камень… камень дашь ему!.. Камень! И спросит рыбы, и дашь ему змею… змею дашь ему!.. Змею! Дашь ему камень и змею!“ Такое служение возбуждало не благоговение, а какое-то странное беспокойство, какое-то тревожное чувство, которое сообщалось от одних другим».

Вокруг неугомонного отца Иоанна не было атмосферы благостного, расслабленного умиротворения – своим присутствием он будоражил совесть, мешал жить спокойно и беспечно.

«На первых порах, конечно, пришлось перенести мне много горя и неприятностей, но это не привело в упадок мой дух, а, напротив, еще сильнее укрепляло и закаляло для новой борьбы со злом», – сказал отец Иоанн Кронштадтский в «Автобиографической беседе с сарапульскими пастырями». Под этими словами нужно подразумевать и бесконечные проработки у церковного начальства, и домашние сцены ревности.

«На первых порах» – это примерно первые десять-двенадцать лет священнического служения в Кронштадтском Андреевском соборе.

С первых дней после посвящения в иерея отец Иоанн вел дневник и считал это делом настолько важным, что старался ни дня не пропустить без хотя бы краткой записи. Дневник был его способом богопознания и самопознания, камертоном, по которому он ежедневно следил за чистотой своих поступков и помыслов. Это была его каждодневная, откровенная исповедь перед Богом.

«Что мой дневник? – писал отец Иоанн в 1865 году (ему было тридцать шесть лет). – Не похвала моя. Он – история грехопадений моих!»

Из многолетних дневниковых записей и размышлений отца Иоанна Кронштадтского выросла его книга «Моя жизнь во Христе» – настоящая энциклопедия духовной жизни.

Личные дневники отца Иоанна Кронштадтского теперь изданы и поражают той беспощадностью, с какой отец Иоанн относился к малейшим проявлениям в себе гордыни, лени, неискренности.

С каждым годом среди прихожан Андреевского собора у иерея Иоанна Сергиева появлялось все больше почитателей, и одна из них, пожилая благочестивая женщина Параскева Ивановна Ковригина, сыграла в его жизни особую роль. Она безоговорочно поверила в силу молитв отца Иоанна и первой начала приглашать его в дома своих кронштадтских и петербургских знакомых отслужить молебен и помолиться о чьем-то исцелении.

В дневнике отца Иоанна Кронштадтского есть важная запись, сделанная 19 февраля 1867 го да, когда он сам признал, что чудо исцеления произошло именно по его молитве: «Господи! Благодарю Тебя, яко по молитве моей, чрез возложение рук моих священнических исцелил еси отрока (Костылева)».

В беседе с сарапульскими пастырями отец Иоанн говорил, что никогда не предпринимал никаких усилий для того, чтобы стать известным – это произошло помимо его желания и воли. Священника из Кронштадта все чаще приглашали в дома петербургской знати. Случаи исцеления больных, которых доктора признали безнадежными, публиковали в петербургских газетах. Отца Иоанна стали называть новым российским чудотворцем.

Сохранились воспоминания очевидцев его чудес, из которых понятно: главным и необходимым условием для свершения чуда были вера и искреннее обращение к Богу самого страждущего. Всякий раз после исцеления безнадежно больного отец Иоанн говорил торжественно: «Слава Богу, никто как Бог!»

Священник Василий Шустин описал визит отца Иоанна к его отцу, заболевшему горловой чахоткой, которому, по приговору докторов, оставалось жить не больше десяти дней: «В это время как раз вернулся в Кронштадт из одной своей поездки отец Иоанн. Послали ему телеграмму. Дней через пять он приехал к нам. Прошел к отцу в спальню, взглянул на него и сразу воскликнул: „Что же вы мне не сообщили, что он так серьезно болен! Я бы привез Святые Дары и приобщил бы его“. Мой отец умоляюще смотрел на батюшку и хрипел. Тогда батюшка углубился в себя, и, обращаясь к отцу, спрашивает: „Веришь ли ты, что я силою Божию могу помочь тебе?“ Отец сделал знак головой. Тогда отец Иоанн велел открыть ему рот и трижды крестообразно дунул. Потом размахнувшись ударил по маленькому столику, на котором стояли разные полоскания и прижигания. Столик опрокинулся, и все склянки разбились. „Брось все это, – резко сказал отец Иоанн, – больше ничего не нужно. Приезжай завтра ко мне в Кронштадт, и я тебя приобщу Святых Тайн. Слышишь, я буду ждать…“»

На следующий день больного в морозную, ветреную погоду на санях повезли через море по льду из Ораниенбаума в Кронштадт – такой глубокой была его вера в силу молитвы кронштадтского пастыря. По возвращении домой все раны в горле больного оказались затянуты, и делавший осмотр профессор Военно-медицинской академии по горловым болезням Н. П. Симановский во всеуслышание заявил: «Это невиданно, это прямо чудо!» После этого отец священника Василия Шустина прожил еще двадцать пять лет.

«…Много чудес очевидных совершилось и ныне совершается. В этом я вижу указание Божие мне, особое послушание от Бога молиться за всех, просящих себе от Бога милости. Поэтому я никому не отказываю в своей молитве и для посещения болящих езжу по просьбам их по всей России», – спокойно говорил отец Иоанн о своей репутации великого чудотворца в автобиографической беседе с сарапульскими пастырями. Он писал в дневнике, что в глубине души считает себя «немощным и грешным паче всех» и воспринимает свой дар как указание от Бога помогать людям и с помощью чудес укреплять в них веру.

Вместе с известностью к отцу Иоанну стали приходить деньги, все больше денег. Обычно он не отказывался от платы в домах петербургской знати, не слишком интересуясь, лежат в конверте пять рублей или пятьсот – все эти деньги шли на благотворительность. Священник из Кронштадта делал большие пожертвования на строительство храмов, в монастыри, школы, больницы, различные благотворительные общества, говоря: «У меня своих денег нет. Мне жертвуют, и я жертвую». За помощью к отцу Иоанну обращались погорельцы, бедные студенты, которым нечем было заплатить за учебу, разорившиеся купцы. На его домашний адрес приходили сотни, а потом и тысячи писем с различными просьбами.

Ведением переписки отца Иоанна и денежной отчетностью уже занимался целый штат секретарей. Через них проходили огромные суммы – по разным подсчетам, от ста пятидесяти тысяч до миллиона рублей в год. К слову сказать, некоторые помощники отца Иоанна сколотили себе на его популярности целые состояния, помогая устраивать личные встречи с чудотворцем.

Теперь отец Иоанн раздавал милостыню нищим строго два раза в день: каждому по десять копеек утром на пропитание и еще десять вечером – на оплату ночлега, чтобы не бродяжничали по городу. В некоторые дни количество просителей, которых прозвали «строем отца Иоан на», доходило до тысячи человек. В назначенное время неимущие выстраивались длинными шеренгами перед домом отца Иоанна, и каждый «десятский» получал рубль для раздачи десяти товарищам. Но все равно эта помощь беднякам была каплей в море…

Через семнадцать лет своего священнического служения отец Иоанн решил построить в Кронштадте Дом трудолюбия, чтобы люди могли сами честным трудом зарабатывать себе на пропитание.

В 1872 году в газете «Кронштадтский вестник» было опубликовано воззвание отца Иоанна к пастве с призывом помочь ему в строительстве Дома трудолюбия. Был создан попечительский совет, в который вошли преданные почитатели кронштадтского пастыря – от богатейших фабрикантов до простых рабочих. Для покупки земельного участка и закладки здания потребовалось девять лет, больше года продолжалось строительство.

К сожалению, через год первый выстроенный в Кронштадте Дом трудолюбия сгорел. В «веселом заведении», расположенном неподалеку, вспыхнул пожар, который перекинулся на соседние дома… Но уже через год на том же месте стараниями благотворителей было выстроено новое, прекрасно оборудованное четырехэтажное здание. Со временем Дом трудолюбия превратился в целый рабочий городок, где в пеньковых, картузных и швейных мастерских трудилось до семи тысяч человек. Здесь были бесплатная начальная школа, приют для детей-сирот, богадельня для неимущих стариков, ночлежный дом на сто с лишним коек, содержавшиеся на «Иоанновские миллионы» в образцовом порядке.

Для обитателей ночлежки даже выписывали две ежедневные газеты.

Популярность отца Иоанна еще больше возросла в народе после того, как в октябре 1894 года он был спешно вызван из Кронштадта в Ливадию напутствовать умирающего императора Александра III.

В дневнике отец Иоанн оставил запись, как помазал императора перед смертью елеем от чтимой чудотворной иконы и старался облегчить его страдания: «…Государь Император выразил желание, чтобы я возложил мои руки на главу его, и я долго держал их. Государь находился в полном сознании, просил меня отдохнуть, но я сказал, что не чувствую усталости, и спросил его:

– Не тяжело ли Вашему Величеству, что держу долго руки мои на главе Вашей?

– Напротив, мне очень легко, когда вы их держите, – сказал он. Потом ему угодно было сказать: Вас любит русский народ.

– Да, – отвечал я, – Ваш народ любит меня».

В феврале 1895 года протоиерей Иоанн Сергиев был назначен настоятелем Кронштадтского Андреевского собора – до того он почти сорок лет служил в его штате одним из священников.

Все эти годы – от безвестности и репутации городского юродивого до всероссийской славы – образ жизни отца Иоанна оставался неизменным. Как всегда, он просыпался около четырех часов утра, после келейной молитвы ехал в Андреевский собор, где проводил богослужение, а примерно после полудня садился в карету и объезжал по приглашениям дома жителей Кронштадта или ехал в Петербург. Летом в столицу через Финский залив можно было добраться на пароходе, зимой – по льду на лошадях.

«Лицо было свежее, всегда с ярким румянцем, происходившем оттого, что отец Иоанн ежедневно, зиму и лето, во всякую погоду переезжал через море в Петербург и обратно», – поясняет близко знавший кронштадтского пастыря Я. В. Ильяшевич в своей книге «Отец Иоанн Кронштадтский» (изданной под псевдонимом И. К. Сурский).

Спал отец Иоанн мало, примерно три-четыре часа, питался скромно, хотя, как он сам говорил о себе, «никогда не показывал себя ни постником, ни подвижником».

Знаменитый профессор душевных и нервных болезней Иван Алексеевич Сикорский писал об Иоанне Кронштадтском: «Несмотря на свои шестьдесят три года, он выглядит человеком, имевшим не более сорока пяти лет: он постоянно бодр, свеж, неутомим. Недостаточный сон и крайнее напряжение сил, которое требует его сложная миссия, не только не оказывают вредного воздействия на его здоровье, но, по-видимому, только укрепляют и закаляют его на новые подвиги».

Во время Великого поста отец Иоанн отменял поездки в Петербург и по вечерам принимал исповедь в Андреевском соборе. Иногда исповедь длилась с двух часов дня до двух ночи с небольшими перерывами, но принять всех желающих просто физически было невозможно – люди ехали исповедоваться в Кронштадт к отцу Иоанну со всей России. С какого-то времени на правах настоятеля отец Иоанн ввел у себя в храме общую исповедь – новое и исключительное явление в русской церковной жизни.

«После полного окончания литургии батюшка обратился к народу со словом, главное содержание которого – призывание всех к покаянию. Говорил он около часа времени, и речь его дышала искренностью и, как таковая, производила глубокое впечатление на народ. Окончив проповедь, он властным голосом сказал:

– Кайтесь все во всех грехах своих без утайки.

Сам же, воздев руки, поднял глаза к небу и начал молиться Господу Небесному о ниспослании прощения грехов грешному народу.

Трудно описать волнение, охватившее присутствовавших…

Поднялся общий вопль, все более и более усиливающийся. Все начали громко называть свои грехи, ибо каждый был занят самим собою и не слушал других. Батюшка окончил свою молитву, но плач и крик не прекращались. Он смотрел пристально то направо, то налево, смотрел на отдаленных, обращался к кому-то со словами „Кайся!“, „Смотри, не делай больше так!“ От этих его действий народ еще больше плакал…» (Поездка в Кронштадт. Из воспоминаний И. Княгницкого).

Имя отца Иоанна не сходило с газетных страниц. Его враги и тайные недоброжелатели (а их было очень много) словно соревновались друг перед другом в злословии и клевете.

«…Смущали их и карета, в которой ездил отец Иоанн, и собственный его пароход, и шелковые рясы, и бриллиантовые кресты, которые он носил. О, близорукие люди! Они не знали, что для самого отца Иоанна шелк имел такое же значение, как и рогожа; что бриллианты для него были не дороже песка, который мы попираем ногами, что все подобные знаки почитания и любви он принимал не для себя, а ради любивших его, дабы не оскорбить их добрые чувства к нему и расположение к тому святому делу, которому служил он всю жизнь свою», – с горечью писал об этом митрополит Антоний (Храповицкий).

Особенно много неприятностей доставляли отцу Иоанну его особо рьяные почитатели, которых пресса окрестила «иоаннитами». В своем преклонении они зашли так далеко, что во всеуслышание называли отца Иоанна новым воплощением Иисуса Христа, Господа Саваофа или пророка Илии. К началу XX века из иоаннитов образовалась особая секта (у них была даже своя «Богоматерь» – Порфирия Киселева), которая не подчинялась ни церковным властям, ни самому Иоанну Кронштадтскому.

Называя себя «апостолами батюшки Иоанна», иоанниты разъезжали по российской глубинке, последними словами клеймили Церковь и духовенство и превозносили отца Иоанна Кронштадтского как «единственного» в России правильного пастыря. Они призывали неграмотный народ в деревнях бросать работу, продавать дома и ехать спасаться в Кронштадт – этот «второй Иерусалим».

По просьбе Священного Синода отец Иоанн несколько раз самолично разбирался с нелепыми баснями, делал публичные заявления, что он не имеет никакого отношения к «невежественным и неосмысленным» людям, но ересь иоаннитов оказалась на редкость живучей.

К сектантам примкнули многочисленные мошенники, которые «причащали» в глубинке доверчивый народ святой водой из Андреевского собора – «всего по рублику», торговали песком, по которому якобы ходил отец Иоанн, и под видом пожертвований для батюшки вымогали деньги. В Кронштадте появились якобы «филиалы» Дома трудолюбия, приюты и частные работные дома, где эксплуатировался детский труд. Громкие скандальные истории выходили на поверхность – и снова в них звучало имя кронштадтского пастыря, раздражая церковные власти и вызывая насмешки либеральной общественности.

Конечно, больше всех от иоаннитов и, в особенности от иоанниток, настрадался сам отец Иоанн – обезумевшие женщины даже кусали его в храме во время причастия, чтобы «причаститься святой кровью».

Сильно возмутил отца Иоанна получивший широкое распространение в народе акафист, сочиненный неким крестьянином Иваном Пономаревым, в котором кронштадтский пастырь воспевался как «Бог во плоти», «Судия всему миру», «Триединый Господь». Отец Иоанн ответил сочинителю публично, напечатав в 1903 году в газете «Костромские ведомости» открытое письмо: «Чего, чего ты не нагромоздил, каких неподражаемых богохульств? Никакому здравомыслящему человеку читать невозможно бесчисленных несуразностей в твоем книгомарательстве».

К началу XX века популярность отца Иоанна в России достигла невероятных масштабов: народ почитал его, как нового Николая Чудотворца, и, может быть, даже еще больше, ведь чудеса происходили у всех на глазах. В каждом городе на ярмарках продавались большие фотографии отца Иоанна с надписью «Дорогой батюшка», платки, кружки и другие сувениры с его изображением, открытки с видами Кронштадта и Андреевского собора, Чехов писал после поездки на Сахалин: «В какой бы дом я ни заходил, я везде видел на стене портрет отца Иоанна Кронштадтского».

Выходили в свет книги, брошюры и даже журнал с рассказами о чудесах кронштадтского пастыря, рассчитанные в первую очередь на невежественных читателей.

Как рассказывает епископ Серафим (Чичагов), однажды обер-прокурор Святейшего Синода Константин Петрович Победоносцев, обеспокоенный немыслимой популярностью кронштадтского пастыря, вызвал его в Петербург и спросил:

– Ну вот, вы там молитесь, больных принимаете, говорят, чудеса творите; многие так начинали, как вы, а вот чем-то кончите?

– Не извольте беспокоиться, – ответил дивный батюшка в своей святой простоте, – потрудитесь дождаться конца!

За несколько лет до кончины на отца Иоанна было совершено покушение, о котором он не велел никому говорить, опасаясь погромов и беспорядков. В тот день, как обычно, после службы его повезли к больному. «На заклание меня везете», – несколько раз повторил по дороге отец Иоанн своим спутницам, но они не придали значения его словам. Когда вошли в квартиру, хозяева пропустили первым в комнату отца Иоанна и быстро заперли дверь на ключ, оттеснив сопровождающих. Женщины заподозрили неладное, побежали за кучером. К счастью, кучер оказался человеком богатырской силы: он вышиб дверь плечом и увидел, как какие-то изуверы пытаются задушить отца Иоанна подушками. Кучер разбросал убийц и на руках отнес почти бездыханного священника в карету.

«Однажды я приехал к нему, а он был очень болен. Матушка, жена его, говорит, что завезли его в какую-то трущобу и там жестоко избили, – вспоминает священник Василий Шустин. – Матушка вообще мало нам рассказывала про жизнь отца Иоанна. Называла она его „брат Иоанн“, так как и в действительности он никогда не был ее мужем. Она хотела даже разводиться с ним и подавала на него в суд. Но он был непреклонен, и она смирилась. Теперь она тоже состарилась, у нее болели ноги, она не могла самостоятельно передвигаться, но о себе не заботилась, а только о „брате Иоанне“.

После покушения отец Иоанн долго болел и так до конца не поправился. Но больше всего его мучило другое: обладая даром прозорливости, он понимал, какие страшные беды принесет начавшаяся в России революционная смута.

И. К. Сурский вспоминает одну из пророческих проповедей отца Иоанна во время службы в подворье Леушинского монастыря:

«– Кайтесь, кайтесь, приближается ужасное время, столь ужасное, что вы и представить себе не можете!

Он не говорил, а кричал, поднимая руки кверху. Впечатление было потрясающее, ужас овладевал присутствующими, в храме раздавались вопли и рыдания. Мы с женой недоумевали, что же это будет: война, землетрясение, наводнение? Однако по силе слов пророка мы понимали, что будет много ужаснее… Игуменья же Таисия, восьмидесятилетняя старица, спросила отца Иоанна:

– Когда же, батюшка, это время будет?

– Мы с тобой, матушка, не доживем, а вот они, – он указал на монахинь, – доживут.

Теперь же все, конечно, понимают, про какое время говорил отец Иоанн».

В дневниковых записях Иоанна Кронштадтского за май – ноябрь 1908 года («Предсмертный дневник») много размышлений и молитв о будущем России: «Господи, Владыко царств и народов! Разгони вскоре изменническую Думу Государственную… избери угодных Тебе людей. Господи, вразуми студентов, вразуми власти, дай им правду Твою и силу Твою, державу Твою».

Иоанниты распространяли по России слухи, что отец Иоанн Кронштадтский – бессмертный, а сам он все чаще говорил близким: «Я должен буду скоро оставить эту землю».

С начала 1905 года отец Иоанн почти все время болел, но, несмотря на постоянные боли и слабость, все так же ежедневно служил в Андреевском соборе.

Летом 1908 года отец Иоанн попросил докторов откровенно высказаться о состоянии его здоровья, и по результатам осмотра ему было рекомендовано отказаться от совершения богослужений и как можно больше времени проводить на свежем деревенском воздухе.

«…От богослужений, от постов и молитв за болящих никогда не откажусь, покуда болезнь окончательно не прикует меня к постели, – сказал отец Иоанн, выслушав докторов. – Только один из ваших советов я исполню: поеду, как и каждый год, в Архангельскую губернию».

Но летом 1908 года отец Иоанн так и не доехал до Суры, а сделал «малый круг» по Волге, посетив Леушинский Иоанно-Предтеченский монастырь (в деревне Леушино Новгородской губернии) и Вауловский Успенский скит Свято-Иоанновского женского монастыря в Ярославской губернии.

«Он был уже очень слаб, почти ничего не мог кушать, мало разговаривал… но служил ежедневно в соборном храме», – вспоминает настоятельница Леушинской обители матушка Таисия (Солопова), духовная дочь и многолетний друг отца Иоанна.

10 декабря отец Иоанн отслужил свою последнюю в жизни литургию в Андреевском соборе, причем заключил ее «довольно пространным словом, хотя и… был настолько слаб, что его вынесли из собора на руках».

Отец Иоанн Кронштадтский скончался утром 20 декабря 1908 года в Кронштадте на 80-м году жизни и был похоронен в Петербурге, в основанном им Иоанно-Богословском монастыре.

Его похороны не поддаются описанию – рыдала вся Россия.

После смерти отца Иоанна Кронштадтского многие стали говорить о том, что одно из главных его чудес – он сам, пытались разгадать загадку появления святого такого масштаба в России как раз накануне революции.

Писатель Борис Константинович Зайцев «глазами ребенка» дает ключ к разгадке этой тайны, вспоминая о посещении в 1895 году отцом Иоанном Кронштадским Калужской гимназии (писатель тогда был гимназистом): «Помню его подвижное, нервное лицо народного типа с голубыми, очень живыми и напряженными глазами. Разлетающиеся, не тяжелые с проседью волосы. Ощущение острого, сухого огня. И малой весомости. Будто электрическая сила несла его. Руки всегда в движении, он ими много жестикулировал… В памяти моей теперь представляется, что он как бы пролетел по шеренгам и унесся к новым людям, новым благословениям… Так огромный электромагнит заставляет метаться и прыгать стрелки маленьких магнитиков».

Заряд веры… В святом Иоанне Кронштадтском он был такой силы, что его хватило не только на современников, но и на несколько последующих поколений, которым предстояли времена гонений.

В июне 1964 года в Нью-Йорке Собор епископов Русской Православной Церкви Заграницей признал «праведного отца Иоанна Кронштадтского Божиим угодником, причисленным к лику святых, в земле Российской просиявших». 8 июня 1990 года отец Иоанн Кронштадтский был прославлен Русской Православной Церковью для общецерковного почитания.

Преподобномученица великая княгиня Елизавета Федоровна (1864-1918)

В моей жизни было столько радости, в скорби – столько безграничного утешения, что я жажду хоть частицу этого отдать другим.

1 января 1891 года, великая княгиня Елизавета Федоровна наконец-то набралась решимости написать отцу, великому герцогу Гессен-Дармштадтскому Людвигу IV о своем намерении перейти в Православие. «Я все время думала и читала, и молилась Богу указать мне правильный путь и пришла к заключению, что только в этой религии я могу найти всю настоящую и сильную веру в Бога…», – писала Елизавета Федоровна или, как звали ее домашние, – Элла.

Она выросла в семье лютеран и не хотела признанием в любви к «русской вере» причинять боль родным – отцу, бабушке, королеве английской Виктории, брату Эрнесту, сестрам Виктории, Ирене и Алисе. Но откладывать признание было невозможно и нечестно.

Осенью отец приезжал в Россию, гостил у них с мужем в подмосковном имении Ильинском, но серьезного разговора о вере как-то не получилось. Может, и к лучшему? В письме можно найти более точные, убедительные слова…

«…Это было бы большим грехом оставаться так, как я теперь – принадлежать к одной Церкви по форме и для внешнего мира, а внутри себя молиться и верить так, как и мой муж. Вы не можете себе представить, каким он был добрым, что никогда не мог принудить меня никакими средствами, представляя все это совершенно одной моей совести».

Конечно, отец может подумать, что она решила перейти в Православие исключительно из любви к мужу, великому князю Сергею Александровичу, а также из уважения ко всей императорской семье Романовых. А брат Эрнест заметит с неподражаемой иронией: «Наша Элла всегда любила все прекрасное, вот ее и очаровал внешний блеск русской Церкви, пышные православные обряды». Но в том-то и дело, что глубину православной веры трудно объяснить и понять умом, ее можно узнать только сердцем.

Теперь странно вспоминать, какое смущение испытала Елизавета Федоровна семь лет назад, когда после свадьбы они с мужем поехали в Троице-Сергиеву лавру. Она впервые увидела старинные русские храмы, очереди паломников к мощам Преподобного Сергия Радонежского и в полной мере осознала религиозность своего избранника. Сергей во время службы тоже опускался на колени, с благоговением прикладывался к образам, а Елизавета Федоровна, чтобы хоть как-то выразить уважение к русским святыням, делала перед каждой иконой низкие реверансы. Но потом вслед за мужем тоже поцеловала крест и руку священнику, назвав это в письме к бабушке, английской королеве Виктории, «жестом вежливости».

Когда осенью Елизавета Федоровна сообщила мужу о своем намерении принять Православие, у него – с его-то военной выдержкой! – от радости на глазах блеснули слезы. Сергей сразу же поделился новостью с двоюродным братом – великим князем Константином Константиновичем Романовым, чья супруга Елизавета Маврикиевна, урожденная принцесса Саксен-Альтенбургская, была протестанткой. Это вселяло надежду, что когда-нибудь и она пересмотрит отношение к русской вере.

За последним в уходящем году совместным ужином в Аничковом дворце с семьей императора Александра III, старшего брата Сергея, Елизавета Федоровна объявила, какое важное событие ожидает для себя в новом году. Родственники мужа были очень рады и при этом многозначительно переглянулись. Все знали о взаимной любви цесаревича Николая и принцессы Гессен-Дармштадтской Алисы (как называли ее близкие – Аликс или Пелли), младшей сестры Елизаветы Федоровны. На пути к их браку стояло много препятствий, и одно из них – разное вероисповедание. Выйдя замуж за наследника российского престола, Аликс должна будет перей ти в Православие (на великих княгинь это условие не распространялось) и, возможно, теперь ей будет легче решиться на этот шаг.

5 января великая княгиня Елизавета Федоровна написала цесаревичу Николаю, которого в эти дни не было в Петербурге (он совершал большое путешествие по странам Востока и находился то ли в Сингапуре, то ли на острове Ява): «Дорогой Ники! Первые мои строки, посланные тебе в новом году, надеюсь, принесут новость, которая доставит тебе удовольствие. Я наконец решила присоединиться к вашей религии и хочу сделать это к Пасхе, чтобы иметь возможность причаститься на Страстной неделе. Это великий шаг, так как для меня начнется новая жизнь, однако я верю, что Господь благословит такое решение».

Переход великой княгини Елизаветы Федоровны в Православие совершился 13 апреля, в Лазареву субботу. На следующий день великий князь Константин Константинович Романов (известный в литературе под псевдонимом «КР») сделал в своем дневнике запись: «Трогательный обряд присоединения совершился у Сергея в его домовой церкви, рано утром. Присутствовали государь, все семейство (кроме Михен и моей жены, которым как лютеранкам было неудобно присутствовать), некоторые близкие знакомые. За обедней Элла причастилась».

Император Александр III благословил невестку иконой Нерукотворного Спаса, с которой Елизавета Федоровна не расставалась до конца жизни. День перехода в Православие она ежегодно отмечала как большой праздник.

Обряд получился особенно трогательным, потому что был окрашен прощанием: после Пасхи великий князь Сергей Александрович с супругой покидали Петербург и переезжали в Москву. 26 февраля, в свой день рождения, император Александр III объявил о назначении им младшего брата, великого князя Сергея Александровича, генерал-губернатором Москвы.

Такое ответственное назначение для тридцатичетырехлетнего Сергея Александровича Романова, командира Преображенского полка в Санкт-Петербурге, стало полной неожиданностью и знаком высокого доверия. Московский генерал-губернатор фактически был государевым наместником во всей Центральной России: помимо Москвы, в его ведение входило управление еще десятью губерниями.

«После семи счастливых лет нашей супружеской жизни, которую мы провели с нашими дорогими родственниками и друзьями здесь, в Петербурге, теперь мы должны начать совершенно новую жизнь и оставить нашу уютную семейную жизнь в городе. Мы должны будем сделать так много для людей там…», – писала отцу великая княгиня Елизавета Федоровна.

Ей было двадцать шесть лет, когда в один год вся ее жизнь разом переменилась…

В мае 1891 года москвичи радостно, с музыкой и цветами, встречали на вокзале прибывших на поезде в Москву нового генерал-губернатора с супругой. Но в высшем свете назначение великого князя Сергея Александровича Романова восприняли настороженно: близкий родственник царя, к тому же – из Петербурга…

Прежний генерал-губернатор Москвы, коренной москвич князь Владимир Андреевич Долгоруков, тридцать пять лет находился на посту столичного градоначальника. За это время москвичи успели изучить все подходы к своему «удельному князю». По сравнению с прежним градоначальником великий князь Сергей Александрович с его военной дисциплиной и неподкупностью казался неприступным, по-петербургски «холодным».

Супруга московского генерал-губернатора по статусу считалась первой дамой Москвы, ей было положено открывать губернские балы, присутствовать на всевозможных торжествах, юбилеях, церемониях открытия общественных заведений. Великая княгиня Елизавета Федоровна писала отцу, что «горит желанием вести тихую личную жизнь», но теперь, чтобы поддержать мужа, постоянно была на виду.

Московские дамы обсуждали платья, дорогие украшения, манеры молодой «губернаторши» – все было безупречно. По воспоминаниям современников, Елизавета Федоровна обладала редкой красотой и была похожа на сказочную заморскую принцессу. Великий князь Константин Константинович Романов, впервые увидев невесту двоюродного брата, записал в дневнике: «Она показалась рядом с императрицей, и всех нас словно солнцем ослепило. Давно я не видывал подобной красоты. Она шла скромно, застенчиво, как сон, как мечта…»

Елизавета Федоровна познакомилась с будущим мужем, когда они были еще детьми. Сергей приезжал с матерью, русской императрицей Марией Александровной, в Германию. Элла всегда восхищалась правдивым характером, благородством, храбростью великого князя Сергея Александровича (в молодые годы он сражался на русско-турецкой войне), и не сомневалась, что будет с ним счастлива в семейной жизни. Их связывали глубокая нежность, понимание, общие вкусы в искусстве – это был брак по взаимной любви. Они старались ни на день не разлучаться, а если все-таки это случалось, ежедневно отправляли друг другу письма или телеграммы. Сергей Александрович с нежностью называл супругу «мое дитя» и «прелестное существо», она подписывала свои письма «твоя очень любящая маленькая жена».

Даже внешне они были похожи: высокие, светлоглазые, с аристократически тонкими чертами лица, в общении с окружающими – сдержанно-доброжелательные, немногословные. Лишь самые близкие знали, сколько горестей им вместе пришлось пережить…

«…Как мы все были счастливы год назад… Какой это был год для нас всех. Куда ни посмотришь – везде горе. Я так надеюсь, что холера не придет к нам, – писала Елизавета Федоровна в июле 1892 года своей бабушке, английской королеве Виктории, объясняя, почему им снова пришлось отложить поездку в Англию. – Конечно, это будет долгом Сергея, как генерал-губернатора, оставаться в Москве, и, конечно, я буду с ним».

Прошел всего год после переезда в Москву, но за такой небольшой срок – «везде горе» и два больших несчастья в семье.

Как обычно, на лето в Ильинское, подмосковное имение Сергея Александровича, приехал погостить его младший брат Павел Александрович с молодой женой и годовалой дочкой Марией.

«Вы знаете, как Сергей всегда жил для своего брата, обращаясь с ним скорее как с сыном. Он имеет такое любящее сердце…» – писала Елизавета Федоровна отцу об отношениях мужа с братом Павлом.

Двадцатилетняя супруга Павла, великая княгиня Александра Георгиевна ждала второго ребенка. В результате несчастного случая начались преждевременные роды: она родила мальчика, а сама, не приходя в сознание, умерла. Смерть молодой, жизнерадостной женщины стала для всех страшным потрясением.

Ребенок, названный Дмитрием, родился очень слабым. Следуя рекомендациям врачей, его всю осень выхаживали в Ильинском. Великий князь Сергей Александрович сам купал младенца в специальных бульонных ваннах (тогда для недоношенных детей не было инкубаторов). У Елизаветы Федоровны и Сергея Александровича не было своих детей. С тех пор Мари и «бэби» Дмитрий воспитывались в их семье.

Не прошло и полгода после трагедии, как на Елизавету Федоровну обрушилось новое большое горе: после непродолжительной болезни в Дармштадте скончался ее отец, великий герцог Гессен-Дармштадтский Людвиг IV. По странному совпадению, он ушел из жизни 1 марта, в тот же день, что одиннадцать лет назад отец Сергея, император Александр II, погибший от бомбы террориста.

Великая княгиня Елизавета Федоровна год носила траур по отцу, стараясь вместо балов и банкетов устраивать в губернаторском доме концерты. Охотнее всего она занималась делами благотворительности: посещала больницы для бедняков, тюрьмы, дома престарелых, делала пожертвования в различные благотворительные организации.

Внезапно на всех обрушилась неизлечимая болезнь императора Александра III, старшего брата Сергея. Государь скончался в Ливадии 20 октября 1894 года. В эти печальные дни Елизавета Федоровна была рядом с мужем – сначала в Крыму, затем в Петербурге, где проходили торжественные похороны царя, а для них – дорогого Саши.

Вскоре после похорон в Петербурге состоялось бракосочетание молодого императора Николая II и двадцатидвухлетней Аликс, отныне Александры Федоровны Романовой. В связи с трауром свадебная церемония была насколько возможно скромной.

«Ее обращение в Православие прошло прекрасно… Поддержкой было то, что она после этого приняла Святое Причастие вместе с Ники, Минни и со мной», – писала Елизавета Федоровна бабушке о свадьбе младшей сестры. – Это дало нам силы, чтобы пройти через это тяжелое время… Вся страна оплакивает своего любимого Миротворца, как называют Сашу, и выражают сочувствие этой молодой паре, которая, начиная свою новую жизнь у смертного ложа, показывает такую свою глубокую религиозность».

Весной 1896 года, в день Святителя Николая Чудотворца царская чета торжественно въехала в Москву. 14 мая состоялась пышная коронация императора Николая II и императрицы Александры Федоровны. Торжество омрачилось трагедией на Ходынском поле: на народных гуляньях с раздачей подарков и угощениями началась страшная давка, множество людей были задавлены насмерть или ранены. И хотя организацией празднеств в честь коронации, в основном, занималось министерство Императорского двора, в трагедии на Ходынском поле обвиняли и московского генерал-губернатора. Обстановка в Москве накалялась, волны недоброжелательности к властям проникали в частную жизнь. В высшем свете обсуждали отношения супруги столичного градоначальника и императрицы, распускали слухи об их тайном соперничестве.

