Мурат Куриев

Нельсон

© Куриев М. М., 2023

© Темников А. В., иллюстрации, 2023

© Издательство «У Никитских ворот», 2023

* * *

Особая благодарность – моему другу Михаилу Годину. Благодаря его поддержке и появилась эта книга

…Если бы жажда славы была грехом, то я был бы величайшим грешником в мире.

Горацио Нельсон

Предисловие

Как-то адмирал Альфред Тайер Мэхэн, выдающийся историк и теоретик, заметил, что «морские деяния всегда менее заметны, чем звон оружия». С обидой сказал, но ведь и правда.

Возьмите эпоху Наполеоновских войн. Почти любой человек навскидку назовет минимум три великих сражения: Аустерлиц, Бородино, Ватерлоо… А на море? Наверняка только Трафальгар. И вспомнят лишь адмирала Нельсона.

Горацио Нельсон… Он ведь знаменит не только своими победами, но и одним из самых известных романов в истории. Нельсон – герой очень необычный.

…Сразу после того, как он получил свое первое адмиральское звание, Нельсон практически перестал носить гражданское платье. Всегда и всюду появлялся в адмиральском мундире. Обильно украшенном наградами. Для внушительности? Вполне возможно.

Рано поседевший, худенький, маленький… Да я сам себе противоречу! В книге про Наполеона упорно доказывал, что император, с его 169 сантиметрами, для своего времени совсем не маленький. У Нельсона то ли 164, то ли 165. Он уже маленький?!

Да. Наполеон со временем обрел вес, в прямом смысле слова. Стал выглядеть, по крайней мере, внушительно. Нельсон в весе не прибавил. Один глаз почти не видит, правой руки нет. Тщедушный человечек в адмиральском мундире…

Маленький. Но какая сила в нем жила! Какие страсти бушевали! Скандалов не меньше, чем громких викторий. Отчаянно храбрый и невероятно тщеславный, истово верующий и вульгарный… Как это все помещалось в маленьком Нельсоне?

Вот так. Он – один из самых ярких персонажей эпохи, в которой даже чуть-чуть засверкать непросто. Нельсон сверкал. Не только орденами на адмиральском мундире.

«Моя уверенность в собственных действиях не поколеблена, я не вижу в них ни единого изъяна». Эта книга – об очень самоуверенном человеке. О грешнике, который всегда рассчитывал на Бога…

Пролог

…Их было много, таких попрошаек. В Англии первой трети XIX века – очень много. Сколько тебе дадут, если просто сидишь с протянутой рукой? Придумай что-нибудь! Они придумывали.

«Я нес раненого адмирала Нельсона!», «Эй, одну руку я потерял при Трафальгаре, но это я перед битвой поднимал тот сигнал на бизань-мачте!» Кто-то останавливался, уточнял: «Действительно? Тот сигнал?» Попрошайка бил себя в грудь культей: «Да, клянусь Богом! Тот самый сигнал!»

Тот самый сигнал. В Англии все знали какой.

…Карьера контр-адмирала Джона Паско не была впечатляющей. По многу лет на половинном жалованье, без корабля. Но в историю Джон Паско вошел. И как! С помощью всего лишь одного слова.

7 апреля 1803-го первый лейтенант Паско получил назначение на флагманский корабль Королевского флота «Виктори». 20 октября 1805-го, за день до Трафальгарского сражения, адмирал Нельсон назначил его офицером по связи.

Офицер по связи должен, прежде всего, отлично разбираться в сигнальных флагах. Незадолго до начала битвы, 21 октября, лорд Нельсон вызвал Паско к себе и сказал, что хочет передать флоту особое сообщение. Паско выслушал адмирала и предложил, в целях экономии времени, заменить только одно слово.

Нельсон не стал возражать. «Хорошо, Паско. Делайте, и как можно скорее». Так появился тот самый сигнал…

Часть первая

«Озарение» Горацио Нельсона

Введение

В 12 лет Горацио Нельсон попал на флот, в 47 – погиб в битве при Трафальгаре. Советские биографы Нельсона очень любили подчеркивать тот факт, что Нельсон, дескать, пробился наверх «из самых низов» и потому в высшем, аристократическом обществе никогда не чувствовал себя «своим».

Насчет того, был или не был он «своим» для аристократов, можно поспорить. Однако Нельсон – точно не из «самых низов». И влиятельный дядя ему сильно помог. А потом он стал Нельсоном. Сам.

Талант? Разумеется. Но прежде всего – характер. Он с ним родился и никогда не забывал благодарить Бога за это.

Глава первая

Мальчик, который не любил свое имя

Сегодня главный паб в местечке Бёрнем-Торп в графстве Норфолк, где родился прославленный адмирал, называется «Лорд Нельсон». А как еще он должен называться? Во времена, когда в паб заходил сам Нельсон, название было другое, «Плуг».

В те годы Бёрнем-Торп был захолустной дырой, сейчас он… родина Нельсона. Дома, в котором адмирал родился и вырос, уже нет. Но! Стоит у обочины дороги табличка. «Здесь…» Все как полагается. Есть церковь, в которой крестили Нельсона. Есть что-то еще. Прямо по дороге, потом направо… Вот и закончился Бёрнем-Торп.

Родина одного из величайших национальных героев Англии. Местечко… очень английское. Скалы, сопки, соленые болота. Жизнь такая скучная, сонная, что хорошая погода Бёрнем-Торпу просто не к лицу. Она и была по большей части плохой.

И вот он, «лучик надежды»! Половина биографов Нельсона пишут, что 29 сентября 1758 года – день ясный и солнечный. Другая половина про погоду не вспоминает. Как-то не по-английски. Хотя в жизни лорда Нельсона погода значила многое. Хорошо, пусть не погода в целом, но ветер, ветер… А вот про ветер в день рождения Нельсона не пишет никто. Никто и не знает.

…Как я всегда говорю, историки обожают совпадения. Некоторые из них, мягко говоря, так себе, но все же. Супруги Буонапарте на Корсике дали своему первенцу имя Наполеоне. Мальчик умер в младенчестве, однако еще одного из сыновей снова назвали Наполеоне.

В семье Нельсонов один из первенцев тоже получил имя Горацио и тоже умер, прожив чуть больше чем ничего. Еще через несколько мальчиков опять появился Горацио.

Наполеоне через какое-то время свое имя сократит. Горацио, которому его имя долго не нравилось, в детстве подписывался Хорасом, выводя из себя своего отца. Как вам совпадение? Кто ищет – найдет.

…Родившийся 29 сентября 1758 года Горацио Нельсон в первые дни плохо подавал признаки жизни. Оттого и с крещением поторопились. Так, на всякий случай.

Родился будущий великий адмирал, а вместе с ним – легенды. Все знают, что Нельсон победил при Трафальгаре. Многие – что адмирал страдал от морской болезни. Про морскую болезнь обязательно рассказывают в популярных изданиях. А как иначе? Прославленный флотоводец – и с таким-то недугом!

Был недуг, был. Нельсон сам признался в письме к графу Кэмдену, и именно на это письмо любят ссылаться историки. Кстати – классический пример того, что не стоит вырывать слова из контекста.

Племянник Кэмдена ушел с флота из-за морской болезни, а Нельсон попытался его приободрить. Дескать, и сам страдаю, особенно «при сильном ветре». Страдали в действительности многие. Уходили далеко не все. Морская болезнь не столь уж и страшна, но… Штрих!

О, штрих всегда делает образ главного героя объемным, ярким. Низкорослый Наполеон, страдавший от морской болезни Нельсон… Адмирал, как мы уже знаем, ростом ниже великого императора. Маленький. Тщедушный. Одноглазый (что неправда), однорукий. Его еще и укачивает при сильном ветре!

Лежащий на поверхности вывод. Это какой же силой духа для совершения столь славных подвигов он должен был обладать! С духом у Нельсона все в порядке. Со здоровьем и правда не очень. Легенды оставим тем, кто не может без них обойтись.

Легко можно обойтись и без подробного рассказа о «происхождении и родословной». Иногда это не очень существенно, и Нельсон как раз тот самый случай. Однако кое о чем упомянуть следует.

…Отца своего Нельсон почитал, но ни теплоты, ни доверительности в их отношениях не было. Такое случается и ровным счетом ничего не значит. Не было у них «точек соприкосновения».

«Здесь не будет прибежища непостоянству…» Слова преподобного Эдмунда Нельсона. Сурового, как считается, человека. С виду – необыкновенно сурового. Рано поседел, седые волосы длинные, до плеч. Черты лица резкие, взгляд тяжелый. Впрочем, кто-то говорит о том, что был Эдмунд Нельсон человеком добрым и с отличным чувством юмора. Кто их поймет, англичан. Только они могут быть сурово шутливыми.

Известно, что отец Нельсона и сам жил по правилам, и детей заставлял. Горацио унаследовал от него страсть к порядку и дисциплине, что сильно пригодилось на флоте. Считается, что веру в Бога Горацио тоже перенял, хотя очень своеобразную. Противоречив был, как и его отец.

Эдмунд Нельсон и добродетелен, и суров, но решительность и уверенность в себе в число его сильных качеств не входили. Пока была жива его жена Кэтрин, держался неплохо, потом – начал рефлексировать. Преподобный сомневался во всем. В способности убедить паству. В возможности обеспечить достойную жизнь своим детям. Он даже не женился второй раз. Тоже сомневался, наверное. Хотя… К Кэтрин он действительно был очень привязан.

Нельсоны не могли похвастаться ни знатностью, ни богатством. У Кэтрин (в девичестве – Саклинг), по крайней мере, имелись и знатные, и богатые родственники. Она – внучатая племянница едва ли не самого влиятельного британского политика первой трети XVIII века Роберта Уолпола, первого министра короля Георга II. «Премьером» Уолпол себя не называл.

Уйдя в отставку, Уолпол поселился в Норфолке, совсем неподалеку от Бёрнем-Торпа, где жили Нельсоны. Поместье Хоутон-холл не просто роскошное. Здесь Роберт Уолпол разместил свою коллекцию картин, которую современники назвали «выдающейся». Она такой и была. Однако беспутный внук великого государственного деятеля продал бо́льшую часть картин. А одним из покупателей стала российская императрица Екатерина II.

Впрочем, в Хоутон-холл Нельсонов никогда не приглашали. Родом не вышли. А Саклинги там бывали. Хотя вообще-то и они совсем не из высшего общества. Правильно сказать – крепкая буржуазия. Не богачи, но твердо стоят на ногах. Эдмунд Нельсон считался не лучшей кандидатурой для Кэтрин, однако ее отец хоть и не бедный, но – тоже священник.

Возможно, это обстоятельство и стало определяющим. А Саклинги роль в жизни Горацио Нельсона еще сыграют, причем очень значительную. Впрочем, и без Уолполов не обойдется. Пора заканчивать с генеалогией.

Кэтрин Саклинг и Эдмунд Нельсон сочетались браком в 1749 году. Приход в Бёрнем-Торпе Эдмунд получил в 1755-м. К тому времени у них родилось уже трое детей, но из них двое – умерли в младенчестве. Умер и первый Горацио. Шестого ребенка опять назвали Горацио. По настоянию Кэтрин Саклинг-Нельсон.

…В 1804 году, незадолго до смерти, Нельсон скажет: «Когда я думаю о днях прошедших, то вспоминаю о матери. Она всегда в моем сердце». А ведь он был мальчишкой, когда Кэтрин Саклинг-Нельсон умерла. Но посмотрите на портрет его матери. Горацио очень, очень похож на Кэтрин. Главное – есть сходство и в характерах. Кэтрин, в отличие от своего мужа, женщина твердая и решительная. При таком-то количестве детей – с принципами. Терпеть не могла все французское! Нельсон впоследствии любил пошутить на эту тему.

Он признавал, что со смертью матери жизнь его семьи сильно изменилась. Кэтрин умерла в конце 1767 года.

Восемь детей, младшая из сестер Нельсона – грудной ребенок. Эдмунд впал было в депрессию, но, к счастью, довольно быстро из нее вышел. С непосильной для него тяжестью – грузом ответственности.

Давайте я скажу сразу. «Тяжелым» детство Нельсона не было. Ни до смерти матери, ни после нее. Не голодали, в обносках не ходили, заботились друг о друге. До конца жизни Нельсон будет очень привязан к своим братьям и сестрам. Он хороший родственник.

Образование? В октябре 1799 года Нельсон, по просьбе одного из своих первых биографов Джона Макартура, напишет «Очерк моей жизни». Совсем небольшое произведение, да и главные его подвиги были еще впереди. Про образование – ровно одна строка: «Посещал среднюю школу в Норидже, затем переехал в Норт-Уолшем». Заметим, что в прилежных учениках Горацио не числился и толкового образования национальный герой Англии так и не получил. Что с того?

Это ему никогда не мешало. Удивительная, на мой взгляд, вещь. На флоте Его Величества хорошо образованные офицеры не то что не правило, а крайне редкое исключение. Изречениями на латыни в кают-компаниях не балуются. Да и какое там у них могло быть образование? Большинство начинало службу даже не подростками, мальчиками.

Тема интересная, обстоятельный разговор – впереди. Пока лишь скажу, что адмирал Коллингвуд, например, писал на прекрасном, безупречно грамотном английском, а Нельсон – с ошибками. Однако Коллингвуда знают лишь историки, а Нельсона – все. И кто будет обращать внимание на ошибки, если, например, письма Нельсона до сих пор читаются с большим интересом. У него были и дар, и воображение. Зачем ему латынь? Неплохо образованный Веллингтон ее тоже терпеть не мог.

Пора поговорить про «слабое здоровье». К версии про «плохую генетику» серьезно относиться не стоит. Да, мать Горацио часто болела и умерла совсем не старой, в сорок с небольшим. В младенчестве умерли и несколько ее детей. Тревожный сигнал? Как сказать. Для того времени – ничего необычного. Не забываем и про весьма низкий уровень медицины.

Преподобный Эдмунд Нельсон тоже болел. И, несмотря на стесненные жизненные условия, регулярно ездил в Бат, чтобы поправить здоровье. Помогло, наверное. Отец адмирала дожил до 80 лет, что по тем временам – большая редкость. В общем, все индивидуально.

Признаем, что впечатление человека, пышущего здоровьем, Горацио Нельсон не производил. Никогда. Ни в детстве, ни в зрелом возрасте. Его современник Веллингтон не «поражал статью», но человек он физически очень крепкий и всегда – в отличной форме. Наполеон практически до 30 лет был очень худым и только потом прибавил в весе, что сразу добавило ему солидности. Нельсон «солидностью» так и не обзавелся.

Зато, в отличие от Наполеона и Веллингтона, обзавелся многочисленными ранениями. Разумеется, на его отнюдь не богатырском здоровье это скажется. Про глаз и руку мы знаем, но было, например, и ранение головы. Результат? Повторяющиеся приступы сильной боли, он стал страдать бессонницей.

Продолжим «историю болезни». Много плававший и побывавший в самых разных местах, Нельсон чуть ли не всякий раз в обязательном порядке заболевал какой-нибудь «местной хворью». Иногда – в тяжелой форме. Напрашивается простой и правильный вывод. Богатырским здоровьем Горацио Нельсон не обладал.

Так ведь и изнеженным слабаком он никогда не был! Хотя даже родной отец считал его хилым и не хотел отдавать на флот потому, что боялся – не выдержит. Он выдержал. Все дело в характере!

Учиться Горацио не очень нравилось, а вот игры на свежем воздухе он просто обожал. Непоседлив и очень азартен. Его старшего брата Уильяма, с которым они были очень близки (разница в возрасте – год), порой пугали идеи Горацио. Во всех книгах про Нельсона есть эта история. Если бы я ее пропустил, меня бы просто не поняли.

…Уильям «идти на опасное дело» отказался, маленький Горацио отправился разорять птичьи гнезда с приятелем. И – не вернулся к ужину. Бабушка, которую Нельсон нежно любил, забеспокоилась. Темно, а неподалеку на постое цыганский табор. Похитят! В общем, отправились на поиски. Нашли у пруда, через который Горацио с приятелем никак не могли переправиться.

Успокоившаяся бабушка спросила у внука:

– Горацио, неужели голод и страх не заставили тебя побыстрее вернуться домой?

Мальчик якобы переспросил:

– Страх? Не было здесь никакого страха. Как он выглядит? Он большой?

Каков храбрец! Из таких эпизодов и складываются легенды. Горацио Нельсон, не ведавший страха… Повод сказать об одном качестве Нельсона, которое вызывает уважение, а у матросов – настоящий восторг. Нельсон – феноменально храбрый человек. У нас еще будет возможность убедиться в бесстрашии адмирала, но сейчас не о реальности, а об образе.

Согласитесь, это необыкновенно привлекательно. Болезненный мальчик, тщедушный адмирал… Необыкновенный простор для разного рода спекуляций! Что вижу я?

Тот самый характер. Волю. Испытания и трудности не останавливали Горацио Нельсона, он их преодолевал. Недостаток физических сил с успехом компенсировал редкостным упрямством. Мальчики попадают на флот в 10–12 лет, что нужно больше всего для карьеры, признания? Терпение.

Он ведь и правда был маленьким и довольно хилым, но – терпел. Делал через не могу. Воля у Нельсона фантастическая. Была с детства, осталась до смерти. Это, пожалуй, главное.

Что еще из легенд? Ах да, любовь к морю. «Классики» утверждают, что Горацио Нельсон чуть ли не с младенчества мечтал о карьере морского офицера и в жизни, кроме моря, его ничто не интересовало. Вполне может быть.

Нельсон хоть и вырос в деревне на берегу всего лишь реки, но он – родом из графства Норфолк. Значительная часть его территории – побережье Северного моря. Норфолк с древних времен был одним из главных поставщиков моряков на Королевский флот. Здесь и во внутренних районах морской романтики в избытке.

Разумеется, в те годы многие мальчишки мечтали о море. Флот к тому же гораздо популярнее армии, на то есть масса причин. Среди них и такая, совсем не романтическая, как деньги. Заработать на флоте можно больше. Есть много разных нюансов, однако гарантированный достаток – очень сильный аргумент при выборе профессии.

Полагаю, что Нельсон, человек, к слову, довольно меркантильный, даже в юном возрасте трезво оценивал все «за» и «против». Море станет его истинной страстью, но нельзя недооценивать и жизненные обстоятельства.

…Эдмунд Нельсон не был плохим отцом. Однако, повторю, человеком – довольно слабым. Его дети это видели. Строг, суров, а сделать мало что может. Преподобный, надо отдать ему должное, и сам понимал, что без посторонней помощи ему никак не обойтись. Одно дело – обеспечивать всем необходимым сегодня, совсем другое – обеспечить достойное будущее.

Своих родственников, которые могли бы помочь, у Эдмунда Нельсона не имелось. К счастью, братья его покойной жены, Уильям и Морис, были не то что сильно привязаны к племянникам и племянницам, но ответственность – чувствовали. Чувствами не ограничивались, делали все, что могли.

Рассказывать о том, как они «пристраивали» детей сестры Кэтрин, не будем, нас ведь интересует прежде всего Горацио Нельсон. В его судьбе огромную, это совсем не будет преувеличением, роль сыграл младший брат его матери (разница в возрасте между ними – всего год), Морис Саклинг.

Дядя Морис в семье Нельсонов – кумир для всех детей. Отважный капитан, герой Семилетней войны. Саклинг не только отличный моряк, но и человек приятный в общении, с прекрасным чувством юмора. Этих качеств ему вполне хватило и для успешной карьеры, и для того, чтобы обрасти полезными связями. Он даже станет членом парламента.

Забегая вперед, скажу, что Морис Саклинг вплоть до своей смерти в 1778-м будет поддерживать Горацио, и есть довольно популярная версия о том, что если бы не дядя, то юный Нельсон вряд ли добился бы столь впечатляющих успехов. Что ж, доля истины в подобном утверждении есть. Только кто в Англии тех лет мог рассчитывать на успех без протекции?

Вспомним герцога Веллингтона. Если бы его старший брат, Ричард, не стал бы генерал-губернатором Индии, была бы карьера Артура Уэлсли столь же успешной? «Настоящий талант всегда пробьет себе дорогу» – не более чем красивое выражение. Слишком многое должно совпасть. И протекция – дело наиважнейшее.

К тому же, по каким-то не вполне понятным причинам, Морис Саклинг, бывавший в Бёрнем-Торпе крайне редко, одного из своих племянников выделял. Как раз Горацио. Возможно, потому, что именно он проявлял искренний и большой интерес к «морским делам». Дальше – обратимся к легенде. Столь же популярной, как и «история про страх».

…Итак, рождественские каникулы 1770 года. Эдмунд Нельсон в очередной раз отправился в Бат, поправлять здоровье. Его сыновья Уильям и Горацио маются от безделья. Погода отвратительная, приходится торчать дома. Благодаря местной газете «Норфолк крониклз» они узнают важную новость. Их дядя Морис получил назначение. Теперь он капитан 64-пушечного линейного корабль «Ризонэбл» («Разумный»).

Горацио тут же просит старшего брата написать письмо отцу в Бат – не разрешит ли он ему отправиться в море с дядей Морисом? Эдмунд Нельсон немного посомневался, а потом все же обратился с просьбой к Морису Саклингу. Детей и правда нужно было куда-то пристраивать. А преподобный в первую очередь заботился о дочерях, с девочками всегда все сложнее.

Что до Горацио… Ну, не возьмет его Саклинг, мальчику-то всего 12 лет, его «трудоустройство» точно не приоритетная задача.

Капитана Саклинга возраст как раз совсем не волновал. Он сам отправился служить рядовым матросом на военный корабль «Ньюкасл» в 13. Смущало его только пресловутое «слабое здоровье». В ответном письме Эдмунду Нельсону капитан, большой любитель пошутить, не преминул это сделать и сейчас: «Чем же так провинился несчастный Горацио, что именно ему, самому слабому из всех, придется нести морскую службу? Впрочем, пусть приезжает. Может, в первом же бою ему снесет голову пушечное ядро и разом избавит от всех забот».

Черный юмор. У моряков такой в почете. Нельсон тоже полюбит подобные шутки. И да, к тому времени он уже смирился с именем, которое ему так не нравилось.

…В конце зимы 1771 года Горацио Нельсон отправился в Чатем, где стоял «Ризонэбл». Отец довез его до Лондона и посадил в дилижанс. Дальше – сам.

Глава вторая

Пока не приехал дядя Морис

В Чатеме Горацио Нельсона никто не встретил. Да и не должен был. Людей здесь много. Шумные матросы около пабов, еще более громкие женщины с детьми рядом с многочисленными лавочками. Он спросил, где находятся доки, – и пошел.

А в доках никто толком не знал, где стоит «Ризонэбл». Горацио искал корабль до вечера, пока не встретил какого-то сжалившегося над ним офицера. Он отвел замерзшего мальчика (день холодный) на борт корабля его дяди. Только самого капитана Саклинга там не было, и никто не знал, когда он появится. Хуже всего то, что Саклинг никого не предупредил о приезде племянника. Справедливости ради отметим, что это единственный пример легкомысленного поведения дяди в отношении Горацио. В дальнейшем – только неустанная забота.

«Хотя я не особенно преуспел в науках, но приобрел ряд практических навыков и трепетное отношение к Королевскому флоту, а также взял на вооружение популярный тогда среди моряков девиз: “За славой вперед, отважный моряк!” На то, чтобы хотя бы в общих чертах приспособиться к жизни на военном корабле, у меня ушло много времени…»

Позволю себе предположить, однако, что вот эти «несколько дней без дяди Мориса» – едва ли не самые непростые в жизни Нельсона. Серьезное испытание для юного Горацио, а для нас – возможность посмотреть на мир, в котором он оказался. Не на то, что можно увидеть за несколько дней, а в перспективе. Все, что относится к повседневной жизни флота. Нельсон хоть и не начинал с низов, но в тонкости жизни этих «низов» вникал с самого начала карьеры. И первое, что заслужил, – уважение. А мы попробуем представить себе атмосферу, в которую попал 12-летний мальчик.

…Запах! Первое, что получал каждый, кто оказывался на корабле, не на палубе, а чуть ниже, – мощный удар в нос. Конечно, в те времена люди были менее чувствительны к неприятным ароматам, но даже для них «корабельная смесь» – серьезное испытание.

Иногда морякам, а офицерам чаще, давали свежее мясо. «Мясо» плавало на корабле. Козы, овцы, свиньи, даже коровы. Еще – птицы. Куры, гуси. Все на борту, в небольших отсеках. Забивали их «на месте».

Особая «нотка» – аромат отвариваемой в котлах солонины. Добавляем едкий запах пота, немытых тел, смолы, смазки… Когда в море орудийные порты были закрыты (таково правило), можно было дышать полной грудью. Всем этим.

Маленький Горацио вдохнул – и понял, что попал в совершенно новый мир. Люди вокруг него даже говорили на другом языке. Дело даже не в сугубо морских терминах, их ему еще предстояло освоить. Есть еще и корабельный жаргон.

Горацио уже знал, что корабельную кухню называют камбузом, только оказалось, что никто ее так не называет. «Чистилище», «царство скверны»… Как-то нехорошо. Без любви, прямо скажем. Впрочем, когда мы узнаем, чем и как кормили матросов, подобное отношение станет понятным.

Худшее из блюд – потаж. Когда припасы заканчивались, в котел бросали все, что осталось. Червивое мясо, испортившуюся солонину, галеты с личинками. Иногда даже крыс. Какое-никакое, а мясо. Отвратительное варево имело мерзкий цвет, а про вкус и говорить не стоит.

Потаж, впрочем, крайность. С давних времен адмиралы и капитаны усвоили простую истину – «голодный моряк – плохой моряк». В отношении британских моряков правило, можно сказать, системообразующее. Еще в XVII веке секретарь Адмиралтейства писал: «Всегда нужно помнить, что англичане, особенно моряки, более всего на свете любят свой живот и заботятся о нем».

Так что до наступления «времени потажа» кормили моряков хоть и не разнообразно, но – плотно. Существовал некий «примерный недельный рацион». Вот как он выглядел в 1800 году.

Начнем с главного, спиртного. 1 галлон пива (примерно 4,5 литра), или пинта (около 600 грамм) вина, разбавленного в пропорции 7 к 1, или рома в пропорции 15 к 1. Килограмм говядины (с вариациями с салом или солониной), полкило хлеба. Все – в неделю. Разные комбинации бобовых, муки, круп, масла. Уже мелочи.

Конечно, в походе «пропорции» соблюдать было сложно, потому отметим то, что в рационе имелось практически всегда. Знаменитые сухари, их называли «твердым галсом», в отличие от «мягкого», хлеба. И, разумеется, солонина.

Стандартное блюдо – нечто среднее между супом и кашей. Похлебка из солонины и какой-то крупы. С добавлением гороха, бобов. Корабельные повара, коки, люди неуважаемой на корабле профессии, иногда проявляли фантазию. Знаете, что называли «собачьим пирожным»? Смесь из толченых сухарей, сала и сахара, разбавленную водой. Невкусно? А шло на ура.

Любимый напиток? Грог, разумеется. Чистый ром, разбавленный кипятком, с добавлением сахара и лимона. Считается, что грог изобрел в середине XVIII века адмирал Эдвард Вернон. Его корабль возвращался из плавания, плыть было еще долго, запасы рома заканчивались, вот Вернон и предложил разбавлять его оригинальным способом. Матросы поначалу роптали, а потом – понравилось. «Лишняя порция» грога стала самой распространенной наградой отличившемуся матросу.

Особо следует отметить один из компонентов легендарного напитка, лимон. Цинга – настоящий бич для моряков, ведь свежих фруктов и овощей в их рационе не было. Также в середине XVIII столетия флотский врач Джеймс Линд придумал отличный рецепт от цинги. Лимоны! Очень скоро их стали солить – и хранились долго, и помогали прекрасно. Не только в борьбе с цингой. Впоследствии Нельсон, всегда внимательно следивший за здоровьем своих матросов, станет ярым приверженцем лимонов. В августе 1796 года он напишет адмиралу Джервису несколько жалоб по поводу качества лимонов. И добьется своего.

С плохой едой жить еще как-то можно, куда сложнее – с плохой водой. Проблема питьевой воды – едва ли не основная в эпоху парусных судов. Вода хранилась в деревянных бочках и за пару месяцев плавания превращалась в какую-то жижу, а сами бочки становились рассадниками грибка и бактерий. «Битва за воду» была очень продолжительной, и лишь к середине XIX века, с появлением оцинкованных железных баков, она закончилась. А до того… Что только не делали!

Офицеры, например, воду в чистом виде практически не употребляли. Почти всегда – разбавленную алкоголем. Матросы себе подобной роскоши позволить не могли. В воду добавляли уксус, что не сильно помогало, а лимоны оказались более эффективными, да и на вкус приятнее. В целом, впрочем, с водой ситуация во времена Нельсона была непростой, потому все так сильно радовались дождю.

Дождь – возможность и водички хорошей попить, и помыться естественным образом. С гигиеной дела обстояли так себе, хотя гораздо лучше, чем на французских кораблях. Наполеон, «путешествовавший» на Святую Елену на британских судах, был просто поражен «порядком и чистотой». А все дело в том, что англичане не просто морская нация, но еще и люди, которые хорошо учились на собственных ошибках.

Корабль – это большое количество людей в ограниченном, замкнутом пространстве. Чем он чище, тем меньше люди болеют. Палубы мыли ежедневно, тщательно. Дважды в день, в 8.30 и 12.30. Скребли «от души», за этим строго следили. Борьба за чистоту отвлекала и от безделья, и от ненужных стычек. Полезно во всех отношениях! Маленькому Горацио драить палубу тоже пришлось.

Одежду – в обязательном порядке – стирали дважды в неделю. Стирали, правда, не мылом, а обычно с помощью… своеобразного раствора, состоявшего из выпаренной мочи (для получения аммиака) и морской воды. Подручные средства с хорошей эффективностью. Впрочем, чаще всего обходились одной водой.

Морис Саклинг как-то написал юному Нельсону письмо со специальными наставлениями относительно «порядка и чистоты». Вот один из пунктов: «Недопустимо, чтобы на снастях корабля находились личные вещи или чтобы во время стоянки в порту на швартовочных канатах было что-либо развешано. Исключение составляют постирочные дни и случаи дождливой погоды. Так, в первый солнечный день после ненастья может быть сделано исключение как из первой, так и второй части правила – белье может быть высушено на нижних палубах. При этом офицер должен проследить, чтобы у каждого матроса был комплект сухого белья, а помещения корабля после сушки должны быть окурены. Окуривание корабля также надлежит производить после шторма».

Это ведь не «пожелание», правила выполнялись всегда, за исключением экстренных ситуаций. А письмо Саклинга еще и отличный пример того, что дядя Морис не просто способствовал продвижению племянника по служебной лестнице, он его еще и учил, наставлял. Причем постоянно.

Еще немного о чистоте. «Специальной обработке» подвергали новичков. Они проходили медицинский осмотр, их брили, проверяли одежду. Спали матросы на всех кораблях того времени в невероятной тесноте, в гамаках, называвшихся «подвесными койками». Однако французам на двоих полагалась одна койка (спали ведь посменно), а у англичан была своя у каждого.

В теме гигиены не обойтись и без деликатного вопроса. Туалеты. Или, на морском жаргоне, гальюны. Все мы по фильмам помним, что нос парусного корабля украшала резная фигура. Иногда – настоящее произведение искусства. Но мало кто знает, что практически рядом с этой красотой находились туалеты для экипажа и пассажиров.

Места не очень комфортные и весьма небезопасные. Во время сильной качки легко можно было оказаться за бортом. Желающих нарушить предписанные правила всегда хватало. Но на английских кораблях нарушителей карали жесточайшим образом, так что и здесь наблюдался относительный порядок.

Туалеты для офицеров располагались в кормовой части и были вполне комфортными. Завидовать можно, посещать – нельзя ни в коем случае.

А за соблюдением правил гигиены строго следили корабельные врачи. Сильно отличавшиеся от тех медиков, что служили в армии. Врачи в армии – это, как правило, хирурги, причем разной квалификации. Военно-морской врач должен был знать и уметь все.

Именно поэтому кандидаты на должность проходили специальную подготовку. Три года. Курсы по фармакологии, анатомии. Уход за больными в госпиталях. Строжайший экзамен, включавший «практические задания». После его сдачи врачу выдавали список обязательных хирургических инструментов и обязательных лекарств. Покупать приходилось за свой счет.

На корабле врач – фигура наиважнейшая, ему полагалась отдельная каюта. Врачи, по распоряжению Адмиралтейства, вели специальные медицинские дневники. По сути – ценнейший материал, которым впоследствии пользовались не только медики, но и историки.

Некоторые из врачей шли на небольшую хитрость. Брали из дневников наиболее интересные материалы, разбавляли их собственными воспоминаниями и издавали в виде мемуаров. Так поступит Уильям Битти, корабельный врач флагмана «Виктори», свидетель смерти Нельсона. Его книга пользовалась необыкновенной популярностью и принесла автору солидный доход.

Лечить врачам приходилось не только больных и раненых, но и тех, кто получил «телесное наказание». Юный Горацио Нельсон до приезда капитана Саклинга успел дважды побыть свидетелем этой процедуры. Из чего мы можем сделать простой вывод – телесные наказания на флоте тех времен нечто совершенно обыденное. Так и есть.

Французы называли попавших к ним в плен английских матросов «тиграми». Не за какую-то там свирепость, а потому, что спины у большинства из них «украшали полосы» в виде шрамов и рубцов. Следы от ударов плетьми! Вообще-то система наказаний была довольно разнообразной, но мы остановимся на самом распространенном.

Если вы видели прекрасный фильм «Хозяин морей» с Расселом Кроу в главной роли, то наверняка вспомните сцену наказания плетью. 12 ударов по приговору. Это стандартное наказание. С 1806 года – максимум, к которому мог «приговорить» капитан. Правило совсем не из тех, что строго соблюдались. Здесь многое зависело как раз от капитана. Среди них было немало «жестких поборников дисциплины», а то и просто жестоких людей.

Наказывал ли матросов Нельсон? Разумеется. После того как французы, почти в самом начале революции, отменили телесные наказания на флоте, и в Англии стали звучать призывы к установлению «демократических порядков» в армии и на флоте. Нельсон, как, кстати, и Веллингтон, был противником отмены веками складывавшейся системы.

Однако Нельсон старался наказывать только «по делу», и этого оказалось достаточно для того, чтобы считаться справедливым. Но поддерживать дисциплину без помощи печально знаменитой «девятихвостой кошки» Нельсон, как и все капитаны, считал невозможным. Заметим, что удар «кошкой», некой конструкции из веревок с узлами, совсем не то, что обычной розгой в армии. Некоторые эксперты считают, что 12 ударов «кошкой» на море практически равны сотне на суше.

Ограничимся тем, что признаем – наказание жестокое и действительно широко распространенное. Всегда – наглядное. Чтобы знали, чтобы помнили. Про мелочи вроде кулаков боцманов, частенько пускавшихся в ход, даже упоминать не стоит.

«Тигры»… Снова вспомним фильмы. Выглядели английские матросы просто как какой-то сброд. На голове – платки, рваные шляпы. Одеты – кто во что. Трудно в это поверить, но до середины XIX века у них не было униформы. У офицеров-то она появилась только в 1748 году!

Матросы начинали службу в своей одежде. Постепенно она заменялась покупной. Единообразие? Если капитан делал централизованную закупку, то что-то похожее могло быть. Но такое происходило крайне редко. Некоторые капитаны пытались вводить хотя бы стандартную форму головного убора. В виде шляпы, на которой даже писалось название корабля. Тоже редкость.

Большинство матросов, на службе или в бою, предпочитало повязывать платок. Чаще всего красного цвета. Многие обзаводились короткой курткой «без хвостов», обычно синего цвета с двумя рядами латунных пуговиц. Рубашки белые, штаны или белые, или полосатые. Повторю – никакого единообразия не было.

…В необычный мир попал 12-летний Горацио Нельсон. «Никак не мог я взять в толк, где я оказался… Может, среди духов и демонов?» Капитана Саклинга все нет и нет. Сколько дней провел на борту «Ризонэбла» Горацио без своего дяди? Пять? Семь?

До него никому нет дела. Спал он в мичманской каюте, а кем был днем? Наверное, кем-то вроде юнги. Делал все. Паруса поднимал, учился тушить пожар, взбирался на реи. Что это такое? Узнаем со временем.

О, про время нужно сказать отдельно. На корабле оно измеряется не в часах, а в вахтах. В каждой по четыре часа, за исключением двух полувахт – с четырех пополудни (16.00) до шести и с шести до восьми. В песочных часах – песка на полчаса. Называются они склянка. Как только вахтенный матрос переворачивает ее, звучит удар корабельного колокола. Восемь ударов – и вахта закончилась. Особое наказание для офицера – двухвахтное дежурство. Так называемые ходовые вахты отличаются от стояночных, но в подобные тонкости мы уже вникать не будем.

…Наступил день, и за Нельсоном пришел дежурный офицер. Морис Саклинг прибыл на корабль. Горацио отвели в светлую и просторную капитанскую каюту.

Глава третья

Мичман

На кораблях Королевского флота служило много мальчишек. Существовало утвержденное Адмиралтейством ограничение по возрасту, с 13 лет. Нельсону было 12, но он попадал под исключение из правил. С 11 на флот брали тех, кто происходил из «морской» семьи. Саклинг решил вопрос просто – раз я его дядя, кто может утверждать, что он не из морской семьи?

Надо признать, что правила, вообще-то, соблюдались совсем не строго. На корабли мальчики попадали и в 10, и в 9 лет. На парусных судах тех времен это распространенная во всем мире практика. К примеру, на английском боевом корабле с экипажем в 500 человек мальчишек в возрасте от 9 до 14 лет могло быть до полусотни.

Прочитавший пару «морских романов» человек может предположить, что большинство из них – юнги. Хотя бы потому, что слово знакомое, но иерархия на флоте довольно сложная. Теоретически юнги – самая низшая ее ступень, однако даже у юнг – разный статус.

Английский флот тех времен не был столь сильно подвержен «социальным предрассудкам», как армия, однако без них тоже не обошлось. Довольно часто можно встретить утверждение, что на флоте существовало деление на «джентльменов», то есть выходцев из благородных семей, и «неджентльменов», тех, кто не мог похвастаться хорошей генеалогией. Вроде и правда, только уж слишком упрощенная.

В категории «джентльменов» в основном все же на флоте был представлен средний класс. Дети служащих, священников (как сам Нельсон), разумеется – морских офицеров, а также тех, кого именуют «сельской знатью». Людей не сильно благородных, но достигших определенного положения. Условно – как те же Саклинги. Так что происхождение свою роль играло, не такую сильную, как в армии, но некое «разделение» имело место.

Взять, например, тех же юнг. Юнги «безродные», то есть попавшие на флот либо случайно, либо просто по бедности, действительно оказывались в самом что ни на есть низу. Занимались тяжелой, грязной или бестолковой работой. Особая категория – так называемые «пороховые обезьянки» (powder monkey). Этих отбирали специально. Маленьких, худых, юрких. Они приносили пороховые заряды из крюйт-камеры, где они хранились, к пушкам. Идти (и быстро) приходилось по узким коридорам, требовалась особая ловкость. Вот для чего идеально подходили «пороховые обезьянки». Однако эволюционировать из «обезьянок» можно было разве что в матросы.

Другое дело – мальчики, попавшие в юнги из «хороших» семей. Они скорее ученики. Во время аврала и им приходится несладко, но в целом – жизнь достаточно комфортная. Выполняют функции вестовых, помощников мичмана. Их обучают работе с картами и навигационными приборами, словом – они уже одной ногой на первой ступеньке в карьерной лестнице.

По идее – Нельсон должен был оказаться в рядах таких юнг, только дядя Морис сразу записал его мичманом. Снова легкое отступление от правил, но Морис Саклинг мог себе его позволить. Срок службы на флоте – вещь наиважнейшая, и капитан Саклинг соответствующую запись датировал 1 января 1771 года. Задним числом, но отсчет – пошел.

Мичман… Первый, кому уже полагалось иметь униформу. Скромную. Однобортный камзол синего цвета, из украшений – только пуговицы да белая нашивка на воротнике. Белые брюки, белые чулки.

«Движение вверх» сопровождалось изменением количества и качества пуговиц, появлением галунов и эполет. Говорят, что Нельсон был противником эполет, считал их «ненужной роскошью», но устав есть устав. Форма становилась все более и более дорогой. Материал – обязательно высокого качества, шитье – ручное с большим количеством позолоты. Поиздержавшиеся офицеры в «трудные дни» относили мундиры в ломбард на время, их там с охотой принимали. Нельсон такого никогда не делал, хотя «трудные дни» случались и в его жизни.

Мичман… Правильнее всего сказать – это кандидат в офицеры. А в обиходе мичманами называли многих, включая капитанских слуг, но чаще всего – как раз молодых джентльменов, претендовавших со временем на звание лейтенанта. Для них имелись и особые прозвища – youngsters («младшенькие») или обидное snotty («сопляки»). Стать офицером мог далеко не каждый «сопляк». Некоторые оставались в мичманах лет до 50, а то и больше. Справедливости ради отметим, что такое случалось, как правило, с выходцами из низов.

У мичманов из «хороших» или «морских» семей перспективы, конечно, неплохие. В случае аврала и они могли поработать как матросы, но вообще – даже жили в отдельной, мичманской каюте. Что самое важное – проходили обучение.

Настоящий английский подход. Хотя в Англии еще с 1733 года существовала Королевская военно-морская академия, но обучение в ней считалось совсем не таким престижным, как реальная школа жизни на кораблях. Настоящая учеба – только там.

Мичман Горацио Нельсон очень хотел учиться, особенно – у своего дяди. «Ризонэбл» готовили к войне с Испанией, а война-то и не началась. Без корабля Морис Саклинг не остался, он получил под командование другое судно, 74-пушечный «Триумф», вот только задачи теперь были совсем не амбициозными. Ну что такое патрулирование устья Темзы?

Саклинг намеревался сделать из племянника настоящего моряка. Связей у него хватало, и он легко договорился со своим старым знакомым капитаном Ратборном о временном переходе на судно, принадлежавшее старинной торговой компании. В свое первое плавание Горацио Нельсон отправился не на военном, а на торговом корабле.

Дисциплина здесь не такая строгая, море – одинаковое для всех. Первый переход через Атлантику – и первый, жесточайший приступ морской болезни. Чтобы больше не возвращаться к этой теме, скажу – от приступов постыдной для моряка болезни Нельсон так и не избавится. Но! Он научится с ней более-менее справляться. Со временем страдать от нее Нельсон будет действительно только при «сильном ветре». И плохое самочувствие достаточно умело скрывать.

В любом случае юный Горацио побыл «моряком синей воды». То есть плавал в океане, хоть и на торговом судне. Капитан Ратборн относился к мальчику с большой симпатией и многому его научил, только Ратборн был ярым противником порядков, царивших в Королевском военно-морском флоте.

При любом удобном случае он рассказывал Нельсону о разного рода «несправедливостях». Много ли нужно для неокрепшего ума? В Англию, к дяде, Горацио вернулся «сомневающимся», но сомневался, к счастью, недолго.

Морис Саклинг был очень хорошим психологом. Перемену в настроениях он заметил, сплеча рубить не стал. Как же все-таки Нельсону повезло с дядей!

Саклинг увидел, что работа вестового не нравится Горацио, и вызвал его для разговора. Хочешь хорошо изучить навигацию? Поплавай на катерах и баркасах, еще и командовать будешь. Для мальчишки-мичмана звучит очень вдохновляюще.

«Со временем я стал неплохим штурманом подобных судов и, чувствуя себя как рыба в воде, среди скал и мелей, ходил от Чатема до лондонского Тауэра и вдоль побережья Кента, что в дальнейшем сослужило мне добрую службу». Все правильно делал дядя Морис. Капитан Саклинг знал, что в мальчишке обязательно должна жить мечта, и следующий его шаг эту мысль полностью подтверждает.

Войны нет, хочется хотя бы приключений. С осени 1772-го юных офицеров будоражат слухи о том, что готовится полярная экспедиция. Организует ее Королевское научное общество, задачи довольно простые. Можно ли в летнее время плавать за полярным кругом, есть ли новый «северный морской путь»?

Для экспедиции снарядили два небольших корабля, «Каркас» и «Рейсхорз», главой ее назначили 29-летнего капитана Константина Фиппса, старшего сына лорда Малгрейва. Человека очень влиятельного, в будущем – первого лорда Адмиралтейства и министра иностранных дел в правительстве Питта Младшего. Сам Фиппс благодаря поддержке отца уже был членом парламента, словом, к экспедиции относились очень серьезно.

Попасть в ее состав – дело крайне непростое, к тому же Адмиралтейство запретило брать на борт кораблей подростков. Горацио же буквально одержим идеей: «Хоть рулевым, хоть матросом!» Сам Нельсон утверждал впоследствии, что это он уговорил капитана Лютвиджа «сделать исключение». Полагаю, что и здесь без помощи Мориса Саклинга не обошлось. В любом случае летом 1773 года экспедиция отправилась в путь, с 14-летним Горацио Нельсоном на борту «Каркаса».

…Закончилось все, выражаясь деликатно, неудачей. Что не сильно повлияло на карьеру Фиппса, а тем более Нельсона. Приключение есть приключение, и приятные воспоминания остались. Осталась и еще одна история из серии «Нельсон никогда и никого не боялся».

«…И тут я заметил юного Нельсона, на льду, довольно далеко. Он был вооружен лишь одним мушкетом и преследовал огромного медведя…» По словам другого очевидца, охотников было двое, причем напарник убеждал Горацио прекратить погоню. Как они смогли разглядеть «процесс убеждения» с довольно большого расстояния (это подтверждают все), непонятно.

В 1806 году популярный художник Ричард Уэстолл написал картину «Нельсон и медведь». Там юный мичман вообще собирается прикончить огромного белого медведя с помощью всего лишь мушкетного приклада.

Доподлинно известно, что капитан «Каркаса» Лютвидж строго отчитал мичмана Нельсона за безрассудство. На что Нельсон якобы ответил: «Я всего лишь хотел подарить шкуру своему отцу».

Оставим в стороне красочные детали. Лютвидж о какой-то «истории с медведем» говорил, а она кое-что говорит нам о Нельсоне. Даже дает повод порассуждать.

Эпоха Наполеоновских войн подарила Англии двух популярных национальных героев, Веллингтона и Нельсона. Возможно – самых популярных, до появления Черчилля – точно. Одно и то же время, два абсолютно разных человека. Встретятся они лишь раз в жизни, и об этой встрече мы еще поговорим. Очень показательное событие.

Сравнивать Нельсона и Веллингтона я не буду, но одно соображение мне представляется крайне важным.

Артур Уэлсли, будущий Железный герцог, решает связать свою судьбу с армией, и все, чего он хочет, – стать генералом. Горацио Нельсон выбирает карьеру морского офицера и мечтает стать героем. Веллингтона геройство раздражало. Храбрость, стойкость, решительность? Да, ценил. Но геройство ради геройства? Риск, не являющийся необходимым? Его мало что могло вывести из себя, но подвиги такого рода – гарантированно.

Нельсон – человек, для которого безрассудные поступки практически норма жизни. Героями, может, хотели быть многие, но Нельсон не только геройствовал, но и делал все для того, чтобы его воспринимали именно как героя.

Есть популярная история о некоем озарении. Снизошло оно на великого адмирала в 1776 году.

…Нельсон только вернулся из бесславной полярной экспедиции, а дядя Морис уже позаботился о новом назначении, на 20-пушечный фрегат «Сихорс», отправлявшийся в Индию. Поход продлится достаточно долго, много всего произойдет. И пороха Нельсон успеет понюхать, и навсегда заречься играть в карты. Нет, он не проигрался, а наоборот – выиграл, причем весьма значительную сумму. Только потом впечатлительный Горацио задумался, а если бы он все же проиграл эти 300 фунтов? Огромные по тем временам деньги, даже не для мичмана, для состоятельного человека. Мысль повергла Нельсона в ужас, с азартными играми он покончил.

Воля у него и впрямь была несокрушимая, а здоровье подводило. Нельсон впервые заболевает малярией, эта хворь еще не раз к нему прицепится. Болел Горацио тяжело, и его решили отправить домой, в Англию, на корабле «Дельфин». «Дельфин» попадал в один шторм за другим, к малярии добавились морская болезнь и депрессия.

«Однажды мне вдруг показалось, что я не преуспею в своей профессии. Мой разум пугали те трудности, которые мне предстояло преодолеть, а вера в собственные силы была еще слишком слаба. Я не видел пути, идя по которому сумел бы достичь цели и реализовать свои стремления. После долгих и безрадостных раздумий, когда я уже готов был броситься за борт, свет патриотизма молнией озарил все вокруг, и король и отечество предстали перед моим мысленным взором, обещая свое покровительство. Мой разум возликовал, и я воскликнул: “Тогда я стану героем и, доверившись Провидению, брошу вызов каким бы то ни было опасностям!”»

До чего же высокопарно, да? Вполне в стиле Нельсона. Знаете, что удивительно? Он был едва ли не единственным в Англии человеком, который мог сказать нечто подобное и не стать предметом насмешек.

Не то чтобы все ему верили, но он не раздражал. Офицеров флота – точно. Серьезное достижение, на мой взгляд.

Случилось ли «озарение» на самом деле? Мы не знаем. Верить или не верить Нельсону? Для этого нужно знать или хотя бы понимать Горацио Нельсона.

Историю про «озарение» он рассказывал часто, какими-то «живописными деталями» она обрастала, но в «основных моментах» он никогда не путался. Наполеон вот придумал некую каноническую версию своего знакомства с Жозефиной и постоянно ее повторял. Он уже и сам в нее верил.

С Нельсоном все сложнее. Человек он романтического склада и очень эмоциональный. К тому же момент действительно был критическим, почти все на «Дельфине» считали, что до Англии мичман Нельсон не доплывет. Я вполне допускаю, что в горячечном бреду нечто подобное могло случиться.

Вопрос-то в другом. Точка отсчета не столь важна. Нельсон поверил в себя. В особую миссию. В то, что самим Провидением ему предназначено стать героем.

Вот во что готов поверить и я. Все, что случилось в дальнейшем, поведение Нельсона, его поступки дают немало оснований для этого. Есть и еще одна принципиально важная вещь. Знаменитый писатель Джозеф Конрад, который много лет провел на море, сказал: «Нельсон превратил героизм в долг».

Очень тонко и точно! Долг – не просто одно из любимых слов адмирала. В его понимании «долг» подразумевает, что геройство – нечто само собой разумеющееся. То, что Веллингтон бы посчитал «необдуманным», для Нельсона – совершенно естественно. Это действительно вызывает восхищение. Нельсон стал героем нации еще до Трафальгара. В годы войны Англия отчаянно нуждалась в героях, и Нельсон, надо признать, как никто другой, подходил к этой роли.

Он и был героем, и никогда не забывал напоминать об этом. О чем говорить, если Нельсон даже полученные им в боях увечья умело использовал для поддержания героического образа. Однажды его корабль задержали на Балтике, и во время проведения опознания Нельсон продемонстрировал пустой рукав: «Видите мою руку? Я – лорд Нельсон!»

Нельсон всегда находил время для участия в торжественных церемониях, любил давать интервью, про разного рода эффектные жесты и говорить нечего. Мастер! И никому не приходило в голову посмеиваться. Нет «разрыва между формой и содержанием»!

Нельсон был одержим славой. Сам признавался, и не раз. Он искал ее и легко бросался навстречу любой опасности. Что им руководило? Отчаянная храбрость или вера в Провидение? Да нам-то сейчас какая разница!

Нельсон – один из самых необычных героев в истории. Потому я и счел необходимым сделать отступление про «геройство». Дальше делать собственные выводы будет проще.

…Мичман Горацио Нельсон. Напрасно офицеры «Дельфина» сомневались в его жизнеспособности. Он доплыл до Англии. Узнал, что его дядя Морис Саклинг стал ни много ни мало главным инспектором Королевского флота. Одна из высших должностей!

Горацио Нельсон не имеет офицерского чина? Дядя Морис определяет его четвертым лейтенантом на линейный корабль «Вустер». Кому еще нарушать правила, если не тому, кто следит за их исполнением? В 18 лет Нельсон в качестве вахтенного офицера уже руководит кораблем. «Капитан Робинсон, характеризуя меня, отмечал: “Он чувствует себя в моем присутствии столь же свободно, как и любой другой офицер на корабле”».

Опять Нельсон себя похвалил! Он любил и умел это делать. Однако пришла пора сдать экзамен на получение звание лейтенанта.

Что, по молодости ему еще не положено сделать это в «общем порядке», требуется достичь 20 лет? Пусть решает комиссия. Несколько джентльменов, заседающих в отдельной комнате в здании Адмиралтейства.

Горацио Нельсон предстал перед ними 9 апреля 1777 года. Бледный, со следами перенесенной болезни на лице. Говорит высоким голосом, норфолкский акцент до сих пор чувствуется. Вопросы – по математике и навигации. Отвечает уверенно. На председателя комиссии смотрит без страха. А председатель-то… Ну конечно, главный инспектор флота Морис Саклинг!

Саклинг сделал вид, что не знает молодого человека. Только после того, как экзамен успешно для Нельсона закончился, он рассказал про свое родство. Так гласит легенда. По легенде же, Саклинг заявил, что «не хотел для этого малого никаких поблажек». Разумеется, дядя Морис. И правило «возрастного ценза» никто не нарушал. Хотя признаем, что для «малого» с шестилетним опытом плавания экзамен и правда был несложным.

Пребывающий в полном восторге лейтенант Нельсон пишет брату Уильяму, который учится в Кембридже: «Теперь я предоставлен самому себе. Надеюсь преуспеть, чтобы и тебе, и моим друзьям, и мне самому было чем гордиться».

Где новое назначение, дядя Морис?

Глава четвертая

И снова о пользе протекционизма

Горацио Нельсон очень любил позировать художникам. Можно назвать это слабостью. Зато у нас есть масса портретов великого адмирала, в том числе – первый. Тот, что сейчас хранится в Национальном морском музее.

Как почти все, что связано с именем Нельсона, портрет, что называется, «с историей». Согласно одной из версий, Нельсон сам заказал его художнику Джону Риго вскоре после того, как стал лейтенантом. Где-то в начале 1778 года. Позировал примерно в то же время. Однако портрет будет датирован 1781 годом, и на нем Нельсон уже в форме капитана. Говорят, что проведенная экспертиза позволила обнаружить и первоначальный набросок, и два Нельсона – просто небо и земля.

В любом случае это один из немногих портретов, на котором Нельсон и с рукой, и с глазом. А в период между наброском и окончательным вариантом действительно много чего произошло.

…Назначение? Его лейтенант Нельсон получил на следующий день после того, как сдал экзамен. Кто поспособствовал – вы уже и так догадались. Жить Морису Саклингу осталось совсем недолго, так что давайте в последний раз отметим его роль.

Сказать, что она огромна, значит не сказать ничего. Беру на себя смелость утверждать, что, если бы не покровительство дяди, Нельсон с очень высокой степенью вероятности в великого Нельсона не превратился бы. Он мог бы сколько угодно рассуждать о Провидении, но вот очень наглядный пример.

Когда Горацио Нельсон фактически умирал на «Дельфине», кто его спасал? Провидение? Само собой. Только капитан Пигот, который когда-то плавал с Морисом Саклингом, приказал сделать все, чтобы спасти юношу. Врач почти не выходил из его каюты, он получил самый лучший уход. Решайте сами, но без «руки Саклинга» и здесь не обошлось.

А пресловутые назначения? Их ведь ждали годами, пока ждешь – мало ли что может случиться. Нельсону вообще ждать не приходилось, обо всем заботился дядя Морис. В армии офицерский патент можно купить, на флоте правила другие. Куча бюрократических проволочек! Сумел бы Нельсон, при всех его талантах, справиться с ними? Без помощи дяди Мориса? Сильно сомневаюсь.

Однако я еще раз подчеркну, покровительство Саклинга – особого рода. Уж он-то прекрасно понимал, в чем заключается другое, принципиальное отличие между армией и флотом. Вышеупомянутые «бюрократические проволочки» возникли ведь не на пустом месте.

Система! Купивший патент армейский офицер получал командование над людьми, не имея никакого опыта. Как правило, вообще никакого. На флоте звание получаешь, только приобретая необходимый опыт. Проще говоря, в армии наверх продвигались богатые и родовитые, на флоте все же достойные. Здесь овладеть профессией – обязательное и непременное условие.

Смотрите, что делал Саклинг. С каждым новым назначением он давал своему племяннику возможность учиться. Постепенно и всему. На «Ризонэбле» он увидел, как устроена флотская жизнь. И жил ею без малейших поблажек. Затем он отправил Горацио на торговый корабль. Порядки здесь не такие строгие, но заниматься приходится всем подряд. Дальше – баркасы, проводящие большие корабли в устье Темзы. Азы штурманского дела! И так далее, и так далее.

Он продвигал Горацио, на флоте, как и в армии, без протекционизма – никак. Однако Морис Саклинг и готовил его. Думаете, сдать экзамен на лейтенанта просто? Многие его не выдерживали, оставались в мичманах до седых волос. И, напомню, в школе Нельсон проучился недолго и в успехах в математике замечен не был. А экзамен сдал прекрасно, пусть дядя и возглавлял комиссию. Другие ее члены подтверждают. Нельсон прошел отличный курс самообразования. Дядя Морис и об этом позаботился.

Нет подходящих слов для того, чтобы оценить вклад капитана Саклинга в жизнь и судьбу адмирала Нельсона. Нам всем просто стоит поблагодарить Мориса Саклинга. За Нельсона.

…Новоиспеченный лейтенант Горацио Нельсон очень хотел повоевать. Такая возможность у него уже имелась. В Северной Америке шла Война за независимость. Не очень славная, но вполне подходящее место для начала похода за славой. Последняя протекция от Мориса Саклинга – Нельсон попадает в команду фрегата «Ловестов», готовящегося к отправке в Вест-Индию. На необычную войну.

Она действительно выглядела довольно странной, эта война. Своего военного флота у восставших американских колонистов практически не было, они в первую очередь рассчитывали на помощь Франции, традиционного врага англичан. Франция вступит в войну летом 1778 года, год спустя – Испания. Однако и французские, и испанские корабли появились в Карибском море гораздо раньше. «Необъявленная война» – отличная возможность заработать. Для всех, включая и англичан.

Что сразу сделало правительство Британии? Ввело блокаду американских портов. Что делают военные корабли? В основном перехватывают торговые суда. Получая подчас огромные призовые деньги. Так что попасть на корабль, отплывающий в Вест-Индию, мечта любого английского моряка. Нельсон оказался на «Ловестове» с «подачи» Саклинга и, как обычно это и происходило, сумел многому научиться.

В первую очередь – благодаря капитану корабля Уильяму Локеру. Локер – настоящий морской волк. Высокий, очень физически крепкий, с лицом, испещренным шрамами. В Семилетнюю войну он получил ранение в ногу в одном из сражений и с тех пор прихрамывал. В общем, «канонический образ» офицера флота Его Величества. Жизнерадостный, отчаянно храбрый.

Однажды во главе абордажного отряда Локер захватил французский каперский корабль, численность команды которого вдвое превосходила его команду. Король абордажа! Прославился высказыванием: «Подойди к французу поближе, и он твой!» При этом Локер дружил со многими известными художниками, интересовался искусством, и именно «суровый капитан» стал инициатором создания галереи морской живописи в Гринвиче, которая со временем превратится в знаменитый Морской музей.

В общем, Горацио Нельсону в очередной раз повезло. Локер очень привязался к молодому лейтенанту, особенно после случая, о котором тоже обязательно рассказывают в любой книге о Нельсоне.

«Во время моей службы на фрегате произошел эпизод, во многом показательный для моего характера. И поскольку ничего постыдного для его участников в нем нет, я поведаю о нем».

Скромен. Как всегда – необыкновенно скромен. Других не обидел, себя – выделил. Дело было так. «Ловестов» преследовал американские каперы. Частные суда с вооруженной командой, а иногда и с некоторым количеством пушек.

«Когда фрегат захватил американское каперское судно, штормило и море сильно волновалось. Первый лейтенант получил приказ подняться на судно, однако из-за высокой волны не смог его выполнить. Когда он ни с чем вернулся на фрегат, капитан Локер воскликнул: “Неужели на моем корабле не найдется офицера, который сможет довести дело до конца?” Штурман фрегата, намереваясь спуститься в шлюпку, побежал к сходням, но со словами: “Сейчас моя очередь, а вот если я вернусь ни с чем, тогда будет ваша” – я остановил его. Позже я часто вспоминал это маленькое происшествие. Знаю, что это в моем характере: трудности и опасности заставляют меня собраться и во что бы то ни стало преодолеть их».

Нельсон, каков он есть. Свои большие и маленькие подвиги объяснял исключительно характером. И ведь правда, характером его Бог наградил неустрашимым. То, что он сам постоянно вспоминал про свой характер… Нельсон – настоящий моряк. А моряк, который не любит и не умеет хвастаться, не моряк, а так, недоразумение какое-то.

…Вся команда наблюдала за тем, как шлюпку бросало на волнах. Впечатляло!! Нельсон сумел подняться на борт американского капера и стал любимцем Локера. Точнее даже – другом, несмотря на большую (27 лет) разницу в возрасте. «…Вы научили меня, как брать французов на абордаж. В чем моя единственная заслуга? Лишь в том, что я оказался хорошим учеником. Только смерть может положить конец нашей дружбе».

…Летом 1778 года Нельсон узнал о смерти своего дяди Мориса Саклинга. Он разрыдался – и правильно. Другому своему дяде, Уильяму Саклингу, он написал: «Безмерно жалею о том, что не был у смертного одра своего дяди. Но мне кажется, окажись я там, он бы сказал мне: “Мой мальчик! Я оставляю тебя своей стране. Служи ей верно – и она никогда не оставит тебя!”»

У него появятся и новые покровители. Капитан Локер познакомит Нельсона с контр-адмиралом Питером Паркером, назначенным командующим флотом на Ямайке. Паркер и его жена были буквально очарованы молодым лейтенантом. Нельсон стал частым гостем в их доме, любимцем адмирала. Отношения между ними вполне можно назвать и дружескими, и снова – несмотря на огромную разницу в возрасте. Именно адмирал Паркер будет одним из главных организаторов церемонии похорон Нельсона, в 80 с лишним лет!

«Вскоре после прибытия на Ямайку в 1778 году сэр Питер Паркер… пригласил меня на должность третьего лейтенанта на “Бристоль”, свой флагманский корабль, где со временем я дослужился до первого лейтенанта. После вступления Франции в войну на стороне американских колоний “Бристоль” по большей части патрулировал северо-западное побережье Гаити, так что ничего примечательного за время моей службы на нем не произошло».

«Ничего примечательного». Следим внимательно, Нельсону все еще только двадцать лет.

«8 декабря 1778 года я был назначен (адмиралом Паркером) коммандером на бриг “Бэджер”».

С «Бэджером» кое-что примечательное все же произошло. Служба тоже в основном рутинная, но есть и «героический эпизод». На корабле «Глазго» случается пожар. «Капитан “Глазго” Томас Ллойд не даст соврать: благодаря нашим с ним объединенным усилиям пламя было потушено, а вся команда спасена».

Коммандер – промежуточный чин между лейтенантом и капитаном. Коммандер может командовать и безранговым кораблем, и, при необходимости, небольшим военным. Как правило, коммандер ждет, когда освободится капитанская вакансия. Ждать можно долго, но Паркер обещает Нельсону, что ближайшая вакансия – его.

В июне 1779 года случайным выстрелом был убит капитан фрегата «Хинчинбрук». «Мы все продвигаемся наверх благодаря чьей-то смерти. Выстрел, поразивший капитана “Хинчинбрука”, дал мне эту должность. Полагаю, что и я так покину мир…» Адмирал Паркер сделал своего любимца капитаном. Нельсону все еще двадцать!

Да, ждать адмиральского чина ему придется долго, тоже почти двадцать лет. Но стать капитаном в столь юном возрасте – нечто невиданное. «Геройские поступки» у Нельсона были, но, в конце концов, он даже белого медведя прикладом не убил! Шучу, конечно. Горацио очень сильно помогали.

Сначала – дядя Морис Саклинг, потом – Питер Паркер, относившийся к Нельсону как к сыну. Протекционизм в чистом виде? Формально – да. Однако и Саклинг, и Паркер были людьми весьма неглупыми и в «кадрах» хорошо разбирались. Вредить себе точно не стали бы. Оба увидели в Горацио Нельсоне что-то особенное. И ведь не ошиблись!

Что же касается реакции других офицеров на стремительный взлет Нельсона… Сейчас в моде разнообразные «теории лидерства». Один из лидеров (простите за тавтологию) в этой области – английский ученый Джон Адаир, автор 40 книг! В одной из них, невероятно популярной, Адаир много говорит о Нельсоне. Вот цитата: «Нельсон обладал замечательной способностью приобретать положение и славу, не вызывая зависти коллег или начальников».

Сказано красиво, да и нужно же было найти лидера с подобными качествами. Не просто лидера, а из «самых-самых». В чем-то профессор Адаир и прав, только я бы сформулировал немного по-другому. Нельсон действительно обладал редкой способностью вызывать меньше зависти, чем другие.

Как у него это получалось? Могу лишь предположить. Он был крайне высокого мнения о себе, но – не высокомерным. Он умел разговаривать на одном языке с матросами и адмиралами, а главное – очень быстро понимал, когда сказал что-то «не то». Он – вот что поразительно – даже хвастался так, что это практически не раздражало. Он постоянно напоминал про геройство, так ведь почти все и считали его героем! Когда человеком так восхищаются, зависть выглядит какой-то нелепой. Вслух, по крайней мере, ее лучше не высказывать.

О природе лидерства Нельсона мы еще поговорим. Пока отмечу одно, важное, на мой взгляд, его качество. Нельсон очень быстро вызывал доверие к себе. Я говорю лишь о его соотечественниках, и в первую очередь – о матросах и офицерах флота. С политиками, с военными союзниками уже могли возникнуть сложности. Нельсон – английский адмирал, о чем он никогда не забывал. У своих – вера в него невероятная. Не только вера, но и восхищение, и любовь.

В того же Веллингтона солдаты тоже верили безоговорочно, но любовь? Да никогда! Веллингтон никогда даже не пытался никого очаровывать, у Нельсона это получалось само собой. Основное различие между двумя национальными героями – в искренности. Веллингтон, как настоящий аристократ, свои чувства прятал, Нельсон – их не скрывал.

Оба – верные слуги короны. Только Веллингтон приказы вышестоящего начальства, какими бы абсурдными они ему ни казались, выполнял, а Нельсон – мог и оспорить. На флоте больше «вольницы»? В известном смысле – да.

Флот – гораздо выше армии в тогдашней системе «военных ценностей» в Англии. Как раз благодаря Веллингтону армия вновь стала институтом, к которому нация относилась с уважением. Флот – всегда в почете. Адмиралов знают лучше, чем генералов. Да и сами адмиралы – лучше.

В армии ситуация выглядела так. Есть Веллингтон, и есть все остальные. И, при всей моей любви к Железному герцогу, я могу предположить, что многие историки вряд ли включат его в пятерку лучших полководцев того времени. Там, конечно, тоже есть Наполеон и все остальные, но среди «остальных» немало выдающихся военачальников.

На флоте, только английском, у Нельсона немало достойных конкурентов. Некоторые эксперты, например, считают, что адмирал Джон Джервис даже превосходил Нельсона в мастерстве, а Катберт Коллингвуд ему не уступал. Моя точка зрения проста. О вкусах спорить можно, но помимо военных талантов существует и масштаб личности. И Нельсон здесь победит за явным преимуществом.

Впрочем, Коллингвуда стоит отметить отдельно, в том числе в связи с вышеупомянутой «темой зависти».

Катберт Коллингвуд… Это он после гибели адмирала Нельсона закончит битву при Трафальгаре. Старше Нельсона на восемь лет, на флот тоже попал мальчишкой. Нескольких лет обучения в Королевской гимназии Ньюкасла ему хватило для того, чтобы писать без ошибок, в отличие от Нельсона. Кроме того, Коллингвуд много читал и был, признаем честно, человеком более образованным, чем Нельсон. У него тоже имелся покровитель, его двоюродный брат капитан Брэтуэйт, хотя совсем не такой могущественный, как Морис Саклинг. Здесь и начинаются существенные различия.

Службу на флоте Коллингвуд начал намного раньше Нельсона, но он стал лейтенантом в 27 лет, а Нельсон – в 18 с небольшим. Так получится, что Коллингвуд всегда будет слегка отставать от Нельсона. Они познакомились на «Ловестове», и именно Коллингвуд займет должность Нельсона после того, как его переведут на флагманский корабль Паркера, «Бристоль». Дальше ситуация будет похожей.

Они стали друзьями, кто-то называет Коллингвуда «правой рукой» Нельсона. Не думаю, что это правильно. Они не раз сражались вместе, и Коллингвуд бывал в подчинении у Нельсона, но он – фигура вполне самостоятельная. И он очень талантливый флотоводец. Завидовал ли Коллингвуд Нельсону? Если и да, то, полагаю, лишь в тот период, когда Нельсон опережал его в «капитанствах». Контр-адмиралами они уже стали с разницей всего в два года. Нельсон – в 1797-м, Коллингвуд – в 1799-м.

Коллингвуда, как и Нельсона, тоже любили матросы. А вот офицеры – не так сильно. Коллингвуд строг, педантичен. Никакой «задушевности»! Говорили, что единственное существо, к которому Катберт Коллингвуд был искренне привязан, – его собака по кличке Прыгун. Нет, они и с Нельсоном – настоящие друзья. Два ярких, самодостаточных человека, в каком-то смысле соперники, но – друзья. Большая редкость. У Веллингтона, например, друзей среди английских генералов не было. Согласитесь, это кое-что говорит и о Нельсоне, и о флоте. Любопытный штрих: один из немногих действительно близких друзей Веллингтона, испанец Мигель Алава, примет участие и в Трафальгаре, и в Ватерлоо. На разных сторонах.

…Нельсон получил первый адмиральский чин в 39, Веллингтон первый генеральский – в 32. Что с того? Да в общем, ничего. На флоте капитан – почти как генерал. А капитаном-то Нельсон стал в двадцать…

Часть вторая

«Деревянный мир»

Введение

Не думаю, что каждый должен отличать клямсы от бимсов, а фор-стеньгу от крюйс-стеньги. В специальных морских терминах утонуть легче, чем в море. Однако иметь общее представление о людях и кораблях обязательно нужно. Иначе мы просто не поймем, почему Нельсон – велик…

Глава первая

Матросы

Вперед, на экскурсию в «Деревянный мир»! Только корабли без людей и правда всего лишь дерево. Так что начнем с главных обитателей этого мира, матросов.

…«Еще пинту пива за мой счет?» Почему нет? Молодой человек выпивал пиво и – о ужас! – видел на дне кружки серебряный шиллинг. А потом слышал фразу: «Добро пожаловать на флот Его Величества!»

С давних пор выражение «взять шиллинг» в Англии означает попасть в армию или на флот. Широкое распространение оно получило как раз в начале XIX века, когда Англия воевала с Наполеоном и нуждалась в постоянном пополнении армии и флота.

Британцы – большие патриоты, только «долг Родине» отдавать они не спешили. Добровольцев на флоте чуть больше, чем в армии, но в основном сюда попадали благодаря принудительной вербовке. Команды вербовщиков бродили по всей стране, использовали и посулы, и угрозы, а иногда и обман. Как в случае с теми самыми шиллингами. Напоили, дали задаток и – «добро пожаловать».

Вообще-то добровольно не хотели идти именно в военный флот, в желающих попасть на торговые суда или каперы недостатка не было. Поэтому, кстати, англичане использовали и такую гнусную практику, как «приемка». Военные корабли просто забирали команды с проходящих мимо торговых судов, оставляя на них ровно столько матросов, сколько требовалось для того, чтобы корабль мог вернуться в порт.

Но главное, конечно, принудительная вербовка. Забрать могли, в принципе, любого мужчину в возрасте от 18 до 50 лет. «Пригодность» командир спецкоманды определял на глаз. Ясно, что «достойно выглядящий» человек вряд ли мог стать жертвой, а вот бедняки, к тому же похожие на моряков, запросто.

Разумеется, вербовку в первую очередь проводили в прибрежных графствах, где процент тех, кто в той или иной форме связан с морем, выше по определению. И ни в коем случае не забываем о том, что в стране победившего капитализма принудительная вербовка существовала практически официально. Где-то, как-то, что-то ее регламентировало, но во время войны забывали обо всех «правилах». Оспорить вербовку в суде было практически невозможно.

Разного рода преступники? О, их в составе Королевского флота хватало. Людей даже могли специально выпустить из тюрем. Про так называемые «деклассированные элементы» и говорить нечего.

Неужто к матросам применимо то же определение, какое дал Веллингтон своим солдатам, – «подонки нации»? Слишком просто. А почему тогда они были лучшими в мире? Они ведь действительно были.

Нельзя не признать, что и Нельсон, и другие капитаны, имели дело с человеческим материалом не лучшего качества. Потому и дисциплину поддерживали строжайшими методами. Как и в армии. Только разница между флотом и армией есть, и она довольно ощутимая.

Англичане нация не военная, но морская. Сама история сделала ее такой. По наследству можно передать и опыт, и знания, и особый ген. То, что адмирал Мэхэн назвал «резервной силой». Традиция, складывавшаяся веками.

Резервная сила! Нечто подобное было и у голландцев, только масштабы-то разные. Я убежден, что в основном именно резервная сила давала Британии лучших матросов, офицеров и адмиралов. Наряду с другими традициями и особенностями, конечно.

Взять, например, такое бесценное для моряков качество, как опыт. Здесь английские моряки просто на голову выше всех остальных. В мирное время значительная часть их кораблей тоже «стояла на приколе». Но по сравнению с другими в море военные суда Британии все равно проводили гораздо больше времени. Несли патрульную службу, конвоировали и т. д. И в море матросов постоянно тренировали. Результат? В битве при Трафальгаре английские артиллеристы стреляли как минимум в два раза чаще, чем их противники, французы и испанцы. Опыт! Великое дело.

Еще – система. Куда более демократичная, чем в армии. Попасть из матросов в адмиралы – это, конечно, вряд ли, но дорасти до офицера можно было. Такое случалось, и не раз. Кроме того, само продвижение вверх означало изменение возможностей. Повышение жалованья, изменение сумм призовых денег, все – согласно иерархии. У матросов имелась прямая заинтересованность. В армии такого не было.

Какой путь они обычно проходили? Начинали как «лэндсмены» – landsmen («сухопутные люди»). Своеобразный морской юмор, обозначение для тех, кто прослужил менее года. Естественно, на их долю выпадал самый тяжелый ручной труд.

Затем – «ординарные моряки», или «рядовые» (ordinary seamen). Опыт – от одного до трех лет. Тоже тяжелая, но более ответственная работа, в том числе – с парусами. Понятно, что на парусном корабле такая работа имеет много нюансов. Самые лучшие – «марсовые», те, кто ставит и убирает паруса. Но и среди них есть различия. На носу такелаж (оснастка) более сложный, так что здесь – наиболее опытные и умелые.

А «матросами» – able seamen («способными моряками») – становились после трех лет службы. Они уже могли, под руководством боцмана или плотника, проводить ремонтные работы, нести вахту. Из них формировались расчеты для корабельных орудий. Командир такого расчета – уже вполне уважаемый человек.

Дальше шли многочисленные старшины. Люди с конкретным участком работы (интенданты, рулевые, вахтенные и т. д.). Изначально главный старшина отвечал за хранение и выдачу оружия, master-at-arms. Потом так стали называть начальника над всем старшинским составом. Старшины и боцманы – своеобразная матросская элита.

Боцман на корабле человек наиважнейший. Наивно думать, что его главная задача – поддерживать дисциплину с помощью железных кулаков. Не без этого, конечно, но у боцмана много разных обязанностей. Следить буквально за всем! Чистая палуба, паруса, такелаж, шлюпки, якоря… Канатный и парусный мастера подчиняются боцману. При этом никаких специальных экзаменов боцманы не сдавали, определенного уровня грамотности от них не требовали. Это просто очень опытные, и да – физически сильные люди.

Боцман обязан знать имена всех матросов. И не только их имена, но и способности, навыки. Он должен обладать способностью принимать быстрые и правильные решения.

Назначались боцманы из нижних чинов, по представлению капитана. На большом корабле, по необходимости, было несколько боцманов. Главного назначал уже сам капитан.

Вообще, с точки зрения кадрового состава большой парусный корабль – механизм очень сложный. Боцманы специальной подготовки не имеют, а плотники обязаны отработать какое-то время на берегу, учениками на верфях.

Невероятное количество «промежуточных ступеней»! «Помощник» – едва ли не самое популярное на корабле слово. У всех есть помощники! И не один. «Бюрократия»? Нет, необходимость. И работы много, и естественный отбор происходит. Люди учатся, способные – поднимаются наверх. Готовыми специалистами. Для матросов – есть шанс.

Шанс есть, только до того момента, когда его можно будет использовать, надо еще дожить. Смертность на флоте, что скрывать, высокая. Умирают в основном не в бою. Чаще всего – от разного вида простудных заболеваний, которые для удобства именовались «горячкой». Страшный бич – цинга. А в «дальних походах» – всяческие местные заболевания, вроде малярии. Само собой – «любовные недуги».

…Тяжелая у матросов жизнь и довольно страшная. Оттого люди они очень суеверные, англичане – в особенности. Какие-то приметы у всех общие, какие-то – свои. Разделять их не будем и о самых главных упомянем.

Почему тело усопшего старались сразу предать волнам? Потому, что плавать с мертвецом на борту – плохая примета. Когда для Нельсона после Трафальгара сделают «исключение», многие матросы, искренне любившие адмирала, считали, что такое путешествие ничем хорошим для них не кончится.

Выходить в море в пятницу, тем более 13-го, никак нельзя. А вот черная кошка, напротив, морякам не угроза. Нельзя убивать чаек и любую морскую птицу. В них, согласно древнему поверью, переселяются души моряков. Человек с глазами разного цвета на палубе – к беде. Уронить за борт швабру или ведро – очень плохо. По возможности – нужно как можно скорее их достать. Перечислять можно еще долго. Главное ведь не в том, что приметы были, а в том, что их старались соблюдать.

…В море пришел – в море уйдешь. Хоронили матросов просто. Зашивали в их собственный гамак-койку и – за борт. Последний стежок – прямо через нос. Для проверки. Были такие дезертиры, отчаянные. Хотели притвориться мертвыми и таким способом выбраться. Как же сильно стремились к «свободе»! Я и говорю – тяжела матросская жизнь…

Глава вторая

Офицеры и адмиралы

Можно, можно было и с нижней палубы попасть в офицерский состав. Правда – только в младший. Мичманы, капеллан, штурманы, хирурги, сублейтенанты… Много разного народа.

Только капеллан, судовой священник – всегда один. Должность хоть и уважаемая, но малопочетная. Потому-то Горацио Нельсон так сильно не хотел, чтобы его брат Уильям стал корабельным священником. Опасности – как у всех, а оклад очень маленький. Довольствие увеличили только в самом конце XVIII века. Желающих пойти на флот среди священнослужителей очень мало, так что долгое время «человек, отпускающий грехи» – роскошь, которую могли себе позволить только большие корабли.

Вот еще один интересный персонаж с, как правило, больших кораблей. Schoolmaster, «преподаватель». Человек, который сдавал специальный экзамен по математике и навигации, а потом этим предметам обучал мичманов. Некоторых, правда, приходилось еще и учить читать и писать.

Про мичманов я уже кое-что рассказывал, но многое нужно добавить. Ведь мичманы не только самая многочисленная часть младшего офицерского состава, это еще и своеобразная «кузница кадров». Как я уже и говорил, мичман скорее кандидат в офицеры. Но, при определенных обстоятельствах, уже может исполнять офицерские обязанности.

Совсем молоденькие мичманы, по сути – мальчишки, хоть и жили в отдельных мичманских каютах, но условия их жизни не сильно отличались от тех, которые были у простых матросов. И они были обязаны участвовать во всех корабельных работах. Но! Основное занятие мичманов – учеба. Учил их и преподаватель, и, в обязательном порядке, капитан. А капитаны-то – разные. Кто-то, как Нельсон, охотно занимался с мичманами, а кто-то – спустя рукава.

Меж тем все мичманы обязаны были сдать экзамен, то есть уровень их подготовки проверялся. Практику сдачи экзаменов (для мичманов и лейтенантов) ввели еще в 1677 году, что оказалось необычайно полезным делом. Кроме того, к моменту начала Наполеоновских войн, согласно правилам, для того, чтобы сдать экзамен на лейтенанта, мичман должен был отслужить на флоте не менее трех лет. Кстати, в случае провала на экзамене в следующий раз попытать счастья можно было только через полгода.

В любом случае мичманы – основной резерв подготовки офицерских кадров. Власть мальчишек-мичманов над старшими по возрасту и опыту матросами скорее номинальная. Но следить за выполнением команд они вполне могли, хотя на флоте существовало нечто вроде поговорки «Еще неизвестно, кто за кем следит».

Удивительный, конечно, у англичан был подход. «Суха теория…» Есть Военно-морская академия, где можно учиться в комфортных условиях. А популярностью она не пользуется! Мальчишек, даже из вполне состоятельных семей, предпочитают отдавать на корабли. Пусть там изучают флотскую науку! Ярым приверженцем такого подхода был сам послуживший на флоте сын Георга III, принц Уильям. Только после Трафальгара ситуация начала меняться. Флот сделался настолько популярным, что и в академии появился конкурс.

Разумеется, каждый мичман хотел сдать лейтенантский экзамен. Получалось не у всех. Дело в том, что экзамен был, как бы поточнее сказать… довольно субъективным.

Принимали его опытные капитаны с разными характерами. И педанты, и любящие придираться по мелочам. Программа вроде понятна, а вопросы могут задать и нестандартные. Довольно суровое испытание.

Однако, если сдал – то начал путь к капитанству, а то и адмиральству. Только теперь – без экзаменов, совсем другие факторы начинают работать. Еще узнаем на примере карьеры Нельсона.

Лейтенант уже обедает в кают-компании, где часто к офицерам присоединяется и капитан. Он, в принципе, мог принимать пищу и в своей каюте. Но здесь – командный дух! Еще немного традиций и суеверий? Пожалуйста.

Везде, не только на английских, но и на всех европейских кораблях, каждый наливал себе вино только сам. Бутылку передавали обязательно соседу справа. Количество тостов и их порядок? Всенепременно! Причем в Англии устойчивая традиция сложилась именно во времена Нельсона, при его непосредственном участии.

…Однажды молодой капитан Нельсон сидел в гостях где-то в Вест-Индии. Гости обратили внимание, что угрюмый, не вполне оправившийся от малярии Нельсон не пьет. Тостов много – за хозяина, за хозяйку – капитан их пропускает. Но вот провозглашают тост «За короля!», Нельсон немедленно наливает вино себе в бокал. Выпивает до дна! В списке, который иногда так и называют «списком Нельсона», порядка двадцати тостов.

«За Англию!», «За короля!», «За флот Его Величества!»… Есть и тосты специфические. «За войну и болезни!» Как так? Проза жизни, не нужно видеть что-то страшное. Погибает капитан – освобождается вакансия. Нельсон свое капитанство так и получил.

Лейтенанту остается только ждать. Стать для начала коммандером. Коммандеру уже доверяют внеранговый корабль (о рангах чуть позже). На небольшом корабле коммандер может одновременно исполнять обязанности капитана и штурмана. Если он хорошо себя зарекомендует, то он – в первых рядах очереди на присвоения звания капитана.

Сколько приходилось ждать капитанства? По-разному. Так ведь и получение долгожданного назначения – не гарантия того, что жизнь удалась. Капитан фрегата – не слишком почетная должность, а многие выше не сумели подняться. Капитан линейного корабля – другое дело. У капитанов был и своего рода высший ранг – post-captain. В Америке это и означало «капитан 1-го ранга», в Англии – подразумевалось. Из post-captain уже прямая дорога в адмиралы. Но как пройти путь? Об этом чуть ниже, но для начала вот о чем.

