Маргарет Митчелл

Унесенные ветром. Том 1

© Перевод, «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2021

Часть первая

Глава 1

Скарлетт О’Хара не была красавицей, но мужчины, попавшие во власть ее чар, этого не видели – как и случилось с близнецами Тарлтон. Тонкий аристократизм матери, француженки по происхождению, необыкновенно остро переплелся в ней с грубоватой жизненной силой отца – ирландца. Это лицо – широкоскулое, с упрямой четкой линией подбородка – захватывало с ходу. Прозрачные глаза, чуть приподнятые к вискам, светились чистой зеленью сквозь частый лес черных ресниц. Густые черные брови косо перечеркивали белизну лба. Скольких хлопот требует от южанки такая белая, как лепесток магнолии, кожа! Зонтики, вуалетки, перчатки – лишь бы уберечь ее от палящего солнца Джорджии.

А в тот чудесный апрельский день 1861 года Скарлетт смотрелась просто картинкой. Она сидела вместе с Брентом и Стюартом Тарлтонами на веранде отцовского дома в «Таре», нежась в прохладной тени. На ней было новое муслиновое платье, зеленое, в цветочек, и новенькие туфельки без каблуков, точно в тон платью, недавно купленные отцом в Атланте. Двенадцать ярдов муслина волной вздымались на обручах юбки, а лиф прекрасно обрисовывал талию, утянутую до семнадцати дюймов – самую тоненькую на три графства, и грудь, вполне зрелую для ее шестнадцати лет.

Однако при всей благопристойности необъятных юбок, скромности гладко убранных в шиньон волос и спокойствии беленьких ручек, чинно сложенных на коленях, ее истинную натуру скрыть было невозможно. В зеленых глазах на хорошеньком личике буйствовала жизнь, они явно своевольничали и никак не сочетались с этой чопорной позой. Манеры были привиты нежной матушкой и непреклонной блюстительницей нравов негритянкой-няней; а вот глаза – глаза были ее собственные.

По обе стороны от нее на веранде расположились, болтая, посмеиваясь и щурясь на солнце веселыми и чуть надменными глазами, девятнадцатилетние братья Тарлтон. В высоких, до колен, сапогах, в одинаковых голубых куртках и песочного цвета бриджах, крепкие, плечистые и рослые – шесть футов два дюйма, рыжие и загорелые, они были похожи, как две коробочки хлопка.

На дворе, за стеклами веранды, в косых лучах предзакатного солнца сияли белой кипенью кусты кизила в цвету, осыпая лепестки на молодую траву. У подъездной дорожки стояли привязанные за поводья лошади братьев – крупные мощные гнедые кони, под стать хозяевам. Под ногами у лошадей юлили, огрызаясь, гончие – эта свора вечно носилась за близнецами, куда бы они ни скакали. А поодаль, в гордом одиночестве, как приличествует аристократу, лежал пятнистый далматин, устроив морду на лапы и терпеливо дожидаясь, когда парни соберутся домой, ужинать.

Между собаками, лошадьми и братьями существовала некая родственная связь, более глубокая и потаенная, нежели простое совместное времяпрепровождение. В чем-то они все были схожи – молодые, здоровые, бездумные, красивые; и парни такие же горячие, как их кони, горячие и порой опасные, но при всем при том очень даже покладистые в руках у того, кто умел с ними обращаться.

Троицу на веранде ожидала покойная плантаторская жизнь, с малых лет они не знали забот, для них все, то есть абсолютно все, делалось как бы само собой. И однако же, в их облике не замечалось ни вялости, ни особой даже мягкости. Им всем была присуща живость, энергия и смекалка сельского люда, привыкшего к постоянному общению с землей и не слишком перегружающего свои мозги всякой там книжной ерундой. Графство Клейтон существовало в северной Джорджии не так давно, общество тут было новое и, по стандартам Огасты, Саванны и Чарлстона, довольно неотесанное. Южные районы, старые, остепенившиеся, воротили нос от выскочек новичков; но здесь, в северной Джорджии, отсутствие лоска, получаемого с классическим образованием, не считалось зазорным, лишь бы мужчина знал толк в том, что действительно важно. А важным признавалось следующее: выращивать хороший хлопок, крепко сидеть в седле, метко стрелять, легко танцевать, красиво ухаживать за дамами и пить не пьянея, как подобает джентльмену.

В этих науках близнецы преуспевали отлично, равным образом выказывая прямо-таки выдающуюся неспособность усвоить хоть что-нибудь, скрытое под обложкой книги. По части денег, лошадей и рабов их семья была самой богатой в графстве; но вот по части школьной премудрости мальчики уступали, можно сказать, распоследнему бедняку.

Собственно говоря, как раз по этой причине близнецы и проболтались целый день на веранде «Тары». Их только что исключили из университета – в четвертый уже раз за два года. Старшие братья, Том и Бойд, тоже каждый раз возвращались домой, отказываясь от пребывания в стенах заведения, где так плохо принимали младших. Свое последнее отчисление Стюарт и Брент рассматривали как забавную штуку, и Скарлетт вместе с ними, поскольку сама за весь год – с тех пор, как закончила женскую школу в Фейетвилле, ни одной книги по собственной воле не раскрывала.

– Я понимаю, что вас это не печалит, да и Тома тоже, – говорила она. – А как же Бойд? Он ведь вроде бы собирался стать образованным? А вы его то и дело выдергиваете из университетов – и в Виргинии, и в Алабаме, и в Южной Каролине, а теперь и в Джорджии. Если так дальше пойдет, он останется недоучкой.

– А-а, – беззаботно отмахнулся Брент, – читать законы в конторе у судьи Пармели в Фейетвилле он и так сумеет. Да и подумаешь, важность какая: мы бы все равно приехали домой до окончания семестра.

– Почему?

– А война-то, гусыня! Война может начаться в любой день! А мы, по-твоему, будем торчать в колледже, когда тут война?

– Никакой войны не будет, и вам это прекрасно известно, – назидательно-нудным тоном произнесла Скарлетт. – Вон только на прошлой неделе приезжали Эшли Уилкс с отцом, и они говорили папе, что наши представители собираются в Вашингтон, чтобы… чтобы это… как его… ну, заключить полюбовное в общем соглашение с мистером Линкольном. Насчет Конфедерации. В любом случае янки испугаются воевать с нами. Все. Точка. Войны не будет, мне надоело слушать про нее.

– Что значит – не будет войны? – Близнецы загалдели разом, возмущаясь, словно их провели, как младенцев.

– Знаешь что, прелесть моя, войны не миновать, – авторитетно заявил Стюарт. – Может быть, янки и боятся нас, да только после того, как генерал Борегард отделал их у Форт-Самтера, им ничего не остается, кроме как сражаться или праздновать труса перед всем светом. Ну а Конфедерация…

Скарлетт изобразила крайнюю скуку и перебила его:

– Вот только заикнитесь еще разочек про войну – я уйду в дом и захлопну дверь. Ничего более унылого в жизни не слышала, чем разговоры о войне и еще об этом самом «отделении». Папа толкует об этом с утра до ночи, и все, кто к нему заезжают, трубят о Форт-Самтере, Эйбе Линкольне и правах штатов. И мальчики тоже только об этом – о войне и о своем эскадроне. Я скоро взвою от скуки! За всю весну не было ни одной веселой вечеринки, ни од-ной! Потому что мальчики не способны говорить ни о чем другом. Я страшно рада, что Джорджия подождала со своим «отделением», пока не прошло Рождество, а то бы и рождественские праздники были испорчены! Значит, так: если вы опять скажете слово «война», я ухожу.

Она бы именно так и поступила, потому что совершенно не переносила бесед, в которых не могла главенствовать. И однако, при суровых сих словах она улыбалась, поигрывая ямочкой на щеке и трепеща длинными ресницами, как бабочка крылышками. Цель была достигнута – мальчики восхитились и наперебой стали извиняться за докуку. Ей неинтересно? Ну что ж, от этого она нисколько не пострадала их глазах. Даже наоборот: ведь война – это работа мужская, она не для леди, и такое отношение они восприняли просто как доказательство ее совершенной женственности.

Отвлекши мальчиков от нудной темы, Скарлетт вернулась к более занимательному вопросу:

– А что сказала ваша матушка по поводу вашего очередного исключения?

– Ну-у, – протянул Стюарт, – она еще не успела ничего сказать. Мы с Томом слиняли из дому с утра пораньше, пока она не встала. Том залег где-то у Фонтейнов, а мы вот приехали сюда.

– А вчера вечером, когда вы только заявились?

– Вчера вышло удачно. Как раз перед нашим приездом доставили нового жеребца, мама купила его на прошлом месяце в Кентукки, ну и все были в запарке. Знаешь, здоровенный такой зверюга – отличный конь, ты бы сказала отцу, Скарлетт, пусть приедет взглянуть. Да, так он еще в дороге куснул своего конюха, а на станции в Джонсборо чуть не затоптал двоих маминых черных. В общем, привели его в конюшню, а он давай крушить денник, и Землянике досталось, это мамин старый жеребец. Входим мы в дом, а мамы нет, она на конюшне, успокаивает его. Представляешь, черные повисли от страха на стропилах, глаза на лоб, а она стоит себе и разговаривает с ним, как с человеком, а он кормится сахаром у нее с ладони. Больше никто так с лошадьми не умеет, как наша мама. Тут она видит нас и говорит: «Силы небесные, вы все вчетвером опять дома! Да вы хуже казни египетской!» А жеребец сразу всхрапнул и на дыбы. Она тихонечко так, ласково мурлычет: «Живо все отсюда! Не видите – он нервничает, голубчик ты мой, красавец, красавец. А вас четверых я завтра буду обхаживать». Так что мы пошли спать, а с утра умотали, Бойда только оставили на расправу.

– Думаете, она поколотит Бойда?

Для Скарлетт, как и для всего графства, было непостижимо, что маленькая миссис Тарлтон держит в страхе своих рослых сыновей, да еще и достает их стеком при всяком удобном случае. Беатрис Тарлтон, имея на руках хлопковую плантацию, сотню негров и восемь детей, а также самую большую в штате коннозаводческую ферму, была вся в делах и заботах и нрав свой горячий не сдерживала. Правда, стегать лошадей или рабов в ее владениях не дозволялось никому, но от милых шалостей своих сынишек она просто сатанела и потому пребывала в твердом убеждении, что чем чаще их пороть, тем лучше для пользы дела.

– Бойда она бить, конечно, не станет. Она его и никогда-то не драла особенно, из-за того что он старший, а кроме того – недомерок, самый мелкий в нашем выводке. – Стюарт ухмыльнулся с высоты своих шести с лишним футов: – Мы потому его и оставили, пусть объяснит ей, что к чему. Пора бы уж маме перестать нас наказывать! Нам по девятнадцать лет, а Тому двадцать один, а она с нами как с малолетками.

– И что же, завтра на барбекю к Уилксам ваша матушка прискачет на этом новом коне?

– Она бы и хотела, да папа говорит, конь чересчур горячий, опасно. И девочки ей не дадут. Решили, что надо ей хоть раз в жизни выехать в общество, как полагается леди, в экипаже.

– Надеюсь, завтра обойдется без дождя, – светским тоном заметила Скарлетт. – А то всю неделю льет чуть не каждый день. Хуже нет переносить барбекю в дом.

– Нет, завтра солнце будет жарить, как в июне. Посмотри на закат, – Стюарт повел головой, – никогда не видывал краснее. Погоду всегда можно определить по закату.

На горизонте, за бескрайними землями Джералда О’Хара, вполнеба плавился малиновый закат. Солнце опустилось куда-то в холмы за Флинт-Ривер, и сквозь тепло апрельского дня вдруг потянуло легкой, но вполне ощутимой, даже знобкой прохладой.

Весна в тот год настала ранняя, с частыми теплыми дождями и внезапным буйным цветением кизила и персиков, бело-розовыми звездами мерцающих над темным разливом реки и на дальних холмах. Уж и плантации почти все были вспаханы, а пунцовое великолепие заката придавало свежеподнятым пластам красной почвы еще более насыщенные оттенки.

Влажная, голодная, взрытая плугом земля ждала посева – розовая на гребнях пластов, алая и темно-бордовая в глубине борозд. Белый плантаторский дом стоял островком в красном бушующем море, среди извивающихся, кружащих спиралью валов, вдруг застывших в момент взлета. Здесь не увидишь ни одной длинной прямой борозды, какие тянутся вдоль желтых глинистых полей на равнинах средней Джорджии или в вязком черноземе побережья. Этот холмистый край распахивали причудливыми загогулинами, чтобы уберечь плодородный слой от смывания в речную пойму.

На здешних варварски красных землях, прямо-таки кроваво-красных после дождя, а в сушь покрытых желтой тончайшей пылью, родился самый лучший хлопок.

Это был милый край белых особняков, мутных желтых рек и мирных возделанных полей, но и край, где сходятся противоположности, край ярчайшего, ослепительного солнца и наиплотнейших теней.

Расчищенные плантации и мили хлопковых полей улыбались солнышку, благодушные и самодовольные. А по бокам стояли леса, густые, темные и холодноватые даже в полуденную жару, таинственные и несущие смутную угрозу. Здесь высокие сосны тихо вздыхают на ветру и что-то бормочут в вековечном своем терпении, что-то похожее на предостережение: «Берегитесь… Берегитесь… Тут было все наше когда-то… Мы можем опять забрать вас себе…»

Пока сидящая на веранде троица созерцала закат, со двора стали доноситься вечерние звуки: утробные вздохи скота, позвякивание упряжи и визгливый беззаботный смех негров; это работники и мулы возвращались с полей. Где-то в доме раздался мягкий голос Эллен О’Хара, матери Скарлетт, – она кликнула черную девчушку со связкой ключей. Звонкий детский голосок тут же ответил: «Да-мэм!» – и торопливые ножки затопотали к задней двери и дальше, во двор, к коптильне, где Эллен будет выдавать провизию работникам. В недрах дома возникли другие звуки – слуга и дворецкий Порк доставал посуду и столовое серебро, накрывал на стол к ужину.

Эти домашние шумы ясно дали понять братьям, что пора и честь знать. Но они не горели желанием предстать перед своей матушкой и потому всячески тянули время, ожидая, что Скарлетт вот-вот пригласит их отужинать в «Таре».

– Послушай-ка, Скарлетт, – сказал Брент. – Я насчет завтра. Если нас тут не было и мы не знали про барбекю и про бал, это же не значит, что нам нельзя потанцевать вволю. Ты ведь не все танцы обещала? Или все?

– Конечно все! Откуда мне было знать, что вы явитесь? Я бы рисковала стать вечным украшением стены, если б дожидалась вас!

– Ты-ы? Ты – украшение стены? – И братья от души расхохотались.

– Знаешь что, радость, – опять заговорил Брент, – первый вальс ты должна отдать мне, а последний – Стью, а за ужином будешь сидеть с нами. Сядем у лестничной площадки, как в прошлый раз, и пусть мамми[1] Джинси опять нам погадает.

– Мне не нравится гадание Джинси, – заявила Скарлетт. – Знаете же, она мне предсказала выйти замуж за джентльмена со жгуче-черными волосами и длинными черными усищами. А я не люблю темноволосых джентльменов.

– А-а, ты любишь рыжих, правда, радость? – усмехнулся Брент. – Ну, раз так, давай нам все вальсы и ужин.

– Если пообещаешь, мы тебе откроем секрет, – добавил Стюарт.

– Какой? – Скарлетт сразу подскочила, как ребенок.

– Это ты о том, что мы узнали вчера в Атланте, да, Стью? Но мы ведь обещали не болтать.

– Ну и что. Нам-то мисс Питти сказала.

– Какая мисс?

– Да эта, из Атланты, кузина Эшли Уилкса и тетка Чарли и Мелани Гамильтон. Ты ее знаешь, мисс Питтипэт Гамильтон.

– А, знаю, ужасно глупая старая дама. Противней в жизни не встречала.

– Ну и вот, стоим мы вчера на вокзале в Атланте, ждем поезда, а она катит мимо. Увидела нас и остановилась. То-се, слово за слово, ну она и говорит, что завтра вечером на балу будет объявлено о помолвке.

– Тоже мне секрет! – Скарлетт была разочарована. – Да всякий знает, что они когда-нибудь поженятся, этот простофиля Чарли и Душечка Уилкс. Только он, по-моему, не особенно к этому рвется.

– Значит, на твой взгляд, он простофиля? – встрял Брент. – А на Рождество так ты очень даже позволяла ему ухлестывать за тобой.

– Я его не поощряла. – Скарлетт небрежно повела плечиком. – Он просто сюсюкалка какая-то.

– А это вовсе и не его помолвка! – победно заявил Стюарт. – Это его сестра, мисс Мелани, выходит за Эшли!

Скарлетт в лице не переменилась, только губы побелели, как бывает, когда человек внезапно получает сильный удар и в момент потрясения не осознает еще, что произошло. Она молча таращилась на Стюарта, вот он и решил, поскольку никогда в таких материях не разбирался, что она просто сильно удивилась и заинтересовалась. И, довольный собой, стал развивать тему:

– Мисс Питти говорит, они собирались потянуть с этим делом до будущего года, потому что мисс Мелли не совсем здорова. Но со всеми этими слухами о войне обе семьи подумали, что лучше уж поженить их поскорее. Поэтому оглашение и состоится завтра вечером. Ну, Скарлетт, мы тебе открыли тайну, за это ты обещаешь сидеть с нами?

– Да, конечно, – машинально отозвалась Скарлетт.

– И все вальсы?

– Все.

– Ты чудо! Спорим, все парни с ума посходят.

– И пусть. Вдвоем мы с ними сладим. – Брент опять закинул удочку: – Слушай, а давай ты сядешь с нами и утром за барбекю?

– Чего?

Брент просьбу повторил.

– А, ну конечно.

Близнецы посмотрели друг на друга торжествующе, но и с некоторым удивлением. Хоть они и считали себя на положении любимых ее ухажеров, однако никогда еще им не удавалось добиться от нее стольких знаков благосклонности – и так легко. Обычно она заставляла долго себя просить и умолять, могла выпроводить, не говоря ни да ни нет, смеялась, если они дулись, и делалась невозмутимой, когда доводила их до белого каления. А тут им достался практически весь завтрашний день – они будут вместе за барбекю, все вальсы она танцует с ними (а они уж позаботятся, чтобы вообще все танцы были вальсы), да еще и ужин! Ради этого стоило расстаться с университетом.

Упоенные небывалым успехом, они теперь уж совсем расхотели уходить, все говорили и говорили – о барбекю, о вечеринке, об Эшли с Мелани, перебивали друг друга, острили, смеялись собственным шуткам и прямо, в открытую набивались на ужин. Потребовалось какое-то время, чтобы до них дошло, что Скарлетт в разговоре почти не участвует. Атмосфера изменилась, в чем именно – близнецы не уловили, но сияние дня для них померкло. Девушке, похоже, вообще не было дела до того, что они там говорят; впрочем, отвечала она всегда к месту. Ощущая неладное и не понимая, в чем суть, досадуя на себя за это, братья еще поупрямились немного и нехотя поднялись, поглядывая на часы – вроде бы пора, время двигаться.

Последние лучи солнца лежали на свежевспаханной земле, из-за реки темной громадой надвигался лес. Ласточки метались вокруг крыши, суматошно устраивались на ночлег куры, важно вышагивали надменные индюки, следом торопились вперевалку толстые утки.

– Джи-имс! – крикнул с крыльца Стюарт.

Из-за дома тут же выскочил и помчался к лошадям высокий черный парень, личный слуга близнецов, их ровесник. Как и собаки, он сопровождал братьев повсюду. В детстве Джимс играл вместе с хозяйскими детьми, а когда близнецам исполнилось десять лет, его подарили им на день рождения.

Гончие при виде Джимса поднялись из теплой красной пыли и стояли наготове, поджидая хозяев. Братья откланялись, напомнили Скарлетт, что будут с утра пораньше ждать ее в имении Уилксов, сбежали с крыльца, вскочили в седла и пустили лошадей в галоп по кедровой аллее, взмахнув на прощание шляпами.

За поворотом дороги, у зарослей кизила, откуда «Тара» была уже не видна, Брент остановил свою лошадь. Стюарт тоже придержал. Позади, на некотором расстоянии остановился Джимс. Лошади, не чувствуя поводьев, вытянули морды книзу и принялись пощипывать нежную весеннюю травку. Привычные ко всему собаки стразу же плюхнулись в мягкую пыль посреди дороги, неотрывно следя глазами за мельканием ласточек в прозрачных сумерках. На широкой простодушной физиономии Брента ясно читалось, что он в полном недоумении и порядком оскорблен.

– Послушай, – сказал он брату, – ты не находишь, что могла бы она и пригласить нас к столу?

– Вообще-то конечно. Я все ждал, что она попросит нас остаться, а она нет. Ну и что такого особенного?

– Да ничего. Просто, на мой взгляд, все к тому шло. В конце-то концов, мы первый день как приехали, давно не виделись и поговорить было о чем.

Стюарт призадумался.

– Мне показалось, она была очень довольная, когда мы появились.

– Вот и мне тоже, – кивнул Брент.

– А потом, с полчаса назад, что-то попритихла, вроде голова разболелась.

– Я заметил, но не придавал этому значения. И что ее томило, как думаешь?

– Не знаю. Может, мы что-то не то ляпнули, а она и разозлилась?

С минуту они молча размышляли. Брент сдался:

– Ничего в голову не идет. А кроме того, Скарлетт уж если бесится, то бесится. Все сразу видят. Не носит в себе, как некоторые.

– Что мне в ней и нравится, – сказал Стюарт. – Она не будет ходить вокруг да около и тихо тебя при этом ненавидеть, выскажет все в глаза. Значит, мы что-то брякнули или сделали такое, отчего она примолкла и выглядела как больная. Ведь вначале, могу поклясться, она обрадовалась и нацелилась оставить нас на ужин.

– А вдруг из-за того, что нас исключили?

– Да нет же, черт побери! Не валяй дурака. Посмеялась просто, когда мы сказали, вот и все. Скарлетт ценит образованность не больше, чем мы с тобой.

Брент повернулся в седле и окликнул негра:

– Джимс!

– Да, маса.

– Ты слыхал, о чем мы говорили с мисс Скарлетт?

– Чевой-то вы, саа, миста Брент! Как вам в голову-то взбрело? Чтоб я, я-а… да шпионил за белыми?!

– Шпионил, слова-то какие, господи боже! Вы, черные, всегда знаете, что к чему. Ты врун, я своими глазами видел, как ты бочком-бочком обогнул веранду и притулился на корточках за кустом жасмина. Ладно, говори давай, что мы такое сказали, что могло рассердить мисс Скарлетт или сильно ее обидеть?

Раз уж его призвали в свидетели, Джимс перестал прикидываться и сделал брови домиком:

– Не-а, маса, я особо ничего не заметил, она, типа того, была довольна, ясное дело, скучала без вас, вот и заливалась птичкой до тех самых пор, пока вы не сказали про миста Эшли и мисс Гамильтон, что они поженятся. А тогда она и затихла, как птичка, завидя ястреба.

Близнецы переглянулись и кивнули, правда без проблеска понимания. Стюарт сказал:

– Джимс прав. Хотя я все равно не могу разобраться, что ее зацепило. Бог ты мой! Да Эшли ничего для нее не значит, так, приятель. Уж по нему-то она с ума не сходит. Это от нас с тобой она без ума.

Брент согласно кивнул и выдвинул новую версию:

– А предположим, она взбеленилась на Эшли, что про оглашение он не сказал ей первой, до того как узнал кто-то другой? Старый друг называется. Девчонки из кожи вон лезут, хотят такие вещи знать раньше всех.

– Все может быть. Ну и что с того, если он ей не говорил про оглашение? Наверное, хотели сделать сюрпризом. Человек имеет право помалкивать про свое обручение, нет разве? Мы бы тоже не узнали, если б тетка мисс Мелли не проболталась. Но вообще-то Скарлетт должна была знать, что когда-нибудь они поженятся. О чем речь: уж сто лет всем известно, что у Гамильтонов с Уилксами такой порядок – браки между двоюродными. Каждому ясно, в один прекрасный день он женится на мисс Мелли, точно так же как Душечка Уилкс выйдет за брата мисс Мелли, за Чарли.

– Все, сдаюсь. Жалко, правда, что нас не пригласили поужинать. Я зарекся слушать, как мама скорбит по поводу нашего исключения. Можно подумать, что в первый раз.

– Ну уж к вечеру-то Бойд наверняка ее утихомирил. Знаешь ведь, как у него язык подвешен, у хитреца. Он всегда сумеет с ней сладить.

– Он-то сумеет, но ему нужно время. Бойду придется морочить ей голову, пока она не запутается вконец и не велит ему поберечь голос для адвокатской практики. А он небось еще и не разошелся как следует. Спорим, мама с этим новым жеребцом даже не поняла, что мы дома. Поймет только за ужином, когда заприметит Бойда. И весь ужин будет полыхать огнем. До десяти часов он не получит шанса втолковать ей, как это недостойно для Тарлтона – оставаться в колледже, после того как ректор позволил себе обойтись таким образом с ее младшими. И наступит полночь, когда он обернет ее гнев против ректора, и она спросит, а почему, собственно, он не пристрелил этого самодура. Нет, раньше полуночи нам дома появляться нельзя.

Братья понурились. Их не пугали горячие дикие кони, шумные драки и разгневанные соседи; но они совершенно терялись перед выволочками, какие им устраивала их пронзительно-рыжая матушка, и перед ездовым хлыстом, которым она не стеснялась прохаживаться по их бриджам.

– А давай поедем к Уилксам, – встрепенулся Бойд. – Эшли и девочки обрадуются, у них и поужинаем. Ты как?

Стюарт отвел глаза:

– Не стоит. Там суматоха, приготовления к барбекю… и потом…

– Ой, я и забыл совсем, – поспешно сказал Брент. – Да, туда нам лучше не соваться.

Стюарт покраснел так, что стало видно сквозь темный загар. Они тронули лошадей и некоторое время ехали дальше в молчании.

До прошлого лета Стюарт ухаживал за Индией Уилкс – с одобрения обоих семейств и целого графства. Все вокруг считали, что холодная и сдержанная Индия может оказать благотворное воздействие на неукротимого Стюарта. Во всяком случае, горячо на это надеялись. Может быть, партия и составилась бы, но это совсем не удовлетворяло Брента. Индия, на его взгляд, была девица неплохая, но чересчур очевидная и ручная, и сам он никакими силами не смог бы в нее влюбиться, даже ради Стюарта. Первый раз в жизни интересы близнецов разошлись, и Брента очень задевало, что брат волочится за такой серенькой мышкой.

И вот прошлым летом в дубовой роще Джонсборо им неожиданно открылось, что на свете есть Скарлетт О’Хара. Они знали ее всю жизнь, с детства привыкли, что она «свой парень» – ведь в верховой езде и лазанье по деревьям она им почти не уступала. Но теперь они с громадным изумлением обнаружили, что она превратилась в настоящую молодую леди, причем безусловно самую пленительную из всех.

Они впервые заметили, какие зеленые у нее глаза и что в них пляшут чертики; а эти ямочки на щеках, а эти маленькие ручки и ножки, а тонюсенькая талия! Их остроумные реплики заставили ее рассыпаться серебристым смехом, и, видя, что она явно их выделяет, они превзошли сами себя.

Это был памятный день в их жизни. Впоследствии братья часто задавались вопросом, как же это они раньше не замечали ее прелестей. Ответа так и не нашлось, а все дело было в том, что Скарлетт тогда сама решила заставить их себя заметить и оценить. Она по натуре была не способна терпеть, чтобы какой-то мужчина был влюблен в другую женщину – не в нее, а увидеть Стюарта рядом с Индией Уилкс… ну, знаете, это уж чересчур. Разбойничий нрав ее взыграл, и, не довольствуясь одним Стюартом, она примерилась и к Бренту, а в результате совершенно покорила обоих.

Теперь они были оба влюблены в нее, а Индия Уилкс и Летти Манро из Лавджоя, за которой с ленцой ухаживал Брент, отступили на задний план. Что будет делать отвергнутый, если Скарлетт выберет одного из них, – об этом близнецы не задумывались. Всему свое время, этот мост они перейдут, когда подойдут к нему. А в настоящий момент они были вполне удовлетворены: они опять в согласии друг с другом, девушка нравится обоим, а ревность между ними никогда не вставала. Такая ситуация очень интересовала всю округу и нервировала матушку: ей Скарлетт не нравилась. «Вот будет здорово, если эта хитрюга выберет кого-то из вас, – говаривала мать, – или возьмет вас обоих. Тогда вам надо будет перебираться в Юту, к мормонам – если мормоны вас примут, в чем я лично очень сомневаюсь. Меня-то одно беспокоит: когда-нибудь вы напьетесь сверх меры от ревности к этой двуличной бабенке с зелеными глазищами и перестреляете друг друга. Хотя… может, идея и не так плоха».

С того памятного дня Стюарту было очень не по себе в присутствии Индии. Она не то что не упрекнула его, но даже ни словом, ни жестом не дала понять, что знает, как резко он переметнулся к другому кумиру. Ведь она была леди до кончиков ногтей. Однако Стюарт чувствовал вину и маялся. Он видел, что внушил ей любовь и что она до сих пор его любит, и в глубине души ругал себя за нечестную игру. Джентльмены так не поступают. Она все-таки ему ужасно нравилась – ее благородная холодность, манеры, образованность и прочие достойные уважения качества. Но черт возьми, что ж она такая бесцветная, неинтересная и всегда одинаковая! Да еще рядом со сверкающим, искрящимся, переливчатым шармом Скарлетт! Индия вся как на ладони – с ней заранее все известно, не то что со Скарлетт – никогда ни малейшей уверенности ни в чем. От этого запросто можно свихнуться. Но в том-то и прелесть!

– Хорошо, давай двинем к Кейду Калверту, – предложил Брент. – Скарлетт говорит, Кэтлин вернулась из Чарлстона, она может знать что-нибудь про Форт-Самтер, чего мы не слышали.

– Только не Кэтлин. Ставлю два к одному, она вообще не знала, что у входа в гавань есть форт, а уж тем более что там торчали янки, пока мы их оттуда не выковырнули. У нее в голове одни балы и кавалеры – она их коллекционирует.

– Ну и ладно, зато с ней весело. И будет где пересидеть, пока мама не ляжет спать.

– О-о, черт! Да мне тоже нравится Кэтлин, с ней весело, и я бы послушал про Каро Ретт и прочих. Но будь я проклят, если высижу за одним столом с этой ее северной мачехой. Янки чистой воды!

– Уж слишком ты крут к ней, Стюарт. А по-моему, она добрая.

– Ничего я к ней не крут. Мне ее жалко. А я не люблю тех, кого мне жалко! Вечно у нее пыль столбом по всякому пустяку, вечно старается всем угодить, хочет как лучше, а выходит как хуже. Она мне на нервы действует. Все южане у нее дикие варвары. Она боится южан, сама сказала маме. Как завидит нас, сразу пугается до смерти. Курица щипаная! Приткнется на стуле, глаза белые от страха, и в любой момент готова раскудахтаться, только шевельнись.

– Знаешь, не тебе ее винить. Разве не ты прострелил Кейду ногу?

– Ну и что, просто я тогда нализался, а то бы никогда. И Кейд ко мне ничего не имел, и никто из них – ни Кэтлин, ни Рейфорд, ни мистер Калверт. Только эта мачеха-янки сразу взвыла, обозвала меня диким варваром и сказала, что достойные люди не могут находиться в безопасности среди грубых южан.

– Не упрекай ее. Да, она северянка, янки, хорошим манерам не обучена; но ведь ты стрелял в него? Вот видишь. А он ей как-никак приемный сын.

– Но это, черт возьми, еще не причина, чтобы меня оскорблять! Вот ты, между прочим, родной сын у нашей мамочки, и что же, она распсиховалась в тот день, помнишь, когда Тони Фонтейн попал тебе в ногу? Ничего подобного. Она просто послала за старым доком Фонтейном, чтоб перевязал тебя, и поинтересовалась у него: а что такое у Тони с прицелом? Догадываюсь, говорит, что распутство испортило ему меткость. Вспомни, как Тони после этого взбесился!

И братья закатились хохотом.

– Мама у нас – блеск, – с оттенком восхищения сказал Брент. – На нее можно рассчитывать, она все сделает верно и никогда не выставит тебя на позор перед людьми.

– Да, но сегодня она очень даже будет расположена выставить нас на позор перед отцом и девчонками, когда явимся домой. – Стюарт приуныл: – Слушай, а ведь мы теперь в Европу не поедем. Помнишь, мать говорила, если вылетим из очередного колледжа, – все, о путешествии можем забыть.

– Ну и черт с ним, с путешествием. На что там особо смотреть-то, в этой Европе? Спорим, эти иностранцы не могут похвастаться перед нами ничем таким, чего нет у нас самих и прямо тут, в Джорджии. Лошади у них не резвее наших, и девушки не такие хорошенькие. А их ржаному виски до нашего, отцовского вообще как до неба.

– Эшли Уилкс говорит, там полно всяких зрелищ и музыки. Он Европу полюбил, только о ней и рассуждает. Правда, Уилксы все такие. У них пунктик насчет музыки, книг и представлений. Мать считает, это потому, что у них дед был из Виргинии, а виргинцы помешаны на таких вещах.

– Пусть подавятся. А вот мне, – Брент повел широкими плечами, – дайте мне доброго коня, вволю выпивки, хорошую девчонку, чтоб поухаживать, и плохую девчонку – повеселиться, а Европа пусть достанется кому угодно… Разве мы что-то теряем без путешествия? Предположим, мы в Европе, а тут война. Оттуда так скоро не доберешься. Нет, по мне лучше война, чем Европа.

– Согласен. Да, Брент! Я понял, куда нам надо! Давай-ка через болото, к Эйблу Уиндеру, скажем ему, что мы все четверо на месте и готовы к учениям!

– Идея! – крикнул Брент, сразу взбодрясь. – Узнаем заодно, что там с эскадроном и какой все-таки выбрали мундир.

– Если зуавский, то будь я проклят, если поступлю в эскадрон! Я бы чувствовал себя девчонкой в этих красных шароварах. Они мне напоминают дамские фланелевые штанишки.

– Вы, значит, собираетесь к миста Уинда? – спросил Джимс. – На ужин-то не надейтесь особо. Ихняя кухарка померла совсем, а новой нету. Готовит там одна негритянка с полей, мне знакомые парни говорят, что хуже гадости не едали.

– Вот те раз! Почему ж он не купит новую повариху?

– Откудова у такой белой шантрапы монеты? У них больше четырех негров не бывает.

Голос Джимса был полон откровенного презрения. Его собственное общественное положение было прочно, так как Тарлтоны владели сотней негров, и он, подобно другим рабам с крупных плантаций, поглядывал свысока на мелких фермеров, имевших всего несколько рабов.

– Да я сейчас с тебя шкуру спущу! – заорал в бешенстве Стюарт. – Не смей называть Эйбла Уиндера «белой шантрапой»! Он бедный, конечно, но никакая не шантрапа! А я любому накостыляю, белому или черному, пусть только кто попробует поливать его грязью! Во всем графстве нет человека достойней, а то бы его не выбрали лейтенантом.

– Вот и я в толк не возьму, – продолжал Джимс, нисколько не испугавшись грозного окрика своего господина. – Офицерье, по моему разумению, лучше брать из богатых жительменов, а не из белой швали.

– Он не шваль! Ты сравни еще его с настоящей швалью типа Слэттери! Он просто небогат, у него маленькая ферма, а не громадная плантация, и если парни решили, что этого достаточно, чтобы выбрать его лейтенантом, то не для того, чтобы всякий черномазый про него языком молол. В Эскадроне знают, что делают.

Кавалерийский отряд был организован три месяца назад, сразу после того, как Джорджия отделилась от Союза штатов, и с тех пор рекруты только и говорили о войне. Отряд существовал пока безымянным, но не из-за недостатка предложений. У каждого была своя идея на этот предмет, равно как и насчет цвета и покроя мундира. «Тигры из Клейтона», «Пожиратели огня», «Гусары северной Джорджии», «Зуавы», «Клейтонские винтовки» (хотя никаких винтовок эскадрону не полагалось, только револьверы, сабли и ножи), «Жестокость и беспощадность», «Кровь и погром» – и каждое из этих названий имело своих сторонников. Пока официального имени не было, все привыкли, говоря об отряде, называть его просто эскадроном; так он и оставался до самого конца просто Эскадроном, несмотря на то что какое-то громкое наименование ему все-таки присвоили.

Офицеров выбирали сами, потому что никто во всем графстве не имел военного опыта, кроме нескольких ветеранов Мексиканской и Семинольской кампаний, а Эскадрон отверг бы любого ветерана в качестве командира, если б он не пользовался всеобщей любовью и доверием. Всеобщей любовью пользовались четверо Тарлтонов и трое Фонтейнов, но, к сожалению, от них пришлось отказаться, потому что Тарлтоны чересчур быстро напивались и потом выкидывали всякие номера, а Фонтейны отличались убийственно горячим нравом и были скоры на расправу. Капитаном выбрали Эшли Уилкса – за то, что он был лучший наездник во всей округе, а кроме того, в расчете на его трезвую холодную голову – что он сумеет удержать некое подобие порядка. Рейфорд Калверт, который вообще всем нравился, стал первым лейтенантом, ну а сын охотника и мелкий фермер Эйбл Уиндер – вторым.

Эйбл был здоровенный детина, серьезный, себе на уме, возрастом старше других ребят в Эскадроне, сердце имел доброе, образования не получил, но в присутствии дам держался, пожалуй, получше остальных. Снобизма среди эскадронных не наблюдалось: у многих отцы или деды разбогатели, начав с ничего. А Эйбл слыл лучшим стрелком в Эскадроне, настоящий снайпер – с семидесяти пяти ярдов снимал белку в глаз. Вдобавок ему не привыкать к походной жизни – он знал, как раскладывать костры под дождем, умел читать следы и находить воду. Здесь ценили такие вещи, Эйбла к тому же любили, вот и поставили офицером. Оказанную честь он принял степенно, без ложной скромности, но и без неуместного тщеславия – просто как должное. Мужчины смогли перешагнуть через тот факт, что он не был рожден джентльменом; но дамы и рабы об этом не забывали.

Первоначально в Эскадрон брали исключительно плантаторских сыновей – этакий джентльменский отряд, каждый поступает со своим конем, оружием, амуницией и рабом. Однако богатых плантаторов в молодом графстве Клейтон нашлось маловато, и, чтобы создать полноценное формирование, потребовалось рекрутировать мелких фермеров, охотников из глухих лесов и с ближних болот, а то и принимать кое-кого из «белой шантрапы», если эти молодцы были выше среднего в своем классе.

Этот народ не меньше богатых рвался схватиться с янки, лишь бы война началась. Но тут вставал деликатный вопрос денег. Мало кто из фермеров имел лошадей. В своем хозяйстве они обходились мулами, причем лишних не было, редко у кого больше четырех голов. То есть мулов никак нельзя было отдавать для военных нужд, даже если б в Эскадроне считалось допустимым сидеть на муле, что полностью исключалось. Что же до белых бедняков, крекеров, как их тут называли, то один мул служил уже признаком достатка. А лесные охотники и обитатели хижин в болотных плавнях вообще не имели ни лошадей, ни мулов. Они жили целиком за счет охотничьих угодий и болотной дичи, дела свои устраивали по системе бартера, они и пяти долларов в год в руках не держали, так что кони и обмундирование находились за пределами возможного. Но и в своей бедности они были столь же непреклонно горды, как плантаторы в своем богатстве, и никакой милости или подачки от соседских щедрот не приняли бы. Поэтому, чтобы ничьи чувства не пострадали, а Эскадрон был полностью укомплектован и людьми, и лошадьми, практически все крупные плантаторы графства, в том числе и отец Скарлетт, и Джим Уилкс, Бак Манро, Джим Тарлтон, Хью Калверт – действительно все, кроме одного лишь Энгуса Макинтоша, внесли необходимые деньги в общий котел. Получилось так, что каждый из них заплатил за собственных сыновей и еще за некоторых других, но все было сделано так, чтобы менее состоятельные, а то и неимущие члены отряда могли принять коней и амуницию без ущерба для своей чести.

Эскадрон собирался дважды в неделю в Джонсборо – устраивать учения и молиться, чтобы началась война. Те, у кого уже были лошади, выполняли в поле позади здания суда так называемые кавалерийские маневры, взбивая тучи пыли, перекликаясь нарочито грубыми голосами и размахивая шпагами времен Войны за независимость, снятыми со стен гостиных. Безлошадники сидели пока на бровке перед лавкой Булларда, жуя табак и обсуждая слухи. А не то состязались в стрельбе. Вот уж чему южан учить не требовалось: мальчики здесь, можно сказать, хватались за оружие, едва появившись на свет, а потом всю жизнь проводили на охоте и, естественно, становились в этом деле отменными мастерами.

И какого только оружия не увидишь на сборах! Длинноствольные охотничьи ружья, которые были новыми во времена первопроходцев, переваливших Аллеганские горы; древние пищали, заряжаемые с дула и положившие немало индейцев в пору обживания Джорджии; кавалерийские седельные пистолеты, бывшие в ходу на войне с семинолами в 1812-м; щегольские дуэльные пистолеты с серебряными рукоятками и новенькие винтовки английской работы с блестящими деревянными ложами – что угодно можно было сыскать в особняках и в хижинах, и все это члены Эскадрона привозили с собой на сборы.

А заканчивались учения обычно в салунах Джонсборо, где по вечерам разгорались такие сражения, что офицеры боялись – для янки ничего не останется. Вот как раз на такой попойке Стюарт выстрелил в Кейда, а Тони Фонтейн – в Брента. Когда отряд только создавался, близнецы находились дома по случаю отчисления из очередного университета – Виргинского – и с большим энтузиазмом вступили в Эскадрон. Но после эпизода со стрельбой и ранением матушка отправила их в университет штата, с наказом там и жить. Они очень тосковали по горячке этих сборов, считая образование помехой в жизни и стремясь только к одному – скакать верхом, дико вопить и стрелять в компании с друзьями.

– Хорошо, давай срежем напрямую к Эйблу, – предложил Брент. – Можно вброд через реку у мистера О’Хара и через фонтейновские пастбища. Мигом там будем!

– А поесть-то нам будет нечего, опоссум да зелень, – вмешался Джимс.

– Не нам, а тебе, – засмеялся Стюарт. – Потому что ты сейчас поедешь домой и скажешь нашей матушке, чтобы не ждала нас к ужину.

– Я-а? Не, не поеду! – всполошился Джимс. – Мне, что ль, одному подставлять зад за то, что вы натворили? Первым делом миссис Битрис с меня спросит, как я дозволил, чтоб вас всех опять вышибли из верситета. Потом – почему не доставил вас домой, ей на расправу. И посмотрит на меня, как утка на майского жука. Ясное дело, я один и буду во всем виноват. Если вы не берете меня к миста Уинда, я уж лучше залягу в лесу на всю ночь. Вот бы меня забрал патруль. Все легче, чем миссис Битрис, когда не в духе!

Братья негодующе посмотрели на решительного черного парня.

– А ведь у него хватит дурости попасться патрулю. Потом мама еще неделю будет нас за это пилить. Нет, честно, от черных больше неприятностей. Иногда я думаю, аболиционисты неплохо соображают.

– Все равно нехорошо подставлять Джимса, когда самим неохота. Придется и его с собой тащить. Но смотри же ты, бесстыжая черная образина, попробуй только чваниться перед неграми Уиндера! Что мы едим жареных цыплят и ветчину, а у них одни кролики и опоссумы. Я тогда… я маме расскажу. И мы тебя не возьмем на войну.

– Чваниться? Чтобы я да чванился перед этими жалкими ниггерами?! Ну нет, маса, у меня манеры получше. Зря, что ли, миссис Битрис учила меня манерам заодно с вами?

– Учить-то учила, но не слишком это у нее хорошо получилось, со всеми нами троими. Ладно, поехали!

Стюарт сдал назад своего мощного гнедого коня, пришпорил и легко перелетел через изгородь на мягкую вспаханную землю Джералда О’Хара. Следом перескочил ограду конь Брента, а потом и Джимс послал свою лошадь, прильнув к ее шее и вцепившись в гриву. Джимс не любил препятствия, но случалось, брал и повыше, чтобы быть вровень с хозяевами.

И когда они уже скакали вниз с холма, через красные борозды, к еле видному в густых сумерках речному броду, Брент крикнул брату:

– Слушай, Стью! А ты все-таки не думаешь, что Скарлетт должна была пригласить нас к ужину?

– Всю дорогу над этим голову ломаю! – заорал в ответ Стюарт. – А как по-твоему, почему…

Глава 2

После того как братья, помахав шляпами, оставили Скарлетт стоять на крыльце «Тары» и стук копыт замер вдали, она как лунатик побрела опять к своему креслу и уселась в него, поджав под себя ногу. Она вся съежилась, словно от боли, а рот именно болел – потому что через силу был все время растянут в улыбке. Нельзя же, чтобы близнецы догадались о ее тайне. Сердце ее переполнялось горем, оно билось странными мелкими толчками, ладони заледенели, и физически давило ощущение катастрофы. На лице появились нестерпимая обида и недоумение; так избалованный ребенок, не знавший ни в чем отказа, в первый раз соприкасается с неприятной стороной жизни.

Чтобы Эшли женился на Мелани Гамильтон?! Да неправда же! Близнецы все напутали. Или разыгрывают ее по привычке. Ну не может, не может Эшли влюбиться в Мелани, и никто бы не смог – в эдакую мышь прибитую. С презрением Скарлетт вспомнила худую детскую фигуру Мелани и скучное личико сердечком, простенькое до обыденности, чуть не кухонное какое-то! Да Эшли и не видится с ней месяцами. С той вечеринки, что он устраивал в прошлом году у себя в «Двенадцати дубах», он всего-то раза два бывал в Атланте. Нет, не может быть, чтобы Эшли любил Мелани, потому что – и тут она нисколько не ошибается – он любит ее, Скарлетт! Она, и только она его истинная любовь – и она знает это!

Скарлетт услышала, как под тяжелой поступью Мамми задрожали полы в коридоре, и быстренько вытащила из-под себя ногу, стараясь придать своему облику благопристойную кротость. Мамми ничего не стоит заподозрить неладное. Она чувствует себя хозяйкой в семействе О’Хара, они все принадлежат ей, душой и телом, и у них нет от нее секретов. Достаточно даже намека на таинственность, чтобы она сделала стойку и пустилась по следу, как гончая. Скарлетт по опыту знала: если любопытство Мамми не удовлетворить немедленно, она впутает сюда и Эллен, а тогда придется выложить все матери или срочно придумать правдоподобную ложь.

Мамми возникла в дверях – громадная старуха с маленькими проницательными глазками мудрой слонихи. Чистокровная африканка, черная, лоснящаяся, посвятившая себя целиком, до последнего дыхания, семье О’Хара, она была главной опорой для Эллен, форменным мучением для трех ее дочерей и грозой для всех слуг в доме. Черная Мамми обладала кодексом жизненных правил и чувством достоинства – не ниже, чем у тех, чьей собственностью она являлась. Выросла она в спальне у матери Эллен – утонченной, невозмутимой, надменной француженки Соланж Робийяр, не прощавшей ни детям, ни слугам ни малейшего отступления от общепринятых правил приличия. Она ухаживала за маленькой Эллен, была для нее мамкой-нянькой, «мамми», как называли негритянок, приставленных к малышам, да так и осталась на всю жизнь Мамми, словно бы это ее имя и другого быть не должно. Когда Эллен вышла замуж, Мамми переехала вместе с ней. У Мамми всегда было так: кого любит, того и воспитывает в особой строгости. А поскольку теперь неимоверная ее любовь и гордость заключались в Скарлетт, то процесс строгого воспитания продолжался непрерывно.

– Разве джитмены отбыли? Как же вышло, что вы не попросили их остаться к ужину, а, мисс Скарлетт? А я велела Порку поставить еще две тарелки, для них. Где же ваши манеры?

– Ох, я так устала от этих бесконечных разговоров про войну, что не смогла бы вытерпеть их еще и за ужином. Особенно если папа присоединится и пойдет крик про мистера Линкольна.

– У вас манеры не лучше, чем у работников в поле. Такая, значит, награда нам с мисс Эллен за все труды. И почему это вы без шали? Вечерний воздух прохватит насквозь! Ведь говорю же и говорю: подцепите лихорадку, если будете вот так сидеть вечерами, а на плечах ничего. Марш в дом, мисс Скарлетт!

Старательно изображая безмятежность, Скарлетт отвернулась в сторону, довольная хотя бы тем, что в хлопотах о шали Мамми оставит пока без внимания ее лицо.

– Нет, мне хочется смотреть на закат. Очень красиво. А ты распорядись, пусть принесут мне шаль. Пожалуйста, Мамми, и я посижу тут до папиного приезда.

– У вас уж голос никак простуженный, – заметила подозрительная нянька.

– Ничего подобного, – нетерпеливо отмахнулась Скарлетт. – Тащи мою шаль.

Мамми затопала обратно в холл, и до Скарлетт донесся приглушенный голос: она звала служанку из верхних комнат.

– Эй ты, Роза! Кинь-ка мне сюда шаль для мисс Скарлетт! – И немного погодя уже громче: – Бесстыжая черномазая! Где ты, Роза? Никогда ее нет, и толку от нее никакого… Придется лезть самой, ох-хо-хох…

В доме застонали ступеньки, и Скарлетт осторожно встала. Мамми сейчас вернется и опять примется читать ей лекцию о законах гостеприимства и как нехорошо их нарушать, а Скарлетт не чувствовала в себе сил выслушивать новую нотацию по столь ничтожному поводу. У нее сердце разбито! Она помедлила, прикидывая, где бы спрятаться, пусть хоть боль в груди поутихнет, и тут ее осенила неожиданная мысль, принесшая с собой лучик надежды. Отец ее сегодня поехал в «Двенадцать дубов», к Уилксам, с предложением выкупить у них Дилси, жену своего слуги Порка. Дилси была там главная над женской прислугой и вдобавок умела принимать роды. Полгода назад Порк на ней женился и с тех пор денно и нощно донимал хозяина просьбами купить Дилси, чтобы они могли жить на одной плантации. Сегодня у Джералда терпение истощилось, и после обеда он пустился в дорогу.

«Конечно, папа поймет, верно ли то, что мне рассказали, – думала Скарлетт. – Даже если он сегодня ничего об этом не слышал, то мог заметить что-то, ощутить волнение в доме… Вот бы мне поговорить с ним вдвоем, до ужина, я бы все и выяснила… что это просто очередная дурацкая шутка двойняшек».

Джералду пора было возвращаться, и если она хочет увидеть его раньше всех, то ей ничего не остается, кроме как встречать его там, где подъездная аллея выходит на дорогу. Она проворно спустилась по парадной лестнице, оглянувшись на верхние окна, чтобы увериться, что Мамми не наблюдает за ее бегством. Не высмотрев нигде широкого черного лица, увенчанного белейшим тюрбаном и неодобрительно хмурящего брови, она подхватила свои зеленые, в цветочек, юбки и кинулась на аллею со всех ног, сверкая новыми туфельками с лентами.

Темные кедры смыкались наверху аркой, превращая длинную аллею в сумрачный тоннель. Оказавшись под сплетением ветвей, она поняла, что можно больше не бояться быть замеченной из окон дома, и немного замедлила шаг. Она запыхалась – в таком тугом корсете не очень-то разбежишься, – но ноги сами несли ее вперед. Вскоре она выбралась из-под деревьев на дорогу, однако и здесь останавливаться не стала, пока не обогнула кустарник, за которым дом уж был совсем не виден.

Еле переводя дух, вся пылая, Скарлетт присела на пень ждать отца. Ему давно пора было вернуться, но даже хорошо, что он запаздывает: ей нужно время, чтобы прийти в себя, успокоиться и не дать ему ничего заподозрить. Каждую минуту ожидала она услышать стук копыт и увидеть, как отец на полном скаку взлетает на холм; он иначе и не умеет, вечно у него все с головоломной скоростью. Но минуты бежали, а Джералд не появлялся. Она вглядывалась в дорогу, и боль опять начинала терзать душу.

«Нет, нет, не может такого быть! – твердила себе Скарлетт. – И почему же папа все не едет?» Она проследила глазами извилистую дорогу, темно-красную после утреннего дождя; видно было, как эта кровавая полоса стекает с холма и теряется в болотных зарослях. Скарлетт представила себе, как петляет дорога среди кочек, а потом, подальше, поднимается на следующий холм, к «Двенадцати дубам», к прекрасному дому с белыми колоннами. Подобно греческому храму, он короной возвышается над округой. Дом, где живет Эшли. Она вся сосредоточилась на дороге – дороге к Эшли, и сердце забилось чаще. Недоумение, растерянность, ощущение катастрофы, давившие на нее с того момента, когда противные мальчишки Тарлтоны пересказали ей эту сплетню, теперь притаились в глубине души, а на их место потихоньку пробирался жар, владевший ею вот уже два года.

Странно даже подумать, что было время, когда Эшли вовсе не казался ей привлекательным. В дни детства она видела его, он приезжал, уезжал, и Скарлетт не вспоминала о нем. А два года назад, в тот день, когда Эшли, недавно вернувшийся из трехлетнего путешествия по Европе, явился к ним засвидетельствовать почтение, – в тот день она полюбила его. Все случилось очень просто.

Она была на передней веранде, а он скакал по длинной аллее. Он был в сером фланелевом костюме, широкий черный галстук составлял великолепный контраст с сорочкой в складочку. Она и сейчас помнит каждую деталь: и как сверкали сапоги, и камею с головой Медузы в галстучной булавке, и широкополую шляпу, оказавшуюся в руке в тот же миг, как он увидел Скарлетт. Он подъехал, спешился, бросил негритенку поводья и встал перед крыльцом, восхищенно подняв на нее томный взгляд своих мерцающих серых глаз. Яркое солнце играло на белокурых волосах, превращая их в серебристый нимб. «Вот ты и выросла, Скарлетт», – сказал он и, легко взбежав по ступенькам, поцеловал ей руку. А голос-то, голос! Ей не забыть, как подпрыгнуло сердце, когда она его услышала – словно в первый раз! – этот тягучий, полнозвучный, как музыка, голос… B ту же секунду ее потянуло к нему, он сделался нужен ей, она захотела его получить, как хотела, например, есть, или верховую лошадь, или спать в мягкой постели.

И целых два года он всюду бывал с ней – на балах, на пикниках, на гуляньях, на рыбалке – пусть и не так часто, как близнецы Тарлтоны, и не так неотступно, как младшие Фонтейны, однако не проходило недели, чтобы он не заглянул в «Тару».

Правда, Эшли не проявлял открыто любви к ней, и в спокойных серых его глазах никогда не загорался тот жаркий огонь, который Скарлетт прекрасно чувствовала в других мужчинах. И все же – все же она знала: он ее любит. Она не могла ошибиться. Так говорил ей инстинкт – вещь куда более сильная, чем рассудок или знание, рожденное опытом. Очень часто она с удивлением замечала, что в устремленном на нее взгляде нет обычной ленивой сонливости, наоборот – настойчивость, жажда и отчего-то грусть. Она ломала голову: ведь ясно же, что он ее любит, тогда почему бы так и не сказать? Непостижимо. Впрочем, в нем много было такого, чего она не могла постичь.

Он всегда учтив и любезен, но при этом словно где-то далеко, словно чем-то от тебя отгорожен. О чем он думает, не мог сказать никто, и уж менее всех Скарлетт. В краю, где каждый привык говорить именно то, что думает, и сразу, как только подумает, такая замкнутость раздражала. В обычных увлечениях молодых людей своего круга – в охоте, танцах, в картах, в политике – он не отставал от других, а в верховой езде так и превосходил; но в отличие от всех остальных никогда не считал эти милые занятия целью жизни. А в своем интересе к книгам и музыке, в тяге к стихотворству Эшли вообще был одинок.

О-о, ну почему, почему он? Красивый блондин, такой учтиво-отчужденный, такой безумно нудный с вечными своими разговорами о Европе, о книгах, музыке, о поэзии и прочих материях, абсолютно ей неинтересных, – чем он все же столь привлекателен для нее? Ночь за ночью, посидев с ним в сумерках на веранде, Скарлетт потом часами металась по комнате, не в силах спать, и утешала себя только тем, что в следующий раз, прямо вот в следующий раз он сделает ей предложение. Обязательно. Но следующий раз приходил и уходил, а в результате ничего – ничего кроме того, что снедавшая ее лихорадка трепала ее еще яростней.

Она любила его, она желала получить его – и совершенно его не понимала. У нее все было просто и естественно – как ветры, дующие над «Тарой», как желтая река, омывающая подножие холма. До конца дней своих она сохранит эту неспособность понимать хитросплетения и сложности. А тут впервые в жизни она столкнулась с натурой именно сложной и неординарной.

Потому что у Эшли в роду мужчины привыкли проводить досуг в размышлении, а не в действии и предаваться красочным снам воображения, нимало не похожим на явь. Эшли жил в своем уединенном, сокрытом от всех мире, куда более чудесном, чем Джорджия, и с большой неохотой возвращался к реальности. Он смотрел на людей без неприязни, но и без любви; смотрел на жизнь не упиваясь ею и не печалясь. И весь окружающий мир, и свое место в нем он принимал как данность; однако, пожав плечами, уходил опять в себя – в книги, в музыку, в свою собственную вселенную.

И чем сумел он так захватить Скарлетт, когда душа его была чужда ей, она не знала. Сама его загадочность возбуждала ненасытное ее любопытство – как дверь без замка и ключей. И то, чего она не понимала в нем, лишь усиливало ее любовь, а от его странной, сдержанной манеры ухаживать только росла ее решимость заполучить его в собственность. В один прекрасный день он сделает ей предложение. В этом она была уверена – юная, избалованная, незнакомая со словом «поражение». И вдруг, как удар грома, – жуткое известие: Эшли женится на Мелани Гамильтон! Нет, нет, невозможно!

Да ведь всего на прошлой неделе, когда они возвращались в потемках с Дальних холмов, он почти решился: «Скарлетт, мне нужно сказать тебе что-то важное, но я не знаю как». Она скромно потупила глаза, а сердце заколотилось от дикой радости: вот он, счастливый миг! Но Эшли сказал: «Не теперь. Мы почти дома, времени нет. О, Скарлетт, ну что я за трус!» – и, дав шпоры, погнал лошадь наверх, к «Таре».

Скарлетт тогда чуть не умерла от счастья, но сейчас, сидя на пеньке, покрутила в уме эти слова и внезапно увидела в них совсем иной, пугающий смысл. А что, если он собирался сообщить ей о своей помолвке?

О, хоть бы папа поскорей приехал! Она не выдержит больше ни минуты в таком подвешенном состоянии. Скарлетт опять вгляделась нетерпеливо в петли дороги и в который раз была разочарована.

Солнце уже ушло за горизонт, багровый край неба стал ярко-розовым, а наверху, над головой пронзительная лазурь истончалась и проступали оттенки голубовато-зеленого, похожего на яйцо реполова. Несказанный покой предвечерних сумерек опускался на округу. Из низин наползала дымка тумана; свежие борозды и лента дороги утрачивали свое завораживающее кровавое свечение, стало ясно – это обычная бурая земля. Через дорогу, на выгоне, мирно стояли, подняв морды над жердями ограды, коровы, лошади и мулы; они ждали, когда их проводят в стойла и зададут вечернюю порцию корма. Им не нравилась темная тень густых кустов у ручья, они поводили ушами в сторону Скарлетт, чувствуя присутствие человека и словно бы надеясь на него.

Высокие сосны речной долины, совсем недавно еще такие приветливо-зеленые в солнечном сиянии, казались теперь, в неверном свете сумерек, черными великанами, стоящими непроницаемой шеренгой на страже желтых вод. На холме за рекой белые трубы дома Уилксов постепенно терялись среди могучих дубов, и только отдаленные точки огней, зажженных к ужину, показывали, что там есть жилье.

Скарлетт сидела, окутанная живительными запахами свежей земли и всяческой весенней буйной поросли, совершенно нечувствительная к подобным чудесам. Весна, закат, молодые побеги – что в них особенного? Таких красот она не замечала. Это ведь естественно – как воздух, как вода. Другое дело женские лица, лошади, шелковые платья. Это вещи определенные, они могут быть красивы. А остальное – так… И все же этот великий предвечерний покой, разлившийся над ухоженными землями «Тары», подействовал и на ее мятущуюся душу. Скарлетт любила этот край, любила безотчетно, сама о том не ведая; так любила она материнский лик, склоненный под лампой в минуты молитвы.

А на петляющей дороге по-прежнему никаких признаков Джералда. Если придется ждать дольше, Мамми непременно отправится на поиски и начнет ворчать свое извечное «Марш домой, мисс!». И вот, когда Скарлетт утюжила глазами темнеющую пустую дорогу, вдруг послышался топот копыт, но совсем с другой стороны, снизу, от пастбища. Перепуганный скот бросился врассыпную. Джералд О’Хара гнал к дому напрямик и во весь опор. Он скакал на своей толстобокой, мощной, длинноногой охотничьей лошади, подбадривая ее взмахами хлыста и громкими криками. Издали создавалось впечатление, что здоровенного жеребца оседлал озорной мальчишка.

И пусть у нее тревоги через край, но отцом она залюбовалась с горделивой нежностью: не зря он слыл превосходным наездником. «Знать бы еще, почему его, как выпьет, обязательно тянет прыгать через заборы, – думала Скарлетт. – Ведь клятвенно обещал маме, что больше никогда. Мог бы и научиться чему-нибудь после того случая в прошлом году, когда повредил коленку. Упал прямо на этом месте».

Перед отцом Скарлетт не испытывала благоговейного трепета, она чувствовала в нем родственную душу и даже ровесника, не то что в сестрах. Ну как же – он любил прыгать через заборы тайком от жены! Подобные вещи наполняли его мальчишеской гордостью и ликующим сознанием безнаказанности – как и Скарлетт, когда ей удавалось перехитрить Мамми.

Она поднялась понаблюдать за ним.

Большая лошадь достигла изгороди, подобралась и птицей, без видимых усилий, в парящем полете перемахнула на другую сторону. Всадник вопил, крутя хлыстом над головой и потрясая длинными седыми кудрями. Джералд не видел за деревьями свою дочь; он направил коня на дорогу, одобрительно похлопывая его по холке.

– Тут всем, брат, до тебя далеко, в целом графстве, а то и в штате, – проинформировал он свою верховую лошадь – самодовольно и с сильным ирландским акцентом, оставшимся при нем, несмотря на тридцать девять лет, прожитых в Америке. И немедленно принялся в спешном порядке приглаживать волосы, заправлять рубашку и отыскивать галстук, сбившийся куда-то за ухо.

Скарлетт поняла, что торопливые эти охорашиванья имеют целью предстать перед женой с солидным видом джентльмена, спокойно и чинно едущего домой от соседа. Поняла она и то, что ей представился удачный случай начать разговор, не открывая своих подлинных намерений.

Она громко засмеялась.

При первом же звуке, как она и хотела, Джералд вздрогнул и замер; потом увидел дочь, и цветущая его физиономия отразила смесь неловкости, досады и вызова. Он слез с лошади – с трудом, потому что нога в колене после того случая не сгибалась, перекинул поводья через руку, тяжелым шагом подошел к дочери и ущипнул ее за щечку.

– Вот, значит, как, мисси. Шпионишь за мной, значит? И, как твоя сестрица Сьюлен, побежишь ябедничать маменьке?

В басовитом, хриплом отцовском голосе Скарлетт уловила, кроме законного родительского гнева, еще и желание подольститься. Она прищурилась и ехидно поцокала языком, пока он изворачивался, пытаясь вернуть галстук на положенное место. От него крепко несло виски и немного мятой. Ну и, как всегда, табаком, хорошей кожей и лошадьми. Это сочетание запахов Скарлетт неизменно ассоциировала с отцом и инстинктивно искала в других мужчинах.

– Нет, па, я же не болтушка, как Сьюлен, – уверила она и отступила, чтобы оценить придирчивым взглядом результат отцовских усилий по наведению порядка в своей наружности.

Джералд ростом не вышел, всего-то пяти футов с небольшим, но широкие плечи и могучая шея создавали у незнакомых людей представление о крупном мужчине – если видели его сидящим. Кряжистое тело опиралось на крепкие, короткие, широко расставленные, как перед дракой, ноги, всегда в сапогах отличной кожи. Маленькие люди, если подают себя чересчур серьезно, как правило, довольно смешны. Но бойцовый петух пользуется уважением на птичьем дворе – вот так и с Джералдом. Ни у кого никогда и в мыслях не было назвать Джералда О’Хара нелепым коротышкой.

Ему исполнилось шестьдесят, жесткая курчавая шевелюра стала серебристо-белой, но смекалистую, хитрую физиономию еще не изрезали морщины, а острые голубые глазки смотрели твердо и молодо, что вполне естественно для человека, не привыкшего ломать голову над отвлеченными предметами, более сложными, чем сколько карт снести в покере. Настоящий ирландец – вроде и не расставался с родной землей – круглый, румяный, курносый, губастый и задиристый.

Этот экстерьер скрывал добрейшее сердце. Он не выносил, если при нем наказывали раба, не важно, заслуженно или нет, не мог слышать жалобного мяуканья котенка или детского плача; но до ужаса боялся, как бы об этой его слабости не прознали окружающие. А то, что всякий, знакомясь с ним, в первые же пять минут распознавал в нем добрую душу, было ему неведомо; его тщеславие пострадало бы неимоверно, если бы сей факт ему открылся, потому что ему нравилось думать, что все вокруг трепещут перед ним и спешат повиноваться громогласно отданным приказам. Ему никогда не приходило в голову, что все на плантации и в усадьбе повинуются только одному голосу – мягкому голосу его жены Эллен. Эту тайну ему не суждено было узнать, ибо все вокруг, начиная с самой Эллен и кончая наиглупейшим полевым работником, состояли в молчаливом заговоре: хозяин должен считать, что его слово – закон.

А на Скарлетт менее, чем на кого-либо другого, производили впечатление взрывы его темперамента и львиный рык. У Джералда три сына покоились в земле на семейном кладбище, он понимал, что на появление наследника больше надеяться нечего, а Скарлетт была у него старшая, вот он и приобрел обыкновение общаться с ней как мужчина с мужчиной, что ей, кстати, очень нравилось. Она больше походила на отца, нежели младшие сестры: Кэррин, или Кэролайн Айрин, была девочка хрупкая и мечтательная, а Сьюлен, крещенная как Сьюзен Элинор, кичилась своей элегантностью и манерами настоящей леди.

Более того, Скарлетт была связана с отцом неким соглашением о взаимном прикрытии грехов. Если Джералд заставал ее в тот момент, когда она карабкается через забор вместо того, чтобы прогуляться с полмили до ворот, или видел, что она засиживается допоздна с каким-нибудь красавчиком на ступеньках крыльца, то устраивал ей выволочку самолично, причем с большим рвением, но никогда не доводил факт прегрешения до сведения Эллен или Мамми. И Скарлетт тоже – если обнаруживала, что он продолжает сигать на лошади через изгороди после торжественного обещания, данного любимой жене, или узнавала из местных сплетен точную сумму его последнего проигрыша в покер, – она тоже воздерживалась от того, чтобы за общим столом упомянуть о его шалостях – так, невзначай, с искусно разыгранной безыскусственностью, как непременно поступила бы Сьюлен. При этом каждый всерьез убеждал другого, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы такие вещи дошли до Эллен, это только причинит ей лишнюю боль, а ничто на свете не могло бы их вынудить ранить ее нежную душу.

В тающем свете Скарлетт смотрела на отца и неизвестно почему почувствовала, что просто быть с ним рядом – уже утешительно. Он был сильный, живучий, земной и грубый, и все это находило в ней отклик. Совершенно неспособная разбираться в себе и в людях, Скарлетт даже не осознавала, что такие же качества в той или иной степени присутствуют в ней самой, вопреки шестнадцатилетним стараниям Эллен и Мамми вытравить их из нее.

– Теперь у тебя вполне презентабельный вид, – сказала она отцу. – Никто и не догадается, что ты опять взялся за свои проделки, если, конечно, сам не расхвастаешься. Правда, мне кажется, что после того, как ты здесь сломал коленку, прыгать через тот же самый забор…

– Да будь я проклят! Родная дочь мне указывает, где прыгать, а где нет! – загромыхал отец. – У меня своя голова на плечах, вот так-то! А между прочим, что это ты тут делаешь, да еще без шали?

Понимая, что отец пускается на обычные уловки, лишь бы уйти от неприятной темы, Скарлетт погладила его по руке:

– Тебя дожидалась. Я не знала, что ты будешь так поздно. Все гадала, купил ли ты Дилси.

– Купить-то купил, да цена разорительная. И ее купил, и эту ее малышку Присси. Джон Уилкс хотел мне чуть не даром отдать, да не бывать тому, чтобы кто-то сказал, дескать, Джералд О’Хара путает дружбу с торговлей. Я всучил ему три тысячи за обеих.

– Господи боже, па! Три тысячи! И незачем тебе было приобретать Присси.

– Ну все, дожили. Это что же, мои дочери взялись судить меня?! Присси милая девчушка, вот я и…

– Да знаю я ее. Хитрющая дура. А купил ты ее потому только, что Дилси попросила.

Скарлетт возражала отцу спокойно, не принимая в расчет его громовые раскаты. Будучи пойман на добром деле, Джералд О’Хара сразу смутился и поджал хвост. Скарлетт даже рассмеялась: как он все-таки для нее прозрачен! Джералд принялся оправдываться:

– А если и так? Что толку покупать Дилси, когда она собралась разводить сырость из-за ребенка? Нет, никогда больше не позволю своим черным жениться на стороне. Слишком накладно. Ну, все. Пошли домой, ужинать пора.

Стемнело, последний зеленый мазок исчез с неба, от земли пробирало холодом. Но Скарлетт медлила, прикидывая, как перевести разговор на Эшли, чтобы Джералд не понял, зачем ей это. Дело нелегкое, потому что Скарлетт тонкостью не отличалась, а Джералд никогда не промахивался с разгадыванием ее простеньких хитростей, пусть даже она его самого только что разоблачила. Излишней тактичностью он не страдал.

– А как там вообще, в «Двенадцати дубах»?

– Да вроде как обычно. Кейд Калверт приехал, мы потом, когда уладили насчет Дилси, посидели на галерее, выпили пальмовой. Кейд прямо из Атланты, они там все на ушах, разговоры только о войне…

Скарлетт вздохнула. Дай отцу оседлать любимого конька – и конец. О войне и об отделении он будет рассуждать часами. Она перебила его, потянув за другую ниточку:

– А про завтрашнее барбекю речи не было?

– Ну как же. Там эта, как ее звать-то, маленькая такая милашка, она была у нас в прошлом году, ты ее знаешь, кузина Эшли – ах да, Мелани Гамильтон, правильно, – она с братом Чарлзом уже приехала из Атланты и…

– О-о, она приехала?

– Ну да, приехала, такая славная тихоня, словечка зря не обронит, а женщине так и положено. Пошли, дочь, не тяни. А то мама начнет нас разыскивать.

У Скарлетт сердце оборвалось. Одна была надежда – что Мелани по какой-либо причине застрянет в этой своей Атланте. А теперь уж что – даже отец, видите ли, хвалит Мелани за тихий, милый нрав, так не похожий на ее собственный. И Скарлетт пошла в открытую:

– А Эшли тоже был?

– Был. – Джералд сбросил руку дочери и повернулся, вперившись острым взглядом ей в лицо: – Если ты из-за этого пришла сюда дожидаться меня, то почему бы так прямо и не сказать? Что ты виляешь вокруг да около!

Скарлетт ничего не шло на ум, она только чувствовала, что краснеет от досады.

– Ну давай, говори!

А Скарлетт все молчала, жалея, что человеку непозволительно шикнуть на своего отца.

– Хорошо же. Он был и весьма любезно расспрашивал о тебе, равно как и сестры. Все жаждут увидеться завтра с тобой на барбекю и надеются, ничто не помешает тебе приехать. А я так готов поручиться – ничто тебя не удержит, – сказал Джералд язвительно. И добавил без перехода: – Выкладывай, дочь, что там у тебя с Эшли.

– Ничего, – буркнула Скарлетт и потянула отца за руку: – Пойдем в дом, па.

– А, тебе в дом захотелось? Зато мне расхотелось. Я буду стоять тут, пока не разберусь. То-то ты странная какая последнее время. Он разве ухлестывал за тобой? Замуж звал?

– Нет, – отрезала Скарлетт.

– И не позовет.

Скарлетт чуть не взорвалась, но Джералд спокойно ее одернул:

– Придержи язычок, барышня. Я знаю совершенно точно от Джона Уилкса, что Эшли женится на Мелани Гамильтон. И завтра будет это объявлено.

Значит, правда. У Скарлетт упали руки. Дикая боль впилась в нее когтями, как зверь. Все кончено. Вот и отец смотрит на нее жалеючи, хотя и с некоторой досадой: он столкнулся с препятствием, которое не знает как преодолеть. Он любил Скарлетт, но испытывал неловкость оттого, что она вынудила его решать какие-то девчачьи проблемы. Вот у Эллен на такие вещи всегда есть ответ. Скарлетт должна была идти к ней со своими трудностями.

– И хорошо же ты себя выставила? А всех нас? – заорал Джералд, как всегда в минуту волнения не в силах совладать с голосом. – Бегаешь за тем, кто тебя не любит, когда могла бы иметь любого парня в графстве!

Гнев и ущемленное самолюбие оказались сильнее страдания.

– Я просто… просто это для меня неожиданность.

– Ну это ты врешь, – определил Джералд. Потом побуравил взглядом ее горестную физиономию и прибавил в припадке нежности: – Ты прости меня, дочь. Подумаешь, беда какая – ты еще ребенок, и вокруг полным-полно красавцев!

– Мама выходила за тебя вообще в пятнадцать лет, а мне уже шестнадцать, – пробормотала Скарлетт, стиснув зубы.

– Мама другое дело, она не порхала, как ты. Ну, все, дочь, выше нос, приободрись давай. Я тебя на днях возьму с собой в Чарлстон, поедем к тетке Юлалии, там у них такой шум-гам-тарарам из-за Форт-Самтера, ты через неделю и не вспомнишь про своего Эшли.

«Конечно, я для него еще ребенок, – подумала Скарлетт, давясь обидой на отца. – Поманю малышку новой игрушкой, она и забудет, что ушиблась».

– И нечего от меня голову-то воротить и подбородком дергать, – остерег ее отец. – Будь у тебя ум, давно бы вышла за Стюарта или вон за Брента. Подумай над этим, дочь. Выходи за кого-нибудь из близнецов, плантации тогда соединятся, а мы с Джимом Тарлтоном поставим вам прекрасный дом, как раз посередине, под соснами…

– Ты перестанешь когда-нибудь обращаться со мной как с младенцем? – закричала Скарлетт. – Я не хочу в Чарлстон, не хочу дом, не хочу замуж за близнецов! Я только одного хочу…

Скарлетт осеклась, но поздно. Джералд заговорил непривычно тихо и слова тянул медленно, как бы обдумывая по ходу дела, что случалось редко.

– Ты хочешь одного только Эшли, а его-то ты и не получишь. Если б он даже пожелал взять тебя, то очень сомнительно, что я сказал бы «да», невзирая на нашу с Джоном Уилксом распрекрасную дружбу. Я, знаешь ли, – добавил он, заметив, как она изумилась, – я ведь хочу видеть мою девочку счастливой, а с ним ты счастлива не будешь.

– Нет, буду! Буду!

– Не будешь, дочь. Счастье вообще может быть только тогда, когда человек женится на себе подобной.

У Скарлетт язык зачесался от предательского желания заявить что-нибудь этакое: «Однако ты счастлив, а уж вы-то с мамой совсем разные!» – но она этот порыв в себе подавила, опасаясь, как бы отец не надрал ей уши за дерзость.

– Мы ведь с Уилксами разные, – продолжал Джералд все так же медленно, нащупывая слова. – Они отличаются от соседей, отличаются от любой семьи, какую я знаю. Они странные, с чудинкой, им как раз лучше всего жениться на своих двоюродных, чтобы свои заскоки держать при себе.

– Да что ты, па, разве Эшли…

– А ход-то не твой, киска, вот и не вистуй[2]. Я против парня ничего не говорю, он мне нравится. Я когда говорю, что он чудной, то ведь не говорю, что он псих ненормальный. Вот смотри: Тарлтоны – у них всегда будет парочка запойных; Калверты – эти готовы поставить на лошадь все, что имеют; Фонтейны – горячие головы, им убить человека – раз плюнуть. Такого рода заскоки легко понять, они как бы в норме, с кем не бывает. И Джералд О’Хара тоже мог бы их иметь, да Бог уберег. За Эшли ничего подобного не водится. И наверное, он не стал бы бегать на сторону или бить тебя, если б вы поженились. А уж лучше бы бегал и бил – по крайней мере понятно почему и за что. Но у него-то заскок совсем другой, и тут его понять вообще невозможно. Я его люблю, но он ведь по большей части такое говорит – не разберешь, где грива, а где хвост. Вот скажи мне, киска, честно: ты разве понимаешь, куда его заносит с этими его книгами, музыкой, стихами, масляной мазней и прочей дуростью?

– Ох, па! – выпалила нетерпеливо Скарлетт. – Да если бы я вышла за него, я бы все это переменила.

– А, ну да, ну конечно, – заворчал в досаде Джералд, стрельнув в дочь сердитым взглядом. – Переменишь ты, как же, переделаешь его. Значит, мало ты смыслишь в мужчинах, а в Эшли и подавно. Чтоб ты знала: ни одной еще жене не удавалось ни на вот столечко переделать своего мужа. А насчет того, чтобы переделать Уилкса, – так это просто конец света. Вся семейка у них такая, они всегда такие были. И всегда будут – наверняка. Говорю же: это у них врожденное. Чуть что, подхватываются – и в Нью-Йорк или в Бостон, слушать какие-то там оперы или рассматривать пачкотню маслом. Ящиками заказывают у янки немецкие и французские книги, а потом просиживают штаны за чтением и в мечтаниях бог весть о чем – нет бы поохотиться или перекинуться в картишки, как пристало мужчине.

– Да лучшего наездника, чем Эшли, нет во всем графстве! – запальчиво крикнула Скарлетт, оскорбленная намеком на изнеженность Эшли. – Лучше может быть только его отец! А что до покера, то разве не Эшли подсадил тебя на двести долларов прошлый раз в Джонсборо, а?

– Опять мальчишки Калверты протрепались, больше и не знал никто. – Джералд смиренно покачал головой. – Вот и я о том. Эшли на равных с лучшими что в скачках, что в картах, а сядет пить, так и Тарлтонов под стол свалит. Все он может, все умеет, но без души. Потому и говорю: чудной он.

Скарлетт понуро молчала. Против этого ей нечего было возразить, она знала, что отец прав. У Эшли все получалось здорово, но ни к одному из этих удовольствий он не принадлежал душой. Всего лишь проявлял вежливый интерес к тому, что для других составляло главное в жизни.