В феврале 1901 года террорист смертельно ранил министра просвещения Николая Петровича Боголепова, а спустя всего несколько дней в Санкт-Петербурге было совершено покушение (к счастью, неудачное) на обер-прокурора Святейшего Синода Константина Петровича Победоносцева, известного своими монархическими и патриотическими взглядами. Победоносцев был учителем великого князя Сергея Александровича, в политических взглядах они являлись единомышленниками.

В апреле 1902 года новой жертвой террора стал министр внутренних дел Дмитрий Сергеевич Сипягин. Убийца нагло явился к нему под видом адъютанта московского генерал-губернатора и со словами «Вам срочный пакет от великого князя Сергея Александровича» выстрелил в министра в упор.

Занимать государственные должности и служить верой и правдой царю в России становилось опасным для жизни. В списке намеченных жертв у террористов стояло и имя генерал-губернатора Москвы.

В январе 1904 года Россия вступила в русско-японскую войну за контроль над Маньчжурией и Кореей. Одна из современниц Елизаветы Федоровны, в то время молодая, только что начавшая выезжать в свет девушка, оставила свои воспоминания о великой княгине в тот период: «На следующем балу она была еще красивее; на ней был белый туалет с рассыпанными по платью бриллиантовыми звездами и с такими же бриллиантовыми звездами на волосах. Она походила на сказочную царевну… И вдруг как гром среди ясного неба – война с Японией. Все балы и приемы были отменены. Спешно устраивались лазареты для раненых, открывались мастерские для шитья белья и заготовки бинтов» (Н. Балуева-Арсеньева «Великая княгиня Елизавета Федоровна (из личных воспоминаний)»).

Елизавета Федоровна развернула в Москве широкую благотворительную помощь русским солдатам. С разрешения московского генерал-губернатора все залы Кремлевского дворца, кроме Тронного, были заняты под мастерские женского труда. Под началом Елизаветы Федоровны женщины шили солдатское обмундирование, собирали для отправки на фронт продукты и медикаменты, устраивали благотворительные аукционы.

Летом 1904 года Россию потрясло убийство министра внутренних дел Вячеслава Константиновича Плеве – эсер-террорист бросил в его карету бомбу. В покушении на Плеве принимал участие член боевой организации партии эсеров, выходец из Варшавы Иван Каляев, который в случае неудачи держал наготове вторую бомбу…

«Веяния нехорошие, проявления прямо революционные, нужно называть вещи своими именами без иллюзий. Время напоминает мне скверные времена моей молодости! – еще несколько лет назад писал великий князь Сергей Александрович государю. – Твердо, круто, сильно нужно вести дело, чтоб не скользить дальше по наклонной плоскости. Полумерами довольствоваться теперь нельзя».

Осенью 1904 года московский генерал-губернатор Сергей Александрович Романов подал в отставку. Возможно, последней каплей, переполнившей чашу его терпения, послужило убийство террористами министра внутренних дел Вячеслава Константиновича Плеве и назначение на его место Петра Дмитриевича Святополк-Мирского, призывавшего к сближению с либеральной оппозицией.

Государь подписал прошение об отставке, оставив за дядей пост командующего Московским военным округом.

Елизавета Федоровна с мужем и племянниками, Марией и Дмитрием, переехали из губернаторского дома в Александрийский дворец в Нескучном саду, но вскоре перебрались в Николаевский дворец в Кремле возле Чудова монастыря – казалось, что там безопасней.

Утро 4 февраля 1905 года Елизавета Федоровна долго вспоминала в мельчайших подробностях. За завтраком Сергей находился в хорошем настроении: накануне он получил от императора миниатюрный портрет покойного государя Александра III в обрамлении лаврового венка из золота и с удовольствием разглядывал подарок. Зато сама Елизавета Федоровна, как она потом говорила близким, с самого утра испытывала безотчетную тревогу и тоску. Обычно она не вмешивалась в дела мужа, а тут впервые чуть не со слезами на глазах стала уговаривать Сергея отказаться от предстоящей поездки в Петербург.

Днем Сергей Александрович решил съездить в губернаторский дом, чтобы забрать некоторые оставшиеся после переезда личные вещи. Елизавета Федоровна должна была подъехать туда позже.

Между двумя и тремя часами дня великий князь выехал из Николаевского дворца. Карета уже доехала до окружных ворот, как вдруг раздался сильный взрыв. Елизавета Федоровна побледнела и со словами «Это Сергей!» выбежала на улицу. Кто-то на ходу успел набросить ей на плечи плащ.

Террорист Иван Каляев, переодетый ямщиком, с расстояния в четыре шага бросил бомбу в карету великого князя Сергея Александровича. Предполагают, что бомба упала ему на колени. Смерть сорокавосьмилетнего великого князя последовала мгновенно.

«На Сенатской площади, не доходя до Никольской площади, уже толпился народ. Ее хотели не допустить, но она пробилась к месту, где лежали останки бедного Сергея – часть туловища с ногою, оторванная рука, обрывки тела, платье. Она припала к кисти его правой руки, сняла кольца. Лицо ее было в крови несчастного. Нашлись обрывок золотой цепочки и уцелевшие тельный крест и образки», – так великий князь Константин Константинович описал в дневнике события, произошедшие на месте взрыва.

Позднее Елизавета Федоровна говорила сестре, принцессе Виктории, что в эти страшные минуты думала только об одном: «Скорее, скорее – Сергей так ненавидел беспорядок и кровь».

К месту трагедии на извозчике примчался адъютант великого князя, Владимир Федорович Джунковский, который вспоминал: «Трудно описать грустную картину, представившуюся моим глазам, – полная тишина вокруг, народу мало, солдаты и офицеры несут что-то покрытое солдатской шинелью, за которую придерживается великая княгиня со спокойным лицом».

Удивительное самообладание Елизаветы Федоровны отмечали все, кто видел ее в эти трагические дни. Великая княгиня не плакала на людях, лишь белое, неподвижное, словно окаменевшее лицо выдавало ее глубокую, невыразимую скорбь. Она лично отвечала на многие письма и телеграммы с соболезнованиями и, как вспоминают, тихо и неподвижно стояла на коленях у гроба мужа во время панихид, которые служились почти без перерыва, с утра до позднего вечера. Должно быть, именно тогда Елизавета Федоровна испытала утешительную силу православной веры с ее долгими заупокойными службами и молитвами за души ушедших в мир иной.

«Элла изумительна: она делает все, что должно, думая только о других, но не о себе, принимает всех желающих выразить ей участие, часто ходит ко гробу, на панихиды, которые то и дело служат различные общества, учреждения, полки, заведения, и, кроме того, на официальные в два и восемь», – записал в дневнике великий князь Константин Константинович, приехавший на похороны из Петербурга как официальный представитель от семьи Романовых. Государя с императрицей отговорили ехать в Москву из опасения новых терактов.

В день трагедии Елизавета Федоровна навестила в больнице получившего тяжелые ранения кучера великого князя Андрея Рудинкина. Очнувшись, он первом делом спросил о Сергее Александровиче, и врачи не стали волновать больного печальным известием. Великая княгиня нарочно приехала в Яузскую больницу не в трауре, а в светлом платье и во время разговора с больным не проронила ни слезинки. На вопросы о здоровье Сергея Александровича, она тихо сказала: «Он направил меня к вам…»

Но особенно всех поразило, когда через три дня после гибели мужа Елизавета Федоровна посетила в тюрьме его убийцу Каляева, уговаривая его покаяться и подумать о спасении свой души.

«…Элла ездила к убийце Сергея; она долго говорила с несчастным и дала ему образок… Такое мужество, такая высота души прямо невероятны. Она – святая», – записал в дневнике изумленный великий князь Константин Константинович.

В дни прощания с великим князем Сергеем Александровичем по просьбе великой княгини Кремль был открыт для свободного прохода, и народ шел к гробу бывшего генерал-губернатора Москвы непрерывным потоком. На средства Елизаветы Федоровны во всех народных домах и столовых «Попечительства о народной трезвости Москвы» были устроены поминальные обеды для москвичей. По подсчетам устроителей, с 12 февраля по 15 марта, сороковой день кончины великого князя, по благотворительным билетам было выдано сорок пять тысяч бесплатных обедов.

По прошествии сорока дней, Елизавета Федоровна съездила в Ильинское, где они с Сергеем провели столько счастливых дней. В одиночестве бродила великая княгиня по заснеженным дорожкам парка, смотрела с террасы двухэтажного дома на застывшие воды Москвы-реки. Еще недавно они вместе с мужем пили на балконе дома утренний кофе, катались на лодке, играли в теннис, принимали гостей – каждый летний гостевой домик имел свои шутливые названия: «Приют для приятелей», «Пойми меня», «Миловид», «Кинь грусть»… Все эти радости для Елизаветы Федоровны умерли с гибелью Сергея. На будущее лето она решила разместить в Ильинском госпиталь для раненых.

О своем посещении Ильинского Елизавета Федоровна написала Николаю II в двух строках: «Я была в Ильинском, в Усове, на службе в церкви. Все там словно уснуло в снегу».

После гибели мужа Елизавета Федоровна уничтожила все письма Сергея и свои тоже – из их личной переписки случайно уцелели лишь несколько телеграмм и коротких писем.

Родственники настойчиво звали Елизавету Федоровну уехать из России. Свое решение она изложила в письме брату, великому герцогу Эрнесту Людвигу Гессенскому: «…Ничто не сможет заставить меня оставить это место. Но я буду жить или умру здесь. Мне кажется, что я вросла в это место, и я не боюсь. Я вполне спокойна и счастлива, да, счастлива сознавать, что мой дорогой находится в мире близко от Бога и что он не переживает это ужасное время» (письмо от 19 ноября 1905 года). Из этого письма видно, насколько трезво оценивала Елизавета Федоровна то, что происходило в России: «Все идет от худшего к худшему, и не надо строить себе никаких иллюзий, что лучшее время наступит через несколько месяцев. Мы живем во времена революции. Как все обернется – никто не знает, так как правительство такое слабое, или, скорее сказать, кажется, что его не существует…»

Точно не известно, когда именно возникла у Елизаветы Федоровны мысль создать в Москве в память о муже обитель молитвы, труда и милосердия. Но уже в конце 1906 года она распродавала свои драгоценности и великолепные наряды, чтобы купить дом с садом на Большой Ордынке для будущей Марфо-Мариинской обители. Название пришло от имен двух сестер Лазаря, воскрешенного Иисусом Христом: труженицы Марфы и молитвенницы Марии.

Великая княгиня Елизавета Федоровна решила объединить все лучшее, что она видела в русских монастырях и западных благотворительных учреждениях: Марфо-Мариинская обитель была похожа и на монастырь, и на благотворительную больницу, и на социальную службу помощи обез доленным.

«Моя жизнь сложилась так, что с блеском в большом свете и обязанностями по отношению к нему покончено из-за моего вдовства, – писала Елизавета Федоровна своей близкой подруге Александре Николаевне Нарышкиной (письмо от 20 января 1909 года). – Я одинока – люди, страдающие от нищеты и испытывающие все чаще и чаще физические и моральные страдания, должны получать хотя бы немного христианской любви и милосердия – меня это всегда волновало, а теперь стало целью моей жизни».

Конечно, Елизавета Федоровна не ожидала, что ее решение полностью посвятить свою жизнь христианскому служению ближнему вызовет сильный общественный резонанс.

«Я была поражена, когда разразилась целая буря: меня пытались удержать, запугать трудностями, и все это с такой любовью и добротой – и с полным непониманием моего характера…» – с удивлением писала она государю Николаю II (письмо от 18 апреля 1909 года).

Одни поднимали на смех желание бывшей первой дамы Москвы по своей воле проводить жизнь среди нищих и калек, другие упрекали ее в гордости, третьи опасались за здоровье великой княгини.

«Многим кажется, что я взяла неподъемный крест и либо пожалею об этом и сброшу его, либо рухну под его тяжестью. Я же приняла это не как крест, а как дорогу, полную света, которую указал мне Господь после смерти Сергея, и стремление к которой уже много-много лет назад появилось в моей душе. Не знаю, когда – кажется, мне с самого детства очень хотелось помогать страждущим», – объясняла она императору Николаю II.

Елизавета Федоровна искала поддержки у императора еще и потому, что столкнулась с неожиданными препятствиями. Она хотела возродить древний институт диаконис, но некоторые из духовенства стали упрекать ее в протестантизме.

Было решено разработать для Марфо-Мариинской обители особый устав и признать, что речь идет о совершенно новом для России благотворительном учреждении.

Обитель святых Марфы и Марии не случайно начала свою деятельность 10 февраля 1909 года – ровно четыре года назад в этот день в Чудовом монастыре хоронили великого князя Сергея Александровича Романова.

Покровский собор Марфо-Мариинской обители, Москва. Современный вид

Через два месяца состоялось торжественное посвящение великой княгини Елизаветы Федоровны в настоятельницы Марфо-Мариинской обители и посвящение первых семнадцати женщин в сестры по утвержденному Священным Синодом чину – остальные находились на испытании и готовились принять посвящение позже. О том, насколько этот день был важным в жизни великой княгини, видно по одному из ее писем императору Николаю II – она воспринимала посвящение как переход на новую ступень своей христианской жизни. «Через две недели начинается моя новая жизнь, благословленная в Церкви. Я как бы прощаюсь с прошлым, с его ошибками и грехами, надеясь на более высокую цель и более чистое существование. Для меня принятие обетов – это еще нечто более серьезное, чем для юной девушки замужество. Я обручаюсь Христу и Его делу, я все, что могу, отдаю Ему и ближним, я глубже ухожу в нашу Православную Церковь и становлюсь как бы миссионером христианской веры и дела милосердия…» (письмо от 27 марта 1910 года).

Отныне великая княгиня Елизавета Федоровна вела жизнь христианской подвижницы и сестры милосердия: спала на деревянной кровати без матраца на жесткой подушке, нередко проводила ночи без сна у постели больных, сама ассистировала при операциях и делала перевязки. Каждый день настоятельницы был заполнен молитвой и множеством неотложных дел, как у Марии и Марфы. После гибели мужа ее жизнь снова обрела смысл.

«Впервые по посвящении в настоятельницы созданной ей общины появилась Элла, вся в белом, с апостольником, покрывающим голову и лоб, с белым платком поверх апостольника, с наперстным крестом и четками», – записал в дневнике великий князь Константин Константинович 6 мая 1910 года. Он встретил приехавшую на день рождения государя Елизавету Федоровну в Петербурге и был поражен, насколько она была не похожа на прежнюю блистательную светскую даму. Это была уже другая, духовная красота. «От нее веет святостью без ханжества; столько простоты и искренности» (15 июля 1910 года).

В Первую мировую войну великая княгиня каждый день навещала в госпиталях Москвы раненых, в том числе немцев и австрийцев. По столице поползли слухи, будто настоятельница Марфо-Мариинской обители дает деньги врагам и вообще является немецким шпионом, а по ночам на Ордынку по тайному переходу для переговоров к ней приходит брат Эрнест.

В июне 1915 года, когда великая княгиня Елизавета Федоровна возвращалась из Петербурга с похорон своего близкого друга, великого князя Константина Константиновича Романова, ее автомобиль забросали камнями. Хулиганы выкрикивали злобные ругательства, плевались, бросались угрозами в адрес господ – у некоторых были красные банты на груди… Один камень попал в шофера и ушиб ему плечо, но Елизавета Федоровна даже не шелохнулась, только лицо ее стало мертвенно-бледным, как в минуты глубоких переживаний. Россия катилась в пропасть революции…

«Время летит так незаметно, что уже не различаешь ни дней, ни лет – все сливается в один миг молитвы и милосердия… Сегодня двадцать пять лет, как я присоединилась к нашей возлюбленной Церкви, – писала Елизавета Федоровна императору 13 апреля 1916 года. – Мы отстояли литургию и большой молебен, священники дарили мне иконы… Душой я была с Папа, Мама, моей крестной и Сергеем, вновь переживая все эти годы – через месяц будет двадцать пять лет, как я в Москве».

Время и впрямь закрутилось с немыслимой быстротой. 2 марта 1917 года император Николай II отрекся от престола за себя и за своего сына – наследника Алексея в пользу брата, великого князя Михаила Александровича Романова. На следующий день думские заговорщики «уговорили», точнее заставили отречься от престола и великого князя Михаила. С его отречением закончилась история почти трехсотлетнего царствования династии Романовых в России.

«Народ – дитя, он не повинен в происходящем… он введен в заблуждение врагами России», – не раз говорила Елизавета Федоровна сестрам обители.

Большевики арестовали настоятельницу Марфо-Мариинской обители в апреле 1918 года, на третий день после Пасхи, и дали всего полчаса на сборы. Елизавете Федоровне разрешили взять с собой двух сестер – с ней в Сибирь поехали Варвара Яковлева и Екатерина Янышева. Великую княгиню повезли в арестантском вагоне сначала в Пермь, затем в Екатеринбург, где в то время содержалась под арестом царская семья.

В Екатеринбурге Елизавету Федоровну поместили в одной гостинице с другими арестантами из дома Романовых: здесь находились великий князь Сергей Михайлович (младший сын великого князя Михаила Николаевича, брата императора Александра II) со своим секретарем Федором Михайловичем Ремезом, три сына великого князя Константина Константиновича («Константиновичи») – Иоанн, Константин и Игорь и князь Владимир Палей, сын великого князя Павла Александровича от второго брака. Елизавета Федоровна просила разрешить ей свидание с младшей сестрой, императрицей Александрой Федоровной, но в этом ей было категорически отказано.

Находившихся в Екатеринбурге членов царского дома (кроме самой царской семьи) вскоре переправили в заштатный город Алапаевск Верхотурского уезда Пермской губернии. Келейниц великой княгини отправили обратно в Екатеринбург и предложили им идти на свободу. Однако обе сестры умоляли вернуть их к настоятельнице. Чекисты вернули в Алапаевск инокиню Варвару.

В ночь на 18 июля 1918 года по приказу из Кремля большевики сбросили всех семерых арестованных в заброшенную шахту глубиной около шестидесяти метров. Великая княгиня умерла не сразу – из шахты еще долго слышалось пение молитвы «Спаси, Господи, люди Твоя…» и Херувимской.

В октябре 1918 года, когда Белая армия заняла Екатеринбург и Алапаевск, по приказу Колчака началось расследование убийства Алапаевских узников. Тела погибших были извлечены из шахты и положены в гробы для отправки в Пекинскую духовную миссию.

Великую княгиню Елизавету Федоровну нашли на месте казни с иконой Спасителя на груди. На оборотной стороне иконы можно было прочесть полустертую надпись: «Вербная Суббота 13 апреля 1891 года». Это была дата перехода Елизаветы Федоровны в Православие. Рядом с великой княгиней лежал князь Иоанн с перевязанной головой – сама смертельно раненная, Елизавета Федоровна в полном мраке сделала ему перевязку, употребив для этого свой апостольник.

Почти месяц тела Алапаевских узников везли через всю Сибирь в Харбин. Встречавшие печальный груз стали свидетелями чуда: тело великой княгини Елизаветы Федоровны оказалось нетленным, ее гроб был наполнен благоуханным миром.

«Великая княгиня лежала как живая и совсем не изменилась с того дня, как я, перед отъездом в Пекин, прощался с нею в Москве, только на одной стороне лица был большой кровоподтек от удара при падении в шахту», – свидетельствовал последний императорский посланник в Китае князь Николай Александрович Кудашев.

Мощи преподобномучениц великой княгини Елизаветы Федоровны и инокини Варвары упокоились в храме святой Марии Магдалины в Иеру салиме.

Елизавета Федоровна предчувствовала, что навсегда прощается с сестрами Марфо-Мариинской обители, и утешала их при расставании: «Не плачьте, на том свете увидимся». Она думала не о себе, а о том, как сохранить главное дело жизни, Марфо-Мариинскую обитель, и знала, кому можно его доверить.

«Просите Патриарха Тихона „цыпляточек“ взять под свое крылышко, – писала великая княгиня в Москву по дороге в Сибирь. – Устройте его в моей средней комнате. Мою келью – для исповеди, и большая – для приема…»

В 1992 году Архиерейским Собором Русской Православной Церкви великая княгиня Елизавета и сестра Варвара причислены к лику святых и включены в Собор новомучеников и исповедников Российских (ранее, в 1981 году, они были канонизированы Русской Православной Церковью Заграницей).

Святитель Тихон, Патриарх Московский и всея Руси (1865-1925)

Умереть нынче немудрено. Нынче труднее научиться, как жить.

Утром 3 ноября 1917 года группа священнослужителей во главе с Тихоном, митрополитом Московским и Коломенским, отправилась осмотреть святыни Кремля после артобстрела.

Всю неделю в Москве шли бои, и наиболее ожесточенные – на территории Кремля, где юнкера и офицеры до последнего оказывали сопротивление отрядам большевиков. Накануне в штаб Военно-революционного комитета ходила депутация от Всероссийского Поместного Собора с петицией не допустить штурма Кремля – кто бы ни победил, потомки не простят разрушения дорогих для всей России святынь. Гуманный порыв едва не закончился солдатским самосудом.

«Тут солдаты, которые нас обступили и начали грубо кричать: „Зачем пришли сюда? Что вам нужно?“ – Даже иной кричит: „Эти черти и с крестом! Но чего тут: бей их! Ишь пришли!“ – Другие кричат: „Идите к юнкерам, а здесь вам делать нечего!“ Но благоразумные одержали верх, не дали нас даже ничем ударить, а обступили и дерзко и оскорбительно начали разговаривать с архиереем и священниками», – вспоминает участник депутации, крестьянин из Олонецкой губернии Юдин.

Вот и теперь солдаты, охранявшие Никольские ворота Кремля, ружьями преградили священникам путь, стали требовать каких-то особых пропусков с печатями революционного комитета. «Давай пропустим, потом расстреляем», – почти весело предложил один из охранников. На Спасских воротах солдаты оказались более сговорчивыми и пропустили духовенство в Кремль. Владыка Тихон – степенный, невозмутимый, в любых ситуациях сохранявший спокойствие, – сразу же повел делегацию к Успенскому собору.

После ночного штурма Кремль было не узнать: по всей территории лежали груды битого кирпича и стекол, громоздились ящики с патронами, на мостовой виднелись лужи непросохшей крови. Время от времени слышались одиночные выстрелы: добивали спрятавшихся в подвалах юнкеров и офицеров. Над Кремлем на осеннем ветру победно развевался красный флаг.

Митрополит Тихон даже при звуках выстрелов не сбавлял шага. Несколько дней назад во время обстрела снаряд разорвался буквально в двух шагах от его экипажа. Владыка чудом остался жив – но и тогда он лишь побледнел и молча перекрестился. В юности товарищи по духовной академии за величественную осанку и невозмутимо солидный нрав прозвали его «патриархом».

Уже издалека было видно, что в одной из глав Успенского собора зияла черная дыра. Снаряд угодил в храм, упав посередине между царским и патриаршим местом. Сразу вспомнилась эмоциональная речь архимандрита Илариона (Троицкого) на одном из заседаний Всероссийского Поместного Собора: «Зовут Москву сердцем России. Но где же в Москве бьется русское сердце? На бирже? В торговых рядах? На Кузнецком мосту? Оно бьется, конечно, в Кремле. Но где в Кремле? В окружном суде? Или в солдатских казармах? Нет, в Успенском соборе. Там, у переднего правого столпа должно биться русское православное сердце». Каменный патриарший трон у переднего правого столпа Успенского собора как раз и сдержал удар взрывной волны. В алтаре были разбиты все окна, но главная святыня – древняя чудотворная Владимирская икона Божией Матери – слава Богу, не пострадала.

После беглого осмотра участникам делегации стало ясно, что намеченное на послезавтра избрание Патриарха невозможно проводить в разрушенном Успенском соборе и оцепленном солдатами Кремле. Церемонию решили перенести в Храм Христа Спасителя.

Захватчики Кремля уже считали древние святыни своей собственностью. С трудом удалось выпросить у новых хозяев разрешение хотя бы на один день перенести в Храм Христа Спасителя Владимирскую икону, перед которой издавна в Успенском соборе происходило помазание русских государей на царство и избрание Патриархов.

«Но, увы, икону велел комендант взять и нести закрытую. Мы взяли и закрыли пеленой, поданной священником из алтаря. И понесли из Кремля. Какой позор, не только с крестным ходом, даже открыто великочтимую святыню не дали нести», – вспоминает крестьянин Юдин.

Почти сразу после Октябрьского большевистского переворота, 5 ноября 1917 года, в Москве происходило событие, за которым следила вся православная Россия – избрание Патриарха. Со времен Петра Первого двести семнадцать лет высшим государственным органом церковно-административной власти в Российской империи был Святейший Синод, и вот настало время вернуть патриаршество. За это большинством голосов высказались собравшиеся на Церковный Поместный Собор делегаты от всех российских епархий, среди которых были правящие архиереи, профессора духовных академий, монахи, крестьяне.

В наступившие времена революционной смуты православным как никогда оказался нужен церковный вождь и заступник вместо царя-батюшки, и Собору предстояло избрать на патриаршее место достойного из достойных.

При голосовании наибольшее число голосов набрали три кандидатуры: прирожденный лидер архиепископ Харьковский и Ахтырский Антоний (Храповицкий), обладавший солидным опытом церковного управления архиепископ Новгородский и Старорусский Арсений (Стадницкий) и недавно назначенный на Московскую кафедру митрополит Московский и Коломенский Тихон (Белавин). На правах хозяина он стал главным организатором Поместного Церковного Собора, в условиях войны и начавшегося революционного мятежа сделал почти невозможное – довел его работу до логического завершения.

После окончания Божественной литургии из алтаря вышел приглашенный для роли «беспристрастного жребия» старец-затворник Зосимовой пустыни Алексий (Соловьев). Помолившись перед Владимирской иконой Божией Матери, перед которой стоял ларец с именами трех архи ереев, схимник вынул записку и передал ее почетному председателю Собора. «Тихон, митрополит Московский и Коломенский!» – громко объявил митрополит Киевский Владимир (Богоявленский) имя одиннадцатого русского Патриарха.

До революции, когда впервые был поднят вопрос о восстановлении патриаршества, многие считали, что Патриархом должен стать отец Иоанн Кронштадтский. Но Собор на несколько лет перенесли, отец Иоанн до него не дожил.

В 1908 году в Петербурге владыка Тихон посетил отца Иоанна Кронштадтского. Их встреча закончилась весьма необычно. Перед уходом отец Иоанн поднялся с кресла и сказал: «Теперь, владыка, садитесь вы на мое место, а я пойду отдохну». Слова прозорливого кронштадтского пастыря теперь воспринимались в особом свете.

Интронизация Патриарха Тихона состоялась 21 ноября 1917 года на праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы в наскоро подремонтированном Успенском соборе. Для торжественной церемонии из Оружейной палаты принесли жезл святителя Петра, рясу священномученика Гермогена, крест, мантию, митру и клобук Патриарха Никона. Все облачения предшественников пришлись Патриарху Тихону на удивление впору.

Присутствовавшая на церемонии настолования княгиня Наталья Владимировна Урусова вспоминает: «После посвящения Патриарх был белее снега, с опавшим и исхудавшим за несколько часов лицом».

По древней русской традиции вновь избранный Патриарх объезжал Кремль верхом на коне, заменявшем «осля», которого вел под уздцы царь. Патриарх Тихон сделал свой объезд в экипаже, благословляя верующих на Соборной площади, еще не изгнанных из кремлевских монастырей монахов и монахинь, охранников на воротах с красными бантами на груди, некоторые из которых привычно крестились и склоняли головы. Патриарх осенил широким крестом и разрушенную колокольню Ивана Великого, и поврежденные снарядами Рождественский, Благовещенский и Архангельский соборы, и церковь Двенадцати апостолов, и другие израненные и оттого еще более дорогие для верующих святыни Кремля.

Великая княгиня Елизавета Федоровна Романова, неприметно стоявшая в тот день в Успенском храме, описала свои чувства в письме к графине Александре Олсуфьевой: «…Святой Кремль с заметными следами этих печальных дней был мне дороже, чем когда бы то ни было, и я почувствовала, до какой степени Православная Церковь является настоящей Церковью Господней. Я испытывала такую жалость к России и к ее детям, которые в настоящее время не знают, что творят. Разве это не больной ребенок, которого мы любим во сто раз больше во время его болезни, чем когда он весел и здоров? Хотелось бы понести его страдания, научить его терпению, помочь ему. Вот что я чувствую каждый день. Святая Россия не может погибнуть».

Наконец, экипаж Патриарха Тихона выехал на Красную площадь, откуда открылся вид на изрешеченную дырами снарядов кремлевскую стену, Спасскую и Никольскую башни. Часы на Спасских воротах, каждый вечер отбивавшие молитву «Коль славен наш Господь в Сионе», остановились – в них тоже попал снаряд. На циферблате уцелели всего две цифры – XI и XII. Казалось, часы показывали, что осталось лишь два последних месяца исторического для России 1917 года, а дальше – полная неизвестность…

Накануне 1918 года перед новогодним молебном Патриарх Тихон обратился к пастве с речью, в которой сравнил большевиков с библейскими строителями Вавилонской башни. «И наши строители желают сотворить себе имя, своими реформами и декретами облагодетельствовать не только несчастный русский народ, но и весь мир, и даже народы более нас культурные. И эту их затею постигает та же участь, что и замыслы вавилонян: вместо блага приносится горькое разочарование…» – пророчески звучали слова Патриарха в Храме Христа Спасителя.

Библейская аллегория возникла не случайно: утром 31 декабря 1917 года в газете «Дело народа» был опубликован проект декрета об отделении Церкви от государства. Трудно было поверить, что новая власть решилась на такой радикальный шаг. Казалось, еще можно этого не допустить, предостеречь…

Вступивший в силу 23 января 1918 года декрет Совета народных комиссаров «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» одним махом перечеркнул тысячелетнюю историю союза государственной власти и Церкви на Руси.

После трескучих фраз о свободе совести и о том, что «каждый гражданин может исповедовать любую религию», тринадцатый пункт декрета гласил: «Все имущества существующих в России церковных и религиозных обществ объявляются народным достоянием». Другими словами, отныне Православная Церковь не владела храмами, древними иконами, церковной утварью и всем, что накопила за тысячу лет. Новая власть все национализировала, то есть нагло присвоила.

И без того воры и дезертиры повсеместно грабили храмы и монастыри. Теперь эти нападения не считались преступлением: в любой момент к настоятелю мог явиться комиссар с мандатом и «на законных основаниях» забрать все, что считал нужным, включая и само здание церкви. По новому декрету преподавание в школах Закона Божия, миссионерская работа, благотворительная помощь бедным и вообще любое участие Церкви в жизни государства на всей территории России были запрещены.

В январе 1918 года в Москве под председательством Патриарха Тихона проходила вторая сессия Всероссийского Поместного Собора, участники которой немедленно отреагировали на декрет соборным постановлением: «Декрет об отделении Церкви от государства представляет собою, под видом закона о свободе совести, злостное покушение на весь строй Православной Церкви и акт открытого против нее гонения».

Гонения… В истории Церкви этот термин применяли к христианам в Древнем Риме, а теперь, в начале XX века, с приходом к власти большевиков гонения начались в России.

«Даже татары больше уважали нашу святую веру, чем наши теперешние законодатели. Доселе Русь называлась святою, а теперь хотят сделать ее поганою», – говорилось в воззвании Церковного Собора от 27 января 1918 года. Соборное воззвание содержало и вполне конкретный призыв: «Объединяйтесь же, православные, около своих храмов и пастырей, объединяйтесь все, мужчины и женщины, старые, малые, составляйте союзы для защиты заветных святынь… Не попустите совершиться этому страшному кощунству и святотатству».

28 января 1918 года в знак протеста против безбожного декрета в Москве состоялся многотысячный крестный ход, возглавляемый Патриархом Тихоном. «Стоя недалеко от Лобного места, я видел, как с различных улиц втекали на площадь бесконечные потоки московского люда, возглавляемого духовенством с крестами, иконами и хоругвями, сверкающими золотом. Говорили, что в процессе участвовали сотни тысяч человек…», – описывает шествие православных литератор Владимир Марцинковский.

В некоторых городах – Нижнем Новгороде, Саратове, Вятке, Владимире – большевики разгоняли крестные ходы с оружием. В Самаре 30 января в ответ на издание декрета верующие объявили трехдневный покаянный пост.

15 февраля 1918 Патриарх Тихон начал заседание Церковного Собора с печальной новости об убийстве в Киеве митрополита Киевского и Галицкого Владимира (Богоявленского) – того, кто три месяца назад на правах почетного председателя оглашал после жребия имя Патриарха. В Киево-Печерскую лавру явились вооруженные солдаты, обвиняя монахов, будто бы они на своей территории прячут орудия. После обыска, который, разумеется, ничего не дал, семидесятилетнего митрополита Владимира под конвоем повели на допрос в комендатуру. Наутро его тело нашли за воротами лавры с огнестрельными и многочисленными штыковыми ранами. «Помолимся об упокоении чистой и святой души митрополита…», – обратился Патриарх Тихон к делегатам собора, и каждый понимал, что нужно быть готовым в любую минуту к мученичеству за Христову веру.

На случай болезни, смерти и других печальных для Патриарха обстоятельств на Соборе было принято постановление о мерах для сохранения патриаршества, наделявшее Патриарха Тихона правом самому заранее назначить себе трех преемников. Оно не соответствовало существовавшим церковным канонам, но было крайне необходимо при сложившихся обстоятельствах.

Каждый день в резиденции Патриарха появлялась все новая информация о разорениях храмов, арестах, пытках и казнях священников и прихожан, которые пытались спасти церковные ценности от расхищения. Советская власть объявила их ворами и контрреволюционерами и жестоко карала.

О том, как происходило изъятие ценностей в резиденции Патриарха Тихона на Троицком подворье, рассказал сам инициатор обыска большевик Мальков, в то время комендант Кремля. В хвастливых «Записках коменданта Московского Кремля» он сообщает, как сильно его раздражали монахи и монахини из кремлевских Чудова и Вознесенского монастырей, «так и сновавшие по Кремлю в своих черных рясах» и живущие по своему, монашескому уставу.

Весной 1918 года все монахи из Кремля были изгнаны. Чтобы уберечь от разграбления древние кремлевские святыни, они уносили с собой иконы, священные сосуды, облачения.