Как я уже говорил, в конце XVIII – начале XIX века в Англии, помимо Нельсона, было и еще немало первоклассных флотоводцев. Почему так получилось? А как получилось, что и во Франции, кроме Наполеона, были и другие замечательные военачальники? История – наука не слишком точная. Она предполагает предположения.

Переломные эпохи в истории человечества (а конец XVIII – начало XIX века является едва ли не важнейшей из них) сами способствуют появлению множество талантливых людей. Военных – в том числе. Франция создала лучшую в мире армию, с Наполеоном и великолепными генералами и маршалами во главе. Англия – лучший флот. С Нельсоном, Коллингвудом и другими. При этом английский проект оказался куда более долговременным.

Потому что во Франции был всплеск, а в Англии процесс развивался неторопливо, зато – с гарантией. Та самая резервная сила! Сработала, будто по плану. Началась, по сути, первая мировая война, страна нуждалась в сильном флоте – и вот они, адмиралы. Лучшие из лучших, целое созвездие с ярчайшей звездой, Нельсоном. Вряд ли такое можно назвать случайностью.

Конечно, сработала и система. При всех ее недостатках, а они были, система все же оказалась эффективной. В адмиралы попадали по большей части люди достойные.

Весь Королевский флот делился на три эскадры. По цветам британского флага. По старшинству, синий – белый – красный… Соответственно, эскадры и назывались – Синяя, Белая, Красная. Ими и командовали адмиралы, так что продвижение по карьерной лестнице выглядит довольно простым:

1. Контр-адмирал Синей эскадры.

2. Контр-адмирал Белой эскадры.

3. Контр-адмирал Красной эскадры.

4. Вице-адмирал Синей эскадры.

5. Вице-адмирал Белой эскадры.

6. Вице-адмирал Красной эскадры.

7. Адмирал Синей эскадры.

8. Адмирал Белой эскадры.

9. Адмирал Красной эскадры (он же – адмирал флота).

Достичь последнего звания весьма непросто, и это не удалось при жизни даже Нельсону. На момент смерти он был вице-адмиралом Белой эскадры.

Итак, как мы видим, на флоте существовало всего девять адмиральских вакансий. Сразу видно, что звание – куда более почетное, чем генеральское. К тому же человека, получившего заветное адмиральское звание, уволить с флота просто нельзя.

Пожалуй, самое уязвимое место системы. В адмиралах могли оставаться дряхлые старики. Что делать, традиция. В середине XVIII века великий Джордж Энсон, став главой Адмиралтейства, попытался провести реформы. Не радикальные, но все же. Энсон, человек очень деятельный, боевой адмирал, хотел хотя бы «приоткрыть» дорогу молодым.

Поступил он довольно хитро. Понимая, что стариков с постов удалит лишь смерть, Энсон придумывал для них должности с громкими названиями и полным отстранением от реальных дел. И увеличил число адмиралов, не нарушая, в принципе, сложившихся традиций.

Появилось новое звание. Admiral without distinction of squadron, то есть «адмирал без отличия по эскадре». Таких адмиралов сразу же стали иронично называть «желтыми», поскольку флаги желтого цвета обычно поднимали при карантине.

Как ни называй, а Энсон создал некий резерв из подающих большие надежды капитанов, к тому же в «желтые» он переводил и старых адмиралов, не терявших звание. Хитрость Энсона, однако, всех проблем не решала. Число адмиралов заметно увеличилось, но принцип очередности все равно соблюдался. Просто возможности для маневра действительно увеличились.

…Попасть в адмиралы непросто, возглавить эскадру – еще сложнее. И все же, повторю, система работала не так уж и плохо. Среди адмиралов нашлось место и совсем не «родовитым» Коллингвуду и Нельсону. Лучшему флоту были нужны лучшие…

Глава третья

Корабли. Линейные и остальные

Линейные корабли… Я так часто употреблял эти слова, что пришла пора наконец познакомиться с главным оружием всех флотов того времени.

Возможно, вы удивитесь, но к началу «большой войны» самый большой линейный корабль принадлежал не Англии и даже не Франции, а Испании. «Сантисима-Тринидад», «Святая Троица». Спущен на воду в Гаване в 1769 году. Изначально – трехпалубный, но в 1799-м переделан в четырехпалубный. 144 пушки! Должен был пугать англичан одним только внешним видом. Но бесконечные переделки сделали его медленным и тяжело управляемым.

В битве при Трафальгаре «Сантисима-Тринидад» изрядно досталось от английских кораблей, в том числе от значительно уступавшего ей в размерах «Виктори». Англичане захватили «самый большой парусный корабль», пытались его отбуксировать, но по пути в Британию, в шторм, «Троица» затонула.

…Не все корабли столь огромны, как «Сантисима-Тринидад», но все линейные корабли по определению должны быть большими. Линейными их называли потому, что во время боя такие корабли выстраивались в линию друг за другом, чтобы во время боя быть повернутыми бортом к противнику, причинить максимальный ущерб залпом из всех бортовых орудий. Все просто. В нюансах мы еще разберемся. Считается, что сам термин ship of the line («линейный корабль») появился в 1653 году, а впервые его употребил английский адмирал Роберт Блейк.

Боевые корабли делились на ранги. Система деления довольно часто менялась, критерии – тоже. Кто-то настаивает на необходимости «считать» и по количеству палуб, но в XVIII веке основной была английская система, по числу пушек. Ее и будем придерживаться.

I ранг. 100–120 пушек.

II ранг. 90–98.

III ранг. 64–84.

IV ранг. 50–60.

V ранг. 30–44

VI ранг. 20–28.

Первоначально к линейным относились корабли с I по IV ранг, однако позже IV ранг посчитали «недостаточно сильным» для боя в линии. Однако именно корабли IV ранга были едва ли не самые востребованные. Их, в отличие от больших линейных кораблей, не ставили на прикол, и они несли службу постоянно. Патрулировали, боролись с пиратством и т. д.

Отдельно следует упомянуть фрегаты, попадавшие в V и VI ранги. Линейные корабли мощные, но из-за этого – медленные. На фрегатах пушек было мало, но они – быстрые. Этим объяснялась исключительная важность фрегатов, они прежде всего – разведчики. «Глаза» для командующих эскадрами адмиралов.

Нельзя не сказать и про брандеры. Пожарные корабли, от немецкого Brand, пожар. Сейчас-то пожарные катера тушат огонь, а брандеры – совсем наоборот, разжигали. Настоящий ужас для деревянных кораблей! Небольшое судно, с бочками с горючими веществами и пороховыми зарядами. На них даже команды были! Подводили брандер к кораблю противника, поджигали и… Спасались как могли.

«Внеранговыми» кораблями управляли офицеры, не имевшие капитанского звания. Останавливаться на таких кораблях подробно мы не будем. Флот – организм огромный. Линейных кораблей у Англии в начале войны было 115, а всего «на балансе» у флота – почти тысяча. Значительно больше кораблей, чем у других стран. Британия могла себе это позволить.

Она раньше всех начала промышленную революцию, и уже в последней трети XVIII века ее лидерство принесло плоды. Парадокс. Непосредственно в кораблестроении англичане не превосходили, а порой даже уступали и французам, и испанцам. Поэтому захватывая, например, французские суда, сыновья Туманного Альбиона не стеснялись «заимствовать».

Однако в технике и технологиях их превосходство было неоспоримым. Отлично оборудованные верфи. Портсмутская – крупнейшая в мире. Здесь с конца XVIII столетия уже используются паровые машины, деревообрабатывающие станки. В Королевской литейной мастерской для обработки стволов используются большие горизонтальные дрели.

А производство столь необходимых парусному флоту канатов и тросов? Англичане первыми в мире наладили массовое производство. Отметим еще и грамотное «разделение труда». В том же Портсмуте хоть и строили новые корабли, но основная специализация верфи – ремонт, модернизация, перевооружение. Поврежденные корабли не просто быстро возвращались в строй, они еще и получали необходимые улучшения.

Так что если французская революция нанесла удар по материальной части флота, то английская промышленная заметно ее укрепила. В противоборстве этот фактор окажется очень существенным.

…Большие деревянные корабли… Они, вообще-то, на редкость живучие. Вы наверняка видели такое в кино. Бах! Удар в борт. Дыра, разлетающиеся щепки, убитые и раненые канониры… Страшно! Для людей – очень плохо, а для дерева?

Потопить корабль в бою крайне сложно, это большая редкость. Наиболее опасны – подводные пробоины, то есть те, что ниже ватерлинии, линии соприкосновения воды с корпусом. Но таких в бою случается очень мало, а все, что выше, оказывается, не так уж и опасно. Известны случаи, когда корабль получал до ста пробоин и даже больше, но оставался на плаву и сохранял боеспособность. При шторме шли на дно чаще, чем в бою.

Ядра ведь в пушках не такие уж и большие, пробоины от них – соответствующие. Заделывали их прямо по ходу боя, воду откачивали с помощью помп. Словом, обычно справлялись.

Потопить – сложно, а вывести из строя или победить – можно. Когда линейный корабль обрушивал на противника всю мощь своего бортового залпа, всякое случалось. Сильный пожар, попадание в склад боеприпасов – и бой мог быть закончен. Максимальный эффект, разумеется, в ближнем бою. Меткостью стрельбы, особенно с относительно дальних расстояний, артиллеристы похвастаться не могли. Именно поэтому Нельсон однажды сказал: становитесь борт к борту, не промахнетесь. Причем английские артиллеристы, как я уже говорил, лучше всех остальных. Они гораздо больше тренировались, а потому достигли впечатляющих результатов.

Выстрел – задача не столь уж и простая. Слаженность действий – залог успеха. Расчет 32-фунтовой пушки – 14 человек. У каждого свой номер, своя задача. Отвязать пушку, зарядить, выкатить в орудийный порт, прицелиться при необходимости. Выстрел, пушка откатывается назад из-за отдачи, прочистить ствол, перезарядить… Нельсон предпочитал меткости скорострельность и быстроту маневра, и это приносило успех.

…За час до начала стрельбы начиналась подготовка. Хороший капитан всегда старался перед боем накормить матросов, выдать им положенную порцию рома. Люди должны быть в хорошем физическом состоянии. Потом готовили палубы.

Потушен огонь на камбузе, все переборки перенесены в трюм. Туда же отправлялись животные, да вообще все «лишнее», включая шлюпки. Их спускали на воду и брали на буксир. Все орудийные палубы становились «сплошными», от носа до кормы – только люди и пушки.

Палубы посыпаны песком, скоро здесь будет вода и кровь. Над верхней палубой растянута сеть – будут падать снасти, от обломков нужна защита. Пороховые погреба накрываются мокрыми одеялами, к пушкам подносят ядра и картузы с порохом. Все приготовления сделаны. Звучит команда «Все по местам!». Свое место знает каждый. Канониры начинают заряжать пушки…

Во время боя три четверти экипажа – при пушках. Остальные занимаются парусами. На английском линейном корабле есть еще отряд морской пехоты, «красномундирных». У них свой старший офицер и двое младших. По одному пехотинцу выделяется к каждой пушке. Таков порядок. Среди морских пехотинцев есть «снайперы», они находятся в специально отведенных местах.

Когда корабли сближаются, пушки начинают палить картечью по верхней палубе врага. Стрелки ведут прицельный огонь, их задача – вывести из строя офицеров и, по возможности, командиров орудий. Каждому отведена роль.

Абордаж! Красивое и страшное слово… Все знают. Зацепились абордажными крючьями, «привязались», и пошло… Сам Нельсон абордажный бой очень даже ценил. Фактически его основами владеют все члены экипажа. Но есть, конечно, и абордажная команда.

Ядро ее могло состоять из тех, кто прикомандирован к кораблям. Та же самая морская пехота. Но вообще состав «абордажников» пестрый, большинство в нем, как правило, люди из орудийных расчетов. У них специальное оружие, причем упор делался на холодное. Пики, сабли, топоры. Абордажный бой обычно скоротечный и не обязательно успешный. В случае неудачи «абордажники», по особому сигналу, рассыпались по укрытиям. Люди они, безусловно, отчаянной храбрости. Особенно те, кто шел в первых рядах, ведь они получали практически единственный прицельный ружейный залп со стороны противника. Тем, кто выжил, полагалась дополнительная награда.

Так сражались экипажи линейных кораблей. Самое время поговорить о линиях.

…Голландского адмирала де Рюйтера (1607–1676) считают одним из величайших флотоводцев всех времен. Заслуженно. Настоящий гений морской войны. Де Рюйтер – один из главных творцов знаменитой линии. Почти два столетия корабли в линиях и сражались. Формула де Рюйтера: флот перед сражением выстраивается так, что корабли следуют на определенном расстоянии друг за другом (кильватерная колонна), под определенным углом между направлением ветра и направлением движения.

Строй, как правило, состоял из трех частей. Авангарда, кордебаталии и арьергарда. Кордебаталия – средняя колонна, и ее как раз и возглавлял адмирал. Построение в линию позволяло максимально задействовать артиллерию. И одновременно – прикрывать корпуса кораблей. Со временем линии превратились в «стареющую классику», однако нельзя не признать, что это был не только проверенный, но и эффективный способ ведения боя. Иначе бы он не сохранялся столь долго.

Впрочем, недостатки у линейной тактики боя имелись. И уже в середине XVIII века английские капитаны и адмиралы стали выводить линейные корабли из линии. Как стали воевать по-новому, мы скоро увидим. И у англичан будет Нельсон…

Глава четвертая

HMS Victory

Последний корабль Нельсона… Флагманский корабль его эскадры, «Виктори». Легенда, как и сам адмирал Нельсон. Здесь и раздумывать-то особо не о чем. Если уж рассказывать о том, какими они были, линейные корабли того времени, то выбор очевиден. HMS Victory. Корабль Его Величества «Виктори».

…Накануне нового, 1759, года первый лорд Адмиралтейства сэр Джордж Энсон пригласил к себе сюрвейера флота Томаса Слейда, человека, отвечавшего за развитие кораблестроения. Энсон сообщил Слейду о том, что парламент только что одобрил предложенную премьером Уильямом Питтом Старшим программу ускоренного строительства 12 мощных линейных кораблей, включая один I ранга, 100-пушечный. Слово «ускоренное» здесь ключевое. Шла Семилетняя война, корабли были нужны сегодня, в крайнем случае – завтра.

Слейда считали не просто мастером своего дела, а настоящим гением. Продолжатель семейного дела – дядя Томаса Слейда, Бенджамин Слейд, тоже известный кораблестроитель. У него, на Королевских верфях в Плимуте, Томас Слейд и получил первые уроки. Учеником оказался весьма способным, карьеру сделал успешную. С сорока лет поочередно возглавлял едва ли не все главные Королевские верфи. Опыт огромный, так что его назначение сюрвейером флота никого не удивило.

Кораблей Слейд спроектировал много, однако в историю вошел как создатель «Виктори», что, впрочем, неудивительно. Хотя вряд ли Томаса Слейда одолевали мысли о грядущей славе. Человеком он был практического склада. Получил сложное задание – нужно его выполнять, наилучшим образом.

Быстро – не значит плохо. Слейда торопили, и «изобретать велосипед» он не стал. Взял за основу чертежи корабля I ранга, стопушечника «Роял Джордж», спущенного на воду в 1756-м. Кое-что изменил, выполнил техническое задание в рекордно короткие сроки. Проект Адмиралтейство сразу же одобрило. 23 июля 1759 года в доке № 2 судостроительной верфи в Чатеме состоялась церемония закладки.

Как корабль назовешь, так он и поплывет. Выбор имени для военного корабля – большая ответственность. Лорды Адмиралтейства колебались… Наконец Энсон (боевой адмирал, как уже говорилось) задал вопрос самому премьер-министру.

Уильям Питт Старший не колебался ни секунды. Victory! «Виктори», «Победа». Как иначе? Ведь Англия только что одержала несколько впечатляющих побед в войне. Вы удивитесь, но многие не то что засомневались, а даже испугались.

Славное имя «Виктори» получал уже пятый корабль британского военного флота. С первым – все хорошо. Второй оставался в строю аж 71 год (!), но – разбился. Разбился и третий. Четвертый – попал в сильнейший шторм и затонул со всем экипажем. Тут поневоле призадумаешься, а ведь моряки – люди суеверные. Однако кто станет перечить премьер-министру, тем более такому властному, как Питт Старший? Строим «Виктори»!

Построить хотели быстро, а получилось – не очень. И это, как выяснилось, очень даже хорошо. Работали не «аврально», обстоятельно, что обеспечило качество и долговечность корабля. Почему нарушили приказ о «срочности»? Так ведь обстоятельства сильнее приказов.

В войну все верфи главным образом занимались ремонтом действующих кораблей. Потом – улучшилась ситуация на войне, сильно торопиться уже не нужно было. Все к лучшему. Корабельному мастеру Джону Локку это очень сильно помогло.

Он никак не мог найти подходящее дерево. И вдруг на одном из складов обнаружил запасы, хранившиеся там уже несколько лет. Дерево в идеальном состоянии и уже выдержанное. Большая удача! Для Локка и для «Виктори». Отличное дерево станет одной из главных причин долговечности корабля.

Как строят корабль? Попробую описать очень схематично.

Сначала появляется главный элемент конструкции, киль. Своего рода «хребет» корабля. Продольная балка, идущая от носа до кормы. В Англии именно закладка киля считалась началом строительства корабля.

Затем к килю крепились шпангоуты, этакие «ребра». Дальше злоупотреблять словами вроде форштевень я не буду, полагаю, картина уже более-менее понятна. Киль и шпангоуты – каркас, а дальше все постепенно «наращивается». Вернемся к дереву.

Звучит довольно просто, а на деле-то все архисложно. На постройку «Виктори» ушло шесть тысяч деревьев разных пород и даже разной формы. Да-да, это очень важно. Все деревянные детали кораблей вырезались и обрабатывались вручную, и, например, для изготовления вышеупомянутых шпангоутов требовались изогнутые стволы. Разная степень прочности, требований вообще очень много. Большой линейный корабль – действительно невероятно сложная вещь.

Всего при постройке «Виктори» использовали 12 пород деревьев. Киль. Исполинский брус из вяза, «дерева, которое невозможно сломать». Правда, необыкновенно прочного, а кроме того, прекрасно удерживавшего влагу. Но длина киля – 62 метра! Пойди найди такой. Собрали из нескольких частей.

Главный материал, конечно, дуб. При постройке корабля по большей части использовался отечественный, английский дуб. Здесь дело не в том, что он был лучше других, а в том, что в Англии жестко выполнялись все требования к рубке, транспортировке, сушке и т. д. Это и обеспечивало настолько высокое качество, что свой дуб британцы называли die hard («непробиваемый»). Мастеру Локку невероятно повезло, что он нашел дерево, готовое к употреблению. Причем по большей части это как раз и был английский дуб. Хотя для внутренней обшивки вполне годился и привозной, например, из Прибалтики. Дуб разделывался специальным образом, существовал так называемый «корабельный набор». Что, для чего, как. Для наружной обшивки – только идеальный дуб, для внутренней – можно и с небольшими дефектами. Всегда – без малейших признаков гнили.

Мачты – из высоких деревьев смолистых хвойных пород. Для мачт важны не только прочность, но и легкость, и своего рода гибкость. Кстати, дерево для мачт англичанам в основном приходилось завозить. Лучшим материалом считалась «рижская сосна». Хвойные деревья, например ель, использовались для изготовления палубного настила.

Кстати, корпус и палуба выше упоминавшегося испанского «Сантисима-Тринидад», самого большого линейного корабля, сделаны из кубинского красного дерева, а его мачты – из мексиканской сосны. Заканчиваем тему, надеюсь, что экскурс в дендрологию был достаточно познавательным.

Паруса не так интересны, как дерево, но кое-что отметим. Качество парусины и размер парусных полотен определялись парламентскими постановлениями. Государственный подход! Кусок парусного полотна в длину должен был быть 38 ярдов (34,7 метра), в ширину – 24 дюйма (61 сантиметр). Изготавливалось полотно из льна, часто с добавлением пеньки. Оттого паруса британских кораблей имели серый или бледно-желтый оттенок. «Белоснежностью» они точно похвастаться не могли.

Пара морских терминов, имеющих прямое отношение и к парусам, и к управлению кораблям. Рангоут – это, главным образом, все мачты. Такелаж – совокупность снастей, проще говоря – многочисленные тросы и веревки. Звучит не ахти, но именно с их помощью осуществляется управление кораблем. Для наглядности. Оснащение корабля первого класса, как «Виктори», предусматривает около 70 километров различных тросов! Управляться с ними – и мастерство, и искусство.

…«Виктори» строили шесть лет. В 1759-м начали, 7 мая 1765-го – спустили на воду. Не торопились, выбирали лучшее. Получился превосходный корабль. Надежный, мощный. Не такой внушительный, как «Сантисима-Тринидад». Та размером с пятиэтажный дом. Не впечатлило? А вы представьте себе плывущую пятиэтажку, ощетинившуюся пушками. Страшновато…

«Виктори» ее еще победит, при более скромных габаритах. 69 метров в длину, 16 – в ширину. Высота – 62 метра. Три палубы. Водоизмещение – 3500 тонн. 104 пушки. Скорость – 11 узлов (чуть больше 20 километров в час). Общая стоимость постройки – 63 тысячи фунтов. Переводить это в «современные деньги» – занятие довольно бессмысленное. Отмечу лишь, что во второй половине XVIII века годовой доход в 500 фунтов позволял иметь трех слуг. Так нагляднее.

Отдельно – про вооружение. 104 пушки – это, конечно, мощь. Однако такую мощь нужно правильно расположить, из расчета массовой доли нагрузок. Калибр орудия – размер ядра. Самые тяжелые пушки, 32-фунтовые, на нижней палубе (гондеке). Почти 3 метра в длину, вес пушки – 2,75 тонны. Ядро – около 15 килограммов. Только тяжелый дубовый борт может выдержать его удар. Мачта разносится в щепки. Впрочем, точность у «больших пушек» не очень высокая. На «Виктори» их 30 штук.

На средней палубе, мидельдеке, 24-фунтовые орудия. Вес ядра – 11 килограммов. Стреляет еще и картечью, и гранатами. Главное предназначение – повредить мачты, паруса, обездвижить противника. 28 таких пушек на средней палубе «Виктори».

Верхняя палуба, опердек, 30 12-фунтовых пушек. Корабельная артиллерия работает достаточно просто. Чем меньше орудие – тем чаще оно стреляет. Быстрее заряжается, артиллеристов нужно меньше. Восьмикилограммовые ядра корабль противника серьезно не повредят, да и предназначены они не для этого.

Ближний бой! Расстояние – метров в 30, а то и меньше. И побольше картечи! На опердеке – самые искусные артиллеристы. Они поражают живую силу противника. Они «зачищают палубу» для абордажной команды.

Пушки стоят и в других частях корабля, отмечу особые. Карронады. Английское изобретение, новинка. Короткая гладкоствольная пушка со стрельбой малой дальности. Хороша только в ближнем бою. Из-за уменьшенного заряда пороха выпущенное из карронады ядро имело низкую скорость. Оно не пробивало борт, а проламывало его, превращало в кучу деревянных щепок разных размеров, которые, разлетаясь, наносили огромный урон противникам.

Пальба из пушек на корабле – ад кромешный. Порох того времени очень дымный, палубы заволакивало густым дымом, противник в тебя попадал… Как они при этом продолжали вести огонь – не знаю. Но – не переставали. Про пушки и артиллеристов мы еще поговорим не раз, пока – продолжим знакомство с «Виктори».

Нос корабля поначалу украшала огромная фигура короля Георга с лавровым венком на голове. Короля поддерживали аллегорические фигуры Победы и Британии. Борта «Виктори» окрашены в черный цвет, с желтыми полосами в районе пушечных портов. Красиво, внушительно.

Теперь поднимаемся на борт. Полноценную экскурсию можно совершить и сейчас. «Виктори» стоит на вечном приколе в Портсмуте и давно уже является музеем. И все же сегодня не совсем так, как тогда. Снова используем знания и воображение.

Мирная жизнь… На «Виктори» – почти тысяча человек, включая морскую пехоту. На шестимесячную кампанию полагалось 300 тонн пресной воды, 45 тонн сухарей, 30 тонн солонины, 50 тонн пива и т. д. Солидный груз!

Про жизнь матросов я уже кое-что рассказал, но пару-тройку деталей добавить стоит. Между пушками к борту крепились откидные доски. Это не что иное, как… обеденные столы. Посуда – деревянная, стаканы – из рога.

«Матросская койка» – кусок парусины размером 1,8 на 1,2 метра. Днем сворачивается и хранится в специальной сетке. Функциональная вещь. Считалось, что во время боя «свернутые койки» защищали от осколков. Точно известно, что койки использовались как саван. Если матрос погибал в бою или умирал от болезни, в «койке» его и хоронили. Спали матросы в основном на нижней палубе. Те, кто высоко поднялся, выше и размещались.

Так называемый «адмиральский этаж» – надстройка на корме, верхняя палуба. Здесь и своя каюта для адмирала, и адмиральский салон. В салоне проводятся совещания и принимаются гости. Кровать у адмирала, как и у всех офицеров, такая же, как и у матросов. Все тот же старый добрый гамак. У адмирала, правда, гамак с пологом. С вышивкой, согласно легенде, от самой леди Гамильтон.

И да, у Нельсона имелся свой, персональный туалет. Из дерева, что-то очень похожее на современный биотуалет. Нельсон вообще-то был не очень привередлив, но кое-что позволить себе мог. Например, с помощью выгородки он сделал себе подобие отдельного кабинета в адмиральском салоне. Писал, думал – там.

Что еще важное нам следует знать о «Виктори»? Да хотя бы то, что в 1798 году его на время исключили из списка боевых кораблей. Старый стал. Но спустя какое-то время инспекторы Адмиралтейства, проводя очередную ревизию, осмотрели «Виктори» и решили: а списывать-то еще рано.

Корабль отправили в Чатем, где его когда-то и построили, там отремонтировали и «модернизировали». Почти трехметровую фигуру короля Георга с носа убрали, заменив ее на легкий барочный щит с гербами. Красиво, а главное – гораздо легче.

В действительности – изменили очень многое. Ремонт продолжался почти три года и обошелся в 70 тысяч фунтов, то есть дороже, чем когда-то новый корабль. «Виктори» вернулся в строй.

…15 сентября 1805 года, около полудня, вице-адмирал Горацио Нельсон поднял на «Виктори» свой вымпел…

Часть третья

Пока не началась «большая война»…

Введение

«Супермен со всеми человеческими слабостями». Так написал о Нельсоне Том Покок, автор одной из самых популярных биографий адмирала, опубликованной в 1969 году. Жаль, не я придумал. Красиво сказано. Образно.

Супермен со всеми человеческими слабостями… Не персонаж из комиксов, а человек из истории. Адмирал Нельсон. Если считать, что супермен прежде всего герой, то здесь и спорить не о чем. Нельсон – настоящий герой.

Насчет «всех человеческих слабостей»… Полагаю, что для супермена одна из главных задач – скрывать свои слабости. Нельсон этого не делал. Редкое сочетание искренности и уверенности в себе. Слабости не превращались в достоинства, но каким-то удивительным образом он продолжал оставаться «великим Нельсоном». Другого такого «великого» я просто не знаю.

И не будем забывать о том, что адмирал очень часто показывал людям «разных Нельсонов», иногда – буквально в течение одного часа, как было во время его единственной встречи с Веллингтоном. Зачем он так поступал? Может, тоже от слабости?

Супермен со всеми человеческими слабостями… Были у него слабости, были. Женщины, например. Нет, он совсем не ловелас, а уж тем более не плейбой. Но он чрезмерно эмоционален. Увлекался быстро, разлуки переносил тяжело? Скорее обладал не столь уж редко встречающейся способностью придумывать себе любовь на пустом месте. В его жизни будет одна настоящая большая любовь, но до того… Все больше то, что сильно похоже на слабость.

Снова сравним двух героев нации. Веллингтон – большой любитель женщин. Но ни одна из них не могла повлиять на него. Женщинам в жизни герцога отведено свое место. Вполне определенное. Любовь? Наверняка случалась, только мы про такое не слышали.

Нельсон едва ли не каждое новое увлечение переживал как первую любовь. Это сильно мешало в том числе и его карьере. Только Нельсон все равно стал… Нельсоном. Мы просто продолжаем разбираться в том, как ему это удалось.

Глава первая

Любовь. Первая, вторая…

Нельсону, пожалуй, и правда подходил только родной английский климат. В Вест-Индии он едва успел стать капитаном – и сразу начал болеть. Малярией, дизентерией, еще какими-то недугами. Раз за разом, тяжело, с последствиями для здоровья.

…«Ко мне пришел какой-то светловолосый парень, капитан фрегата. Признаюсь, поначалу он не произвел на меня ни малейшего впечатления». Подполковнику Полсону, возглавлявшему вторжение на так называемый Москитов берег, в помощь прислали Нельсона. Он должен был сопровождать корабли с десантом. Война в Америке продолжалась. Ее итог, как мы знаем, будет печальным для Англии. Нельсон, в свойственной ему манере, находил в своих собственных действиях что-то «героическое», даже подполковник Полсон изменит свое первоначальное мнение о нем, но…

Я хорошо понимаю тех биографов Нельсона, которые сокращают до минимума описание «американского периода» в его жизни. С победами там дела обстоят не очень хорошо, только с болезнями – богато и разнообразно.

Сначала Нельсон отравился. Во время похода к форту Сан-Хуан попил водички из ручья, в котором плавали ветки манцинеллы. Замечательного дерева, у которого ядовито буквально все – листья, кора, цветы… Нельсон поправился, но отравление окажется «с последствиями», и проявятся они позже.

Прошло совсем немного времени – и Нельсон заболел дизентерией, в комплекте с тропической лихорадкой. Он мучился в грязной палатке, когда пришло сообщение о его назначении капитаном фрегата «Янус» с предписанием немедля прибыть на Ямайку. В Порт-Ройал Нельсона привезли полумертвым, он не мог даже сойти на берег без помощи матросов.

Какое капитанство?! Заботливая леди Паркер забрала Нельсона в свой дом, где он получил уход, который, возможно, спас ему жизнь. Но из-за болезни он чудовищно ослабел, к тому же (это врачи установили уже спустя многие годы) сказывались последствия отравления.

Нельсон попросил адмирала Паркера дать ему полугодовой отпуск и в декабре 1780 года вернулся в Англию. Сразу поехал на курорт, в Бат, где уже находился его отец. Встреча с преподобным Эдмундом Нельсоном не очень-то вдохновила Горацио, а лечебные воды быстро не помогают.

«С тех пор, как я сюда приехал, мне так плохо, что лишь с помощью слуг, преодолевая величайшие страдания, я могу как лечь в постель, так и встать с нее. Однако сейчас, слава Богу, дела пошли на поправку. Трижды в день мне дают лекарство, трижды пью лечебные воды и через день по вечерам принимаю ванны. Но хуже всего то, что мне нельзя пить вина!»

Об отстранении от алкоголя он сообщает капитану Локеру в письме от 23 января 1781 года. Спустя три недели пишет ему же: «Мое здоровье, слава Богу, почти полностью восстановилось. …Только с левой рукой происходит что-то непонятное: от плеча и до кончиков пальцев она словно полумертвая. Но врачи обнадеживают меня и говорят, что скоро все пройдет».

С трудом проходило, с большим трудом. Не до конца поправившись, Нельсон поехал в Лондон, в Адмиралтейство, просить новое назначение. Вскоре он его получит – капитаном на фрегат «Албемарль». Нельсон будет настолько рад, что предпочтет не заметить очевидное. 28-пушечный «Албемарль» – совсем не «корабль мечты». Но он так хочет вернуться в море, что всем доволен.

18 октября 1781 года Горацио пишет брату Уильяму: «Мой корабль полностью укомплектован и готов к службе. Я смог подобрать исключительно хорошую команду… И корабль, похоже, будет хорош в море».

Полоса невезения, впрочем, не заканчивается. «Албемарль» еще даже не отправился в плавание, стоял на якоре, когда начался страшный шторм и в корабль Нельсона буквально влетело тяжело груженное транспортное судно. «Албемарль» получил сильные повреждения, и его пришлось отправить на ремонт.

Только весной уже следующего, 1782, года Нельсон получает приказ – отправиться с «Албемарлем» в Квебек, в Канаду. Войти в состав конвоя. Нельсон страшно разочарован. И миссия малопочетная, и климат врач капитану категорически не рекомендует. Предстоящее плавание Нельсон не называет иначе как «проклятым». «…Я слягу в этой стране, он (врач. – М. К.) предупреждал, что в холодном и сыром климате мне станет совсем плохо».

А климат-то совсем не навредил! Напротив, Нельсон поднабрался душевных и физических сил и – встретил свою первую любовь. Звали ее Мэри Симпсон.

…Пустяковая, в сравнении с прежними, проблема со здоровьем. Цинга. Этой хворью в многомесячном плавании заболевали практически все, что неудивительно. Так ведь и средства для лечения проверенные. Небольшой отпуск, хорошая еда из свежих продуктов, побольше овощей и фруктов.

Нельсон получил месяц на «поправку здоровья». Поправлялся столь быстро, что, едва ли не впервые в жизни, увлекся светскими развлечениями. В Квебеке они, конечно, не такие, как в Лондоне. Только в британской столице Нельсон пребывал не в лучшем физическом состоянии, а сейчас он полон сил. И молод! Самое время влюбиться. Он так и сделал.

Мэри Симпсон, дочь начальника военной полиции Квебека, Нельсон встретил на каком-то приеме и горячими чувствами воспылал сразу. Замечу, что со временем Нельсон начнет предпочитать женщин, скажем так, поопытнее, а сейчас – влюбился в девушку шестнадцати лет.

По тем временам, впрочем, возраст вполне достаточный для того, чтобы относиться к кавалерам разборчиво. Мэри – девушка серьезная, из хорошей и, что не менее важно, довольно богатой семьи. Что может предложить ей 24-летний капитан? Ничего, кроме половодья чувств. И половодье-то он умело прячет. Скромен, суров. Беден. Почему он должен был ей понравиться?

О том, как сама Мэри относилась к Горацио, мы не знаем. Свидетельств нет. Совсем никаких. О чем это говорит? Скорее всего, о том, что он не представлял для нее никакого интереса. Нельсона «отсутствие реакции» не волнует совсем. Влюбленный Нельсон, как 140-пушечный линейный корабль, вступает в бой, невзирая ни на какие обстоятельства. К счастью, Нельсон в Квебеке встретил не только первую любовь, но и торговца-подрядчика из Англии Александра Дэвисона, который станет одним из его ближайших друзей.

Представим драматическую сцену. Нельсон получает приказ сопровождать караван судов в Нью-Йорк. Он прощается с Мэри Симпсон с твердым намерением вернуться, и уж тогда… 17 октября 1792 года Нельсон на борту «Албемарля», корабль готов к отплытию. И – вот он, Горацио Нельсон, во всей красе! Спустить шлюпку на воду! Сейчас он вернется в Квебек и попросит руки у той, которую обожает!

Шлюпка причаливает к берегу, и (счастливая случайность) первый, кого видит Нельсон, – Александр Дэвисон. Что, почему, куда?!! Дэвисон был отличным бизнесменом. Он не только быстро оценивал плюсы и минусы, но и весьма доходчиво все объяснял. И он оказался настоящим другом. Потому что только друг не побоится сказать довольно неприятные вещи. Стоит, правда, предположить, что более искушенный в любовных делах Дэвисон обладал и «полезной информацией».

В общем, он убедил Нельсона в том, что пороть горячку, рискуя всей дальнейшей карьерой, не стоит. Что у Мэри вполне могут быть другие планы, разве самого Горацио не смущает та необыкновенная «сдержанность», которую она демонстрирует в отношениях с ним?

Бедный Нельсон… Удар, конечно. Однако доводам разума он внял, а о Мэри Симпсон, надо отдать ему должное, больше никогда не вспоминал. И как минимум обрел надежного друга на всю жизнь. Дэвисон, не имевший к флоту ни малейшего отношения, им и станет. Научила ли эта история Нельсона чему-нибудь? Скоро увидим.

Оставаться в Нью-Йорке Нельсон не хотел, конвойная служба ему порядком надоела, сердечные раны тоже нужно было лечить. Он обратился к адмиралу Сэмюэлю Худу с просьбой о переходе в состав его эскадры. Худ, по крайней мере, продолжал воевать.

«Отложенная помощь» Мориса Саклинга. Худ когда-то плавал вместе с ним, о Нельсоне слышал много хорошего, и он не только взял молодого капитана к себе, но и познакомил его с самым необычным мичманом британского флота.

На флагманском корабле Худа, «Барфлере», служил принц Уильям, один из сыновей Георга III, в будущем – король Вильгельм IV. В 1782-м Уильяму было 17 лет, а на флот его отдали в 13. Эксцентричный Георг III решил таким образом спасти сына «от дурного влияния». Так себе затея в отношении практически всех детей короля, хотя отцовский «ген безумия» они унаследовали в разной степени и даже в разной форме.

Не блиставший умом Вильгельм IV, по крайней мере, заслужил почетный титул «короля-моряка». На флоте он действительно послужил, и немало.

«Я как раз был на вахте, когда на баркасе прибыл капитан Нельсон с “Албемарля”. Он показался мне совсем еще мальчиком (“мальчик” старше Уильяма на семь лет. – М. К.): никогда не встречал я такого юного капитана… Он был в парадной форме, его прямые, не напудренные и собранные в тугой гессенский хвост (примерно то же, что сегодня мы называем обычно “конским”. – М. К.) волосы были непривычно длинны, а полы старомодного камзола еще сильнее подчеркивали общую странность его фигуры. Эта странность и привлекла в первую очередь мое внимание. Я никогда не видел никого подобного ему и не имел представления, кто он и зачем прибыл. Мое недоумение, однако, вскоре было рассеяно, когда лорд Худ представил меня. В его манерах и речи было что-то неотразимо привлекательное. Воодушевление, с которым он говорил о своей профессии, выдавало в нем человека незаурядного. После этой встречи Нельсон отправился с нами в Вест-Индию и служил под началом лорда Худа. В течение всей американской войны его главным стремлением было стать капитаном линейного корабля, призовые деньги его никогда не интересовали. Его дядя по материнской линии всегда был для него примером для подражания. Я узнал, что он искренне привязан к моему отцу и необычайно добр. Честь служения королю и непобедимость британского флота занимали главное место в его сердце. Таким он был, когда служил простым и никому не известным капитаном “Албемарля”, и таким же он остался, когда был удостоен столь многих почестей в своей стране».

Согласитесь, что отзыв от самого «короля-моряка» стоит того, чтобы дать его в максимально полном виде. Принц Уильям написал своего рода очерк о Нельсоне, вскоре после гибели адмирала при Трафальгаре. Говорят, что это одно из немногих дел будущего короля, к которому он отнесся со всей ответственностью.

Сказать, что они станут друзьями, – сильное преувеличение. Однако между ними установились теплые отношения, и впоследствии принц Уильям всегда будет поддерживать Нельсона, хотя и не во всем. Нельсон будет говорить об Уильяме исключительно в «превосходных степенях». Как начал едва ли не в день знакомства, так и продолжал.

«Я уверен, принц станет гордостью нашей службы: он настоящий моряк, хотя вы вряд ли могли это предположить и ожидали бы от него совсем других дарований. Но он… строгий поборник дисциплины и убежден в том, что каждый должен отслужить положенный срок, прежде чем получить очередное звание или должность, и это касается его в той же мере, что и остальных. …Все в полном восторге от него. Обладая добрейшим нравом и выдающимся умом, ему легко удается понравиться всем и каждому».

Нельсон, мягко говоря, преувеличивает. Нравился принц, а потом и король, далеко не всем. Веллингтон, который как раз при Вильгельме IV станет премьер-министром, позволял себе весьма язвительные высказывания в адрес монарха. Но! Герцог верно ему служил, поскольку был человеком короны. Нельсон – точно такой же. Только он, в отличие от Веллингтона, к высшей аристократии никогда не принадлежал, и даже став лордом, не стал ее частью.

Знакомство с членом королевской семьи, возможность общаться с ним сильно льстили самолюбию Нельсона. Некоторые из биографов адмирала подозревают его в неискренности. Дескать, все его восторженные отзывы о принце Уильяме продиктованы лишь желанием иметь еще одного могущественного покровителя. Кстати, примерно то же самое говорили и об отношении Нельсона к адмиралу Худу.

Нельсон ведь действительно при каждом удобном случае расхваливал Худа, называл его «великим адмиралом». А вот Коллингвуд полагал, что таланты Худа «сильно преувеличены».

Полагаю, что выгоду Нельсон, конечно же, видел. Однако он всегда оставался благодарным по отношению к людям, которые ему чем-то помогли. Всегда. Причем независимо от статуса человека. Это достойно похвалы. Что же до нюансов… Он обычно не вдавался в тонкости. Можно говорить о поверхностности подхода, а можно – о последовательности. Такой выбор – обычное дело.

…Нельсона и принца Уильяма отправили на очередную побывку в Англию в одно и то же время. Они и добрались до родины с интервалом в несколько часов, 26 июня 1783 года. Война в Америке вот-вот должна была закончиться, мирные переговоры шли полным ходом, делать «боевым морякам» в Вест-Индии больше нечего.

Нельсона позвали на прием в Сент-Джеймсский дворец, представили королю. Неудивительно, с такими-то друзьями. Принца Уильяма отправили в Ганновер, изучать немецкий и французский языки, Нельсон решил отправиться в отпуск.

«Я завершил войну, так и не составив состояния, но при этом сохранив безупречную репутацию. Об этом я могу с уверенностью судить по тому вниманию, которое мне оказывают. Мою душу согревает мысль, что честь ценится гораздо выше, чем богатство».

Душа согрелась, а тепла все равно не хватает. Беру на себя смелость утверждать, что в Англию Нельсон вернулся абсолютно готовым кандидатом в женихи. У воспитанного в пуританских традициях Горацио Нельсона «падшие женщины» вызывали ужас, а прелесть случайных связей он не понимал. В каком-то смысле – совсем не моряк.

Он отправился во Францию. Уж здесь-то и с любовью, и с приключениями все должно быть хорошо! Девушки оказывают ему знаки внимания, но француженки Нельсону не нравятся. Патриот! Может, правда, дело в том, что они не говорят по-английски?

Так Нельсон найдет англичанку и во Франции! Любовь номер два. Дочь англиканского священника из Сент-Омера, юная мисс Эндрюс. Настоящая любовь? Мы даже не знаем, какая именно из двух дочерей священника стала объектом страсти капитана. Из писем не понять, что говорит о небывалой серьезности намерений.

Не стоит смеяться, именно о намерениях речь и идет. Про чувства «невесты» нам снова ничего не известно, про план действий Нельсона – все. Вот отрывок из письма дяде, Уильяму Саклингу, в самом начале которого Нельсон фактически признается, что их мало что связывает и что прежде он брата Мориса Саклинга никогда не беспокоил. Отчаянные времена требуют отчаянных мер!

«Теперь же я познакомился с девушкой из хорошей семьи и со связями, но с небольшим, насколько я понимаю, доходом… Теперь к делу: в случае моей женитьбы – не могли бы вы оказать мне услугу и выделять по сотне фунтов ежегодно до той поры, пока мой доход не возрастет до означенной суммы… Без счастья жизнь не имеет смысла. Мне безразлично, где я буду влачить свое жалкое существование…»

Давайте я проясню еще раз. Нельсон не только еще не делал предложения, он даже ничего не знает о том, как «одна из дочерей» священника Эндрюса к нему относится! Он просто хочет жениться! Ему кажется, что пора. Странный человек Горацио Нельсон, очень чувствительный.

Дядя Уильям человек не жадный, он был готов выделить деньги, но Нельсону отказали. Банально. Сердце снова разбито! Правда, все же не так сильно, как в случае с Мэри Симпсон.

Как пишет современная исследовательница Кейт Уильямс, «Нельсону не хватало сексуальной харизмы. До того, как он превратился в героя, его любовная история состояла из повторяющихся отказов». Справедливо. Только с сексуальной харизмой, как правило, рождаются. Красивее и привлекательнее Нельсон со временем точно не стал. Скорее даже наоборот. Смешно сравнивать его с тем же Веллингтоном, у которого даже прозвище было Le Beau, «Красавчик».

Однако после того, как в 1798 году Нельсон победил в битве на Ниле (или при Абукире), он стал не только героем нации, но и кумиром для женщин. Объектом восхищения. Более того, в Англии впервые появился культ, в понимании очень близком к сегодняшнему.

Сувенирная продукция? Сколько угодно! Но главное – всякие модные штучки a la Нельсон. Для женщин, именно для женщин. Серьги, браслеты, броши… Особой популярностью пользуются маленькие золотые якоря, ими украшают все подряд. Самый популярный цвет? Синий морской! Наряд «под мундир с пуговицами», даже не модницы такими обзавелись.

Все любят Нельсона! Теперь представьте себе, что творилось после его гибели при Трафальгаре. У Англии свой N. Наполеон? Не знаем такого. Преувеличиваю, конечно, но британцы точно не признают монополию на букву. У них Nelson.

Маленькими золотыми якорями дело не ограничилось. Женщины влюблены в Нельсона потому, что он показал им, что такое настоящая любовь. Та любовь, о которой они тайно мечтали. Чтобы несмотря ни на что и вопреки всему. Женщины пишут романы про роман, действие которого происходило прямо у них перед глазами. Анна Мария Портер, «Дружба моряка, любовь солдата» (1805). Главного героя зовут капитан Байрон, но все понимают, про кого.

Элиза Парсонс, «Приговоренный, или Офицер флота» (1806). Как вам такое суждение? «Моряки сражаются как львы за короля и страну, но сердца у них как у несчастных ягнят, они знают, что такое разочарование и несчастье». Никого не напоминает? Там, в романе, сначала про большое разочарование, потом – про большую любовь.

…Сексуальной харизмы Нельсону, может, и не хватало, но как он помог женщинам! Все эти дамы, покупавшие вельветовые шляпки a la Нельсон, взахлеб читавшие романы про моряков… Им хотелось любви, чтобы «как у Нельсона». Не у всех получилось, но в дело раскрепощения женщин великий адмирал вклад, безусловно, внес.

Хотя сам он так и остался «суперменом со всеми человеческими слабостями». Многие это поняли, когда в 1814 году была опубликована переписка Нельсона с леди Гамильтон. Впрочем, к тому времени мода на маленькие золотые якоря ужа прошла, а буква W станет почти такой же популярной, как N…

Глава вторая

Бунтарский дух

В новом начальнике Нельсона контр-адмирале Ричарде Хьюзе плохо было все. И он сам, и его жена, и даже дочь. Особенно жена, в чем Нельсон убедился еще до встречи с адмиралом.

…Вернувшись домой из Франции, Нельсон совершил необдуманный поступок. Решил податься в политику. Скорее всего, добрый друг Нельсона лорд Худ убедил его в том, что это неплохая идея. Оказалось – плохая. Нельсон вовсе не чурался политики, он был человеком с убеждениями и отстаивал их, но заниматься политикой… Не его это дело. К счастью, понимание пришло быстро.

Брату Уильяму 31 января 1784 года он сообщил: «Для себя я твердо решил: с политикой покончено. Пусть ею занимаются другие, а я постою в сторонке». Долго «стоять» не пришлось, в марте Нельсон получил назначение на фрегат «Борей». Тоже не бог весть что, все те же 28 пушек. Линейный корабль придется ждать, но Нельсон все равно радовался. Жизнь на суше – сплошные разочарования. Почти сразу выяснилось, что и на море можно легко попасть в ветер разочарований.

Плыть «Борею» предстояло снова в Вест-Индию, в распоряжение лорда Хьюза, командира британского гарнизона на Подветренных островах. Нельсона одолевали дурные предчувствия, они его не обманули.

Первая беда пришла на «Борей» не одна. Леди Хьюз и ее дочь, Рози. Жена адмирала была женщиной пусть и не злой, но невероятно болтливой и требовавшей постоянного внимания к своей нескромной персоне. Ее дочь…

Девушка уже немолодая и совсем не хороша собой. С планом. Найти себе жениха как можно скорее, желательно – прямо во время морского путешествия. Ей-то как раз Нельсон казался очень «подходящим вариантом».

Полагаю, вы уже догадались, что дамы превратят жизнь Нельсона в ад. Он будет вынужден постоянно общаться с ними, да еще и за их пропитание капитану пришлось платить из собственного кармана, денег ведь никто не выделил. Нельсон пока даже не встретился с адмиралом Хьюзом, но у него уже накапливался некий «счет».

Еще Нельсону навязали три десятка «полупассажиров». Юных мичманов, которые отправлялись в Вест-Индию, чтобы там получить назначения на корабли. Среди них оказался… брат его несостоявшейся невесты, Джордж Эндрюс. К чести Нельсона, он не сильно расстроился. И даже впоследствии возьмет Эндрюса к себе на службу. Но Эндрюс – один из тридцати. На небольшом корабле, набитом людьми как бочка с селедками. Это все пока на берегу, дальше – только хуже.

«Покинули порт еще при свете дня, сразу после прилива, но мой лоцман, будь он проклят, умудрился посадить корабль на мель там, где было так мелко, что люди до следующего прилива пешком ходили вокруг нашего судна. Ночь и часть следующего дня мы простояли ниже Нора, переживая штормовой ветер и снегопад, во вторник спустились к Даунсу, в среду – разбирались с голландским торговым судном, на борту которого оказались задержанные англичане. С некоторыми трудностями нам удалось их освободить, но голландцы подали на меня жалобу. К счастью, Адмиралтейство одобрило мои действия.

А вчера, чтобы окончательно доконать меня, лошадь, на которой я отправился в Портсмут, понесла, да так, что мне, чтобы не погибнуть, пришлось в спешке прыгать на землю, ибо узкая повозка перегородила дорогу и не было никакой возможности избежать столкновения. К несчастью, я приземлился на каменистую поверхность, повредив ногу и спину, но сохранив все остальные части тела. Мне еще повезло, что я вообще остался жив!»

Невеселый подробный рассказ из письма Локеру от 21 апреля 1784 года. Знаки, знаки… Плохой окажется служба под началом адмирала Хьюза.

Показное радушие – фирменная черта Ричарда Хьюза. Он хотел всем нравиться и искренне полагал, что «добрый характер» поможет ему скрыть и некомпетентность, и многие другие недостатки. Хьюз стремительно разбогател, занимая пост инспектора флота в Портсмуте, и хотя за руку его никто не поймал, но осадок остался. Тем более что деньги – именно то, что интересовало его больше всего.

Аскетичный (и бедный) Нельсон считал его роскошный образ жизни «непозволительным», однако это самая малая из бед. «Адмирал и его окружение – настоящие профаны», «у нашего командующего нет собственного мнения», «он не пользуется авторитетом, который пристало бы иметь английскому адмиралу»…

Резкий в оценках Нельсон абсолютно прав. «Добродушный» адмирал Хьюз старательно избегал конфликтов, а место-то было такое, что без них – никак. Горацио Нельсон впервые продемонстрировал свою строптивость, хотя пока правильнее называть ее принципиальностью.

Вот яркий пример принципиальности. Когда «Борей» прибыл в Английскую гавань на Антигуа, лорд Хьюз отсутствовал, а его обязанности исполнял не реестровый капитан, как положено, а некий чиновник из Адмиралтейства, Джон Моутрей. Нельсон возмутился и наотрез отказался подчиняться Моутрею. Что не мешало капитану с удовольствием посещать дом Моутрея, ведь его красавица жена была объектом поклонения всех офицеров. У него вообще сложатся неплохие отношения с Моутреем, но принцип есть принцип.

Нельсон протестовал, писал гневные письма адмиралу Хьюзу, тот посчитал, что конфликт и выеденного яйца не стоит, и поддержал Моутрея. Нельсон не подумал сдаваться. Формально – правда на его стороне. Он обратился в Адмиралтейство напрямую и – получил выговор. Самое интересное. Чиновники в конце концов признают справедливость претензий Нельсона, но у него появится репутация.

Человека скандального и не очень-то дисциплинированного. Своего рода «черная метка». Нельсон практически сразу же позаботится о том, чтобы черный цвет стал еще более густым. Хотя он снова будет прав!

Совсем коротко. Торговля в этих краях с давних времен регулировалась так называемым Навигационным актом, принятым еще при Кромвеле. Смысл его достаточно прост – обеспечить интересы английской торговли. В Ост-Индии акт строго соблюдался, а в Вест-Индии – не очень-то. К тому же теперь американцы не колонисты (а значит – подданные короны), а иностранцы. Принципиально важный нюанс.

В общем, быстро сложилась выгодная для всех заинтересованных лиц коррупционная схема. Акты игнорируются, зато все довольны, включая и английских чиновников, и самого адмирала Хьюза. Нельсон решительно встал на защиту Навигационного акта, то есть интересов своей страны.

«В декабре (1785 года. – М. К.), к моему изумлению, я получаю от адмирала приказ, в котором он требует не препятствовать более американцам и позволить им заходить в наши порты, если губернаторы островов согласны на это…»

А они почти все согласны, выгода от американской контрабандной торговли колоссальная! Нельсон – категорически не согласен. Он несколько раз «объясняется» с Хьюзом, тот даже признает справедливость аргументов капитана «Борея», но ситуация практически не меняется.

«Я уведомил всех таможенников, что с определенного дня буду задерживать все иностранные суда у наших островов, но они не придали этому значения, посчитав, что не смогу осуществить свое намерение без их представителей».

Какие представители? Нельсон начинает задерживать суда, и против него ополчаются все, «и губернатор, и таможня, и плантаторы».

Хьюз раздосадован, губернатор Ширли в ярости. Он вызвал капитана к себе и начал гневно выговаривать Нельсону, закончив спич словами: «…старым генералам не пристало выслушивать наставления от офицеров столь юного возраста». Нельсон нашелся с ответом: «Я имею честь быть ровесником премьер-министра Англии (слегка погрешил против истины, он даже почти на год старше Питта Младшего. – М. К.) и считаю себя в той же степени способным управлять кораблем, в какой премьер способен управлять правительством».

Правильные слова нашел Нельсон, нужные. Ширли немедленно замолчал. Впрочем, генерал Ширли для Нельсона не самая большая проблема. Вот приказы адмирала Хьюза он просто обязан был выполнять. Как младший по званию, согласно субординации. Хьюз, вообще-то, легко мог предать строптивого капитана военному суду. Никто бы и слова не сказал, но – не сделал этого. Испугался. Суд состоял в основном из таких же капитанов, как Нельсон. Причем получавших процент с продажи товаров с нарушавших закон кораблей. Они бы Нельсона наверняка оправдали.

Своему другу Коллингвуду он говорит: «Я нарушу либо приказ, либо закон. И я выбираю первое». Он составляет обращение в Адмиралтейство, он даже пишет королю. Островитяне – они как раз больше всего заинтересованы в отмене Навигационного акта – жалуются генералу Ширли и угрожают Нельсону. Капитан «Борея» и его команда вынуждены оставаться на борту в течение нескольких недель, все ждут ответа из Адмиралтейства.

В Лондоне поступили мудро, по-государственному. Во-первых, сообщается, что если дело дойдет до суда, то расходы на защиту Нельсона берет на себя казна. Непрозрачный намек – никакого суда быть не должно. Действия Нельсона в целом одобрены. Одновременно – адмиралу Хьюзу выражается благодарность за его действия по «защите интересов Англии». Классическая история про «сытых волков» и «целых овец».

Какое здесь геройство? Есть оно, есть. Нельсон впервые показал, что он особенный. Вряд ли бы какой-то другой капитан занялся бы подобными делами. Не из-за отсутствия храбрости, просто посчитал бы, что это не входит в круг его обязанностей.

Внешне – выглядит так, будто Нельсон пошел против системы. Не стоит торопиться с выводами. Он выбирал между «приказом» и «законом». Но выбор сделал, только будучи полностью уверенным в своей правоте. Закон-то ведь точно на его стороне. В противном случае никакого «бунта» он бы себе не позволил. Плохо это или хорошо, но Нельсон – убежденный государственник. Интересы страны для него всегда превыше всего. Причем в своих политических взглядах, о чем мы еще поговорим, Нельсон был весьма консервативен.

Он «взбунтовался» потому, что – прав. Здесь мы можем говорить и о черте характера. Если Нельсон считал, что он прав, всегда шел до конца. Даже если был не очень-то и прав. Он наживал врагов и не думал о последствиях. Понятно, что и в Адмиралтействе нашлось немало тех, кому поведение Нельсона сильно не понравилось. «Черную метку» ведь не обязательно ставить, можно просто помнить. Нельсону еще напомнят.

Однако вот что принципиально важно. Нельсон, еще став только капитаном, избрал некую линию. Он ее четко сформулирует в письме герцогу Кларенсу в ноябре 1799-го, будущему «королю-моряку». «У меня есть два главных приказа. Верно служить королю и разбить французов. Что же до всего остального…» «Остальное» выглядит примерно так. Я могу оспорить целесообразность приказа. Я, адмирал Нельсон, нахожусь на месте и лучше знаком с ситуацией.

Некоторые приказы Нельсон будет выполнять так, как хочется ему, какие-то – и вовсе не выполнять. У Нельсона репутация редкого строптивца. И нельзя не признать, что он всегда рассчитывал на то, что громкие победы его «прикроют». По большому счету так и было, хотя правильно он поступал далеко не всегда. «Скверный характер» – приговор, который многие лорды Адмиралтейства вынесли Нельсону еще во время его пребывания в Вест-Индии.

Однако этот самый характер помог ему, причем там же, в Вест-Индии, завоевать любовь офицеров и матросов. Не подчиняется приказам? Зато поступает по справедливости. Да он настоящий герой! Постепенно складывается то, что впоследствии назовут культ Нельсона. Он ведь формировался на основе разных «побед», не только на море.

Для моряков – герой, для остальных – изгой. В домах плантаторов Нельсон персона нон грата. Его не принимают! Никто, за исключением богатого плантатора с острова Невис Джона Герберта. Этого оказалось достаточно.

Глава третья

Женитьба? Наконец!

В конце 1784 года два старых друга, Нельсон и Коллингвуд, встретились на Антигуа. В доме того самого колониального чиновника Джона Моутрея, с которого Нельсон начал свою «борьбу за справедливость». Моутрей, вообще-то, был неплохим человеком, но в его доме имелся и магнит попритягательнее. Жена Моутрея, Мэри.

Красивая, веселая, обаятельная. Все офицеры были влюблены в нее! Коллингвуд и Нельсон исключением не стали. Предположим, сугубо гипотетически, что красотке Мэри пришлось бы выбирать между двумя претендентами. Шансов у Нельсона мало…

Высокий, крепко сложенный и прекрасно умеющий поддержать разговор Коллингвуд, и худой, нескладный, с отметинами от всех перенесенных болезней Нельсон. Последняя малярия еще не до конца отпустила.

Сама Мэри Моутрей впоследствии вспоминала: «Нельсон из-за малярии потерял волосы, и его лысина была так гротескно украшена искусством вест-индского парикмахера, что капитан Коллингвуд сказал ему однажды: “Я просто обязан запечатлеть тебя, Нельсон, в этом парике!”»

Сделал рисунок, на редкость удачный. Нельсон не обиделся, посмеялся вместе со всеми и – тоже нарисовал портрет Коллингвуда. Тоже – хороший. Талантливыми были людьми эти адмиралы. Оба «портрета» сохранились.

…Волосы Нельсон на время потерял, но влюбчивость-то никуда не делась. Мэри Моутрей, разумеется, лишь недостижимый идеал. Нельсон это понимал и поглядывал по сторонам.

«Когда вы узнаете о моем деле, вы, должно быть, улыбнетесь и скажете: “Этот Горацио все время влюбляется!” Моя нынешняя привязанность длится уже некоторое время, но я решил ничего никому не рассказывать, пока все не будет улажено».

Начало письма дяде, Уильяму Саклингу, от 14 ноября 1785 года. Большое письмо, знаковое. Я еще не раз на него сошлюсь.

Всего несколько месяцев назад он говорил брату, что «равной ей я не встречал». Это он про Мэри Моутрей. Дяде-то он пишет совсем не про Мэри. Неужели все-таки встретил? Более того, его «привязанность длится уже некоторое время». Горацио Нельсон, влюблявшийся с первого взгляда, и – не торопится? Совсем на него не похоже. Но – как было, так было.

…Глава законодательного собрания острова Невис, богатый плантатор Джон Герберт по какой-то неизвестной причине назвал свою усадьбу «Монпелье». Огромный дом с колоннами, толпы темнокожих слуг… Как попал в «Монпелье» Нельсон? В общем-то, случайно.

Его попросили доставить попутным рейсом на Невис племянницу Герберта, Перри. Как истинный джентльмен, капитан «Борея» проводил даму до конечного пункта назначения, то есть до «Монпелье». Там он познакомился и с Гербертом, и с другой его племянницей, миссис Фрэнсис Нисбет.

Сначала – о Герберте. Вроде бы местному плантатору Нельсон не должен был нравиться по определению. Ведь это тот самый Нельсон, из-за которого Герберт, как и другие «островные бизнесмены», нес серьезные убытки. С другой стороны, есть и другая версия. Что Герберт якобы один из тех немногих плантаторов, которые поддержали капитана в его праведной борьбе.

Верится слабо. Но вот что пишет о Герберте дяде Уильяму сам Нельсон: «Это очень богатый и достойный человек; у него есть дочь и племянница, которую он любит так же сильно, как и дочь, если не сильнее». Племянниц у Герберта было много, но здесь речь идет именно о Фрэнсис Нисбет. С единственной дочерью у плантатора отношения вконец испорчены, он не простил ей выбор мужа, а вот к Фрэнсис он и впрямь очень сильно привязан. Привязан настолько, что тот, кто понравился его племяннице, с гарантией понравится и Герберту. Аргумент.

Фрэнсис Нисбет… В жизни Нельсона большую роль сыграли три женщины. Его мать, жена Фанни (давайте для простоты дальше будем называть ее так, как называл ее сам Нельсон) и Эмма Гамильтон. Об Эмме мы будем говорить еще много, о Фанни… Тоже придется.

Дяде Уильяму Горацио соврал. Написал, что ей 22 года. На самом деле – 27, она даже на несколько месяцев старше Нельсона. Вдова, да еще и с маленьким ребенком. Про это Горацио в письме дяде упомянул.

Вообще-то моряки довольно часто женились на вдовах. Но, как правило, после того, как сами овдовели. Нельсон сразу проникся пылкими чувствами? В том-то и дело, что нет. Никакой «любви с первого взгляда» здесь не было. Ни со стороны Фанни, ни, что даже удивительно, Нельсона.

…Есть популярная легенда. В одно из своих первых посещений «Монпелье» Нельсон приехал очень рано, все домочадцы еще спали. Только маленький сын Фанни, Джосайя, играл в гостиной. Горацио к нему присоединился. Спустя какое-то время появляются мистер Герберт и миссис Нисбет и видят картину. Нельсон изображает лошадку, а счастливый мальчик скачет на нем.

Горацио Нельсон любил детей. Он был человеком сентиментальным. Дяде и племяннице увиденное понравилось. Полюбили ли они Нельсона? Может быть, может быть.

Дальше – первый разговор тет-а-тет. Нечто! Нельсон не нашел ничего лучшего, чем сообщить Фанни Нисбет о том, как сильно она напоминает ему… Мэри Моутрей. «А женщину более очаровательную, чем она, трудно себе представить. Жаль, вы ее не знаете: вы так похожи на нее, что наверняка подружились бы». Более бестактный «комплимент» и придумать-то трудно. Вряд ли такое должно было понравиться Фанни.

На Мэри Моутрей, кстати, Фанни Нисбет не сильно похожа. И внешне (портреты сохранились), и вообще. Мэри – дама красивая и яркая, Фрэнсис вряд ли можно назвать даже хорошенькой, само слово ей категорически не подходило.

Правильные черты лица, бледная кожа. Как пишут биографы, «столь неподатливая к жаркому вест-индскому солнцу, что кажется, она никуда не уезжала из Англии». Стройная фигура, единственные роды ее не испортили. Не веселая и не жизнерадостная. Ее брак продлился меньше двух лет, муж умер неожиданно, Фанни осталась одна, с ребенком на руках и без средств к существованию.

Обратилась за помощью к дяде, Герберт пригласил ее к себе в «Монпелье». Дядя – вдовец со сложными отношениями с ближайшими родственниками. Фанни и ее сына Герберт искренне полюбил. Они стали главными людьми в его жизни.

Мальчику ведь мог понравиться капитан со смешным париком на голове? Мог. Этого вполне достаточно для того, чтобы Герберт отнесся к Нельсону благосклонно.

Что же до самой Фанни… Давайте сразу признаем очевидное. Немолодая (по тем временам) вдова с ребенком не самый привлекательный вариант для «женихов». Да и с женихами на Невисе не очень-то. По крайней мере, о других кандидатах в мужья нам ничего не известно.

Фанни свободно говорила по-французски, музицировала, обладала хорошими манерами. Искусством флирта, в отличие от Мэри Моутрей, не владела, предпочитала помалкивать. Кто-то утверждает – не от большого ума. Ни в коем случае не назову ее глупой. В ней просто не было ничего особенного. Пожалуй, жизнь в «Монпелье» ее вполне устраивала, только одного она боялась.

Вдруг ее дядюшка, человек хотя и не молодой, но весьма крепкий и богатый, надумает жениться еще раз? Что тогда будет с ней? Вряд ли этот страх толкнул Фанни в объятия Нельсона, но соображения имелись. Больше похоже на расчет, чем на любовь? Не торопимся с выводами.

Итак, в Фанни не было ничего выдающегося, но она вполне могла понравиться Нельсону. Я даже беру на себя смелость утверждать, что, если бы капитан не был так сильно занят «борьбой за справедливость», все могло случиться и гораздо раньше.

«Могу лишь заверить вас, что ее ум достоин столь же высокой оценки, как и ее сердце: всем известно ее благоразумие. Мое отношение к ней зиждется на твердом основании уважения и заботы, и я верю, что со временем мои чувства станут лишь сильнее».

Нельсон снова рассказывает дяде Уильяму о своей потенциальной невесте. «Благоразумие», «уважение», «со временем»… Где здесь пылкие чувства? Разное говорят биографы Нельсона…

Кто-то считает, что он, как обычно, влюбился в первую попавшуюся более-менее привлекательную женщину. Кто-то думает, что Фанни Нисбет – средство отвлечься от неразделенной любви к Мэри Моутрей. Многие полагают, что Нельсон так отчаянно хотел жениться, что уцепился за вариант, показавшийся ему вполне подходящим. Предполагать можно все, что угодно, Нельсон дает для этого основания. К тому же всем известен конец истории.

Очевидно, что рассудка здесь гораздо больше, чем любви. «Удара молнии» нет, зато едва ли не впервые Нельсон оценил все «за» и «против». «Полагаю, я нашел женщину, которая меня осчастливит» – это уже из письма брату Уильяму.

Нельсон, на мой взгляд, подумал, что влюбился в Фанни. Такое ведь тоже случается. Однако в их отношениях никогда не было страсти. Когда настоящая страсть, в лице Эммы Гамильтон, его настигнет, он бросит Фанни. Не слишком красиво. Однако всем, кто решительно осуждает адмирала, я предлагаю все же вернуться к истокам.

Нельсон всегда очень страдал от одиночества. Единственное испытание, выдержать которое он не мог. Фанни показалась ему вполне подходящим вариантом. И все бы хорошо, но это – вариант для бедного капитана. На которого, что скрывать, женщины и внимания не обращали. А потом зазвучат медные трубы… У адмирала появятся другие варианты. Нельсон, заметим, не станет ловеласом. Пара-тройка необременительных романов и… Настоящая любовь. Страсть, которую Фанни не могла ему дать.

Любила ли она Нельсона? С какого-то момента – да, безусловно. А как она ведет себя в период ухаживаний со стороны Нельсона? Ровно, спокойно. Как обычно. Ей льстит внимание, ей нравится, что Нельсон хорошо ладит с ее сыном, она считает капитана «забавным»… Фанни не чувствовала, она размышляла. И пришла к выводу, что Нельсон не так уж и плох.

Вот и вся «история любви». Никакой романтики, сплошная обыденность. Все – постепенно.

Для начала – переговорить с дядей Фанни, потом – сообщить своему. «…Я признался ему, что беден, как Иов, но он говорит, что я ему нравлюсь и что происхожу из хорошей семьи и это льстит его гордости. Также он говорил: “Нельсон, я гордец, я жил и всегда буду жить для себя, но, когда я умру, она (миссис Нисбет) получит двадцать тысяч фунтов, а если моя дочь умрет раньше меня, – почти все мое состояние. В 1787 году я намереваюсь вернуться в Англию и останусь там до конца жизни, поэтому, если вы двое можете составить счастье друг друга, даю вам свое согласие”».

Ситуация из разряда «Осталось уговорить невесту». Нельсон, конечно, писал с ошибками, зато – от души. «Все мое счастье сосредоточено в тебе», «мое сердце преисполнено чистейшей и нежнейшей любовью»… Все в таком стиле примерно. Фанни с ответами не торопилась, и мы не знаем, была ли ее любовь «чистейшей» или хотя бы «нежнейшей».

В любом случае – Нельсон нуждался в деньгах. Он попросил о помощи дядю Уильяма, но тот сам находился в сложном финансовом положении. Пообещал – как только, так сразу. В общем, история затянулась на несколько месяцев.

А самое важное – Фанни все же «прониклась» к Нельсону. Ее дядя стал замечать, что каждый приезд капитана «Борея» «делает ее счастливой». Какие деньги? Пора, пора…

Свадьба состоялась в воскресенье, 11 марта 1787 года. В «Монпелье». Скромно? Да как сказать. Ведь среди гостей был сам принц Уильям, он вел невесту к венцу. Вскоре после свадьбы принц скажет: «Нельсону скорее нужна не жена, а сиделка. Плоховато он выглядит».

…Нельсон устал. Даже счастливый брак сил ему не прибавил. Тяжело дались ему три года службы в Вест-Индии. Болезни, изнурительная борьба «против всех». Он победил, но прекрасно понимал, что перспективы у него, мягко говоря, сомнительные. Нельсон испортил отношения со многими влиятельными в Адмиралтействе людьми. «Борей» он явно перерос, но дадут ли ему линейный корабль?

В Англию Нельсон возвращался в отвратительном состоянии. Физическом – в том числе. В какой-то момент он посчитал, что близок к смерти, и стал отдавать распоряжения насчет своих похорон. Это он поторопился. Однако и с хорошим придется сильно подождать…

Глава четвертая

В ожидании «Агамемнона»

«Наконец-то получен приказ о роспуске команды “Борея”! Я просто счастлив, что навсегда избавлюсь от этой неблагодарной службы, ибо решение мое непоколебимо: ноги моей больше не будет на палубе королевского корабля! Сразу же по прибытии в Лондон я отправлюсь к первому лорду Адмиралтейства и подам рапорт с просьбой об отставке!»

30 ноября 1787 года. Всего несколько месяцев назад Нельсон вернулся в Англию, а уже собирается уходить в отставку. Оставить военный флот! Настроен решительно, неужели он так и сделает? Не сделает, но впереди у него – почти пять самых пустых и тяжелых лет в его жизни.

Служба в Вест-Индии, в которую он поклялся никогда не возвращаться (так и будет. – М. К.), ничего хорошего, кроме разве что жены, ему не дала. Ни повышения по службе, ни нового корабля. Предполагал ли он сам, что его конфликт с «сильными мира сего» так аукнется капитану Нельсону? Вряд ли. Жалел ли, что вообще ввязался в него? Об этом он никогда не говорил.

Но пять (!) лет… Ненужности, безденежья, порой отчаяния. Что ж, это было испытание, которое, хотел он того или нет, Нельсон заслужил сам. Сам он с ним в основном и будет справляться.

Отношение к строптивому капитану люди из Адмиралтейства продемонстрировали сразу же. «Приемка!» Та самая. Отлавливают моряков с проходящих мимо судов. Занятие, которое ненавидели все капитаны.

Миссия малопочетная и еще менее приятная. Дисциплина на «Борее» стремительно падала, имели место случаи дезертирства, так что Нельсон вряд ли расстроился из-за того, что команду распустили. Только и «Борей» вывели из состава флота. Нельсон остался без корабля и, согласно правилам, на половинном жалованье.

Деньги станут для него одной из главных проблем. У Нельсона нет своего жилья, а ему еще и нужно содержать семью. Жену, пасынка… К Джосайе, кстати, Нельсон всегда будет относиться как к родному сыну. Но с деньгами – ситуация тяжелая. Они с Фанни рассчитывали на помощь Джона Герберта, а тот занял принципиальную позицию. Наследство после смерти – да, а пока – только незначительная сумма. Сто фунтов в год. Еще сто – от дяди Уильяма. С половинным жалованьем Нельсона получалось… Да мало что получалось. Скромное, очень похоже на бедное существование.

«Надеюсь, что мне удалось сохранить свою безупречную репутацию, но вот благосостояние мое, видит Бог, за годы службы лишь ухудшилось – вот она, награда за преданность стране!»

С «репутацией», впрочем, тоже все не так просто. Война закончилась, и на флоте сразу же начались сокращения. Содержать боевые корабли – дело не дешевое, их отправляли на стоянку, а экипажи – в резерв. Получить в таких условиях новое назначение – задача почти нереальная, но Нельсон попробовал.

В декабре 1787-го он снял квартиру в Лондоне. Фанни туманы и смог переносила плохо, однако Нельсону было необходимо находиться там, где «принимались решения». К тому же приходилось принимать участие в судебных разбирательствах, связанных с жалобами американцев на «нарушение их прав».

Судебные тяжбы оставим в покое, а вот о том, как Нельсон пытался получить назначение, поговорить стоит. Это имеет прямое отношение к «репутации».

Сказать, что своим поведением в Вест-Индии Нельсон ее загубил, нельзя. Он все же капитан с хорошим послужным списком. Но… Слово там, слово здесь. «Строптивый», «склочный»… Слова сказаны, осадок имеется. Когда решения принимаются исходя из принципа «при прочих равных», пресловутый осадок роль играет.

Только один пример. Отношения Нельсона с первым лордом Адмиралтейства адмиралом Хау. Ричард Хау – человек неплохой, а адмирал так и вовсе прекрасный, один из лучших. Лорд Хау, хотя и занимался политикой уже давно, не очень-то хотел возглавлять Адмиралтейство. Понимал, что миссия ему предстоит неблагодарная. Сокращения, сокращения… Однако немногие оставшиеся назначения – его прерогатива.

Нельсон обращается к адмиралу Хау. Одно письмо за другим. Хау не торопится его принять. Дело в репутации? Отчасти да. Хау, разумеется, знал о продолжающихся судебных разбирательствах и не торопился. В конце концов он все же примет Нельсона. Встретит его вполне радушно и сообщит, что… время сейчас такое, кораблей нет. О, лорд может организовать встречу Нельсона с королем! Встреча состоится. Георг III с удовольствием побеседует с капитаном о своем сыне и пожелает ему удачи. А что же, кстати, «приятель» Нельсона, принц Уильям? Да тоже ничего. О Нельсоне принц не забыл, но его всегда прежде всего волновали свои дела. Нельсон в них просто не попадал.

Как тут не вспомнить о Морисе Саклинге? Только Саклинга уже не было, а его друзья либо ушли на покой, либо уже не обладали большим влиянием. Так что, Горацио Нельсон, – вперед, в годы забвения… Ждите войну, а пока живите в мире. Нельсон пожил. И это ему совсем не понравилось.

Какой Лондон? Возвращайтесь в Бёрнем-Торп! Мы можем только представить, насколько неприятна для Нельсона была сама мысль. Но он вернулся, пришлось.

Нельсон, называя вещи своими именами, сильно побаивался. Пугала его и неопределенность, и вполне конкретные вещи. Скажем, а как отнесется к Фанни его отец, преподобный Эдмунд Нельсон?

Зря он тревожился. Нельсон-старший с невесткой прекрасно поладил. Более того, предложил молодым жить в своем доме в Бёрнем-Торпе, а сам снял домик неподалеку.

Идиллия деревенской жизни не нравилась ни самому Нельсону, ни его жене. А что здесь могло понравиться? Отвратительная погода, из-за которой Фанни начала часто болеть. Скука – смертная. На Невисе в Вест-Индии и климат был куда лучше, и какое-никакое островное общество имелось. В Бёрнем-Торпе и встречаться, кроме как с родственниками Нельсона, было не с кем. Занималась Фанни шитьем, немного рисовала, о музицировании практически пришлось забыть.

Нельсон, которого жизнь сельского сквайра пока не прельщала, связь с флотом поддерживал с помощью изучения навигационных карт. Изредка – охотился и, по детской привычке, ходил разорять птичьи гнезда. Впрочем, до лета 1788 года ему частенько приходилось ездить в Лондон, для участия в судебных слушаниях. Ничем печальным для него они не закончились, только радостным его существование все равно не стало.

Дошло до того, что Нельсон начал работать в саду! И даже – с некоторым энтузиазмом. Приехавшему в Бёрнем-Торп Коллингвуду Нельсон показывал выращенную им капусту. Только все невесело, совсем невесело…

Шли месяцы, потом – грянул гром во Франции. Революция! Нельсон, в отличие от многих своих соотечественников, с энтузиазмом происходящие во Франции события не встретил. Он был человеком весьма консервативных взглядов. Однако, как и большинство англичан, не считал войну с Францией неизбежной. Британия вообще довольно долго не могла «определиться с позицией», так что Нельсон продолжал ждать любого назначения. Ездил на постоялый двор в Бёрнем-Маркет, забирал свежий номер «Норфолк крониклз», чтобы узнать – не запахло ли, наконец, войной?

Есть хорошие новости! С Испанией вроде что-то намечается. Нельсон снова начинает бомбардировать письмами Адмиралтейство. Там сменилось начальство. Теперь первый лорд – граф Чатем, брат премьер-министра Уильяма Питта Младшего. Персонаж абсолютно невыдающийся, зато с ним хорошо знаком брат самого Нельсона, Уильям. Встречу он организовал легко.

Корабль Чатем Нельсону не дал, но дал дельный совет – обратиться к адмиралу Худу, который как раз формировал новый флот. Нельсон воодушевился. Адмирал Худ! Старый знакомый, он ведь когда-то даже был любимцем Худа. Возможно, отчасти правы те историки, которые считают, что Худ покровительствовал Нельсону в основном потому, что хотел нравиться Морису Саклингу. Отчасти, возможно, и так, но Худ – человек непростой. И отношения с Нельсоном у него сложные.

Затягивать с встречей Худ не стал, но повел себя как-то… странно. Впоследствии Нельсон утверждал, что сразу почувствовал неладное, но это – вряд ли. Нельсон пришел к адмиралу, преисполненный больших надежд, и, памятуя о прежних временах, имел для того основания. Только вряд ли он мог представить, что на сей раз против него обернется дружба с принцем Уильямом, ныне герцогом Кларенсом.

Король Георг III как раз вступил в период почти перманентных ссор со своими сыновьями. По правде говоря, «безумному» монарху было на что обижаться, сыновья давали немало поводов. К несчастью, Георг переносил свою неприязнь и на тех, кого он считал друзьями раздражавших его отпрысков. Нельсон оказался в их числе. Худ об этом, разумеется, знал.

Поначалу беседа между капитаном и адмиралом протекала мирно, они даже вспомнили «добрые старые деньки», но, когда Нельсон начал, употребим точное слово, буквально умолять Худа дать ему корабль, адмирал помрачнел. Попытался отделаться «дежурным объяснением». Дескать, свободных вакансий, а уж тем более – достойных такого моряка, как Нельсон, нет. Отчаявшийся Нельсон заявил, что готов принять «любое суденышко».

Тогда-то Худ и сказал капитану, что дело – в недовольстве самого короля. Истинную причину недовольства адмирал объяснять не стал, а сказал, что кто-то в «невыгодном свете» представил монарху действия Нельсона в Вест-Индии.

Нельсон не мог поверить, что король, интересы которого он и защищал, вдруг так отнесся к своему верному слуге. Какой удар! Нельсон предпочел обидеться на Худа. И несмотря на все обиды, продолжал писать адмиралу письма со смиренными просьбами. Худ оставлял их без ответа…

Когда уже в 1792 году герцог Кларенс поинтересовался у Нельсона, а какие сейчас у него отношения с Худом, Нельсон ответил «охотно» и не совсем «правдиво». Что адмирал ему «вежливо отказал» и с тех пор он «больше не осмеливался беспокоить его». «Конечно, я не могу назвать лорда Худа своим другом, но с удовлетворением могу сказать, что никогда не давал его светлости повода стать моим врагом».

Тонко поиграл со словами Нельсон. Ни друзья, ни враги… Кто повел себя плохо – понятно. Им еще придется вместе повоевать. Нельсон изменит отношение к Сэмюэлю Худу. Поймет, что адмирал, по большому счету, не очень-то и виноват. Что он мог сделать? Однако Нельсон переживал. Сильно. И главным образом не из-за отсутствия денег, а потому что оказался без моря.

…Когда распустили команду «Борея», Нельсону было 29 лет. Новое назначение он получит в 34. Пять лет… Пять лет бездеятельности для человека в самом расцвете сил. В уже известном нам «Очерке моей жизни» про «скверные» пять лет всего несколько строк: «…В марте 1787 года я женился на Фрэнсис Герберт Нисбет, вдове доктора Нисбета с острова Невис, от которой у меня нет детей. 30 ноября “Борей” прибыл в Ширнесс, команда была распущена, и я поселился в отцовском доме в Бёрнем-Торп». Все!

Да, есть еще совсем маленький кусочек про то, как он тщетно пытался получить назначение, заканчивающийся словами: «…в Адмиралтействе против меня существовало предубеждение, о причинах которого я мог лишь догадываться».

Неужели целых пять лет просто выкинуты из жизни? Давайте зададимся другим вопросом – а много ли славы добыл бы Нельсон, если бы, допустим, стал капитаном патрульного корабля? Денег – да, было бы больше, но славы – нет. Нельсон выдержал очередное тяжелое испытание и сохранил репутацию. Человека не только храброго, но и принципиального. Эти качества Нельсона вызывают восхищение. Повторю еще раз. Если Нельсон считал, что он прав, сломать его было невозможно. Он многого добьется не благодаря, а вопреки.

Отметим и Фанни, нужно отдать ей должное. Она, привыкшая к совсем другому уровню жизни, точнее даже сказать – к другой жизни, не жаловалась, не роптала. Нельсон оценил. Забегая вперед, скажем, что Фанни была хорошей женой. Нельсон об этом помнил, оттого и расставание для него оказалось делом непростым. Но «хорошая жена» против «великой любви»? Без шансов.

…Выйти из «забвения» Нельсону помогли французские революционеры. Он не любил ни революционеров, ни французов, но помогли именно они.

«Вы бросили перчатку королям, и этой перчаткой была голова тирана!» Дантон в Конвенте сказал те самые слова. 21 января 1793 года французы казнили на гильотине Людовика XVI. В том же месяце в Бресте был обстрелян английский военный корабль «Чайлдерс». Случайно ли, но англичане немедленно выслали французского посла. 1 февраля Франция объявила войну Англии.

То, что война неизбежна, в Адмиралтействе поняли даже раньше. Еще в декабре 1792-го Нельсону в Бёрнем-Торп пришло письмо, в котором сообщалось, что его очередное обращение «изучается лордами-инспекторами».

Лорды быстро сообразили, что про все прежние «недовольства» стоит забыть. На счету – каждый капитан, тем более – опытный.

Нельсона вызывают в Лондон. Лорд Чатем – сама любезность. Он даже извиняется перед Нельсоном за то, что не вспомнил про него раньше. Обещает – Нельсон получит первый же свободный 74-пушечный корабль. Пока не согласится ли он на 64-пушечный? Конечно, он согласится!

Уже 6 февраля 1793 года капитан Нельсон ступит на палубу своего первого линейного корабля. Запомним его название. «Агамемнон». Спущен на воду в 1781-м. Совсем «молодой» и довольно быстрый. 64 пушки. «Агамемнон».