Верно истолковав ее молчание, Джералд похлопал ее по плечу и сказал не без торжества:

– Вот так-то, дочь! Что бы ты делала с таким мужем? Они все сдвинутые, эти Уилксы, – и без паузы перешел на другой тон, подмазываясь к ней: – Я тут про близнецов вспоминал, так я их тебе не навязываю. Парни славные, но если бы ты глаз положила на Кейда Калверта, то мне без разницы. Калверты люди хорошие, вся семья, хоть старый и взял себе женушку из янки. А когда придет мой срок – да подожди, послушай меня, милая! – я оставлю «Тару» вам с Кейдом…

– Не нужен мне твой Кейд на серебряном подносе! – в ярости перебила отца Скарлетт. – Нечего мне его навязывать! И «Тара» мне не нужна, и никакие плантации! Что такое плантация, когда…

«Когда нет у тебя человека, которого ты жаждешь», – хотела она сказать, но Джералд взревел от обиды. Его «Тара», его самое дорогое достояние – после Эллен, разумеется, – и такой дар отвергнут с надменной небрежностью!

– Ты, Скарлетт О’Хара, стоишь тут и заявляешь мне в лицо, что «Тара», вот эта самая земля, не имеет значения, что это так, ерунда какая-то?

Скарлетт упрямо тряхнула головой. У нее так все болело внутри, что было уже безразлично, рассердится отец еще больше или нет.

– Земля – это единственная в мире штука, которая имеет значение и настоящую ценность! – шумел Джералд, раскинув широко свои короткие крепкие руки. – Только она и важна, потому что только она и остается, не забывай, барышня! Это единственное, ради чего стоит вкалывать, воевать и даже умирать за нее!

Скарлетт сморщила нос:

– Ну, знаешь, па, в тебе говорит ирландец.

– Это что ж – мой позор? Я горжусь этим! Да и тебе не мешало бы помнить, что ты наполовину ирландка. Для всякого человека, в ком есть хоть капля ирландской крови, та земля, на которой он живет, как мать родная! Это тебе должно быть стыдно-то. Я тебе предлагаю самую прекрасную в мире землю – кроме графства Мит в Старом Свете, ясное дело, – а ты что? Ты еще кочевряжишься! – Джералд сам себе нравился в приятном состоянии праведного гнева, он даже начал себя подстегивать и все больше входил в раж, как вдруг что-то в горестном облике Скарлетт заставило его сбавить обороты. – Ладно, чего уж там. Ты мала еще. Все будет, и любовь к земле тоже придет, куда от нее денешься. Ты ведь ирландка. Просто пока ты еще дитя малое, неразумное, вот и печалишься о своем красавчике. Станешь постарше, поймешь, что к чему… Ты все-таки подумай, пораскинь мозгами-то насчет Кейда или хоть близнецов, а может, и насчет этих щеголей, юнцов Эвана Манро. Увидишь, как я тебя снаряжу!

– Ну, па-а!..

Джералд вымотался совершенно. И разговор этот пустопорожний его утомил, и раздражало до крайности, что проблема легла на его плечи. А сверх того – было обидно, что Скарлетт все еще смотрит волчонком. И это после того, как ей предложили лучших парней в графстве да еще и «Тару»! Джералд любил, чтобы его дары встречали поцелуями и ликующим хлопаньем в ладоши.

– Ну, все. Больше чтоб я не видел надутых губ. И не так уж важно, за кого ты выйдешь. Выбирай по себе – джентльмена, южанина и в расцвете сил. А любовь приходит к женщине после свадьбы.

– У тебя понятия Старого Света!

– И очень хорошие понятия! А эти американские затеи с браками по любви – ну что такое, честное слово, прямо как слуги, как янки! Самые лучшие браки – это когда родители выбирают за девушку. Откуда знать такой глупышке, как ты, хороший это человек или паршивец? Вот возьмем Уилксов. Как думаешь, почему у них так все прочно и достойно в каждом роду? Да потому, что женятся они на себе подобных, на двоюродных, как того ждет от них семья.

– О-о!!!

Скарлетт заплакала навзрыд. Мало того что отец привез подтверждение жуткому известию, так он еще напоминает всякий миг о неизбежности этого кошмара. Джералд смотрел на опущенную голову дочери и мучился, переминаясь с ноги на ногу.

– Ты, что ли, плачешь? – спросил он, пытаясь поймать ее за подбородок и повернуть к себе лицом; сам он тоже весь сморщился – от жалости.

– Нет! – крикнула она со страстью и дернулась в сторону.

– Опять врешь, но я доволен. Хорошо, что в тебе есть гордость, детка. Я хочу видеть тебя гордой и завтра, у них на барбекю. Не бывать тому, чтобы по всему графству пошли смешочки и сплетни, что ты бредишь парнем, который ничего, кроме дружбы, и в мыслях не держал.

«Очень даже держал, – подумала Скарлетт, растравляя себе душу. – Еще как держал! Я-то знаю. Чуть-чуть бы побольше времени – и он бы у меня заговорил. О-о, ну почему, почему Уилксам обязательно надо жениться на кузинах!»

Джералд подал ей руку:

– Вот так. Мы с тобой сейчас идем домой, и все это остается между нами. Маму волновать не стоит. Я ничего ей не скажу, и ты тоже. Вытри нос, дочь.

Скарлетт послушно высморкалась в многострадальный свой носовой платок, и рука об руку они вошли под темные своды кедровой аллеи; лошадь тихонько плелась следом. Около дома Скарлетт хотела было опять заговорить, но заметила мать на неосвещенной веранде. Эллен была в капоре, в перчатках, на плечах шаль. А позади, подобно грозовой туче, громоздилась Мамми с черной кожаной сумкой в руке. В этой сумке Эллен держала наготове бинты и медикаменты для своих рабов. У Мамми и всегда-то губы были вполлица, толстые и вывернутые, а уж когда прогневается, то могла выпятить нижнюю вдвое против обычного. Сейчас именно так и было, из чего Скарлетт заключила, что Мамми не просто чего-то не одобряет, а вся кипит.

– Мистер О’Хара! – позвала Эллен, завидев их вдвоем на аллее. Эллен принадлежала к семье, где неуклонно соблюдались все церемонии, даже после семнадцати лет супружества и появления на свет шестерых детей. – Мистер О’Хара, в доме Слэттери беда. У Эмми родился малыш, но он при смерти, а должен быть крещен. Я пойду к ним вместе с Мамми, посмотрю, можно ли что-то сделать?

Она придала голосу вопросительное звучание, словно испрашивала соизволения у мужа и план ее зависел от его одобрения, – пустая формальность, но милая сердцу Джералда. Он сразу пустился в крик:

– Помилуй бог! И почему это всякая белая шваль должна вытаскивать вас в такой час, можно сказать, прямо из-за стола и как раз тогда, когда я собрался рассказать вам, что слышно в Атланте о войне! Ступайте уж, миссис О’Хара. А то ведь всю ночь проворочаетесь на подушке – как же, у кого-то беда, а вас там и нету.

– Она и так-то покоя не дает своей подушке, ночь не ночь, а чуть что, уже на ногах и бежит выхаживать ниггера, а то и с белой швалью нянчиться, эти уж сами могли бы справиться… – монотонно жужжала Мамми себе под нос, топая по ступенькам и направляясь к коляске, ожидавшей их в боковой аллее.

– Посиди на моем месте за столом, родная, – сказала Эллен, нежно проводя рукой в митенке по щеке дочери.

Скарлетт давилась слезами, но материнское прикосновение обладало неизбывной магией – она вздрогнула и потянулась к этой руке, к легкому аромату вербены, исходящему от шуршащего шелка платья. У Скарлетт дух захватывало при взгляде на Эллен: вот истинное чудо, оно живет с тобой под одной крышей, пред ним благоговеешь, оно чарует, завораживает тебя и утешает во всех скорбях.

Джералд усадил жену в коляску и наказал кучеру править осторожно. Тоби, занимавшийся лошадьми Джералда уже двадцать лет, негодующе выпятил губы: не хватало только, чтоб его учили дело делать, его кровное дело! Рядом с ним угнездилась Мамми, каждый был крайне недоволен – великолепная картина неодобрительного африканского высокомерия.

– Если б я не делал для этих оборванцев Слэттери слишком много такого, за что в другом-то месте им пришлось бы выкладывать монеты, – выпускал пары Джералд, – то они с большим бы удовольствием продали мне свои жалкие акры на болоте, и графство преспокойно бы избавилось от них. – Затем, просияв в предвкушении доброго розыгрыша, предложил: – Слушай-ка, дочь, а давай скажем Порку, что, вместо того чтобы покупать Дилси, я продал его самого Джону Уилксу!

Он бросил поводья стоявшему рядом негритенку и взошел на крыльцо. Про разбитое сердце Скарлетт он и думать забыл и сосредоточился на том только, как одурачить своего слугу. Скарлетт медленно поднималась следом, с трудом отрывая ноги от ступеней. Что ни говори, а они с Эшли составили бы куда менее странную чету, чем ее отец с Эллен Робийяр О’Хара. И в который уже раз она подивилась тому, что ее громогласный, толстокожий отец заполучил в жены такую женщину, как ее мать. Ведь в целом свете не нашлось бы двоих людей, столь далеких друг от друга по рождению, воспитанию и душевному складу.

Глава 3

Эллен О’Хара по тем дням считалась женщиной пожилой: ей было тридцать два года, она родила шестерых детей и троих из них похоронила. Росту она была высокого, на голову выше своего низенького энергичного супруга, но двигалась в тогдашних широких, колеблющихся на обручах юбках с такой спокойной грацией, что рост вовсе не бросался в глаза. Округлая, гибкая, цвета сливочного масла шея, поднимающаяся над черной тафтой тугого лифа, всегда чуточку была отведена назад, словно под избыточной тяжестью узла роскошных блестящих волос, забранных в сетку на затылке. Эти прекрасные черные волосы и темные миндалевидные глаза в чернильно-черных, будто наведенных, ресницах ей достались от матери-француженки, чьи родители бежали на Гаити во время революции 1791 года. Прямой нос и широкие, четко очерченные скулы – это от отца, офицера наполеоновской армии. Резкость отцовского наследства скрадывалась, впрочем, нежным изгибом женской щеки. Все остальное сделала жизнь – придала ее облику горделивость, но без спеси, одарила грустным изяществом и полностью лишила способности радоваться.

Ей бы искру в глазах, теплоту в улыбке, живость в голосе, звучавшем для всех в доме тихой мелодией, – и она была бы красавицей поразительной. Эллен сохранила протяжный и плавный говор жителей прибрежной Джорджии, с певучими гласными и смягченными согласными; чувствовался в ее речи и легчайший французский акцент. Этот голос никогда не повышался – ни со слугами, ни с детьми, однако же именно этому голосу повиновалась вся «Тара», попросту не обращавшая внимания на грозный рык хозяина.

Сколько Скарлетт помнила, мать всегда была одинакова: мягкий, ласковый голос – хвалит она тебя или укоряет; все у нее получается ловко и без суматохи – несмотря на постоянную угрозу кризисов в домашнем укладе, создаваемую взрывоопасным характером Джералда. Эллен всегда держалась спокойно и не согнулась даже тогда, когда схоронила троих сыновей, умерших во младенчестве. Скарлетт ни разу не видела, чтобы мать откинулась на стуле или в кресле – хоть бы коснулась спинки. Как не видела ее и сидящей с праздными руками. Если собиралось общество, у нее в руках была тонкая вышивка, в остальных же случаях мать занималась рубашками Джералда, девичьими платьями или одеждой рабов. Скарлетт не могла себе представить материнские руки без золотого наперстка, а ее шелестящую шелком фигуру – без сопровождения негритянской девчушки, в чьи обязанности только и входило, что выдергивать наметку из шитья да носить за Эллен коробку с иголками-нитками из комнаты в комнату; так они и ходили вместе – Эллен ведь надо было проследить и за уборкой в доме, и за готовкой, и как обстоит дело в бельевой.

Никогда Эллен не изменяла этому стилю строгого и ясного смирения, как не позволяла себе и ни малейшей небрежности ни в чем; она всегда выглядела безупречно, в любой час дня и ночи. Когда Эллен собиралась на бал, или готовилась принимать гостей, или просто ехала в Джонсборо, то вокруг нее хлопотали две горничные и Мамми в придачу, и часто бывало, что пройдет часа два, пока она удовлетворится результатом. Но если возникали непредвиденные обстоятельства, она не тратила время на туалеты, собиралась в момент, изумляя всех быстротой и аккуратностью.

Комната Скарлетт находилась напротив материнской, и с детства она привыкла к топоту босых ног на рассвете, к торопливому настойчивому стуку в дверь Эллен и приглушенным, испуганным голосам негров, прибегавшим известить хозяйку о болезни, родах или смерти в какой-нибудь из беленых хижин, длинным рядом стоящих в четверти мили от дома. Будучи ребенком, Скарлетт часто подбиралась к двери и через узюсенькую щелку видела Эллен – как она появляется из темной комнаты, освещенная мерцающим огоньком свечи, уже со своей медицинской сумкой под мышкой, причесанная волосок к волоску, все пуговки застегнуты, и тихонько говорит, указывая на дверь, откуда слышится мерное беззаботное похрапывание Джералда: «Ш-ш-ш! Не так громко. Вы разбудите мистера О’Хара. А болезнь там у вас не настолько серьезная, от этого не умирают».

Материнский шепот, сочувственный, но твердый и уверенный, неизменно действовал успокаивающе на Скарлетт. Да, это было хорошо – забираться обратно в постель и знать, что Эллен О’Хара вышла из дома в ночь, и все правильно, все так и должно быть.

А утром, проведя бессонные часы в бдении у постели роженицы, а то и у смертного одра, когда старый доктор Фонтейн, а также молодой доктор Фонтейн, оба находились вне досягаемости и невозможно было вызвать их ей в помощь, – утром Эллен, как обычно, появлялась за завтраком во главе стола, черные глаза обведены кругами усталости, но ни голос, ни манеры не выдают напряжения. Под нежной, женственной оболочкой в ней скрывалась сталь, внушавшая благоговейный трепет всем домашним – и Джералду не меньше, чем девчонкам, хотя он скорее бы умер, чем признался в этом.

Порой, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать на ночь свою рослую маму, Скарлетт смотрела на этот нежный рот с коротенькой, почти прозрачной верхней губкой и думала, как легко, слишком легко его ранить. Наверное, никогда эти губы не гримасничали в глупом девчоночьем хихиканье и не шептали долгими вечерами секретов на ушко лучшей подруге. Нет, ну что за ерунда приходит в голову! Мама всегда была и будет в точности как сейчас – свет неприступный, оплот доброты, источник мудрости, единственный человек, который знает ответы на все вопросы.

Но Скарлетт ошибалась. Когда-то, давным-давно, Эллен Робийяр из Саванны умела хихикать и заливаться смехом – столь же беспричинно и необъяснимо, как любая пятнадцатилетняя девчушка в этом прелестном приморском городе. И долгими вечерами шепталась с подругами, обмениваясь секретами и открывая свои тайны – все, кроме одной. Это было в тот год, когда Джералд О’Хара, будучи на двадцать восемь лет старше Эллен, вошел в ее жизнь. В тот же год, когда юный и черноглазый ее кузен, Филипп Робийяр, ушел из нее. Потому что, покидая Саванну навсегда, этот повеса с бьющим наповал взглядом и дикими замашками, этот самый Филипп забрал с собой все цветение, весь свет души Эллен и оставил кривоногому маленькому ирландцу, который на ней женился, одну только оболочку – красивую и нежную.

Однако и этого было достаточно Джералду, ошеломленному невероятной удачей – как же, ведь он и правда заполучил Эллен в жены! А если что-то и ушло из нее, то он не страдал от потери. Ведь он был человек смекалистый, он знал, что должно было свершиться не иначе как чудо, чтобы он, ирландец, без корней в Америке, без крепких связей в обществе, и вдруг бы завоевал дочь одного из самых богатых и знатных семейств на всем Атлантическом побережье. У нее вон какая родословная, а он никто, он сам всего добился, сам себя сделал.

Джералд приехал в Америку, когда ему шел двадцать второй год. Приехал он в спешном порядке, как многие настоящие ирландцы и до и после него, приехал в чем был, с двумя шиллингами в кармане, оставшимися от платы за проезд, при этом голова его стоила довольно дорого – гораздо дороже, по его убеждению, чем совершенное им злодеяние. Да ни один оранжист по эту сторону ада не стоил того, чтобы британское правительство или сам дьявол отвалили за него сотню фунтов. Но если уж какой-то земельный агент отсутствующего английского лендлорда причинил своей смертью такие переживания правительству, значит, самое время Джералду О’Хара подаваться в бега, и срочно. Ну, было, ну, обозвал он агента «оранжистом-ублюдком», однако это еще не повод, чтобы оскорблять Джералда, насвистывая прямо ему в лицо «Воды Бойна».

Битва у Бойна произошла сто лет назад, но для семейства О’Хара и всей округи это было как вчера. Все перед глазами: перепуганный принц Стюарт спасается бегством, и в клубах пыли исчезают их надежды и чаяния, а также их земли и богатства, оставленные на разграбление принцу Оранскому и его отрядам с ненавистными оранжевыми кокардами.

По этой и по другим причинам семья Джералда не склонна была принимать к сердцу фатальный исход его перебранки с агентом, но тут присутствовали отягчающие обстоятельства. Мужчины О’Хара давно не нравились английской полиции, их подозревали в антиправительственной деятельности, и Джералд оказался не первым О’Хара, которому пришлось брать ноги в руки и покидать Ирландию в предрассветный час. Два его брата, Джеймс и Эндрю, о которых он помнил только, что это были ребята с крепко сжатыми губами, появлявшиеся и исчезавшие в самый глухой час ночи, занятые какими-то таинственными делами, а порой пропадавшие и по неделям, отчего мать терзалась в тревоге, – так вот, несколько лет назад они отбыли в Америку. И случилось это после того, как у них во дворе был обнаружен небольшой винтовочный арсенал, прикопанный под свинарником. Теперь они стали преуспевающими торговцами в Саванне. «Один Господь милосердный ведает, где это такое», – говаривала мать, тяжко вздыхая всякий раз, как заходила речь о двух ее старшеньких. К ним-то и отправили Джералда.

Мать на дорожку клюнула его в щеку и с жаром благословила, а отец сказал: «Помни, кто ты есть, и никому не давай спуску». Пятеро долговязых братцев похлопали его по плечам – с одобрением, но слегка покровительственно, все-таки он у них был еще сосунок, да и росточком не удался.

Отец и братья – все были широкие в кости и вымахали за шесть футов, а Джералд к двадцати годам понял, что пять футов и четыре с половиной дюйма – вот и все, что Господь собирался отпустить ему в своей неизреченной мудрости. Не в характере Джералда было растрачивать себя попусту на сожаления из-за нехватки вышины, да это и не мешало ему никогда добиваться того, что он хотел. Скорее даже можно сказать, что эта его компактная конструкция и сделала Джералда тем, кем он стал. Он ведь рано усвоил, что маленькому человеку, если он хочет выжить среди здоровяков, нужно быть твердым, как кремень. И Джералд стал твердым, как кремень.

Его рослые братья были мрачны и молчаливы, семейные предания о былой славе, утраченной навсегда, грызли им душу затаенной ненавистью, изредка только прорываясь черным юмором. Уродись Джералд богатырем, он тоже, как и другие О’Хара, молча и мрачно пополнил бы ряды повстанцев. Но Джералд был, по выражению любящей матушки, «крикун и дурья башка», нрав имел горячий, заводился мгновенно, чуть что – лез в драку, и его постоянная готовность почесать кулаки так и бросалась в глаза. Он расхаживал среди крупнокалиберных своих братьев, как бентам на гумне, взъерошив перья и задрав гребешок, норовя зацепить громадных кохинхинов. А они его любили и поддразнивали легонько, чтоб послушать, как он «дерет глотку», а бывало, что и поколачивали увесистыми кулачищами, но так только, пусть малыш знает свое место.

Если образовательный багаж, с которым Джералд явился в Америку, был скуден, то сам он об этом не догадывался. Но и не разволновался бы, если б ему сказали. Мать учила его читать и разборчиво писать. Он знал арифметику. Вот, собственно, и все, если иметь в виду регулярное образование. Из латыни ему были известны ответствия хора на мессе, а из истории – исключительно факты несправедливостей по отношению к Ирландии. Он не слышал о других поэтах, кроме Мура, и музыка для него заключалась лишь в ирландских песнях, звучавших на родине. Питая уважение к тем, кто почерпнул из книг больше знаний, он, однако, нисколько не переживал на свой счет. Да и к чему такие премудрости в новой стране, где самая дремучая гнусь болотная может сделать громадное состояние? В стране, где от человека требуется только быть покруче и не бояться работы?

И Джеймс с Эндрю, взяв его к себе в магазин в Саванне, тоже не сетовали на отсутствие у него образования. Они очень скоро прониклись уважением к брату за четкий почерк, точность в цифрах и сообразительность в торговых сделках, тогда как познания в литературе и музыке, обладай он таковыми, заставили бы их презрительно фыркнуть. В те годы Америка была добра к ирландцам. Эндрю и Джеймс проложили себе путь к успеху, перегоняя фургоны с товаром из Саванны в глубь Джорджии, потом открыли собственную торговлю и вполне процветали, а Джералд процветал вместе с ними.

Американский Юг ему понравился, и он скоро сам себя стал считать южанином. Правда, в жизни Юга и южан было много такого, чего он так и не уразумел, зато покер и скачки, страсть к политике и дуэльный кодекс, права штатов и проклятия всем янки, рабовладение и Король Хлопок, презрение к «белой швали» и подчеркнуто галантное отношение к женщине – все это он принял, как свое. Он даже выучился жевать табак. А учиться не терять голову от виски ему не было нужды – он таким родился.

Однако Джералд оставался Джералдом. Изменились намерения, образ жизни, но манеры свои он менять бы не стал, даже если бы сумел изменить их. Он восторгался ленивой элегантностью богатых плантаторов, когда они выбирались в Саванну из своих болотных царств – у них под седлом были чистокровные лошади, а следом тянулись кареты со столь же элегантными дамами и фургоны с черными рабами. Но Джералд уж ни в коем случае не мог быть элегантным. Их ленивая, плавная речь была приятна слуху, но родной ирландский говорок, живой и быстрый, словно прилип у него к языку. Ему нравилось небрежное изящество, с каким они проворачивали наиважнейшие дела, ставили на кон целые состояния, плантации, рабов и добродушно, не теряя хорошего настроения, отписывали свои потери – будто швыряли горсть мелочи негритятам. Но Джералд знал, что такое бедность, и не смог бы выучиться терять деньги с хорошим настроением и небрежным изяществом. А что – приятный народ эти жители прибрежной Джорджии: разговаривают мягко и вежливо, ни с чего впадают в ярость и пленяют своей изменчивой несообразностью. В общем, Джералд их полюбил. Но в юном ирландце, закаленном холодными влажными ветрами иной страны, где были туманные болота, но не водилось болотной лихорадки, – в этом упрямом ирландце бродила буйная, мятежная сила, не дававшая ему слиться с неторопливым течением жизни под солнцем субтропиков, среди малярийных топей.

У местной знати он учился тому, что находил для себя полезным, остальное отбрасывал. А самым для себя полезным из всех развлечений южан он посчитал покер – при условии, что тебя не берет виски. Как раз эти его выдающиеся природные способности к картам и выпивке и принесли ему два самых ценных приобретения из трех: слугу и плантацию. Третьим драгоценным приобретением была жена, но ее он относил исключительно на счет неизъяснимого и чудесного благоволения Господня.

Этот слуга, звали его Порк, был ослепительно-черен, исполнен достоинства и чрезвычайно искушен во всех тонкостях портновского искусства и элегантности. Он появился у Джералда в результате затянувшейся на всю ночь партии в покер с неким плантатором, который по части лихого блефа был равен Джералду, а по части новоорлеанского рома – нет. И хотя бывший владелец предлагал потом за Порка двойную цену против его стоимости, Джералд отказал наотрез. Потому что обладание первым в жизни рабом, да еще таким рабом, «лучше которого, черт побери, не сыскать слуги на всем побережье», означало первый шаг на пути к осуществлению заветного желания. Джералд хотел стать джентльменом – владельцем земли и рабов.

Он не намерен был тратить дни свои на торговлю, а вечерами при свече корпеть над колонками цифр. В отличие от братьев он остро переживал социальное клеймо «А-а, этот, из торговых». Нет, Джералд хотел быть плантатором. Ему не давала покоя жажда ирландца, живущего арендатором на своей земле, на той самой земле, что когда-то принадлежала его семье, его народу, и он уже видел прямо наяву зеленые акры собственных полей, расстилающихся перед ним насколько хватает глаз. У него была цель, единственная цель, и он беспощадно смел бы все на пути к ней. Он хотел иметь свой дом, свою плантацию, своих собственных лошадей и своих собственных рабов. И здесь, в новой стране, свободной от двух главных опасностей, подстерегавших человека на его родине, – от налогов, что съедают чуть не все выращенное, и от вечной угрозы внезапной конфискации, – здесь у него все это будет. Но иметь желание и иметь желаемое – это, как он осознал с течением времени, вещи совершенно разные. В прибрежных районах Джорджии аристократия окопалась слишком плотно, не оставив ему даже надежды отвоевать себе место под солнцем.

И тогда рука судьбы, объединившись с рукой ловкого картежника, преподнесла ему плантацию, которую он впоследствии назвал «Тарой»[3], и, соответственно, перевела его на жительство с побережья в предгорья северной Джорджии.

А дело было так. Однажды душным весенним вечером Джералд сидел в каком-то салуне, как вдруг случайный обрывок разговора за соседним столом заставил его навострить уши. Незнакомый человек, уроженец Саванны, рассказывал, что только вот вернулся домой из глубинки, где прожил двенадцать лет. Оказывается, за год до переезда Джералда в Америку он выиграл в земельной лотерее, которую проводили власти штата с целью заселить обширный край, откуда вытеснили индейцев. И он туда поехал и заложил плантацию; а теперь дом у него сгорел и сам он устал от «треклятого места» и мечтает, как бы сбыть его с рук.

Джералд, ни на минуту не расстававшийся с мыслью о собственной плантации, тут же представился и включился в разговор. Он заинтересовался еще больше, когда услышал, что в северных районах штата полно новоселов из Северной и Южной Каролины, а также из Виргинии. Джералд уже достаточно прожил в Саванне, чтобы усвоить точку зрения побережья: дескать, здесь пуп земли, а все остальное – глухомань и в каждом кусту индеец. По делам компании «Братья О’Хара» Джералду случалось бывать в Огасте, за сто миль вверх по реке Саванне. Оттуда он ездил в старые города внутренних районов и знал, что вся эта полоса тоже заселена давно и прочно. А вот как там дальше?.. По описанию приезжего выходило, что его плантация расположена еще глубже, где-то на северо-западе от Саванны, миль за двести пятьдесят, а то и больше, и немного южнее реки Чаттахучи. А территорию севернее этой реки, насколько было известно Джералду, до сих пор держали индейцы чироки. Однако чужак высмеял его предположение насчет индейских набегов и поведал о том, как процветают города и плодоносят плантации на новых землях.

Часом позже, когда ручеек беседы стал иссякать, Джералд поднял невинный взор круглых голубых глаз, который ну никак не сочетался с коварным умыслом, и предложил поиграть. Спустилась ночь, и выпивка то и дело шла по кругу, – словом, остальные игроки сложили карты, и Джералд с чужаком остались один на один. Тот подвинул на кон все свои фишки, а следом за ними – документ на плантацию; Джералд тоже подвинул все свои фишки, а сверху положил бумажник. То, что деньги в нем принадлежали не ему, а фирме братьев О’Хара, не слишком отягощало совесть Джералда, во всяком случае, он не собирался бежать каяться в грехах до утренней мессы. Он знал, чего хочет, а когда Джералд чего-то хотел, то он того и добивался, причем самым прямым и коротким путем. Более того, он так верил в свою судьбу и в четыре двойки, что даже и не задумывался, как возвращать деньги, если ставка будет повышена.

– Ничего вы от этого не выгадали, а я так даже рад, что не надо больше платить налогов за это местечко, – вздохнул обладатель четырех тузов и потребовал перо и чернила. – Большой дом сгорел год назад, а поля заросли сорняком и кустарником. Но это ваше.

– Никогда не мешай карты с виски, если только тебя с пеленок не приучили к ирландскому самогону, – совершенно серьезно заявил Джералд Порку, когда Порк помогал ему улечься спать.

Слуга, пребывавший в восхищении перед новым хозяином, начал даже осваивать ирландский говорок, и они заговорили на такой чудовищной смеси наречий, что это поставило бы в тупик любого, только не их самих.

Мутная, илистая Флинт-Ривер безмолвно несла свои воды меж стен из высоких сосен и дубов, оплетенных диким виноградом; река изгибалась излучиной у земель Джералда, словно обнимая их руками с двух сторон. Для Джералда, стоявшего на месте прежнего дома, эта живая зеленая застава была зримым, ласкающим душу свидетельством права собственности, он гордился ею, как будто самолично возвел эту стену, чтобы отметить границы своих владений. Он стоял на почерневших камнях пожарища, смотрел на двойной ряд тенистых кедров, ведущих к дороге, и крепко ругался от радости, не находя слов для благодарственной молитвы. Это его деревья! И широкая, буйно поросшая лопухами лужайка тоже его! И молоденькие магнолии в белых звездчатых цветах! Невозделанные поля в щетине тоненьких сосенок и нахального подлеска, раскатившие свои красновато-бурые волны далеко вокруг, – все здесь принадлежит Джералду О’Хара, здесь все его, потому что он такой упорный крепколобый ирландец и у него хватило куража поставить на карту все, что есть.

Джералд закрыл глаза и в покое мирно лежащих полей вдруг ясно понял: вот он и дома. Здесь, где он стоит сейчас, поднимутся новые белые стены. Через дорогу будет изгородь из жердей – выгон для сытых толстобрюхих коров и породистых лошадей. А красные земли, сбегающие по склонам холма к плодородной пойме реки, засияют белизной, как гагачий пух под солнцем, – хлопок, акры и акры хлопка! Звезда О’Хара всходила снова.

Джералд взял свою небольшую долю из общего котла, призанял монет у своих не пылавших энтузиазмом братьев, получил хорошенькую сумму под залог земель и с этими деньгами, купив своих первых полевых работников, уехал в «Тару», жить одиноким холостяком в домике надсмотрщика, пока не будет готов его собственный белостенный дом.

Он расчистил поля, разбил хлопковые плантации, занял у братьев еще денег и купил еще рабов. В семействе О’Хара действовали законы клана, все они держались друг друга и в процветании, и в нищете, причем вовсе не от чрезмерной родственной нежности, а потому, что за время невзгод твердо усвоили правило: чтобы выжить, семья должна противостоять всему свету единым фронтом. Братья ссудили Джералду деньги, и в последующие годы деньги эти вернулись к ним с лихвой. А плантация постепенно расширялась – Джералд подкупал другие участки по соседству, и в назначенный срок вырос его белостенный дом, ставший теперь не мечтой, а явью.

Построенное рабами громоздкое сооружение вольготно расположилось на холме, фасадом на зеленый склон пастбища и реку внизу; Джералду оно нравилось ужасно, потому что, пусть и новое, оно несло на себе налет зрелости и солидности, приходящий обычно с годами. Старые дубы, под сенью которых не так-то, в общем, и давно скользили бесшумно индейцы, плотно обступили дом своими мощными стволами, смыкая ветви над крышей. Лужайка, очищенная от лопухов, густо поросла клевером и бермудской травой, и Джералд строго следил за тем, чтобы она содержалась в порядке. Здесь все – от кедровой аллеи до белых хижин на участке рабов, – все в «Таре» имело вид основательный, прочный и почтенный – на века. И всякий раз, когда Джералд на полном скаку вылетал из-за поворота и в зеленой прорези ветвей открывалась ему крыша дома – его собственного, родного дома! – сердце у него прямо лопалось от гордости. Каждый раз как в первый раз.

Он таки сумел, он сделал, маленький, упрямый и драчливый хвастунишка Джералд.

Он отлично ладил со всеми в графстве, исключая Макинтошей, чьи земли примыкали к его владениям слева, и Слэттери, занимавших жалкие три акра в болотистой низине справа, между рекой и плантацией Джона Уилкса.

Всякий знает, Макинтоши – это ирландские шотландцы и вдобавок оранжисты, и будь они святее всех святых, но за таких предков заслуживали в глазах Джералда вечного проклятия. Да, они живут в Джорджии уже семьдесят лет, а до того целое поколение выросло в Каролинах, но первый-то из клана, кто ступил на берег Америки, прибыл из Ольстера, так о чем говорить!

Семейка держалась замкнуто и высокомерно, общалась строго между собой, браки заключала только с каролинской родней, и Джералд был не одинок в своей неприязни. Народ в графстве отличался добрососедством и общительностью и не очень-то жаловал тех, кто подобных качеств был лишен. Поползли слухи: якобы Макинтоши за отмену рабовладения и сочувствуют аболиционистам. Такая молва, конечно, не способствует популярности. Правда, старый Энгус Макинтош в жизни не отпустил на волю ни одного раба и даже совершил непростительное нарушение общепринятых правил, продав часть своих негров заезжим работорговцам, направлявшимся на тростниковые плантации Луизианы. Однако факты фактами, а молва молвой.

«Он аболиционист, без вопросов, – заметил как-то Джералд Джону Уилксу. – Да только у оранжистов ведь как: если принцип прет против шотландской жадности, то принципу же хуже. Шотландская прижимистость, она всегда верх возьмет».

Со Слэттери обстояло иначе. Белая шантрапа! Им не доставалось даже того уважения, какое выжимала из соседей крутая независимость Энгуса Макинтоша. Старший Слэттери, зубами вцепившийся в свои акры, хотя Джералд и Джон Уилкс не раз предлагали купить их у него, был просто немощный нытик. Жена его, распатланная, на вид совсем больная и без сил, произвела на свет целый выводок чумазых, пугливых, как кролики, ребятишек и каждый год исправно сей выводок пополняла. Том Слэттери рабов не имел и сам, с двумя старшими сыновьями, рвал жилы на своих хлопковых акрах, а жена возилась с младшими вроде как на огороде – предполагалось, что она там выращивает овощи. Но как-то так получалось, что хлопчатник у него плодоносил редко, да и огорода, по причине того, что миссис Слэттери постоянно была на сносях, явно не хватало на такую прорву.

Всем стал привычен вид Тома Слэттери, обивающего соседские пороги: то он клянчит семян для посева, а то обрезков бекона, «чтоб как-то перебиться». Под вежливостью он чувствовал презрение и ненавидел своих соседей со всей той малостью сил, которой еще обладал. А особенно он ненавидел «чванство негров при богачах». Черные домашние слуги в графстве ставили себя выше всякой там белой шантрапы, их откровенно глумливые ухмылки больно его жалили, и в то же время их более устойчивое положение в жизни возбуждало в нем острую зависть. В противоположность его собственному нищенскому существованию, они-то были хорошо кормлены, добротно одеты и имели присмотр в болезни и в старости. Они гордились именами своих хозяев и в высшей степени чванились тем, что принадлежали людям знатным, а он – он был пария, отверженный, презираемый всеми.

Том Слэттери мог бы продать свое хозяйство любому плантатору в графстве, причем втрое против действительной стоимости, и тот бы счел, что денежки потрачены не зря, а на благое дело избавления сообщества от бельма на глазу. Однако Том оставался на месте, довольствуясь выручкой от тюка хлопка в год и соседским милосердием.

Со всеми прочими в графстве Джералд завязал дружеские, а то и близкие отношения. Уилксы, Калверты, Тарлтоны, Фонтейны – все сразу улыбались, завидев маленькую фигурку на большом белом коне, галопом скачущем по дорожке к их дому, улыбались и давали знак слугам готовить высокие стаканы для бурбона: гость любил, чтобы в виски добавляли чайную ложечку сахару и толченый листик мяты. Джералд располагал к себе, и то, что дети, негры и собаки распознавали в нем с первого взгляда, со временем открылось всем соседям: Джералд – добрая душа, у него всегда наготове и сочувственное ухо, и открытая чековая книжка, а громовой голос и свирепые замашки – это так, камуфляж.

С прибытием Джералда везде начинался сумасшедший дом: собаки заходились радостным лаем, черная детвора визжала, кидаясь наперегонки встречать его, ссорясь из-за привилегии подержать его лошадь и корчась от смеха на необидную его брань. Белые малыши шумно требовали, чтобы он сел, устроил их на коленке и покатал: и он садился, и брал их на колени, и катал, а сам тем временем уже громил в разговоре со старшими политиканов янки. Дочери его друзей выбирали его поверенным своих любовных дел, а юноши, боявшиеся признаться отцу в карточных долгах, узнавали в нем настоящего друга, который в беде не оставит.

– Это что же такое, – орал Джералд, – выходит, ты уже месяц в долгах?! Господи боже мой, что ж ты, паршивец, раньше не спросил у меня денег?!

Его грубость была не в новинку, никто и не думал оскорбляться. Молодые люди просто зеленели и начинали лепетать:

– Ну что вы, сэр, как я могу беспокоить вас, я бы себя возненавидел, а мой отец…

– Твой отец – прекрасный человек, и не спорь, но крутой, так что возьми-ка вот это и давай больше об этом ни гугу.

Плантаторские дамы капитулировали последними. Однажды вечером миссис Уилкс, «выдающаяся женщина и с редким даром молчания», как охарактеризовал ее Джералд, сказала мужу под удаляющийся стук копыт Джералдовой лошади: «Язык у него грубоват, но он джентльмен». И Джералд стал своим – окончательно и определенно.

Он не знал, что на это потребовалось около десяти лет. Ему никогда и в голову не приходило, что поначалу соседи поглядывали на него искоса. Сам-то он всегда считал, что принадлежит и этому краю, и этому кругу с того момента, как переехал в «Тару».

В сорок три года Джералда, напоминающего теперь крепким своим телом и цветущей физиономией этакого сквайра на охоте с рекламной картинки, посетила мысль, что «Тара», хоть она и дорога ему, а также милые люди графства с открытыми сердцами и открытыми домами – это еще не все в жизни. Ему нужна жена.

«Тара» истосковалась по хозяйке. Жирная кухарка, из дворовых негров, переведенная по необходимости на кухню, никак не поспевала с готовкой ко времени, а горничная, бывшая полевая работница, позволяла пыли скапливаться на мебели, и никогда у нее под рукой не было чистой скатерти. Если наезжали гости, то поднималась жуткая суматоха, все делалось на скорую руку и абы как. Порк, единственный негр во всем поместье, обученный домашним делам, осуществлял общее руководство и надзор за другими слугами, но и он с годами распустился и стал небрежен, втянувшись в безалаберный образ жизни Джералда. Как лакей, он содержал в порядке хозяйскую спальню, как дворецкий – прислуживал за столом с достоинством и чувством стиля, а всему остальному просто предоставил идти своим чередом.

С безошибочным африканским чутьем негры очень скоро раскусили истинную натуру Джералда: он громко лает, да никогда не кусает – и бессовестно этим пользовались. Воздух вечно сотрясался от угроз продать всех негров к чертовой матери на юг и посечь всех подряд кнутом, но еще не было случая, чтобы из «Тары» продали хоть одного раба, а насчет порки, так действительно однажды досталось хлыстом конюху, но за дело – что не стал вываживать и чистить любимую лошадь Джералда после целого дня под седлом.

Цепкие голубые глазки Джералда подмечали, как хорошо налажены дома у соседей и с какой легкостью управляются с челядью гладко причесанные плантаторские жены в шелестящих юбках. Он понятия не имел, что эти изящные дамы крутятся с раннего утра до поздней ночи, скованные бесконечной цепью домашних забот, наблюдая за кухней и детской, за стиркой и шитьем. Он видел только результаты, а результаты впечатляли.

Настоятельная необходимость завести жену встала перед ним со всей остротой однажды утром, когда он одевался перед поездкой в город. Порк сунул ему под нос его любимую рубашку в мелких защипах, которую неумелая горничная пыталась подштопать, а вместо этого привела в совершенную негодность, и сказал:

– Миста Джералд, что вам нужно, так это жену, и такую жену, у которой будет полон дом ниггеров.

Джералд отчихвостил Порка, чтоб не наглел, но в душе-то понимал, что слуга прав. Вот и рубашку пришлось ему отдать: кто же, кроме лакея, ее теперь наденет. Порк с довольным видом скатал рубашку, а Джералд призадумался. Он хочет жену, хочет детей, и все это надо провернуть быстро, иначе будет поздно. Но он не собирается жениться на ком попало, как вон мистер Калверт – взял в жены гувернантку своих детей, да еще из янки. Нет уж, его жена должна быть леди, леди по крови, с манерами не хуже, чем у миссис Уилкс, и способная управлять «Тарой», как миссис Уилкс управляет своим имением.

Но было два препятствия к тому, чтобы породниться с каким-либо семейством в своем графстве. Первое: очень туго с девицами брачного возраста, а второе, и более существенное, – что он тут «человек новый», хотя и живет постоянно уже десять лет, и, кроме того, иностранец. Никто ничего не знает, из какого он рода. Хоть здешнее общество и не столь неприступно, как аристократия побережья, но все же ни одна семья не пожелает выдать дочь за человека, у которого неизвестно даже, что был за дед.

Джералд понимал, что среди искренне расположенных к нему людей, с кем он вместе охотился, пил и рассуждал о политике, едва ли сыщется хоть один, на чьей дочери он смог бы жениться. И он уж никак не намерен был допустить, чтобы у кого-то за обеденным столом началось обсуждение его неудачных ухаживаний: вот, мол, такой-то папаша с огромным сожалением вынужден был отказать Джералду О’Хара. Он знал, что именно так обстояло бы дело, но осознание сего факта отнюдь не принижало его перед соседями, не давало оснований чувствовать свою ущербность. Ничто и никогда не могло бы заставить Джералда О’Хара признать чье-то верховенство. Просто у них тут такой миленький обычай – отдавать дочерей замуж исключительно в те семейства, которые прожили на Юге не двадцать два года, как он, а много, много больше; жених также должен владеть землей и рабами и иметь пороки, приличествующие данному времени.

– Складывай вещи, едем в Саванну, – сказал он Порку. – И не вздумай меня дразнить. Услышу от тебя хоть раз «Вист!» или там «Отвечаю!»[4] – все, я буду не я, если не продам тебя в тот же миг. Сам-то я теперь редко такие слова говорю…

Может быть, Эндрю с Джеймсом дадут какой совет на предмет женитьбы. А может, у старых друзей есть дочь, которая будет соответствовать его запросам и сама тоже сочтет его приемлемым в качестве супруга.

Эндрю и Джеймс терпеливо его выслушали, но мало чем ободрили. Родней в Саванне они не обзавелись, поскольку приехали в Америку уже женатыми, так что за содействием обратиться не к кому. Друзья есть, конечно, но дочери у них давно повыходили замуж и сами уже растят детишек.

– Ты человек не богатый и не родовитый, – попытался охладить его Джеймс.

– Деньги я себе сделал, сделаю и род. Мне не надо быть просто женатым, все равно на ком.

– Высоко метишь, – сухо бросил Эндрю.

Тем не менее ради Джералда братья расстарались, сделали все, что могли. Люди они были солидные, в Саванне занимали видное положение, друзей имели множество. И вот в течение месяца они возили своего младшего из дома в дом, на обеды, балы и пикники.

– Есть только одна, на ком можно глаз остановить, – сказал под конец Джералд. – Правда, ее еще на свете не было, когда я тут высадился.

– И кто ж такая? На ком ты взгляд остановил?

– Мисс Эллен Робийяр, – произнес Джералд по возможности небрежно, стараясь скрыть, что при виде Эллен у него не только взгляд останавливался, но и сердце заходилось.

Она его очаровала – вопреки непонятной какой-то холодной апатии, очень странной в пятнадцатилетней девушке. Более того, случалось, что в ней сквозила полная безысходность, и тогда Джералд проникался к ней такой пронзительной нежностью, какой не испытывал еще никогда и ни к кому на свете.

– Ты же ей по летам в отцы годишься!

– Ничего, я в самом цвету! – Джералд был уязвлен и сразу кинулся в крик.

Джеймс спокойно принялся объяснять:

– Джерри, здесь у тебя меньше шансов, чем с любой другой девушкой в Саванне. Ее отец – Робийяр, а у этих французов гордыни как у Люцифера. И матушка у нее, упокой Господь ее душу, была очень знатная дама.

– А мне плевать! – раскипятился Джералд. – Матушка ее померла, а старому Робийяру я понравился.

– Как человек – да, а как будущий зять – нет.

– Все равно девушка-то не пойдет за тебя, – вмешался Эндрю. – Она влюблена в этого буйного жеребца, в своего кузена Филиппа Робийяра, вот уже год. И это при том, что вся семья с утра до ночи ее пилит, чтобы перестала думать о нем.

– Он подался в Луизиану, с месяц как.

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, – отрезал Джералд, не собираясь распространяться о том, что эти ценные сведения добыл Порк и что Филипп отбыл на Запад по настоянию своей семьи. – Едва ли она так уж сильно была в него влюблена, чтобы не суметь его позабыть. Чего она там в пятнадцать лет смыслит в любви.

– Да они уж скорей отдадут ее за этого чумового двоюродного, чем за тебя.

Так что Джеймс и Эндрю удивились не меньше любого другого при известии, что дочь Пьера Робийяра будет выдана замуж за маленького ирландца из неведомых краев. Саванна гудела за закрытыми дверями и строила догадки по поводу Филиппа Робийяра, уехавшего на Запад, но слухи не давали ответа. Почему прелестнейшая из дочерей Робийяра выходит за громогласного, краснолицего коротышку, который ей до уха-то не дотягивает, – это оставалось тайной для всех.

И сам Джералд так и не узнал толком, как это все получилось. Он понимал одно: чудо все-таки произошло. Впервые в жизни он вдруг притих и оробел, когда Эллен, очень бледная, но очень спокойная, положила легкую свою ладонь ему на руку и сказала:

– Я стану вашей женой, мистер О’Хара.

Для Робийяров это было подобно удару грома, хотя отчасти они и прозревали правду. Но лишь Эллен и ее нянька, ее Мамми, знали все про ту ночь, когда девочка, проплакав навзрыд, как ребенок, до рассвета, наутро встала взрослой женщиной и твердо объявила свое решение.

С нехорошим предчувствием передавала нянька своей юной госпоже надписанный чужой рукой небольшой пакет из Нового Орлеана. Пакет содержал миниатюрный портрет Эллен – она с криком швырнула его на пол, а также четыре ее письма к Филиппу и краткое послание от новоорлеанского священника, извещавшего о смерти ее кузена в пьяной драке.

– Это они его отправили, я знаю, это все они – отец, Полин и Юлалия! Они заставили его уехать! Ненавижу! Ненавижу их всех! Я хочу уехать. Я уеду отсюда, чтобы никогда их больше не видеть, никого, никого, и этот город тоже. Я уеду отсюда, и пусть никто и ничто не напоминает мне о… о нем.

На исходе ночи Мамми, выплакавшая все глаза над темной головкой своей хозяйки, принялась было ее урезонивать:

– Ну как же, детонька, ведь нельзя вам! И не сможете вы так сделать…

– Смогу и сделаю. Он добрый человек. Так я и поступлю. Или уйду в обитель в Чарлстоне.

Именно угроза уйти в монастырь и вынудила в конце концов Пьера Робийяра дать согласие на брак. В этой католической семье он один был убежденный протестант, и сама мысль, что его дочь станет монахиней, пугала его даже больше, чем брак с Джералдом О’Хара. А в общем-то против него и возразить особенно нечего. Не родовит, конечно…

Вот таким образом Эллен, теперь уже не Робийяр, повернулась спиной к Саванне, чтобы больше никогда ее не видеть, и с пожилым довольно мужем, со своей Мамми и двадцатью «домашними неграми» двинулась в путь, по направлению к «Таре».

На следующий год у них родился первый ребенок, девочка, ее назвали Кейти Скарлетт, по матери Джералда. Папочка был, конечно, разочарован, что получил не сына, но все равно ужасно радовался, глядя на черноволосую головенку дочери, и в ее честь выставил рому для всех рабов и сам напился, шумный и счастливый.

Если Эллен и жалела порой о своем внезапном решении, то знать об этом не дано было никому, и, уж конечно, не Джералду, которого прямо распирало от гордости, что у него такая жена. Уезжая из милого, манерного городка у моря, она оставила все это позади, в прошлой жизни – и Саванну, и свои воспоминания. Теперь ее дом – «Тара», северная Джорджия.

Навсегда ушел в прошлое отцовский дом – прекрасный, легкий и совершенный, как женское тело, как парус на ветру. Бледно-розовые оштукатуренные стены особняка, построенного во французском колониальном стиле, поднимались над высоким цоколем, отчего здание казалось еще грациознее; к дверям вели плавно изогнутые пролеты лестницы в затейливом плетении литых чугунных перил… Туманный призрак богатого, изысканного, теперь чужого дома.

Вместе с роскошью и уютом особняка в Саванне Эллен оставила, как выяснилось, и все блага цивилизации, попав совсем в иной и непонятный мир. Словно пересекла континент. Здесь, на севере Джорджии, простирался суровый край, и им владели сильные люди. С высокого плато у подножия Голубого хребта ей открылась панорама покатых холмов с мощными выходами гранита и высоченными сумрачными соснами. Дикая, первозданная природа – ничего общего с укрощенной мягкостью побережья. Там – тихая краса зарослей на островах, изукрашенных серым лишайником и увитых лианами, белая полоса пляжей, горячих от субтропического солнца, песчаные равнины, утыканные пальмами и пальметто[5].

А здешние места знавали и зимнюю пронизывающую стужу, и летний палящий зной; закаленный народ кипел энергией и жаждой жизни. Мужчины были добры, учтивы, щедры, искрились шутками, но и сильны, мужественны и горячи на руку. Для жителей побережья особый шик состоял в том, чтобы сохранять небрежно-беззаботный вид в любом деле и в любой ситуации; даже дуэли и кровная вражда бессильны были заставить их потерять лицо. Здесь же люди давали волю гневу и вспышкам жестокости. Там жизнь устоялась, замедлила свой бег; здесь она била ключом – молодая, здоровая, свежая.

В Саванне все знакомые Эллен были скроены на один манер – настолько сходились они во взглядах и привычках, а тут она столкнулась со множеством различных типов. В северной Джорджии оседали переселенцы из других частей штата, а также из Виргинии и обеих Каролин, из Европы и из северных штатов. Некоторые новички, как Джералд, искали возможности разбогатеть; другие, подобно Эллен, происходили из старых, родовитых семейств, но жизнь в отчем доме стала почему-либо для них нестерпимой, и они думали найти покой в дальнем краю; многие переехали вообще безо всяких причин, если не считать беспокойной тяги к переменам, унаследованной от первопроходцев.

У каждого были свои корни – происхождение, воспитание, образование, обычаи, и в результате самым естественным образом сложилась жизнь практически без условностей, что для Эллен было ново, и к такому укладу она не смогла приспособиться. Там, на побережье, она всегда знала, как поступит человек в определенных обстоятельствах. Но никто и никогда не мог бы предсказать, как поступит житель северной Джорджии.

Дела в графстве шли весьма успешно – даже на фоне общего процветания всего американского Юга. Мир требовал хлопка, и только что поднятая целина, богатая и плодородная, давала его в изобилии. Хлопок определял биение пульса красных земель: вспашка, посадка и сбор урожая. В красных спиралевидных бороздах росли деньги, большие деньги – а с ними и спесь, и чванство, расцветающие на зеленых кустиках, покрытых белым пухом. Если хлопок так обогатил их за одно поколение, то насколько же богаче они станут в следующем!

Уверенность в том, что завтра будет еще лучше, добавляла им азарта, они купались в радостях жизни с усердием, совершенно непонятным Эллен. У них были деньги и были рабы, у них всего хватало, веселись не хочу. А они хотели. Им нравилось развлекаться. Похоже, они никогда не бывали заняты до такой степени, чтобы не бросить все дела ради рыбалки, охоты или скачек. Недели не проходило без этих их барбекю и балов.

Эллен не могла, да и не хотела стать совершенно как они, стать одной из них – слишком многое у нее было связано с Саванной, но она относилась к ним с уважением, а со временем отучилась пугаться их свободы, раскованности и прямоты; ее даже восхищало их умение ценить человека таким, каков он есть.

В графстве ее полюбили. Рачительная хозяйка, хорошая мать и преданная жена – такой была теперь Эллен. Разбитое сердце и самоотречение могли бы привести ее в монастырь, но вместо этого она посвятила всю себя своему ребенку, своему дому и мужчине, который увез ее из Саванны, подальше от воспоминаний, и ни о чем не расспрашивал.

Скарлетт росла крепеньким, здоровым и резвым ребенком – по мнению Мамми, так для девочки даже чересчур, и, когда ей исполнился годик, у Эллен родился второй ребенок, Сьюзен Элинор, которую все называли Сьюлен, а в положенный срок явилась на свет и Кэррин – Кэролайн Айрин. Потом настала очередь мальчиков, но они умирали во младенчестве, еще до того, как вставали на ножки, и теперь все трое покоились в земле под сенью кедров, в сотне ярдов от дома, и на каждом камне имя: «Джералд О’Хара, мл.».

С тех пор как в «Тару» приехала Эллен, поместье переродилось. В свои пятнадцать лет Эллен полностью была готова к обязанностям жены плантатора. До замужества для девушки что главное? Быть красивой, приветливой, милой – словом, услаждать глаз, а то и замуж не выйдешь. Но уж после этого от нее ожидается умение вести дом: она должна взять в свои руки хозяйство, в котором человек сто народу, черных и белых. Девочек так и растили, имея это в виду.

Эллен тоже получила надлежащую подготовку, как и любая благовоспитанная девица ее круга, и, кроме того, при ней была Мамми, а Мамми обладала таким зарядом энергии – мертвого могла оживить, не то что ленивого негра. Эллен быстро внесла порядок в Джералдово хозяйство, навела в нем лоск и блеск, и «Тара» стала ну просто красавица.

Дом ведь мало того что строился без какого-либо архитектурного плана, но потом еще по всякому случаю обрастал лепившимися как попало пристройками; однако стараниями Эллен он приобрел такое очарование, что отсутствие первоначального замысла вовсе стало незаметно. Кедровая аллея, ведущая от главной дороги к дому – без такой аллеи в Джорджии и дом не дом, – аллея эта создавала своей темной, тенистой, холодноватой массой отличный фон для всяческой другой растительности, казавшейся по контрасту еще ярче. К белым кирпичным стенам дома прильнула глициния, оплетая веранды и смыкаясь с розовым шелком миртовых кустов у дверей и белыми звездами магнолий на лужайке, – все это цветущее чудо маскировало грубую тяжеловесность постройки.

Весной и летом густо поросшая клевером и бермудской травой лужайка делалась изумрудно-зеленой и по этой причине неотразимо привлекательной для индюшачьих и гусиных стай, коим полагалось копошиться за домом, так сказать в тылу. Вожаки стай то и дело собирали втихомолку свое воинство и водили его в походы на передовую, на фасадный двор, соблазненные дивной травкой и сладостным обещанием, таившимся в гроздьях жасминовых бутонов и в цинниях на клумбах. Во избежание грабежей на переднее крыльцо был посажен часовым черный мальчонка. Он тоже стал неотъемлемой частью пейзажа «Тары» – маленький негритенок, вооруженный драным полотенцем, сидящий на ступеньках с самым разнесчастным видом: ну как же, ему запрещено стегать прутом нахальную птицу и швыряться камнями, а только и можно что махать и хлопать полотенцем и шугать ее.

У Эллен дюжины мальчишек побывали на этом посту, выполняя первую в жизни ответственную задачу из тех, что возлагались на мужскую часть рабов в «Таре». По достижении десяти лет ребят отдавали в учение к Папаше – старому сапожнику, починявшему обувь для всего населения плантации, или к Амосу – каретнику и плотнику, или к скотникам Филиппу и Каффи – ходить за коровами и мулами. Если ученики не выказывали способности и прилежания ни в одном из этих занятий, то становились полевыми работниками, утрачивая в глазах негров всякое право претендовать хоть на какое-то общественное положение.

Жизнь Эллен текла не очень-то легко, веселья в ней тоже не замечалось. Но она и не ожидала, что жизнь будет легкой. А что нет счастья и веселья – ну, такова женская доля. Это ведь мужской мир, и она приняла его как данность. Мужчина – владелец, собственник, а женщина ведет его дела. Мужчина собирает дань уважения своим организаторским талантам, и женщина превозносит его ум. Мужчина ревет белугой от занозы в пальце, а женщина заглушает подушкой стоны во время родов, дабы не потревожить его сон. Мужчины бранятся, напиваются, женщины не слышат брани и без горьких слов укладывают своих пьяниц спать. Мужчины бывают хвастливы, грубы и несдержанны на язык; но женщины – это всегда доброта, приветливость и всепрощение.

Эллен умела нести свой крест, не теряя обаяния женственности, ведь она была истинная леди – и по крови, и по воспитанию. Естественно, она хотела воспитать настоящими леди и своих дочерей. С младшими дело подвигалось хорошо, потому что Сьюлен, страшно озабоченная своей привлекательностью, внимала каждому слову матери, а Кэррин была девочка смирная и легкоуправляемая. Но Скарлетт – вся в отца – сочла, что положение знатной дамы не требует большого труда.

Она не любила играть со своими скромными сестричками или с благовоспитанными девочками Уилкс, предпочитая негритянскую детвору и мальчиков с соседних плантаций, и могла не хуже любого из них лазить по деревьям и кидаться камнями. Мамми негодовала, возмущалась, называла такие замашки предательством по отношению к Эллен и призывала Скарлетт вести себя как подобает маленькой леди. Эллен же была в таких вещах более толерантна и дальновидна. Товарищи по детским играм скоро вырастут и превратятся в женихов, а первейший долг девушки – сделать хорошую партию. И Эллен говорила себе, что просто ее ребенок полон жизни и есть еще время научить девочку искусству быть привлекательной для мужчин.

К этой цели и свелись в конечном счете соединенные усилия Эллен и Мамми, а Скарлетт, подрастая, делалась в этом предмете очень способной ученицей, хотя из других дисциплин не усваивала практически ничего. Вопреки стараниям череды гувернанток, а потом и педагогов Фейетвиллской женской школы, где она провела два года, образование ее носило лишь эскизный характер. Зато ни одна девушка в графстве не умела танцевать так грациозно, как она. Скарлетт знала, как надо улыбаться, чтобы показать ямочки на щеках, как пройтись на цыпочках, чтобы юбки на обруче всколыхнулись самым умопомрачительным образом; она освоила особую технику взгляда: смотришь прямо в лицо мужчине, потом опускаешь глаза, смежаешь веки и трепещешь ресницами – полное впечатление, что ты вся дрожишь от нежных чувств. А более всего училась она искусству скрывать острый ум и проницательность под миленькой, пустенькой детской мордашкой, которая так нравилась мужчинам.

Эллен со своими деликатными наставлениями и Мамми с вечными придирками – обе они трудились над тем, чтобы оснастить ее качествами, необходимыми для будущей жены.

– Будь помягче, родная, и немного степеннее, – говорила Эллен. – И не надо перебивать джентльменов, даже если тебе кажется, что ты разбираешься в деле лучше, чем они. Джентльмены не любят превосходства в девушках.

А Мамми вещала профессорским тоном:

– Молодые барышни, которые хмурят лоб, да задирают нос, да твердят то и дело: «А я хочу! А я не буду!» – вот такие-то никогда хорошего муженька не отхватят. Молодым барышням положено глазки вниз и тихонько эдак: «Да, саа. Конечно, саа. Как вам будет угодно, саа».

Каждая по-своему, они учили ее всему тому, что нужно знать замужней женщине и что должно быть присуще светской даме, но Скарлетт усваивала только внешние знаки благородного происхождения, а то, что эти знаки должны проистекать из внутренних достоинств, казалось ей совершенно излишним. Зачем? Достаточно наружности: у нее есть манеры, а положение знатной дамы уже само по себе способствует успеху в обществе – большего и не требуется. Джералд хвастал, что она первая красавица на все пять графств, и не без оснований, поскольку дочь получила предложения чуть не от каждого молодого человека из соседних имений и имела множество воздыхателей в других, отдаленных местах – в Атланте и Саванне.

В шестнадцать лет, благодаря Эллен и Мамми, она выглядела милой, беспечной прелестницей, оставаясь на самом-то деле своевольной и упорной гордячкой. У нее был горячий, страстный, вспыльчивый нрав ирландца-отца и ничего от самоотверженной, многотерпеливой натуры матери. У Эллен она взяла только внешний лоск, да и то тончайший слой. Эллен так и не осознала до конца, что это всего лишь лоск, потому что Скарлетт всегда старалась предстать перед ней в лучшем свете, скрывая свои выходки и перепады настроения; словом, в присутствии Эллен это была паинька и тихоня, которая могла устыдиться до слез от одного укоризненного материнского взгляда.

Но Мамми не питала иллюзий на этот счет и постоянно была начеку, как бы не проглядеть трещинку в оболочке. У Мамми глаз был куда острее, чем у Эллен, и Скарлетт не могла припомнить случая, когда бы ей удавалось долго ее дурачить.

Любящие наставницы сокрушались не оттого, что Скарлетт искрится живостью и пленяет всех подряд своим юным очарованием. Такие черты составляли гордость южанок. Нет, их заботило в ней Джералдово твердокаменное упорство и неудержимая пылкость, они даже побаивались – а вдруг не получится сохранить в тайне этакую опасную ущербность своей воспитанницы, пока она не сделает приличную партию. Однако Скарлетт уже решила: она выйдет замуж, выйдет за Эшли, и у нее хватит воли казаться пустоголовой уступчивой скромницей, если это и есть те качества, которые привлекают мужчин. Почему с мужчинами следует поступать подобным образом, ей неведомо. Известно только, что такие методы срабатывают. И никогда это не занимало ее настолько, чтобы утруждаться продумыванием всей цепочки причин и следствий. Она не разбиралась во внутренних побуждениях людей, даже свою душу не понимала толком. Она просто знала, что если она поступит так-то и так-то, то мужчины непременно откликнутся и добавят еще свое то-то и то-то. Как в математическом уравнении и ничуть не труднее, тем более что математика – это единственный предмет, который давался ей в годы учебы с легкостью.

Если она мало что понимала в мужской психологии, то в женской – и того меньше, потому что женщины меньше интересовали ее. У нее никогда не было подруг, и она не чувствовала, что в этом смысле ей чего-то не хватает. По ней так все женщины, и две ее сестры в том числе, – это самой природой созданные враги и соперницы в преследовании одной и той же дичи – мужчины.

Все женщины, за одним единственным исключением.

Ее мать, Эллен О’Хара, отличалась от всех, она была другая, и Скарлетт смотрела на нее как на святыню, не имеющую ничего общего с человеческим родом. Когда Скарлетт была маленькая, она соединила свою маму с Непорочной Девой Марией и теперь, став старше, не понимала, с какой стати менять мнение. Под крылом у Эллен ей было тепло и покойно – такое чувство защищенности могут дать только силы небесные и родная мать. Ее мама, и она точно это знала, являет собой воплощение справедливости, правды, любящего сердца и глубокой мудрости – настоящая знатная дама, истинная леди.

Скарлетт очень хотелось быть похожей на мать, быть такой, как мать. Одна лишь помеха: как только станешь такой вот правильной, правдивой, нежной и самоотверженной, сразу ведь пропадет почти вся прелесть жизни и поклонников растеряешь… А жизнь слишком коротка, чтобы разбрасываться такими приятными вещами. Когда-нибудь, когда она будет замужем за Эшли и станет старше, наступит день и она поймет, что пора, вот тогда она постарается стать похожей на Эллен. Но до того…

Глава 4

В тот вечер за ужином Скарлетт заменяла мать, следя за тем, чтобы ничего не упустить из обязанностей хозяйки дома, но мысли ее были в разброде – никак она не могла свыкнуться с этой ужасающей вестью насчет Эшли и Мелани. С отчаянным нетерпением ждала она возвращения Эллен: без матери она чувствовала себя потерянно и одиноко. По какому праву эти Слэттери, с их вечными болячками, вытаскивают мать из дому, когда она так нужна ей самой! И в продолжение всей этой кошмарной трапезы ей в уши барабанил гулкий голос Джералда. Ну, все, еще минута – и она взорвется. Он начисто позабыл об их разговоре и затянул свою песню про последние новости из Форт-Самтера, для большей выразительности размахивая руками и припечатывая каждую фразу кулаком по столу. Джералд всегда перекрывал все голоса за столом, свои монологи он ввел в обычай, и Скарлетт давно привыкла слушать его вполуха, предаваясь в это время собственным мыслям. Но сегодня ей нельзя отключиться, и она изо всех сил ловила звуки со двора, напряженно ожидая услышать скрип коляски, возвещающий приезд Эллен.

Конечно же она вовсе не собиралась рассказывать матери о том, что ее гнетет. Эллен была бы потрясена и очень опечалена, узнай она, что ее дочь мучается из-за человека, помолвленного с другой. Просто Скарлетт знала, что рядом с матерью ей станет легче, она это знала всегда и даже теперь, погруженная в пучину своей первой трагедии, надеялась на мать. Нет такой беды, которую Эллен не смогла бы облегчить уж одним своим присутствием.

С подъездной дорожки донесся скрип колес, Скарлетт так и подскочила, но почти сразу же опустилась опять на стул: коляска обогнула дом и въехала на задний двор. Это не может быть Эллен – она вошла бы через главную дверь. Послышалась возбужденная быстрая болтовня негров и визгливый смех. Взглянув в окно, Скарлетт увидела Порка, он высоко держал пылающий сосновый сук, а из повозки вылезали какие-то люди – не разобрать во тьме двора. Они смеялись, перекидывались словами, звуки возникали и таяли в тихом ночном воздухе – довольные гортанные голоса, мирные, приятные, домашние звуки. Чьи-то ноги затопали по ступенькам заднего крыльца, потом по проходу, ведущему в главный дом, и остановились за дверью столовой. Короткий громкий шепот, дверь открывалась, и на пороге возник Порк, сам на себя не похожий – куда девалась его солидность? – он вращал белками глаз, сверкал зубами, шумно дышал и весь светился гордостью, – прямо жених.

– Миста Джералд! – возгласил он. – Ваша новая женщина прибыла!

– Что еще за новая? Я новых не покупал, – заявил Джералд, напуская на себя свирепость.

– Нет, маса! Нет, миста Джералд, вы покупали! Покупа-али, маса, да-а! И она тута, она хочет поговорить с вами, маса!

– Ну давай, веди сюда свою новобрачную, – велел Джералд.

Порк обернулся и поманил жену, только что явившуюся с плантации Уилкса, чтобы влиться в число домочадцев «Тары». Она ступила в комнату, а позади, почти незаметная за обширными цветастыми юбками, крутилась, прижимаясь к материнским ногам, ее дочь, мелкая двенадцатилетняя девчонка. Сама же Дилси была высока ростом и держалась очень прямо. Сколько ей лет, определить было трудно: ни складочки, ни морщинки на неподвижном бронзовом лице; такая внешность может быть в любом возрасте – от тридцати до шестидесяти. В чертах явственно проступала индейская кровь, перевешивая негритянскую. Красноватый цвет кожи, узкий высокий лоб, высокие выступающие скулы и орлиная горбинка носа, неожиданно расплющенного на конце, над толстыми негритянскими губами, – все в ней выказывало смешение двух рас. Она вошла в дом с полным самообладанием и так величаво, что Мамми нечего было с ней и тягаться. Оно и понятно: Мамми это приобрела с годами, а Дилси такой родилась.

Она заговорила; у нее оказался иной выговор, не такой, как у большинства негров, глотающих половину слов и сливающих фразы в один поток. И она старательно следила за своей речью.

– Добрый вечер, барышни. Миста Джералд, я сожалею тревожить вас, но я очень хотела прийти сюда и благодарить вам еще раз, что вы купили меня и мое дите. Меня многие джентльмены хотят купить, да только без моей Присси, а вы меня избавили от гореванья. И я благодарю вам. Я для вас расстараюсь и докажу, что я не забывчивая.

– Э… хмррр, – рыкнул Джералд, кашлем прикрывая конфуз: как же, его поймали на доброте, да еще и выставили на всеобщее обозрение!

А Дилси повернулась к Скарлетт, и что-то вроде улыбки появилось в уголках ее глаз.

– Мисс Скарлетт, Порк мне расписывал, как вы просили миста Джералд купить меня. И за это я желаю отдать вам мою Присси, пусть послужит вам.

Она пошарила рукой у себя за спиной и выдернула на свет девчонку – маленькую и темнокожую, на тонких птичьих ножках и с мириадами туго заплетенных косичек, торчащих во все стороны, как поросячьи хвостики. У нее были острые, всезнающие, ничего не упускающие глазки и заученно тупое выражение лица.

– Спасибо, Дилси, – ответила Скарлетт, – но что скажет на это Мамми? Она ведь ходит за мной с того дня, как я появилась на свет.

– Мамми старая, – изрекла Дилси с таким спокойствием, что Мамми уж точно бы разъярилась. – Она хорошая нянька, но вы теперь молодая леди и нуждаетесь в хорошей служанке, а моя Присси целый год прислуживала мисс Индии. Она ловка шить и волосы укладывает, как взрослая.

От материнского тычка Присси неожиданно подпрыгнула, изобразила реверанс и широко улыбнулась Скарлетт; та не смогла удержаться и тоже улыбнулась в ответ. «Маленькая пройдоха», – подумала Скарлетт, а вслух сказала:

– Спасибо, Дилси. Матушка приедет домой, и мы подумаем.

– Благодарю вам, мэм. От меня вам пожелание доброй ночи. – И Дилси выплыла из комнаты вместе со своим ребенком, а Порк пританцовывал следом.

Со стола убрали, и Джералд возобновил прерванную речь, но уже без особого удовольствия для себя самого, а для аудитории и подавно. Его грозные предсказания, что война на пороге, и риторические вопросы типа «До каких же пор Юг будет сносить оскорбления от янки?» наводили легкую тоску и вызывали ожидаемые отклики: «Да, па», «Нет, па». Кэррин, устроившись на подушке под лампой, с головой ушла в какой-то роман, про девушку, которая удалилась в монастырь после смерти возлюбленного; слезы восторга туманили ей глаза, и сквозь радужную пелену уже рисовался ей собственный портрет в белом чепце монахини. Сьюлен украшала вышивкой какие-то вещи, которые она, подхихикивая, называла «своим приданым», и прикидывала в уме, вот бы завтра на барбекю увести от сестры Стюарта Тарлтона и восхитить его милыми женскими качествами, коими она обладала, а Скарлетт – нет. Сама же Скарлетт пребывала в полном смятении из-за Эшли.

Как может папа все говорить и говорить, причем только про Форт-Самтер и этих своих янки, когда знает прекрасно, что у нее сердце разрывается? Со свойственным юности эгоизмом она дивилась, что люди способны так замыкаться на себе, быть столь равнодушны к ее боли; она вообще не понимала, как это мир вокруг не пошатнулся и не разбился вместе с ее сердцем.

У нее в душе бушевал циклон, и довольно странно, что в столовой ничего не изменилось, все как было, так и есть. Тяжелый стол красного дерева, солидные буфеты, массивное столовое серебро, яркие лоскутные половички – все на своих местах, словно ничего не случилось. Уютная, приветливая комната, вся семья, по обыкновению, проводила здесь тихие, спокойные часы после ужина, и Скарлетт тоже это нравилось. Но сегодня вечером ей все вокруг было ненавистно, и если б только она не боялась, что отец раскричится и начнет при всех ее расспрашивать, то давно бы улизнула потихоньку. Забралась бы на диван в кабинете Эллен и выплакала в подушку свое горе.

Для Скарлетт не было лучше места в доме. Там Эллен по утрам проверяла счета и выслушивала доклады Джонаса Уилкерсона, надсмотрщика над рабами. И там же, пока Эллен водила пером по строчкам гроссбуха, бездельничало семейство – Джералд в кресле-качалке, а девочки на продавленных подушках дивана, который давно свое отслужил и не годился для передних комнат. Скарлетт не терпелось очутиться там, вдвоем с матерью, уткнуться головой ей в колени и вволю поплакать. Да приедет ли она вообще когда-нибудь!

Но вот резко захрустел под колесами гравий на дорожке, и в столовую донеслось негромкое журчание голоса Эллен, отпускающей кучера. Вошла она торопливо, даже юбки на обручах ходуном ходили, но по лицу было видно, что она страшно устала и опечалена. Семья отложила свои занятия и пытливо на нее уставилась. Вместе с Эллен в комнате появился и едва уловимый аромат лимонной вербены, неотступно летящий за складками всех ее платьев, – аромат, навсегда связанный в сознании Скарлетт с образом матери. На положенном расстоянии за хозяйкой следовала Мамми – в руке кожаная сумка, нижняя губа на полфута вперед, брови нахмурены. Мамми тяжело переваливалась на ходу и бормотала что-то себе под нос, четко рассчитав громкость – так, чтобы никто не разобрал ее замечаний, но чтобы и ни от кого не укрылось ее крайнее неодобрение и даже осуждение.

– Извините меня, я так поздно. – Эллен подхватила теплую шаль, скользнувшую с опущенных плеч, и передала ее Скарлетт, коснувшись мимоходом ее щеки.

Джералд волшебным образом засиял при появлении жены.

– Ну что, окрестили постреленка? – спросил он.

– Да. Он умер, бедная кроха, – сказала Эллен. – Я опасалась, Эмми умрет тоже, но кажется, она будет жить.

Девочки впились глазами в мать, а Джералд покачал головой в раздумье:

– Оно и к лучшему, что парнишка умер, каково-то ему было бы, безотцовщи…

– Уже поздно. Нам нужно бы теперь помолиться.

Эллен перебила мужа так мягко, так ровно, что вмешательство вообще могло остаться незамеченным. Однако Скарлетт хорошо изучила свою мать.

Интересно, кто же все-таки отец ребенка Эмми. Понятно, что если ждать, пока мама что-нибудь расскажет, то не узнаешь ничего и никогда. Скарлетт подозревала Джонаса Уилкерсона, потому что часто видела, как с наступлением вечера он прогуливается с Эмми по дороге. Джонас – янки и холостяк, а тот факт, что он служит надсмотрщиком на плантации, навсегда отгородил его от любых контактов со светским обществом графства. Ни с одной семьей, имеющей хоть какое-то положение, он не смог бы породниться, и с ним никто не желал знаться, разве что Слэттери и прочий сброд. Но сам-то Джонас по образованию на несколько порядков выше всяких там Слэттери, и вполне естественно, что он не захотел жениться на Эмми, как бы часто ни водил ее гулять в сумерках.

Скарлетт вздохнула: все-таки любопытство ее томило. История произошла, можно сказать, прямо на глазах у ее матери, а она ведет себя так, будто ничего не замечает или вовсе ничего не случилось. Эллен умеет попросту пропускать мимо себя все то, что противоречит ее представлениям о приличиях, и старается научить тому же Скарлетт, но пока без особого успеха.

Эллен шагнула к каминной полке – взять из маленькой шкатулки свои четки, но в этот момент заговорила Мамми – твердо и решительно:

– Мисс Эллен, вы сейчас будете ужинать, а молиться – потом.

– Спасибо, Мамми, я не голодна.

– Я сейчас сама займусь ужином, и вы будете есть! – заявила рассерженная Мамми, и брови у нее взъерошились от негодования. Сотрясая полы, она вышла в коридор и крикнула в сторону кухни: – Порк! Вели кухарке затопить плиту! Мисс Эллен дома! – И тот обращенный как бы к самой себе монолог, с которым Мамми появилась в доме, поначалу совсем неразборчивый, делался теперь все громче и громче, отчетливо долетая до слуха господ, сидевших в столовой: – Ведь талдычу им день и ночь, добра от этого не будет, и не нужно ничего делать, нельзя ничегошеньки делать для этой белой рвани, все они лодыри и нытики никчемные неблагодарные, на жизнь себе заработать не могут, и мисс Эллен нечего себя выматывать, здоровье тратить на таких людей, ухаживать за ними, были бы с головой, завели бы себе ниггеров ухаживать-то за ними, ведь говорю и говорю…

Мамми удалялась по крытому навесом переходу, ведущему в кухню, и сердитое ворчанье постепенно стихало вместе со стоном половиц. Она продемонстрировала свой особый метод доводить до всеобщего сведения личное мнение и могла заняться делом. Она знала, что сознание собственного достоинства не позволяет белым обращать ни малейшего внимания на слова черных, произносимые себе под нос в их присутствии. Она также знала, что для поддержания этого своего достоинства на должной высоте белые обязаны игнорировать все, что она скажет, если она находится за дверью, пусть даже она почти кричит. Они делают вид, что не слышат, следовательно, она ограждена от порицаний и притом может не сомневаться, что каждому известна в точности ее позиция по данному вопросу.

В комнату вошел Порк – с подносом, столовым прибором и салфеткой, а по пятам за ним торопился Джек, черный мальчонка дет десяти. Джек на ходу застегивал пуговицы белой полотняной курточки, у него это плохо получалось, потому что одна рука была занята самодельным опахалом, сооруженным из тростника вдвое длиннее его самого с пучком газетных полосок наверху. У Эллен имелось настоящее опахало, очень красивое, из павлиньих перьев, но оно использовалось в редких случаях и после жестоких домашних баталий, разгоравшихся всякий раз из-за стойкого убеждения Мамми, Порка и поварихи, что павлиньи перья в доме – это к несчастью.

Эллен села на стул, предупредительно отодвинутый для нее Джералдом, и четыре голоса разом обрушились на нее:

– Мама, у меня на новом бальном платье оторвались кружева, а я хотела завтра непременно быть в нем в «Двенадцати дубах». Ты не могла бы пришить?..

– Мама, у Скарлетт новое платье лучше моего, и вообще я в своем розовом как пугало. Почему она не может надеть мое розовое, а мне отдать свое зеленое? Ей в розовом вполне нормально…

– Мама, а можно я завтра останусь на бал? Мне уже тринадцать…

– Миссис О’Хара, вы не поверите – да тихо вы, девчонки, наперед отца-то! Тут Кейд Калверт сегодня утром был в Атланте и говорит, да замолчите вы когда-нибудь, я уж сам себя не слышу! Вот, значит, он и говорит, у них сущий переполох, ни о чем другом и речи нет, только о войне, об ополчении и формировании эскадронов. И еще он говорит, из Чарлстона поступают известия, что там решено спуску янки не давать.

Утомленная улыбка Эллен прервала это словоизвержение; она отвечала всем по очереди, начав, конечно, с мужа, как подобает хорошей супруге:

– Что ж, если разборчивая публика Чарлстона так считает, то, по всей вероятности, мы тоже скоро придем к подобному выводу.

В Эллен глубоко укоренилась вера, что если и есть на континенте такое место – кроме, разумеется, Саванны, – где можно встретить самую родовитую знать, то только в этом небольшом портовом городе, – вера, разделяемая большинством жителей Чарлстона.

– Нет, Кэррин, – сказала мать своей младшей, – только на следующий год, милая. Тогда тебе можно будет ездить на балы и надевать взрослые платья – какая чудесная пора наступит для этих румяных щечек! И не дуйся, детка. Вспомни, тебя ведь берут на барбекю. Но до четырнадцати лет никаких балов! – И Эллен перевела взгляд на старших девочек. – Принеси мне свой наряд, Скарлетт. После молитвы я приметаю кружева. Сьюлен, родная, мне не нравится твой тон. Это розовое вечернее платье просто прелесть и подходит к твоей наружности не меньше, чем Скарлетт – зеленое. Если хочешь, возьми мое гранатовое колье, наденешь завтра вечером.

За спиной у матери Сьюлен победительно сморщила нос в сторону Скарлетт: ну как же, сестра сама имела виды на это колье. Скарлетт в ответ показала язык. Сьюлен ужасно ее раздражала: вечно она ноет, ябедничает и все себе, все себе! Если б не сдерживающая материнская рука, Сьюлен частенько доставались бы подзатыльники от Скарлетт.