Через провокатора Мальков выяснил, что многие из них обосновались на Троицком подворье, в резиденции Патриарха Тихона. Раздобыв на Лубянке ордер на обыск, комендант отправился в резиденцию. «Смотрим – настоящая крепость. Высокая каменная стена, ворота на замке. Вход через узенькую калитку, и та заперта. Еле достучались. Впускать нас сначала не хотели, все допрашивали: кто, да что, да зачем. Только когда я пригрозил, что буду вынужден прибегнуть к оружию, впустили», – описывает Мальков свое посещение Троицкого подворья.

Среди подозреваемых был и Патриарх Тихон, который «угрюмо глянул» на коменданта «из-под косматых нависших бровей». Чекисты перевернули дом вверх дном и нашли в подполе комнаты отца-эконома древнюю митру, панагии и другие церковные ценности. Отца-эконома под конвоем отвели в ЧК на Лубянку…

Летом 1918 года в советских газетах стали появляться путаные и противоречивые сообщения об аресте царской семьи. В одних изданиях говорилось, будто бы арестован только император Николай II, а его жена и дети находятся за границей, в других слухи о возможном убийстве царской семьи объявлялись провокацией.

Но 4(17) июля 1918 года страшное злодеяние большевиков – расстрел царской семьи в Екатеринбурге – совершилось, и это было сделано по приказу из Кремля. Когда об этом стало известно Патриарху Тихону, он выступил в Казанском соборе на Красной площади с гневной проповедью. «На днях совершилось ужасное дело: расстрелян бывший государь Николай Александрович, по постановлению Уральского областного совета рабочих и солдатских депутатов, и высшее наше правительство – Исполнительный комитет – одобрил это и признал законным, – говорил Патриарх, указывая рукой на Кремль, где заседал ВЦИК. – Но наша христианская совесть, руководясь Словом Божиим, не может согласиться с этим. Мы должны, повинуясь учению Слова Божия, осудить это дело, иначе кровь расстрелянного падет и на нас, а не только на тех, кто совершил его».

Власти долго будут припоминать Патриарху это смелое выступление.

2 сентября 1918 года в газетах опубликовали воззвание Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета «Всем, всем, всем!» за подписью М. Свердлова, где врагам революции объявлялся беспощадный массовый террор. Поводом к началу красного террора стали два события, произошедшие 30 августа: ранение Ленина эсеркой Фанни Каплан в Москве и убийство председателя Питерского ЧК Моисея Урицкого в Петрограде.

В первый же день красного террора в Петрограде и Кронштадте расстреляли более 900 заложников – из тех, кого арестовали и держали в тюрьмах как «контрреволюционный элемент». Среди них было много узников из духовенства.

Еще в июне в газете «Известия» вышла клеветническая статейка «Коммерческая сделка Патриарха Тихона, протоиерея Восторгова и Ко», после которой был арестован и посажен в Бутырскую тюрьму настоятель храма Покрова Божией Матери на Рву, более известного как храм Василия Блаженного на Красной площади, протоиерей Иоанн Восторгов и с ним еще несколько прихожан. Настоятель обвинялся в том, что с согласия Патриарха разрешил продажу епархиального дома, национализированного новой властью.

5 сентября 1918 года большевики устроили в Петровском парке Москвы публичную казнь заключенных Бутырки, расстреляв как «врагов революции» около восьмидесяти человек. Жертвами красного террора стали протоиерей Иоанн Восторгов, епископ Ефрем Селенгинский, бывший председатель Государственного Совета Иван Щегловитов, бывшие министры внутренних дел Николай Маклаков и Алексей Хвостов и многие другие.

Верующие стали опасаться за жизнь Патриарха Тихона и установили на Троицком подворье круглосуточное дежурство. В случае ареста добровольцы из прихожан должны были ударить в набат и поднять православных на защиту Патриарха. Многие советовали Патриарху Тихону хотя бы на время скрыться за границу, но он говорил в ответ: «Бегство Патриарха было бы на руку врагам Церкви, пусть делают со мною все, что угодно».

В октябре 1918 года большевики отмечали первую годовщину советской власти. В Москве прошла демонстрация – пародия на крестный ход: вместо икон и хоругвей демонстранты несли красные флаги и портреты вождей революции.

13(26) октября Патриарх Тихон направил в Совет народных комиссаров «праздничное послание», где по-своему подвел итоги власти большевиков: «Целый год держите в своих руках государственную власть и уже собираетесь праздновать годовщину октябрьской революции. Но реками пролитая кровь братьев наших, безжалостно убитых по вашему призыву, вопиет к небу и вынуждает нас сказать вам горькое слово правды…»

Патриарх Тихон обвинял новую власть в братоубийственной гражданской войне, заключенном большевиками позорном Брестском мире, повсеместных арестах и казнях епископов, священников, монахов и монахинь, в чудовищной клевете на Церковь. «Да, мы переживаем ужасное время вашего владычества, и долго оно не изгладится в памяти народной, омрачив в ней образ Божий и запечатлев в ней образ зверя», – Патриарх открытым текстом называл власть, поставившую своей целью уничтожение Церкви, сатанинской.

В ночь с 24 на 25 ноября 1918 года по распоряжению ВЧК Патриарх Тихон был подвергнут домашнему аресту. В его покоях устроили обыск – искали воззвания к Белой гвардии или компрометирующую переписку с иностранцами.

Но ничего не нашли: Патриарх Тихон не позволял втягивать себя в политическую борьбу.

Русский эмигрант Григорий Трубецкой вспоминает, как летом 1918 года навестил Патриарха Тихона на Троицком подворье: «Я ехал на юг, в Добровольческую армию, рассчитывая увидеть всех, с кем связывалась надежда на освобождение России. Я просил разрешения святого Патриарха передать от его имени, разумеется, в полной тайне, благословение одному из таких лиц, но Патриарх в самой деликатной и в то же время твердой форме сказал мне, что не считает возможным это сделать. Ибо, оставаясь в России, он хочет не только наружно, но и по существу избегнуть упрека в каком-либо вмешательстве Церкви в политику».

В марте 1919 года на VIII съезде партии большевиков было отмечено, что строительство светлого будущего существенно тормозится из-за «связей капитала с религиозной пропагандой». Съезд принял программу новых антирелигиозных мероприятий, и одним из ее «ударных» пунктов стала кампания по вскрытию и изъятию из храмов мощей святых угодников. Повсеместное осквернение святынь совершалось якобы «по почину и настойчивому требованию трудящихся масс».

В храмы и монастыри являлись специальные комиссии, так называемые «тройки», вскрывали раки, и если мощи не были в целости, их выставляли в целях атеистической пропаганды на всеобщее обозрение. Борцы с Церковью не понимали, что останки святых, сохранившиеся в виде костей, а не целого тела, это тоже святые мощи. Мощи преподобного Александра Свирского, лежащего в теле, объявили восковой куклой.

Патриарх Тихон обратился к председателю ВЦИК М. И. Калинину, пытаясь объяснить, что вскрытие мощей является неправомерным действием даже с точки зрения декрета об отделении Церкви от государства и принятой в июле 1918 года Конституции РСФСР. «Мощи, канонизация, восковые свечи – все это предметы культа. И ныне во имя попираемой идеи свободной совести приходится взывать к власть имущим в РСФСР, как обратился когда-то Донат к Константину Великому со словами: „Какое дело государству (особенно атеистическому) до Церкви?“ – надеялся достучаться Патриарх до здравого смысла руководителей безбожного государства. Но антирелигиозная кампания в стране набирала обороты, во многих городах изъятие мощей происходило с применением оружия, сопровождалось арестами священнослужителей и активистов-прихожан.

12 июня 1919 года на Патриарха Тихона было совершено покушение. Патриарх выходил после службы из Храма Христа Спасителя, когда к нему подбежала некая женщина и ударила ножом в бок. К счастью, рана оказалась не смертельной:

Патриарха спас кожаный пояс на подряснике, смягчивший удар ножа. Келейник Патриарха Яков Полозов и кучер Иван Гаврилович задержали преступницу и отвели в участок, но власти замяли расследование дела и преступницу вскоре освободили, якобы по состоянию психического здоровья. В окружении Патриарха многие были уверены, что покушение было инспирировано самими чекистами.

В своей первой после выздоровления проповеди в Храме Христа Спасителя Патриарх Тихон упомянул и о покушении, сказав с присущим ему спокойствием: «Если мне суждено прожить мало дней и умереть от ножа, от расстрела, или иною наглою смертию, и не будут знать место погребения – да будет воля Божия: я не лучше собратий моих, которые так умирали».

Летом 1919 года многим казалось, что с властью большевиков вот-вот будет покончено. К началу осени Добровольческая армия под командованием А. И. Деникина контролировала почти всю Украину, взяла Курск, Воронеж, Орел и продвигалась к Москве. Большевики были в панике и арестовывали всех, на кого падало хоть какое-то подозрение в пособничестве белогвардейцам.

В декабре 1919 года Патриарх Тихон был вызван в ЧК. Вместе с ним на Лубянку отправился по доброй воле протопресвитер Николай Любимов, ставший свидетелем допроса. Больше всего чекистов интересовало, передавал ли Патриарх через Камчатского епископа Нестора благословение адмиралу Колчаку.

– Нестора знаю, благословения же не посылал, и посылать не мог, – ответил Патриарх Тихон.

– Сколько вы выпустили посланий? Патриарх ответил, что четыре, и перечислил, какие именно.

– А послание к первой годовщине Октябрьской революции забыли?

– Это было письмо, обращенное мной прямо в СНК, совсем не предназначавшееся для обнародования.

Был напрямую задан и вопрос об отношении к советской власти. Патриарх Тихон сказал, что он все уже изложил в письме к народным комиссарам по случаю первой годовщины Октябрьской революции, но может изменить свое отношение к власти, если она изменит свое отношение к Церкви.

– Вы монархист? – поинтересовался кто-то из чекистов.

– Прошу таких вопросов мне не предлагать, и от ответа на них я уклоняюсь. Я вам заявляю, что Патриарх не будет вести никакой агитации в пользу той или иной формы правления на Руси.

Патриарх Тихон, действительно, по-прежнему предостерегал священников от участия в политической борьбе и настойчиво повторял, что главная задача духовенства – заниматься служением Церкви.

После допроса на Лубянке Патриарха Тихона определили под строгий домашний арест. Ему запретили проводить заседания по церковным вопросам без предварительного разрешения ЧК, за всеми его посетителями была установлена слежка.

Летом 1921 года после засухи в Поволжье начался голод, который вместе с эпидемией тифа перекинулся на Сибирь, Крым и часть Украины. К началу 1922 года страшное бедствие охватило уже всю Россию: по официальным данным, в стране насчитывалось свыше 23 миллионов голодающих.

В августе 1921 года по инициативе Патриарха Тихона был основан Всероссийский церковный комитет помощи голодающим, куда стали стекаться немалые пожертвования, в том числе из-за границы. Испугавшись усиления Церкви, большевики упразднили церковный комитет, распорядившись передать собранные средства государственной организации помощи голодающим, созданной в июле 1921 года.

Новая власть сильно нуждалась в деньгах. По указаниям Ленина большевики использовали всенародное бедствие для борьбы с религией. 23 фев раля 1922 года появился «Декрет об изъятии церковных ценностей на нужды голодающих».

По призыву Патриарха Тихона церковноприходские советы сами жертвовали в пользу голодающих церковные ценности, не имеющие богослужебного употребления. Новый декрет давал «зеленый свет» на тотальное разграбление святынь из монастырей и храмов – и это снова вызвало волну народного возмущения.

15 марта 1922 года в городе Шуе Иваново-Вознесенской губернии во время изъятия церковных ценностей произошло вооруженное столкновение: прихожане не пускали в храм уездную комиссию по изъятию ценностей, их разгоняла конная милиция. Верующих расстреливали из пулеметов, многих арестовали.

Узнав о событиях в Шуе, В. И. Ленин написал В. М. Молотову письмо для членов Политбюро ЦК РКП(б) с пометкой «строго секретно»: «Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления… Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство, в частности, и никакое отстаивание своей позиции в Генуе, в особенности, совершенно немыслимы. Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и в несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь».

Как видно из письма, власти предполагали употребить церковные ценности отнюдь не на борьбу с голодом.

Ленин призывал членов Политбюро к немедленной расправе с «черносотенным духовенством». «Самого Патриарха Тихона, я думаю, целесообразно нам не трогать, хотя, несомненно, он стоит во главе всего этого мятежа рабовладельцев, – дирижировал Ленин решениями Политбюро. – …Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше».

За Патриархом Тихоном усилили наблюдение.

В апреле 1922 года в Москве начался так называемый «процесс 54-х». Под суд попала большая группа священников и мирян, обвиняемых в противодействии декрету об изъятии церковных ценностей. Патриарх Тихон был привлечен к суду в качестве свидетеля. Ему припомнили и письмо к Калинину, и воззвания к пастве, назвав их контрреволюционной агитацией, привязались даже к его титулу «святейший». Патриарх держал себя перед обвинителями с большим достоинством, о чем свидетельствует сохранившаяся стенографическая запись допроса.

– Значит, может быть и грешный, и святейший? – ехидно поинтересовался обвинитель.

– Это по моему адресу, – спокойно ответил Патриарх Тихон.

Газета «Правда», освещавшая ход судебного процесса, злобно ерничала: «Патриарх смотрит на бесцеремонный вызов и допросы его свысока. Он улыбается наивной дерзости молодых людей за судейским столом. Он держится с достоинством. Но мы присоединим к грубому святотатству Московского Трибунала и вдобавок к судебным вопросам бухнем еще один, еще более неделикатный вопрос: „Откуда такое достоинство у Патриарха Тихона?“»

Процесс «54-х» закончился вынесением одиннадцати смертных приговоров, шесть человек были помилованы. Сам Патриарх перешел из разряда свидетелей в разряд обвиняемых и был заключен под домашний арест.

18 мая 1922 года «с деловым предложением» к арестованному Патриарху на Троицкое подворье явилась группа священников-обновленцев из Петрограда в сопровождении двух сотрудников ГПУ.

Так называемые «обновленческие» организации» и союзы появились в России еще до революции. После октябрьского переворота обновленцы особенно осмелели, чувствуя поддержку советской власти. Лидеры обновленцев призывали создать «свободную Церковь в свободном государстве», требовали отмены института монашества и смещения правящих архиереев, призывали к обновлению церковных обрядов. Они нашли поддержку у той части паствы, которая была охвачена революционным духом перемен или наивно полагала, будто обновленцы продолжают дело Церковного Собора 1917 года.

Одной из крупных обновленческих организаций была «Живая церковь», прозванная в народе «живоцерковниками» или «живцами». Сторонников Патриарха Тихона отвращало даже само название группы. «Говорить об оживлении Церкви нельзя, потому что она жива вечно», – писал Афанасий (Сахаров), епископ Ковровский.

Питерские священники-обновленцы Введенский, Боярский, Белков и псаломщик Стадник объявили Патриарху, что смогут добиться у советского правительства разрешения на созыв нового Поместного Церковного Собора. Этого давно желал Патриарх Тихон и другие церковные иерархи: получить возможность соборно выработать стратегию отношений Церкви и новой власти. Но обновленцы выдвинули в обмен условие: Патриарх Тихон должен покинуть престол. Они дали понять, что кремлевское руководство особенно раздражает личность Патриарха Тихона.

Патриарх написал письмо на имя председателя ВЦИК М. И. Калинина о временной передаче власти одному из старейших церковных иерар хов, митрополиту Ярославскому Агафангелу «в связи с привлечением его, Патриарха Тихона, к гражданскому суду». Патриарх также известил об этом и самого митрополита Агафангела и просил его незамедлительно прибыть в Москву.

Священники-обновленцы письменно сообщили Калинину о том, что Патриарх Тихон устранился от власти, в связи с чем для ведения церковных дел создается Высшее Церковное Управление (ВЦУ). А Патриарху они подали докладную записку с просьбой о благословении на создание ВЦУ со ссылкой на разрешение Калинина.

Такого благословения Патриарх не дал, а наложил резолюцию, в соответствии с которой просителям поручалось только передать канцелярию митрополиту Агафангелу. Однако органы ГПУ не выпустили последнего из Ярославля, а Патриарха Тихона перевели в Донской монастырь, где содержали его под домашним арестом в полной изоляции от внешнего мира.

При поддержке властей обновленцы выдали разрешение Патриарха на передачу канцелярии за разрешение на создание ВЦУ. На Троицком подворье водворилось самочинное ВЦУ во главе с Антонином (Грановским), захватившее всю документацию и печати высших органов церковной власти.

Во все епархии были разосланы распоряжения, заверенные неким новым ВЦУ, и в российской глубинке многие думали, что это просто новая, в духе времени, аббревиатура Патриархии. В столичных городах афера с подлогом удавалась реже.

В Петрограде живоцерковники сделали попытку привлечь на свою сторону митрополита Вениамина, но тот, не увидев на удостоверениях представителей ВЦУ подписи Патриарха, не согласился ни на какие переговоры, а в воскресной проповеди в церкви предал самозванцев анафеме.

Вскоре в покои митрополита Вениамина явились чекисты с ордером на арест. С ними был и священник Александр Введенский, один из главных идеологов обновленческого движения. По привычке он подошел к владыке за благословением, но митрополит Вениамин остановил его фразой: «Отец Александр, мы же с вами не в Гефсиманском саду», – имея в виду Иудино предательство.

18 июня 1922 года Ярославский митрополит Агафангел обратился с посланием к архипастырям, пастырям и всем чадам Русской Православной Церкви. Он публично заявил, что Патриарх Тихон поставил его во главе церковного управления до созыва Собора, но дела передать ему не смог, «по обстоятельствам, от меня не зависящим». После издания этого послания митрополит Агафангел был арестован.

Донской монастырь, Москва. Современный вид

С 10 июня по 5 июля 1922 года в Петрограде в здании бывшего Дворянского собрания проходил показательный суд «над князьями церкви». Среди обвиняемых был и Петроградский владыка Вениамин.

«Но массы сами по себе не зажигаются ни с того ни с сего на кровь и погром. Массу зажигают „дурные пастыри“, бросая в толпу человеконенавистнические лозунги и разжигая в ней самые темные страсти», – писала газета «Живая церковь», печатный орган обновленцев, подстрекая не церемониться с обвиняемыми.

Петроградский революционный трибунал приговорил к расстрелу десять подсудимых. В их числе был и Петроградский митрополит Вениамин, убитый большевиками 13 августа 1922 года.

Все это время Патриарх Тихон находился под строгим арестом в Донском монастыре. По его «делу» полным ходом шла подготовка к публичному процессу, который должен был завершиться вынесением смертного приговора и показательной казнью Патриарха.

Партийная пресса пестрела статьями, в которых Патриарх Тихон выставлялся как жестокий тиран, «Тихон Кровавый», мешавший спасению жизни погибающих от голода, контрреволюционер, пособник иностранных интервентов. Но судебное дело Патриарха Тихона могло повлечь за собой нежелательный международный резонанс. Советское руководство пыталось налаживать внешнеполитические отношения, и громкие скандалы были некстати. Поэтому власти решили пойти на компромисс.

В начале 1923 года Патриарха Тихона перевели из Донского монастыря в тюрьму ГПУ, на Лубянку, где продержали тридцать восемь дней, регулярно вызывая на допросы. Патриарха обвиняли в подстрекательстве к «черносотенным погромам», в призывах к контрреволюционным выступлениям против советской власти. В обвинительном заключении по делу Патриарха среди прочего говорилось, что «Гр. Белавин Василий Иванович в мае – августе 1918 года поддерживал связь с агентами Французского Правительства, будучи осведомляем последними о мероприятиях Французского Правительства, касающихся военной интервенции так называемых союзников против России с целью свержения Советской власти и восстановления так называемого Восточного Фронта, „благословляя“, с своей стороны, указанную деятельность Французского Правительства. …Одобрил созыв в гор. Карловицах предстоящего заграничного церковного собора, заведомо зная, что деятельность указанного собора будет направлена на обсуждение плана свержения Советской власти и восстановления в России монархического строя. …Наконец, учитывая ставку помещичье-буржуазной контрреволюции на удушение Сов[етской] власти путем постигшего в 1921 г. Россию голода и, имея намерение использовать в этих целях голод в Поволжье, ответил на мероприятия Сов[етской] власти об изъятии церковных ценностей для помощи голодающим Поволжья воззванием от 26 февраля 1922 г., имевшим целью возмущение верующих масс против указанного мероприятия и запрещавшим выдачу Сов[етской] власти церковных ценностей, угрожая в случае исполнения требования власти отлучением мирян от церкви и низвержением духовных лиц из сана, сославшись в указанном своем воззвании на заведомо ложные ссылки на каноны, якобы запрещающие под угрозой вышеуказанных кар выдачу власти церковных ценностей, в результате какового воззвания последовал ряд кровавых беспорядков в г. Москве, Шуе, Смоленске и других местах Республики».

После предъявления обвинения власти возвратили Патриарха Тихона в Донской монастырь под домашний арест и стали выжидать благоприятного момента для показательного суда.

Тюремное заключение для Патриарха не прошло бесследно: у него участились приступы «грудной жабы», появились давящие боли в левой половине груди, он стал чаще подвержен обморокам.

Условия содержания Патриарха Тихона под домашним арестом ужесточились: теперь к нему вообще никого не пропускали, запретили совершать богослужения и приобщаться Святых Таин даже в домовой церкви. В начале апреля 1923 года Патриарх подал прошение разрешить ему провести богослужения в Донском монастыре хотя бы в последние дни Страстной недели и в первые дни Пасхи, но прошение было отклонено.

29 апреля 1923 года вместо обещанного Всероссийского Поместного Собора живоцерковники открыли в Москве свой собственный, обновленческий, лжесобор. В захваченном обновленцами Храме Христа Спасителя говорили о необходимости закрытия монастырей и введении в Церкви нового стиля, предлагали разрешить духовенству второбрачие, обсуждали и другие сомнительные темы.

Лжесобор вынес отдельную резолюцию, касающуюся арестованного Патриарха: «Так как Патриарх Тихон вместо подлинного служения Христу служил контрреволюции, то собор считает Тихона отступником от подлинных заветов Христа и предателем Церкви, на основании церковных канонов сим объявляет его лишенным сана и монашества и возвращенным в первобытное мирское положение. Отныне Патриарх Тихон – мирянин Василий Белавин. Собор признает, что и само восстановление патриаршества было актом определенно политическим, контрреволюционным… поэтому собор отменяет и восстановление патриаршества».

Когда постановление лжесобора принесли в Донской монастырь и передали Патриарху Тихону, он написал на нем своей рукой: «Прочел.

Собор меня не вызывал, его компетенции не знаю и потому законным его решение признать не могу. Патриарх Тихон, Василий Белавин. 25 апреля/8 мая 1923 года».

Митрополит Антоний (Храповицкий), глава Русской Православной Церкви Заграницей, выразился на этот счет более красноречиво: «Что касается до „лишения сана“ Патриарха Тихона московским сборищем, то таковое лишение имеет не более силы, чем если бы оно исходило от трех-четырех баб, собравшихся на базаре».

Тем не менее, обновленцы во всех газетах и листовках трубили, что Патриарх Тихон низложен, постановления лжесобора с печатями Высшего Церковного Управления разошлись по епархиям. По сути произошел самочинный захват церковной власти, который привел к расколу в Церкви: духовенство разделилось на «тихоновцев» и тех, кто верил обновленцам.

Обновленчество было успешно использовано властью с целью раскола Русской Церкви. Обновленцы тесно сотрудничали с органами госбезопасности. Однако международная ситуация заставила власти отказаться от казни Патриарха.

Положение нужно было срочно спасать. И большевики предложили Патриарху Тихону подписать «покаянное письмо», в котором он признавал свою вину перед советской властью, пообещав ему за это свободу. Патриарх Тихон пошел на этот шаг.

Позднее, в беседе с англиканским епископом Бюри Патриарх Тихон признался, что с радостью принял бы мученическую смерть, но на нем лежала ответственность за судьбу всей Православной Церкви в России. А близким Патриарх так объяснил свое «покаяние»: «Пусть погибнет имя мое в истории, лишь бы Церкви была польза…».

16 июня 1923 года Патриарх обратился в Верховный суд РСФСР с заявлением, в котором говорил о своем раскаянии «в проступках против государственного строя» и просил освободить его из-под стражи. «При этом я заявляю Верховному суду, что я отныне советской власти не враг».

«Покаяние» вызвало возмущение некоторых сторонников Патриарха, особенно среди эмигрантов. Но Патриарх Тихон думал не о своей репутации, а о том, как преодолеть раскол в Церкви.

В послании к пастырям Церкви Патриарх Тихон еще раз внятно объяснил свою позицию по отношению к советской власти: «Российская Православная Церковь аполитична и не желает отныне быть ни „белой“, ни „красной“ Церковью. Она должна быть и будет Единою Соборною Апостольскою Церковью, и всякие попытки, с чьей бы стороны они ни исходили, ввергнуть Церковь в политическую борьбу должны быть отвергнуты».

А в послании от 15 июля 1923 года он подробно объяснил, как обновленцы обманом захватили церковное управление, и призвал всех, кто поддался на обман, к покаянию. Все распоряжения ВЦУ и обновленческие хиротонии были признаны недействительными. Началось массовое возвращение священнослужителей из обновленческого раскола. Епископам и священникам, примкнувшим к «живцам», Патриарх Тихон велел каяться и только после этого принимал обратно. Всего через несколько месяцев после выхода Патриарха Тихона из заключения обновленцы потеряли в Москве и по всей России большую часть присвоенных храмов. Самочинное Высшее Церковное Управление было упразднено, всеми церковными делами снова ведала Патриархия.

«Спокойный, умный, ласковый, широко сострадательный, очень просто одетый, без всякой роскоши, без различия принимающий всех посетителей… В нем под образом слабости угадывается крепкая воля, энергия для всех испытаний, вера непоколебимая», – таким был Патриарх Тихон в глазах современников (А. Краснов-Левитин. «Рук Твоих жар»).

Архиепископ Серафим (Мещеряков) писал митрополиту Антонию, главе Русской Православной Церкви Заграницей о том, как проходит день Патриарха Тихона: «К нему едут со всех концов России. У него заведен такой порядок: он принимает каждый день не более пятидесяти человек, с архиереями говорит не более десяти, а с прочими не более пяти минут. Иногда вследствие изнеможения принимает, лежа на диване. Он сильно постарел и выглядит глубоким старцем. Около него нет ни Синода, ни канцелярии. Письменных распоряжений он избегает делать во избежание осложнений с властями».

Внешне Патриарх Тихон был ровным и доброжелательным в общении, и только близкие знали, какие он испытывал душевные муки. «Лучше сидеть в тюрьме, – говорил он, – я ведь только считаюсь на свободе, а ничего делать не могу. Я посылаю архиерея на юг, а он попадает на север, посылаю на запад, а его привозят на восток».

С Лубянки то и дело поступали лживые предложения в обмен на уступки помиловать кого-нибудь из духовенства. Шантаж и бесконечные переговоры ложились на Патриарха тяжким грузом.

9 декабря 1924 года Москва была растревожена слухами об убийстве Патриарха Тихона. Но убитым оказался его келейник, Яков Полозов, четверть века верой и правдой служивший Патриарху. Когда в патриаршие покои ворвались бандиты, Яков Анисимович заслонил собой Патриарха Тихона, а сам получил смертельные раны. Убегая, убийцы прихватили с вешалки шубу. На следующий день в «Известиях» появился фельетон «О краже патриаршей шубы». В нем ни слова не упоминалось об убийстве человека, который был Патриарху вместо сына.

В начале 1925 года у Патриарха Тихона участились сердечные приступы, его положили в частную клинику Бакуниных на Остоженке. Он и на больничной кровати продолжал руководить церковными делами и принимать посетителей. Святитель Афанасий (Сахаров), вернувшийся из своей первой ссылки, вспоминал: «Он принял меня с любовью и просто, как всегда и всех, усадил и много расспрашивал о церковных делах нашей епархии; память у него была замечательная, и он с одного слова усваивал, о ком и о чем идет речь. Поэтому говорить с ним было легко, и беседа на любую тему сейчас же превращалась в самый задушевный и оживленный разговор».

Врачи прописали Патриарху полный покой, но к нему то и дело являлись следователи или начальник церковного отдела ОГПУ Тучков с провокационными предложениями.

20 марта 1925 года Патриарху Тихону была произведена неудачная стоматологическая операция, после которой у него распухла десна и опухоль распространилась к глотке. Общее состояние Патриарха заметно ухудшилось.

Патриарх Тихон скончался 25 марта (7 апреля) в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы в возрасте шестидесяти лет.

Похороны Патриарха Тихона в Донском монастыре надолго запомнились москвичам. Тысячи людей молча и сосредоточенно шли к гробу, стоявшему в храме. В день похорон не только площадь перед Донским монастырем, но и все близлежащие улицы были заполнены огромными толпами верующих – целое людское море. Каждому хотелось лично поклониться и выразить благодарность Патриарху Тихону.

Епископ Можайский Борис (Рукин) вышел к народу со словами: «Первым выйдет отсюда духовенство, потом епископы вынесут Патриарха. Пойдут только священнослужители в облачениях, все остальные останутся на местах. Никто не сойдет с места, пока вам не скажут. Вы должны исполнить это безусловно в память нашего Святейшего Отца и Патриарха. И я знаю, что вы это сделаете и не омрачите ничем этих исторических минут». Передние в толпе передали просьбу другим, и до окончания похорон ни один человек не сдвинулся с места.

В 1926 году политический деятель, писатель и публицист Василий Шульгин побывал в Донском монастыре на могиле Патриарха Тихона и, выслушав рассказ очевидца тех незабываемых похорон, написал: «Когда камень падает в воду, от него идет круг. Круг бежит далеко и доплеснется до всех берегов озера. Когда Патриарх лег в гроб, белая волна побежала во все стороны. Она забежала в самые разные уголки и везде что-то колыхнула».

1 ноября 1981 года Патриарх Тихон был прославлен в лике новомучеников и исповедников Российских Архиерейским Синодом РПЦЗ, а 9 ноября 1989 года канонизирован Архиерейским Собором РПЦ.

Мученица Татьяна Гримблит (1903-1937)

Дай силы врагов полюбить, завет

Твой святой исполняя.

Весной 1928 года Татьяна Гримблит возвращалась из своей первой ссылки – ее арестовали, причислив к «вдохновителям тихоновского движения в Томской губернии». Путь из Средней Азии в Москву был долгим, с пересадками, но уже великое счастье, что не в арестантском поезде.

Цвели степи – за окнами вагона проплывали острова желтых и красных тюльпанов, низкорослых степных ирисов, белых анемонов. Иногда поезд останавливался прямо в степи, пропуская встречные составы, и в вагон врывались ароматы весеннего разнотравья. В поезде ехало много бывших ссыльных переселенцев – их узнавали по молчанию и какому-то изумленному выражению на лицах, с которым они слушали словоохотливых соседей. Пока они были в лагерях, все эти люди жили обычной жизнью…

У Татьяны в чемодане лежала тетрадь со стихами, верная ее спутница в тюрьмах и лагерях. Девушка с детства писала стихи, просто так, для себя, и теперь в поезде, чтобы не принимать участия в разговорах, достала и стала листать свою тетрадку. Даже в ранних, еще гимназических стихах нет никаких романтических вздохов и мечтаний о прекрасных принцах – она всегда мысленно обращалась к Христу.

«Я молю, пошли мне силы, чтоб служила до могилы Одному Тебе». Внизу дата – 1920. В этом году Татьяна окончила Томскую Мариинскую гимназию. Считается, что в шестнадцать лет человек прощается с детством, но Татьяна уже была взрослой. Наверное, ее детство закончилось со смертью дедушки, протоиерея, законоучителя в Мариинской гимназии, который не дожил до 1917 года, когда во всех томских гимназиях отменили преподавание Закона Божия. А потом стали разорять и закрывать храмы, сажать в тюрьмы и расстреливать священников на печально известной Каштачной горе. Одну мостовую в центре города большевики нарочно выложили иконами из разграбленных храмов и смотрели, кто из прохожих не хотел на них наступать – значит, из верующих, тайные «контрреволюционные элементы»…

В 1920 году от тифа умер отец Татьяны, служащий Томского акцизного управления Николай Иванович Гримблит, поэтому сразу после окончания гимназии она устроилась на работу воспитательницей в детскую колонию «Ключи». Мать, братья Георгий и Борис, сестра София – вся семья тогда жила впроголодь, но тем, кто без вины томился в тюрьмах, было еще хуже. На свою зарплату Татьяна покупала хлеб или еще что-то для заключенных, а потом стала по воскресеньям собирать в томских церквях пожертвования для узников. Прихожане давали охотно – кто деньги, кто продукты, кто теплые вещи, а она все это относила в тюрьмы. Иногда просто спрашивала в администрации, кто из заключенных давно не получает посылок с воли – тем и передавала…

Мать не одобряла ее посещения тюрем – она ведь была дочерью известного томского протоиерея Антонина Александровича Мисюрова, уже одного этого было достаточно для ареста. Особенно страшно было в июле 1922 года, когда губернский революционный комитет устроил в Томске показательный суд над духовенством. На скамье подсудимых оказались епископ Томский Виктор (Богоявленский), настоятель Богоявленского храма Константин Лебедев, священник Борис Стацевич, другие знакомые священники и прихожане, которых обвинили в противодействии изъятию церковных ценностей на нужды голодающих Поволжья. Из тридцати трех подсудимых девятерых приговорили к расстрелу, и лишь в последний момент судьи «из милости» заменили смертный приговор на тюрьмы и лагеря.

Татьяну тоже несколько раз арестовывали и все допытывались, передавала ли она посылки Томскому епископу Виктору и его «сообщникам». Один раз ее продержали в тюрьме четыре месяца, в другой раз отпустили через несколько дней. 6 мая 1925 года ее арестовали и привели на допрос в Томское ОГПУ, где она дала следующие показания: «С 1920 года я оказывала материальную помощь ссыльному духовенству и вообще ссыльным, находящимся в Александровском централе, Иркутской тюрьме и Томской, и в Нарымском крае. Средства мной собирались по церквям и городу, как в денежной форме, так и вещами и продуктами. Деньги и вещи посылались мной по почте и с попутчиками, то есть с оказией. С попутчиками отправляла в Нарымскую ссылку посылку весом около двух пудов на имя епископа Варсонофия (Вихвелина). Фамилию попутчика я не знаю. Перед Рождеством мною еще была послана посылка на то же имя, фамилию попутчика тоже не знаю». Следователи пытались приписать Татьяну к какой-нибудь преступной контрреволюционной группировке, но не знали, за что зацепиться. Она передавала посылки заключенным из духовенства и просто незнакомым людям и собирала пожертвования то в одной, то в другой церкви.