Любимый корабль Нельсона…

Часть четвертая

Средиземное море. Начало

Введение

Противник Нельсона в битве при Трафальгаре, адмирал Пьер-Шарль Вильнёв, происходил из знатной семьи. Француз младше англичанина на пять лет. Лейтенантом стал еще до революции, в 1783-м. В революцию… Повезло, что остался в живых. На флоте с офицерами-аристократами расправлялись быстро.

Потом, как это обычно и бывает, революционеры спохватились. Корабли есть, а командовать матросами – некому. Флот не армия, где генералами становились «выходцы из народа». Здесь требовались специальные знания. Вильнёва попросили вернуться, он вернулся. Благоразумно отказавшись от благородной частицы «де» в своих имени и фамилии.

Какое отношение две буквы могут иметь к противостоянию на море? В истории не бывает мелочей. Мелочи, не столь уж и значительные, казалось бы, события, позволяют лучше понять масштабные изменения. Вильнёв избавился от «де», а что произошло с французским флотом?

Кто проиграл Трафальгар, несчастный адмирал Вильнёв или еще даже не успевший покорить Европу Наполеон? Как тактика превратилась в стратегию? Почему господство Франции на суше оказалось недолгим, а господство Англии на море более чем продолжительным?

«Большая война» началась! Один английский историк сказал про британский флот: «Там были и моряки, и джентльмены. Моряки не становились джентльменами, а джентльмены – моряками». А ведь почти так и было.

…Нельсон победит Вильнёва. Победил бы он и де Вильнёва? Не сомневаюсь в этом.

Глава первая

Морская сила. Накануне «большой войны»

Никто не разбирался в тонкостях войны на суше лучше, чем Наполеон. Сам он считал, что и в войне на море для него тайн нет. Он ведь даже, как мы знаем, когда-то хотел стать морским офицером. Хорошо, что не стал. Великий полководец из него получился, а вот сумел ли бы он завоевать такую славу на морях… В то время, с тем флотом – вряд ли.

В «морской силе» слишком много составляющих. Этого Наполеон не понимал. Или не хотел понять. Он мог сформулировать общую геополитическую задачу, причем – правильно. Он понимал, что уничтожить своего главного противника, Англию, можно только с помощью флота. Контролировать торговые пути, захватив стратегически важные пункты, – все вроде правильно. Только как? Он так и не понял ни особенностей «морской силы», ни того очевидного факта, что флот, которым он располагал, не готов к решению «больших задач».

…Критическое десятилетие. Ранней осенью 1783 года Британия подписывает Парижский и Версальский мирные договоры и признает поражение в Северной Америке. Потеряна самая значительная из колоний, крайне болезненный удар для англичан. По престижу монархии, по финансам. Огромный государственный долг! Как справедливо отмечает адмирал Мэхэн, все три великие морские державы, Англия, Франция и Испания, вышли сильно ослабленными из войны.

Вопрос в том, кто быстрее восстановится. Времени на все про все – как раз десять лет. В феврале 1793-го французские революционеры объявят войну Англии и Голландии. Британия станет со временем самым непримиримым врагом Республики, а потом и Империи. И воевать будет, главным образом, с помощью «морской силы».

А кто и что успел (или не успел) сделать за десять лет?

О французском короле Людовике XV обычно почти ничего хорошего не говорят. Он и правда не сильно интересовался государственными делами и предпочитал жить в свое удовольствие. Однако иногда, возможно и сам того не желая, принимал грамотные кадровые решения. Возвышение герцога Шуазеля, безусловно, было именно таким. В какой-то момент Шуазель действительно сосредоточил в своих руках «необъятную власть», что имело и свои минусы, и плюсы.

В 1763 году Шуазель взял себе и пост морского министра, что точно стало плюсом. Чрезвычайно энергичный человек, Шуазель разработал мощную программу по развитию флота. Создал специальный фонд, реорганизовал материальную базу. Французам было на что опереться.

Еще в 1753 году в Париже открылась Королевская морская академия, которая готовила первоклассных профессионалов. Не забываем и о знаменитых ученых, занимавшихся в том числе и проблемами кораблестроения: Данииле Бернулли, Леонарде Эйлере. При крупных судоверфях работали своего рода научные центры. Шуазель мобилизовал все и всех – и обеспечил мощный прорыв.

Когда он оставил пост морского министра в 1770-м, у Франции было 64 линейных корабля, еще через какое-то время – целых пять 100-пушечных кораблей. Базу Шуазель заложил очень неплохую. Несчастный король Людовик XVI, надо отдать ему должное, о флоте, несмотря на тяжелое финансовое положение, тоже заботился. Только воевать с англичанами на море будет уже не он.

У испанцев дела шли все хуже и хуже. Некогда величайшая морская держава вступила в полосу кризиса. Сильнейшего. Кончится все это печально для испанской монархии. При этом корабли у испанцев прекрасные! Давние традиции кораблестроения, плюс, в отличие от тех же англичан, у них никогда не было недостатка в дереве твердых пород. В колониях есть все, в достатке. Гаванская верфь долгое время была самой крупной и, по мнению многих, лучшей в мире. Все уже в прошлом. Посетивший Испанию (кратковременного союзника Англии) летом 1798 года Нельсон заметил: «Доны могут строить отличные корабли, однако воспитывать матросов пока не умеют».

Испанский флот стремительно терял в качестве. Говорят, что в 1805 году, незадолго до Трафальгара, Наполеон приказал адмиралу Вильнёву приравнивать два испанских корабля к одному французскому. Это говорит о многом, если не обо всем. При том, что и французы были уже лишь немногим лучше.

…Традиции создаются долго, а разрушить их можно очень быстро. Вот что произошло с французским флотом прямо перед началом «большой войны». Когда в 1788 году Людовик XVI распорядился созвать Генеральные штаты, он и подумать не мог о том, что вскоре головы лишится и он сам, и в определенном смысле столь любимый им флот.

С конца лета 1789 года массовые беспорядки происходили во всех портовых городах Франции: Бресте, Шербуре, Гавре… Самые серьезные – в Тулоне. Матросы очень быстро превращаются в «революционеров». Так было во Франции, так будет и в России спустя столетие с небольшим. В чем здесь причина? Возможно, в том, что матросы – уже «спаянные команды», зажечь их легко. В России ведь настоящий символ революции не солдат, а матрос, перевязанный пулеметными лентами. И царской власти, и Временному правительству сильно «не повезло» в том, что Петроград и Кронштадт – рядом. Во Франции крупнейшие порты довольно далеко от столицы, но ярко «проявили» себя матросы и здесь.

…В Тулоне коммодор де Рион, командующий местными морскими силами, тщетно пытался сохранить порядок. Офицеров оскорбляли, в том числе и действием, а как только де Рион наказывал провинившихся, следовала буря возмущения. Местные власти, по понятным причинам, предпочитали не вмешиваться в происходящее.

Заслуженных офицеров избивали прямо на улице, тащили в тюрьму. Де Рион не погиб лишь чудом, его спасло только то, что настоящий террор еще не начался. Де Риона перевели в Брест, он даже получил звание контр-адмирала, но в 1792-м предпочел покинуть Францию. Не он один.

Настоящая трагедия… Начался массовый исход офицеров-аристократов. Многие из них переходили на службу в Англию, в Россию. Плохо, но не самое страшное. Заменить профессионалов было просто некем. Страшные потери в офицерском составе – «пробоина», которую невозможно залатать.

На этом беды не заканчиваются. Революционное правительство расформировало Корпус морской артиллерии, посчитав его «слишком элитарным». Артиллерии!! Нужно ли объяснять, что она значила для боевых кораблей?

Верфи… Их работа вскоре после начала революции парализована. Все заняты политикой, какое здесь строительство, даже ремонта нет.

Удивительно. Среди революционеров найдутся люди, которые реформируют армию и превратят ее в лучшую в мире. С флотом ничего подобного не произойдет. В 1793 году вице-адмирал Морар де Галл выведет из Бреста небольшую эскадру, на учения. С новыми офицерами и новыми матросами. После возвращения из плавания он напишет в дневнике.

«Хваленый пыл, который им приписывают, состоит исключительно из слов “патриот” и “патриотизм”. Их они повторяют постоянно. Еще при каждом удобном случае кричат “Да здравствует Республика!”. Заставить их выполнять свои обязанности не может ничто».

Горько, но справедливо. Самое поразительное – примерно такой же «патриотический» подход к флоту был и у руководителей Республики, и в каком-то смысле и у самого Наполеона.

Почему нет? В армии ведь решительность и патриотизм удалось конвертировать в победы, значит – и на флоте можно. Жанбон Сент-Андре, отвечавший за «морские дела» при якобинцах, в юности хотя бы в торговом флоте послужил. Кое-что знал, но подхода придерживался «революционного». Именно он стал инициатором «народного обсуждения» офицеров. Списки вывешивались в общественных местах, сознательные граждане писали донесения, специально составленные «общественные собрания» принимали решения. На флот, в тюрьму. А может, на эшафот?

Стратегия? Вот одна из рекомендаций Жанбона Сент-Андре:

«Можно сознательно, по расчету, пренебрегать искусными эволюциями. Возможно, наши моряки сочтут более подходящим сваливаться с противником на абордаж и повергать врага в схватках, в которых французы всегда выходят победителями. Вот как мы удивим Европу нашими новыми доблестными подвигами».

Этот человек, повторю, имел неограниченную власть над всем, что касалось «морской силы» Франции. Храбрость, решительность, патриотизм – и победа будет за нами. Прискорбно, но примерно так же думал и Наполеон. Оправдывает его (хотя бы частично) лишь то, что он и не пытался вникать в тонкости морской войны.

Даже адмирал Вильнёв, который никогда не перечил Наполеону, однажды не выдержал. «Если Его Величество полагает, что для успешного несения службы морскому офицеру не требуется ничего, кроме решительности и смелости, то и мне нечего больше желать». Наполеон иронии не заметил. Вильнёву придется дорого заплатить за «императорский подход».

Что же с Британией? В «критическое десятилетие» англичанам сильно повезло. Во-первых, как мы уже знаем, здесь тоже происходил грандиозный переворот, хотя и менее шумный. Промышленная революция. Во-вторых, у них был великолепный лидер.

Как раз в 1783 году правительство возглавил Уильям Питт Младший. В 24 года! Один из лучших премьеров в истории страны руководил ею в один из самых сложных периодов в ее истории. Питт Младший как раз прекрасно понимал значение «морской силы». Его внешняя политика во многом на ней и основана. А уж после того, как начались войны с Республикой и Империей, «морская сила» так и вовсе стала главной надеждой для англичан. Однако и Питт не сразу сформировал свою стратегию. К завершению «критического десятилетия» проблемы имелись и у Британии.

Бюрократия, сложная система управления – от этого страдали и армия, и флот. А коррупции при выполнении государственных заказов на флоте было даже больше. Так ведь и денег здесь гораздо больше. Вряд ли можно назвать состояние флота к началу «большой войны» образцовым, но по сравнению с другими его следует считать как минимум весьма хорошим. Благодаря нескольким неоспоримым преимуществам.

Первое и, возможно, главное. Сверхзадача. С конца XVII века есть четко обозначенная цель – Command of the sea, господство на море. Национальная идея, символ веры, назовите как угодно, смысл от этого не меняется. До сих пор никто лучше адмирала Мэхэна не разъяснил идеологию «господства на море». Хотите узнать в деталях – прочтите первую из его книг, «Влияние морской силы на историю». И солидно, и увлекательно. Но нам вполне достаточно одного утверждения. Англичане не только говорили о пресловутом господстве, но и сделали все, чтобы его добиться, а потом – сохранять.

Второе. Английское правительство никогда не забывало о главной цели. В результате был накоплен по-своему уникальный опыт. Начиная любую войну, торговую или настоящую, власти Британии знали, как будет использоваться флот. Можно сказать и по-другому. К войне они готовили в первую очередь флот.

Третье. Традиции, о которых мы уже говорили. Резервная сила!

Итак, 1793 год. Франция объявила войну Англии. «Морская сила»?

У Англии – 115 линейных кораблей. Где-то экипажи не до конца укомплектованы, но в строю – практически все. Кроме того, англичане, как уже говорилось, располагают отличными возможностями для того, чтобы очень быстро восстанавливать корабли.

У французов – 76. Из них готовы выйти в море – 42. 34 – в неплохом состоянии. У испанцев, которые станут союзниками французов, порядка 70. Вроде солидно, только укомплектованы суда крайне плохо. К тому же англичане еще и непрерывно наращивали строительство новых кораблей. Французы пытались что-то сделать, испанцы уже ничего не могли.

Но главное преимущество Британии не в числе, а в умении. Хорошо обученные матросы, офицеры – профессионалы высокого уровня. Все! Талантливые адмиралы, которые могли позволить себе рисковать.

Беда и для французов, и тем более для испанцев в том, что для них потеря линейного корабля – почти катастрофа. Потому и придерживались они оборонительной тактики. Английские адмиралы, разумеется, тоже не хотели терять корабли, но они знали – есть еще и много других. Сама эта мысль позволяла им действовать более раскрепощенно, смело.

Они будут покушаться на святая святых – линию. Ведь линия как раз выгодна в первую очередь для обороняющихся. Английские адмиралы начнут превращать сражение в «сумбур вместо линии». Некрасиво? Зато дает преимущество атакующим.

…Наполеон начал воевать не «по правилам». То же самое будет делать и Нельсон.

Глава вторая

«Агамемнон» и его капитан

В «Плуге» собралось много народа. Половина Бёрнем-Торпа, наверное. Прощальный ужин Нельсон организовал на деньги дяди своей жены, Джона Герберта. Он как раз незадолго до того скончался, Фанни получила заветное наследство. Носила траур, все еще скорбела по дяде, но больше всего переживала по поводу того, что отправлявшийся на «Агамемнон» Нельсон брал с собой пасынка Джосайю. Мичманом!

Мичманов как раз удалось набрать легче всего. Родственники, друзья, да просто знакомые наперебой предлагали Фанни и Горацио своих малолетних отпрысков. Нельсон мог выбирать! А вот с формированием команды дела поначалу шли не очень хорошо.

«Даже не знаю, как бы мы укомплектовали наш флот, не будь принудительного призыва». Так и написал Нельсон брату Уильяму. Так и комплектовали экипаж «Агамемнона». Хотя в этом конкретном случае у вербовщиков был один очень убедительный аргумент. Сразу распространились слухи о том, что «Агамемнон» очень быстрый. Для получения призовых именно скорость – вещь наиважнейшая. Догнать – забрать. Все просто. И мотивирует людей понимающих.

Так что спустя всего два с половиной месяца после своего назначения Нельсон уже радовался: «Мало того, что я весьма доволен кораблем, у меня еще и отличные офицеры и команда. Поэтому я не сомневаюсь, что, если французы назначат нам свидание, мы сможем показать все, на что способны!»

Особо отмечу, что Нельсона необыкновенно вдохновляла перспектива войны именно с французами. Это уже личное. К французам у Нельсона особое отношение. Неприязнь, которую он впитал с молоком матери. В буквальном смысле слова. Кэтрин Нельсон-Саклинг, как уже говорилось, терпеть не могла все французское. Горацио Нельсон – такой же.

Совсем молодым он посетил Францию, где ему не понравилось буквально все. От еды до девушек. А «ножи с деревянными ручками»?! Просто ужас какой-то! Выглядит немного смешно, но настроение, вот что интересно.

Снова сравним Нельсона с Веллингтоном. Последний – и учился во Франции, и язык знал прекрасно. Но Веллингтон – аристократ, воспитанный в том числе на французской культуре. А Нельсон – человек из английской сельской глубинки. Для него «французские веяния» – ничто. Он – настоящий английский националист.

К чему это все? Да к тому, что «война Нельсона» не похожа на «войну Веллингтона». В ней действительно гораздо больше личного. У нас будет возможность в этом убедиться. Для начала – хотя бы его первое наставление мичманам «Агамемнона».

«Существуют, юные джентльмены, всего три заповеди, которые стоит навсегда запомнить. Первая. Приказы следует выполнять неукоснительно, не задумываясь, правильные они или нет. Вторая. Врагом является любой, кто плохо говорит о ваших товарищах. И третья. Любого француза следует ненавидеть, как самого дьявола».

…Это Нельсон говорит о «неукоснительном выполнении приказов»?! Ладно. Скоро, скоро они встретятся с французами. «Агамемнон» и его капитан. Летом 1793-го Нельсону предложат 74-пушечный корабль. Он откажется. Нельсон уже успел оценить «Агамемнон» и его команду. От добра добра не ищут. Его любимый корабль… С «Агамемноном» он одержит свои первые победы и приобретет известность. Пока – как капитан Нельсон.

Он, как и все, начнет «большую войну» с французами в 1793-м, а в 1797-м уже станет контр-адмиралом. Война даст ему возможность, он ею воспользуется. Нельсон довольно долгое время капитанствовал на небольших судах, «Агамемнон» его первый серьезный корабль, потому и отношение к нему у Нельсона особенное.

…Снова вспомню один из своих любимых фильмов, «Хозяин морей». Обед в кают-компании, кто-то из офицеров спрашивает капитана Обри – а видел ли он Нельсона? Джек Обри отвечает – видел, и не раз. «Он разговаривал с вами?» Обри кивает, было дело. И тогда юный мичман с замиранием сердца спрашивает: «Запомнили ли вы его первые слова?» Обри подтверждает. Разумеется, как такое можно забыть, дело было тоже за обедом. «И что он вам сказал?» Обри делает эффектную паузу. «Он сказал… Он сказал: “Передайте мне соль”». Взрыв хохота! Трогательно и очень показательно.

Разговор, конечно, идет уже об адмирале Нельсоне. О человеке, который на флоте почитался почти как Бог. Уже есть «легенда» о Нельсоне, но эта легенда начала складываться еще в «капитанские времена», что означает лишь одно. Капитаном Горацио Нельсон был как минимум незаурядным.

Нельсон для матросов не «отец родной». Он был божеством. Это уже не любовь, а что-то другое, действительно похожее на отношение солдат к Наполеону. Преклонение, восторженность, умиление, восхищение… Все там. Маленький человек с пустым рукавом, приколотым к мундиру. Почти как Бог. Если я и преувеличиваю, то не очень сильно. И ведь по крайней мере легендой он стал еще в капитанском звании.

Еще когда Нельсон капитанствовал на более чем скромном «Борее», отец одного из его мичманов, граф Корк, решил посоветоваться с Нельсоном относительно карьеры своего отпрыска. Что делать, чтобы преуспеть? Капитан «Борея» ответил:

«В первую очередь, милорд, необходимо, чтобы ваш сын досконально изучил навигацию. Затем, пока не началась война, обязательно нужно выучить французский. Умение танцевать также весьма полезно для морского офицера. И оно просто необходимо, если офицер служит за границей. По поведению морских офицеров так часто судят о всей нации, что ни одно умение не будет для него лишним».

Похоже, Нельсон слегка поиздевался. То ли над графом, то ли над сыном. С навигацией-то у него все было в порядке. Но сам он французский так и не выучил, танцевал довольно скверно. Насчет того, что «по поведению морских офицеров судят о всей нации», сильно преувеличил. Графу Корку наверняка хотелось услышать что-то вроде того, что «офицер обязан быть джентльменом». Нельсон сказал так, как хотел.

С «джентльменством» у него были некоторые проблемы. Только его это никогда особо не волновало. Нельсон как раз принадлежал к тем «морякам не совсем джентльменам», из которых и получались лучшие капитаны и адмиралы. Тем, кому «голубую кровь» влили уже после одержанных ими больших побед.

Адмирал Джон Джервис – сын провинциального адвоката, отец Коллингвуда – торговец, Худ, как и Нельсон, из семьи священника. Все они попадали на флот мальчишками и профессиональные навыки приобрели уже на кораблях. Английская школа! Работала прекрасно, обеспечивала исключительно эффективный переход количества в качество. Некоторые историки употребляют термин «поколение удачливых». Каждый десятый капитан из него стал адмиралом!

Впечатляет. При такой-то конкуренции, чтобы попасть в адмиралы, нужно было быть очень хорошим капитаном, выделяться. Нельсон, безусловно, выделялся.

Не буду рассуждать о сугубо профессиональных вещах, вроде той же навигации. Вполне допускаю, что были те, кто по этой части превосходил Нельсона. Так ведь общий уровень – очень высокий. И сам Нельсон с малых лет понимал, что овладение ремеслом – залог успеха. Я лишь отмечу, что Нельсон не стеснялся учиться и постоянно совершенствовался.

Пример? Он пять лет провел в бездействии, на суше. И чем в основном занимался? Изучал морское дело! Рассматривал карты и т. д. Капитан прежде всего должен безупречно управлять кораблем. В любом месте, в любых условиях. Этим искусством Нельсон владел прекрасно.

А искусством управления людьми? Совсем неслучайно Нельсона так любят приводить в пример в различных книгах про лидерство. Нельсон амбициозен и тщеславен, он всегда мечтал командовать. Более того, он еще и хотел стать героем. Без эгоизма здесь не обойтись. Иногда и без нарциссизма. Нельсону свойственно в определенной степени и то, и другое.

Однако Нельсон – лидер своеобразный. Он, как мы знаем, довольно быстро понял, что политика – совсем не его дело. Казалось бы, лидерские качества и там пригодились бы, но – нет. Нельсон настоящий военный лидер, его попытки продемонстрировать силу и власть в мирное время ни к чему хорошему не привели.

Другое дело – война. Здесь его стремление к геройству встречало полное понимание. Флот хотел такого лидера и легко прощал ему любые недостатки. Однако репутация завоевывается достоинствами, их Нельсон продемонстрировал, еще будучи капитаном.

Храбрость. Отдельная тема, о которой мы еще обязательно поговорим подробно. Потому что храбрость Нельсона – это настоящий феномен. Пока лишь констатируем, что появление «легенды о Нельсоне» как раз связано с той невероятной смелостью, которую он демонстрировал в качестве капитана.

Маленький, тщедушный – и ничего не боится. Всегда впереди! И ведь он не хотел никого «вдохновить личным примером». Просто лез вперед, натура такая. Как такое не могло не вызывать восхищение у матросов!

Но одно дело – восхищение, другое – уважение. Вновь сошлюсь на дар Нельсона, умение располагать к себе людей. Есть, правда, одна тонкость. Нельсон никогда не хотел нравиться всем. И порой вел себя так, будто специально стремился не понравиться. Нельсон – не острослов, он плохо поддерживал светские беседы, он не был самим собой там, где испытывал дискомфорт.

Настоящий Нельсон – только на флоте. Каким-то поразительным образом всегда угадывает настроение, говорит именно то, что нужно. Талант, в котором он, на мой взгляд, превосходит самого Наполеона. У Наполеона-то было много наигранного, у Нельсона все выглядело совершенно естественным. Даже то, что сегодня нам покажется смешным и наивным. Матросы отлично чувствуют фальшь, но Нельсон – искренний. Они это понимали.

«Отец родной» – не про Нельсона. С матросами он не заигрывал, либералом не был, за отмену телесных наказаний не выступал. Сам не злоупотреблял, но как средство поддержания дисциплины плети его вполне устраивали. Став адмиралом, исповедовал принцип «на усмотрение капитана». Как капитан дисциплину соблюдал строго. Но матросы никогда не считали его жестоким. Более того, важнейшая часть «легенды» – неустанная забота Нельсона о его подчиненных.

Справедливости ради скажем, он был такой не один. Ровно такой же подход исповедовал, например, капитан Коллингвуд. Он просто не оброс «легендой».

В Нельсоне не было и капли того презрительного отношения к нижним чинам, которое в избытке присутствовало у Веллингтона. Он не аристократ, да и службу начал пусть и не с «самых низов», но с «низами» и пожил, и послужил. К матросам он относился с уважением и заботой, это гораздо лучше, чем «любовь».

«Проще офицеру сохранять своих матросов здоровыми, чем врачу – спасать их». Разумно? Этому Нельсон научился у своего дяди Мориса и адмирала Джервиса. Всегда старался кормить матросов более-менее разнообразной пищей, настаивал на необходимости употребления лимонов, занимался профилактикой. Не забывал об отоплении, вентиляции кубриков.

Из подобных совсем не мелочей складывается репутация. Они все видят, все понимают. Знают, что капитан Нельсон не жалеет сил и времени на то, чтобы его офицеры и матросы получали причитающиеся им деньги.

Жалованье, призовые – все, что положено. «…Что вознаградит младших офицеров и матросов лучше, чем размер призовых?..» И ведь часто добивался своего! Еще Нельсон никогда не забывал лично поблагодарить команду. Тоже некоторое сходство с Наполеоном, тот как раз ввел практику специальных обращений к солдатам.

Вряд ли Нельсон вдохновился его примером. Он считал это нужным, необходимым. Боеспособность во многом определяется состоянием морального духа. Став капитаном, Нельсон данную истину моментально усвоил.

Корабль – не полк в армии, где офицеры живут отдельно от солдат и своей жизнью. На корабле офицеры только спят и едят отдельно, все остальное время – всегда на виду. Здесь личный пример – понятие более чем наглядное. Можно завоевать доверие, можно – потерять. Нельсону, что подтверждают все, доверяли безгранично.

Именно по этой причине даже такое изнурительное занятие, как постоянные тренировки, не вызывало у матросов особого раздражения. Капитан Нельсон терпеливо и доходчиво объяснял про «тяжело в учении – легко в бою». Что говорить, он даже, пока мог, сам лазил с мичманами на реи! Нельсон любил и умел учить. Всех, не только мичманов. Все его команды отличались великолепной выучкой.

…Он делал и нечто совсем нестандартное, и это не встречало ни насмешек, ни удивления. Например, устраивал для матросов театральные представления, «музыкальные» и «танцевальные» вечера. Выглядело это как незатейливые пляски под не сильно изысканное сопровождение, но матросам-то нравилось!

Или, например, укрепление веры в самом высоком смысле слова. Нельсон и происходил из семьи священника, и сам был человеком верующим. У матросов к религии отношение противоречивое. Бога, как и черта, они припоминают при каждом удобном и неудобном случае, но еще они верят в приметы, судьбу, да много во что. Нельсон с суевериями не боролся, однако считал, что вера в Бога – дело все-таки более надежное. Он даже составлял что-то вроде молитв.

А отслужить благодарственные службы по поводу побед, обеспечить экипаж Библией – в порядке вещей. С антифранцузскими речами Нельсон выступал не только перед мичманами, но и перед матросами. Не часто, зато от души.

Искренность… Редкое качество для великого человека. Подкупало тогда, подкупает и сейчас. Нельсон, конечно, далеко не во всем соответствует стандартам «великого», но его величие состоит в том числе и в этом. Иначе бы он не стал «Богом» и «Спасителем». Так ведь его матросы и называли. Мне больше нравится «Единственный супергерой со всеми человеческими слабостями». Изысканно и точно. А главное – похоже, очень похоже.

…Когда Нельсон уезжал из Бёрнем-Торпа, он взял с собой не только пасынка Джосайю, но и слугу. Прежнего, плававшего вместе с ним в Вест-Индии, пришлось уволить за пьянство. Нового звали Тим Аллен. Неграмотного, хамоватого, хитрого уроженца Норфолка. Любителя соврать даже тогда, когда в том не было никакой необходимости. Пройдоху, одним словом.

Флотскую иерархию Аллен не признавал. Беспрекословно подчинялся только одному человеку, а, например, молодой мичман был для Аллена лишь еще одним «заносчивым сопляком». Бестактное замечание, глупый вопрос – слуга Нельсона умел шокировать публику.

Однако Нельсона он опекал как настоящая нянька, в болезни и в здравии. Аллен был настолько привязан к своему хозяину, что Нельсон прощал ему все. И даже сам извинялся за него. «Я не однажды грозил ему расчетом, но всякий раз он умудрялся заставить меня отказаться от твердого, казалось бы, намерения. Он малый верный и преданный, хитроумный и простодушный одновременно».

Грань между слабостями и достоинствами порой едва различима…

Глава третья

Тулон – Неаполь

Неловкость все же возникла. Нельсона отправили в распоряжение адмирала Худа, а между ними была совсем недавняя и не очень хорошая история. Нельсон пришел представляться, напряжение ощущалось…

Сэмюэль Худ… Большой, громкий человек. Лысый, краснолицый. Симпатизировавший Нельсону, но поступивший с ним не слишком красиво. Нельсон, конечно, обиделся. Однако прошло время, капитан «Агамемнона» уже по-другому понимал мотив Худа. Адмирал не стал извиняться, а просто принял Нельсона максимально радушно. Через некоторое время Нельсон сообщил старому другу Локеру, что они с Худом, видимо, скоро «снова станут друзьями».

Станут. Нельсон будет отзываться о Худе исключительно в превосходных тонах. Логично.

Адмирал Худ – идеальный вариант для капитана Нельсона. Они во многом похожи. Главное – оба хорошо понимали, что им предстоит сражаться в принципиально новой войне. Никакой прежней «деликатности», никаких традиционных «ограничений» больше нет. У них теперь другой враг. Страна, совершившая революцию. Свергнувшая все прежние устои. Лидеры которой постоянно говорили о том, что «принесут свободу» всей Европе. Значит, воевать с ними тоже придется по-другому. Нарушать правила. В этом Худ и Нельсон были едины, потому у них и получилось так хорошо работать сообща.

Худ командовал Средиземноморской эскадрой. Сразу после того, как Французская республика объявила Англии войну, Адмиралтейство начало формировать два флота. Один – для защиты самой Англии, второй – для защиты интересов Англии в Средиземном море. «Агамемнон» попал во второй. Нельсон отправился вслед за Худом к Тулону.

По дороге посетил испанский Кадис, Испания была союзницей Англии. Приняли его по первому разряду, привели на корриду. Бой быков вызвал у него отвращение, о чем он сообщил в письме Фанни. В том же письме есть нечто более важное: «…Уверен, если бы шестерка наших баркасов попыталась взять на абордаж один из их кораблей первого класса, то легко захватила бы его». Замечает, запоминает. Все это пригодится очень скоро, но пока – в Тулон.

Да, тот самый Тулон, освобождение которого сделает никому не известного офицера Наполеоне Буонапарте генералом. Но сначала – случилась потеря Тулона.

«Республика в опасности!» Летом 1793-го эта опасность была велика как никогда. Значительная часть Франции охвачена мятежами, один из крупнейших портов страны, база военно-морского флота, Тулон, оказался в руках мятежников.

…Вообще-то Тулон, революция в котором началась едва ли не раньше, чем в Париже, в 1793 году уже слегка устал от революции. Можно сказать и по-другому. Жителям Тулона надоели «смены правительств» и перманентный психоз. В Тулоне стоит флот, в состоянии полной неопределенности. Эта неопределенность крайне утомительна. Значительная часть населения города так или иначе связана с флотом, а среди его офицеров – немало либо роялистов, либо «сочувствующих».

Контрреволюция? Да в те дни воздух буквально пронизан подобными настроениями! Можно сказать и по-другому. Мятеж, измена. Тяжелое время для революционеров…

Когда в августе 1793 года эскадра лорда Худа (ему подчиняются и испанцы) входит в гавань, французские корабли остаются стоять на рейде. Разочарованный Нельсон пишет герцогу Кларенсу: «Я думаю, народ заставит их выйти, когда будут снаряжены и готовы к бою все, двадцать один корабль, у нас-то их меньше двадцати».

Никто никуда не выйдет! Тулон уже объявлен Конвентом «вне закона», власть в городе не принадлежит якобинцам. Худ высаживает совсем небольшой десант, без сопротивления занимает все бастионы. Вскоре над ними взвиваются белые флаги с золотыми лилиями. Знамена Бурбонов! Худ объявляет себя верным сторонником «будущего короля Людовика XVII». Все довольны, все не очень понятно.

Под контролем англичан оказалось несколько десятков кораблей противника. Более трети всех кораблей французского флота! Худ обещает все сохранить в целости и сохранности и передать «королю». На всякий случай приказывает своим капитанам поставить свои корабли так, чтобы в случае чего уничтожить французские за несколько часов. Союзники? Ну конечно!

Вспоминаем, что англичане вступили в войну совсем недавно. Стратегии, по большому счету, у них нет. Кроме, разумеется, традиционной идеи «господства» на море. Здесь работа кипит. Многие корабли, которые уже готовили к списанию, ремонтируют и возвращают в строй. С комплектованием команд есть проблемы, но они решаются. Для чего?

Прав адмирал Мэхэн, когда говорит о том, что в начале войны Британия была вынуждена придерживаться исключительно оборонительной тактики. Защищать то, что нужно. И Англию, и ее интересы. Это нормально, только вовсе не означает, что Британия намерена посылать войска для прямого противостояния. За всю историю Наполеоновских войн в Европе (кампанию Ватерлоо я в расчет не беру) англичане лишь раз выставили более-менее серьезную армию, на Пиренеях, с Веллингтоном во главе. Во всех остальных случаях они предпочитали воевать штыками союзников.

В Тулоне у англичан своей пехоты совсем немного. Вся надежда – на Испанию и Сардинию. И самое главное. Тулон все они собираются тоже только оборонять. Не очень понятно зачем. Контроль над одним из крупнейших портов противника, да еще и с находящимся в нем флотом, вещь, конечно, полезная. Но можно ли, скажем, превратить город в тот очаг сопротивления, с которого начнется «крестовый поход» против революции?

Разве что – в надеждах. Худу, как и всем союзникам, Тулон достался легко, а вот оборона его станет делом крайне тяжелым. Действовали англичане и испанцы несогласованно, перешедшим на их сторону французам не доверяли. Худ не имел четких инструкций от правительства, но все слабости понимал хорошо.

Например – такую. Западные форты Тулонской крепости корабли защитить не способны. Из-за мелководья они просто не смогут подойти близко к берегу. Видел Худ, увидит и некий Наполеоне Буонапарте.

Что оставалось адмиралу? Просить войска. Не у своего правительства, их бы ему не дали. У одного из союзников, как обычно. В этот раз – у Неаполя. Адмирал пишет письмо королю Фердинанду.

Кому поручить доставить его? Самый быстрый корабль его эскадры – «Агамемнон». Худ вызывает Нельсона и отправляет его в Неаполь.

В Неаполь – навстречу судьбе. Тулон-то все равно падет, Буонапарте станет генералом, но Нельсон… Нельсон, обрадовавшийся возможности оценить скорость «Агамемнона» в боевых условиях, не знал, что его ждет.

…В Неаполитанском заливе «Агамемнон» бросил якорь в два часа ночи 11 сентября 1793 года. До утра время есть, Нельсон пишет письмо дорогой Фанни. «…Столь прекрасного зрелища, как гора Везувий, мне еще не доводилось видеть». Он не знает, что самое прекрасное – еще впереди.

Сразу после завтрака прибывает посыльный и сообщает Нельсону: король Фердинанд IV готов принять его в ближайшее время. Встреча состоится на одном из его флагманских кораблей.

Забавный он монарх, Фердинанд IV Бурбон. Сильно нехорош собой, его большой крючковатый нос – предмет бесконечных насмешек. Любит изображать «доброго короля». Ловит рыбу, жарит и продает ее в собственной таверне. Близок народу! У него будет и своя история взаимоотношений с Нельсоном. Не короткая, между прочим.

Началась она с очень теплого приема, который оказал английскому капитану неаполитанский король. Фердинанд слышал, что Тулон «кем-то захвачен». Нельсон спешит его разуверить. Отнюдь нет, но для защиты города нужны войска. Готов ли Его Величество отправить их? Вопрос сложный, нужно подумать.

Пусть думает, у Нельсона есть и другие дела. Встретиться с английским посланником лордом Гамильтоном, передать ему инструкции от адмирала Худа. Капитан «Агамемнона» отправляется в палаццо Сесса, один из красивейших дворцов Неаполя, резиденцию британского посла.

Посол сразу «включается в работу», что восхищает Нельсона. Про «восхищение» он сообщает Фанни в письме от 14 сентября 1793 года. Там же, между делом: «Леди Гамильтон, весьма доброжелательная молодая дама, которая с честью несет то высокое звание, к которому ее обязывает положение…»

Так, буднично, Нельсон впервые упоминает имя женщины, которая сыграет огромную роль в его судьбе. Нет, неправильно. Она и есть – Судьба.

Глава четвертая

«Не совсем настоящая леди»

Далеко не всем великим удалось прославиться и знаменитыми историями любви. Такими, чтобы до сих пор и книги писали, и кино снимали. Наполеон и Жозефина, Цезарь и Клеопатра, Нельсон и леди Гамильтон… Полагаю, Наполеон по-прежнему уверенно лидирует, споры относительно «второго места» достаточно увлекательное занятие.

Не очень люблю писать про любовь. Не потому что неинтересно, нет. Очень даже интересно, но любовь – нечто иррациональное. Можно изучить массу источников, узнать огромное количество деталей. Любая из них объяснит что-то, и все вместе – ничего. Скажу больше. В истории любви Горацио Нельсона и Эммы Гамильтон именно пресловутые детали приводят к суждениям либо поверхностным, либо чрезмерно пристрастным.

Нельсон как человек вызывает у меня огромную симпатию, а леди Гамильтон – нет. Но ведь Нельсон неистово ее любил! Факт, который никто и никогда не пытался оспаривать. Факт, который не изменит моего отношения ни к Нельсону, ни к Эмме Гамильтон. Про любовь? Субъективно об иррациональном, примерно так.

Что помогает, хотя бы немного? Чем ближе к нам «история любви», тем больше у нас самих шансов говорить то, что «похоже на правду».

Нет фотографий – есть картины. Источников в XIX веке не знаю во сколько раз больше тех, что рассказывают нам о Цезаре и Клеопатре. Проще говоря, кино про римского императора и египетскую царицу обычный зритель может только смотреть, а про Нельсона и Эмму Гамильтон – уже и оценивать.

Как раз к кино и обратимся, для наглядности. Про Эмму Гамильтон снято немало фильмов, самый известный из них – «Леди Гамильтон» режиссера Александра Корды, 1941 года. Корда, кстати, первый британский кинорежиссер, возведенный в рыцарское достоинство. Говорят – именно за кино про любовь адмирала. А может, потому что «Леди Гамильтон» – один из любимых фильмов Уинстона Черчилля, он даже был консультантом.

Эмму сыграла Вивьен Ли, Нельсона – Лоуренс Оливье. Супруги в реальной жизни. Оливье мог сыграть кого угодно. Сыграл, кстати, и знакомого нам адмирала Худа, и Веллингтона. Всегда убедителен. С Вивьен Ли все сложнее…

Скажем, есть кино – развесистая клюква. «Леди Гамильтон: путь в высший свет», 1968 года. Главная роль досталась Мишель Мерсье, той самой знаменитой Анжелике. Мерсье – актриса не выдающегося таланта, но многих других достоинств. Эти достоинства она охотно и демонстрирует в фильме. Ее леди Гамильтон красива и вульгарна, с ней все понятно, только понимание будет не очень правильным.

Если вы подумали, что в кино, которое понравилось самому Черчиллю, будет «правильная» Эмма Гамильтон, то ошиблись. Вивьен Ли – великая актриса, но ее леди Гамильтон далека от реальности. Попробую максимально упростить. Что бы ни изображала Вивьен Ли, она остается настоящей леди, а Эмма Гамильтон ею никогда не была, хотя и очень старалась. Назовем это… Хотя бы червоточинкой. Ее у Вивьен Ли просто нет.

Идем дальше. У Мишель Мерсье чересчур много сексуальности, Вивьен Ли ее категорически не хватает. То, что отлично походит для Скарлетт О’Хары из «Унесенных ветром», не очень-то хорошо для леди Гамильтон. Потому что, повторю, она – совсем не «настоящая леди». И, возможно, именно это и покорило адмирала Нельсона. Он встретил женщину, равной которой не видел никогда. Такую, о которой воспитанный в пуританских традициях Нельсон не мог даже мечтать. Фанни? Верная, но до тошноты скучная… Эмма! Вот в кого стоит влюбиться! Горацио Нельсон так и сделал.

Между скромным капитаном 28-пушечного «Борея» и уже знаменитым командиром 64-пушечного «Агамемнона» – дистанция огромного размера. Нельсон сильно изменился. Фанни «нашел» страдавший от одиночества человек, Эмму встретил почти «герой». Если звезды должны сойтись, то это – тот самый случай.

…Знаменитый художник Джордж Ромни написал больше пятидесяти портретов Эммы, и мы с уверенностью можем утверждать – она была очень хороша. В молодости, по крайней мере. Долгое время красота была ее единственным богатством, и, надо отдать ей должное, Эмма в конце концов грамотно им распорядилась. Хотя родилась она красивой, но совсем не счастливой.

Нельсон сделал из леди Гамильтон легенду, а у любой большой легенды есть и много маленьких. Иногда – не таких уж и маленьких и, скажем так, не очень деликатных. Эмму Гамильтон очень легко очернить, что многие и делают. Находятся, впрочем, и те, кто создает почти романтический образ. Истина здесь точно не посередине, но где она? И чему верить?

Когда Эмма познакомилась с Нельсоном, ей было 28 лет, но обладала она столь богатым прошлым, что паре сотен настоящих леди хватило бы, чтобы слегка разнообразить их скучное существование. Все ли правда? Не берусь утверждать. Говорить буду лишь о тех фактах, которые встречаются чаще всего.

Эми Лайон родилась в 1765 году, в графстве Чешир, в сельской глуши, как и Горацио Нельсон. Только отец ее не уважаемый приходской священник, а всего лишь кузнец, да к тому же и умер он спустя пару месяцев после ее рождения. Детство Эми – беспросветная бедность. Мать ее бралась за любую поденную работу, сама Эми совсем маленькой девочкой вынуждена была развозить уголь на ослике. Черная в прямом смысле работа! Однако годы шли, и сквозь оседавшую на лице угольную пыль стало заметно – а девочка-то чудо как хороша.

Замечала Эми, видели и все остальные. Образование? Да вы смеетесь! Эми и не любила учиться, и толком и не могла. Читать-писать научилась, дальше за дело возьмется самый строгий учитель – жизнь.

Что мы знаем точно? То, что лет Эмме было еще немного, а большим вниманием со стороны мужского пола она уже пользовалась. В фильме с Мишель Мерсье показано, что в определенный момент жизнь Эммы превратилась в какую-то череду домогательств. Не очень понятно про возраст, сама-то Мерсье выглядит так, что голосовать на выборах уже могла.

Не важно. Не важно также, кто именно, мать или бабушка, отвез юную Эми в Лондон. Хотели для нее лучшей жизни. Возможно, увозили от греха. Получилось «для».

Начинается настоящий калейдоскоп «греховной жизни». Вполне вероятно, и калейдоскоп правды и вымысла. Живописных деталей там столько, что выбирать устанешь. Вопросы, вопросы… В каком качестве Эмма пребывала в салоне известной сводницы миссис Келли? Кто был отцом ее незаконнорожденного ребенка? Много, невероятно много всего интересного.

Если кого-то интересуют «детали», рекомендую книги Генриха Шумахера. Там все подробно описано. Чтение увлекательное, но наш герой все же Нельсон.

Ограничусь одним эпизодом, по крайней мере – ярким. Во второй половине XVIII века в Лондоне, как, впрочем, и во всей Европе, большим успехом пользовались те, кого обычно называют шарлатанами. Последователи графа Калиостро, скажем так. Среди них встречались и люди весьма незаурядные.

Как, например, шотландец Джеймс Грэм. Врач-недоучка, который стал практиковать нестандартные методы лечения. В том числе – электричеством. Однако славу и популярность Грэму принесли его занятия сексологией. Здесь Грэм настоящий пионер, да еще какой!

Он создал так называемый «Храм здоровья», где практиковалось «лечение» бесплодных пар и людей с разными сексуальными расстройствами. Только богатых, разумеется. Лечение в «Храме» стоило дорого. В детали вдаваться не будем, отметим лишь, что важную роль играли жрицы «Храма». Молодые и очень красивые женщины. Среди них была и Эми Лайон, на которую обратили внимание мужчины из высших слоев общества. Спекулировать на волнующую многих тему – можно ли считать Эми кем-то вроде проститутки – я не буду, просто выскажу мнение.

Эми – малограмотная девушка из бедной семьи. Очень красивая. Достаточно умная для того, чтобы понимать: красота – товар скоропортящийся. Вполне расчетливая. Считавшая, что быть содержанкой для красивой девушки занятие вполне достойное. Зачем долго рассуждать об этом? Эми делала то, что могла, и получалось у нее весьма неплохо.

Пару ее «покровителей» стоит выделить. Благодаря баронету Гарри Физерстоуну она обзавелась полезными знакомствами и даже сменила имя, стала Эммой Харт. Считается, что как раз Физерстоун и бросил ее из-за появления «нежелательного» ребенка. Но Эмма уже знала важных людей и просто обратилась за помощью к одному из них.

Чарльз Гревилл… Блестящий аристократ, ценитель искусств, первая «большая любовь» Эммы. Вечно в долгах, однако для Эммы, поначалу по крайней мере, деньги находил. Гревилл нанял ей учителей, и кое-каким образованием и приобретением хороших манер она обязана именно ему. У Эммы на сэра Чарльза были серьезные планы. Гревилл к Эмме привязался, но – не более того. Когда у него возникли по-настоящему серьезные финансовые проблемы, Гревилл собрался решить их с помощью старого, проверенного временем способа – женитьбы на богатой наследнице.

С Эммой получалось нехорошо. К счастью, у Гревилла был дядя, который его очень любил. Лорд Уильям Гамильтон, британский посол в Неаполе. В общем, Гревилл отправил Эмму и ее мать к дядюшке, погостить. Скорее всего, просто для того, чтобы жениться в «спокойной обстановке».

Что же касается лорда Гамильтона… Он – человек, который под конец жизни обеспечит себе и «беспокойную старость», и довольно сомнительную репутацию. Хотя, на мой взгляд, не заслуживал ни того, ни другого.

Гамильтон стал вдовцом в 1782 году. По умершей жене очень тосковал и о новом браке совершенно не помышлял. Богатый, приятный во всех отношениях человек. Остроумный, образованный, с прекрасными манерами. Ученый, знаток и коллекционер искусства, любитель охоты и рыбалки, что чрезвычайно нравилось неаполитанскому королю Фердинанду. Очень толковый дипломат, за что его высоко ценили в Лондоне. Умный, достойный. С которым случится классический «бес в ребро».

Лорду уже было под шестьдесят, когда он познакомился с Эммой Харт. Она ждала ответа от Гревилла, Гамильтону нравилось общество молодой и красивой женщины. Никакой романтики. А закончилось все браком. Со стороны Эммы – трезвый расчет, ничего более. Гревилл исчез, сэр Уильям – кандидатура вполне подходящая.

Гамильтон влюбился. Уж в этом-то ничего странного нет. Случилось то, что вполне могло случиться. На мужчин Эмма действовала магическим образом. Природа и опыт, полученный в «Храме здоровья», свое дело делали.

Справедливости ради отметим, что Эмма, став леди Гамильтон, сильно «выросла». Чисто внешне – она теперь настоящая леди. Даже грамматических ошибок стала делать меньше! Свободно говорила на итальянском, разбиралась, благодаря мужу, в искусстве. Сумела подружиться с самой неаполитанской королевой Марией Каролиной. Популярна версия о том, что Эмму и королеву связывало нечто большее, чем дружба. Ее придерживался, в частности, Александр Дюма.

А потом появился Нельсон… Сразу скажу – нет никаких оснований считать, что Нельсон «был поражен стрелой Амура» при первой же встрече с Эммой. Воспоминаниям самой леди Гамильтон об этой первой встрече верить вряд ли стоит. Они написаны, выражусь высокопарно, «в другой исторической ситуации».

Первое общение Нельсона с Гамильтонами недолгое и ни на что не намекавшее. Капитан «Агамемнона» понравился и послу, и его жене, ему самому нравилось проводить время в палаццо Сесса. Ничего более. Неаполь Нельсону пришлось быстро покинуть. Тревожные новости из Тулона! С леди Гамильтон он увидится нескоро.

Глава пятая

Экскурсия по «наполеоновским местам»

Генерала Карто этот молодой капитан раздражал. Худой, неопрятный и чрезмерно самоуверенный. Но начальником артиллерии капитан Буонапарте стал по представлению комиссара Конвента, так что Карто пришлось его не только принять, но и выслушать.

Что, у него есть план? Ну конечно! Есть лишь один план, революционный порыв. Карто – настоящий «революционный генерал». Как тренер футбольной команды, который умеет только мотивировать. А план-то у капитана Буонапарте был хорош, когда его наконец начнут реализовывать, случится позор адмирала Худа, отчасти – и Нельсона.

«Сейчас наши войска в Тулоне насчитывают 12 500 человек, но к ноябрю ожидают, что их уже будет около 30 000, и тогда вся эта страна станет нашей, ведь французы и сами ненавидят Конвент… У испанцев нет никаких оснований гордиться своими успехами. Я бы и хотел похвалить их, но не за что: ни одного их солдата и ни одного корабля в Тулоне не было. Их удел лишь грабить и убивать несчастных бедолаг, сдавшихся на милость британцам».

Письмо брату Уильяму от 11 октября 1793 года – хороший пример плохого понимания ситуации. И не без предвзятости, конечно. Но не будем строго судить ни Нельсона, ни Худа. Первые пять лет войны с Францией для Англии триумфальными не стали. Какие-то успехи случались, но в целом… Дело было и в отсутствии внятной стратегии, и в непонимании того, с каким противником они воюют. Тулон это показал очень наглядно.

…Неаполь Нельсон покинул в спешке из-за полученного донесения – где-то поблизости французский военный корабль, возможно – не один. «Агамемнон» вышел в море, но французов не обнаружил. Новая информация – какой-то вражеский корабль стоит на рейде в Ливорно. Так и есть. Территория нейтральная, но Нельсон надеется «поймать» француза, когда он окажется в открытом море. Нельсон ждет, французы не трогаются с места. У них есть важные дела.

«Я только что узнал, что команда (французская. – М. К.) сместила своего капитана и поставила на его место лейтенанта морских пехотинцев, а капитана произвели в сержанты морской пехоты. Что за страна? Они так безрассудны, что готовы на все. Говорят, у них на борту пятьсот человек, и они мне назло хотят выйти в море. Удивлюсь, если они не попытаются сделать это».

Нельсон хоть и обзывал французов «психами», но они – не вышли. На флоте беспорядка хватало, а на суше-то «якобинцы» воевали все лучше и лучше. «Агамемнон» наконец прибыл в Тулон, где адмирал Худ сообщил капитану горькую правду. Плохи дела… Даже прибывающие подкрепления ситуацию в лучшую сторону не меняют. Кто командует артиллерией французов, Худ не знает, но действует артиллерия очень грамотно. Силы, подтянутые к Тулону, весьма значительны. Если в обороне будет пробита брешь, то…

Так все и будет. План Наполеоне Буонапарте сработает. Нельсон храбрится, пишет Фанни о «прекрасном настроении» и каких-то «успехах», но Худ уже, похоже, все понимает. Однако делать что-то надо. Худ оставляет значительную часть команды «Агамемнона» сражаться на суше и отправляет свой самый быстрый корабль в Тунис. Может, удастся переманить на сторону англичан местного бея?

По пути в Тунис Нельсон столкнулся с небольшой французской эскадрой. Корабли уступают «Агамемнону» по мощи, зато их несколько. Нельсон ввязывается в бой и… Через несколько часов прекращает его, понимая, что ничем хорошим это не кончится.

Дипломатическая миссия тоже оказалась провальной. Как написал Нельсон брату Уильяму: «…англичанам редко удается достичь результата во время переговоров, разве только высмеивания». Бей оказался человеком практичным и, что еще хуже, хорошо образованным. Когда ему сказали – как можно иметь дело с французами, которые казнят собственных законных правителей, бей продемонстрировал знание истории. Напомнил, что у англичан тоже было нечто похожее. Чем отрубленная голова Карла I отличается от отрубленной головы Людовика XVI, британцы объяснить не смогли. Письмо Уильяму Нельсон отправил 5 декабря 1793 года, меньше чем через две недели Тулон падет. Или будет освобожден, что меняет суть, но не исход.

Запомнили ли, отныне – раз и навсегда, англичане имя Буонапарте? Пока вряд ли. Гордиться они могут лишь тем, что первую (и самую серьезную) рану Наполеон получил от штыка английского пехотинца как раз во время штурма Тулона. Но вообще-то случилась самая настоящая катастрофа.

Адмирал Мэхэн обвинял адмирала Худа в том, что тот «предпочитал стоять на якорях». То есть в том, что ему не хватало решительности. Отчасти справедливо. Худ ведь, как мы знаем, понимал, что конец близок, но – не торопился. Медлительность дорого ему обошлась. Вот, пожалуй, самый яркий пример.

То, что Тулон будет потерян, ясно. Но в бухте стоят французские корабли! Уж с ними-то надо было как-то разобраться, не тянуть до последнего момента. Что-то забрать, что-то уничтожить. А получилось так, что Худу пришлось заботиться, в спешке, о том, чтобы сохранить свои корабли.

В результате из стоявших в Тулоне 27 французских линейных кораблей успели сжечь девять, три – забрали.

Оставшиеся пятнадцать составят ядро возрождавшегося французского флота. Большая их часть войдет в состав того флота, который сопровождал генерала Бонапарта во время его похода на Восток. Это те корабли, с которыми Нельсон будет расправляться в битве при Абукире.

Худа в Англии критиковали нещадно. Было за что. И чувство национальной гордости задето, и престиж в глазах союзников подорван. Верный Нельсон защищал Худа как мог. Написал даже специальное обращение в Адмиралтейство, где оправдывал все действия адмирала. Худ оценил старания Нельсона. Несмотря на провал в Тулоне, адмирал сохранил позиции. Однако теперь ему необходимо было найти новую опорную базу в Средиземном море. Нельсону же предстояло продолжение путешествия по «наполеоновским местам».

…Когда-то Паскаль (Паскуале) Паоли, герой войн за независимость Корсики, был кумиром Наполеона. Рассказами о подвигах Паоли, рассуждениями о том, как Корсика вернет себе свободу, Буонапарте выводил из себя товарищей по Бриеннской военной школе. Он и родного отца презирал за то, что тот, по мнению юного Наполеоне, «предал» великое дело корсиканской независимости.

Молод, горяч. Наполеон вместе с братьями посвятил какое-то время борьбе за свободу Корсики, попытался сблизиться с Паоли, разругался с ним и внезапно понял, что «Корсика слишком мала для него». С родного острова он бежал, а Паоли – остался. Точнее, остался верен главному делу своей жизни – достижению независимости Корсики.

Паоли быстро понял, что в планы главных борцов за свободу, французских революционеров, свобода Корсики никак не входит. Тем не менее он воспользовался объявленной Учредительным собранием амнистией и в 1790 году вернулся на родину. Из Англии, где Паоли находился в эмиграции.

В Лондоне он провел немало лет, стал горячим поклонником «английских порядков», в общем – человеком, на которого британцы вполне могли рассчитывать. Французы, напротив, относились к нему весьма настороженно. Не зря.

К концу весны 1793-го пути Паоли и французских революционеров разошлись окончательно. Конвент объявил Паоли «изменником», сам он «исключил» из корсиканской нации всех видных якобинцев, включая братьев Буонапарте, и – обратился за помощью к англичанам. Конкретно – к стоящему у Тулона адмиралу Худу.

Худ начал «прорабатывать вопрос». После падения Тулона тема Корсики стала необыкновенно актуальной. Изгнать с острова французов – и вот она, новая отличная база для британского флота. Нельсон, теперь уже во главе небольшой эскадры, отправился к Корсике, на родину Наполеона.

Красиво! Виды восхищают Нельсона, о чем он сообщает Фанни. Как они ухитрялись все время писать письма?! Всем подряд, по несколько в день, во время любой войны. Удивительно… Но – так было принято. Писали и Веллингтон, и Нельсон, а нам – просто повезло, что эти письма есть. Источник, возможно, и не самый надежный, зато есть впечатления, ощущения. Очень живые, пусть порой и слегка приукрашенные. Иногда – с какой-то интересной посетившей мыслью.

Вот Нельсон рассуждает о перспективах войны: «Я по-прежнему убежден, что она (война. – М. К.) скоро должна закончиться, и не потому, что французы восстановят абсолютную монархию, а потому, что их нужно предоставить самим себе. Возможно, это самое мудрое, что мы можем сделать».

Как же все-таки долго жила в англичанах эта «надежда»! Пусть французы перебьют друг друга, страна ослабнет, для Англии – хорошо. Даже мудрый Уильям Питт Младший годы пребывал в заблуждении – во Франции происходит что-то локальное. Стоило дождаться прихода к власти Наполеона, чтобы все наконец стало понятно. Когда Нельсон прибыл на Корсику, он, разумеется, даже не подозревал, что остров – родина того самого человека.

…Военные действия на Корсике – «Тулон наоборот». Теснимые повстанцами Паоли французы «спрятались» в более-менее крупных городах. Задачу перед Нельсоном поставили такую. Блокировать побережье, не дать французам возможности получить подкрепление. Иными словами, только море.

За все, что происходило на суше, отвечал генерал Дэвид Дандас. Заслуженный ветеран, который руководил и эвакуацией англичан из Тулона. Память об этом мероприятии у Дандаса осталась нехорошая, особо рисковать он не хотел. Захватил небольшой форт, закрепился, однако атаковать главные крепости, Бастию и Кальви, не хотел. Ждал подкреплений. Нельсон «из моря на сушу» уже выходил, вместе с десантом. Хороший повод поговорить о том, что отличает его от многих великих того времени.

Скажем, ни Наполеон, ни Веллингтон не были трусами. Точно. Веллингтон в Индии участвовал в нескольких рукопашных схватках, но в дальнейшем предпочитал наблюдать за боем со стороны, что совершенно нормально для командующего. Наполеон в Тулоне даже получил ранение, сражаясь на передовой. Историю про знамя на Аркольском мосту мы все знаем. Однако речь идет о единичных случаях. И с Веллингтоном, и с Наполеоном.

Совсем другое дело – Нельсон. Который, вообще-то, морской офицер. Для него броситься в схватку, что на суше, что на море, – нечто вполне обыденное. Безбашенный? Да не совсем.

Нельсон первым понял, как нужно воевать с французами. Почему он ввязывался в бой, не обращая внимания на численное превосходство противника? Или в противоборство один на один, несмотря на преимущество врага в огневой мощи? Не только потому, что считал своих матросов лучшими в мире. А еще и потому, что знал – французы слабее. У них плохо обученные команды, беда с квалифицированными офицерами.

Хотите сказать – все знали? Вот только не все делали правильные выводы. Многим действия Нельсона кажутся авантюрными, но в них всегда был расчет. Расчет на то, что нечто неожиданное обязательно даст ему преимущество. С неожиданностью ведь одной храбростью не справиться. Нужна быстрая и грамотная реакция, иначе говоря, опыт и мастерство. Этого французам категорически не хватало. Нельсон знал, Нельсон – делал.

Хотя он, повторю, человек феноменальной личной храбрости. Матросы все видели и боготворили его в том числе за это. Издержки героизма? Многочисленные ранения. Кампания на Корсике – еще и история о том, как Нельсон почти потерял глаз.

…Осторожность генерала Дандаса раздражала Нельсона. Он постоянно предлагает Худу планы по захвату Бастии с помощью грамотно организованного десанта. Десант высаживают, тащат пушки через гористую местность. Нельсон – на суше со своими матросами. В конце февраля 1794 года они вплотную подошли к городу, но Дандас приказывает отойти.

Разгневанный Нельсон пишет жене: «…Тысяча солдат наверняка захватили бы Бастию. Если бы в дополнение к команде “Агамемнона” у меня было еще пятьсот человек, я бы сам попытался сделать это!.. У меня такие матросы, какими и должны быть британские матросы: они непобедимы! Для них пушечные ядра – все равно что горох!»

Честно говоря, поведение Нельсона было слегка легкомысленным. Он так хотел ввязаться в драку, что даже скрыл от Дандаса полученную от корсиканцев информацию – гарнизон Бастии почти в два раза больше, чем считали англичане. Нельсону повезло, что на его стороне адмирал Худ, который наконец обзавелся решительностью.

Бастию с большим трудом, но возьмут, а Нельсон… Как одержимый участвует в любой стычке! Зачем? Он ведь совершенно не обязан это делать. Но вот одно из его писем Фанни:

«Ты ведь знаешь поговорку о том, что храбрец умирает лишь однажды, а трус – всю свою жизнь. Смерть неизбежна, и, если я здесь погибну, помни: на то была воля Всевышнего, в чьих руках жизнь и смерть каждого человека».

Именно это письмо биографы Нельсона считают некой важной вехой. Нельсон превращается в фаталиста. Соглашусь. У него, человека достаточно религиозного, формируется особое отношение к смерти. Опасности не пугают его потому, что он не боится умереть. Многие храбрецы о смерти предпочитают не думать. Точно – не рассуждать. Нельсон говорил часто. Спокойно и осмысленно. Он – отважный фаталист.

…После Бастии оставалась лишь одна «твердыня», город Кальви. Задача оказалась посложнее, в том числе и потому, что у побережья Корсики постоянно появлялись французские линейные корабли. Да и местность вокруг Кальви крайне затрудняла «подъем» пушек. Их тащат с «Агамемнона» с огромным трудом. Осада затягивается, и наконец происходит тот самый эпизод.

«Поскольку до вас могут дойти слухи, то я, раз дело в прошлом, хочу сообщить, что 10 июля случайное вражеское ядро попало в нашу батарею. Осколки и камни жестоко посекли мне лицо и грудь. Хотя мне здорово досталось (вся голова была в крови), я счастливо избежал худшей участи, если не считать того, что мой правый глаз почти лишился зрения. Он был сильно поранен, сейчас зажил в такой мере, что различает свет, но это все, на что он теперь способен. Изъян пустячный, его трудно заметить, если не знать о нем».

Рассказ самого Нельсона для «домашних». 13-го Нельсон пишет Худу: «Моему глазу лучше, и я не теряю надежды, что зрение восстановится». Так восстановилось оно или нет? И вообще, имеем ли мы право называть Нельсона одноглазым?

Черную повязку Нельсон, как и Кутузов, не носил. Точнее, только очень короткое время. Как считают многие, исключительно ради того, чтобы привлечь внимание к полученному им увечью. Может быть. Но оба они, в результате ранений, глаз не потеряли. То есть внешне, особенно у Кутузова, все выглядело не очень хорошо, но какая-никакая способность видеть, пусть и плохо, сохранялась. Не повод считать человека одноглазым? Это как посмотреть, простите за черноватый каламбур.

Не поверите, но «история с глазом Нельсона» является предметом оживленных дискуссий. До сих пор! Хотя на мой взгляд, рассуждать о «глазе» всерьез как-то несерьезно. Получил ли Нельсон ранение? Да. Стал ли он как минимум плохо видеть правым глазом? Очень похоже на то. О чем спорим-то?

А вот о чем. С отсутствием руки как-то особо и не поспоришь, но и глаз – часть образа. Если в действительности глаз остался, значит – в самом Нельсоне есть какой-то изъян. Кто ищет, тот увидит, причем обоими глазами.

Что ж, я уже говорил о том, что Нельсон всячески поддерживал образ именно человека, который много что потерял, сражаясь за родину. Глаз – в том числе. Совсем не повод для обвинений в шарлатанстве, а кто-то так и делает. Нельсон, дескать, вспоминал о глазе тогда, когда это было нужно. Чем не повод для критики?

Попробую объяснить не как окулист и даже не как историк. Наполеон – гений, Веллингтон – живой памятник, а Нельсон просто не по-великому живой человек. Со всеми слабостями, о которых неоднократно упоминалось. Тщеславный, с хитрецой, немного наивный и очень ранимый. Наполеон мог скрыть душевные терзания за непомерным эго, Веллингтон надежно прикрывал их аристократической спесью, а у Нельсона почти все – напоказ.

Он мог и немного поактерствовать. Хорошо, иногда – не немного. В чем-то он похож на Суворова. Александр Васильевич, как известно, любил иногда «включить дурачка». Нельсон – актера. В обоих случаях – довольно безобидно и по-своему, хитро́, на мой взгляд.

Хотя для Нельсона все «игры с глазом» начались как раз с обиды. За кампанию на Корсике он не получил наград, которых, безусловно, был достоин. В начале октября он написал адмиралу письмо, в нем обида – в каждой строке.

«Я прошу вас предпринять шаги, которые вы посчитаете нужными, чтобы довести до сведения короля тот факт, что, служа ему, я потерял глаз. Не думаю, что Его Величество сочтет мою потерю незначительной лишь на основании того, что уже через двадцать четыре часа после ранения я был в строю… Препоручая вам свою просьбу, я спокоен, ибо уверен, что вы упомянете обо мне, как я того заслуживаю, а также воздадите должное доблестным офицерам и матросам, которые находились под моим командованием».

…Фанни он откровенно жаловался. С женой он мог не стесняться. Никаких наград он так и не получил. Слегка подуспокоился только к концу января 1794 года, написал Фанни:

«Я рад, что ты одобряешь мое поведение! Поверь, я никогда не сделаю ничего такого, из-за чего придется краснеть тебе или кому-либо из моих друзей. Это правда: я верен долгу, но правда и то, что по прихоти судьбы за свою службу я не получил достойного вознаграждения, тем не менее это не отвратило меня от ревностного служения, и я горжусь тем, что преданно исполняю свой долг. И то, что мне есть за что уважать себя, приятнее любого богатства. Я верю: придет время, когда я буду вознагражден, но не льщу себя надеждой, что это будет скоро».

Нет, капитан Нельсон. Это произойдет скоро, очень скоро…

Часть пятая

В ожидании Бонапарта

Введение

…Фанни все время плакала, она очень не хотела отпускать сына на флот. Нельсон, привязавшийся к пасынку, убеждал ее, что флот – подходящее место даже для маленького мальчика. Он сам отправился служить в 12, а Джосайя еще и будет под присмотром. Обожавший отчима мальчик в своих перспективах не сомневался. Оказалось, что быть рядом с Нельсоном не так уж и просто.

Джосайя Нисбет… Немного нескладный, слегка косивший на один глаз. Бесконечно предан Нельсону и… Да, пожалуй, все. Бог не наградил его ни большим умом, ни хотя бы хорошими манерами. С манерами у Джосайи вообще беда. Он груб, заносчив. Его не любят ни товарищи, ни матросы.

Нельсон, разумеется, способствует продвижению пасынка, однако постепенно убеждается в том, что толку из него не будет. Он разочарован? Если только поначалу. Много чего происходит, достаточно для того, чтобы отношение изменилось.

Джосайя Нисбет сначала спасет Нельсону жизнь, а потом – практически погубит свою. Нелегкое это испытание – быть рядом с Нельсоном.

Глава первая

Прощание с «Агамемноном»

«Адмирал Хотэм – прекрасный человек, но, по-моему, исполнение им обязанностей главнокомандующего сильно утомило его. На мой взгляд, по складу характера он не слишком подходит для этой должности, требующей большей целеустремленности и решительности».

Все, что хотел, сказал. Жене, конечно, не официальному лицу. Нельсон страшно недоволен сменившим Худа на посту командующего Средиземноморским флотом Уильямом Хотэмом. И он совершенно прав, заявляя, что адмирал «не подходит».

Хотэм, правда, и человек неплохой, и исполнитель отменный. Но руководить флотом совсем неподходящее для него дело. Осторожен сверх меры, инициативу проявлять не любит. Да и не хочет. Личная храбрость у Хотэма есть, это он показал в боях, однако как командир он страшно боится ошибиться, взять на себя ответственность. С Нельсоном они антиподы, но пока – командует Хотэм. И Нельсон должен быть благодарен Хотэму хотя бы за то, что именно при нем он одержал свою первую серьезную победу.

…На суше у армии Французской республики дела уже шли хорошо, правительство, Директория, решило активизироваться и на море. Командовать Тулонским флотом в марте 1795-го поручили контр-адмиралу Пьеру Мартену, который путь от лейтенанта до адмирала прошел года за три, нормальная для тех времен вещь. Мартену приказали выйти из Тулона и начать, наконец, воевать.

Карьеру Мартен сделал, конечно, слишком стремительную, но и человеком он был неглупым. Сообщил в Париж, что команды большинства его судов недоукомплектованы, офицеров категорически не хватает, а две трети матросов никогда не выходили в море. Получил в ответ обычный совет – опираться на революционный энтузиазм. Мартен вышел в море с революционным энтузиазмом в парусах.

Хотэм тоже получил приказ – перехватить фрнцузский флот, направлявшийся к Корсике. Адмирала смущало то, что, по донесениям, у французов было свыше 20 линейных кораблей, у него – только 14. Нельсона, чей «Агамемнон» шел в передовом отряде, «плохой расклад» совершенно не смущал.

И вот она, удача! «Агамемнон» своих опережал, а французский корабль «Са Ира» от своих отстал. 64 пушки против 74. «Са Ира» мощнее, но капитан французов не хотел начинать бой. Его можно понять, команда – так себе. Все кончилось для «Са Ира» печально. Есть первая крупная победа Нельсона! Любопытный факт – принимать капитуляцию Нельсон отправит Джорджа Эндрюса, брата одной из его несостоявшихся невест. Эндрюс, в отличие от его пасынка Нисбета, проявил себя прекрасно.

Развивать успех адмирал Хотэм не стал. Строго говоря – имел право. Он ждал подкреплений и знал, что французов пока точно больше. Нельсон негодовал: «Даже если бы мы захватили десять вражеских кораблей и лишь одному, одиннадцатому, позволили уйти, имея возможность взять и его, я не был бы доволен результатом!» Очень показательно для Нельсона. Он будет на редкость «кровожадным» адмиралом. Всегда стараться нанести максимальный урон! В этом тоже один из секретов его величия.

Однако пока до величия еще далеко. В малопочетном сражении у Йерских островов французы не только отбились, но и сумели уйти, потеряв лишь один корабль, и то из-за взрыва порохового склада. Нельсон винит ветер и, конечно, Хотэма.

Абсолютно бестолковая кампания! Нельсон еще и ухитрился попасть на страницы газет, причем совсем не в связи с «блестящими действиями», а благодаря довольно громкому скандалу. «Агамемнон» участвовал в блокаде близ Генуи, австрийцы провалили наступление в Северной Италии и нашли козла отпущения. Во всем виноват… Нельсон. Он якобы получил некую взятку (неизвестно от кого), позволившую французам беспрепятственно доставлять боеприпасы для своей армии.

Написали об этом в том числе и некоторые английские газеты. Шумели недолго, и репутация Нельсона не пострадала, но раздражение нарастало. Нельсону все это надоело, он, будучи необыкновенно воинственным, хочет «отдохнуть от войны». Так и пишет Фанни: «Маленькая ферма и мое доброе имя – вот все, что мне нужно».

Нельсон – человек настроения. Оно у него быстро улучшилось, когда пришло известие: Хотэма отзывают в распоряжение Адмиралтейства, на его место назначен адмирал Джон Джервис. Тот самый Джервис, которого некоторые военные историки ставят даже выше Нельсона. Я за Нельсона, однако Джервис, безусловно, флотоводец выдающийся. В чем-то он Нельсону не только не уступает, но даже превосходит.

Джервису, когда его назначили командовать Средиземноморской эскадрой, было слегка за шестьдесят. Почтенный возраст по тем временам. Но старость, видимо, адмирала дома не застала, так как он почти все время проводил в море. Блестящий послужной список! Просто образцовые действия в качестве капитана 80-пушечного корабля «Фудрайант» (кстати, построенного французами и отбитого у них). Французский историк Гравьер утверждает, что Джервис впоследствии желал, чтобы все корабли эскадры были похожи на «Фудрайант», но это он, пожалуй, горячится. Джервис – человек упрямый, однако не до такой степени.

С виду – суров необыкновенно. Мощный, неукротимого нрава. Мог ругаться хуже матроса, в выражениях обычно не стеснялся. Со своеобразным чувством юмора, грубоватым и полным совсем уж «черных» шуток. Кто-то обижался. Впрочем, Джервис, в отличие от многих начальников, никогда не присваивал себе всю славу и всегда отдавал должное тем подчиненным, которых было за что хвалить.

Ярый поборник строгой дисциплины. Жесткий, чтобы не сказать – жестокий, что он продемонстрирует во время бунтов на флоте. При всем при том у матросов его авторитет – огромен. Нравился им Джервис не за громкий голос и виртуозную брань, а за то, что он был отличным адмиралом. И, например, как организатор он значительно превосходил Нельсона.

Нельсон-то, признаем честно, больше всего любил воевать, а Джервис много работал и в мирное время. Мало кто заботился о здоровье матросов так, как он. Все это видели. Пусть и строг, но сколько делает! Именно Джервис в корне изменил подход корабельных врачей к службе. Ведь большинство из них в перерывах между боями просто бездельничало. Джервис заставил их заниматься вопросами гигиены, профилактикой и прочим. Кому еще не нравится, что адмирал любит ругаться?

А его знаменитые учебные стрельбы? В войне деревянных кораблей побеждает тот, у кого лучше артиллеристы. Будучи капитаном, Джервис повышал боеготовность корабля прямо во время крейсирования. Доводил действия до автоматизма. Когда он прибыл на Средиземное море и увидел, что на некоторых кораблях учения не проводятся, ситуацию исправили в считаные дни. Джервису даже много говорить не пришлось, как вспоминал один из современников, «один его вид внушал угрозу».

И порядок, порядок! Возможно, вы подумаете, что Джервис, главным образом, строго наказывал матросов? Наказывал, но вот одно из его писем Нельсону: «Неповиновение матросов не столь уж и опасно. Меня куда больше волнует поведение офицеров. Непозволительные разговоры и привычка обсуждать полученные приказы. Здесь – истинная опасность, отсюда начинаются все беспорядки».

Настоящий адмирал! Казалось бы, мелочь. Немного строптивости, недостаточное чинопочитание… Для Джервиса – наиважнейшая вещь. Это офицеры должны подавать пример. Нельзя требовать дисциплины от матросов, если сам не соблюдаешь ее. Строго! А уж понятие офицерской чести для адмирала просто святое. Одна из самых известных его цитат: «Честь офицера – как честь женщины. Можно лишь коснуться, чтобы ее запятнать».

…Такой он, адмирал Джон Джервис. Нельсон впервые встретился с ним 20 января 1796 года и сразу же написал жене: «Адмирал не только отнесся ко мне с величайшим вниманием, но и проявил дружеское участие. Он задал мне множество вопросов, и меня сильно удивило, что никто во всем флоте не сообщил ему о том, о чем поведал я. Похоже, он полностью согласен с моим видением того, как будут развиваться события и как мы можем помешать этому. Он охотно делился со мной как сведениями, которыми располагал, так и своими мыслями о том, что необходимо сделать».

Достаточно простодушный Нельсон не понял, что Джервис подготовился к встрече с ним. «Кадровому вопросу» опытный адмирал уделял особое внимание. Он уже многое знал о Нельсоне, и капитан «Агамемнона» ему нравился. Джервис рассчитывал на Нельсона и показал ему это.

Пройдет месяц, и адмирал снова пригласит Нельсона к себе. Поговорили о текущих делах, Нельсон уже собирался уходить, Джервис его остановил: «Вам нужен корабль побольше, потому что вне зависимости от того, будете вы капитаном или адмиралом, вам предстоит сражаться».

Он тут же получит «корабль побольше». 74-пушечный линейный корабль «Кэптен». Практически новый, спущен на воду в конце 1787 года. Команда недоукомплектована, но Нельсону разрешили взять людей с «Агамемнона», чему он был несказанно рад. Он их знал, он им доверял.

…Биограф Нельсона Эджингтон почему-то обозвал «Агамемнон» «старым корытом», хотя первый линейный корабль Нельсона уж точно был помладше «Виктори», и намного. Прослужит он до 1809 года и – да, было такое – поучаствует в мятеже 1797 года. Кто-то из «людей Нельсона» еще на нем оставался. О том, какие чувства испытал по этому поводу Нельсон, мы не знаем.

Но мы знаем, что Нельсон всегда называл «Агамемнон» своим любимым кораблем. Прощай, «Агамемнон»!

Глава вторая

Сент-Винсент

Считается, что о планах Испании начать войну с Англией британское правительство узнало благодаря… леди Гамильтон. Жену английского посланника всегда с радостью принимали при дворе короля Фердинанда в Неаполе, а король – родной брат испанского монарха Карла IV. Братья обменивались письмами, в которых страх перед французами и в строках, и между строк.

Карл-то ведь совсем недавно был союзником англичан, они вместе воевали в Тулоне. Но иногда времена меняются очень быстро. Что творит этот генерал Бонапарт в Италии?! О, что он там только не творит! Сказать бы «чудеса», да чудеса какие-то уж очень страшные. Страх – один из сильнейших стимулов. Альянс с англичанами? А разве они смогут защитить нас от этих «босоногих орд», которые сокрушают все на своем пути? Короли-братья напуганы, союз с Англией уже совсем не кажется им хорошей идеей, скорее наоборот.

В общем, «страха в чернилах» уже накопилось достаточно, и одно из писем попало в руки леди Гамильтон. Как? Не столь уж и важно. Эмма быстро переправила послание в Лондон, ее соотечественники закипели от возмущения. «Благородные доны» оказались не такими уж и благородными, как считали англичане.

Испанцы объявлять войну не торопились, но то, что она обязательно будет, понимали все. Ситуация совсем не из приятных. Не то чтобы выбор между расстрелом и повешением, но что-то похожее.

Оставаться у итальянского побережья и удерживать с огромным трудом завоеванные острова – опасно. Воевать на море англичане смогут, только вся «суша» скоро станет французской. Ни поддержки, ни возможностей для ремонта кораблей… Ничего, одним словом. Дать испанскому флоту лучше подготовиться, да еще и в перспективе объединиться с французским, а подобное уже не кажется невероятным? Тоже нехорошо.

Из двух зол выбрали третье. Джервису приказали… отступить к Гибралтару. Нельсон пишет Фанни: «Мы готовимся покинуть Средиземное море, и я все никак не могу с этим смириться. Видимо, правительство недооценивает наш флот, а ведь ему по силам очень многое! Как бы страстно я ни желал увидеть Англию, я, посыпав голову пеплом, плачу над этим приказом. Для Англии, чей флот мог сразиться со всем миром, это просто позор. Я видел разные флоты, но ни в одном из них не было таких офицеров и матросов, как у сэра Джона Джервиса. С таким командующим мы могли бы прославиться!»

Скоро начнутся и причитания: как он от всего устал, как хочет поселиться в небольшом коттедже в Норфолке. Про награды, которые обошли его стороной… А ведь до момента, когда награды найдут героя, осталось всего ничего.

Можно лишь представить себе душевные терзания Нельсона, когда он, скажем, эвакуировал англичан с Корсики. Он ведь здесь чуть глаз не потерял в боях! Однако приказ есть приказ. Приказ отдаст адмирал Джервис, который и сам был не в восторге от полученного распоряжения. Утешало и Джервиса, и Нельсона одно. Они точно сразятся с испанским флотом. У Карла IV просто не оставалось выбора. Он был обязан начать войну, он ее начал.

Кстати, если бы он предпринял активные действия чуть раньше, то получил бы прекрасную возможность уничтожить эскадру Джервиса, когда бол́ ьшая часть его кораблей стояла на якорях в бухте Сан-Фьоренцо. Атаковать с ходу запертого в глубине залива противника – просто мечта. Не случилось.

Договор с Францией Испания подписала в августе 1796-го, войну Англии объявила позже и очень рассчитывала на то, что англичане не сумеют собрать большой флот. А какой – большой? Джервис если и мог рассчитывать на подкрепления, то не на слишком солидные. Да и свой флот, по разным причинам, он был вынужден разделить. Нельсон присоединился к основным силам лишь 13 февраля 1797 года, причем не на своем корабле. Он, конечно, сразу перешел на «Кэптен», и в бой ему тоже предстоит фактически с ходу.

…Испанский адмирал Хосе де Кордоба-и-Рамос происходил из семьи потомственных моряков. Опытный и немолодой, ему уже под семьдесят.

Один из его внуков станет премьер-министром Испании, со знатностью в семье де Кордоба все в порядке. Как у адмирала с мастерством? На сей счет сведения достаточно противоречивые. Поплавал-то Кордоба немало, правда. В том числе – вокруг света, что уже кое-что о нем говорит. Нельсон, конечно, тоже принимал участие в полярной экспедиции, но в совсем юном возрасте. Кордоба, напротив, очень любил «путешествия с познавательными целями». Нет, он участвовал и в войнах, и в морских сражениях, он вообще человек достойный уважения, но как флотоводец… Настоящим боевым адмиралом его вряд ли можно назвать, к тому же он слишком уж прислушивался к разным «советчикам».

Я большой поклонник уроков на тему «воюют не числом, а умением». Сейчас англичане это сделают, и сделают очень красиво.

…Кордобе сообщили, что у Джервиса только девять кораблей. Так и было. Два корабля, включая тот, что с Нельсоном, придут чуть позже. Как и долгожданное подкрепление из Англии. Небольшое, но все же.

У адмирала Джервиса в результате будет 15 линейных кораблей, из них шесть 100-пушечных. Адмиральский вымпел – на «Виктори». Да, том самом.

Кордоба вывел свой флот из Картахены 1 февраля. Он знал, что численное преимущество ему гарантировано, а потому был настроен весьма решительно. В распоряжении испанского адмирала – 26 линейных кораблей, семь 100-пушечных, в том числе «Сантисима-Тринидад», самый большой корабль в мире. Кордоба направлялся к Кадису, днем 13-го ему сообщили о присутствии неприятеля.

Адмирал Джервис стоял на палубе «Виктори», и один из офицеров докладывал ему:

– Восемь кораблей в линии, сэр.

– Превосходно!

– Пятнадцать в линии, сэр Джон.

– Замечательно!

– Двадцать в линии, сэр!

– Превосходно!

– Двадцать пять в линии, сэр Джон!

– Довольно, оставим это увлекательное занятие. Даже если их там пятьдесят, я пройду сквозь них.

Пока мы еще не впали в горячку боя, позволю себе небольшое отступление. Великий знаток и теоретик Альфред Мэхэн не только подробно рассуждает об адмирале Джервисе, но и, что для нас более важно, сравнивает его с Нельсоном. Критиков Нельсона его аргументы не сильно убеждают, а мне представляются крайне интересными.

Американцу Мэхэну очень не нравится то, что Джервис – ни разу не демократ, что он слишком жесток и «управлял скорее страхом, чем любовью». Спорно, но подобная точка зрения имеет право на жизнь. Только выводы Мэхэна основаны прежде всего на его поведении во время подавления волны бунтов на кораблях.

Признаем, Джервис был предельно жесток. Как сказал Нельсон: «Там, где я взял бы перочинный ножик, лорд Сент-Винсент (скоро Джервис получит этот титул. – М. К.) сразу берет кинжал». Так и есть, только стоит ли строить целую теорию на основе жестокости Джервиса? Приведу цитату.

«Трудно ожидать, чтобы человек таких свойств, хотя и обладавший решимостью и высокими профессиональными талантами, был наделен огнем гения. Лорду Сент-Винсенту, хотя он и не был чужд великодушия, недоставало тех симпатичных качеств Нельсона, которые возбуждали такую любовь к нему со стороны его подчиненных и делали его таким выдающимся начальником.

Свободный от порывистого темперамента и от слабостей своего великого преемника, на карьере которого эти недостатки оставили свои следы, Джервис был чужд и того вдохновения, которое в трудные моменты высоко поднимало Нельсона над средним уровнем человечества и клало на его действия печать гения».

Длинновато, конечно, и не без повторов, но я намеренно даю высказывание Мэхэна полностью. Американский адмирал, кстати, считает Джервиса первым после Нельсона.

Сейчас произойдет сражение, которое прославит и Джервиса, и Нельсона. Только у Нельсона таких великих битв будет три, а у Джервиса – только одна. И Нельсон, что необыкновенно важно, погибнет в момент величайшего триумфа в своей жизни, что сделает его героем из героев, на века. Такому Джервису противопоставить действительно нечего.

Но про «слабости и порывистый темперамент» Мэхэн зря упомянул. Слабостей у Нельсона немало, и темперамент тоже имелся, разве что он не ругался так часто и так громко.