– А теперь, мистер О’Хара, расскажите мне, что еще говорил мистер Калверт про Чарлстон, – попросила Эллен.

Скарлетт знала, что Эллен нисколько не волнует ни война, ни политика; мать полагает, что все это чисто мужские проблемы, в которых дамы не могут и не должны разбираться. Но Джералду доставляло удовольствие развивать перед ней свои взгляды, и Эллен ни в коем случае не хотела лишать его этой радости.

Пока Джералд излагал свои новости, Мамми поставила перед хозяйкой блюдо: поджаренные до золотистой корочки тосты, грудку цыпленка и желтый ямс, исходящий паром и сочащийся растопленным маслом. Мамми щипнула маленького Джека, и он тут же принялся за работу – ему следовало тихонько махать бумажными лентами над головой Эллен. Мамми встала у стола, следя за каждым навильником, совершающим путь от тарелки ко рту, как будто вознамерилась насильно запихать пищу в Эллен при первых же признаках отступления. Эллен прилежно ела, но Скарлетт видно было, что она утомлена сверх меры и даже не понимает, что такое она ест. Просто ее вынуждал к этому неумолимый вид Мамми.

Когда на блюде ничего не осталось, а Джералд еще был где-то на полпути в своих комментариях по поводу воровских замашек янки, которые хотят освободить черных, не предлагая ни пенни за их свободу, Эллен поднялась.

– Что, будем молиться? – Джералд явно не горел желанием.

– Да. Поздновато, конечно, – о-о, оказывается, уже десять. – Часы покашляли, похрипели и тоненькими ударами отметили время. – Кэррин давно пора спать. Лампу, пожалуйста, Порк, и мой молитвенник, Мамми.

Понукаемый громким шепотом Мамми, маленький Джек отставил опахало в угол и унес тарелки, а сама Мамми заколыхалась к буфету, где хранился в ящике порядком уже потрепанный молитвенник. Порк, встав на цыпочки, дотянулся до кольца в цепочке и осторожно стал опускать лампу, пока поверхность стола не осветилась ярко, а потолок погрузился в тень. Эллен аккуратно расправила юбки и преклонила колени, положив на стол перед собой раскрытый молитвенник и придерживая страницы ладонями. Джералд встал на колени рядом с ней, а Скарлетт и Сьюлен заняли обычные свои места напротив них, соорудив из складок необъятных нижних юбок нечто вроде подушек, чтоб не так больно было коленкам на твердом полу. Кэррин, слишком маленькой для своих лет, было неудобно стоять на коленях у стола, поэтому она становилась у стула, опершись локтями о сиденье. Ей тут нравилось, потому что порой во время молитвы она не умела победить дремоту, а мама со своего места ничего такого не замечала.

В коридоре шаркали ногами и шушукались слуги, опускаясь на колени у дверей: громко стонущая Мамми; прямой, как шомпол, Порк; горничные Тина и Роза, очень изящные в крахмальных цветастых ситцах; худющая кухарка с белой тряпицей на волосах и отупевший, сонный малыш Джек, устроившийся вне досягаемости от щипков Мамми. Черные глаза поблескивали выжидательно: что ни говори, а совместная с белыми молитва – это заметное событие дня. Древняя красочная образность литании не доходила до их сознания, но трогала душу, и они покачивались в такт, выпевая ответствия: «Господи, помилуй нас! Господи Иисусе Христе, помилуй нас!»

Эллен прикрыла глаза и приступила к молитве; голос ее возвышался и замирал, ласкающий, успокоительный… Желтый круг света падал на склоненные над столом головы; Эллен возносила благодарственную молитву Господу во здравие и благополучие своего дома, своей семьи и своих рабов. Она помолилась за живых и за ушедших – за тех, кто нашел себе кров в «Таре», и за своих родителей, и за сестер, и за трех умерших младенцев, и «за все несчастные души, что томятся в чистилище». Потом сжала в длинных своих пальцах белые четки и начала молитву Божьей Матери. Подобно дуновению ветра понеслись ответствия, повторяемые разом и белыми и черными: «Пресвятая Дева Мария, Матерь Божия, молись за нас, сирых, и ныне, и в наш смертный час!»

В подобные минуты на Скарлетт всегда нисходили мир и покой. Так было и теперь – несмотря на сердечную боль и горечь от невыплаканных слез. Разочарование, принесенное днем сегодняшним, и страшный призрак завтрашнего немного отошли, уступая место надежде. Бальзам пролился не оттого, что душа ее обратилась к Богу, – нет, религиозные обряды значили для нее не более, чем пустые слова, произносимые равнодушными устами. Нет, это лик матери действовал так на нее – вид матери, молящей у престола Господня благословения тем, кто ей дорог. А когда ее мать выступает посредником в отношениях с Небесами, Небеса услышат – в этом Скарлетт убеждена была твердо.

Эллен закончила, настал черед Джералда, но он, по обыкновению, не сумел найти свои четки и стал отчитывать молитвенные стихи, загибая пальцы. Под монотонное жужжание отцовского голоса мысли у Скарлетт опять разбрелись сами собой, хотя она и понимала, что должна сейчас сосредоточиться на своей совести. Так учила ее Эллен – в конце каждого дня следует разобраться с совестью, признать ошибки и просить у Бога, чтобы даровал прощение, а также и силы противостоять им в будущем. Но Скарлетт была поглощена своими сердечными заботами.

Она опустила голову на сложенные руки, чтобы матери не видно было ее лицо, и предалась печали. Как может Эшли даже думать о женитьбе на Мелани, когда на самом деле любит ее, Скарлетт? И знает, как сильно она любит его. Как он может – намеренно разбивать ей сердце?!

И вдруг некая идея, свежая и ослепительно-прекрасная, молнией сверкнула у нее в голове.

«Да ведь Эшли понятия не имеет, что я в него влюблена!»

Она чуть не ахнула от неожиданности. Мысль замерла, парализовав ее на долгое, бездыханное мгновение, а затем вскачь понеслась вперед.

«А откуда ему знать? Я же всегда веду себя при нем этакой скромницей и недотрогой, как подобает леди. И он думает, наверное, что он мне ни капельки не нужен, только как друг. Да, вот почему он и не говорил ничего! Он думает, это безнадежная любовь. Оттого-то он и смотрит так…»

Она скоренько вернулась к тем моментам, когда ловила на себе его взгляд – искренний и беззащитный, когда с этих серых глаз словно спадала завеса, столь умело скрывающая его мысли, и она ясно читала в них страдание и муку.

«Он переживает, думая, что я влюблена в Брента или Стюарта, а может, и в Кейда. И наверное, решил, что раз не получит меня, то хоть сделает приятное своей семье, женившись на Мелани. А если б он знал, что я – я! – влюблена в него…»

И ветреный ее нрав тут же воспарил над бездной отчаяния к сияющим вершинам блаженства. Вот где ответ на загадочные недомолвки Эшли. На все его странное поведение. Он не знал! Тщеславие, подстегнутое острым желанием поверить, превращало предположение в уверенность. Если он узнает, что она его любит, то сразу примчится к ней! Всего-то и нужно, что…

«О-о! – От восторга она запустила пальцы в строгую свою прическу. – Что же я за дура такая? Ну почему я не подумала об этом раньше? Надо срочно сообразить, каким образом дать ему понять. Он не стал бы жениться на Мелани, если б знал, что я люблю его! Разве он смог бы?..»

Внезапно до нее дошло, что Джералд перестал читать и мать уже смотрит на нее. Она поспешно принялась за свою часть, машинально перебирая четки и не вдаваясь в смысл слов, но с таким глубоким чувством, что Мамми открыла глаза и устремила на нее взыскующий взор. Скарлетт закончила читать положенное ей, настала очередь Сьюлен, а затем Кэррин, а она все летела вперед, упиваясь своей идеей.

Еще не поздно, даже сейчас! Сколько раз графство было скандализовано побегами влюбленных, когда жениха или невесту уводил кто-то третий практически от алтаря. А у Эшли не было еще и оглашения помолвки! Да, время есть, времени полно!

Если между Эшли и Мелани нет никакой любви, а только обещание, данное сто лет назад, так разве ему нельзя нарушить это обещание и жениться на Скарлетт? Конечно, он так и поступит, если узнает, что она, Скарлетт, любит его. Она должна найти способ дать ему знать. И она найдет! А тогда…

Ей пришлось резко оторваться от сладких мечтаний, потому что она забыла про ответствия, и теперь вот мама глядит на нее укоризненно. Включаясь снова в ритуал, Скарлетт быстро обвела глазами комнату. Коленопреклоненные фигуры, мягкий свет лампы, смутные тени у дверей, где негры покачиваются в такт молитве, знакомая обстановка, что была ей так ненавистна час назад, – все вдруг окрасилось ее собственным чувством, и комната опять оказалась очень милым местечком. Никогда ей не забыть этот момент и эту сцену!

«Богородица, Дева, радуйся», – пропела речитативом мать. Начиналась литания Пречистой Деве, и Скарлетт послушно приговаривала ответствие: «Молись за нас, молись за нас», пока Эллен воздавала хвалу Богородице.

С самого детства для Скарлетт это был миг восхищения Эллен, преклонения перед нею – даже больше, чем перед Богородицей. Может быть, это святотатство, но, когда произносились древние фразы во славу Марии, Скарлетт, закрыв глаза, видела всегда поднятое к небу лицо матери, а не Благословенной Девы. И слова эти были прекрасны, потому что относились к Эллен: «Утешение скорбящим, Исцеляющая страждущих, Средоточие мудрости, Приют сирым и грешным». Но сегодня, в этом своем приподнятом, экзальтированном состоянии духа, Скарлетт впервые увидела необыкновенную красоту в самой церемонии – красоту, превосходящую все, что она переживала до сей поры. И от всего сердца возблагодарила Всевышнего, что указал ей путь – из ее несчастья прямо в объятия Эшли.

Когда прозвучало последнее «аминь», все стали подниматься с колен, некоторые – с трудом разгибая затекшие члены, а Мамми так вообще пришлось ставить на ноги соединенными усилиями Тины и Розы. Порк взял с каминной полки длинный жгут свернутой бумаги, зажег его от лампы и вышел в холл. Напротив лестницы стоял буфет, слишком громоздкий для столовой, а на нем – несколько ламп и длинный ряд свечей в подсвечниках. Порк зажег одну лампу и три свечи и величавой поступью придворного камергера, освещающего королю и королеве путь в их покои, повел процессию по лестнице. Лампу он держал высоко над головой. За ним шла Эллен об руку с Джералдом, а дальше девочки, каждая со своей свечой.

У себя в комнате Скарлетт поставила подсвечник на высокий комод и нашарила в темном чреве гардероба бальное платье, которое требовалось подшить. С платьем на руке она осторожно пересекла коридор, но не успела постучаться к родителям, как услышала сквозь неплотно прикрытую дверь голос Эллен, тихий, но непреклонный:

– Мистер О’Хара, вы должны уволить Джонаса Уилкерсона.

Джералд взорвался:

– А где прикажете мне достать другого надсмотрщика, который не обдерет меня как липку?

– Он должен быть уволен, и немедленно, завтра же утром. Большой Сэм – хороший десятник и сумеет выполнять его обязанности, пока вы не наймете другого надсмотрщика.

– Ха! Понял. Так это он обрюхатил…

– Он должен быть уволен.

«Значит, он и есть папаша Эмминого беби, – подумала Скарлетт. – О, ну конечно, чего еще можно ожидать от мужчины-янки и девицы из белой швали». Благоразумно выдержав паузу, пока отец перестанет брызгать слюной, она постучалась и отдала платье матери.

К тому времени, как Скарлетт разделась и потушила свечу, план на завтрашний день у нее уже был готов и продуман до мельчайших деталей. Все просто: с Джералдовой прямолинейностью она наметила себе цель, сосредоточилась на ней и выбрала кратчайший путь для ее достижения.

Во-первых, ей надо быть «гордой», как наказал Джералд. С момента появления в «Двенадцати дубах» она будет пребывать в самом игривом и веселом своем образе. Ни у кого не должно возникнуть ни тени подозрения, что она упала духом из-за Эшли и Мелани. И она будет флиртовать напропалую, с каждым. Это будет жестоко по отношению к Эшли, но зато заставит его еще сильнее жаждать ее. Она не станет пренебрегать ни одним мужчиной брачного возраста, будь то Фрэнк Кеннеди с этими его рыжими бакенбардами, ухажер сестрички Сьюлен, или робкий, стыдливый тихоня Чарлз Гамильтон, братец Мелани. Они облепят ее, как пчелы улей, и, конечно, Эшли тоже потянет от Мелани в круг ее обожателей. Потом она как-нибудь ухитрится оказаться на несколько минут наедине с ним, в стороне от толпы. Она надеялась, что все пойдет именно так, потому что другой путь гораздо сложнее. Однако если Эшли не сделает первый шаг, то ей просто придется сделать это самой.

И вот они остаются наконец вдвоем, а у него перед глазами еще свежа картина, как другие мужчины роятся вокруг нее, и под сильным впечатлением от того факта, что каждый из них желает ее, он не сумеет спрятать выражение тоски и отчаяния, которое она ловила порой на его лице. И тогда она опять сделает его счастливым, дав ему понять, что хоть она и пользуется таким успехом, но его она предпочла бы любому мужчине в мире. И когда она признается – со всей скромностью, разумеется, как пристало леди, – то она, такая хорошенькая, станет для него еще в тысячу раз милее. Конечно, все будет очень прилично, ей и в страшном сне не приснилось бы прямо объявить ему, что она его любит, – такие вещи вообще никогда нельзя делать. Но как построить разговор – это мелочь, которая не беспокоила ее вовсе. Она устраивала подобные ситуации и раньше, сумеет и теперь.

Она лежала в постели, и в призрачном свете луны ей рисовалась вся сцена. Она видела, как на лице Эшли удивление сменяется блаженством, когда он осознает, что она действительно любит его, и уже слышала слова, как он просит ее стать его женой.

Естественно, ей придется сказать, что она просто и помыслить не может о свадьбе с человеком, который обручен с другой. Он будет настаивать, и в конце концов она позволит себя уговорить. Тогда они решат бежать в Джонсборо… и-и…

И завтра к этому времени она может уже быть миссис Эшли Уилкс!!!

Она уселась в постели, обхватив коленки, и целую минуту, целую вечность предавалась счастью БЫТЬ миссис Эшли Уилкс – молодой женой Эшли! Потом легкий холодок забрался ей в сердце. Предположим, завтра не сложится, как она задумала? Предположим, Эшли не попросит ее бежать с ним в Джонсборо? Она решительно изгнала подобные мысли.

«Не буду думать об этом сейчас, – сказала она твердо. – Если я начну об этом думать, то расстроюсь. Да и с какой бы стати все пошло не так, как я хочу, – если он меня любит. А я знаю, что да!»

Она вздернула подбородок, и светлые, обведенные черной каймой глаза сверкнули в лунном свете. Эллен никогда не говорила ей, что желание и достижение – это материи разные; и жизнь не научила ее, что далеко не все дается с наскоку. Она лежала среди серебристых теней и с храбрым сердцем строила планы, какие строят шестнадцатилетние, когда мир прекрасен, поражение невозможно, а хорошенькое платье и милое личико считаются подходящим оружием, чтобы победить судьбу.

Глава 5

Было десять утра. День выдался очень теплый для апреля, золотистые лучи солнца заливали комнату Скарлетт, струясь потоком в распахнутые окна с голубыми занавесками. Кремовые стены стали еще светлее, мебель красного дерева светилась, как вино, а пол – в тех местах, где его не прикрывали веселые пятна ковриков, – блестел, как стеклышко.

В воздухе уже чувствовалось лето, первый намек на жаркое лето Джорджии: весна еще в самом разгаре и с большой неохотой уступает дорогу палящему зною. Комнату заполнило благоуханное бархатное тепло, насыщенное ароматами множества цветов, только что распустившихся деревьев и свежей, влажной красной земли. Из окна видны были два ряда нарциссов, окаймляющих посыпанную гравием подъездную дорожку, и золотистые массы кустов жасмина, скромно опустивших к земле цветущие ветки – как юбки на кринолинах. Пересмешники и сойки ссорились за обладание магнолией прямо под окном у Скарлетт – это у них была старая вражда, сойки кричали резко и пронзительно, а сладкоголосые пересмешники – плаксиво.

В такое утро Скарлетт обязательно потянуло бы к окну – упереться руками в широкий подоконник и упиваться запахами и звуками «Тары». Но сегодня ей хватило одного торопливого взгляда на сияющую лазурь: «Слава богу, дождя не будет».

На кровати лежало яблочно-зеленое переливчатое бальное платье с фестонами из небеленого кружева, аккуратно упакованное в большую картонную коробку и предназначенное к отправке в «Двенадцать дубов», чтобы Скарлетт переоделась перед танцами. Но Скарлетт, едва взглянув на него, лишь пожала плечами: если план ее исполнится, сегодня она его уже не наденет, потому что задолго до бала они с Эшли будут уже на пути к Джонсборо – и к своей свадьбе. Вопрос, над которым она билась уже два часа, состоял в другом: что ей сейчас-то надеть, в чем появиться на барбекю?

Нужно выбрать платье, которое наилучшим образом подаст ее прелести и сделает совершенно неотразимой для Эшли. С восьми часов она уже перемерила кучу нарядов и теперь стояла в панталонах с лентами, полотняном корсаже и трех вздымающихся пенной волной нижних юбках, отделанных кружевами. Скарлетт удрученно и с досадой взирала на живописные вороха, раскиданные по всей комнате. Ну что же, что?

Вот это розовое органди с длинным кушаком ей очень идет, нет слов, но Мелани, уж будьте уверены, запомнила, что Скарлетт приезжала в нем к Уилксам прошлым летом, и вполне может съязвить по этому поводу. Черное бомбазиновое, с буфами на рукавах и воротничком «принцесса», великолепно подчеркнет белизну ее кожи, но оно чуточку старит. Шестнадцатилетняя Скарлетт тревожно вперилась в свое отражение, словно ожидая увидеть там глубокие морщины и дряблый подбородок. Ни в коем случае нельзя выглядеть степенной и пожилой рядом с этой юной сладенькой Мелани. Муслин в лавандовую полоску, с широкими кружевными вставками и тюлем поверху смотрелся бы прекрасно, но не на ней. «Вот для Кэррин, с ее прозрачным профилем и никаким лицом, это платье в самый раз, а я в нем, – решила Скарлетт, – буду казаться школьницей». Ни в коем случае нельзя казаться школьницей рядом с уравновешенной Мелани. Зеленая тафта в клетку чудо как хороша – полно воланов и каждый волан обшит по краю зеленой бархатной лентой, это платье идет ей больше всего, можно сказать, оно самое ее любимое, потому что, когда она в нем, глаза у нее светятся чистым изумрудом; но на лифе, прямо спереди явственно виднеется масляное пятно. Конечно, на это место можно приколоть брошь… но вдруг у Мелани острый глаз?

Оставались только разноцветные ситчики, которые Скарлетт сочла недостаточно нарядными для такого случая, еще бальные платья и то зеленое муслиновое в цветочек, что было на ней вчера. Но оно для второй половины дня, почти вечернее, куда в таком на барбекю: крошечные рукавчики буфами и глубокий вырез, как у бального. А что делать? Другого выхода нет, придется его и надеть. В конце-то концов, разве может она стыдиться своей шеи, рук и бюста, пусть это и не по правилам – выставлять их с утра.

Вертясь перед зеркалом и так и этак, изгибаясь чуть не задом наперед, чтобы оценить вид сбоку, Скарлетт пришла к выводу, что ее фигура абсолютно лишена недостатков и стыдиться ей нечего. Шея у нее короткая, зато округлая, руки пухленькие и соблазнительные. Грудки, высоко поднятые корсетом, – очень, очень славные грудки. И не требуется нашивать на лиф присборенные шелковые полоски, как делают почти все девушки ее лет для придания фигуре желательных выпуклостей. Скарлетт очень была довольна, что унаследовала от матери тонкие белые пальцы и маленькие ножки. Хотелось бы еще и рост как у Эллен, но и свой собственный ее устраивал вполне. Какая жалость, что никому не покажешь ножки, вздохнула Скарлетт, приподняв юбки и выставив ногу. Очень хорошенькая ножка. Это даже девочки в Фейетвиллском пансионе признавали. Ну а что до талии, то такой тонкой нет ни у кого – не только в Фейетвилле, но и в Джонсборо, да и во всех трех графствах.

Мысль о талии вернула Скарлетт на землю. Зеленое муслиновое сшито на семнадцать дюймов, а Мамми зашнуровала ее на восемнадцать, под бомбазин. Надо сказать ей, пусть затянет потуже. Скарлетт толкнула дверь, прислушалась и, уловив в нижнем коридоре тяжелую поступь, крикнула громко и нетерпеливо: известно же, что в это время Эллен в коптильне, выдает кухарке продукты на день, значит, голос можно повышать безнаказанно.

– Тут кое-кто воображает, что я летать умею, – заворчала Мамми, скрипя ступенями.

Она вошла, и Скарлетт сразу поняла: Мамми знает, что предстоит битва, и находится в полной боевой готовности. В руках у нее был поднос, а на нем два крупных клубня вареного ямса, горка гречневых блинчиков с сиропом и хороший ломоть ветчины в соусе. При виде нянькиной ноши у Скарлетт изменилось лицо – вместо досады появилось выражение воинственного упрямства. За всей этой возней с примерками она совершенно позабыла про железное правило Мамми: перед тем как отправиться куда-либо в гости, девочки О’Хара должны быть так напичканы дома, чтобы не способны были проглотить ни кусочка в гостях.

– А вот этого не нужно. Я не буду есть. Можешь сразу унести это обратно на кухню.

Мамми поставила поднос на стол и выпрямилась – плечи назад, грудь вперед, руки в бока.

– А вот и нужно, и будете. Я не допущу, чтоб как прошлый раз, – вы поехали на барбекю, а я тогда слегла и не принесла вам поднос перед отъездом. Живо кушать, и чтобы все до крошки.

– Не буду! Послушай-ка, вот иди сюда и зашнуруй меня потуже, а то мы и так опаздываем. Я слышала, карету уже подали к дому.

Мамми решила подольститься:

– Ну, мисс Скарлетт, будьте хорошей девочкой, давайте, быстренько, скушайте хоть немножко. Мисс Кэррин и мисс Сьюлен съели все, что было.

– Еще бы, – сказала Скарлетт презрительно. – У них духу не хватит противиться. Как кролики. А я не буду! Все, с подносами покончено. Я забыть не могу тот раз, когда я съела целый поднос и поехала к Калвертам, а они вдруг подают мороженое, со льда, так и везли всю дорогу из Саванны, а я – я не смогла съесть ни ложечки. Нет, сегодня я намерена хорошо провести время и есть буду сколько захочу.

На этот еретический выпад Мамми ответила негодующим шевелением бровей. Что барышням положено делать, а что нет, было ей прекрасно известно и различалось, как день и ночь. Или – или: в том, что касается поведения леди, среднего не дано. Сьюлен и Кэррин легко, как глина, поддавались ее мощным рукам и уважительно внимали ее предостережениям. Но со Скарлетт шел вечный бой. Ее естественные побуждения по большей части были несовместимы с понятием «леди», а Мамми полагала своим долгом научить ее, как надобно себя держать. Победы над Скарлетт завоевывались большой кровью и требовали применения военных хитростей, недоступных белому уму.

– Если вам все равно, что скажут люди, то мне совсем не все равно, – завела она недовольно. – Я не хочу, чтобы там на вашем пикнике пошло шу-шу-шу, что вас дома не кормят и вы не умеете правильно кушать. Я говорила вам и говорю, настоящую леди всегда видно – она ест как птичка. Я не допущу, чтобы вы ехали голодная к мист’ Уилксу и глотали там все подряд, как коршун.

– Но мама-то ест, а она леди, – упрямилась Скарлетт.

– Вот выйдете замуж, вам тоже можно будет есть, – парировала Мамми. – Мисс Эллен в ваши лета никогда ничего не ела, если не дома. И тетушки ваши, Полин и Юлалия, и все вышли замуж. А таким-то, которые с аппетитом, тем мужья вообще не достаются.

– Вот и неправда. На том барбекю, когда ты заболела и я заранее ничего не ела, так вот, мне тогда Эшли Уилкс сказал, что ему как раз нравится, если у девушки здоровый аппетит.

Мамми скептически покачала головой:

– Чего джитмены говорят и чего они делают, так то совсем разное. А я вот как-то не замечала, чтоб миста Эшли нацелился взять вас в жены.

Скарлетт помрачнела и собралась было няньку одернуть, но спохватилась. Мамми ее обошла, и возразить было нечего. Видя, что Скарлетт уперлась и будет теперь стоять на своем до последнего, Мамми сменила тактику. Она взяла поднос, вздохнула и тихонечко двинулась к двери, бормоча на ходу умильным и кротким голосом:

– Ну, чего уж, ладно. Мне вот тут повариха-то говорит, собирает поднос, а сама и говорит: «Леди завсегда узнаешь, как она не ест ничего». А я ей и говорю, поварихе-то, значит: «Никогда я в жизни не видала белую леди, какая кушает меньше, чем кушала мисс Мелли Гамильтон, когда навещала последний раз миста Эшли, ох, то есть, значит, мисс Индию».

Скарлетт стрельнула в няньку острым недобрым взглядом, но на обширном ее лице прочла только невинное выражение легкой грусти по поводу того, что Скарлетт не леди, в отличие от мисс Мелани Гамильтон.

– Оставь в покое поднос и давай-ка затяни меня потуже, – сказала Скарлетт с досадой. – После этого я постараюсь что-нибудь съесть. А то, если буду сейчас, не смогу утянуться как надо.

Маскируя свой триумф, Мамми поставила свой поднос и запела:

– А что наденет моя козочка?

– Вот это. – И Скарлетт указала на пышную массу зеленого муслина в цветочках.

Мамми мгновенно ощетинилась:

– Нет! Это вы не наденете! Оно не годится в такое-то время. Нельзя показывать грудь до трех часов дня. У него ни ворота, ни рукавов нету. И будете опять вся в веснушках, на вас пахтанья не напасешься выбеливать, я-то не забыла, как целую зиму вас мазала после сиденья вашего на бережку в Саванне прошлое лето. Пойду скажу вашей матушке про вас.

– Попробуй сказать маме хоть слово, пока я не одета. Знай, я тогда не съем ни крошки, – ледяным тоном отчеканила Скарлетт. – А переодеваться она меня уже не пошлет, времени нет.

Мамми опять вздохнула, сдавая позиции. Из двух зол она выбрала меньшее: пусть уж лучше явится на утреннее барбекю в послеобеденном платье, чем будет хватать все подряд, как поросенок.

– Ну-ка, держись за что там покрепче и не дыши, – скомандовала нянька.

Скарлетт послушно ухватилась за спинку кровати и внутренне собралась, Мамми с силой дернула шнуровку и потянула на себя, узенькая окружность талии, опоясанной корсетом из китового уса, сделалась еще меньше, и взгляд старой няньки потеплел от гордости и восхищения.

– Ни у кого на свете нет такой талии, как у моей козочки, – одобрительно сказала она. – Вот мисс Сьюлен кажный раз, как я утяну ее меньше двадцати дюймов, сразу хлоп – и в омморок.

– Фу-у-у! – выдохнула Скарлетт; говорить ей оказалось трудновато. – А я ни разу в жизни в обморок не падала.

– Ну, не вредно бы и упасть, ежели к месту, – посоветовала нянька. – А то уж больно вы крепкая, мисс Скарлетт. Я все примериваюсь, как бы сказать вам: оно не так уж и хорошо, что вы не падаете в омморок от змей там или мышей, от всякой такой нечисти. Я не про то, что дома, это ладно уж, а когда на людях, в компании…

– Ой, да шевелись ты! К чему столько разговоров? Будет у меня муж, будет, вот увидишь, даже и без визга и обмороков. Слава богу, я умею носить тугой корсет! Все, надевай платье.

Мамми аккуратно опустила двенадцать ярдов зеленого, в мелких цветочках, муслина на холмы нижних юбок и приладила лиф, сокрушаясь из-за низко открытой спины:

– Смотрите же, чтоб накидка была на плечах, если покажетесь на солнце, и шляпу не снимайте, пусть и жарко. Не то приедете домой коричневая, как вон мамаша Слэттери. А теперь кушать, лапонька моя, да не очень-то быстро, толку чуть, если все пойдет обратно.

Скарлетт покорно села к столу, гадая, поместится ли хоть что-нибудь в животе и сможет ли она после этого дышать. Мамми достала широкое полотенце, повязала ей на шею и прикрыла колени. Скарлетт начала с ветчины, потому что любила ветчину, и скоренько, хотя и не без усилий, с ней покончила.

– Замуж хочу просто до смерти, – объявила она, расправляясь с ямсом. – Почему нельзя быть самой собой и поступать так, как хочется? Надоело вечно делать вид! Я притворяюсь, будто ем не больше птички, прогуливаюсь, когда мне хочется бегать, и говорю, что мне после одного вальса уже дурно, хотя я могла бы танцевать два дня подряд и нисколечки не устала бы! Надоело говорить «Ах! Какой вы необыкновенный!» всяким тупицам, у которых и половины-то нет моих мозгов. Не хочу я прикидываться, что ничего не знаю, ничего не понимаю, только бы дать возможность мужчинам объяснить мне какую-нибудь чушь, а они еще при этом раздуваются от важности… Все, я наелась, больше не могу проглотить ни крошки.

– А горячий блинчик?

– И почему так: чтобы заполучить мужа, девушке обязательно надо быть дурой?

– Мнится мне, – задумчиво заговорила Мамми, – это из-за того, что джитмены сами не знают, чего им хочется. Им только кажется, что они знают, чего им хочется и чего им надобно. Вот им и дают то, что кажется. Девушкам-то не вековать же в старых девах. Джитмен думает, что женится на махонькой мышке – кушает она как птичка, а ума в ей нету вовсе. Джитмена не заставишь взять в жены леди, если у него такое подозрение, что она смыслит больше его.

– По-твоему, они не удивляются, когда после свадьбы обнаруживают ум в своих женах?

– Ну, тогда уж поздно. Дело-то сделано. А кроме того, джитмены ожидают все-таки, что у ихних жен есть мозги.

– Когда-нибудь я буду говорить и делать, что мне угодно, а если кому-то это не понравится, мне все равно.

– Нет! – отрезала Мамми. – Пока я жива, не бывать тому. Ешьте-ка вон гренки. Макайте их в соус и кушайте, детонька.

– Мне кажется, у янки девушкам не приходится разыгрывать из себя таких дур. В прошлом году, когда мы были в Саратоге, я их много видела, и все вели себя как нормальные люди, даже и перед мужчинами.

Мамми фыркнула:

– Девушки у янки! Они – да, они могут, они все говорят что в голову взбредет. Но я что-то не заметила там, в Саратоге, чтоб у многих были женихи.

– Но и янки должны жениться, – принялась доказывать Скарлетт. – Они же не просто так вырастают. Они должны жениться и заводить детей. И их ведь много.

– У них мужчины женятся из-за денег, – убежденно заявила Мамми.

Скарлетт обмакнула поджаристый пшеничный хлебец в соус и отправила в рот. А ведь в этом что-то есть, не зря Мамми говорит. И Эллен тоже, другими, правда, словами, поделикатней. И у всех ее знакомых матери внушают своим дочерям, что надо быть беспомощными, смотреть кроличьими глазами и льнуть, как лиана. А на самом деле это требует ума и сообразительности – культивировать и долго выдерживать такую позу. «Наверное, я действительно чересчур крепкая и храбрая», – подумала Скарлетт. Она свободно высказывала перед Эшли свое мнение, а случалось, и спорила с ним. Она не скрывала, что ей нравится – и хватает сил и здоровья – ходить пешком и скакать на лошади… Может быть, это все и отвратило от нее Эшли, и он потянулся к этой хлипкой Мелани? Может быть, если она поведет себя иначе… Но нет, если Эшли соблазнится на такие примитивные женские штучки, она сама перестанет его уважать. Ни один мужчина, у которого хватит глупости пасть перед кукольной улыбкой, обмороком или этим дурацким «Ах! Какой вы необыкновенный!», не стоит трудов. Но похоже, они все это любят.

Если она использовала неверную тактику в прошлом – что ж, что было, то прошло, и с этим покончено. Сегодня она применит другую тактику, правильную. Она желает его, но у нее имеется всего несколько часов, чтобы его получить. Если обморок, настоящий или притворный, может сыграть какую-то роль – хорошо, она хлопнется в обморок. Если его привлекают кукольные улыбки, кокетство и ветер в голове – хорошо, она с радостью изобразит вертихвостку и будет вести себя как пустоголовая Кэтлин Калверт, даже хлеще! А если потребуются шаги посмелее, она их предпримет. Сегодня ее день!

И не было никого сказать ей, что собственная ее личность, пусть даже пугающе жизнестойкая, гораздо интересней и притягательней любой маски, какую она на себя примерит. Да и скажи ей кто-нибудь подобное, она бы порадовалась, но не поверила. Как не поверило бы и общество, частью которого она являлась. Ибо никогда – ни до, ни после – естественность в женщине не ценилась столь мало.

Когда коляска покатила по красной дороге к плантации Уилкса, Скарлетт со смутным ощущением вины призналась себе, что радуется отсутствию Эллен и Мамми. На барбекю не будет тех, кто деликатно поднятой бровью или осуждающе выпяченной губой мог бы спутать ей всю игру. Конечно, Сьюлен сочтет себя обязанной пересказать завтра утром все сплетни и подробности; но если все пойдет, как надеется Скарлетт, то за переполохом по поводу ее бегства и помолвки с Эшли семья забудет и думать об огорчениях. Да, очень хорошо, что Эллен вынуждена побыть дома.

Сегодня утром Джералд, подкрепясь предварительно бренди, дал расчет Джонасу Уилкерсону, а Эллен пришлось остаться в «Таре», чтобы до отъезда надсмотрщика проверить все дела по плантации. Когда Скарлетт заходила в маленький кабинет попрощаться, мать сидела у забитого бумагами секретера, а Джонас Уилкерсон со шляпой в руке стоял рядом. Болезненно-желтое, худощавое лицо почти не скрывало владевшей им ярости: его бесцеремонно вышвырнули с лучшего во всем графстве места надсмотрщика, а все из-за чего? Ну мелочь же, ну приволокнулся, ну гульнул – и что? Твердил же он Джералду, что ребенка своего Эмми Слэттери могла заполучить от кого угодно, он один, что ли, такой, да их дюжина наберется – и, кстати, тут они с Джералдом сошлись, – но это дела не меняло, поскольку так решила Эллен. Джонас ненавидел всех южан. Он ненавидел их за холодную к нему учтивость и за их презрение к его социальному статусу, несравнимое с этой их поганой учтивостью. И более всех была ему ненавистна Эллен О’Хара, потому что в ней сосредоточилась самая суть того, что он ненавидел в южанах.

Мамми, будучи главной над женской частью работников на плантации, осталась помочь Эллен, так что на козлах рядом с Тоби сейчас тряслась Дилси, придерживая на коленях длинную коробку с бальными платьями для девушек. Джералд ехал рядом с коляской, верхом на своем здоровенном гунтере[6], теплый от бренди и чрезвычайно собой довольный, что так быстро покончил с неприятным делом. Всю тягомотину, связанную с увольнением Джонаса, он переложил на Эллен, а была ли она разочарована или обижена, что пропустила пикник, где соберутся ее друзья, – такое ему и в голову не приходило. День такой прекрасный, весна, птицы заливаются, поля его – чистое загляденье, и сам он силен и молод, и кровь в нем играет. Так зачем думать о чем-то еще? И сами собой прорывались откуда-то озорные ирландские песенки, что-нибудь вроде «Ехала Пегги в телеге», или даже торжественно-элегические напевы, как, например, «Далеко та земля, где уснул наш герой молодой».

Он был счастлив и приятно возбужден перспективой замечательного дня – можно будет вдоволь накричаться про янки и про войну и погордиться тремя дочерьми, вон сидят его красавицы, это ж надо какие юбки широчайшие, растопыренные на обручах, и зонтики эти малюсенькие кружевные, совершенно дурацкие. Не девочки – красотки. Он и думать забыл о том разговоре со Скарлетт, это все уже полностью выветрилось у него из памяти. Он думал только о том, что она красавица, его честь и гордость и что глаза у нее сегодня зеленые, как холмы Ирландии. Это сравнение звучало истинной поэзией, и Джералд, обнаружив в себе еще и поэтическую жилку, одарил дочерей громким, хотя и не совсем в ноту, исполнением «Ирландии, одетой в зелень».

Скарлетт посматривала на него снисходительно и нежно, прямо как молодая мамаша на резвого сынишку. К закату Джералд крепко напьется и, возвращаясь домой в темноте, постарается, как всегда, перепрыгнуть через все изгороди между «Двенадцатью дубами» и «Тарой». Скарлетт надеялась только, что провидение и здравый смысл его лошади не дадут ему сломать шею. Мостом он погнушается и направит лошадь через реку вплавь, а потом с шумом и криком ввалится в дом, и Порк уложит его спать на диване в кабинете – Порк в подобных случаях обычно поджидал его в передней с зажженной лампой. Свой новый костюм добротного серого сукна Джералд превратит в тряпку, из-за чего будет страшно ругаться утром и пустится рассказывать Эллен долгую историю о том, как его лошадь упала в темноте с моста; ни одна душа не будет одурачена этой заведомой ложью, но все примут это как должное, и он подумает, вот какой он хитроумный – всех провел.

«Ах, папа, ты совсем ребенок, милый, беззаботный эгоист, ты просто душка», – подумала Скарлетт в приливе любви. Подобно отцу, она пребывала в состоянии радостного возбуждения и готова была обнять весь мир. Она хороша собой, она это знает, и Эшли будет принадлежать ей уже сегодня, еще и день не кончится. Солнышко пригревало тепло и ласково, и весенняя Джорджия расстилалась перед ней во всем своем великолепии. По бокам дороги нежнейшая зелень ежевики и терновника уже затягивала красные рубцы ран, нанесенных земле зимними дождями. За голые гранитные валуны цеплялся колючками шиповник – «роза чироки», и со всех сторон их обступали целые полянки фиалок, оттеняя гранит бархатистым пурпуром. На фоне лесистых холмов выделялись ярчайшей белизной заросли кизила в цвету – как будто снег не стаял, медлит с уходом. Лопались бутоны на диких яблоньках, и буйство цветения переливалось от невинно-белого в пронзительно-розовое. А под деревьями, там, где солнце падало пятнами на хвойную подстилку, запестрела разноцветным ковром жимолость – розоватая, оранжевая, алая. И всюду стоял легкий медовый дух. В общем, мир был так хорош – хоть ешь его.

«Какой прекрасный день! Я буду помнить его, пока не умру, – думала Скарлетт. – И может быть, он станет днем моей свадьбы».

С замиранием сердца она представляла себе, как они с Эшли поскачут сквозь это царство цветов сегодня же днем, ну или вечером, при лунном свете, – поскачут в Джонсборо, к приходскому священнику. Конечно, потом священник из Атланты перевенчает их наново, по-настоящему, но это уж пусть будет забота Эллен и Джералда. Вспомнив об Эллен, Скарлетт даже немного пала духом – так печально было представлять себе белое от унижения лицо матери, когда она услышит, что ее дочь сбежала с чужим женихом. Но Эллен простит ее – конечно, простит, как только увидит ее счастье. А Джералд поднимет дикий шум, но она-то знает, что при всех этих вчерашних рассуждениях насчет нежелательности такого брака он будет рад породниться с Уилксами.

«Но об этом надо будет беспокоиться после того, как я выйду замуж», – сказала себе Скарлетт, отбрасывая неприятные мысли.

Да и невозможно было испытывать ничего, кроме захватывающей радости, в такой восхитительный день, под таким ласковым солнцем, тем более что вот уже и трубы «Двенадцати дубов» показались на холме за рекой.

«Там пройдет вся моя жизнь, и я увижу еще пятьдесят таких весен, а может быть, и больше, и буду рассказывать своим детям и внукам, как прекрасна была эта весна, самая лучшая из всего, что только бывает на свете!» Тут уже счастье перехлестнуло через край, и Скарлетт стала подпевать Джералду, чем заслужила его шумное одобрение.

– Не понимаю, чего ты так веселишься, – язвительно сказала Сьюлен, все еще терзаясь мыслью, что в зеленом бальном платье сестры она выглядела бы гораздо лучше, чем в своем. И почему это Скарлетт вечно жадничает, никогда не дает поносить свои платья и шляпки? И почему мама вечно за Скарлетт да еще говорит Сьюлен, что зеленый – не ее цвет? – Ты ведь не хуже меня знаешь, что сегодня вечером будет оглашена помолвка Эшли. Думаешь, я не вижу, что ты таешь от него уже сколько месяцев!

– А больше ты ничего не видишь? – Скарлетт засмеялась и показала ей язык, не желая портить себе настроение. Какой сюрприз ожидает мисс Сью завтрашним утром!

– Сьюзи, но ведь все не так! – запротестовала шокированная Кэррин. – Скарлетт неравнодушна к Бренту, вот к кому!

Скарлетт обратила смеющиеся зеленые глаза на самую младшую, удивляясь, как можно быть такой милой простушкой. Вся семья знала, что тринадцатилетнее сердечко Кэррин отдано Бренту Тарлтону, а он и не замечает ее, для него она младенец, маленькая сестренка Скарлетт. В отсутствие Эллен они доводили ее до слез, дразня Брентом.

– Детка, я совершенно равнодушна к Бренту, – расщедрилась счастливая Скарлетт. – Как и он ко мне. Ну что ты, он ведь ждет, когда ты вырастешь!

Круглая мордашка Кэррин стала пунцовой, но радость боролась с недоверием.

– Ох, Скарлетт, правда?

– Скарлетт, ты же знаешь, мама говорит, что Кэррин еще мала думать о женихах, а ты ей забиваешь голову такими вещами.

– Давай, беги ябедничай, мне плевать, – парировала Скарлетт. – Ты хочешь подольше держать малышку в тени, потому что знаешь: через год-другой она вырастет и станет красивей тебя.

– На сегодня вы проглотите свои язычки, или я дам вам отведать моей плетки, – остерег дочерей Джералд. – Фью-у! Чьи это колеса я слышу? Должно быть, Тарлтоны либо Фонтейны.

По мере того как они приближались к месту встречи с другой дорогой, что спускалась с лесистых склонов Красивого холма, стук подков и скрип коляски делались все отчетливей, и вскоре из-за стены деревьев раздался веселый щебет женских голосов. Джералд, ускакавший вперед, натянул поводья и дал знак Тоби остановиться у слияния двух дорог.

– Это дамы Тарлтон, – объявил он дочерям, просияв всей своей цветущей физиономией, поскольку, кроме Эллен, во всем графстве не нашлось бы дамы, которая нравилась бы ему больше рыжекудрой миссис Тарлтон. – И сама правит. Ах, вот же руки у женщины – как она умеет обходиться с лошадьми! Легкая, как пушинка, и крепкая, как кнутовище, и собой хороша – так бы и расцеловал за все за это. Жалко, что ни у кого из вас нет такого умения, – добавил Джералд, бросив любящий, но и укоризненный взгляд на своих девочек. – Кэррин вообще боится всякой несчастной скотины, у Сью сразу руки как крюки, едва возьмется за вожжи, а ты, котенок…

– Ну, меня-то уж, во всяком случае, ни одна лошадь не сбрасывала, – возмутилась Скарлетт, – а миссис Тарлтон кувыркается на каждой охоте.

– И ключицу ломает, как мужчина, – сказал Джералд. – Ни тебе обмороков, ни охов-ахов. Ну, все, хватит об этом, они подъезжают.

Как только показалась коляска Тарлтонов, Джералд встал в стременах, снял шляпу и взмахнул ею – широко и не без галантности. Коляска была переполнена девицами в ярких одеяниях, с зонтиками и в развевающихся вуалетках, а на козлах, как и сказал Джералд, сидела сама миссис Тарлтон. Для кучера все равно бы места не хватило – четыре дочери, их мамми да еще длиннейшие картонки с бальными платьями. И, кроме того, Беатрис Тарлтон никогда по доброй воле не уступала вожжи ничьм рукам, белым ли, черным, – если ее собственные руки не были подвешены на повязку. Хрупкая, тонкая в кости и такая белокожая, словно огненная масса волос втянула в себя все краски из лица, она обладала тем не менее каким-то даже избыточным здоровьем и неиссякаемой энергией. Она родила восьмерых детей, таких же рыжих и полных жизни, как сама, и все удались – по мнению графства. Она предоставляла им резвиться вволю, но и давала строгие уроки, точно так же, как жеребятам, которых она растила. «Держать в узде, но нрава не ломать» – таков был девиз Беатрис Тарлтон.

Лошадей она любила и понимала, могла говорить о них постоянно и управлялась с ними лучше любого мужчины во всем графстве. Жеребята брыкались в паддоке на лужайке перед парадным крыльцом, дети переворачивали вверх дном весь дом, беспорядочно расползшийся по холму, а когда миссис Тарлтон объезжала плантацию, за ней тянулись хвостом мальчишки и девчонки, жеребята и охотничьи собаки. Конский интеллект она почитала наравне с человеческим, особенно выделяя гнедую кобылу Нелли, и если из-за домашних хлопот не поспевала на ежедневную верховую прогулку к урочному часу, то ставила в ладони какому-нибудь негритенку чашку сахару с наказом: «Дай Нелли горсть и скажи ей, что я скоро выйду».

Редкий случай, чтобы ее видели не в амазонке – не важно, собирается она верхом или нет, но ведь в любой момент может возникнуть такая необходимость, и потому она как встанет, так и ходит в костюме для верховой езды. Каждое утро, в дождь ли, в солнце, кобылу Нелли седлали и начинали прогуливать взад-вперед у парадного крыльца, в ожидании того момента, когда миссис Тарлтон сможет на часок оторваться от своих обязанностей. Но с плантацией на Красивом холме управляться сложно, и со временем у хозяйки туго, и чаще всего бывало, что Нелли так и водили час за часом по двору, а Беатрис Тарлтон так и носилась день-деньской по дому, перекинув рассеянно хвост верховой юбки через руку и сверкая сапожками на шесть дюймов ниже подола.

Она и сегодня смотрелась как в обычном своем одеянии, потому что скучное черное шелковое платье на узковатых, не по моде обручах имело столь же простой покрой, а маленькая черная шляпка с длинным пером, сдвинутая на один глаз – кстати, веселый глаз, карий, теплый и мерцающий, – да, так эта шляпка точь-в-точь была похожа на ту старенькую, в которой она ездила на охоту.

Завидев Джералда, она махнула ему приветственно кнутом и натянула вожжи, останавливая свою гарцующую гнедую пару. Через борта коляски тут же перегнулись девицы и подняли такой пронзительный гвалт, что лошади в упряжке встали на дыбы. Со стороны могло показаться, что минули годы с тех пор, как Тарлтоны последний раз встречались с кем-то из О’Хара, хотя на самом деле прошло всего-то два дня. Но они были общительны, любили соседей, а девочек О’Хара – особенно. То есть они любили Сьюлен и Кэррин. Не было такой девушки в целом графстве, которая любила бы Скарлетт, ну, может быть, за исключением одной только пустышки Кэтлин Калверт.

Летом балы и барбекю устраивались чуть не каждую неделю, но рыжие девицы Тарлтон, с их неуемной страстью к развлечениям, перед каждым балом и каждым пикником приходили в такое бурное волнение, словно их пригласили в первый раз. Этот прелестный игривый квартет заполнил собою всю коляску, так что пышные воланы трепыхались поверх бортов, а зонтики то и дело сталкивались и цеплялись друг за друга. Все были в широчайших шляпах от солнца, украшенных розами и снабженных черными бархатными ленточками – завязывать на шее, чтобы не слетали от ветра. Из-под полей шляп виднелись все оттенки рыжего: Хетти была светло-рыжая, Камилла – золотистая блондинка, Рэнда – шатенка с медным отливом, а малышка Бетси – просто морковка.

– Какая превосходная компания, мэм, – галантно сказал Джералд, держа свою лошадь вровень с коляской. – Но с матушкой им пока нечего и тягаться.

Миссис Тарлтон округлила карие с рыжинкой глаза и цокнула языком, оценивая комплимент, а девочки разом загалдели:

– Ма, перестань сейчас же строить глазки, а то мы все папе скажем!

– О, мистер О’Хара, клянусь, когда появляется видный мужчина вроде вас, она не дает нам ни единого шанса!

Вместе со всеми засмеялась над этими выходками и Скарлетт, но ее в который уже раз потрясла та свобода и легкость, с какой они обращались с матерью. Как будто она одна из них. Как будто ей шестнадцать лет, и ни днем больше! Скарлетт и подумать не могла вести себя подобным образом с Эллен, сама мысль об этом была святотатством. И все же… и все же было что-то очень притягательное в их отношениях – они обожали мать, обожали в ней все то, что сами же высмеивали и критиковали и за что ее поддразнивали. «Нет-нет, – поспешно уверила себя Скарлетт, – я бы никогда не захотела вместо Эллен другую маму, такую как миссис Тарлтон, просто… забавно, наверное, было бы поиграть с мамой». И тут же устыдилась своих мыслей: это неуважительно по отношению к Эллен. Скарлетт понимала, что подобный сумбур никогда не водился в огненно-рыжих головках четырех девушек, сидящих сейчас в коляске напротив. Она остро почувствовала, что очень отличается от соседей, и, как всегда в таких случаях, сама на себя рассердилась.

Обладая способностью схватывать все на лету, но не умея раскладывать по полочкам и анализировать, Скарлетт подсознательно понимала, что молодежь в этой семье, хоть и ведет себя как неуправляемый табунок жеребят или как очумелое мартовское зверье, на самом деле отличается спокойной цельностью, которая так просто не дается, а приобретается в поколениях. И по материнской, и по отцовской линии они вели свой род от первых поселенцев, они были здесь, в северной Джорджии, коренными жителями. Эти люди уверены в себе и в окружающем мире, они нутром знают, чего хотят, – как и Уилксы, между прочим, хоть цели у них и разные. Им неведомы противоречия, частенько терзавшие душу Скарлетт, соединившей в себе кровь родовитой знати – учтивой, благовоспитанной, говорящей вполголоса аристократии побережья – с кровью ирландского крестьянина, простого, земного и цепкого. Скарлетт желала сделать из матери идола на недосягаемом пьедестале – но в то же время хотелось и потрепать ей волосы, и поддразнить. Однако она знала: или – или. Одно полностью исключает другое. В силу того же противоречивого чувства Скарлетт желала казаться утонченной благородной леди и быть при этом девчонкой-сорванцом, с которой можно иногда и поцеловаться.

– А где Эллен? – спросила миссис Тарлтон.

– Она уволила нашего надсмотрщика и сейчас принимает у него дела. А где сам и ваши парни?

– О, они с утра пораньше отправились в «Двенадцать дубов», смею думать – пробовать пунш и выяснять, достаточно ли он крепок. Как будто до завтрашнего утра мало времени! Попрошу-ка я Джона Уилкса оставить их на ночь, пусть уложит хоть в конюшне. Пятеро пьяных мужиков – это чересчур даже для меня. Если не больше трех, я бы управилась отлично, а так…

Но тут Джералд перебил ее, поспешно меняя тему, так как уловил за спиной хихиканье своих дочерей – наверное, вспомнили, в каком состоянии он сам вернулся с последнего барбекю в «Двенадцати дубах» прошлой осенью.

– А что это вы, миссис Тарлтон, не в седле? Без Нелли я уже вас и не представляю. Вы с ней прямо стентор!

– Стентор? Это я-то? Ах, дорогой вы мой невежа! – Миссис Тарлтон рассмеялась и передразнила его ирландский говор. – Вы, верно, имели в виду кентавра? А Стентор – это человек с громовым голосом.

– Стентор, кентор[7] – какая разница? – парировал Джералд, ничуть не смущаясь от своей ошибки. – У вас, мэм, тоже нешуточный голосок, когда вы науськиваете собак на охоте.

– Скушала, мамочка? – заметила Хетти. – А я говорила тебе, что ты вопишь, как команч, едва завидишь лису.

– Да уж не так громко, как ты, когда тебе нянька моет уши, – не осталась в долгу миссис Тарлтон. – А тебе ведь шестнадцать уже. Ну а почему я не в седле, так это из-за Нелли: она сегодня рано утром ожеребилась.

– Вот здорово! – закричал Джералд со всей страстью ирландца-лошадника и даже глазами засверкал.

А Скарлетт в этот момент опять испытала нечто вроде шока, сравнив свою мать с миссис Тарлтон. Эллен и не догадывалась, что кобылы иногда жеребятся, а коровы телятся. Разве что куры вот несут яйца… да и то сомнительно. Такие материи она полностью игнорировала. Но миссис Тарлтон не признавала подобных умолчаний.

– И кто же у Нелли – кобыла, нет?

– Нет, жеребец, малыш отличный, ноги по два ярда. Вам, мистер О’Хара, надо приехать взглянуть на него. Конь – настоящий Тарлтон! И гнедой, как у Хетти кудри.

– Он и вообще как Хетти, в точности! – съязвила Камилла и тут же исчезла в ворохе юбок, панталон и шляпок, потому что Хетти, у которой и правда было длинное лицо, кинулась ее щипать.

– А мои кобылицы все не угомонятся, – кивнула на девочек миссис Тарлтон. – С самого утра бьют копытами, как узнали про Эшли с этой его кузиночкой из Атланты. Как ее зовут-то? Мелани? Благослови ее Господь, она милая крошка, но ни имени, ни лица ее запомнить не могу. Наша повариха – жена дворецкого из «Двенадцати дубов», вот он ей вчера вечером и сказал, а она – нам, сегодня утром. В общем, помолвку собираются огласить сегодня. Девочки прямо с ума посходили, а я не понимаю, что тут особенного. Всем давно известно, что Эшли возьмет ее в жены, то есть если только не какую-нибудь свою двоюродную из Мейкона. А Душечка Уилкс выйдет за ее брата, за Чарлза. Лучше скажите вы мне, мистер О’Хара, они что, считают противозаконным заключать браки на стороне? Уилксы то есть. Из-за того что…

Последние слова потонули в смехе, да Скарлетт их и не слушала. Для нее солнце словно скрылось за грозовой тучей, мир потускнел и лишился красок. Пожухла молодая листва, поблекли кизиловые рощи, и яблонька, еще минуту назад вся пунцовая от лопнувших бутонов, вмиг стала серой и тоскливой. Скарлетт впилась пальцами в обивку коляски, так что зонтик чуть не выпал из руки. Одно дело – знать, что Эшли собирается обручиться, и совсем другое – слушать, как это обсуждают мимоходом. Потом отважный дух возобладал в ней, и солнце снова засияло на чистом небе, а деревья опять зашелестели юной зеленой листвой. Она знает – Эшли любит ее. Это факт непреложный. Вот удивится вечером миссис Тарлтон, когда ни о какой помолвке не будет объявлено. А как удивится, узнав о бегстве! Будет потом рассказывать соседям, какая все-таки хитрюга эта Скарлетт – повстречалась ей утром по дороге в «Двенадцать дубов», сидела себе молча и слушала их разговор с мистером О’Хара, в то время как сама-то с Эшли… От этой мысли на щеках у Скарлетт заиграли ямочки, а Хетти, с напряженным интересом наблюдавшая за тем, какой эффект произведут слова ее матушки, слегка нахмурилась и в недоумении откинулась на подушки сиденья.

– А мне плевать, кто что скажет, мистер О’Хара, – продолжала миссис Тарлтон, все больше заводясь. – Неправильно это все, браки между двоюродными. И для Эшли-то плохо – жениться на этом ребенке, на Гамильтон, а для Душечки – выйти за этого, с рыбьими глазами, за Чарлза Гамильтона…

– Да ей никого другого и не поймать, если не выйдет за Чарли, – заявила Рэнда с жестокостью человека, уверенного в собственном успехе. – У нее никогда никого и не было, кроме него. Правда, и он-то не слишком по ней тает, хоть все и говорят, что они обручены. Ты же помнишь, Скарлетт, как он за тобой бегал на Рождество?

– Не будьте злюкой, мисс, – остановила ее матушка. – Двоюродным нельзя жениться, даже хоть и троюродным. Кровь разжижается. Не то что у лошадей. Ты можешь подвести кобылу к брату или отца-производителя к дочери и получить хороший результат, если знаешь толк в породах, но с людьми это не работает. Экстерьер еще может быть, но жизненной силы…

– Ну, мэм, тут я готов что угодно ставить! Можете вы мне назвать семью лучше, чем Уилксы? А они женятся между собой еще с тех пор, как Брайан Бору был мальчонкой.

– И самое время остановиться, а то уже начинает сказываться. Ой, да не столько на Эшли, он-то хорош, дьявол, хотя тоже… А поглядеть на этих двух заморышей, на его сестер – жалость одна! Милые девочки, конечно, но ведь совсем без сил. А малышка мисс Мелани? Тощая, как палка, и слабенькая – ветер дунет и унесет. И никакого в ней духа, вообще ничего своего. «Да, мэм. Конечно, мэм» – и все, больше ей сказать нечего. Понимаете, к чему я? Эта семья нуждается в свежей крови, здоровой и горячей, как вон у моих рыжих или у вашей Скарлетт. Не поймите меня превратно. Семья прекрасная, я их всех люблю, как вам известно, но давайте говорить прямо. Они же все между собой переженились, все в кровном родстве, а такие чистокровки хороши только на сухой дорожке, на легкой, тут они скорость покажут. Но попомните мои слова, я не верю, что Уилксы могут бежать под дождем, по грязи. Я думаю, жизненная сила ушла из них, они выродились, и случись что – им не выдержать. Порода для ясных дней. А мне подавай здоровенную лошадь, которая побежит в любую погоду! Этот их междусобойчик и привел к тому, что они так от всех вокруг отличаются. Вечно бренчат на пианино или зароются с головой в книги. И я сильно подозреваю, что для Эшли книга дороже охоты. Нет, честно, я уверена, мистер О’Хара! Да посмотрите, какой у них костяк. Чересчур тонкий. Им нужны мощные жеребцы и матки для здорового приплода…

– А-кхэ-кхэ-хмм! – закашлялся Джералд, внезапно и с чувством вины сообразив, что эта беседа, в высшей степени интересная для него и вполне, с его точки зрения, приличная, произвела бы, похоже, совершенно иное впечатление на Эллен. Да что там, он даже знал, что она бы никогда не оправилась от такого удара, если б услышала, что ее дочери присутствовали при столь откровенном разговоре.

Но миссис Тарлтон, если уж дорвется до любимой темы – выведения породы, не важно, лошадей или людей, – обычно делалась глухой к чьим-то еще взглядам, и остановить ее было практически невозможно.

– Я знаю, о чем говорю, потому что у меня имелись двоюродные, которые переженились друг на друге, и поверьте моему слову, дети у них появились все пучеглазые, как жабы. Бедняжки. И когда моя семья захотела выдать меня за троюродного брата, я взбрыкнула, как молодой жеребец. «Нет, ма, – сказала я, – мне нельзя. А то у моих детей будут колики и конский шпат». Ну, маме сразу стало плохо, когда я сказала про шпат, но я стояла твердо, и бабушка меня поддержала. Она, видите ли, тоже знала толк в коневодстве и сказала, что я права. Она мне и помогла бежать с мистером Тарлтоном. А теперь поглядите на моих детей! Крупные и здоровые, ни одного худосочного или маломерка, правда, в Бойде росту только пять футов и десять дюймов. Ну а Уилксы…

– Не возражаете, если сменим тему, мэм? – торопливо перебил ее Джералд.

Он заметил смущенный вид Кэррин и алчное любопытство, написанное на лице Сьюлен, – не дай бог, начнут задавать Эллен неприличные вопросы, и тогда выяснится, что он плохо за ними присматривал. «Одна только моя кошечка Скарлетт, – не без удовольствия признался он себе, – вроде бы думает о чем-то постороннем, как и подобает настоящей леди».

Из затруднительного положения ему помогла выбраться Хетти Тарлтон.

– Ради бога, ма, давай все-таки поедем! – крикнула она, потеряв терпение. – Я уже сварилась на этом солнце, а на шее – я прямо чувствую – так и высыпают веснушки!

– Минуточку, пока вы не тронулись, я хотел только узнать, вы как решили насчет своих лошадей? Продадите нам для Эскадрона? Война может начаться в любой день, и парни хотят определенности. Это ведь эскадрон графства Клейтон, хотелось бы, чтоб и кони были тоже из графства Клейтон. Но вы, упрямое создание, все отказываетесь продать нам своих отличных лошадок.

– А может, и не будет никакой войны. – Миссис Тарлтон мгновенно отключилась от странных брачных обычаев семьи Уилкс, но старалась потянуть время.

– Позвольте, мэм, ну нельзя же…

– Ма! – опять возникла Хетти. – Разве не можете вы с мистером О’Хара переговорить по поводу лошадей в «Двенадцати дубах»? Какая разница – там или здесь, на дороге?

– То-то и оно, что не можем, мисс Хетти, – ответил Джералд. – Но я не хотел бы задерживать вас дольше чем на минуту. До «Двенадцати дубов» ехать всего ничего, а там сразу и стар и млад – все на нас накинутся, каждый захочет узнать про лошадей. Ах, у меня прямо сердце разрывается, как погляжу, что такая красавица, такая благородная дама, как ваша матушка, и вдруг такая скаредная на свою живность! Где же ваш патриотизм, миссис Тарлтон? Неужели Конфедерация вовсе ничего для вас не значит?

– Ма-а! – закричала малышка Бетси. – Рэнда уселась мне на платье, я буду вся мятая!

– Так спихни Рэнду и тихо мне, Бетси! А теперь послушайте меня, Джералд О’Хара, – сказала миссис Тарлтон и стрельнула в него колючим взглядом. – Не надо мне тыкать в лицо Конфедерацией. По моим подсчетам выходит, что Конфедерация значит для меня не меньше, чем для вас, у меня четыре сына в Эскадроне, а от вас там никого. Но мои мальчики могут сами о себе позаботиться, а вот лошади – нет. Я бы с радостью отдала коней бесплатно, если б знала, что на них будут ездить люди мне известные, джентльмены, умеющие обращаться с чистопородными лошадьми. Я бы и минуты не колебалась. Но отдать моих красавцев дикарям охотникам из глухих лесов и крекерам, что привыкли ездить на мулах? Нет, сэр! Да меня по ночам кошмары замучают – что какие-то дураки беспросветные сбивают им спины плохими седлами и не холят их, как положено. Думаете, я допущу, чтобы моим красавцам рвали удилами губы, пока нрав не сломают? Меня при одной мысли об этом оторопь берет! Нет, мистер О’Хара, благодарю покорно, но лучше вам накупить в Атланте старых кляч для ваших неотесанных парней. Они разницы не заметят.

– Ма, ну пожалуйста, поехали все-таки! – взмолилась Камилла. – И прекрасно ты понимаешь, что в конце концов отдашь своих ненаглядных. Вот увидишь, как папа и мальчики начнут тебя доставать нуждами Конфедерации, ты взвоешь и отдашь все, что угодно.

Миссис Тарлтон усмехнулась и тряхнула поводьями:

– Ничего подобного вам не видать. Не дождетесь. – Она легонько взмахнула хлыстом в воздухе, и лошади живо взяли с места.

– Какая женщина! – восхитился Джералд, надевая шляпу и пристраиваясь к своим. – Трогай, Тоби! Мы ее, конечно, одолеем и лошадей получим. Но она права. Права! Если ты не джентльмен, тебе в коннице делать нечего. Твое место в пехоте. Да ведь еще жальче, что плантаторских сыновей в графстве маловато, на эскадрон не хватает. Ты что-то сказала, котенок?

– Па, прошу тебя, не мог бы ты держаться позади нас или уж поезжай вперед. Ты такую пылищу поднимаешь, дышать нечем, – ответила Скарлетт, чувствуя, что больше не вынесет разговоров. Это сбивает ее с мысли, а она очень была озабочена тем, чтобы явиться в «Двенадцать дубов» при полном параде – и внешне, и в душе.

Джералд послушно дал шпоры коню и поскакал вслед облаку красной пыли, догоняя миссис Тарлтон, чтобы продолжить занимательную беседу о лошадях.

Глава 6

За рекой дорога пошла в гору. Дом еще не был виден, но Скарлетт разглядела тонкий дымок, висящий в верхушках деревьев, и скоро ноздри защекотал смешанный запах тлеющих поленьев гикори и жареного мяса.

В специальных ямах для барбекю всю ночь жгли бревна, теперь они были полны красных головешек, а над ними на вертелах жарились свиные и бараньи туши, и сок, капая вниз, шипел на углях. Скарлетт знала, что божественный аромат, принесенный слабым ветерком, тянется из дубравы за домом. Там, на пологом склоне, ведущем к розарию, Джон Уилкс обычно устраивал свои барбекю. Место было тенистое, приятное – куда более приятное, чем, например, у Калвертов. Миссис Калверт не любила барбекю, не любила жареного мяса и заявляла, что запахами пропитывается весь дом, не выветришь и за несколько дней. Поэтому гости у нее изнемогали от жары на открытом пятачке в четверти мили от дома. Но Джон Уилкс, знаменитый на весь штат своим гостеприимством, знал толк в настоящем барбекю – и как подать, и как приготовить.

В густой тени дубов стояли длинные пикниковые столы на козлах, застеленные скатертями наилучшего полотна, а по обеим сторонам тянулись скамьи без спинок. Кроме того, по всей поляне были расставлены вынесенные из дома стулья, кресла, пуфики и кушетки – для тех, кто не в восторге от жестких лавок. В некотором отдалении, чтобы гостей не беспокоил дым, были выкопаны продолговатые ямы, где жарилось мясо и стояли внушительные чугунные котлы, над которыми плавал умопомрачительный запах соусов и брунсвикского рагу. У мистера Уилкса всегда было под рукой не менее дюжины черных слуг – они бегали с подносами, обслуживая гостей. А подальше, за сараями, имелась еще одна яма для барбекю, там пировала дворовая прислуга вместе с кучерами и горничными гостей, наедаясь до отвала маисовыми лепешками, ямсом и особенно милым сердцу всякого негра блюдом из свиных потрохов. Бывали и арбузы, если сезон.

Принюхиваясь к пахучему ветерку, Скарлетт сморщила нос: хорошо бы к тому моменту, когда мясо будет готово, у нее пробудился хоть какой-то аппетит! Пока что она была так плотно набита нянькиной едой и так туго утянута, что каждый миг боялась икнуть. Это имело бы фатальные последствия: икать и тем более рыгать на людях было простительно только старикам и очень древним старухам.

Они одолели подъем, и белый особняк вырос перед глазами во всей своей великолепной соразмерности – с высокими колоннами, широкими верандами и плоской крышей, прекрасный, как бывает прекрасна женщина, сознающая свое очарование и потому радушная ко всему на свете. Скарлетт любила «Двенадцать дубов», любила даже больше, чем «Тару». Здесь была та величавая, изысканная гармония, которой дом Джералда не обладал.

На широкой дуге подъездной дорожки уже полно было верховых лошадей и экипажей, гости выходили из колясок, окликали друзей, обменивались приветствиями. Сверкали белозубыми улыбками негры, они брали под уздцы лошадей и вели их к сараям – расседлывать и распрягать на день. Ватаги ребятишек, белых и черных, носились с визгом по свежей зелени аккуратно подстриженной лужайки, играли в салочки и хвастались, кто больше может съесть. Просторный холл, занимавший всю переднюю часть дома, пестрел людьми, по лестнице порхали девушки в кринолинах, яркие, как мотыльки; они обнимали друг друга за талию, перешучивались, то и дело останавливались, перегибаясь через ажурные перила и окликая молодых людей внизу.

В открытые французские окна гостиной Скарлетт увидела мельком женщин постарше – чинные, степенные, в темных шелках, они услаждали себя беседою о детях, о хворях, о свадьбах – кто за кого выходит, когда и почему. Дворецкий Том с серебряным подносом в руках крутился в холле, непрерывно улыбаясь, кланяясь и предлагая высокие стаканы молодым людям в светлых брюках и отличнейших полотняных рубашках в мелкую защипочку.

Множество людей было и на солнечной веранде рядом с парадным входом. Да, тут все графство в полном составе, подумала Скарлетт. Четверо братьев Тарлтон стояли прислонясь к колоннам – Стюарт и Брент бок о бок, нераздельные, как всегда, а Бойд и Том рядом с отцом, Джеймсом Тарлтоном. Мистер Калверт ни на шаг не отходил от своей жены-янки – она так и не прижилась на Юге, несмотря на пятнадцать лет, проведенных в этом краю. Все были с ней вежливы и любезны – из жалости; и никто не мог простить ей двойной ошибки: мало того, что она выбрала такое неудачное место для появления на свет, так еще поступила гувернанткой к детям Калверта. А вот и братья Рейфорд и Кейд вместе со своей сестрой, яркой блондинкой Кэтлин Калверт, стоят и поддразнивают смуглолицего Джо Фонтейна и его хорошенькую невесту Салли Манро. Еще двое Фонтейнов, Алекс и Тони, что-то шепчут на ушко Димити Манро, отчего она заливается смехом. Были тут семьи из Лавджоя, за десять миль отсюда, были из Джонсборо, из Фейетвилла, а кое-кто даже из Атланты и Мейкона. Это скопище народу, кажется, уже переполняло дом через край, и отовсюду журчал неразборчивый бормоток голосов, то стихая, то возносясь до громкого смеха и детского визга.

На ступенях у входа стоял Джон Уилкс, с серебряной сединой в волосах, прямой, излучающий спокойное обаяние и радушие, столь же неотъемлемое от его облика, как солнце – от летней Джорджии. Рядом суетилась и хихикала, встречая гостей, Душечка Уилкс, прозванная так из-за своей манеры одаривать этим ласковым имечком всех без разбору, будь то родной отец или последний раб с поля.

Душечка из кожи вон лезла, желая привлечь внимание каждого мужчины в пределах видимости, ее старания бросались в глаза, резко контрастируя с осанкой отца. А ведь есть что-то в словах миссис Тарлтон, подумала Скарлетт. Во всяком случае, в этой семье фамильные черты наследуют исключительно мужчины. Если у отца и сына прекрасные серые глаза оттенялись густыми темно-золотистыми ресницами, то дочерям ресницы достались редкие и бесцветные. Душечка от этого сделалась до странности похожей на кролика, а сестре ее, Индии, вообще подходило лишь одно определение: «никакая».

Индии нигде не было видно, но Скарлетт догадывалась, что она, скорее всего, где-нибудь в районе кухни, отдает последние распоряжения слугам. «Бедняжка. Столько хлопот по дому свалилось на нее после смерти матери, что нет даже возможности обзавестись кавалером. Был вот Стюарт Тарлтон, но не моя вина, если он счел, что я красивей, чем она».

Джон Уилкс сошел вниз по ступеням, чтобы подать руку Скарлетт. Выходя из коляски, она заметила самодовольную мину Сьюлен и поняла, что сестра выделила среди толпы Фрэнка Кеннеди. «Не могла уж найти себе жениха получше этой старой девы в штанах», – презрительно подумала Скарлетт, ступая на землю и благодарно улыбаясь Джону Уилксу. Фрэнк Кеннеди уже торопился навстречу, протягивая руку Сьюлен, и она так сразу развоображалась, что Скарлетт захотелось ее шлепнуть. Ради бога, пусть Фрэнк Кеннеди имеет земли хоть больше всех в графстве и добрейшее сердце, но это ровным счетом ничего не стоит против того факта, что ему сорок, что у него жидкая рыжая бороденка, и вообще он какой-то мелкий, слабенький и дерганый и кудахчет, как старая дева. Однако Скарлетт помнила о своем плане и потому смягчилась и послала ему такую пламенную улыбку, что он остолбенел от приятной неожиданности и уставился на нее во все глаза, забыв про руку, протянутую к Сьюлен.

А Скарлетт вела милую пустую беседу с Джоном Уилксом, обшаривая глазами толпу в поисках Эшли. На крыльце его не было, зато из дюжины глоток раздались приветственные возгласы, а Стюарт и Брент уже направлялись к ней. Девочки Манро принялись ахать по поводу ее платья, и вскоре она оказалась в центре кружка, и все что-то говорили, и каждый старался перекричать другого, и гвалт стоял такой, что уже никто ничего не слышал. Но где же Эшли? И где Мелани, где Чарлз? Она не хотела осматриваться слишком уж явно и, перейдя в холл, присоединилась к какой-то веселой группе внутри.

И вот, пока она так болтала и смеялась, стреляя глазами то во двор, то по дому, ее взгляд упал нечаянно на чужака; он стоял в холле в одиночестве и пялился на нее с такой невозмутимой наглостью, что ее остро кольнуло странное смешанное чувство: как женщине, ей было приятно привлечь мужское внимание и в то же время неловко оттого, что платье, кажется, чересчур открыто на груди. На вид он совсем старый, самое меньшее тридцать пять. Высокий, крепко сложен. Пожалуй, она такого широкоплечего никогда и не встречала. Такие мускулы плохо сочетаются с понятием элегантности. Когда она встретилась с ним глазами, он улыбнулся, приподняв узкую черную полоску усов над прямо-таки звериным оскалом белых зубов. Лицом он был темен, как пират, и взгляд дерзкий и совершенно пиратский, как будто прикидывает: а не потопить ли галеон и не овладеть ли девицей? Он смотрел на нее с улыбкой циника, не признающего правил, и у Скарлетт вдруг перехватило дыхание. Она понимала, что должна оскорбиться, и досадовала на себя, что оскорбиться не может. Она не знала, кто он такой, но даже и в загорелом чуть не до черноты лице читались неоспоримые признаки благородной крови: тонкий, орлиный нос над крупным ярким ртом, высокий лоб, широко расставленные глаза.

Она отвела взгляд, не улыбнувшись в ответ, а он обернулся на чей-то зов:

– Ретт! Ретт Батлер! Идите к нам, я хочу вас познакомить с самой жестокосердой девушкой графства!

Ретт Батлер? Что-то знакомое… Кажется, связано с хорошеньким скандальчиком. Но сейчас ей не до того, ее занимает только Эшли.

– Мне надо наверх, поправить прическу, – сказала она Стюарту с Брентом, старавшимся оттеснить ее в уголок, подальше от толпы. – А вы, мальчики, ждите меня здесь. Вот только посмейте удрать с другой девушкой – я страшно рассержусь!

Ей уже было ясно, что со Стюартом сегодня будет трудно управляться, если она попробует пофлиртовать с кем-то еще. Он уже был немного пьян и ходил с заносчивым видом петуха, ищущего, с кем бы подраться. Скарлетт по опыту знала, что неприятности теперь обеспечены. Она помедлила в холле – перекинуться словом со знакомыми и поздороваться с Индией, которая появилась из задней части дома плохо причесанная и с бисеринками пота на лбу. Бедная ты, бедная! Это ж надо – жить с такими бесцветными волосами и ресницами и торчащим вперед подбородком! Всякий знает: это признак жесткого нрава. И вдобавок тебе уже за двадцать – старая дева. Скарлетт гадала, очень ли обиделась на нее Индия за Стюарта. Многие считают, что она все еще любит его. Но ведь никто не может сказать наверное, что думает кто-то из Уилксов на самом деле. Если Индия и обиделась, то ничем себя не выдала и продолжала относиться к Скарлетт с той же чуть отстраненной учтивостью, какую всегда к ней выказывала.

Скарлетт весело с ней пощебетала и пошла наверх по широким ступеням. В это время у нее за спиной чей-то нерешительный голос назвал ее имя. Она оглянулась: Чарли Гамильтон! Очень славный мальчик, с массой темных кудрей над белым лбом и темно-карими, честными и умными, собачьими глазами, в точности как у колли. И одет он был хорошо: горчичного цвета брюки, черный сюртук и белая рубашка в защипочку, схваченная у ворота наимоднейшим широчайшим черным галстуком. Когда Скарлетт обернулась к нему, он слегка порозовел, потому что был робок с девушками. И, подобно большинству застенчивых людей, Чарлз Гамильтон обожал живых и раскованных девушек – таких, как Скарлетт. Раньше она удостаивала его при встрече лишь дежурной вежливости, да и то как-то мимоходом, и потому ее сияющая улыбка и протянутые к нему руки, можно сказать, выбили у него почву из-под ног.

– О-о-о, Чарлз Гамильтон, опасный сердцеед, вот вы какой! Признайтесь, вы проделали весь путь из Атланты с единственной целью – разбить мне сердце!

Чарлз держал в руках ее маленькие теплые ладошки, смотрел, как пляшут чертики в ее зеленых глазах, и от волнения не мог вымолвить ни слова. Вот в такой манере девушки обычно и разговаривают с молодыми людьми – но с другими, а не с ним. По неведомой ему причине девушки обходились с ним как с младшим братом. Они были милы и ласковы, но никому и в голову не приходило заигрывать с ним. А ему ужасно хотелось, чтобы девушки кокетничали с ним, как с другими, уступающими ему и по внешнему виду, и по обеспеченности всяческими благами. Но в те немногие моменты, когда на него все-таки обращали внимание, он не мог придумать, что сказать, и мучительно страдал, стыдясь своего безгласия. А потом, ночью, он заново переживал этот момент и в мыслях был чарующе обходителен и неотразимо галантен. Короче, готовился в другой раз показать себя как надо. Однако второй раз выпадал ему крайне редко, так как девушкам хватало и одной попытки, чтобы оставить его в покое.

И даже с Душечкой он был скромен и молчалив, хотя и существовала некая негласная договоренность, что осенью он на ней женится – когда вступит в права собственности. Временами у него возникало далеко не рыцарское чувство, что Душечкино с ним кокетство, «глазки» и прочие штучки вовсе не делают ему чести, потому что, по его представлениям, Душечка просто помешана на мальчиках и готова пробовать свои чары на любом, лишь бы случай подвернулся. Чарлз был не в восторге от перспективы такой женитьбы, потому что Душечка не возбуждала в нем тех страстных романтических эмоций, которые, как было ему хорошо известно из литературы, следует испытывать влюбленному. Он томился по иной любви; больше всего на свете ему хотелось, чтобы его полюбила какая-нибудь красивая, озорная чертовка с огнем в душе.

И нате вам – Скарлетт О’Хара дразнит его своим разбитым сердцем!

Он силился придумать, что ответить, и не мог, и просто стоял молча, слушал ее болтовню и благословлял ее за это щебетание, избавлявшее его от необходимости поддерживать хотя бы видимость беседы. Все это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

А зеленые глаза мерцали из-под скромно опущенных ресниц, и на щеках играли дивные ямочки, и с алых губок слетали невозможные, невероятные слова:

– Ну вот, теперь стойте здесь и ждите, пока я не вернусь, потому что я хочу сидеть во время барбекю с вами. И знайте: я страшно ревнива, так что не смейте и думать флиртовать с этими девушками.

– Я-а… н-не буду, – совладав наконец с дыханием, промычал Чарлз Гамильтон. Он и помыслить не мог, что она назначила ему быть тельцом на заклании и нашла, что он очень к этой роли подходит.

Легонько похлопав его сложенным веером по руке, Скарлетт отвернулась, собираясь подняться все-таки наверх, и тут на глаза ей снова попался тот человек, Ретт Батлер; он опять стоял в одиночестве, причем совсем близко к ним, и, уж конечно, слышал и наблюдал всю сцену. Во всяком случае, он опять нагло и как-то злорадно ей ухмыльнулся, сразу сделавшись похожим на кота, и внимательно прошелся по ней сверху донизу взглядом, начисто лишенным даже намека на почтение, к которому она была приучена.