– Обращались ли вы к духовенству с просьбой оказать содействие по сбору средств на заключенных и ссыльных? – допытывался следователь.

– Да, обращалась, но получала с их стороны отказ.

– Кого вы знаете из лиц, производивших помимо вас сборы на заключенных и ссыльных?

– Лиц, производивших помимо меня сборы, не знаю.

По делу Татьяны Гримблит вынесли решение с путаной формулировкой: «Принимая во внимание, что дознанием не представляется возможность добыть необходимые материалы для гласного суда, но виновность… все же установлена», приговорив к ссылке на три года.

Отправили сначала в Усть-Сысольск (ныне город Сыктывкар Республики Коми), оттуда – на поселение в село Руч Усть-Куломского района, а через год неожиданно изменили место ссылки и с большой партией заключенных повезли отбывать оставшийся срок в Туркестан. О том, что в начале 1928 года вышло постановление об освобождении гражданки Гримблит Татьяны Николаевны по амнистии с предоставлением права выбора места жительства, ей сообщили лишь спустя два месяца – документы долго были в пути.

16 марта 1928 года Татьяна купила билет на пассажирский поезд в Москву. Наконец-то она была на свободе. Цветущие степи напоминали прекрасный сон, и под стук колес в тетради появлялись строки нового стихотворения «Весна»:

…О, не будите меня,

Хочу я уснуть.

Весна, дай мне света, огня, –

Согрей Ты мой путь!

Татьяна Гримблит решила не возвращаться в Томск, чтобы не подвергать опасности родных. После освобождения она поселилась в Москве, в Замоскворечье на Озерковской набережной, неподалеку от храма Святителя Николая в Пыжах, где служил ее знакомый священник архимандрит Гавриил (Игошкин). Она стала прихожанкой и певчей в этом храме и влилась в общину, которая собралась вокруг отца Гавриила.

Верующие в Москве держались вместе, дружными приходами при тех храмах, которые еще не были закрыты, как на островах среди бушующего моря. Повсюду на всех столбах и в витринах висели карикатуры на священников и плакаты: «Долой церковные праздники!», «Бога нет!», «Борьба против религии – борьба за социализм!», «Царство церквей – царство цепей», «Религия – яд, береги ребят». Храмы разрушали или использовали под производственные цеха, склады и клубы, многие монастыри были приспособлены под тюрьмы и колонии. Только в одном 1929 году, по статистике, в стране было закрыто тысяча сто девятнадцать храмов, священнослужители и активные прихожане подверглись аресту, многие были расстреляны.

В газетах то и дело появлялись сообщения, что в каком-нибудь селе комсомольцы сожгли несколько телег привезенных из разгромленных монастырей икон, богослужебных книг, древних рукописей. Драгоценная церковная утварь безжалостно переплавлялась на лом.

В июне 1929 года в Москве проходил II съезд ОДГБ – Общества друзей газеты «Безбожник», на котором «Союз безбожников» был переименован в «Союз воинствующих безбожников». На съезде выступали многие видные деятели культуры. Поэт Владимир Маяковский громогласно заклеймил с трибуны «безмозглую паству», закончив свое выступление словами: «Товарищи, обычно дореволюционные ихние собрания и съезды кончались призывом «с Богом», – сегодня съезд кончится словами «на Бога!»

Максим Горький с трибуны съезда провозгласил, что «религии нет места в том огромнейшем процессе культурного творчества, который с невероятной быстротой развивается в нашей стране». Интересно, что во время своего выступления Горький получил из зала записку, которую зачитал вслух:

– Вот сейчас в президиум поступила записка, в которой сказано: «Горе тому, кто пререкается с Создателем». Это написал кто-то из вашей среды. Это, конечно, анекдотическая штука, что из среды безбожников идет такая записка.

– (Голос из зала) Провокация попов!

– Может быть, это провокация попов, но она идет через какого-то человека, сидящего здесь, среди вас. Я не хочу сказать этим, что здесь много людей, которые бы подписались под таким текстом, но один есть.

Наверняка, в зале был не один-единственный верующий, захотевший заранее узнать, как именно советская власть будет «вытравлять из жизни то, что внедрялось в течение двадцати веков».

Вошло в моду публиковать на страницах советских газет «отречения»: «Отрекаюсь от своего отца, священника», «Отрекаюсь от своего прошлого». Многочисленные доносчики или, как их называли в прессе, наиболее сознательные граждане, сорвавшие «маску с классового врага», могли рассчитывать на денежную премию или бесплатную путевку в санаторий. В любой дом по доносу могли явиться сотрудники ОГПУ для проверки, не висят ли в комнате иконы, а их владельцев арестовать.

Княгиня Наталья Урусова вспоминает о праздновании Пасхи в начале 30-х годов: «Когда стали выносить хоругви, то вдруг со всех сторон налетели ряженые комсомольцы в звериных масках с рогами и хуже еще, чем в звериных, и с воем, визгом, лаем они окружили крестный ход, стараясь заглушить пение. Священник ни на минуту не поколебался… Когда запели у дверей храма „Христос Воскресе“, то дикий рев, хохот и кощунства дошли до ужаса. В храм они не стали входить, но дожидались в ограде, и когда молящиеся стали выходить, они вырывали из рук узелки с куличами, пасхами и крашеными яйцами, бросали в грязь и топтали ногами. И так было во всех городах в эти годы».

В апреле 1931 года настоятель храма Святителя Николая в Пыжах архимандрит Гавриил (Игошкин) и певчая храма Татьяна Гримблит были арестованы и заключены в Бутырскую тюрьму. Татьяну обвиняли в том, что она помогала заключенным в тюрьмах и находилась «в заговоре» с ссыльным духовенством.

«Мы, христиане, и в особенности священнослужители, были беззащитны, судили нас, как хотели, предъявляли чудовищные обвинения в нелепых преступлениях. Искать справедливости, доказывать свою невиновность, добиваться защиты было делом немыслимым, – пишет архимандрит Гавриил (Игошкин) в своей книге „О загробной жизни“. – Мы могли только страдать и терпеть. Сами допросы были ничем иным, как изощренными пытками и издевательствами над личностью допрашиваемого и необузданным кощунством над Богом и всем святым, что дорого сердцу верующего христианина».

За «активную антисоветскую деятельность, выражающуюся в организации нелегальных „сестричеств“ и „братств“, оказание помощи ссыльному духовенству», Татьяну Николаевну Гримблит приговорили к трем годам исправительно-трудовых работ и отправили в Вишерский исправительно-трудовой лагерь в Пермской области (г. Усолье).

Храм Святителя Николая Мирликийского в Пыжах, Москва. Современный вид

В начале 30-х годов этот лагерь, так называемый Вишлаг, был объектом первой пятилетки – здесь ударными темпами строился и вскоре заработал первый на Северном Урале целлюлозно-бумажный комбинат. Необходимый для производства бумаги и картона лес валили заключенные: к 1932 году «население» Вишерского лагеря насчитывало более десяти тысяч человек.

Татьяна Гримблит не оставила письменных свидетельств о своем пребывании в Вишлаге за исключением нескольких стихотворных строчек, зато это сделали другие. В 1929–1932 годах писатель Варлам Шаламов отбывал первый срок как раз в Вишерском лагере. В своем «антиромане» «Вишера» он подробно описал многодневный путь в арестантских вагонах, пересыльную тюрьму в Соликамске в здании бывшей церкви, где двести узников ночевали стоя, в страшной духоте и тесноте, многокилометровый пеший переход до лагерного управления в селе Вижаиха… По этому этапу, наверняка, вели и Татьяну Гримблит.

Лагерные поселения по берегам реки Вишера представляли собой огороженные колючей проволокой участки с наскоро построенными деревянными домиками или брезентовыми палатками. В одних лагерях рубили и сплавляли по реке лес, в других обрабатывали древесину и делали доски. Из-за высокого травматизма постоянно требовались фельдшеры. В медперсонал брали всех, кто хотя бы знал грамоту. Как говорится в романе Шаламова: «Был бы честный человек. Спирт не выпьет, а медицинские знания – дело десятое».

В Вишерском исправительно-трудовом лагере Татьяна Гримблит работала фельдшером, изучала медицину. Ее освободили досрочно, в 1932 году, с запретом на оставшийся срок жить в двенадцати крупных городах. Но Татьяне было хорошо и в маленьких. Сначала она поселилась в городке Юрьев-Польский Владимирской области, а в 1933 году после окончания срока переехала в Александров Владимирской области, где работала фельдшером в больнице. Через два года девушка перебралась в Московскую область, в село Константиново под Сергиевым Посадом и устроилась лаборанткой в Константиновскую районную больницу.

«Родная, дорогая Татьяна Николаевна! Письмо Ваше получил и не знаю, как Вас благодарить за него, – писал ей из лагеря епископ Иоанн (Пашин). – Оно дышит такой теплотой, любовью и бодростью, что день, когда я получил его, – был для меня один из счастливых, и я прочитал его раза три подряд, а затем еще друзьям прочитывал: владыке Николаю и отцу Сергию – своему духовному отцу. Да! Доброе у Вас сердце, счастливы Вы, и за это благодарите Господа: это не от нас – Божий дар. Вы – по милости Божией – поняли, что высшее счастье здесь – на земле – это любить людей и помогать им. И Вы – слабенькая, бедненькая – с Божьей помощью, как солнышко, своей добротой согреваете обездоленных и помогаете, как можете. Вспоминаются слова Божии, сказанные устами святого апостола Павла: „Сила Моя в немощи совершается“. Дай Господи Вам силы и здоровья много-много лет идти этим путем и в смирении о имени Господнем творить добро. Трогательна и Ваша повесть о болезни и дальнейших похождениях. Как премудро и милосердно устроил Господь, что Вы, перенеся тяжелую болезнь, изучили медицину и теперь, работая на поприще лечения больных, страждущих, одновременно и маленькие средства будете зарабатывать, необходимые для жизни своей и помощи другим, и этой своей святой работой сколько слез утрете, сколько страданий облегчите».

В письме многое зашифровано: под словом «болезнь» подразумевается арест, «тяжелая болезнь» – пребывание в ссылке.

Во время летнего отпуска Татьяна уезжала в Дивеево, к своему духовному отцу, протоиерею Павлу Перуанскому.

В начале XIX века святой Серафим Саровский говорил о дивеевских монахинях: «Придет время, и мои сиротки в Рождественские ворота посыпятся как горох». Никто тогда не понимал, о чем говорит прозорливый старец. В 1927 году Дивеевскую женскую обитель закрыли, сестер разогнали на праздник Рождества Богородицы, и с того времени монастырь существовал в рассеянии: одни сестры уехали, другие осталась в Дивееве или жили по окрестным селам, скрываясь в домах верующих. Каждое воскресенье дивеевские монахини собирались на богослужение в монастырский Казанский храм и слушали проповеди настоятеля, мужественного протоиерея Павла Перуанского, которого могли арестовать в любой момент.

5 сентября 1937 года Татьяна Гримблит писала архиепископу Аверкию (Кедрову) в ссылку: «Дорогой мой Владыка Аверкий! Что-то давно нет от Вас весточки. Я была в отпуске полтора месяца. Ездила в Дивеево и Саров. Прекрасно провела там месяц. Дивно хорошо. Нет, в раю не слаще, потому что больше любить невозможно. Да благословит Бог тех людей, яркая красота души которых и теперь передо мной. Крепко полюбила я те места, и всегда меня туда тянет. Вот уже третий год подряд бываю там. С каждым разом все дольше. Навсегда б я там осталась, да не было мне благословения на то. А на поездку во время отпуска все благословили. Откликайтесь, солнышко мое. А то я беспокоюсь, не случилось ли с Вами чего недоброго. Напомните мне географию. Далеко ли Бирск от Уфы? Пишите мне, я уже крепко соскучилась о Вас, родной мой».

Вечером того дня, когда Татьяна писала это письмо, ее арестовали. Она думала, что ее снова отправят в ссылку, и успела написать подруге по комнате короткую записку: «Когда меня угонят отсюда, то только через десять дней пошли все маме, известив ее сначала о моем аресте письмом. Напишешь письмо, а потом через пару дней шли вещи. Деньги на пересылку у тебя будут. Деньги после десяти дней вслед за вещами отправить маме, она мне переводить будет и пересылать что надо. Ну, всех крепко целую. За все всех благодарю. Простите. Я знала, надев крест, тот, что на мне: опять пойду. За Бога не только в тюрьму, хоть в могилу пойду с радостью».

В стране работала мощная идеологическая машина, пытаясь вложить в головы советских граждан, что нужно «шагать в ногу с историей» и избавляться от религиозных предрассудков. Газеты и радио твердили наперебой: все лучшее впереди, нынешняя жизнь лучше, чем была в царской России, жертвы необходимы для построения социализма. На Татьяну Гримблит идеологическая пропаганда не действовала – она всегда жила по заповедям Христа и по законам совести. Безбожный режим не смог нарушить ее внутренней свободы. Это хорошо видно из показаний во время допроса ее сослуживцев – врача, медсестры и бухгалтера Константиновской районной больницы, которых в качестве свидетелей допросил заместитель начальника Константиновского НКВД Смирницкий.

«В разговорах, сравнивая положение в тюрьмах царского строя с настоящим, Гримблит говорила: „При советской власти можно встретить безобразных моментов не меньше, чем прежде“».

«Отвечая на вопросы о том, почему она ведет скудную жизнь, Гримблит говорила: „Вы тратите деньги на вино и кино, а я на помощь заключенным и церковь“».

«У Гримблит в период ее работы в больнице были случаи ухода с работы в церковь для совершения религиозных обрядов».

«Мне известно, что Гримблит очень религиозный человек, ставившая религию выше всего. В день Преображения в разговоре со мной Гримблит сказала: „Теперь стал не народ, а просто подобно скоту. Помню, как было раньше, когда я училась в гимназии. Сходишь в церковь, отдохнешь, и работа спорится лучше, а теперь нет никакого различия, но придет время, Господь покарает и за все спросит“».

«Гримблит использовала свое служебное положение для внедрения религиозных чувств среди стационарных больных. Находясь на дежурстве, Гримблит выдачу лекарств больным сопровождала словами: „С Господом Богом“. И одновременно крестила больных. Слабым же больным Гримблит надевала на шею кресты».

«Гримблит зимой 1937 года, сидя у тяжелобольного в палате, в присутствии больных и медперсонала после его смерти встала и демонстративно его перекрестила».

«В 1936 году при обращении приехавшего одного из заключенных Дмитлага для ночевки Гримблит спросила, по какой статье он сидит, и, получив ответ, что он сидит по 58-ой статье, с удовольствием уступила для ночлега свою комнату, заявив, что она для людей, сидящих по 58-ой статье, всегда готова чем угодно помочь».

«Относительно воспитания детей в настоящее время Гримблит неоднократно говорила: „Что хорошего можно ожидать от теперешних детей в будущем, когда их родители сами не веруют и детям запрещают веровать?“»

При аресте у Татьяны Гримблит изъяли пятьдесят семь писем с благодарностью за присланные деньги и посылки, некоторые из них были от ссыльных священников. «Получил Ваше закрытое письмо, а вслед за ним открытку, – писал ей сосланный в Башкирию епископ Аверкий (Кедров). – За то и другое приношу Вам сердечную благодарность. Слава Богу – они по-прежнему полны бодрости и света, крепкой веры и твердого упования на промыслительную десницу Всевышнего. Слава Богу! Да никогда не иссякнет и не умалится в душе Вашей этот живоносный источник, который облегчает здесь на земле восприятие жизненных невзгод, несчастий, ударов, неудач и разочарований. Не длинен еще пройденный путь Вашей благословенной от Господа жизни, а между тем сколько бурь пронеслось над Вашей главой. И не только над главой: как острое оружие они прошли и через Ваше сердце. Но не поколебали его и не сдвинули его с краеугольного камня – скалы, на которой оно покоится, – я разумею Христа Спасителя. Не погасили эти штормы в Вашем милом сердце ярко горящий и пламенеющий огонь веры святой. Слава Богу – радуюсь сему и преклоняюсь пред Вашим этим подвигом непоколебимой преданности Творцу».

Сохранились материалы допроса по делу Татьяны Николаевны Гримблит, проводившегося в 1937 году:

– Обвиняемая Гримблит, не состояли ли вы и не состоите ли в настоящее время в какой-либо религиозной секте, если состоите, то каковы ее цели?

– Ни в какой секте я не состояла и не состою.

– Обвиняемая Гримблит, из каких средств вы оказывали помощь заключенным и не являетесь ли вы членом какой-либо организации, ставящей своей задачей оказание им помощи, а также внедрение религии в массы?

– Я ни в какой организации никогда не состояла и не состою. Помощь заключенным и кому могу помочь я оказываю из своих заработанных средств. Внедрением религии в массы я никогда не занималась и не занимаюсь.

– Какова причина вашей помощи в большинстве случаев политзаключенным, а также причина ведения вами переписки исключительно с политзаключенными?

– Являясь религиозным человеком, я и помощь оказывала только заключенным религиозникам, с которыми встречалась на этапах и в заключении, и, выйдя на свободу, переписывалась с ними. С остальной же частью политзаключенных я никогда не имела никакой связи.

– Как вы проявлялись как религиозный человек относительно советской власти и окружающего вас народа?

– Перед властью и окружающими я старалась проявить себя честным и добросовестным работником и этим доказать, что и религиозный человек может быть нужным и полезным членом общества. Своей религиозности я не скрывала.

– Обвиняемая Гримблит, признаете ли вы себя виновной в ведении вами антисоветской агитации за время службы в Константиновской больнице?

– Никакой антисоветской агитации я нигде никогда не вела. На фразы, когда, жалея меня, мне говорили: «Вы бы получше оделись и поели, чем посылать деньги кому-то», я отвечала: «Вы можете тратить деньги на красивую одежду и на сладкий кусок, а я предпочитаю поскромнее одеться, попроще поесть, а оставшиеся деньги послать нуждающимся в них».

После допроса Татьяна Гримблит была помещена в тюрьму в городе Загорске. 21 сентября 1937 года, перед отправкой обвинительного заключения на решение «тройки», ее снова вызвали на допрос.

– Вы обвиняетесь в антисоветской агитации. Признаете ли себя виновной?

– Виновной себя не признаю. Антисоветской агитацией никогда не занималась.

– Вы также обвиняетесь в проведении вредительства, сознательном умертвлении больных в больнице села Константиново. Признаете себя виновной?

– Виновной себя не признаю, вредительской деятельностью никогда не занималась.

Прочитав протокол допроса, Татьяна Николаевна подписалась под последней фразой: «Записано с моих слов верно, мной лично прочитано».

Тройка НКВД приговорила Татьяну Николаевну Гримблит к расстрелу. 23 сентября 1937 года Татьяна Гримблит была расстреляна на Бутовском полигоне и погребена в безвестной общей могиле. Ей было тридцать три года – возраст Христа.

Сохранилась тетрадь со стихами святой новомученицы Татьяны Гримблит, в которых и вся ее биография, и заветные мысли.

Молодость, юность – в одежде терновой,

Выпита чаша до дна.

Вечная память мне смертным покровом,

Верую, будет дана.

Татьяна Гримблит причислена к лику святых новомучеников и исповедников Российских постановлением Священного Синода от 17 июля 2002 года.

Святитель Николай Сербский (1880-1956)

Вера моя – единственное достойное дело жизни моей; воистину, остальное – комедия чувств.

Однажды погожим весенним днем люди, прогуливающиеся в лондонском Гайд-парке, услышали звук фрулы – древней пастушеской свирели. На свирели играл похожий на грека православный священник с веселыми карими глазами. Когда вокруг музыканта собралась толпа, он перестал играть и обратился к слушателям на прекрасном английском языке: «Это музыкальный инструмент того народа, о котором у вас пустили недобрую славу. Вам внушили, что сербы – народ цареубийц. Обвиняют нас в том, что мы убили австрийского престолонаследника. Я хотел, чтобы вы знали о том, как наш князь Лазарь в 1389 году вывел свою рать на Косово поле, дабы заслонить собой христианскую Европу и отдать свою жизнь за сохранение европейской цивилизации. В ту пору нас, сербов, было столько же, сколько и вас, англичан. Сейчас нас в десять раз меньше. Где остальные сербы? – Пали, сражаясь за свою и вашу свободу».

Это был не грек, а сербский православный монах – он говорил собравшейся в Гайд-парке толпе о Сербии и страданиях своего народа.

Шел 1915 год. Во время Первой мировой войны сербское правительство направило в Англию иеромонаха Николая (Велимировича) с дипломатической миссией – рассказать общественности, за что воюет православная Сербия, о которой Запад ничего не знал, собрать гуманитарную помощь и призвать эмигрантов-славян (сербов, хорватов и словенцев) прийти на помощь соотечественникам.

Отец Николай выступал в лондонских церквях, университетах, колледжах, в парках, поражая самых взыскательных слушателей красноречием и неподдельным энтузиазмом. Этот человек всем своим видом и образной, глубокой речью менял представления европейцев об отсталости южных славян.

В свои тридцать пять лет православный священник, богослов и писатель Николай Велимирович владел несколькими языками, защитил в Оксфорде докторскую диссертацию по философии и был блестящим оратором – каждое его выступление оказывало незабываемое воздействие на аудиторию.

«Может, среди вас найдутся такие, кто не может поверить, что Сербия имеет душу? – спрашивал он слушателей. – Есть ли среди вас, братья и сестры, кто-нибудь, кто думает, что Сербия жива лишь хлебом единым, что она обороняется лишь силой оружия? Если все же хоть один такой человек есть, я буду счастлив посвятить все свое время и приложить все свои силы, чтобы изменить превратное мнение. Я буду счастлив, если смогу убедить вас, что Сербия выдержала пятивековое турецкое рабство не столько силой мышц, сколько силой духа».

Для лондонцев он и сам был – душа Сербии. Как-то отца Николая спросили из зала, а есть ли в Сербии, которую он так превозносит, что-то подобное знаменитым шедеврам европейской архитектуры. «У нас в Сербии находится уникальный шедевр азиатской архитектуры. Называется этот шедевр Челе-Кула (Череп-Башня), – ответил проповедник. – Когда турецкое войско пришло подавить сербское восстание под командованием воеводы Стефана Синджелича, препятствием на пути к Нишу была крепость, которую обороняло около пяти тысяч повстанцев. Туркам удалось сломить сопротивление сербов, воевода Синджелич распорядился взорвать пороховой склад и погиб вместе с оставшимися солдатами.

На месте взорванной крепости турки соорудили башню из 952 голов, отрубленных у погибших воинов».

На выступления в лондонском кафедральном соборе отца Николая (Велимировича), этого «сербского апостола», вход был по билетам. Интерес к ученому сербскому священнику еще больше возрос, когда стало известно, что он – самородок, родом из бедной крестьянской семьи и всего в жизни добился сам.

Святитель Николай Сербский рассказывал о своем раннем детстве: каждую субботу, когда основные дела за неделю были закончены, дед собирал всю большую семью на вечернюю молитву. В доме не было места для часовни, поэтому в хорошую погоду молились во дворе, под открытым небом. Дедушка с благоговением читал молитвы, и звездное небо над головой казалось куполом огромного невидимого храма.

Николай Велимирович родился 23 декабря 1880 года в селе Лелич в центральной части Сербии, в крестьянской многодетной семье. Он был слабым и болезненным, но оказался на удивление смышленым, все схватывал на лету и без труда запоминал слова молитв в церкви, куда с ранних лет водила его мать, крестьянка Катерина.

Его отец Драгомир решил, что, пожалуй, сын не пропадет в жизни, если выучится грамоте, и определил Николу в школу при монастыре Челие неподалеку от села. Все, кто попадал в монастырь на обучение к добродушному священнику Андрии, умели «читать извещения от властей и на них отвечать» и пользовались среди неграмотных крестьян большим уважением.

Никола учился с большим рвением, и дни напролет проводил за книгами. Он даже на переменах забирался на колокольню и, пока другие дети развлекались, что-нибудь читал. Школьный учитель Михайло Ступаревич (он потом говорил, что никогда в жизни у него не было такого способного ученика, как Никола) настоял, чтобы родители отдали мальчика в гимназию в городе Валево.

В гимназии Никола Велимирович с первых дней показал себя одним из лучших учеников. Чтобы оплачивать жилье, в свободное время он прислуживал в домах состоятельных горожан. Был готов на любую работу, лишь бы родители позволили ему учиться дальше.

Никола Велимирович хотел после гимназии поступить в военную академию, чтобы бороться за окончательное освобождение сербов от турецкого ига, но из-за слабого здоровья юноши медицинская комиссия признала его негодным для офицерской службы. Тогда Никола сдал экзамены и поступил на первый курс Белградской семинарии.

Первые годы в столичном Белграде неимущему семинаристу жилось особенно трудно: родители, бедные крестьяне не могли ему материально помогать. Никола жил в сыром полуподвальном помещении, питался впроголодь и заболел туберкулезом кожи (в простонародье – золотухой). Потом он долго страдал от этой болезни. Материальное положение немного улучшилось после знакомства с протоиереем Алексой Иличем, издателем газеты «Христианский вестник», который как раз подыскивал себе помощника. Никола стал распространителем газеты, а потом начал публиковать в ней свои статьи – яркие, образные, написанные хорошим литературным языком. У семинариста был явно склад ума мыслителя – произведения Шекспира, Вольтера, Гёте, Гюго, Пушкина, Толстого, Достоевского он пытался осмыслить в свете современных общественных и философских проблем и делал это очень убедительно.

Одним из любимых писателей Николы был Петр II Петрович Негош – митрополит и правитель Черногории, выдающийся мыслитель, философ и поэт начала XIX века. Петр Негош, так много сделавший для становления своей страны как государства, свои идеи выражал и в проповедях, и в стихах, и в поэмах. Никола Велимирович посвятил творчеству митрополита-поэта доклад в семинарии, показав на конкретных примерах, что литературная форма может сделать более доступным содержание проповедей.

В годы учебы Никола Велимирович стал посещать собрания молодых философов и богословов, которые проходили в богатом особняке Алексы Илича, где совершенствовался в ораторском искусстве.

В 1902 году после окончания семинарии Никола работал учителем начальной школы в селе Драчич, в десяти километрах южнее Валева.

Через какое-то время его перевели на должность директора и учителя начальной школы в селе Лесковице. Там он близко подружился с местным священником Саввой Поповичем, помогал ему в приходских делах. Неожиданно Никола получил известие из Белграда: его включили в число государственных стипендиатов и направили на учебу за границу. Как выяснилось, издатель «Христианского вестника» Алекса Илич упомянул о нем в доверительном разговоре с недавно коронованным сербским королем Петром I Карагеоргиевичем. Король поведал издателю о своем желании отправить на учебу за границу талантливых молодых богословов, которые впоследствии могли бы стать в Сербии епископами. В числе первых кандидатов прозвучало имя Николы Велимировича.

Никола отправился учиться в Швейцарию в Бернский университет на Старокатолическом богословском факультете. Он в совершенстве изучил немецкий и английский языки. Стипендии хватало и на поездки в университет Германии, где Никола слушал лекции лучших европейских богословов. После успешной защиты в Берне докторской диссертации на тему «Вера в Воскресение Христово как основной догмат Апостольской Церкви», ему представилась возможность продолжить обучение в Англии, на философском факультете в Оксфорде. Уже через год Никола Велимирович защитил в Женеве вторую диссертацию, по философии Беркли, теперь уже на французском языке.

Молодой богослов вернулся в Белград с двумя дипломами лучших европейских университетов и двумя диссертациями, но не смог сразу устроиться на должность преподавателя в семинарии. В Валевской гимназии, где он учился в детстве, было шестилетнее обучение, а для полного начального образования требовалось окончить восемь классов. Пришлось доктору философии, получившему по тем временам лучшее европейское гуманитарное образование, смиренно сдавать экзамены за седьмой, а потом восьмой классы гимназии.

Осенью 1909 года Никола в третий раз оказался на грани жизни и смерти: в детстве его пытались похитить разбойники, в школьные годы он едва не утонул в реке и его в последнюю минуту спас школьный товарищ, теперь же, в двадцать девять лет, стал жертвой эпидемии. Похоронив брата, умершего от дизентерии, он сам сильно заболел. Врачи не надеялись на выздоровление и сказали, что нужно уповать разве что на чудо.

В больнице Никола дал обет в случае исцеления принять монашеский постриг, чтобы без остатка посвятить свою жизнь служению Богу. Он проболел шесть недель и сразу же после выздоровления подал в митрополию прошение о принятии монашеского пострига.

17 декабря 1909 года Никола Велимирович был пострижен в монахи с именем Николай в монастыре Раковица неподалеку от Белграда, а через три дня рукоположен в священника и получил послушание говорить после службы проповеди.

Слушать иеромонаха Николая в соборной церкви Белграда собиралась вся интеллектуальная элита – профессора, студенты, даже сам король. Через год сербский митрополит Дмитрий (Павлович) отправил молодого проповедника на учебу в Санкт-Петербургскую духовную академию, чтобы тот сильнее проникся православным духом. При приеме отец Николай не стал упоминать, что уже имеет две диссертации в европейских университетах, и поступил в духовную академию на общих основаниях, как вчерашний семинарист. Он старался держаться незаметно, но однажды его попросили выступить на академическом вечере с речью – и все были поражены даром слова Николая (Велимировича). Петербургский митрополит Антоний (Вадковский) даже наградил молодого сербского богослова бесплатным путешествием по России. В этой поездке отец Николай на практике познакомился с русской церковной и богословской традицией.

Вернувшись в Сербию, отец Николай преподавал в Белградской семинарии философию, логику, психологию, историю и иностранные языки, много выступал с беседами и лекциями по всей Сербии, собирая полные залы.

По воспоминаниям современников, его речи действовали на душу, подобно вспышке света, внезапно озарившей темную комнату. После лекций отца Николая многим становилось ясно: если ты родился в Сербии, то тебе противоестественно быть атеистом, нужно просто вспомнить историю своего многострадального народа.

Зимой 1912 года в Европе началась Первая балканская война за освобождение полуострова от турецкого ига. В первый же день мобилизации иеромонах Николай (Велимирович) пришел в военную комендатуру и попросился на передовую. На фронте он служил и как военный священник, и в качестве добровольца-санитара. Зарплату преподавателя в Белградской семинарии отец Николай с первых дней войны до ее окончания жертвовал на нужды фронта.

В Первую мировую войну он тоже записался добровольцем, даже принял участие в нескольких боевых операциях. Затем правительство Сербии решило, что проповедник, владеющий несколькими иностранными языками, принесет гораздо больше пользы как дипломат. С 1915 по 1919 год отец Николай (Велимирович) провел в Англии и Америке, разъясняя общественности, за что воюет православная Сербия. Сборник статей и проповедей этого периода называется «Душа Сербии».

В марте 1919 года отец Николай Велимирович был хиротонисан во епископа Жичской епархии, одной из крупнейших в Сербской Церкви, а вскоре его перевели в Охридскую епархию в Македонии. Именно здесь, в древнем Охриде, в местах, где проповедовали ученики равноапостольных Кирилла и Мефодия, в жизни владыки Николая произошла глубокая внутренняя перемена. Все, кто знал его прежде, отмечали, что он стал более молчаливым и самоуглубленным, много времени посвящал молитве.

«Что мог бы я желать от Тебя и что не разлучило бы меня с Тобой? Стать господином нескольких звезд? Но разве с Тобой не буду я владеть всеми звездами? Быть первым среди людей? Как же посрамлен я буду, когда на трапезе Своей оставишь мне последнее место! Чтобы славили меня миллионы уст человеческих? Как ужаснет меня славословие их, когда все эти уста наполнятся землей? Чтобы окружали меня все сокровища мира? Как унижен я буду, когда переживут меня сокровища и будут сиять по-прежнему, а мои глаза наполнятся мраком». В 1922 году вышла новая книга владыки Николая «Молитвы на озере», открывшая его для всех как большого поэта: стихи в прозе напоминают псалмы царя Давида…

В народе епископа Охридского и Жичского называли «владыка-восстановитель». Он восстанавливал опустевшие святыни, полуразрушенные монастыри, приводил в порядок кладбища, построил семинарию, приют для сирот, бесплатные столовые для бедняков. В это же время он поддержал, а потом еще возглавил народное движение «Богомольцы». Владыка Николай писал, кто такие «богомольцы»: «Они читали Священное Писание, пели духовные песнопения, собирались на молитвы, совершали паломничества по монастырям, исповедались и каялись в грехах, постились и причащались, рассказывали о чудесах Божиих в своей жизни. Так они разжигали фитиль веры в своих душах. Их презирали, высмеивали, гнали, арестовывали, мучили (в предвоенной Сербии), но они не обращали внимания на все это. Их называли безумными. Называли так и меня, говоря: „Неужели этот Николай так долго прожил в просвещенной Англии для того, чтобы сейчас дружить с этими безумцами?“ Они не знали, что именно Англия укрепила меня в богомольстве. А когда меня называли безумцем, я радовался. Дай мне Бог, чтобы это народное „безумие“ никогда не ослабело во мне до конца моей жизни».

Стихийное народное движение «богомольцев» было проявлением национального сербского самосознания: православные собирались вместе и восстанавливали храмы и монастыри, издавали журналы, организовывали приюты для детей-сирот, собирали пожертвования.

При таком деятельном образе жизни владыка неустанно писал. Одна за другой выходили его книги: «Омилии», «Охридский пролог», «Мысли о добре и зле», «Слово о Всечеловеке» и другие. Его литературный слог стал емким, афористичным, многие тексты напоминали маленькие притчи – мудрые и всем без исключения понятные.

«Весь мир подобен огромному фортепьяно, клавиши его – творения Божии. Какой клавиши ни коснись, услышишь эхо своей души».

«Недостаточно только силы воли, только силы ума или только силы чувства. Недостаточно даже всего этого вкупе, если нет высокой цели».

«Ты никогда не станешь великим человеком, пока:

во-первых, боишься чего-либо, что меньше Бога;

во-вторых, любишь что-то, что меньше Бога;

в-третьих, не привыкнешь считать свою смерть чем-то бывшим, а не будущим».

В 1934 году владыка Николай возвратился в Жичскую епархию в качестве администратора, а через два года снова был назначен в ней правящим архиереем.

К тому времени в Королевстве сербов, хорватов и словенцев (с 1929 года – Югославии), где объединение южных славян произошло по территориальному признаку, заметно обострились религиозные противоречия. Большинство сербов были православными, большинство хорватов и значительная часть словенцев – католиками.

