Борис Васильевич Легран

Сталин в Царицыне

«В период 1918–1920 гг. товарищ Сталин являлся, пожалуй, единственным человеком, которого Центральный комитет бросал с одного боевого фронта на другой, выбирая наиболее опасные, наиболее страшные для революции места. Там, где было относительно спокойно и благополучно, где мы имели успехи, – там не было видно Сталина. Но там, где в силу целого ряда причин трещали красные армии, где контрреволюционные силы, развивая свои успехи, грозили самому существованию советской власти, где смятение и паника могли в любую минуту превратиться в беспомощность, катастрофу, – там появлялся товарищ Сталин. Он не спал ночей, он организовывал, он брал в свои твердые руки руководство, он ломал, был беспощаден – и создавал перелом, оздоровлял обстановку. Сам товарищ Сталин писал об этом в одном из писем в ЦК в 1919 году, говоря, что его „превращают в специалиста по чистке конюшен военного ведомства“»

Климент Ворошилов, «Сталин и Красная армия».

Предисловие

Борис Васильевич Легран известен как директор Государственного Эрмитажа (эту должность он занимал в 1930–1934 годах) и автор книги «Социалистическая реконструкция Эрмитажа». При словах «директор музея» воображение рисует образ кабинетного интеллигента, которого интересуют только экспонаты и экспозиции.

Легран был другим. В 1901 году семнадцатилетний Борис стал членом РСДРП и до 1917 года занимался подпольной революционной работой. В 1915 году после окончания школы прапорщиков он ушел на фронт и за два года дослужился до штабс-капитана. После Февральской революции Легран вел революционную работу в Петрограде под руководством Иосифа Виссарионовича Сталина. Со Сталиным Леграна связывало давнее знакомство. Легран вырос в Тифлисе, там же вступил в РСДРП. Его первым партийным поручением было распространение революционной газеты «Брдзола» («Борьба») в которой регулярно печатались статьи члена Тифлисского комитета РСДРП Иосифа Джугашвили. В 1904 году Борис Легран помогал Сталину организовать знаменитую стачку рабочих бакинских нефтяных промыслов.

После Октябрьской революции, в которой Легран принимал непосредственное участие – штурмовал Зимний дворец, он был назначен заместителем наркома по военным делам, а в 1918 году – заместителем наркома по морским делам. На этой должности Легран курировал Волжскую военную флотилию, принимавшую участие в боях на Волге и Каме. Ему не раз приходилось бывать в Царицыне по служебным делам. Военно-административный опыт, преданность делу Революции, а также хорошее знание обстановки на Южном фронте послужили причиной назначения Бориса Леграна членом Военного совета Южного фронта в ноябре 1918 года. С 18 декабря 1918 года по 3 мая 1919 года Легран входил в военный совет 10-й армии оборонявшей Царицын и принимал активное участие в руководстве третьей обороны города (январь – февраль 1919 года).

В 1932 году Борис Легран начал писать воспоминания, которые, к огромному сожалению, остались незавершенными. Толчком к их написанию послужила публикация за границей, а именно – в Берлине, воспоминаний Льва Троцкого «Моя жизнь», имевших ярко выраженную антисталинскую направленность. Вот что писал о «Моей жизни» немецкий писатель Лион Фейхтвангер: «Автобиография Троцкого, несомненно, является произведением превосходного писателя и, возможно, даже человека с трагической судьбой. Но образа крупного государственного деятеля она не отражает. Для этого, как мне кажется, оригиналу недостает личного превосходства, чувства меры и правильного взгляда на действительность. Беспримерное высокомерие заставляет его постоянно пренебрегать границами возможного, и эта безмерность, столь положительная для писателя, необычайно вредит концепции государственного деятеля. Логика Троцкого парит, мне кажется, в воздухе; она не основывается на знании человеческой сущности и человеческих возможностей, которое единственно обеспечивает прочный политический успех. Книга Троцкого полна ненависти, субъективна от первой до последней строки, страстно несправедлива: в ней неизменно мешается правда с вымыслом. Это придает книге много прелести, однако такого рода умонастроение вряд ли может подсказать политику правильное решение… Мне кажется, что даже одной мелкой детали достаточно, чтобы ярко осветить превосходство Сталина над Троцким. Сталин дал указание поместить в большом официальном издании „Истории гражданской войны“, редактируемом Горьким, портрет Троцкого. Между тем Троцкий в своей книге злобно отвергает все заслуги Сталина, оборачивая его качества в их противоположность; и книга его полна ненависти и язвительной насмешки по отношению к Сталину».[1]

У советских людей и прежде всего у тех, кто был свидетелем описываемых Троцким событий, «Моя жизнь» вызвала справедливое негодование. Борис Легран решил, что недостаточно будет сказать: «Троцкий врет как сивый мерин». Кроме этого нужно рассказать правду, рассказать, как развивались события на самом деле.

Воспоминания писались долго, поскольку свободного времени у Леграна практически не было. Легран всю жизнь работал на износ, отдавая делу все свои силы и потому здоровье его оставляло желать лучшего. В 1934 году болезнь вынудила Леграна перейти на более спокойную работу. Передав пост директора Эрмитажа своему заместителю Иосифу Орбели, Легран стал заместителем директора Всероссийской академии художеств в Ленинграде, но из-за прогрессирующей болезни смог проработать в новой должности всего один год. В феврале 1936 года он умер в возрасте 52 лет, не успев закончить свои воспоминания. После смерти Леграна его личный архив сначала хранился в Академии, а затем был передан в Ленинградский институт истории ВКП(б). По неизвестным причинам рукопись воспоминаний Бориса Леграна оставалась без внимания все время существования института. Летом 1996 года после ликвидации института, который в то время назывался Ленинградским институтом историко-политических исследований, часть архива, которую сочли «ненужной», была списана. Сотрудники института, истинные энтузиасты своего дела, не могли смириться с тем, что ценные исторические документы окажутся на свалке. Сотрудники разобрали списанные документы по домам и хранили в надежде на то, что когда-нибудь они окажутся востребованными.

Воспоминания Бориса Леграна были случайно обнаружены в ходе сбора материалов, посвященных Псковско-Островской операции 1944 года.

Перефразируя Булгакова, можно сказать, что рукописи не исчезают бесследно. И это замечательно, это правильно, это справедливо.

Историческая справка

Оборона Царицына – одно из ключевых событий Гражданской войны.

Царицын препятствовал объединению белых сил Юга и Запада в единый фронт.

Царицын соединял Советскую республику с Нижним Поволжьем, Северным Кавказом и Закавказьем, Средней Азией. Через Царицын шло снабжение продовольствием и топливом, каспийской нефтью, которую здесь переливали из речных танкеров в железнодорожные цистерны для дальнейшей транспортировки.

Царицын являлся крупным промышленным центром. Металлургический завод, орудийный завод, производивший орудия крупного калибра, нефтеперегонный завод… Несмотря на тяжелое время, эти заводы работали практически без перерыва.

Давайте посмотрим на стратегическое значение Царицына в Гражданской войне глазами белогвардейского полковника Арсения Зайцова, штабиста, который по праву считался в эмигрантских кругах одним из лучших знатоков военного дела и военной истории. В своей книге «1918: очерки истории русской гражданской войны» Зайцов писал: «Освобождение Дона, возвращение Добровольческой армии из похода на Кубань и образование фронта на Волге…[2] ставили вопрос о согласовании усилий этих трех основных военных группировок русской контрреволюции. И эта проблема с военной точки зрения была проблемой Царицына. Всякое продвижение донцов на северо-восток, на соединение с Самарским фронтом Народной армии, фланкировалось Царицыном. На него же базировались красные силы Северного Кавказа. Царицын же обеспечил за большевиками Астрахань, разъединявшую уральских казаков от юго-восточного казачества. Захват Царицына с выходом на Баскунчак (от Царицына до Баскунчака 170 км) резал железную дорогу, связывавшую Астрахань с Россией, на суше и прекращал связь с ней по Волге.

Весь красный Северо-Кавказский фронт от Черного до Каспийского моря базировался, таким образом, лишь на Царицын и Астрахань. Борьба с красными на Северном Кавказе была возможна либо ударом в лоб, двигаясь на Кубань, либо ударом по тылам через Царицын и на железную дорогу у Баскунчака.

Царицын обеспечивал владение Каспийским морем и связывавшей его с центром железной дорогой Урбах – Астрахань… И ликвидация красных сил на Северном Кавказе, и обеспечение правого фланга Донского фронта, и соединение Южного контрреволюционного фронта с Восточным решались захватом Царицына… Соединение южных армий[3] с уральскими казаками, чехами и Народной армией на Средней Волге закупоривало весь Северо-Кавказский, еще только организовавшийся в это время, фронт, лишая его всех источников снабжения. Германо-турецко-английская оккупация (Черное море и Закавказье) довершала его изоляцию и с запада, и с юга. С военной точки зрения летом 1918 г. Царицын являлся единственным важнейшим объектом операций и Восточного и Южного фронтов русской контрреволюции».

В политическом отношении Царицын был городом «красным», благодаря наличию значительных масс пролетариата. Но, в то же время, многие жители города сочувствовали белым. Царицын считался неофициальной столицей радикальных монархистов-черносотенцев, здесь было много купечества, поэтому Царицын правильнее было бы считать не «красным», а «красно-белым» городом. Контрреволюционное подполье действовало в Царицыне активно и представляло серьезную опасность с которой приходилось считаться.

Советская власть была провозглашена в Царицыне 27 октября 1917 года, на следующий день после свержения Временного правительства в Петрограде. Царицын стал революционным форпостом на юго-востоке России. Донская Советская Республика, провозглашенная на территории Области Войска Донского в конце марта 1918 года, пала в начале мая 1918 года. Вместо нее было создано Всевеликое войско Донское, которое возглавил атаман генерал-майор русской императорской армии Петр Краснов. Донская казачья армия, насчитывавшая в мае 1918 года 17 тысяч человек, к июлю того же года выросла до 50 тысяч человек. По меркам Гражданской войны это была весьма крупная армия, представлявшая серьезную угрозу для Царицына и для красных вообще.

Донская армия под командованием генерала Краснова трижды пыталась овладеть Царицыном, но все три попытки оказались неудачными.

28 мая 1918 года в станице Манычской состоялось совещание руководителей основных белых сил юга России, на котором генерал Краснов предложил командующему Добровольческой армии генерал-лейтенанту Антону Деникину предпринять общее наступление на Царицын с перспективой дальнейшего выхода в Среднее Поволжье. Деникин отказался. Причиной отказа стали политические разногласия. Краснов имел поддержку германского экспедиционного корпуса, вошедшего в марте 1918 года на территорию Украины в соответствии с соглашением, подписанным Украинской радой с Германией и Австро-Венгрией. Также корпус занял западную часть Области Войска Донского – Ростов, Таганрог, Миллерово. Деникин же считал немцев врагами и не мог позволить себе союз с Германией. Кроме того, около половины личного состава Добровольческой армии составляли кубанские казаки, которые в первую очередь стремились освободить от красных свои родные места. Кубанцы не поддержали бы удара на Царицын, а офицеры Добровольческой армии, в подавляющем большинстве – фронтовики Первой мировой войны, не простили бы своему командованию союза с недавним врагом, пускай и ради военных успехов, таких, например, как взятие Царицына. В итоге Деникин пошел на Кубань, а Краснов ударил на Царицын.

Первой обороной Царицына называются действия Красной армии по обороне Царицына от Донской армии в июле – сентябре 1918 года. Краснов разделил свои силы на три группы. Отряд полковника Полякова, насчитывавший около 10 тысяч человек и 12-и тысячная группа генерал-лейтенанта Мамантова наступали на Царицын, а 20-и тысячная группа генерал-лейтенанта Фицхелаурова шла на север к Камышину и Балашову, намереваясь отрезать Царицын от Центра. Донцам противостояло около 40 тысяч красноармейцев. Красные отряды были разрозненны и сильно различались по боеспособности. Костяк их составляли остатки 3-й и 5-й украинских армий, отступивших к Царицыну под натиском германских войск. Командовал «украинцами» профессиональный революционер Климент Ворошилов, член Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков) с 1903 года. Общее командование обороной Царицына осуществлял ставленник Льва Троцкого руководитель Северо-Кавказского военного округа Андрей Снесарев, бывший генерал-лейтенант императорской армии. На первый взгляд, Снесарев был знающим, опытным и энергичным командиром, проводившем много времени в войсках, но при глубоком анализе его деятельности сразу же возникали подозрения в саботаже, причем – обоснованные подозрения.

Из телеграммы Сталина Ленину, отправленной из Царицына 16 июля 1918 года: «Военрук Снесарев по-моему очень умело саботирует дело очищения линии Котельниково-Тихорецкая. Ввиду этого я решил лично выехать на фронт и познакомиться с положением. Взял с Собой Зедина, командующего Ворошилова, броневой поезд, технический отряд и поехал. Полдня перестрелки с казаками дали нам возможность прочистить дорогу, исправить путь в четырех местах на расстоянии 15 верст. Все это удалось нам сделать вопреки Снесареву, который против ожидания также поехал на фронт, но держался от поезда на расстоянии двух станций и довольно деликатно старался расстроить дело. Таким образом от ст. Гашунь нам удалось добраться до ст. Зимовники, южнее Котельниково. В результате двухнедельного пребывания на фронте убедился, что линию безусловно можно прочистить в короткий срок, если за броневым поездом двинуть двенадцатитысячную армию, стоящую под Гашуном и связанную по руками ногам распоряжениями Снесарева… Теперь две просьбы к Вам, товарищ Ленин: первая – убрать Снесарева, который не в силах, не может, неспособен или не хочет вести войну с контрреволюцией, со своими земляками – казаками. Может быть он и хорош в войне с немцами, но в войне с контрреволюцией он – серьезный тормоз и если линия до сих пор „е прочищена, – между прочим потому и даже главным образом потому, что Снесарев тормозил дело. Вторая просьба – дайте нам срочно штук восемь броневых автомобилей. Они могли бы возместить, компенсировать, повторяю-компенсировать численный недостаток и слабую организованность нашей пехоты“».

На этой телеграмме Ленин написал: «По моему, согласиться со Сталиным».

Сталин прибыл в Царицын 6 июня 1918 года в качестве чрезвычайного уполномоченного ВЦИК[4] по заготовке и вывозу хлеба с Северного Кавказа в промышленные центры Советской республики – Москву, Петроград, Тулу, Саратов и в другие города. Время было тяжелое. Республика, находившаяся во вражеском окружении, испытывала катастрофическую нехватку продуктов питания. Царицын и Астрахань являлись единственными транспортными узлами, через которые могло осуществляться снабжение.

Оценив обстановку в Царицыне, Сталин понял, что необходимо принять срочные меры, чтобы удержать город. Его активное вмешательство в вопросы военного управления вызвало недовольство Снесарева и Троцкого, но Ленин, мнение которого было решающим, поддержал Сталина. 19 июля 1918 года был создан Военный совет Северо-Кавказского военного округа председателем которого стал Сталин. Снесарев, как член совета, оказался у него в подчинении. Формально Снесарев оставался военным руководителем округа вплоть до отзыва его в Москву 23 сентября 1918 года, но с июля фактическое руководство обороной Царицына и всеми военными операциями на Северном Кавказе осуществлял Сталин.

4 августа 1918 года Сталин писал Ленину: «Положение на юге не из легких. Военсовет получил совершенно расстроенное наследство, расстроенное отчасти инертностью бывшего военрука».

Ближайшим помощником, «правой рукой» Сталина стал Ворошилов командующий войсками Царицынского фронта и членом Военного совета Северо-Кавказского военного округа.

В начале августа 1918 года положение красных сильно осложнилось. Группа генерала Фицхелаурова вышла к Волге севернее Царицына, лишив красных прямого сообщения с Москвой. Части генерала Мамантова 8 августа прорвала фронт и отбросила красные войска от Дона к Царицыну. 18 августа Мамантов занял южные пригороды Царицына и начал бои за город. Мамантов ждал подхода отряда полковника Полякова, чтобы совместными усилиями предпринять штурм Царицына, но Поляков не смог прорвать красную оборону на своем участке, чтобы выйти к Царицыну. Оперативно подтянув резервы, красные 23 августа нанесли неожиданный и сокрушительный удар по группе Мамантова, вынудив ее отступить за Дон, на прежние позиции. Также было предпринято наступление на части генерала Фицехлаурова. Попытка Донской армии взять Царицын провалилась.

В том, что Царицын устоял, велика была заслуга Сталина, но Троцкий, бывший в то время председателем Реввоенсовета, пытался внушить Ленину и всему руководству республики, что дела в Царицыне идут плохо и что в этом виноват Сталин. Сталин, в свою очередь, обвинил Троцкого в том, что то своими действиями разваливает Южный фронт. Нападки Троцкого на Сталина особенно усилились после того, как 30 августа 1918 года Ленин был тяжело ранен в результате покушения. В сентябре-октябре 1918 года Сталину пришлось заниматься не только вопросами обороны Царицына и снабжения Советской республики продовольствием, но и борьбой с Троцким и другим его ставленником – генерал-майором императорской армии Павлом Сытиным, который был назначен командующим Южным фронтом.

Взгляды Сталина и Троцкого сильно различались, практически по всем направлениям. В том числе и в отношении к так называемым «военспецам» (военным специалистам), офицерам императорской армии, привлеченным на службу к красным. Ленин писал о военспецах: «…совершенно незачем выкидывать полезных нам специалистов. Но их надо поставить в определенные рамки, представляющие пролетариату возможность контролировать их. Им надо поручать работу, но вместе с тем бдительно следить за ними, ставя над ними комиссаров и пресекая их контрреволюционные замыслы». Троцкий и его сторонники выступали против тотального контроля за работой военспецов, считая, что контроль ограничивает свободу действий, способствует принятию неверных решений и т. п. Сталин считал, что военспецы, как и любые буржуазные специалисты вообще, не должны занимать командных постов, а могут быть только советниками при красных командирах.

В сентябре 1918 года Донская армия предприняла новое наступление на Царицын. Дополнительная мобилизация казаков дала атаману Краснову возможность собрать 65 тысяч воинов из которых 60 % были конными. По плану Краснова помимо главного удара по Царицыну должны были нанесены два вспомогательных – с севера и юга, целью которых было взять «Красный Верден»[5] в клещи. Армия командующего Южным фронтом Ворошилова насчитывала 42 тысячи человек. К 15 октября белоказаки дошли до Царицына и здесь случилось неожиданное – два красных полка, набранные из крестьян, перешли на сторону белых. 17 октября Краснов намеревался взять Царицын, но снова не смог этого сделать. У красных было техническое превосходство – больше бронепоездов, больше артиллерийских орудий, корабли Волжской флотилии. Огонь артиллерии нанес наступавшим белоказакам огромный урон и наступление захлебнулось. Одновременно в тыл белоказакам ударила Стальная дивизия Дмитрия Жлобы, прибывшая с Северного Кавказа. Белоказаки начали отступать, чтобы не оказаться в окружении. Красные перешли в контрнаступление и к 25 октября оттеснили казаков за Дон.

На том, почему дивизия Жлобы оказалась у Царицына в нужный момент следует остановиться особо. 27 сентября Сталин и Ворошилов без согласования с командующим Южным фронтом Сытиным направили командующему Северо-Кавказской армией Сорокину приказ отправить дивизию Жлобы к Царицыну. Тремя днями раньше они, также без согласования с Сытиным, назначили Сорокина командующим армией. Таким образом, на Южном фронте возникло двоевластие. Сталин и Ворошилов открыто выражали недоверие Сытину, тот жаловался на них в Москву как на злостных нарушителей военной субординации. Приказы Сталина и Ворошилова, отдаваемые в обход Сытина, были обоснованными и полностью соответствовали обстановке, но Сытина поддерживали Троцкий, являвшийся на тот момент вторым человеком после Ленина в руководстве Советской Республики, и главнокомандующий Красной Армии Иоаким Вацетис.[6] Конфликт в руководстве Южного фронта мог привести к фатальным последствиям. По распоряжению Ленина Военный совет Южного фронта полностью обновили. 10 ноября 1918 года в его состав был включен Борис Легран, воспоминания которого предлагаются вашему вниманию. Ворошилова вывели из состава Военного совета, но оставили командовать 10-ой армией.

19 октября 1918 года Сталин был назначен членом Реввоенсовета республики и ЦК КП(б) Украины. На этом его личное участие в обороне Царицына закончилось. 11 ноября Сытина наконец-то сняли с должности командующего фронтом, отозвали в Москву, где назначили начальником отдела управления делами Реввоенсовета Республики. Формальной причиной снятия Сытина стали неудачи на фронте, в первую очередь – успешный прорыв белоказаков на Воронежском направлении при значительном превосходстве красных в живой силе и орудиях.

Третья оборона Царицына в январе – феврале 1919 года также оказалась успешной. После полутора месяцев ожесточенных боев белоказаки отступили. Положение Донской армии осложнилось уходом германских войск с Украины и западной части Области Войска Донского. В результате этого тыл белоказаков оголился, чем немедленно воспользовались красные. Казакам стало не до Царицына, им нужно было защищать Дон.

15 февраля 1919 года Краснов подал в отставку и передал свои полномочия командующего Донской армией генерал-лейтенанту Деникину. Деникин объединил Добровольческую и Донскую армии в Вооруженные силы Юга России (ВСЮР).

Взять Царицын смогла Кавказская армия генерал-майора Врангеля. Это произошло 30 июня 1919 года после месяца боев. Полгода Царицын находился у белых, пока 3 января 1920 года красные не заняли его окончательно.

Товарищ Сталин о юге России

(Статья в газете «Правда» от 30 октября 1918 года)

Приехавший недавно из командировки Народный Комиссар Сталин поделился с нашим корреспондентом своими впечатлениями о состоянии Южного фронта.

Важность южного фронта

Уже одно стратегическое положение между донской контрреволюцией и Астраханско-Уральско-Чехословацкими бандами говорит о важности Южного фронта. Близость английской сферы влияния (Энзели, Красноводск) лишь усугубляет эту важность. Богатства юга России (хлеб, нефть, уголь, скот, рыба) сами по себе распаляют алчные аппетиты хищников империализма, старающихся оторвать от России этот важный уголок. Кроме того, несомненно, что с наступлением осени и ликвидацией Самарской авантюры центр военных действий переместится на юг. Этим собственно и объясняется та «лихорадочная» работа, которую развивают ныне контрреволюционеры юга, наскоро сколачивая новое (совсем новое!) «Всероссийское правительство» в составе царских холопов: Шипова, Сазонова, Лукомского, объединяя банды Краснова, Деникина и Ско-ропадского в одну армию, взывая к помощи Англии и пр.

Царицын как центр удара

Пунктом наибольшего обстрела со стороны противника является Царицын. Оно и понятно, ибо взятие Царицына и перерыв сообщения с югом обеспечило бы достижение всех задач противников: оно соединило бы донских контрреволюционеров с казацкими верхами Астраханского войска и Уральского, создав единый фронт контрреволюции от Дона до чехословаков, оно закрепило бы за контрреволюционерами, внутренними и внешними, юг и Каспий, оно оставило бы в беспомощном состоянии советские войска Северного Кавказа… Этим главным образом и объясняется то упорство, с каким тщетно стараются белогвардейцы юга взять Царицын. Еще в августе месяце Краснов издал приказ: «Взять Царицын». Банды Краснова в бешенстве кидались на наш фронт и старались его сломить, но кашей Красной Армией были сбиты и отброшены за Дон. В начале октября был издан новый приказ о взятии Царицына, на этот раз уже контрреволюционным казачьим кругом в Ростове. Было стянуто противником не менее сорока полков, набранных на Дону, в Киеве (офицерские полки Скоропадского!) на Кубани («добровольцы» Алексеева!) Но стальной рукой нашей Красной Армии красновские банды и на этот раз были отброшены прочь, причем целый ряд полков противника был окружен нашими войсками и перебит, оставив в наших руках орудия, пулеметы, винтовки. Генералы Мамонтов, Антонов, Попов, Толкушкин и целая свора полковников принуждены были спасаться бегством.

В чем сила нашей армии?

Успехи нашей армии объясняются прежде всего ее сознательностью и дисциплиной. Солдаты Краснова отличаются поразительной тупостью и невежеством, полной оторванностью от внешнего мира; они не знают, за что воюют: «Нам приказали, и мы вынуждены драться», – говорят они на допросах, попадая в плен. Не то наш красноармеец. Он гордо называет себя солдатом революции, он знает, что воюет не за барыши капиталистов, а за освобождение России, он знает это и смело идет в бой с открытыми глазами. Жажда порядка и дисциплины среди красноармейцев доходит до того, что нередко они сами наказывают своих «непослушных» и малодисциплинированных товарищей.

Не менее важное значение имеет появление целого кадра красных офицеров из бывших солдат, получивших боевое крещение в ряде сражений. Эти красные офицеры составляют основной цемент нашей армии, скрепляющий ее в единый дисциплинированный организм.

Но сила армии не исчерпывается ее собственными качествами. Армия не может долго существовать без крепкого тыла. Для прочного фронта необходимо, чтобы армия регулярно получала с тыла пополнение, боевые припасы, продовольствие. В этом отношении крупную роль сыграло появление в тылу знающих и умелых администраторов, главным образом, из передовых рабочих, добросовестно и неустанно работающих по мобилизации и снабжению. Можно с уверенностью сказать, что Царицын не был бы спасен без таких администраторов.

Все это превращает нашу армию в грозную силу, могущую сломить любое сопротивление противника.

Все идет к тому, что на юге завязывается новый международный узел. Появление «нового» Всероссийского правительства в Екатеринодаре[7] из ставленников Англии, объединение трех контрреволюционных армий (Алексеева, Скоропадского, Краснова), раз уже побитых нашими войсками под Царицыном, слухи о предполагаемом вмешательстве Англии, снабжение Англией терских контрреволюционеров из Энзели и Красноводска, – все это не случайности. Авантюру, провалившуюся в Самаре, стараются возобновить теперь на юге. Но у них не будет-безусловно не будет-того, без чего немыслима победа, т. е. не будет армии, верящей в черное дело контрреволюции и способной драться до конца. Достаточно будет одного мощного натиска, – и карточный домик контрреволюционных авантюристов разлетится в прах. Порукой в этом служат героизм нашей армии, разложение в рядах красновско-алексеевских «войск», усиливающееся брожение на Украине, растущая мощь Советской России и, наконец, все усиливающееся революционное движение на западе. Авантюра на юге кончится тем же, чем кончилась авантюра в Самаре.[8]

О том, что побудило меня начать писать мемуары

Литературных способностей у меня сроду не водилось. Читать я люблю, понимаю и ценю хороший слог, хорошую книгу, но сам никогда не испытывал потребности взяться за перо. Когда к десятилетию Революции Истпарт[9] поручил мне написать статью о тех незабываемых днях, я промучился две недели, пока написал что-то связное. В голове мелькали картины (память у меня хорошая), а передавать их словами было очень трудно. Над каждой фразой думал по часу. Напишу – и зачеркиваю, потому что слова не те, и так без конца. «Что мне рассказывать? – думал. – Получше меня рассказчики есть». Хотя, конечно, рассказчик рассказчику рознь. У иного слог хорош, да правды мало. А то и совсем нет.

Верно говорят, что нужда любого научит калачи есть. Настал день – и я понял, что должен написать правду о том, что я видел. Не по поручению Партии, а по велению сердца. Сподвигло меня на это вот что. Лев Троцкий опубликовал за границей воспоминания, которые назвал «Моя жизнь». Название он выбрал очень подходящее – моя, все только обо мне, я был самый главный и самый умный. Это в духе Троцкого – всячески восхвалять, превозносить себя и всячески принижать других. Послушать Троцкого, так без него никакой революции не было бы и Гражданская война была выиграна только лишь благодаря его участию. Не удивительно было бы услышать подобную глупость от какого-нибудь царского генерала. Навидался я их в войну, золотопогонников. Каждый считал себя пупом земли. Но от человека, считавшего себя коммунистом, слышать такое по меньшей мере странно. Любой коммунист знает, почему происходят революции и знает, что нельзя победить народ, которым руководит коммунистическая партия. При чем тут Троцкий? Если уж говорить начистоту, то его роль в революции и Гражданской войне была совсем не такой, как он расписывает. То, что в Троцком нет ни капли скромности давно было известно. Впоследствии выяснилось, что у него и совести тоже нет ни капли.

Троцкий не только сам превозносил свои заслуги, но и вынуждал к этому других. Он имел привычку окружать себя подхалимами, которые всячески его восхваляли. Но одними только подхалимами дело не заканчивалось. Троцкий умел произвести впечатление на окружающих. Он умен, язык у него хорошо подвешен, а главное – он умеет располагать к себе людей, если ему это надо. Так, например, в 1918 году он «очаровал» товарища Рида.[10] Познакомившись с Ридом и узнав, что тот собирается написать книгу о Революции, Троцкий выразил желание помочь ему. Рид, конечно же, согласился, потому что ему был нужен консультант. Американцу, пускай и передовых взглядов, трудно было разобраться в нашей обстановке. А тут – сам председатель Петросовета[11] предлагает помощь! Троцкий «помог», так запудрил мозги доверчивому американскому журналисту, что тот в своей книге упоминал его чаще, чем Ильича! Мы, участники революционных событий, читали и только диву давались – что же такое написал американец? На первый взгляд, написал он чистую правду, но на самом деле – нет. Однобокая у него получилась правда, неполная, а такая правда в сто раз хуже откровенной лжи. Прочтут наши потомки «10 дней» и скажут – ага, революцию сделали Ленин и Троцкий. А Свердлов?[12] А Сталин? А Ногин,[13] который руководил революционными массами в Москве? А другие товарищи? Троцкий очень любил ссылаться на слова Ильича, который высоко оценил «10 дней».[14] Да, так оно и было. Ильича очень обрадовал тот факт, что иностранный коммунист написал книгу о Революции. Приехал честный человек из Америки, стал свидетелем великих событий и рассказал о них всему миру. Но если бы Рид был бы жив, Ленин непременно сделал бы несколько критических замечаний. Указал бы на ошибки и потребовал бы их исправить.

Вскоре после того, как воспоминания Троцкого были опубликованы, мне было поручено сделать об этом доклад на партсобрании (закрытом)[15] в Эрмитаже. Готовя доклад я внимательно ознакомился с творением Троцкого. Прочел от корки до корки и затем еще перечитал отдельные места, делая выписки. Одну, касающуюся разногласий по военному вопросу, я хочу привести здесь. Троцкий пишет: «Сталин пугал Ленина с юга гибельным характером военного руководства. „Весь вопрос теперь в том, – писал он, – чтобы ЦК нашел в себе мужество сделать соответствующие выводы. Хватит ли у ЦК характера, выдержки?“ Смысл этих строк совершенно ясен. Тон их свидетельствует о том, что Сталин поднимал вопрос не раз и не раз же наталкивался на отпор Ленина. Тогда я об этом не знал. Но я чувствовал какую-то вязкую интригу. Не имея ни времени, ни желания разбираться в ней, я, чтоб разрубить узел, предложил Центральному Комитету свою отставку, 5-го июля ЦК ответил следующим постановлением:

„Орг. и Полит. Бюро ЦК, рассмотрев заявление т. Троцкого и всесторонне обсудив это заявление, пришли к единогласному выводу, что принять отставки т. Троцкого и удовлетворить его ходатайство они абсолютно не в состоянии. Орг. и Полит. Бюро ЦК сделают все от них зависящее, чтобы сделать наиболее удобной для т. Троцкого и наиболее плодотворной для Республики ту работу на южном фронте, самом трудном, самом опасном и самом важном в настоящее время, которую избрал сам т. Троцкий. В своих званиях Наркомвоена и Предреввоенсовета т. Троцкий вполне может действовать и как член Реввоенсовета южфронта с тем Комфронтом, коего он сам наметил, а ЦК утвердил. Орг. и Полит. Бюро ЦК предоставляют т. Троцкому полную возможность всеми средствами добиваться того, что он считает исправлением линии в военном вопросе, и, если он пожелает, постараться ускорить съезд партии. Ленин, Каменев, Крестинский, Калинин, Серебряков, Сталин, Стасова“.

На этом постановлении имеется и подпись Сталина. Ведя интригу за кулисами и обвиняя Ленина в отсутствии мужества и выдержки, Сталин не решался, однако, открыто противопоставить себя Центральному Комитету…»

Ведя интригу за кулисами?! Обвиняя Ленина в отсутствии мужества и выдержки?! Не решался открыто противопоставить себя Центральному Комитету?! Эти слова могут показаться бредом сумасшедшего, но на самом деле это ложь, циничная и расчетливая ложь. В отличие от Троцкого, Сталин никогда не противопоставлял себя ЦК, ведь это означало бы противопоставить себя партии. Противопоставлением себя ЦК, партии и т. п. занимался Троцкий. А теперь у него хватает нахальства для того, чтобы валить с больной головы на здоровую, приписывать Сталину свои недостатки.

Я думаю, что недостаточно будет сказать, что Троцкий врет как сивый мерин. Партия и революционная работа научили меня обосновывать каждую фразу. Большевики слов на ветер не бросают и попусту не говорят. Я считаю, что нужно рассказать правду, так, как оно было на самом деле. Это мой долг коммуниста, мой долг перед партией и народом, перед грядущими поколениями. Если каждый, кому есть что сказать, скажет, то ложь Троцкого и ему подобных будет смыта могучим потоком правды.

Я никогда не хотел стать военным. В царское время офицеры в большинстве своем были верными слугами престола, оплотом самодержавия. Я же с гимназических лет был социалистом. В партию, которая тогда еще не делилась на большевиков и меньшевиков, я вступил в 1901 году, когда мне было 17 лет. Я мечтал стать учителем, но жизнь распорядилась иначе. В 1915 году по приказу партийного комитета я поступил в школу прапорщиков. Окончил ее, отбыл на фронт и до 1917 года вел работу среди солдат и части офицеров. Кадровые офицеры поголовно были монархистами, но среди призванных из запаса попадалось много честных, думающих людей. Изучив в школе теорию военного дела, я подкрепил ее практикой. Два года в окопах – хорошая школа. Военное дело увлекло меня. Такой уж у меня характер – если уж берусь за что-то, то стремлюсь изучить все досконально. К 1917 году я уже неплохо разбирался в тактике. Я видел, что дело идет к революции и понимал, что за счастливое будущее придется повоевать. Поэтому я усердно вникал во все тонкости военного дела. Мое старание было «вознаграждено» – на фронте я дослужился до штабс-капитана. Звания не имели для меня никакой ценности, кроме той, что они облегчали революционную работу и давали некоторую свободу в передвижении и выполнении задач.

В феврале 1918 года меня назначили заместителем наркома по морским делам РСФСР. В апреле наркомом по морским делам стал Троцкий. Он брал в свои руки все вожжи разом – нарком по военным делам, нарком по морским делам, председатель Высшего военного совета, а с осени 1918 года стал председателем Реввоенсовета. Организаторские способности у Троцкого были большие, можно сказать – выдающиеся, но в военном деле он разбирался плохо. Весь его военный опыт заключался в организации обороны Петрограда от войск Краснова.[16] Но тут следует учесть два обстоятельства. Первое – Троцкий осуществлял верховное руководство, непосредственной организацией занимались люди с военным опытом (в том числе и я). Второе – наступление Краснова на Петроград по существу было фарсом, авантюрой. 700 сабель, которыми располагал Краснов, было недостаточно. Весь расчет Керенского и Краснова заключался в том, что узнав о наступлении казаков большевики испугаются и разбегутся. А вот не разбежались, так-то.

Из-за недостатка знаний и опыта, Троцкий любил окружать себя военспецами – полковниками да генералами. Он считал, что им можно доверять. Военспецы, дескать, работали под контролем и понимали, что в случае вредительства их ожидает суровая кара. Этого по мнению Троцкого было достаточно для того, чтобы положиться на военспецов, доверять им. Но у тех, кто не витал в облаках, а стоял обеими ногами на земле, имелось два возражения. Первое – не всякий контролер мог понять, что военспец юлит, вредит делу вместо того, чтобы помогать. Для того, чтобы разобраться в действиях военспеца, нужны знания. Я подробно напишу об этом, напишу о том, как военспец Снесарев, бывший генерал-лейтенант, коварно и искусно занимался вредительством в компании с другими военспецами. Второе – далеко не всякого можно напугать карами, пускай хоть и расстрелом. Надо понимать, что классовая ненависть может оказаться сильнее любых страхов. «Плевать! Пускай меня расстреляют! – думает такой вредитель-военспец. – Зато я не дам победить этой красной сволочи!». Среди царских офицеров было много храбрых людей, преданных монархической буржуазной идее. Взять, к примеру, Духонина.[17] Он как мог сопротивлялся распоряжениям Совнаркома.[18] Саботировал мирные переговоры, освободил Корнилова с Деникиным,[19] не хотел уступать должность Главковерха[20] Крыленко, а когда его арестовали вел себя так, что попал на штыки.[21] Храброго человека ничем не испугаешь. Он решил, что будет поступать так-то и так-то и делает, то есть – вредит своим врагам так, как может. Понятие классовой борьбы – краеугольное понятие марксизма. Ни один класс не сдаст добровольно свои позиции, не сложит оружие, а будет бороться до конца. Или мы их победим, или они нас, третьего не дано. Как можно, будучи марксистом, большевиком, рассчитывать на добровольную сознательную помощь своих врагов – царских генералов? При прежней власти они были «их превосходительствами» и «их высокопревосходительствами», имели власть, богатства, а теперь вдруг лишились всего. Разве они будут честно, охотно служить тем, кто лишил их этого всего? Никогда! Сталин, в отличие от Троцкого, это понимал и относился к военспецам так, как к ним и следовало относиться. По мнению Сталина военспец может быть советником, техническим консультантом, но власть ему в руки давать нельзя. Руководящие должности должны занимать только люди, преданные делу Революции. Троцкий любил ссылаться на лейтенанта Шмидта.[22] Вот же, офицер, потомственный дворянин, сын контр-адмирала, а возглавил революционное восстание. Но это неправильный пример. Нельзя сравнивать офицера-революционера с офицером или генералом, которого обстоятельства вынудили служить у красных. Характер человека формируется в юности. Тогда же каждый и решает, с кем ему по пути. Я, например, начал задумываться о том, как несправедливо устроен мир, уже в третьем классе гимназии. К ее окончанию я уже был убежденным социалистом. Революция стала делом всей моей жизни. Сейчас мне 48 лет, мой партийный стаж – 31 год. Что бы ни случилось, как бы не изменилась жизнь, я останусь таким же, что и был – революционером-большевиком. Мне уже поздно меняться. Так же было и с генералами, которые ради каких-то благ, а не за идею, переходили на службу к красным. Они смолоду выбрали свою стезю – служить самодержавию и выслужить высокий чин. Разве сможет такой человек в 50-летнем возрасте проникнуться идеей справедливости, всеобщего равенства и пр.? Нет, не сможет! Он не простит новой власти того, что она у него отняла – чины, власть, положение в обществе, богатство, имения… Он будет вредить при каждом удобном случае. Не стоит верить их заявлениям вроде: «Мой долг – служить Отечеству». У нас с ними разное понимание Отечества. Наше Отечество – Республика Советов, Советский Союз, а их отечество – Российская империя. Я подробно напишу обо всем этом.

Бахвальство Троцкого неприятно поражало многих, кому доводилось иметь с ним дело. Точно так же, как поражала людей скромность Сталина. Для Троцкого Революция была возможностью возвыситься над толпой. Он не столько трудился ради Революции, сколько делал карьеру. Для Сталина же Революция была высшей целью, итогом многолетнего самоотверженного труда. Сталин думал и думает не о своем благе, а о деле. В этом его отличие от Троцкого. Невозможно представить, чтобы во время Гражданской войны, когда каждый паровоз, каждый пулемет был на счету, Сталин стал бы разъезжать в личном бронепоезде, который был обставлен не хуже царского поезда. А Троцкий разъезжал и не видел в этом ничего зазорного. Он же Предреввоенсовета, ему, дескать, можно.

В бытность свою заместителем наркома по морским делам (заместителем Троцкого) мне приходилось заниматься как тактическими, так и хозяйственными делами. В сферу моей деятельности входило все, что имело отношение к военному флоту. Я помогал Николаю Григорьевичу Маркину[23] создавать Волжскую флотилию и впоследствии обеспечивал ее снабжение всем необходимым, от людей до снарядов. Также мне приходилось заниматься согласованием действии флотилии с сухопутными войсками. Летом 1918 года я неоднократно выезжал в Царицын и хорошо знал тамошнюю обстановку, видел своими глазами то, что там происходило, встречался со Сталиным, Ворошиловым, Снесаревым и другими. В октябре 1918 года меня назначили членом Военсовета Южного фронта. В Царицыне я пробыл до мая 1919 года.

В своих воспоминаниях я хочу рассказать о том, чему я был свидетелем в Гражданскую войну, конкретно – в 1918 и 1919 годах. Я намерен сделать это честно, без каких-либо прикрас. Мои воспоминания должны стать ответом на лживую «автобиографию» Троцкого. Я хочу рассказать о человеке, благодаря которому Царицын трижды выстоял под натиском белоказаков.

Имя этого человека известно всем.

Это Иосиф Виссарионович Сталин.

Все знают, что Сталин вместе с Ворошиловым и другими товарищами принимал участие в обороне Царицына, но вряд ли кто-то, кроме очевидцев тех событий, может в полной мере оценить сделанное им. Сталин не любит рассказывать о своих достижениях, а если и рассказывает, то говорит не «я», а «мы». Его скромность заслуживает восхищения. Таким и только таким должен быть настоящий коммунист. Сталин не станет унижаться до полемики с нынешним Троцким – эмигрантом, клевещущим на Революцию и своих бывших товарищей. Все, что Сталин считал нужным сказать Троцкому, он давно уже сказал. Но мы, соратники Сталина, просто обязаны дать отпор той клевете, которой пропитана «автобиография» Троцкого. И мы это сделаем! Уверен, что не одного меня «Жизнь» Троцкого побудила взяться за перо.

Впервые я увидел Сталина в 1901 году. Я вырос в Тифлисе, куда мои родители переехали вскоре после моего рождения, там познакомился с социалистами и вступил в партию. Первым моим партийным поручением было распространение газеты «Брдзола», в которой печатались статьи Иосифа Джугашвили. На одном из собраний мы познакомились. Сталин если видел среди товарищей нового человека, то непременно спрашивал кто он, знакомился, разговаривал. В 1904 году я помогал Сталину в Баку, когда он организовывал там стачку. Я был связным, доставлял письма, нелегальную литературу, листовки. Я хорошо знаю Сталина и знаю его не только как вождя, но и как революционера, старшего товарища, на которого всегда можно положиться. На Троцкого нельзя было полагаться. Сегодня он скажет одно, завтра – другое, все заслуги припишет себе, а свои ошибки переложит на других. Доказательством служит его «автобиография». Но это мы, очевидцы и участники событий, знаем, как что было. А кому-то из наших потомков может показаться, что Троцкий прав. Этого нельзя допустить. Я уверен, что те, кто занимается историей Революции, расставят все по своим местам и дадут каждому факту правильную оценку. Но считаю своим долгом помочь историкам, подкрепить их точку зрения своим свидетельством.

От принятия решения до начала работы прошло больше года. Дело в том, что как человеку, весьма далекому от искусства, мне пришлось много учиться для того, чтобы работать директором Эрмитажа. Это назначение стало для меня неожиданным, так как после Гражданской войны я в основном трудился на дипломатическом поприще. Но приказы Партии не обсуждаются. Если меня сочли подходящим для должности директора Эрмитажа, то я обязан оправдать доверие и работать как следует. Работа и учеба занимали все мое время. Сейчас я уже освоился и могу выкроить немного времени для записи воспоминаний, которые будут называться «Сталин в Царицыне». Название мне придумывать не пришлось, оно появилось само собой. Мне вообще ничего не надо придумывать. Надо только записать на бумаге все, что я видел и помню. Сейчас я жалею о том, что никогда не вел дневника. Дневник оказался бы большим подспорьем. Но в 1918 году я и представить не мог, что когда-нибудь начну писать мемуары. Так что придется полагаться только на память, которая меня пока еще не подводит.

Май 1918 года

В начале мая 1918 года завершился Ледовый поход Балтийского флота.[24] Советской Республике удалось сохранить военный флот на Балтике. В том, что поход прошел без потерь велика была заслуга руководившего им капитана первого ранга Щастного. Щастный не был революционером и не сочувствовал нашему делу. Он был русским патриотом, который не мог допустить того, чтобы русские суда были захвачены немцами. Это понимали все, кроме Троцкого. Троцкий же считал Щастного сторонником Революции и при каждом удобном случае ставил его в пример – вот же, полковник (морских званий Троцкий не признавал), генеральский сын, а добровольно перешел на нашу сторону. За Щастным, конечно же, присматривали, но к концу похода этот присмотр стал сугубо формальным. «Был бы он нам враг, так нашел бы возможность сдать корабли немцам или финнам», думали все. В начале похода Щастный был начальником военного отдела Центробалта,[25] а закончил его уже начальником Морских сил Балтийского моря. Троцкий называл его «наш красный адмирал». И вдруг – как обухом по голове. Оказалось, что «красный адмирал» возглавлял заговор морских офицеров. Они собирались свергнуть Советскую власть в Петрограде, а затем и в других городах, и установить военную диктатуру с целью «спасения Отечества». Щастному отводилась роль диктатора. На самом деле он не спасал флот от немцев, а просто использовал возможность стянуть все силы заговорщиков к Петрограду. В планы заговорщиков входил обстрел города из корабельных орудий. Они думали, что обстрел вызовет панику, которая даст им возможность захватить власть. Щастного расстреляли. Предательство Щастного сильно потрясло Троцкого, но не изменило его отношения к военспецам. Троцкий считал заговор Щастного «частным случаем». Так ему было удобнее. По поводу заговора Щастного у Троцкого состоялась неприятная беседа с Свердловым. Я знаю о ней от присутствовавшего при том товарища Позерна.[26] Свердлов обвинил Троцкого в политической близорукости, тот начал оправдываться тем, что на флоте волей-неволей приходится доверять «белой кости», поскольку управлять кораблем – сложная наука, а своих, красных, специалистов у нас пока нет. Затем они перешли на еврейский. Позерн, как немец, немного понимает еврейский,[27] но Троцкий со Свердловым говорили так быстро, что он ничего не понял. Только было ясно, что они ругаются.

Обжегшись с Щастным, Троцкий не сделал выводов, продолжал стоять на своем. По его настоянию Щастного на посту командующего Морскими силами Балтийского флота сменил контр-адмирал Зарубаев.[28] Но Зарубаев командовал недолго. Флотские товарищи сразу заметили, что новый командующий ведет себя не так, как следует, и добились его отстранения. В 1921 году Зарубаева расстреляли за контрреволюционную деятельность.[29]

Меня и многих других сотрудников наркомата удивляла такая позиция Троцкого. Но тогда, весной 1918 года, мы еще не понимали всего и не разобрались до конца в характере Троцкого. Не стану скрывать, что на нас (как и на многих других) оказывал воздействие тот революционный ореол, который окружал Троцкого. Ореол, который он сам для себя создал. Нас завораживали его грандиозные планы. Он говорил о Мировой революции так, будто она была уже состоявшимся делом. Советская Республика находилась во вражеском окружении, а Троцкий, вместо того, чтобы заняться насущными делами, вынашивал планы отправки Балтийского флота в Индийский океан. У него, видите ли, была мечта устроить революцию в Индии, ударить по англичанам[30] с двух сторон – с севера по суше придет кавалерия, а с юга корабли высадят десант. Троцкий считался гениальным организатором, но на самом деле он таковым не был. Он не любил организационной работы, находил ее скучной. Эту работу за него делали другие. Так, например, когда Троцкий был наркомом по иностранным делам, он вообще не бывал в наркомате и не занимался делами, переложив всю работу на товарища Маркина.[31] Точно так же в морском наркомате всю работу вели мы с другим заместителем товарищем Раскольниковым.[32] Если же Троцкий брался за какое-то дело самостоятельно, то оно обычно заканчивалось провалом. Примером могут служить проваленные переговоры с немцами.[33] Вообразив себя гениальным дипломатом, Троцкий повел переговоры таким образом, что едва не сорвал их.[34] Ставка Троцкого и Бухарина на Мировую революцию оказалась преждевременной и необоснованной. Сталин, всегда трезво оценивающий обстановку, сказал по этому поводу: «Революционного движения на Западе нет, а есть только потенция, а с потенцией мы не можем считаться». Троцкий же пытался выставить эту самую «потенцию» как могучую сокрушительную силу. Азарт и жажда власти, славы, не давали ему возможности спокойно заниматься насущными делами. Он готов был поставить на карту будущее Советской республики ради химеры. Мы не понимали, как можно думать об индийской революции в то время, когда добровольцы[35] взяли Екатеринодар?[36]

В середине мая 1918 года у нас с Раскольниковым появилась идея объединить разрозненные красные суда на Волге и Каме в единую флотилию. Этим следовало заняться ранее, сразу же после ледохода, но у нас руки не доходили. Троцкий одобрил наше предложение и решил поручить создание флотилии Маркину. Маркин, несмотря на свою относительную молодость (ему тогда было 25 лет, а до 26 он так и не дожил, погиб осенью 1918 года), был весьма умелым и энергичным организатором. У него был дар понимать людей. Он умел находить подход к каждому человеку. Не было сомнений в том, что он выполнит поручение.

Для того, чтобы подготовить создание флотилии, в июне 1918 года я выехал в Царицын. Нужно было произвести осмотр имевшихся там судов и оценить их боеспособность. В то время мы жили по правилу «не до жиру, быть бы живу». Буксир с двумя установленными на нем пулеметами считался у нас чуть ли не крейсером. Ничего удивительного в этом не было. Бывало так, что и один пулемет решал исход целого сражения.