«Ах ты, чертов сын, божьи подштанники, – ругнулась про себя Скарлетт, употребив излюбленное богохульство Джералда. – И смотрит, главное дело, так… так, словно знает, какая я под рубашкой». И, тряхнув головой, она решительно пошла по лестнице.

В спальне наверху, где были сложены накидки и зонтики, Скарлетт застала Кэтлин Калверт. Кэтлин чистила перышки перед зеркалом и кусала губы, чтоб стали ярче. У пояса были приколоты свежие розы под цвет лица, васильковые глаза блестели от возбуждения.

– Кэтлин, – спросила Скарлетт, тоже становясь к зеркалу и пытаясь подтянуть повыше корсаж своего слишком открытого платья, – скажи, что это за тип отвратительный там внизу, Батлер вроде.

– А то ты сама не знаешь, – зашептала Кэтлин, кося глазом на дверь, за которой Дилси обменивалась сплетнями с нянькой девочек Уилкс. – Не представляю, как должен чувствовать себя теперь мистер Уилкс, раз он уже в его доме, но так вышло, что мистер Батлер находился с деловым визитом у мистера Кеннеди, что-то насчет закупок хлопка, вот мистеру Кеннеди и пришлось взять его с собой, не оставлять же одного.

– А в чем проблема-то?

– Бог мой, да его же не принимают!

– Нет, правда?

– Ну да.

Скарлетт помолчала, переваривая это сообщение: ей никогда еще не случалось бывать под одной крышей с человеком, которого не принимают. Чрезвычайно волнующее ощущение.

– И что он такого сделал?

– Ох, Скарлетт, у него ужасная репутация. Его зовут Ретт Батлер, он из Чарлстона, в семье все достойнейшие люди, но они с ним даже не разговаривают. Мне Каро Ретт прошлым летом о нем рассказывала, она к ним отношения не имеет, но все про него знает. Да всякий знает. Его исключили из Вест-Пойнта, из военной академии, представляешь? И за такие вещи, о которых лучше не знать. А потом еще эта история с девушкой, на которой он не стал жениться.

– Ну давай же, рассказывай!

– Милочка, ты что же, совсем-совсем ничего не знаешь?! А мне еще прошлым летом Каро Ретт все уши прожужжала, ее мама умерла бы на месте от одной мысли, что Каро это известно. Ну хорошо. Этот самый мистер Батлер повез одну девушку покататься в кабриолете. Кто она такая, я не знаю, но имею некоторые подозрения. Конечно, не из самого лучшего общества, иначе не поехала бы с ним под вечер без компаньонки. И вот, моя дорогая, они пропадали где-то почти всю ночь, потом являются пешком и рассказывают, как понесла лошадь и расшибла коляску, а они потерялись в лесах. А теперь догадайся, что…

– Не могу я догадываться, говори скорей! – загорелась Скарлетт, надеясь на худшее.

– На следующий день он отказался на ней жениться!

– О-о… – протянула Скарлетт. Надежды ее рухнули.

– Он сказал, что ничего… м-м-м… ничего ей не сделал и не видит причины, с какой стати обязан жениться. И конечно, ее брат вызвал его, а он и говорит, что лучше стреляться, чем жениться на тупой дуре. Ну и вот, они дрались на дуэли, мистер Батлер застрелил брата этой девушки, после чего ему пришлось покинуть Чарлстон, и теперь его никто не принимает! – победно закончила Кэтлин, и как раз вовремя, потому что в комнату вернулась Дилси – проверить, все ли в порядке с нарядом ее подопечной.

Скарлетт зашептала на ухо Кэтлин:

– А ребенок? У нее был ребенок?

Кэтлин в ответ резко помотала головой и прошипела страшным шепотом:

– Но все равно он ее погубил!

«А хорошо бы сделать так, чтобы Эшли скомпрометировал меня, – подумала вдруг Скарлетт. – Он слишком порядочен, чтобы потом не жениться на мне». И одновременно заползла откуда-то непрошеная мысль, что Ретт Батлер, пожалуй, заслуживает уважения, раз отказался жениться на дуре.

Скарлетт сидела на высокой оттоманке розового дерева под ветвистым могучим дубом, утопая в волнующемся море складок, оборок и кружев, из-под которых ровно на два дюйма выглядывали зеленые сафьяновые туфельки – это все, что может показать леди и остаться при этом леди. В руках у нее была тарелка с нетронутым почти кушаньем, а вокруг – семеро кавалеров. Пикник был в самом разгаре. Отовсюду летел смех и несмолкаемый гул голосов, позвякивало серебро о фарфор, в воздухе висели запахи жареного мяса и благоухание соусов. Случалось, ветерок шалил и порывом нес на гостей облачко дыма – дамы тут же встречали его визгом, преувеличенно негодующими возгласами и хлопаньем вееров из пальметто.

Барышни в основном сидели со своими кавалерами на длинных скамьях вдоль столов. Но Скарлетт, понимая, что у всякой девушки всего два бока и с каждого боку может сидеть только один человек, – Скарлетт предпочла устроиться отдельно, так, чтобы разместить рядом со своей особой по возможности более широкий круг молодых людей.

Под зеленым куполом беседки расположились замужние дамы; их темные платья выделялись на фоне окружающей веселой пестроты. Матроны, независимо от возраста, всегда держались вместе и в сторонке от быстроглазых девиц, красавчиков и громкого смеха, ибо на Юге не существовало замужних прелестниц. И сейчас они собрались кружком, начиная от бабушки Фонтейн, которая по своим годам уже пользовалась привилегией не скрывать отрыжку на людях, и до семнадцатилетней Алисы Манро, которая боролась с тошнотой первой беременности. Дамы сблизили головы, занятые нескончаемой дискуссией о предках и потомках, о деторождении и других столь же приятных, сколь и поучительных материях.

«Форменные клуши», – пренебрежительно глянув в их сторону, подумала Скарлетт. Замужние женщины вечно такие постные – не шутят, не смеются. Ей не приходило в голову, что, став женой Эшли, она автоматически, в тот же миг будет сослана под свод беседки или в парадную гостиную, к степенным матронам в скучных шелках – такая же чинная и скучная, как они, без проблеска радости, без искры, без игры. Подобно большинству девушек, она не уносилась воображением дальше алтаря. К тому же сейчас все для нее складывалось хуже некуда, и она не могла отвлекаться на всяческие химеры.

Глаза ее были опущены к тарелке, она изредка поклевывала воздушный бисквит, причем с таким изяществом и совершенным отсутствием аппетита, что могла бы даже заслужить одобрение Мамми. Окруженная кавалерами в избыточном количестве, она тем не менее чувствовала себя крайне обделенной и несчастной. Никогда в жизни так не бывало! Непостижимым образом ее ночной план полностью провалился – в том, что касалось Эшли. Она привлекала других – дюжинами, но не Эшли, и вчерашние страхи вернулись, захлестнули ее с головой, отчего сердце то колотилось бешено, то замирало вовсе, а лицо то пламенело, то делалось белей бумаги.

Эшли не делал попыток присоединиться к кружку ее обожателей, с момента приезда она фактически ни словом с ним не обменялась наедине, она вообще с ним не говорила, только поздоровалась. Они увиделись, когда она вышла в сад, и он подошел, как гостеприимный хозяин, но тогда на руке у него висела Мелани – Мелани, которая ему едва по плечо.

Она выглядела как ребенок, вырядившийся на маскарад в материнские необъятные юбки. Это впечатление еще усиливалось робким, чуть ли не испуганным выражением огромных карих глаз, великоватых для такой маленькой девчушки. Копна темных вьющихся волос была с такой суровостью прижата и спрятана под сетку, чтобы уж ни один своенравный бродяга завиток не вырвался на волю. И вся эта темная масса, образующая надо лбом уголок наподобие вдовьего платка, акцентировала треугольную, сердечком, форму лица – слишком широкого в скулах, слишком остренького к подбородку, милого, робкого, но обыденного и в общем-то некрасивого лица. Причем Мелани и не признавала никаких трюков из женского арсенала соблазнов, которые заставили бы наблюдателя забыть об этой обыденности. Она казалась – и была – естественной, как земля, понятной, как хлеб, и прозрачной, как вода в ключе. Но во всех движениях и манерах этого неброского, малюсенького создания чувствовалось такое громадное внутреннее достоинство, какое нечасто встретишь и в людях много старше ее семнадцати лет.

Платье из дымчатого органди маскировало множеством оборочек, воланов и складочек еще по-детски неразвитое тело, а желтая шляпа с длинными вишневыми завязками придавала золотистое сияние чистой, сливочно-белой коже. Тяжелые подвески свисали золотой бахромой из петелек сетки к самым глазам, прозрачным, как лесное озеро в зимнюю пору, когда сквозь тихую воду видны опавшие листья на дне.

Здороваясь, Мелани улыбнулась застенчиво и сказала, какое чудесное у Скарлетт зеленое платье, а Скарлетт пришлось прилагать усилия, чтобы хоть из простой вежливости выдавить что-то в ответ, – так она рвалась остаться наедине с Эшли. А он как сел, так и сидит до сих пор на низенькой скамеечке у ног Мелани, в стороне от гостей, неспешно с ней разговаривает и улыбается этой своей медлительной, дремотной улыбкой, которая сводит Скарлетт с ума. Но что еще хуже – от этой улыбки заискрились и замерцали глаза у Мелани, и даже Скарлетт вынуждена была признать, что она выглядит… ну, почти хорошенькой. Мелани смотрела на Эшли, и ее будничное личико освещалось внутренним огнем; если правда, что влюбленное сердце может менять облик человека, то именно это сейчас и происходило с Мелани Гамильтон.

Скарлетт старательно отводила глаза в сторону от этой пары, что плохо ей удавалось, и после каждого брошенного вскользь взгляда удваивала веселость, смеялась, шутила довольно рискованно, дразнила кавалеров и встряхивала головой, звеня сережками. Она много раз сказала: «Все вздор и болтовня!» Она заявила, что ни в ком из них нет ни капельки правдивости, и поклялась, что никогда, ни при каких обстоятельствах не верила ни единому слову, произнесенному мужчиной. Но Эшли, кажется, не замечал ее вовсе. Он смотрел только на Мелани, а Мелани смотрела на Эшли, причем с таким выражением, что всем делалось яснее ясного: она вся, целиком принадлежит ему.

Да, Скарлетт была несчастна.

Впрочем, человек со стороны сказал бы, что уж кого-кого, а ее-то обделенной и несчастной никак не назовешь. Она была здесь первой красавицей и центром внимания. Фурор, произведенный среди мужчин, вкупе с сердито-беспомощными взглядами девиц доставил бы ей огромное удовольствие, но – в любое другое время.

Позицию справа от нее прочно захватил Чарлз Гамильтон; расхрабрившись от ее внимания, он не поддавался даже соединенным усилиям близнецов, старавшихся его с этого места оттеснить. В одной руке он держал ее веер, а в другой – свою тарелку с жареным мясом, к которому, понятное дело, не мог притронуться, и упорно избегал встречаться глазами с Душечкой, готовой уже броситься в слезы. Слева от Скарлетт в изящной позе расположился на траве Кейд; чтобы о нем не забывали, он теребил волан ее юбки и при этом с вызовом смотрел на Стюарта. У них уже состоялся обмен довольно свирепыми словами, и теперь воздух между Кейдом и близнецами был насыщен электричеством. А Фрэнк Кеннеди квохтал и хлопал крыльями, как курица вокруг единственного своего цыпленочка, и непрерывно сновал от дуба к столам, чтобы принести ей что-нибудь вкусненькое, словно не было тут дюжины черных слуг специально для этой цели. В результате Сьюлен переполнилась мрачной досадой и, не в силах больше скрытничать, как приличествует леди, метала молнии в сестру. А малышка Кэррин чуть не плакала: как же так, Скарлетт приободрила ее сегодня утром, а между тем Брент сказал только: «Привет, детка», дернул ее за ленту в волосах, и все! И после этого полностью переключился на Скарлетт! Обыкновенно он бывал очень обходителен с нею, и она уже видела в тайных мечтах тот день, когда можно будет поднять волосы наверх, а юбку отпустить до полу и принимать его, как настоящего кавалера. И что же? Он в руках у Скарлетт! Девочки Манро прятали свою обиду на смуглолицых отступников Фонтейнов, но все равно их раздражало, что Алекс и Тони топчутся у дуба, ловя момент для захвата позиций вблизи Скарлетт, лишь бы только кто-нибудь встал с насиженного места.

О своем неодобрительном отношении к поведению Скарлетт они сообщили Хетти Тарлтон – без слов, одним деликатным поднятием бровей. У них на лицах читалось: «Вертихвостка!» И три барышни разом встали, развернули кружевные зонтики, сказали, что они совершенно сыты, спасибо большое, и, положив легкие пальчики на руку ближайшему мужчине, очень мило потребовали показать им розарий, источник и летний павильон. Это стратегическое отступление в боевом порядке не было пропущено ни одной женщиной, равно как не было замечено ни одним мужчиной.

Скарлетт хихикнула при виде троих мужчин, которых силой вытаскивают с линии огня, спасая от ее чар, под предлогом обследования достопримечательностей, знакомых девицам с детства, и тут же стрельнула острым взглядом в Эшли – как он это воспринял. Но Эшли безмятежно играл кончиками пояска Мелани и улыбался ей. У Скарлетт сердце перевернулось. Она могла бы сейчас вонзить коготки в это кроткое личико цвета слоновой кости и расцарапать его в кровь. И с каким бы наслаждением она это сделала!

Отводя глаза от Мелани, Скарлетт вдруг наткнулась на пристальный взгляд Ретта Батлера; он не смешивался с толпой, стоял в стороне и беседовал о чем-то с Джоном Уилксом. Он явно следил за ней и, стоило их глазам встретиться, рассмеялся прямо ей в лицо. У Скарлетт появилось тягостное ощущение, что этот отверженный – и только он один из всех присутствующих – прекрасно понимает, что там, за ее безумной веселостью, понимает и злорадствует по этому поводу. Ему тоже она бы с удовольствием расцарапала физиономию.

«Дотянуть бы до конца этого барбекю, – подумала Скарлетт. – Все девочки уйдут наверх поспать перед вечером, а я останусь и смогу поговорить с Эшли. Безусловно, он должен был заметить, каким я пользуюсь успехом. – И утешила себя новой надеждой: – Естественно, ему пришлось уделять внимание Мелани, все-таки она его кузина и не имеет вовсе никаких шансов на успех. Если б не Эшли, она бы так и просидела одна».

Эта мысль придала ей духу, и она с удвоенными усилиями принялась за Чарлза, и так уже не сводившего с нее сияющих глаз. Для него это был чудо что за день, день мечты и грез, он влюбился в Скарлетт, он любил ее, и от нее не требовалось вообще никаких усилий. Перед таким чувством дорогуша Душечка растаяла в туманной дымке. Да и что такое Душечка? Чирикает, как воробей, и все. А Скарлетт! Сладкоголосая, сверкающая радугой птичка колибри! Она с ним играет, она его дразнит и хвалит, она непрестанно задает ему вопросы и сама же на них отвечает, и он кажется ужасно умным, хоть и не говорит ни слова. Другим оставалось только злиться в душе и ломать голову над столь явным к нему интересом: ведь каждый знал, что Чарли от застенчивости двух слов связать не может. Их благовоспитанность подвергалась суровому испытанию, не давая прорваться растущей ярости. Все вокруг буквально дымились, и это положительно следовало расценить как триумф Скарлетт. Повержены были все. Все, кроме Эшли.

Когда никто уже не мог притронуться к ветчине, жареному барашку и цыплятам, Скарлетт решила, что самое время Индии встать и предложить дамам перейти в дом. Было уже два часа, и солнце пекло вовсю, но Индия, утомившись от трехдневных хлопот с этим барбекю, была только рада возможности посидеть в тени беседки, обмениваясь громкими замечаниями с каким-то древним глухим джентльменом из Фейетвилла.

Дремотная лень опускалась на собравшихся. Негры больше не бегали, а потихоньку убирали со столов остатки пиршества. Реже раздавался смех, в разговорах не слышно было прежнего оживления, и то одна, то другая группа замолкала вовсе. Гости ждали, когда же хозяйка подаст знак к окончанию утренней части празднества. Веера из пальметто шевелились все медленнее, а некоторые пожилые джентльмены, разморенные жарой и обильной пищей, уже клевали носом. Солнце стояло высоко, наступало привычное время послеобеденного отдыха, и всех тянуло расслабиться, подремать, переждать самую жару.

В интервале между утренним угощением и вечерним балом гости в основном присмирели, утихомирились. Лишь в самых молодых сохранилась живость, какой вот только что было пронизано все общество. Молодым не сиделось на месте, они переходили от одной группы к другой, переговаривались мягкими, тягучими голосами, неугомонные, красивые, как породистые жеребцы, и не менее опасные. И хотя собравшимися владела полуденная сытая истома, но внутри таились страсти, готовые в одну секунду вспыхнуть до убийственного накала и столь же быстро угаснуть. Мужчины ли, женщины – они все были прекрасны и своенравны и немного жестоки под покровом приятных манер, а если и приручены, то лишь отчасти.

Время еле тянулось, солнце пекло все жарче, и Скарлетт, подобно многим другим, все чаще поглядывала в сторону Индии Уилкс. Разговоры окончательно смолкли, и в наступившей тишине раздался отчетливый, яростный голос Джералда:

– Ну, парень, божьи подштанники! Молиться за мирное соглашение с янки?! После того как мы им врезали в Форт-Самтере?! – Джералд стоял в некотором отдалении от основной массы гостей и то ли спорил, то ли ругался с Джоном Уилксом, причем перепалка, видимо, была в самом разгаре, а он еще себя и подстегивал: – Замириться? Да Юг докажет силой оружия, что его нельзя оскорблять безнаказанно! И не будет он спрашивать разрешения на выход из Союза, сам справится, сам по себе!

«О господи, он таки дорвался, – затосковала Скарлетт. – Теперь мы тут и заночуем».

В одно мгновение сонная одурь отлетела прочь, воздух словно разорвало электрическим разрядом. Мужчины повскакали с мест, опрокидывая стулья, широко размахивая руками и стараясь перекрыть всеобщий гвалт; каждый хотел, чтобы услышали именно его, потому что кто, как не он, говорит дело! Утро обошлось без разговоров о политике и неминуемой войне, так как мистер Уилкс настоятельно попросил не утомлять дам столь скучными для них материями. Но вот Джералд протрубил: «Форт-Самтер!» – и мужчины разом позабыли все увещания хозяина.

– Конечно, мы будем сражаться!..

– Все янки – трусы!..

– Мы сметем их за месяц!..

– Да один южанин побьет двадцать янки!..

– Проучить их хорошенько, чтоб не скоро забыли…

– Миром? А они дадут нам уйти миром?

– Нет, а вы слышали, как мистер Линкольн издевался над нашими эмиссарами?

– Ну да, неделями держал их в подвешенном состоянии, все клялся, что выведет войска из Самтера…

– Хотят воевать? Ну так мы их накормим войной до тошноты!

И поверх всего этого гама гремел раскатистый голосище Джералда, повторявший на все лады:

– Права штатов? Да ради бога! Ах, им права штатов? Да пусть…

Да, Джералд прекрасно проводил время, просто отлично. Но не его дочь.

Война, отделение, выход из Союза штатов – эти слова от частого употребления давно уже наводили на Скарлетт смертельную скуку, но сейчас она их возненавидела – ведь это значит, что мужчины будут произносить свои речи до бесконечности и она не сумеет уединиться с Эшли. Никакой войны, разумеется, не будет, и мужчинам это прекрасно известно, просто они обожают поговорить и сами себя послушать.

Чарлз Гамильтон не вскочил вместе со всеми. Обнаружив, что остался со Скарлетт практически наедине, он наклонился к ней поближе и зашептал доверительно, в приступе безумной отваги, порожденной любовью:

– Мисс О’Хара, знаете… я уже решил, что, если надо будет воевать, я поеду в Южную Каролину и поступлю к ним в отряд. Я слышал, там кавалерию организует мистер Уэйд Хэмптон, и мне, конечно, хотелось бы к нему. Он замечательный человек, они с моим отцом были лучшие друзья.

«Вот любопытно, чего он от меня ждет? Может быть, троекратного ура?» По выражению лица она догадалась, что он делится с ней сокровенным, но так и не придумала, что ему ответить, просто смотрела молча, удивляясь в душе мужской глупости: почему-то они считают, что женщинам интересно знать такие вещи. Чарлз расценил молчание как знак изумленного одобрения и дерзнул пойти дальше:

– Если я уеду… вас… вы… вы будете сожалеть, мисс О’Хара?

– Каждый вечер буду заливаться горючими слезами, – легкомысленно ответила Скарлетт, но он принял ее слова за чистую монету и зарделся.

Ее рука утопала в складках платья, он осторожно ее нащупал и легонько сжал. Она руку не отняла. Ошалев от собственной храбрости и ее уступчивости, он спросил:

– Вы будете за меня молиться?

«Нет, ну что за дурак», – вздохнула Скарлетт, незаметно осматриваясь в надежде, что кто-нибудь придет ей на выручку.

– Будете?

– О, конечно, мистер Гамильтон. Каждый вечер три молитвы Пресвятой Деве, никак не меньше.

Чарлз быстро огляделся, набрал побольше воздуху и напружинил мышцы. Рядом никого, и второй такой случай может не представиться. А если и представится, то запал может пройти.

– Мисс О’Хара… я должен вам что-то сказать. Я… я люблю вас!

– Мм? – рассеянно мурлыкнула Скарлетт, старавшаяся проникнуть взглядом сквозь толпу к Эшли: он что, так и сидит у ног Мелани?

– Да, люблю! – горячо прошептал Чарлз в восторге оттого, что Скарлетт не залилась звонким смехом, не взвизгнула и не упала в обморок, как, по его представлениям, поступают в подобных обстоятельствах все молодые девушки. И вдруг заговорил, впервые в жизни произнес вслух слова, о которых пока лишь мечтал: – Вы самая, самая красивая девушка из всех, кого я знаю, и самая милая, очаровательная и добрая, я люблю вас всем сердцем. Не смею надеяться, что вы полюбите такого, как я, но клянусь вам, дорогая моя мисс О’Хара, если вы только дадите мне знак, я сделаю все, чтобы заслужить вашу любовь. Я буду… – Тут Чарлз умолк, силясь придумать, какое деяние он мог бы совершить в доказательство глубины своего чувства, но вместо этого сказал: – Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Последнее слово резко и грубо вернуло Скарлетт на землю. Она уже видела себя женой Эшли и потому взглянула на Чарлза с плохо скрытым раздражением. С какой стати этот теленок лезет ей в душу? Да еще в такой момент, когда она сама не своя от беспокойства. Она смотрела в его умоляющие карие глаза и не видела в них ничего – ни цветения первой робкой любви, ни преклонения перед воплощенным идеалом, ни безумного счастья и нежности, так и светившихся во всем его облике. Скарлетт привыкла, что мужчины предлагают ей руку и сердце, мужчины гораздо более привлекательные, чем Чарлз Гамильтон, и далеко не такие простаки, чтобы делать предложение во время барбекю, когда у нее голова занята более важными мыслями. А тут перед ней двадцатилетний мальчик, красный как помидор и ужасно нелепый. Ее так и подмывало сказать ему, как нелепо он выглядит. Но уроки Эллен не пропали даром: заготовленные для подобных ситуаций слова сами пришли на ум, и, привычно опустив глаза долу, она пробормотала скороговоркой:

– Мистер Гамильтон, я не могу не оценить честь, которую вы мне оказываете, предлагая стать вашей женой, но все это столь неожиданно, что я, право, не знаю, как вам ответить.

Это был аккуратный способ водить мужчину на крючке, не задевая его самолюбия, и Чарлз, будучи в таких делах новичком, охотно клюнул.

– Я готов ждать вечно! Я не хочу торопить вас, пока вы сами не будете вполне уверены. Но, мисс О’Хара, умоляю, скажите только, что я могу надеяться!

– М-м-м…

Зоркий глаз Скарлетт отметил, что Эшли не принимает участия в военном совете, а по-прежнему улыбается этой своей Мелани. Если бы этот дурачок, что мнет ей пальцы, умолк хоть на минуту, она, уж наверное, уловила бы, о чем они там говорят. Она должна услышать! Что такого особенного могла сказать ему Мелани, чтобы Эшли так вдруг заинтересовался? Скарлетт вся обратилась в слух, но за страстной речью Чарлза ничего нельзя было разобрать.

– Ш-ш-ш! – шикнула она на него и стиснула ему руку, даже не обернувшись к бедняге.

Ошеломленный Чарлз покраснел от такого щелчка еще больше и совсем смешался. Но потом понял, что Скарлетт смотрит пристально на его сестру, и просиял. Ну конечно! Скарлетт боится, что кто-то услышит его признание. Вполне естественно, что она смущена, робеет и мучается, как бы кто не проведал об их отношениях. Чарлз ощутил небывалый прилив мужественности: впервые ему удалось привести в замешательство девушку! Ни с чем не сравнимое, пьянящее чувство! Он придал своему лицу выражение, как ему казалось, беспечной снисходительности и осторожно вернул Скарлетт пожатие, давая понять, что он человек достаточно светский и способен понять и простить ей эту выходку.

Но Скарлетт ничего этого не заметила, поскольку в тот момент ясно расслышала нежный голосок Мелани – кстати, главное ее достоинство.

– Боюсь, – говорила Мелани, – что не могу с вами согласиться в отношении произведений мистера Теккерея. Он циник. Боюсь, он не джентльмен, в отличие от мистера Диккенса.

«До какой же глупости надо дойти, чтобы говорить о таких вещах с мужчиной!» И Скарлетт чуть не рассмеялась от облегчения. Да она самый настоящий синий чулок, а всем известно, как мужчины относятся к синим чулкам… Есть верный способ пробуждать и удерживать интерес в мужчине: для начала надо поговорить о нем самом, потом, постепенно, переводить разговор на себя и далее в том же духе. У Скарлетт была бы еще причина тревожиться, если бы Мелани воскликнула, к примеру: «Ах! Какой вы удивительный!» или «Как вы вообще можете думать о таких вещах?! Я сколько ни стараюсь, у меня это просто в голове не укладывается». И вот нате вам: эта Мелани сидит под деревом, у ног ее – мужчина, а она что-то ему втолковывает, да с такой серьезностью, будто они в церкви. Перед Скарлетт забрезжил свет. Да что там забрезжил – перед нею открылись такие сияющие перспективы, что она повернулась к Чарлзу и от полноты чувств широко ему улыбнулась. В совершенном восторге от столь неоспоримого свидетельства ее к нему расположения и не зная, куда девать избыток счастливой энергии, он схватился за ее веер и принялся неистово им махать, грозя растрепать ей идеальную прическу.

– Эшли, мы еще не имели чести ознакомиться с твоим суждением, – произнес Джим Тарлтон, отойдя на шаг от шумной группы.

Эшли извинился, встал и подошел к ним. «Как он красив, – подумала Скарлетт. – Таких нет больше». Она залюбовалась небрежной грацией его движений и игрой солнечных лучей, позолотивших ему волосы и усы. Все умолкли. Даже старшие прекратили спорить, желая послушать Эшли.

– Что ж, джентльмены, если Джорджия будет воевать, то и я вместе с нею, зачем бы иначе мне было вступать в Эскадрон, – начал Эшли, и в его прямом, открытом взгляде не было уже ни следа дремотности, ее сменила напряженная решимость, какой Скарлетт прежде не видела в этих серых глазах. – Однако я, как и отец, все же надеюсь, что янки дадут нам уйти с миром и войны не будет. – Он поднял руку, останавливая галдеж, немедленно начатый Фонтейнами и Тарлтонами. – Да, да, я знаю, мы оскорблены и оболганы, но, будь мы на месте янки, а кто-то захотел бы выйти из Союза, разве мы действовали бы иначе? Да точно так же. Нам бы это не понравилось.

«Опять он за свое, – поморщилась Скарлетт. – Вечно ставит себя на место другого». Для нее в споре не существовало двух сторон – правота могла быть только на одной стороне. Иногда Эшли совершенно невозможно было понять.

– Давайте не будем слишком горячиться и постараемся не допустить войны. Большинство бед и несчастий на земле порождено войнами. А когда войны заканчиваются, никто даже понять не может, из-за чего и зачем все это было.

Скарлетт фыркнула. По счастью, Эшли имеет незапятнанную репутацию, не то были бы неприятности. И стоило ей об этом подумать, как нестройный ропот вокруг Эшли перерос в форменный крик, негодующий и яростный. Даже глухой старик из Фейетвилла высунулся из-под зеленого свода беседки, толкнул в бок Индию и громко осведомился:

– А что там случилось? О чем они?

– О войне! – крикнула Индия, приставив рупором ладонь к его уху. – Они хотят воевать с янки!

– Значит, о войне? – Он нашарил свою трость и вылез из кресла с такой прытью, какой уже много лет от него не видывали. – Я им расскажу про войну. Я-то был на войне.

Да, не часто мистеру Макрэю выпадал случай рассказать кому-то про войну: женская часть семьи обычно сразу принималась шикать на него. Он поспешно заковылял к воинственной кучке, размахивая на ходу тростью и что-то выкрикивая, а поскольку сам он никаких голосов не слышал, то вскоре безраздельно стал господствовать на поле словесных баталий.

– Послушайте-ка меня, вы, молодые петухи. Вам воевать и думать нечего. Я воевал, я знаю. Ходил и на Семинольскую, а потом, круглый дурак, и на Мексиканскую. Вы же знать не знаете, что такое война. Вы думаете, это скакать на горячем коне, ловить цветы от девушек и приехать домой героем. А все не так. Нет, сэр! А обернется все голодом, да подхватите лихорадку и воспаление легких, как поспите-то на сырой земле. А не лихорадка, так с кишками замучаетесь. Да, сэр! Что война делает с кишками – дизентерия, понос и все такое…

Дамы залились краской смущения. Мистер Макрэй, подобно бабушке Фонтейн с ее неприлично громкой отрыжкой, был живым напоминанием о той грубой эпохе, которую каждый хотел бы забыть.

– Беги скорей, уведи оттуда дедушку, – прошипела молоденькой девчушке одна из дочерей старого джентльмена. – Представляете, – тихо проговорила она, обращаясь к переполошившимся дамам в своем кружке, – ему становится хуже буквально с каждым днем. Вы не поверите, вот только сегодня утром он говорит Мэри, а ей всего шестнадцать… – И дочь мистера Макрэя перешла на шепот, глядя вослед девушке, которой было поручено вернуть старика под сень беседки.

Среди всего этого собрания, что волновалось на поляне под деревьями, среди возбужденных девичьих улыбок и страстных, вдохновенных мужских призывов лишь один человек казался спокойным – Ретт Батлер. После того как Джон Уилкс отошел, оставив его в одиночестве, он так и стоял один, прислонясь к дереву и засунув руки в карманы брюк. Военная дискуссия разгоралась все жарче, но Ретт Батлер не произносил ни слова; уголки красных губ под тонкими усиками опустились книзу, черные глаза выражали презрение. Он забавлялся, снисходительно внимая хвастливой болтовне задиристых детей. «Противная какая усмешка», – мелькнуло у Скарлетт.

В это время Стюарт Тарлтон, рыжий, взлохмаченный и с огненным взором, зашел на новый круг:

– А-а, мы разобьем их за месяц! Джентльмены всегда сражаются лучше черни. Да что месяц – одна хорошая битва…

– Джентльмены, – проговорил Ретт Батлер с оттяжкой, выдававшей его чарлстонское происхождение; рук из карманов он не вынимал и не менял позы у дерева. – Вы позволите мне?

Его повадка, как и взгляд, была полна презрения – презрения под маской учтивости, что превращало все его действия в фарс. Он словно бы пародировал сам себя. Все молча повернулись к нему, как положено благовоспитанным людям по отношению к грубияну и чужаку.

– Скажите, джентльмены, кто-нибудь из вас задумывался когда-либо над тем фактом, что южнее железной дороги Мейкон – Диксон нет ни одного оружейного завода? И что на Юге ничтожно мало металлургических предприятий? И есть ли у нас ткацкие, прядильные, кожевенные производства? У вас никогда не мелькала мысль, что у нас нет ни одного военного корабля и что янки могут в неделю заблокировать наши гавани и мы не сумеем продавать за границу наш хлопок? Хотя что я такое говорю – конечно же вы обдумали все это, джентльмены.

У Скарлетт кровь бросилась в лицо. «Так! Он, значит, считает, что тут скопище дураков!» Очевидно, не ей одной пришло это в голову – некоторые из молодых свирепо выставили вперед подбородок. И в ту же минуту Джон Уилкс как бы случайно возник на прежнем месте, рядом с оратором, всем своим видом внушая окружающим, что это его гость, а кроме того – и самое главное – не следует забывать о дамах.

А Ретт Батлер продолжал:

– Проблема в том, что мы, южане, в основном домоседы. Мы мало ездим по свету, а если и ездим, то толку от этого немного. Я, конечно, не о вас, джентльмены, вы-то, безусловно, поездили. И что вы видели? Европу, Нью-Йорк, Филадельфию, а дамы, – легкий поклон в сторону беседки, – дамы, разумеется, побывали в Саратоге. Вы познакомились с отелями, музеями, бальными залами, игорными домами и вернулись домой в полной уверенности, что лучше Юга на свете места нет. Что до меня, то я родился в Чарлстоне, но последнее время живу на Севере. – Белые зубы показались в усмешке: он понимает, что всем здесь известно в точности, почему он не живет больше в Чарлстоне, но его не волнует, что они об этом думают. – И я видел много такого, чего не видели вы. Там тысячи иммигрантов, которые будут рады сражаться на стороне янки за прокорм и за несколько монет. Еще я видел заводы, верфи, рудники и шахты – ничего подобного у нас нет. Зато у нас есть хлопок, рабы и высокомерие. Нас разобьют за месяц.

Повисла напряженная тишина. Ретт Батлер вынул из нагрудного кармана тонкий носовой платок и небрежно смахнул пылинку с рукава. В группе мужчин поднялся зловещий ропот, беседка загудела, как растревоженный улей. А практичная Скарлетт, хоть и не остыла еще от клокотавшего в ней гнева, подумала, что он говорит дело и в здравом смысле ему не откажешь. Действительно, она ни разу в жизни не видела завода и не знает таких, кто своими глазами видел бы завод. Но пусть даже он прав, это непорядочно – позволять себе подобные заявления… да еще на пикнике, куда люди приехали веселиться.

Вперед выступил Стюарт Тарлтон: брови сдвинуты, рядом неразлучный Брент. Правда, близнецы хорошо воспитаны, они не станут устраивать сцену на барбекю, хоть и возбуждены, и рассержены сверх меры. Но дамы все равно испытали приятное волнение, так как им редко выпадало стать свидетелями публичной сцены и обычно о таких вещах они узнавали из третьих рук.

– Сэр, – веско промолвил Стюарт. – Что вы имеете в виду?

Ретт ответил ему серьезно, но с издевкой в глазах:

– Я имею в виду одну фразу Наполеона – возможно, вы слышали о нем? Он однажды заметил: «Бог всегда на стороне сильнейших батальонов». – Ретт повернулся к Джону Уилксу и уже безо всяких шуточек, почтительно попросил: – Сэр, вы обещали показать мне вашу библиотеку. Если я не слишком злоупотребляю вашей любезностью, то не разрешите ли мне пройти туда сейчас? Боюсь, я скоро должен буду уехать в Джонсборо: небольшое дельце.

Ретт Батлер развернулся лицом к обществу, щелкнул каблуками и отвесил поклон на манер учителя танцев. Для человека столь крепкого сложения поклон был на удивление грациозный, но при этом крайне неуместный и оскорбительный, как пощечина. В сопровождении Джона Уилкса он пересек лужайку, высоко неся черноволосую голову и раздражая оставшихся неприятным смехом.

Его проводили ошеломленным молчанием, готовым, однако, перейти в ропот возмущения. Индия устало поднялась и подошла к разъяренному Стюарту Тарлтону. Скарлетт не слышала, что она ему говорит, зато видела, каким взглядом она на него смотрит, и от этого взгляда ощутила нечто вроде укора совести. Вот точно так же самозабвенно Мелани смотрела на Эшли, только Стюарт этого не понял. Значит, Индия все еще любит его. Скарлетт подумала мельком, что, не начни она год назад флиртовать так отчаянно со Стюартом, он давным бы давно женился на Индии. Но чувство вины быстро рассеялось от утешительной мысли: разве она в ответе за то, что другие не умеют удержать своих кавалеров?

Наконец Стюарт улыбнулся Индии, правда с большой неохотой, и кивнул. Должно быть, Индия убедила его не ходить за мистером Реттом и не продолжать распрю. Под деревьями все пришло в движение: гости вставали, стряхивали крошки с колен, замужние дамы созывали своих мамок-нянек с малышами – пора и по домам. С лужайки потянулись стайки щебечущих девушек – им хотелось поскорее наверх, посплетничать и поспать перед танцами.

Дамы удалились, оставив беседку и тень дубов мужчинам. Задержалась только миссис Тарлтон, от которой ждали ответа по поводу лошадей для Эскадрона.

Эшли медленно подошел к Скарлетт, сидящей рядом с Чарлзом. Что-то забавляло и озадачивало Эшли, непонятная какая-то мысль играла в легкой улыбке.

– Дьявольски заносчивый парень, правда? – заметил он, кивнув вслед Батлеру. – И с виду – прямо Борджиа.

Скарлетт проворно перебрала в уме всех знатных людей в графстве, прикинула также насчет Атланты и Саванны, но похожего имени не припомнила.

– Я их не знаю. Он им родственник? Кто они такие?

Лицо Чарлза приняло странное выражение – недоверчивость и стыд боролись с любовью. Победила любовь. Он сообразил, что девушке вполне достаточно быть милой, нежной и красивой, а образованность только повредит ее прелести, и ловко вышел из положения:

– Эти Борджиа были итальянцы.

– А, – сказала Скарлетт, теряя интерес. – Иностранцы. – И она послала Эшли самую чарующую из своих улыбок, но он по какой-то причине не смотрел на Скарлетт. Эшли смотрел на Чарлза, смотрел с пониманием и немного с жалостью.

Остановясь на площадке лестницы, Скарлетт осторожно перегнулась через перила и оглядела холл внизу. Он был пуст. Из спален наверху слышалось нескончаемое приглушенное журчание голосов, прерываемое визгом, взрывами смеха и возгласами типа: «Да неужели?! Не может быть!!! А он что сказал?» На кроватях и кушетках в шести просторных спальнях устроились девушки. Платья сброшены, корсеты расшнурованы, волосы свободно распущены по спине – уф, можно отдохнуть. Дневной сон – это обычай, неотъемлемая часть сельского уклада жизни; а в дни больших приемов, начинавшихся с самого утра и достигавших кульминации к вечернему балу, – в такие дни поспать было просто необходимо. С полчаса девушки обычно болтали и перешучивались, потом слуги задергивали шторы, в теплой полутьме разговоры стихали до шепота, постепенно замирая совсем, и наступала тишина, нарушаемая лишь ровным легким дыханием.

Прежде чем выскользнуть в коридор, Скарлетт убедилась, что Мелани улеглась в кровать вместе с Душечкой и Хетти Тарлтон. И вот теперь, уверившись, что в холле никого нет, она тихонько пошла вниз. Из окна на повороте лестницы ей стала видна беседка и группа мужчин с высокими стаканами. С ними все ясно – они просидят так до заката. Скарлетт поискала глазами – Эшли среди них нет. Прислушалась – и уловила его голос! Как она и надеялась, он все еще у парадного крыльца, провожает мамочек с детишками.

С замирающим сердцем Скарлетт живо слетела вниз по ступеням. А вдруг бы ей встретился мистер Уилкс? Что ей придумать в свое оправдание – почему мисс О’Хара блуждает по дому, когда все девушки сладко спят? Что ж, придется рискнуть.

На последней ступеньке она вновь остановилась – было слышно, как в большой гостиной слуги под руководством дворецкого передвигают столы и кресла, освобождая место для танцев. Напротив, через холл, виднелась приоткрытая дверь библиотеки, и Скарлетт беззвучно туда просочилась. Здесь она переждет, пока Эшли не попрощается со всеми, а когда он вернется в дом, тихонько окликнет.

В библиотеке было сумрачно из-за опущенных от солнца жалюзи. Притемненная комната с высоченными шкафами по стенам, доверху забитыми книгами, действовала на Скарлетт угнетающе. Никак не место для свидания – во всяком случае, не для такого, каким должно быть ее свидание с Эшли. Книги в больших количествах всегда приводили ее в уныние, равно как и люди, которые их читали. То есть другие люди – все, кроме Эшли. Тяжелая мебель обступала ее в полумраке: покойные мягкие кресла с широкими подлокотниками и высокими подголовниками, специально для рослых мужчин этой семьи, и приземистые, обитые бархатом, уютные кресла с бархатными же подушками у ног – для девочек Уилкс. В дальнем конце, у камина, стоял любимый диван Эшли – семифутовый, отгородившийся высокой выгнутой спинкой, он был сейчас похож на громадного спящего зверя.

Скарлетт притворила дверь, оставив узкую щелку, и попыталась унять сердце. Она старалась восстановить в памяти, что именно наметила прошедшей ночью сказать Эшли, но ничего не вспоминалось. И вообще – придумала ли она тогда что-то и потом забыла или имела в виду, что говорить будет один Эшли? Но даже этого не могла она вспомнить, и внезапно на нее напал холодный, тихий ужас. Хоть бы сердце-то перестало молотить в уши, тогда, может быть, она и сумеет сообразить, что же ему сказать. Но быстрые молоточки застучали еще сильнее, потому что в этот момент до нее донеслось заключительное «Счастливого пути!», и в холле раздались шаги.

Все, о чем она теперь могла думать, – это что она его любит, любит всего целиком, от гордо поднятой златокудрой головы до кончиков элегантных темных туфель, любит его смех, даже когда он ее разыгрывает, и любит непонятную его молчаливость, совершенно сбивающую ее с толку. О-о, если бы он вошел сюда к ней и обнял ее, и избавил от необходимости говорить какие-то слова! Он ведь любит ее, должен любить… «А если помолиться?» Она крепко зажмурила глаза и горячо забубнила, сливая все слова в одно:

– Пресвятая-Дева-Мария-Владычица-Небесная…

– Скарлетт, ты?!

Голос Эшли прорвался сквозь грохот в ушах, повергнув ее в полнейшую растерянность. Дверь была приоткрыта, он стоял за порогом и смотрел на нее в упор, явно потешаясь ее замешательству.

– От кого прячешься – от Чарлза или от Тарлтонов?

Скарлетт проглотила комок в горле. Значит, он заметил, как они все увивались за ней! До чего же он хорош, просто невыразимо милый – стоит перед ней с мерцающими глазами и знать не знает, что творится у нее в душе. Не в силах вымолвить и слова, она протянула руку и потащила его в комнату. Он вошел, озадаченный и заинтригованный. Никогда прежде он не встречал Скарлетт в таком состоянии – вся как струна, и даже в полутьме видно, как блестят глаза и пылает лицо. Эшли закрыл за собой дверь, взял ее за руку и спросил, безотчетно понизив голос:

– А что такое?

От его прикосновения она затрепетала. Ну, все: сейчас это и случится, в точности как она мечтала. Вихрь бессвязных мыслей пронесся у нее в голове, но ни одну она не смогла поймать и облечь в слова. Она только и могла, что трястись и неотрывно смотреть на него. Что же он-то не говорит ничего?

– Ну, что такое? – повторил Эшли. – Какой-то секрет? Скажешь мне?

Внезапно Скарлетт вновь обрела дар речи, и столь же внезапно исчезли в никуда многолетние уроки Эллен. Прямолинейная ирландская натура Джералда заговорила устами его дочери:

– Да, секрет. Я люблю тебя.

Разразилась абсолютная тишина, оба они, кажется, даже дышать перестали. Нервная дрожь отпустила Скарлетт, ее захлестнула волна счастливой гордости. Отчего ж она не сделала этого раньше? Насколько проще, чем всякие дамские уловки, которым она обучена.

А затем она отыскала его глаза. В них застыла оторопь и невозможность поверить. И… что-то еще. Что же? Да, вот такой вид был у Джералда, когда его любимая лошадь сломала ногу и он должен был ее пристрелить. С какой стати ей сейчас-то это пришло на ум? Вот уж глупости. И все-таки: почему Эшли молчит и смотрит так странно? Но вот к нему вернулась привычная светская маска, он улыбнулся галантно:

– О, так тебе мало того, что ты сегодня разбила все мужские сердца? – Эшли говорил с прежней дразнящей лаской в голосе. – Хочешь полной победы? Ну так ты знаешь, что мое сердце всегда принадлежало тебе. Ты точишь об него зубки.

Что-то не так. Все не так! Такого поворота она не предвидела. В свистопляске догадок, идей и предположений, что кружились у нее в голове, одна мысль начинала вроде бы оформляться. Получалось – по неведомым причинам, – что Эшли ведет себя так, словно бы принимает это все за легкий флирт с ее стороны. Но он же понимает, что она не шутит. И она знает, что он все понимает.

– Эшли, Эшли, скажи мне, ты должен сказать, о-о, да перестань же меня дразнить, скажи, это правда – твое сердце принадлежит мне? О, мой любимый, как я лю…

Его рука быстро зажала ей рот. Светская маска пропала.

– Не говори таких вещей, Скарлетт, не смей! Ты так не думаешь. Ты сама себя будешь ненавидеть – зачем произносила это, и меня заодно – потому что слушал.

Скарлетт резко отдернула голову. Ее словно жаром обдало.

– Я не смогу тебя ненавидеть – никогда, ни за что! Говорю же: я люблю тебя и я знаю, тебе это далеко не безразлично, потому что… – Она остановилась. Никогда прежде она не видела такого несчастного лица. – Эшли, ведь я нравлюсь тебе, правда? Я тебе небезразлична?

– Да, – сказал он мрачно. – Ты мне небезразлична. Ты мне нравишься.

Она перепугалась. Если бы он заявил, что она ему отвратительна, наверное, хуже не было бы. Онемев от неожиданности, она вцепилась ему в рукав.

– Скарлетт, – тихо сказал он. – Неужели мы не можем уйти отсюда и забыть, что мы вообще упоминали об этом?

– Нет, – выдохнула она. – Я не смогу. И что ты такое говоришь? Ты разве не хочешь, чтобы… не хочешь жениться на мне?

– Я женюсь на Мелани.

Каким-то образом оказалось, что она сидит в низком бархатном кресле, а Эшли, пристроившись на подушку у ее ног, завладел нахально обеими ее руками, крепко их сжимает и говорит нечто невразумительное. В голове у нее было пусто, ни одной мысли, что одолевали ее всего-то минуту назад, и слова его производили не большее впечатление, чем шорох дождя по стеклу. Она их и не слышала, слова падали в пустоту – быстрый, нежный, полный жалости бормоток, как будто отец утешает набившего шишку ребенка.

При имени Мелани она очнулась и заглянула в его прозрачные серые глаза. И увидела в них прежнюю отстраненность, что всегда сбивала ее с толку: сидит чужой и далекий человек, сам себе противный.

– Отец хочет сегодня объявить о помолвке, и скоро свадьба. Нужно было сказать тебе раньше, но я думал, ты знаешь. Я думал, все знают, и давным-давно. Я вообще не представлял себе, что ты… У тебя так много поклонников… Я думал, что Стюарт…

Жизнь возвращалась к ней. Жизнь, ощущения, способность воспринимать окружающее.

– Но ты же сказал, что я тебе нравлюсь, вот только что.

Его теплые руки до боли стиснули ей пальцы.

– Радость моя, зачем тебе слышать вещи, которые причинят тебе страдания. – Ее молчание давило на него. – Ну что мне сделать, чтобы ты поняла. Ты такая юная, ты не хочешь рассуждать и не знаешь, что такое брак.

– Я знаю, что люблю тебя.

– Когда люди такие разные, как мы с тобой, для удачного брака одной любви мало. Ты ведь захочешь, чтобы мужчина принадлежал тебе весь, целиком – душой и телом, умом и сердцем. Если ты того не получишь, ты будешь глубоко несчастна. А я не мог бы отдать тебе всего себя. И никому не смог бы. И сам не хотел бы владеть твоими мыслями и твоей душой. А тебе было бы больно, и кончилось бы все ненавистью и горечью. Тебе стали бы ненавистны мои книги и музыка – то, что я люблю, потому что это уводило бы меня от тебя, пусть и на короткое время. А я… я, может быть…

– Ты любишь ее?

– Она ведь как я, мы с ней одной крови, мы понимаем друг друга. Скарлетт, Скарлетт! Как ты не понимаешь, что в семье не может быть мира и лада, если двое людей так несхожи!

Кто-то еще говорил ей подобное. Что муж и жена должны быть схожи, иначе счастья не видать. Кто же… Кажется, миллион лет прошло с тех пор, а смысл так и не открылся ей.

– Но ты говорил, я тебе нравлюсь.

– Не следовало мне этого говорить.

Где-то глубоко в душе у нее разгоралось пламя, и вскипавшая ярость грозила затопить все остальное.

– Довольно подло, не находишь?

Он побелел.

– Да, я подлец, что говорю это, раз собираюсь жениться на Мелани. Я плохо поступил с тобой и еще хуже – с Мелани. Мне не следовало говорить этого, я ведь знал, что ты не поймешь. К тебе нельзя быть равнодушным, Скарлетт, ты вся – жизнь и страсть, а я… Ты умеешь любить и ненавидеть с неистовой силой, для меня немыслимой. Ты ясная и естественная, как огонь и ветер, как первозданная природа…

Скарлетт представила себе Мелани – кроткие карие глаза с этаким нездешним выражением, маленькие смирные ручки в черных кружевных перчатках, благовоспитанное молчание… И ярость прорвалась – та самая ярость, что толкнула Джералда на убийство, а других ирландских предков доводила до преступлений, стоивших им жизни. В ней ничего не было сейчас от благородных Робийяров, умеющих безмолвно, с ледяным спокойствием переносить любые повороты судьбы.

– А почему бы не сказать прямо, что ты трус? Ты просто боишься жениться на мне, тебе лучше будет с этой тупой дурочкой, уж она-то и рта не раскроет, только «да» и «нет», и наплодит тебе целый крольчатник, такой же сладкоречивый, как она сама…

– Нельзя так про Мелани!

– Ах, нельзя-а-а?! Да провались ты со своей Мелани! Кто ты такой, чтоб указывать мне, что можно, а что нельзя! Ты трус, ты подлец, ты заставил меня поверить, что хочешь жениться на мне…

– Ну, будь же справедливой, разве я когда-нибудь…

Но она не желала быть справедливой, хоть и знала, что все так и есть. С ней он ни разу не переступал границы дружбы, и едва она подумала об этом, как поднялась новая волна гнева, порожденная женским самолюбием. Она за ним бегала, а он и знать ее не хотел. Он предпочел ей эту жалкую дурочку Мелани. О, насколько было бы лучше, если б она следовала наставлениям Эллен и Мамми и никогда, никогда не открывалась ему! Чтобы он не узнал, что хотя бы нравится ей. Пусть что угодно, только бы не позориться вот так!

Она вскочила на ноги, он тоже поднялся и теперь возвышался над ней с видом великомученика.

– До самой смерти я буду ненавидеть тебя, знай, подлец, подонок…

Какое слово для него годится? Нет, не может она найти такое, что в полной мере отвечало бы степени его низости!

– Скарлетт, ну пожалуйста…

Он просительно протянул к ней руку, но она отшатнулась и со всего размаху влепила ему звонкую пощечину. Звук, как кнутом, разорвал тишину библиотеки, и вся ее бешеная ярость вмиг пропала, оставив в душе опустошение и скорбь. Красный след от ее ладони четко обозначился на бледном утомленном лице. Он не промолвил ни слова. Прежде чем она успела опять заговорить, Эшли поднес к губам ее безвольную руку и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.

Ноги ее не держали, она упала в кресло, совершенно без сил после такой вспышки. Он ушел, а память о его потрясенном лице будет преследовать ее до конца дней. Она слушала приглушенный, замирающий в коридоре звук его шагов – все дальше и дальше, – и осознание непоправимости того, что она натворила, вставало перед ней во всей полноте. Она потеряла его навсегда. Теперь он ее возненавидит и каждый раз при виде ее будет вспоминать, как она вешалась на него, безо всякого с его стороны повода и против его желания.

«Я такая же, как Душечка Уилкс», – подумала Скарлетт и тут же вспомнила, как все вокруг, и больше всех она сама, потешались над Душечкиной навязчивостью, высмеивали ее нелепые ужимки, дурацкое хихиканье и привычку виснуть на рукавах у мальчиков. Эта картинка вызвала новый приступ злости – на себя, на Эшли, на весь белый свет. В исступлении отвергнутой и униженной первой любви, она ненавидела всех и вся. В ее любви совсем мало было истинной нежности – в основном тщеславие и совершеннейшая уверенность в собственной неотразимости. И вот она проиграла. Но куда сильнее, чем чувство потери, был страх, что она сделала из себя публичное зрелище. Неужели с ней так же все всем очевидно, как с Душечкой? Может быть, над ней уже смеются? При этой мысли ее бросило в дрожь.

Она опустила руку на столик рядом с креслом, погладила крохотный фарфоровый кувшинчик с розой и двумя купидонами. В комнате стояла полная тишина, хоть криком кричи. Надо что-то предпринять, а то и с ума сойти недолго. Она схватила кувшинчик и запустила им через всю комнату в сторону камина. Он перелетел через высокую спинку дивана и, судя по звону осколков, попал в мраморную каминную доску.

– А вот это уж чересчур, – раздалось из диванных глубин.

Скарлетт перепугалась, как никогда в жизни, ноги ватные, во рту пересохло. Не в состоянии издать ни звука, она вжалась в кресло, наблюдая оцепенело, как с дивана встает Ретт Батлер и церемонно ей кланяется.

– И без того достаточно скверно, когда послеобеденный сон тревожат таким пассажем, как тот, что я принужден был выслушать, но зачем же еще и подвергать опасности мою жизнь?

Он был настоящий, не призрак, но – святые угодники! – он же все слышал… Она собралась с силами, чтобы вернуть себе хотя бы подобие достоинства.

– Сэр, вам следовало дать знать о своем присутствии.

– Вот как? – Сверкнули белые зубы, дерзкие черные глаза откровенно над ней насмехались. – Но ведь это вы сюда вторглись. Будучи вынужден дожидаться мистера Кеннеди и чувствуя себя персоной нон грата среди гостей, я сообразил переместить свое нежелательное присутствие сюда, где, как я надеялся, меня не побеспокоят. Но увы!

Он пожал плечами и легко засмеялся. А она опять была на грани срыва. И так уже хуже некуда, а теперь оказывается, что этот грубиян и наглец все знает! Лучше бы она раньше умерла, чем произносить те слова!

– Тот, кто подслушивает… – начала она сердито.

– Частенько имеет возможность узнать немало интересного и поучительного, – перебил он, ухмыляясь во весь рот. – Из долгого шпионского опыта я…

– Сэр, вы не джентльмен.

– В точку! – весело согласился он. – А вы, мисс, не леди.

Кажется, он находит ее очень забавной, раз все время посмеивается!

– Леди никогда не говорят таких слов и не совершают таких опрометчивых поступков, коим я был свидетелем. Однако леди редко привлекают мое внимание надолго. Я знаю, о чем они думают, но им не хватает запала или у них избыток выдержки – в любом случае вслух они этого не скажут. Со временем подобное приедается. А вы, дорогая моя мисс О’Хара, вы девушка редкостного, восхитительного нрава, и я снимаю перед вами шляпу. Для меня непостижимо, какими чарами элегантный мистер Уилкс сумел прельстить девушку вашего темперамента. Ему бы на коленях благодарить Господа за девушку, которая – как это он выразился – «вся жизнь и страсть», а бедняга, будучи обделен природой…

– Да вы недостойны сапоги ему чистить! – крикнула она в запальчивости.

– А вы вроде бы собрались ненавидеть его до конца дней? – Он опустился на диван, и она услышала его смешок.

Если бы она могла убить его, то точно бы это сделала. Вместо этого ей пришлось собрать остатки своего достоинства и выйти из комнаты, бабахнув тяжелой дверью.

Скарлетт взлетела по лестнице с такой скоростью, что на верхней площадке едва не задохнулась. От злости, обиды да еще и от быстрого бега сердце колотилось неистово, словно намеревалось выпрыгнуть из корсета. Чтобы успокоиться, нужно дышать поглубже, а как тут вздохнешь, при такой тугой шнуровке! Если ей станет дурно и ее обнаружат в обмороке на лестнице, то что о ней подумают? Ох, да они что угодно могут вообразить – и Эшли, и этот гадкий тип Батлер, и противные ревнивые девчонки. Впервые в жизни Скарлетт пожалела, что не носит с собой нюхательную соль, как другие девушки, но у нее даже и флакончика никогда не было! Она всегда так гордилась, что ей вообще не бывает плохо! Нет, нет, она просто не может позволить себе сейчас хлопнуться в обморок!

Через минуту она придет в себя, скользнет тихонько в маленькую гардеробную, примыкающую к комнате Индии, распустит корсет и шмыгнет в какую-нибудь постель, рядом со спящими девушками. Она постаралась успокоить сердцебиение и привести лицо в порядок, а то ведь всякий скажет, что вид у нее совершенно сумасшедший. Если хоть кто-то проснется, то сразу догадается, что с ней что-то не так. А этого ни в коем случае нельзя допустить. Никто и никогда не должен узнать, что с ней произошло.

В окно на площадке ей виден был двор, тенистые деревья и беседка. Ничего не изменилось, мужчины так и сидели развалясь в своих креслах. Как она им завидовала! Как здорово быть мужчиной и никогда не подвергаться унижениям, подобным тому, через которое она только что прошла! Пока она так стояла, наблюдая за ними завистливым взглядом и пережидая головокружение, до нее донесся быстрый конский топот на подъездной дорожке, брызнул гравий из-под копыт, возбужденный мужской голос спросил о чем-то негра… Опять подковы по гравию, и в поле зрения возник всадник – он пустил коня галопом прямо через лужайку к разморенной группе в тени.

Какой-то гость запоздалый? А к чему скакать по газону, портить дерн – гордость Индии? Скарлетт его не узнала, поняла только, что он крайне чем-то взбудоражен, – в спешке соскочил с лошади, вцепился в плечо Джону Уилксу… И сразу вокруг него образовалась толпа, а бокалы и пальметтовые веера остались позабытыми на столах, на земле. Несмотря на расстояние, ей был слышен взволнованный гул голосов, вопросы, выкрики. Такое впечатление, что у всех мужчин разом началась лихорадка, вмиг достигшая пика. Над мешаниной звуков вдруг взлетел ликующий вопль Стюарта, звонкий, как на охоте:

– Йее-е-йее!

Так впервые в жизни, сама о том не зная, Скарлетт услышала призыв к мятежу.

Она видела, как четверо братьев Тарлтон вырвались из толпы вслед за молодыми Фонтейнами и кинулись к конюшням, вопя на бегу:

– Джимс! Эй, ты, Джимс! Седлай лошадей!

«У кого-то в доме пожар», – подумала Скарлетт. Но пожар не пожар, а ей надобно вернуться в спальню, пока ее не разоблачили. Сердце угомонилось, и она на цыпочках проплыла в тишину коридора. Дом придавила тяжелая, теплая атмосфера спячки. Похоже, и сам дом заснул, чтобы вечером, подобно девушкам, расцвести новой красой – при свечах и под звуки музыки. Осторожно приоткрыв дверь, Скарлетт просочилась в гардеробную. Она еще держалась за ручку, когда уловила сквозь щелку в двери спальни голос Душечки Уилкс, приглушенный почти до шепота:

– По-моему, Скарлетт сегодня вела себя как форменная вертихвостка.

Сердце тут же подпрыгнуло и опять пустилось вскачь, и Скарлетт безотчетно прижала его ладошкой, призывая к смирению. «Тот, кто подслушивает, частенько узнает немало поучительного», – подсказала услужливая память. И что теперь? Выскользнуть так же тихонько или, наоборот, объявиться неожиданно, дать понять, что она все слышала, а Душечке так и надо, пусть выкручивается. Однако другой голос заставил ее помедлить. Она узнала Мелани Гамильтон, и теперь ее не сдвинула бы с места упряжка мулов.

– Ох, Душечка, не надо, – говорила Мелани. – Не будь злюкой. По-моему, она просто очень живая и в приподнятом настроении. Прелестная девушка.

«О-о, – чуть не застонала Скарлетт, впиваясь ногтями в корсет. – Иметь в защитниках эту сладкоречивую дурочку? Ну уж нет».

Вынести такое оказалось труднее, чем откровенно злобные выпады Душечки. Скарлетт вообще не доверяла женщинам, полагая, что ни у одной из них, за исключением ее матери, не бывает иных мотивов, кроме эгоистических. Мелани уверена, что Эшли принадлежит ей, вот и позволяет себе этакое христианское всепрощение. Это у нее такой способ демонстрировать свои завоевания, производя при этом впечатление смиренной крошки. Скарлетт сама постоянно пользовалась этим трюком, обсуждая других девушек в мужском обществе. Действует безотказно, – эти глупцы убеждены, что она славная и милая скромница.

– Ладно же, милая барышня. – Душечка повысила голос. – Ты, должно быть, слепая.

– Ш-ш-ш! Тихо ты, Душка! Тебя слышно по всему дому.

Повинуясь шипению Салли Манро, Душечка заговорила тише, но все в том же духе:

– Вы же видели, как она обхаживает любого, кто под руку подвернется. Даже мистера Кеннеди, а он поклонник ее родной сестры! Ничего подобного в жизни не встречала! И определенно бегает за Чарлзом. – Тут Душечка самодовольно хихикнула: – А вы знаете, мы с Чарлзом…

– Нет, правда? – зашелестело со всех сторон.

– Да, только никому не говорите, девочки, рано пока!

Сдавленный смех, прыжки по кроватям, возня – наверное, девчонки принялись тискать Душечку. Мелани пробормотала, как ей повезло – она счастлива будет иметь такую сестру, как Душечка.

– А мне вот, боюсь, не повезет. Не хотела бы я такого счастья – заполучить в сестры Скарлетт. Вертихвостка, каких свет не видывал, – раздался огорченный голос Хетти Тарлтон. – А она запросто может обручиться со Стюартом. Правда, Брент говорит, она его ни в грош не ставит, но Брент ведь и сам по ней с ума сходит.

– А вот если бы спросили меня, – произнесла Душечка, чуть не лопаясь от собственной важности и таинственности, – то я бы вам сказала, что есть один человек, по которому она сохнет. И человек этот – Эшли.

В спальне зашептались яростно, перебивая друг друга, шипя и попискивая, а Скарлетт похолодела от страха. Душечка, конечно, полная дура, в мужчинах не смыслит ничего, но есть у нее, значит, чутье на женщин, чего Скарлетт недооценила. Горькая обида и болезненный удар по самолюбию, страдания, только что причиненные ей Эшли и Батлером, – это так, ерунда, комариные укусы по сравнению с тем, что ее ждет теперь. На мужчин можно полагаться хотя бы в том смысле, что они умеют молчать, даже такие, как этот тип Батлер. А Душечка… У нее же язык что помело, к шести часам вечера про Скарлетт будет знать все графство. И ведь только вчера вечером Джералд говорил: не бывать тому, чтобы вся округа потешалась над его дочерью. Вот уж теперь над ней посмеются! Липкий пот выступил под мышками и пополз по бокам.

Из общего приглушенного гвалта выделился голос Мелани, ровный и спокойный. Она говорила с легким укором:

– Душечка, тебе же известно, что ничего такого нет. Нехорошо.

– Очень даже есть! И если бы ты, Мелли, не пыжилась находить в людях добро – в тех, в ком добра-то и нет вовсе, – то ты бы тоже поняла. А я вот даже рада, что так получилось. Будет ей урок. Скарлетт О’Хара только и делает, что устраивает всем неприятности и уводит чужих женихов. Ты знаешь прекрасно, что она отобрала у Индии Стюарта, хотя он ей ни к чему. А сегодня пыталась прибрать к рукам еще и мистера Кеннеди, и Эшли, и Чарлза…

«Мне надо домой, – решила Скарлетт. – Скорей домой!»

Ах, если б можно было перенестись волшебным образом в спасительный покой «Тары»! Только бы оказаться рядом с Эллен, увидеть ее, подержаться за юбку, уткнуться в колени и выплакать все! Еще одно словечко из спальни – и она ворвется туда! Вцепится двумя руками в бесцветные, жиденькие Душкины волосенки и плюнет в Мелани – пусть знает, ханжа, что думает Скарлетт про ее великодушие. Нет, довольно уже на сегодня вульгарности, хватит вести себя как белое отребье, – в этом ведь вся и беда-то! И, крепко прижав руками юбки, чтоб не шуршали, Скарлетт неслышно, как зверек, выбралась в коридор. «Домой, домой, – одна только мысль и жила в ней, пока она неслась мимо закрытых дверей и тихих спален. – Мне надо к себе домой!»

Она была уже на парадном крыльце, когда резанула новая мысль: ей нельзя домой! Нельзя скрыться бегством! Придется пройти через все это, вынести злорадство девчонок, стерпеть собственное унижение и сердечную муку. Бежать теперь значило бы дать им дополнительное против себя оружие.

Скарлетт стиснула кулачок и стукнула по высокой белой колонне. Вот бы стать великаном Самсоном и стереть «Двенадцать дубов» с лица земли, разнести вдребезги этот дом вместе с теми, кто в нем. Она заставит их пожалеть. Она им покажет. Она пока не знает в точности, что и как им покажет, но все равно! Она сделает им еще больнее, чем они ей.

В какой-то момент был позабыт даже Эшли, Эшли как таковой. Больше не существовало того стройного томного мальчика, которого она любила. Эшли стал просто членом клана Уилксов, частицей «Двенадцати дубов» и одним из жителей графства, а она здесь всех ненавидит – потому что они смеются над ней. В шестнадцать лет тщеславие пересилило любовь, и в горящем ее сердце уже не было места ничему, кроме ненависти.

«Я не уеду домой, – сказала себе Скарлетт. – Я останусь здесь, и они еще пожалеют. И маме ничего не буду рассказывать. Я не буду рассказывать никогда и никому». Сама себя подбадривая, она уже повернулась, чтобы опять подняться наверх и укрыться в другой какой-нибудь спальне, и в этот момент увидела Чарлза, вошедшего в просторный холл с другой стороны. Пунцовый, как герань, и взлохмаченный, он еще издали крикнул ей:

– Вы знаете, да? Слышали, с каким известием Пол Уилсон прискакал из Джонсборо?

Она не ответила, просто стояла молча, вперив в него неподвижный взгляд. Он приблизился и выпалил единым духом:

– Мистер Линкольн объявил призыв людей, то есть солдат, я имею в виду волонтеров, семьдесят пять тысяч, ничего себе, а?

Снова этот мистер Линкольн! Неужели мужчинам не о чем больше думать? О чем-то действительно существенном? Она стоит тут с разбитым сердцем и загубленной репутацией, а этот глупец ожидает, что она сейчас всплеснет ручками и разахается по поводу выходок мистера Линкольна.

Чарлз уставился на нее: лицо белей бумаги, глаза сузились и сверкают, как изумруды. Никогда он не видел такого огня в девичьем облике, такого сияния в глазах.

– Я страшно неловок, – вымолвил он. – Мне следовало сообщить как-то помягче, я забыл – ведь дамы так нежны. Простите, что огорчил вас. Вы хорошо себя чувствуете? У вас не обморок, нет? Могу я предложить вам стакан воды?

– Нет, – обронила Скарлетт и кисло улыбнулась.

– Может быть, посидим на скамейке? – спросил он и взял ее под руку.

Она кивнула, и он бережно помог ей спуститься по широким ступеням и повел по травке к кованой скамейке под самым большим дубом. «Как все-таки женщины хрупки и нежны, – думал он. – Один только намек на войну и жестокость – и сразу обморок». От этой мысли он почувствовал себя очень, очень мужественным и с удвоенной заботой принялся устраивать ее на скамейке. Скарлетт выглядела как-то необычно: слишком бледна и при этом поразительно красива – первозданной, дикой красотой. У Чарлза сердце в груди перевернулось. Возможно ли, что она расстроена из-за того, что он собрался на войну? Нет, в это нельзя поверить, воображение чересчур разыгралось. Но отчего она смотрит на него так странно? И пальчики дрожат, теребя кружевной платочек? А эти густые пушистые ресницы – они трепещут, как у девушек в романах – там они всегда трепещут от робости и любви…

Он три раза откашливался, пытаясь заговорить, и всякий раз попытка проваливалась. Он опустил глаза, не в силах выдержать ее взгляда: она смотрела на него в упор и вроде бы сквозь него, как будто его не видела. А Скарлетт размышляла.

«У него тьма денег, живет он в Атланте, родителей нет, некому будет меня пилить, – мелькали в голове быстрые мысли, и тут же выстраивался план. – Если мне сейчас выйти за Чарлза, то я докажу Эшли, что он мне ни на вот столечко не нужен и я с ним просто флиртовала. А Душечку это сразит наповал. Ей никогда, никогда не найти другого жениха, так ей и надо, и все будут потешаться над ней до самой смерти. И Мелани будет больно: она ведь так любит брата! И Стью с Брентом тоже будет больно. – Она не совсем понимала, почему ей хочется уязвить еще и Стью с Брентом, причин-то не было, если не считать того, что у них противные сестры. – Они все пожалеют, когда я приеду сюда с визитом в роскошной собственной карете. У меня будет куча туалетов и свой дом, и никто никогда не станет надо мной насмехаться».

Сделав еще несколько неудачных попыток, Чарлз все-таки сумел заговорить:

– Сражения будут, конечно, но не тревожьтесь, мисс Скарлетт, – через месяц все закончится. Они у нас взвоют! Вот именно – взвоют! Я ни за что не хотел бы этого пропустить. Боюсь, бал сегодня выйдет не слишком: решено собрать Эскадрон в Джонсборо, мальчикам Тарлтон надо уехать, оповестить остальных. Дамы опечалятся, наверное.

Не найдя ничего лучшего, Скарлетт сказала:

– О…

Сошло и так. Хладнокровие и внутренняя собранность понемногу возвращались к ней. Эмоции улеглись и словно покрылись коркой льда. Она подумала, что никогда больше не ощутит тепла. Так почему бы и не взять этого румяного красавчика? Что он, что любой другой, а ей все равно. Ей теперь всегда будет все равно, проживи она хоть до девяноста лет.

– Я пока не определился, куда мне поступить – в легион Южной Каролины к мистеру Уэйду Хэмптону или в городской отряд Атланты.

– О, – опять сказала Скарлетт.

Их глаза встретились, и пушистые ресницы затрепетали – ему на погибель.

– Вы будете ждать меня, мисс Скарлетт? Это для меня… Я буду на седьмом небе, зная, что вы будете ждать меня, пока мы их не разгромим!

Теперь все зависело от ее слова. Затаив дыхание, он следил, как изгибаются, приподнимаясь кверху, уголки ее губ. В первый раз заметив легкие тени в этих уголках и думая, каково это – целовать их… Влажная от пота ладошка скользнула в его руку.

– Лучше бы не ждать, – сказала она, занавесив глаза ресницами.

Он сидел, стиснув ее руку и широко разинув рот. Наблюдая за ним из-под ресниц, она подумала отрешенно, что он похож на лягушку, придавленную колесом. Он подергался, издавая нечленораздельные звуки, закрыл рот, снова раскрыл и опять расцвел, как герань.

– Неужели вы правда любите меня?

Она не отвечала, сидела тихо, глядя себе в колени. Чарлз пребывал в неизведанном дотоле состоянии восторга и смятения. Может быть, мужчине не следует обращаться к девушке с подобным вопросом. Может быть, ей не пристало отвечать на него. Не обладая опытом подобных ситуаций, Чарлз совсем растерялся: что дальше-то делать? Ему хотелось кричать, и петь, и расцеловать ее, и прыгать по лужайке, и рассказывать каждому – и белому и черному, что она его любит! Но он только сжимал ей руку все сильнее, пока кольца не вдавились в плоть.

– И вы в скором времени выйдете за меня замуж?

– Ум-м-м, – произнесла она, теребя свободной рукой оборку платья.

– Мы устроим двойную свадьбу с Мел…

– Нет, – сказала она быстро и сверкнула на него холодным зеленым огнем.

Опять ошибка, понял Чарлз. Ну конечно, девушке нужна своя собственная свадьба, она не хочет делить свое торжество. Какая же она добрая – снисходительно прощает ему все промахи! Если бы сейчас было темно, ему бы хватило храбрости поцеловать ей руку и сказать все те слова, что распирали ему грудь.

– Когда мне можно будет переговорить с вашим отцом?

– Чем скорее, тем лучше, – сказала она в надежде, что он ослабит свою хватку и перестанет терзать ее бедную руку, чтобы не пришлось об этом просить.

Он вскочил, и в первый миг ей показалось, что он сейчас кинется во всякие дурачества, забыв о приличиях. Но он только смотрел на нее, лучась счастьем. Вся его чистая, бесхитростная душа была в этом взгляде. Никто и никогда не смотрел на нее таким взглядом, и никогда впредь она не получит его ни от одного мужчины. Но в своем странном отчуждении она подумала только, что он совершенный теленок.

– Я теперь же пойду искать вашего отца, – сказал он, улыбаясь во весь рот. – Не могу ждать. Вы извините меня… дорогая? – На ласковом обращении он запнулся, но, сумев выговорить один раз, тут же повторил, и с удовольствием.

– Да, ступайте. Я побуду здесь, в холодке.

Он пересек лужайку и скрылся за домом. Она осталась одна, и старый дуб шуршал над ней жесткими листьями.

От конюшен один за другим отъезжали верховые. Черные слуги старались не отставать от своих господ. Умчались, взмахнув шляпами, молодые Манро, ускакали Фонтейны и Калверты, вдали замирали их голоса. Тарлтоны – все четверо – завернули к ней прямо по газону, и Брент крикнул на скаку:

– Мама дает нам своих коней! Йее-е-йее!

Полетел дерн из-под копыт, и братья унеслись, опять оставив ее в одиночестве.

Белый особняк вздымал перед нею величавые свои колонны, точно отгораживался, отдалялся от нее. Никогда уже ему не быть ее домом, никогда Эшли не перенесет ее на руках через порог. «Ах, Эшли, Эшли, что же я наделала!» Глубоко внутри, под пластами уязвленной гордости и холодной практичности шевельнулось болезненно что-то новое… Рождалось взрослое, зрелое чувство, оно было сильнее самолюбия и пустых обид. Она любила Эшли, она поняла теперь, что значит любить, и никогда еще он не был ей так дорог, как в ту минуту, когда она смотрела вослед Чарлзу, скрывшемуся за поворотом дорожки.

Глава 7

Не прошло и двух недель, как Скарлетт стала женой, а через два месяца она была уже вдовой. От тех уз, которыми она столь поспешно и бездумно себя связала, жизнь избавила ее очень скоро, но безмятежность юности к ней больше не вернулась. Замужество и вдовство шли по пятам друг за другом, а дальше, к ее ужасу, следовало материнство.

Позже, спустя многие годы, когда бы она ни думала о тех апрельских днях 1861 года, ей никак не удавалось вспомнить подробностей. События наползали друг на друга, сталкивались и перемешивались, как в кошмарном сне, нереальные и необъяснимые. И до самого смертного часа от этих дней останутся в ее памяти лишь разрозненные, размытые пятна. Особенно смутно виделся промежуток между принятием предложения Чарлза и свадьбой. Две недели! Столь короткий срок помолвки был немыслим в мирное время. По этикету полагался год, ну в крайнем случае полгода. Но Юг был уже в пламени войны, события мелькали с ураганной скоростью, и неспешный ритм прежних дней исчез в этом вихре. Эллен терзалась, советовала отложить, чтобы у Скарлетт было побольше времени все хорошенько обдумать, но к ее просьбам упрямая Скарлетт оказалась слепа и глуха. Замуж, и все тут! И быстро. Через две недели.

Узнав, что женитьба Эшли перенесена с осени на первое мая, чтобы он мог уйти вместе с Эскадроном, как только возникнет необходимость, Скарлетт назначила дату своей свадьбы на день раньше. Эллен протестовала, однако у Чарлза, которому не терпелось попасть в легион Южной Каролины, неожиданно прорезался дар убеждать, да и Джералд взял сторону молодых. Он тоже был заражен военной лихорадкой, он радовался, что Скарлетт сделала такую хорошую партию, и в конце-то концов – кто он такой, чтобы становиться на пути юной любви, когда на пороге война? Эллен, крайне расстроенная, все-таки сдалась, подобно многим матерям по всему Югу. Размеренный, медлительный ход их жизни был сломан, мир перевернулся, и материнские просьбы, мольбы и советы ничего не значили против мощной стихии.

Юг упивался горячечным возбуждением. Все знали: одна битва – и войне конец. Все молодые люди торопились поступить в какой-нибудь отряд, пока война не кончилась, и в спешном порядке женились на своих любимых, чтобы тут же и умчаться в Виргинию бить янки. По всему графству играли такие «военные свадьбы», когда не оставалось времени печалиться о разлуке, и все были слишком заняты и взбудоражены, некогда лить слезы или предаваться серьезным раздумьям. Дамы шили мундиры, вязали носки и скатывали бинты, а мужчины упражнялись в стрельбе. Каждый день через Джонсборо шли воинские поезда на север – в Атланту и в Виргинию. Многие были в веселенькой форме отборных рот ополчения – красной, голубой, зеленой, небольшие группы – в одежде из грубой ткани и енотовых шапках, остальные вовсе без формы, в добротных костюмах и сорочках тонкого полотна. И все это шумное, крикливое, необученное и плохо вооруженное, зато полное задора скопище вело себя так, словно собиралось на пикник. При виде такой армии молодежь графства запаниковала: а вдруг война кончится раньше, чем они попадут в Виргинию? И приготовления к отправке Эскадрона были еще ускорены.

В этой суматошной обстановке велись и приготовления к свадьбе Скарлетт. И вот, не успев даже осознать толком, что происходит, она идет уже по широким ступеням парадной лестницы «Тары» навстречу толпам гостей. На ней фата и подвенечное платье Эллен, а ведет ее Джералд, румяный от бренди и гордый тем, что дочь выходит за человека знатного, с деньгами и крепкими корнями. Обрывками сна вспоминались ей впоследствии сотни свечей по стенам, материнское лицо, милое и немного встревоженное, губы шевелятся – шепчут молитву о счастье дочери… И Эшли, стоящий у подножия лестницы под руку с Мелани.

Увидев его, она подумала: «Это не по-настоящему. Такого не может быть. Мне снится страшный сон. Сейчас я проснусь и пойму, что это было во сне. Только не думать об этом теперь, а то закричу тут перед всеми. Сейчас мне нельзя думать. После подумаю, когда хватит сил. Когда передо мной не будет его глаз».

И все дальнейшее тоже было как во сне – проход сквозь ряды приветливых людей, зардевшийся, заикающийся Чарлз и ее собственные ответы, на удивление четкие, ясные, спокойные. А потом поздравления, поцелуи, тосты, танцы – все, все как во сне. Даже прикосновения губ Эшли к ее щеке и ласковый шепот Мелани: «Ну вот мы и сестры, правда-правда!» И переполох, вызванный очередным обмороком тетушки Чарлза – чувствительной и обильной телом мисс Питтипэт Гамильтон, тоже имел все признаки ночного кошмара.