В 1937 году югославское правительство Милана Стоядиновича заключило с Ватиканом конкордат (соглашение), который на всей территории Югославии давал большие преимущества католикам по сравнению с православными. В Белграде в знак протеста православный народ организовал крестный ход, во время которого произошли столкновения с полицией (известный как «Кровавая лития»). Правительство испугалось обострения конфликта, и уже подписанный конкордат не был ратифицирован. Идейными вдохновителями движения против конкордата стали Сербский Патриарх Варнава (он умер в эти дни при загадочных обстоятельствах, по всей вероятности был отравлен) и имевший большую популярность в народе владыка Николай (Велимирович).

В апреле 1941 года немцы оккупировали Югославию. В это время владыка Николай находился в своей епископской резиденции в монастыре Жича под Кралево. Немцы приезжали в монастырь с обысками, устраивали допросы, объявили владыку Николая английским шпионом. Вскоре немцы арестовали его и перевезли в монастырь Любостыня, где содержали под стражей. Как оказалось впоследствии, это спасло владыке Николаю жизнь: монастырь Жича подвергся сильнейшей немецкой бомбардировке, в результате которой были разрушены почти все монастырские строения, включая епископскую резиденцию.

Но владыка Николай меньше всего думал о личной безопасности. Осенью 1941 года, когда немцы проводили в Кралево массовые аресты и расстрелы мужского населения, он с риском для жизни добрался до города и пришел в комендатуру с требованием прекратить кровопролитие: «Вы расстреливаете моих духовных чад. Я пришел к вам сам, чтобы вы убили сначала меня и чтобы я не видел, как вы убиваете моих чад, которых вы взяли в заложники», – заявил владыка немецкому коменданту.

Смелый поступок отца Николая мог бы иметь трагические последствия, но помог случай: иеромонах Василий нашел и принес в комендатуру наградной лист за подписью Гитлера, полученный владыкой в 1935 году за восстановление в Македонии кладбища, где были захоронены павшие в Первой мировой войне солдаты, в том числе и немецкие. На этот раз владыку Николая отпустили…

Находясь под арестом в Любостыне, владыка продолжал руководить епархией: узнавал через священников новости, отдавал распоряжения. В монастыре Любостыня владыка провел почти полтора года, написав в заточении и вынужденном уединении замечательные книги: «Феодул, или раб Божий», «Сербский народ как раб Божий», «Индийские письма». Близкие едва успевали доставать для него дефицитную в условиях военного времени бумагу – владыка Николай исписывал страницу за страницей.

Монастырь Любостыня, Крушевацкая епархия, Сербия. Современный вид

В то время многих европейцев увлекала таинственная мудрость Востока, особенно философия Индии, и владыка Николай в литературной форме пытался доказать, насколько мир евангельских идей выше и глубже восточных учений. «Садись, Феодул. Давай сядем с тобой, отдохнем от пыльной дороги. Спрашиваешь, на что нам сесть? Да сядем прямо сюда, на дорогу, на пыль! Сядем на то, что давно сидит на нас, – на дорогую нам пыль, которая нас и утомила…» – приглашал Николай (Велимирович) читателей в книге «Феодул» посмотреть на христианство сквозь призму индийской философской и религиозной мысли.

Владыка Николай не успел дописать «Феодула» – в середине декабря 1942 года немцы перевезли его в монастырь Войловица на северо-западе Сербии, неподалеку от города Панчево.

В директиве по Сербии Гитлер требовал «уничтожить сербскую интеллигенцию, обезглавить верхушку Сербской Православной Церкви, и прежде всего – Патриарха Дожича, митрополита Зимонича и епископа Жичского Велимировича».

Расстрелять церковных иерархов немцы не решались, опасаясь стихийного народного восстания сербов, но держали их под усиленной охраной.

В мае 1943 года в монастырь Войловица под конвоем был доставлен Патриарх Сербский Гавриил (Дожич). Узники были практически полностью изолированы от внешнего мира: им было запрещено принимать посетителей и почту, не разрешалось даже открывать в комнате окна. Раз в месяц на встречу с заключенными приезжал капитан Майер, отвечавший за религиозные вопросы и контакты с Сербской Патриархией – любые переговоры можно было вести только с ним. С трудом удалось договориться, чтобы по воскресеньям и праздникам открывали монастырский храм. В эти дни Патриарх Гавриил и владыка Николай проводили богослужения, на которых разрешалось присутствовать только заключенным.

В Войловице владыка Николай занялся редактированием сербского перевода Нового Завета, продолжал заниматься литературным трудом. Он исписывал целые тетради размышлениями, поучениями, сочинял песни и стихотворения с посвящениями дорогим ему людям. Владыка вырезал из белградских газет некрологи умерших с фотографиями и в своем заточении молился об упокоении соотечественников.

14 сентября 1944 года Патриарха Сербского Гавриила и владыку Николая отправили в товарном вагоне из Войловицы в концентрационный лагерь Дахау. Они были единственные из церковных лиц такого сана, оказавшиеся в концлагере – оба в преклонных годах (им было по шестьдесят три года), измученные, с подорванным здоровьем…

Доктор медицины и религиозный деятель Милица Зернова в воспоминаниях приводит разговор с владыкой Николаем о времени его заключения в Дахау.

«– Владыко, – спросила я, – страдания и лишения убивают в духовном смысле узников концлагеря или воскрешают? Вот я, например, знаю людей, причем верующих, которые в лагерях не имели сил молиться: все их силы были сосредоточены на куске хлеба, головке лука, кружке кипятка…

Владыка ответил:

– В лагере, бывало, забьешься в какой-нибудь угол и повторяешь про себя: „Я прах и пепел. Господи, возьми душу мою!“ И вдруг душа возносится на небо – и видишь Бога лицом к лицу. Но ты не можешь этого вынести, и говоришь Ему: „Не готов, не могу, верни меня обратно!“ Затем снова часами сидишь и повторяешь про себя: „Я прах и пепел. Господи, возьми душу мою!“ И вдруг снова возносит тебя Господь… Короче говоря, всю жизнь, что осталась мне, отдал бы, если только это можно, за один час пребывания в Дахау.

Владыка поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. И я не смогла вынести этого взгляда – на меня смотрели глаза человека, который видел Господа лицом к лицу».

Благодаря многочисленным ходатайствам влиятельных политиков и церковных деятелей, немцы перевели Патриарха Гавриила и владыку Николая из камеры в тюремный лазарет, затем под конвоем отправили в Баварию, а оттуда в Вену.

В дни освобождения Вены во время бомбардировок узников держали запертыми в подвале венской гостиницы, потом их спешно переправили в местечко Кицбил в Тироль. 8 мая 1945 года они оба были освобождены союзнической американской армией.

Новый режим в Югославии (к власти пришли коммунисты во главе с ярым атеистом Иосифом Броз Тито, хорватом по национальности) клеветнически объявил владыку Николая пособником оккупантов и предателем. На родине его ждали тюрьма или расстрел, и владыка остался в эмиграции.

Православные сербы не верили клевете и уже при жизни почитали владыку Николая как святого. В церкви сербского села Ратай возле города Александровац сохранилась замечательная фреска, написанная в 1945 году: на ней изображены стоящие рядом святитель Иоанникий Сербский, преподобный Кириак Отшельник и епископ Николай (Велимирович).

В 1946 году владыка Николай прибыл из Европы в США. Он был в этой стране не впервые: в годы Первой мировой войны приезжал с «военно-дипломатической миссией»; полгода прожил в 1921 году, читая лекции в американских университетах, приходах и миссионерских общинах; в 1937 году выступал по приглашению Американо-югославского общества. Владыка Николай был одним из инициаторов постройки монастыря Святого Саввы в Либертвилле. К моменту прибытия владыки в эмиграцию «сербское подворье» было построено.

В США владыка Николай развернул огромную миссионерскую и преподавательскую работу: читал лекции в академии Святого Владимира в Нью-Йорке, в семинарии при монастыре Святого Саввы в Либертвилле, в русских семинариях – Свято-Троицкой в Джорданвилле и Свято-Тихоновской в Саут-Канаане.

О возвращении на родину не могло быть и речи. Югославские власти лишили его гражданства. «Я не могу жить и молчать. На Родине мне этого не позволяют. А для тюрьмы я уже слишком стар», – писал владыка Николай племянникам.

В свой «американский» период владыка написал еще несколько замечательных книг: «Кассиана», «Страна Недоходимая», «Жатвы Господни». Его последний литературный труд «Единый Человеколюбец» остался незавершенным…

«Однажды ночью Ангел развернул свиток времени, которому не было конца, и показал мне на том свитке две точки, одну рядом с другой.

– Расстояние между точками, – сказал он, – длина века твоего.

– Значит, истек мой срок! – воскликнул я, – пора мне собираться в дорогу. Должен я уподобиться трудолюбивой хозяйке, целый день проводящей в уборке дома и подготовке подарков к завтрашним именинам» («Молитвы на озере»).

Последние месяцы своей жизни владыка провел в русском Свято-Тихоновском монастыре в Саут-Канаане.

Настоятель монастыря Афанасий вспоминал: «Епископ Николай отслужил Святую литургию в субботу 17 марта. Все было до необычайности прекрасно. После службы он направился в трапезную. За короткой беседой, низко кланяясь, он трижды произнес: „Прощайте, братия“, как будто он уходил куда-то. Никогда прежде он не говорил так».

В воскресное утро 18 марта 1956 года кто-то из братии постучал в дверь комнаты владыки, но ему никто не ответил. Епископ Николай скончался в своей келье, стоя на коленях во время утренней молитвы.

Владыка Николай хотел быть похороненным на родине, там, где «учил букварь», но при коммунистическом режиме в Югославии это было невозможно.

Мощи владыки были перевезены из Америки в Сербию в мае 1991 года и пребывают теперь в построенном им храме Святителя Николая Мирликийского в родном селе Лелич.

В 1987 году владыка Николай был прославлен Сербской Церковью как местночтимый святой Шабачско-Валевской епархии, а в мае 2003 года произошло его общецерковное прославление. В октябре этого же года Николай (Велимирович) включен в месяцеслов Русской Православной Церкви. Его так и называют – святой Николай Сербский.

Сербы гордятся великим соотечественником, который оставил после себя многотомное собрание сочинений, где каждая строка сияет блеском мысли и поэзии. Святитель Николай Сербский писал романы, эссе, даже стихи для детей и очень много писем самым разным людям.

В одном из «Миссионерских писем» русскому ветерану, оплакивающему свою распятую Родину, святитель Николай Сербский писал: «А ты не плачь, радуйся! Настала в России великая жатва душ. В эти дни многострадальный русский народ наполняет рай больше, чем любой другой христианский народ на земле».

Святитель Афанасий (Сахаров) (1887-1962)

Я ни разу не взгрустнул о том, что мои собратия на воле, а я в заключении.

В 1955 году святитель Афанасий (Сахаров), живя на покое в подмосковном поселке Петушки, дополнил и переработал автобиографию, назвав ее «Этапы и даты моей жизни».

Этапы – это и временные отрезки жизни, и пути следования осужденных к местам ссылки. В названии книги автор одним словом выразил и то, и другое. На протяжении всей жизни святителя Афанасия держали под арестом в тюрьмах и отправляли в ссылки по этапам.

По маршрутам его перемещений можно изучать историю советского ГУЛАГа: Зырянский край, Соловецкие острова, Кемь, Туруханские лагеря, Беломорско-Балтийский канал, Онежские лагеря, Мариинские лагеря, Темниковские лагеря…

Автобиография святителя Афанасия напоминает строгую отчетность – что-то вроде ведомостей, которые ему приходилось составлять в Соловецких лагерях, где он работал счетоводом. Цифры в столбик – даты, и рядом пояснение в несколько строк: арестован, освобожден, этапирован, находился в заключении сверх срока… Итого: он был арестован одиннадцать раз и провел в неволе в общей сложности более тридцати лет. А если обратиться к строкам его «учетной ведомости», то за тридцать три года архиерейства святитель Афанасий (Сахаров) был:

«– на епархиальном служении – 2 года 9 месяцев 2 дня;

– на свободе, но не у дел – 2 года 8 месяцев 2 дня;

– в изгнании – 6 лет 7 месяцев 24 дня;

– в узах и на „горьких“ работах – 21 год 11 месяцев и 12 дней».

Лишь одно лирическое отступление позволил себе святитель Афанасий, выразив благодарность тем людям, которые поддерживали его все эти долгие и тяжкие годы. «Обычно в жизни бывает: чем больше разлука, тем больше ослабевают связи. Христианская любовь изменяет этот порядок, – пишет святитель Афанасий. – Мои добрые заботники, движимые христианской, а не мирской любовью, с каждым годом усиливают проявление своей заботы и попечения, с каждым годом умножают свою милостыню…» И подтверждает эти слова цифрами: за два года (1944–1946) он получил с воли 72 посылки, а в 1954 году – уже 200… «Итого – 1120 посылок».

А начиналась автобиография с обычных строк: «Родился 2 июля 1887 года…»

Как ни удивительно, но он сам выбрал себе имя и небесного покровителя. Отец написал на листках бумаги имена трех особо чтимых им святых – Святителя Николая, Преподобного Сергия Радонежского и святого благоверного князя Александра Невского – и поднес к колыбели, где лежал ребенок. Младенец протянул руку к листку с именем святого Сергия Радонежского.

Этот эпизод символичен для всей биографии Сергея Сахарова, с детских лет окруженного святыми. Его отношение к святым – это не просто почитание, а нечто большее. Святые стали его любимыми друзьями по жизни, незримыми спутниками, советчиками.

Именно Преподобный Сергий Радонежский помог ему в юности сделать выбор: «С детства я горячо любил Преподобного Сергия как моего небесного покровителя. Когда кончал семинарию, мне предлагали идти в Петербургскую академию. Я сказал, что кроме Московской никуда не пойду. В лавре Сергиевой я принял монашество и иноком лавры я всегда считал себя».

Сергей Сахаров был принят в Московскую духовную академию с разрешением проживать вместе с матерью на частной квартире.

Его мать, Матрона Андреевна, рано осталась без мужа и с двух лет воспитывала Сережу одна. Она была неграмотной, из крестьянского сословия, даже не умела читать, но сделала все возможное и невозможное, чтобы ее единственный сын получил образование. Матрона Андреевна с готовностью переехала из Владимира, где они тогда жили, в Сергиев Посад, чтобы помогать Сергею. С третьего курса он стал получать стипендию, а до этого как-то выживали, благодаря ее хлопотам.

12 октября 1912 года студент Московской духовной академии Сергей Сахаров принял монашеской постриг с именем Афанасий в честь святителя Афанасия, Патриарха Цареградского, и вскоре был рукоположен в иеромонахи, стал священником.

Сохранилась фотография, на которой молодой иеромонах Афанасий стоит рядом с матерью и двоюродным племянником Мишей. На лице Матроны Андреевны светится спокойная радость и гордость за сына – она всегда хотела, чтобы Сергей стал монахом и служил в духовном звании.

Любимыми предметами иеромонаха Афанасия в академии были агиография (богословская дисциплина, которая изучает жития святых и богословские аспекты святости) и литургика, изучающая христианское церковное богослужение и его историю – то, к чему он с детских лет имел живой интерес. Еще во время учебы в Шуйском духовном училище Сергей Сахаров сочинил тропарь Божией Матери в честь иконы ее Шуйско-Смоленской и начал писать церковные песнопения. Должно быть, в те годы одним из его любимых литературных произведений стала поэма А. К. Толстого «Иоанн Дамаскин», написанная на основе жития христианского поэта-песнопевца VII–VIII веков преподобного Иоанна Дамаскина. Святитель Афанасий (Сахаров) потом не раз будет вспоминать о ней в своих письмах. Уж он-то знал, какого вдохновенного труда требует создание молитв…

…Во мне звучал немолчный глас,

В неодолимой сердца муке

Невольно вырвалися звуки,

Невольно песня полилась!

После окончания духовной академии иеромонах Афанасий получил назначение в Полтавскую семинарию, но уже через год вернулся на родину и занял освободившееся место преподавателя литургики и гомилетики (науки о церковной проповеди) во Владимирской духовной семинарии. Преподавание он совмещал с постоянной научной работой – изучал богослужебные древние тексты, сравнивал церковные уставы и порядок церковных служб, сочинял песнопения. Даже, казалось бы, далекие от церковной жизни люди с интересом слушали его публичные проповеди, особенно на темы русской истории.

Молодой преподаватель Владимирской духовной семинарии умел говорить о русских святых так, будто был с каждым знаком лично, знал подробности их жизни.

В предреволюционные годы иеромонах Владимирского Рождественского монастыря Афанасий стал одним из активных членов проповеднического кружка духовенства Владимирской епархии, состоял в совете Братства святого благоверного князя Александра Невского. В июне 1917 года он был избран делегатом Всероссийского съезда ученого монашества, который проходил в стенах Московской духовной академии, а на следующий год принял участие в работе второй сессии Всероссийского Поместного Церковного Собора – она открылась 20 января 1918 года в Москве под председательством недавно избранного Патриарха Тихона.

На одном из заседаний секции «Отдела о богослужении, проповедничестве и храме» профессор Петроградского университета Борис Александрович Тураев сделал доклад о необходимости восстановления в России праздника Всем русским святым. «В наше скорбное время, когда единая Русь стала разорванной, когда нашим грешным поколением попраны плоды подвигов святых, трудившихся и в пещерах Киева, и в Москве, и в Фиваиде Севера, и в Западной России над созданием единой Православной Русской Церкви, представлялось бы благовременным восстановить этот забытый праздник», – высказал Борис Александрович предложение, созвучное мыслям иеромонаха Афанасия. Тот выступал с докладом «О внесении в русский Месяцеслов всех русских памятей». Одной из причин начавшейся революционной смуты иеромонах Афанасий считал беспамятство народа, забывшего о настоящих героях Отечества – великих русских святых, потому-то он и дал себя увлечь сомнительными идеями.

В церковной жизни России, начиная с XVI столетия, существовал особый праздник – «Всех святых новых чудотворцев Российских», который отмечался в июле, на третий день после дня памяти святого князя Владимира, Крестителя Руси. Но почему-то этот праздник перестал входить в печатные Месяцесловы и постепенно о нем забыли.

В 1918 году соборным постановлением в Русской Церкви восстановили день памяти Всех русских святых и его празднование в первое воскресенье Петровского поста. Питерский профессор Борис Александрович Тураев и иеромонах Афанасий (Сахаров) стали вместе работать над составлением церковной службы к празднику. Из древней службы они оставили лишь несколько песнопений и, в основном, сами сочиняли богослужебный текст. «При составлении службы мы очень торопились, так как ждали закрытия Собора, который действительно был распущен около Рождества Богородицы», – вспомнит об этом в одном из писем святитель Афанасий (Сахаров).

Первоначальный вариант новой службы был издан в Москве отдельной брошюрой, но авторы и потом продолжали отшлифовывать каждое слово. Дорабатывать текст на расстоянии было непросто: после закрытия соборных заседаний Борис Александрович вернулся в Петроград к своим научным трудам по востоковедению, а иеромонах Афанасий, назначенный Патриархом Тихоном членом Владимирского епархиального совета – к себе во Владимир.

Развернутая большевиками кампания по вскрытию мощей русских святых стала для иеромонаха Афанасия большой личной болью. Он как раз был дежурным от духовенства в Успенском соборе Владимира в тот день, когда по решению «тройки» на длинных столах на обозрение народа были выставлены мощи владимирских святых. Как только люди стали входить в Успенский собор, где должно было состояться разоблачение «мошенничества служителей культа», иеромонах Афанасий громко возвестил: «Благословен Бог наш…» – и начал служить молебен владимирским святым. Народ стал осенять себя крестным знамением, кланяться, ставить свечи – и задуманное властями поругание святынь превратилось в их публичное прославление. Такой смелый поступок по тем временам грозил арестом, но отец Афанасий об этом не думал и ничего не боялся.

В 1921 году отец Афанасий в сане архимандрита стал настоятелем двух монастырей – Боголюбского и Владимирского Рождественского. Вскоре он был хиротонисан в епископа Ковровского (Ковров – город во Владимирской области). Перед принятием архиерейского сана его вызывали в ВЧК, запугивали репрессиями, но владыка игнорировал угрозы чекистов.

Для своей паствы епископ Ковровский Афанасий составил записку, что следует говорить чекистам в случае ареста и допроса: «Как христианин я, согласно слову Божию, повинуюсь предержащей советской власти и осуждаю вообще всякую политику в Церкви, контрреволюционную в частности. Как гражданин Советской России, где одним из основных законов является закон об отделении Церкви от государства и о свободе совести, я, согласно этому закону, считаю обязательным для себя в вопросах веры и религиозной жизни подчиняться указаниям своей совести».

Это была позиция Патриарха Тихона и всех верных «тихоновцев», к числу которых принадлежал и епископ Ковровский Афанасий. Он однозначно не принял созданного обновленцами Высшего Церковного Управления (ВЦУ), говоря о себе: «Я – обрядовер».

В период церковного раскола и смятения среди духовенства епископ Афанасий признавал законной только власть Патриарха Тихона, о чем в сентябре 1922 года с присущей ему прямотой написал митрополиту Сергию (Старогородскому), викарием которого он был: «Не признавал и не признаю ВЦУ как законный орган Высшей Церковной власти. Может быть, быть прямолинейным и искренним и неблагоразумно, но я не думаю, чтобы неискренность и лукавство могли быть полезны Церкви Божией». Митрополит Сергий призывал признать обновленческое ВЦУ, но владыка Афанасий был непоколебим. За свой сознательный выбор он вскоре заплатил арестом и тюрьмой.

Первый арест святителя произошел в марте 1922 года. Он положил начало многолетним тюремным мытарствам владыки Афанасия. Его почти сразу освободили, но за период с марта по июль арестовывали и освобождали еще дважды.

10 сентября 1922 года владыку Афанасия в очередной раз арестовали, обвинив в агитации против обновленцев и утаивании церковных ценностей, и заключили под стражу во Владимирскую тюрьму. В этой ближайшей к Москве пересыльной тюрьме, известной как Владимирский централ, содержали и уголовников, и политических – «врагов революции», в том числе «религиозников».

«В 22 году, когда во Владимирской тюрьме не работало отопление, мне в передаче прислали железную печку и трубы, и мы устроили ее в нашей семнадцатой камере, где я был с москвичами. С передачей даже мне передавали и дрова», – вспоминал владыка Афанасий в одном из писем о своей первой неволе.

В камере Владимирского централа он встретил немало единомышленников, убежденных тихоновцев: среди заключенных были архиепископ Никандр (Феноменов), архиепископ Фаддей (Успенский), епископ Николай (Добронравов), епископ Корнилий (Соболев), епископ Суздальский Василий (Зуммер), московские священники и прихожане-активисты. Многие из них стали помогать владыке Афанасию в работе над службой к празднику Всем русским святым. К тому времени Бориса Александровича Тураева уже не было в живых (профессор умер в 1920 году, в возрасте пятидесяти одного года), и в текст службы вносились исправления и дополнения, как пишет владыка Афанасий, всем «собором арестантов» Владимирского централа. Лежа на нарах, епископы обсуждали, какой должна быть икона в честь возобновленного праздника, представляли, что когда-нибудь в России может быть построен храм Всех русских святых.

28 октября/10 ноября 1922 года в городской тюрьме Владимира впервые состоялось празднование Всем святым, в земле Российской просиявшим, по обновленной службе. Праздничное богослужение (тогда в тюрьмах их еще разрешалось проводить) было назначено на день памяти святителя Димитрия Ростовского, который так много потрудился над составлением житий русских святых.

По такому случаю двери тюремной камеры номер семнадцать разрешили открыть, и по коридорам Владимирского централа понеслись слова нового церковного песнопения: «Мученицы Христовы преблаженнии, на вольное заколение сами себе предасте, и землю Русскую кровьми вашими освятисте». Многие из узников, кто их впервые услышал, теперь и сами прославлены как новомученики и исповедники Российские.

В декабре 1922 года вышло постановление о высылке владыки Афанасия на два года в Зырянский край. Перед отправкой в ссылку его и еще несколько епископов перевели в московскую Таганскую тюрьму ожидать этапа.

Письмо матери, написанное владыкой Афанасием в Таганской тюрьме 4 февраля 1923 года в шесть часов утра, в день святого князя Георгия Владимирского, поражает бодростью духа и готовностью пострадать за Христа: «А тюрьмы нам нечего бояться. Здесь лучше, чем на свободе, это я не преувеличивая говорю. Здесь истинная Православная Церковь. Мы здесь как бы взяты в изолятор во время эпидемии. Правда, некоторые стеснения испытываем. Но – а сколько у Вас скорбей… Тяжело положение тех православных пастырей, которые сейчас, оставаясь на свободе, несут знамя Православия. Помоги им Господи. Их крест тяжелее креста тех, которые в тюрьмах, они больше нуждаются в помощи православных мирян».

16 февраля 1923 года в сто двадцать первой одиночной камере Таганской тюрьмы, готовясь к первой в своей жизни ссылке, владыка Афанасий освятил антиминс для своего келейного походного храма Всех святых, в Русской земле просиявших. Еще несколько антиминсов и переписанный от руки текст новой службы праздника он раздал архиереям-узникам, которых тоже отправляли в ссылки.

Владыку Афанасия сослали в Усть-Сысольск (город Сыктывкар Республики Коми). Какое-то время нескольким ссыльным епископам пришлось вместе жить в тесной избе. Как самому младшему владыке Афанасию досталось место за печкой, он в шутку называл себя «епископом запечским». Вскоре его определили на поселение в село Искар в пригороде Усть-Сысольска. Писатель Сергей Фудель, находившийся там в ссылке, запомнил владыку Афанасия, когда он «был еще совсем молодой архиерей, худой, белокурый, очень живой и веселый».

В книге «Воспоминания» Сергей Фудель описал жизнь владыки в ссылке и богослужения, которые епископ Афанасий проводил у себя в избе, устраивая после службы трапезы с разговорами о церковных делах и богословскими спорами. «Для всех ссыльных священников владыка любил делать очень искусные иерейские кресты из картона и бумаги, золотой и серебряной, и священники, когда совершали богослужение, всегда их надевали… За недостатком икон владыка делал и маленькие иконы разных святых из вырезанных где-нибудь их изображений, из материи, картона и бисера. Входишь из кухни в комнату – и в ней обычная картина: тишина, в углу горит лампадка, а за столом владыка или пишет, или клеит иконки. Это при его живом характере вместо разъездов по епархии!» Владыку воспитывали мать и бабушка, обучив в детстве рукоделию, даже вышиванию, и теперь эти навыки очень пригодились.

Первая ссылка епископа Афанасия пришлась на годы, когда советская власть наказывала ссыльных, как при царе, изоляцией от общества и ограничениями «в свободах». Пройдет несколько лет, и всех заключенных без различия возраста, сословий и духовных званий погонят на «горькие работы».

Владыка Афанасий почти ежедневно писал письма матери, через нее обращаясь к своей владимирской пастве. Письма от сына Матроне Андреевне вслух читал диакон Иосиф Потапов, которого она называла своим «вторым сыном», и он же под диктовку писал ответ.

В ссылке владыка Афанасий старался вести монашескую жизнь: проводил богослужения, не ел мяса, соблюдал посты, работал над литургическими заметками.

Когда его перевели в село Керчемье, в пустующей избе на краю леса владыка устроил церковь Всех святых, в земле Российской просиявших. В маленькой матерчатой митре, с деревянным посохом (посохи он тоже делал своими руками), во время богослужений епископ Афанасий и сам был похож на русского святителя из древних времен.

Зимой 1925 года владыку Афанасия отпустили из ссылки, продержав два месяца сверх срока (советская власть всегда будет отмерять ему наказания «с добавкой» – сначала на несколько месяцев, а потом и на несколько лет).

12 апреля в Вербное воскресенье он принимал участие в торжественном погребении Патриарха Тихона в Москве. Более тридцати архиереев и шестидесяти священников служили Божественную литургию в храме Донского монастыря, где стоял гроб с телом Патриарха, а недавно вернувшемуся из ссылки владыке Афанасию выпала честь служить в день похорон всенародную панихиду.

В мае органы ОГПУ потребовали от владыки Афанасия подписку о том, что он больше не управляет епархией. Отношение владыки к обновленцам осталось таким же непримиримым, он по-прежнему считал живоцерковников раскольниками и еретиками.

15 января 1927 года святитель Афанасий снова был арестован как «участник группы архиереев, использовавших Церковь в антисоветских целях», и приговорен к трем годам Соловецких лагерей. Из тюрьмы он писал с присущим ему юмором: «Издание календаря надо прекратить ввиду ареста редактора и конфискации типографии». Под «типографией» подразумевалась изъятая при обыске печатная машинка, на которой владыка перепечатывал богослужебные заметки к церковному календарю, добавляя в него забытые имена русских святых.

Теперь владыка Афанасий оказался на Соловках, и это было уже не вольное поселение, а лагерь особого назначения, где епископы и священники наравне с другими арестантами валили лес и содержались в общих бараках. На Соловки к владыке Афанасию приезжала мать, с трудом выхлопотав короткое свидание. Матрона Андреевна словно чувствовала, что они видятся с сыном в последний раз.

То, что епископ Афанасий выжил в Соловецком лагере во время повальной эпидемии тифа, проведя три недели в бреду в тифозном бараке, можно приписать его молодости или чуду. После выздоровления его без всяких объяснений отправили по этапу «доотбывать» срок в Туруханск, где условия оказались не менее тяжелыми.

В Туруханске владыка Афанасий получил известие о смерти матери, самого близкого в его жизни человека. «Хотя у меня не было личной семьи, но скорбь о смерти близких мне понятна. У меня была одна мама, с которой я во всю жизнь почти не разлучался. Она умерла в 1930 году, когда я был в Туруханском крае. Я очень тяжело переживал постигшую меня скорбь и своими письмами даже перепугал моих друзей, – писал он спустя много лет протоиерею Павлу Дашкееву. – Две вещи утешили и успокоили меня тогда. Первая то, что при мне был полный круг богослужебных книг. Второе мое утешение было в мысли о том, что окончились страдания моей многострадальной матери, безмерно страдавшей с начала моих заключений в 1922 году».

Свято-Троицкий скит, остров Анзер, Соловки. 1960-е гг.

Упоминание о богослужебных книгах важно: владыка Афанасий возил их с собой по всем этапам и в самых немыслимых условиях продолжал работать над составлением службы к празднику Всех святых, в земле Российской просиявших.

После смерти Матроны Андреевны он написал фундаментальный труд «О поминовении усопших по Уставу Православной Церкви», посвятив его памяти матери. «Наше время – время Божия попущения, время грозного Божиего суда над Православной Русской Церковью. Вместе с тем – это время очищения Церкви. Взмах за взмахом лопата Небесного Веятеля отделяет от пшеницы Христовой все случайное, постороннее, наносное, чуждое ей», – говорится в предисловии к этой книге.

19 августа 1933 года, пробыв в ссылке семь месяцев сверх срока, святитель Афанасий был освобожден и вернулся во Владимир. Из-за постоянной слежки и опасности нового ареста он переехал в город Старая Русса, где жил его близкий друг, иконописец Владимир Пылаев. Именно он, следуя указаниям владыки, написал первую икону к празднику Всех русских святых. Через год иконописец Мария Соколова по эскизу владыки написала вторую икону к празднику. Фотографии с этих икон владыка Афанасий возил с собой и раздавал верующим.

В глазах властей владыка Афанасий был «бродячий поп», из тех, кто жил на нелегальном положении и тайно совершал богослужения на квартирах в Москве, во Владимире, в Сергиевом Посаде или в Егорьевске.

С начала 30-х годов вера постепенно уходила «в подполье»: появились тайные монастыри, монахини в миру, подпольные семинарии. Праздничные богослужения нередко проводились на квартирах верующих.

Нина Владимировна Трапани, осужденная по делу об «Антисоветском церковном подполье», подробно описала квартиру на станции Лосиноостровская в Подмосковье, в которой в 1934 году проводилось тайное богослужение: «Распахнулась дверь в соседнюю комнату, и перед взором предстало чудесное зрелище: окна были задрапированы занавесями, отчего в комнате царил полумрак. На деревянной рамке под потолком были натянуты белые полотняные занавеси, полукругом отделяющие угол, а сверху изящными складками спускались до пола кружева, создающие впечатление воздушного иконостаса. К нему были прикреплены бумажные иконочки, вделанные в картонные рамки… За завесой в уголке помещался небольшой престол, налево – маленькая полочка, служащая жертвенником… Наутро храм в честь иконы Богоматери „Отрада и Утешение“ был убран, комната превратилась в обычную». Совершающих тайные богослужения священников советская власть преследовала, имея целую сеть осведомителей-стукачей…

Икона Всех святых, в земле Русской просиявших, написанная М. Н. Соколовой в 1934 г.

Всего два с половиной года владыка Афанасий пробыл на свободе.

1 мая 1936 года его арестовали по доносу провокатора, обвинив в контрреволюционной деятельности. Следствие продолжалось четыре месяца – с изнурительными ночными допросами и истязаниями. Владыка не назвал имен своих «сообщников» и укрывавших его благодетелей и не признал за собой никакой вины. Он со спокойным мужеством принял новый приговор – пять лет исправительно-трудовых работ на Беломорско-Балтийском канале.

В лагере владыку Афанасия назначили инкассатором Медвежьегорского отделения. Ему пришлось иметь дело с ворами и матерыми уголовниками. Через месяц в кассе обнаружилась недостача в тысячу сто пятнадцать рублей, в растрате обвинили инкассатора. Близкие присылали владыке деньги с воли, чтобы он смог расплатиться с долгом, но суда избежать не удалось. Приговор был суровым: инкассатору добавили год лагерей, обязав вернуть всю сумму, и на все время пребывания в заключении наложили ряд ограничений.

В августе 1937 года без предъявления обвинений владыка Афанасий был арестован и заключен в штрафной изолятор, где провел три ужасных месяца. Почти каждую ночь кого-то из заключенных изолятора выводили на расстрел, и владыка много раз, молясь в углу барака, прощался с жизнью… В одном из его писем к своему близкому другу Иосифу Потапову есть слова: «Правоверные евреи едут в Палестину и там в пятницу вечера у развалин храма Иерусалимского плачут о былой славе Израиля. И зовутся у них эти развалины „Стена плача“… У православного русского народа теперь на каждом шагу и каждый день стена плача».

С началом Великой Отечественной войны заключенных стали спешно переправлять на новое место, в Онежские лагеря Архангельской области. Владыка Афанасий более четырехсот километров шел пешком в большой партии арестантов: свои вещи изможденные заключенные несли на себе, каждый день кто-то умирал. Владыка Афанасий дошел до Онежских лагерей, но после такого перехода потерял последнее здоровье и уже не мог работать на лесоповале. Он еле передвигался с палочкой, выполнял всевозможные работы в бараке и при этом творил молитвы.