Меня сопровождал мой помощник Сережа Корнилов, молодой человек 20 лет, обладавший феноменальной памятью и такой же феноменальной педантичностью. Есть прирожденные поэты, есть прирожденные вояки, а Корнилов был прирожденный делопроизводитель. Он все помнил, все успевал и в любой момент мог дать требуемую справку. Свой «белой» фамилии Сережа очень стеснялся и при знакомстве непременно объяснял, что к Лавру Корнилову он никакого отношения не имеет. В морском наркомате кроме Корнилова были еще Каледин и Марков. Над всеми троими сотрудники беззлобно подшучивали. Впоследствии Сережа изменил фамилию на Петров, по имени отца.

Несмотря на то, что у нас на руках были мандаты, подписанные самим Троцким, добирались мы от Москвы до Царицына пять дней. Поезда в то время ходили не по расписанию, а как придется. Недалеко от Царицына, у станции Алексиково, простояли полтора дня, дожидаясь, пока починят взорванный белыми путь. Наконец доехали.

Царицын

Прямо с вокзала мы явились в штаб округа.[37] О командовавшем округом Снесареве (бывшем генерал-лейтенанте) в наркомате я слышал хорошие отзывы. Умный, деятельный, искренне сочувствует делу Революции, в царской армии отличался от других генералов хорошим отношением к солдатам. Впоследствии я узнал, что это «хорошее отношение» заключалось в заигрывании с солдатским комитетом 9-го корпуса[38] ради того, чтобы комитет утвердил назначение Снесарева командиром корпуса. После Революции Снесарев не выступал против Советской власти и не пытался эмигрировать. По рекомендации Троцкого он получил назначение в Северокавказский округ. Изначально предполагалось, что он займет должность пониже, а округом станет руководить Автономов.[39] Но Автономов начал «чудить» и Снесарева назначили военруком.[40] Следует уточнить, что Автономов именно «чудил», не отличая нужные директивы от ненужных. Любая директива из Москвы, в которой он усматривал «покушение» на свою власть, игнорировалась. С Троцким Автономов не считался по причине непомерных собственных амбиций. «Что мне какой-то Верховный?! – говорил Автономов. – Верховный где-то там, а я – здесь!». Троцкий был взбешен поведением Автономова, предлагал расстрелять его, чтобы другим «строптивцам» была наука. Автономова отстоял Орджоникидзе,[41] сказал, что он храбр, предан делу Революции и пользуется уважением на Кубани. Эти достоинства Автономова нужно использовать на благо нашего дела, а вот много власти ему давать не следует.

Раз уж речь зашла о власти, то добавлю еще кое-что. Власть – одно из самых сильных и правдивых испытаний для человека. Человек слабый и подлый получив власть покажет себя с плохой стороны. Пока у него нет власти, он эту плохую сторону старательно прячет, не стремится выпячивать. Ну а как получит власть, то разойдется. Видел я тому много примеров.

Нас сильно удивила обстановка в штабе. Те, кто застал прежние времена, поймут меня без пояснений, а для всех остальных я поясню. Обстановка в советских и царских учреждениях сильно различается. Сотрудники ведут себя иначе. В советских – все просто, без ненужных церемоний. Ходят нормальным шагом, а не на цыпочках, разговаривают деловито, без всех этих «не затруднит ли вас» или «вы меня очень обяжете». Разумеется, и выглядят советские служащие иначе. А тут явились мы с Сережей в штаб и опешили. У входных дверей стоит швейцар. Формально – красноармеец с винтовкой, но ведет он себя как старорежимный швейцар. Пока не увидел наши мандаты держался важно и грубил, а затем сник, распахнул перед нами дверь, хотя на посту этого делать не положено, винтовку надо держать обеими руками, и разве что ножкой не шаркнул. Внутри все тоже было не так, как должно быть. Большинство мужчин ходило в военной форме без погон и вид у них был совершенно офицерский, штабной. Повадка, выправка – тоже. Немногочисленные женщины имели откровенно буржуазный вид, у одной секретарши даже жемчужное ожерелье на шее было. Младшие тянулись в струнку перед старшими. Мне сразу же вспомнился дивизионный штаб прежнего времени.

– Чудно как-то тут у них, – шепнул мне Сережа.

В приемной военрука стояли мягкие стулья на гнутых ножках, причем не собранные отовсюду, а одинаковые – гарнитур. Холеный помощник, которому только аксельбантов недоставало, сидел за массивным, богато украшенным резьбой столом. В углу за отдельным столиком сидела симпатичная машинистка в песцовой горжетке. Непонятно было, зачем ей нужна горжетка летом, в жару, разве только пофорсить. На окнах – бархатные портьеры. На потолке – массивная люстра.

Настроение мое, бывшее до того обычным, несмотря на сильную усталость после дороги, враз испортилось. Не понравилось мне все то, что я увидел. И Сереже тоже не понравилось. Почувствовали мы, что трудно нам будет работать в Царицыне. А уж когда в кабинет Снесарева вошли, то остолбенели. Сережа даже глаза протер, проверяя – не мерещится ли ему. За столом, куда роскошнее того, что был в приемной, сидел генерал-лейтенант с золотыми погонами на плечах! В Москве, Петрограде или где-то еще за погоны к стенке ставили. Раз носишь погоны, значит – враг! А здесь красный военрук сидит в генеральской форме.

Разумеется, Снесарев заметил наше удивление.

– Все поначалу удивляются, глядя на меня, – сказал он после нашего знакомства. – Но мне так привычней. Трудно, знаете ли, менять привычки на шестом десятке.

Последняя фраза прозвучала вызывающе. Я подумал: «Убеждения ты сменил, раз пошел служить красным, а привычки, видишь ли, остались прежними. Удивительно. Даже не столько удивительно, сколько подозрительно. Может, у тебя и убеждения прежние, только ты это скрываешь?».

Изложив суть нашего дела, я ожидал, что Снесарев вызовет сотрудника, который ведает флотом, и даст ему поручение. Но Снесарев вдруг предложил нам выпить с дороги чаю. Мы согласились и снова были удивлены. В наркомате мы частенько пили пустой чай, потому что в Москве, как и во всей Республике в то время с продовольствием было плохо. А здесь помощник Снесарева принес сахар (не сахарин, а настоящий сахар), баранки, печенье с пряниками, лимон и даже пастилу. В Москве к тому времени о пастиле и думать забыли, так же, как и о конфетах. Чай был хорошим и щедро заваренным. Пили мы его из фарфоровых чашек. Разве что самовар был не серебряным, а медным.

Такая открытая демонстрация старорежимных привычек не могла сойти за причуду пожилого генерала. Причуды причудами, а красному военруку не следовало вести себя подобным образом. С точки зрения революционной этики это выглядело неприлично. А, если уж говорить начистоту, то провокационно. Тем более по отношению к нам, приехавшим из Москвы, из морского наркомата. Снесарев будто хотел сказать нам: «Я делаю, что хочу, и никто мне не может указывать». В общем, плохое он произвел на нас впечатление.

Расспросив меня о цели нашего приезда, Снесарев начал жаловаться на то, как трудно работать в Царицыне. В Москве комиссариат укомплектовали штатом менее, чем на четверть, велели набрать недостающее на месте, а на месте набирать некого и пр. По штату комиссариату полагалось около 500 сотрудников (Снесарев назвал какую-то «некруглую» цифру, близкую к этому). Я удивился – ну чего тут делать такому количеству народа? В то время людей повсюду не хватало и каждому приходилось работать за троих. В обоих военных наркоматах[42] было меньше 500 сотрудников. Не поручусь за полную точность, но полторы сотни сотрудников вполне бы справились с делами Северокавказского округа. Если бы они работали бы так, как следовало работать.

После чаепития Снесарев вызвал сотрудника артиллерийского управления по фамилии Козлов и поручил ему помогать нам. В Козлове за версту угадывался старорежимный штабист. Узнав о том, что я в царской армии был штабс-капитаном, Козлов, до тех пор державшийся холодно, начал всячески демонстрировать мне свое расположение. Заулыбался, угостил папиросой и принялся рассказывать о том, как дослужился до подполковника при штабе Петроградского военного округа (он демонстративно говорил не «Петроградского», а «Петербургского»), вдруг озаботился нашим устройством, хотя я его об этом не просил, поскольку это в его обязанности не входило. Мы договорились назавтра с утра провести осмотр судов. Козлов вздыхал, закатывал глаза и несколько раз повторил: «Уму непостижимо, как эти „калоши“ ухитряются плавать». Послушать его, так напрасно мы приехали. О какой флотилии может идти речь, если на Волге нет ни одного мало-мальски приличного судна, одни «калоши».

Штаб округа извещали о том, что по железной дороге в Царицын должны прибыть из Новоросийска 8 сторожевых катеров[43] (они прибыли 23 июня 1918 года). Было решено, что 4 катера останутся в Царицынском отряде (так называли местный флот), а 4 уйдут в Балаково для Вольской флотилии.[44] Когда я спросил Козлова, готов ли он к приему катеров, спуску их на воду и что сделано для укомплектования команд, Козлов удивленно посмотрел на меня и сказал, что ему ничего об этом не известно.

– Как неизвестно?! – возмутился я. – Из штаба округа в наркомат было отправлено подтверждение! Если вы отвечаете за флот, то должны знать!

Я не помнил, кто именно отправил подтверждение. Важна была не фамилия, а то, что в штабе округа знают о прибытии катеров.

– Видимо, произошло какое-то недоразумение, – спокойно (чересчур спокойно) сказал Козлов. – Но я выясню. Ничего страшного не случилось. Как только катера прибыли бы на станцию, меня бы тут же известили.

– Вы должны были подготовиться к прибытию катеров! – сказал я. – Продумать, как следует организовать спуск на воду, набрать команды…

– Все будет сделано в надлежащем виде, – заверил Козлов. – И спуск организуем, и команды наберем. Не могу обещать, что все будет сделано очень скоро. Вы же понимаете, в какой обстановке нам приходится работать. Людей не хватает, ничего не хватает. Но мы стараемся.

Вскоре мы поняли, что жаловаться да сетовать было у Снесарева и его подручных в порядке вещей. Мы, мол, радеем-стараемся, да ничего сделать не можем, потому что того нет, этого нет, ничего нет. То была особая, изощренная, замаскированная и потому втройне опасная форма саботажа. Простой саботаж, когда человек просто отказывается работать, пресекается быстро. Достаточно сунуть саботажнику под нос револьвер, чтобы он понял, что шутки с ним никто шутить не собирается. В качестве крайней меры можно расстрелять самых отъявленных саботажников. А у Снесарева, на первый взгляд, никакого саботажа не было и в помине. Все работают не покладая рук, какой тут может быть саботаж? Взять, к примеру, того же Козлова. Он сразу же дал мне справку о том, какими судами располагает округ. Перечислил все недочеты, подробно рассказал о трудностях со снабжением и обо всем прочем. То есть старался произвести впечатление деятельного толкового человека. С приемом катеров у него вышел промах – он не знал об этом (или только притворялся, что не знает). Но пообещал, что все будет в порядке.

Возможно, для какого-нибудь царского штаба мирного времени такая деятельность и могла бы считаться удовлетворительной. Но не в революционном Царицыне, на подступах к которому стоял враг. Нет того или этого – найди, раздобудь, прояви смекалку, исхитрись как-нибудь. Такое уж было время, когда ничего не хватало. Но те, кто хотел делать дело, как-то исхитрялись. Деталей для машин тебе из Москвы не шлют? Так ты поговори с местными рабочими, объясни положение, попроси изготовить. Людей одеть не во что? Пускай воюют кто в чем одет, не форма важна, а винтовка. Продовольствия мало? Так в Москве его еще меньше. Рабочим по полфунта в день выдают и то не каждый день. Да, тяжело. Всем тяжело. Но это не означает, что надо сидеть, да головой качать.

Соображений своих я на первых порах ни Козлову, ни кому-то еще выкладывать не стал. Не люблю я действовать сгоряча, не в моих это привычках. Решил сперва осмотреться, ознакомиться с обстановкой.

Постановка на довольствие тоже нас удивила. Нам выдали полностью недельный паек и в придачу выписали пропуска в местную столовую. Я спросил, каким образом организовано там питание – за деньги или за карточки?

– Ничего не надо, – ответил мне Козлов. – Вас внесли в список и этого достаточно. Наша столовая работает по коммунистическим признакам.

Там на самом деле кормили бесплатно. Еда была простой – щи, каша, но есть можно было сколько хочется. В добавке не ограничивали. Вроде бы и хорошо, а сразу же возникал вопрос – как повара ведут учет продуктов, если каждый может брать столько еды, сколько ему хочется? Нет ли здесь возможности для злоупотреблений? И что это за барство такое если вся страна сидит на скудном пайке? Откуда столовая берет продукты? Эти вопросы я задал Козлову. Он ответил, что: 1. В столовой работают честные люди, большинство из которых партийцы и никаких злоупотреблений в ней быть не может; 2. Сотрудники комиссариата проводят на работе не только дни, но и ночи, им некогда самим варить себе щи и столовая очень их выручает; 3. Продукты для столовой отпускаются по отдельной ведомости продотделом Царсовета.[45]

– Нам поручено очень важное дело и потому мы не можем отвлекаться на бытовые хлопоты, – сказал Козлов с видом учителя, объясняющего ребенку очевидные вещи.

Я хотел возразить на это, что мы морском наркомате (и служащие в других советских учреждениях) тоже не баклуши бьем, но таких столовых не имеем. В наркомате нашем была столовая, но кормили в ней по карточкам в счет пайка. Но промолчал потому что по глазам Козлова было видно, что он меня не понял бы. Решил, что больше мы с Сережей в эту столовую не придем. Принципиально. Сережа со мной согласился.

Разместили нас в гарнизонных казармах. По-царски разместили, каждому досталась отдельная комната. Узнав, что мы из Москвы, к нам пришел знакомиться Межевых, командир рабочего отряда из Ростова.

– Как там дела в Москве? – первым делом спросил он.

Я рассказал ему вкратце и, в свою очередь, спросил, как обстоят дела в Царицыне. Того, что рассказали Снесарев и (большей частью) Козлов, мне было недостаточно. Да и не очень-то я им доверял. Мне хотелось услышать мнение рабочего человека. К Межевых я сразу же почувствовал расположение. Простой рабочий, слесарь, по всему видно, что наш человек, надежный, пролетарская кость.

– У нас дела как сажа бела, – вздохнул Межевых. – Мятеж подавили,[46] а всю контру с корнем не вырвали. Руки не дошли. Людей мало. Но ничего, вырвем еще, подчистую вырвем. Царицына мы белой сволочи не отдадим!

Межевых сильно отличался от Козлова. Козлов говорил: «Людей не хватает, ничего не хватает, ничего не можем сделать». А Межевых говорил то же самое, но с другим выводом: «Людей мало, но Царицына мы не отдадим!». То была правильная большевистская позиция. Я часто вспоминаю события октября 1917 года, штурм Зимнего дворца и все, что за ним последовало. Если бы мы, большевики, тогда начали жаловаться на то, что у нас мало сил, оружия и пр., то не смогли бы победить. Побеждает тот, кто уверен в своих силах, в своей правоте, тот, кто действует, а не стенает.

О Снесареве и его сотрудниках Межевых отзывался с пренебрежением.

– Когда прислали их из Москвы,[47] мы все тут обрадовались. Сейчас, думали, наведет новый военрук порядок. Из Москвы же абы кого не пришлют. Но вышло наоборот – порядка стало не больше, а меньше. Вместо того, чтобы собрать нас всех в один кулак, да ударить по белякам, Снесарев занимается черт знает чем. К нам в отряд чуть ли не каждый день кто-нибудь из комиссариата приезжает. То с проверкой, то с каким-то вопросом. Однажды сам Снесарев заявился. Мои как увидели его, так обалдели. Царский генерал приехал. Погоны, лампасы, повадки генеральские. Сказал речь, не пойми о чем, и уехал. Вот зачем приезжал? Даже не спросил, что нам нужно. Меня потом хлопцы донимали – ну какой может быть красный военрук при погонах? А я и не знаю, что им ответить. У самого голова идет кругом. С одной стороны – его же товарищ Троцкий назначил военруком. А с другой – погоны эти, будь они неладны. И если бы только погоны. Снесарев уже третью неделю здесь, а толку от него никакого. Вот товарищ Орджоникидзе как только приехал, сразу же во все дела вник. Видно было, что серьезный человек. Когда контра бунтовать начала, он не растерялся, как Минин,[48] а начал командовать. Орджоникидзе с Тулаком[49] задавили контру в считанные дни. Вот если бы Орджоникидзе остался вместо Снесарева…

Товарища Орджоникидзе в конце мая 1918 года Партия направила из Царицына в Екатеринодар. Все (за исключением штабистов), с кем я общался в Царицыне, вспоминали о нем с большим уважением.

То, что рассказал Межевых, полностью совпадало с моими личными впечатлениями. Я решил, что по возвращении в Москву безотлагательно должен буду сделать доклад Троцкому о положении в Царицыне и начал подробно расспрашивать Межевых. За разговорами мы просидели до рассвета. Напрасны были мои надежды отоспаться. Но дело прежде всего.

Я не собирался делать доклад с чужих слов. Это не в моих привычках. Мне нужно было понять, на что следует обратить внимание в первую очередь, ведь наше пребывание в Царицыне предполагалось недолгим – всего несколько дней. И за это время мне было нужно сделать два дела – разобраться с судами и разобраться в местной обстановке. Межевых рассказывал мне все откровенно. Не жаловался, а делился тем, что лежало у него на душе. Чувствовалось, что он радеет за дело и искренне огорчается из-за того, что не все в Царицыне обстоит должным образом.

– Многие здесь говорят, что от пришлых толку ждать не стоит, – говорил Межевых. – Мол, все штабисты из Москвы и им толком до Царицына дела нет. Что им Царицын? Но ведь мои хлопцы тоже пришлые, из Ростова. А Царицын нам дорог, как дом родной. Дом у всех нас общий – Советская Республика.

Хороший человек был Межевых. Необразованный, но все понимал правильно, потому что обладал самым главным качеством большевика – классовым чутьем. Глядя на него, я невольно сравнивал его с Козловым. Один умен, образован, но далек от нашего революционного дела, а другой радеет за дело всей душой, восполняя недостаток образования классовым сознанием. По этому поводу мне вспомнился рассказ товарища Маркина о том, как он наводил порядок в Наркоминделе.[50] Старорежимные чиновники всячески саботировали работу. Уговоры на них не действовали. Тогда Маркин собрал их в зале и вместо уговоров выстрелил в воздух из маузера. «Я в дипломатии разбираюсь плохо, – сказал он. – Можно сказать, что совершенно не разбираюсь. Но, как солдат Революции, я хорошо стреляю. И понапрасну патроны больше тратить не стану». На этом его выступление закончилось. Саботаж тут же прекратился.

На следующий день мы вместе с Козловым провели инспекцию судов, находившихся в распоряжении округа. Эта инспекция произвела на нас с Сережей удручающее впечатление. Два больших катера, которые прибыли в мае 1918 года с Днестра, находились в состоянии, требующем ремонта. Из трех имевшихся на этих катерах пушек, боеспособной была только одна. Только пулеметы на них были полностью исправны. Нужен был ремонт, срочный, но Козлов завел свою обычную песню «того нет, этого нет». Мобилизованный незадолго до моего приезда буксир «Марк», был кое-как вооружен, но команда состояла всего из 8 человек против необходимых 50. Единственная канонерка[51] (бывшая раньше буксиром) имела половину от необходимого плавсостава,[52] то есть не могла вести полноценных боевых действий. От нехватки ума или же из желания навредить местные «радетели» разобрали единственную имевшуюся в наличии плавучую мастерскую и установили вместо нее на понтоне две неисправные пушки. Один из днестровских катеров затеяли переделывать в минный, да сразу же бросили это дело из-за нехватки необходимого оснащения. Команда другого катера была пьяна поголовно. Пьян был и комиссар флотилии Юркевич, балтийский матрос, бывший анархист. Не знаю, как можно было назначать комиссаром анархиста, пускай и бывшего. По своему опыту знаю, что организаторы и командиры из анархистов были никудышные. Герой революции товарищ Железняков,[53] вместе с которым я штурмовал Зимний дворец – единственное известное мне исключение из этого правила.

Кроме катеров с Днестра прибыло сколько-то (точную цифру не помню) моторных понтонов.[54] Только на двух понтонах было по одной 76-миллиметровой пушке. На остальных только пулеметы. На вопрос о том, что делается для укомплектования орудиями остальных понтонов, Козлов развел руками – нет, мол, орудий, не прислали. Я не без ехидства напомнил ему о том, что в Царицыне имеется и работает орудийный завод. Договоритесь с товарищами, потребуйте, если договориться не получится. Вы же – штаб округа!

– Мы отправляли на завод письмо, у меня есть копия, – сказал Козлов в свое оправдание.

«Да подотрись ты своей копией, скотина!», едва не вылетело у меня. Пушки нужны для войны, а не бумажки! Что такое тяжелый понтон с двумя пулеметами? Это примерно как кавалерист, вооруженный одной нагайкой. В тяжелейшее для Республики время вам прислали понтоны! (Часть их должна была уйти вверх по Волге, но идти им следовало полностью вооруженными). А вы их вооружить не можете!

Более всего меня возмутили два обстоятельства.

1. О реальном состоянии флотских дел окружной комиссариат в Москву не сообщал. Все суда на бумаге значились действующими, полностью боеспособными. Козлов попробовал сослаться на то, что он недавно приступил к работе, но я резко оборвал его и сказал, что на составление правильной сводки, отражающей реальное состояние дел, нужно полдня. И сделать это следовало в первую очередь. Любой командир, вступив в новую должность, прежде всего должен узнать, какими силами он располагает. Нас этому учили в школе прапорщиков. Козлова, окончившего военное училище, этому тоже учили, да получше нашего.

2. Во время инспекции Козлов заявил, что штаб округа возражает против «отдачи» принадлежащих ему судов в создаваемую Волжскую флотилию. Мол, это наши суда и мы сумеем распорядиться ими без чьих-то подсказок. Я вначале ушам своим не поверил. Столько бессонных ночей подряд, в последнюю ночь тоже не удалось поспать, потому что говорил с Межевых, может и померещиться с устатку. Но когда Козлов повторил свои слова, я объяснил ему, что окружной комиссариат не вправе возражать морскому наркомату. Суда принадлежат не комиссариату, а народу, Советской Республике. Козлов на это ответил, что Андрей Евгеньевич (Снесарев) будет недоволен. Мне хотелось ответить на это грубостью, поскольку нервы мои к тому времени были взвинчены, но я сдержался. Сказал только, что для меня имеет значение порученное мне дело, а не настроение военрука Снесарева.

Если накануне Козлов так и светился радушием, вел себя словно наш задушевный друг, то к вечеру он глядел на меня волком. За один день закончить инспекцию не удалось.

– Вы так медленно все делаете, – недовольно сказал мне Козлов, – в каждый угол заглядываете, придираетесь ко всему. А у меня работы невпроворот. Множество неотложных дел.

Я предпочел пропустить его упрек мимо ушей, но тут встрял Сережа.

– Если бы вы помогали нам, а не мешали, то мы бы управились гораздо быстрее, – сказал он Козлову. – Вы же знаете истинное состояние дел, верно? Так говорите сразу, где какие недочеты есть, чтобы нам не пришлось бы искать их самим. Все быстрее выйдет.

– Не надо меня обвинять в том, чего не было! – возмутился Козлов. – Я не мешаю вам, а помогаю! Если хотите знать, то это не входит в мои обязанности! Приехали, так инспектируйте самостоятельно, а я после, если потребуется, готов дать пояснения! Если бы не просьба Андрея Евгеньевича, то я бы сейчас здесь не стоял!

Мне был хорошо ясен ход его мыслей. Использовать сказанное Сережей как повод для обиды, изобразить оскорбленную невинность и самоустраниться от инспекции судов, сославшись на большую занятость. А мы бы сами ее заканчивали. Мы бы, конечно, и сами справились, без Козлова, но не так скоро.

– Мы не гимназистки, чтобы в чувства впадать, – сказал я Козлову. – Никто вас ни в чем не обвиняет. Но товарищ Корнилов прав. Если вы хотите, чтобы мы скорее закончили, то приложите к тому все усилия. И незачем кивать на начальство. При чем тут просьбы? Раз суда находятся в вашем ведении, то извольте оказывать нам содействие или дайте нам вместо себя другого сведущего сотрудника.

– Лучше я уж сам, – ответил Козлов. – Начал, так закончу.

Была в его поведении одна настораживающая черта. Во время инспекции мы встретились со многими людьми, в том числе и с флотскими специалистами. Мне было интересно и полезно узнать их мнение по разным вопросам, но Козлов ни с кем не давал поговорить толком. Стоило мне начать разговор с кем-то, как он сразу же торопил нас идти дальше. Я задумался над мотивами, которые побуждали Козлова поступать подобным образом. Он что-то хотел скрыть от нас? Или же считал, что я принижаю его авторитет, обращаясь в его присутствии за справками к кому-то еще, он же «главный по флоту»? А если хотел скрыть, то что именно? Свою некомпетентность или что-то еще? Не было у меня доверия к Козлову (и к Снесареву тоже). Какой из человека специалист, знаток своего дела, так вот сразу понять невозможно, нужно присмотреться, оценить. Интуиция тут не поможет. А вот какое у человека нутро, чувствуется сразу. Вот, к примеру, Межевых мне сразу понравился, понял я, что он наш человек. А к Козлову чем дальше, тем сильнее росла неприязнь.

Кое-кого из тех, с кем мы познакомились во время инспекции, я запомнил, чтобы поговорить с ними после, без Козлова. И еще я решил побывать в Царсовете, поговорить с местными товарищами о флотских делах и вообще об обстановке в городе. Хотелось разобраться что к чему не только для доклада Троцкому, но и для себя самого.

С пристани мы втроем проехали в штаб. Козлова ждали дела, которые он был вынужден отложить из-за нашей инспекции, мне нужно было переговорить со снабженцами по поводу обеспечения судов всем необходимым (в первую очередь следовало закончить с минным катером), а Сереже нужны были кое-какие документы для составления отчета о том, что мы видели.

В штабе я неожиданно встретил товарища Сталина. Он вышел из приемной Снесарева. Увидев меня, он сказал по-грузински:

– Здравствуй, Бесо! Ты что здесь делаешь?

Здесь я должен сделать небольшое отступление. В свое время, живя в Тбилиси, я стремился выучить главные кавказские языки – грузинский, армянский и татарский.[55] В первую очередь это было нужно для революционной работы. Люди больше доверяют тому, кто говорит с ними на родном языке. Многие простые люди на Кавказе не знали или очень плохо знали русский язык. Как с ними общаться? Помимо деловых соображений мною также руководило любопытство. Мне хотелось понимать, о чем говорят окружающие. Худо-бедно я научился объясняться на всех трех языках и старался говорить на них как можно чаще, чтобы совершенствовать свои знания. Правда, от акцента мне, несмотря на все мои старания, избавиться так и не удалось. Когда я познакомился со Сталиным, то стал разговаривать с ним на грузинском. Говорил я не очень складно, с ошибками и акцентом. Сталин сказал:

– Можешь говорить со мной по-русски, я хорошо знаю русский язык.

– Зато я плохо знаю грузинский, – ответил я. – Мне нужно как можно больше практиковаться.

– Это хорошо, – похвалил меня Сталин и с тех пор разговаривал со мной только на грузинском. И не только разговаривал, но и поправлял, если я что-то говорил неправильно. Он и звал меня на грузинский лад – Бесо.

До этой нашей встречи в Царицыне мы со Сталиным не виделись более полугода. Я знал, что Сталин стал наркомом по делам национальностей. На мой взгляд во всей партии не было более подходящего для этой должности человека. Национальный вопрос – дело тонкое, деликатное. Сгоряча или сдуру можно таких дров наломать… Я был свидетелем тому, как Сталин работал в Баку в 1904 году, когда готовил там стачку. Чтобы ослабить пролетариат, полиция натравливала татар с армянами друг на друга, вбить клин в наши ряды пыталась. И частично это удавалось – вспыхивала резня. Не только неграмотные рабочие поддавались на провокацию, но и некоторые члены партии тоже. Сталин уделял очень большое значение национальному вопросу. Он делал все возможное для того, чтобы как можно скорее прекратить националистические распри, чтобы не дать им вылиться в большую резню. Сталин объяснял, что у пролетариата только один враг – буржуазия, вне зависимости от национальности. Легко сказать: «буржуазия – враг пролетариата». Трудно объяснить это человеку, которого одурманили националистическим ядом. Нужно такие слова найти, чтобы запали в душу, переубедили. Сталин умеет находить нужные слова. Он выходил к разъяренной толпе, говорил недолго и толпа успокаивалась. Полиция на Кавказе широко использовала националистические настроения. В Баку натравливала татар на армян, а в Тбилиси, к примеру, пыталась посеять вражду между армянами и грузинами. Выступая по поводу национального вопроса, Сталин говорил: «Поучитесь у буржуазии, иногда у врага стоит поучиться. Посмотрите, как ведут себя Манташевы, Тагиевы, Нобели, Ротшильды, Поляковы и прочие капиталисты. Они поддерживают друг друга, вне зависимости от национальности, дела между собой ведут. Нам следует поступать точно также. Помните, что национальные раздоры ослабляют классовую борьбу».

Я (тоже на грузинском ответил), что приехал в Царицын по «морским» делам. Сталин внимательно посмотрел на меня и покачал головой:

– Что-то вид у тебя нездоровый, Бесо. Устал или болеешь? Если болеешь, то лечись. Революционер должен заботиться о своем здоровье.

– Здоровье мое в порядке, – ответил я. – Просто устал немного, но это не страшно. Когда белых разобьем, отдохну.

Мой ответ понравился Сталину. Он улыбнулся и спросил, где я остановился. Пообещал вечером наведаться ко мне, поговорить.

В отличие от Троцкого, Сталин прост в общении. Если увидит кого знакомого, то непременно спросит о делах. Когда Сталин увидел, что я исхудал и что под глазами у меня черные круги, то обеспокоился – здоров ли я, причем это беспокойство было искренним, человеческим. А что нас связывало? Общая работа в Тифлисе и Баку. Но Сталин уже тогда был руководителем, а я, молодой и неопытный, делал самую простую работу. Но все равно я был товарищем, а к товарищам Сталин относится по-товарищески. Мне было очень приятно поговорить с ним, а особенно то, что Сталин пообещал навестить меня вечером. Как хорошо, думаю, поговорим, вспомним Тифлис, Баку. Троцкий мне только кивал на ходу, а уж до того, чтобы спрашивать о делах и самочувствии, он никогда не снисходил. Считал, что тот, кто запросто разговаривает с «нижними чинами», роняет свой авторитет. Типичное буржуазное чванство и ничего более.

– Это кто? Орджоникидзе? – спросил меня Сережа.

– Сам ты Орджоникидзе! – ответил я. – Это Сталин! – Сегодня вечером он к нам в гости придет. (Мы же по-грузински говорили, Сережа ничего не понял). Угостить у нас есть чем, вчера паек получили, а вот хорошо было бы еще вина раздобыть. Да где, – говорю, – его тут возьмешь, да еще и сейчас, в июне.

Молодость я провел в Тифлисе и усвоил все кавказские обычаи, главный из которых – гостеприимство. Гостей, а в особенности таких дорогих, надо встречать как следует.

Сережа вызвался помочь. Сказал, что может поспрашивать на площади возле комиссариата. Вдруг кто-то из-под полы вином торгует. Я всегда был крайне щепетильным в отношении эксплуатации подчиненных и всякого этого барства «сбегай-принеси» избегал. По работе приказывал, а вне ее держался с Сережей на равных. Поэтому сказал, что поспрашивать я и сам могу. Сережа возразил. Сказал, что во мне за версту виден партиец и ответработник.[56] Кто из спекулянтов с таким дело иметь осмелится? А Сережа на ответработника не был похож совершенно. Я согласился. Пока я разговаривал с начальником хозяйственного управления Рождественским, Сережа купил вина, самодельного, другого тогда купить было невозможно.

Разговор с Рождественским (хорошо лицо помню, круглое, словно блин, сытое) вышел нерадостным. Он только и твердил: «Нет, нет, нет…». Этого нет, того нет и неизвестно когда будет. Руки мои чесались взять его за шкирку и достать револьвер. По глазам его было видно, что он хочет только одного – отделаться от меня как можно скорее.

Сережа от всех этих дел совершенно пал духом.

– Чувствую, что застрянем мы здесь надолго, – сказал мне он. – Что за народ такой несознательный? Никто ничего делать не хочет.

В Москве Сережу ждала любимая девушка. Осенью они собирались пожениться. Дело понятное, влюбленным день разлуки за год кажется.

– Не застрянем, – успокоил его я. – Два дня еще, не более того. Завтра закончим осмотр судов, затем оценим местные возможности, побываем в Царсовете, а после вернемся в Москву. Я местным деятелям в няньки не нанимался и работать за них не намерен. У меня своих дел по горло, ты знаешь. Вернемся в Москву, подготовим приказ за подписью Троцкого и пусть они тогда пляшут, как караси на сковороде. Приказ есть, сроки указаны – изволь исполнять. Неисполнение приказа есть саботаж. А с саботажниками у нас разговор короткий. Возможно, придется еще наведаться в Царицын, чтобы проконтролировать, как идет работа. Таких скользких типов, как Козлов, непременно следует контролировать.

Заодно и урок Сереже преподал.

– Смотри, – говорю, – как подобное поведение вредит человеку. Вот если бы я увидел, что Козлов радеет за дело, то непременно постарался бы ему помочь. Всем, чем только можно. А такому вот фрукту я помогать принципиально не стану. Буду только спрашивать с него по всей строгости.

Сережа посмотрел на меня задумчиво (сколько лет прошло, а я помню этот его взгляд) и говорит:

– Это если будет с кого спрашивать и за что. Не нравятся мне здесь. Такие защитники чего доброго сдадут Царицын белым, с них станется. А то и сами к белым перейдут.

Я, конечно, рассердился на него за такие слова, прикрикнул:

– Ты это брось! Царицын не Козловы защищают, а революционные солдаты. Межевых видел? То-то же! Вот он – настоящий защитник Царицына и всей Революции в целом! Чтобы я больше таких речей не слышал!

А в голове моей мысль свербит – ох, прав мой юный товарищ, хлебнем мы горя с такими защитниками. Надо поскорее все дела здесь заканчивать, ехать в Москву и докладывать Троцкому. Пусть он примет меры, пока не поздно.

У меня в тот момент и в мыслях не было, что Троцкий мог иметь какие-то свои интересы, отличные от интересов Революции. Недостатки его я замечал, но относил их сугубо к качествам характера. Человек грубый, раздражительный, отчасти высокомерный, но безусловно преданный делу Революции. А как же иначе? Ведь ему сам Ильич доверяет, а Ильич-то знает, кому можно доверять, а кому нельзя.

Я в то время отчасти был идеалистом. Считал, что все члены нашей партии – верные, сознательные большевики, спаянные железной партийной дисциплиной. На фоне прочих партий большевики были самыми дисциплинированными и сам принцип членства сразу же отсеивал случайных людей, которые хотели только считаться большевиками, не исполняя никакой партийной работы.[57] После Октября все мы, большевики, испытывали душевный подъем необычайной силы, который еще больше сплачивал нас. Мы победили! Мы взяли власть! Советская Республика из мечты стала явью. То, что Республика находилась во вражеском окружении, нас не пугало. Мы знали, что мы победим. Победа – дело времени. Любые невзгоды, любые лишения только раззадоривали нас, побуждали работать все лучше и лучше во имя светлого коммунистического будущего.

Но, к сожалению, не все члены партии большевиков выдержали испытание революцией. Некоторые субъекты (большевиками я их назвать не могу), вероломно начали внутрипартийную борьбу. Первые признаки такой борьбы проявились уже весной 1918 года. Но я тогда этого не замечал, не обобщал отдельные признаки в единое целое и не давал им принципиальной партийной оценки. К тем, кто вступил в партию после Октября я еще мог относиться настороженно – ну-ка, брат, прояви себя, докажи, что ты настоящий большевик. Я понимал, что партия, находящаяся у власти, кажется привлекательной карьеристам. Но в отношении тех, кто вступил в наши ряды до Революции, у меня сомнений не было. А зря.

Я хотел еще переговорить со старшим комиссаром округа Зединым. Знал, что он моряк, выслужившийся в старое время из рядовых в прапорщики. Комиссар, да еще понимающий в морском деле, мог помочь мне. Но Зедина я в штабе не застал. Мне сказали, что он работает с документами на дому. Я сильно удивился – что за манера работать на дому, а не в штабе? Мне объяснили, что ввиду большой важности работы товарищ Зедин нуждается в спокойной обстановке, потому предпочитает работать на дому.

Разговор со Сталиным

Товарищ Сталин приехал около полуночи. По Царицыну Сталин обычно передвигался на автомобиле с охраной из 3-х или 4-х красноармейцев. На передовую выезжал на броневике.

Сталин осмотрел на стол, который ждал его прихода и покачал головой.

– Сыр и хлеб от чистого сердца, – сказал я по-грузински.

В Грузии эти слова говорит хозяин, когда потчует гостей скромно.

– Я не вино пить пришел, а о деле поговорить, – сказал Сталин по-русски. – Вино позже пить станем, когда белых разобьем. Убери все, стол нам для дела нужен будет.

Я убрал со стола. Сталин достал из портфеля карту, расстелил на столе, достал карандаш и пользуясь им, как указкой, начал рассказывать обстановку вокруг Царицына. Сталин имеет привычку говорить о деле без предисловий. Он вообще не любит говорить впустую, ценит слова, как скупец золотые монеты.

С обстановкой я был знаком, но в общих чертах. Сталин же излагал все вплоть до мельчайших подробностей. Не только тактическую сторону дела обрисовал, но и политическую – какие настроения в отряде, высока ли сознательность и пр. Рассказал он и про действия контрреволюционных элементов, в частности и о том, что набор добровольцев ведется неправильно. Записывают всех без разбора, мол, если человек сам вызвался, то и думать тут нечего – выдавай ему оружие и ставь в строй. На самом же деле под видом добровольцев в наши отряды проникает много белых шпионов и агитаторов.

– Черт знает что творится! – сердито говорил Сталин. – Никакого порядка! В прифронтовом городе все могут разгуливать где им вздумается! Настоящий рай для шпионов. В городе осталось много недобитой контры, которая только и ждет того, чтобы ударить нам в спину. Агитаторы пытаются внушить людям, что с красными вот-вот будет покончено, разлагают войска. Краснов, Деникин, немцы! Разве можно устоять против такой силы? Дураки с трусами верят и дезертируют. А что делает с пойманными дезертирами военрук Снесарев? Говорит им «ай, как нехорошо вы поступаете» и возвращает в строй вместо того, чтобы расстреливать. Вот ты мне скажи, как военный человек, разве можно доверять дезертиру? Кто однажды бросил оружие, бросит его и в другой раз. При первой же возможности. Но о Снесареве мы еще поговорим особо. Слушай дальше.

Я внимательно слушал. Закончив с обстановкой, Сталин отложил карандаш и спросил:

– Ты, как фронтовик, как оцениваешь обстановку?

– Обстановка сложная, – сказал я. – Если белые возьмут Царицын в клещи, а они так и сделают, не дураки же, то придется туго.

– Конечно, возьмут, – сказал Сталин. – Это единственное верное решение. Краснов храбр, азартен, но стратег из него никудышный. Он вполне мог бы собрать все силы в один кулак и ударить в одном месте, рассчитывая мощным ударом прорвать нашу оборону. Но другие генералы не дадут ему сделать такой глупости. Они будут действовать наверняка.

Мы обсудили обстановку. Последний вопрос Сталина был такой:

– Прав ли, по-твоему, Ворошилов?

К стилю работы Сталина я привык еще в Баку в 1904 году. Он всегда подробно излагает суть дела и непременно задает вопросы, чтобы убедиться, поняли ли его собеседники. Сталин непременно дает собеседникам возможность высказать собственное мнение, а не навязывает им свое.

Товарищ Ворошилов с отступившими с Украины по железной дороге войсками[58] (30 тысяч бойцов) находился на правом берегу Дона у железнодорожного моста, взорванного белыми. Ворошилов принял решение восстановить мост, на что потребовалось около 20 дней. Горячие и глупые головы предлагали ему бросить на правом берегу 3000 вагонов с оружием и разным имуществом, и идти в Царицын походным порядком. Мол, наша главная задача как можно быстрее добраться до Царицына, чтобы усилить его оборону.

Эти горе-советчики не понимали очевидного:

1. Бросить эшелоны с оружием и имуществом, означало отдать их врагу, усилив его и ослабив себя. Ворошилов не собирался делать белым таких подарков.

2. Армия Ворошилова не просто стояла на правом берегу и ждала, пока будет восстановлен мост. Она активно действовала, отвлекая на себя значительные силы противника и мешая начать наступление на Царицын.

3. Переправа походным порядком означала проход рассредоточенных красных отрядов по белоказачьим станицам. Наши отряды увязли бы в многочисленных стычках и понесли бы большие потери.

К слову замечу, что во время инспекции, когда зашел разговор об обороне города, Козлов сказал такую фразу: «Сил у нас мало и я не понимаю, почему медлит Ворошилов».

– Ворошилов совершенно прав! – убежденно ответил я и привел соображения, которые только что изложил.

– Правильно рассуждаешь, Борис! (Когда мы говорили по-русски, Сталин называл меня Борисом, а не Бесо). А вот Снесарев пытался убедить меня, будто Ворошилов предатель.

– Кто?! Ворошилов?! – возмутился я. – Снесарев что, спятил?

О товарище Ворошилове я слышал еще до Революции, а познакомился с ним лично в октябре 1917 года, когда он был комиссаром Петроградского военно-революционного комитета.[59] Как можно, будучи в здравом уме, называть предателем человека, доказавшего свою преданность делу Революции?

– Не спятил, – сказал Сталин. – Снесарев умен и хитер. Он прекрасно понимает что и ради чего он делает. Снесарев – враг. И его начштаба Носович тоже враг, как и большинство штабистов.[60]

Я знал, что Сталин никогда не обвиняет людей бездоказательно. Мне и самому не нравился Снесарев вместе со всем своим штабом. Но как враг мог оказаться на такой должности? Да как он мог пролезть в штаб не один, а с кучей пособников? Как?

– Как враг мог оказаться руководителем округа, да еще и такого важного? – спросил я.

– Подожди с вопросами, – ответил Сталин. – Сначала ознакомься с фактами.

Факты были следующие:

1. Под видом «борьбы с анархией и партизанщиной» Снесарев заставляет красных командиров следовать его указаниям даже тогда, когда это вредит делу. Перестановка сил производится неверным образом. Вместо укрепления обороны штаб ее ослабляет. Зачастую командиры получают от Снесарева и его начштаба Носовича,[61] бывшего полковника Генштаба, противоречивые указания. Вместо наведения порядка штаб округа сеет хаос.

2. В деле оперативного управления войсками штаб Снесарева допускает грубые ошибки, которые непростительны специалистам военного дела. Комдив Киквидзе получил из штаба неверные сведения о противнике, якобы малочисленном, вследствие чего на днях его дивизия понесла крупные потери в бою с белоказаками, атаковавших станцию Урюпинская.[62] Отряду Миронова[63] Снесарев сделал точно такую же пакость. Миронова спасло то, что сам он казак и пользуется большим уважением у казачества. К нему явился перебежчик, который сообщил правдивые сведения о наступающих белоказаках. Миронов успел сманеврировать и тем самым спас свой отряд от разгрома. Раз уж зашла речь о товарище Миронове, то скажу, что это был верный сын Революции, который пострадал из-за своих разногласий с Троцким. Будучи человеком прямым и честным, Миронов не раз выступал против Троцкого. В отместку Троцкий оклеветал Миронова, добился его ареста, а затем через своих приспешников организовал убийство Миронова в Бутырской тюрьме.

3. Учет у Снесарева налажен из рук вон плохо. В его штабе не представляют толком, чем они располагают, а зачастую плохая постановка учета служит прикрытием для хищений. Я сообщил Сталину, что в плохом учете и сам успел убедиться лично после общения с Козловым и Рождественским.

4. Снесаревский штаб совершенно не борется с контрреволюцией, перекладывая эту задачу на Царсовет и ЧК. Штабисты занимаются только написанием бумажек, которые отправляются в Москву в качестве доказательства их неустанных трудов. До реальной обстановки в Царицыне им нет дела. Я спросил, куда в таком случае смотрит Царсовет и ЧК. Сталин ответил, что Царсоветом руководит Минин, слабый и глупый человек, которого интересует только одно – чтобы в городе было спокойно. Ради мнимого, временного спокойствия он готов заигрывать с буржуазией и контрреволюционерами. По глупости своей он не понимает, что такая позиция сродни сидению на пороховой бочке с зажженным фитилем – рано или поздно все равно рванет. А чекисты в одиночку, без поддержки военных и Царсовета справиться не могут. Врага следует бить объединенными усилиями. Меня это сильно расстроило, ведь я надеялся на то, что в Царсовете мне помогут. Теперь же получалось, что надеяться на Царсовет нельзя. Это обстоятельство существенно осложняло мою задачу. Мне нужно было во что бы то ни стало обеспечить боеспособность судов, находившихся в распоряжении Северокавказского военного округа и включить их в создаваемую наркоматом флотилию.

5. Любые замечания по поводу работы воспринимались Снесаревым и его штабистами в штыки. Сам Снесарев говорил Сталину в лицо следующее: «Вам поручено организовать снабжение продовольствием, так занимайтесь этим и не лезьте в военные дела.» Снесарев не мог не знать, кто такой Сталин. Если он позволял себе подобное поведение, то, следовательно, уповал на чью-то поддержку. И все его вызывающее поведение в целом (генеральская форма, порядки в штабе и пр.) свидетельствовали о том, что он не боится последствий. Закономерных, надо сказать, последствий. В других городах (например, в Москве) за погоны, напомню, без лишних разговоров ставили к стенке.

6. В Царицыне[64] при попустительстве Минина и Снесарева расцвела спекуляция. Хлеб, который предназначался Республике,[65] беспардонно разворовывается. Если бы вывоз хлеба с Северного Кавказа осуществлялся должным образом, то Совнаркому не пришлось бы командировать Сталина в Царицын в качестве чрезвычайного уполномоченного по заготовке и вывозу хлеба.

– Что же это происходит? – спросил я, когда Сталин закончил говорить. – Почему никто не наведет порядок? Или в Москве не знают о реальном положении дел в Царицыне? Почему Снесареву и остальным дозволяется так себя вести?

– Закономерный вопрос, – сказал Сталин. – Почему? Потому что Снесарева поддерживает нарком по военным делам и председатель Высшего военного совета Троцкий. Все замечания в адрес Снесарева игнорируются Троцким.

– Почему?

– Потому что Троцкий – враг Советской власти!

Сталин умолк, давая мне возможность осмыслить услышанное. Честно говоря, я растерялся. После того, что я увидел в Царицыне, я мог считать врагом Революции Снесарева. Но представить, что Троцкий тоже враг, я не мог. Нарком по военным делам и председатель Высшего военного совета – враг Революции? В то время Троцкий (не без его участия) считался создателем Красной Армии. Он был моим непосредственным начальником – наркомом по морским делам. И вдруг Сталин называет Троцкого врагом? Ум мой отказывался в это верить. Но я хорошо знал Сталина по совместной работе на Кавказе и понимал, что Сталин не станет впустую бросаться обвинениями, да вдобавок такими значительными, да вдобавок в адрес человека, которого многие считали равным Ильичу и Свердлову. То есть – одним из главных партийных вождей. Были товарищи, которые относились к Троцкому неприязненно и называли его выскочкой, но таких среди моих знакомых в 1918 году было мало. Большинству Троцкий нравился, им восхищались. Надо сказать, что Троцкий умел показать себя в выгодном свете. Если бы меня не коробили некоторые черты его характера, которые я успел заметить во время совместной работы (высокомерие, нетерпимость к возражениям и критике, самовлюбленность), то я тоже бы, пожалуй, восхищался бы им. А так, конечно, не восхищался им, но доверять доверял.

– Враг! – повторил Сталин.

– Не понимаю, как такое может быть, – сказал я. – Троцкий… Сам Троцкий… Ему же Ильич руку жал на моих глазах и называл преданным сыном партии и лучшим большевиком.

– Называл, – согласился Сталин. – Я тоже это слышал. Но лет восемь назад он его иначе называл. Иудой и еще хуже.[66] Троцкий авантюрист и карьерист. Он интересуется не самим делом, а теми выгодами, которые может получить от дела. Троцкий очень болезненно переживает тот факт, что лидером партии является не он, а Ленин. Он вынашивает планы по захвату власти и ради этой цели готов пойти на все. Как думаешь, почему Троцкий так доверяет военспецам? Вот скажи, почему?

– Потому что они платят ему за доверие преданностью? – предположил я. – Не Революции, а ему лично. Или же он опасается, что революционные командиры не будут послушным орудием в его руках…

– Глубже смотри! – перебил меня Сталин. – Троцкий любит окружать себя подхалимами, которые всецело зависят от него. Это так. Но зачем он направил в Царицын Снесарева, Носовича и прочих? Ведь он должен был понимать, что толку от них не будет. Троцкий превосходно разбирается в людях, ошибки тут быть не может.

– Он хочет сдать Царицын белым? – предположил я, поскольку больше ничего предположить не мог. – Но зачем? Какой у него здесь может быть интерес? Я еще могу понять Снесарева. Он – царский генерал. А Троцкий – революционер, да еще и еврей. Чего хорошего он может ждать от белых? Взять хотя бы того же Краснова. Его казаки убивают всех евреев, не разбирая, красные они или нет.