Но ближе к рассвету, когда танцы и тосты закончились и гости из Атланты, которых следовало разместить в «Таре» и в доме надсмотрщика, улеглись спать на кроватях, диванах и прямо на циновках, а соседи разъехались по домам отдохнуть перед завтрашней свадьбой в «Двенадцати дубах», вот тут-то сон воображения разбился вдребезги от столкновения с реальностью. Реальность приняла облик красного как помидор Чарлза, явившегося в ночной рубашке из гардеробной и старательно избегающего сердитого взгляда, которым она испепеляла его поверх натянутой до подбородка простыни.

Она знала, конечно, что семейные пары занимают одну комнату и спят в одной кровати, но раньше как-то не придавала этому значения. Такое казалось вполне естественным в случае с ее родителями, например, но к ней самой никакого отношения не имело. И вот теперь, спустя две недели после того барбекю, до нее дошло наконец, на что же она себя обрекла. Немыслимо было даже представить себе, что этот чужой мальчик, за которого она, если честно, вовсе и не хотела замуж, сейчас заберется к ней в постель. Да у нее сердце разрывается от мучительных сожалений по поводу своего поспешного поступка и горького сознания того, что Эшли теперь потерян навсегда! И когда Чарлз торопливо приблизился к кровати, она зашипела на него хриплым шепотом:

– Попробуй только подойти ближе – я закричу! Я сумею! Буду кричать во все горло! Ступай прочь от меня! Не смей прикасаться ко мне!

Так что Чарлз Гамильтон провел свою первую брачную ночь в кресле в углу, однако нельзя сказать, чтобы он был слишком от этого несчастен: он ведь понимал – или считал, что понимает, – свою молодую жену и уважал ее скромность и стыдливость. Он согласен был ждать, пока ее страхи утихнут, вот только… только… Чарлз вздохнул и заворочался в кресле, подыскивая положение поудобней… Ему же надо поспеть на войну!

Да, собственная свадьба превратилась для Скарлетт в сплошной кошмар, но еще хуже было на следующий день, на свадьбе Эшли. Стиснутая той же самой толпой, что и накануне, одетая в яблочно-зеленое платье «второго дня», она стояла в ярко освещенной гостиной «Двенадцати дубов» и наблюдала, как Мелани Гамильтон становится Мелани Уилкс и простенькое, невидное ее личико расцветает настоящей красотой. Ну, все, теперь Эшли пропал навеки. Ее Эшли. Нет, уже не ее. А был ли он вообще когда-нибудь ее? В голове – полный сумбур, она страшно устала и запуталась. Ведь он говорил, что любит ее? Значит, что-то такое было, разделившее их. Что? Если бы вспомнить… Выйдя за Чарлза, она укоротила злые языки, но какое это теперь имеет значение? Когда-то это казалось важнее всего на свете, а теперь утратило всякий смысл. Весь смысл сосредоточен был в Эшли. А он погиб для нее, и сама она замужем за человеком, которого не только не любит, но откровенно презирает.

Ах, как же она раскаивалась! Сколько раз она слышала про других: готов себе нос отхватить – лицу назло, но до сей поры воспринимала это выражение просто как оборот речи. И вот теперь сама на себе испытала, как это бывает. Ее одолевало безумное желание вернуться к прежнему, оказаться свободной от Чарлза и зажить опять беззаботной девчонкой в родной «Таре», и вместе с тем она ясно понимала, что ничего вернуть уже нельзя и что ей некого винить, кроме себя. Эллен старалась ее остановить, но она не хотела слушать.

На свадьбе у Эшли она весь вечер протанцевала, не чуя ног под собою, она смеялась и говорила дежурные слова, не вникая в смысл, и непоследовательно дивилась людской глупости – в ней видят счастливую новобрачную и не замечают сердечных мук. Нет, не так: слава богу, что не замечают!

Ночью, после того как Мамми помогла ей раздеться и удалилась, а Чарлз робко затоптался на пороге гардеробной, гадая, не придется ли ему опять ютиться в кресле конского волоса, она бросилась в слезы. Она плакала навзрыд, пока Чарлз укладывался в постель рядом с нею и пытался ее утешить, плакала без слов, пока не выплакала все слезы, и под конец только тихо всхлипывала у него на плече.

Если бы не война, они бы ездили с визитами по всему графству и целую неделю шли бы балы и барбекю в честь двух молодых пар, а потом они отправились бы в свадебное путешествие – в Саратогу или в Уайт-Сульфор. Если б не война, у Скарлетт были бы новые платья и на третий, и на четвертый, и на пятый день – для приемов в ее честь у Фонтейнов, Калвертов, Тарлтонов. Но теперь – никаких таких приемов и свадебных путешествий. Через неделю после свадьбы Чарлз уехал к полковнику Уэйду Хэмптону, а две недели спустя отбыл и Эшли вместе с Эскадроном, и графство осталось обездоленным.

В эти две недели Скарлетт ни разу не видела Эшли одного и не имела случая перемолвиться с ним хоть словом наедине. Даже в пугающую минуту прощания, когда Эшли заехал в «Тару» по пути к поезду, такой возможности ей не представилось: на руке у него висела Мелани, при шляпке и шали, вся такая правильная, успевшая уже вжиться в новую роль степенной матроны, а кроме того, все домашние в «Таре» – белые и черные – высыпали во двор проводить мистера Эшли на войну.

Мелани сказала:

– Поцелуй Скарлетт, Эшли. Она мне сестра теперь.

Эшли склонился с натянутым видом – как будто тяжкий долг исполнял – и прикоснулся холодными губами к ее щеке. Едва ли такой поцелуй мог быть приятен Скарлетт, и она еще больше ожесточилась сердцем против Мелани – за подсказку. А Мелани на прощание чуть не задушила ее в объятиях:

– Ты ведь приедешь в Атланту, да, пожить у нас с тетушкой Питтипэт, правда? О, дорогая, мы так будем ждать тебя! Мы хотим получше узнать жену нашего Чарлза.

Минуло пять недель, и все это время из Южной Каролины шли письма от Чарлза – робкие, восторженные, нежные. Он говорил о своей любви и о планах на будущее, когда кончится война; он писал, что желал бы совершить подвиг ради нее и своего обожаемого командира Уэйда Хэмптона. На седьмую неделю пришла телеграмма лично от полковника, а затем и письмо, любезное, исполненное достоинства письмо с соболезнованиями. Чарлз скончался. Полковник понимает, что должен был бы снестись с нею раньше, однако Чарлз считал свою хворь пустячной и не хотел зря беспокоить семью. Невезучий мальчик обманулся не только в любви, которую, как ему казалось, он завоевал, но и в надеждах на боевую славу. Будучи в Южно-Каролинском лагере, он заболел корью, после чего началась пневмония, и Чарлз Гамильтон умер – бесславно и быстро, в глаза не видав никаких янки.

А в должное время явился на свет сын Чарлза, Уэйд Хэмптон Гамильтон – тогда было модно давать мальчикам имена командиров, под чьим началом служили их отцы. Еще только узнав о беременности, Скарлетт залилась слезами отчаяния: она желала бы умереть! Но выносила ребенка, почти не испытывая неудобств, при родах помучилась совсем немного и очень быстро после этого оправилась – Мамми даже сказала ей потихоньку, что так бывает только у низшего сословия, а дамам полагается страдать дольше. Особой нежности к своему сыну Скарлетт не питала, хотя и скрывала по возможности сей факт от окружающих. Она этого ребенка не хотела, не ждала, она была возмущена и обижена его зарождением в ней, а теперь, когда вот он – сам по себе, ей представлялось даже невероятным, что он имеет к ней какое-то отношение, что это ее частица.

Действительно, физически Скарлетт вошла в норму после рождения Уэйда в неприлично короткий срок, однако в душе у нее поселилась тоска и неразбериха. Бодрость духа покинула ее, и настроение было хуже некуда, вопреки всеобщим стараниям вернуть ее к жизни. Эллен ходила вокруг, озабоченно наморщив лоб, а Джералд ругался чаще обычного и привозил ей из Джонсборо совершенно ненужные подарки. Даже доктор Фонтейн разводил руками: если уж не помогла чудодейственная его травяная настойка с серой и мелассой… И доктор сказал Эллен в частной беседе, что все дело в душевных страданиях. Скарлетт убита горем, от этого она такая странная – то раздражается сверх меры, то впадает в черную апатию. Сама же Скарлетт, если б пожелала говорить, объяснила бы им, что для ее мрачного вида есть совсем иные причины, гораздо более сложные. Ей невыносимо скучно, она не умеет быть матерью и даже никак не поймет, что она и правда мама, а самое главное – у нее нет Эшли. Вот почему ей так тошно.

Ее донимала скука – нудная, назойливая и неотступная. С тех самых пор, как ушел Эскадрон, графство лишилось каких бы то ни было развлечений, общественная жизнь застыла, замерла. Из интересных молодых людей не осталось никого, все отправились воевать – и четверка Тарлтонов, и двое Калвертов, и Фонтейны, и Манро. Из Джонсборо, Фейетвилла и Лавджоя все молодые и привлекательные люди тоже ушли. Остались одни старики, калеки и женщины, а они проводили время за шитьем и вязанием да старались вырастить побольше хлопка и кукурузы, откормить свиней, овец и коров – для армии. В поле зрения ни одного настоящего мужчины, разве что интендантский отряд, наезжавший ежемесячно запасаться провизией. Командовал этим отрядом Фрэнк Кеннеди, пожилой поклонник Сьюлен. Интенданты и вообще-то не слишком притягательный народ, а уж вид Фрэнка, робко обхаживающего Сьюлен, раздражал Скарлетт до крайности. С ним ей трудно было соблюдать даже элементарную вежливость. Скорей бы они покончили с этой волокитой!

Впрочем, если бы в отряде снабженцев и сыскались более интересные люди, в ее положении это ничего бы не изменило. Она вдова, и сердце ее похоронено. Во всяком случае, окружающие считали, что оно похоронено, и ожидали от нее соответствующего поведения. Это вызывало досаду, потому что при всем желании Скарлетт никак не могла восстановить в памяти облик Чарлза, то есть совсем ничего, кроме убийственно телячьего выражения глаз, когда она сказала, что выйдет за него. Да и эта картинка тускнела и стиралась. Однако она вдова и обязана себя блюсти. Удовольствия незамужних девушек – не для нее. Она должна быть печальна и одинока. Эллен особенно нажимала на это после того случая, как застала дочь в саду на качелях: лейтенант из отряда Фрэнка Кеннеди ее раскачивал, а она взвизгивала от радости. Эллен, потрясенная до глубины души, принялась внушать дочери, как легко молодая вдова может стать притчей во языцех. Вдове следует держаться вдвое строже и осмотрительней, чем даже почтенной матроне.

«Это же бог знает что такое, – думала Скарлетт, покорно вслушиваясь в мягкое журчание материнской речи. – Матроны и так уже лишены всякой радости, а у вдов, значит, все равно – что жизнь, что смерть».

Вдова должна носить унылые, закрытые черные платья, даже без намека на кантики-бантики, и чтобы ни цветка, ни ленты, ни кружева, ни драгоценностей. Можно только траурную брошь из оникса или медальон с локоном усопшего. А на шляпке должна быть вуаль длиною до колен, и лишь после трехлетнего вдовства дозволяется ее укоротить до плеч. Вдове нельзя болтать оживленно и смеяться вслух – только иногда улыбаться, причем исключительно грустной, трагической улыбкой. А самое ужасное – запрещается проявлять интерес к мужскому обществу. Если же найдется джентльмен настолько дурно воспитанный, чтобы проявить интерес к вдове, она обязана сразу обдать его ледяным холодом, упомянув с достоинством и под хорошим предлогом имя покойного супруга.

«Ну да, – сумрачно размышляла Скарлетт, – вдовам случается иногда вторично выйти замуж. Хотя одному Богу ведомо, как это они ухитряются под пристальным надзором соседей. К тому времени успеешь состариться и высохнуть. И выходят они за какого-нибудь отчаявшегося вдовца, замученного большим хозяйством и дюжиной ребятишек».

Замужество само по себе достаточно скверная штука, но уж овдоветь – это вообще прощай жизнь! Как все-таки глупы люди: ей твердят со всех сторон, что теперь, когда Чарлза не стало, малыш Уэйд Хэмптон будет для нее большим утешением, и что у нее есть для чего жить, и как славно иметь такой милый посмертный знак любви. Она, естественно, не рассеивала заблуждений, но сама была очень далека от подобных мыслей. Уэйдом она интересовалась крайне мало, а порой даже забывала, что этот ребенок – ее сын.

По утрам, просыпаясь, в блаженную минуту между сном и явью она снова была Скарлетт О’Хара, и солнце опять зажигало цветы магнолии у нее за окном, и посвистывали пересмешники, и дивный дух поджаристого бекона щекотал ноздри. Затем она слышала сердитый голодный плач и каждый раз – каждый раз! – в первый момент страшно удивлялась: «Как, у нас в доме младенец?» И только потом вспоминала, что младенец-то ее собственный. Было отчего растеряться.

А еще Эшли! Самое главное – Эшли. Она даже возненавидела «Тару» – впервые в жизни. Она ненавидела эту длинную красную дорогу, сбегающую с холма к реке, и красные поля с зелеными всходами хлопчатника. Здесь каждая пядь земли, всякое дерево и кустик, лужайка или заросшая тропинка – все напоминало ей о нем. Он принадлежит другой, он ушел на войну, но его дух здесь – Эшли скачет по дорогам в сумерках, он улыбается ей томными серыми глазами в тени веранды. Не было случая, чтобы, заслышав стук копыт, доносящийся из-за реки, со стороны «Двенадцати дубов», она не замерла на краткий сладостный миг – Эшли!

Теперь она ненавидела и его поместье, но ее тянуло туда, потому что там она могла слушать разговоры о нем, слушать, как Джон Уилкс или девушки читают письма из Виргинии. Она не выносила чопорную Индию и глупую болтушку Душечку и знала, что ее там тоже не любят, а что делать? Было больно, но она не могла без этого. И всякий раз, возвращаясь из «Двенадцати дубов», она валилась на постель в угрюмом молчании и отказывалась выйти к ужину.

Отказ от пищи беспокоил Эллен и Мамми больше всего остального. Мамми пускалась на хитрости, приносила полные подносы, искушая ее соблазнительными блюдами и внушая исподволь, что раз теперь она вдова, то может кушать сколько душеньке угодно. Но Скарлетт потеряла аппетит.

Когда доктор Фонтейн сообщил Эллен очень серьезно, что разбитое сердце часто становится причиной чахотки и сводит женщину в могилу, она побледнела: этого-то она и страшилась!

– Неужели ничего нельзя сделать, доктор?

– Перемена места – вот что ей определенно пошло бы на пользу, – отвечал доктор, озабоченный в основном тем, как бы сбыть с рук трудного пациента.

Так и получилось, что Скарлетт, без особого желания, отправилась вместе с ребенком навестить сначала своих родственников О’Хара и Робийяр в Саванне, а потом теток, сестер Эллен, в Чарлстоне. Но вернулась она в «Тару» на месяц раньше, чем рассчитывала Эллен, и безо всяких объяснений. Нет, в Саванне ее встретили очень по-доброму, но Джеймс и Эндрю с женами были уже старые люди, им нравилось сидеть сиднем дома и вспоминать былые дни, в которых Скарлетт не усматривала ровно ничего интересного. То же самое и у Робийяров, а Чарлстон – это вообще ужас какой-то.

Тетя Полин и ее муж, маленький старичок, церемонно-учтивый, рассеянный и весь в прошлом, обитали в поместье гораздо более уединенном, чем «Тара». До ближайшего соседа – двадцать миль по глухим дорогам, через болота и частокол кипарисов. А дубы! У Скарлетт мурашки по спине забегали, когда она увидела, как они шевелят корявыми ветвями, увешанными серым лишайником. Тут же вспомнились страшные ирландские легенды, которые рассказывал ей в детстве Джералд про злых духов, что бродят среди болот и туманов. Заняться было нечем, только вязать целыми днями, а по вечерам слушать, как дядя Кэри читает вслух из возвышенных сочинений мистера Булвер-Литтона.

У тети Юлалии в Чарлстоне развлечений было не больше, чем у Полин. Внушительный особняк стоял в саду, окруженном высокой стеной, и Скарлетт, привыкшая в своей «Таре» к широчайшим просторам и бегущим во все стороны округлым красным холмам, чувствовала себя здесь как в тюрьме. Была, правда, какая-то светская жизнь, но Скарлетт не нравились люди, которые заезжали с визитами, не нравилось, как они важничают, кичатся своими традициями и подчеркивают родовитость. Она поняла прекрасно, что ее считают плодом мезальянса и недоумевают, как это девица Робийяр могла выйти за неведомого ирландского выскочку. Скарлетт догадывалась, что тетя Юлалия за спиной извиняется за нее. Это злило, потому что ей-то самой плевать на родовитость, она гордилась Джералдом – что он построил свою жизнь безо всякой помощи, до всего дошел своей собственной хитроумной ирландской головой.

А уж как они носятся с этим своим Форт-Самтером! Да боже мой, можно подумать, что если б у них не хватило глупости поднять стрельбу, из-за чего и началась война, то не нашлось бы других таких же дураков! Не понимают они, что ли? И вдобавок после быстрой, живой речи предгорной Джорджии тягучий выговор низин казался ей нарочитым и манерным. Все эти «па-альмы», «па-апы и ма-амы», и «у на-ас в до-оме», и «не хочу-у, не бу-уду» раздражали слух до такой степени, что она еле сдерживалась, чтобы не завопить. И однажды на официальном приеме она скопировала ирландское арго Джералда. Тетя Юлалия очень сокрушалась. Вот после этого случая Скарлетт и уехала назад в «Тару». Лучше пусть ее терзают воспоминания об Эшли, чем чарлстонский акцент.

Эллен пришла в ужас. Она и так уже с утра до ночи в трудах и заботах, старается удвоить продуктивность «Тары» ради Конфедерации, а тут посмотрите-ка, старшая дочь является домой тощая, бледно-зеленая и злая на язык. Что такое боль потери, Эллен испытала на себе и теперь ночь за ночью лежала без сна рядом с похрапывающим Джералдом, размышляя над тем, как бы смягчить горе Скарлетт. Тетка Чарлза, мисс Питтипэт Гамильтон, уже несколько раз настоятельно просила отпустить Скарлетт к ней в Атланту, чтобы пожила там подольше, но до сих пор Эллен не думала об этом всерьез.

Мисс Питти писала, что они с Мелани живут в большом доме, а теперь, «когда нашего дорогого Чарлза не стало, оказались совсем одни и без мужской опеки. Правда, есть еще мой брат Генри, но он живет не с нами. Возможно, Скарлетт говорила Вам о нем. Деликатность запрещает мне излагать на бумаге дальнейшие подробности касательно Генри. Мы с Мелли будем чувствовать себя намного спокойней рядом со Скарлетт. Три одинокие женщины все-таки лучше, чем две. И может быть, милая Скарлетт найдет какое-то облегчение в своей печали, если тоже будет, подобно Мелли, ухаживать в госпитале за нашими храбрыми мальчиками… и, конечно, нам с Мелли так хочется повидать малютку».

Итак, траурные платья Скарлетт снова были упакованы в дорожный сундук, и она отправилась в Атланту – с Уэйдом и его нянькой Присси, с кучей наставлений, как себя вести, от Эллен и Мамми и с сотней долларов в конфедератских банкнотах от Джералда. Ехать в Атланту ей не особенно хотелось. Тетю Питти она считала наиглупейшей из всех старых леди, а о том, чтобы жить под одним кровом с женой Эшли, и думать не могла без содрогания. Но в родном графстве, полном воспоминаний, существовать стало невозможно, пусть будет хоть какая-то перемена.

Часть вторая

Глава 8

Пока поезд вез ее на север – а было это майским утром 1862 года, – Скарлетт думала, что Атланта все же не может оказаться такой же дико нудной, как Саванна и Чарлстон. Неприязнь к мисс Питти и к Мелани отошла на задний план, и Скарлетт с некоторым любопытством глядела вперед, ожидая увидеть изменения, происшедшие со времени ее последнего приезда, еще до войны, зимой.

Атланта всегда была для нее притягательнее других городов, потому что Джералд говорил, когда она еще была маленькая, что они с Атлантой ровесницы. Подрастая, она обнаружила, что отец допустил некоторую натяжку, – он так обычно делал, если считал, что маленькая натяжка улучшит историю. Выяснилось, что Атланта старше ее, но всего-то на девять лет, и по сравнению с любым другим городом на свете, о которых слышала Скарлетт, была поразительно юной. Саванна и Чарлстон величаво несли печать своих лет, и в глазах Скарлетт они похожи были на стареньких бабушек, покойно обмахивающихся веерами на солнышке. Атланта же была из ее поколения – бурлящая и терпкая, как молодость, упрямая и своенравная, как она сама.

Джералд не слишком отошел от истины: его история базировалась на том факте, что Атланта и Скарлетт были крещены в один год. Первоначально, за девять лет до появления на свет Скарлетт, будущий город назывался просто Терминус, то есть Станция, потом был назван Мартасвиллом и лишь в год рождения Скарлетт сделался Атлантой.

Когда Джералд переехал на север, Атланты еще и в помине не было, никакого даже намека на поселение, сплошная дикая местность. А через год, в 1836-м, власти штата постановили проложить железную дорогу на северо-запад, через территорию, где раньше жили индейцы чироки. С местом назначения все было ясно: Теннесси, а вот откуда именно пойдет дорога в Джорджии – этот вопрос оставался открытым еще целый год, пока некий инженер не забил в красную землю колышек, чтобы наметить южный конец линии, – так и родилась Атланта.

Тогда на севере Джорджии железных дорог не знали вовсе, впрочем, и в других местах их было крайне мало. Но на протяжении холостяцкой жизни Джералда маленький лагерь в двадцати пяти милях к северу от «Тары» потихоньку-полегоньку превращался в поселок, а рельсы медленно уходили все дальше на север. Затем настала эра железных дорог. Вторая линия на запад потянулась через весь штат от Огасты – она должна была соединиться с дорогой к Теннесси. Третья пошла от Саванны – сначала до Мейкона, в самом сердце Джорджии, а потом и до Атланты, прямо через родные, можно сказать, места Джералда. Таким образом, порт Саванны обретал прямой выход в западные штаты, а молодая совсем Атланта становилась крупным узловым пунктом, откуда провели и четвертую дорогу, в юго-западном направлении, к Монтгомери и Мобайлу.

Порожденная железной дорогой, Атланта росла вместе с сетью новых путей. По завершении четвертой линии она сделалась перекрестком дорог, ведущих на север и на юг, на запад и восток, и жизнь в поселке сразу забила ключом.

К тому времени, как Скарлетт исполнилось семнадцать лет, Атланта выросла от единственного колышка до города, пусть и небольшого, на десять тысяч населения, но весьма преуспевающего, и находилась теперь в центре внимания всего штата. Города постарше и поспокойнее наблюдали за нахальным юнцом, как курица, у которой вывелся вдруг утенок. Почему это он так отличается от всех остальных? Почему растет так быстро? А вообще, если рассудить, что в нем такого особенного, достойного похвалы? Разве это город – одни железные дороги да толпы напористых людей!

Да, люди, что населили этот город, последовательно именовавшийся просто Станцией, Мартасвиллом и Атлантой, действительно были напористы и деловиты. Растущий железнодорожный узел притягивал к себе беспокойных, энергичных людей из давно обжитых районов Джорджии и из других, далеких штатов. Пришельцы кипели энтузиазмом. Вдоль пяти грязных красных улиц, что сбегались к депо и вокзалу, они ставили свои магазины и склады, а на Вашингтон и Уайтхолл-стрит возводили себе прекрасные особняки. Их дома забирались и на высокий кряж, туда, где мокасины бессчетных поколений чироки вытоптали тропу, названную теперь Персиковой улицей. Они гордились своим городом, гордились его ростом, гордились собой – что вырастили его. И пусть другие города, пожилые и солидные, обзывают Атланту, как им заблагорассудится. Атланта переживет.

Скарлетт любила этот город, ей нравилось в нем как раз то, что заставляло Саванну, Огасту и Мейкон всячески его поносить. Как и Скарлетт, Атланта являла собой смесь старого и нового в Джорджии, причем старина нередко проигрывала в столкновении со своевольной, мощной новизной. Кроме всего прочего, имелся и сугубо личный мотив: ведь город был рожден – ну хорошо, пусть окрещен – в один год с нею.

В Атланте ночью шел проливной дождь, но к приезду Скарлетт солнышко уже работало вовсю, отважно пытаясь подсушить улицы, превратившиеся в извилистые потоки красной грязи. Мягкая земля на свободном пространстве перед вокзалом раскисла от дождя и постоянного движения верховых и повозок, так что вся площадь приобрела вид громадной лужи – вот бы свиньям раздолье поваляться. Там и сям виднелись повозки, увязшие в колее по ступицы. И непрерывной чередой тянулись, увеличивая всеобщую толчею, армейские фургоны и санитарные кареты – они подъезжали, выгружали снаряжение, брали раненых из поездов, прокладывали себе путь обратно в город, сталкивались с другими экипажами, кучера орали и бранились, из-под колес летели ошметки грязи…

Скарлетт стояла на подножке вагона, бледная и необыкновенно хорошенькая в траурном платье и с вуалью чуть ли не до пят. Она медлила, не желая запачкать туфельки и подол, и все высматривала среди фургонов, кабриолетов и колясок экипаж мисс Питтипэт. Но нигде в поле зрения не мелькала розовощекая пухленькая физиономия этой дамы, зато, пока Скарлетт озиралась в тревоге, к ней приблизился худощавый старый негр с сильной проседью в курчавых волосах. В руке он держал шляпу и имел уверенный вид человека, облеченного властью.

– Это мисс Скарлетт, так? А это я, Питер, кучер мисс Питти. Стойте, не лезьте в грязь! – строго приказал он, поскольку Скарлетт уже подобрала юбки, вознамерясь спуститься с подножки. – Вы прям как мисс Питти, а она ровно дитя малое, так и норовит ноги промочить. Дайте-ка я вас отнесу. – И он с легкостью, неожиданной при его годах и хилом сложении, подхватил Скарлетт, но приостановился, заметив на площадке вагона Присси с ребенком на руках. – А эта малявка, она что же – в няньках у вас? Мала еще ходить за единственным ребенком мистера Чарлза! Ладно, мы потом разберемся. Давай, пацанка, топай за мной, да гляди не оброни младенца-то!

Скарлетт кротко все стерпела – и то, что старый негр решил перетащить ее в коляску на руках, и его непререкаемый тон, и критику по поводу няньки. Они двинулись через привокзальное месиво, Присси надула губы и зашлепала следом. И Скарлетт вдруг вспомнила, как Чарлз рассказывал про дядю Питера: «Он прошел с моим отцом всю Мексиканскую кампанию, выхаживал его после ранения, фактически спас ему жизнь. И нас с Мелани тоже вырастил дядя Питер, потому что, когда родители наши умерли, мы были еще совсем маленькие. Примерно в это время тетя Питти поссорилась со своим братом, дядей Генри, и поэтому перебралась к нам – жить вместе и заботиться о нас. А сама она – самый беспомощный человек на свете, просто большой и милый ребенок, дядя Питер так с ней и обходится. Она не способна ни на что решиться, даже ради спасения собственной жизни. Вот дядя Питер и решает все за нее. Он сам решил, что в пятнадцать лет мне полагается более значительное содержание. Он настоял, чтобы я на старший курс поступил в Гарвард, хотя дядя Генри желал, чтобы я получил степень в здешнем университете. И он же определил, когда Мелли настала пора зачесывать наверх волосы и ездить на приемы. Он говорит тете Питти, когда для нее слишком холодно или сыро и потому не следует выезжать с визитами. И советует, надеть ли ей шаль. Умнейший и суровый старикан, самый мудрый из черных и самый преданный. Беда только в том, что все мы втроем полностью принадлежим ему и он это знает».

Примерно в таких выражениях отзывался о нем Чарлз, и слова эти тотчас подтвердились, как только старый Питер взгромоздился на козлы и взял кнут.

– Мисс Питти прямо не в себе, что не приехала вас встречать. Боится, что вы не так поймете. Но я ей сказал, что они с мисс Мелли только в грязи извозятся и загубят новые платья. А я и сам могу вас встретить и все объяснить толком. Мисс Скарлетт, вы бы лучше взяли ребенка-то на руки, а то ведь эта черная вертушка того и гляди его выронит.

Скарлетт бросила взгляд на Присси и вздохнула. Присси в няньки не годилась совершенно. На тощего негритенка с жесткими косичками и в короткой юбчонке внезапное возвышение до категории длинных коленкоровых платьев и чопорных белых тюрбанов произвело головокружительное действие. Ей ни за что не достигнуть бы столь высокого положения так рано, если бы не крайняя необходимость из-за военного времени. Запросы департамента заготовок оказались тяжелы для «Тары», и Эллен просто не могла отпустить Мамми, или Дилси, или хотя бы кого-то из горничных. Присси до этого ни разу не бывала дальше мили за пределами «Двенадцати дубов» или «Тары», а тут вдруг сразу путешествие на поезде плюс превращение в настоящую господскую няньку – это, знаете ли, чересчур даже для ее смышленой черной головки. Двадцатимильный переезд из Джонсборо в Атланту так ее возбудил, что Скарлетт вынуждена была всю дорогу сама держать ребенка. Ну а вид множества домов и людей вообще ее деморализовал. Присси вся извертелась, то и дело показывала пальцем, подпрыгивала, старалась покрасоваться и так затискала малыша, что он стал жалобно пищать.

Скарлетт затосковала по старым полным рукам Мамми. Она бы только ладонь положила на ребенка, и он бы затих. Но Мамми в «Таре», и с этим уж ничего не поделаешь. Забирать маленького Уэйда у Присси – без толку. Он все равно будет кричать оглушительно – что у нее, что у Присси. Кроме того, он может ухватиться за ленты у нее на шляпке, а платье испортит наверняка. Поэтому Скарлетт пришлось притворяться, что слов Питера она не слышала.

«Может быть, когда-нибудь я и научусь обращаться с детьми, но уж сюсюкать с ними, как дура, – никогда!» – так думала раздраженная Скарлетт, пока коляска тряслась и качалась на выбоинах, пытаясь выбраться из станционных топей. Видя, что малыш совсем побагровел и зашелся криком, она сердито цыкнула на Присси:

– Дай ему соску с сахаром, у тебя в кармане! Что угодно, только уйми его! Он есть хочет, я знаю, но не могу же я сейчас…

Присси достала завернутый в тряпицу кусочек сахару, и ребенок затих. В наступившем покое Скарлетт получила возможность оценить новый вид, открывшийся взору, и настроение стало понемногу улучшаться. А когда дядя Питер вывернул наконец из грязных колдобин на Персиковую улицу, Скарлетт впервые за многие месяцы ощутила прилив интереса к жизни. Как вырос город! Чуть больше года прошло с тех пор, как она была здесь последний раз, а маленькая Атланта переменилась так сильно, в голове не укладывается!

Весь последний год Скарлетт была погружена в собственные заботы и печали, она не выносила даже упоминания о войне и, уж конечно, ничего не знала о преображении Атланты, начавшемся буквально с первых боев. Железные дороги, благодаря которым город сделался в мирное время перекрестком торговых путей, теперь, в дни войны, приобрели жизненно важное стратегическое значение. Далекий от линий фронта город был связующим звеном между двумя армиями южан – Виргинской и Западной, в Теннесси, – и глубоким тылом, откуда шло снабжение войск. В соответствии с нуждами войны Атланта превратилась в промышленный центр, госпитальную базу и склад продовольствия и амуниции.

Скарлетт оглядывалась в поисках того маленького городка, который так хорошо помнила. Он исчез. То, что она видела теперь, было похоже на выросшего за одну ночь младенца: только что он ходил в коротких штанишках – и вот уже деловитый, широкоплечий гигант.

Атланта гудела, как улей, гордая сознанием своей важности для Конфедерации. День и ночь шла работа по преобразованию сельскохозяйственного края в индустриальный. До войны к югу от Мэриленда очень мало было хлопковых и суконных фабрик, инструментальных и оружейных цехов, чем южане весьма гордились. Юг производил государственных мужей и солдат, плантаторов, врачей, адвокатов и поэтов, но уж никак не инженеров и механиков. Столь низкие занятия – это для янки. И вот янки закрыли своими военными кораблями порты Конфедерации, товары из Европы если и просачивались, то тончайшей струйкой, и южанам пришлось предпринимать отчаянные попытки наладить собственное производство военных материалов. Янки могли хоть целый свет призвать к себе на службу – и в их армию тысячами вливались ирландцы и немцы, соблазнившись предложением хороших денег. Ну а Юг – Юг мог рассчитывать только на себя.

Имевшиеся в Атланте механические мастерские с громадным трудом, в час по чайной ложке, переводились на военную продукцию. Главная трудность заключалась в отсутствии нужной техники, не было даже образца, и требовалось все детали, то есть буквально все, до винтика и шайбочки, вытачивать по чертежам из Англии. Странные, чужие типы появились на улицах Атланты, они говорили на чужих, европейских языках, но никого это не настораживало. Горожане считали, что все так и надо, все нормально, хотя еще год назад здесь мгновенно и остро реагировали даже на легкий признак произношения, свойственного, скажем, жителям западных штатов. Эти иностранцы – мастера и знатоки своего дела – преодолевали заслоны, чтобы построить оборудование для военных нужд Конфедерации. Без них Юг едва ли имел бы свои пистолеты, винтовки, пушки и порох.

Сердце города пульсировало, как насос, денно и нощно перекачивающий по артериям железных дорог жизненно важное снаряжение для двух фронтов. Круглые сутки грохотали поезда, прибывающие и отправляющиеся дальше. На белые стены особняков дождем сыпалась копоть из труб растущих как грибы новых заводов. Пылали горны, бухали паровые молоты – даже и ночью, еще долго после того, как обыватели ложились почивать. Повсюду, где год назад оставались свободные площадки, теперь возникли шорные мастерские, оружейные цеха и прокатные станы. В Атланте быстро выучились делать все необходимое: уздечки и седла, пистолеты и пушки, рельсы и грузовые вагоны – взамен тех, что уничтожили северяне. В литейных уже ощутима была нехватка металла: сквозь блокаду из-за границы не поступало практически ничего, а рудники в Алабаме стояли, потому что рудокопы ушли воевать. В Атланте не осталось ни железных оград, ни кованых решеток, ни беседок и ворот затейливого чугунного литья, ни даже бронзовой скульптуры на лужайках – все давно пошло на переплавку.

На Персиковой и прилегающих улицах расположились разнообразные армейские управления, кишевшие людьми в форме: здесь были конторы снабженцев и связистов, почтовая и железнодорожная службы, военная полиция… На окраинах – склады и конюшни кавалерийского резерва, там в просторных загонах паслись лошади и мулы. И куда ни посмотришь – госпитали. Пока дядя Питер рассказывал, что к чему, у Скарлетт складывалось впечатление, что Атланта – это вообще город больных и раненых. Всюду госпитали – общие, инфекционные, для выздоравливающих, госпитали без числа. И каждый день на перекрестке пяти дорог поезда извергали все новые партии раненых.

Тот прежний городишко-малыш исчез. Его место занял настоящий город, быстро повзрослевший, энергичный и кипучий. Этот людской водоворот произвел на Скарлетт, только что из сельской мирной тишины, прямо-таки оглушающее воздействие. Однако она тут же обнаружила, что ей все это нравится. Что-то было этакое в самой атмосфере – возбуждающее и бодрящее. Такое чувство, словно их сердца действительно бились в унисон все это время – ее и Атланты.

Пока они медленно катили по грязным ухабам главной улицы, Скарлетт с интересом подмечала и новые здания, и новые лица. Прохожих вытеснили люди в мундирах со знаками различия, указывающими на их ранг и принадлежность к роду войск. Узкая улица была запружена повозками – коляски, кабриолеты, санитарные кареты пытались как-то разъехаться с крытыми армейскими фургонами, богохульники кучера осыпали бранью несчастных мулов, борющихся с вязкой грязью; курьеры в серой форменной одежде носились по улицам от одного штаба к другому с приказами и депешами; ковыляли выздоравливающие на костылях – как правило, в сопровождении двух дам, суетившихся с озабоченным видом с каждого боку; откуда-то с учебного поля доносились звуки трубы, барабанная дробь и приказные выкрики – там из рекрутов делали солдат. И вдруг… у Скарлетт дух перехватило, когда дядя Питер указал кнутовищем на вереницу людей в синих мундирах янки – они уныло шагали в сторону вокзала. «Синих» конвоировали конфедераты – винтовки наперевес, штыки примкнуты – должно быть, погрузят пленных в вагоны и отправят в лагерь.

«Ух ты! А ведь мне здесь понравится! – сказала про себя Скарлетт, впервые после того барбекю ощутив вкус настоящего удовольствия. – Здесь столько жизни и так все интересно!»

Жизни было даже больше, чем она догадывалась. Новые питейные заведения открывались дюжинами. За армией следовали проститутки – теперь они наводнили Атланту, и в городе пышным цветом расцвели публичные дома, вызывая оторопь у церковной паствы. Все отели, пансионы и даже частные дома ломились от приезжих – людям хотелось быть поближе к своим родным, попавшим в какой-нибудь госпиталь Атланты. Каждую неделю – балы, приемы, вечеринки, благотворительные базары. И свадьбы без счета, военные свадьбы: жених, отпущенный на побывку, в светло-серой с золотыми галунами форме, невеста в пышном, вопреки блокаде, уборе, тосты под блокадное же шампанское, проход загорожен скрещенными саблями – и вот уже слезное прощание. Ночами в темных аллеях улиц отдавались звуки танцев, из окон гостиных неслось треньканье пианино, и сопрано сливались с солдатскими голосами в меланхолических балладах типа «Трубач пропел отбой» или «Письмо твое пришло, но поздно, поздно!» – и от грустных этих мелодий приятно пощипывало глаза, еще не ведавшие настоящих слез горя.

Чем дальше они продвигались по жидкой грязи, тем больше у Скарлетт возникало вопросов, она засыпала ими дядю Питера, а он отвечал, напыжась от гордости, что может продемонстрировать свои познания, и тыча кнутовищем в разные стороны:

– Это вот арсенал. Да, мэм, там хранят ружья и все такое. Нет, мэм, это не лавки, это такие блокадные конторы, называются ауффисы. Да будет вам, мисс Скарлетт, а то вы не знаете, что такое блокадные конторы? Это ауффисы поставщиков. Они скупают канфидратский хлопок, переправляют его за границу через Чарлстон или Вилмингтон, а нам везут порох. Вот и вся блокада! Нет, мэм, я не знаю, кто они такие, эти поставщики. Вот мисс Питти, она говорит, англичане, да только нельзя понять ни слова, что они там лопочут по-своему. Да, мэм, такой у нас теперь дым и копоть. Этот дымина загубил мисс-Питтины шелковые занавески. А все от литейных да прокатных. А шуму! Ни тебе ни дня ни ночи. Никому спать не дают. Нет, мэм, остановиться я не могу, некогда сейчас осматриваться, я мисс Питти обещал доставить вас прямиком домой… Мисс Скарлетт, поклонитесь: там вон миссис Мерривезер и миссис Элсинг вам кивают.

Скарлетт смутно помнила этих дам – они приезжали к ней на свадьбу из Атланты; кажется, лучшие подруги мисс Питтипэт. Так что она быстро повернулась, куда указывал Питер, и поклонилась. Дамы сидели в коляске перед галантерейной лавкой, а хозяин и два приказчика вынесли на тротуар куски тканей и протягивали им, чтобы рассмотрели товар поближе. Миссис Мерривезер, высокая статная дама, была так туго утянута в корсет, что мощный бюст выступал вперед наподобие корабельного носа. Природный недостаток серо-стальных волос призвана была восполнить накладка из завитых каштановых локонов, надменно пренебрегавших необходимостью хоть как-то совмещаться с основным цветом. Пышущая румянцем, круглолицая дама сочетала в себе добродушную проницательность и привычку отдавать приказы. Миссис Элсинг была помоложе, тонкая и хрупкая, в прошлом красавица; теперь былая свежесть исчезла, остался элегантно-повелительный вид.

Эти две дамы вкупе с третьей, миссис Уайтинг, являлись столпами общества в Атланте. Они держали в руках свои церковные приходы, вместе с клиром, хором и паствой. Они устраивали благотворительные базары и председательствовали в кружках шитья, без их бдительного ока не обходился ни один бал или пикник. Они знали, кто сделал хорошую партию, а кто нет, кто пьет втихомолку, кто ждет ребенка и когда. Они были авторитетами по части генеалогии и знали все о каждом, кто хоть что-нибудь собою представлял в Джорджии, Южной Каролине и Виргинии. Другими штатами они себя не утруждали, пребывая в уверенности, что ни один человек, что-то собой представляющий, не может быть выходцем из любого другого штата, кроме трех вышеназванных. Они знали, что прилично, а что нет, и не упускали случая донести до общественности свои суждения. Миссис Мерривезер делала свои заявления в полный голос, миссис Элсинг предпочитала элегантную томность с замирающими звуками, а миссис Уайтинг шептала с крайне расстроенным видом, подчеркивая тем самым, насколько ей противен предмет разговора. Между этими тремя дамами существовала страстная взаимная неприязнь и недоверие – как в первом Римском триумвирате. Впрочем, эти же чувства и составляли, вероятно, основу их альянса.

– Я сказала Питти, что вам следует быть в моем госпитале, – объявила с улыбкой миссис Мерривезер. – Не смейте и думать раздавать обещания миссис Мид или миссис Уайтинг!

– Хорошо! – откликнулась Скарлетт, не имевшая представления, о чем говорит ей миссис Мерривезер, но очень обрадованная тем фактом, что ее так приветливо встречают и ждут. – Надеюсь, мы увидимся скоро!

Коляска двинулась дальше, приостановившись только, чтобы позволить двум дамам с корзинками бинтов в руках совершить рискованный переход по камушкам через затопленную грязью улицу. И в этот момент Скарлетт зацепилась взглядом за яркую – для улицы даже чересчур яркую одежду некой фигуры на тротуаре. Повернувшись в ту сторону, она увидела стройную красивую женщину в пестрой шали с бахромой до пят. Над дерзким лицом возвышалась масса морковно-красных волос, неправдоподобно красных. Скарлетт уставилась на нее как зачарованная: никогда в жизни она не встречала женщину, которая бы так определенно «что-то делала со своими волосами».

– Дядя Питер, кто это? – прошептала Скарлетт.

– Не могу знать.

– Нет, знаешь! Вижу, что знаешь. Кто она?

– Ее зовут Красотка Уотлинг, – выдавил Питер, и нижняя губа у него поехала вперед, выражая крайнее неодобрение.

Скарлетт живо отметила, что он не сказал ни «мисс», ни «миссис».

– И кто же она?

Питер насупился и ошарашил лошадь, ни с того ни с сего стегнув ее кнутом.

– Знаете что, мисс Скарлетт, – проговорил он угрюмо, – мисс Питти это не понравится. Вы только и спрашиваете о том, что вас никак не касается. А тут у нас развелось всякого сброда, о них и говорить-то не стоит.

«Батюшки! – ахнула в душе Скарлетт. – Это, наверное, дурная женщина». И поскольку ни разу не видела дурных женщин, то чуть шею не вывернула, стараясь рассмотреть эту, в шали, пока ее не скрыла толпа.

Магазины, лавки и военные учреждения теперь попадались все реже, их разделяли пустыри. Наконец деловой район остался позади, и показались жилые особняки. Скарлетт узнавала их, как прежних знакомцев. Это дом Лейдена, основательный и самоуверенный; а этот, с белыми столбиками и зелеными ставнями, – Боннелов; чопорный дом из красного кирпича как будто губы поджал, стоит молчаливый за низким штакетником – он принадлежит семье Маклюр. Коляска совсем замедлила ход, потому что с крылечек, из садов, с тротуаров Скарлетт окликали дамы. С некоторыми она была немного знакома, других вспоминала с трудом, но большинство не знала вовсе. Должно быть, Питтипэт широко оповестила общественность о ее прибытии. У каждого дома лежала колода, чтобы было куда наступать, выходя из экипажа; некоторые дамы отваживались перешагнуть через лужи и встать на колоду, желая непременно разглядеть младенца. Поэтому Уэйда приходилось то и дело поднимать повыше. Дамы громко восхищались ребенком и призывали ее вступить в их швейные и вязальные кружки, в их госпитальные комитеты – и ни в какие другие. И она беспечно сыпала обещаниями направо и налево.

Когда они поравнялись с вольготно раскинувшимся зеленым деревянным домом, то маленькая черная девчушка, поставленная в дозор на переднем крыльце, громко закричала:

– Ура! Она едет!

И тотчас из дома появился доктор Мид, а с ним жена и тринадцатилетний сын Фил, и все семейство приветственно загомонило. Скарлетт припомнила, что и они тоже были у нее на свадьбе. Миссис Мид забралась на свою колоду, ну а доктор, презрев грязь, зашлепал к самой коляске. Он был высок и худощав, носил седоватую бородку клинышком, а одежда болталась на его тощей фигуре, как паруса после шквала. Вся Атланта видела в нем источник силы, оплот здоровья и кладезь премудрости; что ж удивительного, если он и сам впитал в себя часть их веры. Но привычка вещать тоном оракула и несколько помпезные манеры не мешали ему быть добрейшим человеком в городе. Пожав руку Скарлетт и одобрительно ткнув малыша пальцем в животик, доктор Мид объявил:

– Тетушка Питти клятвенно заверяла, что вы поступите в госпитальный комитет к миссис Мид и будете скатывать бинты исключительно под ее руководством.

– О боже, а я уже наобещала тысяче дам!

– И миссис Мерривезер, конечно! – воскликнула, вмиг разъярившись, миссис Мид. – Что за женщина, а? Чтоб ей провалиться! Я уверена, она каждый поезд встречает!

– Я обещала, потому что понятия не имела, о чем речь, – призналась Скарлетт. – Вот что это, например, такое – госпитальный комитет?

И доктор, и жена его испытали легкий шок от невежества Скарлетт.

– Ах, ну да, конечно, вы же похоронили себя в деревне, откуда вам знать, – подыскала ей оправдание миссис Мид. – У нас есть попечительские комитеты для разных больниц. Мы ухаживаем за пациентами, помогаем врачам, готовим перевязочный материал и одежду, а когда раненые поправляются настолько, что могут выйти из госпиталя, мы забираем их по домам, они у нас окончательно выздоравливают и набираются сил, чтобы вернуться в армию. Заботимся о женах, о семьях раненых: они ведь часто терпят нужду – хуже чем нужду. Доктор Мид заведует клиникой, где работает мой комитет, и вам всякий скажет, какой это чудесный врач, какой…

– Ну, будет, будет, миссис Мид, – снисходительно остановил жену доктор. – Не за что нахваливать меня, да еще при людях. Это самое малое, что я могу сделать, раз уж вы не пустили меня в армию.

– Я не пустила? – возмутилась миссис Мид. – Я?! Это город вас не отпустил, что вам прекрасно известно! Знаете, Скарлетт, когда люди услышали, что он собрался ехать в Виргинию военным хирургом, то дамы все как одна подписали петицию, умоляя его остаться здесь. И правильно: как бы город без вас обошелся!

– Ну, все, все, – сказал доктор, явно купаясь в похвалах. – Может, и правда хватит пока того, что у нас один сын на фронте.

– А на будущий год и я пойду! – закричал маленький Фил, подпрыгивая от возбуждения. – Барабанщиком! Я уже учусь отбивать дробь! Хотите меня послушать? Сейчас сбегаю за барабаном!

– Нет, не надо сейчас, – сказала миссис Мид и притянула его к себе поближе. На лицо ее внезапно легла тень. – И не на будущий год, родной. Может быть, еще через годик…

– Тогда уж война кончится! – сердито крикнул сын и попытался от нее вырваться. – А вы обещали!

Родители встретились глазами поверх его головы, и Скарлетт поняла этот взгляд. Дарси Мид уехал воевать в Виргинию, и они еще крепче стали держаться за мальчика, остававшегося пока дома.

Дядя Питер прочистил глотку.

– Мисс Питти была не в себе, когда я выехал, и, если мы скоро не приедем, с ней сделается удар.

– До свиданья. Я загляну к вам сегодня, – откликнулась миссис Мид. – А вы передайте от меня Питти, что если вас не будет в моем комитете, то ее ждет удар и похуже.

Коляска дернулась и заскользила дальше по мокрой колее, а Скарлетт откинулась на подушки и улыбнулась. У нее отлегло от сердца. Давно уже ей не было так хорошо. Атланта – торопливая, людная, возбужденная, суетная Атланта пришлась ей по душе. Здесь оказалось очень славно – разве сравнишь с глухой плантацией под Чарлстоном, где только и слышишь что рев аллигаторов по ночам. И гораздо лучше, чем в самом Чарлстоне, дремлющем в своих садах за высокими стенами; и лучше, чем в Саванне, с ее широкими пальмовыми аллеями и мутной рекой; и – пусть на какое-то время, но лучше даже, чем в «Таре», хотя «Тара» ей очень дорога.

Этот город на красных холмах, весь в извилинах узких грязных улочек, чем-то будоражил и бодрил, здесь все было еще молодо-зелено, жизнь бурлила, юная, свежая и беспокойная, перекликаясь с ее собственной неуспокоенностью, таившейся подспудно внутри отлакированной оболочки, которую соорудили для нее соединенными усилиями Эллен и Мамми. И неожиданно Скарлетт ощутила свою принадлежность к этому месту – да, именно здесь она дома, в этой суете, возне и спешке, а не в тиши и определенности равнинных старых городов, лежащих на побережье у желтых вод.

Дома отстояли все дальше друг от друга, и вот в самом конце Персиковой улицы показались красные кирпичные стены под шиферной крышей – там жила мисс Питтипэт. На северной окраине жилья больше не было, а улица сужалась, превращалась в тропу и вовсе пропадала из вида, петляя в густом лесу. Аккуратный заборчик был только что побелен, за ним виднелся садик, пестревший желтыми звездами последних жонкилей. На ступенях стояли две женщины в черном, а позади них возвышалась здоровенная мулатка – руки под фартуком и белозубая улыбка во все лицо. Пышечка мисс Питтипэт пребывала в крайнем волнении – она прижимала ручку к богатому своему бюсту, стараясь утихомирить трепет в груди, и переступала на месте малюсенькими ножками. Скарлетт взглянула на Мелани и с внезапным приливом отвращения подумала: вот она, муха в варенье, ложка дегтя в бочке меда Атланты, стоит такая кроха неприметная в траурном одеянии, непокорные кудри зачесала гладенько, как положено матроне, личико сердечком, и прямо так и сияет от счастья и доброжелательности.

Когда южанин паковал сундук и отправлялся в путешествие за двадцать миль с визитом, то визит редко укладывался в один месяц, обычно же гостевание продолжалось много дольше. Южане очень любили ездить по гостям – равно как и принимать гостей, и ничего особенного не было в том, что родственники, явившись на рождественские праздники, оставались до июля. Случалось, что новобрачные, совершая традиционный для медового месяца объезд родных и друзей, задерживались в каком-нибудь приятном доме вплоть до рождения второго ребенка. А не то приедет к воскресному обеду престарелая тетушка, да так и приживется на годы, пока не придет ей час лечь в сырую землю. Никаких неудобств гости не представляли, потому что дома были просторны и поместительны, слуг – не счесть, а прокормить несколько лишних ртов в этом краю изобилия – вообще пара пустяков. Народ наезжал самый разный: новобрачные – на медовый месяц, молодые мамаши – показать младенца; кто-то восстанавливал силы после болезни, другому нужно было прийти в себя от понесенной утраты; путешествовали девицы, чьи родители хотели отослать их подальше от опасности преждевременного и неразумного брака, а также девицы в опасном возрасте и вообще без видов на брак – но в надежде в другом месте и под мудрым руководством родственников найти все-таки приличную партию. Гости вносили оживление и разнообразие в медлительный ход жизни Юга, им всегда и везде были рады.

Вот и Скарлетт приехала в Атланту, не имея представления, надолго ли. Если ее ждет такая же тупая скука, как в Чарлстоне или Саванне, она уедет в первый же месяц. А если пребывание здесь окажется приятным, то поживет еще, а там видно будет. Однако тетя Питти и Мелани прямо с порога начали кампанию, имея целью склонить ее к тому, чтобы обосноваться у них насовсем. В ход были пущены все мыслимые аргументы. Они этого хотят из-за нее самой – потому что любят ее. Она им нужна, потому что они часто пугаются по ночам – одни ведь в большом доме, а Скарлетт такая отважная, от нее и им перепадет храбрости. Она такая милая, такая очаровательная – она утолит их печали. Теперь, когда Чарлза не стало, место Скарлетт и ее сына – рядом с его близкими. Кроме того, согласно завещанию Чарлза, половина этого дома принадлежит ей. Да и Конфедерация нуждается в каждой паре рук – шить, вязать, скатывать бинты, выхаживать раненых.

На этот предмет говорил с ней, причем весьма серьезно, и дядя Чарлза, Генри Гамильтон, живущий холостяком в отеле «Атланта» у вокзала. Сей старый джентльмен был мал ростом, румян лицом, пузат и вспыльчив. Еще его отличала густая копна длинных серебряных волос и полное отсутствие терпения в отношении женских слабостей и прочей «бабьей дури». Кстати, это последнее свойство было основной причиной, почему он почти не разговаривал со своей сестрой, мисс Питтипэт. С самого детства они были совершенно разными по темпераменту, но настоящее отчуждение возникло из-за его протестов по поводу ее методов воспитания маленького Чарлза: «Он сын солдата, а ты что творишь? Лепишь из него неженку и слюнтяя!» А несколько лет назад он тяжко оскорбил ее, и теперь мисс Питтипэт говорила о нем не иначе как страшным шепотом и с многозначительными умолчаниями, так что человеку со стороны могло прийти в голову, что Генри Гамильтон вовсе не почтенный старый законник, а форменный душегуб. Оскорбление было нанесено в тот день, когда Питти пожелала забрать пятьсот долларов из своего состояния, находившегося в доверительном управлении у брата, и вложить их в какой-то несуществующий золотой прииск. Генри решительно отказался выдать ей деньги и заявил вгорячах, что у нее соображения – как вон у того майского жука и что больше пяти минут в ее обществе он выдержать не в силах: у него начинается нервный тик. С того дня они виделись только в официальной обстановке, раз в месяц, когда дядя Питер возил ее к нему в контору за деньгами на хозяйство. После этих коротких визитов Питти обычно ложилась в постель и остаток дня проводила в слезах и с флаконом нюхательной соли. Чарли и Мелани, бывшие в превосходных отношениях с дядей Генри, часто предлагали избавить ее от этого тяжкого испытания, но Питти упрямо поджимала свой детский ротик и отказывалась. Генри – это ее крест, и она должна его нести. Из чего Чарлз и Мелани сделали единственно возможный вывод: тетя получает глубочайшее удовлетворение от этих случайных переживаний – собственно говоря, других-то и нет в ее уютной жизни.

Дяде Генри Скарлетт понравилась сразу, потому что, как он выразился, при всей ее дурацкой манерности у нее имеются и кое-какие зерна здравого смысла. Он управлял всей собственностью Гамильтонов – не только имуществом Питти и Мелани, но тем, что Чарлз оставил Скарлетт. И для нее явилось приятным сюрпризом, что она теперь, оказывается, состоятельная молодая женщина: Чарлз оставил ей и половину дома тети Питти, и сельские угодья, и недвижимость в городе. А магазины и товарные склады, расположенные вдоль железнодорожных путей недалеко от вокзала, с начала войны выросли в цене втрое. Дядя Генри отчитался перед Скарлетт о положении ее имущественных дел и очень кстати завел этот разговор насчет ее окончательного переселения в Атланту:

– Уэйд Хэмптон к своему совершеннолетию подойдет богатым человеком. Атланта развивается, его собственность через двадцать лет будет стоить в десять раз больше, и было бы хорошо и правильно, чтобы мальчик воспитывался там, где находится его собственность, и учился заботиться о ней. И об имуществе Питти и Мелани, разумеется, тоже, ведь он останется на долгое время единственным мужчиной в роду Гамильтонов, я-то не вечен.

Что же до дяди Питера, то он вообще понял так, что Скарлетт, ясное дело, приехала сюда жить. Да и как это можно – чтобы единственный сын Чарлза рос где-то вдали, а он, Питер, не имел возможности проследить за его взрослением и воспитанием.

В ответ на все эти аргументы Скарлетт только улыбалась и помалкивала, не желая ничем себя связывать, пока не поймет, как ей понравится Атланта и совместное существование с мужниной родней. И Джералда с Эллен пришлось бы долго уговаривать… Да что там родители – она сама-то, очутившись вдали от «Тары», начала по ней ужасно скучать. Она скучала и по красным полям, и по зеленым молодым побегам хлопчатника, и по сладкой тишине сумерек… Впервые до нее дошло, хоть и смутно, что же все-таки имел в виду Джералд, говоря, что любовь к земле заложена в ней от природы.

Словом, пока что она ловко и красиво уклонялась от прямого ответа на вопрос о продолжительности своего визита и потихоньку втягивалась в быт красного кирпичного дома в конце Персиковой улицы.

Наблюдая жизнь родных Чарлза в его доме, Скарлетт теперь немного лучше стала понимать этого мальчика, который сделал ее женой, вдовой и матерью в столь стремительной последовательности. Нетрудно догадаться, отчего он был так робок, неопытен, идеалистичен. Если он и унаследовал от отца хоть что-то из качеств, присущих солдату, – мужественность, например, или жесткость, бесстрашие, то все это сгладила еще в детстве атмосфера женственности, в которой его растили. Он был очень предан своей инфантильной тетке Питти и к Мелани был ближе, чем обычно бывает у братьев и сестер, а ведь эти две женщины, наверное, самые пресные и неискушенные существа на свете, вот уж точно – не от мира сего.

Шестьдесят лет назад, когда Питтипэт крестили, ее нарекли Сарой Джейн Гамильтон. Однако с незапамятных времен никто не называл ее иначе как смешным детским словечком, которое сорвалось с языка у ее папаши. Он души в ней не чаял и однажды, заслышав быстрый топоток ее неугомонных маленьких ножонок, повторил в такт: «Пит-ти-пэт, пит-ти-пэт!» После второго крещения в ней произошло много перемен, и ласковое имечко стало звучать как-то неуместно. От девчушки-вертушки только и осталось что крохотные ножки, неадекватные весу, да наклонность к детскому лепету, счастливому и бесцельному.

Теперь это была пышная краснощекая толстуха с серебром в волосах, вечно задыхающаяся от чересчур тугой шнуровки и неспособная пройти более квартала, из-за того что маленькие свои ступни она еще запихивала в тесные, не по размеру, туфли. Сердце у нее начинало трепыхаться и выскакивать из груди от любого волнения, и она носилась с этими сердцебиениями, не ведая стыда, и при каждой возможности падала без чувств. Все знали, что ее обмороки по большей части просто женское притворство, но ее любили и потому никогда ничего подобного не говорили вслух. Ее действительно все любили и баловали, как ребенка, к которому нельзя относиться серьезно. Все – за исключением ее брата Генри.

Больше всего на свете она любила сплетни – даже больше, чем хороший стол, и могла часами лепетать о чужих делах, ничего в них не смысля, безобидно и доброжелательно. Совершенно не имея памяти на имена, даты и места, она частенько переставляла действующих лиц из одной драмы городского масштаба в другую. Но никто от этого не страдал, потому что не было такого глупца, чтобы принимать всерьез ее речи. Да и ей не рассказывали никогда ничего по-настоящему шокирующего или скандального: статус незамужней девицы требовал бережного отношения, пусть даже и в шестьдесят лет, а ее друзья решили щадить ее неискушенный ум, чтобы она так и оставалась домашним, обласканным старым ребенком.

Мелани во многом была похожа на Питтипэт. Такая же нерешительная, скромная, легко краснеющая, она, однако же, в отличие от тетки, обладала здравым смыслом. «Ну, хорошо, признаю, что-то в этом роде в ней есть», – неприязненно подумала Скарлетт. Как и Питти, Мелани выглядела ухоженным ребенком, для которого все в мире просто и без обмана, он знает лишь любовь и доброту, никогда не видел зла, а если б и увидел, то не понял бы, что это такое. Она была счастлива и потому хотела, чтобы все вокруг тоже были счастливы или по крайней мере довольны собой. Стремясь к этой цели, она искала и находила в каждом лучшие черты и отзывалась о людях только в доброжелательном тоне. В самом тупом из слуг она отыскивала штрихи верности и великодушия, искупающие глупость; покажите ей самую безобразную и неприятную девицу – Мелани обнаружит в ней изящество и благородство характера; на самого никчемного нытика она посмотрит в свете его возможностей, а не того, что он являет всем с очевидностью.

Это свойство, проистекавшее из чистого сердца, притягивало к Мелани людей: действительно, кто же станет противиться обаянию личности, открывающей в других замечательные качества, какие им самим и не снились? Подруг Мелани имела больше всех в городе, друзей – тоже, а вот кавалеров – очень мало: ей чужда была эгоистическая жадность и неинтересна охота за мужскими сердцами.

Поведение Мелани ничем особенным не отличалось – она поступала так, как были обучены все девушки-южанки: постарайся, чтобы окружающие чувствовали себя рядом с тобой легко и приятно и были в себе уверены. Именно это прекрасное женское соглашение придавало такую прелесть обществу южан. Женщины понимали, что в стране, где мужчины ходят довольные, не встречая противодействия и прекословия, и знают, что им не грозят удары по самолюбию, – вот в такой стране должно быть очень хорошо жить женщинам. И потому с колыбели до могилы наперебой старались, чтобы их мужчины были собой довольны. А удовлетворенные мужчины с лихвой отплачивали им галантностью и обожанием. По сути, мужчины не отказывали своим женам ни в чем – кроме веры в их умственные способности. Скарлетт пользовалась теми же приемами, что и Мелани, но с отточенным артистизмом и непревзойденной ловкостью. Разница заключалась в том, что Мелани говорила добрые и успокоительные слова из желания сделать человека счастливым, пусть хоть на какой-то момент, а Скарлетт исходила исключительно из собственных целей.

Два самых дорогих для Чарлза существа не могли придать ему твердости или открыть ему глаза на грубость и жестокость реального мира. Дом, где он вырос, был похож на птичье гнездышко, уютное и теплое в любую непогоду. Тихое, благополучное, старомодное жилище – никакого сравнения с «Тарой»! На взгляд Скарлетт, дом просто криком кричал, требуя мужских запахов – бренди, табака, мужских хриплых голосов, а то и крепкого словца; ему нужны дробовики, седла, уздечки и чтобы собаки юлили под ногами. Она заскучала по перебранкам, которые то и дело вспыхивали в «Таре», стоило Эллен отвернуться: Мамми сцеплялась с Порком, Роза пререкалась с Тиной, Джералд громогласно грозил всем подряд, а они с сестричкой Сьюлен вечно норовили уязвить друг друга. Немудрено, что Чарлз стал мямлей, в таком-то доме. Здесь не было места волнениям, здесь каждый считался с мнением остальных, а в результате всем заправлял черный седой самодержец на кухне. Ускользнув из-под надзора Мамми, Скарлетт понадеялась было вздохнуть свободнее, ан нет: тут же и выяснилось, на ее беду, что дядя Питер имеет свои стандарты поведения, приличествующего леди – в особенности вдове мистера Чарлза, и стандарты эти куда строже, чем даже у Мамми.

И все-таки именно в этом доме Скарлетт наконец пришла в себя. Настроение быстро улучшилось: ей всего только семнадцать лет, у нее отменное здоровье, энергии – через край, а близкие Чарлза из кожи вон лезут, чтобы она была счастлива. И если в чем-то они недотягивали, то это не их вина: никто не в силах избавить ее сердце от боли, начинавшей пульсировать всякий раз при одном лишь упоминании об Эшли. А Мелани упоминала о нем так часто! Но они очень старались, просто не знали устали, изобретая способы развеять печаль, которая, как они думали, ее гнетет. Даже спрятали подальше свое собственное горе, лишь бы отвлечь Скарлетт от мрачных мыслей. Они поднимали страшную суету вокруг ее питания, послеобеденного сна, прогулок в коляске. Они восторгались ею без меры – ее выдержкой и отвагой, ее фигурой, крохотными ручками и ножками, белейшей кожей; они говорили об этом постоянно, да еще и целовали, обнимали, ласкали и тискали ее, дабы придать больше выразительности своим речам.

Все эти нежности совершенно не трогали Скарлетт, но в комплиментах она просто купалась. В «Таре» такого не было никогда – чтобы кто-то наговорил о ней столько приятных вещей. Наоборот, Мамми даже тратила массу времени, чтобы она поменьше о себе воображала. Малыш Уэйд больше не раздражал ее, потому что домашние – и белые и черные, а также соседи – все дружно принялись делать из него божка, и между ними разгорелось соперничество за право подержать его на коленях. Особенно Мелани тряслась над ним. Она восхищалась им, даже когда он заходился криком, и все приговаривала:

– Ах, драгоценный ты мой, родной мой малыш! Как бы я хотела, чтобы ты был мой!

Порой Скарлетт становилось очень трудно лицемерить – ведь она по-прежнему считала тетю Питти глупейшей старухой, а неистребимая любовь тетки к пустопорожней болтовне и привычка взбивать пену по пустякам раздражали ее до безумия. Скарлетт невзлюбила Мелани, и ревнивая неприязнь росла с течением времени. Иногда она резко вставала и выходила из комнаты – когда Мелани, сияя любовью и гордостью, распространялась об Эшли или читала вслух его письма. Однако, при всем при том, жизнь продолжалась, и довольно неплохо, насколько это вообще было возможно в данных обстоятельствах. Атланта оказалась интересней, чем Чарлстон, Саванна или «Тара», здесь было множество странных занятий, типичных для военного времени, и предаваться раздумьям или хандрить было некогда. Но случалось все-таки, что, задув свечу и зарывшись головой в подушку, Скарлетт вздыхала: «Ах, если бы Эшли не был женат! Если бы только мне нужно было нянчиться с этим госпиталем – провалиться ему! Ну почему мне нельзя иметь кавалеров?!»

Быть нянькой в госпитале ей сразу же опротивело, но увильнуть она никак не могла, поскольку числилась в двух комитетах – у миссис Мид и миссис Мерривезер. А это означало четыре раза в неделю проводить утро в духоте и смраде госпиталя, заматывать волосы полотенцем и париться под закрытым фартуком – от шеи до самого подола. В Атланте все матери семейств, и старые и молодые, работали нянечками в госпиталях, причем с таким энтузиазмом, от которого, на взгляд Скарлетт, совсем недалеко до фанатизма. Они считали само собой разумеющимся, что и она исполнена того же патриотического рвения, и были бы потрясены, узнай они, как ничтожен ее интерес к военным делам. По правде говоря, война не интересовала бы ее вовсе, если бы не постоянный мучительный страх за Эшли. И в госпитале она работала только потому, что не знала, как от этого избавиться.

Выхаживать раненых! Никакой романтики. Сплошные стоны, бред, вонь и смерть. Госпитали были забиты грязными, обросшими людьми, вши ели их поедом, гниющая плоть издавала мерзкий запах, а раны такие жуткие, что не выдерживал даже стоический христианский желудок. Все пропахло гангреной, запах лез в ноздри задолго до того, как она подходила к дверям, тошнотворно-сладкая вонь липла к рукам, забиралась в волосы и преследовала ее даже в снах. Мухи, комары и москиты вились роями в палатах, жужжали и пели, доводя раненых до исступления – кто мог, ругался, другие лишь слабо всхлипывали. Расчесывая в кровь москитные укусы у себя на руках, Скарлетт хваталась за веера из пальметто и махала, махала – до боли в плечах. Пусть бы уж они все поумирали, что ли, эти несчастные!

А вот Мелани вроде и не замечала ни запахов, ни ран, ни наготы – что Скарлетт казалось странным в этакой застенчивой скромнице. Иногда Мелани бывала очень бледной – когда держала таз или инструменты, пока доктор Мид отрезал гангренозную плоть. А однажды после такой операции Скарлетт обнаружила ее в бельевой: Мелани уткнулась в полотенце, ее рвало. Однако, находясь там, где раненые могли ее видеть, Мелани всегда держалась спокойно, приветливо и сочувственно, и мужчины в госпитале называли ее ангелом милосердия. Скарлетт тоже была бы не против такого титула, но ведь тогда пришлось бы касаться этих тел, по которым ползают вши, запускать пальцы в глотку к потерявшему сознание – не задохнулся ли он от жевательного табака, бинтовать культи и вынимать личинок из гноящейся плоти. Нет, не годится она в няньки!

Может быть, это было бы хоть терпимо, если бы ей дозволялось пускать в ход свои чары, ухаживая за теми, кто шел на поправку. Все-таки многие из них были привлекательны и благородного происхождения. Но нет же! Нельзя, раз она вдова. Юные леди, которым не было доступа в палаты, чтобы они, не дай бог, не увидели чего-нибудь, что не пристало видеть их девственным очам, вот им – пожалуйста! Они имеют на своем попечении целые толпы выздоравливающих. Их не стесняют ни брак, ни вдовство, они ведут себя как форменные захватчицы, и даже девчонкам на вид так себе – ядовито отметила Скарлетт – не составляет труда получить предложение.

Если не брать в расчет безнадежно больных и тяжело раненных, то Скарлетт оказалась в мире целиком феминизированном. Она злилась и досадовала, потому что женщин не любила, не доверяла им, а что хуже всего – смертельно скучала в их обществе.

Но ничего не поделаешь – три раза в неделю она обязана была ходить в кружки к подругам Мелани и заниматься шитьем и скатыванием бинтов. Все девушки знали Чарлза и были к ней внимательны и любезны, особенно Фанни Элсинг и Мейбл Мерривезер, дочери городских дам-патронесс. Но держались они с ней совсем иначе, чем друг с дружкой, – как со старухой, у которой все в прошлом. От непрестанной болтовни о танцах и кавалерах ее грызла ревность и обида, что вдовство запрещает ей такие развлечения. Ну почему?! Да она в три раза привлекательней, чем эта Мейбл вместе с Фанни! О, как несправедлива жизнь! Как несправедливо, что она должна вести себя так, будто ее сердце в могиле, когда на самом деле ничего подобного. Сердце ее в Виргинии, с Эшли.

Но, несмотря на все эти неудобства, Атланта ей нравилась, и даже очень. Недели текли меж пальцев, а Скарлетт все медлила, все тянула с отъездом.

Глава 9

Однажды утром – это было уже в середине лета – Скарлетт сидела надутая у окна своей спальни и обиженно наблюдала, как весело катит в лес вереница армейских повозок и городских экипажей. В колясках сидели девушки с сопровождающими их матронами. Процессия двигалась по Персиковой дороге в лес за зеленью для украшения благотворительного базара, который должен был состояться тем же вечером. Красная дорога уходила под тенистый свод ветвей, из-под копыт взлетали облачка пыли и плясали в луче солнца. В головной повозке сидели четыре толстых негра с топориками – нарубить веток и лиан, а задок телеги был уставлен корзинами со снедью, и там же лежала дюжина арбузов. Экипированные губной гармошкой и банджо черные молодцы оглашали окрестности вариацией на темы популярной песенки «Если ты веселый парень, в кавалерию давай!». А дальше струился пестрый поток: нахальные девицы в легких платьях, в платочках, перчатках и шляпках от солнца, да еще и при зонтиках; почтенные дамы, снисходительно улыбающиеся посреди обмена шутками и смеха, перелетающего от коляски к коляске; выписанные из госпиталей раненые тоже были втиснуты в экипажи, и девицы все извертелись в шумных проявлениях заботы о них; конные офицеры придерживали своих лошадей вровень с экипажами… Скрип колес, позвякивание шпор, золотой блеск галунов, мельтешение зонтиков и вееров, негритянская песня… Вся Атланта уезжала по Персиковой дороге. Они будут собирать цветы и зеленые ветки, они устроят пикник и разрежут арбузы. «Они все там будут – все, кроме меня», – растравляла себе душу Скарлетт.

Ее окликали, махали руками, и она улыбалась, здоровалась, махала в ответ, силясь попасть в тон. Но колючий комок, возникший в груди, медленно поднимался все выше, подкатил уже к горлу и вот-вот грозил пролиться слезами. Все едут на пикник, все, кроме нее. И все, кроме нее, поедут вечером на этот базар с танцами. То есть, конечно, все, кроме них с Питтипэт и Мелли и других невезучих, кто в трауре. Но Питтипэт и Мелани это не печалит. Им и в голову не придет туда рваться. Им даже и не хочется. Зато Скарлетт хочется. Просто ужасно!

Самая настоящая несправедливость. Она же работала спины не разгибая, наготовила всяких вещей для этого базара вдвое против любой другой девушки! Она вязала носки и детские чепчики, плела кружева ярдами, расписывала никчемные фарфоровые пустяки – вроде чашки для омовения усов! И вышивала флаг Конфедерации на диванных подушках – с полдюжины подушек! (Правда, звезды получились немного кособокие, некоторые почти круглые, зато у других по шесть, а то и по семь лучей. В общем, очень эффектно.) А вчера она совершенно вымоталась, украшая этот бывший манеж – да просто старый пыльный сарай! Там вдоль стен расставили киоски, и она развешивала желтые, зеленые, розовые занавески. Адова работа и никакой радости. И вообще: что за радость быть под надзором у Дамского госпитального комитета в лице миссис Мерривезер, миссис Элсинг и миссис Уайтинг?! Обращаются с тобой как с черной, можно подумать, что ты у них в рабстве. Да еще слушай вечное хвастовство: ах, каким успехом пользуются их дочки! И в довершение всех бед два волдыря на пальцах: обожглась, когда помогала Питти и кухарке печь пироги для лотереи.

И нате вам! Наработавшись, как распоследний негр в поле, она теперь должна из приличия отойти в тень, теперь, когда веселье только начинается! О нет, это несправедливо: покойный муж, орущий младенец, и она в стороне ото всех радостей жизни! Какой-то год назад, ну немного больше, она танцевала, носила светлые платья, не то что этот унылый траур, и была чуть ли не помолвлена с тремя мальчиками. Ведь ей всего семнадцать лет, и ноги сами просятся танцевать. Нет справедливости на свете! Вот она жизнь, течет мимо по жаркой летней дороге и уходит в прохладную лесную тень вместе со светлыми мундирами, пышными девичьими юбками, звоном шпор и бренчанием банджо. А она многих мужчин отлично знает – она выхаживала их в госпитале, и ей ужасно трудно сдерживать улыбку и помахивать эдак тихонечко, чтобы не получилось слишком приветливо. Но спрятать ямочки на щеках – это уж выше ее сил, и не может она сделать вид, что сердце ее в могиле, когда все совсем, совсем не так.

Кивки и помахивания оборвались внезапно и резко: в комнату вошла Питтипэт, как всегда задыхаясь после подъема по лестнице, и бесцеремонно отдернула ее от окна.

– Ты совсем забылась, милочка, как можно махать мужчинам из окна своей спальни! Прямо тебе говорю, Скарлетт, я потрясена. И что скажет твоя матушка?

– Да ведь никто не знает, что это моя спальня.

– Можно предположить, а это столь же дурно. Милочка моя, нельзя делать таких вещей. Люди станут говорить, что ты вертихвостка. К тому же миссис Мерривезер знает, что это твоя спальня.

– И она, конечно, всем разболтает, старая кошка!

– Ш-ш-ш, Скарлетт! Долли Мерривезер – моя лучшая подруга.

– Ну и что, все равно она старая, мерзкая… ох, простите меня, тетечка, не плачьте! Я забыла, что это окно моей спальни. Я больше не буду. Я просто хотела посмотреть, как они едут. Мне тоже хочется поехать.

– Душа моя!

– Да, мне хочется! Я устала сидеть взаперти!

– Скарлетт! Пообещай мне, что никогда больше не станешь говорить подобных вещей. Люди тебя осудят. Подумают, что у тебя нет должного уважения к памяти бедного Чарли…

– Ах, тетя, перестаньте же плакать!

– Ну вот, теперь я и тебя заставила прослезиться, – хнычущим голосом, хотя и не без удовлетворения, заметила Питти, роясь по карманам юбки в поисках носового платка.

Колючий комок, застрявший в горле у Скарлетт, все-таки пролился слезами, и она заплакала навзрыд, но не по бедному Чарли, как полагала тетя, а из-за того, что последние отголоски веселья замирали вдали. В комнату влетела Мелани – бровки домиком, в руке расческа, а роскошные волосы, обычно упрятанные безжалостно под сетку, распушились вокруг лица мелкими завитками и волной упали на плечи.

– Что случилось, родные мои?

– Чарли! – всхлипнула Питтипэт, уткнувшись носом в плечо Мелани и вдохновенно отдаваясь горю.

– Ох, – вздохнула Мелани, и губы у нее задрожали. Так всегда бывало при воспоминании о брате. – Мужайтесь, милые мои. Не надо плакать. О, Скарлетт!..

Скарлетт бросилась на кровать и рыдала теперь во весь голос, рыдала по своей утраченной юности и по всем радостям юности, в коих ей было отказано; рыдала с обидой и негодованием ребенка, который когда-то громким ревом мог добиться чего угодно, а сейчас понимает, что никакими слезами делу не поможешь. Она зарылась лицом в подушку и все плакала и колотила ногами по одеялу.

– Я все равно что умерла! – крикнула она с отчаянием.

Перед таким проявлением горя легкие слезы Питтипэт мгновенно высохли, а Мелани порхнула к постели – утешать Скарлетт.

– Ну, не плачь, родная! Старайся думать о том, как сильно любил тебя Чарли, и пусть хоть это тебя утешит. Старайся думать о милом своем малыше…

Оттого, что ее никто не понимает, Скарлетт разозлилась еще больше, ярость смешалась в ней с ощущением своей заброшенности, отстраненности от жизни и начисто лишила дара речи. Она чуть не задохнулась – к счастью, потому что если б она могла говорить, то выложила бы всю правду, причем в прямолинейной манере Джералда и в его же крепких выражениях. Мелани поглаживала ее по плечу, а Питтипэт принялась топтаться по комнате, опуская жалюзи.

– Не смейте этого делать! – Скарлетт подняла от подушки красное опухшее лицо. – Я еще не совсем умерла, чтобы опускать жалюзи. Хотя с таким же успехом могла бы и умереть! О-о, уйдите же, уйдите, оставьте меня одну!

Она опять бросилась лицом в подушки, а две дамы, стоявшие в растерянности над нею, посовещались шепотом и на цыпочках удалились. Скарлетт услышала, как они спускаются по ступеням и Мелани, понизив голос, увещевает тетку:

– Тетя Питти, я бы хотела, чтобы вы не говорили с ней о Чарлзе. Вы же видите, как это ее трогает. Бедняжка, она так странно смотрит в таких случаях, я чувствую, что она старается удержаться от слез. Ей и без того тяжело, нельзя нам добавлять ей горя.

В бессильной ярости Скарлетт пнула одеяло, пытаясь придумать, что бы такое сказать покрепче.

– Божьи подштанники! – выкрикнула она в конце концов и почувствовала некоторое облегчение.