В годы заключений владыка Афанасий составил молебные пения «О прекращении войн и мире всего мира», «О сущих в темницах и заточении», «Молитва при зело скудной пасхальной трапезе» и другие.

В Онежских лагерях владыка пробыл до 13 июля 1942 года – и опять два с половиной месяца сверх срока, после чего переехал в город Ишим. Он жил на средства, присылаемые друзьями, и выполнял на дому церковные требы.

В годы войны в стране отношение властей к Церкви постепенно менялось в сторону потепления, епископов и священников стали выпускать из лагерей. Но эти послабления обошли владыку Афанасия стороной, он пожил на свободе всего пять месяцев. В ноябре 1943 года его вновь арестовали, предъявив обвинение в организации нелегальной «домашней церкви» в Ишиме. Начался новый круг мытарств по тюрьмам и лагерям.

В автобиографии «Этапы и даты моей жизни» семь месяцев скитаний с ноября 1943 года по июнь 1944 года уместились в одну строку: «Тюрьмы: ишимская, омская, московские – внутренняя (Лубянка), военная Лефортовская, Бутырская, Краснопресненская. Приговор – восемь лет заключения».

На тюремных фотографиях этого периода владыка Афанасий выглядит глубоким стариком – трудно поверить, что ему всего пятьдесят шесть лет. Он уже официально был признан инвалидом и не мог выполнять никакой физической работы. В Мариинских лагерях его назначили ассенизатором, и владыка убирал отхожие места, сравнивая себя с преподобным Иоанном Дамаскином. Как известно по житию святого Иоанна Дамаскина, строгий старец-наставник запретил ему заниматься творчеством и давал самую трудную работу: бывший вельможа со смирением убирал в монастыре нужники.

Без ропота лопату в руки взяв,

Певец Христа не мыслит о пощаде,

Но униженье терпит Бога ради…

А. К. Толстой «Иоанн Дамаскин»

30 августа 1946 году епископ Афанасий снова был арестован по ложному доносу и этапом отправлен в Москву. И хотя впоследствии доносчик отказался от своих показаний, владыку отправили отбывать срок на новое место, в Темниковские лагеря в Мордовии (близ Сарова).

В Темниковский лагерь, реорганизованный в Дубравный лагерь особого назначения, так называемый Дубравлаг, святитель Афанасий прибыл в декабре 1946 года. Он был так слаб, что мог заниматься только плетением лаптей. Там владыка Афанасий составил «Молитву о мире всего мира», ежедневно читал ее сам и рассылал другим. В письме к духовным чадам он просил записывать сведения о современных подвижниках благочестия, ибо «в наше время немало сокровенных среди мира рабов Божиих» – уж он-то знал это по своему лагерному опыту.

В 1947 году владыке Афанасию исполнилось шестьдесят лет. Он вышел на пенсию по старости и инвалидности, но по-прежнему жил в неволе. Срок его заключения закончился 9 ноября 1951 года, после чего «заботливая» советская власть постановила отправить его в Зубово-Полянский дом инвалидов на станции Потьма Мордовской АССР. Но к моменту его освобождения дом инвалидов еще не был построен, и все время, пока шло строительство, владыку Афанасия лишних три с половиной года держали в лагере. Когда наконец в мае 1954 года владыку переправили в инвалидный дом, оказалось, что он мало чем отличается от тюремных застенков.

Все эти годы мытарств и обидного, несправедливого, сверх срока заключения под стражей владыка Афанасий продолжал работу над богослужебными текстами и в письмах просил друзей присылать ему книги и рукописи. «Какое великое сокровище вера наша!.. Во всех обстоятельствах она приносит нам успокоение, утешение, радости», – писал он из Дубравлага монахине Маргарите (Зуевой).

7 марта 1955 года святитель Афанасий наконец-то был отпущен из инвалидного дома на иждивение Георгия Георгиевича Седова, старосты Воскресенского собора города Тутаева Ярославской области. В Тутаеве владыка жил с подпиской о невыезде и два раза в месяц являлся на регистрацию в милицию.

Примерно через месяц после освобождения владыка Афанасий написал письмо Патриарху Алексию I (Симанскому), изложив в нем свое заветное желание – иметь условия для творческой работы над богослужебными текстами и изысканиями в области агиографии. «После многих лет моих невольных скитаний я хотел бы остающиеся немногие дни моей жизни провести в уединении, в тишине, как бы в затворе. Но если Господь благословит, я предполагаю и в моем уединении с Божию помощью и за ваши святые молитвы продолжить ту работу, о которой я писал Вам» (от 2 апреля 1955 года).

Владыка письменно обращался к Алексию I еще в 1945 году, из Мариинского лагеря, поздравляя Патриарха с избранием и прося похлопотать о замене лагерей на заключение в любую из московских тюрем. Тоже неволя – но в тюрьме у него была бы возможность доставать нужные книги для работы и в уединении трудиться над текстами. Но десять лет назад по какой-то причине владыка не получил ответа на письмо. Зато теперь из Патриархии быстро пришел ответ: Патриарх Алексий I писал, что не сомневается в его верности Церкви, назначил владыке Афанасию пенсию как иерарху на покое, приглашал поселиться в Троице-Сергиевой лавре.

24 октября 1955 года с разрешения властей владыка Афанасий переехал в поселок Петушки Владимирской области. Последние семь лет жизни он жил в отдельном маленьком домике, занимаясь составлением Месяцесловов, дополненных именами святых, совершенствуя службу Всем русским святым и редактируя богослужебные книги.

«Исправление церковных книг – неотложное дело… И я думаю, что и в настоящей церковной разрухе в значительной мере повинны мы тем, что не приближали наше дивное богослужение, наши чудные церковные песнопения к уму русского народа», – писал он протоиерею Иосифу Потапову (4 мая 1955 года).

Всю свою пенсию владыка тратил на перепечатывание текстов и фотографирование икон, особенно любимого им образа Всех русских святых.

Окружающие поражались трудолюбию и внутренней несломленности человека, который почти тридцать лет провел в узах. Молитву владыка называл ежедневным «стоянием на страже». В своих долгих молитвах он называл имена всех любимых русских святых.

«Уже в Петушках, то есть в последние годы его жизни, он, уже старый и слабый, неуклонно выполнял это ежедневное молитвенное „стояние на страже“, – вспоминает Сергей Фудель. – От тех, кто тогда приезжал к нему с ночевкой, неоднократно я слышал: „Бывало, утро зимнее темное, в комнате еще не тепло, спать хочется страшно, но из-за стены слышно плесканье рукомойника и добрый голос владыки: “Вставайте, вставайте, ленивии!” – причем, это последнее слово он произносил по-славянски, с двумя “и” на конце. И владыка начинал длинное утреннее правило“».

Святитель Афанасий (Сахаров) умер в 1962 году. Его последними словами были: «Молитва вас всех спасет!».

В 2000 году владыка Афанасий был прославлен в лике святых.

Русский песнопевец говорил близким, что составленная им служба Всем русским святым еще ожидает «настоящего вдохновенного песнотворца и песнотворцев, которые с Божией помощью исправили бы несовершенное и создали бы новое».

В XX веке, в годы гонений на Церковь, в России был расцвет молитвотворчества. Верующие переписывали от руки и с риском для жизни посылали друг другу в письмах благодарственный акафист «Слава Богу за все!» – вдохновенное творение митрополита Трифона (Туркестанова), заучивали наизусть поэтическое духовное завещание иеросхимонаха Серафима Вырицкого «От меня это было». В этом ряду стоит и служба Всем русским святым, главное дело жизни святителя Афанасия (Сахарова).

Не только в России – во всем мире в годы гонений и тяжких испытаний появлялись новые святые, ждущие своего прославления. В середине 60-х годов в далекой Америке два друга иеромонаха в едином порыве сочинили акафист человеку подвижнической жизни, «последних времен чудотворцу».

«Я… дал о. Серафиму немедленное послушание отложить все и перекрестясь написать акафист владыке, хотя бы половину, а другую я. Он принял это как вдохновение и „ничтоже смущашася“ сразу же начал писать. А я помчался к себе в „Валаамскую“ келью…» – рассказывает отец Герман (Подмошенский).

Это был акафист архиепископу Иоанну Шанхайскому и Сан-Францисскому, который в то время еще не был прославлен в лике святых.

Святитель Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский (1896-1966)

Нельзя проповедовать Евангелие, не проявляя любовь в делах.

Ноябрьской ночью 1959 года преподаватель семинарии Свято-Троицкого монастыря Джорданвилля иеромонах Владимир долго не спал. Неожиданно он услышал, как к монастырю подъехал автомобиль. Из машины вышло несколько человек, и в темноте без труда можно было различить низенький, сгорбленный силуэт владыки Иоанна Шанхайского. Это было в его духе – прилететь из Европы в Америку среди ночи, чтобы избежать торжественного приема.

Из окна кельи было видно, как владыка Иоанн, прижимая одной рукой к груди икону, а другой опираясь на костыль, быстрыми шагами пошел по дорожке и по ступеням поднялся к Свято-Троицкому храму. Должно быть, он долго там молился. Прошло немало времени, когда в монастырском корпусе послышалось знакомое постукивание костылька: владыка Иоанн шел по коридору, останавливаясь возле каждой двери, благословляя и молясь за того, кто за ней спал. Он медленно обошел все четыре этажа здания, спустился вниз и вышел на улицу, в холодную ноябрьскую ночь.

Из своего окна на четвертом этаже отец Владимир наблюдал, как владыка Иоанн обходил с иконой все постройки монастыря: здание православной семинарии, монастырскую библиотеку, иконописную мастерскую, сараи, коровник… Иногда порывы ветра задирали полы рясы, и становилось видно, что владыка Иоанн обут в летние сандалии на босу ногу – со дня своего монашеского пострига он и в мороз не носил брюк и носков. В Китае его так и называли – святой Иоанн Босой… На заснеженных дорожках монастыря оставались маленькие, похожие на детские, следы от его парусиновых сандалий.

Ночью, пока все спали, отец Иоанн за всех молился. Вряд ли он спал в самолете, когда летел через океан в Америку, и на высоте десять тысяч метров над уровнем моря молился за весь мир и за родную Россию…

Он родился в 1896 году в селе Адамовка Харьковской губернии и был назван родителями в честь Архангела Михаила. Отец Михаила, потомственный дворянин Борис Иванович Максимович был сербского происхождения, мать Глафира Михайловна – русская.

Семья Максимовичей жила безбедно и основательно. Глава семьи являлся предводителем дворянства одного из уездов Харьковской губернии и видным благотворителем Святогорского Успенского монастыря на Северном Донце. По праздникам Максимовичи всей семьей ездили в этот монастырь на богомолье.

В девятилетнем возрасте Михаила отправили учиться в Полтавский Петровский кадетский корпус. Так началась его самостоятельная жизнь вдали от родителей.

Петровский Полтавский Кадетский корпус славился своим сильным преподавательским составом. Уроки Закона Божия вел протоиерей Сергий Четвериков – известный духовный писатель, автор книг о преподобном Паисии Величковском и о святых Оптинских старцах. Огромное впечатление на кадетов производили лекции ректора Полтавской духовной семинарии отца Варлаама (Ряшенцева), которому принадлежит фундаментальное исследование «Ренан и его книга „Жизнь Иисуса“».

«Плохо я представлял себе в начале путь, которым нужно идти. Подрастая, думал себя посвятить военной или гражданской службе Отечеству, являвшемуся тогда оплотом и хранителем истинного благочестия. Я поступил в учебное заведение, посвященное одной из славных страниц истории России (Петровский Полтавский Кадетский корпус), но в нем я почувствовал, что мне нужно избрать другой путь», – в день наречения во епископа Шанхайского вспомнит отец Иоанн о внутренних метаниях, которые пережил в детстве.

После окончания кадетского корпуса под влиянием любимых учителей он уже не стремился к военной службе, а хотел поступить в Киевскую духовную академию. Но родители были против. Они хотели, чтобы сын получил более «земную» специальность. Михаил подчинился их воле и сдал экзамены на юридический факультет Харьковского Императорского университета, хотя мысленно и душой был уже не там, и даже не со своей семьей.

«День окончания мною среднего учебного заведения совпал со днем вступления на кафедру города, где предстояло проходить высшее образование, нового иерарха (ныне митрополит Киевский Антоний, тогда архиепископ Харьковский), который сделался навсегда руководителем моей духовной жизни. Изучая светские науки, я все больше углублялся в изучение науки наук, в изучение духовной жизни. Монастырь, где жил архипастырь, и церковь привлекали меня больше, чем место, где я учился высшим светским наукам» («Слово иеромонаха Иоанна (Максимовича) при наречении во епископа Шанхайского»).

В студенческие годы произошло важное для духовной жизни Михаила событие: 10 июня 1916 года российской Церковью в лике святых был прославлен его предок – церковный деятель XVIII века митрополит Иоанн Тобольский (Максимович), известный на всю Россию миссионер. В роду Максимовичей появился «свой» святой. Михаил повсюду будет возить с собой икону святого Иоанна Тобольского.

Большое впечатление на него произвела встреча в Харькове с известным миссионером епископом Варнавой (впоследствии Патриархом Сербским), который защищал в мусульманском турецком мире интересы православных сербов.

В декабре 1917 года в Малороссии была провозглашена советская власть, а в феврале следующего года Харьков был объявлен столицей новообразованной Донецко-Криворожской республики. Наступили годы великого смятения и борьбы за власть. После подписания 3 марта 1918 года большевиками Брестского мира большая часть территории Малороссии, в том числе и Харьков, оказалась в зоне немецкой оккупации. В начале апреля в город вошли немцы, заняв все правительственные здания.

В мае в Киеве прошел Всеукраинский съезд хлеборобов, где решили, что Украина, как и встарь, должна управляться избранным народом гетманом. В гетманы был выбран русский генерал Павел Петрович Скоропадский. В ноябре 1918 года в связи с революцией в Германии немецкие войска покинули Харьков. Скоропадский не смог сохранить власть без немецкой поддержки и вскоре исчез. Снова установилась власть большевиков, затем пришли белогвардейцы, но ненадолго. Вскоре на улицах Харькова опять появились красные флаги…

В это время Михаил Максимович уже окончил университет и работал в Харьковском суде. О том, что он пережил за четыре года «эпохи перемен», можно судить по его собственному признанию: «Совершившееся крушение государственной мощи нашего Отечества убедило меня окончательно в непрочности всего земного и слабости человеческих сил и способностей».

В 1920 году во время гражданской войны семья Максимовичей эмигрировала в Сербию (в то время Королевство сербов, хорватов и словенцев) и поселилась в Белграде, который в те годы был центром русской эмиграции.

В Белграде Михаил поступил на богословский факультет Университета святого Саввы и твердо решил «отречься от сует земного мира, посвятив себя едино служению Богу». С этого времени он больше не думал, каким выглядит в глазах окружающих. Университетские товарищи запомнили Михаила Максимовича в тяжелой, намокшей от дождя меховой шубе и русских сапогах. Он подрабатывал с утра продажей газет, нередко приходил в аудиторию с опозданием, тут же вынимал из-за пазухи тетрадку, огрызок карандаша и начинал записывать лекцию. Иногда от усталости засыпал прямо во время занятий и проснувшись принимался писать дальше своим крупным, детским почерком…

Митрополит Антоний (Храповицкий), возглавивший Русскую Православную Церковь Заграницей, непримиримо относился к советской власти – его особенно волновала тема незаконности отречения Николая II и насильственный захват власти большевиками. В Белграде юридические знания Михаила Максимовича пригодились при подготовке по поручению владыки Антония доклада о престолонаследии в России. В среде эмигрантов государя Николая II и царскую семью почитали как святых мучеников задолго до официальной канонизации.

В 1926 году Михаил Максимович был пострижен в монашество с именем Иоанн в честь святителя Иоанна Тобольского, своего святого предка. В том же году, на праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы, в Мильковском монастыре неподалеку от Белграда он был рукоположен в иеромонахи. Постриг и хиротонию совершал митрополит Антоний (Храповицкий).

Игуменом Мильковского монастыря был иеро монах-эмигрант Амвросий (Курганов), один из последних послушников Оптиной пустыни в России. В феврале 1926 года он начал восстановление обветшалого и опустевшего сербского монастыря вместе с шестью монахами-эмигрантами из России. Ко времени рукоположения монаха Иоанна (Максимовича) в священники в Мильковском монастыре было уже двадцать человек братии.

Отец Иоанн стал преподавателем Закона Божия в сербской гимназии в городе Велика-Кикинда, а позже – преподавателем и воспитателем в духовной семинарии в городе Битоле Охридской епархии. Ему нравилось работать с детьми, он и сам в чем-то был похож на ребенка: маленького роста, подвижный, неугомонный. Николай (Велимирович), епископ Охридский и Жичский, говорил семинаристам в Битоле: «Дети, слушайте отца Иоанна; он – ангел Божий в человеческом образе».

Мало кто знал, что иеромонах-законоучитель втайне от всех вел подвижническую жизнь и принял на себя подвиг постоянного бодрствования и неусыпной молитвы – он никогда не ложился ночью в постель и лишь недолго дремал в кресле. Первое время отец Иоанн иногда засыпал прямо во время земных поклонов перед иконами или задремывал среди занятий, но постепенно постоянное бдение сделалось для него образом жизни. Такой режим был ему необходим для редкого даже среди подвижников-аскетов подвига ежечасной молитвы.

Отец Герман (Подмошенский) рассказал, как это выглядело со стороны (его воспоминания относятся к американскому периоду жизни святителя Иоанна Шанхайского и Сан-Францисского): «Я начал изливать свою душу, благодаря за предоставленную тут мне возможность… как вдруг заметил, что глаза его закрыты и он слегка храпит. Смутившись, но прекрасно понимая, как он, должно быть, устал, я остановился. В этот момент он открыл глаза и произнес совершенно твердо: „Продолжайте!“ Я вновь начал говорить, а он продолжил храпеть. Чувствуя бесполезность своего монолога, я стал молиться; он немедленно открыл глаза, притянул меня вплотную к себе, так, что между нашими носами было не больше фута, и с абсолютной серьезностью потребовал, чтобы я продолжал. Я подчинился и смело высказал все основные вопросы, которые мне необходимо было разрешить. Когда я остановился, он спросил, закончил ли я. После утвердительного ответа он один за другим, пункт за пунктом ответил на все вопросы, которые я задавал, пока он спал. Я был поражен и понял, что он не спал – лишь его тело от изнеможения выглядело спящим».

По некоторым свидетельствам, в молодости отец Иоанн тайно носил на себе вериги.

В июне 1928 года в Мильковском монастыре пребывала чудотворная икона Божией Матери «Курская-Коренная». Отцу Иоанну подарили список с этой иконы, который он повсюду во зил с собой.

10 июня 1934 года в Свято-Троицком храме в Белграде отец Иоанн был посвящен в епископа Шанхайского и назначен викарием Китайской и Пекинской епархии. Местом его епископского и миссионерского служения стал далекий Китай.

«Как мою душу, как мое сердце посылаю к Вам владыку епископа Иоанна, – писал митрополит Антоний (Храповицкий) архиепископу Димитрию (Вознесенскому), викарию Харбинской епархии. – Этот маленький, слабый физически человек, по виду почти как дитя – есть чудо аскетической стойкости и строгости».

Митрополита Антония (Храповицкого) как-то спросили, кто в его окружении ему ближе всего по духу, и он назвал двух человек: старца Мильковского монастыря Амвросия (Курганова) и молодого иеромонаха Иоанна (Максимовича).

Речь епископа Иоанна при наречении проникнута апостольской решимостью нести свет просвещения народам во всех концах земли. «С самых первых веков христианства в России из нее шли проповедники в другие края. Просияли вначале преподобный Кукша, Леонтий Ростовский, после Стефан Пермский, Иннокентий Иркутский, уже в наши времена апостол Алтая Макарий и Николай Японский. Теперь рассеянный русский народ сделался проповедником веры во всех краях вселенной. Задача Русской Заграничной Церкви позаботиться о том, чтобы просветить возможно большее число людей из всех народов. Ради выполнения сей цели Русский Архиерейский Заграничный Синод посылает меня в страну, откуда восходит чувственное солнце, но которая нуждается в просвещении лучами мысленного Солнца Правды», – эти слова владыки Иоанна звучали как клятва всего себя отдать на служение ближнему.

4 декабря 1934 года владыка Иоанн прибыл в Шанхай, крупный портовый город в устье реки Янцзы. В 30-х годах XX века Шанхай не случайно называли «дальневосточным Вавилоном» – в городе жили люди разных национальностей и сословий, со всех концов света. На улице Бурлящего Источника и набережной Вайтань расположились роскошные отели, магазины, рестораны и английские джентльменские клубы для богатых иностранцев – китайцам вход сюда был запрещен.

«Рядом пестрела улица Ятцзе, с сотнями китайских лавочек, торговавших украшениями и статуэтками из самоварного золота, сувенирами из слоновой кости и нефрита. Дальше тянулись смрадные трущобы кварталов Нантао и Чжайбей; еще дальше – за рекой, в болотистом малярийном секторе Пудун, население делило свои тесные лачуги с миллионами крыс», – описывает предвоенный Шанхай болгарский писатель Анжел Вагенштайн.

В Шанхае обосновалось много беженцев-эмигрантов из коммунистической России, были русские храмы, школы, больницы, многочисленные благотворительные общества.

Владыка Иоанн завершил строительство собора в честь иконы Божией Матери «Споручница грешных», начатое при его предшественниках.

А вскоре были построены Свято-Николаевская церковь – храм-памятник Царю-Мученику, и трехэтажный приходской дом.

Каждый день в любую погоду владыку Иоанна видели то в одной, то в другой части Шанхая, в сандалиях на босу ногу и развевающейся на ветру рясе – он посещал больницы, принимал экзамены в русских гимназиях, контролировал работу бесплатных столовых. Владыка всегда ходил по городу пешком, очень быстро, с посохом в руке, не пользуясь ни автомобилями, ни услугами рикш. Мог служить литургию на русском, китайском, греческом, французском или арабском языке. Позднее в совершенстве выучил еще и английский язык.

В Шанхае владыка Иоанн организовал приют для сирот и детей бедных родителей во имя святителя Тихона Задонского. В начале в нем было восемь детей, а затем уже сотни детей разных национальностей – русские, сербы, китайцы, и каждый ребенок имел за плечами свой трагический жизненный опыт.

Рассказывают, что в приют во имя святителя Тихона Задонского попал мальчик Павел из России. Коммунисты на его глазах убили отца и мать и разрубили их тела на куски, после этого ребенок потерял дар речи. Его доставили в приют и хотели уже передать в клинику для душевнобольных: ребенок кусался, шипел и никого к себе не подпускал. Владыка Иоанн сел напротив и сказал: «Я знаю, что ты потерял своего отца, но сейчас ты обрел его вновь – это я», – и крепко обнял ребенка. В его словах была такая искренняя любовь, что мальчик заплакал и заговорил.

Сотни детей обрели в русском приюте в Шанхае свой второй дом – всего за годы существования в нем выросли около трех с половиной тысяч воспитанников. Владыка Иоанн любил быть среди детей и жил в комнате на втором этаже приютского дома: он сам принимал у воспитанников приюта экзамены, посылал к праздникам открытки, делал подарки.

В 1937 году в результате воздушной войны между Китаем и Японией Шанхай был почти полностью разрушен. За один только первый год японской оккупации санитарная служба мэрии вывезла с улиц Шанхая более тридцати тысяч трупов людей, умерших от голода и болезней. Приют во имя святителя Тихона Задонского, где в то время было примерно девяносто воспитанников, сохранился разве что чудом, а владыка Иоанн приводил все новых и новых найденных на улице детей. Персонал даже стал на него ворчать: как в голодное время накормить сто детей хотя бы простой овсянкой? Но по молитвам Иоанна Шанхайского как-то все устраивалось, и когда запасы заканчивались, кто-нибудь из благотворителей привозил в приют крупу или муку.

Бывший собор в честь иконы Божией Матери «Споручница грешных», Шанхай. Современный вид

«Приниженность и нищета китайцев ужасала. В Шанхае масса нищих, калек, со страшными болезнями, гноящимися глазами. Ночью они валяются на улицах, спят, как звери», – вспоминает о Шанхае 30-х годов Надежда (Эстер) Улановская.

Нищета была такая, что в шанхайских трущобах новорожденных девочек нередко выбрасывали в мусорные баки. Мария Александровна Шахматова, с первых шагов помогавшая организовывать детский приют в Шанхае, вспоминает, как однажды архиепископ Иоанн попросил ее купить две бутылки китайской водки и пойти вместе с ним ночью в трущобы Шанхая. Они долго в темноте ходили по узким, извилистым улочкам («чтобы не проник злой дух») самого опасного района в городе, встречая на пути бродяг и пьяниц, и вдруг услышали писк младенца. Какой-то бродяга подобрал ребенка в мусорном баке, и отец Иоанн сумел уговорить отдать ему девочку за бутылку водки. В ту ночь владыка вернулся в приют с двумя младенцами на руках. Одна из девочек-китаянок получила имя Валентина и впоследствии вместе с русской колонией переехала в Сан-Франциско.

К советской власти владыка Иоанн относился столь же непримиримо, как и его духовный наставник, митрополит Антоний (Храповицкий), который считал, что к коммунистическому режиму не применимы «никакие исторические параллели и аналогии».

В 1949 году к власти в Китае пришли коммунисты. Пять с половиной тысяч русских были вынуждены покинуть Шанхай.

Из всех стран мира только Филиппины согласились принять русских беженцев. Им выделили большой палаточный лагерь на острове Туба-бао, на территории упраздненной военной базы США. В апреле 1949 года вместе с русскими беженцами на остров прибыл и жил здесь три месяца епископ Шанхайский Иоанн (Максимович). В лагере были устроены две палаточные церкви – одна в честь Архангела Михаила, вторая в честь преподобного Серафима Саровского. Деревянное здание бывшей американской военной церкви с разрешения филиппинских властей стало Свято-Богородицким собором. По воспоминаниям очевидцев, деревянный собор стоял на самом высоком месте, откуда открывался красивый вид на океан и ближайший лес.

Через три месяца владыка Иоанн отправился в США, где добился для большинства русских беженцев разрешения на въезд в Америку. Как ему удалось это сделать, до сих пор остается загадкой. Говорят, владыка целыми днями сидел на ступеньках сената, добиваясь приема у влиятельных лиц. К 1953 году все русские эмигранты выехали с Тубабао в США, Австралию и страны Латинской Америки. Как оказалось, вовремя: после отъезда последней группы беженцев на остров обрушилось цунами. С тех пор там больше никто не жил, вся территория временного городка заросла джунглями.

Сам владыка Иоанн с 1951 года продолжил свое служение в Западной Европе, став епископом Брюссельским и Западноевропейским. Его официальная резиденция находилась сначала в Версале, а потом в Брюсселе, но он много времени проводил в Париже и его окрестностях: русские эмигранты часто приглашали его служить в храмах и временно арендуемых помещениях.

В бытность владыки Иоанна епископом Брюссельским и Западноевропейским было восстановлено почитание западных святых неразделенной Церкви (то есть живших до отделения Католической Церкви от Православной) – в православных храмах стали поминать покровительницу Парижа святую Женевьеву (Геновефу), просветителя Ирландии святого Патрика (Патрикия) и других западных святых.

Владыка Иоанн с необычайным благоговением служил Божественную литургию. Во время богослужения он не произносил в алтаре ни одного лишнего слова и не разрешал другим, а после службы сам долго омывал священные сосуды, еще раз прикладывался ко всем иконам – ему нужно было «остыть» от того внутреннего горения, которое он всякий раз испытывал во время литургии.

Все эти годы владыка Иоанн продолжал вести жизнь аскета: обычно он ничего не ел в течение дня и лишь за полночь обедал каким-нибудь простым овощным блюдом, по-прежнему никогда не ложился в постель и немного дремал, сидя в кресле. В четыре утра принимал холодную ванну и становился на утреннюю молитву.

Отец Герман (Подмошенский), тогда семинарист, рассказал, каким увидел владыку Иоанна в 1959 году, во время его приезда в Америку: «Его подрясник был ярко-голубого цвета, сделанный из тонкой, дешевой китайской «ткани для бедняков». Наружное его облачение – саккос – также выглядел своеобразно. Хотя это было и епископское облачение, сделано оно было из белой парусины, на которой были вышиты маленькие крестики пурпурного и оранжевых цветов – руками детей из его шанхайского приюта… Его митра вместо того, чтобы быть блестящим, шарообразным и пышным украшением, демонстрирующим епископальное величие и роскошь (хотя, по сути должна быть образом тернового венца), представляла собой помятый, слегка болтающийся колпачок, который скорее походил на большую скуфью странной формы, со всех четырех сторон на нее были нашиты маленькие дешевые бумажные иконки. Все его облачение было больше его собственного роста, и, казалось, будто он подвешен на нем. Волосы его были растрепаны, выражение лица – весьма сердитое, нижняя губа свисала, а маленькие черные глаза часто закрывались. Но хуже всего была его речь. Воистину, я не мог разобрать даже и одной фразы из его проповеди. Но на молебне, когда он кропил святой водой, весь его образ преобразился – глаза загорелись каким-то внутренним светом, и казалось мне, что его душа ликовала с детьми, которых он обильно поливал только что освященной водой».

Семинаристы быстро убедились, что за «суровым видом» владыки скрывалась любящая, по-детски простая душа. Да и некоторые особенности его внешнего облика объяснились, когда владыку переоблачали перед службой: то, что выглядело как большой живот, в действительности оказалось сумкой с мощами святых, которую он всегда носил на себе. В ней находилась и икона, завернутая в пурпурного цвета бархат, с мощами святого Иоанна Тобольского (Максимовича).

Осенью 1962 года владыка Иоанн прибыл в Сан-Франциско в помощь престарелому архиепископу Тихону, а после его кончины стал правящим архиереем Западно-Американским и Сан-Францисским. В Америке было много его духовных чад – эмигрантов из Шанхая. Русская община в Сан-Франциско в те годы переживала раскол, и владыка сумел внести мир в дела русской колонии, возобновив работы по строительству кафедрального собора в честь иконы Пресвятой Богородицы «Всех скорбящих Радость». За время стройки ему пришлось претерпеть много клеветы и несправедливых обвинений, даже предстать перед американским судом по обвинению в финансовых нарушениях. Но, в конце концов, все обвинения были сняты, рассмотрение дела в суде в 1963 году закончилось полным оправданием владыки Иоанна. Кафедральный собор в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» был успешно достроен в 1965 году, еще при жизни архиепископа, и он успел послужить в нем несколько месяцев.

В Сан-Франциско на улице Болбоа владыка Иоанн открыл приют во имя святителя Тихона Задонского для детей-сирот. Среди детей он выглядел веселым и счастливым, но прихожане знали, каким строгим и даже грозным мог быть владыка Иоанн. Особенно всем запомнился случай в ноябре 1964 года, когда владыка обратил внимание на полупустой собор во время всенощного бдения – оказалось, что многие прихожане в этот день отмечали модный в Америке праздник Хэллоуин. После вечерней службы владыка велел своему шоферу вести его на бал в Русский центр Сан-Франциско.

«С гневом владыка посохом распахнул дверь, вошел и увидел, что его паства, разряженная во всякие соответствующие костюмы, танцует, справляя Хэллоуин. С гневом, громко стуча посохом о пол, он обошел кругом все помещение. Музыка прекратилась. Некоторые дамы в смущении бросились к нему за благословением, но он гневно отталкивал их посохом и при полном смятении наряженной толпы, не проронив ни одного слова, ушел, сопровожденный всхлипами дам».

Кафедральный собор в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость», Сан-Франциско. Современный вид

Утром после литургии владыка Иоанн сказал с амвона обличительное слово в адрес тех, кто участвовал в праздновании Хэллоуина. А на двери храма был вывешен подписанный им указ «О недопустимости участия в развеселениях в канун воскресных и праздничных служб»: «Священные правила повествуют, чтобы кануны праздничных дней проводились христианами в молитве и благоговении, подготовляясь к участию или присутствию на Божественной литургии. Если к тому призываются все православные христиане, то тем более то касается непосредственно принимающих участие в церковной службе. Участие их в развлечениях в кануны праздников особенно греховно. Ввиду сего бывшие в канун воскресенья или праздника на балу или подобных развлечениях и увеселениях не могут на следующий день участвовать в хоре, прислуживать, входить в алтарь и становиться на клирос». На первом месте у него были богослужение и молитва – за всех и каждого.

«Однажды едем с владыкой на машине в аэропорт, – рассказывал регент нового собора в Сан-Франциско Владимир Красовский, – и он просит повернуть на кладбище. Я ему отвечаю, что аэро план не сможет нас ждать, но владыка настаивает. Приехали на кладбище, и владыка пошел обходить все могилы! А их тысячи! Время идет, мы опаздываем на самолет, а он все ходит и ищет кого-то. Я разозлился и вернулся в машину, а владыка продолжал искать. Несколько часов прошло, и ведь он нашел – где-то на самом краю кладбища. У человека, оказалось, был день смерти, владыка послужил на могилке панихиду и пришел в машину: „Теперь поехали в аэропорт!“. Приезжаем, оказалось, аэроплан задержали, и святитель улетел как ни в чем не бывало».

Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский скончался 19 июня/2 июля 1966 года во время пребывания в Сиэтле и был похоронен в крипте кафедрального собора в Сан-Франциско. Он умер во время молитвы перед Курской-Коренной чудотворной иконой Божией Матери.

В июле 1994 года Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский был причислен Русской Православной Церковью Заграницей к лику святых. На Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви 24–29 июня 2008 года был прославлен для общецерковного почитания.

«Радуйся, Святителю Отче наш Иоанне, последних времен чудотворче!» – поется в акафисте святому Иоанну Шанхайскому и Сан-Францисскому. Этот человек жил в разных странах, как у себя дома, проводил богослужения на разных языках, творил чудеса, умел утешать, требовать, сострадать и своей любовью обнять весь мир.

Преподобный Паисий Святогорец (1924-1994)

Мое сердце подсказывает мне вот что: «Возьми нож, изрежь меня на кусочки, раздай их людям и после этого умри.

Афонский старец Паисий Святогорец принимал и выслушивал в каливе (маленьком домике) на святой горе Афон сотни людей, и каждый рассказывал ему о своей жизни, просил духовных советов.