– Хочет, – подтвердил Сталин. – Цель Троцкого – создать кризисную ситуацию, которая позволит ему отстранить Ленина, Свердлова и других товарищей от руководства и захватить всю власть в свои руки. Троцкий хочет стать диктатором, Наполеоном двадцатого века. Наполеон недаром всегда был его кумиром. Троцкий действует по правилу: «чем хуже для всех, тем лучше для меня». Он рассчитывает на то, что кризис приведет его к власти…

– А что будет потом? – спросил я. – Если белые возьмут Царицын, то во-первых, перекроют снабжение Республики хлебом, а во-вторых объединятся и начнут наступать единым фронтом с юга и востока. Что станет делать Троцкий в такой ситуации?

– Подобно всем политическим авантюристам он недальновиден и слишком полагается на свою счастливую звезду и свою мнимую гениальность, – Сталин брезгливо поморщился, как будто крысу на столе перед собой увидел. – Он считает, что сумеет выйти победителем из любого положения, если ему никто не станет мешать. Ты не знаешь Троцкого так хорошо, как знаю его я. Он привык двурушничать, обманывать, привык по многу раз переходить из одного лагеря в другой. Могу предположить, что он надеется победить белых при помощи дипломатических интриг, а не оружием.

– Да знаем мы, какой из него дипломат, – сказал я. – Переговоры с немцами провалил…

– Дипломат он очень хороший, – возразил Сталин. – Все интриганы хорошие дипломаты. А переговоры с немцами он старался сорвать намеренно. Ленин и Свердлов за мир выступали, срыв переговоров означал сильный удар по их авторитету. Понимаешь?

– Понимаю, – прошептал я.

Я чувствовал себя будто стоящим на краю пропасти. Только что передо мной была ровная земля и вдруг вместо нее разверзлась бездна. Я был ошеломлен и растерян. Но в то же время я понимал, что Сталин говорит правду. Мне понадобилось несколько минут для того, чтобы собраться с мыслями. Сталин понял мое состояние и, прежде, чем продолжать разговор, дал мне возможность прийти в себя, осмыслить услышанное. Он подошел к окну, закурил и стал смотреть в ночную тьму. Докурил не спеша, вернулся за стол и продолжил.

– Я знаю, о чем ты сейчас хочешь спросить. О том, почему Троцкий занимает высокие посты, а не сидит в тюрьме и ждет суда. Дело в том, что у него много сторонников, как явных, так и тайных. Он умеет привлекать людей на свою сторону. Правда о Троцком настолько ужасна, что многие просто откажутся в нее верить. Вот даже ты, давно меня знающий и знающий, что я понапрасну говорить не стану, не сразу поверил мне. Что же говорить о других? Что мы получим, сместив сейчас Троцкого? Раскол в партии, грандиозный раскол, который очень сильно нас ослабит. Этим сразу же воспользуются враги. Вся эта белая сволочь мечтает о том, чтобы промеж нас начались раздоры. Но мы не доставим им такой радости! – Сталин ударил кулаком по столу. – Мы сначала победим, а после разберемся с кем надо. А пока что от нас требуются три качества. Выдержка, чтобы не сорваться и не наломать дров и стойкость со сплоченностью, чтобы не дать врагам осуществить свои черные планы.

Только что я чувствовал себя стоящим над пропастью и вот уже нет никакой пропасти! Я обрел спокойствие. Сталин умеет внушать спокойствие. Это я заметил еще в 1904 году. Все объяснит, скажет, что следует делать. В отличие от Троцкого, который был мастер устраивать истерики, Сталин всегда сохраняет спокойствие. Партийный псевдоним Сталина исключительно ему подходит, недаром он стал его фамилией. Стальной человек, несокрушимый.

– Мне нужна помощь честных товарищей. Один, как известно, в поле не воин. Согласен мне помочь? – Сталин испытующе посмотрел на меня.

Согласен ли я помогать в таком деле?! Какие, к черту, могут быть вопросы? Конечно же согласен! От волнения у меня пересохло во рту и язык прилип к глотке. Вместо того, чтобы ответить, я смог только кивнуть.

– Хорошо, – сказал Сталин. – Я знал, что могу на тебя положиться. В штабе у Снесарева тоже есть надежный человек…

– Комиссар Зедин? – догадался я.

Кому же еще быть надежным, как не комиссару? Комиссарами назначали только тех, кто на деле доказал свою преданность Революции, тех, кому можно было доверять безоговорочно. Случайный, не достойный доверия человек, не имел возможности пролезть в комиссары. Исключением были только самозваные комиссары анархических отрядов, но с этими бандитами, которые под видом революционной борьбы занимались грабежами, разговор был короткий.

– Зедин – дурак! – резко сказал Сталин. – Он мнит себя государственным деятелем и вместо того, чтобы заниматься делом, составляет никому не нужный проект национализации флота. Хорош комиссар, который совершенно не вникает в работу округа! Снесарева это полностью устраивает. Надежный человек – это заведующий агитотделом[67] Скляр, рабочий из Николаева, член партии с 1903 года.

С Иосифом Скляром мы сразу же подружились. У нас было много общего – ровесники, оба вступили в партию в юности и пр. Разница была только в происхождении, я – сын чиновника, а Иосиф из рабочей семьи. В 1917 году он был председателем Николаевского большевистского комитета, устанавливал Советскую власть в Херсонской губернии,[68] затем был армейским комиссаром. Было удивительно, что человека с таким опытом назначили всего лишь заведовать агитотделом, а комиссаром округа поставили Зедина. Но если знать подоплеку, то удивляться нечего. Кадры в штаб Северокавказского округа подбирались с умыслом. В мае 1919 года товарищ Скляр погиб. Это случилось в Херсонской губернии, куда его назначили уполномоченным Совнаркома Украины. Жаль его, хороший был человек и верный товарищ.

– Зедина надо убирать из штаба, – сказал Сталин. – В логове врагов Советской власти нам нужен другой комиссар. Такой, на которого можно положиться. Но сейчас пока преждевременно ставить вопрос об отстранении Зедина. Реввоенсовет не согласится, Снесарев будет активно протестовать.

Меня вдруг осенило.

– Я предлагаю назначить Зедина комиссаром Вольской флотилии, товарищ Сталин! – сказал я. – Зедин – моряк, такой комиссар нужен на флоте.

– Зедина – на флотилию? – удивился Сталин. – Убрать из штаба, это хорошо. Но поставить комиссаром на флотилию – плохо. Он неумен и организатор из него никудышный. Вряд ли на флотилии нужен такой комиссар.

– На флотилии он будет на виду, – сказал я, – и уже не сможет устраняться от всех дел, чтобы валять дурака. Никто не даст ему этого сделать. Скоро в Царицын должны прибыть по железной дороге 8 катеров с Черного моря. 4 катера решено оставить в Царицынском отряде, а 4 – отправить в Балаково по Волге. Вот Зедин, как моряк и большевик, возглавит эту «эскадру». А там уж ему прохлаждаться не дадут. Командует флотилией товарищ Цыганков, бывший матрос, настоящий большевик. У него не забалуешь. Он заставит Зедина работать изо всех сил.

– Хороший план, – одобрил Сталин. – С какой стороны не погляди – хороший. Не просто избавиться от Зедина, а поручить ему дело, которое он может делать с пользой. Ты, оказывается, дипломат.

Тогда я не придал значения этим сталинским словам, счел, что он назвал меня «дипломатом» в шутку. Вспомнил о них в феврале 1920 года, когда меня перевели на работу в Наркоминдел.

Поручение, которое дал мне Сталин было таким:

1. Участие в подготовке реорганизации штаба округа и всего управления военными силами в Царицыне и на Северном Кавказе. Сталин сказал мне, что он приложит все усилия для того, чтобы как можно скорее разогнать снесаревский штаб и к тому времени надо иметь кем их заменить. Сроку Сталин дал мне месяц.[69]

2. Обеспечение скорейшего приведения всего наличествующего в Царицыне, а также прибывающего флота в боеспособное состояние. После того, что я узнал от Сталина, было ясно, что одними приказами Козлову и прочим сотрудникам штаба дела не решишь. Если в штабе сидят враги, то ничего полезного для нас (и вредного для них) они делать не станут, как их ни стращай. В крайнем случае попытаются перейти к своим, чтобы избежать наказания. Мне следовало лично руководить этим. Такими полномочиями я, как ответственный работник наркомата по морским делам, обладал. Разумеется, при этом могли пострадать другие дела, находившиеся в моем ведении, но в сравнении с обороной Царицына и созданием флотилии на Волге они были не столь значительными.

3. Вместе со Скляром провести чистку судовых команд, чтобы избавиться от ненадежного элемента.

4. Наладить взаимодействие с Царсоветом и местными заводами для того, чтобы флотилия своевременно получала бы все необходимое.

– Уезжать вам сейчас нельзя, – сказал Сталин, словно прочитав мои мысли. – Не надейтесь на штаб, они ничего толком не сделают. В Москве, я думаю, без вас обойдутся, а здесь вас заменить некем.

Закончив с делом, Сталин ушел, наотрез отказавшись от моего предложения поужинать.

– Какой может быть ужин, Бесо, я сегодня даже не завтракал и не обедал, некогда было, – пошутил он, перейдя на грузинский язык. – Ты лучше спать поскорее ложись, а то на от усталости на тень свою похож стал.

Товарищ Сталин не только требователен, но и внимателен к людям. Если заметит, что человек устал или болен, то проявит заботу. Если какая-то беда стряслась, то поможет. Помню, как сурово он на моих глазах (и не только на моих) отчитал Алешу Джапаридзе[70] в 1904 году в Баку. Дело было так. Когда стачка была в самом разгаре, полиция арестовала нескольких наших товарищей. Узнав об этом на собрании стачечного комитета, Сталин поручил Алеше организовать помощь семьям арестованных. Алеша ответил: «Хорошо, как с делами закончу, займусь этим». Сталин нахмурился (значит – рассердился не на шутку) и сказал: «Сначала займешься этим, а когда убедишься, что их жены и дети не голодают, приступишь к другим делам. Запомни, что помочь семье арестованного или погибшего товарища – это святое дело, которое нужно делать в первую очередь. Наши товарищи жертвуют свободой и жизнью во имя нашей общей цели. Они должны делать это со спокойной душой, должны знать, что их близким не придется просить милостыню. Стыдно, Алеша, не ожидал я от тебя такого. Твоя мать не бедствовала, когда ты в тюрьме сидел (Алеша был сыном помещика), но товарищи все равно навещали ее, чтобы поддержать и успокоить». Алеша сидел красный как рак от стыда. Слова Сталина запомнили все, кто присутствовал на совещании. Чего греха таить, я и сам когда-то считал, что революционная борьба – это главное, а все остальное может и подождать. Не понимал по глупости, что революционная борьба слагается из множества факторов, как дом из множества кирпичей.

Дела так плохи, что хуже и быть не может

Утром я «обрадовал» Сережу, сказав, что нам придется задержаться в Царицыне дольше, чем мы планировали. Всей правды я ему не открыл, сказал только, что передумал и решил лично проследить за приведением царицынского флота в порядок. Подумал, мол, и понял, что от Козлова с Рождественским толку не будет, как их не стращай и какие приказы им не шли. Нет уж, как говорится – если хочешь, чтобы было сделано хорошо, то делай сам (не помню, кто это сказал, но сказано точно).

Сережа расстроился (по лицу было видно), но дело у него всегда было на первом месте, иначе бы я его в наркомат и не взял бы. Я предпочитаю работать в кругу самоотверженных, старательных людей, которых не приходится погонять.

Забрав из штаба Козлова, мы продолжили нашу инспекцию. Козлов всячески демонстрировал нам свое недовольство. Мол, дел у меня невпроворот, а вы заставляете время понапрасну терять. Он даже пожаловался на то, что флот совершенно неправильно передали артиллерийскому управлению. Если на каких-то судах и установлены пушки (37-миллиметровые), то это еще не означает, что всеми судами должны ведать артиллеристы. Я слушал его болтовню молча. Болтай, думаю, сколько тебе влезет. Между делом я упомянул о Зедине.

– О, Зедин – большого ума человек, – уважительно сказал Козлов. – Государственного ума. Он занят очень важным делом, готовит проект национализации всего частного флота. Он же сам флотский, на Черном море служил.

– Вот как?! – притворно заинтересовался я. – Очень хорошо, что ваш комиссар с флота. Обращусь к нему за содействием.

– Что вы! Что вы! – замахал руками Козлов. – Даже и не пытайтесь! Товарищ Зедин занят таким важным делом! Мы стараемся его попусту не беспокоить. Обращайтесь ко мне по всем вопросам.

Сам я к национализациям прямого отношения не имел, но суть дела понимал. И прежде всего понимал, что для подготовки проекта национализации чего-либо, следует хорошо представлять, о чем идет речь. Сколько где пароходов? Каких? И все прочее. Вряд ли бы у Зедина могли быть подобные сведения. Так как же он мог готовить проект? Человек по глупости дурью маялся, а враги использовали это в своих интересах. Комиссар обязан контролировать всю работу в округе, а он вместо этого никому не нужные проекты пишет.

– Хорошо, – отвечаю я Козлову. – Буду обращаться к вам. Кстати, я решил здесь у вас задержаться на некоторое время. Вижу, что вы очень заняты, и хочу вас немного разгрузить.

Козлов сразу же лег на другой галс.[71] Начал уверять меня в том, что он понимает важность создания красной флотилии и приложит все силы для того, чтобы обеспечить боеспособность всех судов. Видно было, что я ему здесь совершенно не нужен. Я ответил на это, что решение принято и менять его я не намерен. Точка!

Козлов пытался действовать таким же образом, что и вчера. Стоило мне заговорить с кем-то, как он начинал торопить: «Пойдемте дальше! У нас мало времени!». Но я спокойно отвечал ему: «Успеется» и продолжал разговор.

Случайно я узнал, что завотделом личного состава (отдел этот относился к административному управлению штаба и имел 4-ый номер) некто Лахматов – флотский офицер, минер. Я обрадовался, поскольку специалисты по минному делу были у нас в наркомате наперечет. А тут такая удача! Когда радость моя утихла, я мысленно отругал себя за нерадивость. Перед отъездом в Царицын следовало внимательно ознакомиться со списком руководящих сотрудников окружного комиссариата, а я этого не сделал. Может, там еще кто-то полезный есть, а я не знаю. Решил, что здесь, в Царицыне, проще всего будет навести справки у Скляра.

В то время в кадровом вопросе была ужасная неразбериха. С одной стороны все учреждения испытывали острую нехватку специалистов. Образованные люди в большинстве своем принадлежали к буржуазно-дворянскому сословию и далеко не многие из них были готовы идти на службу к рабочему классу. С другой стороны, назначения проводились необдуманно. Есть под рукой грамотный человек, так назначим его ведать личным составом. А в то, что этот грамотный человек флотский офицер, да вдобавок специалист по необходимейшему минному делу, никто вникать не хотел. Злой умысел также нельзя было сбрасывать со счетов. Зачастую кадровая неразбериха являлась следствием скрытого, тщательно продуманного саботажа.

Сам я, не будучи никоим образом причастным к флоту, попал в наркомат по морским делам по направлению Совнаркома. У меня имелся военный опыт и я в конце 1917 года недолгое время был товарищем наркома по военным делам. Оттуда меня назначили комиссаром Петроградского окружного суда, а затем я получил назначение в наркомат по морским делам. Ночами просиживал над книгами по морскому делу и довольно быстро освоился на новом месте. Раз поручили, значит так надо.

К вечеру второго дня инспекция судов была окончена. Я также интересовался тем, какие суда можно мобилизовать для флотилии. Наметил два буксира «Сарепту» и «Ивана Галунова». Больше нечего было мобилизовать в Царицыне.

Сережа отправился «домой», чтобы подготовить отчет (как приехавшим ненадолго кабинета нам никто в штабе не предложил), а я вместе с Козловым поехал в штаб, чтобы познакомиться со Скляром и Лахматовым.

Козлову я поручил к завтрашнему дню подготовить план первоочередных работ. Хорошо раскусив натуру этого человека, я перешел с нейтрально-вежливого тона на приказной. И объяснил, что стану контролировать все, что делается. Извольте исполнять и отчитываться в исполнении. Револьвером перед физиономией Козлова не тряс, но дал понять, что шутки шутить не намерен и разного рода отговорок слышать не хочу. Хоть в лепешку расшибись, а дело сделай.

Первой была встреча с Лахматовым. Внешне он мне понравился. Серьезный, основательный мужчина, причем сразу видно, что не штабист, а боевой офицер. Будучи фронтовиком, я с первого взгляда отличал штабных офицеров от «окопных». Я представился, рассказал в двух словах о моем деле, попросил помочь и сказал, что при желании могу устроить Лахматова на работу по специальности. Я к тому времени разбирался не только в кораблях, но и в моряках. Знал, что подавляющее большинство приходит на флот по зову души. Морская служба трудна и опасна. Выдержать все ее тяготы могут лишь те, кто рожден для моря. Мне казалось, что Лахматов обрадуется моему предложению, но я ошибся. Он с вежливой холодностью выслушал меня, а затем вдруг повел в соседнюю с кабинетом комнату, в которой находился его отдел. Там стояло три стола, но только за одним сидел сотрудник. Вдоль стен тянулись набитые папками шкафы. Папки и просто кипы бумаг, лежали и сверху.

– Видите, что у меня творится, – Лахматов обвел комнату рукой. – По штату мне положено четыре сотрудника плюс помощник, а на самом деле работает один. Не успеваем первоочередные документы обрабатывать, не говоря уж о том, чтобы наладить толком учет. А вы говорите – флотилия. Простите, но не могу.

Меня поведение Лахматова сильно задело, можно сказать – оскорбило. Занят, так и скажи, зачем спектакль устраивать? Понял я, что Лахматов того же поля ягода, что и Козлов. Ладно, думаю, черт с тобой, морячок, обходились без тебя до сих пор, и дальше обойдемся.

Впоследствии выяснилось, что Лахматов был белогвардейским шпионом, правой рукой Носовича. Его назначили ведать личным составом для того, чтобы он мог беспрепятственно совать свой нос куда ему захочется. Очень удобный для шпиона отдел. Лахматов не только собирал сведения, но и активно занимался расширением рядов белогвардейского подполья, вербовал всякую сволочь. Лахматов собирался уйти к белым следом за Носовичем, но его арестовали в ноябре 1918 года и, конечно же, расстреляли.

У Носовича в штабе было трое помощников (главных), три «правых руки». Лахматов, начальник окружного артиллерийского управления Чебышев, гвардейский полковник, и начальник мобилизационного управления Ковалевский, тоже полковник царской армии.[72] Вообразить трудно, сколько дел могла натворить эта четверка шпионов, сколько вреда они принесли. А ведь были и другие, эти четверо были всего лишь верхушкой подполья. Чебышева и Ковалевского постигла та же участь, что и Лахматова. Чебышева вывел на чистую воду один из сотрудников артуправления. Он заметил, что в работу управления намеренно вносится путаница, проследил за виновными, чтобы получить доказательства, и сообщил Сталину. До поры до времени этот товарищ (не помню его фамилии) вел себя очень тихо и сам я ошибочно считал его если не явным контриком, то, во всяком случае, уж не честным человеком. А человек оказался честным (и умным). Честным людям в снесаревском штабе приходилось работать с опаской. Враги не останавливались не перед чем, в том числе и перед убийством. Порученец Носовича некто Тарасенков, бывший племянником Чебышева, занимался физическим устранением неугодных сотрудников штаба. Достоверно известно, что он убил троих человек.

Радостным событием стало для меня знакомство со Скляром. Мы сразу же почувствовали расположение друг к другу. Скляр подробно ознакомил меня с обстановкой в штабе и в Царицыне. Как заведующий агитотделом, он больше работал «в поле», как он сам выражался, то есть – на местах, чем в штабе. Поэтому обстановку в городе он знал досконально. Если сказать кратко, не вдаваясь в детали, то обстановка была настолько плохой, что хуже и быть не могло. Архиважный в стратегическом смысле город, который нельзя было сдавать врагу, имел крайне слабую оборону. Нет укреплений, мало народу, да и не на всех защитников можно положиться, нехватка всего необходимого. Недалеко от Царицына на правом берегу Дона стоял со своей армией Ворошилов, но ему предстояло чинить мост под белоказачьим натиском. (Ворошилов дошел до Царицына только в начале июля).

– Снесарев даже если бы и хотел, то ничего бы не смог сделать, – говорил Скляр. – Он не боевой генерал, а кабинетный. Одно слово – географ. Во время войны был на фронтах, полком командовал, бригадой и даже дивизией, но как командовал? Приказы подписывал, а настоящую работу делали за него подчиненные. Организатор из него никакой, да и не хочет он ничего организовывать. Талдычит одно и то же: «Держать оборону, самим в бои не вступать, сил у нас мало». Его у нас знаешь как прозвали? Баран. Носович – другое дело. Он против барана волк. Георгиевский кавалер, командир, как при старом режиме говорили, от бога. Носович умнее и хитрее Снесарева. Он усердно демонстрирует свою активность. Посмотришь, так человек всей душой за дело радеет. А дело не делается. Вот так то. Саботаж в штабе махровый, а для прикрытия его развели бюрократию. Никакого дела сделать невозможно, пока семь бумажек через семь кабинетов не пройдут![73]

Я когда узнал, что в Царицын товарищ Сталин приехал, явился к нему и выложил все как есть. Надо, говорю, спасать Царицын, пока еще не поздно. В штабе округа контра окопалась, надежды на нее никакой. Боялся я, что товарищ Сталин мне не поверит, ведь Снесареву сам Троцкий покровительствует, он его назначил военруком. Но напрасно я боялся. Товарищ Сталин выслушал меня, чаем напоил, руку пожал и сказал революционное спасибо. Только велел действовать осмотрительно, горячку не пороть.

– А если бы Сталина не направили в Царицын, что тогда? – спросил я. – Пропадай Царицын? Ты же коммунист! Надо было сообщить в Москву! Ленину! Свердлову!

– Я управляющему делами Совнаркома Бонч-Бруевичу[74] телеграфировал, что работа по подготовке обороны Царицына ведется неудовлетворительно, – ответил Скляр. – Я с ним знаком, надеялся, что он внимательно отнесется к моему сообщению. Дело-то серьезное, непростое, не каждому поверят. Могут подумать, что я личные счеты свожу или что-то еще. Сам посуди, как это выглядит со стороны – заведующий отделом обвиняет весь штаб округа в преступном бездействии перед лицом опасности. Военрука Снесарева обвиняет, который при каждом удобном случае на Троцкого ссылается. Вот сам бы ты мне поверил, если я к тебе в Москве в наркомат пришел?

– Не знаю, – честно ответил я, думая, что пожалуй Скляр прав, пока своими глазами всего этого не увидишь, поверить трудно. – А что Бонч-Бруевич?

– Ничего, – вздохнул Скляр. – Спустя три дня вызвал меня Снесарев. Глаза пучил, орал, кулаком по столу стучал. Как, мол, я, такой-сякой посмел клеветать на честных товарищей? Я начал думать над тем, к кому бы еще обратиться, а тут товарищ Сталин приехал…

Спустя много лет после этого разговора, я спросил у Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича как обстояло дело с сообщением Скляра. Бонч-Бруевич сказал:

– До сих пор этого себе простить не могу. Проявил близорукость, поверил врагу. Дело в том, что я был знаком со Снесаревым, нас познакомил мой брат Михаил,[75] который способствовал назначению Снесарева в Царицын. Снесарев производил на нас с братом впечатление честного человека, патриота, принявшего Революцию с чистым сердцем, такого же, как и мой брат. Получив сообщение из Царицына, я посоветовался с Михаилом. Михаил успокоил меня, сказав, что Снесарев только-только приступил к работе и каких-то значительных свершений за столь короткий срок от него ожидать не стоит. Но я, тем не менее, позвонил Снесареву в Царицын и попросил его действовать активнее. Никаких фамилий я ему не называл, только сказал, что к нам поступило сообщение из Царицына. Видимо, фамилию товарища Скляра Снесарев узнал от моего брата, которому я ее называл.

Да, впечатление Снесарев производить умел. «Умный, знающий, деятельный, толковый», говорили о нем в Царицыне многие люди, не вникавшие в то, что стоит за бурной деятельностью Снесарева.

– Нас здесь двое большевиков в руководстве, – продолжал свой рассказ Скляр. – Я, да заворготделом[76] Дулицкий. Он молодой, двадцать один год, очень горячий. Выступил раз на собрании с критикой, так эту критику начальство против него обернуло. Науськали Зедина, тот теперь на каждом шагу придирается к работе орготдела. Мораль ясна – нечего, мол, чужие недостатки критиковать, если своих полно. Зедин глуп, он игрушка в руках Снесарева и Носовича. Что они велят, то он и делает. К чертям такого комиссара! Да и другие комиссары ничем не лучше Зедина, их нарочно таких набрали бесхребетных и послушных. В окружном управлении комиссаром Казимир Пржебельский, пьяница и бабник. Комиссар хозуправления Гришковский больше любит с бумажками работать, чем с людьми…

Скляр говорил долго, давая краткую характеристику всем ответработникам. Я слушал и кое-что записывал. Когда он закончил, мы договорились о том, какие действия будем предпринимать, чтобы спасти положение.

– Вся надежда на Ворошилова, – сказал Скляр. – Если успеет он быстро починить мост, Царицын будет спасен. Носович забросал Москву телеграммами, в которых называет Ворошилова изменником. Мол, тот нарочно тянет время, вместо того, чтобы переправляться через Дон пешим порядком. Ждет, мол, когда Краснов займет в Царицын. Чего только про Ворошилова не выдумывают! Говорят даже, что Краснов обещал ему полковничий чин и имение.

– Что за чушь! – возмутился я. – Во-первых, товарища Ворошилова чином и имением не подкупить, он настоящий большевик. А, во-вторых, кто даст Краснову полковничьи чины налево и направо раздавать? Его за это свои же генералы свергнут.

– Носович действует по принципу «чем больше, тем лучше», – ответил Скляр. – Чем больше клеветы, тем выше вероятность того, что ей поверят. Он даже своего порученца Тарасенкова в Москву послал по поводу Ворошилова. Хорош порученец, я тебе скажу, без кокаина жить не может. Носович добивается, чтобы Ворошилову приказали бы бросить все имущество и срочно переправляться пешим ходом. Беляки в таком разе захватят добро и разобьют по частям армию Ворошилова. А Снесарев и Носович будут в стороне, они же за дело радели, хотели поскорее оборону укрепить. Да даже если и дойдет армия, частично, то толку от нее без оружия, боеприпасов и продовольствия, которое у Ворошилова с собой, будет мало. У нас же почти ничего нет, а то, что было, штаб разбазарил.

– Как это «разбазарил»? – спросил я. – Продают имущество и оружие спекулянтам? Так за это же расстреливают, невзирая ни на что!

В Москве в апреле 1918 года расстреляли двоих ответработников наркомпрода,[77] большевиков, имевших заслуги перед партией. В старое время про такое говорили «бес попутал», а сейчас говорят: «дал слабину». Не выдержали товарищи испытания властью, связались со спекулянтами, начали сбывать им хлеб и другие продукты. Оба просили сохранить им жизнь, чтобы они могли бы искупить свою вину перед партией и народом. «Смертью искупите!», сказал на это председатель трибунала.

– Не спекулянтам, а белым, – хитро прищурился Скляр. – Не продают, а отдают даром. И расстрела не боятся. Покажу тебе копию списка, который я подготовил для товарища Сталина.

Он вытащил из ящика стола бумаги.

– Гляди. Слева перечень отрядов, которым в июне отпускалось оружие, боеприпас и прочее имущество. Документы визирует Зедин, без его подписи ничего не отпускается, но он подписывает их не вникая в суть, действует по указке Носовича. То есть фактически отпуском всего ведает Носович, как начштаба. Справа – перечень отрядов, которые перешли к Краснову. Какие будут выводы, товарищ?

– Хреновые будут выводы, – ответил я, потому что больше половины отрядов из левой части списка значились в правой.[78]

– Чем ненадежнее отряд, тем больше о нем печется Носович, – сказал Скляр, убирая список обратно. – А хлопцы со всем добром топают к Краснову. Ему голая радость без каких-либо забот, а нам горе. Можно сказать, что это случайное совпадение, да что-то слишком уж часто совпадает. А вот товарищу Межевых для своего отряда все с боем выбивать приходится. И дают-то по чуть-чуть, словно милостыню на паперти. Короче говоря, все у нас в штабе делается с контрреволюционным умыслом. Местные товарищи говорят, что в той анархии, которая была в Царицыне весной, больше порядку было, чем сейчас.

Забегая чуть вперед скажу, что спустя пару дней товарищ Сталин заставил Снесарева издать приказ о назначении товарища Ворошилова командующим группой, находившейся на правом берегу Дона. Суть этого приказа заключалась не в том, что Ворошилов назначался командующим тем, чем он и так командовал, а в том, что в приказе было сказано: «переправиться на левый берег Дона по железной дороге».[79] Тем самым прекращались разговоры о мнимом «предательстве» товарища Ворошилова. Самому Ворошилову, стойкому большевику и верному ленинцу, эти разговоры были что с гуся вода. Но слухи о «предательстве Ворошилова» оказывали разлагающее действие на отряды, находившиеся в Царицыне. Этого ни в коем случае нельзя было допускать. Сталин не раз обращал наше внимание на то, что ни в коем случае нельзя пренебрегать настроением наших бойцов. «Боевой дух, уверенность в своей правоте и в победе стоят дороже пушек», говорил Сталин.[80] Он был прав, как всегда. Уверенность в своей правоте и в победе помогла нам взять власть в Октябре и удержать ее в ходе Гражданской войны. Время от времени я рассматриваю карту и вспоминаю, какой была Советская Республика весной 1918 года. Небольшая часть бывшей империи со всех сторон окруженная врагами… Спроси любого буржуазного теоретика военного дела, возможна ли была наша победа в таких условиях, и он уверенно ответит: «Невозможна! Никаких шансов!». Но, тем не менее, мы победили, потому что моральный дух красных бойцов был невероятно высок. Они знали, что сражаются против своих угнетателей за справедливость, за светлое будущее всего человечества. Как можно победить такую армию? Никак.

В июне 1918 года дела в Царицыне были настолько плохи, что хуже и быть не могло. Городом и всем Северокавказским округом управляли скрытые враги. Советскую власть в Царицыне представлял поповский сын Минин, слабохарактерный соглашатель, от которого было толку мало. Оборона города никуда не годилась, не хватало надежных бойцов. Атаман Краснов накапливал силы, готовясь к штурму Царицына. Армия Ворошилова стояла на правом берегу Дона.

Хочу сказать несколько слов о председателе Царицынского совета Минине. Характеристика, данная ему товарищем Сталиным была точной, как и все сталинские характеристики. Минин был слабохарактерным и неумным человеком. На ответственном посту председателя Царсовета он оказался случайно, как грамотный человек с революционным прошлым (тюрьма, ссылка). Считаясь большевиком, Минин придерживался меньшевистских взглядов, в частности – о возможности «мирного сосуществования» разных классов и шел на различные уступки буржуазии. Хорошо сказал Пушкин: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань».[81] Революционный конь не может скакать бок о бок с трепетной буржуазной ланью. Рано или поздно лань обернется волком и загрызет коня. Любая надежда на «союз» или «сотрудничество» с буржуазией есть химера, опаснейшая химера. Но Минину казалось, что он руководит мудро. Недолгое Царицынское спокойствие он ставил себе в заслугу, хотя на самом деле то было затишье перед бурей. Меня и других товарищей удивляло отношение Москвы к Минину. Несмотря на все его недостатки он был включен в созданный в середине июля 1918 года Военный совет Северокавказского округа. Товарищ Сталин шутил по этому поводу: «Два камня к моим ногам привязано – Ковалевский и Минин» (оба они также входили в состав военсовета). Затем Минин был включен в состав командования Южным фронтом. Под сталинским руководством Минин работал хорошо. Я думал, что ему для хорошей работы нужна твердое руководство. Есть же такие люди, которые самостоятельно толком работать не умеют, но зато хорошо исполняют чужие распоряжения. Но оказалось, что я ошибался в отношении Минина. Он оказался скрытым троцкистом. Ради достижения своих целей, Троцкий опутал Советскую Республику сетью своих тайных сторонников, которые прикидывались верными ленинцами. Лишь в 1926 году все эти скрытые троцкисты сбросили свои маски и стали открыто поддерживать Троцкого.[82] Среди сбросивших маски оказался и Минин, бывший в то время уполномоченным наркомата просвещения по вузам и рабфакам[83] Ленинграда. Когда я узнал о троцкистских взглядах Минина, мне стало ясно, кто именно в Москве благоволил ему в 1918 году. Соглашательская политика Минина по отношению к буржуазии начала видеться мне в ином свете, как часть плана Троцкого по дестабилизации обстановки в Республике. Противно вспоминать о том, что когда-то я жал руку Минину.

Действия товарища Сталина в Царицыне

Ильич называл лето 1918 года одним из самых трудных, самых тяжелых и самых критических периодов революции.[84] Так оно и было. За все время существования нашего пролетарского государства не было более голодного времени.

Чтобы хорошо понимать то, о чем я пишу, нужно представлять, что значил Царицын в 1918 году для Советской Республики.

1. Через Царицын, крупный транспортный узел (железнодорожный и водный) в Республику шел хлеб с Северного Кавказа и Нижней Волги, шла каспийская рыба, каспийская нефть, среднеазиатский хлопок и многое другое, что было необходимо.

2. Царицын был крупным промышленным центром с развитой промышленностью и 40 тыс. рабочих. Металлургический, орудийный и снарядный заводы работали, несмотря на все трудности. Они имели важное значение не только для обороны Царицынского района, но и для всей Республики.

3. Царицын препятствовал объединению белоказаков Юга[85] и деникинцев с белоказаками Востока[86] и прочей контрреволюционной сволочью.

Товарищ Сталин прибыл в Царицын в начале июня 1918 года в качестве уполномоченного Совнаркомом руководителя продовольственного дела на юге России с чрезвычайными правами. Необходимость отправки тов. Сталина была вызвана плохой работой местных товарищей. Заготовка продовольствия и его отправка осуществлялись из рук вон плохо. Не стану приводить цифры, скажу только, что делалась едва ли пятая часть того, что можно было сделать. Саботаж и спекуляция приобрели невероятный размах. Положение оценивалось как критическое. Иначе бы Ильич не стал бы отправлять в Царицын наркома по делам национальностей и члена Бюро ЦК РСДРП(б)[87] тов. Сталина, а ограничился бы фигурой меньшего масштаба. В 1918 году, когда только закладывались основы Союза ССР, в наркомате по делам национальностей работы было невпроворот. Много работы было во всех наркоматах молодой Советской Республики, поскольку социалистическое государство приходилось строить на руинах империи, но и на этом фоне наркомат по делам национальностей выделялся своей невероятной загруженностью. И если уж в такое время наркома отрывают от дел и поручают ему ведать заготовкой хлеба на Юге, то это неспроста. Объясняю все это для тех, кто того времени не застал или плохо его помнит.

В июня 1918 года оперативная обстановка на Юге и Востоке была чрезвычайно сложной. Немцы заняли Украину, деникинские «добровольцы» шли на Екатеринодар, белоказаки Краснова, поддерживаемые немцами, готовились взять Царицын, а с востока Республике угрожали беляки-комучевцы[88] и чехословаки.[89]

Оценив обстановку, товарищ Сталин понял, что вместо одной задачи (заготовка и транспортировка продовольствия) перед ним встают три. В Царицыне следовало укрепить советскую власть и организовать крепкую оборону города. И то, и другое было невозможно без поддержки окружного комиссариата по военным делам. В то время Советская власть в Царицыне опиралась на революционные штыки.

Царсовет и комиссариат работали из рук вон плохо. Председатель Царсовета Минин в свое оправдание ссылался на несознательность масс, сильные позиции буржуазии, «особое» положение Царицына и пр. Военное руководство Северокавказского округа оказалось в руках скрытых врагов, которых поддерживал нарком по военным и морским делам председатель Высшего военного совета Троцкий. Он же руководил действиями председателя Царсовета Минина. Тщательно спланированные изменнические действия должны были создать кризисную обстановку в РСФСР, которая, по мнению Троцкого, помогла бы ему захватить власть (единоличную).

«Нет в мире таких крепостей, которых не могли бы взять трудящиеся, большевики!», сказал товарищ Сталин.[90] Начав решительную борьбу с саботажем и прочими препятствиями, он понял, что дело может быть сделано только в том случае, если он возьмет в свои руки военное командование округом. Невозможно оспаривать и отменять каждое неверное распоряжение, на это не хватит ни времени, ни сил. Нужно в корне менять военное управление округом.

Критическое отношение товарища Сталина к военспецам, подавляющее большинство которых были скрытыми приверженцами старых порядков, послужило причиной конфликта с Троцким, всячески привечавшим военспецов (у него имелись на то свои основания, далекие от интересов революции). При помощи различных доводов, в первую очередь ссылаясь на «катастрофическую» нехватку командных военных кадров в Красной армии, Троцкий сумел убедить товарищей Ленина, Свердлова и других руководителей Республики в необходимости использования кадров царской армии на командных должностях. Сложилась такая обстановка, в которой только товарищ Сталин категорически возражал против этого. По его мнению военспецы могли привлекаться только в качестве советников при красных командирах, но командных должностей давать им было нельзя. Во время нахождения в Царицыне товарищу Сталину пришлось произвести титаническую работу по реорганизации военного управления округом. Я называю эту работу «титанической» не ради красного словца. Так оно и было на самом деле. Сталину пришлось преодолевать сильное сопротивление на месте и еще более сильное сопротивление в Москве. Любую неудачу недавно созданной Красной Армии Троцкий представлял как результат командования «невежд» («невеждами» он называл большевиков, не имевших военного образования).

Особо хочу сказать о комиссарском контроле. Да, формально, на бумаге, все распоряжения военспецов, находившихся на командных должностях, должен был заверять комиссар. Для понимания правильности распоряжения не обязательно иметь специальные военные знания. Достаточно здравого смысла, понимания всей обстановки в целом. Комиссар всегда вправе потребовать от военспеца дополнительных объяснений. То, что командир должен веско обосновывать каждое свое решение, вне всяких сомнений идет на пользу делу. Под контролем настоящего комиссара, умного, решительного большевика, обладающего высоким чувством ответственности, военспец не сможет вредить или, хотя бы, не сможет навредить по-крупному. Это понимали не только мы, но и наши враги. «Сильных» комиссаров они старались опорочить, с целью избавиться от них, а то и убивали. «Слабых» же всячески берегли, лелеяли. Пример – комиссар Зедин в снесаревском штабе. Снесарев с Носовичем могли бы избавиться от Зедина сразу же по приезде в Царицын, поскольку Зедин не принимал реального участия в делах, самоустранился от работы ради составления никому не нужного проекта по национализации гражданского флота. Сообщи Снесарев об этом в Москву, то ему прислали бы нового комиссара. Но он, разумеется, не сообщал. Зедин устраивал всех и его выбрали в комиссары еще в Москве с дальним умыслом. Это я веду к тому, что комиссарский контроль не всегда спасал положение. Также случалось так, что военспецы давили на комиссаров, козыряя своим образованием, опытом и пр. не стоит забывать, что формально они были на равных правах с комиссарами. Таких прав давать им было нельзя, это было ошибкой. Единственно верным способом использования военспецов был тот, который предложил товарищ Сталин – советник без права голоса при принятии решения, без права обжалования принятых решений и отдачи распоряжений. Только так и никак иначе.

С приказом относительно товарища Ворошилова вышла вот какая история. Узнав о том, что штаб округа считает Ворошилова изменником, Сталин возмутился и потребовал от Снесарева прекратить клевету и подтвердить правильность действий Ворошилова, начавшего работу по восстановлению моста через Дон. Снесарев с Носовичем попытались сопротивляться. Носович начал доказывать товарищу Сталину целесообразность скорейшего прихода Ворошилова в Царицын пешим порядком. Товарищ Сталин выслушал «доводы» Носовича и выдвинул свои доводы, которые не оставляли камня на камне от того бреда, который нес Носович. Снесарев с Носовичем растерялись. Не зная Сталина, они не ожидали от него столь глубоких познаний в военном деле. Среди военспецов было принято считать невеждами всех, кто не заканчивал Николаевской академии.[91] «Если вы будете продолжать настаивать на своем, после того, что я сказал, то я поставлю вопрос о контрреволюционной деятельности вашего штаба, – сказал товарищ Сталин. – Можно подумать, что вы намерены передать все имущество ворошиловской группы Краснову, а саму группу поставить в такие условия, при которых она будет уничтожена». На это возразить было нечего. Возражать, означало признать себя контрреволюционером. Снесарев тут же написал требуемый приказ. Если бы на месте товарища Сталина был бы менее решительный или менее знающий человек, то начались бы запросы распоряжений из Центра, каждая сторона доказывала бы своею правоту Военсовету республики (которым, напомню, руководил Троцкий) и дело затянулось бы надолго. Одним из главных методов штабного саботажа было затягивание всех дел при помощи бюрократических проволочек, разного рода согласований и пр. Сталин сразу же начал пресекать это дело. Он требовал от штаба быстрого решения всех вопросов и штабу волей-неволей приходилось подчиняться. До роспуска штаба еще оставалось много времени, но, благодаря усилиям товарища Сталина, дело пошло на лад и подготовка к обороне сильно улучшилась.

Снесаревский штаб совершенно не занимался агитацией в массах. Во время выступлений перед бойцами Снесарев и его подчиненные предпочитали говорить только о трудностях – превосходстве противника, нехватке всего необходимого и пр. Такие разговоры угнетали настроение людей, вместо того, чтобы поднять его. Товарища Скляра, как заведующего агитационным отделом, в штабе загружали различными посторонними делами с таким расчетом, чтобы на агитработу у него оставалось бы как можно меньше времени. Начальник административного управления Серебренников (бывший ген. – майор) подбирал дела с учетом характера товарища Скляра. Это были важные, неотложные дела. «На вас вся надежда, такой-то не справляется», говорил Серебренников Скляру. Будучи сознательным большевиком, Скляр не мог отказаться. Он отвлекался на посторонние дела, агитационная работа от этого страдала. Товарищ Сталин решительно положил этому конец. По его настоянию Скляру в отдел дали двух сотрудников из местных большевиков и агитационный отдел стал заниматься только своей непосредственной задачей – агитработой. Серебренников, человек глупый и вздорный, кичившийся тем, что окончил Николаевскую академию по 1-му разряду,[92] попытался было снова загружать Скляра посторонними делами, но Скляр попросту послал его к такой-то матери при свидетелях – секретаре комиссариата Эратове и бухгалтере Лукашове. На том дело и закончилось. Предполагаю, что Серебренников мог жаловаться на Скляра Снесареву или Носовичу (это было в его характере), но никакого продолжения эта история не имела.

Усиление агитработы тотчас же дало плоды. Укрепилась дисциплина в отрядах, сошло на нет дезертирство, красные бойцы начали действовать более активно, о том, чтобы какой-то отряд целиком перешел на сторону врага уже не могло быть и речи. По тем людям, с которыми мне приходилось иметь дело, я мог судить о том, что в Царицыне все начало меняться к лучшему. Но то было лишь начало.

С появлением в Царицыне товарища Сталина работа контрреволюционеров в штабе округа сильно осложнилась. Им пришлось значительно ограничить свою деятельность. Находясь под бдительным присмотром они уже не могли вредить так широко и спокойно, как раньше. Контрреволюционная гидра в Царицыне лишилась нескольких голов. Пока еще не всех, но за этим дело не стало. Снесаревский штаб работал (то есть – вредил) умело и скрытно, Снесарева поддерживал Троцкий, с революционными кадрами в Царицыне дело обстояло из рук вон плохо, а вот контры было с избытком, но, тем не менее, товарищ Сталин в очередной раз вышел из борьбы с контрреволюцией победителем. Горжусь тем, что и сам я участвовал в этой борьбе.

Снесарев, Носович и прочие белогвардейские агенты очень умело использовали одно преимущество, которое давала им работа в штабе – они владели полными сведениями, касавшимися обстановки вокруг Царицына и на всем Северном Кавказе. Очень часто действия, которые кажутся обоснованными и абсолютно верными на отдельном участке, оказываются вредными для обстановки в целом. Носович умело пользовался тем, что кроме нескольких штабистов (все они были белогвардейскими шпионами) никто не владел обстановкой во всей ее полноте. Обстановкой мог бы (и обязан был) владеть предсовета Минин, но он предпочитал не вникать в военные дела совсем. К тому же Минин, как я уже писал, был троцкистом. Сталин положил такому вредительству конец. Он требовал у Носовича, как у начальника штаба, объяснений по каждому распоряжению, касавшемуся оперативной обстановки.

Еще одним способом вредительства стало помешательство на секретности. Я нисколько не преувеличиваю, говоря «помешательство». Так оно и было. Снесарев с Носовичем постоянно рассуждали о том, что все планы и действия должны быть полностью засекречены. (Могу представить, как они про себя смеялись над этим). Как человек с довольно богатым фронтовым опытом, я не могу оспаривать важности секретности. В годы войны с Германией, во время которой немецкие шпионы сидели повсюду – от полковых штабов до Зимнего дворца, я не раз был свидетелем того, как из-за шпионажа срывались блестяще задуманные операции. Грош цена любой задумке, если она становится известной врагу. Но секретность секретности рознь. Не имеет смысла шифровать распоряжения штаба, если суть их ясна и без того. Если приказ является единственно верным в данной ситуации, то его можно отдать не шифруя, так быстрее будет. Если обстановка такова, что у противника нет времени или возможности для маневра, то перехват приказа ему ничего не даст. Много есть ситуаций, при которых шифрование переписки не дает никакой пользы, а только затрудняет (усложняет) дело. Штаб округа шифровал все переговоры и пр. Но суть вредительства крылась не только в излишнем усложнении дела и замедлении обмена сведениями (пока зашифруют, пока расшифруют). В шифровки, исходящие из штаба, намеренно вносились ошибки. Умело вносились, так, чтобы нельзя было обвинить во вредительстве, но ошибки эти были часты. Едва ли не каждое распоряжение приходилось переспрашивать, уточнять детали. А Носович ходил по штабу гоголем и рассуждал о низкой квалификации красных шифровальщиков. По его распоряжению Начальник мобилизационного управления Ковалевский устроил при штабе двухнедельные курсы для шифровальщиков. На этих курсах толком ничему не учили. Они были нужны Носовичу только для того, чтобы отрывать шифровальщиков от их работы и вносить больше путаницы в дело. Пока шифровальщики пребывали на курсах, их замещали люди, не знакомые с шифровальным делом. «Вот тебе таблицы, справишься!». Справлялись так, что два отряда при смене позиций попали в руки к белым, на нескольких участках была оголена оборона и пр. Конец курсам шифровальщиков положил прибывший в Царицын Ворошилов (товарищ Сталин из-за своей невероятной загруженности не успел до них добраться). Ворошилов – человек прямой, резкий, не любящий долго рассусоливать. В ответ на объяснения Ковалевского касательно необходимости курсов, Ворошилов пригрозил пристрелить его из своего маузера как контру. Разумеется, Ковалевский уступил, но нажаловался Снесареву на то, что товарищ Ворошилов своими действиями срывает работу штаба. Снесарев потребовал, чтобы Ворошилов извинился перед Ковалевским, Ворошилов, конечно же, извиняться не стал. Сталин по этому поводу сказал: «Одни дело делают, а другие церемонии разводят». О товарище Ворошилове я напишу особо.

Разумеется, наши враги не могли смириться с тем, что их взяли за жабры. В Москву – Ленину, Троцкому, Свердлову, посыпались жалобы на товарища Сталина, якобы срывающего своими действиями подготовку к обороне Царицына и всю работу штаба в целом. Белогвардейские шпионы прекрасно понимали, что опорочить товарища Сталина перед ЦК и Совнаркомом им не удастся. Они действовали тоньше – требовали отозвать товарища Сталина из Царицына или же повлиять на него, чтобы он занялся своей «непосредственной» задачей – продовольственным делом. Троцкий в Москве подливал масла в огонь, стараясь повлиять на Ильича, и, во вторую очередь, на Свердлова, чтобы они «приструнили» Сталина. Товарищ Сталин отметал все нападки и обвинения, говоря, что невозможно вести продовольственное дело в отрыве от военного и что долг любого большевика, вне зависимости от его должности, способствовать скорейшей победе над врагами Революции.[93]

Деятельность снесаревского штаба (ничего полезного не делать, только вредить, вредить и вредить) позволила Деникину начать второй Кубанский поход.[94] Деникин был спокоен относительно царицынского направления, не ждал отсюда ничего опасного (ждал, что Краснов скоро возьмет Царицын) и потому бросил все свои силы на Тихорецкую и Екатеринодар. Когда Деникин подошел к Тихорецкой, произошла очередная «путаница» с распоряжениями, отправленными из штаба округа в штаб главкома Красной армии Северного Кавказа Калнина.[95] Результатом стало взятие белогвардейцами станции Тихорецкой, одного из крупнейших и важнейших транспортных узлов Юга. При приближении Деникина Калнин собрался срочно отправлять в Царицын находившиеся на Тихорецкой составы с военным имуществом. Там было около 70 орудий, много боеприпасов. Носович попросил Калнина воздержаться от отправки эшелонов, так как якобы опасался, что по дороге они могут попасть в руки «добровольцев». На свой страх и риск Калнин все же отправил 6 или 7 эшелонов (точно не помню), которые благополучно дошли до Царицына. Большая часть же досталась Деникину. Такой ему был подарок от Носовича. Товарищ Сталин требовал от всех при появлении угрозы захвата противником немедленно организовывать отправку всего ценного в тыл. Но Калнин сплоховал. Впоследствии Калнин сам отказался от командования армией, признал, что способностей у него для этого не хватало.