Как она может, эта Мелани, быть вполне довольной, сидя дома и не зная никаких развлечений? Целый год носит траур по брату, а ведь ей всего восемнадцать лет! Мелани вроде бы не понимает или ей безразлично, что жизнь скачет мимо, как конь пришпоренный. «Ну, вообще-то она такая зануда, – думала Скарлетт, молотя кулачком подушку. – Она никогда не имела успеха, не то что я, она ведь ничего не потеряла, в отличие от меня, так о чем ей скучать? И… и, кроме того, у нее есть Эшли, а у меня… у меня нет никого!» И в новом приступе горя она опять залилась слезами.

Она так и просидела у себя весь день в угрюмой тоске, и вид потянувшихся из леса фургонов с ворохами сосновых лап, лиан и папоротника настроения не улучшил. Ей опять махали, счастливые, усталые, разомлевшие после пикника, она печально поднимала руку в ответ. Жизнь казалась безнадежной затеей и, уж конечно, не стоила того, чтобы жить.

Освобождение пришло в наименее ожидаемом облике: когда настал час послеобеденной дремоты, к дому подъехали миссис Мерривезер и миссис Элсинг. Пораженные неурочным визитом, Скарлетт, Мелани и Питтипэт быстренько приладили корсажи, затянули шнуровку, привели в порядок волосы и спустились в гостиную.

– У миссис Боннел дети подхватили корь, – отрывисто сообщила миссис Мерривезер, ясно показывая, что всю ответственность за подобное упущение она возлагает на миссис Боннел персонально.

– А девочек Маклюр вызвали в Виргинию, – проговорила умирающим голосом миссис Элсинг, томно обмахиваясь веером, словно ни это и ни что другое не имеет для нее особого значения. – Даллас Маклюр ранен.

– Какой ужас! – хором откликнулись дамы Гамильтон. – И что же бедный Даллас, он…

– Нет. Только в плечо, – быстро ответила миссис Мерривезер. – Но худшего времени для этого не подобрать. Девочкам придется ехать за ним. Господи боже, некогда нам тут рассиживаться, надо срочно в манеж, заканчивать с украшением. Питти, вы с Мелли понадобитесь нам сегодня вечером вместо миссис Боннел и девочек Маклюр.

– Долли, как же это, мы ведь не можем…

– Вот только никогда не говори мне «не можем», Питтипэт Гамильтон! – энергично потребовала миссис Мерривезер. – Ты нам нужна присмотреть за неграми с закусками. Это как раз то, что должна была делать миссис Боннел. А ты, Мелли, сядешь в киоск барышень Маклюр.

– Ох, но мы правда не можем. Бедный Чарли умер всего-то…

– Мне понятны ваши чувства, но нет такой жертвы, которая была бы чрезмерна ради нашего Дела, – мягко вмешалась миссис Элсинг, расставляя все по своим местам.

– Мы бы рады помочь, но разве у вас нет милых, хорошеньких девушек для киосков?

Миссис Мерривезер фыркнула с трубным звуком:

– Не понимаю, что творится с молодежью в наши дни! Никакого чувства долга. Эти девицы, которые еще без киосков, найдут кучу оправданий – больше, чем у вас наличности в кошельке! Но меня не одурачишь! Они просто хотят беспрепятственно крутиться с офицерами, вот и все! И боятся, что их новые платья никто не увидит из-за прилавка. Хотела бы я, чтобы этот контрабандист блокадный, как его там?..

– Капитан Батлер, – подсказала миссис Элсинг.

– Да, так пусть бы он привозил побольше снабжения для госпиталей и поменьше этих юбок торчащих да кружавчиков. Стоит мне сегодня вечером увидеть одно новое платье, и я пойму, что он приволок целых двадцать. Капитан Батлер! Хрм! Меня тошнит от его имени. Ну, все, Питти, у меня нет времени спорить. Ты должна там быть. Всякий поймет. Да никто тебя и не увидит, в задней-то комнате. И Мелли тоже не будет бросаться в глаза. Этим бедняжкам Маклюр киоск достался в самом конце и не самый лучший, так что тебя и не заметят.

– Я думаю, нам надо пойти, – сказала Скарлетт, все силы положив на то, чтобы скрыть свое нетерпеливое желание и удержать на лице простодушную серьезность. – Это самое меньшее, что мы можем сделать для госпиталя.

Дамы-патронессы даже не упоминали ее имени, и теперь они разом повернулись и устремили на нее пронзительный взор. Пусть и в крайней нужде, но они бы ни за что не попросили вдову, едва год как в трауре, появиться на людях в какой-либо общественной роли. Скарлетт выдержала взгляд. Они видели только широко открытые, ясные глаза на детской, наивной мордашке.

– Думаю, нам следует пойти, всем нам, и поспособствовать успеху. А мне, наверное, нужно побыть рядом с Мелли, в киоске, потому что… ну, потому что, мне кажется, так лучше для нас обеих, если мы будем там вдвоем. Ты так не считаешь, Мелли?

– Н-ну… – начала беспомощно Мелани.

Неслыханное дело – будучи в трауре, показаться на публике, в большом обществе. Конечно, она растерялась.

– Скарлетт права, – объявила миссис Мерривезер. Заметив признаки колебания, она поднялась и одернула свои пышные юбки на обручах. – Вы обе должны там быть. То есть вы все. И не принимайся снова за отговорки, Питти. Подумай, как нуждаются госпитали в деньгах на новые койки и лекарства. И я знаю, Чарли понравилось бы, что вы помогаете Делу, за которое он отдал жизнь.

– Ну что ж, – безвольно согласилась Питтипэт, как всегда подчиняясь более сильной личности. – Если ты полагаешь, что люди поймут правильно…

«Это слишком хорошо, просто чересчур, так здорово, а вдруг это все неправда?» – запело на все лады звенящее сердце Скарлетт, когда она поднырнула тихонько под разноцветную марлю киоска, предназначавшегося девочкам Маклюр. Она действительно оказалась на вечере! После года затворничества, после целого года траурного крепа, приглушенных голосов и дикой скуки – с ума сойти! – она на вечере, на самом настоящем вечере, на самом грандиозном приеме Атланты! Столько света, и будет музыка, и она насмотрится на чудесные наряды, в кружевах и оборочках, с которыми прорвался сквозь блокаду знаменитый капитан Батлер!

Скарлетт опустилась на низенький табурет за прилавком и окинула взглядом из конца в конец длинный зал, вплоть до сегодняшнего вечера бывший голым безобразным помещением для армейских учений. Как же должны были расстараться дамы, чтобы довести его до такой немыслимой красы! Наверное, во всей Атланте не осталось ни одного подсвечника и канделябра – все тут! И серебряные, разлапистые, чуть не с дюжиной рожков, и фарфоровые, с прелестными статуэтками, прилепившимися к основанию, и старинные медные поставцы, прямые и величавые – и все утыканы свечами каких угодно цветов и размеров. Оплывающие свечи издавали слабый аромат лавровишни, огни горели на ружейных полках вдоль всего зала, на длинных, разубранных цветами столах и даже на подоконниках, у раскрытых окон, и язычки пламени мерцали от легчайшего дуновения теплого летнего ветерка.

В середине манежа свисала с потолочных балок на ржавых цепях громадная, жуткого вида люстра – сейчас она полностью преобразилась, задрапированная плющом и диким виноградом, начавшим, правда, немного скукоживаться от жары. Голые стены укрылись за плетнем из соснового лапника, там и сям из больших, смолистых, терпко пахнущих веток устроены были укромные уголки для почтенных матрон. Лианы цеплялись за окна, завивались фестонами по стенам, наползали узорчатыми листьями на раскрашенную марлю киосков. И всюду среди зелени – флаги, флажки, вымпелы и полотнища: сверкающая звезда на красно-синем фоне.

Оформление площадки для музыкантов отличалось особым артистизмом. Она вообще была скрыта от глаз живой изгородью из зелени и собранных в грозди флажков. Надо полагать, все, что произрастало в горшках и кадках по домам целого города, – олеандр и гортензия, герань и слоновье ухо, – все, все перекочевало сюда на этот вечер, и даже четыре сокровища миссис Элсинг тоже были здесь – драгоценные ее фикусы каучуконосные встали почетным караулом по углам площадки.

Но все это было ничто в сравнении с другим концом зала, напротив эстрады: вот уж где дамы превзошли сами себя. На стене висели два больших портрета: президент Дэвис и Малыш Алек – земляк, собственность, можно сказать, Джорджии, вице-президент Конфедерации Стивенс. Над ними простиралось громаднейшее знамя, а ниже, на поместительном столе была сложена добыча, награбленная по садам Атланты: завалы из роз, белых, желтых, бархатисто-красных; пестрые вороха разноцветной настурции; горделиво торчащие невесть откуда шпаги золотых гладиолусов; а позади, высокие и прямые, задрали головы над всем остальным богатством флоры малиновые и кремовые мальвы. Посреди цветов горели свечи – словно пред алтарем.

На эту сцену взирали сверху лики двоих людей, наиболее почитаемых, но до такой степени между собой несхожих, что непонятно было даже, как это они ухитрились оказаться рядом, возвышаясь над столь значительным собранием. Дэвис – впалые щеки, холодные глаза и плотно сжатый рот аскета. И Стивенс – горящий взгляд глубоко посаженных глаз, энергичное лицо человека, знавшего в жизни только боль и страдание, но сумевшего восторжествовать над ними силою духа и внутреннего огня.

Пожилые дамы из комитета, на чьих плечах лежала вся ответственность за проведение вечера, вплывали с важностью, как корабли при полном парусном оснащении, поторапливали к киоскам запоздавших молодых леди и хихикающих девиц, после чего исчезали за дверью, ведущей в хозяйственные помещения, откуда будут поданы закуски и напитки. Просеменила за ними и тетя Питти.

Музыканты взобрались к себе на помост, улыбчивые, черные, толстощекие, уже лоснящиеся от пота, и немедленно принялись пиликать, пощипывать струны, бумкать в барабаны – настраивать и себя, и инструменты в предвкушении важного момента. Старый Леви, кучер миссис Мерривезер, руководивший оркестром на всех вечерах, балах и свадьбах еще со времен Мартасвилла, ударил в барабан, требуя внимания. За исключением дам, занятых благотворительным базаром, мало еще кто прибыл, но все глаза тотчас обратились к нему. И вот уже скрипки, контрабасы, аккордеоны, банджо и трещотки слились в согласную мелодию и начали медленно, негромко выводить «Лорену» – слишком медленно для танцев, но танцы будут потом, позже, когда опустеют киоски. От сладкой грусти этого вальса у Скарлетт замерло сердце… замерло – и вдруг понеслось неудержимо, сильными толчками.

Лорена, вдаль бегут года,

Ты помнишь тот закат?

Лорена, снег упал опять…

Раз-два-три, раз-два-три, наклон-два-три, поворот, раз-два-три… Что за дивный вальс! Скарлетт приподняла руки, прикрыла глаза и полностью подчинилась ритму. Печальный напев, трагическая история утраченной любви Лорены, да еще вкупе с ее собственными переживаниями – и опять защипало в глазах, и комок подкатил к горлу.

Но тут, точно вызванные к жизни музыкой вальса, с темной, лунной улицы донеслись другие звуки: стук копыт и скрип колес, легкие всплески смеха и едкие голоса негров, затеявших перебранку за место для лошадей. Потом веселая суета на ступенях, свежие девичьи голоса на фоне басовых ноток эскорта, радостные возгласы приветствий, восторженный визг – это барышни завидели подруг, с которыми разлучились сегодня после обеда.

И внезапно зал ожил, пришел в движение. Оказалось, что тут полным-полно девушек, они порхали, как мотыльки, в своих светлых летучих одеяниях на широчайших обручах – кринолинах, из-под которых виднелись кружева панталончиков. Мелькали круглые беленькие плечики, нежные маленькие грудки легчайшим намеком поднимались над воланами лифа; кружевные накидки небрежно спадали с плеч; веера – расписные, расшитые блестками, из лебяжьего пуха и павлиньих перьев – болтались у запястий на тоненьких бархатных шнурочках. Брюнетки зачесывали волосы кверху от ушей и собирали в тяжелый шиньон, так что он немного оттягивал назад голову – горделиво и очень модно; златокудрые барышни позволяли завиткам резвиться у шейки, и длинные сережки покачивались, пританцовывали в такт локонам. Кружева и шелка, тесьма и ленты – все через блокаду и оттого еще более желанное и с большей гордостью носимое, потому что надеть такой наряд – значит лишний раз натянуть нос янки.

Не все цветы город принес к портретам вождей Конфедерации – самые нежные и самые душистые украшали девушек. Чайная роза в волосах за ушком, венок из жасмина и пунцовых розочек над каскадом кудрей, букетик, скромно притаившийся за атласным корсажем, – эти цветы еще до наступления ночи перейдут, как драгоценные трофеи, в нагрудные кармашки серых мундиров.

А мундиров было множество, причем на людях, которых Скарлетт видала и прежде – в больничных коридорах, на улицах и на учебном плацу. Но сегодня они как будто родились заново: мундиры такие отчищенные, отглаженные, ослепительно сияют пуговицы и двойное золотое шитье по вороту и по обшлагам. Красные, желтые, синие лампасы – знаки различия армейской службы – великолепно оттеняют серое сукно. Покачиваются взад-вперед алые с золотом концы кушаков, сверкают и бьют по начищенным до зеркального блеска сапогам сабли, звенят и тренькают шпоры… Красавцы, настоящие красавцы, молча восхищалась Скарлетт, и сердце ее переполнялось гордостью. Они окликали друг друга, здоровались, склонялись низко к ручкам почтенных дам. И все выглядели ужасно юными, даже в пушистых пшеничных усах или густых темных бакенбардах, все были так хороши собой, все такие разудалые, хоть и рука в лубке, а на обветренном, дочерна загорелом лбу – белая марлевая повязка. Некоторые были на костылях, и до чего же развоображались опекающие их девчонки – изо всех сил замедляют шаг и приноравливаются к их скачущей походке. И был один в такой затейливо-броской форме, что смотрелся в толпе подобно экзотической птице, а рядом с ним бледнели самые яркие девичьи наряды. То был луизианский зуав, маленький, темный, смеющийся, юркий, как обезьянка, с рукой на черной шелковой перевязи и обряженный в белые с синим, присборенные шаровары, кремовые гетры и коротенькую тесную красную курточку. Рене Пикар, ухажер Мейбл Мерривезер.

Должно быть, целый госпиталь явился сюда, во всяком случае, ходячие и, конечно, все, кого отпустили на побывку или по болезни, а еще все железнодорожники, почтовая, интендантская, медицинская службы в полном составе, отсюда и до самого Мейкона. Вот будут довольны дамы-патронессы! Госпитали соберут сегодня кучу денег.

На улице возникла какая-то суета, топот, барабанная дробь, восхищенные возгласы кучеров; потом звонкий голос трубы и командирский бас:

– Р-р-разойдись!

Узкая лестница задрожала от множества ног, и вот уже помещение заполнили два отряда – местной самообороны и ополчения. Они тоже были в форме, светлой, праздничной, они смеялись, пожимали руки друзьям, салютовали, кланялись. Местную самооборону, или, как ее именовали, «городскую гвардию», составляли в основном мальчики, счастливые уже тем, что можно поиграть в войну, и поклявшиеся в душе, что через год обязательно будут в действующей армии, если, конечно, война еще протянется. Кроме них, в «гвардии» числились белобородые старцы – надевая форму, они вроде бы приобщались к ратной славе сыновей. А в ополчении были по большей части мужчины в летах, пожилые, а то и старые, но попадались в изрядном количестве и люди, по годам вполне пригодные для фронта, – они держались не столь раскованно, как их старшие и младшие сотоварищи. Вокруг них уже пошел шепоток: а почему, собственно, они не в армии, не у генерала Ли?

И как это зал вместил столько народу? Он казался таким большим и просторным – всего-то несколько минут назад, а сейчас здесь стало тесно и душно, в воздухе висели ароматы теплой летней ночи, духов, одеколона, помады для волос, цветов, горящих свечей, к ним примешивался слабый, но все же ощутимый пыльный душок – от бесчисленных ног, топчущихся по дощатому полу манежа. За всеобщим гвалтом невозможно было разобрать слов стоящего рядом. Уловив пик радостно-возбужденного ожидания, старый Леви резко оборвал томную «Лорену», бахнул в барабан, и музыканты грянули во весь дух «Взвейся, флаг веселый».

Сотня голосов подхватила, запела, загорланила призывные слова, как боевой клич. Трубач из «гвардии» взобрался на площадку и включился в оркестр к началу припева. Высокий серебряный тон трубы проникал в самую душу, заставлял трепетать сердца – просто мороз по коже.

Ура! Ура! За нами правота!

Вперед, наш гордый флаг, ура!

Мы победим с тобой,

Наш флаг с единственной звездой!

Перешли ко второму куплету, Скарлетт пела вместе со всеми и вдруг услышала, как за спиной взлетел ввысь чистый, пронзительно-искренний женский голос, сливающийся с серебряным звуком трубы. Она обернулась: Мелани стояла, сжав на груди руки и прикрыв глаза. На ресницах блестели слезинки. Когда музыка смолкла, Мелани достала платок и смущенно оправдалась перед Скарлетт:

– Знаешь, я так счастлива и так горда за наших солдат, что просто не могу удержаться от слез.

В глазах у нее горел глубокий внутренний огонь, сродни фанатичному, и простенькое ее личико, освещенное этим пламенем, вдруг стало прекрасно.

Такой же вид был в тот момент у всех женщин – слезы гордости на щеках, цветущих или увядших, улыбка на устах и глубокое жаркое пламя в глазах, когда они обращались в мыслях к своим мужчинам: девушка – к возлюбленному, жена – к мужу, мать – к сыну. Они все были прекрасны той ослепительной красотой, что преображает даже самую невзрачную женщину, когда она чувствует любовь, защиту и поддержку и воздает стократ любовью за любовь.

Они любили своих мужчин, верили в них, полагались на них до последнего вздоха. Разве может беда коснуться женщин, когда между ними и янки стоит их доблестное серое рыцарство?[8] Не было на свете таких мужчин со дня сотворения мира – таких сильных и отважных, галантных и нежных! И то Дело, за которое они борются, должно быть увенчано не чем иным, как полной и окончательной победой, ведь это Правое Дело! И они, женщины, дорожат своим Делом не меньше, чем своими мужчинами. Они служат ему верой и правдой, они только о нем и говорят и думают и даже видят во сне. Они принесут ему в жертву своих мужчин, если настанет нужда, и будут стойко и гордо нести свои потери, как мужчины – свои боевые знамена.

То был пик преданности и единения сердец, расцвет Конфедерации. До полной победы – рукой подать! Триумфальное шествие Джексона по долине Миссисипи и поражение янки в Семидневной битве у Ричмонда ясно это показали. Да и не могло быть иначе с такими полководцами, как Ли и Джексон. Еще одна победа, и янки на коленях будут молить о мире, а мужчины прискачут домой и обнимут своих любимых. Еще одна победа – и войне конец!

Да, конечно, есть пустые места за столом, и младенцы, которым не суждено увидеть отцов, и безымянные могилы в сухих долинах Виргинии и молчаливых горах Теннесси – но неужели это чрезмерная цена за Правое Дело? Да, трудно достать чай и сахар и шелка для дам, но это в конце-то концов можно превратить в шутку. Тем более что отчаянные блокадные контрабандисты провозят эти самые вещи буквально под носом у янки, и потому обладание такими в общем-то пустяками становится волнующим переживанием. Но скоро уже Рафаэль Семмз с Военным флотом Конфедерации разгонит эти, как их, канонерские лодки янки, и порты опять будут открыты. И Англия должна помочь конфедератам выиграть войну, потому что английские фабрики простаивают в ожидании хлопка с Юга. И естественно, британская аристократия сочувствует южанам, аристократы всегда будут держаться друг друга против каких-то там янки, охотников за деньгами.

Так что дамы шелестели шелками, улыбались, смотрели на дорогих своих мужчин, сердца их распирало от гордости. Они знали, что любовь, выхваченная из лап опасности и смерти, вдвойне сладка, ибо ей сопутствует странное, особенное возбуждение.

Вначале, когда Скарлетт только увидела такое скопление публики, у нее сердце заколотилось с непривычки: как же, оказаться вдруг на грандиозном вечере! Но постепенно до нее стало доходить, что они все тут охвачены пафосом, у всех такой выспренний вид… И радость начала меркнуть. Все женщины пылают неким чувством, а она – нет. Открытие подействовало угнетающе. Как-то получилось, что и зал перестал поражать красотой, и девицы не казались больше легкомысленными мотыльками. А уж доведенная до белого каления преданность Делу, ясно видимая на каждом лице, – это… нет, это, знаете ли, просто глупо!

От неожиданности Скарлетт громко прищелкнула языком и раскрыла рот: вот так раз! Только теперь она во внезапной вспышке озарения осознала, что вовсе не разделяет ни этой безумной гордости, ни желания пожертвовать собой, а заодно и всем, что имеешь, ради Дела. В ужасе она заметалась мыслями: «Нет, нет! Я не должна так думать, это неправильно, грешно!» Но заклинания не помогли – она уже уразумела, что Дело для нее ровно ничего не значит и что ей смертельно прискучило слушать, как другие говорят на эту тему, да еще с фанатичным блеском в очах. Ничего святого она лично в этом Деле не усматривала. Война – это не священная миссия, а преступное нарушение общественного порядка, которое бессмысленно губит людей, стоит кучу денег, и вдобавок из-за него красивых вещей не достать. Она поняла, что сыта по горло нескончаемым вязанием, скатыванием бинтов и щипанием корпии. От этого заусенцы на пальцах! И – ох, до чего же ей надоел госпиталь! Надоел, наскучил, опротивел! С этой тошнотворной гангренозной вонью, бесконечными стонами и пугающим видом близкой смерти.

Она огляделась украдкой: как бы кто не прочел этих ее изменнических, кощунственных мыслей. О, ну почему она воспринимает все это не так, как остальные? Они ведь действительно посвятили себя Делу, искренно, всей душой. Для них это и правда важно – то, что они говорят и делают. И если хоть кто-нибудь заподозрит, что она… Нет, нельзя допустить, чтобы кто-то узнал или догадался. Она должна и дальше изображать из себя горячую сторонницу Дела, которое ее ничуть не интересует. Должна играть роль вдовы офицера-конфедерата, похоронившей в земле свое сердце, мужественно справляющейся со своим горем и понимающей, что гибель мужа – это так, ничто, если жертва способствовала торжеству Дела.

Ох, ну почему она не такая, почему она в стороне от этих любящих, преданных женщин? Ничему и никому не могла бы она отдаться столь же самозабвенно, как они. Вот оно, оказывается, какое – чувство одиночества… Она ведь никогда прежде не сталкивалась с ним ни душевно, ни физически. Она попыталась было подавить свои неприятные мысли, но не позволило самоуважение – основа ее натуры. Ну а раз так, то, пока базар шел своим чередом, пока они с Мелани поджидали покупателей, голова у нее деятельно работала, подыскивая аргументы, чтобы оправдать самое себя, – подобная задача ей никогда не представлялась трудной.

Они просто дуры и истерички, носятся вечно с этим своим патриотизмом и Делом. И мужчины немногим лучше, только и твердят про насущные задачи и права штатов. А вот она, Скарлетт О’Хара Гамильтон, – она себе на уме. У нее-то есть голова на плечах и крепкий ирландский здравый смысл. Она не такая дура, чтобы поверить в это их Дело, но и не собирается выставлять себя на позор, открывая свои истинные чувства. У нее достаточно ума и практичности, чтобы разобраться с любой ситуацией, и незачем кому-то знать, что она на самом деле думает. Да-а, это был бы сюрприз всему базару! Потрясающе – забраться на площадку к музыкантам и заявить, что с войной пора кончать, чтобы все разъехались по домам растить свой хлопок, и опять были бы вечеринки, балы, кавалеры и уйма светло-зеленых платьев!

Самооправдание на какое-то время вернуло ей плавучесть, но зал все-таки вызывал отвращение. Киоск девочек Маклюр был и правда неприметен, не зря говорила миссис Мерривезер, в их угол редко кто заходил, и в долгие периоды простоя Скарлетт от нечего делать глядела ревнивым взором на веселую толчею. Мелани чувствовала ее дурное настроение, но приписывала это тоске по Чарлзу и потому не пыталась ее разговорить. Она нашла себе занятие – перекладывала с места на место вещицы, в надежде придать киоску более привлекательный вид, а Скарлетт просто сидела и угрюмо озирала манеж. Все его убранство было напрочь лишено вкуса. И особенно ее сердили цветочные завалы под портретами мистера Дэвиса и мистера Стивенса.

«Ну прямо алтарь! – фыркнула она. – И носятся с этими двоими, как будто это Бог Отец и Бог Сын! – Потом, испугавшись внезапно, принялась торопливо креститься, прося себе прощения за святотатство, но тотчас и спохватилась: – А что такого? Это же правда, все на них молятся, как на святых, а они самые обыкновенные люди, не более того, да еще весьма отталкивающего вида, если на то пошло».

Конечно, мистер Стивенс ничего со своей внешностью поделать не может, ну ладно, раз он на всю жизнь калека. А мистер Дэвис… Она вгляделась в четкие, чеканные черты. Все дело в этой его козлиной бороденке – вот что ее в нем так раздражает. Мужчинам следует быть чисто выбритыми – при этом допускаются усы, либо уж обрастать густой бородой во все лицо. «Похоже, эти жалкие три волосинки – предел его возможностей», – решила Скарлетт, не заметив в его лице холодного мощного интеллекта, влияющего на судьбы целого народа.

Нет, теперь ей было совсем не радостно, не то что вначале, когда она вся лучилась от счастья, что попала на вечер. Оказывается, присутствовать – это явно мало. А она именно присутствовала, но никак не участвовала. Никто не обращал на нее внимания, и она была здесь единственной незамужней молодой женщиной без кавалера. А ей всю жизнь принадлежали главные роли, она привыкла быть центром любого общества. Сплошная несправедливость! Ей семнадцать лет, и ноги сами притопывают по полу, желая прыгать и танцевать. Ей всего лишь семнадцать лет от роду, а у нее муж лежит на Оклендском кладбище, и младенец в колыбели у тети Питти, и все вокруг считают, что она должна удовольствоваться своей участью. А у нее грудь белее, и талия тоньше, и ножка меньше – возьмите хоть любую здесь девицу. Ну и что с того? С таким же успехом она могла бы лежать на кладбище рядом с Чарлзом, под камнем с надписью «…и возлюбленная его супруга».

Кто она, в самом-то деле? И не девушка, с которой можно танцевать и флиртовать, и не жена, которой полагается сидеть рядом с другими женами и критиковать танцующих и флиртующих. А для вдовы она недостаточно стара – вдовы должны быть старыми, жутко старыми, чтобы у них уже не было желания танцевать, флиртовать и нравиться. О, как это несправедливо, что ей следует сидеть тут тихой мышкой и являть собой воплощенное вдовье достоинство – в семнадцать лет! Несправедливо, что от нее требуется понижать голос и опускать глаза долу, когда к киоску подходит мужчина, тем более симпатичный.

У каждой девицы в Атланте мужчин выше крыши. Даже самые невзрачные веселятся и кокетничают напропалую, можно подумать – красавицы. И – ох, самое противное, что веселятся и кокетничают они в таких чудесных, премиленьких платьях!

А она сидит тут, как ворона, в своей глухой черной тафте с длиннейшими рукавами, застегнутая на все пуговицы до самого подбородка, и хоть бы намек на кружавчики или кантик, и ни единого украшения, только траурная ониксовая брошь от Эллен, – сидит она, бедная, и наблюдает, как эти липучие девицы виснут на рукавах у очень даже видных собою мужчин. И все потому, что Чарлз Гамильтон заболел корью. Даже не сумел умереть в сиянии ратной славы, чтобы она могла им хвастать.

Из духа противоречия Скарлетт облокотилась о прилавок, презрев постоянные напоминания Мамми, что нельзя, ни в коем случае нельзя упираться локтями, не то они будут некрасивые, жесткие и морщинистые. Вот и пусть! У нее вообще, наверное, больше не будет возможности выставить их напоказ. Она смотрела жадным взглядом на бальные платья, мелькавшие мимо: сливочно-желтый муар с гирляндами розовых бутонов; пунцовый атлас с оборками – восемнадцать ярусов! – и каждая окаймлена тоненькой черной бархатной ленточкой; нежно-голубая тафта, на юбку пошло не меньше десяти ярдов, и все пенится каскадами кружев; открытая грудь, соблазнительный цветок за корсажем…

К соседнему киоску направилась Мейбл Мерривезер, под руку со своим зуавом. На ней было яблочно-зеленое платье с такой широченной юбкой, что талия казалась просто ничтожным пустяком. А поверх нашито было множество кремовых воланов французского кружева, доставленного с последней контрабандой из Чарлстона. Мейбл так нахально колыхала этими своими воланами, точно это не знаменитый капитан Батлер, а она лично прорвалась с кружевами через блокаду.

«Как бы славно я смотрелась в этом платье, – подумала Скарлетт с черной завистью. – У нее же талия как у коровы. И зеленый – мой цвет, как раз к моим глазам… Интересно, отчего это блондинки так любят зеленое? У них кожа зеленеет, как старый сыр. Представить только, что мне никогда уж не носить такой цвет… Даже когда кончится траур. И даже если ухитрюсь снова выйти замуж. Тогда мне останется носить старушечий серый, бурый и лиловый».

С минуту она посокрушалась на предмет всеобщей вопиющей несправедливости. Как мало в жизни времени для веселья, для красивых платьев, для танцев и кокетства! Всего-то несколько лет – очень, очень мало! Потом ты выходишь замуж, одеваешься в унылые платья, у тебя появляются дети и пропадает талия. На балах ты сидишь по углам с другими благонравными матронами, а если и танцуешь, то со своим мужем или со старенькими джентльменами, которые оттопчут тебе все ноги. Если ты поступаешь не так, как положено, то матроны начинают о тебе говорить, и пиши пропало – твоя репутация загублена, а семья опозорена. Все-таки это ужасное расточительство – тратить все свое столь краткое девичество на изучение науки обольщения и применять эти познания только в течение года или двух. Скарлетт прошла выучку в руках Эллен и Мамми, и она понимала, что все у них было тщательно продумано и правильно, потому что всегда приносило ожидаемые результаты. Существуют определенные правила, которым нужно следовать, и если ты им следуешь, то твои усилия увенчаются успехом.

Со старыми дамами ты мила, бесхитростна, и наружность твоя выражает одно лишь простодушие – это уж, будь добра, постарайся, приложи все силы, так как старые дамы имеют на редкость острый глаз и неотступно следят за молодыми девушками, готовые, как кошки, выпустить когти при малейшей твоей неосторожности, будь то слово или взгляд. Со старыми джентльменами девушка должна быть весела, задорна и почти – но не совсем уж – готова флиртовать, чтобы старые дураки могли потешить свое тщеславие. Они тогда почувствуют себя молодыми и дьявольски неотразимыми, ущипнут тебя за щечку и скажут: «Ах ты, шалунья!» А ты, конечно, в подобных случаях заливаешься краской – обязательно! – иначе они будут щипать тебя с гораздо большим рвением, чем допускают приличия, а потом объявят своим сыновьям, что ты вертихвостка.

С девушками и молодыми женщинами ты разводишь сладкие слюни и целуешься с ними всякий раз, как увидишься, пусть хоть десять раз на дню. Ты нежно обнимаешь их за талию и даешь обнять себя тоже – не имеет значения, что тебе это противно. Ты восторгаешься их нарядами, поддразниваешь ухажерами, делаешь комплименты в адрес мужей и, скромно хихикнув, решительно отрицаешь за собой всякий шарм – ты с ними ни в какое сравнение не идешь! И самое главное: никогда не выдавать своих истинных мыслей, ни о чем, ведь и они этого никогда не делают.

Чужие мужья для тебя не существуют, даже если это твои прежние отвергнутые поклонники, которые теперь вдруг оказываются заманчиво притягательными. Если же ты будешь излишне мила с молодыми мужьями, то их жены осудят тебя, как вертихвостку, и это конец – твоя репутация погибла, больше тебе уж не заполучить ни одного кавалера, а тем более жениха.

А вот с молодыми холостяками – ах, это совсем другое дело! Можно засмеяться, стрельнув в такого глазом, – он тут же подлетит спросить, чем он так тебя развеселил. А ты отказываешься сказать ему, только смеешься еще загадочней, и он уже твой, он будет ходить неотступно вокруг, терзаясь неопределенностью. Можно наобещать – глазами, разумеется, – море волнующих вещей, и он приложит все старания, чтобы остаться с тобой наедине. И вот вы оказываетесь вдвоем, и ты на него очень, очень разобидишься и очень, очень рассердишься, когда он попытается тебя поцеловать. Ему придется извиняться, что повел себя как мужлан, как чурбан неотесанный, и ты простишь его – да так нежно, что он сразу предпримет вторую попытку. Иной раз – но не часто – можно позволить себя поцеловать. (Эллен и Мамми ее этому не учили, но она сама узнала, что это действует неотразимо.) После этого следует расплакаться: «Ах, я сама не знаю, что такое на меня нашло, вы теперь уж не сможете меня уважать». Он осушит твои слезы и сделает предложение, чтобы доказать немедленно, как сильно он тебя уважает. А еще можно… ах, да множество есть уловок, которые можно пускать в ход, когда имеешь дело с холостяком, и она знает их все! Долгий взгляд искоса; улыбка, полускрытая веером; особенная походка, когда юбка качается колоколом; слезы, смех, лесть, милое участие – эти трюки срабатывали всегда. Только с Эшли не помогло ничего.

Нет, все-таки в этом есть что-то неправильное: выучиться таким хитроумным штучкам, использовать их в течение очень короткого промежутка времени, после чего убрать на задворки памяти за ненадобностью. А как было бы чудесно вообще не выходить замуж, оставаться пленительной, носить светло-зеленые платья и чтобы за тобой всю жизнь ухаживали красивые мужчины! Однако если продолжать в таком духе слишком долго, то ведь станешь старой девой, и всякий будет называть тебя за глаза бедняжкой, да еще с этаким отвратительным самодовольством. Нет уж, лучше выйти замуж и сохранить чувство собственного достоинства, даже если больше не знать никаких радостей.

Ох, до чего же все запутано в жизни! И с какой стати ей, идиотке, взбрело в голову выбрать среди всех людей этого несчастного Чарлза и закончить свою жизнь в шестнадцать лет?

Наверное, она бы и дальше предавалась самобичеванию и несбыточным мечтам, но тут произошло движение в зале, публика расступилась, дамы предусмотрительно прижали руками свои кринолины, чтобы от неосторожного соприкосновения они не вздыбились и не открыли панталоны выше, чем дозволяют приличия. Скарлетт встала на цыпочки и увидела поверх голов, как капитан ополчения поднимается на оркестровую площадку и отдает команды. Половина роты выстроилась в шеренгу и несколько минут демонстрировала выучку. У доблестных воинов пот выступил на лбу, а публика разразилась криками восторга и аплодисментами. Скарлетт прилежно похлопала вместе со всеми, а когда ополченцы бросились штурмовать киоски с пуншем и лимонадом, обернулась к Мелани: надо начинать парад верноподданнических настроений, и чем скорее, тем лучше.

– Прекрасно смотрятся, правда?

Мелани вся была погружена в какую-то суету с перекладыванием пустяков на прилавке, но ответила, не потрудившись понизить голос:

– Многие из них смотрелись бы куда лучше в серой полевой форме в Виргинии.

Совсем рядом стояли гордые матери ополченцев, и они, конечно, расслышали эту реплику. Миссис Гинан вспыхнула, как маков цвет, и тут же побелела: ведь ее двадцатипятилетний сын Вилли был как раз в этой роте. Скарлетт пришла в ужас: услышать такие слова – и от кого?! – от Мелани!

– Мелли, ты что?

– Ты же знаешь, Скарлетт, что я права. Я не имею в виду мальчиков и стариков, но основу-то ополчения составляют люди, вполне способные держать винтовку, а именно это и требуется от них в данный момент.

– Но… Но… – начала Скарлетт, никогда прежде не забивавшая себе голову подобными материями. – Кто-то ведь должен оставаться дома, чтобы… – Она опять сбилась, пытаясь припомнить, что такое говорил ей Вилли Гинан в оправдание своего присутствия в Атланте. – А, вот! Чтобы защитить нас от вторжения!

– Никто к нам не вторгается и вторгаться не думает, – холодно отрезала Мелани, глядя на группу ополченцев с лимонадом. – И лучший способ не допустить вторжения – это отправиться в Виргинию и бить там янки. А что касается всех этих разговоров, якобы отряд нужен здесь, чтобы удержать негров от мятежа, то ничего глупее я не слышала. С какой стати нашим людям бунтовать? Это просто оправдание для трусов. Я уверена, мы бы разбили янки за месяц, если бы ополчение из всех штатов двинулось в Виргинию. Вот так-то!

– Да что с тобой, Мелли? – опять воскликнула Скарлетт, пораженная до глубины души.

Темные бархатные глаза Мелани полыхнули гневом.

– Мой муж не убоялся пойти на фронт, и твой тоже. И по мне лучше уж обоим погибнуть, чем вот так, дома… О, прости меня, родная, прости, это жестоко с моей стороны и необдуманно…

Она покаянно гладила Скарлетт по руке, а Скарлетт все так же смотрела на нее остановившимся взглядом. Но думала она не о покойном Чарлзе – она боялась за Эшли. А вдруг ему тоже суждено умереть? Она быстро отвернулась и надела дежурную улыбку, завидев у своего киоска доктора Мида. Они поздоровались.

– Ну, девочки, вы просто молодцы, что пришли, – похвалил их доктор. – Я понимаю, какая это жертва, но ради Дела… Хочу сообщить вам один секрет. Есть довольно неожиданный способ собрать сегодня побольше средств для госпиталя, да боюсь, кое-кого из наших дам это шокирует.

Он приостановился, хмыкнул и подергал себя за седую бороденку.

– И что же? Ну скажите скорей!

– Нет, вот сейчас подумал и решил: лучше подержать и вас тоже в неведении. Но вы, девочки, должны стоять за меня, если церковь потребует моего изгнания. Хотя я ведь ради госпиталя. Вы меня поймете. Ничего подобного у нас прежде не бывало.

Доктор направился к дамам-патронессам, полный сознания собственной значительности, а Скарлетт и Мелани повернулись друг к другу немедленно обсудить, что это может быть за секрет, но к киоску подошли два старых джентльмена и громогласно потребовали отпустить им десять миль кружевной каемочки. «Ну, в конце-то концов, старые джентльмены все же лучше, чем никаких джентльменов вовсе», – подумала Скарлетт, отмеривая каемку и скромно позволяя потрепать себя по подбородку. Старые ловеласы взяли курс на киоск с лимонадом, а на их месте появились другие покупатели. Вообще-то у их киоска было не так людно, как там, где слышались переливы смеха Мейбл Мерривезер, хихиканье Фанни Элсинг или веселые реплики девиц Уайтинг. Мелли же просто работала, как форменная лавочница, отпуская совершенно ненужные вещи мужчинам, которым никогда в жизни не представится возможность как-то употребить их в дело, а Скарлетт старательно ей подражала.

Народ толпился у каждого прилавка, но только не у них с Мелани. В других киосках девушки щебетали, а мужчины делали покупки. А к ним если кто и подходил, то в основном чтобы поговорить, как они вместе с Эшли учились в университете и каким отличным солдатом он себя показал, а также со скорбным видом покачать головой по поводу смерти Чарлза и непременно сказать, какая это большая утрата для города.

И вдруг оркестр начал «Эй, Джонни Букер, патлатый ниггер», и по залу раскатились горячие ритмы и томительные синкопы негритянской музыки. Скарлетт чуть не взвизгнула. Она хотела танцевать! Она жаждала танца! Она смотрела в зал, притопывая ножкой в такт музыке, и зеленые глаза блестели, выдавая нетерпеливое желание.

А на другом конце зала какой-то человек, только что вошедший и остановившийся в дверях, заметил ее, сразу узнал и принялся внимательно караулить взгляд этих зеленых, чуть косо поставленных, блистающих глаз на сердитом бунтарском лице. Потом усмехнулся про себя, потому что прочел призыв, понятный каждому мужчине.

Он был в дорогом вечернем костюме – высокий человек, на голову выше стоящих рядом офицеров, грузный в плечах, но сужающийся конусом книзу, к поясу и дальше, к до нелепости маленьким ногам в лаковых ботинках. Строгий черный костюм, тонкая гофрированная рубашка, брюки, самым щегольским образом натянутые штрипками на высокий подъем стопы, – все это находилось в странном несоответствии с его лицом и сложением: холеный, одетый на манер денди, мощный и опасный даже в своей ленивой грации. Волосы у него были черны как смоль; коротко подстриженные усики изгибались тонкой полоской, придавая ему какой-то заграничный вид – особенно в сравнении с лихими, вразлет, усищами кавалеристов. Он выглядел – и был – человеком сильного и здорового аппетита к жизни, чего нисколько не стеснялся. Вид имел совершенно уверенный, но было в нем нечто оскорбительно высокомерное, а наглые глаза, устремленные на Скарлетт, мерцали злорадством, пока она не почувствовала, наконец, его настойчивый взгляд.

Она посмотрела в его сторону. Где-то в глубине сознания звякнул колокольчик узнавания: да, этот человек знаком ей, но вот кто он такой, она вспомнила не сразу. Однако за многие месяцы это был первый мужчина, проявивший к ней интерес, и она послала ему роскошную улыбку. Он поклонился, она чуть присела в ответ, а затем, когда он выпрямился и пошел к ней мягкой, скользящей поступью индейца, у нее от ужаса рука сама поднялась к губам. Она его вспомнила.

Это было подобно удару грома. Она стояла как парализованная, пока он прокладывал себе путь сквозь толпу. Потом повернулась в слепой панике, надеясь спастись в буфетной, но зацепилась юбкой за какой-то гвоздь в своем киоске. Она яростно задергала, затеребила юбку, и в этот момент он уже был возле нее.

– Позвольте мне, – произнес он, наклоняясь и распутывая оборку. – Я не смел и надеяться, что вы вспомните меня, мисс О’Хара.

Странно: его голос оказался приятен слуху – хорошо модулированный голос джентльмена, звучный, медлительный и с оттяжечкой, присущей чарлстонцам.

Она посмотрела на него с молчаливой мольбой, вся малиновая от стыда за ту сцену с Эшли, свидетелем коей он был, наткнулась на веселый взгляд чернющих глаз – чернее она в жизни не видала – и поняла, что он откровенно и безжалостно забавляется ее смущением. Вот уж кого она меньше всего ожидала тут встретить. Презренный негодяй, который губит девушек! Его же не принимают в приличном обществе! Подлый тип, сказавший ей в лицо – и с полным на то основанием, – что она не леди.

На звук его голоса обернулась Мелани, и Скарлетт впервые возблагодарила Господа за существование невестки.

– Как… Это ведь мистер Ретт Батлер, если не ошибаюсь, – проговорила неуверенно Мелани и подала руку. – Мы встречались…

– По счастливому случаю оглашения вашей помолвки, – докончил он, склоняясь к ее руке. – Очень любезно с вашей стороны вспомнить меня, миссис Уилкс.

– И что же привело вас сюда, мистер Батлер, так далеко от Чарлстона?

– Скучные деловые обязательства, миссис Уилкс. Теперь я буду часто наезжать к вам. Я нахожу, что должен заниматься не только ввозом товаров, но и надзором за передачей их по назначению.

– Ввозом… – начала было Мелли, наморщив лоб, но тут же расплылась в довольной улыбке: – О, так вы, стало быть, и есть тот самый капитан Батлер, о котором мы столько наслышаны! У нас тут все девушки в ваших платьях. Скарлетт, ну разве это не потрясающе… Что с тобой, дорогая, тебе плохо? Присядь-ка скорее.

Скарлетт опустилась на табурет. Дыхание у нее так участилось, что она испугалась, как бы шнуровка не лопнула. Вот ужас! И надо же было такому случиться! А она-то думала, что никогда больше не встретит этого человека.

Он схватил с прилавка черный веер Скарлетт и принялся заботливо ее обмахивать – чересчур заботливо, с серьезной миной, но по-прежнему с чертиками в глазах.

– Тут у вас совершеннейшая духота, ничего удивительного, что мисс О’Хара стало дурно. Могу я проводить вас к окну?

– Нет! – отрезала Скарлетт, и Мелани даже вздрогнула от ее грубости.

– Она больше не мисс О’Хара. Она теперь миссис Гамильтон и моя сестра, – пояснила Мелли и обласкала Скарлетт быстрым взглядом.

Скарлетт ощутила приступ удушья, увидев, какое выражение появилось на смуглой пиратской физиономии капитана Батлера.

– К обоюдной, я уверен, выгоде двух прелестных дам, – пропел он, отвешивая легкий поклон.

То была обычная реплика из мужского арсенала, простая учтивость, но он вложил в нее, как показалось Скарлетт, прямо противоположный смысл.

– Ваши супруги, я полагаю, тоже присутствуют здесь? Я был бы рад случаю возобновить знакомство.

Мелани гордо вскинула голову:

– Мой супруг в Виргинии. А Чарлз… – И голос ее пресекся.

– Он умер в лагере.

Скарлетт выговорила это решительно и четко, она только что не стреляла словами. Он когда-нибудь уберется отсюда, этот тип? Мелани уставилась на нее, пораженная, но капитан Батлер уже принял покаянную позу:

– Любезные дамы… Как я мог! Вы должны простить мне – я человек сторонний. Позвольте лишь сказать в утешение, что павший за Родину остается жить в веках.

Мелани улыбнулась ему сквозь слезы, а у Скарлетт все нутро перевернулось от возмущения и бессильной злости. Вот ведь он опять подал вежливую реплику, ответил очередной любезностью, как сделал бы любой другой джентльмен в подобных обстоятельствах, но он-то совсем не то имел в виду! Он над ней глумится. Он знает, что она не любила Чарлза. А Мелли, взрослая дура, ничего в нем не понимает, хотя могла бы видеть его насквозь. Скарлетт замерла от страха и взмолилась в душе: «О Господи, не допусти, чтобы кто-нибудь видел его насквозь!» А вдруг он сам расскажет? Ну конечно, он ведь не джентльмен, а никогда нельзя знать заранее, чего ждать от человека, если он не джентльмен. К таким неприложимы обычные стандарты. Она подняла глаза и увидела, что у него уголки рта опущены – он ухмыляется, делая вид, что сочувствует ей, да при этом еще старательно размахивает веером. Что-то в его наружности она усмотрела вызывающее, и тотчас дух ее неукротимый снова взыграл, и силы вернулись – вместе с приливом неприязни. Она вырвала веер у него из руки и заявила колко:

– Со мной все в порядке. И нет нужды поднимать мне волосы дыбом.

– Скарлетт, милая! Вы должны простить ее, капитан Батлер, она сама не своя, когда при ней произносят имя бедного Чарлза. Наверное, нам все же не следовало приходить сюда, мы ведь еще в трауре, как видите, и ей это в тягость – вся эта суета, веселье, музыка… Бедная детка.

– Вполне вас понимаю, – изрек капитан Батлер чрезвычайно серьезно. Однако выражение лица его изменилось, когда он обернулся к Мелани и смерил ее изучающим взглядом, проникнув, кажется, до самого дна ее чистых, полных искренней тревоги глаз. Мягко, с невольным уважением он добавил: – А вы, мне думается, очень отважная маленькая леди.

«А обо мне и речи нет!» – возмутилась про себя Скарлетт. Мелани же улыбнулась застенчиво:

– Ну что вы, капитан Батлер! Просто госпитальный комитет попросил нас взять на себя этот киоск, потому что в последнюю минуту… простите… Вам чехол на подушку? Вот очень приятный, с флагом… – И она занялась с тремя кавалеристами, подошедшими к прилавку. Капитан Батлер показался ей достойным человеком, она еще успела подумать, какой он все-таки славный, но тут же о нем позабыла, сосредоточившись совсем на другом и горько сожалея, что ее юбки отгорожены от публики в зале всего лишь тонкой марлей, а не чем-то более существенным. Дело в том, что сбоку от прилавка стояла плевательница, а в пускании струй жеваного табака конники, как выяснилось, были далеко не столь метки, как в стрельбе из пистолетов. А вскоре она выбросила из головы и капитана, и Скарлетт, и плевательницу, потому что киоск обступили покупатели.

А Скарлетт тихо сидела на скамеечке, обмахиваясь веером, не смея поднять глаз и желая только одного: чтобы капитан Батлер убрался на палубу своего корабля, где ему самое место.

– И много ли времени прошло, как умер ваш муж?

– О да, очень. Почти год.

– Согласен. Можно сказать, эон[9].

У Скарлетт не было уверенности насчет этого эона, зато глумливую интонацию она распознала безошибочно и потому промолчала.

– А долго ли вы были замужем? Простите мои расспросы, я давно не бывал в ваших краях.

– Два месяца, – выдавила Скарлетт.

– Трагедия, иначе не скажешь, – продолжал он в той же манере светской беседы.

«Черти бы его задрали! – Скарлетт рассвирепела. – Будь это кто угодно другой, я бы заморозила его взглядом и выставила вон. А этот тип знает про Эшли и понимает, что я не любила Чарлза. У меня руки связаны». Так что вслух она ничего не сказала, сидела и упорно разглядывала свой черный веер.

– И это ваше первое появление в обществе?

Скарлетт затараторила быстро и сбивчиво, пытаясь объяснить:

– Да, я знаю, это как-то несообразно, но, видите ли, девочки Маклюр, это им надо было здесь сидеть, а их вызвали срочно, а больше никого не нашлось, и вот мы с Мелли…

– Ради Дела никакая жертва не может быть слишком велика!

Вот то же самое сказала сегодня миссис Элсинг, но, когда она это произносила, слова звучали совсем иначе. Острый ответ готов был уже сорваться с языка, но Скарлетт его придержала: в конце концов, она здесь не ради Дела, а потому просто, что ей надоело сидеть взаперти.

– Я всегда считал, – проговорил он раздумчиво, – что система траура, при которой женщина замурована в креп до конца дней и лишена нормальных жизненных радостей, является столь же варварской, как сати в Индии.

– Сети? Чьи сети?

Он рассмеялся, а она вспыхнула, уличенная в невежестве. Она терпеть не могла людей, которые употребляют слова, ей незнакомые.

– В Индии, когда мужчина умирает, его не предают земле, а сжигают. Жена восходит на погребальный костер и сгорает вместе с ним.

– Какой ужас! Зачем это, почему? И полиция ничего не предпринимает?

– Нет, конечно. Жена, которая не пожелает предать себя огню, станет изгоем. Все достопочтенные индийские матроны будут говорить про нее, что она не умеет вести себя как приличествует благородной леди – в точности как вон те достойные матроны в углу стали бы говорить о вас, если бы вы появились сегодня в красном платье и вышли в первой паре в кадрили. Лично я считаю сати более милосердным, чем наш прелестный южный обычай хоронить вдов заживо.

– Как вы посмели сказать, что я похоронена заживо!

– О! А как упорно держатся женщины за свои цепи! Вы находите индийский обычай варварским – а хватило бы у вас храбрости вообще явиться сюда, если б не нужды Конфедерации?

Доводы подобного свойства всегда сбивали Скарлетт с толку, а теперь она и вовсе смешалась, потому что чувствовала, хоть и смутно, что по существу-то он прав. Однако пора уже поставить его на место.

– Я бы, разумеется, сюда не приехала. Это было бы… ну-у… было неуважительно к… Это выглядело бы так, словно я не люб…

Он ловил ее слова, он находил в них какое-то циничное развлечение, и она не сумела продолжить. Ему-то известно, что она не любила Чарлза, при нем она не может притворяться и разводить положенные сантименты. Это кошмар, форменный кошмар – иметь дело с человеком, если он не джентльмен. Правила южного рыцарства требуют, чтобы джентльмен сделал вид, что верит словам женщины, даже если заведомо известно, что она лжет. Джентльмен подчиняется правилам, подает нужные реплики и всячески облегчает жизнь леди. Но этому человеку, похоже, наплевать на правила, он откровенно забавляется, рассуждая на такие темы, которых никто другой не коснется.

– Я жду, затаив дух.

– Вы страшный, – сказала она беспомощно и опустила глаза.

Он перегнулся через прилавок и прошипел ей в самое ухо, очень правдоподобно имитируя драматический шепот злодеев, что появляются изредка на сцене «Атенеума»:

– Бояться не надо, красавица, я сохраню твою преступную тайну.

Она передернулась:

– Ой! Зачем вы так говорите!

– Да я просто хотел снять тяжесть с вашей души. А вы думали, я должен был сказать: «Будь моей, красотка, не то я открою все»?

Она нечаянно встретилась с ним глазами и увидела, что он дразнит ее, как мальчишка. И вдруг она прыснула. Ну и положеньице, глупее не придумаешь! Он тоже рассмеялся, причем так громко, что почтенные дамы в углу посмотрели в их сторону. Отметив, что вдова Чарлза Гамильтона, по всей видимости, очень неплохо проводит время с совершенно чужим человеком, они обменялись неодобрительными взглядами и сблизили головы.

Под барабанную дробь на эстраду поднялся доктор Мид и простер руки, ожидая тишины. Кругом зашикали. Доктор начал:

– Мы все должны от души поблагодарить наших очаровательных дам, чьими неустанными патриотическими усилиями организована эта ярмарка, удавшаяся не только в денежном смысле. Посмотрите, как преобразился этот грубый зал! Настоящий цветник, душистый сад, под стать тем чарующим розовым бутончикам, что я вижу вокруг.

Собравшиеся одобрительно похлопали.

– Дамы старались как могли, здесь все – плоды их труда, и те прекрасные вещи, что выставлены в киосках, вдвойне прекрасны оттого, что сделаны восхитительными ручками наших прелестных южанок.

Опять раздались аплодисменты и возгласы поддержки, а Ретт Батлер, стоявший сбоку от Скарлетт, прислонясь небрежно к прилавку, сказал ей вполголоса:

– Экий козел напыщенный, правда?

Скарлетт была потрясена. Как можно отзываться столь непочтительно о человеке, которого любит вся Атланта! Но доктор и правда оказался похож на козла – эти его седые трясущиеся баки и бородка… Так что Скарлетт, хоть и метнула в Батлера укоризненный взгляд, с трудом удержалась от смешка. А доктор меж тем продолжал:

– Но всего этого недостаточно. Добрейшие дамы из госпитального комитета, чьи прохладные ладони остужают горящие в лихорадке лбы и помогают людям, получившим ранения в жестоких боях за самое правое Дело на свете, вырваться из железной хватки смерти, – да, наши благородные дамы знают наши нужды. Я не стану перечислять их. Нам требуется больше средств, чтобы закупать медикаменты в Англии. Сегодня здесь с нами неустрашимый капитан, который целый год успешно преодолевает блокаду, он будет и впредь совершать свои смелые рейды и доставлять нам необходимые лекарства. Это – капитан Ретт Батлер!

Будучи застигнут врасплох, борец с блокадой раскланялся самым изящным и непринужденным образом – даже чересчур изящным, подумала Скарлетт, пытавшаяся в нем разобраться. Словно своей сверхучтивостью подчеркивал глубину презрения ко всем присутствующим. Его поклон был встречен взрывом аплодисментов, а из угла вытянулись шеи. Так вот, значит, с кем любезничает вдова Чарлза Гамильтона! А бедный Чарли и умер-то всего – года не прошло!

– Нам нужно золото, и я прошу его у вас, – говорил доктор. – Я прошу жертвы, но жертвы столь малой, просто смехотворно малой в сравнении с теми жертвами, что приносят наши доблестные мужчины в серых мундирах. Леди, мне нужны ваши драгоценности. Но разве мне? Нет, это Конфедерации нужны ваши драгоценности, это Конфедерация взывает к вам, и я знаю, ни одна из вас не откажет. Как чудесно сверкают камни на милой ручке! Как прекрасен блеск золотой броши на груди у патриотки! Но ваша жертва будет прекрасней всех сокровищ мира! Золото пойдет в переплавку, камни – в продажу, а эти деньги – на покупку лекарств и медицинского оборудования. А сейчас, леди, вот эти двое из наших раненых солдат будут обходить вас с корзинкой, и… – Окончание его речи потерялось в шквале аплодисментов и восторженных выкриков.

У Скарлетт первая мысль была о том, как хорошо, просто замечательно, что траур запрещает ей носить бриллиантовые серьги, тяжелую золотую цепочку бабушки Робийяр, золотые с черной эмалью браслеты и гранатовую брошь. Она увидела маленького зуава – он крутился в толпе, с корзинкой на здоровой руке, совершая обход зала по ее стороне; увидела, как горячатся женщины, молодые и старые, со смехом, даже с азартом стягивают свои кольца и браслеты, с притворным писком вынимают серьги из ушей, помогают друг другу расстегивать тугие замочки ожерелий и откреплять броши. Тихонько и непрестанно позвякивал металл, то и дело раздавалось возбужденное: «Постойте! Вернитесь! Я уже открепила, вот!» Мейбл Мерривезер освобождала руки от чудесных парных браслетов, надетых выше и ниже локтей. Фанни Элсинг, крикнув «Мама, можно мне?», вытянула из кудрей золотые гребни с жемчужным орнаментом – этот гарнитур был фамильной драгоценностью и передавался из поколения в поколение. И всякий раз, как очередной дар падал в корзинку, вспыхивали аплодисменты и одобрительные восклицания.

А ухмыляющийся коротыш приближался к киоску Скарлетт. Корзинка у него на руке отяжелела, а пока он обходил Ретта Батлера, туда упал еще и массивный золотой портсигар, брошенный небрежной рукой. Зуав поставил корзинку на прилавок, но Скарлетт только покачала головой и развела руками, показывая, что ей нечего туда положить. Это было крайне неприятно – оказаться единственной, кто не дал ничего. И как раз в тот момент, когда она взмахнула рукой, перед глазами у нее сверкнуло обручальное кольцо.

Она попыталась вспомнить Чарлза – как он выглядел, когда надевал это кольцо ей на палец. Но воспоминание таяло, распадалось на части, его затмевало раздражение, как всегда бывало при одной только мысли о нем. Это ведь все Чарлз, это из-за него жизнь для нее кончилась, из-за него она превратилась в старуху.

С внезапной злостью она схватилась за кольцо, но оно сидело плотно. Зуав шагнул к Мелани.

– Стойте! – вскрикнула Скарлетт. – У меня есть кое-что для вас.

Кольцо снялось. Подняв руку, чтобы бросить его в корзинку на груду перстней, цепочек, часиков, ожерелий, заколок и брошей, Скарлетт встретилась глазами с Батлером. Он скривил губы в легкой усмешке. Она с вызовом швырнула кольцо в общую кучу.

– О, моя дорогая, – прошептала Мелани, сжав ей руку и сияя глазами, полными гордости и любви. – Ты молодец, молодец! Постойте… Лейтенант Пикар, подождите, пожалуйста, у меня тоже есть что-то для вас.

Она подергала свое собственное обручальное кольцо – это кольцо, как было известно Скарлетт, не снималось никогда, ни единого разочка с тех пор, как Эшли надел ей его на палец. Что оно значит для Мелани, Скарлетт понимала, как никто другой. Кольцо сползло с трудом и на краткий миг было крепко зажато в маленькой ладошке. Затем бережно было уложено на горку украшений. Зуав двинулся к группе пожилых дам в углу, а две девушки стояли и смотрели ему вслед: Скарлетт с откровенно бунтарским видом, а Мелани такая разнесчастная, что лучше бы уж плакала. Мужчина, стоявший рядом с ними, умел замечать подобные вещи.

– Если бы у тебя не хватило на это мужества, то я бы точно не решилась, – сказала Мелани, обняв Скарлетт за талию и притянув ее к себе.

А Скарлетт нестерпимо захотелось стряхнуть с себя ее руки и крикнуть: «Да отстань ты, ради бога!» – и не просто крикнуть, а заорать во все горло, как Джералд в минуты раздражения. Но, поймав взгляд Батлера, она только улыбнулась – правда, довольно кисло. Все-таки это ужасно действует на нервы, что Мелли вечно не так ее понимает. А впрочем, это гораздо предпочтительней, чем если бы она заподозрила ее истинные мотивы.

– Прекрасный жест, – мягко заметил Ретт Батлер. – Такие жертвы, как ваши, воодушевляют парней в сером.

И опять резкий ответ чуть не сорвался с языка, и Скарлетт стоило труда себя перебороть. Он все время насмехается! Вот что бы он ни сказал, в любом слове насмешка. О, как же он ей опротивел – развалился тут у киоска! Но было и нечто возбуждающее в его присутствии. От него веяло теплом, жизненной силой, энергией, атмосфера вокруг него искрила электричеством. И в ответ на вызов черных его глаз восстала вся ее ирландская суть. Скарлетт решила, что надо разок-другой щелкнуть его по носу, немного посбивать с него спесь. Он знает ее тайну и считает поэтому, что она в его власти. Это недопустимо. Она должна положение изменить, лишить его преимущества. Скарлетт подавила горячее желание немедленно и в точности сообщить ему все, что она о нем думает. На сахар-то мухи лучше ловятся, чем на уксус, как любит повторять Мамми, вот Скарлетт сейчас и поймает муху, чтоб уж больше не зависеть от милости этого типа. И она улыбнулась ему очень мило, намеренно игнорируя его издевку:

– Благодарю вас! Такой комплимент, да еще от столь известного человека, как капитан Батлер, дорогого стоит.

Он закинул голову и громко, от души захохотал. Заржал – так это назвала разъяренная Скарлетт, вновь вспыхивая пунцовым румянцем.

Отсмеявшись, он наклонился, чтобы никто вокруг их не слышал, и заговорил требовательно:

– А почему вы не скажете, что на самом деле обо мне думаете? Почему не говорите, что я чертов мерзавец и никакой не джентльмен и что мне лучше самому убраться, а не то вы кликнете этих доблестных молодцев в сером и велите им выставить меня вон?

На сей раз Скарлетт употребила поистине героические усилия, чтобы прижать свой ядовитый язычок.

– Ну-у, капитан Батлер! Что это вы так? Можно подумать, никто не знает, какая вы знаменитость, какой храбрец, какой… какой вы…

– Вы меня разочаровали, – заявил он.

– Разочаровала? Я?

– Да. Обстоятельства нашей первой, насыщенной событиями встречи дали мне основание сказать себе, что передо мной девушка не просто красивая, но и смелая духом. Теперь же я вижу просто красивую девушку.

Скарлетт всполошилась:

– То есть вы хотите сказать, что я трусиха?

– Именно. Вам недостает смелости говорить, что думаете. Когда я впервые встретил вас, я подумал: вот девушка – одна на миллион. Она не похожа на этих тусклых глупышек, которые верят всему, что скажет мама, поступают, как она велит, и не имеет значения, что они сами при этом чувствуют. Свои желания, чувства и жалкие разбитые сердечки они будут скрывать под потоками сладких речей. Я подумал: мисс О’Хара – девушка редкого темперамента. Она знает, чего она хочет, она не остановится перед тем, чтобы высказаться напрямик… и она умеет швыряться вазами.

– О, – выдохнула Скарлетт, давая волю бешенству. – Ну так я выскажусь напрямик и немедленно! Если бы в вас была хоть капелька воспитанности, вы никогда бы не подошли и не заговорили со мной. Вы бы поняли, что не следует больше никогда попадаться мне на глаза – я этого не хочу! Но вы не джентльмен. Вы просто отвратительное, низкое, дурно воспитанное существо! И вы полагаете, что раз ваши жалкие лодчонки как-то ускользают от янки, то вы имеете право находиться здесь и глумиться над мужчинами, действительно отважными, и над женщинами, жертвующими всем ради Дела…

– Стоп, стоп! – Он ухмыльнулся. – Вы очень хорошо начали, говорили так, как думаете, и вдруг… Вот насчет Дела – этого мне не нужно, я сыт им по горло, ручаюсь, что и вы тоже.

– Да как вы…

Но больше она ничего сказать не сумела, злясь на себя безмерно, что попалась в его ловушку.

– До того как вы меня заметили, я стоял вон там, в дверях, и наблюдал за вами, – произнес он. – Смотрел и на других девушек. У них у всех одинаковые лица, как по шаблону. Ваше – нет. У вас легко читаемое лицо. Готов ставить что угодно – вам безразлично ваше сегодняшнее занятие, и думали вы не о госпитале и, уж конечно, не о нашем общем Деле. Весь ваш облик говорил о том, что вам страшно хочется танцевать и веселиться – а вот нельзя! От этого вы просто с ума сходили. Скажите же честно. Я не прав?

– Мне больше нечего сказать вам, капитан Батлер, – отчеканила она сухо, изо всех сил стараясь прикрыться обрывками былого достоинства. – Звание «великого борца с блокадой» не дает вам права оскорблять женщин.

– Великий борец? Отличная острота. Я вас умоляю, уделите мне еще минуту вашего драгоценного времени, прежде чем повергнуть меня во тьму забвения. Я бы не хотел, чтобы у столь прелестной маленькой патриотки осталось неверное представление о моем вкладе в Дело Конфедерации.

– Я не стану слушать вашу похвальбу.

– Для меня это бизнес. На блокаде я делаю деньги. Когда этот бизнес перестанет быть доходным, я его брошу. Ну, что вы об этом думаете?

– Я думаю, что вы меркантильный, низкий мерзавец – под стать янки.

Он оскалил зубы в ухмылке:

– Именно! Кстати, янки помогают мне делать деньги. На прошлом месяце я привел свое судно прямо в гавань Нью-Йорка и взял груз.

– Что-о?! – вырвалось у Скарлетт. Она была заинтригована и взволнована против воли. – И они не обстреляли вас из пушек?

– О, святая простота! Конечно нет. Среди сторонников Союза полно людей, которым здоровый патриотизм ничуть не мешает заработать денег на продаже товаров конфедератам. Я привожу свое судно в Нью-Йорк, делаю закупки в торговых домах янки, не в открытую разумеется, и исчезаю. Когда же там становится немного опасно, я иду в Нассау, на Багамы, куда те же самые патриоты Союза доставляют для меня порох, пушки и юбки с кринолинами. Гораздо удобнее, чем плавание в Англию. Бывает иногда трудновато войти в Уилмингтон или в Чарлстон, но чего только не сможет сделать золотишко! Даже удивительно.

– О, я всегда знала, что янки продажные, но не представляла себе…

– Ну к чему эта игра в слова? Ах, янки продажные, они зарабатывают себе на жизнь, продавая Союз штатов! Перед лицом вечности это никакого значения не имеет. Результат будет тот же самый. Они понимают, что Конфедерация будет разбита, так почему бы не поиметь с этого что-нибудь?

– Они – разобьют – нас?

– Конечно.

– Будьте любезны, оставьте меня. Или мне нужно вызвать экипаж и уехать домой, чтобы только избавиться от вас?

– Пылкая маленькая бунтарка, – обронил Ретт и неожиданно опять сверкнул зубами в этой своей мерзкой ухмылке.

Он откланялся и зашагал прочь, предоставив ей и дальше пылать от бессильной ярости и негодования. Вдобавок в ней рождалась обида, в причине и природе которой она не в состоянии была до конца разобраться. Это была обида ребенка, видящего крах своих иллюзий. Как он посмел развенчать борцов с блокадой! И как посмел заявить, что Конфедерация будет разбита! Да его расстрелять за такое! Расстрелять как изменника! Она поглядела в зал, на привычные лица, такие мужественные, уверенные в победе, такие верные, – и ледяная игла шевельнулась в груди. Они будут разбиты? Эти люди? Никогда! Сама мысль об этом была недопустимой и предательской.

– О чем это вы тут шептались вдвоем? – спросила Мелани, повернувшись к Скарлетт, как только отошли покупатели. – Миссис Мерривезер с вас не сводила взгляда, я видела, но ничего не могла поделать, а ты же знаешь, родная, как она любит поговорить.

– Ох, он совершенно невозможен, этот тип. Грубиян и хам. А что до миссис Мерривезер, то пусть эта старая ведьма говорит что хочет. Меня уже тошнит, надоело разыгрывать из себя дурочку ради ее благоволения.

– Что ты, Скарлетт! – вскрикнула пораженная Мелани.

– Ш-ш-ш! – отозвалась Скарлетт. – Видишь, доктор Мид собирается еще что-то объявить.

Общество опять притихло, поскольку доктор Мид возвысил голос, для начала рассыпавшись в благодарностях дамам, которые так щедро распорядились своими драгоценностями.

– А теперь, леди и джентльмены, я намерен предложить вам сюрприз, нечто небывалое, боюсь даже, что кое-кто будет шокирован. Но прошу вас помнить, что все это делается для госпиталя и для наших мальчиков, которые там лежат.

В предвкушении сюрприза все подались вперед, каждый горел нетерпением угадать, что же такое шокирующее может предложить им почтенный доктор.

– Сейчас начнутся танцы, и первым номером, конечно, будет кадриль, а за ней вальс. И дальше тоже каждому танцу – польке, шотландскому, мазурке – будет предшествовать короткая кадриль. Мне очень хорошо известно, какое соперничество разгорается обычно среди кавалеров за право повести кадриль, поэтому… – Тут доктор промокнул лоб платком и метнул испытующий взгляд в угол, где среди дам-патронесс сидела его жена. – Поэтому, джентльмены, если вы желаете повести кадриль с дамой по вашему выбору, вы должны за нее заплатить. Аукционистом буду я, а выручка пойдет в пользу госпиталя.

Веера замерли на полувзмахе, по залу прошелестел изумленный ропот, а в углу, занятом матронами, поднялся форменный переполох. Миссис Мид, разрывавшаяся между стремлением поддержать мужа и горячим неодобрением его затеи, оказалась в крайне невыгодном положении. Миссис Мерривезер, миссис Элсинг и миссис Уайтинг побагровели от возмущения. И вдруг гвардейцы из самообороны закричали «ура», клич подхватили другие гости в мундирах. Молоденькие девчушки запрыгали на месте, захлопали в ладоши.

– А не кажется ли тебе… Ты не находишь, что это очень похоже на аукцион, где продают рабов? – прошептала Мелани, с сомнением разглядывая исполненного боевого духа доктора, который до сего момента являл для нее образец совершенства.

Скарлетт не отвечала. Глаза у нее блестели, сердце болезненно сжималось. Ах, если бы не вдовье положение… Если бы она могла оказаться прежней Скарлетт О’Хара и выйти из этого закутка на середину зала в яблочно-зеленом платье с темно-зелеными бархатными лентами от самой груди и с туберозой в черных волосах – то она бы и повела кадриль. Ну да, конечно! Да здесь дюжины мужчин боролись бы за нее и передавали бы деньги доктору. О, это невыносимо – торчать тут украшением стены и смотреть на Мейбл или Фанни в роли первой красавицы Атланты!

Мешанину звуков прорезал голос маленького зуава. С явным креольским акцентом он объявил:

– Езьли мне будет позволено – двадцать долларов за миизь Мейбиль Мерривезер!

Мейбл залилась краской, и они с Фанни уткнулись друг дружке в шею, пряча лица и хихикая, а другие голоса уже выкликали другие имена и повышали сумму. Доктор Мид опять заулыбался, полностью игнорируя гневный ропот, доносившийся из угла, оккупированного Дамским госпитальным комитетом.

Миссис Мерривезер поначалу оповестила всех решительно и громогласно, что ее дочь ни в коем случае не примет участия в торгах; но поскольку имя Мейбл называли чаще других, да и цена поднялась до семидесяти пяти долларов, протесты ее сошли на нет. Скарлетт оперлась локтями о прилавок и легла подбородком на сложенные руки, испепеляя взглядом людей, сгрудившихся возле эстрады. Там смеялись, размахивали пачками конфедератских бумажных денег. Вот сейчас они все пойдут танцевать – все, кроме нее и древних старух. Все будут веселиться – все, кроме нее. Она увидела Ретта Батлера, стоящего у самого помоста, почти рядом с доктором, и ничего не успела сделать со своим лицом – он все понял. Уголок рта у него пополз вниз, а бровь, наоборот, кверху. Скарлетт резко отвернулась от него и вдруг услышала свое имя, произнесенное с безошибочно распознаваемой чарлстонской оттяжечкой и прозвучавшее колокольным звоном на фоне путаницы остальных имен:

– Миссис Чарлз Гамильтон! Сто пятьдесят долларов – золотом!

Люди вокруг внезапно онемели – и от суммы, и от имени. Скарлетт была так поражена, что не могла даже шевельнуться, просто сидела, опустив подбородок на скрещенные руки и округлив глаза от изумления, пока весь зал оборачивался посмотреть на нее. Она увидела, что доктор Мид наклоняется с помоста к Батлеру – объясняет, наверное, что она в трауре и не может танцевать. Ретт Батлер лениво пожал плечами.

– А кто-нибудь другой из наших красавиц? – спросил доктор.

– Нет, – отрезал Батлер, обведя собравшихся небрежным взглядом. – Миссис Гамильтон.

– Говорю же вам, это невозможно! – распалялся доктор. – Миссис Гамильтон не пожелает…

– Я согласна!

Скарлетт услышала эти слова, не узнавая собственного голоса. Она вскочила на ноги, сердце билось неистово, подгоняемое сладким ужасом – она снова в центре внимания, она лучше всех, а самое главное – она будет танцевать!

«Ну и пусть! Пусть говорят, мне все равно!» – шептала она себе, чувствуя, как дивное безумие овладевает ею. Она вскинула голову и быстро вышла из киоска, постукивая каблучками, как кастаньетами, и со щелчком развернув во всю ширину свой черный шелковый веер. В одно летящее мгновение промелькнули где-то на краю сознания оцепеневшие матроны, непонимающее лицо Мелани, досада разочарованных девиц, горячее одобрение военных… И вот она уже посреди зала, толпа расступилась, и ей навстречу двинулся Ретт Батлер, с этой своей отвратительной усмешечкой. Но ей все равно, ей безразлично – будь это хоть сам Эйб Линкольн собственной персоной! Она идет танцевать! Она поведет первую кадриль, откроет бал! Скарлетт одарила его ослепительной улыбкой и низким реверансом, он поклонился, прижав руку к рубашке в складочку. Перепуганный Леви быстро сообразил, как разрядить грозовую обстановку:

– Выбирайте пары на виргинскую кадриль!

И оркестр обрушил на них «Дикси» – самую прекрасную из всех танцевальных мелодий, лучше этого нет ничего на свете!

– Как вы посмели привлечь ко мне всеобщее внимание, капитан Батлер?

– Но, моя дорогая миссис Гамильтон, ваше желание стать центром всеобщего внимания было самоочевидно.

– И вообще… Выкрикнуть мое имя, противопоставить меня всем – как вы могли?

– В вашей воле было отказаться.

– Но я была обязана, ради Дела… Я… Нельзя же думать только о себе, когда вы предложили так много и золотом… Перестаньте смеяться, на нас все смотрят.

– На нас в любом случае будут смотреть. И не пытайтесь отмахнуться от меня этой чепухой насчет Дела. Вы хотели танцевать, а я предоставил вам возможность, вот и все. Эта пробежка – последняя фигура кадрили, так?

– Да, правда… это все, я должна теперь сесть.

– А что такое? Я отдавил вам ноги?

– Нет, но… Обо мне будут судачить.

– А вас это и впрямь волнует, скажите честно?

– Н-ну…

– Вы ведь не совершаете никакого преступления. Так почему бы не протанцевать со мной и вальс?

– Если до мамы когда-нибудь дойдет…

– Все еще держитесь за мамин фартук?

– У вас препротивнейшая способность все переиначивать! Общепринятые нормы превращаются в сплошную глупость!

– Нормы – всегда глупость. Говорите же: вас заботит людская молва?

– Нет, то есть… Давайте не будем сейчас об этом. Слава богу, вальс! А то от кадрили я чуть не задохнулась – и так всегда!

– Не увиливайте от моего вопроса. Разве мнение других женщин имело когда-нибудь значение для вас?

– О, вы меня доконали. Хорошо, если вы так ставите вопрос, то знайте же: нет! Хотя вообще-то девушка должна с этим считаться. Но сегодня мне все равно!

– Браво! Вот вы и начали думать своим умом, вместо того чтобы позволять другим думать за вас. Это уже начало мудрости.

– Ох, но ведь…

– Когда бы о вас судачили, сколько обо мне, вы бы поняли, как мало все это значит. Только вообразите – во всем Чарлстоне не сыщется дома, где я был бы принят! И даже мой вклад в наше справедливое и святое Дело не снимает проклятия.

– Кошмар!

– Отнюдь. Пока человек не потеряет репутацию, он и не осознает, какая это, в сущности, обуза и что такое настоящая свобода.

– Вы нарочно злословите.

– Я правду говорю. Имея достаточно мужества – или денег, вполне можно обойтись и без репутации.

– Не все покупается за деньги.

– Кто вам сказал? Сами вы никогда бы не дошли до такой плоской банальности. И чего же нельзя купить за деньги?

– Ох, ну я не знаю… Любви и счастья точно нельзя купить.

– Как правило, можно. А когда нельзя, то можно найти превосходную замену.

– И что же – у вас так много денег, капитан Батлер?

– Фу, как грубо. Я удивлен. Однако отвечу. Да. Для молодого человека, изгнанного из дома в дни нежной юности без единого шиллинга, я весьма преуспел. И уверен, что сделаю миллион на блокаде.

– О нет!

– О да! Похоже, люди в большинстве своем не понимают, что на развале цивилизации можно заработать не меньше, чем на ее создании.

– То есть?

– И ваша семья, и моя, и все здесь присутствующие разбогатели на превращении диких земель в культурные. Иначе говоря, на строительстве империи. Созидание империи принесло громадные деньги. Но еще больше может принести ее крах.

– О какой империи вы говорите?

– О нашей, в которой мы живем. Наш Юг, Конфедерация, Царство хлопка – вот наша империя. Она рассыпается в прах прямо у нас под ногами, и надо быть последним глупцом, чтобы не видеть этого и не извлечь пользу из ситуации, вызванной взрывом.

– Значит, вы действительно считаете, что нас ждет разгром?

– Конечно. К чему уподобляться страусу?

– О боже, эти разговоры – такая скучища! Неужели вы не можете сказать ничего более приятного, капитан Батлер?

– Доставит ли вам удовольствие, если я скажу, что ваши глаза – как бездонные озера, где в чистейшей зеленой глуби прячутся золотые рыбки, и, когда рыбки всплывают поиграть на поверхности, вот как сейчас, вы делаетесь дьявольски привлекательной?

– О нет, мне это не нравится… А музыка – чудо, правда? Я могла бы вальсировать вечно! Даже не знала, что так соскучилась по всему этому…

– Вы прекрасно танцуете, лучше всех, кого я когда-нибудь держал в своих объятиях.

– Только не держите меня слишком крепко, капитан Батлер, все смотрят.

– А если б никто не смотрел? Вам бы понравилось?

– Вы забываетесь, капитан Батлер.

– Ни на миг. Как бы я мог, когда в моих руках – вы?.. А что за мелодия? Новинка?

– Божественно, правда? Это наш трофей, мы перехватили у янки. Называется «Вот кончится жестокая война».

– А слова? Напойте мне.

– Хорошо.

Помнишь ли ты, мой любимый,

Как расставались с тобой?

Предо мной на коленях, в серой шинели

Гордый, прекрасный герой.

И ты в бою

За любовь и за землю свою,

А я ожидаю,

Слез не скрываю,

Молю, чтоб вернулся домой.

Там было, конечно, «в синей шинели», но мы переменили на «серую». А вы хорошо танцуете вальс, капитан Батлер. Вы знаете, у крупных мужчин это редко получается. И подумать только, что пройдут годы и годы, прежде чем я снова буду танцевать…

– Отчего ж годы, всего несколько минут. Я намерен просить вас на следующую кадриль, а потом еще и еще.