В чем я безусловно соглашусь с Мэхэном – с «печатью гения». Чем велик Джервис? Он – профессионал высочайшего класса. Решительный, способный крайне быстро оценить ситуацию. Действия которого, здесь Мэхэн абсолютно прав, основаны на «холодной и здравой логике». У Джервиса какой-то особый, «математический» подход к бою. Он раскладывал его на части, складывал, вычитал и – принимал решение. Про него говорили, что у Джервиса лучший на флоте глазомер, он знал, как «протиснуться в игольное ушко».

Джервис – это прежде всего расчет, Нельсон – вдохновение. Только много ли бы говорили о Нельсоне, если бы какое-то из его «вдохновений» закончилось провалом? Такое ведь вполне могло случиться. А теперь мы вспомним Наполеона. Не раз и не два говорившего о том, что великим полководца в том числе делает удача.

Меня всегда веселили люди, считавшие, что удача – не аргумент. Еще какой аргумент! Удача приходит к тем, кто ее заслуживает. Если приходит не один раз, значит, удача уже разобралась, кто тут гений.

Итак, Джервис и Нельсон. Битва у мыса Сент-Винсент, 14 февраля 1797 года. Кому – День святого Валентина, для кого-то – день одной из самых славных побед в истории британского военно-морского флота.

…Джервис собрал своих капитанов вечером 13-го. Диспозиция, вдохновляющая речь. «Эта победа нужна Англии!» Скажет, как обычно, громко, потом, в течение следующего дня, будет постоянно повторять. Тихо, уже самому себе.

Солнце уже уходило за горизонт, когда корабли, согласно приказу Джервиса, выстроились в две колонны, в одной – семь, в другой – восемь кораблей. Так они простояли всю ночь. Утром 14-го погода пасмурная и мрачная, туман. В половине десятого англичане увидели, что испанский флот приближается.

На суше сражение почти всегда начинается с артиллерийского обстрела. На море пушки стреляют только тогда, когда между кораблями расстояние всего ничего. Морская баталия начинается с движения. Корабли перестраиваются, ловят ветер. Ветер – их главный союзник. Или враг, кому как повезет.

Именно ветер ночью вынудил испанцев разделиться на два отряда. Часть кораблей, если выражаться поморскому, «упала под ветер». Джервис математически точно оценил ситуацию. Ему нужно вклиниться между двумя испанскими отрядами. Англичане, благодаря отменной выучке, имеют преимущество в маневрировании. Однако испанцев больше, намного больше…

Кордоба, надо отдать ему должное, намерение Джервиса понял. Три его корабля уже вырвались вперед, когда испанский адмирал отдал приказ максимально сблизиться с противником и не дать ему разбивать флот «по частям». Частей получилось две. К шести кораблям присоединились еще три, шестнадцать, во главе с Кордобой, изо всех сил пытались соединиться с ними.

Простая арифметика. 16 и 9. Кордоба был уверен, что Джервис атакует тех, кого меньше. Джервис решил иначе. «Забыл» про девять испанских кораблей, пребывавших в бездействии, и отправился на встречу с основными силами. Он же обещал «пройти сквозь испанцев».

В книгах, написанных настоящими профессионалами, вы найдете много размышлений про «наветренные» и «подветренные» корабли, про фордевинд и бейдевинд. Очень познавательно, но для человека неосведомленного – не очень понятно. Позволю себе все упростить, надеюсь, что «морские волки» меня простят.

Задача Кордобы – объединиться и использовать выгоды численного преимущества. Просто и вполне разумно. Джервиса – не дать ему сделать это. Он отдал приказ идти в линию за испанскими кораблями. Маневр начался с выдвижения вперед корабля старого друга Нельсона, капитана Трубриджа, «Каллодена». Трубридж, под огнем арьергарда противника, действовал столь искусно, что вызвал восхищение Джервиса. Пока все хорошо.

Однако и испанский адмирал понимает, что наступил критический момент. И вот наконец его корабли ловят «подходящий» ветер! Он может все-таки не дать англичанам разрезать свой строй. Кордоба начинает свой маневр.

…«Кэптен» Нельсона – в арьергарде своей линии, третий с конца. За ним – только «Экселлент» Коллингвуда и 64-пушечный «Дайадем». Нельсон понимает всю опасность положения, и у него нет времени на то, чтобы уведомить адмирала Джервиса. Нельсон выходит из линии.

Испанцы не понимают, что он делает. Это поначалу даже похоже на бегство, ведь корабль разворачивается в сторону от неприятеля. Чтобы поймать попутный ветер! «Кэптен» поднимает все паруса, разворачивается, и спустя двадцать минут он уже посреди испанского флота!

Только представьте себе эту картину. По «Кэптену» палят семь испанских кораблей, в том числе «Сантисима-Тринидад». Что он делает?! Безрассудство какое-то! И он нарушил приказ! На что он рассчитывает?!

Прежде всего, на то, что адмирал Джервис поймет его замысел и оценит его по достоинству. Джервис понял, и быстро. Он отдал приказ поддержать Нельсона, хотя есть и версия, что командир «Экселлента» Коллингвуд бросился на помощь Нельсону, не дожидаясь приказа.

И вот уже вместе с Нельсоном – несколько английских кораблей! А стреляют-то они в разы лучше испанцев! Однако «Кэптену» крепко досталось, очень крепко, особенно от «Сантисима-Тринидад».

«К этому времени “Кэптен” лишился стеньги и фок-мачты, на корабле не осталось ни одного целого паруса, ни вант, ни одного каната, штурвал снесло выстрелом. И поскольку корабль уже не мог вернуться в колонну или участвовать в погоне, я приказал капитану Миллеру взять руль вправо, сблизиться с “Сан-Николасом” и вызвать абордажников».

Ох, что он сейчас сделает! Великий, великий Нельсон… Даже Джервис теперь не понял его намерения и с удивлением поинтересовался у стоящего рядом офицера: «Он что, собирается взять на абордаж сразу два корабля?» «Собирается»? Да он так и поступит! «Кэптен» встал между двумя испанскими кораблями.

«Солдаты 69-го полка под командованием лейтенанта Пирсона с проворством, которое делает им честь, в первых рядах пошли на абордаж… Один из солдат 69-го полка, разбив окно галереи верхней палубы, ринулся вперед, за ним последовали и все остальные. Дверь каюты оказалась запертой, но испанские офицеры, орудуя пистолями, стреляли в нас из окна…

Пробившись на шканцы, я увидел, что капитан Берри уже завладел кормой и испанцы спускают флаг. Пройдя вместе с солдатами и лейтенантом Пирсоном на бак, я встретил двух или трех испанских офицеров, плененных моими матросами. Офицеры отдали мне шпаги».

Раз.

«В это время с адмиральской кормовой галереи “Сан-Хосе” раздались направленные в нашу сторону выстрелы из мушкетов и пистолей. Я показал солдатам, куда следует направить огонь, и, вызвав капитана Миллера, приказал ему прислать подкрепления на “Сан-Николас”».

Два.

«Затем я приказал своим людям взять на абордаж “Сан-Хосе”, судно первого класса, что и было моментально исполнено. Капитан Берри помог мне подняться… и я увидел на шканцах испанского офицера, оповестившего нас о том, что корабль сдается. Вскоре я сам оказался на шканцах, где испанский капитан, поклонившись, вручил мне свою шпагу и сообщил, что внизу от ран умирает адмирал.

…Затем произошло немыслимое, впрочем, как и вся эта история: на шканцах испанского корабля первого класса побежденные испанцы вручили мне свои шпаги, которые я передал матросу баркаса Уильяму Фирни, а тот совершенно невозмутимо засунул их под мышку. Рядом со мной находились капитан Берри, лейтенант Пирсон, а также Джон Сайкс, Джон Томпсон, Фрэнсис Кук – все старые “агамемнонцы” и еще несколько храбрых матросов и солдат. Так были захвачены эти корабли».

Двойной абордаж, или, как его потом назовут, «патентованный мост Нельсона». Легенда в истории английского флота… Совершишь такое – сам станешь легендой. Нельсон и стал. 14 февраля 1797 года.

Критики все равно есть. Обвиняют Нельсона в том, что он уж слишком рисковал, вполне могла бы случиться трагедия, а не триумф. Что если бы испанцы стреляли более метко, то… Я не буду говорить про сослагательное наклонение, да и Нельсон прекрасно знал о том, что стреляют испанцы плохо.

Он рискнул и будет рисковать и дальше. И не потому, что он смел и решителен, а потому, что он – великий флотоводец. Он рисковал именно тогда, когда понимал – это может принести победу. А споры про «оправданный» и «неоправданный» риск… Когда победа есть, они какие-то не очень предметные. Мастерство и удача – рецепт, который никакими «если» не испортишь.

…Нельсон в шлюпке направлялся к Джервису, на «Виктори». Его встречали многократным «Ура!» со всех кораблей. Нельсону было приятно, он написал об этом. Но знаете, что потрясло его больше всего? Какой-то матрос, которого он даже не знал. Во время абордажа «Сан-Хосе» он вдруг подбежал к Нельсону и схватил его за руку и сказал, что очень рад видеть его. «Свое поведение он объяснил тем, что в ближайшее время ему может и не представиться другой возможности выразить мне свое уважение». Я же говорил – они будут верить в него почти как в Бога!

…Нельсон поднялся на борт «Виктори» уже в сумерки. Легкое ранение он все же получил. Небольшая контузия, ничего серьезного. Но переодеться он не успел, и вид у него был… Как у человека, побывавшего под обстрелом и в двух абордажных боях. Джервис, напротив, переоделся. Пришлось. Стоявшему рядом с ним матросу ядром оторвало голову, и адмирала с ног до головы залило кровью. Так что Джервис встретил Нельсона на квартердеке при полном параде.

Не боясь испачкаться, адмирал крепко обнял Нельсона. «Мой дорогой друг Горацио! Я не знаю, как вас благодарить, у меня не хватает слов!» Слова он нашел и сделал Нельсона, по его признанию, «совершенно счастливым».

Англии была очень нужна эта победа, она ее получила. Благодаря Джервису, Нельсону, Коллингвуду, Трубриджу… Англичане захватили четыре испанских корабля и победили противника, который больше чем в полтора раза превосходил их числом. Англии была нужна именно такая победа.

Джервис стал гафом Сент-Винсентом и получил большие призовые. Нельсон – орден Бани, который сделал его лордом. И – чин контр-адмирала Синей эскадры. Он будет доволен? Узнаем чуть позже.

…Несчастный адмирал Кордоба чуть не попал в плен, его с трудом, но спасли. Человека, который когда-то распорядился готовить суп гаспаччо для своих матросов, чтобы они не болели цингой. Сработало. Вернувшемуся после поражения в Мадрид Кордобе прислали предписание. Никогда больше не появляться при дворе…

Глава третья

Смутное время

«Моя дорогая Фанни, все, что мы сможем позволить себе, – это коттедж, но мои цепи, медали и нашивки дорогого стоят! Мы должны довольствоваться тем, что можем себе позволить».

Он все-таки обижен. С одной стороны – дождь наград вроде был. С другой – в карманы мало что попало. Сент-Винсент и другая своеобразная точка отсчета. Раньше Нельсон жаловался на отсутствие наград, сейчас его больше всего волнует безденежье. Не скажу, что раньше он гонялся за славой, а теперь – за призовыми, но о деньгах он Фанни говорит постоянно. Вернее, пишет, ведь в Англию он пока так и не вернулся.

Для Англии 1797 год хорошо начался и очень плохо продолжился.

«Мы, взбиравшиеся среди бурь и военной грозы по качающимся снастям на смертельную высоту гнущихся мачт, – будем ли мы терпеть, чтобы с нами обращались хуже, чем на улицах Лондона с собаками!»

Слова из одного из многочисленных «обращений матросов к нации». Через несколько недель после величайшей победы на море начались восстания моряков. «Волна» была серьезной, да даже не волна, а самый настоящий шторм.

Разумеется, матросы имели полное право быть недовольными и низким жалованьем, и жестокими порядками, царившими на флоте. В середине 90-х годов XVIII века стало ясно, что недовольство достигло критического уровня. Но я совершенно не разделяю мнения тех, кто обвиняет лордов Адмиралтейства в том, что они не попытались «снизить накал». Да практически никто и никогда не делает этого до тех пор, пока восстания не начинаются!

Зачем долго рассуждать? Можно бояться того, что матросы подхватят «французскую революционную заразу», только прививок-то все равно нет. Это как один из моих любимых исторических споров – могла ли в Англии конца XVIII – начала XIX века произойти революция? В свое время я довольно много занимался изучением всех народных волнений в Англии того периода и могу сказать с уверенностью лишь одно. Между могла и была близка к есть очень существенная разница.

Промышленная революция ухудшила положение народных масс? Еще как! Пропасть между богатыми и бедными расширилась до невероятных размеров? Краев не видно! Однако есть почва, а есть и то, что на ней может произрасти. И, не вдаваясь в детали, скажу: революция – вряд ли, а народные волнения – гарантированно.

Матросы – тоже народ, но народ особенный. Сошлюсь на одного из моих любимых историков, Джорджа Маколея Тревельяна. Цитата длинная, но она того стоит.

«Контраст между их (матросов. – М. К.) жалобами и недисциплинированностью и их отвагой и стойкостью в боях и во время блокады может показаться необъяснимым. Однако разгадка этого противоречия заключается в следующем: моряки знали, что, несмотря на то что с ними дурно обращались, нация считала их своим оплотом и славой; что при взгляде на какого-либо нельсоновского молодца с его просмоленной косичкой глаза сухопутного жителя загорались любовью и гордостью. Страна, которая обращалась с ними так плохо, доверчиво рассчитывала на их защиту, и они это знали».

Тревельян обращает внимание на наиважнейшую вещь, которая во многом объясняет и поведение матросов, и, что не менее важно, реакцию Адмиралтейства и офицеров флота. Никто не оспаривает справедливость требований восставших в Грейт-Ярмуте или Плимуте матросов. Однако также объяснима реакция их командиров.

Вряд ли стоит оправдывать непомерную жестокость, но то, что ее проявили, – абсолютно закономерно.

Хотя бы по одной причине. Шла война, и вспыхнувшие беспорядки адмиралы посчитали чем-то вроде предательства. Они-то точно считали флот «оплотом нации», а тут такое… Хотите почитать про действия восставших, военные суды и прочее – есть старая книга советского историка В.Г. Трухановского про Нельсона. Там все подробно и с пафосом. Кстати, на уступки правительство все же пошло. А я просто предлагаю посмотреть на поведение двух адмиралов, Джервиса и Нельсона.

Джервис, на кораблях которого мятежники появились прямо во время похода, наказывал их предельно строго и показательно. Письмо Нельсону:

«Приговор должен быть приведен в исполнение завтра утром, хотя это и воскресенье, поэтому позаботьтесь о том, чтобы лодки с матросами вашей эскадры прибыли вовремя».

Как раз «история с воскресеньем» очень показательный пример. Казнить можно, но в воскресенье – нехорошо. Как-то не по-христиански. Некоторые стали возмущаться.

«Вице-адмирал Томпсон в официальном донесении осмелился порицать казнь в священный день, поэтому я настоял на том, чтобы он незамедлительно покинул флот, иначе я сам бы отправился домой. И я поставил условие: никаких больше адмиралов!»

Ответ Нельсона:

«Мне жаль, что вам пришлось разойтись во взглядах с вице-адмиралом Томпсоном, но даже если бы день казни выпал на Рождество, я бы все равно приказал казнить бунтовщиков! Можно лишь догадываться, что их сторонники внушали бы матросам за воскресным грогом».

Нельсон не хотел вешать матросов, да и человек он религиозный, но… Полагаю, вы и сами все поняли. Адмиралы собирались воевать, в воскресенье за грогом им были нужны только «правильные» разговоры.

В Англии волнения на флоте еще продолжались, когда 14 июля 1797 года Нельсон получил инструкции от Джервиса. В его распоряжении – эскадра из семи кораблей и капера. Адмиральский вымпел – на «Тезее». Задача – «как можно быстрее подойти к острову Тенерифе, чтобы занять позиции для дальнейшего захвата города Санта-Крус…» Началась кампания, в которой Нельсон почти потерял славу и потеряет руку.

Сначала эскадра Нельсона должна была организовать блокаду Кадиса, важнейшего испанского порта. «Доны» после Сент-Винсента выходить в море и ввязываться с англичанами в открытый бой категорически не хотели. Понять их можно. Кадис к тому же прекрасно укреплен. Только блокада!

Блокада – дело муторное. Блокадные будни – скучны донельзя. У Нельсона был приказ, но он уже привык нарушать приказы. Пара-тройка несанкционированных ночных обстрелов Кадиса, а потом – ночная вылазка. Небольшой отряд во главе с самим Нельсоном на барже пробрался в гавань и взял на абордаж дозорный испанский корабль!

Геройство ради геройства, только личное. Однако Нельсон едва не погиб. Спас его старый «агамемнонец», матрос Джон Сайкс. Один из участников событий написал: «Испанцы дрались как черти. Казалось, они хотят отомстить Нельсону за его недавнюю победу. И, по-видимому, они знали его в лицо, так как направляли удары именно против него и других офицеров.

…Сайкс уже дважды успел спасти адмирала, когда увидел занесенную над ним саблю, удар которой наверняка размозжил бы ему голову. В ту же секунду он понял, что не сможет отвести удар, ведь испанец стоял между ним и Нельсоном. Еще миг – и Нельсон был бы убит! Сайкс подставил свою руку, мы все это видели, мы все – свидетели его подвига. Сразу же, издав победный клич, с удвоенной яростью бросились мы на врага… Мы взяли корабль на абордаж и увели его… Нельсон, обняв раненого матроса, сказал: “Я никогда этого не забуду, Сайкс!” Сайкс же ответил ему: “Главное, что вы живы, сэр”».

Нельсона потом будут упрекать в том, что он все же «забыл» Сайкса. Странноватое, на мой взгляд, обвинение. Нельсон, конечно, любил похвастаться и себя хвалил чаще, чем кого-либо другого. Однако, в отличие от подавляющего большинства знаменитых военачальников, он всегда находил добрые слова и для офицеров, и для матросов. Я, во всяком случае, дважды встречал похвалу в адрес Джона Сайкса.

Да, не конкретно за ночной бой у Кадиса, но имя – названо. И потом, жизнь Нельсона с начала 1798 года развивалась чрезвычайно бурно и быстро закончилась. Может, у него не было повода вспомнить о Сайксе? Во всяком случае, про «бездушие» Нельсона рассуждать не стоит. Он – точно не такой.

Вот то, что Нельсон порой совершал непродуманные «боевые действия», – абсолютная правда. Десант у Кадиса – дерзкая выходка и ничего более. Адмиралу Джервису она, кстати, совсем не понравилась, он даже сделал Нельсону выговор. Но, по правде говоря, Джервис уже находился в плену иллюзии, которая называлась «Нельсон может все». И Нельсон про себя думал так же! Что ж, пришло время и для жестокого разочарования.

Глава четвертая

Рука Нельсона

Придет время – и они вычеркнут друг друга из жизни. Джосайя Нисбет – человека, которого он боготворил. Горацио Нельсон – своего пасынка. Есть те, кто считает, что Нельсон поступит некрасиво. Кто-то, напротив, утверждает, что адмирал слишком долго терпел.

Разбираться придется, но о самом главном лучше сказать сразу. Джосайя Нисбет спас Нельсону жизнь. Если этого достаточно, то для чего? Чтобы Нельсон не забыл? Он не забыл, но с какого-то момента перестал вспоминать. Плохо? Если бы все было так просто! Оба пошли по дороге разочарований, вот только Джосайя действительно спас жизнь своему отчиму.

…Есть две версии относительно того, почему Нельсон предпринял очень плохо подготовленную атаку на гавань Санта-Крус на острове Тенерифе. Первая – он хотел победить после прежних неудач. Вторая, совсем не героическая, – жажда обогащения. В ее пользу – и та инструкция, которую получил Нельсон от адмирала Джервиса прямо перед началом похода.

Действительно, практически все уже слышали о том, что в Санта-Крус прибыл из Мексики галеон с самым ценным грузом – золотом. Такие вот «золотые» или «серебряные» испанские корабли с давних времен были для англичан едва ли не самой желанной добычей. Капитаны и адмиралы получали невероятные призовые в виде процента от захваченного корабля. Всего один корабль – и финансовые проблемы решены до конца жизни.

Полагаю, что для вечно жалующегося на бедность Нельсона это отличный стимул. Однако списывать все на «страсть к наживе» я бы не стал. Какая-нибудь победа все равно была нужна адмиралу, а разве плохо совместить героическое с практическим?

В общем, он буквально начал атаковать графа Сент-Винсента просьбами «совершить набег» на Санта-Крус. Адмирал Джервис про золото тоже слышал. И тоже – наверняка держал это в голове. Только оборона Кадиса показала, что испанцы будут яростно защищаться и больших потерь не избежать. Джервис уже не был уверен в необходимости штурма Санта-Крус…

Нельсон проявил необыкновенную настойчивость, и командующий в конце концов сдался. Однако он совсем не хотел потерять своего любимого адмирала и в личной беседе предупредил его – в схватку не лезть, только руководить. Нельсон пообещал. Большинство обещаний даются для того, чтобы их нарушить.

План был простым и, как обычно, необыкновенно дерзким, а попытка реализовать его закончилась полным провалом. Признаем, Нельсон необыкновенно хорош в море, но всякого рода десанты у него получались как раз не очень хорошо. Да и удача глубокого синего цвета как-то не очень хотела приобретать цвет песочный. Ладно, признаем еще и то, что знаменитая смелость Нельсона далеко не всегда была умной, иногда – ровно наоборот. Особенно в тех случаях, когда в основе ее лежало в первую очередь упрямство.

Нападение на Санта-Крус – яркий тому пример. В детали вдаваться не будем, потому что есть там одна деталь, которая перевешивает все остальное.

…Вечером 24 июля 1797 года Нельсон ужинал с офицерами в кают-компании фрегата «Сихорс». Некоторые из них заявили адмиралу, что считают новую (вторую за несколько дней. – М. К.) попытку высадки десанта плохой затеей. Нельсон не собирался отказываться от своего плана, офицеры ушли.

Пришел его приемный сын, Джосайя Нисбет. Он уже дослужился до лейтенанта и нес ночную вахту. Джосайя начал умолять Нельсона разрешить ему принять участие в десанте. Адмирал был категорически против:

«О чем ты говоришь? Только представь, что будет с твоей матерью, если мы оба погибнем!»

Лейтенант Нисбет чуть ли не на коленях стоял, даже расплакался. Нельсон уступил его мольбам и принял, как вскоре выяснится, одно из самых мудрых решений в своей жизни. Обрадованный Джосайя ушел, Нельсон – начал писать письма и завещание.

Предчувствие беды? Нет, моряки писали прощальные письма и составляли завещания накануне любого сражения, обычное дело. Оставленные в наследство родственникам суммы свидетельствуют – денег Нельсон и правда скопил немного. В письме к Джервису – особая просьба позаботиться, если случится самое плохое, о его пасынке. «Уверен, что, если я паду на службе королю и родине, герцог Кларенс, стоит лишь назвать ему имя моего пасынка, обязательно примет участие в его судьбе».

Все. Чернила высыхают, за бортом – черная и маслянистая ночь. Примерно в 11 вечера шлюпки с десантом отплывают от кораблей. В одной из шлюпок – Нельсон и Джосайя Нисбет. Подходят к берегу тихо, приняли все меры. Только обмануть испанцев не удалось, они ждали.

Шлюпки еще не приблизились к берегу, а испанцы открыли шквальный огонь! Из передового отряда десанта до суши добрались немногие, а основной, с Нельсоном, продолжал движение. Вот шлюпка с Нельсоном наконец уткнулась в песок. Вот сам он спрыгивает на берег и сразу – будто спотыкается и падает на спину.

Есть много свидетелей, утверждающих, что Нельсон сказал то ли «Я умираю…», то ли «Меня убило…». А что только не скажешь, получив тяжелую рану. Опять-таки какая разница, что стало причиной, картечь или выстрел из мушкета?

Важно не то, что Нисбет первым увидел, как из правой руки адмирала хлещет кровь, а то, что он среагировал почти мгновенно. Подбежал к адмиралу, сорвал с шеи шарф, сделал что-то вроде жгута. Стоявший поблизости матрос разорвал рубашку, получились бинты. Нельсона перенесли на шлюпку. Джосайя прикрывает адмирала собой. Грести, грести скорее! Выйти из-под огня!

Сейчас я расскажу вам, почему считаю Нельсона героем из героев. Даже если в этой истории правды – только половина, все равно останусь при своем мнении.

…Гребцы стараются изо всех сил, Нельсон просит приподнять ему голову. Видит, как одна из находящихся рядом шлюпок получает пробоину и все люди из нее оказываются в воде. Он отдает рулевому приказ остановиться и забрать всех, кого смогут!

Первый корабль на пути – «Сихорс». Нельсон дружит с его капитаном Фримантлом (он тоже принимает участие в десанте. – М. К.) и очень тепло относится к его молодой жене Бетси. Она – на корабле. Поднимаемся на борт? Как бы не так! «Да я скорее умру, чем предстану перед миссис Фримантл в таком виде! К тому же мне нечего сказать ей о судьбе ее мужа…»

Они плывут дальше. Корабль Нельсона, «Тезей». Он никому не дает помочь себе подняться на борт! Он не хочет, чтобы его люди видели адмирала беспомощным. «Оставьте меня в покое! У меня есть еще две целых ноги и одна рука!» Нельсон хватается за канат левой рукой, его поднимают на борт. Про правую он уже все понимает.

Из журнала врача «Тезея» Томаса Эшелби. «Адмирал Нельсон… Пробита кость выше локтевого сустава, разорвана артерия. Рука незамедлительно ампутирована, раненому дали опиум». Опиум, судя по всему, дали после операции, а не до. Нельсон спросил хирурга: «Почему у вас такие холодные инструменты?» Говорят, что впоследствии он отдаст распоряжение – прогревать ножи и пилы. Операцию Нельсон перенес мужественно, по свидетельствам очевидцев, лишь тихо стонал.

Я же громко восхищусь Нельсоном. Много было храбрецов. Были и те, кто во время ампутации много шутили. Но Нельсон… Получив тяжелое ранение, он как-то ухитрился остаться и командиром, заботящимся о своих подчиненных, и человеком необыкновенно мужественным, и даже – настоящим джентльменом. Что же касается потери руки… Хирург Эшелби поинтересовался, а что делать с отрезанной рукой? Известно, что некоторые военачальники трепетно относились к потерянному. Лорд Аксбридж, например, свою потерянную при Ватерлоо ногу похоронил. Нельсон велел бросить ее в море вместе с матросом, который погиб рядом с ним.

Мы, по крайней мере, получили наконец канонический образ. Однорукий, одноглазый. Великий.

…Фанни Нельсон получила наконец своего мужа. Не в «полном комплекте», но получила. В самом начале осени, в сентябре 1797 года, к дому в курортном Бате, в котором она жила со своим свекром, подъехала карета. Из нее вышел страдающий Нельсон. Домашние, порадовавшись, что он жив, быстро поняли, что больше ничего радостного их не ждет.

Нельсон был в состоянии глубочайшей депрессии. Рана пока не затянулась, лигатура (шелковые нити, которыми ее зашивали) сама не вышла, началось воспаление, а еще одну операцию врачи делать боялись. Нельсона мучили сильные боли, и заснуть без опиума он не мог.

К мукам физическим добавлялись душевные. Называя вещи своими именами, то, что случилось на Тенерифе, – самая настоящая катастрофа. Англичанам пришлось уйти, и они понесли более чем значительные потери.

Как говорили матросы, «получили трупы вместо золота». Понимал ли Нельсон, что это он, по сути, главный виновник трагедии?

Понимал, тяжело переживал гибель матросов и офицеров и все равно пытался оправдаться. «В то время как успех покрывает множество промахов, его отсутствие скрывает величайшую храбрость и достойное поведение».

Парадокс заключался в том, что от жесткой критики и, возможно, тщательного разбирательства Нельсона спас его прежний успех. Между триумфом Сент-Винсента и трагедией Тенерифе – всего несколько месяцев, эйфория еще не успела пройти. Нельсона в итоге «простят», но сразу после потери руки он был готов к тому, что потеряет много больше.

Первое письмо, написанное левой рукой, еще на борту «Тезея», адмиралу Джервису:

«Я стал обузой для друзей и ненужным родине. Оставляя службу под вашим командованием, я становлюсь мертвецом для всего мира, я стану невидимкой… Однорукий адмирал никому не нужен, и чем скорее я окажусь в каком-нибудь домике и уступлю свое место более достойному…»

Джервис расстроен. Он готовит фрегат для отправки Нельсона в Англию и принимает шатающегося от слабости адмирала на борту флагмана. Нельсон опять повторяет историю про «никому не нужного однорукого адмирала». Джервис говорит, что для адмирала гораздо важнее голова.

«Горацио, любой опыт это – опыт. Теперь вы будете нужны родине еще больше… и я буду ходатайствовать перед Адмиралтейством, чтобы вас оставили в прежней должности…»

Успокоил. Впрочем, ненадолго. Уже в Бате он высказывает Фанни и отцу сомнения в том, что ему удастся скоро вернуться на флот, да и вообще – вернуться. И рана, рана… Не перестает болеть! Нельсон капризничает и убеждает жену – она, а не врач, должна делать ему перевязки. Фанни не сильно обрадовалась, но – научилась. Ее поведение безупречно, Нельсон потом скажет, что она его спасла. Джосайя спас, Фанни спасла, а совсем скоро адмирал… Впрочем, не торопим события.

…Зачем мы торчим в Бате? Неужто здешние воды помогут с моим недугом? Нельсон настаивает на переезде в Лондон, к столичным врачам и… поближе к Адмиралтейству. Фанни только рада.

Звезды медицины (на то они и звезды) говорят Нельсону – само должно пройти, потерпите. Разумно. Так в конце концов и случится. Пока приходится терпеть. К счастью, у Нельсона много разных дел. Получить почетное гражданство, оформить пенсию, сходить в Геральдическую палату насчет герба, художникам попозировать. В Адмиралтейство он ходит как на дежурство – утром, каждый день.

Разумеется, Нельсона пожелал увидеть и сам король Георг III. На прием в Сент-Джеймсский дворец адмирал отправляется в сопровождении брата Уильяма и одного из своих любимцев, капитана Эдварда Берри. «Безумный король» вполне себе в уме и отличном расположении духа. С зорким глазом и грубоватым юмором:

«Эй, да я смотрю, у вас нет правой руки, Нельсон!»

Нельсон показывает на капитана Берри:

«Вот он теперь моя правая рука».

Непродолжительный обмен шутками, Георг говорит Нельсону, что «страна нуждается в нем». Нельсон доволен.

Леди Спенсер, жена первого лорда Адмиралтейства, впервые увидев Нельсона, ужаснулась: «…Он казался таким больным, что на него тяжело было смотреть. Странного вида, можно было подумать, что он слегка не в себе. Однако, заговорив, он сразу обнаружил блестящий ум».

Горацио Нельсону почти сорок. Теперь он точно такой, каким останется в памяти потомков. Уже практически седой. Раненый глаз подернут голубоватой пленкой. Пустой рукав, приколотый к груди. Глубоко запавшие щеки. Он ведь и в боях, и из-за цинги еще и много зубов потерял. Нельсон об этом помнит, и когда улыбается – поджимает губы. Улыбается он редко и почти никогда не смеется. Таким он вернется на службу и обретет величайшую любовь в своей жизни.

…Дату эту он запомнил навсегда. 28 ноября. Злосчастная лигатура выходит из раны, все, боли больше нет. Нельсон стремительно идет на поправку и говорит домашним: «Я готов трясти своей культей перед любой медицинской комиссией!» Однорукий адмирал возвращается на флот!

В декабре 1797 года Нельсон оставляет записку священнику церкви Святого Георгия на Ганноверской площади: «Офицер желает поблагодарить Господа Всемогущего за свое полное выздоровление после тяжелого ранения, а также за дарованные ему многочисленные милости».

«Офицеру», конечно, стоило бы поблагодарить не только Бога, но и вполне конкретного человека. Генерала Бонапарта.

Часть шестая

Погоня

Введение

Генерал Бонапарт задумался о страшном – его могут забыть.

«Бурьенн, я не хочу здесь оставаться, мне тут нечего делать. Они ничему не внимают. Вижу, что, если я останусь, меня скоро погубят. Все здесь проходит, у меня уже нет славы, в этой маленькой Европе ее не сыскать. Нужно ехать на Восток – там великая слава. Однако прежде я хотел бы объехать берега, хочу лично удостовериться в том, что можно предпринять… Если успех высадки в Англию покажется мне сомнительным, чего я опасаюсь, то Английская армия сделается Восточною, и я отправлюсь в Египет».

Сокровенные мысли – только старому товарищу по Бриеннской военной школе, Бурьенну. Январь 1798 года. Совсем скоро Бонапарт действительно отправится в Египет, и это будет одна из самых грандиозных авантюр в новой истории.

С элементами детектива. Правда, какой детектив без погони?

Поймать Бонапарта! Непростая окажется задача для Нельсона. Ничего более интересного, чем история с погоней, в жизни Нельсона не было. «Любовный треугольник» с Гамильтонами, конечно, повеселее. Трафальгар – грандиозная точка. Но погоня… Нечто невероятное. Или готовый научный труд на тему «О роли случайности в истории».

Глава первая

Опять Тулон?!

…Левой рукой он уже писал неплохо. Читал, в полтора глаза, и вовсе хорошо. Переписывался со всеми подряд, читал в основном газеты. В английских газетах главная тема – зловещие планы французов. Благодаря победам генерала Бонапарта Республика усилилась настолько, что все в Европе думали о том, а куда французы пойдут дальше? Или поплывут?

Флот, конечно, не превратился в мощную силу как по мановению волшебной палочки, но изменения к лучшему явно происходили. Теперь, по крайней мере, у Директории есть деньги. Верфи заработали, корабли достраиваются и ремонтируются. Нехватка квалифицированных офицеров и матросов по-прежнему проблема, но кораблей все больше, а революционный энтузиазм никуда не делся. И зачем они собирают так много кораблей в Тулоне?

Даже решительный Уильям Питт Младший в некоторой растерянности. Страны континентальной Европы после сокрушительных побед Бонапарта в Италии не очень-то хотят снова воевать с Францией. Инициатива в руках главного врага Британии, а что делать – не очень понятно. Вооружен ведь тот, кто предупрежден, но о планах французов правительство знает примерно то же, о чем пишут в газетах. И зачем им такой большой флот в Тулоне?!

Мучительные размышления, одно решение. Нужно срочно усилить Средиземноморскую эскадру! Говорят, что лорд Сент-Винсент сразу же попросил прислать к нему Нельсона. С Нельсоном ситуация странная.

Общественное мнение, а к нему в Англии очень даже прислушиваются, раскололось. Большинство считает, что Нельсона, национального героя, следует немедленно возвращать. Но немало и тех, кто возмущается: у Англии что, нет адмиралов не инвалидов? Есть, и ждут назначения.

Возглавляющий Адмиралтейство лорд Спенсер – за Нельсона. Однако он – политик, и знает, что Нельсон не нравится премьеру, Уильяму Питту Младшему. Причины неприязненного (какое-то время) отношения Питта к Нельсону труднообъяснимы. Что-то личное, я полагаю.

Питту, например, сразу приглянулся генерал Уэлсли, но здесь все просто. Во-первых, он брат его любимца лорда Морнингтона. Во-вторых, Артур Уэлсли, будущий герцог Веллингтон, настоящий аристократ с блестящими манерами. Питт сам такой, а Нельсон – совсем не такой. Уильям Питт Младший, при всех своих талантах, был изрядным снобом. Нельсон казался ему выскочкой, свое мнение премьер впоследствии изменит, но – что было, то было.

Питт сомневался, лорд Спенсер и адмирал Джервис пытались его убедить. Джервиса Питт как раз ценил очень высоко. Да и ситуация становилась тревожней день ото дня. Премьер дал добро на новое назначение Нельсона, но от замечания «надеюсь, из этого выйдет толк» не удержался.

Джервис немедленно написал Нельсону, что чрезвычайно рад тому, что они скоро воссоединятся, и что 74-пушечный «Вэнгард» ждет его в Портсмуте. Командовал «Вэнгардом» капитан Эдвард Берри, тот самый любимец Нельсона, которого он представлял королю.

Фанни собирала воодушевленного мужа в дорогу, и тут случилось… Что-то. Нельсон всем и везде рассказывал, как он благодарен жене, леди Спенсер отметила, что адмирал «ухаживал за Фанни как за любовницей». Идиллия!

Фанни жена верная, но не очень аккуратная и слегка рассеянная. В общем, она что-то положила «не так, как надо», «не туда, куда надо», а кое-что и вовсе забыла положить. Нельсон раздражен. До ссоры из-за пустяков дело не дошло, да и «началом конца» это вряд ли можно назвать, но, на мой взгляд, возможно, именно тогда отношение Нельсона к Фанни стало меняться.

Попробую объяснить. Нельсон и так уже был героем, однако после Абукира, совсем скоро, он еще и превратится в кумира нации и, что скрывать, женщин. Невзрачный, однорукий и одноглазый – и кумир. Мы хорошо это поймем на примере красавицы леди Гамильтон, пока о другом.

Нельсон, как уже говорилось, очень заботился о своем образе. Он-то свои физические недостатки умел обыгрывать так, что можно только поаплодировать. И новый образ Нельсон продемонстрирует миру как раз тогда, когда вновь надолго расстанется с Фанни. А Фанни в этом мире только «жена Нельсона». Этого, возможно, вполне хватило бы для того, чтобы занять достойное место в свете. Только Фанни – совсем не «светская».

Нельсон ведь сомневался, стоит ли брать ее на обед к чете Спенсеров, прежде всего потому, что леди Спенсер – настоящая светская львица. Жена первого лорда Адмиралтейства сама настояла, чему Нельсон был чрезвычайно рад. Однако, согласитесь, не задумываться он просто не мог. Добрая, любящая всплакнуть Фанни, терпеливо объясняющая мужу про не найденные в сундуке вещи, «ничего страшного, Горацио, они наверняка где-то здесь». Фанни совершенно домашняя, кого-то такое устраивает, но герои нации – люди особенные.

Веллингтон тоже относился к своей супруге Китти снисходительно и, беру на себя смелость утверждать, без какой бы то ни было любви. Нельсон, напомню, убедил себя в том, что любит Фанни. И, тут нет никаких сомнений, к Фанни он был очень привязан и относился к ней гораздо лучше, чем Веллингтон – к Китти. Внебрачных связей у Железного герцога в разы больше, чем у однорукого адмирала.

Только Веллингтон всегда руководствовался главным английским правилом, внешние приличия нужно соблюдать, а слово «эпатаж» он лишь правильно произносил.

Нельсон полагал, что героям простительно все, робкая Фанни с этим не согласится. Что-то серьезное иногда начинается с того, что гирьки кто-то положил, а весы – забыл. Так сделала Фанни, а Нельсон, полагаю, начал взвешивать.

…Зачем все же французы собирают корабли в Тулоне, Марселе, в итальянских гаванях? В Тулоне – еще и целая армия на берегу. Испания? Португалия? Индия? Вторжение в Англию и Ирландию? Только секретарь по военным вопросам Генри Дандас все правильно, как выяснилось впоследствии, угадал.

Шотландец Дандас был, как сейчас бы сказали, ультраконсерватором. Францию он не любил, а революционные преобразования ненавидел до зубовного скрежета. При этом Дандас обладал редкой способностью оказываться в центре громких скандалов. Однажды он даже окажется под обвинением по импичменту (то есть в должностном преступлении).

Однако Дандас, что у многих вызывало искреннее изумление, близкий друг Уильяма Питта Младшего, который постоянно доверял ему ответственные посты. Многие английские историки считают Дандаса политиком не очень-то компетентным, основания для подобных оценок есть, но вот чего у Дандаса было не отнять: во всем, что касалось революционной Франции, у Дандаса было какое-то особое чутье. Ненависть рождала в нем озарения. И это Дандас на заседании кабинета министров заявил, цель французов – Египет. Не все ему поверили…

Что Англия, и во Франции долгое время о планах Бонапарта никто и ничего не знал! Секретность, которую Бонапарту действительно удавалось сохранять, сыграет важную роль, особенно в самом начале кампании. Скрыть, что в Тулоне и рядом с ним концентрируются войска, невозможно. Но для чего? Куда? Ведь англичане могут реагировать только с помощью своих кораблей. Как, например, их разделять? Формировать эскадры? В морских делах Бонапарт разбирался слабо, но он сумел обеспечить то, что ценится в любой войне, – элемент неожиданности.

Дело здесь, конечно, еще и в том, что поход на Восток Наполеон придумал. Фантазировал на тему «славы на Востоке» он еще в Италии, но он вообще – большой фантазер. А еще, как ни странно, иногда и большой реалист.

Его назначили командовать армией, готовящейся к «вторжению в Англию», он быстро понял, что затея эта, пока, провальная. Но делать же что-то надо, здесь он абсолютно прав. Слава – продукт скоропортящийся. Тогда и появилась идея похода на Восток. Директорию устраивало то, что слова про «чувствительный удар по англичанам» уже просто хорошо звучат. Генералу Бонапарту нравилось то, что поход еще и должен стать грандиозной научно-исследовательской экспедицией. Потому что – красиво.

Все вместе, называя вещи своими именами, грандиозная авантюра. Я в своей книге о Наполеоне достаточно подробно об этом говорил. Сейчас о другом.

Авантюра – слово, в котором есть некий уничижительный оттенок. Но авантюра – именно то, в чем пресловутый случай может сработать так, как нигде. Уверен, именно на элементарное везение в первую очередь Наполеон и рассчитывал. Несерьезно? Зато вполне в его стиле. Самое удивительное – во всей этой страннейшей затее случай окажется самым верным союзником Наполеона. Нельсону, до поры до времени, придется лишь проклинать Небеса…

На борт «Вэнгарда» Нельсон поднялся 29 марта 1798 года. 1 мая, близ Лиссабона, он соединился с лордом Сент-Винсентом. Дальше – в режиме краткой хроники текущих событий. Сент-Винсент отдает под начало своего любимого адмирала небольшой отряд. С задачей узнать, «что означают все эти приготовления французов». И предупреждает Нельсона, что он уже получил от Адмиралтейства указание – создать эскадру из 12 линейных кораблей и необходимого количества фрегатов, чтобы найти французский флот в Средиземном море и уничтожить его. Сент-Винсент сообщает, что поставить во главе эскадры он намерен Нельсона. Спенсер, первый лорд Адмиралтейства, настоятельно рекомендует Сент-Винсенту поступить именно так. Скоро Нельсон впервые начнет командовать столь большой эскадрой, а пока – отправляется к Тулону на разведку.

Генерал Бонапарт готовился отплыть из Тулона еще 23 апреля, но в силу нелепого инцидента с генералом Бернадотом, посланником Франции в Вене, задержался. В Тулон Бонапарт прибудет 28 апреля, проведет смотр войск, обратится с воззванием, все как положено. Теперь солдаты и матросы Армии Востока знают, что они отправятся куда-то в Новый Свет. Так себе ориентир.

17 мая, неподалеку от Тулона, Нельсон перехватывает французский фрегат. Члены его команды подтверждают, что в Тулоне готовится к отплытию огромный экспедиционный корпус. Когда, куда – неизвестно. Раздосадованный Нельсон пишет Сент-Винсенту: «…У французов хорошо получается хранить в тайне свои планы».

…«Представь себе тщеславного человека, который на закате солнца в воскресенье прогуливается в своей каюте. Он – командующий эскадрой, которая только и ждет, когда он поведет ее к славе…

И представь себе этого гордого, самодовольного человека на восходе солнца в понедельник: его корабль лишился мачт, его флот рассеян, а сам он в таком отчаянии, что распоследний французский фрегат стал бы для него нежеланным гостем».

Письмо Фанни от 24 мая, а случай… Случай произошел на рассвете 19-го. Чудовищный шторм, ураган, «кара небесная», как назвал его сам Нельсон. «Вэнгард» получил сильнейшие повреждения, при падении мачты двое матросов погибли и несколько получили ранения. Беспомощный «Вэнгард» несло на скалы, и лишь помощь со стороны тоже сильно пострадавших «Ориона» и «Александра» спасла его. А «случаи» будут и дальше спасать генерала Бонапарта.

Французским кораблям тоже досталось, но они все-таки стояли в гавани. Как только шторм утих, вечером 19 мая, флот Бонапарта покинул Тулон. Нельсону пришлось заниматься не погоней, а ремонтом…

Глава вторая

«Братья по оружию»

Поплыли! Генерал Бонапарт плыл на 118-пушечном линейном корабле «Ориент», спущенном на воду уже в революционное время, в 1791-м. «Ориент» в буквальном смысле взлетит на воздух в битве при Абукире, на нем погибнет и адмирал Брюе, отвечавший за «морскую составляющую» во время похода в Египет.

Франсуа-Поль Брюе д’Эгалье – выходец из аристократического рода, по полному имени уже ясно. На флоте с 13 лет, участвовал в нескольких войнах и сделал неплохую карьеру еще на королевском флоте. В годы Революции Брюе повезло остаться в живых, хотя из-за благородного происхождения он все равно пострадал. Пришлось покаяться. Многие историки считают, что «покаяние» надломило его. Уверенность в себе он потерял.

Генерала Бонапарта, как и императора Наполеона, происхождение никогда особо не волновало. Он ценил профессионализм, а Брюе, по крайней мере, был одним из самых опытных морских офицеров. Звание контр-адмирала в 1796-м он заработал сам, но дальше ему посчастливилось и активно сотрудничать с главнокомандующим Итальянской армией, и даже выполнять его дипломатические поручения. Бонапарту он понравился. Он доверил Брюе руководство флотом, участвовавшим в Египетском походе.

Адмирал был человеком серьезным и ответственным. Когда обсуждалась идея «вторжения в Англию», он прямо сказал Бонапарту о том, что флот не слишком силен. Слова Брюе повлияли на решение генерала не десантироваться на Туманный Альбион, но к организации похода на Восток Бонапарт Брюе привлек. Адмирал снова заговорил о проблемах, только в этот раз генерал прислушиваться к нему уже не захотел. Однако, надо отдать Бонапарту должное, он признал, что в морских делах разбирается слабо, так что – целиком полагается на Брюе.

Парадокс в том, что от адмирала мало что зависело. В прямом столкновении с англичанами, при Абукире, он потерпит сокрушительное поражение. До того французы играли в «морской бой» исключительно с Судьбой, и Бонапарту просто отчаянно везло. С этим и Нельсону справиться не под силу.

…«Вэнгард» нуждался в очень серьезном ремонте, но Нельсону теперь нужно и соединиться с кораблями той самой эскадры, которую снарядил лорд Сент-Винсент. Времени нет, и как только «Вэнгард» обрел способность хотя бы двигаться, Нельсон отправился на встречу со своими фрегатами, оставшимися в условленном месте. Под визг пил и стук молотков. «Вэнгард» чинили прямо на ходу, а в новой кампании Нельсону придется искать и чужих, и своих.

Фрегатов нет! Их капитаны, почему-то решившие, что Нельсон поплывет на ремонт в Гибралтар, туда и направились. Но линейные корабли без фрегатов «видят» примерно так же хорошо, как Нельсон. Быстроходные фрегаты, доставляющие разведданные, – это глаза адмиралов. Их нет! Нельсону впору в церковь идти… Сильно похоже на проклятие. А что еще это может быть? Наступает время, когда очевидное преимущество в скорости сыграет… против Нельсона. И не один раз.

7 июня корабли всей эскадры наконец соединились. Воевать они все равно начнут еще не скоро, так что есть время поговорить о чем-то особенном. О band of brothers, о тех, кого иногда будут называть «бандой Нельсона», но чаще всего – «братьями по оружию». О группе капитанов, которая регулярно сражалась вместе с Нельсоном.

Есть популярная гравюра, посвященная победе в битве на Ниле (при Абукире). На ней – Нельсон и 14 капитанов.

«Братья по оружию»… Считается, что впервые Нельсон употребил это выражение как раз в обращении накануне сражения. Дальше оно стало практически общепринятым. Это были люди, которые не просто воевали с Нельсоном. Это были люди, которых он обучил, которые с полудвижения понимали, что намерен сделать их адмирал.

Представляете, как подобное работало в бою?! Выучка, синхронность… Абсолютно одинаковое представление о том, как нужно воевать.

В 1805 году адмирал Декре, морской министр Наполеона, писал императору о том, что «наглость Нельсона превышает его способности». «…Но он (Нельсон. – М. К.) обладает редким качеством – не иметь к своим капитанам никаких претензий, кроме как к храбрости и удаче. Поэтому выходит, что он доступен для советов и что в трудных обстоятельствах он командир только по званию, а на деле за него управляет другой».

Эх, Декре, Декре… Мало его побили при Абукире, Трафальгар понадобится, чтобы он слегка прозрел. Кстати, если вы думаете, что о Нельсоне в превосходных степенях отзывался Наполеон, то сильно ошибаетесь. Но это императору свойственно, он никогда не оценивал по достоинству тех, кто наносил Франции чувствительные поражения. Особенно – англичан. Ни одного «хорошего слова» о Веллингтоне, рассуждения в стиле Декре – о Нельсоне.

Давайте я сделаю простую вещь. Сравню маршалов Наполеона с «братьями по оружию» Нельсона. Не совсем корректно, зато – очень наглядно. В конце концов, в обоих случаях речь идет о небольшой группе людей, которых объединяет великий военачальник. Пространных рассуждений не будет, но какие-то, наиболее показательные моменты, отметим.

Маршалы Наполеона, как и он сам, «дети Революции», капитаны Нельсона – системы. Система иногда тоже так срабатывает, разом выдает целое созвездие талантливых офицеров. Это и произошло в Англии во второй половине XVIII века. Есть почва для размышлений о том, почему во Франции в армии, а в Англии на флоте нужные люди появились в нужное время, но мы пока тему затрагивать не будем. Так произошло.

Идем дальше. История про «маршальский жезл в солдатском ранце» – совсем не про британский флот. Без протекционизма, как мы знаем, не обходилось, но отбор «самых достойных» в Англии куда надежнее, чем во Франции. Это мы уже понимаем, даже на примере Нельсона. Система гарантировала достаточно высокий уровень профессиональной подготовки. У всех без исключения!

Маршалы, как мы знаем, назначенцы. Их выбирал император. Выбор зачастую определялся не только военными талантами, но и самыми разными соображениями. Баланс сил, близость к семье Наполеона, там много всего. В первую очередь – политики. И личного отношения императора, несомненно.

Есть очень показательный эпизод с получением маршальского жезла Мармоном, некогда адъютантом Наполеона, одним из его любимцев. В битве при Ваграме в 1809-м Мармон ничем особенным себя не проявил. Более того, кое-какие из его действий вызвали у императора негодование. Он все равно дал Мармону заветный жезл, но сделал это в форме почти оскорбительной.

Историю с Мармоном я вспомнил лишь с одной целью. Показать, что в работающей системе справедливости все же гораздо больше. Очень странное братство под названием «маршалат Первой империи» возникло в результате сложных комбинаций, «братья по оружию» – естественным путем.

Вроде – достаточно случайно. И не Нельсон, а адмирал Джервис выбрал корабли и капитанов. Однако создал из них братство уже Нельсон. Здесь мы походим еще к одному принципиальному отличию, к тому, что так и не понял Декре.

Наполеон не слишком-то доверял своим маршалам, по крайней мере – многим из них. В кампанию 1813–1814 годов раздосадованный Ней произнесет знаменитую фразу: «Император никак не может понять, что не все его маршалы – Наполеоны». Как же здесь много подтекстов! В том числе такой. Маршалы, за редким исключением, уже почти разучились воевать самостоятельно. Они хорошо сражались тогда, когда их направлял сам император. У Нельсона-то все совсем по-другому!

Он не просто предоставлял своим капитанам самостоятельность, он на нее рассчитывал. Есть диспозиция, но в любом сражении планы могут рухнуть в один момент. И Нельсон как раз добивался того, чтобы его капитаны не боялись принять решение. Они усвоили, что делать, однако их умения определялись прежде всего тем, что в любой момент они могли проявить инициативу. Нельсон ждал от них этого.

Как там сказал Декре? «На деле за него управляли другие»? Со стороны, может, и похоже. Про «наглость» Нельсона морской министр Наполеона тоже правильно сказал. Только, повторю, Декре так и не понял главный секрет. «Наглость» Нельсона основана на безграничном доверии. Он знал, что его матросы – лучшие в мире. Что артиллеристы стреляют быстрее всех. Что его капитаны сами примут правильное решение. Он так и воевал – с непоколебимой верой в успех и своих людей. И знаете, месье Декре? У него получалось. Как ни у кого.

…«Братья по оружию». Джеймс Сумарес, Томас Трубридж, Томас Луис, Джон Пейтон, Томас Фоли, Ральф Миллер, Томас Харди, Бенджамин Хэллоуэлл… Из 14 человек на вышеупомянутой гравюре практически все станут адмиралами.

Различались ли они способностями? А как иначе? Эдвард Берри, например, который долгое время считался любимцем Нельсона, слегка его разочарует. Берри храбр, но в вопросах тактики не сильно искушен. Дэвид Гулд вообще считается самым слабым из «братьев». Нельсон даже подумывал о том, чтобы заменить его. Но в целом – «банда» исключительно хороша.

Личные симпатии и антипатии Нельсона? Они, конечно, имели место. Скажем, поначалу он без симпатии относился к Джеймсу Сумаресу, очень талантливому флотоводцу, однако затем изменил свое мнение. Мелочи, по большому счету. «Братство», и в этом его сила, оказалось очень цельным.

Нельсону отчасти повезло, однако он очень грамотно воспользовался случаем. Интересы «братьев» Нельсон отстаивал с редкой настойчивостью. Старался никого особо не выделять, но если появлялась возможность похвалить «своих», не упускал ее никогда. Строго следил за тем, чтобы его капитаны не были обойдены наградами и назначениями.

…Есть такое выражение: The Nelson Touch. Переводят его по-разному. «Касание Нельсона», «подход Нельсона», «прием Нельсона», чаще всего – «прикосновение Нельсона». Я соглашусь с последним вариантом. Относительно происхождения есть пара-тройка версий, в толкованиях разнообразие вообще богатое.

Сначала – про классику. Летом 1805-го, незадолго до Трафальгарской битвы, Нельсон делился со своим другом лордом Сидмутом мыслями по поводу предстоящего сражения. Адмирал вдруг вспомнил строки из пьесы Шекспира «Генрих V». Про поведение короля накануне битвы при Азенкуре. В результате разговора адмирала с Сидмутом и появилось якобы выражение «прикосновение Нельсона». Очень может быть. Вполне соответствовало моменту.

Нельсон велик, потому были просто обязаны начаться увлекательные поиски следов «прикосновения» в его письмах, речах и т. д. Нашли и в одном из писем к леди Гамильтон. Но там «прикосновение» можно толковать и весьма фривольно.

Как бы то ни было, после гибели Нельсона выражение стало легендарным, приобрело широкий смысл и его все чаще стали использовать для характеристики лидерского стиля Нельсона, его почти магического воздействия на матросов и офицеров.

Про «прикосновение» вспоминали и «братья по оружию». Вот они как раз точно знали, что это такое. Было «прикосновение»! И магия была! Нельсон верил и в себя, и в людей, и его уверенность передавалась всему флоту. Вот что такое «прикосновение Нельсона». Хотя у него есть много и других значений. Мы еще продолжим разговор про «прикосновение»…

Глава третья

Охота в Средиземном море

«Считайте вражеским и соответствующим образом обращайтесь с ним каждый порт, который откажется удовлетворить потребность ваших кораблей, имея такую возможность».

Лорд Сент-Винсент призывал Нельсона особо не церемониться. Логично. Нельсон гонялся за Бонапартом в сложных условиях, не стоит и об этом забывать. С потерей Корсики баз флота в здешних краях не осталось, а кораблям Нельсона нужны были и вода, и провизия. Приходилось отвлекаться.

Но главное – у него по-прежнему нет фрегатов. Как так получилось? Какой смысл искать ответ? Их просто нет. Нельсон – без глаз. Он может лишь догадываться, опираясь на какие-то случайно полученные сведения. Только не задавайтесь глупым вопросом: как можно было не найти огромный флот? 400 транспортных судов, почти 70 военных кораблей! В те времена искать его в море – почти как иголку в стоге сена.

К тому же, повторю, Бонапарту отчаянно везло. Из всех «военных хитростей» у него имелась лишь одна – противник о его планах не знал. Кроме того, он мог двигаться к цели не самыми очевидными маршрутами. Тоже работало.

Нельсон ищет… И ведет активную переписку с лордом Гамильтоном, английским послом в Неаполе. Стиль – деловой. Откроют ли для флота порты? Решены ли вопросы со снабжением? Есть ли сведения о французах? Он даже спрашивает у Гамильтона, не может ли он помочь ему получить несколько фрегатов? Без глаз, без глаз…

Гамильтон отвечает, что он бесконечно рад назначению Нельсона, сделает, что сможет. Прилагает к письму записку от своей жены Эммы! Эмма желает Нельсону скорейшей победы и пишет о «волнении» в связи с тем, что адмирал столь близко от нее.

На этом основании некоторые историки делают далеко идущие выводы. Знак! Эмма уже готова пасть в объятия Нельсона? Смешно… Никто пока никуда не собирался падать. Ни Эмма, ни тем более Нельсон.

Важно здесь то, что письмо и записку от Эммы доставил Нельсону фрегат. Адмирал искал флот Бонапарта, а его фрегаты, причем практически поодиночке, искали свою эскадру. Один из фрегатов, на котором служил Джосайя Нисбет, зашел в Неаполь для пополнения запасов воды. Пасынок Нельсона, которого когда-то представили Гамильтонам, решил заглянуть к высокопоставленным знакомым. Где французы, они не знали. Но что самое обидное для Нисбета, они не знали и где английские корабли. Джосайя Нисбет своих найдет. Письма передаст, про французов – ничего нового не скажет.

…В Лондоне меж тем уже началось что-то похожее на истерику. Нельсону настроение передавалось, видимо, по воздуху. Адмирал всюду спешил и никуда не успевал. 15 июня он сообщает лорду Спенсеру, что «будет вынужден поверить», что французы направляются в Индию, что в Неаполе он отправил на «разведку» капитана Трубриджа.

Удивительное дело, Нельсон зашел в гавань Неаполя, но сам сходить на берег не стал. Трубридж сообщал адмиралу две новости. Одна – не очень хорошая, вторая – непроверенный слух. Король Фердинанд не готов снабжать всем необходимым английские корабли. В Неаполе говорят о том, что французы двинулись к Мальте.

20 июня Нельсон обращается к Великому магистру Мальтийского ордена:

«С особым удовольствием имею честь сообщить вам, что эскадра Его Королевского Величества под моим командованием на всех парусах направляется к Мальте, с твердым намерением помешать нашему общему врагу захватить остров».

Он снова опоздает. Бонапарт уже не только захватил Мальту, но и отправился дальше. Нельсон узнает об этом 22 июня и сразу же отправит письмо английскому послу в Египте Дж. Болдуину. Не происходит ли там что-то необычное? У него появились некие соображения.

В кают-компании «Вэнгарда» он собрал капитанов. Не всех, четырех, самых доверенных. Им Нельсон и сообщил о своем намерении плыть в Египет, в Александрию. Объяснил почему. Капитаны его поддержали.

Нельсон наконец догадался. Именно – догадался. Он вполне мог и ошибиться, но он все рассчитал правильно. Ошибется он потом…

…Читаешь французские мемуары участников похода на Восток – и удивляешься. Молоды и беззаботны! Играют в карты, шутят над Бертье. Смеются вообще много. Такое иногда бывает от страха, а они – не боятся. Поразительно! Если бы Нельсон догнал их в открытом море, то «восточная сказка» закончилась бы, не успев начаться. Англичане разнесли бы их в щепки, в этом нет никаких сомнений. Самый опасный для Бонапарта момент – как раз последняя часть пути.

И Нельсон их догнал! Только еще и обогнал.

Нравятся мне рассказы про то, как Бонапарт и адмирал Брюе слышали беду, проплывавшую совсем рядом. Не знаю, что там они слышали. Соглашусь с адмиралом Мэхэном, который пишет, что два флота какое-то время шли практически параллельными курсами на расстоянии 60 миль друг от друга. Примерно так, скорее всего, и было.

Но Нельсон быстрее, гораздо быстрее. У него – только боевые корабли, у французов – армия, которая плывет… Да на чем только она не плывет! К тому же Бонапарт приказал адмиралу Брюе слегка изменить курс, чтобы подойти к Александрии с запада. Когда к Александрии прибыл Нельсон, хорошо видящему глазу предстал тихий, сонный город.

«Лорду Сент-Винсенту, 12 июля 1798, в 12 милях к западу от Крита.

Подойдя к Александрии 28-го числа предыдущего месяца, я увидел в старом порту турецкий корабль, четыре фрегата и около дюжины турецких судов, а также около пятидесяти кораблей разных стран в торговом порте».

Французов не было. Еще не было. Феноменальное везение продолжалось. В ночь на 2 июля Армия Востока подплыла к египетскому берегу, неподалеку от Александрии. Высадка началась немедленно, действовали в такой спешке, что при десантировании погибло порядка 20 человек. Хотя Бонапарт мог бы и не торопиться, англичан в Египте уже не было. Здесь мы подходим к деликатному вопросу, так называемой «ошибке Нельсона».

Чтобы лучше понять ее природу, следует из моря ненадолго перенестись на сушу, в Англию. Атмосфера в стране, из-за пугающей неопределенности, истеричная. Наступило и время взаимных обвинений, а как могло быть иначе? Бонапарта Нельсон так и не поймал, в газетах по этому поводу шум невероятный. Тексты примерно такие: «Есть ли в истории нечто более примечательное? Флот, состоящий из четырехсот судов, способен столь долго избегать контакта с нашими кораблями!»

Разумеется, сразу же оживились и «заслуженные ветераны» в Адмиралтействе. Атаковали они в первую очередь Сент-Винсента. Ведь это он назначил «неопытного» Нельсона. Сент-Винсент жестко ответил критикам. И получил вызов на дуэль! От адмирала Джона Орда. Признаем, слова Сент-Винсента были достаточно оскорбительными для того, чтобы стать поводом к дуэли.

Два адмирала всерьез намеревались драться. Высокий уровень! Вообще-то сам Веллингтон, уже будучи премьером, примет участие в дуэли. Его противника, правда, строго предупредят о возможных тяжелых последствиях. Но тогда время будет мирное, а рисковать адмиралами в войну не захотел и король. Он вмешался, инцидент исчерпан.

Однако все происходившее – очень показательно. До Нельсона доносились слухи о том, что в Англии многие им недовольны. Крайне уверенный в себе человек начал сомневаться.

Нельсон совершит ошибку. И весьма серьезную. Ведь он все правильно просчитал. Египет действительно наиболее вероятная цель французов. Не застав Бонапарта в Александрии, он засомневался. Имел право. Только адмирал Мэхэн совершенно справедливо отмечает, Нельсон просто обязан был хотя бы немного подождать. Для того, чтобы проверить свои же предположения.

Как опытный адмирал, Нельсон-то как раз знал, что вполне мог обогнать французов. Вот в чем его главная ошибка! Он даже не стал рассматривать подобную возможность и почти сразу же ушел из Александрии.

«Есть старая поговорка: “Везет как утопленнику”, – это обо мне: я до сих пор так и не нашел французский флот и не смог выяснить, куда точно он отправился. Все, что у меня есть, – смутные предположения».

Письмо Гамильтону он отправит из Сиракуз. Он даже не искал, он метался. Нельсон будет объяснять свои метания отсутствием фрегатов (прежде всего), недостоверными сведениями. Свой поспешный уход из Египта – опасностью возможного нападения со стороны турок.

Оправдывать Нельсона я не буду, но и обвинять его тоже не стану. Соглашусь с адмиралом Мэхэном, единственный большой просчет Нельсона – то, что он поторопился уйти из Александрии. Насчет всего остального…

Как можно бороться с Фортуной? Скажу в последний раз. Наполеону невероятно повезло. Простое и единственно правильное объяснение. Других искать не нужно.

…Вдоволь пометавшись по Средиземноморью, Нельсон принял грамотное решение – возвращаться в Египет. 1 августа 1798 года его корабли – снова в Александрии.

Французов здесь опять нет! Конечно, Бонапарт уже ушел к Каиру.

На эскадре объявляют обед. За столом в кают-компании «Вэнгарда» – тоска и уныние. Не знаю, подали ли уже горячее, когда наступил момент, о котором впоследствии сложат легенды. Кто, кто первым их заметил? Вахтенный офицер с «Зилоуса»? Дозорный с «Голиафа»? Пусть делят славу.

«Игры в догонялки» закончились! Французский флот стоит в Абукирской бухте. Весь.

Нельсон говорит своим офицерам: «Завтра я завоюю либо титул пэра, либо место в Вестминстерском аббатстве». На закате 1 августа 1798 года он дает капитанам распоряжение – построиться в боевой порядок…

Глава четвертая

Битва на Ниле

Абукир… Красивое слово, звучное. Англичане предпочитают называть то, что произошло здесь в первые дни августа 1798 года, битвой на Ниле. Наверное, дело, как обычно, в традициях. Так называет сражение в письмах и донесениях Нельсон. Однако континентальные европейцы предпочитают Абукир. Как по мне – гораздо приятнее на слух.

Абукир… Первая абсолютно самостоятельная победа Нельсона. Добытая после стольких приключений, о которых адмирал наверняка предпочел бы забыть. Вечером после сражения Нельсон скажет: «Слово “победа” недостаточно полно передает смысл случившегося». Его можно понять. Дело-то ведь не в определениях или эпитетах. Один день, но оценить его по достоинству без всех «до» и «после» никак не получится.

Абукир… Нельсон уничтожит французский флот? Не только. Он нанесет удар по репутации самого Наполеона. Ведь самое большое пятно на репутации императора – то, что он бросит свою армию в Египте. Наполеон станет великим, а пятно все равно останется. Ему придется оправдываться, за Абукир в том числе. С помощью Абукира – тоже. Дескать, а что ему оставалось, если его бездарные адмиралы оставили армию без кораблей?

Стоит ли удивляться появлению многочисленных легенд, при такой-то значимости сражения? Сразу подчеркну, что почти все легенды – с «французского берега». Логично. С них, пожалуй, и начнем.

Добегались! Везло, везло французам, а потом – бах, и сразу сильно не повезло. Почему флот оказался в Абукирской бухте? Вот и легенда номер один.

Позднее свою версию придумает Наполеон. Он, дескать, предлагал Брюе отправиться на Корфу, где флот был бы под надежной защитой береговых батарей. Типичное «оправдание постфактум». Не стоит слишком доверять и воспоминаниям людей из окружения французского адмирала, заявлявших, что и Брюе хотел уйти к Корфу как можно скорее.

Адмирал, конечно, побаивался появления Нельсона гораздо больше, чем генерал Бонапарт. Он ведь, как мы помним, еще до начала похода предупреждал командующего Армией Востока о том, что команды на его кораблях слабые. И Брюе, в отличие от Бонапарта, шансы на встречу с Нельсоном считал очень высокими, но постоянно успокаивал себя мыслью – а вдруг не придут? «Вдруг» расслабляло и его самого, и капитанов, и всю эскадру. Нужно было что-то решительное, на что Брюе как раз оказался неспособен.

В Египте его задерживали и объективные обстоятельства. Воду в больших количествах в здешних местах достать сложно, матросам даже пришлось рыть колодцы. Однако где лучше ждать плохое, надеясь на хорошее?

Согласно главной версии, адмирал решил не оставаться в Александрийской бухте из-за «мелководья». Небезосновательно. Только Абукирская бухта – не сильно лучше. Много непонятного, благодатная почва для появления легенд. Факт – Брюе в результате оказался именно там, где с ним безжалостно расправится Нельсон.

Легенда номер два. Хорошо, пусть и не совсем легенда, но нечто, породившее массу споров. У победы, как известно, много отцов. У поражения, как правило, один. При Абукире погибли все же далеко не все. Осталось немало тех, кто предлагал «сделать по-другому». По моему убеждению, результат все равно был бы плачевным для французов, однако снять с себя вину – дело святое. Поймем и простим.

Единственное, с чем я не соглашусь, так это с утверждением о том, что Бонапарт должен был настоять на том, чтобы флот остался в Александрии, позаботиться об организации обороны, отдать часть пушек под береговые батареи и т. д. Мог? Да. Должен? Как посмотреть. Что он относился к проблемам флота легкомысленно, не вызывает сомнений. Однако он уже вел войну на суше, у него были грандиозные планы, их ведь тоже надо реализовать. Серьезное, на мой взгляд, оправдание. Так что «вина Наполеона» есть, но вина Брюе значительнее.

Он, скорее всего, все равно проиграл бы, но сокрушительного поражения вполне мог бы и избежать. За несколько часов до начала битвы Брюе собрал своих капитанов. Уже было ясно, что они смогут только обороняться.

Как? Решение принято практически единогласно. Сражаться, стоя на якорях. Лишь уже известный нам Вильнёв предлагал что-то более изысканное, но вообще-то военные эксперты считают решение правильным. В целом. Только в сражениях зачастую огромную роль играют и частности. Частности и говорят нам о том, что Брюе – флотоводец не выдающийся.

На якорях – оправданно, но Брюе не распорядился поставить корабли еще и на шпринги, то есть дополнительные якоря, которые удерживают корабль на одном курсе во время стрельбы. Он не сумел создать сильные береговые батареи (то, что успели сделать, – ерунда). Он даже не удосужился, имея на то время, тщательно измерить глубины и использовать знание в свою пользу. Что ж, за свои ошибки французский адмирал заплатит жизнью.

Несчастный Брюе… Кое-чего он просто не ожидал. Был уверен, что англичане начнут сражение утром. Нельсон атаковал его в стремительно опускавшуюся на Абукир южную ночь…

Нетерпение! Он так долго за ними гонялся, что больше не мог ждать. Когда эмоции соединяются с мастерством, получается… Абукир!

А ведь с акваторией Абукирской бухты Нельсон был знаком гораздо хуже Брюе, у него даже карты толковой не имелось. Какое-то старье из атласов, да переданная капитаном Хэллоуэллом нарисованная от руки карта, которая обнаружилась на одном из захваченных французских фрегатов, что называется – без лишних подробностей. Ладно, мы сами сделаем набросок, чтобы хотя бы получить представление о месте сражения.

Изрядно заиленная Абукирская бухта – открытый рейд, простирающийся от Абукирского мыса (примерно в 24 километрах к востоку от Александрии) и до устья Нила (так называемого Розеттского рукава). Около 30 километров в длину. Отмели, рифы… В любом случае подойти к берегу достаточно близко невозможно. Место, прямо скажем, для морского сражения плохо подходящее. Но, по крайней мере, у французов была возможность расставить свои корабли так, чтобы максимально затруднить действия англичан. Они этого не сделали. Брюе просто поставил корабли в оборонительную линию протяженностью примерно в 3 километра.

У французов – 13 линейных кораблей. На одном из них, флагманском «Ориенте», больше 100 пушек. Три 80-пушечных, остальные – 74-пушечные. Еще 4 фрегата.

У Нельсона – 14 линейных кораблей под началом «братьев по оружию», 1 шлюп.

Можно при желании говорить о примерном равенстве сил. Огневая мощь у французов выше, но их команды ослаблены тем, что немало матросов отправилось на берег. Рыть те самые колодцы и искать провизию. Отметим это. Все должно быть по справедливости.

И вспомним про «прикосновение Нельсона». Сейчас оно впервые сработает в полной мере.

«Для адмирала вошло в привычку, когда позволяли погода и обстоятельства, приглашать на борт “Вэнгарда” капитанов и делиться с ними мыслями о лучших способах наступательного боя, а также планами ведения сражения при различных позициях, занимаемых врагом, в дневное или ночное время. Не существовало такого расположения вражеского флота, которое он не принял бы в расчет и для которого не выработал бы наилучшего способа ведения сражения силами, находящимися под его командованием. Поэтому каждый из капитанов эскадры был хорошо знаком с выдающимися тактическими идеями адмирала и, анализируя положение врага, мог точно, даже без дополнительных инструкций, сказать, к чему адмирал стремится. Благодаря этому сигналы были практически не нужны, что позволяло действовать более оперативно, а внимание капитанов не отвлекалось от непосредственного командования кораблем, что во время сражения позволяло получить некоторые выгодные для общего дела преимущества».

Это слова из отчета о сражении капитана Эдварда Берри, каждое – на вес золота. Вы понимаете, что сделал Нельсон? Он их подготовил. Подготовил так, что в любой ситуации они знали, что делать. Подготовил ко всему!

Берри в своем отчете говорит еще и о вариантах. Бой в открытом море? Пожалуйста! Мы действовали бы вот так и вот так. План сражения с противником, стоящим на якоре? Адмирал представил нам его еще три месяца назад. Все так и получилось.

Кто скажет, что Нельсон не один из величайших флотоводцев в истории? Потому про «прикосновение Нельсона» я знаю, а про другие – не слышал.

Да, они действительно знали, что делать, когда появился сигнал, который, по сути, был просто напоминанием. Адмирал намеревается «…атаковать авангард и центр согласно уже разработанному плану». Это значит, что они не станут нападать на всю линию, а будут разбивать ее по частям, создавая численное превосходство на каждом участке боя. И зажмут вражеский флот в тиски! Они плохо знают акваторию? Будут проверять!

Нельсон в рупор кричит капитану «Зилоуса», может ли он обойти мель? Сэмюэль Худ (тезка и родственник адмирала) отвечает, что сделает все возможное, и – устремляется вперед. За ним – «Голиаф» Томаса Фоли. Два корабля Нельсона буквально протискиваются между берегом и неприятельским флотом. Адмирал Брюе понимает: что-то здесь не так… Почему же не так, адмирал? Просто Нельсон уже начал сражение.

Брюе отдает распоряжение как можно скорее доставить с берега людей. Поздновато… Может, схитрить? Навстречу англичанам отправляются два брига, их цель – заманить противника на мель. Полагаю, Нельсон даже смеяться не стал. Кого они хотели удивить?

В награду за прежние мытарства на стороне англичан не только удача, но и кое-что поважнее – ветер. Все, что им нужно, – подойти на расстояние бортового залпа. Французы, надо отдать им должное, сражались храбро, но мастерство есть мастерство. Когда на один залп французов приходится два англичан, это больно.

У Нельсона не было фрегатов, а у Брюе их целых четыре. Станет меньше. Вот мимо одного из фрегатов проплывает «Орион» Сумареса. Бах, бах – нет фрегата.

Сражение идет, с новым сигналом от адмирала Нельсона: «Формировать линию боя так, как удобно». Не похоже на приказ, правда? А зачем приказы? Все понятно, они постепенно берут противника в клещи. Дальше на горизонте для французов – только конец.

Почти совсем стемнело… Нельсон приказал повесить на кораблях дополнительные фонари, чтобы распознавать своих. Дело трудное, попробуй разберись в темноте, в сплошном дыму, в условиях, когда корабли уже стоят почти впритирку друг к другу. Это и есть морской бой, и очень тяжелый. Французы делают, что могут.

…До конца было еще далеко, когда Нельсон получил очередное ранение. Шальной осколок ядра попал в голову, прямо над поврежденным глазом. Рассечение сильное, крови много, Нельсон, видимо от шока, говорит своему флаг-капитану Берри: «Я умираю… Обнимите мою жену на прощанье…»

Нет, он не умирает. Нельсона переносят на кокпит, где работают хирурги. Адмирала осматривают, рана несерьезная. Так оно и есть, однако ранение впоследствии станет причиной периодически появлявшихся головных болей. Нельсон не дает сразу зашить рану, пусть сначала окажут помощь тем, у кого раны посерьезнее.

Получилось, что на определенном этапе сражения Нельсон «выключился». Его обязанности, формально по крайней мере, выполнял Эдвард Берри. Именно поэтому Нельсон поручил составить отчет о битве, тот, что отправили лорду Сент-Винсенту, капитану Берри.

Берри все подробно описал. И как попал на мель Трубридж, и как арьергард британцев поменялся местами с авангардом. Упомянул «Беллерофонт», тот самый, на котором Наполеон сдастся в плен англичанам в 1815-м. Расскажет, как работали абордажные команды. Все время будет подчеркивать, что действовали все «по плану Нельсона».

…Отдав необходимые приказания, Берри вернется на кокпит, где Нельсону уже зашили и перевязали рану, но он был еще очень слаб.

«Три корабля противника, включая флагман, выведены из строя. Похоже, сэр, мы уже можем считать себя победителями». Нельсон пока так не считал. Его перенесли в кают-компанию. Он пробовал что-то писать, не смог. Примерно в четверть десятого пришел Берри и сообщил адмиралу: флагманский корабль французов, «Ориент», горит…

Адмирал Брюе… Ошибки, нерешительность… Но как же храбро он воевал в своем последнем бою! Он получил ранение в самом начале сражения, остался на палубе. Потом ядром ему оторвало обе ноги. Брюе лежал на палубе и время от времени повторял: «Только не дайте им захватить “Ориент”!»

…«Свифтшур» капитана Хэллоуэлла всаживал в борт «Ориента» одно ядро за другим. Один из осколков попал Брюе в голову и прекратил его мучения. «Ориент» уже вовсю горел. Берри сообщил об этом Нельсону.

«…Превозмогая боль, адмирал поднялся на палубу… Он приказал капитану Берри приложить все усилия, чтобы спасти как можно больше людей. Единственная уцелевшая шлюпка “Вэнгарда” была немедленно послана на помощь “Ориенту”, этому благородному примеру сразу же последовали другие корабли, в результате чего около семидесяти французов были спасены. Пламя пожара на “Ориенте” освещало весь залив, и мы могли довольно точно оценить положение, в котором находятся оба флота: их флаги были четко различимы. Канонада с подветренной стороны от неприятельского центра продолжалась приблизительно до десяти часов, до момента, когда “Ориент” с оглушительным грохотом взорвался».

«На пылающей палубе мальчик стоял…» Строки из стихотворения «Касабьянка» англичанки Фелиции Хеманс, написанного в 1826 году, стали классикой. В течение долгого времени его в обязательном порядке изучали на уроках литературы в Англии и в Америке. «Касабьянка» посвящена сыну капитана «Ориента», десятилетнему Джакомо.

Капитан Жозеф Касабьянка, корсиканец по происхождению, приказал сыну стоять на палубе в определенном месте, чтобы он мог найти его. Капитан получил ранение в голову, и его унесли вниз. Когда «Ориент» начал гореть, Джакомо стали убеждать покинуть корабль. Мальчик наотрез отказался и сказал, что уйдет с «Ориента» только вместе с отцом.

Охвачен флагман был огнем,

Ушли, кто жить хотел.

Остался мальчик лишь на нем,

Да груда мертвых тел…

Погибли и отец, и сын. А «Касабьянка» Фелиции Хеманс стала необыкновенно популярной. Пример героизма и способности к самопожертвованию… Повторю, французы сражались храбро, Нельсон это отметил особо. Такое было время, отдать должное противнику в порядке вещей.

…Сражение продолжалось еще долго, но к утру уже распалось на отдельные эпизоды. План Нельсона сработал. Французов разбивали по частям, и всякий раз в какой-то момент один корабль Брюе атаковали два, а то и три, Нельсона. Это не взаимовыручка (хотя и без нее не обошлось), это и есть мастерство. При меняющихся обстоятельствах, в хаосе, под непрерывным огнем «братья по оружию» знали свой маневр и исполняли его.

Офицер Джон Никол с «Голиафа» вспоминал: «Когда стрельба прекратилась, я вышел на палубу посмотреть, как выглядят флоты.

Ужасная картина! Вся бухта была покрыта мертвыми телами, искалеченными, раненными, сожженными… На многих – никакой одежды, кроме штанов».

Действительно, ужасно. Цена победы, что тут скажешь. А победу Нельсон одержал грандиозную. Он не потерял ни одного корабля. Тяжелые повреждения – да, но – ни одного. Французы лишились двух фрегатов и двух линейных кораблей. Девять – захвачены. Лишь два корабля из арьергарда, которым командовал Вильнёв, сумели вырваться и уйти в море. Пускай, господство Англии в Средиземном море все равно уже обеспечено.

Последнее слово, как обычно, критикам. Удивительно, да? Критики всегда находятся. Вот спор с более чем двухсотлетней историей. Нельсон или капитан Фоли придумал обойти французский флот и атаковать его со стороны берега? Еще тема для дискуссий – а так ли уж уникален был маневр Нельсона?

Я никогда не боялся обвинений в необъективности. Когда пишешь о таких людях, как Наполеон, Веллингтон или Нельсон, сохранить объективность невозможно. Всегда найдутся недовольные, всегда кто-то скажет – а как же? Признаюсь честно, из всех, о ком я писал, меньше всего мне хочется критиковать Нельсона. У которого при этом хватает слабостей.

Но есть и важное достоинство. Он очень искренний человек. Что для меня, по крайней мере, искупает многие недостатки. Даже если где-то он и присвоил «чужую славу», я ему прощу. Потому что обычно он так не делал. Потому что я верю в «прикосновение Нельсона». А потому не считаю столь уж важным выяснение, кто же все-таки – он или Фоли?

Если я посчитаю необходимым покритиковать Нельсона, поверьте, я это сделаю. Но точно – не за Абукир. Победило «братство по оружию», однако создал его Нельсон. И, повторю хоть в сотый раз, именно Нельсон показал им, как нужно воевать. Дальше – в меру собственных способностей.

…Никто точно не помнит, в котором часу 3 августа 1798 года Нельсон появился на палубе «Вэнгарда». Все говорят – утром, пусть будет просто утром. В любом случае все уже было кончено. Бледный, с повязкой на голове. Ему кричали «Ура!», а он, это тоже все помнят, обошелся без слов. Постоял немного – и отправился в каюту дописывать письмо лорду Сент-Винсенту.

Писалось плохо, сильно болела голова. Он вызвал капитана Берри и поручил ему написать отчет о сражении. Берри отправился к себе. Вечером он пришел к адмиралу отчитаться о проделанной работе. Вот тогда-то Нельсон и сказал:

«Слово “победа” недостаточно полно передает смысл случившегося».

Часть седьмая

Бремя страстей

Введение

Трафальгар все спишет? Не совсем. Даже при небольшом желании пятна на репутации Нельсона обнаружить легко. Почти все эти пятна появились в период с 1798 по 1801 год. Особое время в жизни Нельсона. Я бы мог спрятаться за выражением «он не был похож на себя», но – не буду.

В том и дело, что был. Только совсем не походил на героя. Случилась беда с его любимым словом, долг. Оказалось, что поддерживать равновесие между любовью и долгом – дело крайне сложное. И примерно на три года страсть взяла верх над долгом. Так было, отрицать это невозможно.

Забегая вперед, скажу, что, когда его отношения с Эммой Гамильтон примут форму домашних, он снова станет прежним Нельсоном. Почти прежним. Три года из жизни не выкинешь, все ошибки не исправишь. Три года, когда он был слабым и уязвимым. Страсть. Никаких других объяснений не нужно.

Общественное мнение? Нельсона оно совершенно не волновало. Он любил женщину, которая сделает его на три года слабым и на всю жизнь – счастливым…

Глава первая

Он просто хотел починить «Вэнгард»…

Говорят, что, когда Георгу III рассказывали о победе в битве при Ниле в деталях, король на какое-то время потерял дар речи. Пытался выразить свое восхищение с помощью жестов.

Не столь впечатлительный премьер Уильям Питт Младший, считавший Нельсона выскочкой, в парламенте разразился одной из лучших своих речей. «Имя адмирала Нельсона отныне навсегда будет связано со славой его Родины!»

Жена английского посланника в Неаполе, леди Гамильтон, услышав о великой победе, просто упала в обморок, от чувств. Упала сильно, даже бок сильно ушибла. Пришла в себя и написала в дневнике:

«…Я была бы счастлива умереть в таком сражении. Но нет, я не хотела бы умереть до тех пор, пока не увижу и не прижму к своему сердцу ПОБЕДИТЕЛЯ НИЛА… Я задыхаюсь при мысли о том, что родилась на одной земле с Победителем Нельсоном и его храбрецами. С ног до головы я – a la Nelson. Даже голубой платок у меня с золотыми якорями. Сережки – тоже якоря Нельсона. Короче, мы все сейчас пронельсированы».