Приведу один яркий пример, характеризующий вредительскую деятельность Снесарева и Носовича. Я нередко упоминаю эти фамилии рядом, поскольку два сапога пара. Командующий и начальник его штаба всегда думают и действуют одинаково. Невозможно, чтобы командующий скрывал часть своих действий от начальника штаба и наоборот. Некоторые считали Снесарева честным, но излишне доверчивым человеком, которого обманывал коварный Носович. В качестве «доказательства» своей правоты эти люди говорили: «Снесарев, в отличие от Носовича, не перешел к белым». Да, не перешел. Но лишь потому что у него не было такой возможности. Была бы, так перешел бы вперед Носовича, я в этом нисколько не сомневаюсь. А теперь пример, который я собирался привести. Связь штаба округа со штабом Калнина осуществлялась посредством аэропланов. Другой возможности (радиосвязи) не было, потому что не было оборудования. А аэропланы в распоряжении округа были, причем не один-два, а много. Точной цифры я сейчас не вспомню, но суть не в этом, а в том, что связь с Калниным обеспечивал один-единственный аэроплан, в котором то и дело что-то ломалось (при взятии Тихорецкой он достался белогвардейцам). Аэроплана на замену не давали и всякий раз приходилось ждать, пока поломка будет устранена. Чинили быстро, за полдня – день, но что такое день без связи в условиях вражеского наступления? Отговорки были обычными – нет возможности выделить для связи еще хотя бы один аэроплан, некому летать, не все аэропланы исправны и пр. Снесаревские штабисты имели обыкновение подкреплять каждую отговорку соответствующей бумажкой. После ликвидации штаба округа товарищи попытались изучить штабное бумажное «наследство», чтобы отделить нужное от ненужного, но скоро махнули на это рукой и сожгли все бумаги. Были и другие «промахи», то есть намеренные вредительские действия, которые привели ко взятию Тихорецкой Деникиным. Я еще напишу об этом. Сейчас же передо мной стоит другая задача – описать в целом все то, что было сделано товарищем Сталиным в Царицыне для того, чтобы читателям моих воспоминаний было бы удобно вникать в детали. Когда представляешь общую картину, детали воспринимаются целостно, сразу становится понятно, о чем идет речь.

К слову о военспецах. Начальником штаба у Калнина был бывший полковник Генерального штаба Звягинцев (кажется такая была фамилия). Звягицев был исключением из общего правила. Перейдя на службу в Красную армию, он служил честно и покончил с собой при взятии Тихорецкой, чтобы не попасть в плен к «добровольцам». Предварительно он сжег секретные документы. Честный человек, но таких среди военспецов было раз-два и обчелся.

После того, как по настоянию и при активном участии товарища Сталина красные части в Царицыне избавились от военспецов, многое изменилось в лучшую сторону – повысилась боеспособность, улучшилось взаимодействие между частями, окрепли дисциплина и моральный дух.[96] Главное же достижение было в том, что красные бойцы начали доверять своим командирам. Значение этого обстоятельства трудно переоценить. Армия, в которой солдаты не доверяют командирам, обречена на поражение. Пример тому – царская армия в войну с Германией. Я намерен подробнее остановиться на этом вопросе. Пока что хочу сказать, что победа над военспецами, которую товарищ Сталин одержал в Царицыне вопреки активному сопротивлению Троцкого и его приспешников, имела не только местное, но и государственное значение. Она изменила в целом отношение к военспецам в Красной Армии и помогла избежать многих бед. Одним из факторов, обусловивших нашу победу в Гражданской войне, стало изменение отношения к военспецам во второй половине 1918 года. Хочу непременно отметить вот что. Гражданская война, как война классовая и проходившая в особых условиях, то есть война активная, быстрая, кардинально отличающаяся от «окопной» войны с Германией, требовала новой военной науки. Подходить к планированию операций Гражданской войны с мерками прежних войн (в первую очередь – войны с Германией) было неверно. Натиск, дерзость, быстрота, точность расчета, боевой дух – вот, что определяло победу в Гражданской войне. Военспецы же привыкли действовать иначе. Укрепиться, начать накапливать силы для наступления, долго вырабатывать план и пр. Пока суд да дело – нагрянет противник и разобьет тебя. Это я к тому, что даже честный военспец не всегда мог быть полезным, если он действовал строго в рамках того, чему его учили в академиях.

Товарищ Сталин одновременно занимался и военными вопросами, и продовольственными. Его незаурядная работоспособность и выдающиеся организационные способности позволяли ему успевать все. Сам я не застал полной картины той разрухи, которая наблюдалась в продовольственном деле до приезда товарища Сталина в Царицын. Я приехал позже и в продовольственные вопросы не вникал, поскольку они не относились к моей компетенции. Но товарищи из Царсовета, железнодорожники и речники, а также те жители города, с которыми мне довелось разговаривать об этом, в один голос говорили, что сразу же после приезда Сталина «дело пошло». О том, что творилось в Царицыне прежде, я получил довольно четкое представление из рассказов местных товарищей.

1. На железной дороге и в порту совершенно не было порядка, то есть отсутствовал действительный учет получаемых и отправляемых грузов (учет велся только для блезира и был крайне запутан), транспортировка осуществлялась по принципу «как придется», транспорт (железнодорожный, речной и немногочисленный автомобильный) находился в полурабочем состоянии, то есть много чего было не на ходу. Ремонта не производилось.

2. Намеренно создавались условия для хищений, которые расцвели махровым цветом. ГубЧК[97] в Царицыне появилась только в самом конце мая 1918 года, практически одновременно с приездом Снесарева и др. Председателем Царицынской ГубЧК был Альфред Борман, революционер-подпольщик, один из тех, кто устанавливал Советскую власть в Царицыне. Не знаю, чем он сейчас занимается, давно потерял его из виду. Знаю только, что после Гражданской войны он служил дипкурьером.[98] В июне 1918 года царицынские чекисты только-только начинали работать. Разумеется, они еще не успели развернуться в полную силу. Спекулянты, причем не мешочники, а крупные дельцы, чувствовали себя в Царицыне хозяевами. У них были продукты, товары, власть. Царсовет в лице Минина и его ближайших помощников не делал ничего для того, чтобы навести в городе порядок. Минин изображал растерянность и бессилие, невозможность сделать что-либо. Товарищ Сталин взял работу Царсовета и других важных учреждений под свой контроль и за короткое время хаос был ликвидирован.

3. Контрреволюционные силы, которых в Царицыне было предостаточно, воспользовались введением продовольственной диктатуры[99] для того, чтобы подбить несознательные массы на выступления против Советской власти. Царицын, и без того неспокойный в политическом отношении, превратился в «пороховую бочку». Достаточно было одной искры, чтобы произошел взрыв. Коллегия наркомпрода[100] плохо представляла себе обстановку на местах. Некоторые ее члены (такие, например, как будущий правый уклонист[101] Фрумкин[102]) выступали за конфискацию продуктовых излишков. Товарищ Сталин хорошо представлял, к чему может привести подобная политика. Он приложил много усилий для того, чтобы разъяснять массам смысл и необходимость продовольственной диктатуры и строго следил за тем, чтобы продразверстка не подменялась конфискацией. По требованию Сталина наркомпрод отпускал для расчетов с крестьянством не только деньги, но и товары легкой промышленности для обмена их на продовольствие. Товары для крестьянства в то время были привлекательнее денег. Действия товарища Сталина привели к укреплению доверия крестьян к Советской власти и оттолкнули крестьян Юга от контрреволюционных выступлений.

4. Национальный вопрос на Северном Кавказе и в Царицыне из-за необдуманных, поспешных, а то и вредительских действий целого ряда лиц, из «вопроса» превратился в крупную политическую проблему. Национальный вопрос был излюбленной мишенью врагов революции. Богатый опыт работы на Кавказе и правильное, марксистское, понимание проблемы, знание ее слабых мест, позволили товарищу Сталину предотвратить волнения на национальной почве, которыми не преминули бы воспользоваться Краснов и Деникин.

В работе товарища Сталина в Царицыне была еще одна сторона, о которой в то время знали немногие посвященные. В число задач штаба округа входила разведывательная и контрразведывательная работа. Толком ни тем, ни другим штаб не занимался. Разведка и контрразведка находились в ведении начштаба Носовича, начальника мобилизационного управления Ковалевского и подчиненного ему напрямую начальника разведотдела Штольцера, подполковника царской армии, служившего в Огенкваре[103] (армейской разведке). Штольцер самом на деле вел разведывательную работу не в белом, а в красном тылу под видом сбора сведений, необходимых штабу округа. Эти сведения затем передавались Краснову и Деникину. После прибытия в Царицын группы Ворошилова товарищ Сталин поставил перед Ворошиловым задачу организовать надежную разведку в белогвардейском тылу и, несмотря на свою занятость, регулярно находил время для этого дела. Ворошилов привлек к делу нескольких товарищей, которые прибыли с ним, а также двоих бывших сотрудников разведотдела, от которых Штольцер избавился вскоре после прибытия штаба в Царицын – одного командировал в ГубЧК, якобы для налаживания там контрразведывательной работы, а другого (с согласия Ковалевского) перевел в другой отдел.

Во время Гражданской войны я познакомился с Николаем Шварцем,[104] который ныне преподает в Военной академии.[105] Товарищ Шварц в те годы занимался разведкой на руководящих должностях (начопотдела[106] штаба Восточного фронта, затем помначштаба Кавказского фронта, начопотдела штаба Юго-западного фронта и др.). Как большой специалист в области разведки, Шварц высоко отзывался о том, как была налажена разведка в Царицыне товарищами Сталиным и Ворошиловым. Неудачи белоказаков осенью 1918 года во многом были обусловлены хорошо налаженной к тому времени разведкой в тылу Краснова и Деникина. С учетом нахождения в Царицыне множества белогвардейских агентов, разведывательную деятельность приходилось скрывать не только от чужих, но и от «своих», которые тоже были чужими. Конспирация доходила до того, что товарищам Сталину и Ворошилову приходилось обмениваться телеграммами (в расчете на то, что их прочтут Носович и другие), в которых данные, полученные от разведки, подавались как якобы собственные их догадки.[107] Огромный опыт подпольной работы позволил товарищу Сталину обвести белую контру вокруг пальца. Однажды он пошутил: «Снесарев с Носовичем – дети перед Голицыным[108] и Накашидзе».[109] Дети не дети, а вреда от них было очень много. Все участники тех событий, с кем мне приходилось встречаться, в один голос говорили, что если бы не титанические усилия товарища Сталина, то Царицын был бы взят белоказаками уже в июле 1918 года. Точнее говоря, он был бы сдан Снесаревым практически без боев. Изменнический штаб нашел бы, куда отвести верные революционные отряды, оставив на передовой тех, кто был готов сдаться врагу без сопротивления. Вдобавок, штаб организовал бы восстание в Царицыне. Произошло бы то же самое, что случилось в Харькове годом позднее благодаря деятельности белогвардейского полковника Двигубского[110] (еще одного «подопечного» Троцкого). Двигубский преподнес Деникину Харьков на серебряном подносе – бери и владей. Стратегическое значение Царицына в 1918 году было значительно важнее, нежели Харькова в 1919.

В заключение я хочу сказать о взятии Врангелем Царицына в июне 1919 года, когда Товарища Сталина уже там не было, о том, почему это произошло. Причин было две.

1. Тяжелое положение Красной армии на Юге весной – летом 1919 года. Эпидемия сыпного тифа. Контрреволюционный казачий мятеж.[111] Мятеж Григорьева.[112] Наступление полчищ Колчака оттягивало большинство сил на Восточный фронт. К маю Деникин набрал на Юге 100 тысяч человек против 70 тысяч Южного фронта.

2. Стратегическое значение Царицына в 1918 и 1919 годах было различным. Взятие города белыми прервало водное сообщение между Астраханью и Центром, но оставалось железнодорожное по линии Астрахань – Саратов на левом берегу Волги. Врангель рассчитывал на соединение с армией Колчака, но мощный удар Красной Армии в мае – июне 1919 года отбросил Колчака назад, не дав ему дойти до Волги. Восточное направление в то время было наиболее важным. По сути дела в условиях весны и лета 1919 года штурм Царицына был грандиозной стратегической ошибкой Деникина и Врангеля. Деникин собирался идти на Москву. Ему не нужен был Царицын. Но у генерала взыграло ретивое, захотелось утереть нос Краснову. Мол, ты, друг сердечный, так и не смог взять Царицына, а я смогу. В отношениях между белыми генералами личные амбиции и взаимная неприязнь играли большую роль. В результате Кавказская армия Врангеля увязла в Царицыне, поход на Москву был отложен, а к тому времени, когда он начался, у Красной армии было достаточно сил, чтобы дать отпор Деникину. С Царицыным в 1919 году произошло то же самое, что и с Москвой в 1812 году. Город был на время сдан для того, чтобы выиграть войну. Красная армия перешла в наступление уже в августе 1919 года, когда был взят Камышин. В сентябре красные (10-я армия) вышли к Царицыну и стояли на подступах к нему до начала января 1920 года, когда Царицын был взят. В конце января был взят Ростов,[113] в марте – Екатеринодар и Новороссийск. До окончательного разгрома белогвардейцев на Юге России оставалось полгода.

И самое последнее. Во время работы в Харбине я узнал от одного из моих сослуживцев о том, что в 1918 году красная разведка провела глубоко законспирированную операцию, которая хранилась в секрете от всех непосвященных, в первую очередь – от Троцкого. Хочу рассказать об этой операции вкратце, не называя имен. Два наших разведчика, проникшие в штабы Краснова и Деникина, совместными усилиями разжигали вражду между генералами. Краснов с Деникиным и без того недолюбливали друг друга. Каждый из них (как и все руководители белых) мнил себя «спасителем отчизны» и не собирался делиться славой с кем-то еще. Краснова поддерживали немцы, желавшие прибрать к рукам не только Украину, но и Дон с Северным Кавказом. Деникин же немцев считал врагами. Но, при всем том, Краснов с Деникиным действовали сообща против своего главного врага – большевиков. Если бы не действия наших разведчиков, то могло бы случиться так, что Деникин ударил бы по Царицыну одновременно с Красновым. Тогда бы наше положение было куда хуже и неизвестно еще, чем закончилось бы дело. Нашими разведчиками были организованы «утечки» секретных сведений из штабов, в результате чего Краснов узнал, что о нем на самом деле думает Деникин и в каких выражениях он о нем отзывается, а Деникин, в свою очередь, узнал то же самое относительно Краснова.[114] Посеянные семена раздора дали хорошие плоды. Действуя сообща, Краснов и Деникин на сама деле действовали порознь. Деникин не захотел помогать Краснову взять Царицын. Он решил воспользоваться тем, что часть красных сил будет связана белоказаками Краснова и пошел из Великокняжеской, которую «добровольцы» и белоказаки брали сообща, на Тихорецкую и Екатеринодар, рассчитывая пополнить свою армию на Кубани. Краснов же пошел на Ремонтную. В начале июля 1918 года Деникин взял Екатеринодар, что, вне всяких сомнений, было для нас плохо. Но если бы они с Красновым в то же самое время взяли бы Царицын, дело было бы гораздо хуже. Царицын был «ключом» к Советской Республике. Захват Царицына летом 1918 года обеспечивал белым армиям возможность выступить против красных единым Восточно-Южным фронтом и лишал Республику снабжения продовольствием.

Эта разведывательная операция была спланирована товарищами Сталиным (от ЦК) и Ксенофонтовым (от ВЧК)[115] и проведена под их руководством. Кроме них, из советского руководства об операции знали только Ильич и Свердлов.

Создание Военно-Волжской флотилии

Утром третьего дня нашего пребывания в Царицыне посыльный из Царсовета принес мне записку от Минина: «Приходите, как только сможете. Я в курсе ваших дел и готов обеспечить содействие». Я догадался, что Минин уже получил указание от Сталина относительно меня. Так оно и было.

Минин начал с жалоб – не успеваю ничего толком, дел много и пр. я перебил его и сказал, что этих «разговоров в пользу бедных» я наслушался в последние дни предостаточно и больше слышать их не намерен. Дела надобно делать, а не лясы точить. Короче говоря, «взял его за жабры», как выражаются моряки. Минин меня понял и мы стали толково говорить о делах – ремонте, вооружении, наборе людей на флот. Я особо обратил внимание Минина на то, что при наборе в первую очередь следует оценивать политические взгляды человека, его преданность Революции, а уже после – его флотский опыт. Устроить диверсию на корабле проще простого. Не уследишь за всеми, как ни старайся. Товарищ Дыбенко,[116] первый нарком по морским делам, говоря о бдительности, любил приводить в пример того, что может сделать один человек на флоте, судьбу линкора «Императрица Мария».[117] Огромной мощи был корабль, охранялся на совесть, а ведь взорвал его кто-то. Жаль, только, что Колчака в тот момент на «Императрице» не было.[118] Неумеху можно научить всему, чему надо. Лучше так, чем контру на флот допускать.

Из Царсовета я поехал на орудийный завод. То, что там творилось, невозможно описать. Полный хаос, а проще говоря – бардак. Завод тогда еще не был национализирован, принадлежал Обществу артиллерийских заводов, но все к тому (к национализации) шло. Декрет о национализации был принят уже на следующей неделе.[119] Поглядел я на то, что творилось на заводе и думаю – плохо дело. Получается, что Козлов был прав, когда не рассчитывал на помощь завода в вооружении понтонов. Но уж комиссар-то тут должен быть, думаю. Разыскал. Фамилия комиссара была Фалалеев, революционер-подпольщик из Саратова, бывший слесарь. Встретил он меня, как родного, и сказал, что вчера в губкоме[120] Сталин просил помочь мне вооружить флотилию.

– У нас пока сам видишь, что творится, – сказал Фалалеев. – Начальство разбежалось, две диверсии было, но мы заводу пропасть не дадим, сохраним для народа. Новых орудий мы пока делать не в состоянии, но чинить чиним. Скажи, сколько тебе надо, постараемся дать.

Очень приятно мне было видеть подобное отношение к делу. Когда, думаю, только Сталин все успел. У него своих дел полно, а он и с Мининым обо мне поговорил, и с Фалалеевым. Оказалось, что не только с ними, но и с председателем местного ревтрибунала Павиным. Павин до революции работал на орудийном заводе. Товарищи Павин и Фалалеев крепко помогли мне в вооружении флотилии. Козлов удивлялся тому, как споро пошло дело. «Вы – кудесник!», говорил он мне. Я думал: «Ты бы тоже был кудесником, если бы за дело душой бы болел». Козлову я отдавал распоряжения и по ходу дела проверял, что и как было сделано. Его это невероятно раздражало, но он подчинялся и делал то, что было велено.

Вскоре у меня вышла стычка с начальником артуправления округа Чебышевым. Он попытался обвинить меня в том, что я срываю нормальную работу учреждения (штаба округа).

– Мы устали от эмиссаров из Москвы! Приехали по делу, так своим делом и занимайтесь, а не мешайте работать занятым людям! – сердился Чебышев.

«Занятыми людьми» в его представлении были штабные сотрудники. Эти «занятые люди» оставили в Калаче[121] большой склад боеприпасов, который в начале августа 1918 года попал в руки белоказаков генерала Мамантова. При ликвидации артиллерийского управления (вместе со штабом округа), все сведения об этом складе таинственным образом исчезли. На самом деле ничего таинственного в этом не было. Документы уничтожила штабная контра, чтобы мы не успели вывести снаряды в Царицын. О складе в Военном совете узнали из перехваченного донесения Мамантова Краснову. «Это не неразбериха, а самая настоящая измена», сказал Сталин по этому поводу. По распоряжению Чебышева в июне 1918 года на железнодорожной станции был создан неприкосновенный подвижный запас из 1000 винтовок, 20 пулеметов и большого запаса патронов. Чебышев объяснял создание запаса оперативной необходимостью. На самом же деле, как выяснилось позднее (признался один из сотрудников артуправления) этот запас предназначался для вооружения действовавшего в Царицыне офицерского подполья, которое готовилось к восстанию. Задумка Чебышева понравилась всем. Действительно, хорошо и правильно было иметь такой запас. Часто бывая на станции, я видел эти вагоны, которые охранялись бойцами сербского полка, и думал, что на флотилии тоже нужно устроить нечто подобное. Без резерва, без запаса воевать невозможно. Но в июне 1918 года было не до резервов. Укомплектовать бы суда флотилии минимальным количеством артиллерии и пулеметов, да хоть каким-то боеприпасом.

Почти в каждый свой приезд на железнодорожную станцию, я встречал там Сталина. Он жил на станции, в том самом вагоне, в котором прибыл из Москвы, но встречал я его не у вагона, а в других местах. Сталин изучал обстановку на железной дороге. Республика требовала продовольствия, а с транспортом дело обстояло плохо.

Полагаться на те данные, которые давали железнодорожники, было нельзя по нескольким причинам:

1. Работа станции Царицын была налажена из рук вон плохо и с учетом дело обстояло точно так же. Железнодорожное хозяйство нужно содержать в идеальном порядке, иначе толку не будет.

2. Среди руководителей железной дороги было много эсеров, оставшихся со времен Викжеля.[122] Они занимались саботажем и вредительством.

3. В Царицыне действовала крупная банда спекулянтов. Не множество отдельных спекулянтов, а именно банда, имевшая главаря и действовавшая как единое целое. Банда похищала продовольствие со кладов и из вагонов и отправляла его по железной дороге сообщникам в центральные губернии. Хаос на железной дороге был выгоден спекулянтам.

Товарищ Сталин не ограничивается в руководящей работе общими указаниями. Он дотошно вникает в детали, в суть проблемы. Все необходимые для работы данные были у Сталина аккуратно записаны и постоянно обновлялись. Я несколько раз был свидетелем тому, как на совещаниях товарищ Сталин мгновенно давал исчерпывающие справки, касающиеся железнодорожных перевозок. Все удивлялись такому глубокому знанию предмета. Я не удивлялся, привык к этому еще в Баку. Готовя стачку, Сталин досконально изучил бакинские нефтепромыслы. Сколько человек работает, сколько им платят, сколько добывают нефти, какая прибыль у владельца, все, до самой ничтожной мелочи. Все заседания стачечного комитета, на которых мне довелось присутствовать, начинались с выступления Сталина. Он вводил товарищей в курс дела, сообщал, что изменилось со времени предыдущего заседания, давал оценку обстановки. На станции «Электрическая сила», принадлежавшем товариществу Братьев Нобель, комитету никак не удавалось сагитировать рабочих на забастовку. Понимая важность станции, которая давала электричество нефтепромыслам, дирекция заигрывала с рабочими, пыталась их всячески задобрить, повысила зарплату, сверхурочные работы сделала добровольными и с двойной оплатой и пр. Сталин выступил перед рабочими станции, перечислил бакинские расценки на промыслах и других предприятиях, а затем спросил:

– Как по-вашему, долго ли будет продолжаться такая «хорошая» жизнь, которую устроила вам дирекция? Не знаете? А я знаю. Она закончится в тот день, когда буржуазия задушит стачку. Капиталисты не дураки и деньги считать умеют. Чем меньше расходов, тем выше их прибыль. Черта с два они станут по своей воле платить вам втрое больше обычных расценок после того, как стачка прекратится. Опустят расценки ниже прежнего, чтобы покрыть нынешние расходы, и скажут: «не нравится – убирайтесь вон!». А вот если мы вынудим капиталистов подписать соглашение с рабочими, то от этого они уже никуда не денутся.

Рабочие говорили между собой: «Откуда он все знает? И про расценки, и про все остальное? Раз все знает, значит правильно говорит». На следующий день станция присоединилась к забастовке.

Товарищ Сталин не только изучал состояние дел на железной дороге, но и давал указания по их улучшению. Результат его деятельности я смог оценить, когда на станцию прибыли 8 сторожевых катеров из Новороссийска. Ценный груз был принят должным образом и в кратчайший срок катера спустили на воду. Я сильно волновался, все ли пройдет благополучно (очень беспокоил возможный саботаж), но волнения мои оказались напрасными. Единственная загвоздка была с Зединым. Свое назначение комиссаром Вольской военной флотилии Зедин воспринял в штыки. Он обиделся на такое понижение (это и в самом деле было понижение) и пытался оспорить назначение с помощью Снесарева. Снесарев держался за Зедина обеими руками, кричал, что это вредительство – снимать человека с такого ответственного поста сразу же после того, как он успел освоиться, что Зедин пользуется в штабе огромным авторитетом и пр. Разумеется, все это была ложь от начала до конца. Зедин был удобным комиссаром для всей этой белогвардейской банды. Сталин сказал Снесареву прямо, без обиняков:

– Заступничество военспеца есть наихудшая рекомендация для комиссара.

Вместо Зедина старшим (и на тот момент единственным) комиссаром Северокавказского округа стал Анисимов, который при Зедине был «простым» комиссаром. Анисимов пробыл в комиссарах меньше месяца. В середине июля его перевели в Астрахань, на укрепление тамошних кадров.

Оснастить два мобилизованных мною буксира орудиями помог Сталин. В штабе округа (как и ожидалось), мне было сказано, что лишних пушек нет. Из орудийного завода я «вытряс» все, что можно было вытрясти, для оснащения понтонов. Сталин попросил Ворошилова, только-только прибывшего в Царицын выделить мне 4 76-миллиметровые пушки. Ворошилов, хорошо понимавший, как важно защитить Царицын (и не только его) с Волги, пушки дал. На орудийном заводе мне изготовили для них вращающиеся платформы, которые позволяли двоим бойцам вести огонь во всех направлениях. Сконструировал эти платформы механик Потапов, местный талант. Ворошилов спросил, нужно ли мне еще что-нибудь. Я ответил, что на буксире «Марк» из вооружения есть одно 102-миллиметровое орудие и 2 пулемета, а этого мало. Ворошилов согласился и дал мне еще 2 76-миллиметровые пушки и 2 пулемета. С таким вооружением «Марк» по волжским меркам стал чем-то вроде линкора.

С товарищем Ворошиловым было очень легко работать. Если он может помочь, то непременно поможет.

Троцкий, как председатель Высшего военного совета и нарком по морским делам, никакого содействия в организации флотилии на Волге мне не оказывал. В ответ на мое извещение о необходимости задержки в Царицыне я получил приказ еженедельно отчитываться в том, что мною сделано. Вот и вся «помощь», несмотря на то, что я довольно подробно (пускай и не полностью) описал причины, вынудившие меня задержаться в Царицыне. Высказанную мной критику в адрес Снесарева и его штаба Троцкий предпочел не заметить. Он не любил замечать того, чего не хотел замечать. Да и в то время он был занят более «важным» делом – готовил свой знаменитый поезд, на котором два с лишним года разъезжал по Республике. Изначально в этом поезде было полтора десятка вагонов (больше, чем в поезде Николая Кровавого),[123] позже поезд разросся до двух составов.[124] Троцкий утверждал, что провести более двух лет в поезде его вынудила обстановка Гражданской войны, требовавшая его личного присутствия в различных местах. На самом же деле это была реклама себя самого в качестве «первого лица» в Республике. Слова «первого лица» я заключил в кавычки, поскольку Троцкий никогда таковым не был. Кроме рекламы, Троцкий занимался и другим делом – руководил деятельностью троцкистского подполья, которое он начал создавать еще до Октября.[125]

Итогом нашей общей работы (а не только моей) стала Военно-Волжская флотилия, которую также называли Царицынской флотилией или же с осени 1918 года – Царицынским отрядом Волжской флотилии. Костяк флотилии составляли буксиры «Марк», «Моряк Матюшенко» (бывш. «Иван Галунов»), «Стенька Разин» (бывш. «Сарепта») и четыре катера: «Дерзкий», «Жуткий», «Зоркий» и «Пронзительный». Канонерку мы передали в Волжскую флотилию.

Первым командиром Военно-Волжской флотилии стал бывший капитан 2-го ранга Гернет, прибывший в Царицын на поезде вместе с черноморскими катерами в качестве начальника отряда. Мне Гернет не понравился сразу. Столбовой дворянин, белая кость. Держался он надменно, глядел на всех свысока. Но катера довез до Царицына в целости и сохранности, за что я сказал ему революционное спасибо. Врагом Гернет не был, иначе бы непременно устроил в пути какую-нибудь диверсию. 8 катеров на Волге представляли не просто серьезную, а смертельную угрозу для белых. Гернет был любителем рассуждать о том, что его долг – служить России. Понимать следовало так: не вам, большевикам, служу я, а России. В то время многие дворяне так рассуждали, не понимая, что поступают глупо. Россия – слишком широкое понятие. Царь-батюшка со своим самодержавием – это Россия. Народ – тоже Россия. Ильич – Россия и Деникин с Колчаком – Россия. Служить всем одновременно невозможно. Служить можно или народу, или самодержавию и капиталистам. Середины не существует.

Гернет прокомандовал недолго, меньше месяца. Жаловался на то, что без штаба ему очень трудно командовать. В июле 1918 года, когда был сформирован штаб, вместо Гернета командиром флотилии назначили матроса-большевика Золотарева, преданного Революции товарища, решительного, смелого, знающего тактику морского боя и вообще все морское дело не хуже любого офицера. Золотарев был очень похож на Ворошилова.

Редко, но попадались и такие военспецы, которым можно было доверять полностью, без оглядки на их прошлое. Так, например, начальником штаба Волжской флотилии, к которой осенью 1918 года присоединили нашу флотилию, был назначен Владимир Кукель,[126] бывший капитан второго ранга, белая, а если точнее, то «красная ворона» среди прочих военспецов. Кукель не раз доказал свою преданность делу Революции и в нем никто не сомневался. Сразу же после Октябрьской революции Кукель перешел к большевикам со всей командой миноносца «Керчь», командиром которого был тогда. После затопления «Керчи» и других кораблей Черноморского флота в Цемесской бухте,[127] Кукеля перевели служить в Астрахань.

Всякий раз, когда наша флотилия задавала врагам жару, товарищ Сталин говорил мне:

– Молодцы товарищи моряки! Снова отличились, не подвели.

Сталин никогда не упоминал о своих заслугах в создании флотилии, несмотря на то, что эти заслуги были очень велики. Общую организацию и общее руководство созданием Военно-волжской флотилии осуществил не нарком по морским делам Троцкий, а товарищ Сталин, который взял на себя руководство всем, что происходило в Царицыне.

В обороне Царицына хорошим подспорьем могли оказаться летающие лодки.[128] Во время первого моего приезда в Москву (за лето 1918 года я приезжал в Москву по делам дважды) я говорил об этом с товарищами из управления морской авиации, которое в то время находилось в подчинении Наркомата по морским делам. Лодок не хватало, как и всего остального. В декабре 1917 года контра подожгла Центральный гидросклад в Петрограде, в результате чего морская авиация лишилась большей части запасов имущества. Было решено сформировать пять отрядов лодок, два из которых предназначались для Волги и Каспия. Каспийский отряд находился в Астрахани, а Волжский (семь лодок) решили отдать Волжской флотилии. Я считал, что было бы правильнее поделить Волжский отряд между Нижним и Царицыным, так, чтобы в Царицыне находилось три лодки – М-5[129] и 2 М-9.[130] Товарищ Сталин одобрил мое предложение, но последнее слово было за Троцким, который сказал, что не видит смысла «дробить» отряды. Мол, семь летающих лодок это мощная сила, а три – нет. Меня поддержал комиссар управления Онуфриев, большой специалист летного дела. Он составил рапорт на имя Троцкого (копия этого рапорта до сих пор хранится у меня), в котором подробно описал все преимущества моего предложения. Главным образом Онуфриев напирал на то, что разделение летающих лодок между Нижним и Царицыным является не «дроблением» сил, а разумным их распределением. В своих выводах он пошел дальше меня, предлагая взять одну лодку М-9 у Каспийского отряда и добавить ее к тем, которые просил я, чтобы сформировать отдельно Царицынский отряд из 4 лодок. Тогда бы разделение получилось таким: 4 лодки в Царицынском отряде, 4 в Волжском и 5 в Каспийском. Кроме этого Онуфриев предлагал взять три истребителя из Беломорского отряда, располагавшегося в Котласе и Вологде (там оставалось еще 6), чтобы придать каждому из трех «волжских» отрядов по одному истребителю. Троцкий не согласился в доводами Онуфриева. Царицын остался без летающих лодок, что существенно ослабило речной «фланг» обороны. Помимо личных причин (которые имелись у Троцкого вне всякого сомнения), на таком его решении сказалось и пренебрежительное отношение к авиации. Троцкий считал авиацию «игрушкой», которая обходится дорого, а пользы приносит мало. Подобное отношение к авиации было широко распространено в годы войны с Германией. На самом же деле один аэроплан мог сорвать атаку конницы, сбросив на нее несколько бомб. Пролетая над противником на малой высоте, стрелки бросали вниз гранаты или связки гранат. Да и сам по себе аэроплан, особенно если он летел низко, вызывал панику у противника. Сейчас, глядя на многократно возросшую воздушную мощь нашей страны, я иногда думаю: «эх, нам бы в 1918 году хоть полстолька».

Узнав о том, что Троцкий не дал Царицыну летающих лодок, товарищ Сталин сказал, что ничего другого он от Троцкого не ожидал. Дальнейшего продолжения история с лодками не имела, поскольку вскоре наша флотилия была соединена с Волжской. Летающие лодки показали себя в Гражданскую войну на Волге с хорошей стороны. Много побед было одержано если не благодаря им, то при их непосредственном участии.

Борьба с военспецами

В июне и июле 1918 года в Царицыне едва ли не каждый день происходило то, что Снесарев, Носович, Ковалевский и другие штабисты-контрреволюционеры называли «досадными происшествиями». Поджог оружейного склада (удалось быстро потушить), переход красных бойцов к белым, кража продовольствия со складов, авария на станции Царицын – все это считалось у них «происшествиями», хотя на самом деле то были диверсии.

В самом штабе ежедневно «терялись» документы, издавались противоречащие друг другу распоряжения, любое дело затягивалось до бесконечности под маской согласований и утверждений. Человеку непосвященному трудно представить себе характер и масштаб той бюрократической волокиты, которая царила во всех учреждениях Северокавказского округа. К примеру для того, чтобы получить пулеметы для флотилии у меня в первый раз ушло 5 дней. Целых пять дней, хотя на самом деле было достаточно и получаса для того, чтобы утвердить мое требование. Да что там получаса, пяти минут было достаточно! Но вместо этого меня (то есть мое требование) провели по всем кругам бюрократического ада. Козлов в ответ на мое негодование только плечами пожимал. Мол, ничего не поделаешь, у нас такие порядки, а без порядка нельзя, будет хаос. Мое требование «болталось» (другого слова я подобрать не могу) между артиллерийским, административным и хозяйственным управлениями, прежде чем попало к Зедину, который не подписал его, поскольку Носович наложил вето, написал «Считаю невозможным». Мне он (Носович) начал объяснять, что пулеметов в войсках не хватает. Я, в свою очередь, объяснил ему, что понтон без пулемета воевать не может. Наткнулся на холодную вежливую улыбку – прекрасно вас понимаю, но ничего сделать для вас не могу. У меня не было полномочий, которые позволяли бы согнуть Носовича в бараний рог. Но такие полномочия были у Сталина. Узнав о том, что после долгой волокиты мне отказали в необходимых (жизненно важных!) для флотилии пулеметах, Сталин явился к Носовичу и потребовал у него сведения об имевшемся на складах оружии. Носович был вынужден дать сведения. Оказалось, что округ без труда мог дать мне необходимое количество пулеметов и у него бы еще осталось в запасе.

– Как понимать ваше поведение? – спросил Сталин у Носовича (разговор происходил в моем присутствии). – Почему при наличии пулеметов на складе вы не выдали их товарищу Леграну?

– Товарищ Легран представляет наркомат по морским делам, а я подчиняюсь Военсовету, – ответил Носович, нисколько не смутившись. – Ведомства у нас разные и требование товарища Леграна для меня не указ. Я должен в первую очередь заботиться о войсках, вверенных моему попечению. Существующие запасы созданы для нужд войск округа.

– Ведомства разные? – переспросил Сталин. – Да, это так. Но Царицын один. И враг у нас один – белая сволочь. Если бы я не знал вас, то подумал что вы болван, раз несете такую чушь. Но я знаю, что вы не болван. Вы враг Революции и все ваши действия направлены во вред нашему делу.

– Как вы можете так говорить?! – изобразил возмущение Носович. – Мне доверяет Военсовет! Троцкий и Бонч-Бруевич мне доверяют!

– А я вам не доверяю, – спокойно сказал Сталин (на фоне его спокойствия поведение Носовича выглядело дамской истерикой). – Нисколько не доверяю. И вы это прекрасно знаете. Так что прекратите валять дурака и выдайте товарищу Леграну пулеметы.

– Что значит «валять дурака»?! – не думал успокаиваться Носович. – Почему вы позволяете себе такие слова?! Я – офицер…

– Я помню, что вы офицер! – строго сказал Сталин.

Носович хотел еще что-то сказать, но под взглядом Сталина умолк и подписал мое требование.

Полностью сломать машину контрреволюционной бюрократии удалось только вместе со штабом, при его ликвидации. Но после того, как товарищ Сталин несколько раз заставил штабистов делать дело без проволочек, должным образом, работа в штабе отчасти наладилась. Я почувствовал это на собственном примере. После описанного выше инцидента с Носовичем, все мои требования удовлетворялись в разумные сроки, без проволочек. То есть обычно в тот же день. Козлов говорил мне: «Вот видите, развернулись мы в полную силу и работу наладили». Я до поры до времени помалкивал, думая про себя: «В полную силу мы вам, к счастью, развернуться не дали, а скоро вообще к ногтю вас прижмем!». Сталин не раз напоминал нам (мне, Скляру и другим товарищам) о важности выдержки. Переходить к решительным действиям следует в нужный момент, тщательно подготовившись. Иначе победы не видать. Прежде, чем громить штаб округа со всеми его управлениями, следовало подготовить свой орган управления, укомплектованный надежными людьми. Иначе бы возник хаос, который существенно ослабил бы оборону, чем не замедлил бы воспользоваться враг.

Сложное было время. Штабная контра нехотя подчинялась принуждению, засыпая Военсовет Республики и ВЦИК (тов. Свердлова) жалобами на «произвол», который якобы творил товарищ Сталин. Контра уповала на Троцкого и на свои позиции, которые она до поры до времени считала сильными. Мы же под сталинским руководством следили за тем, чтобы контра делала как можно меньше вреда и готовились к тому, чтобы взять командование округом в большевистские руки.

Товарищ Скляр сумел повлиять на порученца Носовича Кремкова, который исполнял обязанности помощника секретаря начштаба Садковского. Кремков, бывший поручик царской армии, был втянут Носовичем в заговор при помощи шантажа. После Октябрьской Революции Кремков не пожелал воевать против своего народа, он остался в Москве и поступил на службу в наркомат по военным делам. Но у Кремкова был родной брат (младший), который воевал у белых. Носович пригрозил широко огласить этот факт. Кремков испугался и вступил в подпольную белогвардейскую организацию. Но как и все, кто служит по принуждению, а не по убеждению, Кремков был ненадежен. Скляру удалось разглядеть в Кремкове колеблющегося. Когда Скляр (с согласия товарища Сталина) предложил Кремкову помогать нам в обмен на прощение, тот с радостью согласился. Впоследствии Кремкова арестовали вместе со всеми, чтобы раньше времени не выдавать его истинной роли в белогвардейском заговоре. Кремков помогал нам, чем мог, старался на совесть, но плохо было то, что Носович ему особо не доверял (понимал, сволочь, кому можно доверять, а кому нет). Через руки Кремкова проходили только официальные документы и в обязанность ему вменялось доносить Носовичу о настроениях сотрудников штаба. Для секретных дел Носович использовал секретаря Садковского и другого своего порученца Тарасенкова, племянника Чебышева. Тарасенков был убежденным, идейным контрреволюционером. Носович держался с ним на равных (как же – чебышевский племянник, свой в доску!) и ласково называл «Петрушей». Сотрудники штаба за глаза презрительно звали Тарасенкова «Петрушкой». Его даже свои беляки не уважали и не любили, настолько отталкивающий, неприятный был человек. Не в смысле внешности неприятный, внешне он был красавчик, а в смысле душевных качеств. В Царицыне Тарасенков начал ухаживать за дочерью бывшего городского головы барона Остен-Сакена[131] и вскоре женился на ней. Кремков слышал, как Тарасенков сетовал по поводу того, что жена должна брать фамилию мужа, а не наоборот. Ему очень хотелось стать бароном Остен-Сакеном. Можно представить, какая обстановка сложилась в штабе Северокавказского округа, если порученец начальника штаба открыто, не таясь, вел подобные разговоры.

Садковский занимал в штабе особое положение. Секретарь начштаба – невеликая птица, обычный делопроизводитель, но на деле Садковский был третьим по значимости человеком в штабе после Снесарева и Носовского. Ст. комиссара Зедина я в расчет не беру, с ним на деле никто не считался. Позже комиссар Анисимов отчасти приструнил Садковского, но все равно тот сохранил свое исключительное положение до самого ареста. Если Носович по каким-то причинам отсутствовал в штабе, то все (и начальники управлений в том числе) обращались к Садковскому. Он не просто принимал документы и сообщения для передачи Носовичу, как положено секретарю, но и отдавал распоряжения от имени начштаба и даже накладывал резолюции на документы. По этой причине у Садковского однажды вышла ссора с заведующим 1 отделом адм. управления Орловым. Орлов, хоть и был офицером (капитаном), в заговоре участия не принимал. Я предполагаю, что его взяли в штаб и отдали под начало Ковалевскому с тем, чтобы присмотреться к нему получше и затем вовлечь в заговор. Но когда присмотрелись, решили не вовлекать. Орлов возмутился, когда Садковский начал вмешиваться в его дела и давать распоряжения. «Вы не начштаба, а всего лишь секретарь, и не вправе отдавать такие распоряжения», сказал Орлов. Орлову крепко досталось от Носович и Ковалевского за «нарушение дисциплины». На штабном собрании Носович объявил, что безгранично доверяет Садковскому и просит всех сотрудников выполнять его распоряжения так, словно они исходят от начштаба. Впоследствии Садковский бежал к белым вместе с Носовичем.

Много лет прошло с той поры, а злость у меня все та же. Вспомню – и кулаки сжимаются сами собой. Как можно было отдать командование частями Красной Армии врагам?! Да не просто отдать, а обеспечить им наилучшие условия для вредительской работы и всячески оберегать?! Про «оберегать» я напишу чуть позже. Если сам факт работы белогвардейского штаба под видом штаба Северокавказского округа сам по себе был вопиющим, то события, последовавшие за арестом руководителей заговора, потрясли меня и других товарищей. Если бы не поддержка товарища Сталина и не его твердая убежденность в нашей победе над врагами (внешними и внутренними), то у многих из нас могли бы попросту опуститься руки. Не стану выступать от чужого имени, поделюсь тем, что испытал сам. Я считал себя стойким большевиком, которого закалили долгие годы подпольной работы. Так оно и было. Но в подполье, в дни Октября и сразу после него я четко видел, где враги, а где свои и твердо знал, что у своих, у большевиков, я всегда найду помощь и поддержку. Отдельных провокаторов и предателей можно было не брать в расчет. В семье, как известно, не без урода. Но в целом разделение было четким и на товарищей всегда можно было положиться.

В Царицыне я вдруг оказался в положении подпольщика, который работает скрытно от всех и может полагаться лишь на нескольких верных товарищей. Каково было мне, большевику, ответственному сотруднику наркомата, чувствовать себя в красном Царицыне «подпольщиком»? Мир перевернулся с ног на голову. Хуже всего было сознание собственного бессилия. Вот же они – враги! Они на виду и делают свои черные дела не особо таясь! Их надо к стенке ставить, да поскорее, но не тут-то было! Врагам покровительствует предвоенсовета Троцкий и другие такие же враги, проникшие в руководство Красной Армии! Обжаловать их действия невозможно – круговая порука. А время идет… Гражданская война в разгаре!

Не знаю, что бы сделал я, не будь в Царицыне товарища Сталина. Скорее всего, сорвался бы и натворил глупостей. Возможно, попытался бы «открыть глаза» на заговор военспецов Троцкому и был бы расстрелян по его приказу как контрреволюционер. Возможно, застрелил бы Носовича или Снесарева и сам бы тоже был бы расстрелян. Паутина заговора опутала все руководство Красной Армии и казалось, что разорвать ее невозможно. На поддержку местных товарищей рассчитывать не стоило. Председатель Царсовета Минин был ни богу свечка ни черту кочерга, а председатель ГубЧК Борман не мог своей властью арестовать военрука округа, начштаба и начальников управлений. Не было у него таких полномочий.

Мерзкое положение, когда видишь врага, а ничего с ним сделать не в состоянии. Нечто подобное встречалось на германском фронте, где в каждом штабе сидели немецкие и австрийские шпионы. Но то была не революционная, а буржуазная война, в которой вражеские шпионы нам помогали (пускай и сами того не желали). Солдаты видели, что кругом измена, что гибнут они попусту, и желание воевать у них пропадало. В Царицыне же вся эта штабная контрреволюционная измена снижала боевой дух красных войск. Намеренно создавались условия для перехода красных отрядов к белоказакам при помощи разного рода несправедливостей в отношении революционных бойцов, которые штабная контра маскировала под видом «установления дисциплины». Любимый метод был таков – отдать заведомо неверный приказ, а потом наказать за его невыполнение. Доходило и до расстрелов, поскольку Снесарев и Носович имели такие полномочия при условии, что приказ будет утвержден комиссаром. А Зедин, как я уже писал, утверждал все, что ему подсовывал Носович. Особенно сильно штабная контра терроризировала казачьи отряды. Среди казаков было много колеблющихся и часто достаточно было одного небольшого повода, для того, чтобы спровоцировать их на переход к Краснову. Товарищу Миронову приходилось прикладывать много усилий для того, чтобы нейтрализовать штабное вредительство. Но у него были связаны руки. Он не мог открыто объявить военрука и прочих руководителей контрреволюционерами. Тогда бы его самого объявили бы контрреволюционером.

Против силы годится только сила. Одолеть врагов, которых поддерживал сам Предвоенсовета и нарком по военным и морским делам, мог только человек, пользующийся огромным авторитетом и влиянием в партии, большевик, которому безоговорочно доверял Ильич. Товарищ Сталин не просто начал и возглавил борьбу с контрреволюцией в Царицыне. Он внушал нам уверенность в победе, учил проявлять выдержку и стойкость. Не имея возможности немедленно отстранить Снесарева и его банду от руководства округом, товарищ Сталин сделал все возможное для того, чтобы уменьшить, ограничить, пресечь их контрреволюционную вредительскую деятельность. Сталин заставил штаб работать, как нужно, крепить оборону Царицына вместо того, чтобы ослаблять ее. Контра сопротивлялась, пыталась продолжать вредить, но это уже получалось плохо.

Помню, как на одном из совещаний в начале августа 1918 года (Снесарев к тому времени был отозван в Москву, то есть фактически отстранен от командования) обсуждали меры по укреплению обороны города. Обстановка на тот момент была угрожающей. Фицхелауров попытался отрезать Царицын от Республики, к городу шел Мамантов с 12 тыс. отборных войск (мамантовцы у Краснова были чем-то вроде гвардейцев), 10 тыс. отряд Полякова наступал с юга.

Носович, который был врид[132] военрука, начал говорить о том, что оборона Царицына слаба и недвусмысленно клонил к тому, что города удержать невозможно.

– Царицын мы не сдадим! – прервал его Сталин. – Оборону организуем!

– Разве можно организовать надежную оборону без мощных укреплений? – удивился Носович.

Он долго и пространно говорил о том, что для тех, кто ничего не смыслит в фортификации, этой науки не существует совсем, но тот, кто в ней разбирается, поймет без труда, что укреплен Царицын из рук вон плохо. При этом он ссылался на мнение какого-то товарища, фамилию которого я не помню, помню только, что он был учеником профессора (генерала) Величко.[133] С Величко я встречался в Петрограде, а лестные отзывы о нем слышал еще в школе прапорщиков. Это был человек исключительных знаний, подлинный гений фортификации. Именно Величко предложил создавать плацдармы, благодаря которым наша пехота могла начинать атаку вблизи от противника. Дураки говорили: «Что за чушь! Зачем окапываться для наступления? Мы же не кроты», а умные сразу же оценили эти плацдармы по достоинству.

Вывод из того, что сказал Носович был таков: для обороны нужны укрепления, а их нет и строить их некому.

– Некому? – в свою очередь удивился Сталин. – Разве в городе нет людей, которые никаким полезным делом не заняты? Нужно мобилизовать буржуазию!

Первым буржуазию начал привлекать к строительным и земляным работам Царсовет. Произошло это вскоре после приезда товарища Сталина в Царицын и по его указанию. Минину крепко досталось за то, что он не сделал этого раньше. Снесарев попробовал было возмутиться тем, что «уважаемых граждан отправили на каторжные работы» (передаю его слова). Это, дескать, может вызвать волнения в городе. Снесарев потребовал «прекратить произвол», а когда понял, что никто ничего прекращать не намерен, пожаловался Свердлову. Свердлов ответил, что одобряет привлечение буржуазии к общественно полезному труду.

– Я не отдам такого приказа! – с вызовом сказал Носович.

– Обойдемся без вас! – ответил Сталин.

Спустя несколько дней Носович был арестован.

Разгром штабной контры проходил в несколько этапов.