– О нет, мне нельзя. И не смейте! Моя репутация погибнет.

– Она и так уже вся в клочьях, что изменит лишний танец? Может быть, через пять или шесть кадрилей я дам шанс и другим, но последняя должна быть за мной.

– Ну хорошо. Да, я сумасшедшая, я знаю, но мне все равно. Меня нисколечко не волнует, кто что скажет. Надоело сидеть взаперти. Я буду танцевать и танцевать!

– И перестанете носить черное? Терпеть не могу погребальный креп.

– О нет, снять траур я не могу. Капитан Батлер, не прижимайте меня так крепко. Вы меня бесите.

– А вы бесподобны в бешенстве. Еще разок вас прижму – вот так, только чтобы увидеть, правда ли вас это бесит. Вы не представляете себе, как вы были прелестны в тот день в «Двенадцати дубах», когда пришли в бешенство и взялись швыряться вещами.

– О, пожалуйста, забудьте же наконец!

– Никогда. Это бесценное воспоминание – одно из моих сокровищ: нежная, благовоспитанная красавица южанка, в которой взбрыкнул ирландский нрав! Вы ведь ирландка, настоящая, неподдельная!

– О господи, музыка кончается, и вон тетя Питтипэт идет из буфетной. Конечно же миссис Мерривезер должна была ей сообщить. Умоляю, давайте отойдем, посмотрим в окно. Я не хочу, чтобы она меня сейчас поймала. У нее уже глаза как блюдца.

Глава 10

На следующее утро за завтраком тетя Питтипэт уливалась слезами, Мелани молчала, а Скарлетт держалась с вызовом.

– Мне все равно, пусть судачат. Готова спорить, я принесла госпиталю больше денег, чем любая другая девушка, и больше, чем весь этот хлам, который мы продавали.

– Ах, боже ты мой, да при чем тут деньги?! – причитала Питтипэт, горестно стиснув ручонки. – Я просто глазам своим не поверила, а бедный Чарли и умер-то всего, года нет. А этот ужасный капитан Батлер, который тебя скомпрометировал, он страшный, страшный человек, Скарлетт! У миссис Мерривезер есть кузина, миссис Коулман, чей муж из Чарлстона, так вот она мне про него говорила. Он белая ворона в приличном семействе, и как только у Батлеров мог такой уродиться! В Чарлстоне его не принимают, у него репутация отъявленного ветреника, и что-то там было с одной девушкой очень скверное, миссис Коулман даже и не знает, что же это могло быть…

– Мне не верится, что он такой скверный, – мягко вмешалась Мелани. – Он производит впечатление в высшей степени достойного человека, настоящий джентльмен, а как подумаешь о его храбрости – он же ходит через блокаду…

– Нет у него никакой храбрости, – злорадно объявила Скарлетт, выливая полкувшинчика сиропа себе на оладьи, – он это делает просто из-за денег, сам мне сказал. Его ничуть не волнует, что станется с Конфедерацией. Он говорит, нас ждет разгром. Но танцует он божественно.

Аудитория безмолвствовала, оцепенев от ужаса.

– Мне надоело сидеть дома, я не хочу и не буду больше жить затворницей. Если вчера вечером все говорили обо мне, значит, моя репутация уже погублена, и теперь не важно, кто и что скажет еще.

Она и не вспомнила, что повторяет за Батлером. Просто его слова пришлись очень кстати и точно совпали с тем, что она сама чувствовала.

– Ох! Что скажет твоя матушка, когда услышит? И что она подумает обо мне?

Холодное, противное чувство вины затопило Скарлетт: Эллен придет в ужас, если узнает о позорном поведении дочери. Да, но между Атлантой и «Тарой» целых двадцать пять миль! Тетя Питти, можно быть уверенной, ничего не станет сообщать Эллен, потому что она и сама тогда предстанет в невыгодном свете: куда смотрела? А раз тетя Питти не проболтается, то и бояться нечего.

– Я вот думаю… – запинаясь, начала Питтипэт, – да, я определенно думаю написать об этом Генри, хоть у меня душа и не лежит, но что поделать, он же единственный мужчина у нас в семье, вот пусть и пожурит капитана Батлера, отвадит его от нас… ох, господи, если бы Чарли был жив!.. А тебе, Скарлетт, больше никогда, никогда нельзя разговаривать с этим человеком.

Мелани все это время сидела тихо, сложив на коленях руки, а блинчики остывали у нее на тарелке. Теперь она поднялась, встала за спинкой стула Скарлетт и обняла ее за плечи.

– Милая моя, не расстраивайся, я все понимаю, ты вчера вела себя очень храбро и много помогла госпиталю. А если кто-то посмеет сказать о тебе хоть словечко, не волнуйся, я это беру на себя. Тетя Питти, не надо плакать. Для Скарлетт это было тяжело – никуда не выходить, она же совсем ребенок. – Мелани перебирала пальчиками черные локоны Скарлетт. – Наверное, нам всем было бы полезно время от времени выезжать. Может быть, это эгоистично с нашей стороны – заперлись тут со своим горем. А в военное время все иначе. Как подумаешь об этих солдатах, оказавшихся в чужом городе, без друзей, не к кому пойти вечером… Или вот раненые – те, кто может ходить, но не окреп еще достаточно, чтобы вернуться в армию… Конечно, мы были эгоистичны. Мы просто обязаны взять к себе в дом троих выздоравливающих, сию же минуту, так все делают, а по воскресеньям приглашать к обеду еще несколько солдат. Ну, полно тебе, Скарлетт, не казнись. Люди не будут судачить, когда поймут. А мы знаем, что ты любила Чарли.

Скарлетт была далека от того, чтобы казниться. Если ее что и раздражало, так это руки Мелани у нее на плечах. Хотелось отдернуть голову и сказать что-нибудь вроде: «Подумаешь! Нашли из-за чего нюни распускать!» Ее согревало еще воспоминание о минувшем вечере, когда гвардейцы из самообороны, ополченцы и выздоравливающие из госпиталя наперебой оспаривали право потанцевать с ней. В Мелани как в защитнице она нуждалась меньше всего. «Нет уж, благодарю покорно, я способна сама за себя постоять. А если старым кошкам надобно пошипеть – то и на здоровье, я прекрасно обойдусь без старых ворчуний. Разве мало на свете достойных офицеров, чтобы еще беспокоиться, что скажет какая-то старуха…»

Пока она предавалась этим размышлениям, а глаза Питти все еще источали влагу под утешительные речи Мелани, явилась Присси с пухлым конвертом:

– Для вас, мисс Мелли. Негритенок принес.

– Для меня? – удивленно переспросила Мелани, вскрывая конверт.

Скарлетт воспользовалась моментом, чтобы заняться своими блинчиками, и ни на что другое не обращала внимания, пока не услышала громкий всхлип Мелани. Подняв глаза, она увидела, что Питтипэт тянет руку к груди.

– Эшли погиб! – взвыла Питтипэт, запрокидывая голову и безжизненно роняя руки.

– Боже мой! – Скарлетт мгновенно заледенела.

– Нет же, нет! – крикнула Мелани. – Скарлетт, живее, где у нее нюхательные соли? Ну, полно, будет, душенька, вдохните глубже. Полегче стало? Эшли ни при чем. Простите, что напугала вас. Я заплакала от радости. – Она разжала стиснутые пальцы и поднесла к губам какую-то штучку. – Я очень счастлива. – И Мелли опять бросилась в слезы. Скарлетт заметила золотой блеск у нее в ладони, потом разглядела кольцо. – Прочти, – выговорила Мелани, указывая на письмо, упавшее на пол. – О, какой он милый, какой добрый!

Совершенно сбитая с толку, Скарлетт подняла листок и прочла несколько строчек, написанных черными чернилами, смелой, свободной рукой:

«Конфедерация может нуждаться в жизнях и крови своих мужчин, но пока еще не имеет права требовать, чтобы за нее истекали кровью женские сердца. Примите, мадам, этот знак преклонения перед Вашим мужеством и не считайте свою жертву напрасной, так как кольцо выкуплено за десятикратную цену. Капитан Ретт Батлер».

Мелани надела кольцо на палец и с любовью на него смотрела.

– Разве я не говорила вам, что он джентльмен? – Мелани сияла широкой улыбкой сквозь слезы. – Только настоящий джентльмен, благородный и утонченный, мог заметить, как у меня тогда сердце разрывалось. Я пошлю доктору свою золотую цепочку взамен. Тетя Питти, вы должны написать капитану Батлеру и пригласить в воскресенье к обеду, так я смогу его отблагодарить.

В суматохе никто, кажется, и не подумал, что капитан Ретт Батлер не вернул кольцо и Скарлетт заодно. Но Скарлетт подумала, и ее это задело. И еще она понимала, что столь галантный жест происходил не из утонченности капитана Батлера. Он хотел, чтобы его попросили прийти в дом Питтипэт, и знал безошибочный способ получить приглашение.

«Меня очень встревожило сообщение о твоем недавнем поступке», – гласило письмо Эллен, и Скарлетт, читавшая его за обедом, нахмурилась. Вот уж точно, дурные вести не сидят на месте. Она часто слышала – и в Саванне, и в Чарлстоне, что нигде так не любят сплетничать и совать нос в чужие дела, как в Атланте. Теперь она в этом убедилась. Базар имел место в понедельник вечером, а сегодня только еще четверг. Которая же из этих старых кошек взяла на себя труд написать Эллен? В какой-то момент Скарлетт заподозрила Питтипэт, но тут же эту мысль отвергла. Бедняжка и без того трясется от страха, что на нее падет вина за вызывающее поведение племянницы. Донести на самое себя? Нет, она была бы последней, кто мог известить Эллен. Вероятно, это миссис Мерривезер.

«Мне трудно поверить, что ты могла настолько забыться и пренебречь всем, чему тебя учили. Я закрываю глаза на неприличие появления в публичном месте до истечения срока траура, поскольку разделяю твое горячее желание поспособствовать делам госпиталя. Но танцевать – и с таким человеком, как капитан Батлер! Я много слышала о нем (да и кто не слышал?), а не далее как на прошлой неделе Полин писала мне, что в Чарлстоне он пользуется дурной славой, его не принимает даже собственная семья, за исключением, конечно, несчастной матери. Это насквозь испорченный тип, способный воспользоваться твоей молодостью и наивностью и покрыть позором и тебя, и всю нашу семью. Как могла мисс Питтипэт пренебречь своим долгом по отношению к тебе?»

Скарлетт взглянула через стол на тетю. Старая дама разобрала почерк Эллен и уже надула губки, как ребенок, когда боится наказания и надеется найти защиту в слезах.

«У меня сердце разрывается при мысли, что ты так скоро забыла о своем происхождении и воспитании. Я хотела было вызвать тебя домой немедленно, но решила оставить это на усмотрение твоего отца. В пятницу он едет в Атланту – переговорить с капитаном Батлером и препроводить тебя в «Тару». Боюсь, он будет суров с тобой, несмотря на мои просьбы. Я надеюсь и молю Бога, чтобы твою развязность можно было отнести лишь на счет молодости и недомыслия. Нет человека, который стремился бы служить нашему Делу сильнее, чем я, и мне хотелось бы, чтобы мои дочери разделяли эти убеждения, но бесчестить…»

И далее в таком же духе, но Скарлетт не стала дочитывать. Она и так уже перепугалась – впервые в жизни дрожала от страха. Куда девалась вся ее бесшабашная, веселая легкость? Она вдруг почувствовала себя маленькой и виноватой, как в десять лет, когда швырнула в Сьюлен кусок хлеба с маслом. Уж если ее нежная мать отчитывает ее так жестко, а отец едет объясняться с капитаном Батлером… До нее начала доходить серьезность положения. Джералд рассвирепел и вознамерился обойтись с ней сурово. На этот раз ей не удастся увильнуть от наказания старым испытанным способом – забраться к нему на колени и поиграть в ласкового, лукавого котенка.

– Не… не очень плохие известия? – проблеяла Питтипэт.

– Завтра здесь будет папа, он склюет меня, как утка майского жука, – грустно ответила Скарлетт.

– Присси, найди мои соли, – засуетилась Питти, отодвигаясь от стола и забыв о еде. – Я… Мне дурно.

– Так они ж у вас в кармане юбки, – пискнула Присси, хоронясь за спиной у Скарлетт и наслаждаясь сенсационной драмой. Мистер О’Хара во гневе – о, это всегда потрясающее зрелище, если только гнев его не направлен на ее бедную головушку.

Питти пошарила в складках юбки и поднесла к носу спасительный флакончик.

– Вы должны быть за меня и не оставлять его со мной ни на минуту, – потребовала Скарлетт. – Он просто млеет от вас обеих и при вас не устроит мне головомойку.

– Я не смогу, – пропела Питти слабым голосом, поднимаясь со стула. – Мне плохо, я совсем разбита. Пойду прилягу. И завтра я весь день проведу в постели, а вы передадите ему мои извинения.

«Трусиха!» – мысленно обозвала ее Скарлетт и метнула в нее яростный взгляд. Мелани, вся белая, склонялась, однако, к тому, чтобы заступиться за Скарлетт, хоть и боялась представить себе встречу лицом к лицу с мистером О’Хара – Пожирателем Огня.

– Я тебе помогу… помогу объяснить, что это ты старалась для госпиталя. Он поймет, я уверена.

– Нет. Он не поймет. Ох, я умру, если мне придется возвращаться с позором в «Тару», как грозится мама!

– Ой, нет! Тебе нельзя уезжать! – запричитала Питти и тут же бросилась в слезы. – Если ты уедешь, я буду вынуждена – да, вынуждена! – просить Генри переехать к нам, а вам известно, что я просто не могу, не умею жить вместе с Генри. Я вся изнервничалась, когда ночами в доме была одна только Мелли, а город полон чужих людей! А ты у нас такая отважная, с тобой не страшно и без мужчин.

– Не может он забрать тебя в «Тару»! – У Мелли сделалось такое лицо, как будто она тоже собралась заплакать. – Теперь это твой дом. И вообще, как это мы без тебя!

«Вы бы рады были обойтись без меня, если б знали, как я на самом деле к вам отношусь», – подумала Скарлетт, жалея о том, что именно Мелли придется ограждать ее от ярости Джералда. Все-таки это отвратительно – иметь в защитниках человека, который вызывает в тебе такую стойкую неприязнь.

– Может быть, нам следует отменить приглашение капитану Батлеру… – начала Питти.

– Ну нет, как можно! Это уж верх неприличия! – сокрушенно всплеснула руками Мелли.

– Помогите мне лечь, я заболеваю, – скрипела Питтипэт. – Ох, Скарлетт, и за что ты навлекла на меня такое…

На следующий день, ближе к вечеру, когда прибыл Джералд, Питти добросовестно болела, лежа в постели. Она выразила ему из-за плотно закрытой двери свои огромные сожаления и предоставила двум перепуганным девушкам принимать грозного гостя и управляться с ужином. Джералд был зловеще тих, поцеловал Скарлетт и одобрительно ущипнул Мелани за щечку, назвав ее «кузина Мелли». Скарлетт определенно предпочла бы, чтобы он изрыгал проклятия и обвинял ее во всех смертных грехах. Верная обещанию, Мелли, как приклеенная, всюду ходила за ней шелестящей тенью, а у Джералда достало благородства не орать на дочь в ее присутствии. Скарлетт должна была признать, что Мелли справляется превосходно, держится так, словно бы ничего не случилось, а за ужином, едва уселись, она даже сумела вызвать его на разговор.

– Ну, рассказывайте же, как там дела в ваших краях, – пропела Мелли сладким голосом и с сияющей улыбкой. – Я хочу знать все-все! Индия и Душечка плохие корреспондентки, никаких подробностей. А вы, я уверена, досконально осведомлены обо всем, что там происходит. Какая была свадьба у Джо Фонтейна?

Джералд от лести растаял и сказал, что свадьба была так себе, «не то что у вас, девочки, потому как отпуск у него был всего ничего, но соплюшка эта его, Салли Манро, очень даже миленькая». Нет, вот как она была одета, – этого он не припомнит, но точно знает, что платья для второго дня у нее не имелось.

– Как это?! – разом вскричали слушательницы, ушам своим не веря: форменный скандал – не иметь платья для второго дня!

– А вот так, потому что и второго дня не было, за ночь управились, – объяснил Джералд с громким смехом, но вдруг сообразил, что с нежными женскими ушками надо бы поосторожней, и добавил: – На другой день Джо был уже опять в Виргинии, так что никаких визитов и танцев.

Когда отец засмеялся, Скарлетт воспрянула духом и про себя возблагодарила Мелани за находчивость и такт.

– Кстати, близнецы-то дома, Тарлтоны.

– Да, мы слыхали. И как они – поправляются?

– Они не очень серьезно были ранены. Стюарт в коленку, а Брент в плечо, навылет. А до вас дошло, что их в сводках упоминали, за храбрость?

– Ой, нет! Расскажите!

– Чего рассказывать-то, парни отчаянные, что один, что другой. Я так думаю, это в них ирландская кровь, – с некоторым самодовольством заметил Джералд. – Что уж они там такое совершили, это я позабыл, только Брент теперь лейтенант.

Скарлетт слушала с удовольствием, испытывая приятное чувство собственности. Раз человек был когда-то ее поклонником, она уже не расстанется с убеждением, что он будет принадлежать ей вечно, а славные его деяния добавляют ей блеска.

– А еще у меня такие для вас новости – только держитесь! Говорят, Стью опять поглядывает на «Двенадцать дубов».

– И кто? Индия или Душечка? – Мелли чуть не подскочила от волнения, в то время как Скарлетт возмущенно уставилась на отца.

– Ну как, мисс Индия, ясное дело. Разве не за ней он ухлестывал, пока вот эта моя озорница ему не подмигнула?

– О, – откликнулась Мелани, растерявшись под напором откровенности Джералда.

Гость же продолжал:

– А еще того пуще, малыш-то Брент принялся обивать пороги «Тары».

Скарлетт онемела. Отступничество ее кавалеров выглядело просто оскорбительным. Особенно если вспомнить, как они бесновались, когда она им сообщила, что выходит замуж за Чарлза. Стюарт даже грозился кого-нибудь застрелить – Чарлза, Скарлетт, себя самого, а то и всех троих. Очень это было волнующе.

– Сьюлен? – удивилась Мелани. – Я думала, мистер Кеннеди…

– А, этот-то, – скривился Джералд. – Фрэнк Кеннеди все ходит вокруг да около, все подкрадывается, собственной тени боится. Дождется, что я сам его спрошу, что он там надумал. Нет, это моя маленькая.

– Кэррин?

– Да она ребенок просто, и больше ничего! – взорвалась Скарлетт, обретя дар речи.

– А между прочим, ей всего на год меньше, чем было вам, мисс, когда вы решили выскочить замуж. Или тебе жалко, что сестре достанется твой бывший ухажер?

Мелли, непривычная к такой прямолинейности, мучительно покраснела и почла за лучшее отослать Питера на кухню, наказав подавать запеканку со сладкой картошкой. Она лихорадочно пыталась отыскать какую-нибудь другую тему для беседы, не столь личную, но достаточно увлекательную, чтобы отвратить Джералда от мыслей о цели поездки. Ничего такого ей в голову не приходило, однако Джералд, раз начав, уже больше не нуждался в стимулах, ему нужен был только слушатель. Мистер О’Хара заговорил о грабительских замашках интендантства, чьи аппетиты растут не по дням, а по часам, обозвал дураком и жуликом Джефферсона Дэвиса, а тех ирландцев, которые за большие деньги вступили в армию янки, заклеймил как подлецов и мерзавцев.

Когда был подан портвейн и девушки поднялись, чтобы оставить его, Джералд нацелил строгое отцовское око на свою дочь и приказал ей побыть с ним несколько минут наедине. Скарлетт бросила отчаянный взгляд на Мелли, но та, беспомощно повертев в руках платочек, молча удалилась и тихонько сомкнула за собой створки двери.

– Ну, что теперь скажешь, барышня, – загремел Джералд, наливая себе стакан. – Ты тут так отличилась, дальше некуда! Не успела, значит, овдоветь, а уже другого муженька хочешь подцепить?

– Не так громко, папа. Слуги…

– Да они уж знают, будь уверена, все знают про наш позор. Твоя несчастная мать от этого слегла, а я не могу голову поднять. Стыдобища! Нет, котенок, даже и не думай, на сей раз слезами ты меня не проймешь. – Последнюю фразу он произнес торопливо и с оттенком легкой паники, так как заметил, что дочь часто-часто заморгала и выгнула губу подковкой. – Я тебя знаю, ты и на поминках родного мужа способна флиртовать. И нечего плакать. Ну, все, сегодня больше я с тобой говорить не буду, мне надо срочно повидаться с этим распрекрасным капитаном Батлером, который пустил по ветру репутацию моей дочери. А вот утром… Все, хватит, не реви. Ничего ты этим не добьешься. Ни-че-го, поняла? Мое слово твердое: завтра же утром ты едешь в «Тару», довольно нас позорить. Ну, не плачь, ребенок. Посмотри, что я тебе привез. Чем плох подарочек? Вот видишь! И как ты могла навалить на меня такую обузу, заставить тащиться в этакую даль, а то у меня дел мало? Перестань реветь!

Мелани и Питтипэт давно спали, а Скарлетт, перепуганная, лежала без сна в душной темноте, и на сердце у нее был камень. Уехать из Атланты, когда жизнь, кажется, поманила снова, вернуться домой и посмотреть в лицо Эллен… Уж лучше умереть, чем встретиться сейчас с матерью. И она захотела умереть, прямо вот сию минуту, тогда все бы пожалели, что были так злы. Она ворочалась в постели и терзала свою горячую подушку, когда ухо ее уловило какой-то шум, издалека слышимый на тихой улице. Звуки были до странности знакомы, хотя и неразличимы. Скарлетт выскользнула из постели, прошлепала к окну и высунулась наружу. Улица терялась в глубокой, бархатно-черной тени ветвистых деревьев, под призрачным, утыканным звездами небом. Звуки приближались: голоса, скрип колес, стук копыт… Неожиданно она усмехнулась: густой бас, осипший от виски, выводил с крепким ирландским акцентом «Ехала Пегги в телеге». Пусть это и не Джонсборо в праздничный день, но Джералд ехал домой в точно таком же состоянии.

Скарлетт увидела темное пятно коляски, остановившейся перед домом, и две фигуры смутных очертаний. Кто-то с ним приехал. Фигуры помедлили у калитки, потом звякнула щеколда, и отцовский голос произнес отчетливо:

– А сейчас я спою тебе «Плач по Роберту Эммету». Эту песню тебе надобно знать, дружище. Я тебя научу.

– Буду рад выучить ее, но не сейчас, мистер О’Хара, – откликнулся его спутник, пряча усмешку в ровном, тягучем говоре.

«О господи боже мой, опять этот ненавистный Батлер», – со злостью подумала Скарлетт, но тут же и спохватилась: по крайней мере, они не перестреляли друг друга. Даже подружились, наверное, раз приехали вместе в такой час и в такой кондиции.

– Нет, петь я все равно буду, а ты будешь слушать, а нет – так я пристрелю тебя, потому что ты оранжист.

– Не оранжист, а чарлстонец.

– Ничуть не лучше. Даже хуже. У меня две свояченицы в Чарлстоне, так что я-то знаю.

«Он собирается всех соседей оповестить, что ли?» – запаниковала Скарлетт и потянулась за накидкой. Да, но что она-то может поделать? Не спускаться же среди ночи вниз и затаскивать отца с улицы в дом!

Без дальнейших предупреждений Джералд, повисший на калитке, откинул назад голову и заорал «Плач» могучим басом. Скарлетт поставила локти на подоконник и стала слушать, улыбаясь против воли. Песня была бы куда как хороша, если бы у отца был слух. На какой-то момент Скарлетт тоже поддалась чудесной меланхолии стихов:

На чужой стороне спит отважный герой,

А она далеко-далеко,

И опять воздыхателей рой…

Пение продолжалось, и Скарлетт уловила шорохи и возню в комнатах Питтипэт и Мелани. Бедняжки, они в полном расстройстве. Им же никогда не приходилось иметь дело с полнокровными, жизнелюбивыми мужчинами типа Джералда. Когда песня была допета до конца, две тени слились в одну, прошли по дорожке и поднялись на крыльцо. В дверь осторожно стукнули.

«Наверное, нужно мне спуститься, – думала Скарлетт. – Все же это мой отец, а бедная Питти умрет, но не выйдет». Кроме того, нежелательно, чтобы слуги видели Джералда в нынешнем состоянии. Если Питер станет укладывать его в постель, отец может разбушеваться. Порк единственный, кто знает, как с ним обходиться.

Скарлетт потуже сколола накидку у горла, зажгла свечу у кровати и заторопилась по темной лестнице в переднюю. Поставив подсвечник на столик, она отперла дверь, и в неверном пламени свечи ей предстала такая картина: лощеный Ретт Батлер, ухитрившийся не помять ни одну складочку на рубашке, поддерживает обмякшее грузное тело ее отца. По всей вероятности, «Плач» стал лебединой песней Джералда – теперь он просто висел на руке у своего спутника. Шляпу снесло, длинные жесткие космы обвисли белой гривой, галстук переехал к уху, грудь рубашки в пятнах виски.

– Ваш отец, надо полагать? – молвил капитан Батлер.

Черные глаза на смуглом пиратском лице откровенно забавлялись. Она не одета – это он понял сразу, с одного взгляда, который, кажется, проникал сквозь ее накидку.

– Внесите его в дом, – коротко распорядилась она, стесняясь своего одеяния и злясь на Джералда, что поставил ее в такое дурацкое положение, когда этот тип может смеяться над ней.

Ретт протолкнул Джералда в дверь.

– Помочь вам поднять его наверх? Одна вы с ним не справитесь. Он хорошо нагрузился.

У нее даже рот раскрылся от ужаса. Каков наглец! Можно себе представить, что подумают трясущиеся в своих постелях Питти и Мелани, если капитан Батлер поднимется наверх!

– Матерь Божья, ни в коем случае, вот сюда его, в гостиную, на кушетку.

– Она выдержит?

– Буду вам весьма признательна, если вы оставите свое остроумие при себе. Сюда. И положите его.

– А сапоги? Мне разуть его?

– Нет. Он и раньше в них спал.

За такой кошмарный промах она готова была язык себе откусить. А Ретт Батлер, снисходительно посмеиваясь, устроил Джералда с ногами на маленькой кушетке.

– Теперь, пожалуйста, уходите.

Он прошествовал в слабо освещенный холл и поднял шляпу, оброненную у порога.

– Я буду у вас в воскресенье к обеду.

С этими словами он вышел из дома, беззвучно притворив за собою дверь.

В половине шестого, пока слуги не явились хлопотать с завтраком, Скарлетт вскочила и тихонько сошла в гостиную. Джералд не спал, он сидел на диване, крепко обхватив руками свою чугунную голову, желая, по-видимому, ее раздавить в ладонях. Когда вошла Скарлетт, отец взглянул на нее искоса, но даже двинуть глазами было невыносимо больно, и он буркнул:

– Ну и денек.

– Да, уж ты и отличился, па, дальше некуда! – зашипела она яростным шепотом. – Являешься в такое время и будишь соседей пением!

– Я пел?

– Пел! У всех стекла дрожали, как ты завел «Плач»!

– Ничего такого не помню.

– Зато соседи будут помнить до смертного часа. И Мелани с Питтипэт тоже.

– Пресвятая Мать Скорбящая, – застонал Джералд, проводя толстым, непослушным языком по запекшимся губам. – Я вообще мало что помню, как пошла игра.

– Игра?

– Ну да! Этот кобелек Батлер похвалялся, дескать, он лучший в покере на целый…

– Сколько ты проиграл?

– Почему, я выиграл, натурально. Пара стаканов мне только на руку.

– Загляни-ка к себе в бумажник.

Испытывая адскую муку от каждого движения, он вынул из кармана бумажник и открыл его. Там было пусто. Джералд обреченно на него уставился:

– Пять сотен. Это у меня на покупки для миссис О’Хара, а не осталось даже на проезд.

Скарлетт с возмущением смотрела на пустой кошелек, а в голове у нее тем временем возникла и оформилась некая идея.

– Теперь я не смогу головы поднять. Ты опозорил нас перед всем городом.

– Помолчи, зайка, не видишь, у меня котелок раскалывается.

– Закатываешься домой вдребезги пьяный, да еще с таким человеком, как Ретт Батлер, поешь среди ночи во все горло, чтобы каждый тебя услышал, проигрываешься в пух и прах…

– А знаешь, для джентльмена он что-то больно ловок в картах. Даже чересчур. Наверно…

– И что скажет мама, когда узнает?

Наконец до него дошло. Он поднял на дочь страдальческий взгляд:

– Ты же не станешь доносить матери и расстраивать ее, а?

Вместо ответа, Скарлетт мстительно поджала губы.

– Представь, дочь, как ей будет больно, а она у нас такая нежная.

– И подумать только, что ты сам вчера вечером говорил, будто это я обесчестила семью! Я – жалким каким-то малюсеньким танцем – ради денег для солдат! Нет, я сейчас разревусь.

– Вот этого не надо, – умоляюще проскрипел Джералд. – Это уж будет через край, пожалей мою бедную голову, она и без того лопается.

– А еще ты говорил, что я…

– Все, зайка, ну хватит, мало ли что скажет твой старый глупый отец, зачем же так убиваться, я и не думал ничего такого, ты меня не поняла. Я же знаю, ты хорошая девочка и делала все из добрых побуждений, конечно.

– Ну да, а хочешь привезти меня домой с позором.

– Ох, детка, да я и не собирался вовсе. Просто дразнил тебя. Ну что, теперь не скажешь матери про деньги, не заставишь ее переживать из-за такой траты?

– Хорошо, – легко согласилась Скарлетт. – Я помолчу, если ты позволишь мне остаться здесь и скажешь маме, что это все чепуха и сплетни злобных старух.

Джералд скорбно взглянул на дочь:

– А ведь это шантаж, никак не меньше.

– А ночью было позорище, никак не меньше.

– Ладно, забудем, – начал он вкрадчиво. – А как ты полагаешь, у такой приятной, благородной леди, как мисс Питтипэт, может быть бренди в доме? У меня в глотке першит, как от собачьей…

Скарлетт крутанулась и на цыпочках помчалась в столовую, где, как ей было известно, хранилась бутылка бренди, которую они с Мелли окрестили «обморочной», потому что тетя Питти обычно отпивала из нее глоточек, когда волнения сердца грозили ей обмороком – или ей казалось, что грозили. На лице у нее был написан триумф и никаких следов стыда за совсем не дочерний поступок по отношению к Джералду. Теперь Эллен будет успокоена ложью, если только какая-нибудь еще хлопотунья ей не напишет. А сама она может спокойно остаться в Атланте, может делать… ну, почти все, что душе угодно, а Питтипэт, божий одуванчик, и пикнуть не посмеет. Скарлетт отомкнула шкафчик и постояла с минуту, прижав к груди бутылку и стакан.

Ей представилась длинная череда пикников на берегу журчащих ручейков в Персиковой долине, барбекю на Каменной горе, балы и приемы, вечеринки с танцами, прогулки в открытой коляске, фуршеты воскресными вечерами. И она – она будет везде королевой, окруженной толпой мужчин… А мужчины так влюбчивы, покорить их ничего не стоит, она знает, после тех пустяков, которые она делала для них в госпитале. Теперь из-за госпиталя можно и не печалиться особенно. Мужчинам легко кружить голову, когда они не вполне здоровы. Они сами упадут в руки умной девушки, совсем как спелые персики в «Таре», только тряхни чуть-чуть деревце.

И она пошла обратно к отцу с живительной влагой, благодаря Небеса за то, что знаменитая ирландская голова О’Хара оказалась не способна выдержать кутеж нынешней ночи… и подумала вдруг – а уж не поспособствовал ли этому каким-то образом Ретт Батлер?

Глава 11

Однажды, это было на следующей неделе, Скарлетт вернулась из госпиталя совершенно измотанная и очень сердитая. Все утро она провела на ногах и, конечно, устала, а раздражение объяснялось тем, что миссис Мерривезер резко ей выговорила – зачем сидела на койке у солдата, перевязывая ему руку. У дверей дома ее поджидали Питтипэт и Мелани, в лучших своих шляпках, готовые отправиться с еженедельными визитами. Рядом топталась и Присси с Уэйдом на руках. Скарлетт попросила освободить ее сегодня от визитов и поднялась к себе.

Когда последний звук отъехавшей коляски замер вдали и Скарлетт уверилась, что все семейство благополучно скрылось из вида, она скользнула в комнату Мелани и повернула ключ в замке. В строго прибранной, целомудренно чистенькой комнатке было тепло и покойно. Косые лучи послеполуденного солнца лежали на сверкающем полу, ярко высвечивая разноцветные пятна лоскутных ковриков. На белых стенах – ни ковров, ни картин, кроме одного угла, который Мелани приспособила для своих святынь. Там под склоненным знаменем Конфедерации висела сабля с золотым эфесом, которая служила отцу Мелли и Чарлза в Мексиканскую кампанию, та самая сабля, с которой Чарлз уходил на войну. Там же висела портупея Чарлза с револьвером в кобуре. А между саблей и револьвером был дагерротип самого Чарлза: он стоит в напряженной позе, прямой и гордый, в сером мундире, огромные темные глаза сияют из рамы, на губах робкая улыбка.

Скарлетт в сторону портрета даже и не взглянула, а сразу прошла к столику возле узкой кровати, где в ящичке розового дерева хранились письменные принадлежности. Оттуда она достала пачку писем, перевязанных голубой лентой, надписанных рукой Эшли и адресованных Мелани. Сверху находилось то, что пришло сегодня утром, его она и развернула.

Когда Скарлетт только начинала тайком читать эти письма, укоры совести были очень ощутимы, а пальцы так дрожали от страха разоблачения, что трудно было даже конверт открыть. Но чрезмерной щепетильностью она никогда не страдала, и постепенно, от частых повторений, это чувство и вовсе заглохло. Притупилась и боязнь, что все обнаружится. Временами мелькало еще: «А что, если мама узнает?» От этой мысли ее начинало слегка подташнивать. Ясно ведь, что для Эллен лучше увидеть свою дочь мертвой, чем узнать о таком ее бесчестном поступке. И поначалу это беспокоило Скарлетт, потому что она все еще хотела стать похожей на мать во всех отношениях. Но тяга к письмам Эшли была слишком сильна, и Скарлетт выбросила из головы мысль о матери. Именно в эти дни она овладела искусством избавления от неприятных мыслей. Она научилась говорить себе: «Сейчас я не стану забивать себе голову этим занудством. Подумаю об этом завтра». Когда же наступало завтра, тревожная мысль обыкновенно или не являлась вовсе, или, будучи отложена, как-то разжижалась, истончалась и утрачивала свою кажущуюся значимость. В общем, из-за писем Эшли она не слишком совестилась.

Мелани в отношении его писем была щедра, не скрытничала, прочитывала им с Питти вслух отрывки. Но та часть, которую она им не читала, заставляла Скарлетт так терзаться, что вот даже довела до тайного просматривания почты Мелани. Скарлетт желала понять, полюбил ли Эшли свою жену после свадьбы или только притворяется, что любит. Обращается ли он к ней с ласковыми словечками? В каких выражениях он говорит о своих чувствах?

Скарлетт бережно расправила листки.

«Дорогая моя жена…» Она вздохнула с облегчением: он по-прежнему не называет Мелли «любимая» или «сердце мое».

«Дорогая моя жена, ты пишешь, что тебя тревожит, почему я скрываю от тебя свои истинные мысли, и спрашиваешь, чем я озабочен в эти дни…»

«Матерь Божья! – запаниковала Скарлетт. – Скрывает истинные мысли»! Она что же, может читать у него в душе? Или у меня? Неужели она подозревает, что мы с ним…» Листок задрожал в руках у Скарлетт, но следующие строчки ее успокоили.

«Дорогая моя супруга, если я что-то и скрываю от тебя, то потому лишь, что не хочу перекладывать свой груз на твои плечи, добавлять тебе забот: ты и так тревожишься за мое физическое здоровье, а тут еще и сумятица в мыслях. Но от тебя мне ничего не утаить: ты слишком хорошо меня знаешь. Не волнуйся: я не ранен, не болен, еды достаточно, случается иногда даже спать на кровати. Солдату больше и не полагается. Но откроюсь тебе, Мелани, на сердце у меня тяжело.

В эти летние ночи, когда весь лагерь уже спит, я лежу без сна, гляжу на звезды и спрашиваю себя снова и снова: «Почему ты здесь, Эшли Уилкс? Ради чего ты сражаешься?» Уж конечно, не ради почестей и славы. Война – это грязное дело, а я не люблю грязи. Я не солдат и не имею желания искать дутой славы под грохот пушек. И все же я здесь, я на войне – тот, кому Бог назначил быть прилежным созерцателем и добрым хозяином в сельской тиши. Да, Мелани, звук трубы не волнует мне кровь, и я отчетливо вижу, что мы были обмануты – обмануты собственной заносчивостью, обычным нашим южным высокомерием. Нас подвела вера в то, что один южанин стоит дюжины янки, что Король Хлопок может править миром. Нас подвели предрассудки и ненависть, пропитавшие речи высокопоставленных людей, которых мы чтим и уважаем. Эти расхожие слова мы слышали от них постоянно: «Король Хлопок, рабовладение, права штатов, проклятые янки».

И вот я лежу на своем одеяле, смотрю на звезды, спрашиваю себя, почему я здесь, прокручиваю все это в голове – янки, которых мы с детства приучены ненавидеть, хлопок, права штатов, негры – и понимаю, что не здесь нужно искать причину, из-за чего я сражаюсь.

Но я вижу «Двенадцать дубов», и лунный свет на белых колоннах, и совершенно неземной вид магнолий, раскрывающих свои цветы под луной, и мелкие розы, льнущие к боковой веранде, отчего там тенисто и прохладно даже в самый жаркий полдень… Я вижу свою мать, она сидит там за шитьем – привычная картинка моего детства. Я слышу, как негры возвращаются в сумерках с полей, они поют, усталые, проголодавшиеся, а дома готовят для них ужин, и скрипит колодезный ворот, ведро опускается в холодную глубину. И широкий вид окрест: дорога вьется по хлопковым полям, спускается к реке, клубится в сумерках туман из низины. Именно из-за этого я здесь – я ведь не хочу убивать и причинять страданий, я не гонюсь за славой и не питаю ненависти ни к кому. Может быть, это и есть патриотизм – любовь к дому, к родному краю. Но знаешь, Мелани, у меня это гораздо глубже. Потому что все то, что я назвал, – лишь символы того, ради чего я рискую жизнью, символы того мира, который я люблю. Я ведь сражаюсь за прежние дни, за прежний уклад жизни, бесконечно дорогой для меня, но, боюсь, ушедший навсегда, какой бы жребий нам ни выпал. Потому что, со щитом или на щите, мы все равно проиграем.

Если мы выиграем эту войну и получим страну нашей мечты – Королевство Хлопка, мы проиграем, потому что потеряем себя: мы станем другими людьми и забудем нашу прежнюю спокойную жизнь. Весь свет будет стучаться в наши двери и требовать хлопка, а мы станем диктовать цены. В таком случае, боюсь, мы сделаемся похожи на янки, чью погоню за деньгами, стяжательство и торгашеский дух мы сейчас презираем. Ну а если мы проиграем… Мелани, если мы проиграем!

Я не страшусь опасностей, ран и даже смерти, если уж она неминуема, но мне страшно подумать, что, когда война закончится, прошлого нам уже не вернуть. А я принадлежу прошлому. Я не принадлежу настоящему, этой сумасшедшей поре убийств, и едва ли смогу приспособиться к будущему, сколько бы ни старался. Да и ты тоже, моя дорогая, ибо мы с тобой одной крови. Не знаю, что принесет нам будущее, но оно не будет ни так прекрасно, как прошлое, ни хотя бы удовлетворительно.

Я лежу и смотрю на парней, что спят возле меня. И гадаю, размышляют ли о том же, например, близнецы, или Алекс, или Кейд. Интересно, понимают ли они, что сражаются за Дело, которое было проиграно в ту минуту, как раздался первый выстрел. Ведь, по существу, наше Дело – это наш образ жизни, а с ним уже покончено. Но думаю, что они не ломают себе голову над подобными вещами – счастливчики!

Совсем не этого я ожидал для нас, когда просил тебя выйти за меня замуж. Я думал, что наша жизнь потечет в «Двенадцати дубах», как было всегда – мирно, легко и неизменно. Мы похожи с тобой, Мелани, мы одинаково любим покой и тишину, и я видел перед нами ровную, без приключений, череду лет, заполненных чтением, музыкой, грезами. Но не это! Никак не это! Чтобы такое могло случиться со всеми нами – ломка уклада жизни, кровавая бойня, взрыв ненависти! Нет, Мелани, такой ценой нельзя платить ни за права штатов, ни за рабов, ни за хлопок. Нет такой вещи на свете, за которую стоило бы платить тем, что случилось с нами и что еще может случиться, потому, что если янки побьют нас, судьба наша будет ужасна. А они могут, родная моя, они очень даже могут нас побить.

Мне не следовало писать таких слов. Нельзя даже мысленно произносить их. Но ты спросила, что у меня на сердце, а там – страх поражения. Помнишь, на том барбекю, в день оглашения нашей помолвки, там был один человек, Батлер его имя, чарлстонец, судя по выговору, он тогда чуть не вызвал побоище своими замечаниями насчет невежественности южан? Так вот, он был прав. Вспомни, близнецы рвались пристрелить его за то, что он сказал, что у нас ничтожно мало заводов, фабрик, мастерских, верфей, арсеналов. Вспомни, он еще говорил, что флот янки способен закупорить наши гавани, чтобы мы не имели возможности вывозить хлопок. Он был прав. Мы пошли с ружьями времен Войны за независимость против новейших винтовок янки. А блокада очень скоро станет непроницаемой даже для медикаментов. Нам нужно было прислушаться к циникам типа Батлера, которые знают, что говорят, в отличие от государственных мужей, которые только и умеют, что болтать о высоких чувствах. По сути, он сказал, что южанам нечем воевать, кроме хлопка и спеси. От хлопка нашего теперь никакого проку, осталось лишь то, что он назвал спесью, а я называю небывалым, беспримерным мужеством…»

Скарлетт не стала дочитывать. Она сложила листки и сунула их обратно в конверт. Какая скучища! Устанешь читать. Вдобавок тон письма подействовал на нее угнетающе: все эти рассуждения о разгроме… В конце-то концов, она читает почту Мелани вовсе не для того, чтобы вникать в заумные и неинтересные идеи Эшли. Она наслушалась их довольно еще в те давно минувшие дни, когда он сидел вечерами на веранде в «Таре». Все, что она хотела знать, – это пишет ли он своей жене страстные письма. До сих пор не писал. Она прочла все письма в ящичке, все до единого, и ни в одном не было ничего такого, чего брат не мог бы написать сестре. Нежные, забавные, рассудительные – да, но никак не письма влюбленного. Сама-то Скарлетт наполучала в свое время столько пылких посланий, что просто не могла бы не распознать ноту подлинной страсти. Но этой нотки как раз и не было. И, как всегда после тайного чтения, ее охватило чувство радостного удовлетворения: она опять убедилась, что Эшли все еще любит ее. Всякий раз она усмехалась про себя: как это Мелли не видит, что муж не питает к ней ничего, кроме чисто дружеского расположения? Скорей всего, Мелани даже не замечает, что в письмах Эшли чего-то недостает, но ведь она не получала любовных писем от других мужчин, ей не с чем сравнивать.

«И вообще, дурацкие какие-то письма, – думала Скарлетт. – Вот если бы у меня был муж, то попробовал бы он разводить мне такие ля-ля! Он бы у меня узнал! Даже Чарли и то писал лучше».

Проворными пальчиками она отгибала уголки конвертов, взглядывая на даты, вспоминая содержание. Нет, не было там красочных описаний биваков и походов, как у Дарси Мида или у бедняги Далласа Маклюра в письмах к сестрам, мисс Фейт и Хоуп (все еще девицам!). Миды и Маклюры с гордостью читали эти письма всей округе, и Скарлетт втайне стыдилась, что у Мелани нет таких писем от Эшли, которые можно было бы почитать вслух в швейном кружке.

Такое впечатление, словно бы Эшли, когда пишет к Мелани, вообще знать не знает о войне. Как будто старается обвести их двоих магической чертой, отгородиться от времени, захлопнуть дверь для всего злободневного, что происходило после Форт-Самтера. Похоже, он хотел бы поверить, что никакой войны и нет вовсе. Он писал ей о любимых книгах и песнях, о старых друзьях и о тех городах, где побывал во время своего путешествия по Европе. Все письма сквозили жадной тоской по дому, по родным «Двенадцати дубам», страницу за страницей он исписывал, вспоминая охоту, долгие верховые прогулки по тихим лесным тропам под застывшими осенними звездами, бесконечные барбекю, пикники, рыбалку, лунные ночи и неизменное спокойное очарование своего старого дома.

Скарлетт подумала о словах в последнем письме: «Но не это! Никак не это!» – и они показались ей криком страдающей души перед лицом чего-то такого, что никак не могло случиться и все же случилось. Это озадачивало. Если он не страшится ни ран, ни смерти, тогда что же его так испугало? Не будучи искушенной в разгадывании сложных проблем, она пожала плечами.

«Война ему мешает, а он не хочет, чтобы ему мешали… Ему не нравится, когда нарушают его привычное… я, например. Он меня любил, но побоялся жениться, потому что… из страха, что я перевернула бы его жизнь. Нет, не то слово, он не побоялся. Эшли не трус. Какой же он трус, когда его упоминают в сводках, и полковник Слоун написал Мелани, как доблестно он повел людей в атаку. Уж если он на что-то решился, то нет и не может быть человека смелее и настойчивее его. Нет… Он сам по себе, он живет в своем выдуманном мире, а не среди нас и терпеть не может выходить наружу… Ой, да не знаю я, что же это такое! Если бы я раньше понимала в нем это, только это – одно единственное, он бы точно на мне женился!»

Она постояла еще немного, прижав письма к груди, вся в мыслях об Эшли. Ее чувство к нему ничуть не поблекло с тех пор, как она в него влюбилась. Все как в четырнадцать лет: то же самое волнение, что затопило ее с головой, заставив ее онеметь, когда она стояла на крыльце в «Таре», и он улыбнулся ей. Он подъехал, улыбнулся ей, и солнце светилось у него в волосах. Ее любовь так и осталась девчоночьим преклонением перед непостижимым, перед человеком, сотканным из другой материи, целиком состоящим из качеств, совершенно ей самой не свойственных, но – в нем – вызывающих восхищение. Он так и остался Прекрасным Принцем, а эта мечта и не просила ничего более, чем удостовериться в его любви, и не заходила дальше надежды на поцелуи.

Прочитывая его письма, она убеждалась, что он любит ее, Скарлетт, хоть и женат на Мелани, так чего еще и желать? Она по-прежнему была юной и чистой. Сумей тогда Чарлз затронуть хоть единую струну этой сильной и страстной натуры, то ее грезы об Эшли не ограничивались бы поцелуем. Но Чарлз был нелюбим, неловок и не искушен в близости. И те краткие лунные ночи не взволновали ее, не пробудили в ней женщину. С Чарлзом она не получила представления о том, какой может быть страсть или нежность, не говоря уж о подлинном слиянии тел и душ.

Вся эта страсть для нее означала только одно – рабское подчинение мужчине, когда его одолевает необъяснимый припадок безумия, которого женщине не дано ни понять, ни разделить. Болезненный и постыдный процесс, с неизбежностью ведущий к еще более болезненному процессу – рождению ребенка. Что в браке будет нечто подобное, для нее сюрпризом не явилось. Эллен внушала ей перед свадьбой, что замужество налагает на женщину некие особые обязанности, которые она должна исполнять стоически и с достоинством. А перешептывания других дам – уже когда она овдовела – только подтвердили правоту матери. И Скарлетт была рада, что разделалась и со страстью и с замужеством.

Да, с браком-то она разделалась, а вот с любовью – нет, потому что ее любовь к Эшли – это что-то совсем другое, ничего общего не имеющее со страстью или с браком, это что-то святое и прекрасное. От этого чувства захватывает дух, оно прорастает втихомолку, сквозь вынужденное молчание, питаясь воспоминаниями и надеждой.

Скарлетт вздохнула и перевязала аккуратно пачку писем, гадая в тысячный, наверное, раз, что же все-таки есть в Эшли, недоступное ее пониманию. Она попыталась привести свои мысли в систему, продумать задачу с самого начала и прийти хоть к какому-то мало-мальски продуманному решению, но решение не давалось ее прямому и ясному, чуждому комплексам уму.

Она положила письма обратно в ящичек и закрыла крышку. И нахмурилась, вернувшись вдруг мысленно к последней части только что читанного письма. К упоминанию о капитане Батлере. Странно, почему на Эшли произвели впечатление слова этого беспутного типа. Целый год прошел! А капитан Батлер, бесспорно, тип беспутный, настоящий мерзавец, притом что танцует он божественно. Только негодяй мог сказать такое о Конфедерации, как он тогда, на благотворительном базаре.

Она подошла к зеркалу, дотронулась пальчиками до гладких своих волос, поправила прическу, совершенно в том не нуждавшуюся. Настроение сразу поднялось – как всегда при виде своей беленькой кожи и зеленых быстрых глаз. Она улыбнулась, показав ямочки, и капитан Батлер тут же вылетел у нее из головы. Скарлетт была счастлива: она созерцала свое отражение и вспоминала, как нравились Эшли эти ее ямочки. Да, она была счастлива – юная, прелестная, еще раз уверившаяся в любви Эшли, и счастье ее не омрачалось от сознания того, что она любит чужого мужа и читает письма его жены. Она отперла дверь и с легким сердцем сошла вниз по сумеречной винтовой лестнице, напевая «Вот кончится война».

Глава 12

А война все продолжалась, в основном успешно, но люди уже перестали говорить: «Еще одна победа, и войне конец», как перестали и называть янки трусами. Теперь уже ясно стало всем, что янки далеко не трусы и что потребуется гораздо больше, чем «одна победа», чтобы их одолеть. Однако же победы у конфедератов были, например в Теннесси, у генералов Форреста и Моргана, и со всей очевидностью близился триумф во второй битве у Медвежьего ручья – прямо хоть снимай скальпы с янки. Но за эти скальпы приходилось платить дорогой ценой. Госпитали и пансионы Атланты были переполнены больными и ранеными, а на Оклендском кладбище день ото дня вытягивались унылые ряды солдатских могил.

Конфедератские деньги падали с пугающей быстротой, соответственно росли цены на продукты и одежду. О пшеничной муке и не вспоминали. Кукурузный хлеб стал универсальной заменой печенью, белым блинчикам и рулетикам. В мясных лавках говядина пропала почти совсем, баранины было очень мало, причем по такой цене, которую могли осилить только богачи. Впрочем, свинины, цыплят и овощей было пока в достатке.

Блокада портов Конфедерации ужесточилась, в результате предметы роскоши, такие как чай, кофе, шелка, корсеты из китового уса, духи и модные журналы, стали редкостью, и ими очень дорожили. Даже дешевейшие хлопковые ткани подскочили в цене до небес, и дамам, к большому их сожалению, пришлось как-то приспосабливать для нового сезона старые платья. Были извлечены на свет ткацкие станки, годами собиравшие пыль по чердакам, и теперь чуть не в каждой гостиной на ком-нибудь да увидишь домашнее полотно. Военные и гражданские, женщины, дети, негры – все начали носить домотканое. Конфедератская армия практически рассталась с серым цветом – его место занял песочный оттенок домашнего холста.

Уже госпитали встревожились насчет недостатка хинина, каломели, опиума, хлороформа, йода. Льняной и хлопковый перевязочный материал стал такой драгоценностью, что его уже никак нельзя было выбрасывать после использования. Дамы, помогавшие ухаживать за ранеными в госпиталях, несли домой корзинами окровавленные бинты, которые следовало отстирать и прогладить – пригодятся другим страдальцам.

Но для Скарлетт, только что выпорхнувшей из своего вдовства, как бабочка из кокона, вся эта война казалась сплошным развлечением – так она была счастлива вновь оказаться на людях. Не действовала на нервы даже некоторая напряженность с одеждой и едой. Жизнь понеслась с неправдоподобной скоростью – особенно как вспомнишь тусклое время минувшего года, когда все дни были до жути похожи один на другой. Теперь каждый новый день вставал перед ней, словно небывалое приключение, ее ожидали новые встречи, новые мужчины будут искать возможности увидеться с ней, будут говорить, как она хороша и какая это честь – сражаться, а то и умереть за нее. Она могла любить Эшли до последнего вздоха, она действительно так его любила, но это вовсе не мешало ей обольщать других и получать от них предложения руки и сердца.

Война, постоянно присутствующая на заднем плане, привносила в жизнь общества приятное отступление от принятых норм, этакую бесцеремонность, на которую люди старшего поколения взирали с тревогой. Матери обнаруживали, что их дочерям наносят визиты чужие люди, неизвестно какой семьи и без рекомендательных писем. Более того, их дочери держатся за руки с этими людьми! Миссис Мерривезер, которой собственный ее супруг даже и не коснулся вплоть до окончания свадебной церемонии, едва поверила своим глазам, застав Мейбл с этим зуавчиком, Рене Пикаром. И уж совсем она была потрясена, что Мейбл даже не устыдилась. Тот факт, что зуав немедленно попросил ее руки, дело не поправил. Миссис Мерривезер почувствовала, что Юг скатывается в пропасть полного морального разложения, и при каждом удобном и неудобном случае громогласно об этом заявляла. Другие мамаши горячо, от души с нею соглашались и во всем винили войну.

Но мужчины, которых через месяц, а то и через неделю могла подкараулить смерть, не желали выжидать год, прежде чем назвать девушку просто по имени – но, конечно, с обязательным «мисс». Они не могли и не желали проходить через все те долгие и сложные стадии ухаживания, что до войны предписывались правилами хорошего тона. Чаще всего предложение следовало теперь через три-четыре месяца после знакомства, и девушки, прекрасно знающие, что леди обязана сначала трижды отказать джентльмену, кидались очертя голову соглашаться с первого же раза.

Такая непринужденность придавала войне в глазах Скарлетт массу очарования. Если бы еще не противное занятие по уходу за ранеными и скучища со скатыванием бинтов, она была бы не против, чтобы война длилась вечно. Вообще-то она научилась спокойно переносить госпиталь, потому что он являл собой превосходные охотничьи угодья. Прикованные к постелям раненые сдавались ее чарам без борьбы. Сменить повязку, умыть, взбить подушку, помахать веером – и готово, он уже влюблен. О да, после кошмарного-то года – это ж просто рай земной.

Скарлетт вернулась в то время, когда не было еще никакого Чарлза, и вновь почувствовала себя так, словно и не выходила никогда за него замуж, не испытала шока при известии о смерти мужа, не рожала Уэйда. Война, замужество, ребенок – все это прошло сквозь нее, не задев глубинных струн души, и она не переменилась. Да, у нее появился ребенок, но его так хорошо опекали обитатели красного кирпичного дома, что сама она о нем почти забыла. Умом и сердцем она опять была Скарлетт О’Хара – первая красавица графства. Все было как прежде – и мысли и поступки, но поле деятельности расширилось неимоверно. Беспечно пренебрегая неодобрением подруг тети Питти, она вела себя как до замужества: бывала на вечеринках, танцевала, выезжала на прогулки с военными, кокетничала – словом, все как в девичестве, за исключением одной вещи. Траур она носить не прекратила. Это, по ее разумению, было последней соломинкой, за которую еще держались тетя Питти и Мелани. Ну и пусть вдова – она так же прелестна, как в ранней юности. Она умеет быть обходительной – когда ей не мешают жить по-своему, уступчивой – пока это ее не стесняет. И она очень придирчива в отношении своей наружности и успехов в обществе.

Еще совсем недавно незаметная, жалкая, скорбная, она вдруг расцвела в окружении поклонников, в сознании собственной красы. Ей было хорошо – насколько это вообще возможно, притом что Эшли женат на Мелани и находится в опасности. Правда, если знаешь, что он далеко, то почему-то легче переносить мысль, что он принадлежит другой. Между Атлантой и Виргинией сотни миль, и из-за этого кажется, что он столько же ее, сколько и Мелани.

Так и пролетели осенние месяцы 1862 года – госпиталь, раненые, танцы, скатывание бинтов, прогулки занимали все время меж краткими наездами в «Тару». Поездки эти приносили одно разочарование: будучи в Атланте, Скарлетт рвалась к матери, тосковала по долгим тихим беседам с нею, по ласковым прикосновениям ее нежных рук к своим щекам, по легкому, едва уловимому аромату вербены, исходившему от ее платья, но в «Таре» посидеть возле Эллен ей почти не выпадало случая.

Эллен исхудала, разрываясь от забот, вечно где-то носилась, целый день на ногах, даже когда вся усадьба давно спала. Требования интендантства росли как на дрожжах, а хозяйство-то в «Таре» лежало на ее плечах. И Джералд тоже был занят, впервые за многие годы: поскольку найти нового надсмотрщика на место уволенного Джонаса Уилкерсона он так и не смог, то пришлось самому объезжать свои владения. А раз от Эллен ничего не дождешься, кроме мимолетного поцелуя на сон грядущий, и отец с утра до ночи пропадает в полях, то «Тара» стала наводить на Скарлетт скуку. Сестры и те ушли с головой в свои проблемы. Сьюлен достигла наконец «взаимопонимания» с Фрэнком Кеннеди и принялась напевать «Вот кончится война» с невыносимо многозначительным видом, а Кэррин чересчур размечталась о Бренте Тарлтоне. Тоска зеленая.

Словом, хоть Скарлетт и ехала обычно к себе в «Тару» с легким и радостным сердцем, она ничуть не жалела, когда неминуемо приходило умоляющее письмо – Питтипэт и Мелани жаждали ее возвращения в Атланту. Эллен вздыхала в таких случаях, печалясь, что старшая дочь и единственный внук ее покидают.

– Но я не должна быть такой эгоистичной – удерживать тебя здесь, когда ты нужна в Атланте, в госпитале, – говорила мать. – Вот только… Только я, кажется, опять не найду времени до твоего отъезда – посидеть, поговорить с тобой, снова ощутить тебя своей маленькой девочкой.

– А я всегда твоя маленькая девочка, – шептала Скарлетт, пряча лицо на груди у Эллен, и сознание вины поднималось в ней.

Она не говорила матери, что вовсе не госпиталь и не служение Конфедерации зовут ее в Атланту, а кавалеры и танцы. В это время существовало уже множество вещей, которые она скрывала от Эллен. Но пуще всего она таила от матери, что в дом тети Питтипэт зачастил Ретт Батлер.

После того благотворительного базара Ретт заглядывал к ним всякий раз, как бывал в городе. Он брал Скарлетт покататься в своей коляске, сопровождал ее на танцевальные вечера и на ярмарки, поджидал у госпиталя, отвозил домой. Она больше не боялась, что он выдаст ее тайну, но противное воспоминание, что он видел ее в момент унижения и знает про Эшли, жило в ней постоянно и заставляло держать себя в узде, если он особенно ее раздражал. А раздражал он ее частенько.

Ретт Батлер был уже лет тридцати пяти – старше любого из ее ухажеров, и все попытки управлять и вертеть им, как она привыкла в обращении с мальчиками своих примерно лет, выглядели совершенно беспомощным ребячеством. И вечно он ходил с таким видом, будто ничто его не может удивить, зато многое забавляет. А когда ему удавалось довести ее до белого каления, до немого бешенства – в такие моменты Скарлетт определенно чувствовала, что она-то и есть для него самая забавная игрушка на свете. Иногда, попадаясь в искусно расставленные им ловушки, она взрывалась в открытую. Ведь ей досталась не только милая внешность Эллен – обманчиво милая! – но и крутой ирландский норов Джералда. До сей поры она не давала себе труда сдерживать вспышки своего темперамента – кроме как в присутствии Эллен. Теперь же выяснилось, как это, оказывается, болезненно – давиться собственными резкостями, чтобы не нарваться на довольную ухмылку Ретта. Вот если бы он тоже как-нибудь потерял самообладание, тогда бы она не чувствовала себя такой ущербной.

После пикировок с ним, из которых она редко выходила победителем, Скарлетт клялась больше никогда, ни при каких обстоятельствах не иметь с ним дела: он невозможен, он дурно воспитан, он не джентльмен. Но раньше или позже он возвращался в Атланту, являлся с визитом – предполагалось, что к тете Питтипэт, с утрированной галантностью преподносил Скарлетт коробку конфет, привезенную из Нассау, заказывал для нее место на музыкальном спектакле, претендовал на все танцы с нею и так веселил ее, что она со смехом махала рукой на все его прошлые злодеяния – пока не случилось новых.

Он ужасно действовал ей на нервы, и тем не менее она стала изводиться в предвкушении его визитов. Что-то было в нем возбуждающее; она не могла разобраться, что именно, но ничего подобного она ни в ком другом еще не встречала. Какая осанка, сколько изящества в этом крупном теле – дух захватывает. Он входит в комнату – и одно его появление уже ощущается чисто физически, как резкий толчок. А взгляд? Наглый, требовательный, насмешливый взгляд из непроницаемо-черной глубины – и не захочешь, да подчинишься.

Скарлетт пребывала в замешательстве: «Можно подумать, я в него влюблена. Но нет же, ничего подобного! Понять не могу, что же это такое».

Ретт будоражил чувства, и говорить нечего. Когда он заезжал с визитом, то от его воплощенной мужественности дом тети Питти, благонравный и женственный, сразу делался каким-то маленьким, линялым и душноватым. Скарлетт была тут не единственная, кто так остро реагировал на его присутствие: тетю Питти он неизменно повергал в трепет, вызывая у нее брожение в мыслях и душевный разлад.

Тетя Питти понимала, что Эллен отнеслась бы крайне неодобрительно к такому знакомству своей дочери. Понимала она также, что если Чарлстон изгнал Ретта Батлера из приличного общества, то этот приговор не из разряда тех, коими можно с легкостью пренебречь. Но его изысканным комплиментам и прикосновениям усов к ручке Питтипэт могла противиться не больше, чем муха – горшку с медом. Вдобавок он всегда привозил ей из Нассау разные пустяки, которые, по его заверениям, он приобретал специально для нее и протаскивал через блокаду с риском для жизни. В пакетиках она находила булавки, набор иголок, шелковые нитки, пуговицы, шпильки. Это все теперь стало предметами роскоши, раздобыть их было почти невозможно, дамы закалывали волосы деревянными, домашней работы шпильками, а вместо пуговиц пришивали обтянутые материей желуди. Тетя Питти не обладала характером достаточной твердости, чтобы отвергнуть такие сказочные дары. Если еще учесть, что она питала чисто детскую любовь ко всяческим сверткам с сюрпризами, то ясно, что устоять перед желанием открыть пакетик она была не в силах. А открыв, она уже не могла отказаться. Далее: раз подарок принят, она не в состоянии сообщить ему, что с его репутацией неприлично наносить визиты трем одиноким дамам, не имеющим мужской защиты. Тетя Питти сразу чувствовала потребность в мужской защите, как только капитан Батлер появлялся на пороге.

– Не знаю, не знаю, что такое в нем есть, – вздыхала Питтипэт, беспомощно разводя ручками. – Хорошо, я готова была бы признать, что он милейший, достойнейший человек, если только… в общем, если бы я могла поверить, что он действительно до глубины души уважает женщин.

Это замечание неприятно поразило Мелани. После чудесного возвращения обручального кольца она совершенно уверилась, что Ретт Батлер – джентльмен до мозга костей, человек редкой утонченности и деликатности. Он был неизменно учтив с нею, а она перед ним немного смущалась, в основном потому, что всегда робела рядом с мужчинами, с самого детства. Втайне она очень жалела его – вот бы он позабавился, если б узнал! Она решила, что ему отравляет жизнь некая романтическая скорбь, оттого он и стал таким жестким и язвительным. Любовь хорошей женщины – вот и все, что ему нужно, считала Мелани. Сама она в своей уютной, покойной жизни не ведала зла и с трудом верила в его существование. Не поверила она и шокирующим слухам про Ретта и ту девушку из Чарлстона. Вместо того чтобы отвернуться от него, она, напротив, умножила свои робкие знаки расположения, вообразив, какая огромная несправедливость совершена по отношению к нему, и негодуя на неправедный суд людской.

Скарлетт молча соглашалась с тетей Питти. Она тоже была убеждена, что он не питает уважения ни к одной женщине, исключая, может быть, Мелани. Всякий раз, когда его глаза пробегали сверху донизу по ее фигуре, она чувствовала себя раздетой. И не то чтобы он сказал что-нибудь. Тогда бы она могла крепко его припечатать, нашлись бы острые слова. Но нет, он просто смотрел, самым наглым образом, да еще эта его противная смуглая физиономия… Нахал. Как будто все женщины – его собственность и созданы для его услаждения, когда он того пожелает. Только с Мелани этого не было. Ни холодного оценивающего вида, ни насмешки в глазах, а в голосе, когда он говорил с ней, появлялась особенная интонация – уважение, стремление услужить.

– Не понимаю, почему вы гораздо добрее с нею, чем со мной, – укоризненно сказала Скарлетт, когда однажды после обеда Питти и Мелани ушли к себе подремать, а их оставили вдвоем.

Перед этим Скарлетт целый час наблюдала, как он держит пряжу, которую Мелани сматывает в клубок для вязания. Битый час он сидел с непроницаемым лицом, внимая пространным и горделивым речам Мелани о муже и его продвижении по службе. Скарлетт знала, что Ретт не в восторге от Эшли и ему глубоко наплевать на тот факт, что Эшли произвели в майоры. Однако же он отпускал вежливые замечания в нужных местах и бормотал что-то подходящее к случаю о доблести Эшли.

«Ну да, а стоит мне только упомянуть имя Эшли, – думала Скарлетт с досадой, – как он тут же сделает брови домиком и улыбнется этой своей отвратительной всезнающей улыбочкой!»

– Я ведь гораздо красивее! Почему же вы любезнее с ней?

– Смею ли я надеяться, что вы ревнуете?

– И не мечтайте!

– Еще одна разбитая мечта. Ну хорошо. Если я к ней «любезнее», то это потому, что она того заслуживает. Это человек редкостной доброты, искренности и самоотверженности. Но может быть, вы не придаете значения подобным качествам. Сверх того, при всей своей молодости она поистине благородная леди, одна из немногих, которых я когда-либо имел честь знать.

– То есть я не отношусь к числу поистине благородных леди, вы это имели в виду?

– По-моему, мы с вами согласились, еще при первой встрече, что вы вообще не леди.

– О, это, в конце концов, просто невежливо. Вы так ненавидите меня, что готовы опять вытащить это на свет? Сколько можно корить меня той детской выходкой! Сто лет прошло. Я повзрослела с тех пор и давно бы все забыла, если б не вы. Поете все одну и ту же песню.

– Не думаю, что это была детская выходка, и не верю, что вы переменились. Вы и теперь способны кидаться вазами, если что-то пойдет вам наперекор. Впрочем, сейчас вы и так получаете свое. Значит, нет необходимости крушить старинные вещи.

– О, вы… вы… Хотела бы я быть мужчиной! Я бы тогда вызвала вас на дуэль и…

– И схлопотали бы пулю за глупость. Я продырявлю монету с пятидесяти ярдов. Держитесь уж лучше своего собственного оружия: улыбки, ямочки, вазы и прочее.

– Мерзавец, вот вы кто.

– И вы думаете меня этим разозлить? Сожалею, но должен вас разочаровать. Я не умею злиться на правду. Ну мерзавец, и что с того? Почему бы и нет? У нас свободная страна, человек волен быть мерзавцем, если пожелает. Это только такие притворщицы, как вы, моя дорогая леди, стараясь скрыть свою черную душу, приходят в ярость, когда их называют подлинным именем.

Перед его спокойной улыбкой и лениво-протяжными репликами она была совершенно беспомощна. Такие неприступные, неуязвимые типы ей никогда еще не встречались. Презрительное фырканье, холодность, приемы обольщения – все привычное оружие затупилось в ее руке. Этого человека ничем не проймешь и не устыдишь. Она по опыту знала, что лжец будет с пеной у рта доказывать, что правдивей его нет никого на свете, а трус – что он храбрец необычайный, что неотесанный мужлан будет претендовать на благородство манер, а подонок не допустит, чтоб запятнали его честь. Но Ретт Батлер опрокидывал ее прежние представления. Он признавал все, смеялся и подначивал ее, чтобы высказалась еще сильнее.

Все это время он мелькал, не извещая заранее о своем прибытии и не прощаясь перед отъездом. Скарлетт не могла выяснить, какие такие дела приводят его в Атланту. Вообще-то очень редко кто из блокадных контрабандистов забирался так далеко от побережья. Как правило, они освобождались от груза еще в Уилмингтоне или Чарлстоне, где их встречали целым роем слетевшиеся со всего Юга торговцы и спекулянты, желающие купить на аукционе контрабандный товар. Скарлетт хотелось бы думать, что он совершает эти поездки ради встреч с нею, но даже при своем чрезмерном самомнении поверить в это она не могла. Если бы он хоть разочек поухаживал за нею, приревновал к другим мужчинам, что толпятся вокруг нее, попытался удержать ее руку, попросил портрет или платочек на память – тогда бы она торжествовала: попался! Но вот же досада – он вел себя как чурбан бесчувственный, и хуже того – он, кажется, видел насквозь все ее ухищрения, имеющие целью поставить его на колени.

Когда бы он ни появлялся в городе, среди женской части населения начинался форменный переполох. И причиной была не только романтическая аура отчаянного смельчака контрабандиста, но и щекочущий нервы элемент чего-то порочного, сатанинского и запретного. У него такая дурная репутация! И всякий раз, когда матроны собирались вместе перемыть ему косточки, репутация эта становилась еще хуже, что, соответственно, усиливало его волшебную притягательность для юных девиц. Будучи в основном совсем еще невинными и наивными существами, они улавливали только, что он «чрезвычайно вольно ведет себя с женщинами», но в чем и как практически может проявляться эта «вольность», они не понимали. Слышен был также шепоток, что с ним ни одна девушка не может быть в безопасности. Странно, однако же, что при такой-то репутации он даже ни разу ручку не поцеловал у незамужней девушки за все время, как впервые появился в Атланте. Но и это тоже делало его фигуру еще более таинственной и волнующей воображение.

Не числясь в рядах армейских героев, он стал самой популярной личностью в городе, поистине неисчерпаемой темой для разговоров. Каждый знал в деталях, как он был изгнан из Вест-Пойнта: «за пьянство и что-то по женской части». Тот жуткий скандал из-за чарлстонской девицы, которую он скомпрометировал, а потом застрелил ее брата, стал публичным достоянием. Из переписки с чарлстонскими друзьями выявились дальнейшие факты. Отец Ретта, милейший, достойнейший человек с железной волей и гранитными устоями, выставил его из дома в двадцать лет без единого пенни и вычеркнул его имя из семейной Библии. После чего Ретт подался в Калифорнию – дело происходило во время золотой лихорадки 1849 года, потом его занесло в Южную Америку и на Кубу, и слухи о его активности в тех краях тоже были не слишком благовонны. Его послужной список – в том виде, как он дошел до Атланты, – включал драки из-за женщин, дуэли, перестрелки, тайные поставки оружия революционерам Центральной Америки, а самое ужасное – профессиональную игру.

В Джорджии едва ли сыщется семейство, в котором, к глубокому его прискорбию, не имелось бы азартного игрока, спускающего деньги, дома, рабов, землю. Но это другое дело. Человек может проиграться в пух и прах, пустить по ветру все до нитки – и при этом оставаться джентльменом. А профессиональный игрок всегда будет изгоем, и никем иным.

Если б не стесненные обстоятельства, вызванные войной, и личные его заслуги перед правительством Конфедерации, Ретту Батлеру в Атланте вообще нигде не открыли бы дверь. Но сейчас даже самые чопорные и строгие блюстители морали чувствовали, что патриотизм требует от них большей широты взглядов. Натуры сентиментальные склонялись к той точке зрения, что черная овца в роду Батлеров раскаивается во зле и делает попытки искупить прошлые грехи. Дамы особенно сочли своим долгом распространять такое убеждение, тем более что речь шла о бестрепетно храбром борце с блокадой. Все уже поняли: судьба Конфедерации зависит столько же от ловкости блокадных лодок, сколько от мужества солдат на фронте.

Капитан Батлер прослыл одним из лучших судоводителей Юга, отчаянным парнем и человеком без нервов. Выросши в Чарлстоне, он знал каждую бухточку, залив и протоку, был на «ты» со всеми скалами и рифами каролинского побережья в окрестностях этого порта. Воды Уилмингтона тоже были ему как дом родной. Батлер не потерял ни одного судна, ему даже ни разу не приходилось сбрасывать карго за борт. В самом начале войны он возник ниоткуда, с деньгами, которых хватило на покупку небольшого юркого суденышка. Теперь же, когда блокадные товары стали приносить две тысячи процентов с каждого карго, он владел четырьмя судами. У него были хорошие лоцманы, он и платил им хорошо, они выскальзывали темной ночью из Уилмингтона и Чарлстона с грузом хлопка для Нассау, Англии, Канады. Английские хлопковые фабрики стояли без дела, рабочие голодали, и любой блокадник, сумевший обойти флот янки, мог диктовать свои цены в Ливерпуле. Суда Ретта были равно удачливы и в вывозе хлопка для Конфедерации, и в доставке военного снаряжения, чего Югу катастрофически не хватало. Да, дамы определенно почувствовали, что ради столь мужественного человека можно забыть и простить очень, очень многое.

В общем, что ни говори, а личность яркая. И фигура броская – люди на улицах оборачивались посмотреть. Деньги он тратил не считая, ездил на горячем вороном жеребце, одевался по последней моде и у первоклассных портных. Последнее само по себе привлекало к нему внимание, так как военная форма солдат уже изрядно поизносилась и утратила лоск, а на гражданской одежде, даже самой лучшей, виднелись следы искусной штопки и лицовки. Скарлетт казалось, что никогда и ни на ком она не видела таких элегантных брюк, как на нем, – цвета лисьего хвоста, шотландской шерсти в клетку. Что до его жилетов, то они были хороши неописуемо, особенно белый, муаровый, расшитый крохотными пунцовыми бутончиками. И носил он эти наряды с такой небрежной элегантностью, как будто и не ведал об их великолепии.

Мало кто из дам мог противиться его обаянию, когда капитан Батлер считал нужным пустить его в ход. Даже непреклонная миссис Мерривезер в конце концов отбросила предубеждение и пригласила его к воскресному обеду.

Мейбл Мерривезер собралась замуж за маленького зуава, как только он получит очередную увольнительную, но каждый раз при мысли об этом принималась горько рыдать, потому что не представляла себе свадьбы без белого атласного платья, а белого атласа в Конфедерации не было. И попросить платье не у кого: весь атлас свадебных платьев минувших лет пошел на боевые знамена. Тщетно пыталась патриотка миссис Мерривезер урезонить свою дочь и внушить ей, что домотканая холстина более всего подходит для подвенечного наряда невесты в трудные для Конфедерации времена. Мейбл желала атлас. Она спокойно и даже с гордостью обходилась ради Правого Дела без шпилек для прически, без настоящих пуговиц и хорошеньких туфелек, без конфет и без чая, но ей нужно было атласное подвенечное платье.

Ретт, узнав об этом от Мелани, привез из Англии большой отрез блестящего белого атласа и кружевную фату – и преподнес Мейбл в качестве свадебного подарка. Причем так все обставил, что немыслимо было даже упоминание о плате за эти вещи. Мейбл обрадовалась безумно, разве что на шею ему не кинулась. Миссис Мерривезер понимала, что такой дорогой подарок, да еще для свадебного наряда – верх неприличия, но не сумела придумать, как отказаться, когда Ретт цветистым слогом принялся рассуждать, что невеста нашего бравого героя достойна самого лучшего убора, а это – так, малость по сравнению с величием и красотой предстоящего события. Поэтому миссис Мерривезер и пригласила его в воскресенье к обеду, пребывая в убеждении, что ее уступка дороже любого подарка.

Ретт не только привез атлас для Мейбл, он также оказался способным советчиком по части пошива подвенечного платья. Кринолины в Париже, по его словам, стали шире, а юбки короче. Их больше не украшают воланами, а собирают фестонами, приоткрывая отделанные тесьмой нижние юбки. А еще он сказал, что на улицах не видел панталон и потому подумал, что их вообще не надевают. Миссис Мерривезер позднее поведала миссис Элсинг, что побоялась спросить его о чем-либо еще, не то он мог бы ей описать в точности, какого покроя штанишки носят парижанки.

Если б не столь очевидное в нем мужское начало, то его способность запоминать детали дамских туалетов, шляпок, причесок наложила бы на него позорное клеймо женоподобия. Дамы обычно немного ежились, приставая к нему с расспросами о модах, но все равно приставали. Ведь модные журналы почти не проникали сквозь блокаду, и они оказались как на необитаемом острове после кораблекрушения. Они ничего не знали о мире моды и вольны были вообразить себе что угодно, вплоть до того, что француженки ходят обритые наголо и в мохнатых енотовых шапках. Так что память Ретта на тряпки и побрякушки служила для них превосходной заменой «Женскому журналу Годе». Ретт умел подмечать детали, столь дорогие женскому сердцу, и после каждого заграничного плавания оказывался в тесном кольце нетерпеливых дам. Он рассказывал им, что шляпки в этом году стали меньше и пристраивают их повыше, на самую макушку, для украшения же используют перья, а не цветы; что королева Франции отказалась от шиньона и в прическе для вечера волосы у нее уложены очень высоко, а ушки открыты полностью; да, и декольте у вечерних туалетов опять стали шокирующе глубокими.

В течение нескольких месяцев он был самой популярной и романтической фигурой в городе – вопреки своей прежней репутации, вопреки смутным слухам, что он не только ввозит товары через блокаду, а замешан в спекуляции продуктами. Люди, которым он был неприятен, говорили, что после его приездов цены в Атланте подскакивают на пять долларов. Но и при этой подковерной возне и ползущем вокруг него шушуканье он мог бы сохранить и дальше свою популярность – если б счел, что она того стоит. А тут, наоборот, создавалось впечатление, что после всех стараний попасть в общество степенных, патриотически настроенных горожан, после того как он завоевал их уважение и невольную симпатию, какое-то извращенное злорадство заставляло его сойти с этого пути наперекор им всем и продемонстрировать, что его поведение – просто маскарад, который перестал его развлекать.

Как будто ему осточертело здесь все и вся, он презирает весь Юг, а Конфедерацию – в особенности и не дает себе труда это скрывать. Именно по причине его высказываний в адрес Конфедерации Атланта и стала на него посматривать сперва с недоумением, потом отчужденно, а дальше уж с бешенством. Еще 1862 год не сменился 1863-м, а мужчины уже кланялись ему подчеркнуто холодно, и женщины быстренько подтягивали дочерей к себе под крылышко, едва он появлялся в их собраниях.

Похоже, ему доставляло удовольствие не только издеваться над искренними и горячими патриотическими чувствами жителей Атланты, но и выставлять себя самого в самом невыгодном свете. Когда доброжелательные люди отдавали должное его мужеству и бесстрашию в прорывах блокады, он скромно отвечал, что боится опасности – да, боится, как и наши храбрые парни на фронте. Всем известно было, что среди солдат Конфедерации не водится трусов, и подобные еретические утверждения воспринимались особенно болезненно. Когда речь заходила о солдатах, он неизменно называл их «наши храбрые парни» или «наши герои в сером», при этом у него как-то так получалось, что уважительные слова приобретали оскорбительный смысл. Если раскованные молодые дамы в надежде завести романчик пели ему дифирамбы – ах, какой он герой, вступает ради них в борьбу с врагом, – он отвешивал поклон и заявлял, что это не тот случай: он делал бы то же самое для женщин янки, если б это приносило такой же доход.