С чего вдруг такое половодье чувств? Нельсона Эмма Гамильтон, конечно, пару раз видела. Может, даже больше, чем пару. Отнеслась к капитану с уважением и симпатией, но никаких обмороков и в помине не было. Что с ней? Леди Гамильтон – дама экзальтированная. К тому же она – большой патриот Англии. У страны теперь есть настоящий герой. Повальная «нельсонизация»! Пока Эмма полюбила только героя, но сейчас начнется «гамильтонизация» самого Нельсона.

…Нельсон обещал Фанни стать пэром – он им стал. Еще – бароном Нила и Бёрнем-Торпа. Скупой в проявлениях чувств отец адмирала сходил с ума от счастья. Фанни тоже радовалась, но не так сильно. Плохое предчувствие? Да здесь и не захочешь – почувствуешь.

16 сентября муж пишет ей из Неаполя: «Вот слова леди Гамильтон: “Как описать чувства королевы? Это невероятно!” – восклицала она. Целовала мужа, детей, неистово металась по комнате, обнимала каждого, кто был рядом. Выкрикивала: “О, храбрый Нельсон! Боже, спаси и сохрани нашего избавителя! О, Нельсон!..” Остальное, Фанни, можешь представить сама».

Представить можно. Как и обратить внимание на то, что леди Гамильтон фигурирует теперь в его письмах едва ли не в каждой третьей строчке. Вряд ли это могло понравиться Фанни. Хотя пока-то одни слова. И так будет продолжаться достаточно долго…

…Вообще-то в Неаполе он хотел, прежде всего, привести в порядок пострадавший в бою «Вэнгард». По дороге уже пожалел о своем решении. Нельсона свалила очередная лихорадка, корабль попал в сильный шторм, голова болела безостановочно. Лорду Сент-Винсенту он напишет, что «восемнадцать часов моя жизнь висела на волоске». Кто посчитал столь точно, врачи или Нельсон, неизвестно. Но по прибытии в Неаполь он быстро пришел в себя.

Еще бы, такая встреча! Толпы восторженных людей на берегу, на улицах. Целая флотилия из сотен лодок! На одной из них к кораблю адмирала, который Нельсон сейчас в шутку называл «обломками “Вэнгарда”», подплыли Гамильтоны и сам король.

«Лодка моих друзей пришвартовалась к кораблю. Их вид был очень трогателен. Леди Гамильтон взлетела на корабль и, воскликнув: “О Боже, возможно ли это?” – рухнула в мои объятия ни жива ни мертва. Но слезы привели ее в чувство, и тут на борт взошел король. Последовавшая сцена была по-своему интересна: он взял меня за руку и назвал своим “спасителем и хранителем”. Весь Неаполь называет меня Nostro Liberatore (наш освободитель. – М. К.), а встреча с простым людом просто умилила меня. Я надеюсь, что когда-нибудь мне представится возможность познакомить тебя с леди Гамильтон, она одна из лучших женщин в мире и делает честь своему полу».

Эмма, видимо, должна была прийти в восторг. Тщеславие – порок простительный, но бестактность… Что говорить, не хватало Нельсону происхождения. Титулы можно и получить, но с благородством, не тем, что на поле боя, а с тем, что в повседневной жизни, нужно родиться.

Нельсон, как я говорил, человек искренний. Но он из породы тех искренних, кто не очень заботится о том, какое впечатление производит на окружающих. Про чувства окружающих часто вообще не думает. Его любовь к Эмме Гамильтон – настоящее, глубокое чувство. Его поведение в отношении Фанни Нельсон – настоящий позор. Пусть будет немного дегтя в бочке с медом восторга.

…Так совпало. Приезд Нельсона в Неаполь и его день рождения. 29 сентября 1798 года. Сорок лет, юбилей. Есть глупое суеверие. Мужчины, дескать, не должны отмечать сорокалетие. У Нельсона шанса избежать праздника не было, за дело взялась жена английского посла.

«Одних приготовлений леди Гамильтон к завтрашним торжествам по случаю моего дня рождения достаточно, чтобы преисполнить меня тщеславием. Каждая лента, каждая пуговица отмечена именем Нельсона, впрочем, как и само торжество – “Славное 1 августа Горацио Нельсона”. Песен и стихов в мою честь больше, чем я мог надеяться заслужить за всю мою жизнь. Так, к “Боже, храни короля!” добавили строфы:

Объединимся во имя великого Нельсона,

Первого в свитках славы.

Его воспоем!

Славу его разнесем по миру,

Честь тебе, Британия!

Он заставил петь берега Нила:

“Боже, храни короля!”

Я знаю, ты будешь с удовольствием напевать это! Из-за стихийных проявлений народной любви я не могу ни выходить, ни выезжать в город, но добрая леди Гамильтон, чтобы порадовать тебя, собирает все газетные статьи».

Это письмо Фанни написано за день до торжеств, а теперь – праздник! 80 человек за обеденным столом, 800 – на ужине, 1740 – на балу. Подарки, разумеется. Отметим те, что он получил от турецкого султана. Драгоценности, по словам Нельсона, «на миллион фунтов». Слегка преувеличил, но среди дорогих безделушек – челенг, украшение в виде цветка с птичьим пером. Все покрыто алмазами. Отныне Нельсон будет почти всегда носить его на шляпе.

Уходит скромность, уходит… Челенг Нельсона в 1951 году украдут из Морского музея, он так до сих пор и не найден. Адмирал бы сильно расстроился, но сейчас – праздник.

А что там за шум за столом? Пасынок Нельсона, Джосайя Нисбет, слегка перебрал. И почему-то стал упрекать своего отчима за то, что тот уделяет слишком много внимания леди Гамильтон. Странный какой-то. Ее мужа происходящее не волнует, а Нисбет вдруг забеспокоился.

Совсем недавно Нельсон получил письмо от Сент-Винсента, с такой оценкой его пасынка: «Не буду от вас что-то скрывать, это недостойно нашей дружбы. Считаю своим долгом сообщить вам, что юноша любит выпивку и плохую компанию. О службе не имеет понятия, невнимателен и упрям, к тому же безмерно упорствует в своих заблуждениях. Признаюсь честно, если бы он не был вашим пасынком, его списали бы еще несколько месяцев назад. С другой стороны, он честен и правдив…»

Бедный Джосайя… Он спас Нельсону жизнь, он первым попытался заступиться за мать. Пристрастие к выпивке и честность подвели его. Капитан Трубридж и еще один офицер выведут его из зала. Совсем скоро он, по большому счету, уйдет и из жизни Нельсона. Знак.

На тему «хорошо – плохо» рассуждать не буду. Есть то, что Нельсон не позволял никому. Вмешиваться в его отношения с леди Гамильтон. Эти «особые отношения» как раз сейчас и начинаются.

Выйдем из праздничного зала вместе с Джосайей, пришло время для взгляда со стороны.

Начнем с «мужского отступления». Один из биографов Нельсона, Джеймс Гаррисон, выразился весьма деликатно: «…Все знали о том, что он (Нельсон. – М. К.) испытывает большее пристрастие к прекрасному полу, чем это допускают нормы христианской морали».

На чем основывались подобные «знания»? Хотя бы на допущении. Моряки подолгу оторваны от дома, должны же они порой позволять себе «маленькие радости». Может, и не должны, но, как правило, позволяли. Нельсон исключением не был. Но в каком-то смысле – был.

Большинство офицеров удовлетворяло естественные потребности за счет услуг не портовых проституток, конечно, а дам из соответствующих заведений. Краткосрочные романы или разовые встречи тоже приветствовались. Однако Нельсон явно предпочитал страсть, пусть и кратковременную. Натура такая, искать возвышенное и в низменном. И если вы думаете, что между Фанни и Эммой страсть с ним не случалась, то – ошибаетесь.

…Конец 1794-го, итальянский Ливорно. Нельсон прибыл туда по делам, но быстро нашел время для развлечений. Француженка Аделаида Коррелья, оперная певица и очень красивая женщина. Нельсон ненавидит все французское? Не тот случай! Нельсон увлекся по-настоящему!

Сослуживцы, а некоторые из них «увлеклись» мадемуазель Коррелья раньше Нельсона, посмеиваются над ним. Капитан Фримантл записывает в дневнике:

«Обедал с Нельсоном. На борту – Куколка, у нее боли в боку. Нельсон делает из себя посмешище».

Нельсона, как обычно, мнение окружающих не волнует. Страсть! Уже можно подустать от этого слова. Жене – душещипательные письма, Аделаиде Коррелья – свой портрет в миниатюре. В проявлении чувств Нельсон, признаем, пошловат. Хорошо хоть, стихи не пробовал писать. А певица, похоже, сама его бросила. Про страдания мы не знаем, но вспоминать о своем ливорнском романе Нельсон не любил. Даже оправдывался – хотел якобы получить от француженки разведданные.

Смеяться не станем, но кое-какие выводы сделаем. Женскую красоту Нельсон ценил. Слово выделил специально. Фанни – хорошая жена, но не красавица, и увядала, судя по портретам, довольно быстро.

Нельсон тщеславен. Его тщеславие, как вы уже заметили, подогревали, не жалея дров. Адмиралу нравилось быть героем. А к страсти он, похоже, был готов всегда.

Эмма Гамильтон… Полная противоположность Фанни. Яркая, красивая, чувственная. О последнем стоит сказать особо. Нет сомнений в том, что после того, как Эмма и Горацио стали любовниками, Нельсон открыл для себя некий новый мир. Вот отрывок из одного из его писем Эмме:

«Мне приснилось как-то, будто я сижу за большим столом, тебя нет, а по обе стороны от меня – принцесса, которую я не выношу, и еще какая-то женщина. Они пытаются соблазнить меня, и первая предлагает столь вольные ласки, каких я не принимал ни от одной женщины в мире, кроме тебя».

Адмирал таким образом «подогревал страсть», находясь в морском походе. Нельсон ведь любовник совсем неискушенный, а Эмма – более чем искушенная. Она действительно даст ему то, о чем Фанни даже подумать не могла. Это важно еще вот по какой причине.

Они уже полюбят друг друга, но любовниками станут далеко не сразу. И страсть, которая шла по нарастающей, достигнув апофеоза, почти лишит Нельсона рассудка. Нельсона, по крайней мере, можно понять, а то, что почти никто не будет его прощать, – дело совсем другое.

…В 1798-м Эмме тридцать три года. После тридцати она начала полнеть. Не то чтобы критично, но фигура у Эммы испортилась. На диету леди Гамильтон садиться не стала, кому в те времена вообще могло подобное в голову прийти. Однако она знала, как управлять сохранившейся красотой. Одевалась так, чтобы подчеркнуть лучшее – лицо.

«А лицо ее действительно прекрасно… Она являет собой какое-то совершенно невиданное сочетание: сама естественность и само искусство. Иными словами, ее манеры великолепно вульгарны; они отличаются полной непринужденностью, но непринужденность эта не барышни, а трактирщицы… Она наделена прекрасным чувством юмора, ей нравится доставлять удовольствие и вызывать всеобщее восхищение… В разговоре с мужчинами она склонна впадать в невероятные преувеличения».

Слова сэра Гилберта Эллиота, 1-го графа Минто, очень любят приводить биографы Нельсона. Эллиот – человек умный, саркастичный, и он – настоящий аристократ. Эмму он раскусил при первой же встрече, и его оценка к правде очень близка. Мы вправе задаться вопросом, мог ли Нельсон устоять перед такой женщиной? Ответ прост. Если бы она сама захотела Нельсона, вряд ли.

Пока ни слова о любви. Что ж, пора.

Эмма влюбилась первой. Только влюбилась, как уже было сказано, не в мужчину, а в героя. Кем был Горацио Нельсон пять лет назад, при их первой встрече? Реестровым капитаном Королевского флота. Муж Эммы должен был, по должности, хорошо его принимать, она – хорошо к нему отнестись. Ничего более. Но потом случились Сент-Винсент и Абукир. Нельсон стал героем и самым популярным человеком в Англии.

Она влюбилась в него заочно. Все эти до тошноты восторженные письма, падения в обморок… Все по-честному, хотя и театрально. Восторг – как у девочки при встрече с любимым рок-музыкантом. Однако пока «вакханалия чувств» вполне безобидна. С ее стороны. А Нельсон потихоньку «попадает в плен».

Адмирал Джервис, граф Сент-Винсент, первым почувствовал неладное. По письмам Нельсона и сообщениям доброжелателей. Сам написал письмо леди Гамильтон:

«Умоляю вас, не позволяйте вашим ослепительным неаполитанским дамам слишком приближаться к нему. Он сделан из плоти и крови, как и все мы. Соблазнам трудно противостоять». Что называется – нашел кого попросить.

…Среди подарков, которые Нельсон получил в связи с юбилеем и славной победой, один – очень особенный. От капитана Бенджамина Хэллоуэлла, человека своеобразного. Возможно, потому, что в венах Хэллоуэлла текла и американская кровь. Ему нравилось все нестандартное.

Его «Свифтшур» находился ближе всех к месту катастрофы флагманского «Ориента». По каким-то, понятным только ему, причинам Хэллоуэлл приказал матросам поднять на борт плававшие в море остатки грот-мачты «Ориента». Наверное, хотел сохранить как сувенир.

Потом ему в голову пришла идея получше. Он сделал из этого дерева гроб и подарил его Нельсону. «Сэр, когда вы устанете от жизни, вас могут похоронить в одном из ваших трофеев!»

Я же говорил, моряки любят черный юмор. Нельсону понравилось. В гробу из «останков “Ориента”» его и похоронят в 1805-м…

Глава вторая

Головокружение от успехов

Алмазный челенг на адмиральской шляпе – тоже символ. Когда-то Нельсон был совершенно равнодушен к роскоши, теперь – нет. Образу героя нужно соответствовать. Хотя бы так, с челенгом. Голову украшает, от временного помутнения не спасает.

Нельсон такой человек, и на абордаж впереди всех, и в омут страсти – с головой. Последствия? Если о них думать, на абордаж не пойдешь.

…Начиналось все довольно невинно. Впервые в своей жизни Нельсон отдыхал по-настоящему. Он собирался покинуть Неаполь сразу после того, как будут починены корабли, и – задержался. Принимал участие в светских развлечениях, ездил на прогулки, читал книги в саду на вилле в Позиллипо близ Неаполя. Рядом – всегда великолепная Эмма Гамильтон. Часто – ее муж лорд Гамильтон.

Поскольку в «истории большой любви» именно ему отведена самая неприглядная роль, сделаем еще одно небольшое отступление.

Проще всего – выставить его «жалким рогоносцем», что многие и делают. Снять рога с головы Гамильтона невозможно, однако все не так просто. Гамильтон – умный, прекрасно образованный, Нельсон с удовольствием беседовал с ним на самые разные темы. И если мы говорим о дружбе, то как раз первым подружился с Нельсоном именно Гамильтон. Вел себя – как надежный друг. Так, кстати, будет всегда.

Гамильтон, разумеется, прекрасно знал, кого он выбрал себе в жены. Никаких иллюзий на сей счет у него не было.

До знакомства с ним Эмма – профессиональная содержанка. Он сам сделал свой выбор, его это вполне устраивало.

Выйдя очень удачно замуж, Эмма посвятила себя увлекательному и отнимавшему все силы и время занятию – стать светской дамой. Поскольку она была женой посла, появилась и сверхзадача. Стать «своей» при дворе неаполитанского короля. Справилась прекрасно! Она настолько сблизилась с королевой Марией Каролиной, которую сам Наполеон называл «единственным мужчиной в Неаполе», что лорд Гамильтон внезапно обнаружил: его жена может быть не только очаровательной, но и полезной. Стоит ли его за это обвинять?

Гамильтон очень хотел, чтобы о нем не забывали в Лондоне, и мечтал о чем-то большем, чем пост посланника в Неаполе. Теперь Эмма могла ему в этом помочь. В общем, лорд с готовностью включил ее в «дипломатические игры» и, похоже, предоставил ей право самой решать, как играть. При всем при том Эмма и ее муж оставались надежными союзниками. Тоже – всегда.

Да, у истории есть и некий сексуальный подтекст, однако я бы не заострял на нем внимание. Он важен, но вторичен. Здесь уже все происходило словно по течению, и, полагаю, подобное развитие событий Гамильтон с самого начала не исключал. Теперь, наконец, и циничное.

Нельсон – герой. И – фигура. Если прибегать к военно-морским сравнениям, то Гамильтон – всего лишь шлюп, а Нельсон – стопушечник. Нельсона вскоре тоже включат в игру, но начиналось-то все с задумок Гамильтона. Friends with benefits. «Друзья с выгодой». Гамильтон принял решение, а дальше – как пойдет, так и пойдет. Если решил «плыть по течению», будь готов и приплыть не совсем туда, куда хотелось.

…Нельсон с книжкой в саду. Картина – идиллическая. Что читал? Наверное, что-то про тактику. Он уже влюблен, но физической близости пока нет. Самому ему не хватало смелости, да и сомнения одолевали. Лорд Гамильтон его друг, Фанни он тоже… любит. Леди Гамильтон, похоже, хватает и «высоких чувств». Она ведь влюблена в героя, а он – вот он, рядом.

Эмма говорит именно то, что он хочет услышать. Как она разбушевалась из-за того, что Нельсона не сделали виконтом! Какой праведный гнев! Даже самой леди Нельсон письмо написала по этому поводу. Герой доволен, но долго отдыхать – не для него. Он хочет что-то делать, не очень хорошо понимая, что именно. Ему помогут.

Было в Неаполе то, что Нельсона до крайности раздражало. В одном из писем лорду Сент-Винсенту он назвал Неаполь «страной поэтов и скрипачей, шлюх и мошенников». Резковато. Нельсону не нравилось не только безудержное воровство, о нем он тоже написал Сент-Винсенту, а главным образом, сильно похожая на трусость нерешительность короля Фердинанда IV и его советников.

Фердинанд – ни разу не храбрец, что он, кстати, и не скрывал, однако и Нельсон не понимал, что воевать с французами на суше совсем не то, что на море. Скоро он в этом убедится.

Хотя, вообще-то, интересы Неаполитанского королевства Нельсона особо волновать были не должны. Согласно директиве Адмиралтейства, Нельсону вменялось в обязанность только защищать интересы королевства. Ничего больше. Однако теперь рядом с адмиралом – мощная «группа влияния». Люди значат многое, но главное все же страсть. Вряд ли бы Нельсон так озаботился судьбой Неаполя, если бы не она, страсть. К разуму, во всяком случае, то, что он сейчас начнет делать, не имело почти никакого отношения.

…Лорд Гамильтон давно уже убеждал короля Фердинанда в необходимости отказаться от нейтралитета (формального) и начать с французами настоящую войну. Король делать это совсем не хотел. Он боязлив и на примере соседних государств прекрасно знал, что бывает с теми, кто осмелился не то что воевать, а просто вызвать недовольство французов.

Впрочем, вряд ли Гамильтон мог так уж сильно повлиять на короля. Другое дело – его жена. Сестра казненной Марии Антуанетты давно уже мечтает отомстить ее «убийцам». Эмма Гамильтон – ее близкая подруга. Сердце Нельсона уже покорила.

Некоторые историки считают, что адмирал сразу стал чуть ли не игрушкой в руках «коварных женщин», добавим к леди Гамильтон и королеву. Такой вывод – очень поверхностный, хотя «глубоко копать» необходимости нет. Любовь сделала Нельсона слепым на оба глаза. Он так хочет понравиться Эмме, так стремится оставаться героем, что ввязывается в авантюру, последствия которой ему простили исключительно благодаря прежним его геройствам.

Не забываем и о характере адмирала. Если он начинал какое-то дело, то вкладывал в него всю душу. Потому и победы у него грандиозные, и промахи – чудовищные.

Нельсон «загорелся идеей». Теперь уже он вдохновляет короля Фердинанда перспективой стать «освободителем Италии». Верит ли в это он сам? Вопрос даже не третий. Он верит в любовь. Можете считать его «игрушкой», только управляют им не люди, а собственные чувства. Однажды он скажет лорду Спенсеру: «Не думайте, что кто-то может сформировать мое мнение. Подобное невозможно. Хорошее оно или плохое, но это всегда мое собственное мнение». Так оно и есть. Беда в том, что целых три года его мнение зависело исключительно от сердца, а не от головы.

…Королева давно уже бомбардировала своих австрийских родственников просьбами прислать в Неаполь какого-нибудь энергичного и толкового военачальника, который мог бы «вдохнуть жизнь» в армию ее мужа. Австрийский император наконец внял ее призывам и отправил в Неаполь генерала Мака.

Да, это тот самый Мак, которого каждый школьник знает. «Война и мир» Толстого, поражение при Ульме. «Вы видите перед собой несчастного генерала Мака…» Он, он. Наполеон скажет о Карле Маке: «самый посредственный человек из всех, кого я когда-либо видел». Жестоко. Защищать Мака, как Андрей Болконский, я не стану, но нельзя не признать, что генерал – военачальник на редкость невезучий. Зато чрезмерно самоуверенный, что подкупало даже неглупых людей.

Королева Мария Каролина на первом приеме в честь австрийского полководца выразила надежду, что он «станет на суше для нас тем, кем стал адмирал Нельсон на море». Что примечательно, в книгах о Нельсоне вы найдете самые разные оценки Мака самим адмиралом. От восхищения до «труса и подлеца». Не стоит доверять никаким.

Мак будет действовать как… Мак. Нельсон в очередной раз продемонстрирует то, что нам уже известно. В войне на суше он совершенно не разбирался. Короля Фердинанда совместными усилиями удалось уговорить «активизироваться», развязка наступит очень скоро.

А как все хорошо начиналось! Считается, что именно Нельсон убедил Фердинанда идти сразу на Рим. Действительно, что может быть более вдохновляющим, чем освобождение от «безбожников» Святого престола? Честь, слава… Вот фраза, с помощью которой Нельсон окончательно убедил короля: «Вам остается либо идти вперед, доверившись Богу и Его благословению, и умереть со шпагой в руке, либо быть вышвырнутым из своих владений!» И прогноз-то наполовину сбудется!

Неаполитанская армия во главе с самим королем и генералом Маком двинулась на Рим. Нельсон перевез на кораблях в Ливорно еще несколько тысяч пехотинцев и немного кавалерии. Эмма была главным образом обеспокоена тем, что адмирал в Ливорно может сойти на берег. Она уже знала про Аделаиду Коррелья и настоятельно рекомендовала Нельсону оставаться на корабле. Волноваться Эмме не стоило, адмирал о бывшей возлюбленной даже не вспоминал.

Зато он не забывал про свою жену Фанни, которая стала «угрожать приездом». Пока она просто хотела увидеть мужа, но муж к встрече был не готов. Надо признать, что угрызения совести Нельсона какое-то время все же мучили, он придумывал благовидные предлоги. Фанни нужно чем-то занять, Нельсон предлагает ей подыскать «подходящий дом» в Лондоне. Что-нибудь достойное в районе Гайд-парка. Дом, прислугу найти «получше», в общем – дел хватит.

…Войска Фердинанда триумфально вступают в Рим! 32 тысячи человек. У французов – вдвое меньше. Генерал Шампионне предпочел оставить город без боя, зачем ему бессмысленные потери? Эйфория! Фердинанда и правда встречают как освободителя. Счастье оказалось недолгим…

В конце ноября 1798 года Рим освобожден, а уже 9 декабря Нельсон пишет Трубриджу: «До нас доходят слухи, что при виде врага неаполитанские офицеры и солдаты пускаются в бегство… Пока точно неизвестно, насколько бедственно положение, но мне кажется, дела очень плохи, так что будьте готовы быстро покинуть Ливорно, ибо весьма вероятно, что я вынужден буду спешно отозвать вас оттуда».

Еще через два дня, уже лорду Спенсеру: «Честь неаполитанских офицеров пострадала не сильно, ибо, видит Бог, страдать особо нечему, но если она у кого-то и была, то теперь утрачена окончательно».

Нельсон, Нельсон… Он не мог предугадать, что французское контрнаступление не оставит от неаполитанской армии камня на камне? На что он надеялся? Разве что на помощь австрийского императора. Писал ему письма, даже шантажировал. Дескать, не поможете Неаполю – завтра вас может постигнуть печальная участь. Нельсон занимался тем, что в его компетенцию совсем не входило. В Лондоне за действиями адмирала наблюдают со все возрастающей тревогой, обеспокоен даже его верный друг лорд Сент-Винсент…

Вины несчастных неаполитанских солдат и офицеров в той катастрофе, которая сейчас последует, уж точно меньше, чем Нельсона. Он ввязался в авантюру, и ради чего? Впрочем, ответ мы знаем.

14 декабря Фердинанд вернулся в Неаполь, охваченный беспорядками. Кто здесь против кого? Не так уж и важно. Есть республиканцы, есть неаполитанская «чернь», лаццарони. Они вроде за короля, но против богатых, значит – погромы гарантированы. Одно ясно – контроль над столицей Фердинанд потерял, восстановить его просто некем.

Бежать, только бежать! Король не хочет. Он впал в состояние полной прострации, хотя и наверняка проклинает тот момент, когда он послушался Нельсона.

За дело берутся женщины. Королева Мария Каролина и ее верная подруга леди Гамильтон. Во дворце золота и драгоценностей в буквальном смысле – тонны. Их перевозят в дом Гамильтонов, он, по крайней мере, под охраной английских морских пехотинцев. Эмма собственноручно изготавливает ярлычки с надписью «Для адмирала Нельсона», наклеивает на ящики. Матросы перенесут их на «Вэнгард».

Нельсон сообщает Гамильтону, что ввиду «опасности французского вторжения» он готов эвакуировать из Неаполя всех англичан, для этого выделено три транспортных корабля. Однако главное, конечно, спасти королевскую семью. Вся «операция» спланирована и проведена супругами Гамильтон и Нельсоном. Здесь – без сбоев.

«21 декабря королевское семейство благополучно поднялось на борт “Вэнгарда”, хотя уже давно было понятно, что нечто подобное может произойти… 23 декабря в 7 часов вечера “Вэнгард” в сопровождении примерно двадцати судов покинул Неаполитанский залив. На следующий день подул ветер такой силы, какой за все время службы мне еще не доводилось встречать. Поверьте, ваша светлость, сопровождаемый мною ценный груз лишь увеличивал мое беспокойство, однако ни одного слова жалобы не сорвалось с уст членов королевской семьи. 25 декабря в 9 часов утра принцу Альберту, самому младшему из королевских детей, стало плохо, и в 7 часов вечера он скончался на руках леди Гамильтон…

…В два часа ночи 26 декабря корабль стал на якорь в Палермо… В 9 часов утра Его Величество сошел на берег и был встречен громкими приветственными криками и другими изъявлениями радости».

Отчет Нельсона для лорда Сент-Винсента. Спокойно, по-деловому. Драматизма происходивших событий не передает. А драматизм-то во время совершенно невероятного шторма был еще какой. Апокалиптические картины! Бьющийся в конвульсиях маленький принц Альберто, спрятавшийся в каком-то темном углу лорд Гамильтон. Жена еле отыскала его, трясущегося от страха, с двумя пистолетами в руках. Лорд заявил, что не желает умирать, захлебываясь соленой водой. Так что, как только корабль начнет тонуть, он нажмет на курок. Два пистолета взял для надежности.

Да, путешествие вышло отменным. После него все долго приходили в себя. Нельсон, надо отдать ему должное, понимал, что причиной невзгод является и он сам. Он писал леди Паркер: «После того, что случилось в бою (при Абукире. – М. К.), я едва выжил. А сейчас мне хуже, чем когда-либо, душа моя получила такой удар, от которого я вряд ли оправлюсь…»

…Вскоре после того, как корабли Нельсона ушли, французы заняли Неаполь и провозгласили Партенопейскую республику. Им всегда нравились звучные названия.

Глава третья

Палермо

Плохой подарок к новому, 1799 году. До Нельсона доходят слухи о том, что капитан Сидней Смит, отвечавший, согласно распоряжению Адмиралтейства, за один из районов Средиземноморья, хочет получить контроль над частью кораблей Нельсона. Вполне разумно, ведь корабли стоят без дела. Нельсон приходит в неописуемую ярость!

Еще один пример того, что Нельсон – человек со слабостями. По не очень понятным причинам он терпеть не мог Сиднея Смита. В будущем – знаменитого адмирала, с большими заслугами. А Нельсон еще со времен Тулона хочет его «потопить». Возможно, потому, что отлично воевавший с французами Смит был при этом франкофилом. В любом случае реакция со стороны Нельсона просто неадекватная.

«Как уважающий себя человек не могу позволить себе и далее служить в этих морях, если командовать эскадрой здесь будут младшие по званию офицеры. Мог ли я подумать, что дождусь такого?! И от кого – от графа Спенсера!.. Как я могу вынести такое? Прошу вас позволить мне уйти в отставку. Надеюсь, мне будет разрешено воспользоваться “Вэнгардом”, чтобы со своими друзьями, сэром Уильямом и леди Гамильтон, вернуться в Англию».

Каково?! Письмо лорду Сент-Винсенту от 31 декабря 1798 года – нечто потрясающее. Во-первых, это ничем не прикрытый шантаж. Во-вторых, он хочет вернуться в Англию на боевом корабле. И, конечно, спутники. С чего Нельсону брать с собой посла, который, вообще-то, подчиняется внешнеполитическому ведомству, и его жену? Очевидно, потому, что с друзьями плыть не так одиноко.

Нельсона поспешили успокоить, заверили его в том, что он получит отпуск, как только позволит ситуация. Лорд Сент-Винсент, однако, начал беспокоиться. Он понял, что с его другом что-то не так…

Что именно «не так», осознал пока только один человек, пасынок Нельсона, Джосайя Нисбет. Он протестует! Очень своеобразно, надо признать.

Джосайя знает, как уколоть своего отчима побольнее. Раньше он многое позволял себе потому, что понимал: имя Нельсона всегда его «прикроет». Теперь он буквально пошел вразнос, нарочно, пусть имя пострадает. Хотя бы вот таким, нелепым образом. Пьянство, непослушание… Что же творит пасынок Нельсона?

Один из капитанов, под началом которого служит Джосайя, не выдерживает и пишет адмиралу письмо: «Я позволил себе указать ему на то, что подобное поведение – проявление неблагодарности по отношению к вам. Все это происходило публично и выглядело крайне оскорбительно… Более того, он заявил мне, что знал – так и будет. Он якобы много раз говорил вашей светлости о том, что его не следовало брать в море. Получалось, что во всем происходящем виноваты вы…»

Неприятно читать такое. Нельсон сильно переживал, ведь он испытывал острое чувство вины. И перед Джосайей, и, в особенности, перед Фанни. Оттого он и продолжал просить за пасынка, пока в какой-то момент его терпение не лопнуло.

«Мне хотелось бы, Фанни, сообщить тебе о Джосайе что-то хорошее. Что-то, что порадовало бы нас обоих, но, к великому моему прискорбию, говорю тебе – ничего хорошего в нем нет. Рано или поздно он погубит себя. Мы не можем ему помочь, все бесполезно. Не хочу больше продолжать эту тему».

Уже втайне от Фанни Нельсон все же попытался помочь пасынку. И снова тщетно. Нисбета отправили в Палермо, поближе к Нельсону, никто уже не хотел иметь с ним дело. Вскоре один из офицеров услышит, как пьяный Джосайя, наблюдая за тем, как отчим с трудом поднимается на корабль, скажет: «Вот бы он сломал себе шею! Как хорошо было бы для всех нас!» Нельсону передадут. Он никак не отреагирует.

Через несколько месяцев Нисбет сам покинет флот и наконец встретится с матерью. К тому времени все уже было известно и всем. Фанни поверить отказывалась…

12 февраля 1799 года. Тот самый ДЕНЬ. День, когда Горацио Нельсон и Эмма Гамильтон стали любовниками. К восторгам Эммы отнесемся сдержанно. Она эмоциональна, но женщина, как мы помним, опытная. А Нельсон… Вот в его экстаз поверить легко. Теперь чувство вины начнет ослабевать, а затем и почти вовсе исчезнет.

Про один день мы знаем, про другой – нет. Когда именно Фанни Нельсон узнала об измене мужа? Сообщил ли ей Джосайя или кто-то еще? Наверное, не так уж и важно. В одной из самых знаменитых любовных историй есть много разных «развилок». Треугольник, четырехугольник – богатство геометрических фигур позволяет изощряться. Трагедия же, по большому счету, только одна. Судьба Фанни Нельсон.

Повторю, долгое время Фанни не хотела верить. Почему нет? Она ведь получает от мужа письма, в которых он заверяет ее в любви, только слишком уж часто упоминает своих друзей, Гамильтонов. Когда до нее дошли слухи о том, что Нельсон собирается вернуться в Англию, Фанни обрадовалась. Когда стало понятно, что это всего лишь слухи, решила сама «воссоединиться» с мужем.

Варианты? Она сама может приехать к Нельсону в Палермо или встретиться с ним в Лиссабоне, куда проще добраться и где стоят английские корабли. Встреча с женой в планы Нельсона уже никак не входит. Он рекомендует ей пока оставаться на месте. Фанни хоть и наивна, но ей хватает ума «обратиться за помощью».

К старому другу Нельсона, Александру Дэвисону. Тому самому, что когда-то отговорил Нельсона от предложения руки и сердца Мэри Симпсон в Квебеке. Дэвисон хорошо относился к Фанни и на просьбу откликнулся.

«…Позволь мне, на правах одного из лучших друзей, выразить свою озабоченность… Твоя супруга в добром здравии, но она встревожена, чему вряд ли стоит удивляться… Она просит меня сообщить, что если ты не вернешься домой в ближайшие месяцы, то сама приедет к тебе… Можно понять чувства женщины…»

Дэвисон предельно деликатен, однако Нельсон даже не стал ему отвечать. Он не занят, он влюблен. Похоже, впервые в жизни – по-настоящему…

Супруги Гамильтон в Палермо обосновались во дворце Палаццо Палагония, совсем не таком роскошном, какой был у них в Неаполе, но разве это имеет значение? Здесь есть парк, где можно прогуливаться, здесь есть много укромных мест. Время идет, и влюбленные обращают все меньше внимания на условности. Лорд Гамильтон к тому же приболел, ему вообще не до условностей.

Роман Нельсона и Эммы Гамильтон развивается так: чем дальше, тем скандальнее. Это будет продолжаться почти до самой смерти Нельсона. Праведный гнев, однако, обрушится в первую очередь на голову неправедной Эммы. Многие современники и их потомки обязательно вспомнят о том, что Эмма – «одна из самых испорченных женщин своего времени».

Но Нельсон-то ее полюбил! И сильно изменился. Он опьянен, но он отнюдь не весел. Леди Гамильтон не привыкать эпатировать публику, а Нельсон, безусловно, страдает. С чего вдруг благочестивый пуританин начинает играть в карты? Настолько азартно, что верный Трубридж даже посоветует адмиралу «не сильно увлекаться». Нельсон пытается «снять напряжение». Мнение света его волнует не так сильно, как грядущее объяснение с Фанни. По большому счету, он все равно – пуританин.

Пуританин, который поддался искушению. В какой-то момент он поймет, что «искушение» для него важнее всего. Станет легче. Я уже говорил о том, что адмирал будет показывать людям «разных Нельсонов». Это началось как раз тогда, когда он увлекся Эммой Гамильтон. Своего рода защитная реакция? Полагаю, именно так.

Вряд ли стоит удивляться тому, что роман Нельсона и Эммы стал едва ли не самой обсуждаемой темой в Англии. Нельсон как-никак герой нации. А сколько пикантных подробностей! Одно лишь выражение «любовный треугольник» даст пищу для долгих и горячих разговоров. Отдадим должное Нельсону, Эмму он всегда защищал как мог. Сам же предпочитал надевать что-то вроде «защитной маски». По ситуации. То простачком прикидывался, то живой памятник изображал.

Только в море и оставался самим собой? Хотел бы сказать, да не могу. Прежний Нельсон вернется, но лишь тогда, когда страсти поулягутся. Можно сравнить ситуацию со штормом, правда, затянувшимся на несколько лет…

«В свете только и говорят о том, что Нельсон попал в сети к леди Гамильтон и бездельничает в Палермо. Праздно проводит время тогда, когда должен бы находиться совсем в другом месте».

В письме адмирала Кейта своей сестре в Лондон есть и более резкие оценки. Это, кстати, тот самый Кейт, который будет в 1815 году отправлять Наполеона на остров Святой Елены. Джордж Кейт никогда среди друзей Нельсона не числился, но я специально выделил строки про «другое место».

Что имел в виду заместитель Сент-Винсента? Какое место? Теоретически у Нельсона есть выбор, о вариантах мы еще поговорим. Однако его самого, по понятным причинам, волнует только одно место, Неаполь.

…Король Фердинанд, изгнанный из столицы, приятно проводил время и в Палермо и его окрестностях. Охотился, рыбачил, в общем, привычный образ жизни сохранил. Его жена Мария Каролина, напротив, страстно желала вернуться в Неаполь, занятый французами.

Из города приходили вести тревожные и обнадеживающие одновременно. В Неаполе – хаос. Лаццарони постоянно бунтуют, республиканцы жестоко подавляют их выступления. Ни о какой стабильности речи нет. Стоит воспользоваться ситуацией?

Аудиенцию у короля просит один очень интересный человек. Кардинал Фабрицио Руффо. Выходец из знатной калабрийской семьи с неоднозначной репутацией. Кто-то называет его реформатором, а кто-то – авантюристом. В любом случае Руффо – человек инициативный и энергичный. Он предлагает начать возрождение королевства с Калабрии, своей родины. Собрать там повстанческую армию и начать крестовый поход против якобинцев. Королю идея понравилась, он дает благословение.

Нельсону совсем не нравится Руффо, однако он понимает, что с бездействием пора заканчивать. В Палермо к тому же прибывает английский пехотный полк генерала Чарльза Стюарта, хотя для того, чтобы отбить у французов Неаполь, сил все равно пока недостаточно.

Нельсон отправляет в Неаполитанский залив четыре корабля под командованием своего любимца Трубриджа. Это, по сути, что-то вроде разведки, но – активной. Действовать можно «по обстоятельствам». Сейчас начнется война англичан с местными республиканцами и «предателями». Событие локального масштаба, которое будет иметь большие последствия для Нельсона. Точнее – для репутации адмирала. И у современников, и, в большей степени, у историков.

Даст ли он основания для того, чтобы его назвали «адмиралом-вешателем»? А ведь назовут. Кто-то – до сих пор называет. С выводами торопиться не будем, посмотрим, как развивались события. Как раз для выводов это очень важно.

Итак, «война за освобождение Неаполя» началась. В Калабрии, на суше, Руффо собрал так называемую «армию Веры» и начал боевые действия. На море Трубридж захватывает два небольших острова. И сразу понимает, что занимается не очень-то своим делом.

Кто должен наказывать республиканцев? Трубридж наказывает. Понимает, как он напишет Нельсону, «гнусность положения», но – наказывает. «Наш друг Трубридж получил в подарок голову якобинца. Он приносит свои извинения за то, что не смог прислать ее нам по причине жаркой погоды!»

Письмо Нельсона лорду Сент-Винсенту. Если что – голову отрубил не Трубридж, а кто-то из местных горячих поклонников короля Фердинанда. Но в этой истории так или иначе оказались замешаны английский капитан и два адмирала. Достаточное основание для того, чтобы обвинить их в жестокости?

Как захотеть. Ни Сент-Винсент, ни Нельсон, ни Трубридж не жестоки от природы. Трубридж – вообще добрейший человек. Однако Сент-Винсент жестоко подавлял матросский бунт, а Трубридж сожалел, что не смог прислать «голову якобинца». Они – люди, которые жили и действовали в определенное время и при определенных обстоятельствах.

Я не собираюсь их оправдывать, да они и не нуждаются в оправданиях. Наполеон, Веллингтон, Нельсон… Все они совершали поступки, которые можно назвать, мягко говоря, неблаговидными. Война, как известно, списывает практически все, но историки-то остаются. И дальше – все дело в акцентах.

Ситуации, когда мы вправе рассуждать о моральной стороне, безусловно, есть. На мой взгляд, прежде всего те, в которых существовала реальная возможность выбора. Существовала не в воображении, а, повторю, в том времени и в тех условиях. Нечто подобное как раз и случится с Нельсоном. Очень скоро.

…В карты Нельсон играть перестал, Эмма развлекала его как могла, но весной 1799 года Нельсон начал сильно беспокоиться. Он все же оставался адмиралом британского флота, и известия о том, что французы резко активизировались на море, не могли его не встревожить.

Морским министром Франции был вице-адмирал Этьен Юсташ Брюи. Выдающимися административными талантами Брюи не обладал, зато флотоводец он неплохой и, что, возможно, более важно, весьма везучий.

Брюи, оставаясь министром, в марте 1799 года принял в Бресте командование над флотом в 25 линейных кораблей. Его готовы были поддержать испанцы. Это уже весьма серьезная сила. Брест вроде бы блокирован эскадрой адмирала Бриджпорта, но Брюи проведет его как мальчишку и – выведет корабли в море.

То, что будет происходить дальше, и войной-то, по большому счету, не назовешь. Какая-то угадайка, причем – со стороны англичан. Куда они направятся? В Египет, спасать Бонапарта? На Мальту? На Менорку? Поддержат сражавшиеся в Северной Италии армии республиканцев?

Это не похоже на охоту Нельсона за Бонапартом. Там-то он гонялся один, а здесь – все эскадры Средиземноморского флота получают разные указания, все в буквальном смысле слова мечутся, а результат… На смену вопросу «куда» придет вопрос «как».

Как Бонапарт сумеет вернуться во Францию? Как адмиралу Брюи удалось доставить оружие и боеприпасы в Италию? А вот так! Из-за чудовищной неразберихи и ревности английских адмиралов по отношению к друг другу. Нельсон позволял себе не подчиняться приказам. Отчасти из-за желания быть поближе к возлюбленной, но главным образом из-за того, что он пытался просчитать, где можно получить больше славы.

Бездарная кампания! Лорд Сент-Винсент в результате оставит пост командующего Средиземноморским флотом.

Формально – по причине болезни. Однако и проживет он еще долго, и послужит немало. Так что вывод напрашивается очевидный.

…Нельсону, проплававшему несколько месяцев фактически впустую, все происходящее просто надоест. В конце июня 1799-го он вернется в Палермо.

Глава четвертая

Нельсон и Ушаков

Когда Нельсон метался между Неаполем и Палермо, в Средиземном море уже были русские корабли. Их прислал сюда самый эксцентричный из русских монархов, император Павел I. Отправил на борьбу с французами и корабли, и войска.

Его мать, Екатерина Великая, якобинцев ругала, однако, когда началась революция, была слишком занята своими делами. В результате получилось что-то вроде нейтралитета. Обостренного. Казалось бы, вот-вот, но – никак.

Павел, по крайней мере, знал казненных Людовика XVI и его жену Марию Антуанетту лично. В мае 1782 года он месяц прожил в Париже и общался с королевской четой. Сильно ли повлияло на него известие об их страшной смерти? Павел – человек хоть и впечатлительный, но обладавший логическим умом. Он мог прийти к парадоксальным выводам, но он, это совершенно точно, все обдумывал.

Зачем ему было радикально менять внешнюю политику своей матери? Состояние «перманентной неопределенности» в Западной Европе, по большому счету, выгодно России. Помогать – значит кого-то усиливать. У Павла имелось достаточно оснований для того, чтобы, по крайней мере, не торопиться. Однако за происходящим он внимательно следил. Такой человек, ему нужен был какой-то толчок.

В 1797 году Павел принял под свое покровительство Мальту, владение Ордена рыцарей святого Иоанна Иерусалимского. Павла I часто называют «последним рыцарем Европы». Рассуждать о том, заслуживал ли он этот титул, мы не будем, но то, что к самой идее рыцарства император относился очень серьезно, – факт. И полученное впоследствии звание гроссмейстера мальтийских рыцарей для Павла не было просто почетным, а чем-то куда более значимым.

Именно по этой причине российский император воспринял «попутный» захват Мальты Бонапартом как личное оскорбление. Осенью 1798-го образовалась интереснейшая по составу антифранцузская коалиция. Австрия, Англия, Россия и Турция. В России многие недоумевали: да как же так, бусурмане теперь наши союзники? Ведь всю вторую половину XVIII века русские и турки только и делали, что воевали друг с другом. Что ж, это и называется геополитикой.

Уильям Питт Младший, например, всегда относился к России не «по-доброму». Политика «вооруженного нейтралитета» во время войны в Северной Америке, инициатором проведения которой стала Екатерина II, вообще вызвала в Англии большое недовольство. Питт Младший, и не без оснований, подозревал Россию в «зловещих планах» относительно Индии. Однако премьер был достаточно прагматичен для того, чтобы создавать любой союз для борьбы с главным врагом, Францией.

…Ради достижения успеха Павел I помирился с Суворовым. Великий русский полководец проведет замечательную кампанию, однако нас интересует война на море, а значит – действия одного из самых знаменитых русских адмиралов, Федора Федоровича Ушакова.

Итак, на Средиземном море вместе, и довольно продолжительное время, два адмирала, Ушаков и Нельсон. Тема, очень волнующая отечественных историков, а как иначе, ведь есть возможность сравнить. Никого не смущает то обстоятельство, что полководцев, или флотоводцев, которые хоть и воевали в одно время, но не имели опыта личного противостояния, сравнивать довольно сложно и не всегда корректно. Впрочем, какой-то «взгляд со стороны» позволить себе можно.

Начнем с того, что, наверное, найти столь непохожих друг на друга людей, как Нельсон и Ушаков, крайне сложно. Людей, не адмиралов. Разве что оба они – невысокого роста, хотя Ушаков и повыше. Ушаков старше Нельсона на 13 лет, но здоровье у него куда более крепкое, да и тяжелых ранений он не получал. Это ровным счетом ничего бы и не значило, но я хочу слегка «оправдать» Нельсона.

Он – человек со слабым здоровьем, таким родился. Перенес кучу тяжелых заболеваний. Теперь добавим раны. Я далек от того, чтобы оправдывать порой не слишком благовидные поступки адмирала его хворями. Однако допускаю, что излишняя раздражительность, некая спонтанность действий вполне могли быть вызваны, хотя бы отчасти, его физическим состоянием.

Плюс к тому Нельсон – эмоциональный и ранимый. Ушаков? Сказать, что он напрочь лишен эмоций, нельзя, но что он гораздо спокойнее англичанина – можно. Ушаков вообще очень ровный. Во всем. В отношениях с подчиненными и с начальством, в поведении на суше и на море. У него даже личная жизнь, считай, отсутствовала. Никогда не был женат. Согласно легенде, любил только одну женщину. Она вышла замуж за другого. Единственное развлечение – игра на флейте.

Мы, конечно, можем найти и сходство. Оба, и Нельсон, и Ушаков, люди верующие. Только частые рассуждения о Господе Нельсон успешно совмещал с нарушением некоторых заповедей. Ушаков – человек набожный. Под конец жизни это проявилось особенно сильно. И верил, и соблюдал.

Делаем простой вывод. Два абсолютно разных человека. Вне дел они вряд ли могли найти хоть какой-то общий язык. Это важно? На мой взгляд, да. Выскажу мысль, которая кому-то может показаться парадоксальной. Если бы, скажем, Нельсон имел дело с Суворовым, между ними вполне могли сложиться хорошие отношения. Они во многом похожи. И совсем не случайно Нельсон в письме к Суворову пишет о том, что для него лестно сравнение с русским полководцем. Он вполне искренен, я уверен. А с Ушаковым все и не могло быть просто.

Два адмирала. Нельсон одерживал победы над французами и испанцами, Ушаков – над турками. Что из этого следует? А ничего, кроме предположений и теоретических рассуждений. Как увлекательный спор на тему, кто победил бы, Наполеон или Суворов, сойдись они друг против друга. Даже банальную истину про сослагательное наклонение в истории повторять не стоит.

И уж совсем не стоит обвинять западных историков в том, что Нельсона они, дескать, превозносили и превозносят, а про Ушакова незаслуженно забывают. Дело ведь вовсе не в том, что победы Ушакова в русско-турецких войнах не «оценены по достоинству», а в том, что для европейской истории они мало что значили.

Один раз употреблю это словосочетание. Вот если бы Ушаков в Средиземном море одержал бы знаковую победу над французским флотом (на что он вполне был способен), то его имя хорошо бы запомнили. Однако было так, как было.

Я могу лишь признать, что оба адмирала – выдающиеся флотоводцы. Оба – новаторы, оба – смелые и решительные. Вот что их объединяет, а все остальное к искусству морского боя отношения не имеет.

Еще один популярный у отечественных историков «поворот темы». Инспирированный высказыванием Герцена о статуе Нельсона на Трафальгарской площади – «Скверный памятник плохому человеку». При всей моей любви к писателю и публицисту, не могу не признать, что Александр Иванович порой бывал крайне несправедлив в оценках. Как, впрочем, и положено революционеру-демократу. Хлестких цитат у него чуть меньше, чем у Ленина, и слова обоих нужно воспринимать критически. Нельсона Герцен не любил, Веллингтона так и вовсе ненавидел, его право. Наше – не воспринимать слепо на веру то, что не является объективным.

Однако же цитата Герцена «разбудила» многих историков, зачем-то сравнивающих моральные качества двух адмиралов и приходящих к простому выводу: Ушаков – хороший человек, а Нельсон – плохой. Доводы? О, в отличие от просто эмоций Герцена здесь есть и факты. Доказывающие, что Нельсон по отношению к Ушакову вел себя, мягко говоря, некорректно. Кто-то употребляет и уничтожающее слово вероломно.

Сошлюсь на мнение не только историка, но и моряка Владимира Шигина: «…Столь однозначная оценка взаимоотношений двух великих флотоводцев и незаурядных политиков в данном случае весьма субъективна. Слов нет, Нельсон не всегда проявлял благородство. Однако при этом следует сказать, что и Ушаков, и Нельсон действовали в точном соответствии с имевшимися у них инструкциями».

Предельно деликатно и очень правильно. Кто как себя вел, дальше мы увидим. Но нужно сразу понять, что русские и англичане в Средиземном море – союзники не слишком-то доверявшие друг другу и преследовавшие свои цели. Иначе и быть не могло. Все остальное – нюансы.

Нельсон выглядит хуже? Так Ушаков знает, чего от него ждать! Нельсон «не любил» русских? Так он никого, кроме англичан, не любил. Может, вы думаете, что англичане нравились Ушакову? Совсем нет. Это понятно по его письмам.

Но вот в чем Ушаков превосходил Нельсона. Как политик и дипломат он, безусловно, сильнее. Сильнее в том числе потому, что не давал волю эмоциям. Не реагировал болезненно. Ушаков последовательно проводил линию и не давал себя обмануть. Это не могло не раздражать импульсивного и слишком увлекавшегося Нельсона. Если конфликт и имелся, то такого рода. И не будем забывать о том, что у Ушакова не было (да и быть не могло) своей леди Гамильтон. Ему проще выглядеть более достойно, чем Нельсон. Он и выглядел. Рассказывать в подробностях историю взаимоотношений Ушакова и Нельсона мы не будем. Ограничимся тем, что представляется наиболее интересным.

Первое письмо Ушакова Нельсону написано в сентябре 1798 года, сразу после прибытия русской эскадры в Средиземное море. Поздравил с победой при Абукире, заверил в «благоприятстве и дружбе». Дальше – по существу. Ушаков ясно дает понять, что он руководит русско-турецкой эскадрой, а значит – интересы Порты будут обязательно соблюдены. Намекает, что англичанам лучше бы действовать у Египта и в центральной части Средиземноморья без русской помощи. Но если что – он готов ее предоставить. К чему тут придираться?

Нельсон подробно ответит только в начале декабря. И сразу начнет с претензии: «Мне еще не сообщили о присоединении турецкого и русского отрядов у Александрии к моему дорогому другу капитану Худу, оставленному мной для командования блокадой, но я очень надеюсь, что вскоре услышу о том, что все французские суда в Александрии уничтожены, так же как и вся французская армия в Египте». Затем – «правильные слова» о том, что «победы вашего царственного монарха принесут мне ничуть не меньше радости, чем победы моего милосердного короля».

Справедливости ради отметим, что Ушаков отправил несколько кораблей к Египту, но большинство из них – турецкие канонерские лодки. Так себе помощь для решения «больших задач».

Просто, повторим, задачи у Ушакова и у Нельсона – разные. Оттого и их отношение друг к другу могло быть абсолютно хорошим только в «ритуальных фразах» в письмах. Разумеется, для англичан важнее всего было разобраться с Египтом. В стратегическом плане крайне желателен еще и большой остров в Средиземном море, который можно использовать как военно-морскую базу. Идеально подходят Корфу или Мальта. Здесь интересы России и Англии расходятся, причем резко.

Ушаков блестяще проведет операцию по освобождению от французов Ионических островов. Успешная осада Корфу вообще уникальный опыт захвата сильной крепости с помощью только военно-морских сил. Могло ли такое понравиться Нельсону? Вряд ли. Хотя бы потому, что его собственные «десанты», как правило, успеха не имели. Что Ушаков? А он подтверждает, что особой любви к англичанам не питает. Добавим – и не должен. Сразу после Корфу он пишет русскому послу в Константинополе Василию Томаре: «Требования английских начальников морскими силами… я почитаю ни за что иное, как малую дружбу, что они нам показывают, желая нас от всех настоящих дел отстранить и заставить мух ловить… Однако Корфу нами взята… И зависть их к нам еще умножится».

Все понимал Ушаков, все понимал и Нельсон. Радовать успехи русских его не могли. Он, великий Нельсон, сейчас не может похвастаться хоть какими-нибудь серьезными достижениями! Однако в отсутствии таковых виноват и он сам.

Да, по объективным причинам Нельсон скован в своих действиях. У него просто нет таких же сил, как у Ушакова. Зато у него есть идея фикс. Настойчивое желание как можно скорее освободить Неаполь и вернуть туда своих «друзей», королевскую чету и Гамильтонов. Ушаков, кстати, хотя нигде и не говорил об этом, но о том, что у английского адмирала есть и «личный интерес», знал.

Слабость есть слабость, а Ушаков очень неплохо разбирался в политике. Если чем-то можно воспользоваться, он пользовался. Чувства Нельсона его совершенно не волновали. Ушаков делал свое дело – и очень грамотно.

Потеря Корфу неприятна, но не столь чувствительна. Мальта нечто куда более серьезное. С захватом Корфу Нельсон Ушакова поздравил и выразил надежду, что «…нашими стараниями вскоре и Мальта склонится перед нами. Флаг Его Сицилийского Величества, как и флаг Великобритании, реет уже над всем островом, кроме Ла-Валетты, ибо мальтийцы, с согласия Его Сицилийского Величества, доверили себя покровительству британцев».

И сразу же – письмо лорду Спенсеру: «…Для Англии Мальта станет бесполезным и дорогостоящим приобретением… меня не тревожат перспективы восстановления на Мальте Ордена святого Иоанна…»

Какую-то странную игру затеял адмирал Нельсон… Про особое отношение Павла I к Мальте знали все. Как-никак, именно русский император и был гроссмейстером ордена мальтийских рыцарей. Что стоит за словами «не тревожат»?

То, что Нельсон наконец провел «дипломатическую подготовку». Он – один из тех, кто заблаговременно порекомендовал Фердинанду IV «признать» Мальту своим владением. Формально, на основании каких-то старых документов, Фердинанд мог претендовать на остров, только сам он этого не очень-то и хотел. Его убедили. Возникла некая коллизия.

На Мальту есть два претендента среди союзников. Король Неаполя и император России. Придумано, надо сказать, очень хитро́. Но Мальту для начала нужно «освободить» от французов. А кто сделает это первым? Несколько британских кораблей во главе с капитаном Боллом давно уже блокировали остров, но сил у них пока недостаточно.

Однако, когда у берегов Мальты появляется русский фрегат с прокламациями для местных жителей и Болл сообщает об этом Нельсону, тот в ответ присылает гневное письмо. В котором есть слова о том, как он «ненавидит русских» и что русский адмирал – «негодяй». То самое письмо, на которое очень любят ссылаться.

Нехорошо, конечно. Хотя и сказано под влиянием момента, в запальчивости. Ушаков себе подобных выражений не позволял, но тоже отзывался об англичанах не слишком комплементарно. «Не им меня учить» и т. д. Еще раз повторю – тему «неприязни» не стоит переоценивать. Каждый вел свою игру.

Другое дело, что какая-то зависть и ревность у Нельсона по отношению к Ушакову была. Русский адмирал действовал очень эффективно, а главное – успешно. При этом Нельсон с удовольствием получал русские награды и очень рассчитывал на помощь русского адмирала. В самом важном для него деле, освобождении Неаполя, Ушаков поможет.

…8 июня 1799 года Нельсон перенес свой флаг со славно послужившего «Вэнгарда» на 80-пушечный «Фоудройант». Практически новый корабль, причем довольно необычный, построенный по французским образцам. Адмирал забрал с собой капитана Харди, всех лейтенантов и многих младших офицеров. Традиция. «Фоудройант» будет его флагманским кораблем до лета 1800 года. Пора возвращать королевскую семью в Неаполь.

Глава пятая

Неаполь. Позор Нельсона

«Мы уже говорили и повторяем снова и снова: в этом мрачном повествовании, которое кладет столь темное пятно на память одного из величайших в истории военачальников, мы не пожелали давать волю воображению, хотя, возможно, средствами искусства могли бы достигнуть большего и произвести на читателей более сильное впечатление, чем то, что даст им простое чтение официальных бумаг. Но это значило бы взять на себя непомерную ответственность; а коль скоро по долгу писателя мы отдаем Нельсона на суд потомков, коль скоро мы судим судью, надобно, чтобы наш призыв к правосудию (в противоположность тому постыдному судилищу – плоду злобы и ненависти) был исполнен спокойного величия, что присуще правому делу, не сомневающемуся в своем торжестве.

И поэтому мы откажемся от помощи фантазии, столь часто оказывающей нам могучую поддержку, и будем строго придерживаться отчета, сделанного английской стороной; само собой разумеется, он благоприятен для Нельсона и враждебен по отношению к Караччоло».

Отрывок из романа Александра Дюма «Луиза Сан-Феличе». Не лучшего произведения одного из моих любимых писателей. Однако – целиком посвященного событиям, которые происходили в Неаполе в 1799 году. В этом его особая ценность.

Вводит нас Дюма в заблуждение. «Не даст он волю воображению», как же. При том, что в «Луизе Сан-Феличе» масса разных документов, что для писателя, в общем-то, нехарактерно, воображения там тоже хватает. Впрочем, относительно «темного пятна» Дюма прав абсолютно. История с адмиралом Караччиоло пятно – темнее не бывает. Пусть писатель (а как иначе) что-то и придумал, Нельсон все равно предстает в крайне неприглядном виде.

Сразу выступлю как судья. Оправдать его невозможно, это позор, самый настоящий позор. Но почему он совершил подобный поступок? Попробуем разобраться, хотя точного ответа, предупреждаю, как Дюма, честно, у меня нет.

История начиналась так. Адмирал Франческо Караччиоло… Он, вообще-то, не получал адмиральского звания официально. Караччиоло – выходец из знатной неаполитанской семьи, обучался морскому делу в Англии, за Англию же и немало повоевал. По возвращении в Неаполь начал заниматься королевским флотом, то есть выполнять адмиральские обязанности. Потому его и называют адмиралом.

Редкий случай. Караччиоло не нравился королеве Марии Каролине, однако пользовался большим доверием со стороны ее мужа. Адмирал человек честный, храбрый, к тому же – с боевыми заслугами. Фердинанд IV это ценил. Нельсон и Караччиоло были знакомы со времен Тулона, где неаполитанец весьма неплохо себя проявил.

Когда ситуация в Неаполе стала критической, Караччиоло выступил категорически против отъезда королевской семьи из столицы. Нельсон, один из тех, кто убедил Фердинанда бежать, запомнил.

Дальше происходят события, в которых очень много странного. Бурбоны покидают Неаполь. На английском корабле, с Нельсоном. По приказу Нельсона прямо в бухте были сожжены остатки неаполитанского флота. Всего лишь канонерские лодки, но пожар произвел на Караччиоло сильное впечатление.

Он, на фрегате «Минерва», сопровождает короля до Палермо и тут же подает прошение об отставке. Понять можно, только потом начинается история с вопросом – а простить? Караччиоло сообщает королю о намерении вернуться в Неаполь. Зачем?! Есть разные версии.

Одна – по семейным обстоятельствам. Допустимо. Вторая подробно и красочно изложена Александром Дюма. Караччиоло практически обвинил короля в том, что он слушает лишь иностранцев, и сказал, что будет «служить Отечеству», то есть Неаполю. На резонный вопрос – в каком качестве? – ответил, что в качестве «доброго гражданина и честного человека».

Позиция, что тут скажешь. Хотя – нет, сказать все же нужно. В Италии имя Франческо Караччиоло до сих пор дают боевым кораблям. Героическая жизнь, трагическая смерть… Однако… Мог ли Караччиоло не знать, что по возвращении в Неаполь он неминуемо окажется перед выбором? Да даже король, отпустивший его, это прекрасно понимал!

Все будут дружно жалеть Караччиоло, мы тоже будем, но давайте и признаем, что возвращение в Неаполь – поступок очень странный. Адмирал, может, и «добрый», но ни разу не «обычный» гражданин. И вот что произошло.

Как только Караччиоло появился в Неаполе, он тут же был арестован республиканцами. Угрожали ли ему смертью, если он не перейдет на сторону новой власти? А этого точно никто не знает. Его долго уговаривали – правда. Караччиоло согласился возглавить «республиканский флот» – факт. Не лишним будет и напомнить, что Партенопейская республика, которой так восхищается Дюма, возникла благодаря французам и существовала лишь благодаря их поддержке.

Оставим в стороне рассуждения о том, сколько благ она принесла неаполитанскому народу. Посмотрим на подобное «государственное образование» глазами Нельсона, одинаково ненавидевшего и французов, и якобинцев. Посмотрели? Тогда кое-что вы уже поняли.

…Тяжелые времена для совсем юной республики наступили весной 1799-го. Победы Суворова на севере Италии заставили французов перебросить на помощь своим армиям почти все войска с юга. Неаполь сразу стал уязвимым. К городу, практически не встречая сопротивления, подходила «армия» кардинала Руффо. С моря первыми его атаковали… русские.

Ушаков выполнил свое обещание – отправил к Неаполю отряд под командованием капитана Григория Белли (кстати, шотландца, принятого на русскую службу). Не вдаваясь в подробности, отметим, что именно русские солдаты и матросы сыграли решающую роль в «освобождении» Неаполя. Бойцы Руффо хоть и принимали участие в боевых действиях, но отличились в основном по части грабежей.

Где же Нельсон? А он наконец-то занимается прямыми обязанностями. Патрулирует в море. Уже вовсю циркулируют слухи о том, что французы отправляют флот в Египет, чтобы эвакуировать свою армию. Не отреагировать Нельсон не мог. Но он постоянно получает известия о том, что происходит в Неаполе. Неужели королевскую власть восстановят русские? Этого он совсем не хотел. Кардинала Руффо вообще терпеть не мог. Надо отправляться в Неаполь. Снова – с семьей короля. И с Эммой, конечно. Время идет…

Что-то мы совсем забыли про адмирала Караччиоло. Он теперь верный республиканец и в любом случае – мужественный человек. Караччиоло, с его-то крайне скромными ресурсами, даже ввязывается в бой с врагами республики. Атакует стоящие вблизи от города английские суда и свой бывший фрегат «Минерва»! Он по-прежнему под королевским флагом, а командует им теперь немец граф фон Турн. Красиво, показательно. Полгорода наблюдает за сражением! Успех? Разве что моральный. Но Караччиоло обеспечивает себе приговор. Здесь удивляться абсолютно нечему. В любой стране мира его действия трактовались бы как измена. Он воевал честно? Для Дюма – достойное оправдание. Многие не оценят даже постановку вопроса.

…У кардинала Руффо было одно очень ценное качество. Он сам побаивался своей «армии». На что она способна, Руффо знал и понимал, что если армия окончательно выйдет из-под контроля, то последствия могут оказаться крайне печальными. Собственно, плохое уже началось, и кардинал не хотел, чтобы продолжилось. Это стало главной причиной, по которой Руффо решил заключить перемирие.

Хотя как – перемирие? По сути, речь шла о довольно почетной капитуляции. Кардинал даже пошел на некий обман. Перемирие заключали 22 июня, а дату под документом поставили другую, 18-е. Руффо подстраховался. Ведь письмо от королевы Каролины с требованием не вступать ни в какие переговоры он получил 20-го.

В Неаполе же перемирие устраивало всех. Русским, например, уже порядком надоело то, что они теперь в основном занимались подавлением уличных беспорядков. В общем, перемирие подписали все, включая представителя Нельсона, капитана Фута. Речь в документе идет о действительно почетной капитуляции с несколькими очень важными деталями.

Самая главная, совсем коротко. Те из республиканцев, кто пожелает, будут беспрепятственно отправлены в Тулон, в отношении тех, кто решит остаться, репрессий не будет. По сути – амнистия. Теперь осталось ждать, когда приплывут король, королева и Нельсон.

Сначала – Нельсон. С 12 английскими линейными кораблями и двумя португальскими. Более чем грозная сила. Однако сила – предназначенная для борьбы с французами в море. Для того, чтобы встретить неприятельский флот. Нельсон хитрит точно так же, как кардинал Руффо!

«…Могу заверить вас, что неприятельскому флоту не удастся пройти мимо меня без сражения… Я решил продолжать мою службу в Неаполе, куда, как я знаю, неприятельский флот намеревается прийти».

Он знает! И ставит об этом в известность своего начальника, адмирала Кейта.

При входе в залив – «Сихорс» капитана Фута. Нельсон немедленно поднимает сигнал: перемирие аннулировать. Фут, гарантировавший его своей подписью, сочтет поступок адмирала оскорбительным, но кого волнует подпись Фута? Нельсон объяснит, какой документ будет иметь для него юридическую силу. Подписанный королем, или лордом Сент-Винсентом, или лордом Кейтом.

«…Прибытие в Неаполь английского флота означает полное прекращение данной договоренности…» С таким посланием отправляется на встречу с Руффо капитан Трубридж. Уже вдогонку Нельсон говорит ему: «Скажите собравшейся на берегу публике, что я смету их город с лица земли». Да, прямо так и сказал. Есть масса свидетелей, подтверждают.

А короля-то в Неаполе еще нет! От чьего имени столь решительно выступает адмирал? Только от своего собственного. Трубридж и Болл на берегу встречаются с Руффо. Честного Трубриджа увиденное на улицах повергло в ужас. Повсюду валяются тела мертвых людей, грабежи происходят прямо у него на глазах. Трубридж передает Руффо вопрос от Нельсона: «Поддержит ли кардинал адмирала своими людьми, если он аннулирует перемирие?» Руффо, разумеется, отвечает: «Нет».

Начинаются многочасовые переговоры на корабле. Нельсон в письме Кейту расскажет о них так: «Я использовал все доступные мне аргументы, чтобы убедить его в том, что после прихода флота договор о перемирии теряет силу. В устной дискуссии адмирал вряд ли может состязаться с кардиналом, поэтому я изложил ему свое мнение письменно. А именно: “Контр-адмирал Нельсон, прибыв 24 июня в Неаполитанский залив, обнаружил, что с бунтовщиками заключен договор о перемирии. Контр-адмирал убежден, что этот договор не имеет юридической силы и, следовательно, не должен быть принят к исполнению”…»

Все, конец дискуссии. Нельсон, не имея на то никаких полномочий, разрывает договор и отправляет на берег морскую пехоту. Дальше поведение Нельсона становится абсолютно позорным, другие определения и искать не надо. Но причины, причины?! Они все же были? Адмирал ведь человек не жестокий, примеров его благородного отношения к противнику полно, а здесь… Какой-то другой Нельсон. Можно объяснить происшедшее каким-то «временным помутнением», некоторые, кстати, так и делают.

Помутнение и правда случилось. Только никакое оно не «временное». Болезнь называлась «страсть к леди Гамильтон». Признаться, я с трудом могу отыскать великого военачальника, который бы так терял голову от общения с женщиной. Хотя… Многолетнего начальника штаба Наполеона, маршала Бертье, его возлюбленная графиня Висконти тоже легко превращала в слабого простофилю. Бертье с Нельсоном люди, конечно, разного калибра, но страсть не щадит никого.

Страсть страстью, но списывать все только на нее я бы не стал. Есть еще и «королевский фактор». Нельсон – подданный британской короны, но как же ему льстило внимание королевской семьи Неаполя! Ведь он, не будем забывать об этом, сын бедного деревенского священника. И долгое время аристократы относились к нему соответственно. Что греха таить, даже после славных побед оставалось немало тех, кто не считал его «настоящим джентльменом».

А в Неаполе Нельсон стал не просто другом королевской семьи, но и человеком, от которого эта семья напрямую зависела. Такое могло вскружить голову и человеку более искушенному, чем Нельсон. Переоценить свою собственную значимость в подобной ситуации легче легкого. Что и произошло с Нельсоном.

Самолюбию что-то льстит, а что-то – его ранит. Насколько сильно – зависит от человека. Нельсон был уязвлен. Ушаков захватил Ионические острова, русские и турки освободили Неаполь, а он… Занимался непонятно чем. По большому счету – своими делами. Было бы крайне странно, если бы он не захотел показать, кто тут хозяин. На море и на суше. Он и показал. Несмываемое пятно позора? Беру на себя смелость утверждать, что он об этом даже не задумывался. Я лишь попытался объяснить почему.

Пятно… Оно большое, потому что состоит из нескольких пятен. У нас разговор пойдет лишь о самом темном, об истории с адмиралом Караччиоло.

…Удивительно, но в книгах до сих пор Караччиоло часто называют стариком. Видимо, чтобы вызвать больше сочувствия. Это лишнее, его и без того жалко. Стариком он не был и умрет в 47. Как, кстати, и Нельсон. Правда, выглядел Караччиоло старше своих лет. Совершенно седой, изможденный, с запавшими глазами…

Адмирал понимал, что ничего хорошего его не ждет. Он не знал о другом. По мнению короля и королевы, все «лжесвященники» и республиканцы заслуживали наказания, но Караччиоло… Он вызывал особую ненависть, особенно у королевы, которую начинало буквально трясти от одного лишь упоминания его имени. И кардинал Руффо, и Нельсон были в курсе монарших настроений. В курсе была и Эмма Гамильтон.

Супруги Гамильтон принимали активнейшее участие в событиях. Они приплыли в Неаполь вместе с Нельсоном, сэр Уильям выполнял функции переводчика на всех переговорах с кардиналом Руффо. Эмма… Эмма рассказывала Нельсону о том, что должно понравиться ее дорогой подруге, королеве Марии Каролине. Про Караччиоло, например. По правде говоря, особо убеждать Нельсона и не требовалось.

Караччиоло, и это факт, посмел атаковать не только корабли неаполитанского короля, но и английские. Нельсон считал, что за подобное нужно наказывать обязательно, вопрос лишь в том – как?

Утром 28 июня из Палермо пришли инструкции. Только безоговорочная капитуляция! Что касается всего остального… Здесь скорее рекомендации. Причем – в письме королевы леди Гамильтон!

«…Я советую лорду Нельсону действовать в Неаполе так, как если бы он находился в каком-нибудь взбунтовавшемся ирландском городе… Мне кажется, надо примерно и самым суровым образом покарать некоторых предводителей…»

…Караччиоло бежал из Неаполя и скрывался в местечке Кальвиццано. Его выдали. Согласно легенде, за обещанную англичанами награду.

«Поскольку для рассмотрения дела Франческо Караччиоло, обвиняемого в мятеже против своего законного суверена… был созван Суд морских офицеров Его Сицилийского Величества, и поскольку указанный Суд морских офицеров нашел обвинения в мятеже полностью доказанными и приговорил упомянутого Караччиоло к смерти, – Настоящим приказываю вам вынесенный судом смертный приговор в отношении упомянутого Франческо Караччиоло привести в исполнение, повесив его на фок-мачте фрегата Его Сицилийского Величества “Минерва”… сегодня в пять часов вечера; тело оставить висеть до захода солнца, а затем снять и бросить в море.

На борту “Фоудройанта”, Неаполитанский залив, 29 июня 1799 г.

Нельсон».

Вот это и есть самая настоящая мерзость. Наверное, Караччиоло заслуживал какого-то наказания, но такое… Благородного аристократа, заслуженного моряка, и – повесить на рее! Как какого-то взбунтовавшегося матроса или пирата! На корабле, которым он когда-то командовал…

К ожидавшему казни Караччиоло приставили молодого английского лейтенанта Паркинсона. Неаполитанский адмирал дважды вызывал его для разговора. Нет, он не просил о пощаде, он лишь не хотел умирать позорной смертью. Или топор, как для человека знатного, или расстрел. Все, о чем он просил: «…Мне невыносимо стыдно умереть так, как умирает пират. Признаюсь, это разбивает мне сердце». Сочувствовавший Караччиоло Паркинсон дважды передавал просьбу адмирала «наверх» – и оба раза получал отказ.

Эх, Нельсон, Нельсон… Ну почему он так поступил?! Что заставило его быть столь жестоким? Я пытался найти объяснения, но все равно – до конца не понимаю. Впрочем, не верю и Александру Дюма, описывающему, как Нельсон в компании Гамильтонов в подзорную трубу наблюдал за казнью на борту «Минервы» и чуть ли не приплясывал от удовольствия. Писателям нравится добавлять живописные детали, я знаю.

Деталью больше, деталью меньше, но суть-то одна. Пятно. Смыл ли его Трафальгар? В Англии – да, в Европе, а тем более в Италии, – нет. На Апеннинах герой – Караччиоло.

…Нельсон, конечно, герой своеобразный. Герой, в котором уж очень много человеческого. И хорошего, и плохого. У него, как и у любого человека, есть разные периоды в жизни. Этот, средиземноморский, не лучший. В нашем понимании. Только для Нельсона, может, главный. Славу он не обрел, но получил любовь. А Корфу, Неаполь, Мальта… Точки на карте. Ради своей возлюбленной Нельсон будет делать то, что считал немыслимым для морского офицера, – нарушать приказы.

Какая Мальта?! Русским она все равно не достанется. Разобидевшийся на своих союзников Павел I отзовет эскадру Ушакова из Средиземного моря. В конце весны 1800 года отзовут и Нельсона…

Часть восьмая

Они вернулись

Введение

Порой и небольшой разрыв во времени выглядит как самая настоящая пропасть. Генерал Бонапарт вернулся во Францию поздней осенью 1799-го, адмирал Нельсон в Англию – летом 1800-го. Разница – меньше чем в год, а изменилось все.

Говорят, что, когда Нельсон узнал о бегстве Бонапарта из Египта, он якобы сказал: «Да неужели? Я думал, он давно уже гниет в пустыне». Придумано, конечно. Плохие слова в адрес Бонапарта Нельсон, как и любой английский боевой офицер, говорил. Но то, что «злобный корсиканец» способен творить чудеса, адмирал знал. Не понаслышке.

Обладавший феноменальной памятью Наполеон, конечно же, отлично запомнил имя того, кто уничтожил французский флот при Абукире. И все равно – Нельсон для него пока лишь один из многих английских адмиралов. Он вернулся в Англию? Что с того?

Да вы только сравните два этих «возвращения»! Один пришел и победил, а весь мир – увидел. Другой – думает о том, как можно сохранить и любовницу, и жену. Разными бывают возвращения…

Глава первая

Возвращение Бонапарта

Наполеон, в отличие от Нельсона, морской болезнью не страдал. Почти. У него, в отличие от Нельсона, со здоровьем вообще все в порядке. С верой в Судьбу – тем более. Армию в Египте он бросил, тут и рассуждать не о чем, но нельзя не признать, что генерал Бонапарт рисковал. Очень сильно рисковал. Повстречайся им на пути хотя бы один английский линейный корабль, и путешествию конец…

Будущее «золото нации» – на двух фрегатах венецианской постройки. Еще два небольших судна можно и не брать в расчет. На «Мюироне» – Бонапарт, Бертье, пасынок Евгений Богарне, ученые. На «Каррере» – Мюрат, Ланн, Мармон, еще люди из «научно-просветительского» отряда экспедиции. Охрана, включая мамелюков, небольшая. Главное достоинство фрегатов, как мы уже знаем, в том, что плывут они достаточно быстро. Но в море, об этом нам тоже известно, всякое случается.

Отплыли 23 августа 1799-го. С Бонапартом – контр-адмирал Гантом, получивший несколько ранений в битве при Абукире, спасшийся чудом. Гантом храбр, но понимает, насколько сложная задача перед ним стоит. Он предложил генералу Бонапарту идти на запад вдоль африканского берега. Бонапарт согласился.

По сути – самый длинный и едва ли не самый трудный путь. Трудный из-за того, что ветры в это время здесь совсем неблагоприятные. Но с точки зрения безопасности – абсолютно логично. Опытные моряки, в том числе и военные, о местных особенностях знают и без острой необходимости стараются сюда не наведываться.

Начало путешествия, как и предсказывал Гантом, не оказалось приятным. Немного попутного ветра, а потом – встречный. Северо-западный, в полную силу. Один из участников событий вспоминал: «Это продолжалось пятнадцать, а то и двадцать дней. Порой за сутки удавалось продвинуться на 2–3 лье (12–13 километров. – М. К.) в нужном направлении, а нередко нас отбрасывало назад, не только из-за ветра, но и благодаря здешним подводным течениям. Тогда армейские офицеры начинали шутить над морскими: когда, дескать, мы бросим якорь в Александрии? Обидевшийся адмирал Гантом хотел даже сменить курс. Но когда он предложил сделать это главнокомандующему, тот велел не менять планы, а, напротив, держаться еще ближе к берегу…»

В морском деле Наполеон, может, и слабо разбирался, но дар предчувствия у него был развит очень неплохо. До поры до времени – точно. Скука лучше, чем английские корабли в опасной близости. Скуку убивают по-разному.

В основном играют в карты и шахматы. В карточных играх Бонапарт частенько жульничает, но желающих поймать его за руку нет. В шахматах особо не пожульничаешь, но и здесь у генерала свой стиль. Если играл с сильным соперником, то после первого же выигрыша уходил, не давая противнику возможности отыграться. Уходил победителем!

Бертье предпочитал вздыхать где-нибудь в темном углу. Предвкушал встречу с возлюбленной, графиней Висконти. Ланн и Мюрат вяло переругивались, эти двое друг друга терпеть не могли. Ланн до сих пор передвигался на костылях, но за саблю периодически хватался. Скучно же!

Евгений Богарне, страшно переживавший из-за слухов, связанных с его матерью, Жозефиной, использовал любую возможность пообщаться с отчимом. Бонапарт, всегда хорошо относившийся к пасынку, общался с ним тепло, но – не часто. Ему нужно было время для размышлений…

11 сентября подул наконец попутный ветер. Фрегаты плывут быстро, 25 сентября огибают мыс Бон на северо-востоке Туниса и… Едва не сталкиваются со стоящей на якорях английской эскадрой!

Что там произошло в действительности, толком никто не знает. Кто-то говорит о том, что англичан ослепило восходящее солнце, кто-то – что наблюдатели в ту сторону даже не смотрели. Корабли, идущие с востока, редкость. Без сомнения, это наиболее тревожный для Бонапарта момент. Один, всего один взгляд дозорного в нужном направлении! Но в паруса французских кораблей дует не просто попутный ветер, а ветер Судьбы.

Гантом, заметив британские суда, тут же поднимает общий сигнал «На море враг». Корабли разворачиваются и уходят за мыс. Весь день прячутся в небольшой бухте. Ночью, потушив огни, в полной тишине, они прокрадываются мимо англичан.

Все, Гантом меняет направление движения. В Средиземном море полно английских кораблей, однако здесь уже ничего не поделаешь. Вся надежда – на скорость и удачу. Плывут к Сардинии. 30 сентября видят землю. Согласно легенде, Бонапарт, не сверяясь с картой, говорит: «Это Корсика». Возможно, Родину он мог и почувствовать сердцем.

Да, Корсика! Но – чья? Их не было так долго, а ситуация здесь меняется так быстро, что ни о какой уверенности речи нет. Отправляют разведчиков. Фрегаты встают на якоря. А ветер приносит шторм! Гантом говорит Бонапарту, что оставаться в открытом море опасно. Что ж, придется рисковать. По пути встречают разведчиков, те подают сигнал. «Корсика – французская!»

Нет, он еще не дома. Корсика теперь не его дом. Но она была, есть и будет его Родиной. Как его встречают! Настоящее сумасшествие! По воспоминанию очевидца, «за генерала стало страшно. Мало, что Бонапарта окружили люди, они все еще хотели к нему прикоснуться».

Он доволен. Он провел в Аяччо несколько дней. Слушал доклады, гулял по знакомым ему с детства местам, побывал в пустом теперь родительском доме. Еще ничего не закончено, нужно добраться до настоящей Франции. А у берегов Прованса, по донесениям, крейсирует еще одна английская эскадра.

Как раз на полпути от Корсики до Прованса, 7 октября, они снова попадают в шторм. И почти сразу же замечают «чужие паруса»! Дальше происходит странная история. Описывают ее по-разному, и, честно говоря, я бы доверять не стал никому.

Чего стоит лишь самая «героическая» версия! Дескать, корабли Бонапарта в тумане оказались прямо посреди кораблей английской эскадры. Красиво, конечно, но абсолютно неправдоподобно. Впрочем, «посреди» или «вблизи», не столь уж и важно. Доподлинно известно одно. Гантом предлагал вернуться на Корсику, Бонапарт приказал идти вперед.

Безумная, фантастическая история! Ему везло, отчаянно везло. Два раза англичане не смогли поймать Бонапарта в море. В первый раз, благодаря Абукиру, не особо и расстроились, а вот во второй… Они даже представить себе не могли, чем закончится этот удачный побег. И как быстро все изменится!

В 10 часов утра 9 октября корабли заходят в бухту Фрежюса. Встреча? Снова восторг, переходящий в экстаз. Карантин? Какая чума, обойдемся без формальностей. Разрешение сойти на берег получено, и Гантом подходит к генералу Бонапарту. «Я обещал, что доставлю вас во Францию. Так было угодно судьбе». Конечно – судьбе.

Оноре Жозеф Антуан Гантом любил рассказывать о том, как обеспечил «счастье для Франции». Наполеон сделает его членом Государственного совета, графом, будет доверять ему разные ответственные посты. Гантому еще раз сильно повезет – по объективным причинам он не сможет принять участие в Трафальгарском сражении. А после возвращения Людовика XVIII одним из первых на флоте поднимет королевский флаг. Станет членом Палаты пэров…

«Новость о нашем прибытии распространилась в народе с быстротой молнии. Как только люди увидели флаг командующего, на набережной сразу появилась толпа народа. Имя Бонапарта произносилось так, что стало понятно, как он необходим. Воодушевление столь сильное, что даже возникли беспорядки. Никто и не думал про опасность заражения… Они снова видели Бонапарта! Их надежды сбылись… Казалось, что 18 брюмера уже сбылось здесь».

Вернувшийся вместе с генералом один из его адъютантов, Брюне-Денон, в своих мемуарах точно передает настроение. Настроение, которое Бонапарт сразу почувствовал.

Он направлялся в Париж не с «твердым намерением свергнуть Директорию». Однако он очень быстро понял, что может это сделать. 9 октября 1799 года его корабли зашли в бухту Фрежюса. 9 ноября (18 брюмера) Бонапарт совершил государственный переворот и стал первым консулом.

…Уильям Питт Младший наконец все оценил точно. Выступая в парламенте, премьер заявил: «Верховная власть во Франции отныне находится в руках главы республики, существующей лишь номинально. Республики, в которой возобладал невиданный доселе военный деспотизм. Какое доверие мы должны испытывать к человеку, характер и прошлое которого хорошо известны и который ныне является абсолютным правителем Франции…»

Далеко не все в Англии согласны с премьером. Питт – почувствовал. Так же, как почувствовал Наполеон. Скоро матери начнут пугать детей «ужасным Бони», скоро Англия окажется под угрозой вторжения.