Первым этапом стал отзыв Снесарева в Москву в середине июля 1918 года, когда был организован Военный совет округа в составе Сталина, Минина и Ковалевского. Минин получил членство в Военсовете как председатель Царсовета. Под руководством товарища Сталина Минин работал как следует. Кандидатура явного контрреволюционера Ковалевского была временной уступкой Троцкому, который (от имени Военсовета Республики) настаивал на том, чтобы в составе Военсовета округа непременно был кто-то из руководства комиссариата. Спустя две недели Ковалевский был арестован и его место в Военсовете занял товарищ Ворошилов.

Первый этап был самым трудным и ответственным. Много усилий пришлось приложить товарищу Сталину для того, чтобы добиться отзыва Снесарева, положение которого, благодаря покровительству Троцкого, было весьма устойчивым. Нужно было арестовать Снесарева, но удалось добиться только его отзыва. Искусно интригуя, Троцкий пытался очернить товарища Сталина в глазах Ильича и Свердлова. В этом своему покровителю активно помогали Снесарев и прочие руководители заговора. Все действия товарища Сталина они пытались представить как «некомпетентное вмешательство в дела военного руководства», «самодурство» и даже «вредительство». Используя свое тогдашнее влияние, Троцкий направил в Царицын комиссию Высшей военной инспекции, председателем которой был бывший нарком по военным делам Подвойский.[134] Товарищу Подвойскому следовало проявить должную революционную бдительность, положенную руководителю такого ранга, чтобы не допустить проникновения в комиссию врагов Революции. И уж тем более нельзя было давать им возможность осуществлять контрреволюционную деятельность, нельзя было полагаться на их мнение. Но Подвойский сплоховал, пошел на поводу у врагов, главным из которых был его заместитель Миллер, бывший полковник царской армии. Миллер, выполнявший приказы Троцкого, имел влияние на Подвойского. Миллер сумел назначить председателем комиссии, отправляемой в Царицын, троцкиста Окулова,[135] бывшего в то время членом ВЦИК.

следующего:

1. По представлению инспекции (и по указанию Троцкого) в начале августа 1918 года Военсовет Республики приказал прекратить ликвидацию Северокавказского военного комиссариата, которая была начата в июле после отзыва Снесарева в Москву. Объяснение этому было такое – враг близко, не время для ликвидации. На самом же деле то была попытка уберечь змеиное контрреволюционное гнездо от разгрома.

2. Узнав о прекращении ликвидации комиссариата, товарищ Сталин приказал арестовать Носовича, Ковалевского, Серебренникова, Старикова (нач. хозуправления штаба округа, одновременно занимавшийся и делами окружного хозуправления вместо заболевшего Рождественского), Садковского и Кремкова (последнего – с целью конспирации). Однако, уже через три дня все они были освобождены по распоряжению Подвойского, который поручился за них от имени инспекции. Распоряжение и поручительство исходили от Подвойского, но инициатором всего были Миллер и Окулов. Миллера удалось разоблачить лишь в следующем году. Его расстреляли, как Ковалевского, Чебышева и многих других заговорщиков. Но самый опасный из них – Носович, успел убежать к белым вместе с Садковским. Окулов, насколько мне известно, ныне пенсионер. В свое время он выступил с самокритикой, осудил свои ошибки и отмежевался от троцкистов. Его родная сестра Окулова-Теодорович, пользующаяся в партии большим авторитетом, поручилась за брата. Чужая душа, как известно – потемки, но у меня раскаяние Окулова вызывает большие сомнения. Сдается мне, что он просто хотел спасти свою шкуру.

3. Поручительство комиссии (и самой Высшей инспекции тоже) присело к тому, что Носович был назначен помощником командующего Южным фронтом Сытина, а Ковалевский – начальником оперативно-разведывательного отдела штаба Южного фронта. Оба назначения утвердил Троцкий. Троцкий не только освободил шпионов, но и дал им возможность продолжать делать свое черное дело.

4. Комиссия не нашла в деятельности сотрудников комиссариата признаков контрреволюционной деятельности. Все предоставленные на рассмотрение факты были сочтены «ошибками» (добросовестными). Подобный подход помог избежать ареста Чебышеву и ряду других заговорщиков (они были арестованы позднее, в ноябре – декабре 1918 года).

Ковалевский устроил свою любовницу Нину Востокову (одновременно бывшую подругой его супруги) стенографисткой в Военсовет Южного фронта и получал от нее те сведения, которые не мог получить как начальник оперативно-разведывательного отдела штаба. Присутствие в Царицыне жены и детей не мешало этому жуиру держать в штабе целый гарем из машинисток, секретарш и прочего женского персонала. Но Востокова находилась на особом положении. Ей Ковалевский доверял, поскольку не сомневался в ее верности. Устраиваясь на работу в Военсовет, Востокова скрыла свое происхождение, написала в анкете, что ее отец был рабочим, хотя на самом деле он был протоиереем. Проверить сведения, сообщенные Востоковой, было невозможно, поскольку она представилась уроженкой Самары, которая в то время находилась у белых.

Кстати замечу, что факт пребывания своего семейства в Царицыне Ковалевский использовал для подтверждения своей безгрешности.

– Я семью свою перевез в Царицын, – сказал он однажды в ответ на обвинение в саботаже, высказанное товарищем Сталиным. – Разве ж я стал делать это, если бы намеревался делать что-то плохое?

– Семью можно перевезти в Царицын по разным причинам, – сказал Сталин. – Например с той целью, чтобы она вместе с вами попала бы к белым при сдаче Царицына, а не осталась в нашем тылу.

Ковалевский на это ничего не ответил. В то время об истинных настроениях человека окольным путем можно было судить по тому, где находилась его семья. Наши товарищи старались оставлять семьи в красном тылу, подальше от передовой. Это было верное решение, поскольку женщинам, детям и старикам незачем было находиться в прифронтовой полосе, где они, в случае отступления, становились обузой. А вот все те, кто сочувствовал белым, старались обосноваться как можно ближе к фронту в надежде на то, что вскоре фронт сдвинется они окажутся у белых.

Переход Носовича к белым, а также арест Ковалевского и прочих заговорщиков, никак не сказались на положении Троцкого, он остался на посту председателя Реввоенсовета.

Для меня и моих товарищей, участвовавших в разгроме белогвардейского заговора Снесарева-Носовича, известия об освобождении арестованных и об их возвращении к штабной работе на Юге, были все равно что гром среди ясного неба. «Как так можно?», недоумевали мы. В то суровое время расстреливали за кражу мешка с зерном, за спекуляцию, за распространение панических слухов, за саботаж, за шпионаж. Одного-единственного контрреволюционного поступка было достаточно для расстрела. Перевоспитывать начали позднее, когда для этого сложились условия. В 1918 году не было возможности перевоспитывать. А тут – явный заговор, нанесший огромный вред нашему делу, есть доказательства, свидетели (один Кремков чего стоил!). И вдруг врагов отпускают на поруки! Таких матерых врагов! На поруки могли отпустить человека, впервые попавшегося на мелкой спекуляции или на мелкой краже. Но не белогвардейских шпионов!

– Как же такое могло случиться?! – спросил я у товарища Сталина.

– Враг силен, – ответил Сталин. – Иногда ему удается выиграть сражение. Но в войне с врагами, внутренними и внешними, победим мы. Если хоть на мгновение усомнишься в этом, то считай, что изменил делу Революции. В победу надо верить всегда, вопреки всему, невзирая ни на что. Только так можно победить!

На всю жизнь запомнил я эти сталинские слова. Я понял, что, разгромив всю белую сволочь, мы еще не одержим окончательной победы, поскольку сволочи хватало и в наших рядах. Свидетельством тому стала внутрипартийная борьба, развернувшаяся после Гражданской войны. Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Рыков, Каменев и прочие сбрасывали маски большевиков-ленинцев и выступали против партии и народа. Гражданская война длилась 4 года, а борьба с «оппозиционерами», которые в большинстве своем являлись не оппозиционерами, а контрреволюционерами, растянулась на 8 лет (вдвое дольше!). Троцкий, верный своему правилу «чем хуже, тем лучше для меня», всячески пытался разжечь пламя «мировой революции», а на самом деле хотел втянуть не успевшую еще окрепнуть Советскую страну в череду войн, рассчитывая, что это поможет ему утвердить свою единоличную власть. Когда троцкисты вдруг полезли из всех щелей, словно тараканы, некоторые удивлялись: «Ах, сколько их! Кто бы мог подумать!». Я не удивлялся, потому что еще в 1918 году понял, какой густой сетью оплел страну Троцкий. И еще понял, что разорвать эту сеть будет нелегко. Но мы справились, победили, потому что боролись за правое дело и верили в нашу победу.

Носович был самым оголтелым из всех. Если другие военспецы только оправдывались, желая убедить всех в том, что они ни в чем не виноваты, то Носович обвинял во вредительстве товарищей Сталина и Ворошилова. Он придерживался древнего правила, гласящего, что нападение является лучшим способом обороны. Так, например, он выдвинул обвинение в «разбазаривании неприкосновенного запаса патронов». На самом же деле огромный запас из 17 миллионов патронов был создан Носовичем не для красных бойцов, а для белоказаков. Дело делалось обычным вредительским способом. Создавался запас, затем сведения о нем изымались из документооборота в расчете на то, что при отступлении запас не будет вывезен. Контра не учла проницательности товарища Сталина, который организовал ревизию окружных складов с военным имуществом под руководством товарища Скляра. «Разбазариванием» Носович назвал передачу патронов красным бойцам. Обвинение это было настолько смехотворным, что ему никто не придал значения.

Хочу сказать несколько слов о Сытине, которого в сентябре 1918 года назначили командующим Южным фронтом (вначале называвшимся Южным участком отрядов завесы). Сытин был генерал-майором царской армии. В пользу его свидетельствовало происхождение (он был солдатским сыном, выучившимся на медные гроши).[136] Таких офицеров, даже выслуживших генеральский чин, «белая кость»[137] за ровню не считала и всячески выказывала им свое презрение. Я имел возможность испытать это на своей шкуре в германскую войну. Мне, большевику, это презрение было что с гуся вода. «Погодите, – думал я, – придет время и мы собьем с вас всю вашу спесь».

Также в пользу Сытина свидетельствовало и то, что вскоре после Октября на солдатском съезде его избрали командиром 18-го армейского корпуса (Юго-Западный фронт), после чего корпус перешел на сторону Советской власти.

Но лично мне (и не мне одному) Сытин не нравился. Он был слабохарактерным, нерешительным командиром и слишком полагался на военспецов. Носовича с Ковалевским Сытин принял на службу, желая «использовать их знания и опыт» (это его собственные слова). Когда товарищ Ворошилов сказал Сытину в моем присутствии, что Носович и Ковалевский – враги, Сытин ответил:

– Ничего страшного. Под моим присмотром они никакого вреда причинить не смогут, можете быть спокойны.

Удивительная самонадеянность, если не сказать больше! Под присмотром Сытина Носович со своим адъютантом Садковским (его Сытин тоже взял на службу) перешел к белым в конце октября 1918 года. Носович передал Краснову план нашего наступления, которое в результате провалилось. Носович с Садковским совершили дерзкий побег, словно бросили вызов всем тем, кто им доверял. Они выехали на передовую (участок 8-й армии) на автомобиле якобы для рекогносцировки. Сопровождал их комиссар штаба 8-й армии Бутенко, хороший мой товарищ, настоящий большевик, которого эти негодяи не то убили по дороге, не то увезли к белоказакам, а те комиссаров убивали на месте. Во всяком случае о товарище Бутенко не было потом никаких известий. То, что это был побег, а не захват казачьим разъездом, было ясно сразу, еще до того, как Носович объявился у Деникина. Два дозорных красноармейца видели, как штабной автомобиль катил в сторону противника с высунутым из окна белым флагом. Они сделали несколько выстрелов по нему, но, к сожалению, не попали, поскольку автомобиль был далеко и ехал очень быстро.

Сытин на известие о побеге Носовича отреагировал нервно: «Не может быть! Это какая-то ошибка!». Товарищ Сталин считал, что Сытин ничем не лучше (а то и хуже) Снесарева и добивался его замены товарищем Ворошиловым.[138] «Поменяли осла на ишака», говорил Сталин о назначении Сытина вместо Снесарева. Мне известно, что товарищ Сталин говорил с Сытиным о Носовиче, Ковалевском и Садковском, предупреждал, что они враги. Но Сытин самонадеянно продолжал считать, что способен контролировать все действия своих подчиненных и что в его штабе вредительства быть на может. Поддерживал Сытина Подвойский, считавший невозможным в столь тяжелое время пренебрегать знатоками военного дела. Вот только он не задавал себе главного вопроса – кому на самом деле служат эти знатоки? Товарищ Подвойский до последнего момента (то есть до ухода Носовича к белым) проявлял политическую близорукость. Его точка зрения была такой – если нет прямых доказательств, то виновным считать нельзя. Какие доказательства еще были нужны? Вся деятельность белогвардейской банды была налицо. Заведомо неверные, противоречащие друг другу приказы, при помощи которых создавалась неразбериха. Провоцирование ссор между красными командирами (Носович хорошо умел делать это). Провоцирование нестойких красноармейцев на переход к белым. Сокрытие запасов, предназначавшихся для врага. Чрезвычайное замедление и развал всей штабной работы, в результате чего округ практически лишился оперативного управления. Искусственное сдерживание наших сил на тех участках, где они с успехом могли наступать… Это я перечислил самое главное. Мало ли этого? Как можно быть настолько слепым и недальновидным, чтобы не сделать выводов, которые напрашиваются сами собой? Неужели для того, чтобы распознать в Носовиче врага, надо было найти у него в кабинете переписку с Деникиным и Красновым? Увы, Носович и прочие были достаточно умны для того, чтобы работать аккуратно. От прямых улик они избавлялись или старались избавляться. Был случай, когда Носовича, незадолго до его бегства, арестовали бойцы 21-го Московского полка. У командира и комиссара москвичей вызвал подозрения один из приказов Носовича, согласно которому полк переводился на заведомо невыгодную позицию. Они отказались выполнять приказ. Разъяренный Носович (он не выносил, когда его приказы оспаривались или не выполнялись) лично приехал в штаб полка, где и был взят под стражу как контрреволюционер и изменник. Московские товарищи, не будучи знакомы с обстановкой (полк только что прибыл на Южный фронт) и не зная, кто такой Носович, легко распознали в нем врага по одному-единственному приказу. А как же иначе? По Носовичу сразу было видно, что он не дурак. А если умный и опытный командир отдает неверный приказ, да вдобавок настаивает на его безоговорочном исполнении, то кто он в таком случае? Изменник, враг. Двух мнений по этому вопросу быть не может. Носовича освободил из-под ареста Подвойский. Приехал и объяснил московским товарищам, что приказ Носовича якобы правильный. Вот хотелось бы мне знать, о чем думал товарищ Подвойский после бегства Носовича к белым? Раскаивался ли он в своей близорукости? Думаю, что раскаивался, да было поздно. В народе говорят: «снявши голову, по волосам не плачут». Я далек от того, чтобы обвинять Подвойского в пособничестве врагу. У меня есть друзья среди ярославских большевиков и от них, из первых, так сказать, рук, я знаю о подпольной работе товарища Подвойского и о том героизме, который он проявил в 1905 году.[139] Но политическая близорукость ему была свойственна, на этот факт нельзя закрывать глаза. Что же касается Сытина, то относительно его я не могу быть уверенным на все сто процентов. В первую очередь меня настораживает то, что Сытин был ставленником Троцкого. И хотя (по имеющимся у меня сведениям) троцкистом он себя не объявлял, но все же расположение Троцкого по отношению к Сытину настораживало меня. Точно так же, как настораживало расположение Сытина к Носовичу и Ковалевскому.

Только после провала осеннего наступления[140] Сытин был отстранен от командования Южным фронтом. Вместо него был назначен латыш Славен, бывший его помощником, а до того командующим 5 армией, освободившей Казань от белых. Приказ Троцкого об отстранении Сытина и отзыве его в Москву был издан 13 ноября 1918 года. Число 13, чертова дюжина, оказалось несчастливым для Сытина. Я в то время (с 10 ноября) являлся членом Военсовета Южного фронта, а товарищ Сталин уже находился в Москве в качестве члена Реввоенсовета Республики. Ильич и Свердлов пошли на этот шаг для того, чтобы вывести Реввоенсовет из-под влияния Троцкого. Я получил сталинский приказ – арестовать Сытина и содержать под домашним арестом, не отправляя пока что в Москву. Товарищ Сталин опасался того, что Сытин не поедет в Москву, а сбежит следом за Носовичем к белым. Я выполнил приказ. Дела Славену Сытин передавал не в штабе, а на дому, где он находился под охраной четверых красноармейцев. Вел себя Сытин вызывающе нагло. Бранился, грозился «найти справедливость», каждый день писал жалобы Ленину, Свердлову, Троцкому, недавно назначенному главнокомандующему Красной Армией Вацетису. По распоряжению Вацетиса Сытин был освобожден из под ареста и отправлен в Москву «в сопровождении», то есть – под конвоем. В Москве за Сытина заступился Троцкий, имевший влияние на комиссию, занимавшуюся делом Сытина (она состояла из одних троцкистов). В результате Сытин был оправдан, то есть официально признали, что он держал в своем штабе белогвардейских шпионов без злого умысла и все ошибки командования совершил также без злого умысла. Троцкий назначил Сытина начальником отдела управления делами Реввоенсовета, на сугубо «техническую» должность, на которой дров не наломаешь. Осенью 1919 года в бытность мою председателем Реввоентрибунала я однажды случайно повстречался с Сытиным.

– Вот видите, товарищ Легран, напрасно вы меня арестовывали, – с укором сказал мне Сытин. – Я ни в чем не виновен, все обвинения с меня сняты.

– Будь моя воля, – честно ответил я, – я бы шлепнул вас, господин генерал, сразу же после того, как вы взяли в свой штаб белогвардейских агентов. И их бы заодно шлепнул. Жаль, не вышло.

Сытин испуганно отшатнулся и ушел от меня быстрыми шагами, едва ли не бегом. Небось, испугался, что я сейчас достану наган и исполню свою угрозу. Признаюсь честно в том, что иногда я жалею, что не застрелил Носовича и Ковалевского (а заодно и Садковского), когда они служили в штабе Южного фронта. Нарушил бы, конечно, революционную законность, но принес бы пользу Революции, спас бы многих красноармейцев, которых погубили эти негодяи. Я однажды произвел подсчет, весьма приблизительный, но все же показательный. Вышло у меня, что только за время службы Носовича в штабе Южного фронта (не считая службы в комиссариате Северокавказского округа) по его вине погибло не менее 7 тысяч человек.[141] Эти жертвы были результатом «ошибок», допущенных штабом фронта (то есть устроенных Носовичем). При попустительстве Сытина, Носович перекладывал свои ошибки на других, чаще всего – на товарища Сиверса,[142] который открыто называл Носовича изменником и отказывался выполнять те приказы, которые считал неправильными. Сытин и Носович называли Сиверса «анархистом», «атаманом» и прочими нелицеприятными прозвищами, намекающими на его мнимую недисциплинированность. А вот товарищ Сталин считал Сиверса надежным, умным, хладнокровным и крайне дисциплинированным командиром. Дисциплина в бригаде Сиверса всегда была на высоте. Из гимназического курса латыни я запомнил выражение: «Рыба начинает пахнуть с головы». Очень верно подметили древние римляне. Все идет с головы, то есть от командира. Если командир слаб, то и отряд у него никудышный. У разгильдяя в отряде будет царить анархия, а вот у такого дисциплинированного человека, как Сиверс, в бригаде всегда был идеальный порядок, любо-дорого видеть. Жаль, что Сиверс погиб, всех погибших товарищей жаль. Смерть его лежит на совести Носовича (и Сытина). Товарищ Сиверс погиб в бою под Желновкой, отражая атаку белоказаков, которые ударили в слабое место красных, открытое им Носовичем.

Той же осенью 1919 года я получил пакет от Сталина. В пакете лежал белогвардейский журнал «Донская волна», который издавался в Ростове.[143] В журнале был напечатан отрывок из воспоминаний Носовича о его работе в Царицыне. К журналу прилагалась записка от Сталина: «Наш старинный „друг“ заделался очеркистом». Журнала я хранить не стал, а вот написанное Носовичем сохранил на память. Врал он беспардонно, хаял большевиков и восхвалял беляков. Красные бойцы и командиры у него были описаны как пьяницы и мародеры, не имеющие понятия о дисциплине. Неудивительно, чего еще можно было ожидать от этого мерзавца? Вот только непонятно, как же эти самые «недисциплинированные мародеры» разгромили все «дисциплинированные» белые армии, которыми командовали такие «орлы», как Краснов, Юденич, Деникин, Колчак и Врангель, а заодно разгромили и сунувшихся им на помощь интервентов? Нескладно как-то выходит, когда «слабые» бьют «сильных». Логики во вранье Носовича нет нисколько, с какой стороны не взгляни. Одно дело, когда такую чушь пишут люди, не нюхавшие пороха, далекие от военного дела. Был у Деникина такой придворный шут, сатирик Аверченко.[144] Тоже писал всякую чушь о советской жизни, в том числе и о красноармейцах. Но ему хоть простительно – штатский человек, в военном деле ни бельмеса не смыслил, пел с чужих слов. А вот Носович превосходно знал, что такое Красная Армия, красные командиры и красноармейцы. Но понимаю, что им руководило. Злоба брала свое, просилась наружу. Где же ее излить, как не на страницах журнальчика?

Не знаю, где Носович сейчас, но крепко надеюсь на то, что он получил по заслугам за все свои дела революционную пулю. Иной «награды» он не заслужил.

Бросать начатое дело на середине не в характере товарища Сталина. Уж если он за что взялся, так непременно доведет до конца. Будучи членом ЦК, членом Реввоенсовета Республики и наркомом по делам национальностей, то есть крайне занятым человеком, товарищ Сталин не забыл о тех, кто помогал Носовичу. Снесарева Троцкому удалось отстоять. Чебышев и прочие арестованные участники заговора на допросах в один голос заявляли о том, что Снесарев, дескать, не знал ничего о вредительстве и саботаже. Под нажимом Троцкого, следствие приняло это утверждение как факт, несмотря на то, что имелись показания Кремкова, в которых утверждалось, что Снесарев о заговоре знал и участвовал в нем. О том же свидетельствовал и Серебренников, который решил не юлить, а рассказать все как было. Но следователи решили, что показания десятка заговорщиков перевешивают показания двух человек, говорящих правду (повторяю – это было сделано под нажимом Троцкого). Снесарев был осужден только в 1930 году, после высылки Троцкого, когда некому стало его защищать. Осенью же 1918 года Снесарев по рекомендации Троцкого был назначен на весьма ответственную должность командующего Западной армией.[145] Те, товарищи, которые знали Снесарева по Царицыну, были крайне удивлены подобным назначением. Даже если закрыть глаза на очевидные факты и допустить, что Снесарев не замечал заговора, находившегося у него под самым носом, то сразу же возникал вопрос – можно ли доверять настолько близорукому в политическом смысле человеку командование одной из самых крупных армии Республики?

Ковалевского расстреляли вскоре после бегства Носовича в середине ноября 1918 года. До тех пор он при покровительстве Сытина оставался начальником оперативно – разведывательного отдела штаба Южного фронта, несмотря на то, что товарищ Ворошилов.[146] Ковалевский так же, как и Носович, готовился уйти к белым, но, благодаря бдительности товарищей из штаба, которые после бегства Носовича были настороже, сбежать ему не удалось. Ковалевский был арестован в тот момент, когда садился в автомобиль в Козлове[147] (там в то время находился штаб) для того, чтобы отправиться на рекогносцировку. При себе он имел секретные документы, которые нельзя было выносить из штаба и которые совершенно не были нужны при рекогносцировке. Наличие документов послужило подтверждением намерения бежать к белым. По приказу Вацетиса Ковалевский был расстрелян в Козлове. Вместе с ним расстреляли и его любовницу Востокову, о которой я уже упоминал. Эта баба оказалась настолько дерзкой, что напала на товарищей, которые вели арестованного Ковалевского по коридору, желая освободить своего любовника. Успела дважды выстрелить, пока ее не скрутили, ранила (легко) одного из товарищей в руку и кричала: «ненавижу вас, сволочей, чтоб все вы сдохли!». При обыске в ящике стола у Востоковой нашли копии стенограмм. По существовавшим в штабе правилам, все стенограммы после расшифровки должны были сдаваться вместе с расшифрованным текстом. Востокова так и делала, но предварительно снимала с особо важных стенограмм копии, которые предназначались врагу. Ковалевский после ареста совершенно пал духом, умолял сохранить ему жизнь, убеждал в том, что он может оказаться полезным (как?). Востокова же вела себя вызывающе, пела «Боже, царя храни», бранилась площадными словами. Товарищи из штаба после удивлялись – откуда что взялось? Была такая тихоня, а тут словно бес в нее вселился.

Чебышев надеялся «пересидеть» опасные времена в Москве, но это ему не удалось. Он был арестован в Москве приблизительно в одно время с произведенным мною арестом Сытина. Вместе с Чебышевым арестовали Лахматова, Серебренникова и еще несколько человек. В том числе и бывшего начальника хозуправления Рождественского, который в июле 1918 года уехал в Москву якобы по болезни. Умно повел себя только Серебренников. За помощь следствию и с учетом того, что за время пребывания в должности начальника адм. управления штаба округа он не успел причинить существенного вреда, Серебренников был освобожден и впоследствии преподавал в Военной Академии.

Не все арестованные заговорщики дождались расстрела. Начальник разведывательного отдела мобилизационного управления (правая рука Ковалевского) Штольцер повесился в тюремной камере вскоре после ареста. Я сомневаюсь в том, что он сделал это добровольно. Скорее всего, он был убит по чьему-то приказу. Штольцер был одним из главных участников заговора. Он не только активно занимался сбором сведений для белых, но и с помощью порученца Носовича Тарасенкова обеспечивал связь штабной контры с московским белогвардейским центром. Штольцер знал все московское подполье и, видимо, кто-то озаботился тем, чтобы он ни с кем не смог бы поделиться своими знаниями.

Тарасенков скрылся еще в июле 1918 года. Уехал якобы в Москву, в Реввоенсовет с поручением от Снесарева и исчез. Вместе с ним уехала и его жена, дочь барона Остен-Сакена, бывшего городского головы Царицына. В суматохе тех дней о Тарасенкове быстро забыли. Невелика птица, хотя, конечно, оголтелый контрреволюционер, доверенное лицо Носовича, его порученец и палач. Чебышев сообщил после ареста, что его племянник Тарасенков бежал к Деникину. Но позднее, уже после того, как Чебышев был расстрелян, Тарасенкова арестовали. Донесла на него жена. Они долгое время (более полутора лет) скрывались в захолустном уголке Вологодской губернии у дальней родственницы Остен-Сакенов. В то время белые взяли власть в Архангельске и шли на Вологду. Видимо, Тарасенков рассчитывал вскоре оказаться у своих. Неизвестно, почему он с женой не отправились прямиком к Деникину или Краснову, но видимо имелись на то какие-то резоны. В начале весны 1920 года, когда Архангельск с Мурманском были взяты Красной Армией, Тарасенков и его жена с чужими документами объявились в Москве и стали нащупывать старые связи. В Москве они крупно повздорили. Тарасенков пригрозил жене, что бросит ее и станет пробираться к Врангелю (больше некуда ему было деваться) в одиночку. Жена обиделась и выдала его чекистам. Я так подробно знаю эту историю, поскольку летом 1920 года меня вызывали из Эривани,[148] где я тогда работал, в Москву для дачи показаний по делу Тарасенкова. Я не сразу узнал его. Вместо бравого красавца офицера, какого я знал в 1918 году, передо мной сидел осунувшийся поседевший мужчина, которому на вид можно было дать лет пятьдесят. На самом же деле Тарасенкову не было и тридцати. Тарасенков пытался все отрицать, признавая лишь факт дезертирства из Красной Армии, но мои показания и показания других товарищей (Скляра, Кремкова), полностью изобличили его. Тарасенкова расстреляли.

В конце июля 1918 года в один и тот же день исчезло несколько сотрудников штаба среднего ранга, в том числе и не раз упоминавшийся мною Козлов. Не было сомнений в том, что они ушли к Краснову. Штабистам нетрудно было запастись документами, которые давали возможность беспрепятственно проникнуть на передовую. Известий о них не поступало, из чего можно судить о том, что они благополучно добрались до своих. Согласно установленному правилу, тела всех убитых при попытке перехода фронта следовало доставлять в Царицын на опознание. То же самое делалось со всеми задержанными перебежчиками.

То, что произошло в Царицыне, послужило уроком для всей Советской Республики. После бегства Носовича отношение к военспецам изменилось. Им перестали доверять ответственные командные посты и использовали в качестве советников или на преподавательской работе. Гражданская война очень скоро выковала когорту красных военачальников преданных делу Революции, которые заменили военспецов.

Правые и левые эсеры. Заговор «учредиловцев» под руководством инженера Алексеева. Убийство товарища Ермана

В июле 1918 года из Москвы в Царицын прибыл поезд Главконефти,[149] направлявшийся в Баку. В поезде находилась комиссия, задачей которой было развитие нефтяной промышленности. На тот момент железнодорожная связь с Баку была прервана в результате действий белоказаков. Комиссия Главконефти была вынуждена задержаться в Царицыне. Председатель Главконефти Доссер едва ли не каждый день слал грозные телеграммы с требованием «обеспечить немедленное следование комиссии по месту назначения». Непонятно, зачем он это делал. Телеграммами очистить железную дорогу от белых было невозможно. Но таков был метод работы некоторых ответственных товарищей. Требовать, грозить, кричать, слать бесполезные телеграммы за казенный (то есть за народный) счет, чтобы все видели, как ты стараешься, радеешь за дело. Тот, кто радел по настоящему, а не только на словах, на месте Доссера воздержался бы от отправки комиссии в Баку по железной дороге в такое сложное время. Но что сделано, то сделано. Комиссия сидела в Царицыне и ждала, пока железнодорожное сообщение будет восстановлено.

У товарищей из ГубЧК подобное поведение комиссии вызвало обоснованные подозрения. В самом деле – зачем комиссии торчать в Царицыне, вместо того, чтобы вернуться в Москву и продолжить работу там? Дел-то хватает. А когда сообщение будет восстановлено – поезжайте себе до Баку. Но не тут-то было. Комиссия, состоявшая из весьма занятых людей (так, во всяком случае, выходило из их рассказов), осталась в Царицыне с разрешения Доссера.

Одним из главных комиссии был некий инженер Алексеев, имевший на руках мандат, подписанный заведующим отделом химической промышленности и членом Президиума ВСНХ Карповым. В Царицыне Алексеев показал себя с хорошей стороны. Явился в Царсовет, посетовал на то, что вынужден сидеть без дела и спросил, нет ли для него какой работы. Разумеется, работа для квалифицированного инженера-химика сразу же нашлась. Алексеева направили на металлургический завод. Предсовета Минин ставил Алексеева в пример – вот, дескать, какой сознательный товарищ, ни дня без дела сидеть не хочет. Алексеев не только сам начал работать на заводе, но и привлек к работе группу приехавших с ним инженеров, которые находились под его началом. В этой группе было и два сына Алексеева. Старший из сыновей был поручиком царской армии, но скрывал это.

Несколько дельных советов, касающихся производства, снискали Алексееву авторитет на заводе. Он не отказывал, если его просили о консультации где-то на стороне и буквально за неделю стал своим человеком в Царицыне. У этого негодяя была невероятная способность располагать к себе людей, сходиться с ними на короткую ногу. Я пишу «негодяя», поскольку Алексеев был уполномоченным московской белогвардейской организации, которая поручила ему подготовку контрреволюционного восстания в Баку и выдала для этой цели большие средства, около 10 миллионов рублей. Стараниями врагов, засевших в Главконефти, эти деньги были оформлены (фиктивно), как средства для восстановления бакинской нефтяной промышленности. За всем этим заговором маячили англичане, мечтавшие прибрать к рукам каспийскую нефть.

Не сумев добраться до Баку, Алексеев решил использовать имевшиеся у него средства для подготовки восстания в Царицыне и получил на то разрешение от своего начальства. Если сотрудники штаба округа относились к подпольной организации Добровольческой армии, то Алексеев принадлежал к «учредиловцам», сторонникам Учредительного собрания, которых истинные «добровольцы», в большинстве своем бывшие убежденными монархистами, на дух не переносили. Поэтому в Царицыне Алексеев не связался с штабными контрреволюционерами (не имел такой возможности), а действовал на свой страх и риск. На завод он устроился для того, чтобы изучить обстановку в городе и местные настроения.

В Царицыне у «учредиловцев» имелось некоторое количество сторонников, один из которых (помощник городского коменданта по фамилии Тершуков) был осведом[150] ЧК. Таким образом с самого начала своей контрреволюционной деятельности Алексеев был на виду у чекистов. Его не арестовали сразу только для того, чтобы выявить с его помощью всех местных контриков, которыми, как выяснилось, руководил эсер Котов, бывший уездный комиссар Временного правительства. После Октябрьской революции Котов прикинулся ее горячим сторонником, ходил на все митинги говорил правильные речи и в результате получил невысокую должность в Царсовете. То есть считался «своим».

Сил для восстания у «учредиловского» подполья не хватало, имелся только офицерский костяк и небольшое количество бойцов, то есть по сути дела командовать офицерам было некем. Поэтому они решили устроить восстание руками наемников. «Нам главное поджечь, а дальше само разгорится», примерно так рассуждали они. С этой целью Алексеев обратился к командованию сербского революционного полка, расквартированного в Царицыне, который насчитывал около 1000 штыков. Расчет его строился на том, что сербы – люди пришлые, чужие, российская революция им «чужая» и при помощи денег их можно будет перетянуть на свою сторону. Заговорщики не понимали, что в классовой борьбе с буржуазией пролетарии всех стран выступают сообща и имеют одну общую цель. Впрочем, странно было бы ожидать знания марксизма от белогвардейцев.

Сербские товарищи поступили умно. Притворившись, что согласны, они вызнали планы Алексеева и сообщили все сведения в ЧК. Чекисты сначала не поверили в то, что Алексеев, руководитель заговора, мог оказаться таким дураком, чтобы рассчитывать на помощь сербов. Все иностранцы (чехословаки, сербы, венгры) к тому времени уже определились со своими политическими взглядами. Одни воевали за белых, другие за красных. Если бы сербы, стоявшие в Царицыне, хотели, то давно бы ушли к Деникину или Краснову. Но это были преданные Революции товарищи.

Планируя разгром «учредиловцев», председатель Царицынской ГубЧК Борман обратился за помощью не к Носовичу, а к товарищу Сталину. В конце июля – начале августа 1918 года Снесарев с Носович полностью разоблачили себя. В Царицыне открыто говорили о том, что в штабе округа засели беляки. Снесарев, Носович, Ковалевский и др. были арестованы за неделю до разгрома «учредиловцев». Первыми были арестованы начальник артуправления Чебышев и трое его подчиненных. Штаб округа прекратил свое существование. Но никто не мог предположить, что спустя месяц-другой Носович и Ковалевский снова объявятся в Царицыне, на сей раз в штабе Южного фронта. Все были уверены, что их постигнет та же участь, что и Алексеева с его подельниками (они были расстреляны). Но заступничество Троцкого возымело действие. Враги были отпущены на свободу и, более того, им снова предоставили возможность вредить делу Революции. Справедливое возмездие настигло белогвардейских агентов только после перехода Носовича к белым. Но до этого они успели натворить еще много дел.[151]

Борман торопился, хотел как можно скорее покончить с заговором («вырвать крапиву с корнем», как он выражался). Как только фамилии всех участников заговора стали известны, чекисты собрались их арестовать. Но Сталин посоветовал Борману не торопиться. Нужно было не только арестовать всех, но и узнать, где они прячут оружие (тайников было несколько) и ценности. Сербскому полку Алексеев за участие в заговоре обещал заплатить не только деньгами, но и золотом. Была большая разница в общении Сталина с теми, кому он доверял и теми, кого он считал врагами. С Носовичем, Снесаревым, Ковалевским и другими военспецами-штабистами Сталин говорил сухо, резко, приказным тоном («делайте то-то и то-то»), а вот с Ворошиловым, Борманом, Скляром и другими товарищами разговаривал деловито, но с теплотой в голосе и никогда не стремился приказывать, если можно было дать совет и надеяться, что человек ему последует. Я давно изучил эту черту характера Сталина, еще во время подготовки бакинской стачки. Сталин старается окружать себя не бездумными исполнителями его приказов, а думающими людьми, которые способны принимать правильные решения самостоятельно. А если кто-то колеблется, Сталин подтолкнет его в нужную сторону, но сделает это мягко, по-товарищески. Со Сталиным не только хорошо и легко работается, с ним еще и очень приятно, радостно работать. Он ведет себя как старший товарищ, мудрый советчик, а не как командир. И всегда заставляет окружающих думать. На совещаниях каждому даст возможность изложить свое мнение, а сам выступит последним. Троцкий вел совещания иначе. Сразу же говорил, как он считает, а затем спрашивал, есть ли возражения. Обычно, возражений не было, поскольку все знали, что Троцкий не выносит, когда ему возражают.

Так, например, Борману Сталин сказал:

– Я бы не стал торопиться с арестами. Дата восстания нам известна, время еще есть, а вот где они хранят оружие и золото, мы пока не знаем.

– На первом же допросе расскажут! – убежденно сказал Борман.

– Могут и не рассказать, – возразил Сталин. – Такими сведениями располагает только верхушка, а в нее обычно входят идейные люди. Умрут, а не расскажут. Возьмите Алексеева. Советская власть дала ему, бывшему заводскому инженеру, ответственную работу в Главконефти. Если на старый лад, то его можно считать действительным статским советником. Генеральская должность! Доверие, широкие полномочия, простор для работы и роста. Проявишь себя хорошо, так и наркомом станешь. У нас не самодержавие, чины выслуживать не нужно. Вот чего ему не хватало? Зачем он, рискуя головой, полез в контрреволюционную деятельность? Затем что он наш враг, буржуазный элемент. Он нас люто ненавидит и во имя этой ненависти жизнь жертвовать готов. Думаю, что он на допросах будет молчать…

Борман сделал так, как советовал Сталин. Дождался, пока оружие начнут изымать из тайников, и только тогда арестовал всех заговорщиков. За одну ночь управился с помощью красноармейцев. Это произошло 17 августа, накануне назначенной даты восстания. Алексеев на допросах молчал. Чекистов больше всего интересовали фамилии членов московской организации, но Алексеев не назвал ни одной. «Нить» к московской организации дал Котов. Он назвал две или три фамилии тех, кого сам знал. Через них «крапиву» выпололи и в Москве.

Отправлять главарей заговора в Москву не стали. Велик был риск того, что их попытаются отбить в пути. Всех расстреляли в Царицыне.

Ровно за месяц до разгрома «учредиловцев» погиб предшественник Минина, бывший председатель Царсовета Ерман. Ерман был настоящий большевик, не чета Минину. Он был одним из тех, кто устанавливал в Царицыне Советскую власть. Во время левоэсеровского мятежа 1918 года[152] товарищ Ерман находился в Москве как делегат V съезда Советов[153] и участвовал в подавлении мятежа. Возвращаясь в Царицын из Москвы на пароходе, Ерман столкнулся на пристани в Саратове с одним из руководителей мятежа, начштаба левых эсеров Саблиным, которому удалось бежать из Москвы на том же пароходе. Двумя днями позже, на пристани в Николаевской, Ерман был подло убит выстрелом в голову. Дело было так. На пристани началась потасовка между грузчиками и красноармейцами, охранявшими пристань. Один из красноармейцев потребовал развязать мешок, который грузчик нес на корабль. Грузчик начал браниться, мол нам скорей все погрузить надо, нечего задерживать. Требование красноармейца было обоснованным. Мало ли что может быть в мешке? Начиная с сахара, который тогда был на вес золота, и заканчивая динамитом. Были случай, когда на пароходы и баржи пытались пронести динамит для их взрыва.

Грузчик попытался оттолкнуть красноармейца, тому на помощь пришел товарищ, другие грузчики вступились за своего. Началась потасовка, нарушившая порядок на пристани. Товарищ Ерман решил вмешаться и прекратить безобразие. Он спустился с корабля на пристань. На пристани к тому моменту собралась толпа. Известно же, как оно бывает – двое дерутся, а десять смотрят. В тот момент, когда Ерман проходил через толпу к дерущимся, кто-то выстрелил ему в затылок из револьвера. Шум, сутолока, кутерьма – окружающие не сразу поняли, что случилось, тем паче, что как раз в это время красноармейцы начали стрелять в воздух, чтобы утихомирить грузчиков. Стрелявшего так и не нашли. Выстрел был произведен умело, так, чтобы поразить насмерть. Кому надо было убить Ермана? Вряд ли кто-то в толпе мог бы сразу узнать его. Вывод напрашивался сам собой. На пароходе вместе с Ерманом ехал не только Саблин, но и еще кто-то из левых эсеров. После ареста Саблина он (или они) решил отомстить Ерману и выжидал удобного случая.

Не сразу поняли, что случилось. Не сразу поняли, кто убит. Разобрались лишь после того, как пароход отошел от пристани. Найти убийцу так и не удалось, но сомнений в том, что это гнусное и подлое преступление есть дело рук левых эсеров.

Товарища Ермана похоронили с большим почетом. Было много речей, много обещаний продолжить начатое им дело. Посетив в 1929 году Царицын, к тому времени уже ставший Сталинградом, я увидел на могиле Ермана памятник – каменную глыбу, состоящую из множества булыжников. Эт от памятник словно говорит от имени Якова Ермана потомкам: «В единстве наша сила».

Товарищ Сталин высоко оценил заслуги Ермана перед революцией. «Это был настоящий большевик», сказал Сталин о Ермане. Нет, наверное, более высокой похвалы, чем эта.[154]

Эсера Саблина, арестованного Ерманом в Саратове, трибунал[155] приговорил к одному году заключения. Буквально на следующий день после приговора Саблин был амнистирован из-за его заслуг перед революцией. Меня, признаться, удивила подобная мягкость по отношению к человеку, выступившему против Советской власти. Какие бы не были у человека заслуги, один-единственный контрреволюционный поступок перечеркивает их напрочь. А тут не просто поступок, а участие в мятеже, попытка втянуть Советскую республику в войну, которая могла оказаться гибельной для нее. Столько врагов было у нас летом 1918 года, что только немцев недоставало!

В бытность свою председателем Революционного Военного Трибунала при Реввоенсовете (с мая 1919 года по февраль 1920), я навел справки о том, как судили участников мятежа левых эсеров. Почти все они были осуждены к небольшим (символическим) срокам и сразу же амнистированы. Многих же вообще не судили. Погрозили пальцем и отпустили на все четыре стороны. Меня, признаться, удивила подобная мягкость по отношению к врагам. Пускай во время революции и сразу после нее левые эсеры считались нашими союзниками, но поднятый ими мятеж показал их истинное, вражеское лицо. Мне удалось выяснить, что за левых эсеров негласно ходатайствовал Троцкий. Ему удалось убедить Ильича в том, что левые эсеры «усвоили полученный урок» и впредь не станут выступать против большевиков. На это можно ответить пословицей: «Горбатого только могила исправит».

Товарищ Сталин никогда не доверял эсерам, ни правым, ни левым. Он называл их «буржуйчиками, играющими в революцию» и говорил, что эсеры марают грязью слова «социалист» и «революционер».

Первая оборона Царицына

Как я уже писал, при знакомстве с обстановкой в Царицыне в июне 1918 года картина складывалась удручающая. Но под руководством товарища Сталина мы начали изменять ее так, как было нужно для дела. Сопротивление встречали на каждом шагу, как со стороны штабистов и сотрудников Царсовета, так и со стороны командиров отдельных отрядов. Действия штабистов-контрреволюционеров я описал подробно. При откровенно слабом руководителе – Минине, который мог хорошо работать только под чьим-то (сталинским) руководством и контролем, а сам по себе никуда не годился или не хотел годиться, в Царсовете расцвели анархия и мздоимство. Каждый начальник, от которого хоть что-то зависело, обращал это себе на пользу. Нравы советского учреждения были похожи на нравы какого-нибудь царского присутствия. С Царсовета брали пример другие руководители. Только на заводах, находившихся под надежным рабочим контролем, был порядок. Во всех остальных местах порядок пришлось наводить нам. Из Москвы вместе с товарищем Сталиным в Царицын прибыл отряд из 400 красноармейцев. Большая часть этого отряда ушла на передовую, а около 50 бойцов остались для охраны станции (сталинского штабного вагона) и самого Сталина. Скоро численность этого отряда выросла примерно до 100 бойцов за счет местных товарищей, большинство из которых были большевиками и имели опыт подпольной работы. Эта «Сталинская гвардия», как называли ее мы между собой, крепко помогала нам, была нашей надежной опорой. Другой опорой стала Царицынская ГубЧК, председателем которой был товарищ Борман. Кроме организаторских способностей, отшлифованных годами подпольной работы, у товарища Бормана были также и следственные способности. Далеко не каждый чекист в то время обладал ими. Многим приходилось осваивать эту непростую науку в процессе работы, набивая шишки. Борман же обладал всеми качествами, которые нужны чекисту. Он в считанные дни наладил работу своего учреждения и начал активно чистить авгиевы конюшни контрреволюции. В наведении порядка в первую очередь необходима твердость. Облава на рынке, после которой несколько спекулянтов были расстреляны на месте, дает больше пользы, чем агитация и уговоры. Контрреволюционная сволочь люто ненавидела Бормана. В него несколько раз стреляли (к счастью – неудачно), а однажды решили «подвести под монастырь». Это случилось после того, как чекистами был расстрелян помощник начальника железнодорожной станции Куприянов и двое его подельников. Враги Бормана (один из них работал в ЧК и рассчитывал занять должность председателя) написали жалобу в ЦИК, в которой говорилось о «самоуправстве», «нечестности», «взятках» и пр. Они пытались представить дело так, будто Борман за взятки покровительствовал Куприянову и его шайке, а потом, испугавшись разоблачения, арестовал их и расстрелял. На самом же деле Борман не покровительствовал Куприянову, который всем вопреки имевшимся распоряжениям, помогал спекулянтам вывозить продовольствие по железной дороге. Даже после получения предписания ВЦИК, запрещавшего всем учреждениям железных дорог и водных путей сообщения юга России с принимать хлебные грузы, кроме адресованных наркомату по продовольствию и Чокпроду,[156] Куприянов продолжал отправлять спекулянтам в Москву и Тулу вагоны с продовольствием. Вина Куприянова и его подельников была доказана полностью и его расстреляли справедливо. Борман не был замешан в спекуляции и не брал взяток, но, тем не менее, враги попытались его очернить. Была даже написана записка почерком Бормана на имя того сотрудника, который хотел занять его место, с приказом «оставить тов. Куприянова и вообще станцию Царицын в покое и не мешать им работать». Другие «доказательства» (поддельные) тоже имелись. Расчет был на то, что если Бормана не расстреляют, то хотя бы на время разбирательства отстранят от работы или же переведут в другое место. Так или иначе, спекулянтская контра надеялась избавиться от товарища Бормана, который был для нее все равно что кость поперек горла – свободно вздохнуть не давал. Возможно, Борману долго бы пришлось оправдываться, доказывая свою честность и преданность делу Революции, если бы не вмешательство товарища Сталина. Он телеграфировал в Москву товарищам Дзержинскому и Свердлову, что ручается за Бормана как за себя самого и полностью ему доверяет. Сталинского ручательства было достаточно для того, чтобы Бормана оставили в покое и не мешали бы ему завершить борьбу со спекуляцией и прочей контрой. Стараниями чекистов и вообще всех честных большевиков к октябрю 1918 года спекуляция в Царицыне была ликвидирована полностью. Отдельные случаи можно было не принимать во внимание, они тут же пресекались. Но уже не было больших и малых спекулянтских шаек, не было систематических хищений продовольствия со складов и из вагонов, не было всей этой паутины, которая весной 1918 года опутывала весь город.

Спекулянты были опасными врагами Советской власти, но во много раз опаснее были пособники белых, которые создавали большие запасы в нашем тылу на Северном Кавказе, всячески препятствуя их вывозу в центральные губернии через Царицын. Причины выдумывались разные, но настоящая причина была одна – запасы продовольствия предназначались белым. Краснов с Деникиным были настроены решительно и самонадеянно верили в то, что скоро очистят Кавказ и Волгу от Красных. Уповая на скорое наступление белых, их агенты создавали запасы в тылу. Эти враги могли нанести гораздо больший урон, нежели спекулянты. По сути дела до приезда в Царицын товарища Сталина продовольственное дело на юге России толком налажено не было. В Чокпроде и других учреждениях сидели люди, может где-то когда-то и проявившие себя, как хорошие организаторы, но совершенно не способные поднять и двинуть вперед такое большое дело, как заготовка продовольствия на Юге. Не было четкого взаимодействия между разными учреждениями, царили местнические интересы, вплоть до утаивания друг от друга вагонов, барж и прочего транспорта. «Отдам соседу, а сам с чем останусь?», рассуждали эти горе-руководители, забывая о том, что им поручено общее, большое, крайне важное для Республики дело. Товарищ Сталин со дня своего приезда в Царицын начал беспощадную борьбу с саботажниками, лентяями и дураками, сидевшими в Чокпроде, Заготоселе,[157] Центрозакупе[158] и продкомах.[159] Тех, кого можно было заставить работать как следует, Сталин заставлял это делать, тех, от кого толку нельзя было добиться – выгонял, а всех злоумышленников карал по суровым законам того времени.[160]

Товарищ Сталин умеет замечать все вокруг, ничто не может укрыться от его зоркого взгляда. Он первым обратил внимание на то, что продовольственные составы, которые в пути подвергались нападению белоказаков, предварительно задерживались на станции Царицын на два-три дня под различными предлогами. Никому до товарища Сталина не приходило в голову задуматься над этим, выявить такую связь. Выяснилось, что на станции орудовали белые агенты, главарь которых, подполковник Ореховский, скрывался под личиной конторщика железнодорожных мастерских. Наметив подходящий состав, контра задерживала его якобы для ремонта или как-то еще, а тем временем к белоказакам уходило донесение с указанием времени и пути следования состава. Последним делом Ореховского стало нападение белоказаков на состав с рыбой, который шел в Москву. У станции Филоново враги разобрали путь и ночью, когда состав прибыл на станцию, напали. Ставка делалась на внезапность и численный перевес, но несмотря на то, что нападавших было много больше, красноармейцы (станционная охрана и сопровождавшие поезд) дали врагу отпор. Бой, начавшийся ночью, длился до полудня. Белоказаков отбросили красные казаки из подоспевшего на помощь отряда товарища Миронова. Было это в начале июля 1918 года. Спустя несколько дней Ореховский и его сообщники были арестованы.