Два раза в год, обычно после Пасхи и осенью, старец покидал Афон и ехал в женский монастырь святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова в Суроти, неподалеку от Салоник. «Я вас как солнышко грею», – полушутливо говорил сестрам Паисий Святогорец. По вечерам монахини и послушницы собирались вокруг старца и задавали ему самые разные вопросы о духовной жизни. Потом, вернувшись в келью, многие записывали для себя по памяти содержание этих бесед. Кто-то из сестер даже осмелился показать геронде (так почтительно обращаются в Греции к духовному лицу) свои тетради с записками.

Вообще-то Паисий Святогорец не любил, чтобы его фотографировали или записывали на магнитофон, и запросто мог отобрать у паломника кассету и выбросить в печку. Каждый совет старца давался по конкретному, индивидуальному случаю и был как лекарство, которое одному приносит пользу, а другому может и навредить. Но с сестрами монастыря Суроти у старца Паисия были особые отношения. «Я тоже „сдаю кровь“, – говорил им старец, – рассказываю о некоторых событиях для того, чтобы помочь другим. Видя, как собранное человеком знание вытесняет из него веру, я, желая его укрепить, рассказываю некоторые события из области веры». С основательницами монастыря святого апостола и евангелиста Иоанна Богослова Паисий Святогорец познакомился в больнице, где они его навещали и в прямом смысле сдали кровь, необходимую старцу после тяжелой операции на легких. Он помог молодым женщинам основать монастырь в Суроти и больше тридцати лет его окормлял, называя это «духовным донорством».

Монахини расспрашивали старца обо всем – о его родителях, детстве, службе в армии, начале монашеской жизни. Записи бесед с сестрами старец внимательно прочитывал и нередко своей рукой вносил исправления, что-то уточнял. Поводом к началу разговора могло стать что угодно: звук мотора, сказанное кем-то слово, пение птицы на дереве, шум воды… Старец рассказывал: «Я помню, что у нас в доме не шла в канализацию даже та вода, которой мыли тарелки. Она сливалась в другое место, потому что даже крошки освящаются, раз мы молимся до и после еды».

Схимонах Паисий Святогорец (мирское имя Арсений Эзнепидис) родился 25 июля (по старому стилю) 1924 года в небольшом селении Фарасы в Каппадокии, области в восточной части Турции. В этом зажиточном селе жили православные греки, из поколения в поколение сохранявшие в мусульманском мире греческие традиции, язык, культуру.

Одним из известных людей в Каппадокии того времени, и не только среди христиан, но и среди мусульман, был священник из Фарас, которого теперь все знают как святого Арсения Каппадокийского. Православный священник-грек ходил по всей Каппадокии, крестил народ и совершал чудеса, о которых становилось известно во всей округе. Он и стал крестным отцом мальчика, родившегося в большой семье грека Продромоса Эзнепидиса из Фарас.

Родители хотели дать новорожденному сыну имя Хри́стос, но преподобный Арсений неожиданно попросил бабушку младенца: «Хаджианна, я ведь окрестил тебе столько детей! Неужели ты не дашь хоть одному из них мое имя?» А родителям ребенка так объяснил свою просьбу: «Хорошо, вот вы хотите оставить кого-то, кто пошел бы по стопам деда. А разве я не хочу оставить монаха, который пошел бы по моим стопам?»

Тогда никто, конечно, не думал, что маленький Арсений и впрямь станет монахом. Преподобный Арсений вообще говорил много загадочного и однажды изрек: «Я проживу в Греции сорок дней и умру на острове». Это казалось совершенно невероятным: почему вдруг Греция, откуда остров?

В 1923 году был объявлен греко-турецкий обмен населением, в ходе которого многие греки из Малой Азии переселялись в Грецию, а жившие в Греции турки – в Турцию. Большая колония греков из Фарас тоже двинулась в путь. Арсению Эзнепидису было тогда всего несколько месяцев, он не помнил путешествия по морю и знал лишь по рассказам, что в давке на корабле на него кто-то наступил и он чудом остался жив. По прибытии в Грецию беженцы около месяца провели в порту Пирея. Затем их перевезли во временный лагерь на остров Корфу, расположенный в старинной крепости. На Корфу преподобный Арсений Каппадокийский скончался и здесь же был погребен.

На материке греки-эмигранты расселились по разным городам и селам. Семья Продромоса Эзнепидиса осела в небольшом греческом городке Коницы. Отец Арсения был крестьянином, но еще и плотничал, имел небольшую плавильную печь, занимался выплавкой железа на заказ и не гнушался никакой работы. Односельчане уважали его за рассудительность и справедливость, и в Фарасах, а затем и в Конице избирали старостой.

Старец рассказывал: «У моего отца деньги не задерживались. В Фарасах не было гостиницы, вместо нее был наш дом. Кто приходил в село, шел на ночлег к старосте. Гостя кормили, мыли ему ноги и еще носки ему чистые давали».

Мать Арсения звали Евлогией, она приходилась родственницей преподобному Арсению Каппадокийскому, была женщиной верующей и мудрой. Старец рассказывал: «Когда я был маленьким и бегал с ребятами наперегонки, то оставлял их позади. Они не давали мне бегать, прогоняли меня, дразнили эмигрантиком, беженцем. Я приходил к маме в слезах.

– Что ты плачешь? – спрашивала меня она.

– Мне ребята не дают с ними бегать, – отвечал я ей.

– Тебе хочется побегать? Вот двор, бегай. Почему ты хочешь бегать на улице? Чтобы на тебя смотрели и говорили „молодец“? В этом есть гордость.

И я подумал: мама права. И потихоньку мне расхотелось и бегать, и играть в мячик, чтобы меня видели, потому что понял, что в этом есть гордость».

На вопросы взрослых, кем он хочет стать, Арсений говорил: монахом. Соседи прозвали мальчика «Гумбисья», что на фарасиотском диалекте означало «светлячок» – глаза этого ребенка все время сияли от радости.

В детстве Арсений больше любил читать не сказки, а жития святых. Он завел целую коробку с брошюрками о святых и после школы первым делом бежал к своему сокровищу. Мальчик мог часами рассказывать сестрам или соседским ребятам истории о христианских подвижниках. При этом он и сам себя постоянно испытывал: например, ходил ночью на кладбище и спал там три ночи подряд, до тех пор, пока не уходил страх, забирался на высокие горы, ходил босиком по острым стеблям скошенного поля, чтобы научиться терпеть боль.

Старец рассказывал: «От поста моя шея стала тоненькой, как стебелек от вишенки. Ребята дразнили меня: „У тебя голова упадет!“ Что я тогда пережил!.. Ну, это ладно. Кроме того, мой старший брат, видя, что от постов я болею, и опасаясь, что я не закончу школу, забирал у меня брошюрки с житиями, которые я читал. Потом я прятал их в лесу, в часовне святой Варвары, тайком приходил туда и читал».

Взрослые старались всячески «образумить» Арсения, беспокоясь о его здоровье, особенно старался его старший брат Рафаил. Однажды сосед по имени Костас решил провести с Арсением научно-атеистическую беседу. Он усадил Арсения возле себя и стал подробно рассказывать теорию Дарвина и говорить, что Христос – вовсе не Бог, а просто хороший человек, вот люди и помнят его добрые дела.

Арсений убежал в лес, в часовню святой Варвары, стал класть поклоны и просить: «Христе мой, если Ты есть, явись мне!», но ничего не произошло. Подросток немного успокоился и стал про себя рассуждать так: даже если Христос был просто одним из лучших людей на земле, а злодеи из зависти Его убили, все равно за такого человека можно и умереть…

Старец рассказывал: «Только я так решил, как явился Христос. Он явился среди многого света, часовенка просияла, и сказал мне: Аз есмь Воскрешение и Живот. Веруяй в Мя, аще и умрет, оживит (Ин. 11: 25). В одной руке Он держал раскрытое Евангелие, в котором я прочитал те же самые слова. Со мной произошло такое внутреннее изменение, что я без остановки повторял: „А ну-ка, Костас, приди-ка сюда сейчас, давай теперь поговорим, есть Бог или Его нет!“».

Пятнадцатилетним подростком Арсений посетил епархиальное управление города Янина, чтобы узнать, когда он сможет стать монахом. «Сейчас еще рано, – ответили ему, – поговорим позже, когда подрастешь».

Чтобы быть похожим на Христа, Арсений выучился ремеслу плотника и после окончания школы открыл в городке столярную мастерскую. Юноша делал из дерева окна, двери, стелил полы, научился искусной резьбе по дереву. Гробы для соседей Арсений изготавливал бесплатно, из сочувствия к чужому горю.

В 1945 году Арсений Эзнепидис был призван на службу в армию. Его отправили в учебную часть для получения воинской специальности радиста в городе Агринионе. В армии безропотного юношу прозвали «вечной жертвой», «Венедиктом» (так звали известного в тех краях священника-проповедника) и «уборщицей» – он вечно за кого-нибудь дежурил, драил полы, с готовностью выполнял за других самую трудную и грязную работу.

Старец рассказывал: «Из распоряжения части я не выходил, другие пользовались этим и свалили всю работу на меня. Мне приходилось выполнять работу всего взвода. Целая куча позывных, реле стучит без остановки… Я превратился тогда в развалюху. Какое-то время у меня держалась температура тридцать девять и пять, и я никому об этом не говорил. Но потом от перенапряжения свалился, потерял сознание. Меня бросили на носилки, и я слышал голоса сослуживцев: „Ну что, Венедикт, поехали на капремонт, сейчас мы тебя отнесем на носилках туда, где чинят старые автомобили». И они отнесли меня в госпиталь“.

Когда в 1946 году в Греции начался второй этап Гражданской войны, полубатальон, в котором служил Арсений Эзнепидис, оказался задействован в военных операциях. Вот тогда-то сослуживцы и оценили в полной мере жертвенную натуру «Венедикта», который готов был отдать за товарищей свою жизнь. Арсений спрашивал у сослуживца: «Какая у тебя семья?», и если тот говорил, что женат, имеет детей, просил у командования послать его вместо семьянина на опасную операцию. «У меня нет детей, и тогда меня хотя бы не будет мучить совесть, что его дети остались сиротами», – говорил он в дежурной части.

Старец рассказывал: «Однажды на гражданской войне маневр мятежников отрезал нас от остальных сил за одной деревней. Солдаты собирались бросать жребий о том, кому идти в деревню за продовольствием. „Я пойду“, – сказал я. Если бы пошел кто-то неопытный и невнимательный, его могли бы убить, и меня потом мучила бы совесть… К тому же я постился и был на голодный желудок».

Отправляясь на военные действия, Арсений молился о том, чтобы ему не пришлось убивать людей. Казалось, на войне это невозможно, но как раз специальность радиста позволяла ему, участвуя в боевых действиях, не брать в руки оружие. Став монахом, он часто будет вспоминать о своем опыте радиста и сравнивать молитву с «промежуточной радиостанцией» между человеком, просящим о помощи, и Богом.

Старец рассказывал: «Помню, проснулся однажды ночью. Все спали, а наши палатки завалил снег. Я вылез из палатки, схватил рацию и начал вытряхивать из нее снег. Смотрю: работает. Побежал к командиру и рассказал о том, что творится. В ту ночь я мотыгой откопал из снега двадцать шесть обмороженных». Откапывая всю ночь из снега товарищей, Арсений и сам сильно обморозил ноги («целые куски мяса отделялись, подобно древесной коре») и, попав в госпиталь, едва избежал ампутации.

В марте 1950 года Арсений Эзнепидис был уволен в запас. Он навестил родителей, семью и прямо в военной форме отправился на Святую Гору Афон, чтобы осуществить свою давнюю мечту – стать монахом.

На Афоне Арсений обошел много скитов и келий в поисках опытного старца, который стал бы его наставником в духовной жизни, но не успел определиться. Неожиданно он получил письмо от отца, который просил его вернуться: старший брат женился, отцу требовалась помощь, чтобы обеспечивать большую семью. Арсений вернулся в Коницы и снова стал плотничать, помогать отцу в крестьянских работах. В городке юношу любили: многим семьям, которые потеряли на войне близких, он безвозмездно делал окна и двери. Но жениться Арсений не собирался и все так же говорил, что хочет стать монахом. Он даже внешне стал похож на монаха: отпустил бороду, был молчалив и говорил, если только его о чем-то спрашивали, и даже построил себе за городом на обрыве маленькую хижину, где часто от всех уединялся.

Примерно через три года Арсений увидел, что по отношению к семье его долг выполнен: братья и сестры подросли, младшей сестре он лично купил швейную машинку и собрал хорошее приданое – пятьдесят золотых монет.

В марте 1953 года Арсений снова отправился на Афон и стал послушником в общежительном монастыре Эсфигмен. Сначала помогал в трапезной и пекарне, а когда узнали, что он хорошо владеет плотницким ремеслом, получил послушание в столярной мастерской.

Через год, 27 марта 1954 года послушник Арсений принял рясофор (последняя ступень к монашескому постригу, когда послушник облачается в рясу) с именем Аверкий. Вскоре он получил благословение игумена на то, чтобы переселиться в более уединенное место, и нашел его в каливе старца Кирилла, который благословил его перейти в особножительный монастырь Филофей. В особножительных обителях на Афоне монахи собирались вместе на богослужения, а остальное время жили по своему усмотрению, сами заботились об одежде и пропитании. В монастырях такого типа монахи получали за послушания продукты и немного денег.

В монастыре Филофей инок Аверкий не отказывался ни от какой работы: был плотником, месил тесто на кухне, раздавал братьям продукты и вино. Со временем он надеялся переселиться в пустыню, жить там под началом какого-нибудь афонского старца и потихоньку готовил себя к жизни подвижника.

Старец рассказывал: «В келье вместо подушки у меня был обрубок каштанового пенька. Вместо кровати – две доски с пустым местом посредине, чтобы позвоночник не прикасался к доскам и не нагревался. Каждый день я постился до девятого часа (на Афоне принято византийское время, девятый час приходится на 15.00). Кроме этого, старался много дней подряд есть какой-то один вид овощей, например, одни помидоры, один латук, одну капусту, до тех пор, пока эта пища не надоедала, так что я ел ее уже без желания. Каждую ночь я совершал бдение. Спал немного».

На войне инок Аверкий сильно подорвал здоровье. В монастыре Филофей его состояние резко ухудшилось: он стал задыхаться, не мог подниматься в гору. Монастырские старцы отправили его в Коницу, чтобы он прошел в больнице обследование и лечение. Но инок Аверкий не захотел лечь в больницу и даже не счел для себя возможным поселиться в родительском доме, считая, что монахи должны держаться вдали от родных. Он поселился в той самой отдаленной часовне святой Варвары, где в детстве ему было явление Христа, и жил в ней как монах-аскет: спал на каменном полу, почти ничего не ел и кашлял все сильнее. Так продолжалось до тех пор, пока в часовню случайно не зашла его знакомая по детским годам, Екатерина Патера, приехавшая на родину в отпуск проведать пожилую мать. Она уговорила инока Аверкия поселиться у них в доме в свободной комнате и все-таки взяться за лечение. Монах-отшельник согласился и постепенно стал поправляться: теперь его навещали врачи, родная сестра приходила делать ему уколы.

Вскоре инок Аверкий смог вернуться на Афон, где 3 марта 1957 года был пострижен в мантию и переименован в Паисия – в честь митрополита Кесарийского Паисия II, который тоже был родом из Фарас.

После пострига отец Паисий послал матери свою фотографию в черном облачении, написав на обратной стороне стихотворение собственного сочинения. Оно заканчивалось словами:

Моя отныне будет Мать – Мария, Матерь Бога,

Своим Покровом охранять от вражьего прилога.

В глухой пустыне буду жить, Царя Христа желая

О мире мира умолить и о тебе, родная.

Отец Паисий был очень привязан к родным и после монашеского пострига взял на себя новый подвиг, потруднее, чем ходить по острым камням – он решил «разомкнуть звенья кровных уз» с семьей. В его стихотворном обращении к матери было как раз об этом:

Иду тернистою стопой, путем Христовым крестным,

Молясь, чтоб встретиться с тобой во Царствии Небесном.

Твоей любви живая связь, но, к жизни вечной – Слову

Умом и сердцем устремясь, я режу по живому –

По плоти наших кровных уз и – размыкаю звенья,

И сбрасываю ветхий груз земного тяготенья.

Став монахом, он говорил: «Я чувствую ко всем людям точно такую же любовь, какую я имел к своим родным. Сейчас людей всего мира я ощущаю братьями и сестрами». Или еще короче: «У монаха семья – все люди».

Живя в монастыре Филофей, отец Паисий по-прежнему стремился в пустыню и обдумывал, в какое место ему лучше переселиться.

Старец рассказывал: «Мне была по душе Катунакская пустыня, и я молился о том, чтобы оказаться там и готовился к этому. Я хотел поселиться и подвизаться рядом со старцем Петром – мужем высокой духовной жизни. Однако произошло событие, вынудившее меня поехать не на Катунаки, а в Коницу. Однажды вечером после повечерия я удалился в свою келью и допоздна молился. Около одиннадцати часов прилег отдохнуть. В половине второго ночи меня разбудил стук в монастырское било, созывавший братию в храм на полунощницу. Я попытался встать, но не смог. Невидимая сила сковала меня, и я был не в силах пошевелиться. Я понял, что происходит что-то особенное. Я мог молиться, думать, но совсем не мог пошевелиться. Находясь в таком состоянии, я, как по телевизору, увидел с одной стороны Катунаки, а с другой – монастырь Стомион в Конице.

С сильным желанием устремил я глаза в сторону Катунак, и тогда некий голос ясно сказал мне: „Ты пойдешь не на Катунаки, а в монастырь Стомион“. Это был голос Пресвятой Богородицы».

Во время Гражданской войны отец Паисий (в то время Арсений) дал обет, что если Божия Матерь сохранит его на войне и поможет ему стать монахом, он поможет заново отстроить неподалеку от Кониц монастырь Стомион, который сожгли немцы, и три года там прослужит.

В августе 1958 года монах Паисий поселился на руинах сгоревшего монастыря Стомион и начал его восстановление, не имея на это ни денег, ни стройматериалов. Ему помогали, чем могли, жители Коницы и окрестных сел: приносили пожертвования, разбирали завалы. Все столярные работы Паисий привычно выполнял сам: стелил в храме полы, делал двери, окна.

Старец рассказывал: «Великое дело – вверить себя Богу! Когда я только пришел в монастырь Стомион, мне было негде жить. Вся обитель была завалена строительным мусором. Возле ограды я нашел один угол, маленько прикрыл его сверху и ночи проводил там сидя, потому что лежа я бы там не поместился. Мало-помалу все устроилось».

Однажды в монастырь Стомион зашел профессор археологии господин Дакарис, который пообещал прислать для пола в церкви белый мрамор. Он действительно привез в Коницу мраморные плиты, сгрузив их возле моста. Но никто из перевозчиков не хотел везти плиты на мулах к монастырю по горным тропам. Тогда монах Паисий взгромоздил две мраморных плиты себе на спину и понес их в Стомион. По дороге ему встретились прохожие, на чьи вопросы отец Паисий ответил: «Коницким жителям жалко своих мулов, поэтому я буду носить мрамор на себе». Тогда эти люди побежали в Коницу и подняли переполох: «Вы тут рассиживаетесь по кофейням, а отец Паисий таскает мрамор на собственной спине!» Быстро пригнали мулов – и тяжелые плиты подняли в монастырь Стомион, и теперь в монастырском храме пол покрыт белым мрамором. Стройку отец Паисий называл «заботами Марфы», но его волновало и другое: в это время он надумал поехать на Корфу и обрести мощи преподобного Арсения Каппадокийского. На Корфу жил его армейский друг Пантелис Дзекос. Получив разрешение у местного владыки, они вместе отправились на кладбище и раскопали могилу, где более тридцати лет назад был похоронен святой Арсений. Монах Паисий бережно омывал останки своего крестного преподобного Арсения вином и водой, обертывал их в чистые тряпочки и складывал в особый чемодан, чтобы удобно было перевозить. Он не сомневался, что его крестный будет прославлен в лике святых и его мощи нужно будет поместить в храме для всеобщего поклонения.

За то время, пока Паисия не было в Конице, в городке его детства многое изменилось. Например, он увидел, что многие православные греки стали семьями переходить в протестантизм, потому что всех привлекала экономическая поддержка из Америки местным протестантам. «Да я не только протестантом, но и евреем готов стать, потому что нахожусь в нужде», – признался ему один знакомый. Монах Паисий собрал обеспеченных горожан и призвал сообща организовать помощь бедным греческим семьям. В Конице его так теперь все и называли: «Монах».

Старец рассказывал: «Я думал тогда, что воля Божия была в том, чтобы я возродил обитель в Конице. Так я исполнял и обет, данный мной Божией Матери, когда был на войне. „Матерь Божия, – попросил я Ее тогда, – помоги мне стать монахом, а я буду три года работать и приведу в порядок Твою сгоревшую обитель“. Но, как стало ясно впоследствии, главной причиной того, что Пресвятая Богородица послала меня туда, была необходимость помочь восьмидесяти семьям, совратившимся в протестантство, вернуться в Православие».

Через три года, исполнив обет и передав все дела поселившейся в Стомионе братии, отец Паисий всем сказал, что уезжает на лечение, и отправился в пустыню, на святую гору Синай. Сначала он поселился на Синае в монастыре святой Екатерины. Художники-реставраторы, занимавшиеся восстановлением древнего монастыря, хорошо запомнили молодого афонского монаха Паисия (ему не было и сорока лет), который помогал им в столярных работах, умел делать иконостасы и искусно вырезать из дерева небольшие иконки пророка Моисея, получающего скрижали с заповедями. Иконы ручной работы монах отдавал в монастырь на продажу, их охотно покупали туристы, и получал за это немного денег. Монах Паисий часто просил знакомых таксистов, которые привозили в монастырь паломников, купить ему в Каире продукты, теплую одежду, лекарства, и относил все это в станы бедных бедуинов-кочевников, как он их называл – своим «бедуинчикам».

Старец рассказывал: «На Синае на меня произвело впечатление вот что: бедуины не имеют, несчастные, ничего для приношения Богу. И что же они делают: подбирают камушек, который чуть-чуть отличается от других – во-о-от такой малюсенький или, если найдут где-нибудь в расселине два-три листочка, кладут это на тот камень, в который Моисей ударил жезлом и истекла вода, и оставляют свое приношение там. А матери, кормящие грудью, идут туда и выдавливают на этот камень несколько капель, помышляя: „Да даст мне Бог молоко для кормления моих детей…“ Что, Богу все это нужно? Нет, не нужно, но Бог помогает, видя благое сердце, благое произволение».

Взяв благословение вести жизнь пустынника, отец Паисий ушел выше в горы и поселился в пещере святых Галактиона и Епистимии, состоящей из маленького храма и при нем крошечной кельи. Все хозяйство монаха-аскета составляла одна консервная банка, в которой он варил и кашу, и чай, одна ложка и одна майка. Чтобы избавиться от назойливых туристов, отец Паисий масляной краской нарисовал по дороге в пещеру на скалах знак опасности – череп и кости, а вход в свое жилище завалил колючими ветками.

По воскресеньям он спускался на службу в монастырь, где за ним осталась келья в башне, а затем снова шел в пещеру, чтобы в уединении творить Иисусову молитву и в полном безмолвии заниматься рукоделием.

Старец рассказывал: «На Синае, в келье святой Епистимии, где я жил, воды было совсем чуть-чуть. В одной пещере, примерно в двадцати метрах от кельи, из расселины в скале по капле сочилась вода. Я сделал маленький водосборник и набирал по три литра воды в сутки. Приходя за водой, я подставлял железную банку и, пока она наполнялась, читал акафист Пресвятой Богородице. Я немножко смачивал голову, только лоб, это помогало мне, так посоветовал один врач, набирал немного воды для питья, в отдельную баночку набирал немного воды для мышек и птичек, живших при моей келье. Для стирки и прочих нужд я использовал ту же самую воду из пещеры. Какую же радость, какое благодарение испытывал я за ту немногую воду, которую имел!»

Паисий хотел бы до конца своих дней жить такой жизнью, но помешало состояние здоровья. Поселившись высоко в горах, он стал не только задыхаться, но еще и мучиться постоянными головными болями.

«Однако вижу, что Бог спускает меня все ниже и ниже. Сейчас, уже целую неделю я нахожусь в монастыре, потому что у меня открылась астма. Исихастирий святых Галактиона и Епистимии расположен на высоте 2000 метров, и поэтому там я страшно мучился, – писал отец Паисий в письме от 1 марта 1964 года. – Несмотря на то, что я принуждал себя остаться там, наверху, это оказалось невозможным: у меня останавливалось дыхание». Он вернулся на Святую Гору Афон и поселился в каливе в Иверском скиту, где имелось все необходимое для монашеской жизни: маленькая церковь, посвященная святым Архангелам, участок с несколькими масличными деревьями, колодец, огород.

Отцу Паисию все-таки пришлось пройти медицинское обследование, и врачи диагностировали серьезную болезнь легких – бронхоэктаз, которая потребовала операции. Его прооперировали в Центре легочных заболеваний Северной Греции, удалили почти все левое легкое и два ребра. Именно здесь в 1966 году отец Паисий познакомился с девушками-христианками, которые навещали его в больнице, сдали кровь, необходимую во время операции, и поделились желанием найти какое-то подходящее место для монашеской жизни. Благодаря этой встрече появился монастырь святого Иоанна Богослова в Суроти, недалеко от Салоник.

После операции врачи рекомендовали отцу Паисию сменить климат и переселиться из Иверского скита в более сухое место. По благословению своего духовника, отца Тихона, летом 1967 года Паисий перешел в каливу на Кантунаки на Афоне. В уединении он занимался рукоделием – вырезал на кипарисовых дощечках распятия с предстоящими Божией Матерью и святым Иоанном Богословом или делал небольшие прессованные иконки на станке, и этим зарабатывал себе на пропитание.

Вскоре насельники Иверского скита иеромонахи Василий и Георгий решили возродить монашескую жизнь в монастыре Ставроникита, где не хватало братии, и отец Паисий вызвался им помочь, перешел в Ставроникитскую обитель. Духовником Паисия был русский подвижник отец Тихон, который 11 января 1966 года в Ставроникитской каливе Честного Креста посвятил его в великую схиму. После смерти отца Тихона Паисий переселился в каливу Честного Креста, где прежде жил, а теперь был похоронен его старец-духовник.

Все чаще к отцу Паисию, как к опытному афонскому монаху, обращались за советами люди, приезжающие со всего света на Святую Гору Афон за советами в духовной жизни. Одно время отец Паисий по многу часов писал ответы на письма, опущенные в почтовый ящик его каливы, но примерно с 1977 года перестал это делать, за исключением редких случаев. И объяснял это так: дело монаха – по-монашески жить и молиться за всех людей в мире.

В каливе Честного Креста отец Паисий прожил одиннадцать лет. Помимо постоянных поездок в женский монастырь в Суроти, за эти годы у него было два больших путешествия – на родину в Фарасы и в Австралию.

Затем отец Паисий поселился в келье Панагуда, и к нему началось непрекращающееся паломничество. За духовными советами приходили монахи и люди семейные, профессора и сбежавшие из дома юнцы – афонский старец умел проникнуть в душу любого. С одними он говорил со строгостью, с другими шутил, над кем-то плакал, но все, что он делал или говорил, всегда служило духовной пользе его собеседников.

Старец рассказывал: «Я как-то рассказывал вам о том, в каком состоянии я находился, когда в каливе на Святой Горе меня прихватила грыжа. Когда кто-то стучал в клепальце возле калитки, я и в снег, и в холод выходил открывать. Если у человека были серьезные проблемы, то я даже не чувствовал своей боли, хотя буквально перед этим был придавлен к кровати. Я угощал пришедшего чем-нибудь: одной рукой угощал, а другой держал грыжу. Все время, пока мы беседовали, я, несмотря на сильную боль, ни к чему не прислонялся, чтобы он не догадался, что мне больно. А когда посетитель уходил, я опять загибался от боли. Дело было не в том, что боль проходила или что я чудесным образом поправлялся, нет. Чудо происходит, когда ты соучаствуешь в боли другого».

Иногда отец Паисий уставал от бесконечного потока посетителей. Как-то на калитке, которая вела во двор Панагуды, появилась табличка: «Напишите, что вы хотите мне сказать, бросьте записку в ящик, и я больше помогу вам молитвой, чем многими разговорами. Так у меня будет время помочь и другим страдающим. Сюда я пришел ради молитвы, а не ради того, чтобы изображать из себя учителя. Монах Паисий».

Но потом отец Паисий снова открывал калитку в Панагуду, выносил посетителям лукум и воду, иногда сам ворочал во дворе пеньки, чтобы могла рассесться группа паломников.

Старец рассказывал: «Там, в каливе, я живу по распорядку других. Читаю внутри Псалтирь, снаружи стучат. „Подождите, – говорю, – четверть часа“, а они кричат: „Эй, отец, кончай молиться, Бог не обидится!“ Понятно, до чего доходит?»

Келья Панагуда

Но все это лишь внешняя, видимая сторона жизни старца Паисия Святогорца. Жизнь монаха, а тем более схимонаха – великая тайна. Иногда отец Паисий говорил о ней намеками («Я чувствую, как во мне, подобно нежной заре, забрезжило что-то качественно иное»), но порой и рассказывал о своих удивительных видениях, «извещениях свыше» и «божественных призывах».

Старец рассказывал: «В каком-то году, по-моему в 1971, я около пятнадцати дней болел. У меня была высокая температура, озноб. Разжечь печку я не мог. Я был один и не мог ни согреть себе чаю, ни выйти из каливы. Я думал, что умру, и даже укрылся схимой батюшки Тихона. И как только я это сделал, знаете, какую я почувствовал Благодать? Окруженный светом, я увидел себя во дворе кельи и увидел все другими глазами. Я видел птиц, рыб, планеты – видел весь мир. И все видимое мной не молчало, эти птицы, рыбы, планеты – все остальное говорило: „Все это Бог сотворил для тебя – для человека“. Я просил Бога о том, чтобы в мой смертный час я был один и только от этой мысли преисполнился радостью и весельем».

Однажды во время такого напряженного духовного состояния отец Паисий получил «извещение» не отказываться от помощи людям и принимать всех, кто приходит к нему на Афон. С той поры он, кто всю жизнь стремился к уединенной жизни пустынника, все свое время отдавал другим.

Старец рассказывал: «Конечно, у меня есть возможность удалиться куда-нибудь на безмолвие. Знаете, сколько людей предлагали мне оплатить дорогу, чтобы я поехал в Калифорнию, в Канаду? „Приезжай, – говорят, – у нас есть исихастирий“. Если я окажусь в незнакомом месте, то буду чувствовать себя как в раю. Никто меня не будет знать, будет свой распорядок, монашеская, как я хочу, жизнь. Но, видишь ли, демобилизация бывает только после войны. А сейчас война, духовная война. Я должен быть на передовой. Столько марксистов, столько масонов, столько сатанистов и всяких других. Сколько бесноватых, анархистов, прельщенных приходят, чтобы я благословил их прелесть… Во рту моем горечь от чужой боли. Но внутри я чувствую утешение. Если уйду, то буду считать, что ушел с передовой, отступил. Буду считать это предательством».

Последние годы отец Паисий тяжело болел раком, лежал в больницах. А когда однажды не смог встать на колени, чтобы помолиться, отказался от медицинской помощи и сказал своему врачу: «Все, моя миссия закончена».

Он просил, чтобы его похороны прошли как можно незаметнее, и сам сочинил эпитафию на свой надгробный памятник.

Отец Паисий Святогорец ушел из жизни 29 июня/12 июля 1994 года и был похоронен в основанном им женском монастыре святого Иоанна Богослова в Суроти, возле алтаря монастырского храма во имя преподобного Арсения Капподокийского.

13 января 2015 года Священный Синод Вселенского Патриархата единогласно постановил причислить к лику святых схимонаха Паисия Святогорца.

После кончины Паисия Святогорца в его келье нашли записку, написанную его рукой и обращенную ко всем людям:

«Я, монах Паисий, рассмотрев свою жизнь, увидел, что я преступил все заповеди Господа, что я совершил все грехи. И не имеет значения, если некоторые из этих грехов я совершил в меньшей степени, потому что у меня совсем нет смягчающих вину обстоятельств, поскольку Господь оказывал мне великие благодеяния. Молитесь, чтобы меня помиловал Христос. Простите меня, и да будут прощены мной все те, кто считает, что чем-то меня огорчили. Очень благодарен и снова прошу – молитесь. Монах Паисий».

Преподобный Гавриил (Ургебадзе) (1929-1995)

Прости меня, ближний! Я самый грешный.

В 1965 году в Тбилиси во время первомайской демонстрации произошло небывалое событие: какой-то человек проник на балкон здания Совета министров, облил керосином и поджег с обратной стороны висевший на стене двенадцатиметровый портрет Ленина. На правительственных трибунах и в колоннах демонстрантов, заполнивших центральную площадь с красными знаменами и транспарантами, началось смятение. В городе была объявлена тревога первой категории.

– Грузины, опомнитесь! Господь сказал: «Не сотворите себе кумира и никакого изображения его». Мы всегда были христианами. Вы поклоняетесь идолам, – тем временем говорил нарушитель спокойствия, с балкона обращаясь к народу.

Жители Тбилиси, конечно же, сразу его узнали. Это был Годордзи, сын Василия и Варвары Ургебадзе с улицы Тетрицкаройской, что неподалеку от церкви святой великомученицы Варвары.

В память о рано погибшем муже мать называла его Васико.

Для остальных это был Годордзи Ургебадзе, шесть лет проучившийся в Тбилисской школе № 24, который после армии удивил учителей и бывших одноклассников тем, что ушел в монахи.

Верующие (в Первомай их на площади было немного) знали выступавшего как иеромо наха Гавриила и прежде не раз слышали его проповеди в тбилисских соборах.

– Иисус Христос умер и в третий день воскрес, а ваши литые истуканы никогда не воскреснут, они и при жизни были мертвы… – продолжал говорить с балкона отец Гавриил, пока площадь оцепляли военными, подгоняли к правительственному зданию пожарные машины, ставили лестницы.

Безоружного проповедника скрутили, спустили вниз и на глазах у всех стали жестоко избивать ногами и прикладами. С переломом челюсти и семнадцатью переломами на теле иеромонах Гавриил был доставлен в изолятор КГБ, где долго находился без сознания.