…В море они его так и не поймали? Значит, так было угодно судьбе. Наполеон вернулся, чтобы сделать Нельсона героем нации? Он об этом не думал. Так получилось. Судьба…

Глава вторая

Возвращение Нельсона

Бонапарта, бросившего армию в Египте, встретили как героя. Вернувшегося в Англию Нельсона, который еще даже жену не бросил, встретят… по-разному.

«С виду Нельсон фигура совершенно незначительная. По правде говоря, он похож на какой-то мешок с костями. До крайности худой, ссохшийся… Рот открывает редко, говорит только по-английски и почти никогда не улыбается… Лишь лицо его, крупный нос и твердый взгляд показывают значительность… Леди Гамильтон обращается с ним как любящая сестра, часто берет его за руку, что-то нашептывает, и тогда губы его искривляются в некоем подобии улыбки. При этом вся грудь его увешана звездами и медалями».

Свидетельство очевидца. Какого-то немца, то ли в Праге, то ли в Вене. В общем, во время его путешествия по Европе. Очень похоже на правду. Нельсон давно уже везде появляется только в адмиральском мундире. Никакого гражданского платья! Медали и ордена – в обязательном порядке. Увешан как елка игрушками. Накануне визита к королю он будет долго расспрашивать одного из близких ко двору знакомых – может ли он прицепить к шляпе челенг? Так-то он его и не снимает, но награда все же турецкая, как отреагирует монарх?

Все это выглядит смешным и мелким, а для Нельсона – важно. Он прекрасно знает, что его внешний вид «не внушает». Однако медалей и звезд – много, все – заслуженные. Пусть видят.

А вы знаете, что во время возвращения в Англию Нельсон и его спутники легко могли оказаться пленниками французов, причем что на суше, что на море? Положение усугублялось тем, что адмирал и Гамильтоны брали с собой и королеву Марию Каролину, решившую навестить родственников в Вене. Какой был бы приз! Нельсон и королева! Нельсон воспользовался поводом и попросил у Адмиралтейства выделить боевой корабль. Получил отказ и в очередной раз возмутил многих. Путешествие будет опасным!

В Анконе их ждал австрийский фрегат. Уже хорошо, только буквально за несколько дней до появления королевы команда взбунтовалась. Офицерам пришлось снять все пушки, на всякий случай. Мария Каролина наотрез отказалась плыть на беззащитном корабле.

Правильно сделала, как выяснилось. Шпионов здесь полно, и как только фрегат (без ценного груза) вышел из порта, его тут же захватили французы. И кто же помог Нельсону? Адмирал Ушаков! Он любезно предоставил англичанам фрегат «Казанская Богородица», на нем все благополучно и добрались до Триеста. Отсюда, по суше, уже совсем не так страшно.

Вперед, в Вену! Нельсон должен был радоваться. Австрийцы тяжело переживали «первую победу первого консула», Маренго. Возможно, однорукий адмирал именно тот человек, который покончит со «злобным корсиканцем»? Вот он, вот он! Когда его карета останавливалась и Нельсон выходил, сразу появлялась толпа. Простолюдинки протягивают ему детей, пусть прикоснется на счастье. Одного он даже берет на руку.

В Вене – тоже полный восторг. У всех, кроме представителей здешней английской общины. Они как-то… сдержанны. Можно понять почему. В Лондоне многих возмущал скандальный роман Нельсона, в особенности – пресловутый «любовный треугольник». Недовольство выражал сам король.

Впрочем, английский посол в Вене, лорд Минто, человек очень умный. Он устроил для Нельсона нечто вроде «культурной программы», в которой сам, выразив почтение заслуженному адмиралу, не участвовал. Нельсон, кстати, в австрийской столице задерживаться не собирался, но лорд Гамильтон в очередной раз заболел, так что – пришлось.

А супруге посла, леди Минто, пришлось сопровождать Нельсона и Эмму на различных мероприятиях, и язвительная и очень наблюдательная дама оставила интереснейшие воспоминания.

«Преданность Нельсона Эмме бросается в глаза. Он, видимо, считает ее ангелом. И говорит об этом прилюдно! Она же неразлучна с ним, как цыган с медведем. За столом они всегда сидят вместе, она режет ему мясо, он протягивает ей носовой платок».

Идиллия! Леди Минто обо всем увиденном рассказывает мужу, настоящему британскому аристократу. Посол уже убедился в том, что Нельсон даже не понимает, как его дискредитирует Эмма. «Впрочем, трудно осуждать и посмеиваться над героем, коим Нельсон, безусловно, является, за слабость к женщине. Она способна одурачить людей и поумнее, чем флотоводцы».

Едко и метко. Лорд Минто не выдал страшную тайну, пора и нам признать. Нельсон адмирал великий, но человек недалекий и простоватый. Его демонстрируемая всему миру любовь к Эмме – своего рода символ этой простоты. Возможно, достойно уважения, но никак не восхищения. Выглядит он довольно нелепо.

Один австрийский дипломат пишет: «Леди Гамильтон болтает без умолку. Что-то напевает, смеется, жестикулирует… Любимец Нептуна следует за ней словно тень, ловит глазами взгляд своей возлюбленной. При этом обычно остается неподвижным и молчаливым, как монумент. Он словно смущается своей невидной фигуры и многочисленных наград, украшающих его грудь. Повелитель Нила на суше выглядит настолько неловким, насколько, наверное, он хорош на море…»

Хороша ли на суше леди Гамильтон? А чьему мнению доверять? Эмма не нравится практически всем. Кому-то просто не нравится, а кто-то винит ее в том, что она лишила разума «героя нации». От кого ожидать объективности?

Посол Англии в Дрездене – младший брат лорда Минто, Хью Эллиот, сноб из снобов. И уж ему-то не стоило бы критиковать ни Нельсона, ни даже Эмму. Персонаж скандальный, и все благодаря «сложным» отношениям с женщинами. Эллиот сострил по поводу Эммы – и сам подставился. Про шутку узнали в Лондоне. «Она еще завоюет сердце принца Уэльского, человека в суждениях столь же вульгарного, как и она сама…» Эмму безнаказанно обижать можно, а вот наследника престола – не стоило.

Что ж, попробуем все же суммировать мнения. Про «вульгарность» пишут все без исключения. Как заметила одна из приятельниц Эллиота, миссис Сент-Джордж, «…обстоятельства рождения и воспитания наложили на нее отпечаток, который не стерли даже пятнадцать лет жизни в хорошем обществе».

Наверное, так оно и было. Однако я выскажу и свое предположение. В «светскую даму» Эмма играла. Играть она умела хорошо. Но любовь к Нельсону вернула настоящую Эмму. Вульгарную, тщеславную и – искреннюю. Кому-то не нравится? Зато Нельсон в восторге! Он-то как раз именно такую Эмму и полюбил. Со стороны может показаться, что, как заметила миссис Сент-Джордж, леди Гамильтон «вертит им (Нельсоном. – М. К.) как угодно», но адмирала ведь все устраивает!

У него есть и другие причины. Многие признают, что лицо у Эммы все же красивое. Дальше все начинают рассуждать про «полноту». А Эмма – беременна! Нельсон, у которого никогда не было детей, счастлив. Про беременность, правда, никому не говорят. Пока продолжают наслаждаться всеми почестями, которые раздают Нельсону по дороге домой.

В Праге отмечают 42-й год рождения. С праздничной иллюминацией. В Магдебурге торжественный обед прямо на улице. Нельсон собственноручно угощает всех желающих. Когда к столам подходят англичане, начинает с ними беседовать. Присутствовавший при этом немецкий офицер пишет: «…он подолгу не отпускал их от себя, рассказывал о своих многочисленных подвигах. Говорил, что надо быть хорошими патриотами и настойчиво трудиться. Тогда, дескать, и они обретут такую же славу. Пуще всего он призывал их ненавидеть французов». Нельсон во всей красе и простоте.

В Гамбурге Нельсона посещает генерал Дюмурье, некогда герой Франции, который перешел на сторону врага. «Хороший» француз. Какой-то пастор проделал немалый путь для того, чтобы подписать у адмирала экземпляр Библии. Нельсон чрезвычайно тронут, он чуть не прослезился. Герой, герой…

Адмирал снова воодушевился и попросил прислать за ним в Гамбург фрегат. Снова отказ. Говорят, что на этот раз распоряжение последовало от самого короля. Поведение адмирала его сильно раздражало.

…В праздничной суете мы совершенно забыли о Фанни Нельсон. Знаете, когда она насторожилась по-настоящему? Когда Нельсон перестал в письмах сообщать хоть что-либо о ее сыне, Джосайе. Мы знаем, что произошло, и Нельсона даже можно понять, ведь он старался. Однако матери своего пасынка он о своем недовольстве сказал лишь пару раз, а потом – как отрезало.

Фанни задавала вопросы и не получала ответов. Письма вообще становились все короче, а приходили они все реже. Фанни, которая не очень любила писать письма, напротив, стала присылать их мужу чаще. Подробно рассказывала о какой-то бытовой ерунде. Погода, жизнь соседей… Бедная Фанни! Она даже, по поручению Нельсона, покупала для леди Гамильтон какие-то вещи и заботливо переправляла их.

Фанни, конечно, жила не в Лондоне, но не знать уже не могла. Отец Нельсона, как только до него дошли слухи, резко помрачнел и, не дожидаясь «выяснения обстоятельств», занял сторону невестки. Она сама, назовем это так, пока предпочитала не верить. Вряд ли стоит ее обвинять. Слабость Фанни еще проявит, однако продемонстрирует и достоинство.

В отличие от лорда Гамильтона. Ему, по большому счету, все равно. Что скажут, что подумают… Гамильтон уже стар, и он часто болеет. Не то что карьера, даже произведения искусства его практически не волнуют. Однако и он себя еще проявит.

В планы Нельсона никакие «решительные объяснения» явно не входили. Чего он ждал? Не очень понятно. Сейчас начнется история про то, как «собачке отрезали хвост по кусочкам». Нельсона она совершенно не красит.

…В Гамбурге им пришлось сесть на обычный почтовый пакетбот. В холодный и ветреный день, 6 ноября 1800 года, корабль прибыл в английский Ярмут. После трехлетнего отсутствия Нельсон вернулся домой. Встретили его хорошо. Но не все.

Глава третья

Горация

«Прошу вас сообщить лордам Адмиралтейства о моем прибытии в Англию. Мое здоровье полностью восстановилось, и я хотел бы незамедлительно вернуться в строй. Я надеюсь, что мое путешествие по континенту не будет воспринято как желание хотя бы на миг уклониться от боевой службы».

Это письмо секретарю Адмиралтейства Эвану Непину отправлено из Ярмута, вечером 6 ноября 1800 года. В тот же день, когда он вернулся в Англию. Даже родных и близких не успел повидать! А может, все дело в том, что не сильно-то и стремился…

Нельсон – человек храбрый, но перспектива перед ним вырисовывалась так себе. Объясняться с Фанни, с отцом. Изображать… Кого? Но главное – что?

Как же он этого не хотел! Конечно, в море все проще. Однако придется задержаться на суше. Теперь каждый день, проведенный в Англии, – испытание. Он станет раздражительным, а гнев – плохой советчик. Хотя поначалу все было не так уж и плохо.

В Ярмуте его готовы носить на руках. С руками (его) вообще смешно получилось. Нельсона делают почетным гражданином города, нужно принести клятву на Библии. Он кладет руку, и секретарь мэрии тихо говорит: «Правую, сэр». Нельсон улыбается и показывает на пустой рукав. Энтузиазм местных жителей ему по душе. Он пишет Фанни, что будет завтра, в полдень. Вместе с «дорогими друзьями Гамильтонами».

…Нельсон забыл, что сам попросил Фанни встретить его в Лондоне. Туда же отправился и его отец. Экипаж подъезжает к… пустому дому. Повод разозлиться. Чем дальше, тем больше поводов. Нельсону пора ехать в Лондон, но он не торопится. Кто-то уже начал терять терпение, сильно удивлялись и люди из Адмиралтейства. Что происходит? Ведь он так хотел получить новое назначение. Очевидно, что «адмиралтейские» сейчас волновали Нельсона гораздо меньше, чем грядущая встреча двух женщин.

Она состоялась в вестибюле гостиницы «Неро», где Фанни сняла номера для членов семьи. Фанни (для себя, по крайней мере) выглядела неплохо. Где-то к сорока годам она приобрела внешность «женщины без возраста». Можно дать сорок, а можно – и шестьдесят. Сохранилась неплохо. Она никогда не былая яркой, тихой и бесцветной и осталась. Верная жена, отличная сиделка для больного отца Нельсона. Месяца за два до встречи она написала мужу письмо с такими словами: «Полагаю, я могу сказать с уверенностью, что всегда старалась угодить тебе и сделать все, чтобы ты чувствовал себя счастливым».

Вкладывала ли Фанни в эти слова некий особый смысл? Думаю, да. Фанни просто не могла не напомнить Нельсону, что была преданной женой для него многие годы. Если сейчас состоится что-то вроде дуэли, то ее оружие – вот оно. Однако выбор оружия – за ее соперницей.

Эмма уже «глубоко беременная», но Фанни якобы не замечает. Не говорит, по крайней мере. Хотя… Мы уже знаем, что Эмма и без того сильно располнела, если захотеть, можно называть ее «отвратительной толстухой». Кое-кто так и делает.

Эмма, разумеется, не модель, и с такой фигурой ее вряд ли пригласили бы поработать в «Храме здоровья». Кстати, большая претензия к создателям фильма с Вивьен Ли. Она там до конца жизни – тростинка. Не то чтобы я сильно ратую за «историческую правду», но разве не важно, что Нельсон любил женщину, которую совершенством уже вряд ли назовешь.

Она носит свободные платья из муслина, их сшили еще в Неаполе. Особое украшение – «морская символика» и имя, Nelson. Так, по-дружески. Эмма демонстрирует благожелательность, Фанни пытается казаться раскованной. Не очень хорошо получается у обеих. Что здесь нужно сказать? Что они друг другу не понравились? А как могло быть иначе?

Вежливые приветствия с взаимной антипатией. Вечером – ужин. Гамильтоны и Нельсоны. Две пары или более сложные геометрические сочетания? Бог с ней, с геометрией. Жизнь богаче. Или беднее. Зависит от того, с кем живешь.

Нельсон вынужденно прожил с Фанни два месяца. Срок вроде короткий, а сделать он успел немало. На ужине у Спенсеров нагрубил жене, на представлении в театре Друри-Лейн вел себя так, что Фанни упала в обморок. На прием к королю (не позвать «героя нации» просто не могли) пришел вообще без жены, но с Гамильтонами.

Королева Шарлотта присутствовать на встрече отказалась, Георг III вел себя сдержанно, если не сказать – холодно. Своему другу Коллингвуду Нельсон рассказал, что «король лишь спросил про мое здоровье, а потом будто сразу потерял ко мне интерес».

Неприятно, а чего он ожидал? Приличия никто еще не отменял, и даже при «безумном короле» их все же соблюдали. Нельсон же ведет себя вызывающе. Он даже ухитрился приревновать Эмму к наследнику престола, принцу Уэльскому. Будущего короля Георга IV действительно привлекали женщины со скандальной репутацией, так что он вполне мог обратить внимание на Эмму. Поводов для ревности сама она вроде не давала, но принца Уэльского Нельсон невзлюбил. У адмирала появится своего рода пунктик, он будет постоянно предостерегать Эмму относительно наследника престола.

Как же нелепо Нельсон выглядит со стороны! Кто-то злословит, кто-то посмеивается. Даже его друг лорд Сент-Винсент! «Нельсон, похоже, позирует всем лондонским художникам. Глупыш… Говорят, что он пишет леди Гамильтон по четыре письма в день, а оказавшись рядом с ней, глаз не сводит… Он смелый человек, но ведет себя как настоящий безумец…»

На море действительно смелый, а сейчас храбрости ему явно не хватает. Пора «выходить из линии», но Нельсон никак не может решиться. А сколько может еще просуществовать «четырехугольник», который его устраивает?

Лорд Гамильтон в нем невеликая фигура. Он стар и болен, ему на все наплевать. Так, наверное, думала Эмма, и она ошибется. Однако Нельсона, безусловно, больше волновала Фанни. Совесть! Какие-то остатки ее в отношении Фанни сохранялись. Развязка наступила в январе 1801-го. Много чего произошло в первый месяц нового года…

Все биографы Нельсона при описании этой сцены ссылаются на воспоминания одного из участников, адвоката Уильяма Хезлвуда, знакомого, кстати, Фанни, а не Нельсона. Воспоминаниями Хезлвуд поделился спустя лет сорок после происшедшего, насколько твердой оставалась его память, не знаю ни я, ни другие биографы Нельсона. Но версия адвоката Хезлвуда считается классической, хотя бы потому, что она – единственная.

Итак, середина января 1801-го, завтрак в доме Нельсона. «Разговор шел о каких-то пустяках. Лорд Нельсон упомянул о чем-то, сказанном или сделанном “дорогой леди Гамильтон”. Тогда леди Нельсон встала и сказала с большим волнением: “Мне уже надоели разговоры о дорогой леди Гамильтон! Тебе пора уже решить, или я, или она. Выбирай!” Лорд Нельсон ответил сдержанно и твердо: “А ты выбирай слова, Фанни. Что ты себе позволяешь? Я люблю тебя всей душой, но пренебрегать обязательствами перед леди Гамильтон не стану. Я не могу забыть, чем я обязан этой женщине, и буду говорить о ней и дальше с восхищением и любовью”.

Не проронив больше ни слова, лишь пробормотав что-то вроде “теперь я знаю, как поступить”, леди Нельсон вышла из комнаты…»

Из комнаты и из жизни Нельсона. Они расстанутся. Отец адмирала заявит, что больше не желает видеть своего сына. Нельсон не приедет на его похороны. За больным Эдмундом Нельсоном до конца его дней ухаживала Фанни Нельсон.

А Горацио Нельсон… Он, наверное, думал, что поступил правильно. Выделил Фанни более чем достойное содержание. Написал ей последнее письмо, перед тем как отправился на войну.

«Я выполнил свой долг как честный и щедрый человек… При жизни я сделал для тебя все, что мог. Если мне суждено погибнуть – ты убедишься в этом. Мое единственное желание, чтобы меня оставили в покое. Поверь, я от всей души желаю тебе счастья…»

Мы можем лишь представить, насколько тяжелым для Фанни было известие о том, что у Нельсона родилась дочь. Ведь она так хотела иметь детей от него… Не получилось. Радоваться за бывшего мужа она не стала, да и ему это было не нужно. Он сам радовался так, что укреплял подозрения о не совсем здоровом душевном состоянии.

Переписка Нельсона с Эммой в последние недели ее беременности просто что-то. Они изобрели что-то вроде шифра. Эмма называлась «миссис Томпсон», Нельсон писал в третьем лице, от имени какого-то моряка. Видимо, «мистера Томпсона», но на сей счет есть разные предположения. Какая, впрочем, разница? Письма – сироп с патокой, банальность на банальности. В стиле «ути-ути», вы такой все знаете.

Ребенок родился 29 января 1801 года. Согласно одной из легенд, Эмма родила двойню, второй младенец то ли сразу умер, то ли тут же был отвезен в приют. Насчет последней версии сильно сомневаюсь, слухи бы все равно появились.

Будем исходить из того, что есть. Девочка, которую назвали Горация. Любопытно, да? Нельсону ведь, как мы знаем, в детстве сильно не нравилось его имя. Историю обычно рассказывают так. Нельсон хотел назвать девочку Эммой, в честь матери. Эмма решила назвать ее Горация, в честь отца. Отцу очень понравилось, пришел в восторг.

Но ситуация, конечно, деликатная. В отцовство лорда Гамильтона не поверил бы никто. Он сам, кстати, проявлял чудеса изобретательности в том, чтобы не замечать происходящее. Прирожденный дипломат, что тут скажешь. Нельсон, возможно, был бы и рад явить миру своего ребенка, только Эмма этого категорически не хотела. А хотела она «вернуться в свет», причем как можно скорее.

Маленькую Горацию отдали кормилице, Эмма посещала ее тайно и редко. Придет время, и Горация просто откажется признавать ее своей матерью…

Нельсон твердо намерен жениться. Отправляясь на войну, он напишет и Фанни, и Эмме. Про письмо Фанни нам уже известно, а вот что он обещает Эмме:

«Моя дорогая, родная жена! Да, ты такова отныне для меня и для Господа… Ты знаешь, нет в мире ничего такого, чего бы я не отдал за то, чтобы жить вместе с тобой и чтобы наше дорогое дитя было с нами…»

Какие препятствия? Эмма и Горацио полагали, что есть лишь одно. «Томпсоны» в письмах называют его «дядей Уильямом». Надежда у них простая, на скорую смерть «дяди Уильяма». Лорд Гамильтон, несмотря на все болячки, протянет еще пару лет. И «прощание» с ним получится весьма эффектным.

Однако адмирал сильно ошибся в расчетах. Главным препятствием окажется вовсе не тонкий ценитель искусств Уильям Гамильтон, а тихая Фанни. Она не даст Нельсону развода! Фанни была верной женой, да и женщина она, в общем, достойная. Но «устроить счастье» для своего неверного мужа она категорически отказалась.

Полагаю, мы не вправе ее за это осуждать. Нельсон вел себя некрасиво, почему бы и Фанни не проявить принципиальность? Ее обидели, оскорбили, она что, должна быть «выше»? Уже после смерти адмирала Фанни начнут упрекать в том, что она «монополизировала право считаться женой Нельсона». Что не выделила хотя бы небольшую сумму на содержание его дочери Горации…

Кажется, в этой истории никто не выглядит красиво. Так и есть, только я все равно хочу не оправдать, а защитить Нельсона. Глупо и смело – его стиль. Он проявил готовность рискнуть абсолютно всем ради любимой женщины. Можно и не восхищаться, но стоит уважать. Все остальное – лишь предмет для дискуссий.

Глава четвертая

Балтика

Чарльз Уитворт прибыл в Россию в качестве английского посла в 1788 году, еще при Екатерине II. Обзавелся «нужными» знакомствами и «правильными» любовницами. Уитворт – дипломат очень способный. Наследник престола, Павел, вызывал у посла большую тревогу, о чем он регулярно сообщал в Лондон.

Павел стал императором, Уитворт своего отношения к нему не изменил. Премьер Питт Младший мнению своего посла доверял, тем более что оно совпадало с его собственным. Считается, что толчком к резкому ухудшению русско-английских отношений послужила одна из депеш Уитворта. В ней он называл российского императора «безумцем» и призывал ни в коем случае не доверять ему. Депешу перехватили, расшифровали, Уитворту указали на дверь. Затем англичане захватили Мальту, и тут уж Павел I разозлился окончательно. Вчерашние союзники стали врагами.

Несмотря на обвинения в «безумстве», действовал российский император очень разумно. Ударил англичан по больному. По их торговым интересам. В декабре 1800 года все английские суда, находившиеся в русских портах, были задержаны. Команды – арестованы. Павел убедил Швецию присоединиться к подписанию договора о вооруженном нейтралитете, вскоре к нему присоединились Дания и Пруссия.

Император России позаимствовал идею у своей матери, только теперь это выглядело скорее «вооруженно», чем «нейтрально». В Англии всё поняли правильно. Первый консул Франции, генерал Бонапарт, начинания Павла I высоко оценил. Он немедленно начал дружить с Россией, и в новом, 1801 году оформится очередная странная коалиция. Крайне неприятным для Англии моментом было то, что участники коалиции могли выставить очень мощный флот. Снова – пора воевать.

…В январе 1801 года Нельсон стал не только отцом, но и вице-адмиралом. Достойно, однако в списке вице-адмиралов Синего флага он только восемнадцатый. Система. Англия создавала флот для похода в Балтийское море, и Нельсон очень рассчитывал возглавить его. Не случилось. Только ли система в том виновата?

Нельсон занял пост младшего флагмана, заместителя командующего, адмирала Хайда Паркера. Его еще называют Хайдом Паркером – младшим, поскольку его отец тоже адмирал и тоже – Хайд Паркер. Многие историки считают, что Паркер-младший быстро поднимался наверх исключительно благодаря своему отцу, но мы уже всё знаем про протекционизм.

Формально «по старшинству» Паркер выше Нельсона, хотя талант и достижения несопоставимы. Нельсону обидно? Так ведь и сам виноват. Это для широкой публики он «герой Нила», а люди, принимающие решения, помнят о его поведении на Средиземном море. В марте 1801 года главой Адмиралтейства становится лорд Сент-Винсент. Казалось бы… Нет, Сент-Винсент оставляет на посту Паркера. Зачем ему начинать со скандала? В итоге, еще до начала похода в Балтийское море, конфликт между двумя командующими флотом был обеспечен.

Не обошлось здесь и без женщин. Понятно, что Нельсон не горел желанием надолго расставаться с Эммой, но он, по крайней мере, понимал, что начинать боевые действия нужно как можно скорее. А Паркер, которому уже стукнуло 60, буквально только что женился. На молодой 18-летней девушке!

Кто-то скажет – мезальянс, однако Паркер кое в чем сильно превосходил Нельсона. Адмирал был очень богат, причем деньги заработал исключительно благодаря должности. И не думайте, что он коррупционер, он просто обладал редкой способностью «делать деньги». Ухитрялся получать просто баснословные призовые, удачно вкладывался. Никогда не подписывался на рискованные мероприятия, что на море, что в бизнесе. Жадный и невероятно осторожный человек. Он и Нельсон – вода и пламень. К чему это приведет, мы скоро узнаем.

…Готовый к походу флот стоял в Ярмуте. Нельсон страдал. И из-за бездействия, но главным образом – от разлуки с Эммой и дочерью. Он буквально умолял Эмму приехать в Ярмут проститься с ним (вместе с лордом Гамильтоном, разумеется, чтобы выглядело все пристойно).

Эмма не очень-то и хотела, а у сэра Уильяма появились и свои дела. Он, конечно, был человеком не бедным, только жизнь в Лондоне оказалась слишком уж дорогой. Дошло до того, что он начал потихоньку распродавать вещи из своей коллекции. Узнавший об этом Нельсон распорядился купить один из портретов Эммы работы Ромни за баснословную по тем временам сумму в 300 фунтов. Портрет доставили в Ярмут, Нельсон повесил его в своей каюте. Смотрел, вдохновлялся, писал: «Друг миссис Томпсон просит передать ей, что клянется в вечной верности. Если же он не сдержит клятву, пусть первое же вражеское ядро снесет ему голову».

Похоже, мысль все же допускал. Хотя в основном – страдал. В том числе из-за того, что врачи велели ему… писать как можно меньше писем! У Нельсона возникли проблемы с поврежденным глазом. Он просит Эмму достать очки с зелеными стеклами и причитает: «Сколько суеты из-за моих болячек!» Суета есть, весь флот знает про глаз. Он этим скоро воспользуется.

«Время – наш лучший союзник. Я надеюсь, оно не подведет нас, как подвели все другие союзники». Одно из писем лорду Сент-Винсенту. Нельсон постоянно напоминает начальству, что в море нужно выйти как можно скорее. Паркер не торопится. Повод есть серьезный! Хочет подождать, пока его молодая супруга проведет свой первый бал. Что? Эскадры противника могут объединиться? Несколько дней погоды не делают. Нельсон вышел из себя и отправил гневное послание Сент-Винсенту. Первый лорд Адмиралтейства понял, что пора вмешаться. 13 марта 1801 года флот наконец покинул Ярмут.

В море вышли, направление – Балтика, а с кем воевать? Незадолго до начала похода Нельсон писал: «Я смотрю на Северную лигу как на дерево, в котором Павел составляет ствол, а шведы и датчане – ветви. Если мне удастся добраться до ствола и срубить его, то ветви отпадут сами собой…»

Вполне логично. Адмиралу возражали – стоит ли воевать с Россией, оставляя фактически в тылу корабли других противников? Резон тоже есть.

Расклад сил выглядел примерно так.

В составе английского флота – 18 линейных кораблей и еще 35 других судов меньшего размера. У русских на Балтике порядка 30 линейных кораблей, из них полностью готовы к бою лишь 20. У шведов – 11, у датчан – 10. Если бы союзники объединились, получалась мощная сила. Потому Нельсон так и торопился.

Но вот что поразительно. Возможное численное превосходство противника адмирала совершенно не смущало. Никогда. «Мы обрушим на наших северных недругов град ядер, который подтвердит господство на морях дорогой нашему сердцу отчизны. Это господство наше, и все дьяволы ада не отнимут его у нас…»

С таким настроением никакой враг не страшен, однако лорды Адмиралтейства все же побаивались. Они ведь принимали не только военное, но и политическое решение, а в политике неожиданности – хуже шторма на море.

Кто мог предугадать убийство Павла I в Михайловском замке? Можно сколько угодно рассуждать о причастности англичан к заговору, но вряд ли они принимали в расчет успешный государственный переворот в России. Причем как раз в момент начала похода!

Прогнозировать очередной приступ болезни короля Георга III было, конечно, проще. Однако король заболел серьезно и в самый неподходящий момент, когда шло формирование нового правительства. Процесс затянулся, с датчанами вели дипломатические переговоры, инструкции составлялись в обстановке строжайшей секретности.

Согласно легенде, секретные пакеты вскрыли уже в море. Датчанам – 48 часов отсрочки. В случае отказа от предложенных британским правительством условий – атаковать. После «принуждения к миру» идти к Ревелю и «разобраться с русскими», затем – Швеция. Приказ подписан самим королем. Вперед!

Без сильного шторма (с Нельсоном по-другому не бывало) не обошлось. Однако 19 марта корабли добрались до Дании. Пора начинать «переговорный процесс». Дипломаты, вообще-то, его уже закончили. Дания отказалась принимать английские условия.

Но инструкция есть инструкция. Нельсон хотел сам отправиться на переговоры, на боевом корабле. «Тогда бы датчане видели наш флаг всякий раз, когда поднимали голову». Паркер выделил скромный фрегат с «переговорщиком». 48 часов не понадобилось. Датчане сказали «нет».

А ветер-то благоприятный, Нельсон предлагает напасть на датчан немедленно. Паркер не торопится. Более того, даже не отдает приказ подойти как можно ближе к Копенгагену.

Нельсон делает нечто совершенно для него нехарактерное – пытается наладить отношения с Паркером. Его матросы выловили отличного палтуса, Нельсон отправляет его в дар своему начальнику. Паркер приглашает Нельсона на ужин, тот не отказывается. О чем они беседовали «за палтусом», догадаться нетрудно. Паркер, надо отдать ему должное, хотя бы задумался.

Через пару дней он снова приглашает Нельсона к себе и задает ему простой вопрос – есть ли у адмирала план? Есть, конечно. Атаковать, и немедленно! Когда у Нельсона были другие планы? Паркер колеблется. Торопиться с обвинениями в чрезмерной осторожности не стоит. Паркер по-своему прав. В приказе короля не одна, а целых три задачи. Что если потери окажутся значительными? Забегая вперед, скажем, что Паркер опасался совсем не зря…

Нельсон из последних сил, но – терпит. Пишет Паркеру письмо, в котором пафос соревнуется с лестью:

«Немногим британским офицерам выпадала такая судьба, ведь от вашего решения зависит репутация нашей страны в глазах всей Европы: она или будет потеряна, или поднимется на невиданную прежде высоту. И я повторяю: никогда еще нашей стране не была так нужна победа ее флота, как сейчас! Вашей главнейшей заботой как главнокомандующего должно быть разрушение планов противника. Это прославит нашу страну и собьет спесь с ее врагов. И если то, что я предлагаю, сможет хотя бы немного помочь вам принять верное решение, – я к вашим услугам!»

Просто дипломат. Как уговаривает! Нельсон совсем скоро продемонстрирует, что и в дипломатическом искусстве он уже поднаторел. План действий, однако, тоже есть. Неплохой и очень смелый. В конце письма так и написано:

«Кто-то посчитал бы это очень смелым, но я уверен, что подчас самые смелые меры оказываются самыми надежными, а наша страна ждет от своего флота хорошо продуманных и решительных действий».

«Продуманных» и «решительных»! Паркер решил немного подумать. У Нельсона появилось время написать, наконец, и дорогой Эмме. Про забавный случай с адъютантом наследного принца Дании, «молодого фата лет двадцати трех».

«В адмиральской каюте (имеется в виду каюта Паркера. – М. К.) он выразил желание написать письмо, но перо оказалось испорченным, и тогда он обратился к командующему со словами: “Адмирал, если ваши пушки в таком же состоянии, как это перо, вам стоит вернуться в Англию!” Когда он поинтересовался, кто командует другими судами, и среди прочих ему назвали имя лорда Нельсона, он воскликнул: “Что? Он здесь? Я не пожалел бы ста гиней, чтобы только взглянуть на него! Только тогда я поверил бы, что вы не шутите”. А еще он заявил: “Да, вы пойдете на Кронборг, там мы вас и ожидаем, и мы хорошо подготовились к встрече в Копенгагене: этот крепкий орешек ждет вас!”»

Возмутила ли Паркера дерзость молодого адъютанта? Вряд ли. Он человек толстокожий, но довольно разумный. Что там происходит? Нельсон переходит с 98-пушечного «Сент-Джорджа» на 74-пушечный «Элефант». Корабль с меньшей осадкой. Так надо.

Глава пятая

Копенгаген

«4 апреля 1801 г., на рейде Копенгагена

По вашей просьбе отправляю вам письмо сразу же после морского сражения с Данией. Не буду утомлять вас подробностями, скажу лишь, что благословением Господним наша победа была настолько полной, насколько это возможно».

Премьер-министр Генри Аддингтон попросил, адмирал Горацио Нельсон ответил. Про само сражение не то что «подробностей», считай, вообще ничего. Исключительно про дипломатию! Его, Нельсона. Странновато как-то… Так ведь и сама битва при Копенгагене необычная. Во многом она была выиграна благодаря не ядрам, а словам. Его, Нельсона, словам.

…Об этом позаботились заблаговременно. В поход из Англии взяли несколько помощников капитанов коммерческих судов, они должны были выполнять роль лоцманов. Места-то они знали, да только опыта обращения с огромными боевыми корабля, в 300–400 тонн водоизмещения, у них не было. Боялись, проявляли нерешительность.

Мелководье. Большая проблема для англичан. Два ночи подряд, 29 и 30 марта, производили промер фарватера. 29-го адмирал Паркер обменялся письмами с комендантом Кронборга. В последнем – адмирал объявил о начале боевых действий. Руководить ими предстояло Нельсону.

Биографы любят вспоминать про некий «тяжелый разговор» между двумя английскими флотоводцами. Лишний повод обвинить в чем-то Паркера и возвысить Нельсона. Не стоит заниматься спекуляциями. Паркер уже принял решение, разногласия могли быть только по тактическим вопросам. Нельсон предложил взять на себя всю ответственность за проведение операции. Паркер якобы радостно согласился.

Не думаю, что именно так все и происходило. Паркер – главнокомандующий, и ответственность ему так или иначе разделить все равно пришлось бы. Однако Паркер человек хоть и осторожный, но весьма неглупый. Он понимал, что Нельсон гораздо лучше, чем он, сможет руководить кораблями в бою. Нельсон для выполнения задачи попросил 10 кораблей. Паркер дал 12. Согласитесь, это кое о чем говорит.

О деталях сражения практически все, от великого Мэхэна до историка-энтузиаста, пишут, основываясь на воспоминаниях полковника Уильяма Стюарта, командира морских пехотинцев, отправленных в Балтийский поход. Стюарт находился на борту «Элефанта», того самого корабля, который Нельсон сделал флагманским. Полковник Стюарт многое видел, но главное – слышал.

На рассвете 30 марта, после нескольких дней полного штиля, подул наконец попутный ветер. Тут же подан сигнал. Идти в боевом порядке через пролив Зунд. В авангарде – Нельсон, Паркер – в центре, контр-адмирал Грейвс – в арьергарде. Отряд бомбардирских судов и канонерских лодок под командованием капитана Мюррея подошел к Кронборгу и открыл огонь. Датчане ответили, но серьезного урона англичанам не нанесли.

Небольшое и необходимое отступление. Датчане не зря называли себя «потомками викингов». Они прекрасные моряки, в том числе – военные. Хорошо обученные. Офицеры – квалифицированные. Их главнокомандующий, коммодор Ольферт Фишер, хоть и проиграл сражение, но почитается в Дании как национальный герой. Дрался он очень хорошо. И был, кстати, знаком с Нельсоном с давних времен, с Вест-Индии.

У датчан весьма неплохие корабли, но их всего 7 против 12 у противника. Правда, на стороне датчан еще много малых кораблей и, конечно, береговые батареи. Вот они могли сделать исход битвы совсем иным, и тут сыграет свою роль «дипломатия Нельсона». Не забегаем вперед.

…Попутный ветер дул, однако использовать преимущество своего положения в полной мере Нельсон не мог. Проклятое мелководье! Им все время приходится останавливаться и промерять, промерять… Датчане лихорадочно укрепляются, Нельсон изучает их позиции и разрабатывает план. 1 апреля весь флот встает на якорь у северо-западной оконечности Миддель-Грунда, в четырех милях (6,5 километра) от Копенгагена. Все, дальше действовать предстоит Нельсону.

В этой битве у него сразу два противника. Вражеский флот и то самое мелководье. Какой из них опаснее? Да оба! Восхитимся мастерством капитанов и их адмирала, которым приходилось маневрировать в море, сильно похожем на лужу.

И вот наступило 2 апреля 1801 года, день битвы. Ветер слабый, но подходящий. Нельсон собирает на «Элефанте» лоцманов. Те снова начинают спорить друг с другом. Нельсон прекращает дискуссию и задает вопрос – кто готов вести флот? Штурман 74-пушечной «Беллоны» Брифли предлагает возглавить движение кораблей. В половине десятого утра подан сигнал «Сниматься с якоря». Двинулись.

«Беллона» садится на мель! Вслед за ней еще один корабль, тоже 74-пушечный, «Рассел». Удивительно, но они еще повоюют. Будут обстреливать датские корабли, оказавшиеся в пределах досягаемости их орудий. Однако «Беллона» и «Рассел» впоследствии создадут сложности «дипломатического характера».

Многие историки считают, что у Копенгагена Нельсон повторил «схему Абукира». Действительно, англичанам снова приходилось атаковать корабли противника, стоящие в линию на якорях. Странно было бы не воспользоваться уже имеющимся опытом. Но есть особенности. Многократно упоминавшееся мелководье и мощные береговые батареи. Так что каждый бой по-своему уникален.

Места выбывших из строя линейных кораблей занимают фрегаты капитана Риу. Не очень хорошая замена. Адмирал Паркер вскоре пришлет еще три линейных. Нельсон наконец входит в относительно глубокий, но узкий Королевский фарватер. Датчане все здесь! На «Элефанте» поднимают сигнал «Ближний бой». Около половины двенадцатого сражение уже в полном разгаре.

«Элефант» обстреливает флагман датчан, «Даннеброг». Остальные британские корабли подходят к противнику так близко, что их ядра «прошивают» оба борта насквозь.

«Потомки викингов» дерутся отчаянно. Они, конечно, на море сильнее и французов, и испанцев. Они – сражаются за родину, их родина здесь, прямо за их спинами. Англичане расстреливают орудийные расчеты? С берега тут же отправляются шлюпки с добровольцами! Нельсон такого не ожидал. Не ожидал и Паркер. «Плотность» происходящего была столь велика, что из-за дыма нельзя было разглядеть почти ничего.

«Даннеброг» горел, и коммодор Фишер перешел с него на другой корабль. К двум часам дня огонь датчан стал постепенно ослабевать. Как, впрочем, и терпение Паркера.

…Нельсон стоял у правого борта «Элефанта», когда к нему подошел лейтенант сигнальной службы.

«Сэр, получен сигнал номер 39».

Сигнал номер 39 – «Прекратить сражение». Нельсон сделал вид, что не услышал его. Настойчивый лейтенант поинтересовался, что ему делать. Полковник Стюарт стоял рядом с Нельсоном.

«“Подтвердите получение”. – “И все?” – “Все”. Лейтенант отправился на ют, и его светлость окликнул его. “Сигнал номер 16 (“Вступить в ближний бой с противником». – М. К.) все еще поднят?” Получив утвердительный ответ, он добавил: “Проследите, чтобы он оставался поднятым и далее”.

Теперь лорд Нельсон ходил по палубе в сильном волнении, которое обычно проявлялось у него в подергивании культи его правой руки. После одного или двух кругов его светлость скороговоркой спросил у меня: “Знаете ли вы, что означает сигнал номер 39 на корабле главнокомандующего?” И когда я поинтересовался, каков смысл этого сигнала, ответил. “Как же! Прекратить сражение! Прекратить сражение!” – повторил он. А затем добавил, расправляя плечи: “Будь я проклят, если сделаю это!”

И, обращаясь к капитану Фоли: “Вы знаете, Фоли, у меня лишь один глаз – я имею право иногда быть слеп”. Он с игривостью, столь свойственной его характеру, поднес подзорную трубу к своему слепому глазу и воскликнул: “Я не вижу никакого сигнала!”»

Нельсон вернулся! Или он никогда и никуда и не уходил? Тот Нельсон, который почти что превращался в тряпку в присутствии некой дамы, и вот этот, кто из них настоящий? Все, все. В самом конце еще вернемся к теме «настоящих Нельсонов».

Пока он занимается тем, что у него получалось особенно хорошо – бить противника и нарушать приказы. Победителей, как известно, не судят. И Нельсон победит, однако сделает при этом нечто столь необычное, что поступок адмирала станет предметом ожесточенных споров, продолжающихся и по сей день. История сложная, и для начала предлагаю оценить общую картину.

Итак, Нельсон не подчиняется приказу. Контр-адмирал Грейвс, его заместитель, подтверждает получение приказа и продолжает бой. Ни один корабль не выходит из боевой линии! Лишь несчастный капитан Риу, оказавшийся в ней, в общем-то, случайно, занервничал и решил все же подчиниться распоряжению главнокомандующего. Он начал отходить и тут же попал под огонь береговых батарей. Риу успел сказать: «Боже, что подумает о нас адмирал Нельсон!» – и это были его последние слова. Датское ядро разорвало капитана пополам.

Заметим, что в донесениях, отправленных и Паркером, и Нельсоном в Адмиралтейство после битвы, про сигнал номер 39 ни один из них не упоминает. Нельсон – по причинам понятным, Паркер… А зачем ему это делать? Лишние разбирательства не нужны и ему.

…Нельсон понимает, что выигрывает, однако датчане сражаются отчаянно. «Даннеброг», на котором уже был спущен флаг, объятый пламенем, начал опасно дрейфовать. Прямо из орудийных портов выпрыгивали матросы, которых англичане даже пытались спасти. Береговые батареи датчан продолжали вести огонь, причиняя кораблям Нельсона значительный урон. Сколько это могло еще продолжаться?

«Братьям англичан – датчанам!

Лорду Нельсону приказано пощадить Данию, если сопротивление будет прекращено. Однако, если огонь со стороны Дании продолжится, лорд Нельсон вынужден будет сжечь все плавучие батареи, которые сдались, и не сможет спасти их защитников – храбрых датчан».

С этого письма, написанного Нельсоном на борту «Элефанта», все и началось. Письмо доставил кронпринцу Дании, находившемуся около одной из береговых батарей, адъютант адмирала Тэсиджер. Выглядит оно как очень «дружеская угроза», сильно похожая на шантаж. Это важно для того, чтобы не торопиться с обвинениями в адрес Нельсона, которые последуют позже. Отметим также, что все то время, пока происходило нечто похожее на начало переговоров, огонь с обеих сторон продолжался.

Не забываем и про ветер. Английские корабли могли в любой момент оказаться в крайне невыгодном положении. Не из-за флота противника. С ним, считай, уже покончено. А вот береговые батареи… О, они бы доставили англичанам немало неприятностей. Да, собственно, уже делали это.

Кронпринц прислал к Нельсону для переговоров генерала Линдхольма. Тот, прибыв на борт «Элефанта», первым делом поинтересовался – какова все же цель послания, полученного датчанами от адмирала? Имел полное право. Никто из датчан не понял, их просто пугают или…

Сейчас Нельсон удивит всех. Он предложит перемирие. Не капитуляцию, пусть даже на почетных условиях, а именно – перемирие. Подчеркнем – никаких полномочий у него на это не было. На перемирие так точно. Вряд ли Нельсон не понимал, что ему в любом случае придется оправдываться. «Король спонтанных решений», на сей раз он хорошо подумал. Пусть дипломат из него, вообще-то, слабый, но иногда он мог.

«Отправляя на берег флаг перемирия, лорд Нельсон преследует лишь одну цель: проявить милосердие. Поэтому он соглашается прекратить боевые действия до тех пор, пока не сможет отправить своих пленников с захваченных им кораблей. Он также соглашается высадить на берег всех раненых датчан и сжечь или увести все захваченные корабли. Лорд Нельсон, верный слуга своего короля, смиренно заявляет: если посланный им флаг перемирия послужит предвестником долгого и счастливого союза между его милосердным монархом и Его Величеством королем Дании, он всегда будет считать это своей величайшей победой».

Никогда в жизни Нельсон не проявит столько дальновидности и хитрости. «Милосердие»! Как благородно! Тем более что в Англии многие еще хорошо помнят о его поведении в Неаполе. «Милосердие»! В этом месте не английские историки обычно начинают иронизировать. Но Нельсон ведь искренен! Наполовину, так правильно будет сказать. Своих людей он действительно жалел и лишних потерь не хотел.

Не соглашусь я и с Генри Эджингтоном, утверждающим, что Нельсон просто «блефовал», так как не хотел продолжать сражение. Не хотеть-то он не хотел, но я не сомневаюсь в том, что, если бы его «дипломатическая хитрость» не удалась, довел бы его до конца. И выиграл бы его, но какой ценой!

В письме же самое главное – не про «милосердие», а последний его абзац. Нельсон совсем неслучайно порекомендовал генералу Линдхольму сначала посетить адмирала Паркера и обсудить с ним именно эти, последние строчки. Очень, очень умно́!

Нельсон, по сути, предложил датчанам не просто перемирие. Он предложил им достойный выход из ситуации. Союз ведь можно и не заключать, а начать переговоры, получить передышку и не выглядеть сдавшимися на милость победителя – вполне можно. Да и английское правительство вряд ли стало бы возражать против такого. Даже гипотетическая возможность превратить противника в союзника – уже хорошо.

Адмирал Паркер понял все сразу и правильно. Теперь он уже и сам видел, что Нельсон принял единственно правильное решение. Он согласился на перемирие. Линдхольм вернулся на берег, датчане прекратили огонь. Они тоже были готовы сражаться и дальше, но понесли тяжелые потери и «благородное предложение» отвергать не стали.

…Нельсон все равно отправлялся на встречу с адмиралом Паркером с тяжелым сердцем. Он нарушил приказ главнокомандующего, да еще и начал переговоры о прекращении огня без консультации с ним. Паркер сразу разрушил его тревоги. Едва Нельсон поднялся на борт флагманского «Лондона», адмирал, не сказав ни слова, подошел к Нельсону и крепко его обнял. Паркер умел быть и благородным, и благодарным.

Вернувшийся на «Элефант» Нельсон заперся в адмиральском салоне, сел за стол и начал писать… стихи. Посвященные Эмме, разумеется. Своему ангелу-хранителю. Стихи так и называются.

Твой ангел – это я, и наши души

Не смогут разделить ни океан, ни суша…

О, он опять вернулся! Или… Никуда и не уходил?

Часть девятая

Перед «вторжением»

Введение

«Джон Булль всегда верил в меня, и я благодарен ему за это». Написано вскоре после Копенгагена. Прав Нельсон. Если он и оставался для кого-то героем в любых обстоятельствах, то для Джона Булля, то есть для англичан.

А кто-то – просто любил этого человека. Фанни Нельсон почему-то решила, что с Балтики он может вернуться… к ней.

«Мой дорогой муж, прошло уже много времени с тех пор, как я писала тебе в последний раз… Прошу тебя, давай снова жить вместе. Заверяю тебя, мне нужно лишь одно – чтобы тебе было хорошо. Пусть прошлое забудется, как сон…»

Письмо вернулось назад. С пометкой: «Вскрыто лордом Нельсоном случайно, но не прочитано им». Как это… милосердно…

Глава первая

«Я на это не подписывался!»

За Копенгаген Нельсон получил титул виконта, Грейвс стал рыцарем ордена Бани, а адмирал Паркер не получил… ничего. Трудно было рассчитывать на какие-то серьезные награды, официально ведь войну никто не объявлял. Ладно, ордена, но деньги-то можно было дать?

«Не знаю, упомянет ли об этом сэр Хайд Паркер, ведь он богат и ни в чем не нуждается, но, я уверен, вы не подумаете, что написать вам это письмо меня побуждает получение нескольких сотен фунтов. Мной движет лишь чувство справедливости по отношению к тем храбрым офицерам и матросам, которые сражались в этот день».

Нельсон пытается добиться справедливости от первого лорда Адмиралтейства и про «богатство» Паркера он упомянул совсем не случайно.

«Представьте, какие чувства обуревали офицеров и матросов, когда они смотрели, как их богатый главнокомандующий отдает приказ сжечь все плоды их победы!»

Действительно, Паркер распорядился сжечь все датские корабли, кроме одного, отправленного в Лондон «для отчета». А корабли – это призовые, пусть и не очень большие. Нельсон возмутился. Его можно обвинять во многом, однако интересы офицеров и матросов он отстаивал всегда.

Почему Паркер так поступил? Формально – имел право. Возможно, все дело в банальной ревности. Главнокомандующий хорошо понимал, что ему лично никакой славы не достанется. В битве сам Паркер участия не принимал, да еще и отправил на следующий день после нее Нельсона вести уже полномасштабные переговоры с датчанами.

Не вдаваясь в подробности, скажем: Нельсон справился, и неплохо. А богач Хайд Паркер решил «не возиться» с кораблями. Повторю, имел право. И знал, что Нельсону это не понравится.

Однако на организованный им праздник Нельсон все же Паркера пригласил. Тот пришел, пусть и не очень хотел. Примерно в таком же, противоречивом, настроении пришли и все остальные.

«Воскресенье, 26, день рождения нашего ангела-хранителя святой Эммы, молившейся за нас перед небесным престолом и на Ниле, и здесь, второго числа… Наш долг – выразить ей свою признательность. Поскольку милосердие ее и вам, наряду с нашими общими друзьями, было даровано, надеюсь видеть вас в воскресенье на борту “Святого Георгия”».

Если кто не догадался, «святая Эмма» – это она, Эмма Гамильтон. Так Нельсон отмечал 36-й день рождения своей возлюбленной. Не все пришли в восторг, даже среди его верных соратников были недовольные. Что поделаешь, в жизни есть приятное, а есть – необходимое.

Вот самому Нельсону, например, категорически не нравилась Балтика. Во-первых, здесь было холодно. Во-вторых, разлука с Эммой сильно затягивалась. В-третьих, Нельсон уже не понимал, зачем он вообще здесь?

Перспектива последовательно разбить флоты трех стран, конечно, вдохновляющая. Но смерть Павла I изменила все расклады! Что теперь делать английской эскадре в Балтийском море? Лорды Адмиралтейства приняли самое грамотное решение. Не торопиться. Заставили Нельсона заниматься самым нелюбимым для него делом – ждать.

«Не хочу здесь оставаться. Даже если меня сделают герцогом и дадут жалованье в 50 тысяч фунтов в год». Первой он начал жаловаться, разумеется, Эмме. Потом – всем остальным.

Оставим в стороне все «истории с дипломатией». Новый русский император Александр I воевать с Англией не собирался. Шведы теперь тоже. Что здесь обсуждать? Тогда почему эскадра оставалась на Балтике?

Нельсон становится просто невыносимым. Постоянно брюзжит и даже пытается прикинуться больным. Так и пишет в Лондон – я болен. Тяжелая простуда, возможно даже – чахотка.

«Полагаю, никогда еще пост главнокомандующего не бывал принят так неохотно, как в моем случае. Но это может стоить мне самой жизни. Попытайтесь, ради Бога или хотя бы ради меня, освободить вашего друга от этих обязанностей! Несколько месяцев назад я был бы этому рад, сейчас, возможно, мое пребывание на Балтике необходимо, но я уверен, что лишь перемена климата сможет исцелить меня и успокоить мой ум».

Письмо старому другу Дэвисону. Чтобы «успокоить» Нельсона, лорды сделали его главнокомандующим. Казалось бы, можно лишь радоваться. Какая возможность для карьерного роста! Нельсон продолжает жаловаться. Говорят, что сам король Георг III, когда ему в очередной раз доложили о стенаниях Нельсона, распорядился: «Мне это уже надоело. Отзывайте!»

Нельсон в последний раз использовал свой высокий статус. Главнокомандующий не стал спрашивать разрешения ни у кого, просто сел на самый быстрый фрегат – и отплыл в Англию.

1 июля 1801 года он прибыл в Ярмут. Его снова встретили как героя, весь город высыпал на улицы. Огромная толпа провожала его до гостиницы, которая, по счастливому совпадению, называлась «Нельсон». Сразу из гостиницы адмирал отправился в госпиталь, где лежали матросы, получившие ранения в битве при Копенгагене. Один из работавших там докторов оставил воспоминания о визите Нельсона.

«Он останавливался едва ли не у каждой койки. Для каждого находил шутку или доброе слово. Одному из матросов сказал: “Эй, Джек, а с тобой что стряслось?” – “Потерял руку, ваша светлость”. – “Ну, похоже, из нас обоих рыбаки теперь плохие”».

Остроумно, но скоро Нельсон и правда займется рыбалкой. Со своим верным другом лордом Гамильтоном.

На отдыхе – отличное занятие, очень умиротворяющее. Но прежде, чем начать удить рыбу, нужно уладить кое-какие дела.

Семейные, например. Ах да, у него же теперь две семьи.

С первой Нельсон поступит так: «Дорогой отец мой, я получил ваше письмо. Как вы понимаете, понравиться мне оно не могло, а если вы думаете указать мне, что я не прав, то неудивительно, что так же будут считать и те, кто меня не знает. Позволю сказать, что Нельсон выше них и лишь время вынесет приговор моей личной жизни…»

С отцом Нельсон уже почти не переписывается, это – одно из редких посланий. Преподобный Эдмунд Нельсон занял сторону Фанни. Нельсон отныне тоже будет всех делить по простому принципу. «Вы за кого?» Сразу отметим, что на «его стороне» людей больше. Только на «сторону Эммы» уже после смерти адмирала из них мало кто перейдет.

Фанни? Несчастная женщина… Она предпримет отчаянную попытку примирения. Выглядит это довольно унизительно, но стоит ли осуждать отчаявшуюся женщину? Она пришлет Нельсону несколько писем, про одно из них вы уже знаете.

Нельсон ответит один раз. Точнее, не ответит, а попросит все того же Александра Дэвисона, который каким-то образом ухитрялся оставаться другом и для Горацио, и для Фанни, «разобраться».

«Прошу вас в любое удобное время до моего возвращения в Англию сообщить леди Н., что я надеюсь, что меня оставят в покое и с ее стороны не будет никаких расспросов. Ради этого я назначил ей очень щедрое содержание, но скорее предпочту навсегда остаться за границей, чем вести ту несчастную жизнь, какою я жил во время моего последнего приезда в Англию. Мое решение окончательное, и я прошу вас сообщить ей о нем в любой форме, которую вы сочтете подобающей».

Жестоко… Тут бы следует добавить «но честно», а не получается. К тому же честно – не всегда благородно. Я, конечно, понимаю, страсть и все такое, однако Нельсон вполне мог бы расстаться с Фанни более достойно. Да и с ее сыном – тоже. Никаких «сверхусилий» он не предпринял. Обрубил все как якорь на корабле, которому срочно требуется отплывать. Не красит его, совершенно не красит.

Особенно если мы знаем, для кого он это сделал и на какие уступки он пошел ради своей новой любви. «Жизнь втроем» его вполне устраивала, а вот от Фанни он отделался самым решительным образом. Знаете, он ведь мог иногда просто писать ей письма, ни о чем. Ее, мне кажется, это вполне устроило бы.

Страстный он человек, Горацио Нельсон. Такт, чувство меры – совсем не про него. В свое время он убедил себя, что любит Фанни. И ему было очень несложно возненавидеть ее. Фанни совершила ошибку, настраивая родных Нельсона против Эммы? За это ее вряд ли стоит упрекать. Сам Нельсон в испорченных с отцом отношениях винил именно ее. Пусть они с отцом и не были очень близки, однако отца Нельсон и любил, и уважал.

В какой-то момент они перестали писать друг другу, а затем адмирал узнал, что Нельсон-старший даже видеть его не хочет. В апреле 1802 года Горацио Нельсон получит письмо от доктора, который лечил его отца. Тот сообщал, что Эдмунд Нельсон совсем плох, и советовал адмиралу приехать в Бат, если он хочет увидеть отца живым. Адмирал ответил:

«На все воля Божья. Если мой отец хочет меня видеть, а я и сам болен, то, разумеется, я приеду… Если дела обстоят так, и он хочет повидать меня, приеду немедля…»

Он не приедет. 26 апреля 1802 года Эдмунд Нельсон скончался. Его сына на похоронах не было. Он не хотел столкнуться кое с кем из живых. Впрочем, о тех своих родственниках, кто был на «его стороне», Нельсон никогда не забывал. Когда умер его брат Морис, адмирал позаботился не только о его вдове, но даже о его старом слуге, которого Нельсон знал с детства.

Нельсон – человек щедрый. В госпитале в Ярмуте он дал по гинее каждой из медсестер, ухаживавших за его матросами. Щедрый, только очень пристрастный. К тому же у него теперь есть новая семья. И она, разумеется, для него гораздо дороже.

…Гамильтоны встретили его в своих съемных апартаментах на Пикадилли. Сэр Уильям радовался не меньше, чем его жена. Теперь, по крайней мере, будет не так скучно. Адмирал дал Эмме задание – подыскивать дом. Заработанные Нельсоном деньги позволяли сделать такую покупку. Эмма пришла в восторг. Дом, в котором она станет хозяйкой! Который обустроит сама! Нельсон сделает все, что она пожелает, а сэр Уильям… Он может украсить новый дом картинами и статуями.

За Мертон, большой дом с солидным участком примерно в 10 километрах от Лондона, заплатит только Нельсон. Девять тысяч фунтов. По нынешним ценам – почти миллион. Огромные деньги для полуразрушенного здания. Оформлявший сделку стряпчий убеждал адмирала в необходимости сбить цену, Нельсон торговаться не стал.

В Мертон-Плейс Нельсон проведет последние годы своей жизни. Если он не в море, то здесь. Эмма по завещанию получит этот огромный дом, но не сможет его содержать. Она продаст Мертон-Плейс в 1809-м, а в 1821-м новые хозяева его снесут.

…Пока нового дома нет, можно и немного попутешествовать. Не в дальние края. Нельсон и чета Гамильтонов уезжают в «старую добрую Англию», в сельскую глушь. Останавливаются в небольших гостиницах, на постоялых дворах. Неделю отвели на любимое развлечение английских аристократов, охоту на лис. Потом – рыбалка. Сэра Уильяма вообще от реки не отогнать!

«Доблестный лорд Нельсон, гроза французов, испанцев и датчан, в данный момент, в компании сэра и леди Гамильтон, ловит пескарей в Шеппертоне».

Из газетной хроники. Ловить пескарей с друзьями гораздо приятнее, чем жить в Лондоне. Слишком много недоброжелателей у лорда Нельсона. И все, все знают о том, что великого адмирала не любит король.

Впрочем, Георг III не мог не пригласить на прием победителя при Копенгагене. Нельсон пришел. Один. Король делал вид, что не замечает его. Адмиралу это надоело, и, нарушая все правила этикета, он решил уйти. Согласно широко распространенной легенде, произошло следующее. Король поинтересовался:

– Уже уходите, лорд Нельсон?

– Сир, я действительно уходил, но теперь вернулся. Ваше Величество, должно быть, слышали о Копенгагене? Я был там.

Сам Нельсон скажет, что испытывал сильнейшее искушение ответить королю именно так. Сдержался. А история все равно отправилась кочевать по книгам…

Глава вторая

Что-то мирное…

Интересная все же была в конце XVIII века в Англии демократия. Знаменитый карикатурист Джеймс Гилрей никого не щадил! Своих – прежде всего. Политики, члены королевской семьи – всем от него доставалось. И что? А ничего, продолжал спокойно рисовать и дальше.

Были у Гилрея и свои «любимцы». Главный – Чарльз Джеймс Фокс, один из лидеров партии вигов. Снова – демократия в действии. Фокс едва ли не главный критик короля Георга III, противостоит действующему монарху «на всех фронтах», по любому вопросу. Король его терпеть не может. Фокс спокойно произносит зажигательные речи в парламенте.

Ладно, а Гилрей-то отчего так невзлюбил Фокса? Гилрей ведь «из народа», а Фокс всегда «за народ». При том, что в жилах его течет королевская кровь! Фокс – внук герцога Ричмондского, незаконнорожденного сына Карла II. Вопросы «крови» карикатуриста всегда мало волновали. Гилрей хоть и рисует всех, но своя позиция у него тоже была.

Фокс приветствовал Французскую революцию, а Гилрей видел в ней угрозу для Англии. Фокс выступал за проведение парламентской реформы, а Гилрей считал ее совершенно ненужной. Ох, как же зло он высмеивал Фокса! Особенно популярны были карикатуры малопристойного содержания. Однако демократия для того и существует, чтобы карикатуры Гилрея не воспринимались как руководство к действию. Посмеялись – разошлись.

Все серьезные дела решаются в парламенте. А там два самых ярких персонажа – Уильям Питт Младший и Чарльз Фокс. Два человека, абсолютно непохожие друг на друга не только из-за политических пристрастий. Нервический, исхудавший от перманентного пьянства Питт и краснощекий, с большим животом Фокс… Два лучших оратора, а говорят совсем по-разному.

«Питт был, скорее, возвышенным, чем серьезным. Фокс сохранял серьезность и в словах, и в манерах. За речами Фокса было трудно следить, но ты всегда помнил, о чем он говорил. Питта слушать легко и приятно, но вспомнить, что именно тебя так восхитило, крайне затруднительно».

Слова одного из парламентских репортеров. Однако у Питта перед Фоксом было одно несомненное преимущество. Питт выстраивал свои речи так, что, по мнению современника, «в конце с ним невозможно было не согласиться». Да, Питт умел убеждать как никто. И пока Питт призывал не доверять Бонапарту, все призывы Фокса к заключению мира с Францией звучали не слишком весомо. Но в марте 1801 года Питт ушел в отставку…

Премьером стал Генри Аддингтон. Именно он и подпишет мирный договор с Францией. Сделает то, за что так горячо ратовал Фокс. А что же сам Фокс? Он занимал и будет занимать разные должности в правительстве, но… Странный он человек, Чарльз Джеймс Фокс. Ему, похоже, больше нравилось быть «вечным оппозиционером». Запомнится Фокс в том числе и тем, что он – едва ли не единственный из видных британских политиков той поры, с которым Наполеон не только встречался, но и подолгу беседовал. С точки зрения понимания «представлений о мире» – очень поучительные разговоры.

Аддингтон не только стремился к миру, но и начал проводить что-то вроде демилитаризации. Сократил численность армии, решил сделать нечто подобное и с флотом. «Навести порядок» поручили первому лорду Адмиралтейства. Хорошо знакомый нам лорд Сент-Винсент столь рьяно взялся за дело, что чуть не парализовал работу судоверфей. И это – боевой адмирал!

Питт Младший был в шоке от происходящего. Он практически перестал посещать заседания парламента. Жил в своем доме в Холвуде, потреблял «ежедневную норму» в 5–6 бутылок кларета, мадеры и портвейна, и лишь камердинер, укладывавший его спать, слышал, как Питт повторял: «Какая глупость! Какая глупость…»

…Они хотели мира! Франкофилы в элите (а их немало), многие политики, но главное – сама идея мира стала необыкновенно популярной в стране. Может, устали воевать? Хотя не особо-то они и воевали. Ничего, скоро воевать придется серьезно. Прав окажется Питт Младший.

В начале октября 1801 года подписано предварительное соглашение. «Мой дорогой отец! Прелиминарные условия впервые дошли до нас из французских газет… Адъютант Буонапарте (Лористон. – М. К.) осмелился высадиться в Англии, и, позор для нас, простонародье несло его по улицам Лондона на руках. Я счастлив, что меня в тот момент не было в городе».

Лорд Фитцхаррис – лорду Мальмсбери. Друзья Питта возмущены, поклонники Фокса рады необыкновенно. Миру радовалось не только простонародье. Промышленники, коммерсанты – все воодушевлены. Перспективы!

25 марта 1802 года в Амьене подписан мирный договор. Один из ближайших соратников Питта Младшего, Уильям Уиндхэм, выступил в Палате общин. «Я здесь, видимо, единственный скорбящий посреди всеобщего воодушевления… Мои достопочтенные друзья, подписывая этот мир, вы подписываете смертный приговор своей стране…» Чуть позже тот же Уиндхэм скажет про Амьенский мир, что «каждый ему рад, но никто – не гордится».

Гордиться там и правда было особо нечем. Стороны пошли на уступки друг другу, но многие из них, что называется, чреваты. Мальта, Египет… Договоренности такие непрочные, искушение нарушить их столь сильное…

«Зыбкий». Это слово очень часто употребляют для характеристики Амьенского мира. Он именно такой. Но, повторим, радовались многие. И в Англии, и еще больше – во Франции.

Французов-то можно понять. Уж они, в отличие от англичан, навоевались всласть. Первый консул подарил им мир! Лаура Жюно, будущая герцогиня д’Абрантес, напишет: «Слава Наполеона в то время, конечно, была неизмерима; ничто не смущает чистоты этих светлых лучей. Первый консул, извлекший за несколько месяцев Францию из бездны, в которую ее ввергла Директория, кажется мне колоссом, удивительным во всех частях своих… Все предприятия первого консула предназначались тогда единственно к славе, спокойствию и счастью Франции».

Миротворец! Бонапарт?! К чести Наполеона следует сказать, что сам он в «мирное небо» не особо верил, хотя всегда любил про него говорить. И даже из таких разговоров многое можно понять.

Вот его горячий поклонник Чарльз Фокс приезжает в Париж. Первый консул, разумеется, принял его. Что-что, а производить впечатление он умел. Когда хотел, конечно.

«О, мистер Фокс! Весьма рад! Давно хотел вас увидеть. Восхищался вами как оратором и другом Франции. Знаю, что вы всегда выступали в защиту мира… Этот мир необходим двум великим европейским нациям. Чего нам бояться? Мы должны понимать и ценить друг друга. В вас, мистер Фокс, я вижу государственного деятеля, который является истинным сторонником мира».

Фокс польщен. Зная об увлечении Бонапарта историей, он говорит первому консулу, что работает над книгой о Стюартах. Бонапарт сразу делает широкий жест – все национальные архивы Франции в вашем распоряжении. И тут же, без всякого перехода, вспоминает о недавнем (24 декабря 1800 года. – М. К.) покушении на его жизнь.

Не просто вспоминает, а намекает на то, что англичане имеют прямое отношение к взрыву «адской машины» на улице Сен-Никез. Сначала намекает, а потом и вовсе обвиняет в этом Питта и Уиндхэма. Фокс слегка оторопел и стал уверять Бонапарта в том, что такого рода «тайные операции» совсем не в стиле англичан.

«Вы просто не знаете Питта! – Я?! Поверьте, я знаю его достаточно хорошо и уверен, что он на такое неспособен». На этом беседа закончилась. Очень показательно, не так ли? Фокс, может, и знал Питта, но Бонапарта – нет, хотя и остался при своем мнении.

Совсем не знавшие Бонапарта англичане тем временем буквально хлынули в Париж. Истосковались по красивой жизни, понятное дело. Театры и рестораны забиты англичанами! Недолгим будет наслаждение парижским шиком…

Адмирал Нельсон и во Францию не собирался, и в «миролюбивость» французов не верил ни секунды. В этом смысле он даже более последователен, чем Питт Младший. «Меня очень разочаровал тот факт, что наши военные и даже некоторые моряки так обрадовались миру. Радость фабрикантов более уместна, ведь они получат новые рынки для своих товаров, но моряки и солдаты должны были сказать: “Да, наступил мир, и мы сложили оружие, но, если французы забудутся, мы будем готовы взять его снова”. Есть радость мужественная, а есть безрассудная. Так вот, наша страна, похоже, радуется не рассуждая…»

Самое интересное. Пока все «готовились к миру», Нельсон не просто готовился к войне. Он, можно сказать, провел что-то вроде разведки, причем именно там, где вскоре появится реальная угроза.

Мирный договор еще не заключен, общественность, вот ведь странно, сильно беспокоилась относительно возможного нападения французов на Англию. И действительно, в районе Булони сосредотачивались значительные военные силы. Скорее всего, Бонапарт тоже проводил своего рода «репетицию». От Адмиралтейства требовали решительных мер, и лорд Сент-Винсент сделал самое решительное из всего возможного.

Назначил адмирала Нельсона командовать наиболее сложным участком береговой обороны, тем, который был как раз напротив Булони. Нельсон к новой должности не сильно стремился, да и вообще – «оборона» совсем не его стиль. Что он как раз и продемонстрирует.

Нельсон подошел к делу ответственно и спустя короткое время представил правительству выводы. В спокойную погоду флот противника может пересечь Ла-Манш и добраться до Дувра за двенадцать часов. С многочисленными десантными судами сделать это французам вряд ли удастся. Поразительно! За несколько лет до настоящей угрозы вторжения Нельсон все довольно точно просчитал.

Однако Нельсон не был бы Нельсоном, если бы ограничился лишь оборонительными задачами. Он еще и провел «демонстрацию силы». Довольно нелепую, надо признать. Сначала, 1 августа 1801 года, в третью годовщину победы в битве на Ниле, отправил фрегат к французскому побережью и несколько раз пальнул из пушек.

Эффект? Едкие карикатуры французов, некоторые из которых перепечатали и английские газеты. Через несколько дней Нельсон решил… высадить десант. Ну не получалось это у него, совсем! Адмирал уже должен был выучить урок. Закончилось все очередной катастрофой. Нельсон, который взял всю ответственность на себя, имел крайне неприятный разговор с лордом Сент-Винсентом. Отношения между старыми друзьями стали портиться…

Как только был подписан мир, Нельсон тут же написал прошение об отставке «по состоянию здоровья». Прошение не сразу, но удовлетворили. Нельсон с радостью вернулся к мирной жизни, уверенный, что она продлится недолго. Англии сильно повезло, что у нее имелись два таких «не верящих», как Питт и Нельсон. Их время придет.

…В марте 1803 года Бонапарт вызовет к себе генерала Жюно, коменданта Парижа, и распорядится задержать всех без исключения англичан, находящихся в городе.

«Эту меру нужно выполнить к семи часам вечера. Я хочу, чтобы в Париже не было ни одного самого ничтожного театра, ни одной самой дрянной ресторации, где оставался хотя бы один англичанин в ложе или за столом».

Хорошо, что мистер Фокс успел не только посетить столицу Франции, но и уехать из нее…

Глава третья

Что такое настоящее счастье?

Нельсон еще был в районе Ла-Манша, когда он получил это письмо от лорда Гамильтона: «Уже несколько дней прошло, как мы поселились в доме вашей светлости… Я довольно давно живу с нашей дорогой Эммой. Знаю ее достоинства, могу судить и об уме, и о сердце, которыми Всевышний наградил ее. Но только моряк способен предоставить прекрасной женщине право выбора и благоустройства дома, даже не видев его».

Как-то по-особенному здесь прозвучало «наша дорогая Эмма». Намекнул сэр Уильям, что она, конечно, «наша», но теперь больше «ваша». Нельсон не смутился. Его, напомню, «треугольник» не сильно смущал. И к лорду Гамильтону он действительно относился как к другу. Беру на себя смелость утверждать, что и сэр Уильям воспринимал его так же. Почти. С «нашей Эммой» все уже не столь однозначно. Они во всем и со всем разберутся. Как раз там, в Мертон-Плейс. В доме, который Эмма готовила к приезду Нельсона.

…Двухэтажное здание в неоклассическом стиле построили в самом конце XVII века. С тех пор Мертон-Плейс сменил немало владельцев и пришел в запустение. Нельсону пришлось вкладывать деньги и в ремонт, и в обустройство земельного участка. Деньги – Нельсона, заботы – Эммы. Можно, конечно, подшучивать на тему ее дурновкусия, но работу Эмма провела серьезную.

Учла все мелочи! Нельсону хотелось жить, как он сам говорил, на «ферме»? В Мертон-Плейс есть разная живность. Куры, свинки… Маленькая Горация любила возиться с ними. Ее, правда, привезут в новый дом лишь после смерти лорда Гамильтона. Сэр Уильям увлекся рыбалкой? Пруд расчистили, расширили, запустили в него рыбу. Лорд Гамильтон внес свою лепту. Посоветовал, какую лучше. Чтобы и друг друга не съедали, и их самих можно было подавать на ужин. Пруд Эмма назвала «Маленьким Нилом». Нельсон даже посмеялся.

Дом большой, одних спален пятнадцать. За стол едва ли не каждый день садится не меньше двадцати человек. Родственники Нельсона, соседи, гости из Лондона. Эмма чувствует себя настоящей хозяйкой! Она счастлива. Нельсон – тоже. Он хотел покоя, он его получил.

Что-то его беспокоит? Не без того. Здоровье, например. Зубы стали ныть. Еще что-то… ноет. От приезжающих к нему в гости адмиралов и капитанов Нельсон не скрывает, что крайне недоволен сложившейся ситуацией. «Да, сейчас у нас мир, но я по-прежнему считаю, что место французов – в аду». Временно удалившийся от дел Уильям Питт Младший знает о настроениях адмирала. Он никогда не испытывал особой симпатии к Нельсону, но сейчас они союзники. Питт поддерживает адмирала и даже приглашает его на обед. Нельсон под благовидным предлогом не пойдет.

Может, позвать Питта в Мертон-Плейс? Нет. Относительно гостей у Нельсона есть позиция: «Еда у нас будет, может, и не изысканной, зато вино хорошее. Для друзей двери всегда открыты, но ни для кого из “великих”. Их не будет в нашем доме! Ненавижу их всех…»

Что это он так разозлился? Нельсон очень тяжело переживал свой «булонский провал». Из-за неудачи, из-за смерти в бою своего любимого адъютанта Паркера, но главным образом – из-за кампании в прессе. Неслучайной, конечно. Почти все радуются долгожданному миру, в такие дни не любят «ястребов». А Нельсон – самый настоящий «ястреб», да еще и оконфузившийся. Как над таким не посмеяться?

Аристократической сдержанностью адмирал никогда не отличался. Отвечать шуткой на шутку, пусть и злую, категорически не умел. Нельсон предпочел обидеться. И нашел «внутреннего врага» в лице лордов Адмиралтейства.

Спору нет, нигде в столь концентрированном виде у Нельсона не было столько недоброжелателей, как в Адмиралтействе. Отчасти он сам в этом виноват. Характер у Нельсона скверный, приказы он нарушает часто. Его скандальная связь с Эммой Гамильтон тоже мало кому нравилась. Однако сам Нельсон считал себя в каком-то смысле защищенным. И добытой им славой, и тем, что «первые лорды» относились к нему в целом неплохо. Как, скажем, Джордж Спенсер.

Когда Адмиралтейство возглавил его старый друг Сент-Винсент, Нельсон посчитал, что ему теперь вообще не о чем беспокоиться. Сент-Винсент, кстати, пригласил на работу в Адмиралтейство и Нельсона, но адмирал отказался. Тогда Сент-Винсент позвал к себе одного из любимых капитанов Нельсона, Томаса Трубриджа. С этого, пожалуй, все и началось.

Когда-то разозленный очередным своеволием Нельсона Сент-Винсент имел неосторожность сказать, что Трубридж, дескать, талантами ничуть не уступает Нельсону. Нельсон запомнил. В детали истории о том, как поссорились Горацио Нельсон и Томас Трубридж, вдаваться не будем. Скажем лишь, что поводы для обиды на Трубриджа у Нельсона были. Не столь уж значительные, но адмирал обиделся всерьез.

В письмах к Эмме (к кому же еще) он своего бывшего любимца не щадил: «Может быть, он не помнит, благодаря кому получил медаль за Нил? Благодаря кому он вообще стал известен? Он забыл, кому обязан своими титулами, званиями и наградами? Кто обеспечил ему все это? Нельсон. И вот благодарность. Видит Бог, я прощаю его, но забыть не могу».

По правде говоря, «проступки Трубриджа» совсем не из тех, про которые стоило не забывать, но Нельсон – человек настроения. А настроение у него после Булони скверное. По мнению Нельсона, Адмиралтейство должно было защитить его от нападок. Сент-Винсент и Трубридж считали, что у лордов есть дела поважнее. Есть, хотя программа реформ флота, предложенная Сент-Винсентом, окажется отнюдь не успешной. Нельсон, кстати, злорадствовать не станет.

Адмирал человек обидчивый, но с обостренным чувством справедливости. Находясь в отпуске, он не пожалеет ни сил, ни времени на то, чтобы добиться достойного вознаграждения для участников битвы при Копенгагене. Власти действительно не считали ее «славной победой», а потому и повели себя странно.

Обычно особенно щедрым на разного рода награды был Лондон, столица страны. Речь не про деньги, а про всякого рода «почетные звания», шпаги, цепи и т. д. Совсем не пустяк, по мнению Нельсона. Равно как и более чем скромные мероприятия по поводу победы при Копенгагене.

«Я помню, как несколько лет назад предупреждал лорд-мэра, что, если Лондон будет и впредь так же щедр на дары, это разорит его. На что его светлость, положив руку мне на плечо, ответил: “Одержите новые победы, и мы найдем награды”. Да, это сказал лорд-мэр Лондона! За то время, что прошло, я одержал две победы. Я сдержал слово. Но можно ли сказать, что город Лондон, существующий благодаря победам на море, сдержал свое обещание?! Обещание, данное лорд-мэром в парадном облачении и едва ли не в присутствии короля? Мое требование честно и благородно: я выполнил свою часть договора».

«Честно и благородно» оно прежде всего потому, что Нельсон ничего не просил для себя. Только для офицеров и матросов. На флоте про это знали. В Адмиралтействе могли быть недовольны строптивым адмиралом, но моряки по-прежнему его боготворили. Личная жизнь Нельсона, которую так активно обсуждали в высшем свете, тех, кто с ним воевал, совершенно не волновала.

Адмирал стал членом Палаты лордов и сказал Эмме, что хочет навсегда оставить флот. Будет наслаждаться земными радостями. И наслаждался. Какое-то время.

…Великий Нельсон в душе всегда оставался сельским жителем. Недаром же он называл Мертон-Плейс «фермой». Племянница Нельсона Шарлотта, приехавшая в Мертон на каникулы, вспоминала, как ее дядюшка ходил по дому и участку и радостно восклицал: «И это тоже мое?» Его, его. Рачительного хозяина. У Нельсона теперь новые заботы.

Обнести пруд металлической сеткой, ведь Горация может упасть в воду. Купить книги по фермерству. А овцы? Какая трава им нужна? Столько дел, столько дел!

Иногда он ездит в Лондон. Не с Эммой, а с лордом Гамильтоном. Сэр Уильям отправляется в музеи или картинные галереи, а Нельсон – тоже к художникам. Позирует для новых портретов. Маленькая, невинная страсть. Еще они, теперь уже втроем, периодически совершают «почетные туристические туры» по Англии. Герою нации везде рады, его спутникам… Тоже, наверное.

В Ворчестере их приглашают на местную фарфоровую фабрику. Один из мастеров оставит воспоминания об этом визите. «Нельсон показался мне очень усталым. На его единственную левую руку опиралась леди Гамильтон, явно довольная приемом, который оказали ее спутнику. Затем появился и немощный старик, сэр Уильям Гамильтон».

Наступит момент – и сэру Уильяму надоест играть в эти игры. Плохое здоровье? Остатки самоуважения? Привилегия старости?

Конец истории об одном из самых знаменитых «любовных треугольников»… Пора и нам разобраться с геометрией.

Выглядит все, с какой стороны ни посмотри, диковато. И это тот отнюдь не попутный ветер, который всегда будет дуть в «паруса памяти» об адмирале Нельсоне. Ответ «всех троих все вполне устраивало» – неправильный. Совсем. Сейчас мы поймем почему.

«Устраивало» в полной мере только Эмму. У нее свои представления о морали. Как у человека, твердо усвоившего чуть ли не в детстве, что мораль и успех – вещи несовместимые. Замечу, что даже те биографы леди Гамильтон, которые относятся к ней с явным сочувствием, никогда не говорят о том, что у Эммы были какие-то принципы. Хотя один принцип у нее имелся – брать от жизни все. Отдавать для этого тоже все. Что могла и умела. Так делают многие, не стоит слишком уж осуждать Эмму.

И современников, и потомков должен волновать только один вопрос – любила ли она Нельсона? Любила, да. Но Эмма все равно законченная эгоистка. В ее любви есть расчет. Всегда. И вот что у меня отбивает всякую охоту ее жалеть. Судьба ведь у Эммы будет трагическая, а все равно – не жалко.

Она манипулировала Нельсоном? Так адмирала тоже не стоит жалеть! Он ведь не то что любил Эмму, он ее боготворил. И в пресловутом «любовном треугольнике» Эмма – центральная фигура. Вся конструкция могла рухнуть только в том случае, если бы одна из сторон треугольника вдруг взбунтовалась бы. Нельсон, по понятным причинам, был на такое неспособен. Казалось, лорд Гамильтон тоже. Однако же именно он сделал то, чего никто, и прежде всего Эмма, не ожидал.

«Я достиг возраста, когда человек нуждается в покое. Когда я женился, то вполне отдавал себе отчет в том, что придет время, и я стану дряхлым стариком, а моя жена будет еще в самом расцвете красоты и энергии. Это время настало, и мы должны постараться сделать так, чтобы хорошо было нам обоим.

…Я твердо решил впредь избегать всех тех глупых недоразумений, которые в последнее время случаются слишком часто и отравляют нашу жизнь. Если мы впредь не можем мирно жить вместе, нужно спокойно и честно разойтись. Но мне кажется, учитывая, что жить мне осталось недолго, было бы лучше свыкнуться с уже имеющимися болезнями, чем искать новые… Сейчас не время валять дурака и заниматься пустяками. Твои дарования и превосходные качества мне известны, и я восхищаюсь ими, но я вижу и твои недостатки, да и своих не скрываю. Так давай же, ради Всевышнего, будем выдержанны и терпеливы».

Настоящий бунт на корабле! Терпеть и дальше лорд Гамильтон не собирался. Прозвучит странно, но сэр Уильям тоже любил Эмму. Полагаю, именно это – главная причина того, что он мирился со своей совсем незавидной участью. Он терпел долго, а потом у него просто не осталось сил.

Он уехал из Мертона и снял квартиру в Лондоне. Возможно, лорд Гамильтон испытал что-то вроде облегчения. Ему больше не нужно притворяться!

И вся история с завещанием сэра Уильяма, о которой так любят вспоминать поклонники Эммы, она ведь довольно простая. Лорд Гамильтон сделал то, что хотел. Все оставил племяннику, тому самому Чарльзу Гревиллу, который когда-то «уступил дяде» Эмму. Самой Эмме – весьма незначительное содержание. Не благородно? А много ли вообще его, в истории с «треугольником», благородства?

…Считается, что немецкий писатель Генрих Шумахер очень добросовестно относился к написанию исторических романов. Изучал источники, работал в архивах. Но писателя в нем гораздо больше, чем историка. Как Дюма, только таланта гораздо меньше. Леди Гамильтон он посвятил две книги, и они – наиболее популярные из его произведений.

С воображением у Шумахера все в порядке, достоверность многие подвергают сомнению. Я среди многих. Хотя Шумахер, на мой взгляд, сделал почти невозможное. Собрал «желтые краски» всех оттенков и создал почти романтический образ. Искусство, нельзя не признать.

Как раз у Шумахера, в романе «Последняя любовь Нельсона», есть совершенно невероятная сцена смерти лорда Уильяма Гамильтона. Постараюсь описать кратко.