Охране железной дороги уделялось большое внимание, но штабная контра всячески старалась ослабить эту охрану. Очень показательным в этом отношении является случай в районе станции Алексиково, произошедший в середине июня 1918 года. На отрезке Поворино – Панфилово путь охраняли отряды товарища Киквидзе, благодаря которым восстановилась ненадолго прерванная белоказаками железнодорожная связь Царицына с Москвой. Из-за распоряжений Носовича дивизия Киквидзе оказалась в невыгодном положении – вытянулась вдоль железной дороги так, что отдельные отряды не могли быстро прийти друг другу на помощь. Было сделано то, что принято называть «распылением сил». Причем Носович приказал Киквидзе расположить отряды только на станциях, объяснив это тем, что там удобнее держать оборону. Но, в то же время, отряд находящийся на станции становился хорошей мишенью для артиллерийского обстрела. Этого обстоятельства Носович якобы «не принял во внимание».

Сразу же после восстановления сообщения с Москвой товарищ Сталин отправил туда 500 тысяч пудов хлеба.[161] Но вскоре после того, как составы ушли в Москву, белоказаки заняли станцию Алексиково, прервав сообщение. Возникла угроза захвата ими столь большого и ценного груза (12 эшелонов). К счастью, эшелоны удалось вернуть в Царицын в целости и сохранности. Бойцы товарища Киквидзе очень оперативно выбили белоказаков из Алексикова, но затем попали в ловушку, искусно устроенную врагом. В результате один из эскадронов дивизии Киквидзе был разбит начисто, потеряв 2/3 состава. Крепко досталось и пехотному полку. Киквидзе был вынужден прекратить преследование противника и занять оборону на станции Алексиково. Киквидзе запросил помощи у Снесарева, который самолично явился в Алексиково якобы для проверки. Снесарев пообещал прислать помощь и уехал в Царицын. Но помощи Киквидзе так и не дождался. В Царицыне Снесарев рассказал о 4 тысячах белоказаков (на самом деле их оставалось не более 600 сабель), находящихся возле Алексикова и огласил свое решение: организовать сопротивление в настоящий момент невозможно, нужно отступить. Напомню, что товарища Ворошилова с его армией тогда еще в Царицыне не было. Киквидзе штаб ничего не сообщил. Так и не дождавшись помощи, он был вынужден отступить, отдав стратегически важную станцию Алексиково белоказакам (сообщение между Царицыным и Москвой снова оказалось прерванным).

Прибыв в штаб, Киквидзе обложил Снесарева отборной бранью. Назвал идиотом, сволочью, предателем и другими словами. Снесарев приказал арестовать Киквидзе за нарушение дисциплины, но из этого ничего не вышло, потому что Киквидзе сопровождал отряд из 15 кавалеристов. Из штаба Киквидзе приехал к товарищу Сталину и рассказал ему о бездействии Снесарева, которое позволило белоказакам снова прервать сообщение с Москвой. Сталин отправил в Поворино товарища Лукашова, большевика-железнодорожника, который в то время работал в ГубЧК. Лукашов должен был ознакомиться с системой охраны железнодорожного пути и дать ей оценку. От штаба округа Сталин потребовал немедленно очистить Алексиково от белоказаков. Поскольку товарищу Сталину было известно истинное положение дел, Снесарев не осмелился юлить и рассказывать сказки о 4 тысячах белоказаков. При поддержке отрядов Миронова и Титовского полка,[162] а также двух бронепоездов, Киквидзе взял Алексиково. Охрану пути организовали иначе, так, чтобы не распылять силы. Это была первая победа товарища Сталина над контрой из штаба округа. Белогвардейская сволочь поняла, что время ее разгула закончилось. Но не торопилась сдаваться.

Охрана железнодорожного пути была только частью обороны Царицына. Главным делом являлось противостояние наступлению Краснова и Деникина. До самого последнего момента оставались сомнения в том, как будут действовать белые генералы. Мой помощник Сережа, будучи молодым и оттого плохо знакомым с жизнью, был уверен в том, что Деникин с Красновым станут действовать сообща. Он не учитывал некоторых обстоятельств – личных генеральских амбиций, политических разногласий (в первую очередь по немецкому вопросу), противоречий между казачеством и офицерами и прочего. Те, кто вникал в суть происходящего, предполагали, что дело может повернуться по-разному. Но и один Краснов представлял весьма серьезную угрозу для Царицына. К тому же действия Деникина в направлении Екатеринодара отвлекали большое количество сил, которые в ином случае могли бы использоваться на других фронтах (в том числе и на Южном). Куда ни кинь – всюду клин. Положение Царицына летом 1918 года было очень тяжелым. Но главное отличие большевиков от всех прочих партий и от всех белых армий заключалось в том, что вступив в борьбу большевики не сдаются и не отступают. Я имею в виду не тактические отступления как разновидность маневра, а отступления стратегического характера. Такие, например, как союз меньшевиков с буржуазией.

Всем большевикам и беспартийным товарищам, стоявшим на революционной платформе, было ясно, что Царицын белым отдавать нельзя. Я пишу про 1918 год, а не про 1919. Но могу поделиться моим личным мнением. Если бы товарищ Сталин продолжал бы руководить обороной Царицына в 1919 году, барону Врангелю не удалось бы взять города. Я убежден в этом. Не собираюсь отзываться плохо о товарище Клюеве,[163] опытном военачальнике, преданном делу Революции. Войска под его командованием стойко обороняли Царицын и отступили только тогда, когда положение стало безнадежным. Военное счастье переменчиво, это знает всякий, кому довелось понюхать пороху. Но я уверен, что если бы товарищ Сталин руководил обороной Царицына летом 1919 года, то город бы устоял. Зная товарища Сталина, я уверен, что он бы нашел какое-то гениальное решение, позволившее удержать город. Те, кто знает товарища Сталина так же хорошо, как и я, со мной согласятся. А всех остальных просто прошу мне поверить. Я не привык разбрасываться словами понапрасну. Если уж что говорю, то так оно и есть.

Костяком обороны Царицына стала армия товарища Ворошилова, которой удалось прорваться к городу через белоказачьи позиции. Надежные, закаленные в боях бойцы (шахтеры и металлисты, рабочая кость) стали той силой, опираясь на которую товарищ Сталин крепил оборону Царицына, делая город неприступной цитаделью.

Крепить оборону мешал штаб военного округа, в котором засели враги-контрреволюционеры. Также мешали московские военспецы, которые буквально забрасывали Царицын бессмысленными, идиотическими директивами. Снесарев и его подчиненные с огромным удовольствием пытались эти директивы исполнять. Раздутые штаты полков и дивизий, спускаемые из Военсовета Республики преследовали одну-единственную цель – ослабление и дезорганизацию Красной армии. Штаты рассчитывались на основе принятых в царской армии, без учета особенностей Гражданской войны. Что то было – ошибка или вредительство? Я склоняюсь ко второму. И другие товарищи тоже так считали. Помню, как осенью 1918 года товарищ Ворошилов возмущался присланным из Москвы приказом, касавшимся дивизионных штатов:[164]

– Дивизия в 58 тысяч человек?! Где они видели такие дивизии?! Откуда набирать?! Что с ней делать?! Дармоедов плодить?!

Обычная дивизия в Гражданскую войну насчитывала не более 5 тысяч бойцов, а бывало, что и 3 тысячи. Быстрота, маневр, умение решать большие задачи малым числом, вот что такое была Гражданская война. Громоздкие формирования в то время были неуправляемы и неэффективны. В Реввоенсовете Республики обязаны были это понимать, но притворялись, будто не понимают.

Товарищам Сталину и Ворошилову приходилось много заниматься переформированием разрозненных красных отрядов в дивизии и бригады. Они при этом опирались не на директивы из Центра, а на требования и особенности военной обстановки, сложившейся вокруг Царицына. Противник (белоказаки) был высокоманевренным и склонным к совершению стремительных рейдов вглубь нашей обороны. Исходя из этого, на Южном фронте создавались 3-х бригадные дивизии, которые на самом деле по численности являлись бригадами, а полки, входившие в их состав, были батальонами, а не полками. Когда в Гражданскую войну говорили «дивизия», то подразумевали бригаду прежнего образца. Когда говорили «бригада», то на самом деле имели в виду полк. Гражданская война была малочисленной по составу участвовавших в ней армий. На первое место выходил не перевес в силе, а маневр, быстрота, филигранная точность удара.

Старыми правилами, навязываемыми военспецами Центра, очень умело пользовались Снесарев, Носович, Ковалевский и другие штабисты-контрреволюционеры. Любимым их предлогом для оправдания собственного бездействия было «накопление достаточных сил». «Выравнивание оборонительной линии» служило предлогом для расстановки красных отрядов на заведомо невыгодные позиции. Главной задачей снесаревского штаба было оправдание собственного бездействия и якобы случайно допущенных просчетов.

Не менее опасными были «шапкозакидательные» настроения, наблюдавшиеся у некоторых защитников Царицына. Так, например, командующий войсками Царицынского района и начальник гарнизона товарищ Тулак собирался совершить марш-бросок на Новочеркасск с полком, в котором было 500 кавалеристов. Тулак был настоящим большевиком и хорошим командиром, умевшим поддерживать в войсках железную дисциплину. Как начальник гарнизона он успешно противостоял проискам штаба округа. Войска гарнизона и все имевшиеся в городе резервы с начала июля 1918 года не исполняли никаких приказов штаба, без подтверждения их Тулаком. Таково было распоряжение Сталина. Снесарева и Носовича невероятно злил тот факт, что они – генерал и полковник, должны были утверждать приказы у унтера (Тулак был драгунским унтер-офицером). Тулак мог отличить правильный приказ от саботажнического, но стратегом он не был. Ударить по белоказакам такими силами, да еще и надеяться дойти до Новочеркасска было авантюрой.

Положение в июне – июле 1918 года было таким, что ни о каких рейдах и наступательных операциях думать не приходилось. Оборона, оборона и еще раз оборона. Наша задача была такова: защищать Царицын и обеспечить беспрерывную связь с центральными губерниями по железной дороге (и по Волге).

Товарищам Сталину и Ворошилову приходилось вести реорганизацию войсковых частей в боевых условиях. С начала июля белоказаки зашевелились. По всей линии фронта, то там, то здесь, они пытались проверить нашу оборону на прочность. Видимо, Краснов хотел создать впечатление относительно того, что будет наступать широким фронтом, постепенно сжимая и замыкая кольцо вокруг Царицына. Но Сталин с Ворошиловым были уверены в другом. Они считали, что враг ударит тремя группами – в направлении Богучар – Новохоперск, на Камышин и на Царицын через Калач.[165] Говоря проще, Краснов захочет отрезать Царицын от Центра и красных войск Северного Кавказа, чтобы защитникам города неоткуда было бы ждать помощи. Это решение было единственно верным в сложившейся тогда обстановке. Оно опиралось не только на обстановку, но и на знание казачьего характера. Казаки хороши в прорывах, рейдах и наступлении, но долгие осады им не по душе. Да и неразумно бы было Краснову, имея столько кавалерии, затевать долгую (относительно долгую по меркам Гражданской войны) осаду Царицына.

К концу июля, то есть к началу наступления белоказаков, реорганизация наших войск частично была завершена. Были сформированы Коммунистическая, Морозовско-Донецкая, 1-я Донская дивизии, дивизия Попова и другие части. Благодаря своевременно принятым мерам, защитники Царицына смогли выдержать удары превосходящих сил противника. До середины августа белоказаки продвигались вперед, но продвигались медленно, с изматывающими и обескровливающими боями. Умный стратег на месте Краснова остановил бы наступление в конце августа, когда уже стало ясно, что взять Царицын не удастся. Но Краснова гнали вперед амбиции и желание доказать Войсковому кругу[166] свою дельность. Мол, недаром вы, казаки, вручили мне пернач.[167] Кандидатов в атаманы в то время хватало и Краснову приходилось крепко держать свой пернач, а то как бы не вырвали. Также гнали Краснова вперед немцы. Они хотели убедиться, что не напрасно его поддерживали.

Поставим вопрос прямо: кто обеспечил успех белоказакам в июле – августе 1918 года? Кто дал им возможность выйти к Царицыну? Кто дал им возможность прервать связь Царицына с Северным Кавказом и Москвой?

Ответ таков: белоказакам помогал Председатель Реввоенсовета и нарком по военным и морским делам Троцкий! Троцкий сделал все, что было в его силах для того, чтобы помочь Краснову взять Царицын. Помимо тех причин желать взятия Царицына, о которых я уже упоминал, после разгрома товарищем Сталиным снесаревского штаба у Троцкого появилась еще одна. Он намеревался опорочить товарищей Сталина и Ворошилова, хотел представить дело так, будто разгром штаба округа стал огромной ошибкой, едва ли не позволившей белым взять Царицын. А лучше бы, конечно (для Троцкого), чтобы Царицын пал. Тогда, по мнению Троцкого, все увидели бы, что без военспецов обойтись невозможно. Разогнали штаб, в котором работали «опытные» военспецы, так пожинайте плоды.

Нападки Троцкого и некоторых военспецов, занимавших высокие должности в Военсовете Республики, на товарищей Сталина и Ворошилова по поводу ликвидации ими штаба округа продолжались вплоть до бегства Носовича и последовавших за этим арестов его подельников. Сталин и Ворошилов на эти нападки внимания не обращали и в полемику тогда не вступали, поскольку были заняты организацией отпора белоказакам. Грозные телеграммы от Троцкого, которые обычно начинались словами: «Объясните, на каком основании…», Сталин оставлял без ответа. Телеграмм с требованием объяснений Троцкий присылал много, а вот чего-то толкового, реальной помощи дождаться от него было трудно.

Троцкий игнорировал все просьбы о помощи, исходившие от Сталина и Ворошилова. В первую очередь они просили отвлечь часть сил противника наступлением со стороны Воронежа и Саратова, но этого сделано не было. А ведь такая помощь не только позволила бы отстоять Царицын с меньшими жертвами. Совместными усилиями можно было бы не просто отбросить белоказаков, но и продолжить громить их на Дону. Глядишь бы тогда к ноябрю 1918 года от Донской армии ничего бы и не осталось. Трудно говорить о том, что могло бы быть, тут, как известно, бабушка надвое сказала, но могу заявить со всей ответственностью, что если бы вместо Троцкого во главе Красной армии стоял товарищ Сталин, то Гражданская война закончилась бы в 1919 году!

Не желая оказывать помощи защитникам Царицына, Троцкий, в то же время, сообщал Ильичу о том, что дела в Царицыне идут плохо по вине товарища Сталина, что он (Сталин) якобы не может организовать крепкую оборону, имея в своем распоряжении больше сил, нежели у белоказаков и пр. В самый разгар вражеского наступления товарищу Сталину пришлось на несколько дней оставить Царицын и выехать в Москву для отчета перед Лениным и Свердловым о состоянии дел в Царицыне. Свои полномочия на это время Сталин передал Ворошилову.

«Отвлекающего» наступления на Донскую армию организовано не было. Так же Всероглавштабом[168] была проигнорирована сталинская просьба (скорее – требование), об усилении Царицынского фронта войсками – хотя бы одной боеспособной дивизией и вооружением. Реввоенсовет Республики, Всероглавштаб (и штаб Юж. завесы) подчинялись Троцкому и плясали под его дудку. Помню, как удивлялись некоторые командиры Красной Армии, когда начальник Всероглавштаба Стогов[169] оказался одним из руководителей московского белогвардейского подполья. Лично я, после знакомства со штабом Северокавказского округа, этому не удивлялся, поскольку понимал, что расстановка махровых белогвардейцев на высшие командные посты в Красной Армии была обычным делом для Троцкого.

Пополнение, присланное Троцким после вмешательства Ильича (по его требованию), было необученным, неорганизованным и плохо вооруженным. Чем это оборачивалось для защитников Царицына? Лишними и совершенно неуместными хлопотами – организовать, обучить, снарядить. С учетом сложного положения в Царицын следовало посылать полностью боеспособные и хорошо организованные отряды, которые могли сразу же отправляться на передовую. Вот это была бы настоящая, действенная помощь. Примерно треть скудного пополнения, полученного от Всероглавштаба в августе 1918 года оказалась годной только для рытья окопов. Раз уж зашла речь об окопах, то скажу, что хорошим подспорьем в обороне оказались окопы с проволочными заграждениями, которые были вырыты и оборудованы царицынской буржуазией, мобилизованной по приказу товарища Сталина. Во второй половине 1918 года в Царицыне буржуазия широко использовалась на различных полезных работах, не требующих квалификации. Буржуи и сами были рады этому, поскольку занятые на работах получали паек по 1-й категории вместо 4-й.[170] Против казаков вообще действенны любые виды укреплений, потому что к длительной позиционной войне казаки не приспособлены. Ткнулись туда, ткнулись сюда, испытывая нашу оборону на прочность, да и пали духом.

В начале августа эшелон с боеприпасами, следовавший из Москвы в Царицын, попал в руки генерала Фицхелаурова. Это произошло не случайно, а в результате действий контры, сидевшей в Упвосо[171] Военсовета Республики. Факт измены был налицо, но виновные так и не были наказаны, списали на случайность. Эшелон был отправлен в тот день, когда Фицехлауров вышел к Волге, перерезав железнодорожный путь между Москвой и Царицыным. Эшелон шел почти без остановок, как груз особой важности. Во время движения начальнику эшелона не сообщили (или якобы не сообщили) о том, что путь перерезан белыми. Более того – ему не сообщили об этом ни на одной из станций! На всех парах эшелон прибыл к белоказакам. Можно представить, как обрадовался Фицхелауров такому подарку! У Донской армии с боеприпасами и орудиями дело обстояло так плохо, что совсем никуда. Они пробавлялись только тем, что получали от немцев или захватывали у нас. Эшелон с боеприпасами оказался для Фицхелаурова серьезным подспорьем.

Вскоре после этого возмутительного случая Упвосо Всероглавштаба объединили с Упвосо Военсовета Республики. Руководить объединенным управлением Троцкий назначил царского генерала Загю, который до того руководил Упвосо Военсовета. Нетрудно представить, каких дел натворил Загю в новой должности, дававшей ему практически неограниченную власть. В январе 1919 года Загю арестовали, но стараниями Троцкого он был вскоре освобожден и назначен помощником начальника Всероглавштаба. Еще один пример того, кому доверял важные посты Троцкий и как он опекал своих вонеспецов.

Таким образом, к местному саботажу, которым занимался штаб Северокавказского округа (уже прекративший свое существование в августе 1918 года), добавился более опасный и сильный саботаж – центральный, организованный Троцким и его приспешниками. Лишь под нажимом Ильича и Свердлова Троцкий шел на уступки, делая что-то полезное для обороны Царицына, но это полезное было мизерным, несущественным.[172]

Резервы и вооружение защитникам Царицына приходилось изыскивать на месте.

Фронт был существенно сокращен для того, чтобы в нем не осталось слабых мест. Стягивание фронта было истолковано Троцким и преподнесено Ильичу как «необоснованное отступление». На самом деле то был полностью обоснованный и обусловленный сложившейся обстановкой маневр, который отказался выполнять командир Сальской группы Шевкоплясов. Шевкоплясова поддержал командир кавалерийского Крестьянского полка Думенко. Только Доно-Ставропольская бригада, одна из всей группы подчинилась приказу, а остальная группа из-за глупости своего командования оказалась отрезанной от Царицына. Самоуправство Шевкоплясова нанесло двойной ущерб защитникам Царицына. Обороняющийся город лишился 8 тысяч бойцов, которые в то время были ему жизненно необходимы и, кроме того, пришлось планировать военные действия таким образом, чтобы не допустить истребления окруженной Сальской группы белоказаками. То есть Сальская группа и сама не участвовала в обороне, и часть наших сил на себя отвлекала.[173]

Царицынские заводы работали в три смены, то есть фактически непрерывно. Еще в июне товарищ Сталин обратил внимание рабочих Царицына на необходимость создания запасов сырья. Запасы были созданы и их наличие позволило металлургическому, орудийному и прочим важным заводам бесперебойно работать в условиях почти полного окружения противником, когда связь с Царицыном осуществлялась только по Волге.

В августе была объявлена мобилизация пяти возрастов (с 1891 по 1895),[174] но этим дело не закончилось. Все большевики обучались военному делу, даже женщины брали в руки оружие, чтобы сражаться с белоказаками. Быстрыми темпами формировались рабочие полки – Никольский, Первый «Грузолеса»,[175] Бекетовский и пр. Красные отряды не отводились с передовой для отдыха и переформирования (пополнения). Отдыхать было некогда, а переформирование шло прямо на передовой, в перерывах между боями.

Царицынские чекисты также работали без отдыха, обезвреживая красновских агентов, которые собирали сведения относительно обороны и сеяли панические слухи. Из-за того, что охрану линии фронта не успели сразу наладить на всем протяжении, в ней некоторое время было много «дыр», которыми пользовались агенты. Среди прочих чекистами было обезврежено две группы агентов (все – офицеры), которым было поручено организовать покушение на товарища Сталина. Краснов хорошо представлял, на чьих плечах держится оборона Царицына. На Сытина, насколько мне известно, никто никогда не покушался.

Также чекистами был раскрыт глубоко законспирированный белогвардейский заговор, возглавляемый полковником царского Генштаба Ануфриевым. Эти заговорщики до поры до времени сидели тише воды, ниже травы, никак не проявляя своей вражеской сущности. Их задачей был захват власти в Царицыне при подходе белоказаков. Они собирались обезглавить оборону города и сдать его Донской армии без боя. Заговорщиков было около 70 человек, большинство составляли офицеры. Им удалось склонить на свою сторону часть несознательных рабочих из Второго полка «Грузолеса», который находился на формировании в Царицыне. Ближайший помощник Ануфриева штабс-капитан Молдавский (пр. эсер) вступил в полк под видом рабочего и начал вести агитацию. Второй полк «Грузолеса» сильно отличался от первого. Дело в том, что самые сознательные рабочие «Грузолеса» сразу же откликнулись на призыв товарища Сталина и вступили в Первый полк. Во Втором же полку сознательных было мало. Задурив рабочим головы обычной эсеровской брехней, Молдавский подбил их на восстание. Несогласных с восстанием было меньшинство, примерно – пятая часть. Восставшие их арестовали. В ночь на 8 сентября Второй полк «Грузолеса» попытался взять власть в Царицыне, но, благодаря слаженным действиям других отрядов, находившихся в Царицыне, а также умелому командованию товарищей Ворошилова и Якимовича (комендант города), к утру восстание было подавлено. Якимович хотел расстрелять всех, кто участвовал в восстании, но товарищ Сталин выступил против этого. Он сказал, что зачинщики бесспорно заслуживают строгой кары (расстрела), а вот обманутым ими рабочим надо дать возможность смыть вину кровью в боях с белоказаками. «Следует отличать яростных врагов Советской власти от темных людей, которых враги ввели в заблуждение», сказал Сталин Якимовичу. Якимович подчинился. Зачинщиков расстреляли, а обманутых ими рабочих распределили по разным отрядам. В боях с белоказаками они показали себя с хорошей стороны, вину свою искупили полностью.

Товарищ Сталин строг, как по отношению к себе, так и по отношению к другим. Но он не любит скоропалительных решений и никогда не спешит ставить крест на человеке. Если видит, что человек может исправиться, то непременно предоставит ему такую возможность. Этим он отличается от Троцкого, который предпочитал только карать, невзирая на то, кто перед ним – ярый враг Революции или же случайно оступившийся человек.

Я не намерен подробно описывать ход боевых действий, поскольку это не раз уже было сделано, причем добросовестно и обстоятельно. Рисую картину лишь в общих чертах.

Защитники Царицына имели преимущество на местности, схожее с тем, которое имела вся Советская Республика в Гражданскую войну. Нахождение в середине (Царицын находился в центре белоказачьей «подковы», упиравшейся флангами в Волгу) позволяло производить быстрые маневры, перебрасывая войска с одного участка на другой. Созданная при моем участии флотилия прикрывала наши фланги и не позволяла противнику переправиться на левый берег Волги. Рокадная железная дорога давала возможность маневра красным бронепоездам. С командирами броенпоездов товарищ Ворошилов провел отдельное совещание на котором говорилось о важности согласованности их действий с действиями наших отрядов. Чего греха таить, некоторые командиры бронепоездов отличались известной лихостью. Любили налететь на врага, обстрелять его, обратить в бегство, а о том, как их действия сказываются на состоянии фронта, не задумывались. По указанию товарища Сталина каждому бронепоезду была придана ремонтная группа, которая чинила незначительные повреждения и поломки прямо на месте.

Совещания, которые проводил товарищ Сталин, разительно отличались от тех, что проходили в штабе округа при Снесареве. Ни одного лишнего слова, точность и продуманность указаний, понимание каждым исполнителем его задачи, как части общего стратегического плана – вот основные методы сталинского управления. «Начнем, товарищи», спокойно и деловито говорил Сталин и это его спокойствие сразу же передавалось окружающим. Глядя на Сталина, слушая то, что он говорил, мы понимали, что оборона Царицына в надежных руках и никогда, даже в самые тяжелые дни, не сомневались в нашей победе.

Таким образом оборона Царицына стояла на «трех китах» – стойкости героических защитников города, умном управлении войсками и самоотверженном труде царицынских рабочих. Рабочие, которые снабжали фронт всем необходимым, внесли в дело разгрома врага не меньший вклад, чем бойцы Красной армии. Бывало и так, что рабочим приходилось на время оставлять станки, чтобы взять в руки оружие. Когда положение выправлялось, они снова возвращались к прерванной работе. Товарищ Сталин высоко оценил вклад рабочих в дело обороны Царицына. На торжественном митинге, состоявшемся после разгрома белоказаков, были награждены не только отличившиеся бойцы, но и заводские рабочие.

В конце июля 1-я Коммунистическая дивизия предприняла наступление на Калач и после дня упорных боев взяла город. Наступление было стремительным, неожиданным для врага и потому удалось захватить много разного добра – большой запас хлеба, винтовки, пулеметы, орудия, один пароход и четыре баржи. Удачное наступление воодушевило красных бойцов. Отряд товарища Межевых взял станцию Лог. Товарищ Ворошилов с отрядом кавалеристов совершил стремительный рейд к находившемся в белом тылу селу Мартыновка (Сальский округ), в котором около 3 тысяч красных бойцов несколько недель сопротивлялось натиску белоказаков. «Мартыновцы» отошли к Царицыну и влились в ряды его защитников. Отдельные успехи красных отрядов возможно и не имели стратегического значения, поскольку не могли преломить ход белоказачьего наступления, но политическое их значение было велико. Любая победа над врагом, любой успех наших бойцов укреплял дух защитников Царицына и показывал врагу нашу силу.

Когда решалось, в каком направлении следует нанести решающий (первый решающий) удар по белоказакам, большинство, в том числе и товарищ Ворошилов, было за то, чтобы ударить в западном направлении, по Мамантову, который ближе других красновских командиров подошел к Царицыну. Но товарищ Сталин сказал:

– Мамантов тоже думает, что мы ударим по нему. И Фицхелауров так думает. Зачем идти туда, где нас ждут? Лучше сделать «сюрприз» Фицхелаурову, восстановить связь с Центром и попытаться зайти в тыл противнику.

Первый удар был нанесен нами в северном направлении. Разгром Фицхелаурова означал провал белоказачьей кампании, но Краснов не отдал приказа об общем отступлении. Его казачки отступали под натиском красных бойцов, которые были одержимы революционным порывом невероятной силы. Враг, взявший было Царицын в клещи, дрогнул, побежал. Ату его! Били белоказаков крепко, зло, пленных старались не брать. Настроение было таким – дать Краснову по морде так сильно, чтобы он, сукин сын, забыл дорогу к Царицыну. Потери белоказаков составили около 15 тысяч человек (эту цифру сообщил наш человек в штабе Краснова), треть от всего состава Донской армии. Пулеметов и орудий нам досталось изрядно. Казачки драпали так, что им было не до пушек с пулеметами, рады были ноги унести. Стоило нашим отрядам задать жару Фицхелаурову, как настроение в Донской армии тут же изменилось. Казаки стали говорить о том, что им Царицын не нужен, что гибнут они за германский интерес (так оно, на деле, и было) и что нечего было вообще соваться на левый берег Дона. Казачки были рады налететь-пограбить, но как только получали отпор, сразу же вспоминали о родных станицах и своем шкурном интересе.

К 10 сентября 1918 года с белоказачьим наступлением было покончено. Но мы не спешили радоваться, поскольку понимали, что Краснов не угомонится, что он соберет силы и вскоре предпримет новое наступление. У него не было другого выхода. Немцы, а также желание сохранить атаманский пернач подталкивали Краснова к новому походу на Царицын. Войсковой круг сделал Краснову «комплимент». В середине августа, когда враг думал, что Царицын вот-вот будет взят, Войсковой круг произвел генерал-майора Краснова в чин генерала от кавалерии,[176] миновав чин генерал-лейтенанта. Таким образом Краснов стал выше чином Деникина, который был генерал-лейтенантом. Говорили, что Деникин, узнав о новом чине Краснова, сказал: «Меня в генерал-лейтенанты произвел государь император, а не толпа казаков». На наш пролетарский взгляд эти генеральские перекоры выглядели смешными, но сильнее всего веселило то, что свежеиспеченный генерал от кавалерии не оправдал надежд своих казачков, не смог взять Царицына. Трижды пытался атаман, да так и не смог.

10 сентября в Царицыне прошел праздничный митинг по случаю победы над белоказаками. Товарищ Сталин вручил наиболее отличившимся частям награды – почетные боевые знамена. Радость была двойной – отстояли Царицын и Ильич пошел на поправку после злодейского покушения, совершенного эсеркой Каплан.[177] Спустя два дня после митинга товарищ Сталин уехал в Москву. Было объявлено, что он едет проведать Ильича и дать ему отчет о состоянии дел в Царицыне и на Северном Кавказе.

На самом деле настоящая причина была иной и знали о ней немногие. Поняв, что после блестящего отражения атаки белоказаков авторитет товарища Сталина возрастет и его позиции в руководстве Республики укрепятся, Троцкий решил воспрепятствовать этому. Заручившись поддержкой военспецов, он начал убеждать ЦИК и Совнарком в том, что оборона Царицына в июле-сентябре 1918 года велась с многочисленными ошибками, которые, якобы, «поставили Царицын в угрожающее положение» и «создали предпосылки для захвата Царицына врагом» (цитирую по выписке из письма Троцкого Ленину, копию которого дал мне прочесть товарищ Сталин). В стремлении опорочить своих противников Троцкий не гнушался ничем. Из его обвинений выходило, будто товарищ Сталин «развалив управление Северокавказским округом» не делал ничего для того, чтобы отразить наступление Донской армии.

Но почему же в таком случае Царицын не был взять белоказаками? Как же он устоял, если для его защиты толком ничего не делалось? Гром небесный погнал Донскую армию прочь? Ответ на этот закономерно возникающий вопрос Троцкий спрятал под нагромождением различных «доводов», подготовленных по его приказу военспецами.

Обвинения, выдвинутые Троцким были настолько серьезными, что товарищу Сталину пришлось лично приехать в Москву для дачи объяснений. Он был вынужден делать это (отвлекаться) в такой ответственный момент, когда нужно было всячески крепить оборону Царицына в ожидании нового наступления белоказаков. Красная разведка доносила, что Краснов объявил на Дону очередную мобилизацию и начал переговоры с Деникиным и немцами. Немцы были готовы продолжить помогать Краснову, но взамен требовали преподнести им Царицын. Деникин же настаивал на полном подчинении себе Краснова с его Донским войском. В сентябре 1918 года Краснов еще не был готов подчиниться Деникину, это случилось немного позже под давлением обстоятельств.[178]

Также Троцкий обвинял товарищей Сталина и Ворошилова в том, что они не развили успешного наступления на отступающую Донскую армию и ограничились занятием прежних позиций (июнь 1918 года) вместо того, чтобы продолжать преследование белоказаков. «Если бы Реввоенсовет и Всероглавштаб дали бы нам хотя бы половину от того, что мы просили, то мы были бы уже в Новочеркасске!», ответил на это глупое надуманное обвинение товарищ Сталин и перечислил то, что было запрошено им для обороны Царицына и то, что было получено. Троцкий начал юлить, ссылаясь на недостаток живой силы и вооружения, но товарищ Сталин при помощи цифр доказал, что его оправдания неубедительны. Троцкий не сумел добиться желаемого. Вместо того, чтобы поставить в неловкое положение товарища Сталина, Троцкий оказался в подобном положении сам. Работа Реввоенсовета по организации обороны Царицына была признана неудовлетворительной. На самом деле Реввоенсовет не вел такой работы. Организовал оборону Царицына и руководил ею товарищ Сталин, которому изначально была поручена заготовка продовольствия на Юге.

Итогом сталинской поездки в Москву стало создание Военного революционного совета Южного фронта под председательством Сталина. Важное значение также имела приветственная телеграмма, присланная в Царицын Лениным и Сталиным.[179] Эта телеграмма была не просто приветствием доблестным защитникам города. Она также давала понять всем посвященным в суть дела, что Ленин и Сталин выступают заедино и что никаких противоречий и размолвок между ними нет. Троцкий проиграл по всем статьям. Ему не удалось ухудшить обстановку настолько, чтобы можно было надеяться захватить власть. Он лишился многих своих клевретов-военспецов. Он не смог бросить тень на товарищей Сталина, Ворошилова и других защитников Царицына. Но создал «свой» Военный совет Южного фронта, что привело к двоевластию.

У меня с Троцким в октябре 1918 года состоялся разговор, после которого я был назначен членом Военного совета Южного фронта.

– Вы совершенно забросили свои обязанности заместителя народного комиссара по морским делам, – сказал мне Троцкий. – Волжская флотилия и царицынские дела полностью поглотили ваше внимание. Раз уж так сложилось, то лучше будет перевести вас на Южный фронт.

«Не нужен мне в наркомате доверенный человек Сталина», прочел я по его глазам.

С формальной точки зрения для заместителя наркома по морским делам назначение членом военного совета фронта было понижением, но меня такие условности никогда не волновали. Я считал, что на Южном фронте сумею принести гораздо больше пользы, чем в наркомате. Я знал положение дел, знал всех командиров, знал сильные и слабые стороны противника. Да и сама живая работа в фронтовой обстановке нравилась мне больше, чем бумажная работа в наркомате. Сдав дела я вернулся в Царицын в новом качестве, как член Военсовета фронта. Впоследствии я узнал, что мое назначение в Военсовет произошло по рекомендации товарища Сталина. Сталин обратился к Свердлову, тот поддержал и Троцкому некуда было деваться. Но мне Троцкий представил дело таким образом, будто мое назначение в Военсовет было его единоличным решением. Такое поведение было для Троцкого обычным.

Осенью 1918 года Троцкий произвел большую чистку в наркомате по морским делам. Он избавился не только от меня, но и еще от многих сотрудников, неугодных ему по каким-либо причинам. В результате некоторое время в наркомате некому было работать. Мой помощник Сережа Корнилов, будучи на деле рядовым сотрудником наркомата, около месяца исполнял должность заместителя наркома (бывшую мою).

Подготовка ко второй обороне Царицына

Вторая половина сентября 1918 года проходила в напряженной подготовке к отражению нового наступления белоказаков. Краснов не скрывал своих планов. Он объявил мобилизацию и обещал, что в скором времени Царицын будет взят. Немцы дали Краснову много артиллерии. Мы понимали, что Краснов учтет ошибки прошлого наступления, что в следующий раз Донская армия будет действовать слаженнее и напористее. Разведка доносила, что Краснов намерен увеличить численность своего войска до 110–120 тысяч.

11 сентября Реввоенсовет Республики объединил Южный участок завесы и Северокавказский военный округ в Южный фронт. По сути дела Реввоенсовет подтвердил своим приказом сложившееся положение дел. По факту Южный фронт уже существовал. Все в Царицыне ожидали, что командовать фронтом будет товарищ Ворошилов. Не было другой кандидатуры. Никому, кроме Ворошилова, товарищ Сталин не мог доверить оборону Царицына.

Но Троцкий подложил очередную свинью, назначив военруком царского генерала Сытина, который прежде командовал Южным участком завесы. Толком-то Сытин участком и покомандовать не успел, поскольку находился в этой должности меньше двух недель. Но успел за это время показать себя с плохой стороны, как слабый командир и вздорный человек. В Царицын Сытин приехал с военной инспекцией, которая не столько разбиралась в сути дела, сколько старалась оправдать штабную контру.

Отношения между товарищем Ворошиловым и Сытиным были плохими. В бытность свою членом инспекции, Сытин откровенно придирался ко всем действиям товарищей Сталина и Ворошилова, пытался найти «ошибки» там, где их не было. Сталина Сытин побаивался, а вот Ворошилова как-то раз стал отчитывать, словно мальчишку. Я, мол, всю жизнь в армии прослужил, дивизиями да корпусами командовал, опыт огромный имею, а вы, товарищ Ворошилов – выскочка и невежа. Ворошилов на это ответил Сытину по-простому, так, как он это умеет. Сытин затаил злобу.

Злоба его усилилась после того, как товарищи Сталин и Ворошилов опротестовали назначение Сытина военруком, отказались переезжать из Царицына в Козлов, где разместился штаб фронта. Военревсовет Южного фронта, председателем которого, как я уже писал, был Сталин остался в Царицыне, а штаб фронта – в Козлове. Почему Троцкому удалось настоять на кандидатуре Сытина? Момент для этого был очень удобным. Ильич еще не до конца оправился от тяжелого ранения, товарищи берегли его, старались обращаться к нему только по самым важным вопросам. А Свердлов без поддержки Ильича не мог осадить распоясавшегося Троцкого.

Приняв командование Южным фронтом, Сытин начал раздавать должности в штабе фронта военспецам. Начальником штаба он назначил бывшего полковника Защука и весь штаб у него был «полковничий». Командование армиями Сытин также поручал военспецам. Сталину и Ворошилову это сильно не понравилось. Велик был риск получить второе контрреволюционное «гнездо» в штабе фронта. На заседании Военно-революционного совета, которое состоялось в последних числах сентября, товарищ Сталин сказал Сытину, что от военспецов толку не будет и потребовал, чтобы на всех значимых должностях находились товарищи, которым можно доверять. Сталина поддержали Ворошилов и Минин (он тоже был членом Военсовета). Так же Сталин потребовал, чтобы штаб фронта перенесли из Козлова в Царицын, то есть ближе к центру событий. Удаленное расположение штаба затрудняло и замедляло управление. Это любому разумному человеку должно быть ясно без объяснений. Но Сытин делал вид, что не понимает простых вещей. Сытину понадобилось более 2-х недель, чтобы соизволить прибыть в Царицын и обсудить важные вопросы с руководством Царицынского фронта! В первые дни своего пребывания в должности военрука он вел себя подобно владетельной особе, которая ждет, что к ней прибудут для «выражения почтения» в Козлов. Но не дождался и приехал в Царицын сам.

Жизнь показала, что требование товарища Сталина относительно удаления военспецов из штаба и со всех командных должностей было полностью обоснованным. Доверять военспецам не стоило. Защука после Гражданской войны арестовали за контрреволюционную деятельность. Подполковник Тарасов, сменивший Защука в должности начштаба в ноябре 1918 года после смены Сытина на Славена, перешел к белым в октябре 1919 года во время взятия Деникиным Воронежа (он тогда был начштаба 13-й армии). После Тарасова начштаба Южного фронта был генерал Пневский, а кто был после него я не помню. Это я к тому, что контры в штабе Южного фронта было предостаточно.

Мне рассказывали о том, что произошло на заседании Военсовета Ворошилов и Минин. Ворошилов кратко, а Минин в подробностях. В ответ на требование Сталина, Сытин начал кричать, что не потерпит вмешательства в свои дела, что командование фронтом поручено ему и пр. Военрук фронта Сытин считал требование председателя Военревсовета фронта Сталина «вмешательством в свои дела»! В каком виде проявлялось это «вмешательство»? В том, что товарищи Сталин и Ворошилов незадолго до этого самого заседания отдали приказ командующему красными войсками на Северном Кавказе Сорокину срочно наладить связь между своими частями и разворачивать наступление на западном направлении (на Ставрополь)? Но приказ этот был полностью оправданным. В преддверии нового наступления белоказаков красные силы объединялись в один кулак, чтобы действовать сообща. 130 тысяч красных бойцов Северного Кавказа не представляли монолитной силы. То были разрозненные отряды, большинство которых привыкли действовать на свое усмотрение (то есть на усмотрение своих командиров). Взаимодействие между отрядами было налажено плохо. Можно сказать, что Сорокин командовал не столько армией, сколько группой, состоявшей из отдельных партизанских отрядов. Сытин, вступив в должность военрука, не подумал о том, что надо объединить подчиненные ему силы Северного Кавказа. Но вместо него об этом подумали Сталин и Ворошилов. Что должен был сделать Сытин? Он должен был сказать им: «Спасибо за помощь, товарищи!». Но вместо этого он кричал о «вмешательстве в его дела» и пр. Каково? Абсурд! Любое решение Сталина и Ворошилова, будь то стягивание войск к Царицыну или приказ о наступлении, непременно оспаривались Сытиным. Однако Сытина поддержал член Реввоенсовета Республики Мехоношин, который на заседании представлял Троцкого. Мехоношин пользовался у Троцкого большим доверием. Настолько большим, насколько это вообще было возможно. С Троцким Мехоношин познакомился в 1917 году в Петросовете. Сторонники у Троцкого были разные. Одни разделяли его неверные взгляды на мировую революцию, то есть были идейными. Другие, которые люто ненавидели Советскую власть, поддерживали Троцкого, потому что видели в нем такого же врага. Было много и таких, кто надеялся сделать карьеру при помощи Троцкого. Мехоношин принадлежал к последним. Пока Троцкий был председателем Реввоенсовета и наркомом по военным делам, Мехоношин всячески старался перед ним выслужиться. Как только влияние Троцкого начало уменьшаться, Мехоношин отдалился от него и «решительно осудил». Искренне ли осудил? Сомневаюсь. В последний раз я видел Мехоношина в 1925 году, когда он был начальником Главупра Всевобуча.[180] Мехоношин сказал мне тогда, что он сожалеет о том, что «пошел на поводу у Троцкого». Но признаюсь честно, что я ему не поверил. Так и сказал ему: «Не у Троцкого на поводу ты пошел, гражданин Мехоношин, а у своих собственных амбиций». На том наше знакомство и закончилось. Не выношу карьеристов.

Мехоношин поддержал Сытина во всем. Военспецам доверять нужно, нельзя из-за нескольких изменников всех военспецов считать контрой. Штаб должен находиться в Козлове. Военрук Сытин пользуется доверием Реввоенсовета Республики и лично товарища Троцкого. Точка!

Ворошилов сказал, чего стоит подобное доверие, после чего истерика началась уже у Мехоношина. Он дошел до того, что обвинил Сталина и Ворошилова в интриганстве! Якобы они «интригуют» за спиной Троцкого, мешая ему руководить Красной армией. На это глупое обвинение товарищ Сталин ответил так – положил перед Сытиным и Мехоношиным копию телеграммы, которую он накануне отправил Троцкому. В телеграмме говорилось то же самое, что было сказано на заседании Военсовета.

Заседание закончилось тем, что обе стороны остались при своем мнении. После заседания товарищ Сталин отправил Троцкому еще одну телеграмму. Спустя день пришла ответная телеграмма, в которой Троцкий подтвердил полномочия Сытина и потребовал, чтобы никто не вмешивался в дела военрука.[181] Также он потребовал создания нового Военсовета Южного фронта. Сталин и Ворошилов обратились к Ильичу, протестуя против действий Троцкого. На Южном фронте возникло двоевластие, отчасти похожее на то, что было после февраля 1917 года.[182] Военрук Сытин обладал официальными полномочиями, данными ему Троцким, а товарищи Сталин и Ворошилов обладали реальной властью, позволявшей им крепить оборону Царицына накануне второго наступления Донской армии.

Товарища Ворошилова, недавно назначенного Реввоенсоветом Республики членом Военревсовета Южного фронта и помощником командующего Южным фронтом, Троцкий своим приказом назначил командующим 10-й армии. То есть Сытин, с помощью Троцкого, избавился от такого помощника, который осмелился ему возражать. Товарищ Ворошилов опротестовал этот приказ Троцкого.[183] Назначения подобного рода должны были производиться Реввоенсоветом, а не единолично его председателем. Этим поступком Троцкий в очередной раз продемонстрировал свою узурпаторскую сущность. Ильич и Свердлов, будучи по положению и авторитету гораздо выше Троцкого, никогда не позволяли себе ничего подобного.

Весьма показательным является тот факт, что председатель Царсовета Минин, будучи сторонником (скрытым) Троцкого, поддерживал не Сытина с Мехоношиным, а Сталина и Ворошилова. Он не мог поступить иначе даже с учетом своих троцкистских взглядов, поскольку был участником обороны Царицына, то есть видел своими глазами, что было сделано для Царицына Сталиным и Ворошиловым и видел, как вели себя военспецы.

Сытин в демонстрации своей великой любви к военспецам дошел до того, что принял в свой штаб Носовича и Ковалевского, говоря всем, что поручился за них перед Реввоенсоветом Республики.

– Ручательство не может быть пустым, – сказал Сталин после бегства Носовича. – Поручился, так отвечай! В старое время купцы, если ручались за кого, то платили его долги. А если поручился в политическом смысле, то надо отвечать головой. Помог врагу – изволь встать к стенке.

Я считаю, что это правильно. Ручаешься, так ручайся головой. А то ведь неладно получается. Бегство Носовича к белым никак не отразилось на судьбе Сытина. Он продолжал занимать ответственные должности. Жизнь столкнула меня с Сытиным в 1921 году, когда я был назначен полпредом в Грузии[184] (до того я был полпредом в Армении). Сытин был в то время военпредом в Грузии. Сразу же после моего назначения я сказал ему, что работать вместе не считаю возможным и буду требовать себе другого военпреда. Мне не хотелось иметь в военпредах такого никчемного военспеца, как Сытин, которому я совершенно не мог доверять. В то время (не знаю, по чьей инициативе, но подозреваю Троцкого) существовало такое негласное правило, что военпредом мог быть только кадровый офицер, причем – выпускник академии. Сытина перевели из Тифлиса в Москву, в Разведупр[185] Штаба РККА. Больше я его не встречал. Удивлялся только, что такой ответственный участок работы, как разведка (военпреды по сути были разведчиками) доверяли таким людям, как Сытин.

Двоевластие – тупиковая ситуация. В условиях Южного фронта осенью 1918 года единственно верным решением была бы замена Сытина Ворошиловым, но этого не случилось. Товарищ Ворошилов командовал 10-й армией, а товарищ Сталин стал членом Военсовета Южного фронта, созданного по приказу Троцкого. Председателем нового Военсовета, разумеется, был назначен Сытин. Также в совет вошел Минин. Формально товарищи Сталин и Ворошилов должны были согласовывать все свои действия с Сытиным и не предпринимать ничего без его одобрения, но на самом деле они действовали по своему усмотрению, руководствуясь только интересами дела. Можно сказать, что на Сытина они совсем не обращали внимания. Отменяли его неверные приказы и игнорировали его истеричные обвинения. Военрук Сытин, бывший генерал и пожилой человек, вел себя как страдающая от несчастной любви гимназистка, то есть постоянно устраивал истерики. Слал «грозные» телеграммы в Царицын и в Москву.

Сытин обвинял Сталина и Ворошилова в том, что они-де потакают «партизанщине», вносят хаос в управление войсками. По этому вопросу я хочу сказать следующее. Партизанщина – это хаос, анархия, действия разных командиров «на свое усмотрение», без учета общих интересов. Ни Сталин, ни Ворошилов никогда не были сторонниками партизанщины. Они очень хорошо понимали важность слаженного действия войск во имя достижения общей цели и важность дисциплины как таковой. Но при всем этом они были противниками предоставления широких полномочий военспецам, царским офицерам и генералам, преданность которых Советской власти вызывала большие сомнения. Разве можно равнять недоверие к врагу с отрицанием дисциплины, единоначалия и пр. атрибутами организованной военной силы. Отнюдь. Сталин и прочие противники использования военспецов на командных должностях выступали против военспецов, а не против дисциплины. Любой человек, которому посчастливилось знать товарища Сталина, прекрасно знает, что дисциплину и порядок Сталин в любом деле ставит прежде всего. Именно благодаря Сталину оборона Царицына стала хорошо организованной, слаженной, крепкой. О каком отсутствии дисциплины применительно к Сталину может идти речь? «Партизанщина» была выдумкой военспецов, которым не хотелось сдавать свои позиции без боя. «Кто против нас, тот за „партизанщину“», заявили они. Демагог Троцкий раздул из мухи слона, сделал из «партизанщины» ширму, назначением которой было сокрытие сути дела – неприятия военспецов честными большевиками. Партизанщину, как таковую, насаждали сами военспецы, поскольку им она была на руку. «Чем хуже, тем лучше», таков был принцип Троцкого и его военспецов. Чем хуже обстоят дела в Красной Армии, чем больше анархии, тем слабее армия, тем легче ее разгромить. Но, верные правилу «валить с больной головы на здоровую», военспецы все свои недостатки пытались свалить на своих противников. Некоторые наивные товарищи шли у них на поводу, верили им, несмотря на то, что на самом деле анархию, партизанщину, хаос насаждали сами военспецы. Мне лично не нравится использование термина «партизанщина» в отрицательном, ругательном смысле. Такой подход бросает тень на красных партизан, верных и стойких товарищей, сражавшихся во имя победы Революции. Правильнее было бы говорить «анархия». Товарищ Сталин и все его сторонники были противниками анархии в любых ее проявлениях.