За дерзкую выходку на площади иеромонаху Гавриилу предъявили обвинение по статье 74 УК «в хулиганских действиях, сопряженных с явным неуважением к обществу». Но когда о громком случае в столице Грузинской ССР стало известно в Москве, его расценили как открытую антисоветскую пропаганду и стали требовать для зачинщика беспорядка высшей меры наказания. Тем более, обвиняемый не раскаивался в своем поступке, называл Ленина «приспешником сатаны» и твердил свое: «Я это сделал, потому что нельзя боготворить человека. Там, на месте портрета Ленина, должно висеть распятие Христа! Зачем вы пишете „Слава Ленину“, ведь такая слава не нужна человеку. Надо писать „Слава Господу Иисусу Христу, который победил смерть и подарил нам вечную жизнь“». А порой он говорил и вовсе невероятные вещи: «Придет время – и вы сами повсюду будете сносить памятники Ленину, и на их месте сажать цветники».

Три месяца иеромонах Гавриил находился под следствием. По свидетельским показаниям, монаха-юродивого в Тбилиси знали даже малые дети: он часто разгуливал по городу босиком, в рваной одежде, с медной диадемой на голове, изображая царя. Или мог на видном месте сесть на кучу мусора и говорить, обращаясь к себе: «Не забывай, Васико, что ты мусор, и не будь о себе большего мнения».

По решению Верхового Суда от 3 августа 1965 года отец Гавриил был переведен из тюрьмы на принудительное лечение в городскую психоневрологическую больницу Тбилиси, что спасло его от расстрельной статьи. В медицинском заключении при выписке из больницы о пациенте Георгии Васильевиче Ургебадзе говорится:

«…С двенадцати лет начал ходить в церковь, молился, приобрел иконы, выучил церковную письменность… Как выясняется из дела, 1 мая 1965 года в день демонстрации он сжег большой портрет Ленина, который висел на здании Совета министров. После допроса заявил, что он совершил это потому, что там должна висеть картина распятия Христа, что нельзя обожествлять земного человека – закралось сомнение в его психическом здоровье, почему и был отправлен на судебно-психопатическую экспертизу. Исследованием было установлено: у больного нарушена ориентация в пространстве, окружающей среде, времени. Бубнит под нос вполголоса, верит в существование небесной сущности, Бога и ангелов и т. д. В разговоре основная ось психопата всегда направлена на то, что все происходит по воле Божьей и т. д. В отделении помещен изолированно от других сумасшедших. Если кто-то с ним заговорит, непременно говорит с ним о Боге, ангелах, иконах и т. д.».

Внизу стоит приписка: «Был выписан из больницы 19/XI-65 г. Мать отвезла его домой».

Теперь эта выцветшая справка является важнейшим документом к биографии преподобного Гавриила (Ургебадзе), причисленного в 2012 году Грузинской Церковью к лику святых.

Соотечественники архимандрита Гавриила – его родные, соседи, знакомые – говорят о нем с такой теплотой, словно вместе собрались за большим столом, и каждый вспоминает что-то свое…

Преподобный Гавриил (Ургебадзе) родился в 1929 году в Тбилиси. Васико, как звали его домашние, рос ребенком тихим и настолько жалостливым, что не разрешал дома ставить мышеловки: сам ловил в клетку мышей, относил их в лес и отпускал. От соседских ребят Васико держался в стороне, зато, как никто другой, умел дружить с птицами: бегал по двору с длинной палкой, и на нее со всех сторон с щебетанием слетались птицы. Все вокруг удивлялись необычному малышу, который бегал в сопровождении целой стаи птиц…

«Мы вместе ходили в детский сад, не помню, чтобы кто-нибудь делал ему замечания. Он постоянно сидел в углу и из спичек строил церкви», – вспоминает о Васико соседка Женя Кобелашвили, его сверстница.

Однажды в детстве Васико услышал, как между собой ругались две соседки, и одна сказала другой в сердцах: «Ты меня распяла, как Христа!» Мальчик удивился и стал всех спрашивать, кто такой Христос и почему его распяли. Мать отправила его в церковь – там лучше расскажут. Церковный сторож тоже не смог ответить на все вопросы и посоветовал любознательному ребенку купить Евангелие. Васико накопил денег, купил Евангелие и с тех пор с этой книгой не расставался: из всех героев он хотел подражать только Христу.

В школьные годы Васико построил во дворе своего дома из подручных средств маленький домик, наподобие кельи, и жил там все лето, чтобы никто не мешал ему читать Евангелие и заучивать молитвы из книги. Однажды мать принесла ему подушку, и Васико возмутился до слез: «Зачем ты принесла мне подушку? Господь наш Иисус Христос был таким бедным, что даже не имел места, где приклонить голову. Забери подушку и не приноси ничего без моего ведома».

Родные, соседи, учителя видели, что Васико совсем не похож на родных брата, сестер и всех других детей. Ребенок явно был «не от мира сего» и обладал необычными способностями. Например, говорил соседям, кто из пропавших без вести погиб на войне, а кто скоро вернется домой – и все в точности сбывалось.

Отец Васико погиб при неизвестных обстоятельствах, и его мать, оставшись вдовой в двадцать два года, с тремя детьми на руках, опять вышла замуж. От второго брака у нее родилась дочь Джульетта, от первого – в доме росли Эмма, Михаил и Годердзи-Васико, доставлявший всем особенного много хлопот. Больше всего молодую женщину пугало, когда Васико начинал рассказывать о своих странных видениях и голосах. Как-то он сидел на балконе и отчетливо увидел большой крест, воздвигнутый на небе, в другой раз ему явился демон с отвратительным лицом и с криком: «Ты борешься со мной?» – ударил кулаком по голове. Васико даже показывал, в какое именно место – там действительно была шишка.

Мать стала запрещать Васико говорить о религии, а однажды в гневе выхватила у него из рук Евангелие и выбросила в уборную. Васико достал книгу, весь вечер со слезами ее очищал и той же ночью исчез из дома.

Ему было двенадцать лет, когда он решил стать монахом. Поздней осенью, пешком, Васико по горным тропам отправился из Тбилиси в Мцхету, древнюю столицу Грузии, чтобы поступить в какой-нибудь действующий монастырь. Сначала он пришел в известный Самтаврийский монастырь, по преданию, построенный в XI веке на месте деревянной церкви, где в IV веке была похоронена святая равноапостольная Нина. Матушки Самтавро ласково приняли юного паломника, накормили, но по уставу не могли больше трех дней оставлять в женском монастыре. Тогда Васико отправился в средневековый грузинский Шио-Мгвимский монастырь и через три дня, снабженный продовольствием, перешел оттуда в удаленный Зедазенский мужской монастырь, где в то время подвизалось несколько монахов. Братии так полюбился набожный мальчик, хорошо знавший Евангелие, что они устроили неподалеку от обители укромное жилище, где Васико жил несколько недель – укрывать несовершеннолетнего в монастыре в глазах властей считалось преступлением. Монахи показали Васико дорогу до труднодоступного монастыря Бетания, расположенного в глубоком горном ущелье, и отважный ребенок снова отправился в путь.

В Бетании подростка-скитальца встретили двое монахов в уже преклонных годах, которые пришли в обитель еще в 20-е годы – отец Георгий (Мхеидзе) и отец Иоанн (Майсурадзе), прославленные впоследствии в лике преподобных. Эти два грузинских старца-отшельника стали любимейшими наставниками Васико. Отец Иоанн (Майсурадзе) семнадцать лет прожил на Святой Горе Афон. Должно быть, от него Васико впервые услышал о святом Гаврииле Афонском – старце, который прошел по воде и принес на афонский берег приплывшую по морю Иверскую икону Божией Матери. Иверия – древнее название Грузии…

Все это время мать искала Васико, и когда беглеца удалось найти, он вернулся домой, снова стал ходить в школу. С тех пор мать больше не запрещала ему читать Евангелие и «разговаривать с иконами», то есть молиться. В старости Варвара Ургебадзе и сама примет монашеский постриг с именем Анна и окончит свои дни в монастыре.

Теперь в летние каникулы Васико хотя бы раз в месяц отправлялся в Бетанийский монастырь, где помогал своим любимым старцам и слушал их наставления. Однажды Васико был голос: «Иди, разбирай руины церкви святого Георгия, потому что твой отец разрушал церкви», и с тех его часто видели в Тбилиси возле разрушенных церквей.

Монахиня Пелагия (Ксоврели) вспоминает рассказ своего дяди Георгия, которого за большую силу прозвали «Муха» (Дуб). Однажды летним днем дядя Георгий пришел домой и во всеуслышание громко сказал: «Слава Господу Христу, у Него еще есть Свои избранные люди на земле», а затем рассказал: «Домой шел старой дорогой Варвары, и когда приблизился к разрушенному собору святого Георгия, что я вижу: Годердзи, сын Васико, в эту жару освобождал собор от больших глыб. Занятый работой, какое-то время он меня не замечал, я тоже, увидев это зрелище, не произнес ни слова, а когда он меня увидел, то обрадовался и сказал: „Иди сюда, дядя Муха, и если сможешь, – показал мне на одну большую глыбу, – подними“. Я очень старался, но не смог сдвинуть с места. А он подошел, сказал: „Во имя Христа“, поднял и водрузил вместе с глыбами, собравшимися снаружи собора». «Наша семья была верующей, но ввиду того злосчастного режима, перестала посещать церковь и соблюдать пост. А дядя Муха с того дня снова вернулся к христианской жизни», – завершает рассказ монахиня Пелагия.

Васико было шестнадцать лет, когда в Тбилиси на месте старого Верийского кладбища стали сажать сад и бульдозерами ровнять могилы. Юноша по ночам приходил на кладбище, собирал разбросанные повсюду кости умерших в мешок и в подходящем месте снова предавал земле – его душа болела при виде святотатства.

Службу в армии Васико-Годордзи Ургебадзе проходил в Батуми. Имея с детства привычку к аскетической жизни, ему не трудно было жить по армейскому уставу, но сильно угнетало, что совсем не оставалось времени ходить в храм. Однажды Годордзи горячо помолился, чтобы Господь не отнимал у него главной радости в жизни, и через два дня его назначили посыльным. Таким образом, днем он разносил по адресам корреспонденцию и успевал попасть на вечернюю службу в храм.

В «биографическом» медицинском заключении об армейском периоде жизни отца Гаври ила содержатся интересные сведения: «В 1949 году был призван к военной службе. Даже находясь там, свободное время проводил в церкви. В среду и пятницу ничего не ел. Начальники и солдаты со смехом слушали его бред: „В среду Иуда продал Христа за тридцать серебряников, а в пятницу – еврейские епископы распяли Христа на кресте“». В справке, правда, ничего не говорится о том, что в свободное время от армейской службы Годордзи изучал древнегрузинскую письменность и читал старинные книги в монастырских библиотеках – во времена атеизма это тоже могло квалифицироваться как «помешательство» на религиозной почве.

Когда Годордзи вернулся из армии, его хотели женить, но он даже не взглянул на девушку, которую ему привели для знакомства, – молча встал и вышел из комнаты. Он готовился стать монахом и всю свою жизнь хотел посвятить служению Богу.

«Мы жили по соседству с отцом Гавриилом. Он часто разговаривал с мальчишками, дарил кресты, водил их вокруг храма святой великомученицы Варвары. Однажды посмотрел мне в глаза и сказал: „Всегда помни – Бог есть!“ – рассказывает Гия Кобачишвили, его сосед.

В конце декабря 1954 года Годордзи Ургебадзе обратился к Кутаисско-Гаенатскому епископу Гавриилу (Чачанидзе) с письменным прошением: «Прошу принять меня в Ваш кафедральный собор служителем, так как в этом смысл моей жизни». Вскоре молодой человек был рукоположен во диакона, получил назначение на место внештатного диакона в Кутаисский храм святых апостолов Петра и Павла и обратился к церковному начальству с еще одной просьбой: «С детства имею тягу к монашеству, поэтому смиренно прошу Вас постричь меня в малую схиму и наречь именем святого Гавриила Афонского. Послушник Вашего Преосвященства».

В начале 1955 года в Моцаметском монастыре Годордзи был пострижен в монашество с именем Гавриил, а через три дня рукоположен в сан иеромонаха. В течение нескольких лет он служил в храмах Кутаиси, в своем любимом с детства Бетанийском монастыре, а когда после смерти обоих старцев в 1962 году власти закрыли монастырь Бетанию, вернулся в Тбилиси, стал служить в Сионском кафедральном соборе. Примерно в это время отец Гавриил начал строить во дворе своего дома церковь-молельню с семью куполами. К отцу Гавриилу то и дело приходили из милиции или райисполкома, требуя убрать его домовую церковь, грозились подогнать бульдозеры и ее разрушить. «Однажды брат пришел домой, встал на колени перед церковью, которую он сам построил, и начал плакать: „Господи, как я могу разрушить церковь, которая воздвигнута во славу Твою!“» – вспоминает его младшая сестра Джульетта.

В конце концов отцу Гавриилу все же пришлось пойти на уступки – вместо семи куполов он возвел один, синий, со звездами, как у русских храмов. Но потом ему пришлось снять и этот купол, чтобы «религиозный объект» не было видно с улицы, и покрыть свою молельню крышей. Эта церковь, украшенная редкими иконами, и по сей день сохранилась в Тбилиси.

«Он почти каждый день ходил на свалку, искал среди мусора иконы, церковную утварь, – вспоминает об отце Гавриле схиигумения Иоанна (Сихарулидзе). – Там он не раз находил старинные иконы и очень радовался, возвращаясь домой с находкой. Он чистил иконы, приводил в порядок и размещал в церковке, которую построил своими руками».

«Он с детства был хрупкой души человек. Когда его посвятили в священники, народ по-своему выражал ему свое почтение. Когда Гавриил приходил домой, он часто горько плакал в своей церкви, – вспоминает об отце Гаври иле его старшая сестра Эмма. – Однажды дверь церкви осталась у него открыта, и когда я услышала плач, то я зашла и в беспокойстве спросила:

– Васико, брат мой, почему ты так плачешь, с тобой произошло что-то плохое?

– Сестра моя, Христос родился в яслях, а мне народ выражает свое почтение и целует мне руки».

Отец Гавриил не терпел никакой похвалы от людей, и даже когда на него кто-нибудь смотрел с любовью, начинал махать руками, что-то бормотать, юродствовать. Часто он начинал разговор со слов «я глупый человек…», и только самым близким объяснял причину своего странного поведения: «Господь умалит и возвысит. Когда я начинаю считать себя лучше других, тогда я надеваю на голову свою диадему и выхожу на улицу босиком. Люди смотрят на меня и смеются, а я вижу, какое я ничтожество». Он мог спокойно сказать о себе: «Я – червяк, земля и пыль».

В Тбилиси отца Гавриила многие принимали за сумасшедшего, унижали, над ним смеялись, а он только жалел своих обидчиков. Немногие знали, что этот странный человек взял на себя редкий в XX веке подвиг юродства и всеми своими чудачествами словно говорил: «Люди, очнитесь от своей гордости и пустого тщеславия! Не надо так!» А иногда не выдерживал и обращался к окружающим с публичной проповедью.

Тбилиси

«Я впервые увидела отца Гавриила двадцать лет тому назад в Тбилиси на проспекте Руставели, – вспоминает Кетевань (Копалиани), игуменья Самтаврийского монастыря. – Он, подняв руки, громким голосом взывал: „Грузины, опомнитесь, просыпайтесь! Грузия погибает! Могила святой Шушаники в запустении! Метехский храм превратили в театр!“ Юродивый монах громко плакал и скорбел о своем народе. Прохожие с интересом останавливались. Некоторые внимательно слушали, некоторые скептически улыбались…»

Однажды отец Гавриил пришел в театр слушать оперу «Даиси» и в сцене, где патриарх благословляет народ, поднялся с места и стал в ответ кланяться. А когда изумленный актер замолчал, монах поднялся на подмостки и стал рассказывать зрителям о Христе.

Вот и во время первомайской демонстрации, когда сотни людей на площади кричали «Слава Ленину!» – отец Гавриил не смог спокойно видеть и слышать это коллективное умопомрачение…

После истории 1 мая 1965 года для отца Гавриила наступили тяжкие времена. За ним сохранили сан священника, но церковные власти отстранили его от служения. Официально монах был признан сумасшедшим, с «белым билетом» его не брали ни на какую постоянную работу. В разные годы он подрабатывал сторожем на винограднике, истопником в церкви, а то и вовсе стоял на паперти с протянутой рукой. Хуже всего, что в угоду властям церковные иерархи не разрешали ему приходить в церковь на богослужения, причащаться. Вот тут-то и стало понятно, почему отец Гавриил с таким упорством предусмотрительно возводил во дворе дома свою церковку-молельню, откуда его никто не мог выгнать.

Все это время отец Гавриил находился под постоянным «присмотром» КГБ, его часто вызывали на допросы, и были случаи, когда родственники привозили его домой избитым. Многие знакомые в Тбилиси от него тогда отвернулись, даже на порог дома не пускали.

В повести Валерии Алфеевой «Званые, верующие, избранные» приводится рассказ иеромонаха Антония, который был знаком с отцом Гавриилом как раз в годы скитаний и лишений: «…Он сторожил у нас колхозный сад, там у него шалашик. А днем уходил в лес, выкопал себе пещеру на обрыве, как отшельник… Выйдешь, а он сидит под деревом, на ветках развешены кормушки, на земле плошки, миски с зерном, и птицы кругом порхают. А на ладони у него дятел… красная шапочка на затылке и на крыльях белые разводы. При всей простоте отца Габриэля (так в Грузии многие звали отца Гавриила) я не встречал человека умнее и начитаннее его. Он всегда читал святых отцов, и все помнит, особенно Исаака Сирина».

Отец Гавриил жил так же, как в детстве, в святой простоте – в пещере, выкопанной своими руками, в окружении птиц…

Лишь в 80-х годах для монаха-скитальца наконец-то нашлось место, где можно было преклонить голову. С разрешения Патриарха-Католикоса всея Грузии Илии II иеромонах Гавриил поселился в круглой башне Самтаврийского женского монастыря – того самого, куда он приходил еще ребенком, и молился, чтобы матушки разрешили ему остаться. Отец Гавриил часто повторял: «Милостью Божией и Пресвятой Богородицы и по благословению двух Патриархов мне досталась эта келья». В монастыре Самтавро есть список с чудотворной Иверской иконы Божией Матери, которую он всегда особо чтил.

Отец Гавриил пришел в Самтавро поздней осенью, и к удивлению монахинь поселился не в своей келье в башне, а в маленьком дощатом домике, который когда-то использовался для курятника. «Здесь будет жить монах Гавриил, и никто не посмеет сюда войти», – объявил он всем. Сестры недоумевали: как он собирается жить в холода в этом сарае, где сквозь щели гуляет ветер? И зачем ему это нужно? Позже стало понятно: с первых дней отец Гавриил начал обучать монахинь и послушниц по своей «методике» смирению и послушанию, и смысл этих уроков стал понятен только сейчас, спустя годы. Кого-то блаженный старец с гневом выгонял из храма, кого-то заставлял залпом выпить стакан вина, а перед кем-то становился на колени и говорил: «Прости меня, ближний! Я самый грешный». Однажды отец Гавриил лег на пороге монастырской трапезной и велел, чтобы сестры на него наступали.

Его поведение с точки зрения человеческой логики не поддавалось объяснению, к тому же отец Гавриил нарочно всех еще больше запутывал: устраивал шумные застолья, на которых сам не съедал ни крошки, изображал из себя выпивоху. Кувшин вина он уважительно называл «профессором».

«Отец Гавриил часто выносил из кельи кувшин, ставил и накрывал его сверху тряпкой, как будто прятал, – вспоминает монахиня Параскева (Ростиашивли). – На самом деле кувшин был очень хорошо виден. Он делал вид, что пьет, чтобы все думали, что он пьяница».

Однажды в Самтавро пришел разгневанный мужчина – он искал любимую женщину, которая скрывалась от него в монастыре, и случайно натолкнулся на отца Гавриила. Монах с большим интересом и сочувствием выслушал мелодраматическую историю и под конец сказал: «Я, Гавриил, мастер устраивать такие дела. Доверь это дело мне, и я тебе сосватаю эту женщину. Молитвенниц здесь и так хватает…» Затем он пригласил гостя в свою келью вместе вкусить хлеба – тот даже не догадывался, насколько эта встреча впоследствии изменит все его представления о любви, и вообще о смысле жизни.

«Сначала я жалел его как бедного помешанного монаха, потом радовался, встречая в нем сочувствие и понимание. Потом я удивлялся тому, что этот странный монах знает почти наизусть Ветхий и Новый Завет, – вспоминает историю своего внутреннего преображения Отар Николаишвили. – Спустя некоторое время я заметил, что он дает ответы на вопросы, которые я вслух не задавал, но которые действительно меня волновали. Он мог читать мысли. Это меня очень озадачило и в какой-то степени напугало: какая же сила была передо мной?»

Бывало, отец Гавриил выходил из своего домика, садился на стул, звал к себе кого-то из монахинь и просил принести какую-нибудь кастрюлю из своей кельи. Никакой кастрюли там не было, старец начинал прикрикивать. Кто-то обижался и плакал, другие гневались или приходили в отчаяние – вот тут-то и открывались, как просвет, все «слабые места» в духовной жизни сестер и послушниц.

«Только с сердцем, полным любви, можно обличать грехи другого человека», – говорил старец, и в его карих кротких глазах светилась искренняя любовь к людям.

Нередко отец Гавриил покидал Самтавро – шел навестить родных в Тбилиси или уходил в горы помочь восстанавливать какой-нибудь заброшенный монастырь. Его спутники вспоминают, что по дороге монах-юродивый мог остановить на дороге поток машин и попрошайничать, петь или танцевать в любом месте, а потом все деньги раздать нищим. Но в храме, даже на его руинах, становился предельно серьезным и говорил, отслужив молебен: «Верьте, что мы здесь не зря сотрясаем воздух. Правда, сегодня разрушено и закрыто много церквей и монастырей, но святой Ангел, который назначен здесь по распоряжению Христа, видит и слышит наше усердие и мольбы».

«Как-то старец отправился в Тбилиси за покупками, – вспоминает архимандрит Савва (Кучава). – У него было всего сто рублей. На остановке два пчеловода жаловались, что не могут достать ста рублей, чтобы вылечить пчел. Отец Гавриил, ни на минуту не задумываясь, отдал им свои деньги, а сам вернулся обратно. На следующий день к нему пришли два знаменитых актера и пожертвовали тысячу рублей. Старец сказал: „За отданное на доброе дело Бог дает во сто крат больше“».

Однажды отец Гавриил проснулся среди ночи и стал звонить в монастырский колокол и кричать: «Просыпайтесь! Вся Грузия тонет в крови!» Это было незадолго до 9 апреля 1989 года, когда в четыре часа утра в центре Тбилиси на проспекте Руставели военные разогнали многотысячный митинг представителей национального движения, применив отравляющий газ и саперные лопатки. Двадцать человек погибли, несколько сотен получили серьезные отравления газом. Но вскоре все поняли, что прозорливый старец имел в виду не только этот случай.

В 1992 году началась грузино-абхазская война, которая унесла жизни тысяч грузин. Многие помнят, как уже больной, немощный отец Гавриил подолгу стоял в храме на коленях перед иконой Божией Матери и умолял: «Меня прими в жертву, а Грузию спаси!»

В последние годы жизни отец Гавриил тяжело заболел водянкой, к этому прибавился перелом ноги – полтора года он был прикован к постели, страдал от постоянных болей. Лишь изредка, превозмогая боль, старец выходил из своей кельи, садился около церкви и беседовал с монахинями или паломниками.

«…Помню, он сидит на своей маленькой деревянной лестнице и рассказывает, что происходит на небесах, рассказывает о Богородице, об ангелах, со своими удивительными жестами. Я ничего подобного в жизни не видел и не слышал! Это было настоящее, высокое творчество, – вспоминает митрополит Исайя (Чантурия). – Он рассказывал, а мы через его рассказ тоже становились свидетелями небесных явлений. Молодые прихожане вокруг него, и в темноте прослеживалась только седая борода отца Гавриила… Кстати, мы все, слушавшие его тогда, через некоторое время стали священниками, монахами и монахинями, игуменьями и епископами».

В 1995 году старец Гавриил был возведен в сан архимандрита – это было признанием, что он, избрав столь необычный путь, много сделал для Церкви.

«Помню то время, когда отец Гавриил стал архимандритом, – вспоминает схиигумения Иоан на (Сихарулидзе). – Тогда он был тяжело болен и лежал в своей келье. Я первая побежала и сообщила ему эту радостную новость. Никогда не забуду его по-детски сияющих глаз».

Архимандрит Гавриил за несколько лет до своей смерти показал место на территории монастыря Самтавро, где его похоронят. Монахини думали, что он шутит – тогда монастырь только восстанавливался, там лежали груды строительных отходов. Но его действительно похоронили именно там.

Отец Гавриил мирно скончался 2 ноября 1995 года и, согласно его завещанию, был похоронен по древнему монашескому обычаю, без гроба, в грубом саване в монастыре Самтавро в городе Мцхета. Все, кто присутствовал при погребении, вспоминают, что смерть старца не оставила тяжести в душе: присутствующие на похоронах ощущали легкость, блаженство и радость – так прощаются со святыми, зная, что они всегда рядом.

Прославление преподобного Гавриила (Ургебадзе) в лике святых Грузинской Церковью произошло в невероятно короткий срок, уже через семнадцать лет после его кончины – 24 декабря 2012 года. А 25 декабря 2014 Священный Синод Русской Православной Церкви включил имя преподобного Гавриила в месяцеслов РПЦ.

«Я не раз говорил, что явление отца Гавриила в современной православной жизни – это что-то феноменальное, – пишет митрополит Серафим (Джорджуа). – Возможно, именно сегодня в мире повышенного тщеславия образ святого человека, намеренно дискредитирующего себя и своими чудачествами указывающего людям на их заблуждения, особенно нам необходим».

Каждая подробность из такой странной на первой взгляд жизни преподобного Гаври ила теперь бесценна. Присмотритесь внимательно – возможно, рядом с нами живут святые новых времен.

Список источников и литературы

Автобиография св. прав. Иоанна Кронштадтского // Журнал «Север», 1888.

Александр Михайлович, великий князь. Книга воспоминаний. М., 1991.

Алфеева В. А. Званые, верующие, избранные. М., 2010.

Анания (Джапаридзе), митр. История Грузинской Апостольской Церкви. Тбилиси, 1999.

Афанасий (Сахаров), свт. «Какое великое утешение вера наша». Избранные письма свт. Афанасия Ковровского. М., 2012.

Балакшин П. М. Финал в Китае. М., 2013.

Балуева-Арсеньева Н. С. Великая княгиня Елизавета Федоровна (из личных воспоминаний) // Возрождение, Париж, № 127, 1962.

Бертенсон В. Б. За 30 лет (Листки из воспоминаний). СПб, 1914.

Блаженной памяти старец Паисий Святогорец. Слова. Т. 1–5. М., 2008.

Вагенштайн А. Двадцатый век. Изгнанники. М., 2003.

Великий князь Константин Константинович Романов: Дневники. Воспоминания. Письма. М., 1998.

Великий князь Сергей Александрович Романов. Биографические материалы. Книга четвертая. 1884–1894. М., 2011.

Владыка Иоанн – святитель Русского зарубежья / Сост. прот. Петр Перекрестов. М., 2014.

Вострышев М. Божий избранник. Крестный путь святителя Тихона, Патриарха Московского и всея Руси. М., 1991.

Гавриил (Игошкин), архим. Загробная жизнь. М., 2011.

Герман (Подмошенский), мон. Цена святости. Воспоминания о святителе Иоанне Шанхайском и Сан-Францисском чудотворце. М., 2008.

«Да будем союзом любве связуемы». Неизвестные проповеди святителя Тихона, Патриарха Московского и всея России. М., 2003.

Денисов А. И. Первые дни Февральской и Октябрьской революций 1917 года в Московском Кремле // rusoir.ru/president/president-works/president-works-100/#_edn3

Джунковский В. Ф. Воспоминания. В 2 т. М., 1997.

Диадема старца. Воспоминания о грузинском подвижнике отце Гаврииле. М., 2005.

Дмитриенко Н. М. День за днем, год за годом: хроника жизни Томска. Томск, 2003.

Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни: Воспоминания. М., 1994.

Киценко Н. Б. Святой нашего времени. Отец Иоанн Кронштадтский и русский народ. М., 2006.

Кони А. Ф. Очерки и воспоминания. СПб., 1906.

Краснов В. Ходынка. Записки не до смерти растоптанного. М.; Л., 1926.

Краснов-Левитин А. Э. Рук Твоих жар. Воспоминания прошедших ГУЛАГ. Тель-Авив, 1979. Т. 2.

Куликова Л. В. Угодник Божий Гавриил, архимандрит Мелекесский. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 2008.

Лобанов В. В. Патриарх Тихон и Советская власть (1917–1925). М., 2008.

Лучанинов В. Я. Люди Грузинской Церкви. Истории. Судьбы. Традиции. М., 2015.

Мальков П. Д. Записки коменданта Московского Кремля. М., 1959.

Малягин В. Ю. Святитель Николай Сербский. М., 2014.

Марцинковский В. Ф. Записки верующего. Из истории религиозного движения советской России (1917–1923). Прага, 1929.

Материалы к житию преподобномученицы великой княгини Елизаветы. Письма, дневники, воспоминания, документы. М., 1995.

Миллер Л. П. Святая мученица великая княгиня Елизавета Федоровна. М., 2013.

Мирек А. М. Император Николай II и судьба православной России. М., 2012.

На Север с отцом Иоанном Кронштадтским. Очерки и иллюстрации С. В. Животовского. М., 2011.

Нежный А. И. Допрос Патриарха. Российская газета. 20–21 января 1994.

Николай Сербский, свт. Душа Сербии / Пер. С. Луганской. М., 2006.

Николай Сербский, свт. Молитвы на озере / Пер. С. Луганской. М., 2002.

Орнатский И. Н. Житие и труды приснопамятного протоиерея праведника о. Иоанна Кронштадтского. М., 1916.

Почитание новомучеников XX столетия и восстановление национального исторического самосознания: Материалы Пятой ежегодной Всероссийской научно-богословской конференции «Наследие преподобного Серафима Саровского и судьба России». Москва – Саров – Дивеево. 20–22 июня 2008 года.

Протоиерей Иоанн Сергиев Кронштадтский. Харбин, 1943.

Путешествие отца протоиерея Иоанна Ильича Сергиева, пастыря Кронштадтского, на свою родину в село Суру, Архангельской губернии Пинегского уезда, в 1897 году / Сост. А. Ф. Нарцизова. Ярославль, 1899.

Регельсон Л. Л. Трагедия Русской Церкви. М., 1996.

Русская Православная Церковь в советское время (1917–1991). Материалы и документы по истории отношений между государством и Церковью / Сост. Г. Штриккер. М., 1995.

Русские в Китае. Исторический обзор. Шанхай; М., 2010.

Русские в Сербии. Взаимоотношения России и Сербии с конца XII до начала XX века. Русская эмиграция в Сербии. Белград, 2009.

Сазонова Н. И., Матвеев Д. М. История Томска. Томск, 2014.

Святейший Патриарх Московский и всея России Тихон в воспоминаниях современников. М., 2000.

Святой праведный Иоанн Кронштадтский. Творения. Предсмертный дневник. 1908, май – ноябрь. М, 2003.

Сурский И. К. Отец Иоанн Кронштадтский. Т. 1. Белград, 1938. Т. 2. Париж, 1941.

Таисия (Солопова), игум. Автобиографические записки. Беседы с отцом Иоанном Кронштадтским. М., 2006.

Улановская Н. М., Улановская М. А. История одной семьи. СПб, 2003.

Урусова Н. В. Материнский плач Святой Руси. М., 2014.

Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М., 2008.

Фудель С. И. Воспоминания. М., 2012.

Хисамутдинов А. А. Русский Сан-Франциско. М., 2010.

Цыпин В., прот. История Русской Церкви. 1917–1997. Т. 9. М., 1997.

Шаламов В. Т. Вишера. Собр. соч. Т. 4. М., 1998.

Шульгин В. В. Три столицы. М., 1991.

Юдин А. И. Воспоминания о революционных событиях с 1 ноября 1917 г. и роли духовенства //rusoir.ru/president/president-works/presidentworks-100/#_edn3

Об авторе

Ольга Петровна Клюкина – писатель и сценарист, член Союза российских писателей. Круг ее тем – библейская история, опыт Православия, агиография, просвещение.

Родилась в поселке Приволжский Саратовской области, после окончания Саратовского государственного университета работала журналистом, освещая темы культуры и искусства. В настоящее время живет и работает в Москве.

Автор исторического романа «Эсфирь», повестей «Огненный меч Гедеона», «Братская победа», «Пророк Иона» и других произведений на библейские сюжеты. Автор-составитель полюбившихся читателям сборников христианских притч «Однажды…», «Жил человек», «Отцы-пустынники», «Просто верить», книги «Закон любви. Краткий современный катехизис для тех, кто хочет быть с Богом».

Обращение к Православию считает своим вторым рождением.

Об издательстве

Живи и верь

Для нас православное христианство – это жизнь во всем ее многообразии. Это уникальная возможность не пропустить себя, сделав маленький шаг навстречу своей душе, стать ближе к Богу. Именно для этого мы издаем книги.

В мире суеты и вечной погони за счастьем человек мечется в поисках чуда. А самое прекрасное, светлое чудо – это изменение человеческой души. От зла – к добру! От бессмысленности – к Смыслу и Истине! Это и есть настоящее счастье!

Мы работаем для того, чтобы помочь вам жить по вере в много сложном современном мире, ощущая достоинство и глубину собственной жизни.

Надеемся, что наши книги принесут вам пользу и радость, помогут найти главное в своей жизни!

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях!

Интересные события, участие в жизни издательства, возможность личного общения, новые друзья!

facebook.com/nikeabooks

vk.com/nikeabooks

Content

О. П. Клюкина
Святые в истории. Жития святых в новом формате. XX век

От издательства

Праведный Иоанн Кронштадтский (1829-1908)

Преподобномученица великая княгиня Елизавета Федоровна (1864-1918)

Святитель Тихон, Патриарх Московский и всея Руси (1865-1925)

Мученица Татьяна Гримблит (1903-1937)

Святитель Николай Сербский (1880-1956)

Святитель Афанасий (Сахаров) (1887-1962)

Святитель Иоанн Шанхайский и Сан-Францисский (1896-1966)

Преподобный Паисий Святогорец (1924-1994)

Преподобный Гавриил (Ургебадзе) (1929-1995)

Список источников и литературы

Об авторе

Об издательстве