Итак, весна 1803 года, Гамильтон уже не встает с постели. 6 апреля, в день его смерти, Нельсона и Эмму дворецкий просит зайти в спальню, Гамильтон сидит у стола с какими-то ящичками на нем. В одном из ящичков – миниатюрный портрет. Эмма думала, что она его давно уже потеряла. Гамильтон его нашел. В тот самый день, когда она впервые бросилась в объятия Нельсона. В общем, все знал, почти все – видел. Кто бы сомневался, но дело-то не в признании, а в последних словах.

«Уж не прикажете ли вы мне умереть дураком в ваших глазах? Быть до конца болваном, при виде которого можно лишь сочувственно пожать плечами?.. Ах, мой дорогой Горацио, пестрыми перьями славы своей ты вытеснил старую птицу из сердца его жены. И все же теперь ты сражен вконец! Эмма, разве ты не дивишься хоть немного сэру Уильяму – смеющемуся философу, великому комедианту? Ну, понравилась вам эффектная развязка? Не правда ли, уход хорош? Так аплодируйте же, друзья! Браво, сэр Уильям! Браво!»

Эффектно. Может быть даже, что-то подобное имело место. Во что я охотно поверю, так в то, что лорд Гамильтон решил отомстить Эмме. Мог, вполне мог.

Адмиралу Нельсону он оставил два ружья и миниатюрный портрет своей жены. В завещании написал про «скромный знак уважения, испытываемого им к достойнейшему и самому верному в жизни другу. И позор тем, кто не подпишется под этими словами».

Что это было? Сарказм? Сэр Уильям – английский аристократ. Они, знаете ли, любят пошутить перед смертью.

Нельсон был вполне искренне расстроен, хотя на похороны не пошел. Он не любил погребальные церемонии. Эмма имела приличествующий вдове вид, но, по мнению большинства современников, «притворялась». Репутация. Да она и не старалась ее изменить! Зачем? У нее есть Нельсон.

А у Нельсона – два самых счастливых года в его жизни. 1801–1803. Так он сам говорил. «Счастье» закончилось не в тот день, когда умер лорд Гамильтон, а ранней весной 1803-го, когда в Мертон-Плейс прибыл гонец из Адмиралтейства. Он сообщил адмиралу о назначении Нельсона главнокомандующим Средиземноморской эскадрой. Конечно, лорды сразу вспомнили о Нельсоне. Ведь началась новая война…

Глава четвертая

Большие задачи для «москитного флота»

Эта сцена есть во всех книгах про Наполеона и почти во всех – по истории дипломатии. Знаковая, показательная! 13 марта 1803 года Жозефина, жена первого консула, устраивала прием. Наполеон прибыл на него позже остальных гостей, беды ничто не предвещало. И вдруг он подошел к английскому послу Уитворту и начал что-то громко говорить. С какого-то момента – практически кричать, чтоб все слышали.

«Англичане желают войны? Если они первые обнажат меч, я последним вложу его в ножны! Англия не уважает договоры? Что ж, завесим их черным покрывалом. Запомните, месье! Мальта или война!»

Да разве же в одной Мальте дело? Практически с момента заключения Амьенского мира обе стороны только и занимались тем, что нарушали его условия. Правы оказались Питт Младший и Нельсон, а не Фокс с Аддингтоном. И хотя мир был более выгодным для Франции, Наполеон начал подготовку к новой войне раньше. Потому что на сей раз у него уже имелся план. Или, точнее, наработки.

…Луи Лазар Гош был одним из самых ярких генералов Французской республики. Кто-то считает, что он вполне сопоставим с Наполеоном. В чем Гош точно ему не уступал, так это в амбициозности. Гош любил сложные задачи. Именно Гош первым попытался перенести военные действия на территорию главного врага, Британии.

Начать решили с Ирландии, но первая попытка, предпринятая в самом конце 1796 года, оказалась неудачной. Гош не успокоился. Весной 1797-го – очередная неудача.

Иначе и быть не могло, поскольку «операции», задуманные Гошем, выглядели как чистейшие авантюры. Историки считают, что наиболее уязвимой Англия была во время уже известных нам восстаний на флоте в том же 1797-м, однако французы ситуацией не воспользовались. Гош скоропостижно скончался 19 сентября 1797 года от пневмонии, не дожив и до 30. Но идея осталась.

Она была такой соблазнительной! Казалось бы, всего-то дел – пересечь узкий Ла-Манш. В 1798-м уже готовили армию, хотели поставить во главе ее генерала Бонапарта. Бонапарт, изучив ситуацию, отказался. Отправился в Египет, вернулся, дальше вы всё знаете. Почему спустя несколько лет он снова вернулся к идее вторжения?

Во-первых, потому, что идея по-прежнему крайне привлекательна. Во-вторых, сейчас уже он – полновластный владыка Франции. Сделать то, что другим оказалось не под силу, – это как раз в духе Наполеона. К тому же, повторим, вопрос уже давно изучался, и на что опереться – есть.

Еще в 1801 году первый консул имел долгий разговор с Пьером-Александром-Лораном Форфе, своим первым морским министром. Форфе – исключительно талантливый инженер, кораблестроитель, администратор с огромным опытом. Форфе и рассказал Бонапарту о своей одержимости идеей «малого флота». «Нужно насытить канал мелкими кораблями и в спокойную погоду, летом, вы сможете пересечь его с войсками».

Бонапарту понравилось, его адмиралам – нет. Они посчитали это «бесполезной затеей», но если Наполеон чем-то загорался, то остановить его было уже невозможно.

Он, вообще-то, уже принял амбициозную программу по развитию флота. Строить по 25 линейных кораблей в год, довести их численность до двухсот. Реконструировать порты и т. д. Хорошо получится только с портами. Так ведь для вторжения в Англию много линейных кораблей и не нужно!

В самом начале 1803 года (заметим, Амьенский мирный договор еще действует) Наполеон пишет: «Для высадки в Англию потребуется 120 000 человек, 10 000 лошадей, артиллерия и припасы. Для перевозки нужно построить 2000 судов». Это, конечно, в самом общем виде, но задача-то уже сформулирована!

И давайте сразу покончим с теорией, которая мне представляется не только ошибочной, но и смешной. До сих пор находятся те, кто утверждает, что весь «грандиозный план» Наполеона был не более чем отвлекающим маневром, военной хитростью. Дескать, «армия вторжения» изначально предназначалась для военных действий на континенте. У меня только один вопрос – а зачем предпринимать столь колоссальные усилия? Тратить столько сил и средств? Ведь речь идет о действительно огромных деньгах!

Я и говорю – смешно. Конечно же, Наполеон очень хотел захватить Англию. Хотел настолько сильно, что не слушал ни адмиралов, ни тех, кто обращал внимание первого консула на «слабые места» в его плане. Бесполезно! Он уже одержим идеей. Возможно, он не так сильно ненавидел англичан, как Нельсон французов, но в душе он был романтиком. Увидеть своих солдат, марширующих по полям Девоншира или Йоркшира… Очень вдохновляет…

Быстро, быстро! Указ о строительстве флотилий в Шербуре и Дюнкерке, затем о создании того самого флота, который адмиралы презрительно называли «москитным». Форфе уже не министр (им стал адмирал Декре. – М. К.), но он назначен ответственным за «техническую часть», то есть за создание главной флотилии, Булонской.

Булонь не самый крупный из французских портов, и для «больших дел» он мало подходил. Но его географическое положение куда лучше, чем у прекрасно оснащенного Бреста. Булонь стали в срочном порядке готовить.

По распоряжению военного министра Бертье линия обороны спешно укреплялась, параллельно начались работы по превращению Булони в гигантский военный лагерь. План вторжения постепенно превращался из мечты в реальность. К концу лета 1803 года Наполеон уже знал, что делать.

Армия – примерно 160 тысяч пехоты и порядка 9 тысяч кавалерии. «Москитный флот» такой. Всего – 2008 единиц. 12 дивизионов канонерских лодок (по 27 канонерок в каждом). 16 дивизионов вспомогательных крейсеров (тоже по 27) и еще разная «мелочь». Строительство разделить между семью портами, все верфи защищать с помощью морской пехоты. Собрать всех корабельных мастеров.

Тут сразу возникла проблема, а как же линейные корабли, которые уже строятся? И откуда взять деньги? Первый консул решил проблему в своем стиле. Людей – найти, деньги – взять у «спонсоров». Расчет на патриотические настроения сработал! Деньги поступают на специальные счета и от организаций, и от сознательных граждан.

Работа идет, и план вроде неплох. Только это план сухопутного генерала. Наполеон решил, что пересечь Ла-Манш – примерно то же самое, что форсировать крупную реку. Хорошо, какие-то существенные мелочи есть, но в целом – очень похоже. Его распоряжения, они действительно такие, будто перед ним, скажем, Дунай, а не Ла-Манш. Вот одна из его директив:

«По моим расчетам, на транспортировку батальона потребуется 5–6 канонерских лодок. Солдат следует научить работе с веслами. Рассмотреть возможность управления кораблями армейскими офицерами».

Сильно, не правда ли? Армейскими офицерами! А ведь Ла-Манш – морской пролив. С сильными течениями, с частой переменой погоды. Даже небольшое волнение – большая беда для «москитного флота». Адмиралы Латуш-Тревиль и де Брюи постоянно говорят об этом первому консулу. Бонапарт отвечает – работайте. Что им остается делать?

Созданием «малых судов» руководит Форфе. Он с группой кораблестроителей представил первому консулу несколько вариантов, из которых Бонапарт одобрил четыре. Собственно, один вариант и не нуждался в одобрении, это торговые и рыболовецкие суда, которые вполне соответствовали поставленной задаче. Работу, действительно, провели колоссальную. В Булони уже к осени 1803 года есть все. Мастерские, казармы, провиантские склады. Будущие маршалы Империи Сульт, Сюше, Удино руководят войсками численностью в 50 тысяч человек.

Остальное. Трехмачтовые плашкоуты, суда с малой осадкой, которые могли перевозить орудия и были хороши для мелководья, но плохо реагировали на малейшую непогоду. Длинные парусные шлюпы, на которые можно было погрузить до 130 солдат, в плавании – совсем ненадежные. И, наконец, канонерские лодки. Теоретически – могли перевозить все, практически – имели все недостатки малых судов. Форфе, первым предложивший Бонапарту «насытить канал малыми кораблями», по крайней мере, не роптал.

У армейских генералов, занимавшихся подготовкой солдат, уверенности в успехе почти не было. Однако они, в отличие от адмиралов, хорошо знали, что спорить с Бонапартом не только бесперспективно, но и опасно. Тем более что первый консул очень внимательно следил за тем, что происходит в Булони, и частенько сюда наведывался. Из-за этого все «влиятельные люди» вынуждены были снимать в Булони жилье, цены на которое взлетели до небес. Министр иностранных дел Талейран платил за квартиру, в которой провел от силы несколько дней, просто несусветные деньги.

Булонь теперь «жила по расписанию». Сам Бонапарт и адмирал Брюи установили жесткие порядки. Все подчинено главной цели! Солдат начинают тренировать в 4 утра. Пресловутый гражданский энтузиазм в действии. Очень похоже на «социалистическое соревнование». Выдвигают лозунги и реализуют их. Посадку за… минут! Высадку за…! Через какое-то время высаживаться научились ну просто отлично! Даже адмирал Брюи доволен. Только у берега – все хорошо, а как выходят в море – сразу начинаются проблемы. Не прислушивается стихия к лозунгам! Любой рейд – просто беда. 15 апреля 1804 года – вообще катастрофа. В море вышло около 150 судов, в гавань вернулось чуть больше 50! Почти сотню просто выбросило на берег…

Морской министр Декре намекает Бонапарту, что надеяться нужно, главным образом, на чудо. Чудо? Наполеон всегда называл это судьбой и верил в нее как никто. Тем более что 18 мая 1804 года он провозгласил себя императором. Он, император Наполеон I, сделает то, что когда-то удалось великому Цезарю.

Свои намерения Наполеон решил продемонстрировать стране и миру. Хорошо, пусть и не всему миру, но Англии – точно. Первую церемонию награждения новой наградой империи, орденом Почетного легиона, император провел в Париже, а вторая, 15 августа 1804 года, должна была пройти в Булони.

Организовано все в новом имперском стиле – помпезно, грандиозно. 70 тысяч человек наблюдают за происходящим! Шатры, каменные помосты, развевающиеся на ветру знамена, захваченные в боях… Жена генерала Жюно Лаура оказалась практически рядом с императором и стала свидетелем того, как праздник был безнадежно испорчен.

«Я заметила, что уже в течение часа император часто оборачивался к морскому министру Декре и тихо говорил ему что-то. Потом он брал подзорную трубу и глядел на море, как будто желая увидеть в отдалении корабль; наконец он выразил явное нетерпение».

Увидеть император хотел соединение нескольких флотилий, вышедших из разных портов. Что особенно важно, соединение должно было произойти прямо на виду у английских кораблей, курсировавших в проливе. Но на море редко что происходит «по расписанию». Что-то пошло не так…

«Энергичная брань Декре, который не умел говорить без нее, показала императору, что произошло что-то неожиданное».

Произошло. Один из офицеров флотилии то ли не понял лоцмана, то ли его не услышал. Несколько шлюпок опрокинулось, солдаты оказались в воде, кто-то даже утонул.

«Над нами и так смеялись из-за наших “ореховых скорлупок”… Такое приключение, случившееся среди бела дня, перед неприятелем, который смотрел на нас в свои подзорные трубы, вызвало у императора сильный гнев, в каком я давно его не видела».

Холодный душ иногда полезен, действует отрезвляюще. Наполеон наконец понял, что операцию по высадке десанта в Англию без помощи больших кораблей не проведешь. А Судьба продолжала подавать знаки. В ночь на 19 августа 1804 года умер самый способный на тот момент из его адмиралов Латуш-Тревиль. Кстати, именно он отразил нападение отряда Нельсона на Булонь в 1801-м. Всего через семь месяцев (18 марта 1805 года. – М. К.) туберкулез стал причиной смерти главнокомандующего Булонской флотилией Брюи.

По мнению многих историков, лишь эти два адмирала могли повоевать с англичанами. Выбора у императора теперь, по сути, не было. Что там с адмиралом Вильнёвом?

Глава пятая

Англия готовится

В начале марта 1803 года Нельсон впервые обратился с личной просьбой к премьер-министру Генри Аддингтону. Большое письмо получил Аддингтон, очень подробное. Нельсон скрупулезно перечислил все свои доходы и расходы и обращал внимание премьера на тот факт, что другие адмиралы получают значительно бо́льшие прибавки к пенсии за куда меньшее количество побед.

Так и было. Несправедливо? Но и Нельсону стоит обратить внимание на то, что щедрым по отношению к адмиралу государство перестало быть с определенного момента. Даже его собственный отчет о доходах это подтверждает. Конечно же, его скандальная связь с леди Гамильтон учитывалась. Желаемую прибавку к пенсии Нельсон получить не успел. У Аддингтона теперь были дела поважнее. Да и у Нельсона – тоже.

13 мая 1803 года маленькую Горацию привезли в ту самую церковь, где когда-то сэр Уильям Гамильтон венчался с Эммой. Девочку крестили под именем Горация Нельсон-Томпсон, Нельсон и Эмма заявили, что они – приемные родители. После церемонии адмирал вдруг забеспокоился и попытался подкупить священника, попросил вычеркнуть запись из церковной книги. Служитель отказался.

Кто-то до сих пор возмущается «обманом Нельсона». Если кому и следует возмущаться, то только Горации. Она ведь так и останется незаконнорожденной дочерью. Утром в день Трафальгарской битвы Нельсон напишет в завещании: «Я оставляю на попечение моей страны свою приемную дочь Горацию Нельсон-Томпсон и желаю, чтобы в будущем она носила только имя Нельсон».

Трудными будут у Горации и детство, и юность. И мать она не признает, а отца – да. Она очень достойная женщина, Горация Нельсон-Уорд. Назовет своего первого сына Горацио, еще одного – Эдмундом, в честь деда, а еще одного – Нельсоном. Сохранились портреты и даже фотографии Горации. Она очень похожа на своего отца и совсем не похожа на мать.

Горация жила долго. У стариков есть привилегия, они обстоятельно готовятся к смерти. Горация сама написала эпитафию для своего надгробного камня. Длинную. Там есть слова «любимая дочь вице-адмирала Нельсона». Про свою мать она не вспоминала почти никогда.

18 мая 1803 года Нельсон в Портсмуте поднялся на борт «Виктори». Портсмут он терпеть не мог, еще с тех пор, как попал сюда мальчишкой. «Ужасный город» – так Нельсон его называл. Однако в Портсмуте ему пришлось задержаться, корабль был еще не готов к выходу в море.

«Виктори»… Мы о нем уже многое знаем, но кое-что добавить обязательно нужно. Он еще совсем недолго поплавает и на других кораблях, но все равно, можно с полным на то основанием говорить, это – последний корабль Нельсона. У адмирала не было какого-то особого отношения к «Виктори». Да и откуда оно могло взяться? После Трафальгара наверняка бы появилось, но на палубе «Виктори» ему суждено было умереть. А так… Нельсон просто поднимает на «Виктори» свой адмиральский флаг и занимается тем, что делал бы и на любом другом корабле.

Доукомплектовали «Виктори» в спешном порядке и традиционным способом. Как только в воздухе запахло войной, во всех прибрежных графствах (и не только) появились специальные кордоны. Отлавливали пригодных к службе людей. Другую практику, снимать матросов с торговых кораблей, тоже никто не отменял. В общем, ничего нового.

«Виктори» – корабль огромный, экипаж нужен большой, почти тысяча человек. Собрали. Война – дело молодых, и средний возраст членов экипажа чуть больше двадцати лет. Есть и опытные, которым перевалило за сорок, но таких человек пятьдесят. Нельсон, как обычно, займется подготовкой. Тренировать своих людей он будет усиленно и не жалея времени.

Считается, что Нельсон первоначально хотел, чтобы капитаном его флагманского судна стал Томас Фоли. Но Фоли сослался на нездоровье, и капитаном «Виктори» назначили другого Томаса, Харди. Высокий, физически очень крепкий человек, который уже много раз сражался под руководством Нельсона. Бесконечно предан адмиралу, один из самых близких к нему людей.

Говорить о других офицерах подробно особого смысла не имеет. Кто-то уже служил с Нельсоном, но и новобранцев немало. Адмирал имел возможность познакомиться со всеми, хотя бы в своей столовой.

За длинный обеденный стол (он разбирался на части, а стулья складывались) могли сесть 24 человека. Столовую, кстати, украшал портрет леди Гамильтон. В каюте самого Нельсона – только портреты Эммы и Горации. «Других украшений для своей каюты я не желаю». Мы не знаем, нравилось ли офицерам принимать пищу под томным взглядом леди Гамильтон, но выбора у них не было, и кормил Нельсон хорошо.

Итак, традиционный обед. Из офицеров за столом адмирала всегда Харди, его заместитель Джон Марри, секретарь адмирала Джон Скотт и два доктора, Гиллеспи и Александр Скотт.

Как раз благодаря воспоминаниям Гиллеспи, хирурга из Шотландии, мы знаем многое про «обеды Нельсона». Три блюда, десерт из фруктов, в самом конце – кофе с ликером. Вина – превосходные, продукты, по возможности, очень качественные. Еще в Портсмуте Нельсон попросил Александра Дэвисона заказать для него разные деликатесы, которые можно относительно долго хранить. Например – йоркширскую ветчину в банках.

Сам Нельсон ел мало и пил немного. Каким было его здоровье накануне последней военной кампании? Сведения на сей счет очень противоречивые. В 1804 году адмирал много жаловался на проблемы со зрением, у него появился настоящий «страх слепоты». Нельсон – человек довольно мнительный, жаловаться на плохое здоровье он любил. Но, по мнению медиков «Виктори», адмирал не был так уж и «плох». Серьезно беспокоили его лишь периодически появляющиеся боли в культе и приступы морской болезни.

В такие дни он становился, по словам самого Нельсона, «чертовски занудлив», а по мнению окружающих – чрезмерно раздражителен. Случалось это довольно часто, однако уже упоминавшийся доктор Гиллеспи считает, что «чопорность и надменность, сопутствующие обычно человеку его положения», адмиралу совершенно несвойственны. Как правило, он «весьма добродушен».

Что беспокоило Нельсона в Портсмуте? Эмма и Горация – само собой. Некоторая неопределенность – разумеется. Англия официально объявила Франции войну как раз во время его пребывания в Портсмуте. Плохая начиналась война, совсем без союзников. И единственное действенное оружие Англии – ее флот. Только и французский флот стал гораздо мощнее, чем пять лет назад. К тому же (так и произойдет. – М. К.) к французам в любой момент могут присоединиться испанцы.

Пока правительство возглавляет Аддингтон, пользующийся поддержкой короля. Аддингтон политик совсем неплохой, со своими достоинствами. Однако он, конечно, не лидер. Оратор – средний, эффективно управлять парламентским большинством не умеет. Его упрекают в том, что он вел вялую войну, что не очень-то справедливо. Просто и Англия, и премьер оказались в крайне тяжелом положении, а решительность – это то, чем Аддингтон никогда особо не отличался.

…После речи короля о войне парламент приступил к обсуждению первостепенных задач. Впервые за долгое время в Палате общин появился Уильям Питт Младший. Он произносит речь, и все сразу понимают, кто должен быть хозяином в этом доме.

«Если они (французы. – М. К.) предаются какой-нибудь надежде на успех в предстоящей войне, то строят ее главным образом на предположении, что могут или сломить мужество и поколебать решимость страны, держа нас в постоянном опасении десанта на наши берега, или истощить наши средства и подорвать наш кредит последствиями разорительной и продолжительной борьбы».

Вот что умел Питт лучше всех! Вся суть – в нескольких предложениях. Питт отлично понял план Наполеона. Тот, кто думает, что главная угроза – это возможное вторжение, жестоко ошибается. Держать Англию в постоянном напряжении, вот чего он добивается. Обманные маневры, дезинформация, он большой мастер по части ложных движений.

Может, он опять намерен завоевать Египет? Или вернуть Мальту? Да мало ли, что он может. И на все надо реагировать? Или не надо? У Англии есть только флот. И хотя в морском деле Наполеон разбирался слабо, зато в стратегии был силен. Заставить англичан дернуться, создать слабое звено, а там… Просто и рационально. Это был очень неплохой план.

Англичане разделили корабли и направления. Прикрыли, по возможности, все. Может показаться, что главная роль отводилась так называемому Флоту Канала, который возглавлял адмирал Уильям Корнуоллис. Он противостоял Брестской эскадре французов, самой мощной, и, по идее, должен был первым противостоять возможному вторжению. Все так, и по этой причине некоторые историки говорят о том, что Нельсон, дескать, чуть ли не завидовал Корнуоллису.

Неправда. У Нельсона с Корнуоллисом всегда были прекрасные отношения. Опытного и очень популярного на флоте Корнуоллиса Нельсон высоко ценил и «завидовать» мог разве что уникальному дару Корнуоллиса. Согласно широко распространенной легенде, адмирал предсказывал погоду. Но в целом – Корнуоллис на своем месте, и Нельсон тоже окажется на своем.

Его назначили командовать Средиземноморским флотом. Задачи у Нельсона сложнее, чем у Корнуоллиса. «Сторожить» Тулонскую эскадру французов, раз. Возглавляет ее лучший из адмиралов Наполеона, пока еще живой Латуш-Тревиль. Именно ему и предстоит «дергать» англичан, запутывать их. Чем Латуш-Тревиль, собственно, и занимался. То же будет делать и сменивший его Вильнёв, хотя по уровню таланта он значительно уступает Латуш-Тревилю.

Далее. Не забываем об испанцах. Их тоже должен «стеречь» Нельсон. Помощь потенциальным союзникам в Средиземноморье? Нельсон. Мелкие неурядицы с беями? Нельсон. Нельсон проведет в практически непрерывном плавании два (!) года. Забрали воду и провизию – и дальше. Алжир, Мальта, Египет, Неаполь… Везде и всюду. Правда, с весны 1804 года плавание стало более осмысленным.

Уже тяжело болевший Питт вернулся. В первой же своей речи в парламенте в качестве премьера Питт говорит: «У меня нет необходимости напоминать палате, что мы призваны вести борьбу за судьбу не только нашей страны, но и всего цивилизованного мира». Конечно же, Питт Младший хотел, чтобы его услышали не только в Лондоне, но и в Берлине, Вене, Санкт-Петербурге.

Премьер занялся тем, что он умел делать лучше не только Аддингтона, но и, возможно, лучше всех в то время. Он стал сколачивать очередную антифранцузскую коалицию, третью по счету. Но переговоры шли очень тяжело, и Англии приходилось готовиться к отпору. Между прочим, весьма серьезно.

Перегороженное старыми фрегатами устье Темзы – это скорее экзотика. А вот так называемые башни Мартелло – солидная вещь. Небольшие форты, построенные из камня. С пушками и маленькими гарнизонами, от Сифорда до Саффолка. Создана система, позволяющая затопить низинные области Эссекса, графства, которое французы не могли бы обойти в случае высадки. Все предусмотрели! И вывоз сокровищ из лондонского Тауэра, и эвакуацию королевской семьи. Они храбрятся, но им страшно. Все знают, что там, за Ла-Маншем, огромная армия Корсиканского монстра. Армия, которая на континенте побеждает всех. Эти «ореховые скорлупки», там, у Булони, они выглядят смешно, но их много. Так много…

Наполеон сам помог англичанам. Казнь герцога Энгиенского и последующее провозглашение самого Наполеона императором вызвали огромное недовольство и почти вернули Европе решимость. К тому же теперь уже император обладал редкой особенностью обижать не только страны, но и тех, кто их возглавлял.

Когда Александр I возмутился обстоятельствами смерти принца королевской крови (герцога Энгиенского), Наполеон ответил ему вопиюще бестактно. Намекнул на участие русского императора в убийстве собственного отца. Мстительный Александр такие вещи не прощал, переговоры с англичанами ускорились.

…Русский посол Воронцов сообщал в Петербург из Лондона: «Чтобы отразить врага, средств вполне достаточно, но все держится на одном человеке, мистере Питте… С утра до вечера он занимается морскими и военными делами. Он смотрит, побуждает, направляет и заботится обо всем с необыкновенной осмысленностью и упорством, которые составляют основные свойства его характера».

Семен Романович Воронцов – ярый англоман и про Питта сказал правильно. У одного из величайших премьеров в истории Англии была редкая способность. Питт не просто «занимался делами», он видел всю картину. Практически каждое его конкретное решение – в рамках общей задачи.

Одна из первых его кадровых перестановок: Питт убирает лорда Сент-Винсента с поста главы Адмиралтейства. Адмирал популярен на флоте, но хозяйственник из него никакой, а затеянные им реформы оказались не ко времени. Заменяет Сент-Винсента Генри Дандас, давний соратник Питта. Дандаса волнуют не флотские назначения, а корабли. И что же? За короткий срок он наводит порядок, за год почти все корабли, числившиеся «неисправными», а их около сотни, возвращаются в строй.

И Дандас, и Питт понимают: дипломатия дипломатией, но только флот – главная надежда Англии. И у обоих нет сомнений в том, кто сегодня лучший адмирал Англии. Нельсон, конечно.

…В апреле 1805 года Россия и Англия подписывают союзный договор. Чуть позже к нему присоединяется Австрия. Все, третья антифранцузская коалиция создана. Англия больше не одна. Но в 37 километрах от Дувра, в Булони, стоит армия Наполеона. Ей нужен всего один «удачный день». Так говорит император.

Часть десятая

Трафальгар

Введение

Сейчас все станет ясно. Мы поймем, почему англичане так любят Нельсона. Маленького, хвастливого человека с его скандальным романом. Просто обожают!

Чего он только не наделал в своей не столь уж и длинной жизни, но как умер… Все можно простить! Впрочем, он и не нуждается ни в чьем прощении или одобрении. Ведь он просто выполнял свой долг. Вот его главная заслуга. Нельсон – человек, который обессмертил слово долг…

Глава первая

О пользе и вреде сравнений

Наполеон никогда не спрашивал про незнакомого ему офицера, храбр ли он. Во французской армии это считалось само собой разумеющимся. А вот вопрос «Удачлив ли он?» задавал постоянно. Он сам верил в удачу и «везунчиков» ценил.

Почему, например, ему так нравился адмирал Гантом? Потому, что Гантом «творил чудеса», ускользая от англичан. Потому, что Гантом сумел привезти его невредимым из Египта во Францию, при шансах так примерно 1 к 100. Означает ли это, что Гантом – великий флотоводец? Смешно даже рассуждать об этом, но Наполеон помнит, что он удачлив.

Гантом – моряк неплохой, и с личной храбростью у него все хорошо. Но как только Наполеон возвысил его, стали заметны и недостатки адмирала. Он плохо выстраивал отношения с подчиненными, с дисциплиной на его кораблях были проблемы, а главное – Гантом совсем не силен в стратегии. Одно дело – когда в паруса дует ветер удачи, совсем другое – принимать сложные решения.

Сквернослов Декре, морской министр, предупреждал императора, но Наполеон верил в Гантома. И не верил в Вильнёва. Это даже немного странно. Ведь Вильнёв при Абукире сумел ускользнуть от Нельсона! Тоже удача? Не совсем, считал Наполеон. От англичан он ушел, но ушел и из боя и товарищам не помог. Наполеон помнил. Кроме того, он считал Вильнёва нервным и недостаточно решительным. Что отчасти правда.

Вильнёв, со времен чуть не стоившей ему жизни революции, не очень любил брать на себя ответственность. Боялся ошибиться. Возможно, виной тому довольно трезвый взгляд на вещи. Адмирал Вильнёв считал, что французский флот сильно уступает английскому. Что даже численное превосходство в бою с такими, как Нельсон, успеха отнюдь не гарантирует. Конечно, он не говорил об этом Наполеону, но Декре – говорил. И он совершенно не хотел командовать большими соединениями, просил дать ему отдохнуть.

Однако Декре-то как раз хорошо понимал, что при всем при том Вильнёв значительно превосходит Гантома. И это Декре буквально уговорил Наполеона доверить Вильнёву Тулонскую эскадру.

Нужно упомянуть и еще об одном французском адмирале, Миссиеси. Он не будет принимать участие в Трафальгарской битве, но в событиях, предшествовавших ей, сыграет немалую роль. Миссиеси, сын королевского морского офицера, в революцию пострадал сильнее, чем Вильнёв. Дважды сидел в тюрьме. Дальнейшая судьба Миссиеси тоже яркий пример того, что в «морских кадровых решениях» Наполеон руководствовался прежде всего личными симпатиями и антипатиями.

…В январе 1805 года Наполеон сделал нечто поразительное. Он предложил королю Георгу III… заключить мирный договор!

«Мой дорогой брат, поскольку я был призван на трон Франции Провидением и с одобрения Сената, народа и армии, моим главным и самым искренним желанием является сохранение мира…»

Дальше про то, что война никому не нужна и прочее. Что с ним? Зачем это все? Разные существуют на сей счет мнения. Понятно, что никакого «мира» быть не могло, но какую-то цель Наполеон ведь преследовал. Прослыть миротворцем? Если только чуть-чуть. Там, в письме, есть строки, которые не объясняют, а намекают. Про опасность создания «коалиции континентальных сил». Наполеон знал, что переговоры с Россией и Австрией близятся к завершению, и, пусть и в завуалированной форме, намекнул Георгу III, что ничем хорошим такой союз для Англии не кончится.

Британский монарх находился в состоянии душевного равновесия и, говорят, долго смеялся над обращением «брат». Выступая в парламенте, он назвал письмо Наполеона «сообщением от этого правительства». Сам он «брату» отвечать не стал, ответило его правительство. В стиле «очень интересно, но нам нужно посоветоваться с близкими». То есть с Россией и Австрией. Возвращаемся к войне.

А Наполеон ведь ее и не прекращал! И никакого перемирия не было, и очередной план по вторжению в Англию как раз начал осуществляться. Его разработали Гантом и Наполеон. Наполеон, разумеется, принимал участие в составлении всех планов. Потому они всегда имеют общую черту.

Планы дерзкие, в них есть логика, но они чрезвычайно сложные по исполнению. Повторим еще раз, Наполеон, при всей его гениальности, мыслит как сухопутный генерал. Все попытки адмиралов объяснить ему, что война на море – другая, оказались бесполезными. Его планы основаны на синхронности действий и допущениях. Примерно таких: если он что-то делает, то англичане отвечают именно так, как он хочет.

Англичане вполне могли, и попадались на уловки, но на их стороне было то, чего Наполеон в полной мере оценить не мог. Мастерство. Оно помогало им быстро исправлять ошибки. Французам везло лишь тогда, когда они получали солидную фору. Из-за погоды или по каким-то другим причинам. Но вечно везти не может. А Наполеон, возможно, даже не отдавая себе в этом отчета, в своих планах всегда рассчитывал на «фактор везения», он просто привык.

Итак, январский план 1805-го. Сплошные «отвлекающие маневры»! Главная цель – заставить англичан ринуться в Вест-Индию или в Египет. Поверить, что «интересы французов» – там. Прорвать блокаду!

Миссиеси это удается первому. Ему помог шторм. Несколько кораблей получили повреждения, но на открытый простор он вырвался и даже благополучно добрался до Мартиники. Там он должен ждать Вильнёва.

И Вильнёву повезло! Он вышел из Тулона как раз в тот момент, когда Нельсон отправился пополнять запасы воды и провизии на Сардинии. Что вы думаете? Узнав об этом, Нельсон бросится за ним… в Египет! Вильнёва там нет! Все повторяется? Нет, не все. Корабли Вильнёва попали в жестокий шторм, и он… вернулся в Тулон. Наполеон в бешенстве!

Вильнёв сумел оправдаться тем, что «зато он увел Нельсона», быстро составляется новый план. Несчастный Миссиеси, который, в общем-то, добился успеха, возвращается и получает жестокую выволочку – он не выполнил «приказ императора».

Да, подход Наполеона к «морским делам» – что-то особенное. Мне даже жаль французских адмиралов. Ведь каждый план предусматривал не только выманивание англичан, но и благополучное возвращение. Причем – практически одновременное, чтобы всей армадой прикрыть операцию по высадке десанта в Англию.

Оставим в покое «планы». Они различаются лишь в деталях. Вернемся к главному герою, Нельсону. Точнее, к Вильнёву и Нельсону. Ведь именно их противостояние и закончится в конце концов Трафальгаром.

Французы (и в первую очередь как раз Вильнёв) теперь могли рассчитывать на помощь испанцев. Сам Вильнёв был весьма невысокого мнения о боевых качествах своих союзников, так ведь он и в своих подчиненных сильно сомневался. «В Тулоне они выглядели бравыми молодцами, но как только начался шторм, их словно подменили».

Беда, но не самая большая. Передвижения по морю обычно длительные, если плаваешь вблизи от берега, то есть возможность узнать что-то о реальном состоянии дел. А в открытом океане? Не знаешь практически ничего. Прелести «парусной войны»… Хорошо лишь то, что и противнику, как правило, мало что известно. По этой причине я не очень понимаю критику тех или иных флотоводцев за «ошибочные предположения».

«Ошибочные предположения» – неотъемлемая часть той войны на море. Если кому-то все эти бесконечные погони, «блуждания в темноте» кажутся бессмысленными, то самое время опровергнуть подобное заблуждение. Поверьте, для тех, кто воевал, смысл был. Как мудро заметил сам Нельсон, «они играют с нами в догонялки возле Тулона, но однажды эта игра зайдет дальше, чем они хотели бы».

…Вильнёв в конце марта выходит в Средиземное море, избежав встречи с Нельсоном. Просто отлично! Он плывет к Мартинике, не зная о том, что Миссиеси уже ушел оттуда. С ними должен встретиться еще и Гантом, который вышел из Тулона еще раньше. А Гантом, увидев корабли англичан прямо перед собой, спросил у императора, что ему делать, и получил приказ вернуться.

Какие планы?!! Вот она, не жестокая, а просто реальность. Во всех планах Наполеона полно всяких «если». Англичане гораздо последовательнее. Тот же Нельсон лишь ждет, когда французы выйдут из портов. Его меморандум для флота, представленный еще в июне 1804-го: «Первая задача главнокомандующего – вынудить вражеский флот вступить в бой при наиболее благоприятных условиях. Я имею в виду условия, которые позволят расположить наши корабли борт о борт с вражескими настолько быстро, насколько это возможно. Вторая задача главнокомандующего – непрерывно удерживать свои корабли в этом положении, пока дело не будет решено. Я понимаю, что мне достаточно лишь обозначить цель и не обязательно говорить что-то еще. Я убежден, что адмиралы и капитаны флота, которым я имею честь командовать, точно зная мою цель – а именно: ближний и решительный бой, – смогут действовать самостоятельно при отсутствии моих сигналов».

Вот это – план. Больше чем за год до Трафальгара он точно знает, что и как будет делать. Все его подчиненные тоже знают. Сейчас он вынужден играть в догонялки. У французов даже появилась новая опция, они могут зайти в любой испанский порт и сказать: «Я в домике!» Что делать? Продолжать гоняться…

Он устал. В середине августа 1804 года Нельсон обращается в Адмиралтейство с просьбой предоставить ему хотя бы небольшой отдых. Кто в те дни дал бы ему возможность отдохнуть? Французы провоцируют англичан, Нельсон – испанцев и Вильнёва. Он снова вынужден прикрывать несколько направлений, но хочет лишь одного – пусть они, наконец, выйдут.

Ждал, всего-то на несколько дней зашел за провизией и, как мы уже знаем, Вильнёва упустил… Страшнее было то, что Нельсон не смог перехватить Вильнёва тогда, когда он уже возвращался из Вест-Индии.

Сколько было шума! История повторяется, Нельсон опять не смог поймать французов! Наполеон хоть и недоволен Вильнёвом, но возвращению кораблей рад. Да, ошибочные предположения. Без них никуда.

Самое удивительное – у Наполеона наконец появился план, который вполне мог сработать! Поскольку Нельсон к происходившим событиям отношения не имел, совсем коротко.

22 июля 1805 года у мыса Финистерре произошло столкновение испано-французского флота под руководством Вильнёва с эскадрой английского адмирала Роберта Кальдера. Очень странная битва, хотя и назвать это битвой не совсем правильно. У обоих адмиралов была вполне реальная возможность выиграть, и оба – предпочли не рисковать. Кальдера впоследствии столь жестко критиковали, что он сам потребовал, чтобы с его делом разбирался трибунал.

Вильнёв… Согласно распоряжению необычайно воодушевившегося Наполеона, он должен был теперь немедленно идти в Брест. Если три французские эскадры, поддерживаемые испанцами, соединятся, то они получат перевес над Флотом Пролива Корнуоллиса! Это действительно шанс, причем очень неплохой.

Что же произошло? Вильнёв принял появившиеся на горизонте несколько британских фрегатов за нечто большое. А это были просто дозорные корабли, адмирал мог беспрепятственно продолжать движение. Он предпочел повернуть назад и укрылся в испанском Кадисе.

Неужели Вильнёв испугался? Многие так считают, так проще всего. Но я упрощать не стану. Во-первых, Вильнёв достаточно храбр. Во-вторых, он очень честный человек. Многие из его кораблей в шторм получили сильные повреждения. Он мог бы рискнуть, но Вильнёв не верил ни в планы Наполеона, ни, что хуже, в своих людей. Это плохо, зато – честно. Вильнёв, как мы знаем, совсем не стремился на «руководящие должности». Именно потому, что он сомневался в возможностях нового флота.

Он боялся не за свою жизнь, нет, он не хотел стать козлом отпущения в случае поражения. Его можно понять. Опыт «революционных лет» и общения с Наполеоном сильно повлиял на адмирала. Вильнёв, повторю еще раз, не трус, но ему не хватало уверенности. Точнее, ее почти совсем не было. Что-то ушло вместе с приставкой «де»… Мне искренне жаль Вильнёва, он – фигура трагическая.

О реакции Наполеона мы еще поговорим, она уже будет иметь прямое отношение к битве при Трафальгаре. А Нельсон… Что ж, Нельсон наконец-то получил возможность отправиться в отпуск.

Глава вторая

Последние дни в Мертоне

Они встретились только один раз, в мае 1805 года, незадолго до Трафальгара. Два национальных героя Британии, адмирал Нельсон и герцог Веллингтон. Тогда еще просто генерала Артура Уэлсли вызвали в военное министерство.

«Я пришел в приемную министра… и обнаружил там посетителя. У него не было одной руки, и по изображениям, которые я видел раньше, я сразу узнал Нельсона. Меня он, разумеется, не знал, но охотно вступил в беседу. Хотя вряд ли это можно назвать беседой, говорил практически лишь он и исключительно о себе, причем в таких выражениях, которые меня неприятно поразили. Через некоторое время Нельсон отлучился и, видимо, узнал, кто я такой. Он вернулся совершенно другим человеком! Исчез шарлатанский стиль, он говорил о ситуации в стране и на континенте со смыслом, со знанием дела. Он говорил как офицер и как государственный муж… Никогда более я не видел столь полной и неожиданной метаморфозы».

Одна встреча, одна беседа. Два разных Нельсона.

«Окажись министр более пунктуальным, я бы, наверное… так и унес с собой впечатление о пустоватом и поверхностном малом. К счастью, мне хватило времени, чтобы убедиться, какая это выдающаяся личность».

Веллингтон часто вспоминал о встрече с Нельсоном. Она его действительно потрясла, а Железный герцог из тех людей, которых сильно впечатлить крайне сложно. Нельсон сумел.

Самое удивительное в адмирале. Он, как я уже говорил, демонстрировал людям разных Нельсонов. Странно?

Но ему так было удобно. Я уже рассуждал на эту тему, повторяться не буду. Тем более что в последний в его жизни месяц, проведенный на суше, Нельсон почти все время оставался самим собой. Встреча с Веллингтоном как раз редкое исключение. Правда, подтверждающее правило.

Месяц… Наверное, наиболее комфортное время в его жизни. Он в Мертоне, среди родных и близких. Эмма и Горация с ним. Уильяма Гамильтона уже нет. Что бы там ни говорил сам Нельсон, но что-то похожее на чувство вины в его присутствии он испытывал. Нет осуждавшего его отца, даже Фанни перестала напоминать о себе. Живи и радуйся! Он радовался.

…Маленькая Горация играла в саду с темнокожей девочкой-служанкой. Нельсон с умилением наблюдал. Горация называла его «крестным». Она любила своего «крестного». Он смешной, делает ей подарки. Подарил часы, а к ним приложил записку: «…Носи их по воскресеньям, а еще – в те дни, когда хорошо себя ведешь и одета подобающим образом».

Странное дело… Сам-то Нельсон одет совсем не так, как обычно. Он ведь уже многие годы практически всегда – в мундире. А тут вдруг начал часто надевать гражданское платье. Зеленые бриджи, черные гетры, желтый жилет… Что-то – явно не его размера. Почему?

Потому, что расслаблен, спокоен. Нельсон очень неплохо выглядит, все отмечают. Загорелый, морщины слегка разгладились благодаря задубевшей от ветра коже. Он счастлив в Мертоне и, разумеется, не знает, что проживает последние дни. Да никто, кроме стариков и больных людей, не думает про «последние дни»!

Эмма подготовилась к его приезду. Все близкие родственники Нельсона здесь, все пятнадцать спален заняты гостями. Братья, невестки, племянники… Почти каждый день – гости. Но Эмма знает, кого приглашать. Только тех, кому адмирал будет рад. Никаких малознакомых людей, никаких «важных персон»! С ними Нельсону неуютно. Единственное исключение – «боевой товарищ» адмирала, тоже адмирал, а по совместительству один из наследников престола, герцог Кларенс. Будущий король Вильгельм IV ведь тоже, ни от кого не таясь, уже много лет жил со своей возлюбленной, актрисой Дороти Джордан, которая родила ему десять детей. Во многом – родственные души.

Но в основном гости Мертона – родственники и друзья Нельсона. Кстати, много ли у Нельсона было настоящих друзей? Мало, как у всякого нормального человека. Из гражданских, пожалуй, лишь Александр Дэвисон. Он едва ли не единственный, кто может говорить Нельсону довольно неприятные вещи.

Как раз Дэвисон советует адмиралу все же повлиять на Эмму. Она тратит слишком много денег! Нельсон ответил: «В Мертоне все должно отвечать лишь ее вкусам. Пусть она украшает дом как хочет. Так будет всегда, пока я жив». Дэвисон все понял.

Капитаны? Члены «братства Нельсона»? Да, они приезжают. Как правило – без жен. Сложилось что-то вроде традиции. Адмирал к этому относится достаточно спокойно. Чаще всех в Мертоне бывает Харди, капитан «Виктори». Они с Нельсоном близкие друзья.

Когда-то другом Нельсона был и Трубридж. Потом случилась размолвка. Трудно сказать, кто виноват больше. Однако Нельсон, в тот момент тяжело болевший, отправил Трубриджу чересчур уж резкое письмо. Некогда любимец Нельсона пришел в отчаяние. «…Я не нахожу себе места и плачу, как ребенок. Мне проще было бы отдать жизнь, чем получить обвинение в неблагодарности от офицера и друга, которого я всегда любил. Умоляю вас, избавьте меня от этого упрека! Я его не заслужил! На свете нет человека, который был бы более дорог для меня, чем ваша светлость».

Нельсон слегка успокоился и написал Трубриджу что-то примирительное. А в свой последний приезд в Мертон пригласил капитана в гости. Трубридж не приехал. Тогда Нельсон обиделся навсегда. Вот строки из письма его относительно новому знакомцу, капитану Марри: «Спасибо, что не поленились проехать семь миль для встречи со мной. Не поверите, но есть люди, с кем меня связывали тридцатилетние отношения, но такое путешествие оказалось для них делом непосильным».

Не так уж и сильно он переживал. Хорошо в Мертоне! Ужины с неспешной беседой, смеющаяся Горация, любящая Эмма…

Эмма располнела еще больше. Но сохранила и красоту лица, и изящество в движениях. И магическую силу воздействия на Нельсона – тоже. Он все так же очарован ею, все так же не сводит с нее глаз. Лорд Минто, тоже побывавший в Мертоне, отмечает – «их обоюдная страсть не утихает». А я хочу отметить важную, на мой взгляд, вещь.

Вся жизнь леди Гамильтон позволяет сомневаться в искренности ее чувств. Репутация, с этим ничего не поделаешь. Выскажу свое мнение. После смерти лорда Гамильтона, когда Эмма получила возможность сосредоточить все свое внимание на Нельсоне, она действительно по-настоящему полюбила его. Можно строить разные обидные для Эммы предположения. Тот же лорд Минто, всегда с симпатией относившийся к Нельсону и с недоверием – к Эмме, называет ее «умной бестией».

Неглупая, точно. Чем Эмма так привлекает Нельсона? Помимо всего прочего, тем, что она говорит своему возлюбленному именно то, что он хочет услышать. «Ах, как бы я хотела хотя бы на час оказаться твоей законной женой!» Растроганный Нельсон покрывает ее руки поцелуями. «Почему они не ценят тебя? Ты достоин большего!» Бальзам на сердце!

Эмма знает, Эмма умеет. Но сейчас она его и любит. В эти, последние дни Нельсона на суше особенно сильно. Они продолжают уверять окружающих в том, что они лишь «друзья»? Да, игра продолжается. Однако некоторые биографы Нельсона пишут о том, что где-то в 20-х числах мая 1805-го состоялась некая церемония. Венчальный обет, обмен кольцами. Не брак, конечно, скорее – просто символ. Если кому-то было нужно, то только им двоим.

Дела семейные, дела любовные… Про военные Нельсон тоже не забывал. Как забудешь, если угроза вторжения остается, а у адмирала Вильнёва в Кадисе мощный флот? Нельсон несколько раз ездил в Лондон. Представлял Адмиралтейству свой план, опять кому-то позировал. Особняком, конечно, его встречи с премьер-министром Уильямом Питтом Младшим.

Питту долгое время не очень нравился адмирал, причем прохладное отношение к Нельсону у него сформировалось еще до скандальной связи с леди Гамильтон. Хотя, надо признать, моралистом Питт не был. Зато он был снобом, и Нельсон казался ему «чересчур вульгарным». Однако Питт потому и велик, что менял свое мнение о людях, если они того заслуживали.

И, как подтверждают современники, именно Нельсона Питт Младший стал считать «главной надеждой Англии». Питт понимал, что в его распоряжении немало адмиралов очень высокого уровня, но в Нельсоне он увидел то, что отличало самого премьера. Необыкновенно развитое чувство долга и зашкаливающий патриотизм.

В людях Питт разбирался и обладал даром предвидения. Совсем неслучайно, например, незадолго до смерти он начал часто общаться с генералом Артуром Уэлсли. Что-то разглядел в будущем герцоге Веллингтоне. И отношение к Нельсону резко изменил.

…1 сентября 1805 года, рано утром, в Мертон приехал давний знакомый Нельсона, капитан Блэквуд. Блэквуд вез в Лондон сообщение для Адмиралтейства, но по пути решил заглянуть к Нельсону. Адмирал уже встал (вставал он всегда рано) и даже успел позавтракать. Блэквуд рассказал ему, что флот Вильнёва увеличился на 14 кораблей. Вильнёв в Кадисе, но выход в море столь мощного флота может привести к радикальному изменению ситуации. Нельсон выслушал Блэквуда и сказал: «Можете быть уверены, Блэквуд, я задам хорошую трепку месье Вильнёву!»

А ведь он еще даже не получил назначения. В тот же день Нельсон отправился в Лондон и попросил о встрече с премьер-министром. Питт, который был уже в курсе последних новостей, принял его немедленно. В кабинете Питта находились несколько министров и представители Адмиралтейства. Они только что обсудили «общие вопросы». Когда прибыл Нельсон, говорили о необходимом количестве кораблей. Вот что, со слов самого Нельсона, произошло дальше.

Питт поинтересовался его мнением относительно того, кто должен командовать этим флотом.

«– Полагаю, лучше нынешнего командующего, адмирала Коллингвуда, никого не найти.

– Нет, так не пойдет. Командовать должны вы».

Дальше есть небольшие «разночтения». Нельсон, по его собственной версии, заявил, что предпочел бы уклониться, так как слишком «устал». По другой, общепринятой, немедленно дал согласие. Больше похоже на правду. И благодаря безоговорочной поддержке премьера Нельсон получил полный карт-бланш от Адмиралтейства. В выборе офицеров и прочем.

Нельсон вернулся в Мертон и начал срочно приводить в порядок дела. Оплатил все долги, которые успела накопить Эмма. Дал управляющему поместьем, мистеру Криббу, указания относительно посадок на будущий год. Успел дать еще пару обедов, во время которых Эмма плакала, не стесняясь окружающих.

Плохие предчувствия? Человек отправляется на войну, какими еще они могут быть. Нельсон, согласно давней «морской традиции», просто дает указания на случай смерти. Разные. Просит Эмму спеть на его похоронах погребальную песнь, которую он когда-то слышал в Неаполе. Упоминает про гроб, подаренный ему капитаном Хэллоуэллом. Эмма едва не падает в обморок. Такие вот «мелочи» хуже разговоров про войну.

Нельсон абсолютно спокоен. Это не первая война в его жизни, про последнюю – никто не знает. Он покидает Мертон 13 сентября. В тот же день, прямо по пути в Портсмут, делает в дневнике запись:

«В пятницу в половине одиннадцатого вечера покинул столь милый моему сердцу Мертон, где я оставил все, что дорого мне в этом мире, чтобы служить королю и отечеству. Великий милосердный Боже, дай мне сил оправдать ожидания моей страны! Если Тебе будет угодно, чтобы я вернулся, я буду бесконечно возносить благодарения к престолу Твоего милосердия, а если Ты изволишь прервать мои дни на этой земле, я склонюсь перед Тобой в величайшем смирении и надежде, что Ты защитишь тех, кто столь дорог мне и кого я оставил. Да будет воля Твоя! Аминь, аминь, аминь».

Пятница? Тринадцатое? Как я уже говорил, Нельсон был не особо суеверен. Хотя, в принципе, один день он мог бы и подождать…

Глава третья

Отложенный героизм адмирала Вильнёва

Приближенные не могли припомнить подобное. Он не просто впал в ярость, с ним случилось что-то вроде приступа. Он бросал шляпу, топал ногами и не кричал, а орал: «И это мой флот?! А мои адмиралы?! Да это же сборище трусов!!»

Неужели это действительно был лишь панический страх, как считал Наполеон? Тогда его можно понять. Декре писал, что: «Никакое чувство не было более чуждо его великой душе и не поражало его неприятнее других». Морской министр пытался объяснить действия своих подчиненных, а потом подумал – не посчитает ли император трусом и его? Решил просто выполнять приказания. Сам-то он в море не выходил, только депеши рассылал.

…Цезарь мог одновременно делать несколько дел, Наполеон – обдумывать сразу несколько идей. Точнее, начинал с одной, а потом у нее появлялись повороты, ответвления. Мыслям было тесно в его голове, гений! И, как всякий гений, он не понимал, что его иногда не понимали. То, что казалось Наполеону простым, на деле оказывалось невероятно сложным, а кого ему винить? Себя?

План высадки в Англии – ярчайший тому пример. Дерзкий, грандиозный, но обратите внимание на одну деталь. Сколько серьезных изменений произошло в нем в период с 1803-го по 1805-й? Суть вроде бы всегда остается. Пересекаем пролив, идем на Лондон! А перемещения флота? Адмирал Мэхэн, историк крайне дотошный, подробно описывает, как менялись планы Наполеона, как появлялись те самые «ответвления». Вы не то что понять – читать устанете. Но его несчастным адмиралам приходилось не читать, а делать.

Жюрьен де ла Гравьер – очень авторитетный французский специалист, тоже адмирал, как и Мэхэн. Знаете, какое слово он чаще всего употребляет при характеристике настроений Вильнёва в 1805-м? Уныние. Один адмирал не осуждает другого, он его понимает, и очень хорошо. Об «унынии Вильнёва» мы еще поговорим подробно, сейчас вернемся к планам Наполеона.

Мы знаем, чем все закончится. Великая армия сделает «великий разворот», дальше – Аустерлиц и «вечное солнце над Францией». Блистательно! Оттого и возникла идея про «отвлекающий маневр». Слишком уж хорошо получилось! Про «маневр» я уже говорил, теперь про другое.

Полагаю, что идея высадки в Англии не покидала Наполеона вплоть до последнего момента, что вовсе не означает, что он не обдумывал и «план Б». Когда он начал это делать? Скорее всего, в мае 1805-го, после того как король Англии отклонил его предложение о мире. Складывалась антифранцузская коалиция, и Наполеон просто не мог не составить «план Б».

Вот отрывок из письма императора министру иностранных дел Талейрану. Тот самый документ, на который очень любят ссылаться сторонники версии «отвлекающего маневра». Написано в самом конце августа.

«…Если мои адмиралы проявят колебания, будут плохо маневрировать и не выполнят мои планы, то все, что я могу сделать, – ждать зимы. И тогда попробовать пересечь пролив силами флотилии, что очень рискованно.

Однако положение вещей таково. Мне придется уделить внимание более срочному делу. Я могу отправить 200 000 человек в Германию и 25 000 человек в Неаполь. Я пойду на Вену… И я не вернусь в Париж до тех пор, пока цель не будет достигнута. Мне нужно выиграть две недели. Я хочу вторгнуться в самое сердце Германии, имея 300 000 солдат, и до того, пока кто-нибудь начнет догадываться».

И какой же вывод можно сделать? Простой и, заметим, очевидный. У Наполеона все еще есть две задачи. Вот почему он так разозлился на своих адмиралов, они ведь срывали его планы. Бедному Вильнёву досталось больше всех.

Лишь два раза в жизни Наполеон столь часто и с таким нетерпением задавал очень похожий вопрос. 18 июня 1815 года, в день Ватерлоо, он спрашивал – «Где Груши?», а в августе 1805-го – «Где Вильнёв?». Груши не пришел, Вильнёв не приплыл… Есть любители «альтернативной истории», они достаточно подробно обсуждают тему, что было бы, если…

У нас все будет без «если», хотя я не могу не признать, что попытаться выполнить распоряжение императора Вильнёв вполне мог бы. Он этого не сделал и привел Наполеона в исступленное состояние.

«Адмирал Вильнёв перешел все границы! Это немыслимо!.. Он – низкий плут, которого следует с позором уволить. У него нет ни планов, ни смелости, он думает лишь о том, как спасти свою шкуру!»

Верный друг Вильнёва Декре убедил императора хотя бы не выгонять адмирала с позором. Кроме того, Вильнёв в Кадисе уже возглавлял франко-испанскую эскадру. Как испанцы отреагируют на отстранение Вильнёва? И что должен делать флот, большое количество боевых кораблей?

Великая армия в сентябре уже движется к Германии. Прямой угрозы вторжения больше нет. Трафальгарское сражение произойдет только 21 октября. В чем же тогда его смысл? Почему Трафальгар сравнивают с Ватерлоо? Неужели все дело в том, что две знаменитейшие в мировой истории битвы, по большому счету, ничего не решали?

Не будем торопиться с выводами. Наш главный герой – Нельсон, появится Нельсон – поговорим подробно. Спойлер для начала размышлений. Ватерлоо, скорее, символ, а Трафальгар нечто более значимое.

Пока ситуация выглядит так. Мы-то уже знаем, что вторжения не будет, а англичане, в сентябре 1805-го, совсем в этом не уверены. Потому Питт и отправляет Нельсона в море в срочном порядке. Сейчас им точно известно, что в Кадисе находится огромный франко-испанский флот. Вполне достаточно для беспокойства. «Уныние Вильнёва»? Не слышали про такое.

…А Вильнёв в Кадисе узнал про то, что император намерен его сместить. Названо и имя преемника. Адмирал Россильи-Меро. По слухам, Россильи уже покинул Париж и отправился в Испанию. Вильнёв отправляет письмо Декре и по уклончивому ответу понимает – здесь как минимум что-то не так.

Еще один повод для уныния. Вильнёву было отчего унывать. Кто-то сказал об адмирале: «У него сердце льва, а голова – труса». Красиво, конечно, но насколько справедливо? Беда Вильнёва в том, что он слишком много думал. Размышлял, сопоставлял и – приходил в уныние.

Он прибывает в Кадис. Казалось бы, повод для радости есть. За счет испанцев его флот стал мощнее, а Вильнёв приходит в еще большее уныние.

Для начала нужно отремонтировать корабли, пополнить запасы. Всего, от боеприпасов до продовольствия. Неприятный сюрприз. Даже торговцы в порту требуют оплаты только звонкой монетой. Никаких векселей! У испанцев нет денег, причем уже давно. Главные поступления в казну шли из колоний, а война превратила этот источник дохода из полноводной реки в скудный ручеек. О чем говорить, если проблемы есть даже у королевской семьи.

Надо отдать должное фактическому правителю страны, князю Мануэлю Годою. Он совершает почти невозможное. Всего за полгода практически из небытия возвращает на флот 30 линейных кораблей! Однако снаряжены они плохо, а с офицерами и матросами настоящая беда.

Вильнёв, как мы уже знаем, был весьма невысокого мнения о своих подчиненных, а испанцы приводили его просто в ужас. У них имелись неплохие адмиралы, о них мы еще поговорим, но общий уровень подготовки, здесь Вильнёв абсолютно прав, откровенно слабый.

Особую тревогу у адмирала вызывала необходимость взаимодействий. Приведем лишь один пример. Система сигнализации. Нужно ли объяснять, какое огромное значение она имеет, когда в морском бою участвует большое количество кораблей? Новую, современную систему сигналов испанцы начали разрабатывать только в 1804 году! Ввести ее полностью еще не успели, а в результате осенью 1805-го испанцы использовали целых три системы сигналов.

У Вильнёва, может, и «голова труса», но работала она неплохо. Он полагал, что лучше вообще воевать без испанцев, и хотел даже при наличии подходящей погоды выйти из Кадиса только со своими кораблями и добраться до Тулона. Этого император ему не позволил. Наполеон всегда умел считать. Арифметика простая, с испанцами флот гораздо больше, а значит – перед ним можно ставить и большие задачи.

Вильнёв… Он узнает, что его «сменщик», Россильи, уже в Испании. Он чувствует, как нарастает недовольство его матросов. Они недоедают, им кажется, что «испанцы плохо их принимают». Уныние, уныние… Наполеон о нем не забыл. Вильнёв, все еще главнокомандующий, получает депешу от Декре, от 14 сентября:

«Приняв решение о проведении крупной отвлекающей операции, путем отправки в Средиземное море наших морских сил совместно с флотом Его Католического Величества, император желает, чтобы вы предприняли следующее. По получении данного сообщения воспользуйтесь первой же возможностью выйти из Кадиса и направиться в Средиземное море, всем объединенным флотом».

Было и еще одно письмо, скорее – мотивационное. Про то, что в случае встречи с противником его нужно немедленно атаковать, что «…следует употребить все средства, чтобы оживить и возбудить мужество наших моряков».

Наполеон частенько поступал не очень красиво. В разговорах с Декре он как только не обзывал Вильнёва. Утверждал, что он и фрегатом-то командовать недостоин. А тут вдруг какие-то странные слова в самом конце вышеупомянутого письма: «…Считаю своим долгом сообщить вам, что, несмотря на все прежние упреки, Его Величество ожидает лишь первого блистательного дела, которое доказало бы ему ваше мужество, чтобы изъявить вам свое благоволение…»

Зачем это? Решение о смене Вильнёва уже принято, отношение Наполеона к адмиралу могло изменить разве что чудо, чего добивался император? Полагаю, он и сам толком не знал. У императора теперь другие важные дела, а что там на море… Вдруг какое-то чудо и впрямь случится? Тогда зимой можно будет и вернуться к идее десанта. В голове у Наполеона всегда много разных идей. Что он советует Вильнёву? Нечто очень простое. Проявите, наконец, мужество, адмирал.

Вильнёв все понял. Забилось «сердце льва»! «Головой труса»-то он прекрасно понимал, что все может кончиться очень печально, но практически прямого обвинения в трусости стерпеть не мог. Такое случается. От «уныния» не осталось и следа. От былой осторожности – тоже. У Вильнёва еще и появилась идея фикс. Он во что бы то ни стало хочет чего-то добиться до прибытия в Кадис Россильи. Стимул даже посильнее, чем слова императора.

Согласно распространенной легенде, лишь случай, задержавший Россильи в Мадриде, позволил Вильнёву «проявить героизм». Он пишет Декре: «…Для меня невыносимо потерять всякую надежду доказать, что я достоин лучшей участи. Если ветер позволит, я выйду завтра же».

«Завтра», конечно, вряд ли. Все же у Вильнёва есть и союзники. Своим капитанам он отдает приказ быть в полной готовности, а 8 октября собирает военный совет. По семь высших офицеров от испанцев и от французов. Вильнёв предлагает выйти в море в плохую погоду. У него есть опыт, именно плохие погодные условия часто помогали французам ускользнуть от англичан.

Их погода не пугает, а испанцев – очень даже. Они начинают возражать, и возникает бурная словесная перепалка. Горячий французский адмирал Магон обвиняет союзников в трусости, не менее горячий испанский капитан Гальяно хватается за шпагу. Адмирал Гравина пытается успокоить своих подчиненных, но разделяет их мнение: «Полагаю, в море выходить нельзя. Барометр падает». Лев, лев проснулся! Вильнёв надменно замечает: «Может, у кого-то честь падает?»

Гравина побледнел, но стерпел. Споры продолжились, однако общее решение в конце концов было принято. Выходим из Кадиса 19 октября. Есть время подобрать дезертиров. Дезертирство, что у французов, что у испанцев, стало серьезной проблемой. Поймают, кого смогут.

Вечером 18-го Гравина и Вильнёв встретились уже один на один. План уже есть, от испанского адмирала требуется лишь подтверждение готовности. Гравина подтверждает. В ночь с 19 на 20 октября корабли союзной эскадры начинают выходить из гавани Кадиса…

Глава четвертая

Последний день рождения адмирала

…В Портсмуте, откуда Нельсон отправлялся в поход, шум стоял невероятный. «Виктори» стоял на рейде, а на берегу – огромная толпа. Для того чтобы Нельсон попал на борт, пришлось вызвать солдат, они образовали коридор. Капитан Харди встречал адмирала у правого парадного трапа. Нельсон помахал провожавшим шляпой и, наклонившись к Харди, сказал: «“Ура” мне кричали и раньше. Теперь мне принадлежат и их сердца».

14 сентября 1805 года, одиннадцать часов тридцать минут. Время, когда Нельсон поднял адмиральский флаг, записано в судовом журнале. До места назначения добираться дней десять. Заниматься подготовкой матросов нет смысла, можно только бумагу марать. Что Нельсон и делает. Записи в дневнике, письма.

Самое важное он уже отправил из Лондона. Адмиралу Коллингвуду. Не очень-то приятно сообщать первому, что отныне он будет вторым. Нельсон и Коллингвуд – друзья, но нужно найти правильные слова. «Дорогой Кол, скоро увидимся. Надеюсь, вы согласитесь стать моим заместителем».

«Дорогой Кол» человек хоть и амбициозный, но абсолютно «правильный» и лояльный по отношению к Нельсону. Разумеется, он согласится, да Нельсон в этом и не сомневался.

Записи в дневнике во время путешествия. Ничего особо интересного, все больше про погоду. «Свежий бриз», «сильная западная волна», «легкий бриз»… Письма? В основном ей, конечно. «Дорогая Эмма, умоляю тебя, приободрись! Будем надеяться, что нас ждет еще много-много счастливых лет в окружении детей и внуков. Всемогущий, если Ему будет угодно, устранит препятствия. Мои душа и сердце навсегда с тобой и Горацией».

Кстати, почти сразу после отъезда Нельсона Эмма отправила Горацию к кормилице. Это так, к слову.

А вот и письмо «по делу». Коллингвуду, 25 сентября.

«Отправляю “Эвриал” впереди себя, чтобы сообщить вам о моем приближении и попросить, если вы в виду Кадиса, не устраивать салют и не поднимать флаги – не следует доводить до сведения противника, что к флоту присоединяется еще один корабль.

Я не буду салютовать, даже если вы вдали от берега».

Нарушил традицию – на флоте было принято салютовать новому главнокомандующему. Нельсон решил обойтись без пальбы. Правильно, дела впереди серьезные. Праздник ему еще устроят, повод есть. Мы на нем побываем, а пока окунемся в пучину общих, но важных рассуждений.

Эдвард Кодрингтон, капитан 74-пушечного «Ориона», написал жене о том, как офицеры восприняли известие о прибытии Нельсона: «Мы просто места себе не находили от радости!» Они все, и офицеры, и матросы, действительно радовались как дети. Неужели Коллингвуд был для них столь плох, а Нельсон – так хорош?

Нет, Коллингвуд совсем не плох, относились к нему с огромным уважением. Но никогда – с восторгом. Коллингвуд и сам бы неприятно удивился, увидев подобное проявление чувств. Капитан фрегата «Тезей» Уильям Хост, один из любимцев Нельсона, как-то сказал о Коллингвуде: «Он любит тихих людей, потому что сам такой».

В Коллингвуде не было ни капли легкомысленности. Обстоятельный, сдержанный. Противник телесных наказаний, любитель нотаций. Полная противоположность Нельсону! С Коллингвудом офицерам было скучно, потому они так и обрадовались появлению Нельсона. С ним всегда весело? Не то чтобы так. Просто, как я уже говорил, Нельсон удивительным образом ухитрялся оставаться одновременно и своим, и легендой. Вполне себе живой. В преддверии большого сражения флот перешел под командование человека, которого не зря называли «любимцем нации». Он им и был, и, что весьма существенно, знал об этом.

А как насчет «спасителя нации»? Ведь именно так его до сих пор называют. Я обещал вернуться к непростой теме. Что ж, время пришло.

Нельсона довольно часто сравнивают с Уинстоном Черчиллем. Ситуации внешне очень похожи. Нельсон спас Англию от вторжения в начале XIX века, Черчилль – в середине ХХ. Мне не очень нравятся сравнения людей из разных эпох, но любителей так делать много.

Хорошо, есть Нельсон и Черчилль. И сразу появляется правомерный, казалось бы, вопрос. А от какого такого «вторжения» спас Англию Нельсон? Трафальгар ведь случился уже после того, как Великая армия ушла на восток.

Для начала – давайте не будем забывать о том, что именно английский флот (и Нельсон) в течение долгого времени не давали Наполеону те самые «спокойные дни», в которых он так нуждался.

Далее. Это не про сослагательное наклонение, а про понимание. Если бы Трафальгара не случилось, отказался бы Наполеон от идеи покорить Англию? Здесь ведь речь идет не только о некой военной кампании. Это – грандиозное искушение. Это – символ. Мало кто так хорошо, как Наполеон, понимал значение символов. Он придумает средство, с помощью которого собирался «поставить Англию на колени», континентальную блокаду.

Про нее мы говорить не будем, сложное решение, которые очень нравились императору. А простого-то, самого простого для него, уже не было! Теперь – даже в голову не могло прийти!

Вот в чем истинное значение Трафальгара. Вот почему Нельсон – спаситель. Он раз и навсегда отобьет у Наполеона желание «всего лишь пересечь проклятый пролив». На Святой Елене император скажет что-то вроде «ах, если бы у меня был свой Нельсон». Нельсон был у Англии. И сделал то, чего от него ждали. Кому-то не нравится слово «спаситель»? Это проблема точно не Нельсона.

Сейчас – нюанс. Куда без них? Подтекст всегда украшает историю. У нюанса здесь есть имя. Пьер-Шарль Вильнёв. Наполеон мог как угодно обзывать своего незадачливого адмирала, но у Нельсона с ним свои счеты. Вильнёв ускользал от него несколько раз! Нельсон многократно говорил о том, что именно месье Вильнёву он хочет дать «хорошую взбучку». Личное всегда добавляет остроты противостоянию.

Все, Вильнёву не уйти. Он в Кадисе с испанцами. Корабли Нельсона примерно в пятидесяти милях к западу, чтобы противник не мог их видеть. У Нельсона в распоряжении много быстроходных фрегатов. Они сообщают обо всем. Если подует западный ветер, английские корабли быстро подойдут к Кадису. Если подуют восточные – англичане спокойно могут укрыться на африканской стороне Гибралтара. В любом случае – «ускользнуть» теперь у Вильнёва нет никакой возможности.

Нельсон абсолютно спокоен. Он сразу встретился с Коллингвудом, никакого недопонимания нет. Есть одно не очень приятное дело. Нельсону поручено «разобраться» с адмиралом Робертом Кальдером. Тем самым, который только что упустил Вильнёва и теперь в Лондоне должен был предстать перед военно-полевым судом.

Кальдер – человек уже пожилой, 70 лет, заслуженный, очень обидчивый и упрямый. Виновным он себя не считал, скорее наоборот, а потому требовал отправить его на родину на 98-пушечном «Принце Уэльском», да еще и в сопровождении двух капитанов, которые должны были свидетельствовать в его пользу. Нельсона совсем не радовала перспектива лишиться мощного корабля и двух офицеров.

Однако, как только из Англии прибыл еще один трех-палубник, он разрешил Кальдеру отплыть без капитанов, но на «Принце Уэльском». Это решение не очень понравится лордам Адмиралтейства, но он посчитал, что может «помочь попавшему в беду собрату-офицеру». Коллингвуд, уже уставший от бесконечных жалоб Кальдера, только обрадовался и сообщил Нельсону, что его ждет «приятный сюрприз».

…29 сентября 1805 года. День рождения Нельсона. Сорок семь лет. Далеко не первый случай, когда Нельсону приходилось отмечать день рождения в море. Он их особо-то и не праздновал, не любил. Конечно, Нельсон помнил, какой праздник в Неаполе устроила для него Эмма, когда адмиралу исполнилось сорок. А сейчас… Но – сюрприз так сюрприз. Только Нельсон и сам решил подготовиться.

Сюрприз был не ахти какой. Капитаны по очереди приезжали поздравлять Нельсона, а потом, на торжественном обеде, капитан «Виктори» Харди преподнес адмиралу на серебряном блюде… огромную жареную крысу. Напоминание о голодных мичманских временах. Нельсон от души посмеялся и даже, говорят, съел кусочек. Хотя, вообще-то, обед он уже организовывал сам. И как! Сейчас мы в очередной раз убедимся в том, что боготворили Нельсона совсем не зря.

Он пригласил пятнадцать человек. И разве же дело в столовом серебре или прекрасных винах? Нет, дело – в отношении.

По трапу поднимается капитан Кодрингтон. Утром следующего дня капитан напишет жене: «Он (Нельсон. – М. К.) встретил меня любезно и непринужденно, передал письмо от тебя и сказал, что решил лично доставить послание. Я ничуть не боюсь, что в качестве капитана “Ориона” не оправдаю его благорасположения, ибо сделаю все, чтобы заслужить его похвалу. А он, безусловно, оценит мои старания, такой он человек, наш адмирал».

Томас Фримантл, старый друг, капитан «Нептуна». Для него у Нельсона особый сюрприз. Жена Фримантла ждала ребенка, когда он отправился в плавание. Нельсон кое-что уже знает, а Фримантл – пока нет. Адмирал держит в руке письмо и спрашивает, кого бы больше хотелось капитану, мальчика или девочку? Фримантл отвечает – девочку. Нельсон протягивает ему письмо: «Можете быть довольны, у вас родилась дочь». Тут же наклоняется к ошалевшему от счастья капитану и уже на ухо говорит: «И у вас сохраняется прежнее место в боевой линии». Конечно, они были готовы на все, только бы заслужить его похвалу!

Последний день рождения Нельсона… Среди приглашенных – и те, кто воевал с ним у Сент-Винсента и Абукира, и те, кого он видит едва ли не впервые. Как капитана Элиаба Харви с «Темерера» или Роберта Мурсома с «Ревендж». Скоро «братство Нельсона» пополнится новыми членами.

…Они уже попробовали не только жареную крысу, но и десерт. Расслабленные, насладившиеся хорошей едой и дружеской беседой. Вдруг Нельсон стучит ножом по бокалу, привлекая их внимание. Все замолкают, полагая, что сейчас адмирал произнесет тост. А он… начинает рассказывать им план предстоящего сражения!

Подробно, в деталях. Линии и колонны в словах. Они слушают, как завороженные… Нельсон заканчивает. Кто-то прослезился, кто-то тихо приговаривает: «Отлично, должно сработать…»

Что это было? Оно, «прикосновение Нельсона». Феномен. Нельсон ведь не предлагал ничего особо нового, его тактические схемы не опережали время. «Если вы не увидели сигналов или не поняли их, ставьте свой корабль к борту вражеского, и не ошибетесь!» И это все?! Им хватало. Более чем. Сила Нельсона – в его характере. В своих капитанах он тоже развивал именно характер. Все вроде просто. Только сделать нужно обязательно. Несмотря ни на что. Никогда не довольствоваться малым. Не бояться никаких препятствий. Сомневаешься? Ставь свой корабль к борту вражеского!

Очень просто, как я уже и сказал. «Прикосновение Нельсона»… Джервис, Коллингвуд, Корнуоллис – отличные флотоводцы, но научить так, как Нельсон, они не могли. В этом плане похож на Нельсона только Джеймс Сумарес, но он, в отличие от Нельсона, не был легендой.

А каким же был тот самый план Нельсона? Скоро все узнаем, до Трафальгара осталось меньше месяца. Практически каждый день легкие и быстрые фрегаты отправлялись на разведку к Кадису и возвращались с донесением – в гавани пока все спокойно. Ему было чем заняться, как и матросам.

«Лорд Нельсон любил расписывать борта своих кораблей в клетку – так он мог безошибочно различать их в бою. На флоте к этому привыкли, и когда речь заходила о каком-то корабле, говорили: “А, да ведь это одна из клетчатых штучек Нельсона”, что означало – боевой корабль. Морякам такое отличие нравилось, они гордились своей принадлежностью к “клетчатым ребятам”…» Джек Нестифейс, написавший эти строки, сам из «клетчатых ребят».

«Прикосновение Нельсона»… Разное оно. Много дал адмирал пищи для размышлений. Накануне Трафальгара он распорядился покрасить корабли в «средиземноморском стиле», как уже был покрашен «Виктори». Корпус черный, линии пушечных портов – желтые по всему периметру. Корабли стали похожими на гигантских ос. Как же больно они ужалят адмирала Вильнёва!

Глава пятая

Люди, планы и корабли. Французы и испанцы

«Капитан-лейтенант Луи Келленек, офицер военного флота Французской империи, вот-вот попадет на страницы учебников истории и этого повествования, однако сам пока еще не знает об этом. А не то первые слова, произнесенные им на рассвете 29 вандемьера XIV года, ли 21 октября 1805 года, были бы иными.

– Сукины дети».

Так начинается лучшее, на мой взгляд, художественное произведение, посвященное Трафальгарской битве. Роман испанского писателя Артуро Переса-Реверте «Мыс Трафальгар». Я не большой поклонник его творчества, но «Мыс Трафальгар» – великолепен. Соотечественник Переса-Реверте, знаменитый Бенито Перес Гальдос, тоже написал роман о Трафальгаре, однако представителю критического реализма явно не хватило воображения.

А Перес-Реверте… Он совершенно невероятным образом передал атмосферу. Сочетание героизма и отчаяния, самопожертвование и ощущение безнадежности… Люди Трафальгара. Начнем с проигравших.

Вице-адмирал Пьер-Шарль Вильнёв. Без всяких «де». 42 года. О Вильнёве уже много сказано, добавим еще мнение его противника, адмирала Коллингвуда: «Он хорошо воспитанный человек и, полагаю, хороший офицер; в его манерах нет и намека на обычную болтливость и хвастовство, которые мы (возможно, чересчур часто) приписываем французам».

Уважительно, по крайней мере. Вильнёв же своих противников не только уважал, но и хорошо понимал, в чем причина их превосходства на море. Он-то как раз прочитал брошюру первого морского министра Наполеона, Форфе, написанную в 1802 году. Того самого Форфе, который предложит идею «москитного флота».

«…Одна артиллерия не может решить вопрос превосходства на море. Забавно слушать иногда, как часто и долго рассуждают и спорят из-за того только, чтобы определить причину превосходства англичан!.. Четырех слов довольно, чтобы ее указать… У них корабли хорошо организованы, хорошо управляются, и артиллерия их хорошо действует… У вас же – совершенно противное!.. Когда у вас будет то же, что у них, вы в состоянии будете им противиться… вы даже побьете их».

Форфе обращался к новым «морским начальникам», и даже – к первому консулу, его предпочли не услышать. Вильнёв услышал – и не сделал ничего. Да, в частных разговорах адмирал не боялся называть вещи своими именами, но Наполеону возражать не смел. Как я уже говорил, революция почти сломала Вильнёва. Он остался человеком чести, но абсолютно не верящим. Ни в себя, ни в своих подопечных.

Наладить хорошие отношения с испанцами Вильнёв не сумел. Расхождения в вопросах стратегии здесь, по большому счету, существенной роли не играли. Они просто не очень-то доверяли друг другу.

Вообще-то самой сильной стороной Вильнёва был рассудок. Он всегда трезво оценивал свои возможности, а Наполеон называл это «трусостью». Гнев и безрассудство часто оказываются рядом. Вильнёв решил всем доказать, что он, по крайней мере, не трус.

Еще одна вещь, совсем не мелочь. Командиры Вильнёва знают, что он уже фактически смещен со своего поста. Как им воевать с таким главнокомандующим?

Заместитель Вильнёва, контр-адмирал Пьер Дюману-ар ле Пелли. 35 лет, человек с «именем». Он командовал одним из фрегатов, на которых Бонапарт и его ближайшие сподвижники возвращались из Египта во Францию в 1799-м. Поднялся не так быстро и высоко, как участвовавший в той же экспедиции Гантом, но карьеру, особенно с учетом возраста, сделал неплохую. Во время сражения Дюмануар сделает нечто, что, по мнению многих, покроет его имя позором. Хотя историки до сих пор спорят, струсил Дюмануар или проявил дальновидность? Посмотрим. Пока констатируем – неуверенностью накануне Трафальгара страдал не только Вильнёв.

Контр-адмирал Шарль-Рене Магон де Медин. 42 года. Сразу отметим, все французские адмиралы – из «аристократов». Магон… Вот кому, казалось бы, можно предъявлять меньше всего претензий. Так обычно и бывает с теми, кто погиб в бою. Но не все так просто. Магон – человек одаренный, однако горячий и строптивый. Ему не нравилось (имел право) то, что делает Вильнёв, хотя принцип единоначалия никто не отменял. А Магон сразу начал отказываться подчиняться приказам!

Такой вот высший командный состав у французов при Трафальгаре. Есть еще и союзники, испанцы.

Это с самого начала было не очень хорошей идеей. Французы и испанцы – так себе «друзья». Предрассудки многовековой вражды за несколько месяцев не исчезают. К тому же испанские адмиралы так и остались самыми настоящими аристократами. При этом люди они никак не менее заслуженные, чем Вильнёв, но вынуждены ему подчиняться. Не знаю, нужно ли добавлять что-то еще.

Вице-адмирал Федерико Карлос Гравина. 49 лет. Согласно легенде, Гравина – незаконнорожденный сын короля Карла III. Даже если согласиться с официальной версией, что его отец – герцог Сан-Мигель, этого уже вполне достаточно. Гравина с детства мог рассчитывать на многое, многое он и получил. У него профильное, морское образование, однако он довольно быстро начал сочетать службу на флоте с дипломатической.

Есть широко распространенное мнение, что своим назначением в Кадис Гравина скорее обязан своим успехам в качестве переговорщика, а не достижениям флотоводца. Может быть. Хотя Гравина был довольно удачливым, по испанским меркам, адмиралом. И все же… По-настоящему хорош Гравина как организатор, в Испании того времени имелись адмиралы значительно более талантливые, как, например, Хосе Масарредо, но Масарредо имел неосторожность как-то разозлить самого Наполеона. А Гравина как раз ему нравился.

Дипломатические способности Гравины подвергались серьезной проверке. Пожалуй, лишь строжайшие инструкции из Мадрида сдерживали его, но два главных действующих лица с франко-испанской стороны к Трафальгару подошли в состоянии вынужденных союзников. Об этом знали все, от юнг до капитанов.

Вице-адмирал Игнасио Мария де Алава. 55 лет, второй главнокомандующий. Неоспоримое достоинство Алавы – опыт. И, пожалуй, то, что некоторое время он был флаг-капитаном действительно хорошего флотоводца, адмирала Хуана де Лангары. «Поднялся» он за счет действий в колониях, причем в основном – не боевых. Реорганизация, создание баз и тому подобное. В общем, много про Алаву не расскажешь, что уже говорит о многом.

Контр-адмирал Антонио де Эсканьо. 55 лет. Заместитель Гравины, его правая рука. Известен тем, что был категорическим противником попытки прорыва английской блокады. Он считал, что нужно укреплять бухту Кадиса и ждать, когда англичане потеряют терпение. Но тяжелое ранение при Трафальгаре ему получить придется.

Контр-адмирал Бальтасар Идальго де Сиснерос. 49 лет. Его мы упомянем потому, что Сиснерос командовал хорошо знакомым нам «Сантисима-Тринидад», самым большом кораблем в мире.

Капитаны и офицеры. Здесь между французами и испанцами есть и сходство, и различия. Сходство в том, что флот обеих держав попал в полосу кризиса. Испанцы из этого кризиса уже вообще не выплывут. Кадровые проблемы испанцев возникли, прежде всего, по вине короны. Денег в развитие флота вкладывали все меньше и меньше, финансовые обязательства перед офицерами не выполнялись, морская служба стала непрестижной, что привело к роковым последствиям.

Уровень подготовки офицеров резко упал. Оставалось какое-то количество «старых капитанов», людей опытных, но и умевших воевать только «по-старому». Если чего и имелось в достатке, то это знаменитой «испанской чести». С честью – все в порядке, с мастерством – беда.

У французов дела обстояли чуть лучше. Конечно, возместить полностью тот колоссальный ущерб, который нанесли флоту первые годы революции, не удалось. И все же в 1805-м уже совсем не так, как в 1795-м. Только вряд ли можно говорить о коренных изменениях. Слово «лучше» идеально подходит, однако повода обольщаться нет.