В начале октября 1918 года, в самый разгар второй обороны Царицына, когда генерал Денисов[186] готовился к штурму города, товарищ Сталин находился в Москве по вызову Ильича. Руководству Республики было ясно, что Троцкий своими действиями может привести Красную Армию к поражению. Заменять Троцкого кем-то другим в разгар Гражданской войны Ильич счел нецелесообразным. Подобный шаг мог развалить командование и привести к фатальным последствиям. Поэтому было решено укрепить Реввоенсовет Республики назначением туда товарища Сталина. Но тут я забежал вперед. Напишу об этом подробнее в свое время, а пока вернусь к подготовке Царицына к новой обороне.

Передышку и наличие железнодорожной связи с Москвой следовало в первую очередь использовать для того, чтобы создать в Царицыне запас оружия и боеприпасов. Товарищ Сталин не раз обращался по этому поводу к Троцкому, но результат неизменно был отрицательным.[187] Если Троцкий что и давал, то мало, давал только для того, чтобы его нельзя было обвинить в саботаже снабжения Царицына. В начале сентября 1918 года Ильич приходил в себя после ранения, а всю его работу выполнял товарищ Свердлов, у которого и без того было очень много дел. В такой ситуации Сталин считал невозможным обращаться к Свердлову с очередной просьбой надавить на Троцкого, чтобы тот дал Царицыну все необходимое. Сталин поступил иначе. Зная о том, что у меня есть много знакомых среди сотрудников наркомата по военным делам и Всероглавштаба, Сталин поручил мне организовать отправку в Царицын эшелонов с остро необходимыми военными грузами. Разрешение Троцкого для этого не требовалось. Троцкий вообще не любил заниматься хозяйственными делами, его привлекала только политика. Я выполнил поручение Сталина, организовав отправку 4 эшелонов. Хотелось бы и больше, да не вышло. Но вместе с тем, что было получено с Северного Кавказа (немного) и тем, что было отбито у Донской армии (много больше) эти 4 эшелона составили основательный запас, достаточный для осенней обороны Царицына. Могу предположить, что выполнение этого поручения стало одной из причин моего удаления из наркомата по морским делам. Что ж, о должности в наркомате я не сожалею, а вот своим участием в обороне Царицына от белоказаков горжусь. В частности горжусь и тем, что смог обеспечить Царицын оружием и боеприпасами. Хотя, если вдуматься, то гордиться тут нечем. Все это должно было делаться само собой, без каких-либо дополнительных усилий, поскольку Царицын был одним из важнейших стратегических участков Гражданской войны. Должно было, но не делалось. Вот и пришлось мне, как большевику, обращаться за помощью к другим большевикам. Честных и верных товарищей всегда было больше, чем изменников, потому-то Революция и победила. Историческая закономерность штука серьезная, против нее не попрешь.

Неудавшаяся попытка белоказаков взять Царицын сильно укрепила боевой дух его защитников. «Дали казачкам по морде один раз, дадим и второй», говорили красные бойцы. Примерно половина из них участвовала в отражении первого штурма Царицына. Этот опыт был ценным вдвойне, как военный опыт и как свидетельство того, что белоказакам можно успешно противостоять. Не так страшен черт, как его малюют.

Сытин со своими штабистами разработал директиву, согласно которой белоказаков не следовало пускать к Царицыну, а разбивать сразу же после того, как они начнут вторгаться на территорию, занимаемую красными войсками. Надо ли объяснять, насколько абсурдной была подобная директива? Сосредотачивать крупные силы в пограничных районах, на неукрепленных участках, рискуя тем, что враг легко может ударить нашим войскам в тыл, было бы безумием. Казаки плохо вели осаду, но по части прорывов они были доками. Завязывание серьезных боев с противником на дальних подступах к Царицыну неизбежно обернулось бы нашим поражением. В начале войны С Германией я учился в школе прапорщиков. Не из-за патриотических побуждений (проливать кровь за царя-батюшку я не собирался), а по приказу партии. В ходе учебы нам приходилось разрабатывать планы военных операций. Предложи я в школе такой план, который предложил Сытин, так меня бы отчислили как неспособного к обучению. А если уж говорить начистоту применительно к обстановке Гражданской войны, то за подобные директивы военрука и начштаба следовало расстрелять, потому что они намеренно (я подчеркиваю – намеренно!) вели свои войска к поражению.

Разумеется, Сталин, Ворошилов и прочие красные командиры эту предательскую директиву принимать во внимание не стали. Общий план, разработанный Сталиным и Ворошиловым был таким:

1. Центром обороны является Царицын. Во время передышки активно строились укрепления и рылись окопы. Все запасы и резервы были сосредоточены в Царицыне. Силы стягивались сюда.

2. Нельзя было допустить, чтобы белоказаки снова отрезали бы Царицын от центральных губерний. С этой целью северному участку обороны уделялось особое внимание.

3. Никакой контрреволюции в тылу! Чекисты при содействии коммунистов и красноармейцев активно выявляли контрреволюционеров.

4. Полное взаимодействие всех красных отрядов Юга. Именно благодаря организации такого взаимодействия Стальная дивизия товарища Жлобы в решающий момент 15 октября ударила в тыл астраханцам,[188] готовившимся к штурму Царицына, разбила их и сорвала тем самым не только штурм, но и все наступление Донской армии. Стальная дивизия пришла в Царицын с Северного Кавказа по приказу товарища Сталина, данному, как и все приказы того времени, в обход Сытина. Сытин с благословления Троцкого делал все возможное для того, чтобы сдать Царицын Краснову.

5. На каждом совещании, при каждой встрече с красными командирами товарищ Сталин подчеркивал, что наша оборона не должна быть пассивной. Отступление красных отрядов в направлении Царицына было не столько отступлением, сколько перегруппировкой сил, объединением их в единый кулак. Одновременно с этим красным войскам Северного Кавказа (11-я армия Сорокина) был дан приказ о наступлении на Ставрополь и Батайск.

Товарищ Сталин подробно объяснял суть своего плана, чтобы каждый командир понял его и действовал осознанно, не только исполняя приказ, но и понимая, для чего производится тот или иной маневр. Велико значение этой сталинской привычки – разъяснять, добиваясь полного понимания своих действий каждым исполнителем. При подобном подходе исполнители растут, набираются опыта. Таким образом товарищ Сталин готовил новых красных командиров из числа преданных нашему делу товарищей. Военспецы же никогда ничего не разъясняли подчиненным, требуя лишь одного – беспрекословного исполнения приказов. Первая причина такого подхода заключалась в том, что военспецам не нужно было (не хотелось) растить красных командиров. Вторая причина – большинство приказов, отдаваемых военспецами, шло не на пользу Красной армии, а во вред ей, поэтому им не хотелось, чтобы подчиненные вникали бы в суть приказов. В качестве примера можно взять, хотя бы, взаимодействие красных отрядов Северного Кавказа с Царицынским фронтом. Все действия Снесарева и Сытина были направлены на как можно большее разобщение сил в Царицыне и на Кавказе. Это откровенное вредительство прикрывалось разглагольствованиями тактического характера. Всегда можно сказать: «а вот мне сверху виднее», но и снизу тоже видно многое.

Объединение всех красных частей Северного Кавказа в 11-ю армию было целиком заслугой товарища Сталина. Он настоял на этом. Сытин же считал, что подобное объединение пользы не принесет – снизит возможности маневра, затруднит управление и пр. С другой стороны, когда военспецы видели в том толк (то есть вред Красной армии) они создавали «громоздкие» части. Суть была в том, на пользу это идет или во вред.

Особо хочу сказать о товарище Сорокине,[189] которого Сталин и Ворошилов назначили командиром 11-й армии. Троцкий и его приспешники поспешили объявить Сорокина врагом Революции, насаждавшим в 11-ой армии и на всем Северном Кавказе в целом анархические порядки. Сорокина сделали примером той самой «партизанщины», в которой обвиняли всех, кто выступал против засилья военспецов в Красной армии. Но я знаю, как на самом деле все было и знаю, что товарищ Сорокин был человеком, безгранично преданным Революции, ее стойким бойцом. Не стоило ставить ему в укор недолгое пребывание у эсеров. После февраля 1917 года эсеры старались при помощи демагогических приемов и лживых деклараций привлечь на свою сторону как можно больше людей. Среди прочих попался на их удочку и товарищ Сорокин. Но, разобравшись в сущности мелкобуржуазной политики эсеров, он решительно порвал с ними и примкнул к большевикам. Во время обороны Екатеринодара от «добровольцев» и вообще в боях с белой сволочью Сорокин показал себя решительным и умным командиром. А ведь по образованию Сорокин был всего лишь фельдшером, он окончил не Николаевскую академию, а военно-фельдшерскую школу в Екатеринодаре. Но с успехом громил Корнилова и других белогвардейских генералов.[190]

У Сорокина сложились плохие отношения с троцкистами, захватившими власть на Северном Кавказе, в первую очередь с председателем Северокавказского крайкома ВКП(б) и заместителем председателя ЦИК Северокавказской республики Крайним (наст. фамилия Шнейдерман). Крайний был родом из Одессы и в кавказских делах не разбирался совершенно. Вдобавок он был молод – всего 20 лет и опыт революционной работы имел небольшой. Доверять такому человеку руководство столь сложным участком, каким являлся в то время Северный Кавказ, было нельзя. Председатель ЦИК Северокавказской республики Рубин во всем поддерживал Крайнего. Брат Крайнего был председателем Пятигорской ЧК, а председатель фронтовой ЧК Рожанский его (Крайнего) близким приятелем. Настоящее змеиное гнездо представляло собой руководство Северного Кавказа.

Стремясь обезглавить руководство красными войсками на северном Кавказе и столкнуть красные отряды между собой, Крайний и его банда расстреляли командира Таманской армии Матвеева, якобы за неподчинение приказам. Вину за это они свалили на товарища Сорокина, который на самом деле возражал против этого на заседании Военсовета фронта. Поняв, что троцкисты готовятся передать Кавказ в руки белых, товарищ Сорокин арестовал Крайнего, Рубина и Рожанского.[191] Во время препровождения в тюрьму арестованные напали на конвой и были убиты. Оставшиеся в руководстве троцкисты представили дело так, будто это Сорокин приказал расстрелять арестованных, хотя Сорокин такого приказа не отдавал. Товарищ Сорокин был сторонником дисциплины и революционной законности, несмотря на то, что враги очернили его светлое имя, выставили анархистом, «партизаном» (в плохом смысле этого слова) и узурпатором власти. Довелось мне читать скверную и лживую от начала до конца газетную статейку, в которой товарища Сорокина называли «Кавказским Бонапартом». Абсурд! С такой же долей правдивости можно назвать «Царицынским Бонапартом» товарища Ворошилова.

Товарищ Сорокин только обезглавил кавказских троцкистов, но не успел выкорчевать всю эту заразу. Недобитые троцкисты срочно созвали съезд,[192] который (не имея на то полномочий без согласования с военсоветом Южного фронта) сместил Сорокина с командования армией и объявил его «врагом Советской власти». Сорокина арестовали в только что освобожденном от белых Ставрополе кавалеристы Таманской армии, которые были злы на него за казнь их командира и земляка Матвеева, хотя Сорокин в этом не был виноват. выехал из Пятигорска в сторону Ставрополя, где в это время шли бои. На следующий день после ареста Сорокин был убит в ставропольской тюрьме командиром 3-го Таманского полка Высланко. История с гибелью Сорокина темная. Его якобы собирались перевести в Пятигорск, чтобы судить там, но Высланко, не имевший никакого отношения к делу, по своему почину явился в тюрьму и застрелил арестованного Сорокина. В связи с этим убийством возникает сразу несколько вопросов:

1. Как мог комполка Высланко добраться до арестованного Сорокина? Неужели тюрьма охранялась настолько плохо? Или Высланко намеренно пропустили к Сорокину для того, чтобы он его убил?

2. Почему Высланко не был арестован после убийства Сорокина? Ковтюх, назначенный командармом после расстрела Матвеева, объяснял это тем, что комполка Высланко некем было заменить. Обстановка сложная, «дроздовцы»[193] пытались отбить Ставрополь, каждый командир был на счету. А Сорокин, мол, был врагом Советской власти, его и так бы расстреляли.

3. Примечательно, что на следующий день после убийства Сорокина Высланко погиб в бою. Погиб или был убит?

Я столь хорошо знаю подробности этого дела, поскольку был членом Военсовета Южного фронта в то время. Могу с уверенностью сказать лишь одно. Товарищ Сорокин был настоящим коммунистом и стойким борцом за дело Революции. Это не только мое мнение. Товарищи Орджоникидзе и Ворошилов, знавшие Сорокина, высоко отзывались о нем, считали его смелым и талантливым командиром. Красным историкам еще предстоит разобраться с делом Сорокина. Человека не воскресить, но вернуть ему честное имя и заслуженную славу необходимо.

Вторая оборона Царицына

В конце сентября Донская армия начала свое второе наступление на красный Царицын. По численности защитники города превосходили наступавших. Белоказаков было 45 тысяч, а в 10-й армии – около 60 тысяч.[194] Но Краснов имел возможность пускать в дело резервы (20 тысяч молодого пополнения) и пользовался ею. Сделав выводы из прошлого наступления, Краснов с помощью немцев значительно увеличил количество орудий и пулеметов. Белоказаки были настроены решительно. Им предстояло «смыть позор» первого поражения быстрым взятием Царицына.

Молодое пополнение у казаков называлось «молодым» по возрасту, но на деле то были хорошо обученные кавалеристы. Казаки с юных лет учились всем премудростям военного дела. Казачьих новобранцев нельзя было сравнивать с красными новобранцами из рабочих и крестьян, которых приходилось учить всему с азов, начиная с того, как правильно держать винтовку и как стрелять из нее. К тому же царицынские резервы были плохо вооружены. Не у всех были винтовки, а если и были, то не было патронов. Боеприпасов не хватало катастрофически и все, что было, отдавалось на передовую. Часто красные отряды бросались в штыковую атаку не потому что так требовала обстановка, а потому что стрелять им было нечем.

Как и в прошлый раз белоказаки попытались окружить Царицын полностью, но меры, предпринятые по указанию товарища Сталина не дали им этого сделать. Царицын сохранял связь с Москвой и по железной дороге, и по воде. Флотилия снова показала себя во всей красе, чему я был очень рад. Не скажу, что мой вклад в оборону Царицына был велик, но кое-что я все же сделал и создание боеспособной флотилии в Царицыне было самым значительным из всего сделанного.

Не вижу смысла подробно описывать продвижение Донской армии к Царицыну. Перейду сразу к 11 сентября, дню возвращения товарища Сталина из Москвы. Иной бы на месте Сталина в те напряженные дни остался бы в Москве, подальше от Царицына и руководил бы по телеграфу. Но Сталин не мог так поступить, это не в его характере. Он считал нужным лично присутствовать там, где решалась судьба Советской Республики. «Решалась судьба» – это не высокие слова, а трезвая оценка положения. Ни в коем образе нельзя было давать белым в 1918 году объединить Восточный фронт с Южным.

Накануне возвращения Сталина белоказаки достигли определенного успеха на юге, сумев захватить железнодорожный путь в районе Светлого Яра. Белоказаки рвались к Волге, им противостояла Донецко-Морозовкая дивизия, поддерживаемая Царицынским отрядом Волжской флотилии. Никакой помощи от руководства Южного фронта (то есть от Сытина и Мехоношина) Царицын не получил. Многочисленные обещания так и остались пустыми словами. Сталин срочно связался со Свердловым, рассказал ему о сложившемся положении и потребовал помощи – снарядов, патронов, орудий.[195] Свердлов пообещал немедленно организовать помощь.

Обращаться к Троцкому было бессмысленно. Все понимали, что помощи от него не дождешься. Только Ильич (который еще не выздоровел) или Свердлов могли подействовать на Троцкого.

А вот какая была от Троцкого помощь. 14 октября, в один из самых ответственных дней второй обороны Царицына, когда белоказаки вышли к Волге в районе Светлого Яра и начали переправляться на левый берег,[196] Троцкий прислал замену Ворошилову в Военсовете Южного фронта – того самого Окулова, который летом был в Царицыне в качестве председателя военно-инспекционной комиссии. Тогда Окулов спасал штабную контру от заслуженной кары и пытался искать ошибки в действиях Сталина и Ворошилова. Троцкий понимал, что Сытина скоро придется убрать и старался укрепить свои позиции в руководстве Южным фронтом. На всем протяжении Гражданской войны Предреввоенсовета и наркома по военным и морским делам Троцкого больше всего интересовала не обстановка на фронтах, а расстановка кадров в руководстве Красной армии. Окулов с первого же дня активно начал пакостить, вносить сумятицу в действия красных частей. Окулов бредил «партизанщиной» и видел ее повсюду. Любая командирская инициатива сразу же объявлялась им «партизанщиной». Неумный и неугомонный Окулов, мнящий себя великим знатоком военного дела, вызывал раздражение даже у Сытина и Славена. У дураков есть такое свойство – досаждать всем вокруг, как «своим», так и «чужим». В военном деле он нисколько не разбирался, был из числа тех организаторов, которые умеют только кричать, да кулаком стучать. Назначение Окулова в Военсовет Южного фронта в столь ответственный момент показывало, как на самом деле Троцкий «заботится» о Царицыне и всем Южном фронте в целом. «Помог» – прислал дурака. Я говорил Окулову в лицо, что он дурак и невежда. Он пробыл в составе Военсовета около двух месяцев, затем Троцкий убрал его. Когда в мае 1919 года меня назначили председателе Ревтрибунала Республики, Окулов был одним из членов трибунала. Первое, что я сделал, так это избавился от него.

Свердлов снова «надавил» на Троцкого, но тот был не лыком шит и умел «действовать бездействуя». Сытину было приказано повести наступление 9-й армией Егорова[197] таким образом, чтобы оно отвлекло часть белоказачьих сил от Царицына. Сытин наступление начал, но не так активно, чтобы всерьез обеспокоить Краснова и вынудить его перебросить против 9-й армии часть отрядов с Царицынского направления. Из подкреплений, отправленных в Царицын из Москвы, Саратова и Астрахани был в полной боеготовности только Рогожско-Симоновский полк (командир – тов. Логофет, комиссар – тов. Моисеев), сформированный из московских рабочих. Многие из бойцов уже имели фронтовой опыт (воевали с Германией), полк был хорошо вооружен и полностью надежен. Московские рабочие и Рогожско-Симоновский райком проявляли заботу о своем полке – присылали пополнение по мере необходимости. Это было очень важно, поскольку однородный пролетарский состав помогал сохранять надежность полка. Но Рогожско-Симоновский полк прибыл в Царицын только 5 ноября 1918 года, когда белоказаки уже были отброшены и разгромлены.

Я пишу, что Рогожско-Симоновский полк был единственным подкреплением, полученным в те дни, не потому что забыл о Вольской дивизии, которая была направлена в Царицын после того, как освободила Сызрань и Самару. Память у меня хорошая и я прекрасно помню эту позорную «помощь», которая только ухудшила положение защитников Царицына. Из всей дивизии прибыл только один полк (500 штыков). Вся остальная дивизия по пути в Царицын дезертировала. Бойцы решили, что они «навоевались» и разбрелись кто куда. Скажу честно, что лучше бы и тот единственный полк не дошел до Царицына, потому что вскоре после прибытия он взбунтовался. То был единственный бунт за все время второй обороны Царицына и устроила его не местная контра, а присланный в пополнение полк. Бунт был подавлен незамедлительно и со всей революционной суровостью. Около сотни заводил расстреляли на месте, а остальных распределили по разным отрядам. Был еще один случай измены, когда несколько отрядов Крестьянского полка (новобранцы) попробовали перейти к белоказакам в районе Бекетовки. Белоказаки не поняли, что к ним бегут перебежчики, подумали, что началась штыковая атака, и открыли огонь. Начали стрелять по изменникам и наши отряды. В результате двустороннего огня почти все перебежчики были уничтожены. На измену дураков подбили белые агитаторы, которые от имени Краснова обещали каждому перебежчику надел в три десятины. Краснов, Деникин, Колчак и прочие белые «вожди» любили раздавать обещания, когда их припекало.

Что спасло Царицын в середине октября 1918 года?

1. Удар Стальной дивизии товарища Жлобы в тыл белоказаков. Если бы товарищи Сталин и Ворошилов оказались настолько наивными и недальновидными, чтобы полагаться на штаб Южного фронта, то Краснов непременно бы взял Царицын. Приказ, отданный Сталиным и Ворошиловым Жлобе в обход штаба фронта был примером того, что военспецы называли «партизанщиной». На самом же деле то было единственно верное решение, умное и верное использование имевшихся сил.

2. Товарищ Сталин разгадал план белых генералов и приказал тайно от противника сосредоточить силы в районе Садовой. Здесь белоказакам была приготовлена ловушка, в которую они попались. Сильный огонь артиллерии, натиск конницы, поддерживаемый броневиками и бронепоездами смяли врага, обратили его в бегство и сорвали штурм Царицына.

3. По указанию товарища Сталина разгром белоказачьих отрядов велся поэтапно. Мощные удары наносились поочередно в разных направлениях. В то время, как генерал Денисов «распылил» свои войска, Ворошилов бил по ним одним могучим кулаком. Уничтожив одни отряды противника, красные войска быстро перемещались на новые позиции и наносили новый удар. Ворошилов доказал, что как стратег он превосходит Денисова и прочих генералов.

Приближение белоказаков вызвало панические настроения у части населения Царицына, а также у части защитников города. Пошли разговоры о том, что надо отступать за Волгу или эвакуироваться водным путем на Саратов. За Волгой напротив Царицына встали белоказачьи отряды, сумевшие переправиться через реку возле Светлого Яра. Этот успех был недолговечным. Очень скоро совместными действиями красных отрядов и флотилии вражеский заслон на левом берегу был уничтожен.

Для того, чтобы разом пресечь панические настроения, товарищ Сталин приказал отвести вверх по Волге все, на чем можно было переправиться на левый берег, начиная с лодок и заканчивая баржами. Когда переправляться не на чем, то и паниковать нет смысла. Одновременно товарищ Ворошилов отдал приказ всем частям 10-й армии стоять насмерть. Умелые действия девяти красных бронепоездов наносили огромный урон наступавшим белоказакам. У них было всего на один бронепоезд меньше, но отвага и боевой дух красных бойцов нельзя было сравнивать с настроем офицерья на белых бронепоездах (там преимущественно были офицеры). Можно сказать, что один красный бронепоезд стоил трех белых, а «Коммунист» (2 76-миллиметровые пушки и 12 пулеметов), которым командовал товарищ Рудь, стоил десятка. Я нисколько не преувеличиваю. Рудь был человеком невероятной храбрости, но храбрость эта всегда была обдуманной и шла только на пользу делу. Рудь любил прорываться глубоко в тыл противника, туда, где его никто не ждал, громил врага, захватывал оружие, боеприпасы, даже штабы брал в плен. Если других красных бронепоездов белоказаки боялись, то «Коммунист» наводил на них суеверный ужас. Едав завидев его, они бросали оружие и разбегались. Этот ужас усилился после того, как однажды возле Сарепты «Коммунист» проехал по горящему мосту. Казачки подожгли мост, желая захватить бронепоезд, но не тут-то было. После того случая они окончательно поверили в то, что Рудь – сам дьявол, если огня не боится. Рудю такая репутация была только на руку. Ворошилов высоко ценил Рудя, ставил его в пример другим командирам, наградил именным маузером. В 1919 году товарищ Рудь погиб на Украине под Кременчугом.

14 октября положение Царицына было угрожающим. В белоказачьих частях уже служили благодарственные молебны. Генерал Денисов не сомневался, что Царицын будет взят. В руки бойцов Стальной дивизии попали документы штаба «астраханцев» среди которых были списки представленных к наградам «по случаю победоносного взятия Царицына». 15 октября красные бойцы задали казачкам жару. 18 октября белоказаки обратились в бегство и только на севере они еще пытались сопротивляться и даже наступали на Царицын силами двух дивизий, пехотной и конной. Но к 25 октября была разгромлена и эта группа. Всего 10 дней прошло от того момента, когда белоказаки считали Царицын своим до из полного разгрома! Потери Донской армии составили более 20 тысяч человек.

Разгром белоказаков товарищ Ворошилов завершал без товарища Сталина, который был назначен членом Реввоенсовета Республики и отбыл из Царицына в Москву 19 октября. Я ехал в поезде вместе со Сталиным. Он был очень занят, готовил доклад Ильичу, но все же нашел время на то, чтобы обсудить со мной мою дальнейшую работу.

– Ты вырос в Тифлисе, работал в Баку, бывал в Эривани и хорошо знаешь тамошнюю жизнь, – сказал Сталин. – Как только мы разгромим белых, так сразу же начнем наводить порядок в Закавказье. Готовься работать там.

Я ответил, что я – коммунист и готов работать всюду, куда меня направит партия. Сталин предложил мне перейти в Наркомнац,[198] но я сказал, что считаю это возможным лишь по окончанию войны.

– Работа в Наркомнаце не уход от борьбы, а напротив – работа в самом пекле, – заметил на это Сталин. – Но будь по-твоему. После, так после.

Но жизнь сложилась так, что в 1920 году я оказался не в Наркомнаце, а в Наркоминделе.

Моя работа в военном совете Южного фронта

Разгром Донской армии под Царицыном совпал с неудачами германской армии в Европе и ростом революционных настроений среди немецких частей на оккупированных землях Украины, Донбасса и Крыма. Теперь кайзеру Вильгельму было не до Краснова. Деникин же спал и видел во сне, как он «свергнет» Краснова и присоединит его дважды битую Донскую армию к своей тоже битой Добровольческой. Всевеликое Войско Донское уже не могло представлять серьезной угрозы Царицыну и всему Южному фронту. Третье наступление на Царицын, которое Краснов предпринял зимой было не столько военной операцией, сколько жестом отчаяния. Атаман пошел ва-банк и проиграл окончательно.

Но почивать на лаврах осенью 1918 года было рано. Шел к концу 1918 год. Трудный, голодный, полный лишений и напряженной борьбы. Год, в котором решалось – быть Советской Республике или не быть. Сейчас, по прошествии стольких лет, уже и трудно представлять себе то время. Едешь на поезде от Москвы до Астрахани, пьешь чай, смотришь в окно и думаешь: неужели здесь проходили бои? Земля быстро залечивает раны. В памяти людской они живут гораздо дольше.

Меня назначили членом Военсовета Южного фронта на следующий день после смены Сытина Славеном. Славен пробыл военруком до конца января 1919 года. В сравнении с Сытиным, Славен казался лучше. Поначалу я даже считал его исключением из военспецов (он был полковником). Умный, решительный, не бравирует своим опытом, всегда готов выслушать возражения и согласиться, если неправ, сдержанный, будучи помощником Сытина показал себя толковым командиром. Таков был перечень достоинств Славена. Его недостатки стали заметны лишь по прошествии некоторого времени. Главным недостатком была скрытность, а если человек скрытничает, то это неспроста. Вот, например, товарищ Ворошилов напрочь лишен скрытности. Врагу он, конечно, душу не раскроет, но со своими держится запросто, по-товарищески. Славен был другим. Никогда невозможно было понять, что у него на уме. Я знал, что Сталин был против кандидатуры Славена. В октябре 1918 года было ясно, что лучшего военрука Южного фронта, чем Ворошилов, и представить невозможно. Но военруком стал Славен.

– Будь всегда начеку и держи постоянную связь с Климом! – такими словами напутствовал Сталин перед отъездом в Козлов, где по-прежнему находился штаб фронта. – Славену доверять нельзя, он ничем не лучше Сытина и Снесарева.

Сталинские слова подтвердились в ноябре 1919 года, когда бывший командующий 15-й армией Славен перебежал в буржуазную Латвию, где умер, находясь под домашним арестом. Один из латышских товарищей, учившийся в университете Мархлевского,[199] рассказал мне, что Славена по приказу свыше отравили те, кто его охранял. Буржуазное правительство опасалось, что Славен только притворяется перебежчиком, а на самом деле намерен вести в Латвии революционную работу. Перебежчикам справедливо не доверяют и опасаются их. Ведь тот, кто предаст однажды, предаст и во второй раз, и в третий. Но нельзя полностью исключить и того, что Славен мог выполнять какие-то конфиденциальные поручения Троцкого. Не знаю, как обстояло дело в Латвии, но во время работы в Закавказье я не раз сталкивался с тайными происками Троцкого.

На этом рукопись воспоминаний Бориса Васильевича Леграна обрывается.

Основные даты жизни и деятельности Б. В. Леграна

Январь 1884 года – родился в Москве;

1901 – вступил в РСДРП;

1915 – окончил школу прапорщиков;

1915–1917 – служил в русской императорской армии;

Ноябрь 1917 – член Совета народных комиссаров по военным и морским делам Российской Советской Республики;

Декабрь 1917 – январь 1918 – товарищ (заместитель) народного комиссара по военным делам Российской Советской Республики;

Январь – февраль 1918 – комиссар Петроградского окружного суда;

Февраль – октябрь 1918 – заместитель народного комиссара по морским делам РСФСР;

Ноябрь – декабрь 1918 – член Военного совета Южного фронта;

Декабрь 1918 – май 1919 – член Военного совета 10-й армии Южного фронта;

Май 1919 – февраль 1920 – председатель Революционного Военного Трибунала РСФСР;

Февраль – июнь 1920 – работа в Наркомате по иностранным делам РСФСР;

Июль 1920 – март 1922 года – полномочный представитель РСФСР в Армянской ССР.

Март 1921 – март 1922 – полномочный представитель РСФСР в Азербайджанской ССР и Грузинской ССР.

Март – август 1922 – полномочный представитель Совета Народных Комиссаров РСФСР при Совете Народных Комиссаров Закавказской Социалистической Федеративной Советской Республики (ЗСФСР);

1922–1925 – член Среднеазиатского бюро ЦК РКП(б), полномочный представитель РСФСР в Туркестанской ССР;

1925–1926 – работа в Ленинградском губернском Совете профсоюзов;

1926–1927 – генеральный консул СССР в Харбине (Китай);

1928–1930 – работал на Дальнем Востоке;

1930–1934 – директор Государственного Эрмитажа;

1934–1935 – заместитель директора Всероссийской академии художеств (Ленинград);

Февраль 1936 – умер в Ленинграде.

Примечания

1

Лион Фейхтвангер, «Москва, 1937 год» (здесь и далее примечания редактора).

2

Имеется в виду Народная армия – вооружённое формирование Комитета членов Всероссийского учредительного собрания, существовавшее с июня по декабрь 1918 года и объединявшее разрозненные антисоветские отряды Поволжья.

3

Добровольческой армии и Донской армии.

4

Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет – высший законодательный, распорядительный и контролирующий орган государственной власти РСФСР. Избирался Всероссийским съездом Советов и действовал в периоды между съездами.

5

Царицын называли «Красным Верденом» по аналогии с Верденским укрепленным районом на французско-германском фронте Первой мировой войны.

6

Из телеграммы Вацетиса члену Военного совета Южного округа Мехоношину: «РВС Республики категорически запрещает самостоятельную переброску частей без ведома и согласия командарма Сытина. Товарищу Сталину предлагается немедленно выехать в Козлов для совместного выполнения с Сытиным поставленных последнему задач и категорически запрещается смешение командных функций».

7

Ныне – город Краснодар.

8

Имеется в виду образование в Самаре 8 июня 1918 года Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания (Комуч), антибольшевистского правительства, в которое вошли члены Учредительного собрания не признавшие разгон Собрания декретом ВЦИК-а от 6 января 1918 года. Власть Комуча распространялась на часть территорий Поволжья и южного Урала.

9

Истпарт (1920–1939) – Комиссия по истории партии при Госиздате РСФСР, позднее – Комиссия по истории Октябрьской революции и РКП(б) при Народном комиссариате просвещения РСФСР – научно-исследовательское учреждение, занимавшееся сбором, хранением, научной обработкой и изданием материалов по истории РКП(б) и Октябрьской революции.

10

Джон Сайлас Рид (1887–1920) – американский журналист, социалист, автор знаменитой книги об Октябрьской революции «Десять дней, которые потрясли мир» (1919).

11

В сентябре 1917 года Троцкий был избран председателем Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов и оставался на этом посту до декабря того же года. Джон Рид и его супруга Луиза Брайант прибыли в Петроград в сентябре 1917 года.

12

Яков Михайлович Свердлов (1885–1919) – российский революционер, большевик, советский государственный деятель. Председатель Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) с ноября 1917 по март 1919 гг.

13

Виктор Павлович Ногин (1878–1924) – российский революционер, большевик, советский государственный деятель, философ-марксист. Первый народный комиссар по делам торговли и промышленности. В 1917 году был председателем Московского Совета рабочих депутатов (Московского совета рабочих и солдатских депутатов). Во время Октябрьской революции руководил московским военно-революционным комитетом.

14

Из вступления, написанного В. И. Лениным для нью-йоркского издания 1922 года: «Прочитав с громаднейшим интересом и неослабевающим вниманием книгу Джона Рида: „Десять дней, которые потрясли весь мир“, я от всей души рекомендую это сочинение рабочим всех стран. Эту книгу я желал бы видеть распространённой в миллионах экземпляров и переведённой на все языки, так как она даёт правдивое и необыкновенно живо написанное изложение событий, столь важных для понимания того, что такое пролетарская революция, что такое диктатура пролетариата. Эти вопросы подвергаются в настоящее время широкому обсуждению, но прежде чем принять или отвергнуть эти идеи, необходимо понять всё значение принимаемого решения. Книга Джона Рида, без сомнения, поможет выяснить этот вопрос, который является основной проблемой мирового рабочего движения».

15

На закрытые партийные собрания допускались только члены партии, а на открытых могли присутствовать и беспартийные члены трудового коллектива.

16

Генерал-майор Петр Краснов, командовавший 3-им кавалерийским корпусом, после захвата большевиками власти в Петрограде по приказу министра-председателя Временного правительства Александра Керенского наступал с 700 кавалеристами на Петроград. Из-за малочисленности своих сил и отсутствия подкреплений Краснов был вынужден заключить перемирие с большевиками.

17

Николай Николаевич Духонин (1876–1917) – русский военачальник, генерал-лейтенант, исполнявший обязанности Верховного главнокомандующего Русской армией в ноябре – декабре 1917 года.

18

Совета Народных Комиссаров (Совета министров) РСФСР.

19

За участие в так называемом «Корниловском выступлении» – неудачной попытке установления военной диктатуры, предпринятой в августе (сентябре) 1917 года Верховным главнокомандующим Русской Армией генералом от инфантерии Лавром Корниловым с целью восстановления в России твердой власти и предотвращения прихода к власти большевиков, по распоряжению Временного правительства были арестованы генералы Корнилов, Деникин и др. В сентябре – ноябре 1917 года они содержались в тюрьме города Быхова Могилевской губернии.

20

Верховного главнокомандующего.

21

Генерал Духонин был убит толпой революционных солдат и матросов на железнодорожном вокзале города Могилева 3 декабря 1917 года.

22

Пётр Петрович Шмидт (1867–1906) – российский революционный деятель, один из руководителей Севастопольского восстания 1905 года, известен также как лейтенант Шмидт.

23

Николай Григорьевич Маркин (1893–1918) – российский революционер, комиссар, организатор Волжской военной флотилии.

24

Ледовый поход Балтийского флота – операция по переводу кораблей Балтийского флота из Гельсингфорса в Кронштадт с целью спасения их от захвата германскими и финскими войсками, которая была осуществлена в феврале – мае 1918 года в сложных, частично в ледовых условиях при участии двух ледоколов. Операцией руководил начальник Морских сил Балтийского моря Алексей Щастный. В результате операции были спасены 236 кораблей и судов, включая 6 линкоров, 5 крейсеров, 59 эсминцев и 12 подводных лодок.

25

Центральный комитет Балтийского флота (Центробалт) – коллегиальный орган, созданный для координации деятельности флотских комитетов Балтики. С декабря 1917 года после упразднения должности командующего Балтийским флотом, Центробалт руководил Балтийским флотом.

26

Борис Павлович Позерн (1882–1939) – российский революционер, советский государственный деятель.

27

Речь идет о идише, еврейском языке германской группы.

28

Сергей Валериянович Зарубаев (1877–1921) – русский контр-адмирал, командующий Морскими силами Балтийского флота в мае – июле 1918 года.

29

Зарубаев был расстрелян по «Делу Петроградской боевой организации В. Н. Таганцева».

30

В то время Индия была колонией Британской Империи.

31

Николай Маркин (см. примечание № 23) был помощником наркома по иностранным делам Троцкого.

32

Федор Федорович Раскольников (настоящая фамилия – Ильин; 1892–1939) – российский революционер, советский военный и государственный деятель, дипломат.

33

Имеются в виду переговоры между Советской Россией и Германией (с союзниками), проходившие с декабря 1917 по март 1918 года и завершившиеся подписанием Брестского мирного договора.

34

В январе 1918 года в РСДРП(б) возник раскол по поводу заключения мира с немцами. Группа т. н. «левых коммунистов» во главе с Николаем Бухариным настаивала на отклонении германских требований, считая их унизительными и пораженческими. Владимир Ленин считал, что мир должен быть заключен во что бы то ни стало, иначе Советская республика погибнет. Нарком по иностранным делам Троцкий занял промежуточную позицию, предложив лозунг: «Ни мира, ни войны» («мир не подписываем, войну прекращаем, армию демобилизуем»). Будучи главой советской делегации, Троцкий вопреки указаниям Ленина, пытался навязать германской стороне свою точку зрения. Германская сторона заявила, что неподписание Советской Россией мирного договора автоматически влечет за собой прекращение перемирия. В ответ советская делегация демонстративно покинула переговоры. Германия возобновила военные действия, развернув наступление по всему фронту от Балтийского моря до Карпат. Угрожая собственной отставкой, Ленин смог настоять на подписании мира на германских условиях. Ленин обосновывал свою позицию таким образом: «Для революционной войны нужна армия, а у нас армии нет… положение германцев на островах Балтийского моря настолько хорошо, что при наступлении они смогут взять Ревель и Петроград голыми руками. Продолжая в таких условиях войну, мы необыкновенно усилим германский империализм, мир придется все равно заключать, но тогда мир будет худший, так как его будем заключать не мы. Несомненно, мир, который мы вынуждены заключать сейчас, – мир похабный, но если начнется война, то наше правительство будет сметено и мир будет заключен другим правительством… Стоящие на точке зрения революционной войны указывают, что мы этим самым будем находиться в гражданской войне с германским империализмом и что этим мы пробудим в Германии революцию. Но ведь Германия только еще беременна революцией, а у нас уже родился вполне здоровый ребенок – социалистическая республика, которого мы можем убить, начиная войну» (Ленин В.И., Из речи о войне и мире на заседании ЦК РСДРП(б) 11 (24) января 1918 года).

35

Т. е. солдаты белой Добровольческой армии.

36

Прежнее название города Краснодара.

37

Северокавказским военным округом в то время управлял Северокавказский окружной комиссариат по военным делам. Военно-окружной штаб был одним из подразделений комиссариата.

38

9-й армейский корпус Русской императорской армии, в годы Первой мировой войны находившийся в составе 3-ей армии Юго-Западного фронта.

39

Алексей Иванович Автономов (1890–1919) – красный военачальник, участник Первой мировой и Гражданской войн. Главнокомандующий вооруженными силами Кубанской советской республики. В апреле по мае 1918 года был главнокомандующим Северокавказской красной армией. Нарушал субординацию, демонстративно отказывался исполнять поступающие из Москвы приказы, если считал их неверными, игнорировал распоряжения Троцкого, не желая признавать его полномочия в качестве верховного главнокомандующего Красной армией. За это был смещен с поста главнокомандующего и назначен инспектором-организатором войсковых частей Кавказского фронта. Умер от тифа в феврале 1919 года.

40

Военруками (военными руководителями) в то время назывались командиры и командующие.

41

Григорий Константинович Орджоникидзе (1886–1937) – известный грузинский революционер-большевик, советский государственный деятель.

42

То есть в наркомате по военным делам и наркомате по морским делам.

43

Впоследствии их называли «катерами-истребителями».

44

Вольская военная флотилия была создана в апреле 1918 года в городе Вольске. В октябре 1918 года вошла в состав Волжской военной флотилии. Имела базы в Вольске и Балаково.

45

Продовольственным отделом Царицынского Совета рабочих и солдатских депутатов.

46

Речь идет о контрреволюционном мятеже, начавшемся в Царицыне 12 мая 1918 года.

47

Штаб Северо-Кавказского военного округа во главе с Андреем Снесаревым был сформирован в Москве в мае 1918 года и прибыл в Сталинград 27 мая того же года.

48

Сергей Константинович Минин (1882–1962) – российский революционер, возглавивший большевиков в Царицыне после Октябрьской революции.

49

Иван Васильевич Тулак (1892–1918) – герой Гражданской войны, один из организаторов и руководителей обороны Царицына в 1918 году, командующий революционными войсками Царицынского района.

50

Народном комиссариате по иностранным делам.

51

Канонерская лодка (канонерка) – небольшой боевой корабль с артиллерийским вооружением, предназначенный для боевых действий на реках, озерах и в прибрежных морских районах.

52

Плавсостав – личный состав на судне.

53

Анатолий Григорьевич Железняков, он же Матрос Железняк (1895–1919) – балтийский матрос, анархист, участник Октябрьской революции, участник штурма Зимнего дворца, командир 1-й советской конной батареи, а также командир бригады бронепоездов во время Гражданской войны. Вошел в историю своей фразой «Караул устал…», сказанной при разгоне заседания Учредительного собрания в январе 1918 года. (Железняков был назначен начальником караула Таврического дворца, где проводилось Учредительное собрание). Погиб в бою с белогвардейцами.

54

Понтон – плоскодонное судно, служащее опорой различных временных сооружений, а также используемое для переправы грузов через реки.

55

Кавказскими татарами в Российской империи называли азербайджанцев.

56

Ответственный работник.

57

Согласно партийному уставу, членом ВКП(б) (КПСС) мог быть гражданин, признающий программу и Устав партии, активно содействующий их осуществлению, работающий в одной из организаций партии, выполняющий все решения партии, а также уплачивающий установленные членские взносы. Членство во многих других партиях (кадеты, социал-демократы и пр.) не подразумевало обязательного участия в работе одной из партийных организаций.

58

3-я и 5-ая армии РККА, которые также назывались 3-ей Украинской и 5-ой Украинской армиями, а также отряды, сформированные населением Донецкого и Морозовского округов.

59

Петроградский военно-революционный комитет – орган Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, созданный 12 (25) октября 1917 года для защиты революции от «открыто подготавливающейся атаки военных и штатских корниловцев» и занимавшийся подготовкой и руководством вооруженного восстания в Петрограде.

60

Из книги Носовича «Шесть месяцев среди врагов»: «При получении… мною штаба Северо-Кавказского округа… я получил указания от штаба московского отдела Добровольческой армии взять предлагаемое место начальника штаба и по возможности выполнить пункты: б) устройство центра мятежа и в) активно саботировать… Я принял место нач. штаба. С этого времени я приступил к активной работе в рядах Добровольческой армии. Это случилось в начале мая… Я должен был не опоздать внести разлад и путаницу ко времени наступления раз, а второе – дотянуть плодотворную работу в случае опоздания наступления до последней возможности и в нужный момент перейти от скрытой работы в штабе к активной полевой, оказав непосредственное содействие наступающим при помощи контрреволюционного выступления».

61

Анатолий Леонидович Носович (1878–1968) – полковник русской императорской армии, участник первой мировой войны и гражданской войны в России. С мая 1918 года находился на службе в Красной армии, был начальником штаба Северо-Кавказского военного округа. В октябре 1918 года перешел на сторону Белой армии имея при себе секретные документы штаба округа. В Добровольческой армии генерала Деникина, а затем в Русской армии генерала Врангеля Носович занимался контрразведкой и борьбой с партизанами. В ноябре 1920 года эмигрировал во Францию. Под псевдонимом «А. Черноморцев» в 1919 году в ростовском журнале «Донская волна» опубликовал воспоминания под названием «Красный Царицын. Взгляд изнутри. Записки белого разведчика», в которых признавался в том, что на службу в Красную Армию поступил по заданию Московской подпольной белогвардейской организации. В эмиграции Носович написал еще одну автобиографическую книгу под названием «Шесть месяцев среди врагов», в которой более подробно рассказывал о своей работе в красном тылу.

62

Василий Киквидзе (1895–1919) был командиром 1-й дивизии внеочередного формирования РККА, сформированной в Тамбове и переданной в подчинение штабу Северокавказского военного округа. Сталин называл Киквидзе «грузинским Чапаевым».

63

Филипп Кузьмич Миронов (1872–1921) – казак, войсковой старшина (подполковник) Русской императорской армии, участник Гражданской войны и, в частности, обороны Царицына. В феврале 1921 года был арестован чекистами по ложному обвинению, доставлен в Москву и заключен в Бутырскую тюрьму, где был убит часовым якобы при попытке к бегству.

64

Из телеграммы Сталина Ленину от 08 июня 1918 года: «Несмотря на неразбериху во всех сферах хозяйственной жизни, все же возможно навести порядок. В Царицыне, Астрахани, в Саратове монополия и твердые цены отменены Советами, идет вакханалия и спекуляция. Добился введения карточной системы и твердых цен в Царицыне. Того же надо добиться в Астрахани и Саратове, иначе через эти клапаны спекуляции утечет весь хлеб… Железнодорожный транспорт совершенно разрушен стараниями множества коллегий и ревкомов. Я принужден поставить специальных комиссаров, которые уже вводят порядок, несмотря на протесты коллегий. Комиссары открывают кучу паровозов в местах, о существовании которых коллегии не подозревают… Дайте инженеров-строителей, толковых мастеров, а также паровозные бригады».

65

То есть северным районам РСФСР.

66

В 1910–1912 годах Ленин и Троцкий конфликтовали по причине разногласий, касающихся будущего РСДРП. Ленин был сторонником раскола РСДРП и выделения ее большевистской фракции в самостоятельную партию, а Троцкий выступал за так называемое «примиренчество», союз большевиков с меньшевиками. Ленин и Троцкий в то время критиковали друг друга не стесняясь в выражениях. Так, например, Троцкий в письме к Николаю Чхеидзе, главе фракции меньшевиков в 4-ой Государственной Думе, отзывался о Ленине следующим образом: «каким-то бессмысленным наваждением кажется дрянная склока, которую систематически разжигает сих дел мастер Ленин, этот профессиональный эксплуататор всякой отсталости в русском рабочем движении. Ни один умственно неповрежденный европейский социалист не поверит, что возможен раскол из-за тех маргариновых разногласий, которые фабрикуются Лениным в Кракове. „Успехи“ Ленина сами по себе, каким бы тормозом они не являлись, не внушают мне больше опасений. Теперь не 1903 и не 1908 год. На „темные деньги“, перехваченные у Каутского и Цеткин, Ленин поставил орган (Речь идет о ленинской газете „Правда“, название которой совпадало с газетой Троцкого, печатавшейся в Вене – прим. редактора); захватил для него фирму популярной газеты и, поставив „единство“ и „неофициальность“ её знаменем, привлек читателей-рабочих, которые в самом появлении ежедневной рабочей газеты естественно видели огромное свое завоевание». Ленин же называл Троцкого «Иудушкой» и «мерзавцем, который всегда виляет, жульничает, позирует как левый, помогает правым, пока можно». Также Ленин обвинял Троцкого в беспринципности: «Троцкий был в 1903 году меньшевиком, отошел от меньшевиков в 1904 году, вернулся к меньшевикам в 1905 году…в 1906 году опять отошел… Троцкий совершает плагиат сегодня из идейного багажа одной фракции, завтра другой и поэтому объявляет себя стоящим выше обеих фракций…». В 1917 году разногласиям между Лениным и Троцким был положен конец. В «Письме к съезду» (1922), своем политическом «завещании», Ленин писал: «тов. Троцкий, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела».

67

Агитационным отделом.

68

До Октябрьской революции город Николаев входил в состав Херсонской губернии.

69

Борис Легран не указывает даты этого разговора со Сталиным, но приведенные сведения позволяют предположить, что дело было в промежутке между 15–16 и 20 июня 1918 года. Штаб Северокавказского венного округа был ликвидирован решением Военного совета Южного фронта 4 августа 1918 года. Функции штаба перешли к оперативному отделу при Военном совете.

70

Прокопий Апрасионович Джапаридзе (революционный псевдоним – Алёша; 1880–1918) – грузинский революционер, большевик, один из руководителей Бакинской коммуны, казненный в числе 26 бакинских комиссаров.