Я бы здесь отметил еще одну принципиально важную вещь. Отношение Наполеона. В армию он вкладывал и душу, и средства, а флот… Флот жил по остаточному принципу. Один очень показательный пример. В 1805 году бюджет английского Королевского флота – почти 12 миллионов фунтов стерлингов. Французского – меньше миллиона! Даже у испанцев – почти три! Чтобы не вдаваться в долгие рассуждения и не повторяться, скажу лишь одно: Наполеон не верил в свой флот. Оттого он и был таким, каким был. Чуть лучше испанского.

Только посмотрите, какой контраст. В армии – «маршальский жезл в солдатском ранце». Легко поверить! Зачем идти на флот? Почти никто и не шел. С офицерами ситуация выровнялась количественно, но не качественно. Иными словами, и французы, и испанцы мало чему могли научить своих матросов. Они особо и не учили. С офицерами было плохо, а с матросами – очень плохо.

Уже упоминавшийся выше испанский адмирал Хосе Масарредо незадолго до Трафальгара написал что-то вроде секретного доклада, назвал его «Записки о состоянии военно-морского флота». Говорил правду, а это всегда мало кому нравится. Сказал все. И про плохое состояние кораблей, и про то, что служат на них те, «кто совершенно бесполезен в море». В результате доклад Масарредо стал одной из причин, по которым лучшего адмирала испанцев отстранили от дел.

Про отношение командующего союзным флотом, адмирала Вильнёва, к своим подчиненным мы уже говорили не раз. Общий вывод простой. Даже обладая численным преимуществом, франко-испанский флот вряд ли мог рассчитывать на успех, а ведь кораблей у них и правда было больше.

Вильнёв выставил против Нельсона 33 корабля. 18 французских и 15 испанских. Четыре стопушечных. «Сантисима-Тринидад», 140 пушек. «Санта-Анна», 112 пушек. На нем в бою будет находиться адмирал Алава. «Принсипе де Астуриас», 112 пушек. Здесь – Гравина. «Райо», 100 пушек. Все стопушечники – испанские. Подавляющее большинство кораблей – 74-пушечные. Есть несколько 80-пушечных. На одном из них, «Бюсанторе», Вильнёв. Дюмануар ле Пелли – на другом, «Формидабле», адмирал Магон – на 74-пушечном «Альжесирасе».

Испанские корабли очень хороши, это даже Вильнёв признавал. Их все же делали весьма искусные корабелы. Однако к Трафальгару многие из них уже сильно состарились, да и снаряженность оставляла желать лучшего.

Французские корабли были, по крайней мере, не хуже английских. Как я уже говорил, в середине XVIII века французы достигли значительных успехов в сфере кораблестроения. Они ввели целый ряд нововведений, которые позволяли увеличить размеры судов благодаря усилению так называемой «продольной крепости». Корабли сохраняли устойчивость при увеличении числа орудий, расположенных к тому же более удобно. У французов – выше борта, что тоже дает преимущество в бою.

Дает, несомненно. Если хорошо стреляешь. А стреляли и французы, и испанцы отвратительно. Уже прямо во время Трафальгарского сражения капитан французского «Редутабля» Люка пригрозил, что будет вешать командиров артиллерийских расчетов, если они не наладят стрельбу.

Офицер британского «Дефайэнс» вспоминал, что мощный испанский корабль, «Принсипе де Астуриас», «за двадцать минут обстрела не попал в нас ни разу». Повторю прописную истину. Воюют люди, а не корабли. У англичан качество человеческого материала намного, намного выше.

И, наконец, о плане. Слово такое… Обязывающее. План был. Придуманный человеком, находившимся в смятении. Сомневавшимся. Храбрящимся от безысходности. Какой он мог придумать план?!

Не такой уж и плохой. Вильнёв уже воевал с Нельсоном, он многое угадал. Про то, что противник попытается прорвать линии, отрезать арьергард. Он разбирался в тактике, адмирал Вильнёв. В своем последнем распоряжении накануне сражения, от 19 октября, адмирал просто дал своим капитанам строгие рекомендации. Это, по сути, и был план.

Если корабли окажутся с наветренной стороны, то каждый сам выбирает себе противника. Если корабли будут под ветром, ждать атаку в строю. В случае прорыва боевого строя незадействованные корабли идут на помощь атакованным. Вильнёв обратил особое внимание на то, что дожидаться сигналов не нужно, а немедленно действовать «по обстоятельствам».

Весьма разумно. Адмирал хотел минимизировать преимущество англичан в маневренности и стрельбе. А абордаж – дело такое, здесь искусство большой роли не играет. Тем более что на его судах еще и немало пехоты, которую готовили к высадке в Англию.

Испанцы хотели принять сражение как можно ближе к Кадису, там ведь есть еще и береговые батареи, да и вообще, можно укрыться при неблагоприятном развитии событий. Вильнёв о возвращении в Кадис старался не думать. Его уже не раз обвиняли в трусости, а трусом он все же не был. Он просто человек, который не верил в успех. Мало кто верил. Заместитель Гравины Эсканьо накануне битвы сказал: «…Тех, кому выпало несчастье быть командирами в этом бою, нация проклянет…»

Глава шестая

Люди, планы и корабли. Англичане

«– Вижу, вы скромны, мистер Шарп, а вот это мне не по нраву, – неожиданно заявил адмирал. Шарп с удивлением обнаружил, что разговаривает с адмиралом наедине… – Я не слишком жалую скромность, – продолжил Нельсон, поражая Шарпа своей искренностью, – хотя, наверное, вас это удивит? Обычно скромность числят среди добродетелей, но вряд ли она пристала воину».

Раз уж предыдущую главу я начал с отрывка из художественного произведения, то продолжу традицию. «Трафальгар стрелка Шарпа», Бернард Корнуэлл. Что-что, а создавать отличные исторические серии англичане умеют. Стрелок Шарп, капитан Горацио Хорнблауэр, придуманный Сесилом Скоттом Форестером… Последний так и вовсе назвал своего главного героя Горацио. Якобы в честь шекспировского героя, но мы-то все понимаем.

Вице-адмирал Горацио Нельсон. 47 лет. Главный герой не книги, а одного из самых знаменитых в истории военно-морских сражений, Трафальгара. Да мы уже всё про него знаем! Нет, не всё. Осталось узнать, прав ли был Нельсон, считая, что скромность для воина не добродетель.

Вице-адмирал Катберт Коллингвуд. 55 лет. О Коллингвуде мы тоже знаем уже немало. Что добавить еще? Наверное, то, что быть «вторым» не очень приятно. Коллингвуд хорош и сам по себе, но он – идеальный «второй». Способный на самостоятельные действия и при этом – абсолютно лояльный по отношению к «первому». После того как Нельсон получит ранение, именно Коллингвуд доведет сражение до победы. А слава все равно достанется Нельсону. Тяжело все же быть «вторым».

Контр-адмирал Уильям Карнеги. 49 лет. Про него мы пока еще даже не слышали, но он «третий в командовании». Сложной судьбы человек. Во время матросского мятежа в Норе, в 1797-м, капитана линейного корабля «Монмаут» Карнеги матросы заперли в каюте, а потом «выбрали» для передачи своих требований королю. Карнеги поехал в Лондон, а с отказом мятежникам назад уже отправился другой офицер.

Кто-то считает, что с тех пор у Карнеги было что-то вроде «пятна на репутации». Во всяком случае, он довольно долгое время оставался без корабля. Накануне Трафальгара Карнеги, по сути, достанется Нельсону «в наследство» от смещенного Кальдера. Воевать будет хорошо.

Есть эксперты, называющие «незаметным героем» Трафальгара еще и адмирала Корнуоллиса, охранявшего Ла-Манш, но так можно найти много героев.

У англичан – всего три командира в адмиральских чинах, гораздо меньше, чем у французов и испанцев. Количество не всегда переходит в качество.

Зато какие у британцев капитаны! Едва ли не ключевое преимущество. Профессионально обученные, с большой практикой, прекрасно знающие маневр. Про состояние морального духа и говорить особо нечего. Подчеркнем лишь некоторые особенности, которые имеют отношение и к офицерам, и к матросам.

Британцы на море практически всегда придерживались наступательной тактики. Это обеспечивает соответствующий настрой, они «заряжены на победу». Кроме того, захваченные суда противника – призовые деньги, серьезный материальный стимул. Не стоит забывать и о том, что и матросы, и солдаты Его Величества физически были крепче своих противников. Англия – страна экономически более развитая. Бедность, она, конечно, везде бедность, но рацион питания у англичан все равно богаче. И, к примеру, мясо они ели гораздо чаще, чем крестьяне континентальной Европы.

Даже небольшое преимущество в обычной силе – совсем не пустяк. Англичане и выносливее, и быстрее. Что в абордажном бою, что в работе с пушками это многое дает. К примеру, в искусстве рукопашной схватки французы даже лучше, но за счет напора англичане часто добиваются успеха.

…Нельсон очень тщательно следил за здоровьем своих матросов. Врачи утверждают, что накануне Трафальгарской битвы больных на флоте практически не было. С едой у англичан, находившихся в море, а не в гавани, дела обстояли намного лучше, чем у их противников. У Нельсона ведь, кстати, тоже было 33 корабля, но сразу 6 из них отправлены для пополнения запасов воды и провизии. Бесперебойное снабжение!

Про превосходство в стрельбе мы уже говорили не раз. К несчастью французов и испанцев, англичане имели превосходство едва ли не во всем. В стратегии, мастерстве, уровне дисциплины. Разве что в качестве кораблей немного уступали, но не повторять же нам снова прописную истину?

27 кораблей Нельсона. С цифрами не все просто, хотя бы потому, что многие корабли союзной эскадры были недоукомплектованы. Чаще всего приводят такие данные. У англичан – порядка 2 150 орудий, у союзников – чуть больше 2 320. Есть разногласия и в цифрах по «живей силе». Обычно называют 16 000 против 20 000.

Три стопушечника. Флагманский корабль Нельсона «Виктори» (капитан Томас Харди), «Ройял Соверен» Коллингвуда (капитан Эдвард Ротерем) и «Британия» с контр-адмиралом Карнеги и капитаном Чарльзом Булленом.

Есть еще 4 корабля, немногим им уступающие. На них по 98 пушек. «Дредноут», «Нептун», «Принс» и «Темерер». Так что по части больших кораблей у англичан даже небольшое превосходство. 7 против 4.

Большинство кораблей, как и у объединенной эскадры, 74-пушечные. Численное превосходство противника Нельсона, как обычно, не волнует. Как только Вильнёв выйдет в море, он собирался атаковать. Он знал, что и как делать. Именно поэтому Нельсон смог составить свой план заранее и даже ознакомить с ним капитанов.

Да, скромность не добродетель для воина. Конечно же, он хотел привлечь к себе внимание. Но! Одновременно он и давал своим подчиненным возможность подумать, подготовиться. Каждый должен был понимать, как ему действовать самостоятельно, если ситуация меняется или появляются непредвиденные обстоятельства.

Сам Нельсон никогда не боялся что-то изменить в плане, причем – быстро, без колебаний. Это его сильная сторона. Он мог пообещать кому-то «его место в линии», но также легко он мог изменить и саму линию. Его знаменитый план ведь не предусматривал какую-то жесткую схему, он содержал некую идею. Тем более что, когда Нельсон излагал свой план капитанам, он исходил из того, что его флот может состоять и из 40 кораблей.

Итак, главное в плане Нельсона. Не стоит строить флот в одну линию. Создание столь большой линии потребует много времени, и мы будем слишком зависимы от обстоятельств, в первую очередь – от погоды.

Нельсон предложил, чтобы «ордер похода был и ордером баталии». То есть чтобы корабли с ходу могли вступить в бой. Для этого следует создать две колонны и одну вспомогательную эскадру, готовую в нужный момент поддержать любую из колонн.

Эксперты полагают, что тем самым Нельсон намеревался дать не одно, а, по сути, два отдельных сражения. Первым, наступательным, должен был руководить Коллингвуд. Вторым, оборонительным, сам Нельсон. Как обычно, Нельсон собирался прорезать линию противника. Дать Коллингвуду численное превосходство над неприятелем, а самому, с меньшими силами, сдерживать натиск большей части неприятельского флота. То есть Нельсон брал на себя более сложную и опасную задачу.

Просто обороняться Нельсон, впрочем, не собирался. «Я атакую неприятельские корабли и буду делать все, чтобы действия второго флагмана встречали как можно меньше препятствий».

Вот, в самых общих чертах, тот план, который вызвал восхищение его капитанов. Верный Коллингвуд, слушая Нельсона, только кивал головой. Теперь они знали. Это то, что адмирал, с характерной для него нескромностью, назвал «объятием Нельсона». Нравилась адмиралу всяческая «тактильность». Разгромить центр и арьергард противника, не дожидаясь, пока авангард сможет прийти на помощь. Лишить врага численного преимущества на отдельных участках сражения, полагаться на то, в чем его офицеры и матросы явно превосходят противника. В маневрах и стрельбе.

Понимал ли Нельсон, что, отказываясь от традиционной линии, он рискует превратить сражение в какую-то огромную свалку, где корабли будут отчаянно рубиться друг с другом в ближнем бою? Понимал, но считал, что как раз в ближнем бою перевес на его стороне.

За несколько дней до сражения Нельсон слегка скорректировал свой план. Сорока кораблей у него не будет, не будет и тридцати. 27, все, что есть. Делимся только на две колонны. Одна – Коллингвуда, другая – его. Остальное – как и было задумано.

Риск, вообще-то, огромный. Дело в том, что головным кораблям, разрезающим линию, неизбежно предстояло пройти сквозь шквальный продольный огонь неприятеля до того, как они сами смогут совершить бортовые залпы. А удастся ли каждому капитану удержаться в кильватере идущего перед ним судна?

Некоторые до сих пор считают план Нельсона «безрассудным». Судят, так сказать, победителя. Знаете, гениальное безрассудство – фирменная черта Нельсона. Полагаю, без риска ему было просто неинтересно воевать. В этом смысле он полная противоположность герцога Веллингтона. Веллингтон устраивал выволочки тем своим генералам, которые позволили себе отступить от инструкций. Нельсон рассчитывал на то, что его капитаны смогут рискнуть в нужный момент.

Потому он и не давал подробных инструкций. Короткий рассказ, а в конце – «Ставьте свой корабль как можно ближе к борту корабля противника!» Неужели достаточно?! Не поверите, да.

Глава седьмая

Слабый ветер перед бурей

Капитан фрегата «Эвриалус» Генри Блэквуд, 19 октября 1805 года, первым увидел, как испанские и французские корабли начали выходить из Кадиса. Ветер был совсем слабым, вся флотилия покинула испанский порт только в семь часов утра 20 октября. К тому времени Блэквуд уже успел предупредить Нельсона.

«Моя дорогая возлюбленная Эмма, мой нежный сердечный друг!

Я получил сигнал о том, что вражеские корабли выходят из порта. Ветер слишком слабый, поэтому я не надеюсь их увидеть прежде завтрашнего утра».

Это письмо написано еще 19-го, в прогнозах Нельсон не ошибся. Слабый ветер, почти штиль… Идут медленно, но уже совершают первую серьезную ошибку. Вильнёв и Гравина решают «перемешать» корабли в эскадрах. Формально – из-за боязни возможного мятежа. Приведет это пусть и не к полной, но очень существенной неразберихе.

Фрегаты Нельсона теперь не спускают глаз с неприятеля, тщательно следят за всеми его перемещениями. Ветер то слабеет, то свежеет. Они так и двигаются, рывками. Весь день 20-го противники проведут маневрируя. Нельсон, так страстно желавший встречи с Вильнёвом, не торопится. Он хочет, чтобы француз увел свой флот как можно дальше от Кадиса, чтобы не возникло искушения вернуться. Пока они шли на запад, видимо, действительно намереваясь вырваться в Средиземное море.

…Мыс Трафальгар находится примерно в 40 километрах от Кадиса, на северо-западе Гибралтарского пролива.

Трафальгар – название красивое. То, что надо для великого морского сражения. Там произойдет встреча двух флотов, а пока – они маневрируют.

Вильнёв долгое время не видел противника, только его дозорные корабли. В какой-то момент французские моряки даже возрадовались, они уже не раз ускользали от однорукого адмирала, может, и сейчас получилось? Нет, они пока его просто не видят. Нельсон идет параллельным курсом, километрах в тридцати, западнее. Ситуацию он контролирует. Пусть уходят дальше в море, тогда у них даже возможности повернуть к Кадису не будет.

А французский адмирал все же очень толковый флотоводец. Он практически предугадал план Нельсона! Последние инструкции капитанам кораблей перед выходом из Кадиса:

«Вставать в линию, параллельную союзному флоту, как это бывало в прошлом, англичане не будут. Нельсон постарается рассечь нашу линию, окружить наш авангард… Вы должны всеми силами помогать друг другу и, насколько это возможно, следовать за вашим адмиралом. Не тратьте понапрасну боеприпасы… открывайте огонь лишь в непосредственной близости».

Умница, что говорить. Только расстояние между «знать» и «сделать» не как в ближнем бою, а больше, значительно больше. Что с того, что Вильнёв понимал, как станут действовать англичане? Даже построение в походный порядок оказалось для его моряков проблемой. Опыта совместного маневрирования у них просто нет. Еще и ветер неблагоприятный… Шансы на то, чтобы избежать встречи с Нельсоном, устремились к нулю. Чуть позже восьми часов вечера Вильнёву сообщили: корабли англичан недалеко. И это уже не дозорные суда.

Есть довольно популярная версия, согласно которой французский адмирал в последний момент все же попытался вернуться в Кадис. Ее, по понятным причинам, очень любят испанские историки, но не только они. Не будем развивать эту тему. И не потому, что сам Вильнёв впоследствии категорически отрицал подобное намерение. Просто вечером 20 октября у него уже не было такой возможности.

…Нельсон к вечеру 20-го подуспокоился. Сам он еще вражеский флот не видел, но благодаря капитанам фрегатов все знал. Блэквуд как раз прибыл на «Виктори» с очередным донесением. Выслушав его, Нельсон сказал находившейся рядом группе мичманов: «Сегодняшний день, или завтрашний, станет для вас днем удачи, мои юные друзья». Отправляясь с Блэквудом к адмиральской каюте, он вдруг остановился. «Двадцать первое октября, Блэквуд! Этот день всегда был праздником в моей семье. Я отмечал его еще мальчишкой в Бёрнем-Торпе».

Конечно, праздник! 21 октября 1757 года его дядя Морис Саклинг участвовал в битве при Кап-Франсе и победил французов. Завтра, дядя Морис, ваш племянник поддержит семейную традицию.

Ночью по распоряжению Нельсона на многих кораблях зажгли огни и устроили даже что-то вроде фейерверка. Психологическое давление, пусть подумают, помучаются…

Один из самых известных портретов Нельсона создан популярным художником Викторианской эпохи Чарльзом Люси. Редкий случай, адмирал не позировал. Люси родился в 1814-м. Название картины – «Нельсон в каюте “Виктори”», но часто ее называют и «Нельсон перед Трафальгаром». Уже почти рассвело, скоро в бой, адмирал размышляет. О чем? О Боге? О короле? О предстоящей битве?

У него было время, он мог о многом поразмышлять. Но, я уверен в этом, в основном он думал о тех, кого любил. Больше жизни, он сам так говорил. Мы знаем, мы можем прочесть его письма.

«Да пошлет мне Бог удачу! Я сделаю все, чтобы мое имя навсегда осталось дорого тебе и Горации. Я люблю вас больше собственной жизни, и поскольку тебе я пишу последней перед сражением, от души надеюсь, что после него смогу закончить это письмо…»

Последнее письмо Горации он написал раньше. Никаких «игр в крестного». Оно подписано Твой любящий отец. Он позаботится об Эмме и Горации, чуть позже узнаем как. Еще он напишет молитву. Она осталась на столе в адмиральской каюте.

«Да пошлет Всемогущий Бог, в Которого я верую, большую и славную победу моей стране… Я передаю свою судьбу Тому, кто меня сотворил, и да благословит Он мое стремление честно служить своей Родине. Ему я отдаю себя, Ему и делу справедливости, которое мне доверено защищать. Аминь, аминь, аминь».

Аминь. Наступило утро 21 октября 1805 года. В 5 часов 45 минут Нельсон отдал свой первый приказ. Он увидел, он понял. По крайней мере то, что ветер сейчас на его стороне.

Утро застало Вильнёва в нервном состоянии. Он понял, что боя не избежать, но как выбрать позицию для него? Ветер слабый, его флот сильно растянут. Авангард Гравины забирает к западу, намереваясь обогнуть Трафальгар. Арьергард Дюмануара сильно отстал. Центр и авангард могут успеть проскочить к Гибралтару, арьергард – наверняка нет. Вильнёв отдает приказ: «Поворот оверштаг!» Сложный маневр, который совершают против ветра. Занимает немало времени, требует слаженности действий и – меняет диспозицию. Теперь Дюмануар возглавляет авангард, а Гравина – арьергард. Уклониться от боя с англичанами отныне нет даже теоретической возможности.

Первый приказ Нельсона – построиться в две колонны и начать движение. Времени до сближения с противником остается еще много, корабли готовят к бою.

Несчастные корабельные козы! Где-то их надежно запрут, а в основном – пустят под нож. Кормушки с сеном все равно приходится разбирать, скоро воздух будет искрить, зачем лишний пожар? На камбузах тушат очаги.

Кто вечером не успел отведать горячей еды, теперь еще долго будет ждать.

На то, чтобы «убрать все лишнее», уходит несколько часов. Убирают все! Деревянные перегородки, даже из офицерских кают, столы из кают-компании. На орудийных палубах больше ничего, кроме пушек. Корабль будто «оголяется», один и тот же скупой вид от носа до кормы. Палубы обильно посыпают песком, босые ноги канониров не должны скользить. А воды, и не только, здесь будет много. Цепями укрепляют корабельные реи, «лягушатники любят палить по реям».

Где ребята с точильными камнями? У них много работы, в желающих подготовиться к абордажному бою недостатка нет. А больше всех сейчас в цене те, кто хорошо умеет писать. Вот они, строчат прямо у орудийных портов. Рядом с каждым – толпа. Томы, Джеки и Джоны из Девоншира и Корнуолла – все должны оставить весточку для жен, матерей, братьев и сестер. Традиция перед любым сражением!

В конце почти каждого письма – «Иду в бой за Англию и за Нельсона». Не за короля, за маленького седого однорукого человека. Как же они его боготворят!

…Адмирал Коллингвуд брился. При наличии некоторых навыков и слабом ветре это не так уж и сложно. Первый лейтенант доложил ему, что корабли противника уже хорошо видны сквозь туман, и обратил внимание, что Коллингвуд не надел сапоги, как обычно. Стоял в туфлях и чулках. Адмирал усмехнулся: «Перед Богом и хирургом лучше предстать налегке».

Они шутят. Они всегда много шутят перед боем. Нельсон, обходящий орудийные расчеты, тоже шутит. Кого-то знает по именам. Нет, он не обладал, как Наполеон, феноменальной памятью. Спрашивал у офицеров. Но внимание есть внимание. Адмирал с ними! Свежий морской воздух наполнился солеными шутками. У моряков других не бывает. Нельсон говорит, тряся пустым рукавом:

«Смешно будет, если мне отрежут левую ногу!» Так себе шутка, но они – смеются. Даже серьезный Харди улыбается. Нельсон поворачивается к нему:

– Харди, найдите Блэквуда и приходите ко мне в каюту.

Они пришли. Нельсон держал в руках какой-то документ. Завещание он уже составил, а это… Это специальное дополнение, обращено к правительству и королю.

«Несмотря на то, что выдающиеся деяния Эммы Гамильтон, достопочтенной вдовы сэра Уильяма Гамильтона, сослужили величайшую службу нашей стране, она, насколько я знаю, не получала вознаграждения ни от короля, ни от государства».

Дальше перечисляются некоторые из заслуг Эммы Гамильтон.

«Если бы я мог сам вознаградить ее за все эти деяния, я не взывал бы к моей стране, но поскольку это не в моей власти, я оставляю леди Эмму Гамильтон в наследство моему королю и стране и надеюсь, что они обеспечат ее соответствующим ее положению в обществе содержанием.

Также я оставляю моей милосердной стране мою приемную дочь Горацию Нельсон-Томпсон и желаю, чтобы в будущем она носила имя Нельсон.

Это единственное, о чем я прошу короля и отечество, готовясь начать сражение во имя их интересов».

Харди и Блэквуд ставят под документом свои подписи. Король и правительство не исполнят ни одну из просьб Нельсона. Адмирал просит капитанов оставить его ненадолго одного. Он помолился и вышел на палубу. Больше в свою каюту он не вернется.

«Он был одет в свой обычный адмиральский мундир, сиявший четырьмя звездами орденов, украшавших слева его грудь и являвшихся неизменной частью его ежедневного облачения».

Судовой врач Уильям Битти оставил воспоминания, которые были опубликованы в 1806 году и до сих пор являются важнейшим источником, рассказывающим нам о последних часах жизни Нельсона. Нам воспоминания Битти тоже сильно помогут.

Внешний вид… Все сразу забеспокоились относительно орденов. В ближнем бою человек с наградами – привлекательная мишень для вражеских стрелков. Кто-то должен ему сказать… Побаиваются. Все знают, как трепетно относится к своим орденам Нельсон. Секретарь адмирала Скотт говорит офицерам, что лорд Нельсон «будет очень недоволен, если кто-то возьмет на себя смелость давать ему советы по изменению его облачения».

Есть две версии. Первая, что кто-то все же решился и получил ответ: «Я честно заслужил эти награды, с ними и умру!» Красиво. Больше похожа на правду другая. Миссию взял на себя один из судовых врачей, тоже Скотт. Он долго ждал «подходящего момента», но момент так и не наступил.

Что еще? Нельсон не взял с собой шпагу, оставил ее в каюте. Многие что-то усматривают в его поступке. По большому счету, а зачем ему шпага? Отдать противнику в случае захвата корабля? Поучаствовать в абордажном бою? Не взял и не взял.

…Он пребывал в отличном настроении, все подтверждают. Уверен в победе, заявляет капитану Харди, что не будет чувствовать себя удовлетворенным, «если будет захвачено менее двадцати линейных кораблей противника». Около 11 часов Нельсон и Харди совершают последний «обход». Все готовы к бою. Адмирал и капитан возвращаются на квартердек. Нельсон, довольный, говорит: «Мои славные парни… Это будет великий день. Для Англии и для всех на свете».

Глава восьмая

Тот самый сигнал…

Построение Вильнёва – под стать его настроению. Какая-то неровная линия, вроде перевернутого полумесяца, начерченного ребенком. Между кораблями – разрывы, все так, как хотел Нельсон. Вильнёв просто встал перед противником, как мог, не пытаясь ничего исправить. Была в этом некая предопределенность.

Но корабли… Прекрасные, грозные корабли. Вот огромный «Сантисима-Тринидад», красно-черный. Вот еще один «монстр», «Санта-Анна», выкрашенный в сплошной черный. К ним приближаются черно-желтые «осы» Нельсона. Какое впечатляющее зрелище!

В 11 часов они уже хорошо видны друг другу. Расстояние – всего ничего. Коллингвуд и Нельсон так и идут двумя колоннами. Что делать – все знают. Нельсон поднимается на полуют, место, где корпус корабля слегка возвышается над кормой. Здесь находятся офицеры сигнальной службы.

«Мистер Паско, я хочу обратиться к флоту и сказать ему: “Англия верит, что каждый исполнит свой долг!” И поторопитесь, потому что потом следует поднять сигнал ближнего боя».

Я ответил: «Если ваша светлость позволит, я заменю слово “верит” на слово “ждет” – так будет быстрее, ведь слово “верит” пришлось бы передавать по буквам». Его светлость… легко согласился. «Хорошо, Паско, передавайте».

В 11 часов 36 минут был передан тот самый сигнал Нельсона.

Англия ждет, что каждый исполнит свой долг.

Один из самых знаменитых сигналов в мировой истории. Легенда… А тогда его приняли не столь однозначно.

Кто-то с восторгом, а многие из офицеров – с недоумением. Разве мы не выполнили бы свой долг? Коллингвуд тоже поначалу не понял. «О чем он? Мы и так знаем, что делать». Потом он, по свидетельству очевидцев, задумался буквально на пару секунд. Лицо его просветлело, он покачал головой: «Нельсон, Нельсон…»

Частью легенды стал и Джон Паско. И почти никто не знает, что сразу после того самого сигнала Нельсон приказал поднять и удерживать вымпел ближнего боя. «В соответствии с этим приказом я поднял вымпел номер 16 на топ брам-стеньги, где он и оставался до тех пор, пока его не снесло ядром».

Вымпелы, флаги… Флаг святого Георгия на английских, республиканский трехцветный – на французских, кастильский красно-желтый – на испанских. Флаги помогают отличать своих от чужих, они высоко, где дыма меньше. А вымпел ближнего боя… Да, его просто нужно удерживать. Ведь по большому счету все Трафальгарское сражение и есть один грандиозный ближний бой.

…Нелепо думать, что противники англичан чувствовали себя как «овцы на заклание». Это храбрые люди, что они и продемонстрируют, и настроения у них – разные. Многое от капитана зависит. Капитан 74-пушечного «Редутабля» Жан-Жак Люка, которого, говорят, сам Наполеон называл «главным храбрецом на флоте», держал свою команду в отличном тонусе. Его моряки рвались в бой. «Редутабль» себя покажет, еще как покажет.

С испанцами сложнее. В первую очередь потому, что они не очень-то доверяют французам. И практически все с предубеждением относятся к Вильнёву. Командир 74-пушечного «Сан-Хуана Непомусено» Косме Чуррука, которого Перес-Реверте сделал одним из героев своего романа, открыто высказывает недовольство. Он указывает своему помощнику на «ошибку Вильнёва» и приговаривает – Estamos Perdidos! «Мы погибли!»

Чуррука погибнет, Люка – нет. Хотя в ближнем бою от настроения мало что зависит.

…Сближаются! Разрезать линию! Корабли, делающие это, сильно рискуют. Они могут вести огонь только из носовых орудий, проходя противника, получают залп из его бортовых, и не одного корабля. Нельсон без риска – это не Нельсон. Можно сколько угодно спорить о том, что Нельсон слишком уж полагался на неумение противника, но расчет оправдался, а значит, он правильный.

«Ройял Соверен» Коллингвуда новый, его подводная часть обшита медью, 100-пушечник, а быстрый, как фрегат. Своих он обогнал и примерно в 12 часов 20 минут рассек линию неприятеля. Почти двадцать минут, пока «Ройял Соверен» не обогнул гигантскую «Санта-Анну», Коллингвуд находился под мощнейшим обстрелом.

Нельсон – на полуюте, Паско в подзорную трубу наблюдает. «Снесло рей брам-стеньги». – «Чей рей? “Ройял Соверена?”» Паско отвечает: нет, неприятеля. «Молодец Коллингвуд!» Коллингвуд дает залп за залпом по «Санта-Анне». Щепкой у него сорвало пряжку на туфле, по ноге ударило больно, но ничего страшного, будет лишь слегка прихрамывать. Адмирал говорит капитану Ротерему: «Нельсон, наверное, хотел бы оказаться на нашем месте».

У Нельсона и на своем забот хватает. На пушечный выстрел к французской эскадре «Виктори» подошел чуть позже двенадцати, но обстрел одиночными ядрами так, ерунда. И ветер «Виктори» потерял… К флагману Вильнёва «Буцетавру» и «Сантисима-Тринидад» он приближается, имея не более полутора узлов, меньше трех километров в час, ходу.

Блэквуд, собирающийся отбыть на свой фрегат, предпринимает последнюю попытку. Может, его светлость тоже перейдет на фрегат? Так удобнее наблюдать за сражением. Нельсон отказывается. Он провожает одного из своих любимцев и вдруг говорит: «Благослови вас Господь, Блэквуд, но в этом мире нам больше не суждено свидеться». До рокового мушкетного выстрела остается совсем немного времени…

Нельсон делал то, что и собирался. Он хотел отвлечь на себя как можно больше кораблей противника, так и случилось. Выглядело это… страшно. Тем более что именно на начальной стадии сражения и французы, и испанцы проявили и мастерство, и неслыханную храбрость.

Перегружать вас подробностями я не буду, но хотя бы несколько «картинок ближнего боя» привести стоит.

Вот корабли Коллингвуда. «Ройял Соверен» потерял две главные мачты и стал практически неуправляемым. И продолжал бой! «Бельиль», один из кораблей его эскадры, вообще подвергся самому сильному удару из всех британских кораблей. Мачты снесены, упавшие паруса закрыли обзор большинству орудий левого борта. Корабль сейчас – просто что-то деревянное на воде. Но как только появляется возможность выстрелить, «Бельиль» стреляет. С прикованным гвоздями к остаткам одной из мачт флагом!

80-пушечный «Тоннант» капитана Чарльза Тайлера. «Тоннанту» хорошо досталось, к тому же за него удачно «зацепился» французский «Альжесирас». В отличной позиции для абордажа! «Альжесирасом» командует контр-адмирал Магон, горяч, очень горяч. Он сам собирается вести своих матросов на абордаж. Одна пуля, выпущенная английским стрелком, сбивает с адмирала шляпу. Другая – попадает ему в правую руку. Магон кричит матросам: «Вперед!» Еще пуля в плечо, а потом – ядро разрывает его пополам.

Французы начинают атаку без адмирала! Ах, как быстро в ближнем бою можно поменяться ролями. Атака отбита, и уже англичане берут «Альжесирас» на абордаж!

Уже упоминавшийся испанский капитан Чуррука получил смертельное ранение, и все, о чем он просил: не сдавать корабль, пока он жив. Просьбу выполнили, но как только Чуррука скончался, команда сдала «Сан-Хуан Непомусено», сражаться дальше не имело никакого смысла.

…«Виктори» обстреливали шесть или семь кораблей. Потери – тяжелейшие. Ядро попало в секретаря Нельсона, Скотта, и морские пехотинцы хотели незаметно убрать тело с палубы, чтобы адмирал не расстраивался. Однако адмирал видел, как его помощник упал, и спросил у командира морских пехотинцев: «Скотт убит?» Услышав утвердительный ответ, Нельсон тихо сказал: «Бедняга…» Минуты, остаются минуты.

Палили страшно, но как только «Виктори» занял удобную позицию, он так ответил флагману Вильнёва, что тому стало плохо с одного только залпа. Англичане стреляли гораздо лучше, как обычно. Минус двадцать пушек противника, а все живое с палуб картечные заряды, выпущенные из карронад, просто смели. Увидев, что флагман оказался в сложном положении, несколько кораблей бросились ему на выручку.

Нельсон и Харди от ядер не прятались. Одно из них ударило так близко, что Харди получил примерно такое же ранение, как Коллингвуд. Щепкой в ногу. Убедившись, что с капитаном все в порядке, Нельсон заметил: «Они слишком горячатся, Харди! Долго это не продлится».

Горячий капитан «Редутабля» Люка хотел закончить все поскорее. Роста в нем метра полтора, а отваги действительно хоть отбавляй. В искусстве маневра Люка не особо хорош, зато знал толк в абордажном бою. Еще в Кадисе он попросил, чтобы ему дали побольше солдат и ручных гранат. Он подготовился.

Харди еще в самом начале боя сказал Нельсону, что, по его мнению, им не удастся разрезать линию противника, если не удастся взять один из вражеских кораблей на абордаж. Адмирал якобы ответил: «Что ж, так тому и быть. Мне все равно, какой корабль мы будем брать на абордаж, право выбора – за вами».

В описании событий, которые последуют дальше, есть некоторые разночтения. Что, ввиду их особой важности, объяснимо. Кто-то считает, что это «Редутабль» буквально бросился на «Виктори». Кто-то, что «Редутабль» выбрал Харди. Есть и мнение, что все произошло относительно случайно, поскольку несколько кораблей находились в такой близости друг от друга, что оправданным было бы почти любое решение. Не так уж и важна «степень близости», ведь интересует нас именно «Редутабль».

Капитан Люка, несомненно, готовился к абордажному бою. Пушечные порты на нижней палубе по левому борту были задраены, чтобы затруднить возможность абордажа для моряков с «Виктори», к борту флагмана Нельсона «Редутабль» хорошо «прицепился». Люка в любом случае действовал храбро.

Его корабль сильно уступает «Виктори» в мощи, к тому же он – двухпалубный, а «Виктори» – трехпалубный. В самом начале второго оба корабля были привязаны друг к другу и могли начинать абордаж. Но «Виктори» выше «Редутабля», что для французской абордажной команды большой минус, однако есть и большой плюс.

Стрелки! Если хотите – снайперы. Они-то, как обычно, достаточно высоко, на марсовых площадках. Аккурат напротив верхней палубы «Виктори», всего-то метрах в пятнадцати.

Вообще-то марсовые стрелки – те еще снайперы. Заряжать мушкет в несколько приемов, когда тебя раскачивают ветер и волны, крайне сложно. Но не скорострельность, а точность была для них важна. Навыки, в конце концов, развивались, однако многое зависело от расстояния. Здесь все просто: чем ближе, тем лучше. И 15–30 метров до цели – почти идеально. Вот почему мушкетный огонь с «Редутабля» нанес «Виктори» огромный урон. Капитан Люка с удовлетворением вспоминал об этом. На абордаж они так и не пошли, зато сделали кое-что другое.

Убить в бою великого врага дело, наверное, почетное. Хотя такие герои часто остаются безымянными. Мы не знаем, например, кто застрелил блистательного генерала Дезе при Маренго. В знаменитого генерала Лассаля при Ваграме пулю послал какой-то «раненый венгерский гренадер». Про Нельсона мы тоже не знаем, но в людях, заявлявших: «Я убил Нельсона!», недостатка нет. Тех, кто «видел» таких людей, – еще больше.

…Полковник Дринкуотер Бетюн, когда-то плававший с Нельсоном, рассказывал о своих знакомых, поселившихся в Париже после 1815 года. Они наняли для работ по дому плотника с «Редутабля». Тот охотно рассказывал про своего мичмана, якобы и «попавшего» в Нельсона. С деталями. «Взял специально четыре пули» и т. д.

В 1826 году в Америке были опубликованы «Мемуары Робера Гильмара, французского сержанта». Гильмар утверждал, что это он «нанес смертельный удар». Эту версию быстро проверили, и выяснилось, что Гильмара придумал некий предприимчивый американский конторский служащий.

Есть версия, согласно которой Нельсона случайно подстрелил кто-то из своих, да мало ли тех, кто желает «подняться» за счет сенсационного утверждения?

Чаще всего все же называется два имени. Некоего Гуллемана, одного из лучших стрелков капитана Люка, и Жан-Батиста Дюфо, тоже марсового стрелка.

Гуллеман, кстати, оставил воспоминания, в которых он не утверждал, что убил Нельсона. Только предполагал, что пуля могла быть и его. Аргумент в пользу Дюфо, потерявшего в бою ногу, – необычайно щедрый пансион, назначенный ему Наполеоном. Но что-то мне подсказывает, если бы в Дюфо были «уверены на 100 %», то из него сделали бы героя. Не тот случай, чтобы хранить тайну. И все понимают, что при плотном огне, который вели марсовые стрелки, установить «того, кто» практически невозможно. Ясно одно – роковой выстрел сделал кто-то из стрелков «Редутабля».

…Четверть второго. Время называют это. Нельсон вместе с Харди был на квартердеке, примерно на том же месте, где чуть раньше погиб Джон Скотт. Харди шел чуть впереди адмирала, правее. Пуля пробила эполет на левом плече Нельсона и вошла в грудь. Когда Харди обернулся, он увидел, как сержант морской пехоты Сэкер и два матроса поднимают адмирала с палубы. Капитан бросился к нему и услышал: «Вот они и достали меня, Харди…»

Глава девятая

Смерть и победа

Такое встречается крайне редко. Благодаря воспоминаниям судового врача Битти можно восстановить картину того, как умирал Нельсон, почти по минутам. Адмирал получит смертельное ранение в четверть второго, умрет – в 4 часа 30 минут. Чуть больше трех часов, последних в его жизни…

Достойно умирать – очень трудно. Нельсон тоже страдал от боли, но каким же мужеством обладал этот маленький человек! У вас есть претензии к адмиралу? Теперь посмотрите, как он умирал. Заплачете вместе с его матросами!

…Его несут в кубрик, и тяжело раненный Нельсон вдруг просит одного из мичманов передать капитану, что нужно бы заменить штуртросы (тросы, идущие от штурвала к рулю). Потом он закрывает лицо своим платком. «Не нужно, чтобы команда видела, кого несут в кубрик». Просит еще один платок, чтобы прикрыть награды.

Нижние отсеки корабля выкрашены в темно-красный цвет. Говорят, что еще в XVII веке адмирал Роберт Блейк ввел эту традицию. Именно для того, чтобы люди меньше боялись вида крови, ведь раненых приносят сюда. Их, в одном отсеке с Нельсоном, больше пятидесяти. Стоны, крики… Умершие – тоже здесь.

При «транспортировке» платок с лица Нельсона сполз, и судовой врач услышал крики раненых матросов: «Мистер Битти, здесь лорд Нельсон! Мистер Битти, адмирал ранен!» Врач спешит к Нельсону, сюртук которого уже намок от крови. Положить на одну из мичманских коек, раздеть, осмотреть рану! Сейчас не до церемоний, сюртук положили под голову раненого мичмана Уэстпела, потом он будет вспоминать, что бахрому от эполетов пришлось отдирать вместе с прядями волос.

Битти просит раздетого адмирала рассказать, что он чувствует. «Мне кажется, Битти, что мне перебили хребет. Я не чувствую нижнюю часть тела, мне трудно дышать…» Врач сразу понял, что шансов на спасение нет, но об истинном положении дел знают лишь его помощники да капитану Харди регулярно докладывают. Он наверху, на палубе, битва ведь еще не закончена.

…Примерно в два часа «Виктори» отцепился от «Редутабля». В 14.20 французский корабль, у которого горела корма, сдался. Из 643 человек команды 300 погибли и более 200 получили ранения. У капитана Люка – несколько ран. Английский офицер, принимавший его шпагу, отсалютовал Люка своей. Они умели ценить настоящую храбрость. Чтобы не особо развивать эту тему, позволю себе привести те же слова испанского офицера, которые взял одним из эпиграфов к своей книге Перес-Реверте.

«Я полагал увидеть этих людей (англичан) преисполненными гордыни и невыносимо надменными из-за одержанной ими победы, однако на деле обнаружил нечто противоположное: они воздавали самые большие почести нашим пленным офицерам и говорили о них с истинным восхищением».

Так и надо побеждать, с достоинством.

Вильнёв тоже сдался около двух часов. Он стоял на квартердеке своего «Бюсантора» абсолютно один. Корабль потерял мачты, все шлюпки были разбиты в щепки. Вильнёв дал сигнал «Сантисима-Тринидад» забрать его, да какой там… Член «братства Нельсона» капитан Томас Фримантл со своим «Нептуном» стоял напротив испанской громадины и расстреливал ее. Краса и гордость флота Его Католического Величества превращалась в развалину. Вильнёв вручил свою шпагу капитану морской пехоты Джеймсу Атчерли с «Конкерора»…

Много еще что можно рассказать. И про попытку тяжело раненного Гравины уйти в Кадис, и про странные «маневры» адмирала Дюмануара. Предлагаю все же завершать битву вместе с Нельсоном, ведь это – его победа.

…Не слишком-то странное совпадение. Сигнальщика Джона Паско, получившего нетяжелое ранение, положили в кубрике рядом с Нельсоном. Всякий раз, когда команда «Виктори» получала извести о сдаче очередного корабля противника, раздавались приветственные крики. Периодически отключавшийся Нельсон однажды не понял сразу, в чем дело, и встревожился. Паско приподнялся и успокоил адмирала: «Еще один корабль взят, милорд!»

Нельсон обрадовался. Его мучила жажда, и он все время просил пить. И постоянно спрашивал про Харди. «Почему никто не приводит ко мне Харди?! Он, должно быть, погиб, его убили!» Харди не мог спуститься к адмиралу, «Виктори» вел бой.

Нельсон страдает. Но слышит голос армейского офицера Балкли и говорит: «Передайте привет отцу». Видит мичмана с оторванной ядром ногой и просит Битти: «Хорошенько позаботьтесь об этом юноше». Почти с любым, кто подходит к нему, от капеллана до казначея, заводит разговор об Эмме и Горации. Главное, что его беспокоит.

…Они сдавались. Слово вроде сильно отдает позором, но это как раз тот самый случай, когда не стоит торопиться с презрительными ухмылками. Во-первых, на флоте капитан, оказавшийся в безвыходной ситуации, предпочитал сдаться. Что, может, и было слегка позорным, но отнюдь не зазорным.

Во-вторых, сдаваться можно по-разному. 74-пушечный «Фуге» капитана Луи-Алексиса Бодюэна сражался отчаянно. Капитан получил смертельное ранение почти в начале боя, его заместитель тоже был ранен, 300 (!) человек команды погибли или были ранены. Они не спускали флаг до последнего и сдались только тогда, когда уже не могли сопротивляться.

Еще один корабль, тоже 74-пушечник «Энтрепид» капитана Луи Энферне, потерял все мачты, половину команды, но попытался спасти «Редутабль». Практически обездвиженный корабль мог стать для англичан легкой добычей, но раненый Энферне размахивал саблей и призывал сражаться дальше. Офицерам, понимавшим, что сражаться уже невозможно, пришлось крепко держать Энферне, когда они спускали флаг…

…Капитан Харди спустился в кубрик примерно через час после того, как туда отнесли Нельсона. Они пожали друг другу руки.

«– Как идет сражение, Харди? Как наши дела сегодня?

– Прекрасно, милорд! Мы захватили от двенадцати до четырнадцати вражеских кораблей, однако пять кораблей их авангарда развернулись и, похоже, собираются атаковать “Виктори”. Я позвал на подмогу два-три корабля и не сомневаюсь, что мы устроим им теплый прием.

– Надеюсь, ни один из наших кораблей не спустил флаг?

– О нет, милорд. Ни один, об этом можете не беспокоиться.

– Со мной все кончено, Харди. Жить мне осталось недолго. Подойди ко мне поближе и пообещай, что передашь леди Гамильтон прядь моих волос и все мои вещи».

Харди попытался успокоить адмирала, дескать, мистер Битти наверняка сможет вам помочь. Нельсон покачал головой. Они снова пожали руки, и Харди вернулся на палубу.

…Ему становилось все хуже и хуже. Нельсон просил пить, но почти не стонал. Битти занимался и другими ранеными, однако рядом с адмиралом постоянно находился кто-то из его помощников. С какого-то момента он стал повторять фразу: «Слава Богу, я исполнил свой долг…»

Скоро Англия узнает и про знаменитый сигнал, и про слова Нельсона перед смертью. Как он мог не стать национальным героем?! Он, человек, который создал целую идеологию в одном слове. Долг! Не безумная храбрость, не способность к самопожертвованию… Долг! Сделай не все, что можешь, а то, что должен. Долг! Так просто и так… по-английски. Они ведь люди не экзальтированные и саркастичные. Все «высокопарное» высмеивают, а над «долгом» не посмеешься. Это достаточное слово. Его сделал таким адмирал Нельсон…

Капитан Харди вернулся минут через пятьдесят. Он поздравил Нельсона с победой. Блистательной и безоговорочной. Харди пока не знал точное число захваченных кораблей. Сказал – четырнадцать или пятнадцать.

«Это хорошо, но я рассчитывал на двадцать кораблей». И затем решительно воскликнул: «Бросай якорь, Харди, бросай якорь!» На это капитан Харди ответил: «Я полагаю, милорд, теперь адмирал Коллингвуд возьмет на себя обязанности командующего». – «Нет, Харди! Пока я жив!.. Нет, Харди, ты бросишь якорь!» Капитан Харди спросил: «Нам следует передать сигнал, сэр?» «Да, – ответил лорд Нельсон, – если я выживу, я прикажу бросить якорь».

Как он хотел отдать последний приказ! Потом вспомнил, что свой долг он уже выполнил.

«Я чувствую, что через несколько минут меня не станет». И добавил тихим голосом: «Не бросай меня за борт, Харди». «О нет, милорд, конечно, нет!» – ответил капитан. «Тогда ты знаешь, что делать. И позаботься о бедной леди Гамильтон. Обними меня, Харди».

Харди опустился на колени, обнял адмирала и поцеловал его в щеку. «Благослови тебя Бог, Харди!» Плачущий капитан Харди снова пошел на палубу.

…Адмирал Горацио Нельсон скончался в 4 часа 30 минут 21 октября 1805 года. Перед смертью он еще несколько раз повторил про долг, а однажды, когда к нему подошел доктор Скотт, вдруг сказал: «А знаете, доктор, я не был большим грешником…»

Грешником? Он был Нельсоном. Великим человеком со многими слабостями. Большим грешником? Он любил свою родину, а мог… просто любить. Одну родину, одну женщину. Грешник он или нет? Тот, кому положено, с этим уже давно разобрался. Я лишь скажу, что он принял смерть невероятно достойно.

…К тому моменту, когда Нельсон скончался, битва при Трафальгаре уже закончилась. Формально она завершилась около шести часов вечера, но к половине пятого уже все было ясно.

Последний приказ Нельсона Коллингвуд не выполнил, на якоря не стал. Ближе к ночи начался шторм, превратившийся в страшную бурю, которая продолжалась три дня. В результате многие из захваченных судов англичане потеряли. Прав или неправ был Коллингвуд? У него есть оправдания. Многие корабли якоря в бою просто потеряли, к тому же Коллингвуд не хотел долго оставаться вблизи испанского берега. Шторм правда оказался ужасным.

Но адмирал Нельсон умер тогда, когда победа казалась полной и сокрушительной. И мы имеем полное право говорить именно о такой победе, его победе. План Нельсона сработал на все сто процентов. Я даже не имею в виду удачные маневры, я про главный завет Нельсона. Про вымпел, который подняли сразу после того сигнала, который вошел в историю. И не опускали до самого конца сражения.

Ближний бой! Все, в конце концов, решалось в ближнем бою. Трафальгар, одна из самых известных морских битв в истории, очень короткая. Всего-то несколько часов! Это часы страшного ближнего боя.

Итог? Помните, с чего начиналось? 27 британских кораблей против 33 объединенного флота. Англичане не потеряли ни одного. Да, многие получили очень серьезные повреждения, но ни одного.

18 кораблей объединенного флота было уничтожено или захвачено. Людские потери? У испанцев, по подсчетам современных историков, 1038 убитыми и 1385 ранеными. Потери французов – порядка 3400 человек убитыми или утонувшими, около 1200 – ранены.

Удивительно, но у англичан, по сравнению с их противниками, потери не столь уж велики. 449 офицеров и матросов убитыми, 1214 ранеными. Но… Нельсон…

Король Георг III, который, как мы помним, никогда не любил Нельсона, узнав о его смерти, наконец-то оценил адмирала по достоинству. Он надолго замолчал, а потом произнес лишь одну фразу: «Мы потеряли гораздо больше, чем приобрели».

Правда? Нет? Что долго молчал – чистая правда.

Глава десятая

Прощание

Отчет о сражении для Адмиралтейства адмирал Коллингвуд писал в ночь с 21 на 22 октября 1805 года. Коллингвуд, в отличие от Нельсона, писал не только грамотно, но и владел неким литературным даром. Он создал удивительный документ, получивший почетный статус легендарного. Как депеша Веллингтона о Ватерлоо. Но письмо герцога военному министру лорду Батхерсту – абсолютно в стиле «ничего личного». А Коллингвуда…

Он добросовестно, хотя и с объяснимыми неточностями, описывает события, потом, не от головы, а от сердца, самое главное:

«Полагаю, после такой победы нет необходимости в панегириках по поводу отдельных геройств, совершенных разными командирами. Итог битвы сам по себе говорит больше, чем мог бы сказать я сам. Все вдохновлялись единым чувством, а когда столь пылко сражаются за свою страну, то все достойны, чтобы об их заслугах не забыли…

Подобные сражения невозможны без больших потерь. Я не только оплакиваю, вместе со всем военно-морским флотом Британии и всем британским народом, гибель нашего главнокомандующего – потерю Героя, чье имя будет бессмертно и память о котором будет всегда хранить его страна. Мое сердце разрывается, мучительно горюет от смерти друга. За многие годы знакомства, прекрасно зная достоинства его ума, рождавшего замыслы, превосходящие возможности обычных людей, я проникся к нему всеми силами моей души. Меня не утешает, что он погиб столь славно, пусть так, наверное, и должно было быть…»

В официальном отчете! Он не мог по-другому. Когда Коллингвуду сообщили о смерти Нельсона, адмирал разрыдался. Он, необыкновенно сдержанный, скупой на проявления чувств человек, плакал и ничего не мог с собой поделать.

Очевидцы вспоминают, что капитан Блэквуд несколько дней ходил с черным от горя лицом. Он написал жене: «Победа, какой еще никогда не бывало, вчера была достигнута за пять часов, но слишком большой ценой… Мне кажется, я не хотел бы этой победы, во всяком случае – на таких условиях… Флот при любом другом командующем никогда бы не сделал того, что совершил под командованием лорда Нельсона…»

Матросы? Я мог бы дать пару-тройку душераздирающих сцен, но не буду. Поверьте, горе неподдельное. Горя будет еще очень много. Быстроходную шхуну «Пикл» с приспущенным флагом и депешей Коллингвуда отправят в Лондон немедленно, лейтенант Джон Ричардс Лапенотье привезет ее в столицу 5 ноября. Тело Нельсона прибудет еще через месяц с небольшим.

Поразительно, но, пожалуй, больше всего разных легенд и мифов о Нельсоне связано не с его жизнью, а вот с этим небольшим периодом от смерти и до погребения. Некоторые из них могут вам показаться нелепыми, однако на то они и легенды.

…Доктор Битти произвел вскрытие и сделал, наверное, все, что мог в тех условиях, чтобы сохранить останки. Идеально для транспортировки подошел бы свинцовый гроб, но ни такого гроба, ни возможности его изготовить не было. Битти поручил матросам найти самую большую бочку на корабле, тело Нельсона в одной рубашке, с коротко постриженными волосами, поместили в нее и заполнили бочку ромом.

Или бренди? Какая разница? А разница меж тем предмет жарких споров. Бренди – напиток более благородный. И дорогой. Так что, полагаю, это был все-таки ром. Тем более что рома на кораблях хватало. Я бы и вообще не стал обращать внимание на историю с ромом, если бы она не имела продолжения.

С тех самых пор казенный ром стали называть «кровью адмирала» или «кровью Нельсона». Выражение прочно вошло в обиход. Связано ли это с другой легендой? О том, что, дескать, ром из той самой бочки впоследствии раздали? Что его употребляли по «особо торжественным случаям»? Сильно сомневаюсь, но легенда – живет. Бочка была, точно.

…Итак, «Виктори» с телом Нельсона медленно плывет к Гибралтару. Корабль нуждается в ремонте, путешествие будет долгим. Посыльный с «Пикла», напомню, прибыл в Лондон 5 ноября. Его немедленно принял секретарь Адмиралтейства Уильям Марсден, первым услышавший: «Сэр, мы одержали великую победу, но потеряли лорда Нельсона!» Они сразу же отправились вместе к новому первому лорду, адмиралу Бархэму. Тот был уже сильно немолод (80 лет) и отдыхал. Адмирала разбудили, и, к чести старика, он тут же «занялся делами».

Бархэм и Марсден несколько часов подряд писали донесения всем главным лицам в государстве, начиная с короля. Эти донесения приносили прямо ночью, будили всех. Из всех членов королевской семьи – самая острая реакция у принца Уильяма, когда-то служившего с Нельсоном и считавшего себя его другом. Уильям даже заявил отцу, королю Георгу III, что собирается лично руководить траурной церемонией, что традицией совершенно не предусматривалось. Руководить он не будет, но присутствовать – в первых рядах.

…Уильям Питт Младший тяжело болел. Но у знаменитого политика, человека много выпивавшего, была одна замечательная особенность. Он не испытывал проблем со сном. В любой момент, в любом состоянии Питт засыпал, едва его голова касалась подушки. Питта разбудили в три часа ночи. Виконт Фтицхаррис, один из немногих друзей Питта, впоследствии вспоминал:

«Я никогда не забуду ту яркую манеру, в которой Питт описал охватившие его противоречивые чувства… Питт заметил, что в его полной самых разных событий жизни его не раз будили, чтобы сообщить новости. Хорошими они были или плохими, ему всегда удавалось сразу же снова заснуть. Но не в этом случае. Чувства переполняли его, он не знал, радоваться или плакать, и предпочел встать, одеться и пойти в кабинет в три часа ночи».

На похоронах Нельсона Питта не будет. 2 декабря 1805 года Наполеон расправится с 3-й коалицией при Аустерлице. Этого удара Питт не перенесет. Его состояние резко ухудшится, он перестанет вставать с постели. 23 января 1806 года Англия потеряет еще одного из своих великих сыновей. Нельсону было 47, Питту – 46…

А чувства, которые испытал Питт, когда ему привезли копию депеши Коллингвуда… Пожалуй, это настроение всей нации. Они не радовались, они скорбели. Лучше всех сказал замечательный поэт-романтик Роберт Саути: «Мероприятия по поводу Трафальгарской победы, как и положено, провели. Но веселья не было. Гибель Нельсона англичане восприняли как национальное горе… люди будто потеряли близкого друга. Потеряли объект восхищения и любви, символ надежд и гордости. Казалось, только сейчас мы осознали, как горячо мы любили его и как чтили…»

Пора. Пора отправляться к той, кого больше всего любил сам Нельсон. Говорят, что «письма скорби» и Эмме Гамильтон, и Фанни Нельсон написал чуть ли не сам король. Фанни еще может быть, но Эмме Гамильтон – никогда. К тому же имя гонца хорошо известно и подтверждено как архивами Адмиралтейства, так и воспоминаниями самой леди Гамильтон. Капитан Джон Уитби, офицер эскадры Корнуоллиса. Он и привез в Мертон сообщение от главного казначея флота.

«Я послала узнать, кто приехал. Мне сказали – Уитби из Адмиралтейства. Я велела немедля отвести его ко мне. Уитби был бледен, и голос его дрожал от волнения. “Мы одержали великую победу”. – “Что мне ваша победа! – сказала я. – Письма! Вы привезли письма?” Капитан Уитби молчал, на глазах его показались слезы, и тогда я все поняла. По-моему, у меня вырвался дикий крик, я упала на подушки и часов десять не могла ни плакать, ни говорить».

Потом Эмма рассказывала и немного другую историю, но эта версия, по-видимому, наиболее близка к реальности. Уитби воспоминаний не оставил, вскоре он тяжело заболел и 7 апреля 1806 года скончался.

Эмма потерю возлюбленного переживала тяжело и, в свойственном ей стиле, очень театрально. Она всем говорила: «А что теперь будет со мной?» Скоро мы поймем, что беспокоилась Эмма Гамильтон совсем не зря…

Фанни Нельсон? Она скорбела. Только зачем нам много говорить о женщине, с которой сам Нельсон не пожелал иметь ничего общего?

В Гибралтаре «Виктори» остановился для ремонта. Тело Нельсона так и оставалось в бочке, меняли только «раствор». Лишь когда корабль прибыл в Портсмут после пятинедельного (!) плавания, все тот же Битти произвел осмотр. Обойдемся без подробностей, тело, конечно, пострадало, и хоронить адмирала будут в закрытом гробу. В первый, свинцовый, его поместили как раз в Портсмуте.

Сообщение о «возвращении» адмирала домой вызвало новую бурю эмоций. Впрочем, «буря» практически и не прекращалась. Это слегка походило на сумасшествие, ничего подобного Англия раньше не видела. В театрах идут наспех сочиненные пьесы, вроде «Победа и смерть лорда Нельсона». В церквях – бесконечные молебны. Самая обсуждаемая тема: как еще восславить Нельсона? Его еще не похоронили, а предлагаются идеи статуй и монументов. Художники без устали рисуют «сцены из жизни», Нельсон – везде. В стихах и на жестяных банках с чаем. Нельсон! Нельсон!! Нельсон!!!

Одно из последних государственных дел Уильяма Питта Младшего – организация похорон Нельсона. Церемония прощания должна быть грандиозной! Она такой и будет.

…Эмма Гамильтон, по ее словам, не могла находиться в Мертоне, где все напоминало ей о Нельсоне. Она переехала в лондонскую квартиру и там получила письмо от капитана Харди: «Перед смертью наш дорогой лорд просил меня заботиться о вас. Его слова я никогда не забуду, отныне ваши желания для меня закон… В моем распоряжении имеются прядь его волос, медальоны, кольца и булавка от галстука. Кроме того, все изображения вашей светлости, в отдельной коробке. Все это будет доставлено вам…»

Безделушки, портреты и сюртук Нельсона привезли в ящике, а прядь волос и последние письма адмирала, в том числе недописанное, Харди привез сам, незадолго до похорон. Эмма просила капитана рассказать ей все, все!

Деликатный Харди объяснил ей, что не мог находиться рядом с умирающим Нельсоном постоянно, он командовал кораблем. Про просьбу адмирала заботиться о ней и Горации – повторил. Эмма хотела большего. Точнее, она наверняка хотела услышать, что последние слова Нельсона были признанием в любви. К ней. Она буквально пытала Харди – а затем? а потом? Капитан не стал ее обманывать.

«– Он сказал, что доволен тем, что выполнил свой долг.

– И все? А потом?

– Потом он больше ничего уже не говорил».

…Адмирал Нельсон терпеть не мог похороны, всеми силами старался избегать траурных церемоний. С другой стороны, он был тщеславным человеком, так что его собственные похороны Нельсону, возможно, понравились бы.

Когда «Виктори» на буксире провели мимо кораблей Флота Пролива, адмирала приветствовали матросы. Хорошо, правильно. Дальше – короткое путешествие в Гринвич. Здесь, в здании Королевского госпиталя, Битти осмотрел сильно пострадавшее за время путешествия тело и достал наконец роковую пулю. С разрешения капитана Харди он оставит ее себе, и только после смерти врача его семья передаст ее королеве Виктории. В Виндзорском замке она по сей день и находится.

Наконец-то пригодился и подарок капитана Хэллоуэлла! Тот самый, сделанный из мачты французского корабля «Ориент». Формально – Нельсона похоронят сразу в двух гробах, но один из них – «гроб Хэллоуэлла».

В Гринвиче – первое прощание. С усиленными нарядами кавалерии, которые хоть как-то контролируют продвижение толпы народа. Сюда, в Гринвич, прибывают распорядители. Как же хотел принц Уильям стать «главным плакальщиком»! Нет, воле отца он уступил и будет присутствовать на церемонии уже в Лондоне. Главным назначили старого адмирала Паркера. Того Паркера, который был с Нельсоном у Копенгагена.

Не самый плохой выбор, однако многие задались вопросом – а почему не адмирала Джарвиса, лорда Сент-Винсента? Он ведь даже считался другом Нельсона. Он не придет и на похороны. Человеческая природа… Сент-Винсент скажет: «Главное достоинство Нельсона – феноменальная храбрость, но характером он обладал на редкость скверным». Зависть, банальная зависть. Великий адмирал понял, что его самого так хоронить не будут. Не будут, правда.

Из Гринвича по Темзе тело везут на адмиральском шлюпе. Паркер руководит. Гребцы – матросы «Виктори», эскорт из убранных в черное лодок, снова толпы людей на берегу. 8 января 1806 года шлюп подплывает к Уайтхоллу, гроб переносят в один из залов Адмиралтейства, здесь он простоит ночь.

9 января 1806 года. День похорон Нельсона. Сколько скандалов из-за того, что кто-то не получил пригласительные билеты на церемонию! А про адмирала Корнуоллиса распорядители просто… забыли. Лондонцы знают, что Нельсона похоронят в соборе Святого Павла, и с раннего утра все пространство между собором и Уайтхоллом заполняется людьми. Предприимчивые хозяева домов и квартир с «видом на» за небольшую плату пускают к себе всех желающих.

О, они не зря заплатят деньги! Да мы и сами можем представить себе это великолепное зрелище. Один катафалк чего стоит, сделан «под “Виктори”», с бортами. Больше тридцати адмиралов и ста капитанов, десять тысяч солдат! Барабанная дробь негромкая, но периодически палят пушки Тауэра. Четырехчасовая служба в соборе!

Понравилось ли бы такое Нельсону? Скорее всего, да. Но вот что ему бы наверняка понравилось. Согласно уставу и традициям, гроб должны были накрыть флагом «Виктори». Моряки разорвали его на куски и спрятали их.

Каждый хотел сохранить память о человеке, который… просто исполнил свой долг…

Эпилог

«Прикосновение Нельсона»

22 апреля 1806 года, в номере гостиницы «Отель де Патри» в Ренне, был найден мертвым адмирал Вильнёв, с торчащим из груди ножом. Его смерть сразу попала в категорию «загадочных», хотя тело обнаружили в запертой изнутри комнате, да и предсмертное письмо жене имелось.

«…Я пришел к состоянию, когда жизнь стала бесчестием, а смерть – долгом».

Гибель Вильнёва привела к появлению множества спекуляций, популярна до сих пор и версия о том, что адмирала убили чуть ли не «по приказу императора». Наполеон на Святой Елене с презрением отмахнулся от подобных обвинений. Конечно же, он не убивал Вильнёва. Адмирала убил позор Трафальгара. Он проверил на себе, что такое «прикосновение Нельсона».

The Nelson Touch. Прикосновение Нельсона. Уже вроде бы всем все объяснили. «Прикосновение Нельсона» – это его тактика морского боя, «прикосновение Нельсона» – это его уроки лидерства… Только «прикосновение» все время становилось чем-то бо́льшим. Спросите меня сегодня, и я «поплыву», как троечник на экзамене. Уж очень непростая вещь The Nelson Touch.

Разве людей, которые ему были близки, не «коснулся» Нельсон? Разве это не изменило их судьбу? Как в случае с Вильнёвом? Давайте с них и начнем, причем с самого простого. С тех, кого можно считать учениками Нельсона, с моряков. Всех перечислять не будем, но некоторых, для наглядности, очень даже стоит.

Эдвард Берри. Воевал с Нельсоном и при Абукире, и при Трафальгаре. Контр-адмирал.

Джеймс Сумарес. Абукир. Полный адмирал, один из самых ярких английских флотоводцев в истории.

Томас Фоули. Абукир и Копенгаген. Вице-адмирал.

Томас Фримантл. Тулон и Трафальгар. Вице-адмирал.

Томас Харди. Абукир и Трафальгар. Вице-адмирал.

Вы же помните, как непросто было получить адмиральское звание, а «прикосновение Нельсона» – почти гарантия, при том что перечислил я далеко не всех.

Иногда «прикосновение» не срабатывало. Капитан Трубридж от Нельсона открестился, а его пасынок Джосайя Нисбет и вовсе отрекся. Но вот что удивительно. Как только практически спивавшийся Нисбет оставил флот, он почти сразу же взялся за ум. Стал довольно успешным предпринимателем, женился. Никогда не позволял говорить о Нельсоне в своем присутствии! К матери, Фанни Нельсон, относился с любовью и почтением.

Для Фанни Нисбет-Нельсон «прикосновение» обернулось тяжелым испытанием. Не раз я встречал мысль, что, дескать, если бы она подарила Нельсону хотя бы одного ребенка, все могло сложиться по-другому. Нет, не могло. Он никогда не любил ее по-настоящему. Часто биографы адмирала жалеют Фанни. Я не буду.

Да, он поступил не очень красиво. Да, был жесток в словах. Только ведь и Фанни проявила крайне мелочную «принципиальность». Она так и не дала ему развод. И осталась «женой», а потом и «вдовой» Нельсона. Все положенные денежные вознаграждения получила Фанни и родственники адмирала. Фанни – ежегодную пенсию в две тысячи фунтов. Вместе с оставленным Нельсоном содержанием в тысячу – весьма неплохие деньги.

Та, которую он сам называл женой, и его дочь Горация не получили практически ничего. А как же обращение Нельсона к королю?! Никак. Обращались с просьбами еще многие, включая лорда Сент-Винсента. Кого только не упрашивала сама Эмма! Все тщетно.

Почему? Есть пара версий. Хорошо известно, что Георгу III крайне не нравилась история с «любовным треугольником» и винил он, главным образом, Эмму. Простолюдинку, сначала вышедшую замуж за аристократа, а потом «влюбившую в себя» доверчивого адмирала. Некоторые историки полагают, что дело в наследнике престола, принце Уэльском. Тот якобы не простил Эмме ее «неуступчивость». Поверить можно в любую. И не будем забывать о том, что «высший свет» в целом плохо относился к Эмме. Фанни? Здесь-то, по крайней мере, все «законно».

В общем, «справедливость» проявилась лишь в том, что ни Фанни, ни Эмма не присутствовали на похоронах. Говорят, что специально для того, чтобы избежать «неловких сцен», на церемонию в собор Святого Павла вообще не допустили женщин.

Я всегда ратовал за «субъективную историю». И честно признаюсь, что не испытываю особых симпатий к леди Гамильтон. Но как раз ее мне жалко, в отличие от Фанни. Ее-то Нельсон любил, и хотя бы по этой причине она не заслуживала столь печальной участи.

…У Вивьен Ли в фильме «Леди Гамильтон» не получилось. Там все начинается с конца. Опустившаяся пьяница во французском порту попадает в тюрьму и там рассказывает «историю леди Гамильтон». Нет, такую Эмму Вивьен Ли сыграть не смогла. Не веришь. А ведь так все и было…

Эмма залезла в долги, продавала все подряд. Сбежала от кредиторов во Францию. Горация приходила в бешенство, когда кто-то называл эту женщину ее матерью. Эмма родилась в нищете, в нищете и умерла. 15 апреля 1815 года, на чердаке какого-то постоялого двора во французском Кале. Про Горацию мы уже знаем. Она в конце концов все же стала «дочерью Нельсона»…

The Nelson Touch… Сегодня у нас есть возможность прикоснуться к жизни потрясающего человека. Нельсона часто с кем-то сравнивают. Иногда даже с Наполеоном. А что? Есть много общего. Оба, например, были женаты на вдовах. Не стоит, не нужно.

Нельсон достоин того, чтобы не обижать его сравнениями с кем бы то ни было. Он очень цельный человек, хотя и довольно простой. И в этом – его особое очарование. Кому еще удавалось быть и банальным до тошноты, и величественным до дрожи?

Верующий пуританин и «сторона любовного треугольника». Тщеславный хвастун и настоящий герой. У него ничего – «наполовину». У него были слабости, но в нужный момент он демонстрировал необыкновенную силу. Он плохо образован, но доктор Александр Скотт сказал, что «более удивительного собеседника в его жизни не было».

Нельсону легко прощали все его грехи. После Трафальгара про них и вовсе забыли. А Англия… Англия обрела своего любимого героя. Маленького человека, раздираемого большими страстями. Вот он, стоит на Трафальгарской колонне. Наверное, спрашивает: «Эй, а вы не забыли исполнить свой долг?» Нет, слишком помпезно.

…Когда в Лондоне стало известно о смерти Нельсона, на стенах домов появились плакаты. Якобы – с его изречением. «Бойтесь Бога, бойтесь греха, а больше ничего не бойтесь». По стилю похоже, а так… Нельсон, Нельсон… Он ведь грешник, который ничего не боялся. Разве что Бога. Но он хорошо подготовился к встрече с Ним…

Список литературы

Адаир Д. Психология власти: Концепция непререкаемого лидерства. М., 2004.

Англия перед угрозой десанта Наполеона. 1801–1805 // Красный архив. Т. 3. М., 1941.

Андерсон Р.Ч. Сражения великих держав в Средиземном море. М., 2021.

Бонапарт Н. Избранные произведения. М., 1956.

Буриенн Луи-Антуан. Записки г. Буриенна, государственного министра, о Наполеоне, директории, консульстве, Империи и восстановлении Бурбонов. В 5 т. СПб., 1834–1835.

Вайлов А. Ушаков и Нельсон. Два адмирала в эпоху наполеоновских войн. М., 2021.

Гальдос Бенито Перес. Трафальгар. М., 1961.

Герцогиня Абрантес. Записки о Наполеоне. В 2 т. М., 2013.

Горацио Нельсон. Война и страсть. Дневники вице-адмирала. М., 2013.

Гребенщикова Г.А. Линейный корабль «Виктори». М., 2016.

Де Ла Гравьер Ж. Война на море – Эпоха Нельсона. СПб., 1851.

Де Ливрон А. Нельсон и его капитаны // Морской сборник. 1916. № 8–12; 1917. № 1–2.

Джонс С., Гослинг Д. Путь Нельсона. Уроки лидерства от великого военачальника. М., 2007.

Дюма А. Исповедь фаворитки. М., 2010.

Дюма А. Луиза Сан-Феличе. В 2 т. М., 1992.

Иванов А.Ю. Морская битва двух империй. Нельсон против Бонапарта. М., 2013.

Корнуэлл Б. Трафальгар стрелка Шарпа. Добыча стрелка Шарпа. М., 2021.

Куриев М.М. Это N. М., 2020.

Куриев М.М. Железный герцог. М., 2021.

Лас-Каз, граф. Мемориал Святой Елены: в 2 кн. М., 2010.

Лас-Каз, граф. Максимы и мысли узника Святой Елены. СПб., 1995.

Махов С., Созаев Э. Захватить Англию! М., 2012.

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М., 1986.

Мемуары госпожи Ремюза. М., 2011.

Мемуары маршала Мармона о Наполеоне и его времени. М., 2003.

Мэхэн А.Т. Влияние морской силы на историю. 1660–1783. М., 2002.

Мэхэн А.Т. Влияние морской силы на Французскую революцию и Империю. В 2 т. М., 2002.

Наполеон. Воспоминания и военно-исторические произведения. СПб., 1994.

Наполеон Бонапарт. Египетский поход. Мемуары императора. М., 2011.

Общественная жизнь Англии. Издание И.Д. Трайля. М., 1896.

Огородников Ф.Е. Военные средства Англии в революционные и наполеоновские войны. СПб., 1902.

О’Мира Б. Голос с острова Святой Елены. М., 2004.

Перес-Реверте А. Мыс Трафальгар. М., 2020.

Песков А.М. Павел I. М., 2005.

Пискорский В.К. История Испании и Португалии. СПб., 1909.

Раза Р. Моя жизнь рядом с Наполеоном. М., 1997.

Синуэ Ж. Леди Гамильтон, супруга посла. М., 2006.

Талейран Ш.-М. Мемуары. М., 1957.

Танстолл Б. Морская война в век паруса. М., 2005.

Тарле Е.В. Адмирал Ушаков на Средиземном море (1798–1800). М., 1948.

Тарле Е.В. Наполеон. М., 1957.

Тревельян Дж. М. Социальная история Англии. М., 1950.

Труайя А. Александр I. М., 1997.

Трухановский В.Г. Адмирал Нельсон. М., 1980.

Тюлар Ж. Наполеон. М., 1996.

Форрестер С.С. Трафальгарский ветер. М., 2002.

Фримонт-Барнс Г. Трафальгар 1805 год. За Нельсона и короля! М., 2012.

Хибберт К. Адмирал Нельсон. Частная жизнь. М., 1994.

Ховарт Д. Боевые парусники. М., 1998.

Чандлер Д. Военные кампании Наполеона. М., 2002.

Чернышев А.А. Русский флот в войнах с наполеоновской Францией. М., 2012.

Чудинов А.В. Забытая армия. Французы в Египте после Бонапарта. 1799–1800. М., 2019.

Шабо-Арно Ш. История военных флотов. СПб., 1896.

Шигин В. Адмирал Нельсон. М., 2010.

Штенцель А. История войн на море. В 2 т. М., 2002.

Эджингтон Г. Адмирал Нельсон. М., 1992.

Adams M. Trafalgar’s Lost Hero: Admiral Lord Collingwood and the Defeat of Napoleon. Hoboken (NJ), 2005.

Adkin M. The Trafalgar Companion. Lnd., 2005.

Adkins R. Nelson’s Trafalgar. Lnd., 2006.

Ayling S. The Georgian Century. 1714–1832. Lnd., 1966.

Ayling S. George The Third. Lnd., 1972.

Birch R.C. Britain and Europe. 1789–1871. Oxford, 1969.

Bowen M. Patriotic Lady: A Study of Emma, Lady Hamilton and the Neapolitan Revolution of 1799. Lnd., 1970.

Bradford E. Nelson: The Essential Hero. Lnd., 1977.

Christiansen E. The Origins of Military Power in Spain. 1800–1954. Oxford, 1967.

Christie I.R. Wars and Revolutions. Britain, 1760–1815. Cambridge (Mass.), 1982.

Clayton T., Craig P. Trafalgar. The Men, The Battle, The Storm. Lnd., 2005.

Collingwood, Cuthbert, Lord. The Private Correspondence of Admiral Lord Collingwood. Ed. by Edward Hughes. Lnd., 1957.

Cornwallis-West G. The Life and Letters of Admiral Cornwallis. Lnd., 1927.

Duffy M. Proёles in Power: The Younger Pitt. Harlow, 2000.

Elyot A. Too Great А Lady: The Notorious, Glorious Life of Emma, Lady Hamilton. N. Y., 2007.

Foreman L, Phillips E. Napoleon’s Lost Fleet. N. Y., 1999.

Fraser E. The Enemy at Trafalgar: An Account of the Battle from Eye-Witnesses. Lnd., 2006.

Fraser F. Beloved Emma: The Life of Emma, Lady Hamilton. Lnd., 1986.

Fankau J. Nelson’s Legacy. Lady Hamilton: her story and tragedy. N. Y., 2016.

Goodwin P. HMS Victory. Lnd., 2020.

Hague W. William Pitt the Younger. Lnd., 2005.

Harborn J. Trafalgar and the Spanish Navy. Lnd., 1988.

Harvey R. The War of Wars. The Epic Struggle Between Britain and France 1793–1815. Lnd., 2006.

Howarth D. Trafalgar: The Nelson Touch. Lnd., 1969.

Howarth D., Nelson S. Nelson: The Immortal Memory. Lnd., 1988.

Humble R. Napoleon’s Admirals. Philadelphia, 2019.

James W. Old Oak, The Life of Lord Jervis, Earl of St. Vincent. Lnd., 1950.

Kennedy L. Nelson’s Band of Brothers. Lnd., 1951.

Knight R. The Purcuit of Victory. The Life and Achievements of Horatio Nelson. Lnd., 2006.

Lambert A. Nelson. Britannia’s God of War. Lnd., 2005.

Laughton J.K. The Barker Collection: Manuscripts of and relating to Admiral Lord Nelson. N. Y., 2011.

Lavery B. Life in Nelson’s Navy. Lnd., 2008.

Lavery B. Nelson’s Navy. The Ships, Men and Organization. 1783–1815. Lnd., 1989.

Lee C. Nelson and Napoleon. The Long Haul to Trafalgar. Lnd., 2006.

Legg S. (ed.). Trafalgar: An Eye-Witness Account of a Great Battle. Lnd., 1966.

Lowry J. Fiddlers and Whores. The Candid Memoirs of a Surgeon in Nelson’s Fleet. Toronto, 2017.

Mackesy P. British Victory in Egypt. The End of Napoleon’s Conquest. N. Y., 2010.

Meynell E. Nelson’ Lady Hamilton. N. Y., 2011.

Morrison E. (ed.). The Hamiltons and Nelson Papers. Lnd., 1894.

Murray G. The Life of Admiral Collingwood. Lnd., 1936.

Napoleon Bonaparte. Proclamations, Orders du Jour, Bulletins de la Grande Armee. Paris, 1964.

Nelson H. Dispatches and Letters 1798–1800 by Lord Nelson. Lnd., 1913.

Nelson H. The dispatches and letters of vice-admiral Nelson, with notes by sir N.H. N. Y., 2012.

Nicolas Sir Harris (ed.). Dispatсhes and Letters of Vice-Admiral Lord Viscount Nelson. 7 vol. Lnd., 1844–1846.

Oman C. Nelson. Lnd., 1987.

Padёeld P. Nelson’s War. Lnd., 2015.

Pettigrew T.J. Memoirs of the Life of Vice-Admiral Lord Viscount Nelson. Book on demand, 2013.

Pocock T. Horatio Nelson. Lnd., 1987.

Pope D. Life in Nelson’s Navy. Annapolis, 1981.

Reilly R. Pitt the Younger. Lnd., 1978.

Rodger N.A.M. The Wooden World: An Anatomy of the Georgian Navy. N. Y., 1996.

Russell J. Nelson and the Hamiltons. Lnd., 1969.

Sherwig S.M. Guineas and Gunpowder. British Foreign Aid in the War with France. Cambridge (Mass.), 1969.

Schom A. Trafalgar. Countdown to Battle. 1803–1805. Lnd., 1990.

Smith S. Nisbet and Nelson’s Eye. Kindle Publishing, 2015.

Southey R. The Life of Nelson. Annapolis, 1990.

Stanhope P.H. Notes of Conversation with the Duke of Wellington. Lnd., 1889.

The Later Correspondence of George III. Vol. 4. Cambridge, 1968.

The War Speeches of William Pitt, the Younger. Oxford, 1915.

Tracy N. Nelson’s Battles. Lnd., 2008.

Turner M. Pitt the Younger: A Life. Lnd., 2003.

Warner O. Nelson’s Battles. Lnd., 2003.

White C (ed.). Nelson. The New Letters. Woodbridge, 2007.

Content

Мурат Куриев
Нельсон

Предисловие

Пролог

Часть первая «Озарение» Горацио Нельсона

Введение

Глава первая Мальчик, который не любил свое имя

Глава вторая Пока не приехал дядя Морис

Глава третья Мичман

Глава четвертая И снова о пользе протекционизма

Часть вторая «Деревянный мир»

Введение

Глава первая Матросы

Глава вторая Офицеры и адмиралы

Глава третья Корабли. Линейные и остальные

Глава четвертая HMS Victory

Часть третья Пока не началась «большая война»…

Введение

Глава первая Любовь. Первая, вторая…

Глава вторая Бунтарский дух

Глава третья Женитьба? Наконец!

Глава четвертая В ожидании «Агамемнона»

Часть четвертая Средиземное море. Начало

Введение

Глава первая Морская сила. Накануне «большой войны»

Глава вторая «Агамемнон» и его капитан

Глава третья Тулон – Неаполь

Глава четвертая «Не совсем настоящая леди»

Глава пятая Экскурсия по «наполеоновским местам»

Часть пятая В ожидании Бонапарта

Введение

Глава первая Прощание с «Агамемноном»

Глава вторая Сент-Винсент

Глава третья Смутное время

Глава четвертая Рука Нельсона

Часть шестая Погоня

Введение

Глава первая Опять Тулон?!

Глава вторая «Братья по оружию»

Глава третья Охота в Средиземном море

Глава четвертая Битва на Ниле

Часть седьмая Бремя страстей

Введение

Глава первая Он просто хотел починить «Вэнгард»…

Глава вторая Головокружение от успехов

Глава третья Палермо

Глава четвертая Нельсон и Ушаков

Глава пятая Неаполь. Позор Нельсона

Часть восьмая Они вернулись

Введение

Глава первая Возвращение Бонапарта

Глава вторая Возвращение Нельсона

Глава третья Горация

Глава четвертая Балтика

Глава пятая Копенгаген

Часть девятая Перед «вторжением»

Введение

Глава первая «Я на это не подписывался!»

Глава вторая Что-то мирное…

Глава третья Что такое настоящее счастье?

Глава четвертая Большие задачи для «москитного флота»

Глава пятая Англия готовится

Часть десятая Трафальгар

Введение

Глава первая О пользе и вреде сравнений

Глава вторая Последние дни в Мертоне

Глава третья Отложенный героизм адмирала Вильнёва

Глава четвертая Последний день рождения адмирала

Глава пятая Люди, планы и корабли. Французы и испанцы

Глава шестая Люди, планы и корабли. Англичане

Глава седьмая Слабый ветер перед бурей

Глава восьмая Тот самый сигнал…

Глава девятая Смерть и победа

Глава десятая Прощание

Эпилог «Прикосновение Нельсона»

Список литературы