71

Галсом называется движение судна относительно ветра. Различают левый галс, при котором ветер дует в левый борт судна, и правый, при котором ветер, соответственно, дует в правый борт. «Лечь на другой галс» означает повернуть судно таким образом, чтобы ветер дувший в правый борт, после поворота дул бы в левый. В переносном смысле это выражение означает резкую перемену в поведении человека, когда он начинает делать или говорить противоположное тому, что делал (говорил) ранее.

72

Из книги Носовича «Шесть месяцев среди врагов»: «Начальником оперативного отделения у меня был Ген. штаба полковник Ковалевский. Его характеристикой должно быть выражение „рыцарь без страха и упрека“. Положа руку на сердце, откровенно нужно сказать: если бы таких офицеров Генерального штаба было бы хоть несколько больше, Россия не была бы теперь С.С.С.Р…Его такту, уму, изворотливости и чутью в военном деле при столь сложной работе как активный саботаж под неослабным наблюдением и явном и неявном шпионстве за нами, Добровольческая и особенно Донская армии обязаны многими своими успехами».

73

Из книги Носовича «Шесть месяцев среди врагов»: «Снабжение войск всем необходимым тоже было втиснуто в старые рамы интендантских крючкотворств. Убедив честнягу по отношению к казенному сундуку Зедина, что грабежи иначе не переведутся, я ввел строгую отчетность, а главное, предоставления требовательных ведомостей в трех экземплярах, которые должны были восходить не иначе, как по команде и через начальника участка. Начальники же участков… за 50 дней переменились почти 12 раз – отсюда понятна путаница и массовое неудовольствие на штаб. Но главный в хозяйственных вопросах был всесильный комиссар Зедин, я умывал руки и лишь подзадоривал упрямого латыша: „Надо же наконец им приучиться к порядку! Болезненно будет только начало!“».

74

Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич (1873–1955) – российский революционер, большевик, ближайший помощник и секретарь Владимира Ленина. В 1918–1920 годах был управляющим делами Совета Народных Комиссаров.

75

Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич (1870–1956) – известный геодезист и военный теоретик, участник Первой мировой и гражданской войн, генерал-майор Российской императорской армии и генерал-лейтенант Красной армии, доктор военных и технических наук. В 1918 году в качестве военрука входил в состав Высшего Военного Совета Республики. В конце жизни написал воспоминания под названием «Вся власть Советам!». Вот отрывок из них, касающийся роли Троцкого в создании и развитии Красной Армии: «Почему-то заслуга оснащения Красной Армии военно-научной мыслью приписывалась Троцкому, в, то время как это делалось Владимиром Ильичом, и не только помимо, но часто и при прямом сопротивлении Троцкого – этого самого большого путаника в марксисткой науке. Во всяком случае, я, являвшийся в первые месяцы организации Красной Армии ее военным руководителем, ни разу не получил от Троцкого хоть какого-нибудь указания о том, как сочетать энтузиазм широких народных масс с обязательным опытом минувшей войны, как и не обнаруживал у него даже подобия интереса к военному делу. В то же время любой из мелких как будто вопросов, хотя бы о том, куда и на какую работу назначить превратившегося в военспеца бывшего генерала, охотно и вдумчиво решался Владимиром Ильичом. Ленину, больше чем кому-либо, мы, старые военные специалисты, обязаны тем, что с первых дней революции разделили с народом его трудный и тернистый путь».

76

Заведующий организационным отделом.

77

Народный комиссариат продовольствия РСФСР.

78

Из книги Носовича «Шесть месяцев среди врагов»: «Относительно вопроса снабжения вооружением и огнестрельными припасами мною была принята система удовлетворять полностью нестойкие части и торговаться и не досылать в стойкие. Мне было отлично известно, что главнейший источник снабжения добровольцев и казаков – большевистские запасы. Отсюда понятна таковая система».

79

Точная формулировка приказа военрука Снесарева № 4 от 23 июня 1918 года была такой: «Командующему группой т. Ворошилову приказываю: а) действуя в полной связи с командующим Царицынским фронтом т. Крачковским, вывести всю свою группу на левый берег р. Дона, овладеть участком от ст. Калач до железнодорожного моста через Дон, железной дорогой из Царицына на Лихую, перекинуть всю свою артиллерию, обозы и подвижной железнодорожный состав на левый берег Дона…».

80

Вот интересная цитата из воспоминаний Носовича «Красный Царицын. Взгляд изнутри. Записки белого разведчика», касающаяся И. В. Сталина: «Сталин крепко надеялся на агитацию. Он частенько поговаривал в спорах о военном искусстве: „Это все хорошо, что все говорят о необходимости военного искусства, но если у самого талантливого полководца в мире не будет сознательного и подготовленного правильной агитацией солдата, то, поверьте, он ничего не сможет сделать с самым ничтожным по количеству, но воодушевленным революционером“».

81

А. С. Пушкин, Из поэмы «Полтава» (1829).

82

В апреле-июле 1926 года так называемые «старая» («троцкистская») и «новая» (зиновьевско-каменевская) оппозиции объединились в единый «троцкистско-зиновьевский» блок и выступили против Сталина и его сторонников.

83

Рабочий факультет (рабфак) – учреждение системы народного образования в СССР, подготавливавшее рабочих и крестьян для поступления в высшие учебные заведения. Рабфаки существовали с 1919 года до середины 1930-х годов, были упразднены, поскольку необходимость в них стала отпадать.

84

Искаженная цитата из ленинского «Доклада о борьбе с голодом», сделанного на объединенном заседании ВЦИК, Моссовета и профессиональных союзов 4 июня 1918 года. На самом деле Ленин сказал следующее: «Перед нами теперь, летом 1918 года, может быть, один из самых трудных, из самых тяжелых и самых критических переходов нашей революции, самый трудный переход не только с точки зрения международной, где мы неминуемо осуждены на политику отступлений, пока наш верный и единственный союзник, международный пролетариат, только готовится к восстанию, только назревает к нему, но не в состоянии еще выступить открыто и целостно…».

85

Т. е донских, кубанских, астраханских и терских.

86

Т. е. уральскими и оренбургскими.

87

Руководящий орган КПСС (РСДРП(б), ВКП(б)) в период между пленумами Центрального комитета партии.

88

Войска Комитета членов Учредительного собрания, сформированного 8 июня 1918 года в Самаре.

89

Чехословацкий корпус (другое название – Чехословацкий легион) сформированный на добровольной основе в составе российской императорской армии в годы Первой мировой войны из пленных чехов и словаков (бывших военнослужащих австро-венгерской императорской армии), выступил против Советского правительства в мае 1918 года в ответ на попытку разоружения и расформирования.

90

Из доклада И. В. Сталина от 13 апреля 1928 года «О работах апрельского объединенного пленума ЦК и ЦКК» на собрании актива Московской организации ВКП(б).

91

Императорская Николаевская военная академия (прежде – Императорская военная академия и Николаевская академия Генерального штаба) – высшее военное учебное заведение Российской империи. Снесарев и Носович учились в академии.

92

Т. е. с отличием, в числе лучших выпускников.

93

Из телеграммы Сталина Ленину от 11 июля 1918 года: «Дело осложняется тем, что штаб Северокавказского округа оказался совершенно не приспособленным к условиям борьбы с контрреволюцией. Дело не только в том, что наши „специалисты“ психологически не способны к решительной войне с контрреволюцией, но также в том, что они как „штабные“ работники, умеющие лишь „чертить чертежи“ и давать планы переформировки, абсолютно равнодушны к оперативным действиям… и вообще чувствуют себя как посторонние люди, гости. Военкомы не смогли восполнить пробел… Смотреть на это равнодушно… считаю себя не в праве. Я буду исправлять эти и многие другие недочеты на местах, я принимаю ряд мер и буду принимать вплоть до смещения губящих дело чинов и командиров, несмотря на формальные затруднения, которые при необходимости буду ломать. При этом понятно, что беру на себя всю ответственность перед всеми высшими учреждениями».

94

Поход Добровольческой армии в июне – ноябре 1918 года, предпринятый с целью ликвидации Советской власти в Кубанской области, Причерноморье и на Северном Кавказе. Со слов Деникина, «стратегический план операции заключался в следующем: овладеть Торговой, прервав там железнодорожное сообщение Северного Кавказа с Центральной Россией; прикрыв затем себя со стороны Царицына, повернуть на Тихорецкую. По овладении этим важным узлом северокавказских дорог, обеспечив операцию с севера и юга захватом Кущевки и Кавказской, продолжать движение на Екатеринодар для овладения этим военным и политическим центром области и всего Северного Кавказа».

95

Карл Иванович Калнин (Калниньш) (1884–1937) – латышский революционер, комдив, участник Гражданской войны. Главнокомандующий Красной армией Северного Кавказа в мае – августе 1918 года.

96

Из доклада И.В. Сталина В. И. Ленину от 4 августа 1918 года: «Положительной стороной Царицынско-Гашуньского фронта надо признать полную ликвидацию отрядной неразберихи и своевременное удаление так называемых „специалистов“ (больших сторонников отчасти казаков, отчасти англо-французов), давшее возможность расположить к себе воинские части и установить в них железную дисциплину».

97

Губернская Чрезвычайная комиссия – специальный орган по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

98

Дипломатический курьер (дипкурьер) – сотрудник министерства (наркомата) иностранных дел, сопровождающий дипломатическую почту.

99

Продовольственная диктатура была введена декретом ВЦИК от 13 мая 1918 года. Представляла собой систему чрезвычайных мер советской власти в 1918–1921 годах по организации продовольственного снабжения населения, таких как централизация заготовки и распределения продовольствия, монополия хлебной торговли, реквизиция хлеба, продразверстка (обязательная сдача крестьянами государству установленной, «развёрстанной» нормы продуктов по установленным государством ценам) и др. введение продовольственной диктатуры вызывало рост крестьянского недовольства, часто переходившего в вооруженные выступления крестьян. 21 марта 1921 года продразверстка была заменена продовольственным налогом, что являлось основной мерой перехода к новой экономической политике.

100

Коллегия была распорядительным органом народного комиссариата продовольствия РСФСР.

101

Правая оппозиция («правый уклон») – условная фракция в ВКП(б) в 1928–1930 годах, лидерами которой были Николай Бухарин, Алексей Рыков и Михаил Томский.

102

Моисей Ильич Фрумкин (1878–1938) – российский революционер, в 1918–1922 годах был членом коллегии народного комиссариата продовольствия РСФСР и заместителем наркома продовольствия РСФСР. Расстрелян по обвинению в участии контрреволюционной террористической организации.

103

Огенквар – сокращенное название Отдела генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба русской императорской армии, в ведении которого находилась разведка.

104

Николай Николаевич Шварц (1882–1944) – советский военный разведчик, участник Гражданской войны и Советско-польской войны 1920 года, автор ряда трудов по военному управлению и военной истории.

105

Имеется в виду Военная Академия РККА имени М. В. Фрунзе, ведущая свою историю от Николаевской (Императорской) академии Генерального штаба.

106

Начальник оперативного отдела.

107

Примером может служить телеграмма, отправленная И.В. Сталиным 6 октября 1918 года из Камышина в Царицын К. Е. Ворошилову: «После некоторого размышления на досуге для меня стало очевидным, что казаки намерены во что бы то ни стало соединиться с астраханскими казаками, прервать Волгу, если даже Царицын не будет взят, то оторвать совершенно Северо-Кавказскую армию от центра снабжения, взять Астрахань, закрепить за собой Сев. Каспий и Сев. Кавказ, поэтому наша основная очередная задача во что бы то ни стало закрепить за собой линию Сарепта – Барманцак – Садовая – Обильное – Киселево, без выполнения этой задачи положение будет угрожающее…».

108

Григорий Сергеевич Голицын (1838–1907) – князь, генерал от инфантерии, русский государственный деятель, участник Кавказской войны, главноначальствующий Кавказской администрации, командующий войсками Кавказского военного округа и атаман Кавказских казачьих войск в 1896–1904 годах.

109

Михаил Александрович Накашидзе (1844–1905) – князь, действительный статский советник, бакинский губернатор в 1904–1905 годах. Был убит армянским революционером Драстаматом Канаяном в отместку за разжигание резни армян в Баку в 1905 году.

110

Алексей Михайлович Двигубский – полковник Добровольческой армии, внедрившийся в апреле 1919 г. в штаб 2-й Советской Украинской армии. Двигубскому удалось войти в доверие к командующему Украинским фронтом Владимиру Антонову-Овсеенко, а также получить право личного доклада председателю Реввоенсовета РСФСР Льву Троцкому. Действия Двигубского нанесли много вреда Красной армии. В частности, Двигубский существенно облегчил взятие Харькова частями Добровольческой армии в июне 1919 года. Он передал белым секретную информацию, касающуюся обороны Харькова и организовал в городе контрреволюционное восстание.

111

Имеется в виду так называемое Вешенское (Верхне-Донское) восстание (11 марта – 8 июня 1919 года) донских казаков против большевистской власти, установившейся на территориях Верхне-Донского округа после занятия его силами Южного фронта Красной Армии в январе – марте 1919 года.

112

Николай Александрович Григорьев (атаман Григорьев; 1885–1919) – офицер русской императорской армии, затем полковник армии Украинской народной республики, добровольно перешедший на сторону правительства Украинской ССР, с апреля 1919 был командиром 6-й Украинской советской дивизии в составе Украинской советской армии. В мае 1919 года Григорьев поднял антибольшевистский мятеж. «Народ украинский! Бери власть в свои руки. Пусть не будет диктатуры ни отдельного человека, ни партии», провозгласил Григорьев. В июне 1919 года Григорьев с остатками своих сторонников объединился с другим бывшим советским командиром – Нестором Махно, с которым имел много разногласий. Эти разногласия привели к тому, что Григорьев был убит приближенными Махно.

113

Ростов-на-Дону.

114

Об отношении Деникина и всего командования Добровольческой армии к Краснову можно судить по отрывку из письма одного из создателей и Верховного руководителя Добровольческой армии генерала Михаила Алексеева лидеру конституционно-демократической партии Павлу Милюкову (написано 10 мая 1918 года): «Личность Краснова сыграет отрицательную роль и в судьбах Дона и в наших, нас он просто продаст, как продал Керенского в октябре и ноябре 1917 года под Петроградом. Мы должны предусматривать это и принимать меры». Краснов же предпочитал демонстративно обращаться к Деникину по имени-отчеству, подчеркивая тем самым свою независимость. В ответ на излюбленные Деникиным и другими «добровольцами» упреки в сотрудничестве с немцами, Краснов отвечал саркастически: «Добровольческая Армия чиста и непогрешима. Но ведь это я, донской Атаман, своими грязными руками беру немецкие снаряды и патроны, омываю их в волнах Тихого Дона и чистенькими передаю Добровольческой Армии! – Весь позор этого дела лежит на мне».

115

Иван Ксенофонтович Ксенофонтов (настоящая фамилия Крайков; 1884–1926) – русский революционер, большевик. С марта 1919 по апрель 1921 года был заместителем председателя ВЧК Феликса Дзержинского и, одновременно, председателем Особого трибунала ВЧК, а также представителем ВЧК при ВЦИК. В 1922–1925 годах был управляющим делами ЦК РКП(б), а с февраля 1925 года – заместителем наркома социального обеспечения РСФСР.

116

Павел Ефимович Дыбенко (1889–1938) – российский революционер-большевик, советский политический и военный деятель, первый народный комиссар по морским делам РСФСР, командарм 2-го ранга (1935).

117

«Императрица Мария» – линкор-дредноут российского императорского флота, затонувший на севастопольском рейде 20 октября 1916 года вследствие взрыва порохового погреба. Причина взрыва осталась невыясненной, но по принципу «ищи, кому выгодно», в нем обвиняли германскую и австро-венгерскую разведки.

118

Вице-адмирал Александр Колчак, командовавший в 1916 году Черноморским флотом, сделал «Императрицу Марию» своим флагманским кораблем.

119

«Декрет о национализации предприятий ряда отраслей промышленности, предприятий в области железнодорожного транспорта, по местному благоустройству и паровых мельниц» от 28 июня 1918 года. В частности декрет предусматривал национализацию предприятий, занятых изготовлением огнестрельного оружия, пулеметов, артиллерийских орудий и их частей.

120

Губернском комитете ВКП(б).

121

Имеется в виду Калач-на-Дону, город расположенный в излучине Дона в 80 километрах западнее современного Волгограда. Во время Гражданской войны Калач был местом ожесточенных сражений и играл огромную роль в обороне Царицына.

122

Викжель (Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза) – организация, созданная на 1-м Всероссийском учредительном съезде железнодорожников в 1917 году.

В состав Викжеля входило 14 эсеров (6 правых и 9 левых), 6 меньшевиков, 3 большевика, 6 членов других партий и 11 беспартийных членов. После Октябрьской революции Викжель объявил себя нейтральной организацией и потребовал прекращения гражданской войны и создания однородного социалистического правительства от большевиков до народных социалистов включительно. В случае непринятия этих требований Викжель угрожал организацией всеобщей забастовки на транспорте. 3 декабря 1917 Викжель принял резолюцию, в которой признавал Советскую власть с условием, что ему будут переданы функции управления железнодорожным хозяйством. В феврале 1918 года на Чрезвычайном Всероссийском железнодорожном съезде, проходившем в Петрограде, Викжель был упразднен.

123

«Николаем Кровавым» большевики и большинство советских историков называли последнего императора дома Романовых Николая Второго. Прозвище это было дано за массовую давку на Ходынском поле, произошедшую в дни торжеств по случаю коронации императора 18 (30) мая 1896 года и разгон шествия петербургских рабочих к Зимнему дворцу 9 (22) января 1905 года (оба события повлекли за собой массовые человеческие жертвы).

124

Поезд Троцкого имел в своем составе телеграфную станцию, радиостанцию, типографию, издававшую газету «В пути» и другие агитационные материалы, библиотеку, автомобильный гараж, электрическую станцию, баню и собственный авиационный отряд, состоявший из двух самолетов. «Моя личная жизнь в течение самых напряженных годов революции была неразрывно связана с жизнью этого поезда. С другой стороны, поезд был неразрывно связан с жизнью Красной армии. Поезд связывал фронт и тыл, разрешал на месте неотложные вопросы, просвещал, призывал, снабжал, карал и награждал», писал Троцкий в «Моей жизни». Член Реввоенсовета РСФСР Карл Данишевский считал иначе: «Я передавал (Ленину – прим. ред.) общее недовольство фронтовых политработников партизанскими наскоками поездов Троцкого на тот или другой боевой участок. Недовольно было и командование, ибо часто при проездах и во время пребывания поездов Троцкого на фронте создавалось двоевластие, путались действия, планы, потому что Троцкий часто о своих распоряжениях и действиях не ставил в известность ни командование, ни Реввоенсовет… Все это вносило путаницу на фронте, нервировало и политработников, и командование».

125

«Нельзя объяснять трудности в организации регулярной Красной армии в первые годы ее жизни наличием только одних объективных причин. В этом деле немалую роль сыграли субъективные причины. Именно эти субъективные причины вынудили однажды товарища Сталина, когда его отправляли спасать положение на одном из фронтов, написать Ленину, что его (Сталина) превращают „в специалиста по чистке конюшен военного ведомства“. Этими словами товарищ Сталин метко охарактеризовал работу тогдашнего Реввоенсовета и руководство Троцкого. Метод Троцкого – руководить Красной армией с двух поездов, а всю тяжесть работы перекладывать на второстепенных работников, этот метод не достигал цели. Этот метод приводил к тому, что Ленин принужден был заниматься буквально всем, вплоть до мелочей, чем по сути дела, обязаны были заниматься Реввоенсовет и его глава Троцкий». (Климент Ворошилов, «Пятнадцать лет Красной армии»).

126

Здесь у Леграна ошибка. Владимир Кукель был начальником штаба не Волжской, а Волжско-Каспийской военной флотилии, образованной 21 июля 1919 года путем слияния Астрахано-Каспийской и Волжской военных флотилий.

127

В 1918 году Черноморский флот Советской России находился в Севастополе. После того, как в апреле 1918 года в ходе вторжения немцев в Крым создалась угроза пленения, флот был переведен в Новороссийск. Немцы выдвинули ультиматум о передаче им Черноморского флота, угрожая в противном случае захватить Новороссийск. Из Москвы командование флота получило официальную телеграмму, предписывающую кораблям идти в Севастополь и сдаться там немцам. Одновременно была прислана секретная телеграмма от Ленина и Троцкого, приказывающая утопить флот на Новороссийском рейде, что и было сделано 18 июня 1918 года. Среди затопленных кораблей был эскадренный миноносец «Керчь», один из лучших кораблей того времени, спущенный на воду в мае 1916 года.

128

Старое название гидросамолетов.

129

М-5 – летающая лодка конструкции Д. П. Григоровича. Предназначалась для воздушной разведки на море. Имела деревянный каркас (ясень) с фанерной обшивкой. Экипаж состоял из 2-х человек (пилот и стрелок, он же летчик-наблюдатель). Вооружение – 7,62-ммиллиметровый пулемет.

130

М-9 – летающая лодка конструкции Д. П. Григоровича, похожая на М-5, но более крупная. Экипаж состоял из 3-х человек (пилот, летчик-наблюдатель и стрелок). Предназначалась для воздушной разведки на море, также использовалась для бомбометания (под крыльями были установлены бомбы).

131

Имеется в виду барон Алексей Иосифович Остен-Сакен, бывший городским головой Царицына в 1911–1915 годы.

132

Временно исполняющий должность (врид) – старое название исполняющего обязанности.

133

Константин Иванович Величко (1856–1927) – известный русский военный инженер, профессор, инженер-генерал (1916). После октябрьской революции добровольно вступил в Красную Армию, руководил инженерной обороной Петрограда, был председателем коллегии по инженерной обороне при Главном инженерно-техническом управлении РККА, преподавал инженерное дело и фортификацию в Военной академии РККА, затем в Военно-инженерной академии в Ленинграде.

134

Николай Ильич Подвойский (1880–1948) – русский революционер, большевик, советский государственный деятель. С ноября 1917 года по март 1918 года был народным комиссаром по военным делам РСФСР.

135

Алексей Иванович Окулов (1880–1939) – российский революционер-большевик, военачальник и военный организатор, писатель. На VIII съезде РКП(б) выступал с резкой критикой «военной оппозиции» (противников использования военспецов на командных должностях в Красной армии). В 1936 году был исключен из ВКП(б), в 1937 арестован и осужден на 10 лет исправительно-трудовых лагерей за контрреволюционную деятельность. Умер в заключении. Родная сестра Александра Окулова Глафира Окулова-Теодорович (1878–1957), член РСДРП с 1899 года, занималась партийно-политической работой. В частности она была заместителем заведующего Отделом агитации, пропаганды и печати ЦК ВКП(б) и ректором Высших коммунистических сельскохозяйственных школ (сельскохозяйственных институтов) в Свердловске (ныне – Екатеринбург) и Рязани.

136

То есть на скудные средства.

137

То есть офицеры благородного (дворянского) происхождения.

138

Из телеграммы И. В. Сталина и К. Е. Ворошилова В. И. Ленину от 3 октября 1918 года: «Мы получили телеграфный приказ Троцкого, копию которого и ответ на который Вы, должно быть, уже получили. Мы считаем, что приказ этот, писанный человеком, не имеющим никакого представления о Южном фронте, грозит отдать все дела фронта и революции на Юге в руки генерала Сытина, человека, не только не нужного на фронте, но и не заслуживающего доверия и потому вредного. Губить фронт ради одного ненадежного генерала мы, конечно, не согласны. Троцкий может прикрываться фразой о дисциплине, но всякий поймет, что Троцкий не Военный революционный совет Республики, а приказ Троцкого не приказ Реввоенсовета Республики. Приказы только в том случае имеют какой-либо смысл, если они опираются на учет сил и знакомство с делом. Отдать фронт в руки не заслуживающего доверия человека, как это делает Троцкий, значит, попрать элементарное представление о пролетарской дисциплине и интересах революции, фронта. Ввиду этого мы, как члены партии, заявляем категорически, что выполнение приказов Троцкого считаем преступным, а угрозы Троцкого недостойными. Необходимо обсудить в ЦК партии вопрос о поведении Троцкого, третирующего виднейших членов партии в угоду предателям из военных специалистов и в ущерб интересам фронта и революции. Поставить вопрос о недопустимости издания Троцким единоличных приказов, совершенно не считающихся с условиями места и времени и грозящих фронту развалом. Пересмотреть вопрос о военных специалистах из лагеря беспартийных контрреволюционеров…».

139

В 1905 году Николай Подвойский был организатором боевых рабочих дружин в Ярославле и лично участвовал в столкновениях с полицией и войсками. Во время одного из боев Подвойский был ранен.

140

Речь идет о планировавшемся концентрическом ударе 8, 9 и 10-й армиями в направлении Таловая, Калач; Поворино, Филоново и долинами рек Арчеда, Медведица.

141

По меркам Гражданской войны с ее малочисленностью армий 7 000 человек считались весьма большими потерями.

142

Рудольф Фердинандович Сиверс (1892–1918) – большевик, военачальник Гражданской войны, командовавший Особой бригадой (1-ой Особой украинской бригадой) в составе 9-й армии Южного фронта в 1918 году.

143

Ростове-на-Дону.

144

Аркадий Тимофеевич Аверченко (1880–1925) – русский писатель-сатирик и драматург. Занимал отрицательную позицию по отношению к советской власти, работал в деникинской газете «Юг» («Юг России»), в ноябре 1920 эмигрировал в Константинополь, затем переехал в Европу, последние годы жизни проживал в Праге. В 1921 году в Париже опубликовал самое известное свое антисоветское произведение – сборник памфлетов «Дюжина ножей в спину революции», в котором герои, представляющие разные слои общества, от дворян до рабочих, с ностальгией вспоминали о былой, дореволюционной жизни. В ответ на «Дюжину ножей» Владимир Ленин написал статью «Талантливая книжка», в которой, признавая писательский талант Аверченко, назвал его «озлобленным до умопомрачения белогвардейцем».

145

Западная армия РККА (ранее – 16-я армия РККА, позднее – Литовско-Белорусская армия) – крупное объединение РККА, действовавшее на западной границе РСФСР против германских и польских войск. Андрей Снесарев командовал Западной армией с 15 ноября 1918 года по 13 марта 1919 года.

146

Из телеграммы К. Е. Ворошилова Председателю ВЦИК Я. М. Свердлову от 06 ноября 1918 года: «Реввоенсовет восьмой армии сообщил нам, что бывший наштаб Севкавокра Носович перешел на сторону белых. Не только мы, но помкомфронтюж [помощник командующего Южным фронтом – прим. ред.] Славен неоднократно указывал на явную контрреволюционность Носовича, однако обычная невнимательность наших товарищей дала ему возможность и на этот раз ускользнуть от кары и принять командование неприятельскими силами. Мы полагаем, что в настоящий момент необходимо принятие ряда экстренных мер по отношению к ближайшим соратникам Носовича, занимавшим совместно с ним видные посты: генералу Снесареву, освобожденному из-под ареста… и в особенности Ковалевскому, начальнику штаба Южного фронта, открыто заявлявшему (что может быть подтверждено Сталиным и Серго Орджоникидзе), что с казаками он не воюет. Совершенно настоятельно необходимы и неотложны чистка Южного фронта и замена всех шифров, так как факт беспрепятственного прохождения Носовича не только через нашу линию, но и неприятельскую ясно указывает на сношения Носовича с неприятелем во время нахождения его в штабе фронта».

147

Имеется в виду хутор Козлов, ныне находящийся во Фроловском районе Волгоградской области, а не город Мичуринск Тамбовской области, который до 1932 года назывался Козловым.

148

Старое название столицы Армении (Армянской ССР) города Еревана.

149

Главный нефтяной комитет при отделе топлива Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) РСФСР.

150

Осведомителем.

151

Из книги Носовича «Шесть месяцев среди врагов»: «Я главенствовал с 1 июня по 20 июля – всего пятьдесят дней, и за это время мною отдано 12 оперативных приказов. Каждый из них разбивал фронты на новые участки, что у непривычных „товарищей командиров“ вызывало массу недоразумений. К концу июня, изучив характеры действующих лиц, я не пропускал случая, чтобы подчинить наиболее самолюбивого и самостоятельного его политическому противнику, а если не противнику в настоящем, то таковое подчинение делало их непримиримыми врагами в будущем. Например, казаку, бывшему войсков. старшине комбригу Миронову – идейному революционеру, политическому противнику Краснова, заботящемуся о ведении операции в духе гуманизма (из-за политических перспектив), я подчинил головореза, разбойника и реквизитора… начдива Киквидзе. Причем мотив подчинения начдива комбригу – то, что он военно-образован. Конечно, получился желательный конфликт».

152

Восстание левых эсеров (левоэсеровский мятеж) – вооруженное выступлением левых эсеров против большевиков в июле 1918 года после убийства германского посла Вильгельма фон Мирбаха. Убийство было осуществлено левыми эсерами Яковом Блюмкиным и Николаем Андреевым по решению ЦК партии левых эсеров с целью спровоцировать возобновление войны между Советской Россией и Германией. Восстание длилось два дня (6 и 7 июля), было подавлено с помощью латышских стрелков.

153

Пятый Всероссийский Съезд Советов Рабочих, Солдатских, Крестьянских и Казачьих Депутатов проходил в Москве с 4 по 10 июля 1918 года. Большевики-делегаты съезда принимали участие в подавлении левоэсеровского мятежа.

154

О Якове Ермане высоко отзывались не только соратники, но и противники. Носович в своих записках «Красный Царицын. Взгляд изнутри» писал о Ермане следующее: «Его карьера началась с появлением большевизма. Он один из первых организовывал сопротивление наступлению каких бы то ни было врагов большевизма в городе. Ерман начал свою карьеру на ораторской трибуне, где проявил недюжинные способности. Ерман… был тип настоящего большевика… Будучи совсем молодым человеком, 25-26-ти лет, обладая завидной энергией, Ерман оказывал большое влияние на все дела Царицына и был действительно одним из столпов большевизма в городе… „Буржуазия“, а вместе с ней и все те, кто имел несчастье подходить под термин контрреволюционера, испытали не раз на себе силу Ермана».

155

Революционный трибунал при Всероссийском центральном исполнительном комитете. Декретом Совета Народных Комиссаров от 24 ноября 1917 года «О суде» в Советской республике были введены две системы судов: местные народные суды, предназначенные для решения основной массы уголовных гражданских дел и революционные трибуналы, которые рассматривали дела о контрреволюционерах и особо опасных преступниках.

156

Чокпрод – сокращенное название чрезвычайного областного комитета по продовольствию и снабжению на юге России, существовавшего при наркомате по продовольствию РСФСР с 1918 по 1920 годы.

157

Заготосель – учреждение, занимавшееся закупкой мяса, жиров, овощей и других продуктов у населения.

158

Центрозакуп – Центральное Закупочное бюро, существовавшего при наркомате по продовольствию РСФСР в 1918–1919 годы.

159

Продком – продовольственный комитет, местные органы, занимавшиеся заготовкой и распределением продовольствия в первые годы Советской власти (с 1918 по 1922–1923 годы).

160

Из доклада И.В. Сталина В. И. Ленину от 4 августа 1918 года: «Положение продовольствия после перерыва связи с Северным Кавказом стало безнадежно. Свыше семисот вагонов стоит на Северном Кавказе на колесах, свыше полутора миллиона заготовлено, а вывезти весь этот груз не представляется никакой возможности ввиду перерыва сношений как по железной дороге, так и морем (Кизляр, Брянская не в наших руках). В Царицынском, Котельниковском, Гашуньском районах хлеба немало, но его надо убрать, между тем как Чокпрод не приспособлен и до сих пор не может приспособиться к этой новой форме заготовки. Необходимо убрать урожай, спрессовать и свезти к одному месту, но прессов у Чокпрода не оказалось; необходимо организовать в большом масштабе уборку хлеба, но организаторы Чокпрода оказались никудышными. В результате дело заготовки хромает на обе ноги… Уборка хлеба, плохо ли, хорошо ли, все же идет; надеюсь в ближайшие дни добыть несколько десятков тысяч и также отправить Вам. Скота здесь больше, чем нужно, но сена крайне мало, и так как без сена нельзя отправлять, то отправка в большом масштабе становится невозможной. Было бы хорошо организовать по крайней мере одну консервную фабрику, поставить бойню и проч., но, к сожалению, знающих, инициативных людей пока не могу найти. Я предписал Котельниковскому уполномоченному организовать соление мяса в больших размерах, дело уже начато, кое-какие результаты есть, и если дело разрастется, то на зиму мяса будет достаточно (в одном Котельниковском районе скопилось 40 000 голов крупного скота). В Астрахани скота не меньше, чем в Котельникове, но местный Продкомиссариат ничего не делает, представители Заготоселя спят непробудным сном, и можно с уверенностью сказать, что мяса они не заготовят».

161

То есть зерна и муки.

162

Донской революционный Титовский полк (он же – Первый революционный полк Титовской слободы), созданный в январе 1918 года.

163

Леонид Лаврович Клюев (1880–1943) – советский военачальник, в.1919 году командующий 10-й армией, оборонявшей Царицын от войск Врангеля.

164

Речь идет о приказе Реввоенсовета Республики N 220/34 от 13 ноября 1918 года. Согласно ему в стрелковую дивизию входили: три стрелковые бригады по три полка в каждой (каждый из полков включал три батальона), 4 кавалерийских и 9 артиллерийских дивизионов, отдельная конная батарея, инженерный батальон, батальон связи, автоброневой, воздухоплавательный и авиационный отряды, а также учреждения и части обслуживания. Общая численность личного состава дивизии – более 58 тыс. человек (из них боевого элемента менее половины – 46 %), лошадей – 24338. На вооружении состояли: винтовки – 36265, ружья-пулеметы – 324, станковые пулеметы – 520, артиллерийские орудия – 116, минометы – 54. Упоминавшийся выше историк-белогвардеец Арсений Зайцов (см. главу «Историческая справка») писал о штатах, установленных этим приказом: «Громоздкость подобных соединений (43 тыс. солдат и 12 тыс. лошадей) делало их, конечно, совершенно непригодными для маневренной Гражданской войны. Опыт мировой войны, повсеместно приведший к легким 9-батальонным дивизиям, обильно снабженным артиллерией, также в корне противоречил этому штату… И можно прямо сказать, что организационная работа советского военного центра в 1918 г. во многом показала такое убожество, что приходится считать, что стихийные формирования на местах были неизмеримо выше измышлений Москвы». (Зайцов А. В. «1918: очерки истории русской гражданской войны»).

165

Калач-на-Дону.

166

Войсковой круг – высший орган власти в Донском и Терском войсках.

167

Пернач – символ атаманской власти у казаков. Представляет собой разновидность булавы, головка которой снабжена несколькими металлическими пластинами (перьями).

168

Всероглавштаб – Всероссийский главный штаб, один из главных штабов Красной Армии во время Гражданской войны.

169

Николай Николаевич Стогов (1873–1959) – генерал-лейтенант русской императорской армии, участник Первой мировой и Гражданской войн. С 8 мая по 2 августа 1918 года был начальником Всеросглавштаба РККА. Сотрудничал с антибольшевистской подпольной организацией Национальный центр, участвовал в работе подпольного Штаба Добровольческой армии Московского района, был до главнокомандующим так называемой Добровольческой армии Московского района. Арестовывался чекистами в октябре 1918 года и в апреле 1919 года. Осенью 1919 года бежал из заключения. Через Польшу, пробрался на белый Юг России. Был начальником штаба Кубанской армии при генерале Шкуро, комендантом Севастополя и командующим войсками тылового района в Русской армии генерала Врангеля. Эмигрировал в ноябре 1920 года. В эмиграции принимал активное участие в деятельности белогвардейского Русского общевоинского союза.

170

Речь идет о так называемом «классовом пайке», введенном в середине 1918 года в Петрограде и затем распространившемся по всей Советской республике. Класссовый паек подразделялся на четыре категории. Нормы отпуска по первой (рабочей) категории были в восемь раз больше норм четвертой (иждивенческой) категории, которую получали представители буржуазии.

171

Управлении военных сообщений.

172

Из телеграммы Сталина в Военно-революционный совет Республики от 2 октября 1918 года: «Положение на Южном фронте становится неустойчивым ввиду:

1) Недостатка снарядов, патронов.

2) Неимения обмундирования, винтовок.

3) Неприсылки обещанных Военным Советом Республики необходимых подводных лодок.

Казаки стягивают все новые силы против Царицына. У нас есть достаточно мобилизованных для того, чтобы, отразив удары, перейти за Дон, но мобилизованных не во что одеть, нечем вооружить… У нас есть возможность использовать Северо-Кавказские войска, количество которых растет по дням ввиду большого притока иногородних, но все эти войска не одеты, не обуты, страдают отсутствием снарядов, патронов, пулеметных лент и пр.

Наконец, мы могли бы двинуть кое-какие части на Баку и на защиту Астрахани… Но для этого необходимо хотя бы пару подводных лодок, прислать которую нам обещались, но получить которую удастся лишь после закрытия навигации… Все это делает положение Южного фронта угрожающим. Так как это наше предупреждение не первое, а Воен. Рев. Совет Республики, не давая нам обещанных боевых припасов и подводных лодок, упорно отмалчивается, Воен. Рев. Совет Южного фронта считает нужным спросить Вас:

1) Считаете ли вы нужным удержать за собою Юг.

2) Если да, можете ли снабжать войска Южного фронта всем необходимым.

3) Если не можете снабжать, не следует ли Вам своевременно отвести части в известном направлении во избежание развала фронта.

4) Если не считаете нужным удержать за собою Юг, скажите это прямо, ибо неопределенность положения может погубить войска Южного фронта, особенно Царицынско-Северо-Кавказские.

Имейте в виду, что положение под Царицыном становится все более серьезным.

Мы ждем точных и безоговорочных указаний по вышеназванным вопросам…».

173

Из телеграммы И.В. Сталина Н.И. Васильеву, командиру отряда красноармейцев, находящегося у станции Котельниково от 11 августа 1918 года: «В Царицыне положение ухудшается с каждым часом… Если Царицын падет, погибнет весь Южный фронт и Поволжье. Я уже 10 дней тому назад говорил об этом, требовал от Шевкоплясова частей на север, но Шевкоплясов до сих пор не исполнил своего долга, теперь Царицын накануне падения, и вся ответственность падет на Шевкоплясова и Думенко. Сегодня последний раз обращаюсь к Южному фронту с требованием незамедлительно перебросить на север необходимые части… Прошу, товарищ Васильев, все сказанное Вам немедленно передать, срочно сообщить Шевкоплясову и Думенко… панику разводить не следует, но правду сказать мы обязаны начистоту…».

174

То есть пяти призывных возрастов, а именно тех, кто родился с 1891 по 1895 годы.

175

«Грузолес» – профсоюз рабочих лесных пристаней (сплавщиков леса).

176

Данный чин соответствовал второму классу Табели о рангах.

177

Речь идет о покушении на Владимира Ленина, совершенного во время его выступления на заводе Михельсона в Москве 30 августа 1918 года. По официальной версии в Ленина стреляла полуслепая эсерка Фанни Каплан, но эта версия вызывала сомнения у ряда современников. В результате покушения Ленин был получил тяжело ранен. Утром того же дня в Петрограде в результате покушения был убит председатель Петроградской ЧК Моисей Урицкий. В ответ на оба покушения ВЦИК под председательством Я. М. Свердлова объявил о начале Красного террора, а Совнарком подтвердил это решение специальным постановлением от 5 сентября 1918 года. В ходе красного террора уничтожение врагов революции происходило по принципу их классовой принадлежности, а не по принципу вины, то есть люди расстреливались только за принадлежность к буржуазии, дворянству, священнослужителям, офицерству и т. п.

178

После поражения Германии в Первой мировой войне и прекращения германской помощи (в ноябре 1918 года) Донская армия оказалась в крайне стесненных обстоятельствах, вследствие чего генерал Краснов был вынужден принять решение об объединении Донской армии с Добровольческой армией под командованием Деникина. Сам Краснов по принуждению Деникина в феврале 1919 года вынужден был отказаться от атаманства и уехать в Северо-Западную армию Юденича, базировавшуюся в Эстонии, где он возглавил армейскую газету «Приневский край». В 1920 году Краснов эмигрировал. Жил в Германии, затем во Франции. Краснов симпатизировал гитлеровскому режиму и возлагал на Гитлера надежды как на будущего победителя большевизма В первый день начала фашистской Германией войны против СССР Краснов обратился с воззванием к казачеству: «Я прошу передать всем казакам, что эта война не против России, но против коммунистов, жидов и их приспешников, торгующих Русской кровью. Да поможет Господь немецкому оружию и Гитлеру! Пусть совершат они то, что сделали для Пруссии русские и император Александр Первый в 1813 году». В сентябре 1943 года Краснов был назначен начальником Главного управления казачьих войск Имперского Министерства Восточных оккупированных территорий Германии. Был повешен по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР вместе с другими пособниками нацистов в январе 1947 года.

179

19 сентября В.И. Ленин и И.В. Сталин отправили защитникам Царицына телеграмму, в которой говорилось: «Передайте наш братский привет геройской команде и всем революционным войскам Царицынского фронта, самоотверженно борющимся за утверждение власти рабочих и крестьян. Передайте им, что Советская Россия с восхищением отмечает геройские подвиги коммунистических и революционных полков Харченко, Колпакова, кавалерии Булаткина, броневых поездов Алябьева, военно-волжской флотилии. Держите красные знамена высоко, несите их вперед бесстрашно, искореняйте помещичью и кулацкую контрреволюцию беспощадно и покажите всему миру, что социалистическая Россия непобедима».

180

Главупр Всевобуча – сокращенное название Главного управления Всеобщего военного обучения (система обязательной военной подготовки граждан).

181

Из телеграммы Председателя Реввоенсовета Республики Л.Д. Троцкого от 2 октября 1918 года: «Приказываю Сталину, Минину немедленно образовать Реввоенсовет Южного фронта на основе невмешательства в оперативные дела. Штаб поместить в Козлове. Неисполнение в течение 24 часов этого предписания заставит меня предпринять суровые меры».

182

После Февральской революции в марте – июле 1917 года в России существовало так называемое «двоевластие», заключавшееся в сосуществование параллельных систем власти и управления – Временного правительства (официальная власть) и Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов (неофициальная власть).

183

Из телеграммы Ворошилова в Военно-революционный совет Республики от 05 октября 1918 года: «Военревсоветом Республики 17 сентября я назначен членом Военревсовета Южного фронта и помощником командующего Южным фронтом. До сих пор отмены моего назначения я от Военревсовета Республики не получал. В то же время в телеграммах за подписью Предреввоенсовета Республики Троцкого, полученных в последние дни, указывается о создании Военревсовета Южного фронта в новом составе и в которых называюсь командующим десятой армией… Для себя считаю законными постановления лишь Военревсовета Республики, прошу разъяснений, отстранен ли я с товарищем Сталиным от должности членов Военревсовета Южного фронта. До получения указания от Военревсовета Республики не считаю себя вправе приводить в исполнение единоличные приказы Троцкого, считаю долгом заявить, что бесконечная путаница приказов, отменяющих один другой, в последние дни пагубно отражается на положении фронта, что уже дает плачевные результаты. Если в срочном порядке не будут устранены подобные явления и не получится снаряжение, я за последствия ответственность с себя снимаю».

184

Полномочным представителем РСФСР в Грузинской ССР.

185

Разведывательное управление.

186

Святослав Варламович Денисов (1878–1957) – русский военачальник, генерал-лейтенант, участник Первой мировой войны, командующий Донскими армиями и Управляющий военно-морским отделом (министерством) Совещания управляющих Всевеликого войска Донского с мая 1918 года по февраль 1919 года. В феврале 1919 года, после того, как Донская армия была наголову разбита под Царицыном, Войсковой Круг Войска Донского выразил генералу Денисову недоверие. В результате Денисов отошел от борьбы и эмигрировал. Деникин отзывался о Денисове так: «этот человек обладал исключительной злобностью и самомнением, вооружавшими против него людей».

187

Из телеграммы И.В. Сталина и К.Е. Ворошилова Л.Д. Троцкому от 27 сентября 1918 года: «Обещанных же в Москве винтовок и обмундирования до сих пор нет… В настоящее время в Царицынских складах: 1) Нет снарядов (осталось 150 – сто пятьдесят штук). 2) Нет ни одного пулемета. 3) Нет обмундирования (осталось 500 комплектов). 4) Нет патронов (осталось всего миллион патронов)».

188

Речь идет об Астраханском отряде Донской армии, также называвшимся «Астраханским корпусом» и «Астраханской армией». Организатором отряда был наследственный глава астраханских калмыков князь Данзан Тундутов, который намеревался комплектовать армию по мере освобождения Астраханской области от красных местными казаками и калмыками.

189

Иван Лукич Сорокин (1884–1918) – военачальник Красной армии, участник русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Был главнокомандующим Красной армией Северного Кавказа и командующим 11-ой армией РККА. В 1917 году недолгое время состоял членом партии эсеров. 21 октября 1918 года в Пятигорске Сорокин приказал арестовать за контрреволюционную деятельность группу руководителей Северокавказской Советской Республики: председателя республиканского ЦИК А. И. Рубина, секретаря крайкома РКП(б) М. И. Крайнего, председателя фронтовой ЧК Б. Г. Рожанского, уполномоченного ЦИК по продовольствию С. А. Дунаевского. Арестованные были убиты и вина за это возлагалась на Сорокина, считалось, что это он приказал их расстрелять. 27 октября 1918 года был созван 2-ой Чрезвычайный Съезд советов Северного Кавказа, который сместил Сорокина с поста командующего 11-ой армией. 30 октября 1918 года Сорокин со своим штабом был арестован бойцами кавалерийского полка Таманской армии РККА. 1 ноября 1918 года командир 3-го Таманского полка 1-ой Таманской пехотной дивизии Иван Высленко застрелил Сорокина во время прогулки во дворе полковой тюрьмы.

190

Генерал Деникин в своих «Очерках русской смуты» отзывался о Сорокине так: «Весь план [план наступления красных войск под командованием Сорокина на Екатеринодарском фронте – прим. ред.] свидетельствует о большой смелости и искусстве. Не знаю чьих – Сорокина или его штаба. Но если вообще идейное руководство в стратегии и тактике за время северокавказской войны принадлежало самому Сорокину, то в лице фельдшера-самородка Советская Россия потеряла крупного военачальника».

191

Также был арестован и убит уполномоченный Северокавказского ЦИК по продовольствию С. А. Дунаевский.

192

Имеется в виду 2-ой Чрезвычайный съезд Советов Северного Кавказа и делегатов воинских частей, состоявшийся 27 октября 1918 года.

193

Офицерская стрелковая дивизия генерала Дроздовского (с апреля 1920 года – Стрелковая генерала Дроздовского дивизия) считалась одним из самых надежных и боеспособных соединения Добровольческой армии генерала Деникина и Русской армии генерала Врангеля.

194

В 10-ой армия РККА в сентябре 1918 года насчитывалось 54 тысячи штыков и 10 тысяч сабель.

195

Из телеграфных переговоров Сталина и Свердлова от 11 октября 1918 года:

«СТАЛИН. Только что приехал в Царицын. Свидетельствую, что до сих пор не получено ни одного снаряда, ни одного патрона. Фронт переживает ужасное положение. Мне сдается, что прекращение снабжения не случайность, что чья-то умелая рука старается доконать Царицын. Кому это выгодно, понять нетрудно. Заявляю, что оставить этот вопрос без немедленного разрешения немыслимо, преступно. Пока все. Приеду в Москву для того, чтобы изложить перед Ц.К. партии весь ужас положения. Казаки в пяти верстах от Волги, южнее Сарепты, а Сытин и его защитники на деле отказывают в снарядах…

СВЕРДЛОВ…Сейчас же дам соответствующую телеграмму по всем пунктам с категорическим требованием немедленно послать снаряжение произвести строжайшее расследование причинах задержки с привлечением виновных к самой строгой ответственности…».

196

Из телеграммы К.Е. Ворошилова в Военревсовет Республики, ВЦИК и Военревсовет Южного фронта от 14 октября 1918 года: «…противник крупными силами наступает против Центрального и Северного участков Царицынского фронта. Наши части отступают. Противник отрезал Волгу на юге, пытается отрезать на севере и взять Царицын. Положение критическое, снарядов нет. Необходима немедленная помощь по Волге военными судами, живой силой, снарядами, патронами, после исправить положение будет уже трудно. Армия сражается героически, но всему есть предел…».

197

Александр Ильич Егоров (1883–1939) – советский военачальник, один из первых Маршалов Советского Союза (1935). Командовал 9-ой армией РККА в октябре-декабре 1918 года.

198

Народный комиссариат по делам национальностей.

199

Коммунистический университет национальных меньшинств Запада имени Мархлевского (КУНМЗ) – учебное заведение Коминтерна, работавшее в 1922–1936 годах в Москве и проводившее подготовку будущих революционеров и политических работников из представителей национальностей Запада.

Content

Борис Васильевич Легран
Сталин в Царицыне

Предисловие

Историческая справка

Товарищ Сталин о юге России

Важность южного фронта

Царицын как центр удара

В чем сила нашей армии?

О том, что побудило меня начать писать мемуары

Май 1918 года

Царицын

Разговор со Сталиным

Дела так плохи, что хуже и быть не может

Действия товарища Сталина в Царицыне

Создание Военно-Волжской флотилии

Борьба с военспецами

Правые и левые эсеры. Заговор «учредиловцев» под руководством инженера Алексеева. Убийство товарища Ермана

Первая оборона Царицына

Подготовка ко второй обороне Царицына

Вторая оборона Царицына

Моя работа в военном совете Южного фронта

Основные даты жизни и деятельности Б. В. Леграна

Примечания