Со Скарлетт он всегда держался того же тона, что взял на первой же их встрече в Атланте, во время памятного благотворительного базара. Но теперь почти неприкрытая насмешка звучала у него в любой беседе, с кем угодно. В ответ на признание его заслуг перед Конфедерацией он говорил, что у него бизнес с блокадой. Если бы он мог делать такие деньги на правительственных заказах, продолжал он, выискивая среди присутствующих тех, кто имел правительственные заказы, – тогда он, конечно, отказался бы от риска ходить сквозь блокаду, а взялся бы продавать Конфедерации паршивую одежду, сахар с землей, испорченную муку и гнилую кожу.

По большей части его замечания были, что говорится, не в бровь, а в глаз, но этим злили еще сильней. По поводу правительственных заказов уже возникали кое-какие скандалы. В письмах с фронта солдаты постоянно жаловались на обувь, которая расползается в неделю, на порох, который почему-то не воспламеняется, на упряжь, что лопается от любой натуги, на тухлое мясо и муку с жучком. Жители Атланты старались внушить себе, что такие поставки идут от кого-нибудь из Алабамы, Теннесси или Виргинии, но уж никак не из Джорджии. Потому что в Джорджии держатели контрактов – это люди из самых достойных семейств, ведь так? Разве не они первыми делают взносы в госпитальные и сиротские фонды? Разве не они громче всех поют южный гимн «Дикси» и неистово жаждут крови янки – во всяком случае, в речах? Прилив гнева против тех, кто наживается на правительственных контрактах, еще далеко не достиг высшей отметки, и слова Ретта воспринимались просто как свидетельство его плохого воспитания.

А он мало того что обливал грязью город, намекая на продажность высокопоставленных людей и подвергая сомнению храбрость воинов на полях сражений, он еще находил удовольствие в злых шутках с почтенными горожанами. Так и тянуло его поцарапать чванливых, лицемерных и пылающих показным патриотизмом обывателей. Противиться такому желанию невозможно! Только с мальчишками бывает подобное: страшно хочется воткнуть иголку в воздушный шарик. Он аккуратненько, с видом вежливой заинтересованности счищал с намеченной жертвы помпезную шелуху, при этом сам подопытный не отдавал себе отчета, что с ним происходит, пока не оказывался в смешном и жалком положении.

У Скарлетт не было иллюзий на его счет, даже когда весь город принимал его чуть ли не с распростертыми объятиями. Она знала, что вся его галантность – не более чем тщательно отработанная поза, а высокие слова – пустой звук. Знала, что он играет роль отчаянно смелого контрабандиста-блокадника просто потому, что ему так нравится. Порой он напоминал ей мальчишек, с которыми она росла. У близнецов Тарлтон была неуемная страсть к розыгрышам, вредные Фонтейны вечно дразнились и делали какие-нибудь гадости, а Калверты ночей не спали, придумывая хитроумные обманы и мистификации. Но тут совсем другое, потому что под кажущимся легкомыслием у Ретта внутри сидит что-то по-настоящему злое, прямо-таки пугающее: жестокость с приятными манерами.

Но и видя его насквозь, зная прекрасно о его неискренности, она бы предпочла, чтобы он и дальше играл роль благородного борца против блокады. По одной причине: так ей самой было легче жить и гораздо легче, чем на первых порах, с ним общаться. И конечно, она страшно была раздосадована, когда он сбросил свою маску и начал восстанавливать против себя доброжелательную к нему Атланту. Она разозлилась, потому что это выглядело глупо, а самое главное – резкое осуждение, направленное против него, задевало и ее тоже.

Все произошло на музыкальном собрании у миссис Элсинг – там Ретт окончательно подписал себе приговор об изгнании. Дом Элсингов ломился от гостей, на вечере был весь город: солдаты в увольнении, члены отрядов самообороны и ополчения, ходячие раненые из госпиталей, матери семейств, вдовы, молоденькие девушки. Присесть уже было негде, даже на широких полукружиях лестницы толпились люди. Вечер устраивался в пользу выздоравливающих и назывался серебряным, то есть взносы полагалось делать серебром. У входа стоял дворецкий Элсингов, в руках у него была большая хрустальная чаша для пожертвований, она уже второй раз наполнялась до краев, что само по себе служило свидетельством успеха всего предприятия, ведь один серебряный доллар стоил в то время шестьдесят долларов в бумажных конфедератских деньгах.

Каждая девушка со способностями что-нибудь спела или сыграла на фортепьяно, показывали живые картины, то и дело вспыхивали аплодисменты. Скарлетт была очень собой довольна: она не только исполнила с Мелани трогательный дуэт «Когда блеснет росинка на листке», за которым последовала более оживленная песенка «Ах, дамы, это же не Стивен», но ее еще выбрали изображать Дух Конфедерации в последней живой картине.

Она выглядела захватывающе: простая греческая туника из марли, красно-голубая перевязь, в одной руке флаг, а в другой – сабля с золотым эфесом, та самая, принадлежавшая Чарлзу и его отцу, и вот эту руку, с саблей, она протягивает к коленопреклоненному капитану Кэри Эшберну, из Алабамы.

Когда картина закончилась, Скарлетт не могла удержаться и поискала глазами Ретта: интересно, как она ему понравилась. И с возмущением обнаружила, что он занят каким-то спором и, скорей всего, вообще ее не заметил. По лицам окруживших его людей она поняла, что он разъярил их своими речами.

Она направилась к ним и в один из тех странных моментов тишины, что возникают иногда посреди шумных сборищ, услышала отчетливо голос Вилли Гинана, из милицейского ополчения:

– Как я понял, сэр, вы не считаете, что наше Дело священно – Дело, за которое гибнут наши герои.

– Если вас задавит железнодорожный состав, ваша смерть ведь не сделает священной железнодорожную компанию? Или сделает? – Ретт спрашивал смиренным тоном, как будто справку наводил.

– Сэр, – произнес Вилли дрожащим голосом, – если б мы не находились под этим кровом…

– Я трепещу при мысли, что бы тогда случилось, – сказал Ретт. – Ибо ваша храбрость всем хорошо известна.

Вилли заалел, как маков цвет, и разговоры смолкли. Все пребывали в смущении. Вилли был парень сильный и здоровый, и возраста для армии подходящего – но вот не на фронте же. Да, конечно, единственный сын у матери и кому-то ведь надо быть в милицейском ополчении, обеспечивать порядок в штате. Но когда Ретт сказал о храбрости, среди офицеров, отлежавших в госпитале, раздались неуважительные смешки.

«Ох, ну почему он не может язык свой придержать! – молча возмутилась Скарлетт. – Весь вечер людям портит!»

Доктор Мид грозно сдвинул брови и начал с важностью, как он обычно произносил свои речи:

– Для вас, молодой человек, возможно, вообще нет ничего святого, но патриоты Юга, мужчины и дамы, почитают святынями множество понятий. В их числе и свобода нашей земли от посягательств захватчиков, и права штатов, и…

Ретт лениво поднял веки и заговорил тусклым, даже скучающим тоном:

– А войны всегда священны – для тех, кому приходится воевать. Если бы люди, затевая войну, не объявляли ее священной, то у кого хватило бы глупости идти сражаться? Не имеет значения, какими лозунгами зазывают ораторы идиотов на бойню и какими прикрываются благородными целями. Для войны никогда не было и нет других оснований и целей, кроме одной. Это – деньги. Любая война – это на самом деле драка из-за денег. Но редко кто это осознает. У людей уши забиты фанфарами, барабанной дробью и громкими речами сидящих дома ораторов. Иногда девизом служит «Спасем Гроб Господень от язычников», а иногда – «Покончим с папизмом». Иной раз в ход идет «Свобода» или «Хлопок, рабовладение и права штатов».

«Какого черта он приплел сюда папу римского? А Гроб Господень ему зачем?» – думала Скарлетт, проворно скользя к оглушенной неожиданным заявлением группе. Но тут Ретт Батлер поклонился очень мило и пошел сквозь толпу к дверям. Она повернула за ним, но миссис Элсинг поймала ее за юбку и удержала.

– Пусть уходит, – отчеканила она звенящим голосом, прорезавшим напряженную тишину. – Пусть уходит. Он предатель, спекулянт. Змея, которую мы вскормили собственной грудью.

Ретт Батлер, остановившийся в холле со шляпой в руке, услышал то, что ему предназначалось. Он обернулся, окинул взглядом зал и уставился в плоскую грудь миссис Элсинг. Откровенно усмехнулся и с поклоном вышел из дома.

Миссис Мерривезер возвращалась в коляске тети Питти. Едва дамы устроились на сиденьях, она взорвалась:

– Ну, все, Питтипэт Гамильтон! Надеюсь, теперь вы удовлетворены?

– Чем же? – испуганно пискнула Питти.

– Поведением этого типа, Батлера, которому вы потакаете!

Питтипэт всполошилась и от расстройства не вспомнила даже, что миссис Мерривезер и сама несколько раз приглашала к себе Ретта Батлера. Зато Скарлетт и Мелани вспомнили, но, будучи воспитаны в почитании старших, воздержались от замечаний на сей счет. Обе сидели потупив глаза и прилежно изучая свои руки в митенках.

– Он оскорбил нас всех и Конфедерацию тоже! – заявила миссис Мерривезер, и ее внушительный бюст вздыбился тяжелой волной под блестящей отделкой лифа. – Говорит, мы сражаемся ради денег! Говорит, наши вожди лгали нам! Его надо в тюрьму! Да, в тюрьму. Я потолкую с доктором Мидом. Если бы мистер Мерривезер был жив, уж он бы за него взялся! А теперь, мисс Питтипэт Гамильтон, послушайте-ка меня. Вы не должны допускать, чтобы этот проходимец опять появлялся у вас в доме!

Питти жалобно что-то промямлила, желая провалиться сквозь землю. Она посмотрела умоляюще на девушек, но те упорно не отрывали глаз от перчаток. Тогда, в последней надежде, она стала буравить взглядом несгибаемую спину дяди Питера. Он ловил каждое слово в их разговоре – ей это было прекрасно известно, и теперь она ждала, что он обернется и протянет ей руку помощи, как уже не раз бывало; вот сейчас он повернется и скажет: «Ну, будет уже, мисс Долли, пусть уж мисс Питти сама как-нибудь». Но Питер не шелохнулся. Он всем сердцем невзлюбил Ретта Батлера, и Питти знала это, бедняжка. Она вздохнула и забормотала:

– Ну что ж, Долли, если ты думаешь…

– Да, я так думаю, – решительно оборвала ее миссис Мерривезер. – У меня в голове не укладывается, что такое на тебя нашло – как ты вообще могла его принять, в первый-то раз! Но уж после сегодняшнего ему ни в одном приличном доме дверь не откроют. Давай шевели мозгами, как отвадить его от твоего порога. – Тут она обратила свой пронзительный взор на девушек: – Надеюсь, вы приняли к сведению мои слова? Ваша вина тоже есть, нечего было с ним любезничать. Так что скажите ему вежливо, но твердо, что его присутствие, при столь нелояльных речах, крайне нежелательно у вас в доме.

Скарлетт уже кипела, готовая взбрыкнуть, как лошадь, когда ее берет за узду чужая и грубая рука. Но открыть рот она побоялась. Нельзя рисковать – вдруг миссис Мерривезер напишет матери еще одно письмецо. «Старое ты пугало! – ругалась она про себя, вся малиновая от сдерживаемой ярости. – А здорово было бы сказать тебе, что я думаю про тебя и про твои хозяйские замашки!»

– Вот уж не чаяла дожить до такого дня, чтобы услышать поношения нашего Дела! – не унималась миссис Мерривезер, подогреваемая праведным гневом. – Любого, кто не считает наше Дело святым и правым, следует повесить! И если я хотя бы услышу, что вы, девочки, опять с ним разговариваете… Господи боже, да что с тобой, Мелли, у тебя болит что-нибудь?

Мелани побледнела до синевы, глаза сделались огромными.

– Я буду с ним разговаривать, – произнесла она очень тихо. – Я не стану вести себя с ним грубо. И я не откажу ему от дома.

Миссис Мерривезер ахнула с таким звуком, как будто лопнул воздушный шар. Питтипэт громко чмокнула пухлыми губками и округлила ротик. Дядя Питер обернулся посмотреть. «Ну вот, а почему же я-то не сообразила этого сказать? – сокрушалась Скарлетт со смешанным чувством зависти и восхищения. – И откуда у этого жалкого крольчонка взялось мужество восстать против старухи Мерривезер?» У Мелани дрожали руки, но она продолжала – торопясь и сбиваясь, точно боялась, что запала не хватит, если она помедлит хоть немного:

– Я не хочу быть грубой с ним из-за того, что он сказал, потому что… это было, конечно, оскорбительно с его стороны говорить такое вслух, очень неловко получилось, но ведь это… это то, о чем думает Эшли. А я не могу отказать от дома человеку, который думает так же, как мой муж. Это было бы несправедливо.

Дыхание вернулось наконец к миссис Мерривезер, и она сразу перешла в нападение:

– Мелли Гамильтон, подобной лжи я не слыхала за всю свою жизнь. Среди Уилксов никогда не водилось трусов и…

– А я не говорила, что Эшли трус, – произнесла Мелани, и глаза у нее загорелись недобрым огнем. – Я сказала, что он думает так же, как капитан Батлер, только выражает это в иной форме. И не оповещает всех вокруг на музыкальных собраниях, я полагаю. Но мне он об этом написал.

У Скарлетт кошки заскребли на душе: она попыталась припомнить, что же такое было в письмах Эшли, из-за чего Мелли пришла к этому заключению. Но письма, которые она читала, по большей части вылетали у нее из головы сразу после прочтения, и Скарлетт решила, что Мелани просто не в себе.

– Эшли писал мне, что нам не следовало воевать с янки. Что мы были обмануты лозунгами и призывами государственных мужей и ораторов на митингах, – быстро проговорила Мелани. – Он считает, на свете ничего нет такого, за что стоило бы платить такой ценой – тем, что война сотворила с нами. Он говорит, нет в этом никакой славы, одно только несчастье и грязь.

«А! То самое письмо, – вспомнила Скарлетт. – Он что же, это имел в виду?»

– Не верю, – изрекла миссис Мерривезер сурово. – Ты неверно его поняла.

– Никогда не случалось, чтобы я неверно понимала Эшли. – Мелани говорила спокойно и ровно, хотя губы у нее подрагивали. – Я прекрасно его понимаю. Он имел в виду в точности то же самое, что и капитан Батлер, только высказал это не в грубой форме.

– Стыдись! Ты ставишь на одну доску прекрасного человека, Эшли Уилкса, и этого презренного типа Батлера! Можно предположить, что ты и сама ни во что не ценишь наше Дело?

– Я… я пока не знаю, что и думать, – неуверенно пробормотала Мелли. Огонь уже погас, ею овладевала тихая паника, что проговорилась. – Я бы жизнь отдала за наше Дело, как и Эшли, но я имею в виду… я думаю… Нет, я бы все-таки предоставила думать мужчинам. Они умнее.

– В жизни не слыхивала ничего подобного, – фыркнула миссис Мерривезер. – Стой же, дядя Питер, ты проехал мой дом!

Дядя Питер, поглощенный беседой за спиной, действительно проехал мимо каретного камня у ее ворот, пришлось ему заставлять лошадь пятиться назад. Миссис Мерривезер спустилась; ленты у нее на шляпе развевались подобно флагам на штормовом ветру.

– Вы еще пожалеете! – пообещала она напоследок.

Дядя Питер взмахнул кнутом и сказал укоризненно, чуть обернувшись через плечо:

– А вам, молодые барышни, должно быть стыдно: довели мисс Питти до обморока.

– Почему же, я не в обмороке, – бодро откликнулась Питтипэт, сама себе удивляясь, потому что гораздо меньшей напряженности ей вполне хватало, чтобы лишиться чувств. – Мелли, голубушка, я понимаю, ты так поступила, единственно чтобы поддержать меня, я и правда очень рада, что кто-то сумел осадить Долли. Уж очень она расхозяйничалась. И откуда у тебя смелость взялась? Но… по-твоему, следовало говорить такие вещи про Эшли?

– Да ведь это правда, – ответила Мелли и тихо заплакала. – И я не стыжусь, что у него такой образ мыслей. Он считает войну страшной ошибкой, но все равно решил сражаться и погибнуть, а это требует гораздо больше мужества, чем бороться за то, что считаешь правильным и справедливым.

– Помилуй бог, мисс Мелли, не плачьте вы на всю улицу, – заворчал дядя Питер, подгоняя лошадь. – Люди-то того и гляди возведут на нас напраслину. Потерпите до дома, там и поплачете.

Скарлетт молчала. Даже не стиснула руку Мелли, когда она, ища утешения, вложила свои пальчики ей в ладонь. Она ведь читала письма Эшли с одной только целью – увериться, что он все еще ее любит. Теперь же Мелани открыла для нее значение тех пассажей, которые Скарлетт почти и не видела. Ее потрясло сознание того факта, что два столь несхожих человека – абсолютно безупречный Эшли и этот нечестивец Ретт Батлер – могут иметь нечто общее в мыслях. Она думала: «Они оба видят правду об этой войне, но Эшли добровольно идет на смерть, а Батлер – нет. По-моему, это доказывает, что Ретт – здравомыслящий человек». Она замерла на минуту, охваченная ужасом, что может вообще так думать об Эшли. И попробовала подойти по-другому: «Они оба видят одну и ту же неприятную правду, но Ретту нравится смотреть ей в лицо и приводить людей в ярость разговорами об этом, а Эшли не переносит ее вида».

Она совершенно запуталась.

Глава 13

Подстрекаемый миссис Мерривезер, доктор Мид предпринял акцию в форме письма в газету, и, хотя он не называл имени Ретта Батлера, всем было ясно, кого он имеет в виду. Редактор, чувствуя, что за письмом стоит большая социальная драма, поместил его на второй странице своей газеты, в чем уже заключалось поразительное новшество, так как первые две страницы всегда отводились объявлениям касательно рабов, мулов, хозяйственного инвентаря, гробов, продажи и аренды домов, а также рекламе средств, вызывающих выкидыш, исцеляющих от бесплодия, дурных болезней и мужской слабости.

Доктор со своим письмом стал запевалой в негодующем хоре, что раздавался уже по всему Югу и был направлен против спекулянтов, взяточников, нечестных держателей правительственных заказов – словом, против тех, кто наживался на войне. Чарлстон к этому времени был уже практически полностью закупорен канонерками северян, а положение в Уилмингтоне, ставшем теперь главным портом осажденных, близилось к открытому скандалу. Город кишел спекулянтами. Имея наготове наличные, они скупали на корню весь груз с прибывающих судов и припрятывали его, чтобы поднять цены. А цены и без того скакали из месяца в месяц – при постоянно растущей нужде в самом необходимом. Гражданское население должно было или крутиться как-то, что говорится, без ничего, или платить спекулянтам бешеную цену. Больше всех страдали, естественно, бедные, но и людям среднего достатка приходилось туго. Вместе с ростом цен падали конфедератские деньги, а с обвалом курса этих бумажек возникла дикая страсть к предметам роскоши. Блокадные контрабандисты были уполномочены доставлять самое необходимое, а торговля дорогой чепухой разрешалась им в качестве побочной линии. Но теперь суда были так набиты дорогостоящими безделушками, что жизненно важным для Конфедерации вещам просто не оставалось места. И люди лихорадочно все скупали, все подряд, стремясь убежать от денег, которые сегодня еще что-то стоили, а завтра могли превратиться в прах.

Дело осложнялось еще и тем, что из Уилмингтона в Ричмонд вела только одна железнодорожная колея. В результате мука и бекон тысячами мешков и ящиков портились и червивели на запасных путях в ожидании транспортировки, зато спекулянты всегда имели возможность доставить к месту продажи свои вина, шелка и кофе не долее чем через двое суток после выгрузки в порту.

Тихонько подползавший слух стал теперь предметом открытого обсуждения – что капитан Батлер не только управляет своими четырьмя судами, продавая привезенное за неслыханные деньги, но и скупает карго других судов, придерживая товары с целью взвинтить цены. Говорили, что он возглавляет объединение с капиталом более миллиона долларов и штаб-квартирой в Уилмингтоне – для удобства скупки товаров прямо в доках. Что его корпорация имеет дюжины складов и в этом городе, и в Ричмонде, что склады ломятся от продуктов и одежды и все это хранится ради роста цен. Уже и военнослужащие, равно как гражданское население, остро ощущали нужду, и ропот против Батлера и его сотоварищей-спекулянтов становился все горше, все озлобленней.

«Во флоте осажденной Конфедерации есть много мужественных и храбрых людей, – гласило письмо доктора, – эти самоотверженные патриоты рискуют жизнью и состоянием ради того, чтобы Конфедерация сумела выжить. Их лелеют, как святыню, в своих сердцах все верные южане, и ни один не позавидует скудным деньгам, которые они выручают за свой риск. Это бескорыстные, благородные джентльмены, мы их почитаем, гордимся ими. Я говорю не о них.

Есть другие, есть негодяи, которые маскируют под мантией борцов с блокадой свои собственные эгоистические интересы, свою выгоду, и я призываю на их головы праведный гнев сражающегося народа, борющегося за самое справедливое Дело на земле, я призываю вас обрушить свое негодование на этих стервятников в человеческом обличье, которые везут атлас и кружева, в то время как люди здесь умирают из-за отсутствия хинина. Они грузят свои корабли чаем и винами, когда наши герои корчатся в муках без морфия. Во мне вызывают омерзение эти вампиры, сосущие кровь приверженцев Роберта Ли, – они испоганили самое понятие «борец с блокадой», и теперь оно отдает зловонием для каждого истинного патриота. Доколе мы будем терпеть среди нас этих шакалов в сверкающих сапогах, когда наши мальчики идут в атаку с босыми ногами? И мы будем терпеть этих выродков, с их шампанским и паштетами из гусиной печенки, когда наши солдаты мерзнут у походного костра и гложут заплесневелый бекон?

Я призываю каждого, кто верен Делу Конфедерации, выставить их вон».

Атланта прочла, поняла, что хотел сказать оракул, и, будучи верной Делу Конфедерации, поскорей выставила Ретта вон.

Из всех домов, где его принимали в 1862 году, дом мисс Питтипэт остался чуть не единственным, куда он был вхож и в 1863-м. И то, если б не Мелани, его, скорее всего, не приняли бы и здесь. Едва он появлялся в городе, тетя Питти лишалась чувств. Она знала прекрасно, что говорили ее друзья по поводу его визитов, но до сих пор не набралась храбрости сообщить капитану Батлеру, что ему здесь не рады. Всякий раз, как он приезжал в Атланту, она надувала свои пухлые губки и заявляла девушкам, что сама встретит его у дверей и даст ему от ворот поворот. И всякий раз, как он оказывался у дверей – с маленьким свертком в руке и с комплиментами ее красоте и обаянию на устах, – она сникала.

– Прямо не знаю, что и делать, – жаловалась тетушка. – Он только взглянет на меня, и я… я вся обмираю. Что будет, если я ему скажу? Все же он заработал такую дурную репутацию. А вдруг он меня ударит? Или… или… Ох, господи, если бы Чарли был жив! Скарлетт, это ты – ты должна сказать ему, чтоб он перестал у нас бывать, и сказать в очень тактичной форме. Мне кажется, ты поощряешь его, весь город говорит, а если еще твоя матушка узнает? Вот что она мне тогда скажет? Мелли, а ты должна прекратить свои любезности к нему, держись холодно и отчужденно, он поймет. Ох, Мелли, как ты думаешь, может, мне лучше написать записку Генри, попросить объясниться с капитаном Батлером?

– По-моему, не стоит, – отвечала Мелани. – И я тоже не стану ему грубить. Люди совсем из-за него голову потеряли, переполошились, как куры. Я уверена, все эти гадости, которые про него говорят миссис Мерривезер и доктор Мид, не имеют к нему никакого отношения. Он не стал бы прятать продукты от голодающих. Ну как же, он даже передал мне сто долларов для сирот! Он такой же верный патриот, как любой из нас, просто он слишком горд, чтобы защищаться от нападок. Вы же знаете, как упрямы бывают мужчины, когда их злят.

Но тетя Питти ничего не знала о мужчинах – ни о разозленных и ни о каких других. Ей оставалось только беспомощно всплескивать маленькими круглыми ручонками. Что же до Скарлетт, то она давно уже притерпелась к тому, что Мелли имеет обыкновение находить хорошее в любом человеке. Мелли дурочка, и с этим уж ничего не поделаешь.

Скарлетт знала, что Ретт никакой не патриот, но ее это нисколько не трогало – хоть она скорее бы умерла, чем созналась в этом. Маленькие подарки, которые он привозил ей из Нассау, всякие штучки, которые леди может принять не выходя за рамки приличий, – это да, это имело для нее очень большое значение. При такой дороговизне, где, скажите на милость, могла бы она раздобыть булавки, конфеты, шпильки, если б отказала ему от дома? Нет, проще переложить ответственность на тетю Питти: в конце-то концов, она хозяйка дома, она старшая в семье и авторитет в вопросах морали. Скарлетт знала, что в городе сплетничают по поводу визитов Ретта и на ее счет тоже; но при этом ей отлично было известно, что в глазах всей Атланты Мелани являет собой образец совершенства и не может совершить ничего дурного. То есть, если Мелани защищает Ретта, значит, его визиты еще совместимы с респектабельностью.

И все-таки жизнь была бы приятнее, если бы Ретт отрекся от своей ереси. Скарлетт тогда не пришлось бы мучиться от неловкости при виде того, как люди демонстративно его отсекают, когда она идет с ним по Персиковой улице. И она принималась его журить:

– Даже если вы действительно так думаете, зачем оповещать об этом всех? Думайте себе что угодно, только рта не раскрывайте, вот увидите – будет гораздо лучше.

– Вот, значит, какова ваша система, зеленоглазая вы моя притворщица. Эх, Скарлетт, Скарлетт! А я ждал, что вы будете вести себя смелее. Мне казалось, ирландцы что думают, то и говорят и себя в обиду не дают. Скажите честно, вам не надоело играть в молчанку? Не подмывает иногда выпалить все, что накопилось?

– Н-ну… Да, – неохотно признала Скарлетт. – Жуткая тоска берет, когда они все говорят и говорят об этом своем Деле – целыми днями напролет. Но упаси меня боже допустить, чтобы кто-нибудь узнал – все тотчас прекратят со мной разговаривать и никто из мальчиков не станет со мной танцевать!

– Ах да, ведь нужно еще иметь с кем танцевать, как же без этого. Хорошо, я восхищаюсь вашим самоконтролем, но мне такое, пожалуй, не по силам. И я не могу кутаться в одежды романтики и пламенной любви к Родине – пусть это и удобно. Тупых патриотов и без меня хватает. Они готовы рисковать всем, что имеют, до последнего цента, а из войны выйдут нищими. Я им не нужен – ни побивать рекорды патриотического рвения, ни полнить ряды голодранцев. Пусть уж сами сияют в ореоле славы. Они этого заслуживают – я говорю совершенно искренне, ну и… ореол этот им носить с год примерно, не более того.

– Какой вы противный! Зачем намекать на подобные вещи, когда вам отлично известно, что Англия и Франция вот-вот выступят на нашей стороне и…

– Да что вы говорите, Скарлетт! Вы, должно быть, читаете газеты. Я удивлен. Никогда больше так не делайте. Это не на пользу женскому уму. К вашему сведению, я был в Англии, и месяца не прошло, и скажу вам следующее: Англия никогда не выступит на нашей стороне. Англия не ставит на проигрыш. Потому она и Англия. А кроме того, эта толстуха, что сидит у них на троне, – душа богобоязненная и рабовладения не одобряет. Пусть английские ткачи голодают, потому что не получают нашего хлопка, но выступить в поддержку рабовладельцев – никогда, ни за что на свете! А Франция… Эта их жалкая подделка под Наполеона слишком увлечена внедрением французов в Мексику. Им не до нас. По чести, он рад этой нашей войне: у нас руки связаны, и мы не можем турнуть его войска из Мексики… Нет, Скарлетт, мысль о помощи из-за границы – это всего лишь газетное изобретение с целью поднять моральный дух южан. Конфедерация обречена. Она живет сейчас, как верблюд, за счет своего горба. Но даже самый громадный горб не может быть неистощим. Я даю себе еще примерно полгода, а потом все. Потом ходить через блокаду будет слишком рискованно. Продам свои суда какому-нибудь дураку англичанину, который сочтет, что сумеет на них проскальзывать. Но так или иначе, а меня это больше не беспокоит. Я сделал достаточно денег, они у меня в английских банках, причем в золоте. А эти ничего не стоящие бумажки – не для меня.

Он всегда говорил очень убедительно. Другие люди могли бы назвать эти откровения предательством, но для Скарлетт они полны были здравого смысла и соответствовали истинному положению дел. Она понимала, что воспринимать их так ни в коем случае нельзя, что она должна быть шокирована, должна вознегодовать. Ничего подобного она в себе не чувствовала, но считала необходимым хотя бы сделать вид. Это, по ее мнению, прибавит ей респектабельности. Настоящая леди обязана его осудить.

– Я вижу, что доктор Мид был прав в отношении вас. Единственный способ для вас восстановить свое положение в обществе – это записаться в армию, продав предварительно корабли. Ведь вы воспитанник Вест-Пойнта, вам…

– Вы заговорили в точности как баптистский проповедник, произносящий речь для рекрутов. А предположим, я не хочу ничего восстанавливать? С какой стати мне сражаться ради системы, которая меня отвергла? С удовольствием посмотрю, как ее сотрут с лица земли.

– Ничего не знаю ни о какой системе, – рассердилась Скарлетт.

– Разве? А ведь вы часть ее, как и я был когда-то. Готов ставить что угодно, что вам она нравится ничуть не больше, чем мне. Знаете, почему я считаюсь черной овцой в семействе Батлер? По одной-единственной причине: я не смог приспособиться к Чарлстону. А Чарлстон – это и есть Юг, самая его суть. Интересно, неужели вы еще не осознали, какая это тоска? Делать массу вещей только потому, что так заведено. И ни в коем случае не делать такое же громадное количество вещей, совершенно безобидных, – по той же самой причине. Масса вещей раздражает меня до крайности своей бессмысленностью. То, что я не женился на юной леди, о чем вы, вероятно, наслышаны, было просто последней каплей. И что – я должен жениться на тупой дуре из-за того лишь, что несчастная случайность помешала мне доставить ее домой до темноты? И с какой стати я должен подставлять свой лоб ее обезумевшему брату, когда я стреляю лучше? Если б я был джентльменом, то, конечно, я бы дал ему пристрелить меня и тем самым смыл пятно позора с родового герба Батлеров. Но… Мне нравится жить. И поэтому я остался жив и неплохо провожу время… А когда я думаю о своем брате, живущем среди священных коров Чарлстона и весьма их почитающем, когда я вспоминаю его нудную, тяжеловесную жену, его балы в День святой Цецилии и бесконечные рисовые плантации – я понимаю, что вознагражден сполна за то, что порвал со всей этой системой. Знаете, Скарлетт, наш южный образ жизни – такая же седая древность, как феодальная система Средневековья. Чудо еще, что он продержался так долго. Он должен уйти – и вот теперь уходит. И вы ждете от меня, чтобы я внимал ораторам типа доктора Мида, которые твердят мне, что наше Дело – святое и правое? Думаете, меня до такой степени возбудит барабанная дробь, что я схвачу мушкет и кинусь в Виргинию проливать кровь за вояку Роберта? Каким же дураком вы меня считаете? Целовать прут, которым меня высекли, не в моем характере. Мы с Югом теперь в расчете. Когда-то Юг выбросил меня за порог подыхать с голоду. Но я не голодал. Я сделал достаточно денег на агонии Юга, чтобы компенсировать потерянное по праву рождения.

– По-моему, вы гадкий и корыстный, вы только и гонитесь за выгодой, – сказала Скарлетт, но как-то автоматически.

Значительная часть того, что он говорил, пролетела у нее мимо ушей, как бывало при любой беседе, не касающейся ее лично. Но кое-что не лишено было смысла. Действительно, жизнь среди почтенных людей сопряжена с такой кучей всяких глупостей! Прикидываешься, что твое сердце в могиле, а ведь это совсем не так. А вспомнить только, как все были потрясены, когда она пошла танцевать на том базаре. А возмущенно поднятые брови всякий раз, как она сделает или скажет что-нибудь, хоть чуточку отличающееся от того, что делают и говорят другие молодые женщины! И тем не менее все в ней протестовало против его нападок на те обычаи, которые ужасно ее раздражали. Слишком долго жила она среди людей, привыкших к вежливому притворству, чтобы не всполошиться, услышав, как кто-то облекает в слова ее собственные мысли.

– Я корыстный? Нет, скорее расчетливый и дальновидный. Впрочем, возможно, это синонимы корысти. По крайней мере, так это называется для людей, моей дальновидностью не обладающих. Любой верноподданный конфедерат, имевший в 1861 году тысячу долларов наличными, мог бы сделать то же, что я, но очень немногие достаточно расчетливы, чтобы использовать подвернувшуюся возможность. Вот вам пример: сразу после падения Форт-Самтера и до того, как установилась блокада, я закупил по бросовым ценам большую партию хлопка – несколько тысяч кип по пятьсот фунтов – и переправил все в Англию. Там этот хлопок и лежит до сих пор, в пакгаузах Ливерпуля. Я его не продавал: жду, пока английских фабрикантов не прижмет до такой степени, что они дадут мне любую цену, какую я запрошу. Не удивлюсь, если получу доллар за фунт.

– И получите, обязательно получите – когда слоны начнут на деревьях гнезда вить.

– Полагаю, что получу. Хлопок уже идет по семьдесят два цента фунт. К концу войны я буду богатым человеком, Скарлетт, так как был дальновидным – пардон, корыстным и расчетливым. Я уже говорил вам однажды, что существует два благоприятных периода, чтобы сделать большие деньги: первый – при созидании страны, второй – при ее крушении. В первом случае деньги спокойные, медленные, во втором – бешеные. Попомните мои слова, Скарлетт: может настать день, когда они вам пригодятся.

– Добрый совет я ценю очень высоко, – сказала Скарлетт со всем сарказмом, на какой была способна. – Но ваш совет мне не нужен. Вы думаете, мой отец нищий? У него достаточно средств, чтобы я никогда ни в чем не нуждалась. А кроме того, я владею собственностью Чарлза.

– Насколько я могу себе представить, французские аристократы рассуждали практически так же – до того самого момента, пока не пришлось забираться в телеги и бежать в чем были.

Ретт частенько обращал внимание Скарлетт на неуместность ее траурных одежд, раз уж она участвует во всех светских затеях. Он любил яркие, светлые тона, а ее похоронные платья с длиннейшей креповой вуалью, свисающей со шляпки до самого подола, казались ему нелепыми и смешными, но в то же время и огорчали его. Но она цеплялась за эти свои мрачные черные платья и вуали, понимая, что если она сменит цвет, не выждав положенных нескольких лет, то город загудит на ее счет гораздо громче, чем сейчас. И маме что сказать? Как ей-то объяснить?

Ретт прямо говорил, что в этой вуали она смотрится как ворона, а черные платья добавляют ей десять лет. Столь негалантные утверждения заставляли ее лететь к зеркалу: неужели это правда, неужели ей можно дать все двадцать восемь вместо восемнадцати? А он все язвил:

– Я думал, у вас больше гордости и вы не станете прилагать столько стараний, чтобы быть похожей на миссис Мерривезер. И разве сообразуется с хорошим вкусом эта вуаль для демонстрации горя, которого, я уверен, вы не испытываете? Предлагаю пари: не пройдет и двух месяцев, как я добьюсь, что вы снимете этот ваш капор с вуалью и наденете на головку какое-нибудь парижское творение!

– Нет, ни за что, и давайте не будем больше обсуждать эту тему, – ответила Скарлетт, раздосадованная тем, что он вспомнил Чарлза.

Ретт как раз собирался в Уилмингтон, в очередное далекое плавание; отбыл он с многозначительной ухмылкой.

А несколько недель спустя, сияющим летним утром он появился вновь, и в руке у него была яркая шляпная картонка. Убедившись, что Скарлетт в доме одна, он открыл перед ней эту картонку. Там, завернутая в папиросную бумагу, лежала шляпка. Это был шедевр, сказка, совершенство! Едва дотронувшись до нее, Скарлетт выдохнула: «Боже, какая красота!» Темно-зеленая тафта с муаром цвета очень светлого нефрита, ленты завязываются под подбородком, тоже светло-зеленые и шириной в ее ладонь. А вокруг полей, перевешиваясь через край, играли и пританцовывали самым дерзким образом завитки зеленого страусиного пера.

Ретт улыбался.

– Наденьте ее!

Скарлетт порхнула через комнату к зеркалу, надела шляпу, убрала назад волосы, так чтобы видны были сережки, и завязала ленты.

– Ну и как я вам? – пропела она, крутясь перед зеркалом и встряхивая головой, и перья шевелились и подрагивали в такт ее движениям. Но она и так знала, что выглядит потрясающе, – даже до того, как прочла подтверждение в его глазах. Да, она была неотразима, и на фоне муара ее глаза сверкали, как темные изумруды. – О Ретт, чья же это шляпка? Я ее куплю. Я отдам за нее все, что у меня есть, все, до последнего цента.

– Это ваша шляпка. Кто еще мог бы носить этот оттенок зеленого? Вам не кажется, что я отлично запомнил цвет ваших глаз?

– Что же, вы действительно подгоняли ее для меня?

– Да. Там этикетка на картонке «Рю де ля Пэ», если вам это что-нибудь говорит.

Но она знать не знала об этой парижской улице самых дорогих магазинов, ей это ничего не говорило, и вообще сейчас для нее ничто не имело значения: она просто смотрела на свое отражение и улыбалась себе, понимая, что она необыкновенно хороша в этой первой за два года настоящей, красивой шляпке. Она так изголодалась по красивым вещам, посмотреть – уже счастье, не то что потрогать. Да в такой-то шляпке чего только она не сумеет! А потом улыбка ее увяла.

– Вам разве не нравится?

– Что вы, это мечта, но… Меня зло берет от одной мысли, что придется закрыть эту прелестную зелень крепом и выкрасить перо в черное.

Он тут же оказался возле нее, проворные пальцы ловко развязали широкий бант у подбородка – и вот уже шляпа снова лежит в своей коробке.

– Что вы делаете! Вы же сказали, она моя!

– Но не для того, чтобы стать очередным траурным капором. Я найду другую прелестную даму с зелеными глазами, которая оценит мой вкус.

– О нет, ни за что! Я умру, если у меня ее не будет. О, Ретт, пожалуйста, ну не вредничайте. Пусть она будет моя!

– А вы превратите ее в пугало, подобно другим своим шляпам? Нет.

Она вцепилась в картонку. Эта чудесная вещь, что делает ее такой юной, задорной и привлекательной, – и вдруг будет отдана какой-то другой девице? О, никогда! Мелькнула мысль, в каком ужасе будут Питти и Мелани. А мама? Что скажет мама? Скарлетт даже вздрогнула. Но самолюбие пересилило.

– Я не стану ничего в ней менять. Обещаю. А теперь – вы позволите мне…

Иронически усмехнувшись, он отдал ей картонку и стал молча наблюдать, как она снова примеряет шляпку и всячески охорашивается.

– А сколько это стоит? – спросила она, внезапно встревожась. – У меня сейчас только пятьдесят долларов, но в будущем месяце…

– В конфедератских деньгах она стоила бы около двух тысяч долларов, – сообщил Ретт и опять усмехнулся при виде ее удрученной физиономии.

– О господи… Хорошо, предположим, я даю пятьдесят сейчас, а потом, когда получу…

– Мне не нужны деньги. Это подарок.

У Скарлетт открылся рот. В том, что касается мужских подарков, черта была проведена очень четко и аккуратно. «Конфеты и цветы, дорогая, – не уставала твердить Эллен. – Допустимы книга стихов, альбом или флакончик духов, но это и все, что леди может принять в подарок от джентльмена. Никогда ничего дорогостоящего, даже от жениха. И ни в коем случае никаких украшений, вообще ничего такого, что носят на себе или при себе, хотя бы перчатки или платки. Стоит только раз принять подобный подарок, и мужчины будут знать, что ты не леди, и начнут предпринимать всякие вольности».

И как быть? Скарлетт в растерянности взглянула на свое отражение, потом – в непроницаемое лицо Ретта Батлера. «У меня язык не повернется сказать, что я не принимаю подарка. Это чудо что такое! Уж лучше, наверное… Лучше пусть предпримет какую-нибудь вольность, если только очень маленькую, конечно». Она ужаснулась своим мыслям и густо покраснела.

– Я все-таки… Я отдам вам пятьдесят долларов…

– А я их выброшу в помойку. Или – о, еще лучше – закажу мессу за спасение вашей души. Уверен, вашей душе пригодятся несколько хороших месс.

Она невольно засмеялась, и смеющееся отражение под зелеными полями немедленно все решило за нее.

– И что же вы намерены со мной сотворить?

– Я буду искушать вас прельстительными дарами, пока все ваши девчоночьи идеалы не покажутся вам полным хламом, и тогда вы целиком будете зависеть от моей милости, – сообщил он и вдруг добавил, кого-то изображая: – «От джентльменов – только конфеты и цветы, дорогуша!»

Она закатилась смехом:

– Вы хитрый и черный сердцем негодяй, вот вы кто, Ретт Батлер. Вы прекрасно понимаете, что эта шляпка слишком хороша, чтобы от нее можно было отказаться.

Глаза выдавали его – он насмехался над ней, хоть и отдавал должное ее красоте.

– Да ведь вы всегда можете сказать мисс Питти, что дали мне лоскут тафты и набросали фасон, а я за это вытянул из вас пятьдесят долларов.

– Нет. Я скажу, что сто долларов, а она растрезвонит по всему городу, все позеленеют от зависти и будут толковать о моей расточительности. Но послушайте, Ретт, больше не делайте мне таких дорогих подарков. Это ужасно мило с вашей стороны, вы были так добры, но я правда не смогу принять от вас больше ничего.

– Правда? Хорошо же, тогда я буду привозить вам презенты до тех пор, пока это доставляет мне удовольствие и пока мне попадаются на глаза вещицы, которые могут сделать вас еще прелестнее. Я привезу вам темно-зеленый муар на платье, в тон этой шляпе. И предупреждаю: я вовсе не милый и это не от доброты. Я искушаю вас шляпками и побрякушками и веду вас в пропасть. Запомните навсегда: я ничего не делаю просто так и ничего никому не даю, если не ожидаю получить чего-то взамен. И всегда получаю сполна.

Его черные глаза неотступно следили за ее лицом; теперь они остановились на ее губах. Скарлетт опустила ресницы. Волнение переполняло ее. Вот сейчас, сейчас он сделает вольность, как и предвидела Эллен. Он собирается поцеловать ее, во всяком случае попытается, а она не может привести в порядок смятенные мысли и ответить ему как должно. Если она отвернется, он может просто сдернуть шляпку у нее с головы и отдать другой девушке. С другой стороны, если позволить ему целомудренно клюнуть ее в щечку, один разочек, то, может быть, он будет привозить ей и другие миленькие подарки – в надежде на новый поцелуй. Мужчины придают такое значение поцелуям, один бог знает почему. И сплошь и рядом после одного поцелуя они совершенно сходят с ума от любви и такое вытворяют – настоящий спектакль, при условии, конечно, что девушка умно себя ведет и не разбрасывается своими поцелуями после того, первого раза. Вот будет здорово, если Ретт Батлер влюбится в нее, признается и станет вымаливать поцелуй или улыбку! Да, она позволит ему один поцелуй.

Но он не сделал попытки поцеловать ее, не шевельнулся даже. Она послала ему долгий взгляд из-под ресниц и замурлыкала, чтобы его приободрить:

– Значит, вы всегда получаете сполна, да? И что же вы думаете получить от меня?

– Там видно будет.

– Ну, если вы думаете, что я выйду за вас, чтобы оплатить шляпку, то этому не бывать, – дерзко заявила она и кокетливо повела головкой, всколыхнув перо.

Под узкой полоской усов сверкнули белые зубы.

– Мадам, вы себе льстите. Я не хочу жениться на вас – и ни на ком другом. Я не из тех, кто женится.

– Вот как! – воскликнула она, будучи застигнута врасплох и теперь-то уж определенно понимая, что он готов совершать вольности. – И целоваться с вами я тоже не намерена.

– А зачем тогда вы так смешно выпячиваете губки?

– О! – Она бросила взгляд в зеркало и увидела, что ее алые губки и правда сложены как для поцелуя. – О! – крикнула она еще раз, давая волю своему нраву, и даже ногой топнула. – Вы самый… самая отталкивающая личность из всех, кого я встречала, не попадайтесь мне больше на глаза!

– Ну, если вы действительно испытываете ко мне такие чувства, то вам следовало бы топнуть ногой по шляпке. Бог мой, сколько в вас страсти! И вам очень идет сердиться, но вы, вероятно, в курсе. Ну, Скарлетт, давайте же, растопчите шляпку и покажите мне, во что вы ставите меня и мои презенты.

– Не смейте прикасаться к шляпке!

Скарлетт обеими руками схватилась за бант и отступила от него. Он подошел, тихо посмеиваясь, и взял ее руки в свои.

– Ох, Скарлетт, вы такая еще юная, у меня сердце сжимается. Хорошо, я поцелую вас, раз вы, по всей видимости, этого ждете. – Он осторожно склонился, и его усы чуть кольнули ей щеку. – А теперь не кажется ли вам, что вы должны дать мне пощечину, чтобы соблюсти приличия?

Она метнула в него гневный взгляд, но увидела в темных глубинах его глаз таких веселых чертиков, что неожиданно для себя рассмеялась. Как же он ее бесит! Если он не хочет на ней жениться, не хочет даже поцеловать ее, то чего же тогда он хочет? И если он не влюблен, то почему бывает так часто и привозит подарки?

– Вот так уже лучше, – сказал он. – А вообще-то, вы знаете, Скарлетт, я оказываю на вас дурное воздействие. Обладай вы хоть капелькой здравого смысла, вы бы давно прогнали меня с глаз долой – если бы сумели. От меня очень трудно отделаться. Но я сильно на вас повлиял.

– Разве?

– А вы сами не видите? С момента нашей встречи на том благотворительном базаре вы делаете карьеру, в высшей степени шокирующую, и винить следует в основном меня. Кто подбил вас танцевать? Кто вынудил вас признать, что наше овеянное славой Дело вовсе не святое и не победоносное? Кто подстрекал вас согласиться, что одни дураки идут на смерть ради высоких слов? Кто способствовал тому, чтобы старые дамы получили вволю пищи для сплетен? Кто помог вам так быстро выйти из долголетнего траура? И кто, наконец, ввел вас в соблазн принять подарок, какой леди не может принять и остаться при этом леди?

– Вы себе льстите, капитан Батлер. Ничего особенно скандального я не совершала, а то, о чем вы упомянули, я бы сделала в любом случае и без вашей помощи.

– Сомневаюсь. – Он покачал головой и вдруг погрустнел. – Вы бы так и оставались убитой горем вдовой Чарлза Гамильтона и прославились бы среди раненых своими добрыми деяниями. А случилось, однако…

Но она уже перестала его слушать: она опять увлеклась созерцанием своего нового облика, прикидывая, не надеть ли новую шляпку прямо сегодня после обеда и поехать так в госпиталь с цветами для идущих на поправку офицеров.

А между тем в его словах заключалась правда, которая как-то не приходила ей в голову. Она не поняла, что это Ретт Батлер открыл двери темницы ее вдовства и дал ей возможность опять царить среди незамужних девиц, хотя ее дни как юной прелестницы давно должны были стать прошлым. Не видела она и того, что под его влиянием уже очень далеко ушла от уроков Эллен. Перемены ведь совершались постепенно: можно пренебречь одной маленькой условностью, потом посмеяться над другой – ну и какая тут связь? И при чем здесь Ретт Батлер? Она не сознавала, что его поощрение заставило ее перешагнуть строжайшие материнские установления касательно приличий; трудные уроки, что значит быть настоящей леди, оказались позабыты.

Сейчас она знала только то, что шляпка идет ей необыкновенно, что дивная вещь не стоила ей ни пенни и что Ретт Батлер, должно быть, все же в нее влюблен, хоть и не признается. И она определенно вознамерилась найти способ вырвать у него это признание.

На следующий день Скарлетт стояла перед зеркалом с расческой в руке и с полным ртом шпилек: она пыталась соорудить прическу, которая, по словам Мейбл, только что побывавшей у мужа в Ричмонде, произвела фурор в столице. В готовом виде сооружение именовалось «Крысы, мыши и кошки» и было безумно трудно для исполнения. Волосы надо разделить прямым пробором и с каждой стороны уложить по три ряда локонов. Первый ряд – «кошки» – это крупные завитки, и с ними справиться относительно просто. С «крысами» сложнее, но тоже можно, а вот малютки «мышки» никак не даются в руки и выскальзывают из-под шпилек самым раздражающим образом. Тем не менее она твердо решила их усмирить, потому что к ужину ожидался Ретт, а он всегда обращал внимание на малейшие нововведения в одежде и прическе и делал соответствующие замечания.

И вот, когда она, отирая пот со лба, сражалась с упрямыми, пушистыми прядями, в нижнем холле раздался торопливый топот – значит, Мелани вернулась из госпиталя. Правда, Мелани обычно двигалась степенно, даже величаво, наподобие какой-нибудь вдовствующей герцогини, а тут вдруг летит вверх по лестнице через две ступеньки. Что-то не так. Скарлетт замерла, не донеся шпильку до волос, потом подошла к двери и распахнула ее. В комнату вбежала Мелани, вся красная, дрожащая и с таким видом, как бывает у ребенка, когда набедокурит и сам знает, что виноват. На щеках слезы, шляпка болтается на шее, кринолин ходуном ходит. Что-то она зажала в кулачке, и пахло от нее почему-то тяжелым духом дешевой парфюмерии.

– Ох, Скарлетт! – выдохнула она, закрыв за собой дверь и падая на постель. – Что, тетушка еще дома? Ушла? Слава тебе господи! Скарлетт, я так унижена, просто сейчас умру! Я на грани обморока, а дядя Питер, представляешь, грозится еще рассказать тете Питти!

– Что рассказать-то?

– Что я разговаривала с этой… мисс… миссис… – Мелани помахала платочком вокруг своего разгоряченного лица. – С той женщиной, красно-рыжей, с Красоткой Уотлинг!

– Ой, Мелли! – вскрикнула Скарлетт, потрясенная до такой степени, что только и могла таращиться во все глаза.

Красотка Уотлинг, та самая женщина, неестественно рыжая, которую Скарлетт увидела на улице в день приезда в Атланту, стала теперь едва ли не самой известной женщиной в городе. Проститутки следовали за солдатами, в Атланте их было полным-полно, но Красотка стояла особняком и как бы выше их всех, выделяясь своей пылающей пышной гривой и экстравагантными одеждами. Она редко появлялась в районе Персиковой улицы, но если появлялась, то респектабельные дамы спешили на другую сторону, стремясь по возможности быстрее отдалить и отделить себя от этой особы. А Мелани с ней разговаривала! Ничего удивительного, что дядя Питер прогневался.

– Если дойдет до тети Питти, мне конец! – рыдала Мелани. – Ты же знаешь, она расплачется и начнет жаловаться всем подряд, и я буду опозорена перед целым городом. Но тут нет моей вины! Не могла же убежать от нее – это было бы грубо. А мне ее стало жаль. По-твоему, я плохая, да?

Но Скарлетт не занимала этическая сторона дела. Подобно большинству чистых, хорошо воспитанных молодых женщин, она испытывала жгучее любопытство к проституткам.

– Чего она хотела? И что у нее за речь?

– О, с грамматикой у нее ужасно, но я видела, как она старалась, бедняжка! Я вышла из госпиталя, а дяди Питера с коляской не было, и я подумала, пройдусь-ка я до дому пешком. И вот, прохожу мимо двора Эмерсонов, а она там, прячется за забором. Еще слава богу, Эмерсоны в Мейконе! А она говорит: «Миссис Уилкс, пожалуйста, уделите мне минутку для разговора». Я все понимаю, мне надо было бежать во весь дух, но знаешь, Скарлетт, она смотрела так печально и… как будто умоляюще. И одета она была прилично – в черном платье и черной шляпке, и не накрашена, выглядела вполне достойно, только эти ее красные волосы. Да, и прежде чем я нашлась с ответом, она говорит: «Я знаю, мне не пристало подходить к вам, но я пыталась объясниться с этой старой павлинихой, миссис Элсинг, так она прогнала меня прочь от госпиталя».

– Она что, прямо так и назвала ее павлинихой? – переспросила довольная Скарлетт и рассмеялась.

– Не смейся. Тут ничего нет забавного. По-моему, эта мисс… эта женщина хотела что-то сделать для госпиталя – можешь себе такое вообразить? Она предложила приходить ухаживать за ранеными каждое утро. Конечно, миссис Элсинг чуть не умерла от подобной идеи и приказала ей выметаться из госпиталя. А она говорит: «Я тоже хочу что-то делать. Разве я не настоящая конфедератка, как и вы?» Знаешь, Скарлетт, я была прямо тронута ее желанием помочь. Не может быть, чтоб она была совсем испорчена, если хочет помогать Делу. Ты считаешь, это очень дурно – думать как я?

– Ой, да ради бога, Мелли, кого волнует, что ты там себе думаешь! Что она еще сказала?

– Она сказала, что наблюдала за дамами, которые ходят в госпиталь, и ей показалось, что у меня… что у меня доброе лицо, поэтому она меня и остановила. У нее были какие-то деньги, она хотела, чтобы я взяла их и употребила на нужды госпиталя, но не говорила ни единой душе, откуда они поступили. Говорит, миссис Элсинг ни за что не допустит, если узнает, что это за деньги. Слышишь? «Что это за деньги!» Вот тогда-то я и подумала, что сейчас грохнусь в обморок. Мне было очень не по себе, я только и хотела поскорее удрать, вот и сказала что-то идиотское, вроде: «Да, конечно, очень мило с вашей стороны». А она улыбнулась и говорит: «А с вашей стороны это очень по-христиански». И сунула мне в руку грязный носовой платок. Ух, чувствуешь, как духами несет? – Мелани разжала руку и показала завязанный узелком мужской носовой платок, запачканный и непереносимо надушенный; внутри лежали монеты. – Она меня благодарила и что-то сказала насчет того, что будет приносить мне деньги каждую неделю, но тут как раз подъехал дядя Питер и увидел меня! – Мелли залилась слезами и прижалась щекой к подушке. – А когда понял, кто это со мной, то… Скарлетт, представляешь, он накинулся на меня с криком! На меня никто, никогда в жизни не кричал. Он мне приказал: «Ты сейчас же, сей минут, сядешь в этот кипаж!» Я села, конечно, что мне еще оставалось делать, и он всю дорогу до дому пилил и ругал меня отчаянно, не давал ничего объяснить и обещал все рассказать тете Питти. Скарлетт, прошу, пойди вниз и упроси его не говорить ей. Может быть, он тебя послушает. Да ведь тетя будет сражена на месте, если узнает, что я хотя бы посмотрела этой женщине в лицо! Ты пойдешь?

– Да, пойду. Давай только посмотрим, сколько там денег. Чувствуется, что тяжелый.

Она развязала узелок, и на кровать выкатилась целая горсть золотых монет.

– Скарлетт! Да тут пятьдесят долларов! И в золоте! – разахалась Мелани, пересчитав блестящие кружочки. – Скажи, а как ты думаешь, это будет правильно, вернее, возможно ли вообще употребить такие деньги… таким способом добытые деньги – для мальчиков? Может быть, Господь поймет, что она хотела помочь, и простит, что они порочные? Как подумаешь, сколько разных нужд у госпиталя…

Скарлетт не слушала. Она смотрела на перепачканный платок и вскипала от унижения и злости. В уголке имелась монограмма с инициалами «Р.К. Б.». У нее в верхнем ящике комода лежал платок, в точности как этот. Не далее как вчера Ретт Батлер обернул им полевые цветы, которые они вместе нарвали. Она намеревалась отдать ему платок сегодня вечером, когда он придет к ужину.

Значит, Ретт водится с этой дрянью Уотлинг и дает ей деньги. Вот, значит, откуда поступил взнос в помощь госпиталю. Блокадное золото, ха. И после того, как он был у этой мерзкой особы, ему хватает наглости смотреть в лицо порядочной женщине. Подумать только – она поверила, что он ее любит! Вот доказательство, что этого никак не может быть.

Для Скарлетт падшие женщины и все, с ними связанное, было покрыто тайной и вызывало возмущение. Она знала: бывает, что мужчины покровительствуют таким женщинам, но с целью, которой истинные леди никогда не касаются в разговоре, а если и касаются, то шепотом и не прямо, а косвенным образом, прибегая к эвфемизмам. А посещать таких женщин, как она всегда считала, может только вульгарная чернь. До сего момента ей и в голову не приходило, что добропорядочные мужчины – то есть те, которых она встречала в добропорядочных домах и с которыми танцевала, – что они тоже могут делать подобные вещи. Перед ней открывалась совершенно неведомая сторона жизни; было о чем подумать – и ужаснуться. Может быть, все мужчины так поступают? И без того достаточно скверно, что они принуждают своих жен проходить через это непристойное действо, но домогаться низких женщин и платить им за предоставленное удобство! О, мужчины вообще отвратительны, а Ретт Батлер хуже всех!

Взять бы этот платок, швырнуть ему в лицо, указать на дверь и больше никогда, никогда с ним не разговаривать! Но ведь нельзя же. Никоим образом нельзя дать ему понять, что она хотя бы догадывается о существовании дурных женщин, тем более что он у них бывает. Леди себе такого не позволит. В душе у нее все клокотало. «Ух! Не будь я леди, уж я бы нашла что сказать этому проходимцу!»

Скомкав платок в руке, она пошла вниз, на кухню, поискать дядю Питера. У плиты она остановилась, бросила в огонь ненавистный платок и в бессильной ярости смотрела, как он горит.

Глава 14

К лету 1863 года надежда вновь поднялась в сердцах южан. Вопреки лишениям и трудностям, вопреки спекуляции и прочим бедствиям, вопреки смертям, болезням и страданиям, оставившим свой след почти в каждой семье, Юг опять заговорил: «Еще одна победа – и войне конец!» – причем заговорил с еще большей радостной уверенностью, чем год назад. Да, Север – крепкий орешек, но расколоть его можно, он уже крошится.

Рождество 1862 года было счастливым для Атланты и для всего Юга. Конфедерация нанесла противнику сокрушительное поражение у Фредериксбурга, потери янки исчислялись тысячами убитых и раненых. Святки прошли во всеобщем ликовании, люди ощутили вкус удачи и прилив сил. Зеленые юнцы превратились в закаленных бойцов, генералы доказали свою смелость и умелость, и каждый знал прекрасно, что весной, когда кампания возобновится, с янки будет покончено раз и навсегда.

Пришла весна, бои возобновились. Наступил май, и Конфедерация одержала еще одну великую победу – у Чанслерсвилла. Юг загудел, окрыленный успехом.

А вот это уже произошло ближе к дому: прорыв союзной кавалерии в Джорджию обернулся триумфом Конфедерации. Люди похохатывали, хлопали друг друга по спине и приговаривали: «Да, сэр! Если старина Натан Бедфорд Форрест сядет вам на хвост, то надо драпать! И во всю прыть!» А было так. В конце апреля полковник Стрейт со своей конницей, восемнадцать сотен янки, предпринял внезапный рейд в Джорджию, нацелясь на Ром, чуть больше шестидесяти миль к северу от Атланты. План у них был весьма амбициозный: перерезать железнодорожную линию между Атлантой и Теннесси, а затем махнуть в Атланту и уничтожить заводы и склады военного снаряжения, сконцентрированные в этом ключевом городе Конфедерации.

Удар был наглый и стоил бы Югу очень дорого, если б не Форрест. Имея людей втрое меньше, чем у Стрейта, – но зато каких людей, каких конников! – он рванул за ними, настиг до того, как они подошли к Рому, стал навязывать стычки одну за другой и так их истрепал, что в конце концов захватил в плен весь отряд!

Эта весть прилетела в Атланту почти одновременно с сообщением о победе у Чанслерсвилла. Весь город торжествовал и покатывался со смеху. Чанслерсвилл – может быть, более значительная победа, но захват кавалерии Стрейта превратил янки в посмешище. «Нет, сэр, со стариной Форрестом держи ухо востро! С ним дуракам делать нечего!» – жизнерадостно повторяла Атланта, не уставая слушать историю все в новых подробностях.

Да, фортуна повернулась лицом к Югу, заливая его высокой и мощной волной радости. Правда, янки под командованием Гранта с середины мая осаждали Виксбург. Правда, Юг понес тяжелую потерю, когда под Чанслерсвиллом был смертельно ранен Джексон – Твердокаменный, Непобедимый Джексон. Правда, Джорджия потеряла одного из храбрейших и самых блистательных своих сынов – у Фредериксбурга был убит генерал Кобб. Но янки больше не смогут выдержать поражений, подобных Фредериксбургу и Чанслерсвиллу. Им надо сдаваться, и тогда этой жестокой войне придет конец.

Наступил июль, и в первые же дни пронесся слух, позднее подтвержденный депешами, что Ли вступил в Пенсильванию. Ли на территории врага! Ли идет в бой! Это будет последнее сражение войны!

Атланта пребывала в диком возбуждении, люди полны были радости и горячей жажды мести. Ну, теперь янки узнают, что такое война на своей родной земле. Теперь они узнают, что такое вытоптанные поля, угнанный скот, сожженные дома. Теперь они на собственной шкуре испытают, что значит загонять в тюрьмы стариков и мальчишек, а женщин и детей обрекать на голодную смерть!

Все знали, что натворили янки в Миссури, Кентукки, Теннесси и Виргинии. Даже дети, напуганные и полные ненависти, пересказывали друг другу всякие ужасы, чинимые янки на захваченной территории. Атланта уже полна была беженцев из восточной части Теннесси, и город из первых рук узнавал о том, через какие страдания им пришлось пройти. В том краю сторонники Конфедерации были в меньшинстве, и рука войны легла на них с особенной тяжестью. Такая ситуация сложилась во всех пограничных штатах: сосед доносил на соседа, брат убивал брата. Эти беженцы требовали превратить Пенсильванию в один сплошной костер, в пылающую землю, и даже на лицах добрейших старых дам появилась мина мрачного удовлетворения.

И вдруг просочились вести, якобы генерал Ли издает приказы, что собственность граждан Пенсильвании неприкосновенна, что грабежи будут караться смертью и что за все реквизированное имущество армия будет платить. Если б не величайшее почтение, которое генерал уже заслужил, спасти его популярность после такого шага едва ли было бы возможно. Не пустить своих людей в богатые торговые дома этого процветающего штата? О чем он там думает, генерал Ли? А наши мальчики ходят голодные, раздетые, разутые и без лошадей!

Второпях набросанная записка Дарси Мида своему отцу была единственной достоверной информацией, которой Атланта располагала в те первые дни июля. Письмо ходило по рукам, вызывая все большее возмущение.

«Па, ты не мог бы как-то раздобыть мне пару сапог? Я две недели хожу босой и не вижу перспективы достать обувь. Если б у меня ноги были поменьше, я бы мог снять сапоги с какого-нибудь убитого янки, как делают другие парни, но мне пока не попадался янки с ногами хотя бы близко к такому размеру, как у меня. Если сумеешь достать, не посылай почтой. Кто-нибудь стянет по пути, и я не стану его винить. Пошли ко мне Фила, пусть сядет на поезд и привезет. Я скоро тебе напишу, где я буду, а сейчас пока не знаю, только то, что мы двигаемся на север. Мы сейчас в Мэриленде, все говорят, мы идем в Пенсильванию…

Па, я думал, мы дадим янки покушать их собственного лекарства, но генерал говорит НЕТ. А лично мне плевать, пусть хоть расстреляют, удовольствие поджечь дом какого-нибудь янки того стоит. Па, мы сегодня шли маршем через самые громадные кукурузные поля, какие я видел в жизни. У нас дома такой кукурузы нет. Ну, должен признаться, мы втихаря малость пошуровали в этой кукурузе, потому что мы все порядком оголодали, а раз генерал не знает, то ничего и не будет. Но кукуруза-то зеленая, от нее нам мало хорошего. У нас все парни и так уже с дизентерией, а от этой кукурузы стало еще хуже. С простреленной ногой и то идти легче, чем с дизентерией. Па, ну постарайся все же раздобыть для меня сапоги. Я теперь капитан, а капитан обязан иметь сапоги, даже если нет нового мундира и эполет».

Но армия в Пенсильвании – вот что самое главное. Еще одна победа, и война будет закончена, и Дарси Мид получит столько сапог, сколько пожелает, и мальчики повернут к родному дому, и все опять будут счастливы. У миссис Мид глаза наполнялись влагой, когда она рисовала себе эту картину: ее солдат-сын возвращается домой, возвращается, чтобы остаться дома.

Третьего июля внезапно замолчали телеграфные провода с Севера, и молчание это длилось до середины следующего дня, четвертого числа, когда в штаб-квартиру Атланты начали понемногу капать фрагментарные, путаные сообщения. В Пенсильвании произошло тяжелое сражение. Великая битва близ городка Геттисбург. Массированные бои с участием всей армии Ли. Сообщения были неопределенные, поступали с запозданием, потому что бои шли на вражеской территории, и донесения передавались через Мэриленд и Ричмонд.

Беспокойство от неизвестности все росло, и по городу пополз страх. Ничего нет хуже, чем не знать, что все-таки происходит. Семьи, чьи сыновья были на фронте, молились Богу, чтобы их мальчики оказались не в Пенсильвании. А те, кто точно знал, что их родные в одном полку с Дарси Мидом, сжимали зубы и говорили, что это честь для них – участвовать в таком крупном сражении, которое покончит с янки раз и навсегда.

В доме тети Питти три женщины смотрели друг другу в глаза со страхом, который не могли скрывать: Эшли был в том же полку, что и Дарси.

Пятого июля пришли злые вести, но не с Севера, а с Запада: Виксбург пал, пал после долгой, изнурительной осады, и практически вся долина Миссисипи, от Сент-Луиса до Нового Орлеана, попала в руки янки. Конфедерация оказалась разрезанной надвое. В другое время по всей Атланте поднялся бы плач великий, но сейчас было не до Виксбурга. Все помыслы были о Пенсильвании, о Ли, о решающей битве. Потеря Виксбурга еще не катастрофа, лишь бы генерал Ли выиграл Восток. Там Филадельфия, Нью-Йорк, Вашингтон. Захват этих городов парализует Север, и поражение на Миссисипи уже не будет так важно.

Тянулись часы, медленные, тягучие, и мрачная тень предчувствия ложилась на город. Люди зябко поеживались под жарким солнцем и глядели на небо, удивляясь, что оно, оказывается, все такое же ясное и синее и не закрыто тяжелыми грозовыми тучами. Там и сям женщины сбивались в кучки – на крылечках, на тротуарах, прямо посреди улицы – и, стараясь успокоить себя и друг друга, принимали храбрый вид и твердили, что отсутствие новостей – уже хорошая новость. И вдруг пронесся слух, быстрый, как стрела, что Ли убит, бой проигран и поступают огромные списки потерь. Никто не хотел верить, но, охваченные паникой, все кинулись с окраин в центр города, к газетчикам, к штабистам – выспросить новости, любые, пусть даже плохие – но хоть какие-то сведения.

Целые толпы собрались у вокзала – в надежде на известия с прибывающих поездов; люди стояли у телеграфа, возле похожей на муравейник армейской штаб-квартиры, перед запертыми дверями редакций. Это были до странности молчаливые толпы, и они все росли и росли. Какой-то случайный мужской голос задребезжал внезапно, требуя сообщений, но не только не возбудил ропот и болтовню, а, наоборот, кажется, углубил тишину. И вновь раздалось повторяемое время от времени: «C Севера никаких новых сообщений не поступало, там по-прежнему идут бои». Толпу окаймляли женщины, они пришли пешком или приехали в колясках, эта живая бахрома делалась все гуще. От плотно прижатых друг к другу тел и непрерывно топчущихся ног было душно и пыльно. Женщины тоже не переговаривались, но на их побледневших, осунувшихся лицах читалась немая мольба – громче, чем плач и жалобы.

Трудно сыскать в городе дом, откуда не ушел бы на эту битву отец, сын, брат, муж, любимый. И теперь все ждали – ждали и боялись услышать, что смерть пришла к ним домой. Они ожидали вестей о гибели. Но никак не о поражении. Мужчины смертны, они могут погибнуть – даже теперь, на богатых травах пенсильванских холмов. Строй южан может полечь, как хлеба под смерчем, но Дело, за которое они сражаются, сломить нельзя. Они могут погибать тысячами, но, подобно драконовым зубам, тысячи других рыцарей в сером восстанут из земли и займут их место, и подросшая молодежь с мятежным кличем на устах примчится им на помощь. Откуда возьмутся эти новые люди, не знал никто. Знали только – и совершенно непреложно, что есть Бог на небесах, справедливый и всевидящий, что Ли может творить чудеса и что Виргинская армия непобедима.

Скарлетт, Мелани и мисс Питтипэт сидели перед редакцией «Наблюдателя» в коляске с поднятым верхом, спасаясь от солнца еще и зонтиками. У Скарлетт руки так тряслись, что зонтик ходуном ходил над головой, Питти тоже ужасно переволновалась, у нее даже носик подергивался, как у кролика, зато Мелани сидела словно высеченная из камня, и только темные глаза на бледном лице делались с течением времени все больше и больше. За два часа она проронила лишь одно замечание – когда доставала из своей сумочки флакончик с солями и передавала его тетке, причем впервые в жизни обратилась к ней другим тоном, без обычной нежной заботливости:

– Держите, тетя, и воспользуйтесь им, если вам станет плохо. Предупреждаю: если вы решите упасть в обморок, то вам именно придется упасть в обморок, и пусть дядя Питер забирает вас домой, потому что я не двинусь с этого места, пока не услышу, что… пока не услышу. И Скарлетт я тоже от себя не отпущу.

А Скарлетт и не собиралась ее оставлять: она просто не смогла бы находиться в таком месте, где не услышит первые же вести об Эшли. Нет, она своего поста не покинет, даже если тете Питти придет в голову тут скончаться. Где-то в дальней дали Эшли сражается, может быть, он тяжело ранен, и редакция газеты – это единственное место, где она может узнать правду.

Она оглядела толпу, высматривая знакомых и соседей. Вот миссис Мид, в съехавшей набок шляпке, крепко держится за своего пятнадцатилетнего сына Фила; барышни Маклюр не могут прикрыть дрожащими губами свои лошадиные зубы; миссис Элсинг, прямая, как мать-спартанка, но тоже вся в напряжении, правда, внутреннее ее состояние выдают только выбившиеся из шиньона седые пряди; а Фанни Элсинг вся белая, как привидение. (Уж конечно, Фанни не стала бы так переживать из-за своего брата Хью. Может быть, у нее на фронте любимый, о котором никто не догадывается?) Миссис Мерривезер сидит в своей коляске, похлопывая Мейбл по руке. А у Мейбл беременность уже так заметна, что неприлично появляться на людях, сколько ни завертывайся в шали. А ей-то из-за чего беспокоиться? Никто не слышал, чтобы луизианские части перебрасывали в Пенсильванию. Скорей всего, в эту самую минуту ее драгоценный зуавчик сидит себе преспокойно в Ричмонде.

По краю толпы произошло движение. Те, что стояли, расступались, давая дорогу Ретту Батлеру, а он осторожно, бочком пробирался верхом на лошади к коляске тети Питти. «Надо же, какой храбрец, – подумала Скарлетт, – появился здесь в такой момент. Да этой толпе ничего не стоит разорвать тебя в клочья, хотя бы уж потому, что на тебе нет военной формы». А когда он подъехал ближе, она уже сама готова была первая растерзать его. Как он смеет! Сидит на прекрасном коне, в белом костюме, сапоги сверкают, курит дорогую сигару, весь такой сытый и гладкий, а Эшли в это время сражается с янки! Все наши мальчики на войне! Голодные, изнемогающие от жары, разутые, и у всех животы болят!

Ретт Батлер медленно продвигался сквозь толпу, и отовсюду на него бросали горькие, злые взгляды. Старики ворчали что-то себе в бороду, но миссис Мерривезер, никогда ничего не стеснявшаяся, привстала в коляске и четко произнесла: «Спекулянт!» – причем самым ядовитым тоном, вложив в одно слово всю мерзость мира. А он, не обращая ни на кого внимания, приподнял шляпу, здороваясь с мисс Питти и Мелани, подъехал к коляске со стороны Скарлетт и тихо сказал ей на ухо:

– Не кажется ли вам, что сейчас самое время мистеру Миду одарить нас очередной речью о победе, осеняющей наши знамена подобно орлу на гнезде?

И без того натянутая как струна, Скарлетт вмиг вскипела и чуть не кинулась на него разъяренной кошкой, но он успел ее остановить.

– Я приехал сообщить вам, леди, – громко заговорил Ретт, – что получены первые списки убитых и раненых. Я был в штабе.

По толпе пробежал ропот. Те, что стояли ближе и хорошо слышали его слова, собрались было ринуться по Уайтхолл-стрит к штабу. Люди могли потоптать друг друга. Ретт встал в стременах и поднял руку:

– Не ходите туда! Списки должны быть посланы в обе газеты, их сейчас печатают. Оставайтесь на своих местах!

– О, капитан Батлер, как вы добры, что приехали сказать нам! – воскликнула Мелани, оборачиваясь к нему со слезами на глазах. – И когда они будут готовы?

– С минуты на минуту, мадам. Сообщения были посланы в редакции с полчаса назад. Дежурный в штабе не хотел, чтобы новость просочилась до того, как закончится печать. Вы же понимаете, толпа может разнести здание редакции. А! Смотрите!

Открылось боковое окно, и высунулась чья-то рука, с целой кипой газетных полос, пахнущих свежей краской и сплошь покрытых длинными узкими столбцами. Началось форменное побоище, страницы рвали пополам, тот, кому что-то досталось, стремился вылезти из общей свалки и скорее прочесть, задние напирали с криками:

– Дайте пройти! Пропустите же!

– Подержи-ка, – коротко распорядился Ретт, соскакивая на землю и бросая поводья дяде Питеру.

Его массивные плечи высились над толпой, он быстро ввинтился в толчею, довольно грубо прокладывая себе путь. Вскоре он вернулся, с полудюжиной страниц в руках. Одну он отдал Мелани, остальные распределил среди дам в ближайших экипажах.

– Живее, Мелли! – крикнула Скарлетт в страшном нетерпении. И так уже сердце выскакивает из груди, а Мелли еще мешкает, вон руки как трясутся, невозможно читать!

– Возьми сама, – прошептала Мелани, и Скарлетт выхватила у нее лист.

– Так, ищем «У». Где они? О-о, в самом низу, да еще и смазаны… Уайт… – прочитала Скарлетт, и голос у нее дрогнул. – Уилкинз… Уинн… Зебулон… Ой, Мелли, его здесь нет! Его нет в списке! О, ну ради бога, тетя! Мелли, достань ей соли. Поддержи ее, Мелли!

Мелани, накрытая волной счастья, придерживала безвольно болтающуюся голову мисс Питти и совала ей под нос резко пахнущие соли. Скарлетт обнимала старую толстушку с другого боку, и сердце у нее пело и ликовало. Эшли жив! Он даже не ранен! Господь его уберег, слава…

Она услышала тихий стон, обернулась и увидела, что Фанни Элсинг уткнулась лицом в материнскую грудь. Скарлетт заметила скорбный лист, упавший на пол коляски, заметила, как миссис Элсинг поджимает свои тонкие губы и вполголоса приказывает кучеру:

– Домой. Быстро.

Скарлетт бросила взгляд на свой список – Хью Элсинг в нем не значился. Все понятно: у Фанни был любимый и теперь он погиб. Люди проводили сочувственным молчанием коляску Элсинг, следом покатил маленький плетеный возок барышень Маклюр. Мисс Фейт правила своим пони, лицо у нее окаменело, и, кажется, впервые в жизни она не сверкала зубищами. Мисс Хоуп крепко вцепилась в сестрину юбку. Обе выглядели как древние старухи. Даллас был у них в семье младший, и дороже его не было для них никого в целом свете. Да и вообще больше никого не было. Теперь не стало и Далласа.

– Мелли! Мелли! – кричала в упоении Мейбл. – Рене жив и здоров! И Эшли тоже! Слава богу! – Шаль сползла у нее с плеч, и всем стал виден ее круглый живот, но ни ей самой, ни миссис Мерривезер не было до того ровно никакого дела. – Миссис Мид! Слышите? Мой Рене… – Мейбл вдруг резко сменила тон: – Мелли, посмотри скорей! Миссис Мид, пожалуйста! Ведь Дарси не…

Миссис Мид сидела, глядя себе в колени, и не повернула головы, когда ее окликнули. Но рядом с ней находился Фил, и его лицо было открытой книгой для каждого, кто умел читать.

– Ну, мама! Ну, мама же! – беспомощно бормотал он.

Миссис Мид подняла голову и встретилась глазами с Мелани.

– Теперь уж ему эти сапоги не понадобятся, – выговорила она.

– Ах, боже мой, милая вы моя! – запричитала Мелани, спихнула бесчувственную тетю Питти на руки Скарлетт, а сама выбралась из коляски и подбежала к докторской жене. Юный Фил храбро взялся за безнадежное дело, пытаясь как-то утешить мать.

– Послушай, мама, – внушал он ей, – ведь у тебя еще есть я. Если только ты меня пустишь, я пойду и перебью всех этих янки…

– Нет! – сдавленным голосом крикнула миссис Мид и обеими руками схватилась за сына с явным намерением не отпускать его от себя никуда и никогда. Она производила впечатление невменяемой.

– Фил Мид, закрой сейчас же свой рот! – прошипела Мелани, устраиваясь в коляске подле миссис Мид и крепко ее обнимая. – Или ты думаешь, матери будет легче, если ты уйдешь на войну и тебя тоже убьют? Ничего глупее в жизни не слышала! Давай-ка вези нас домой, и шевелись! – Пока Фил разбирался с вожжами, Мелани повернулась к Скарлетт: – Доставишь тетю домой и сразу приходи к Мидам. Капитан Батлер, вы не смогли бы передать доктору? Он в госпитале.

Коляска двинулась сквозь поредевшую толпу. Некоторые женщины лучились счастьем, но у большинства был какой-то оглушенный вид: им нанесли страшный удар, и они еще не осознали до конца, что случилось. Скарлетт углубилась в списки – нет ли там друзей. Теперь, зная, что Эшли жив, она могла думать и о других. О, какой же длинный список! Какую непомерную дань взяла война с Атланты, со всей Джорджии…

Боже милостивый, это что же? «Калверт Рейфорд, лейтенант». Рейф? Внезапно вспомнился день, сто лет назад, они были маленькие и вместе убежали из дома, но с наступлением ночи решили вернуться, потому что захотели есть и боялись темноты.

«Фонтейн Джозеф К., рядовой». Маленький вредина Джо! А Салли только что родила.

«Манро Лафайет, капитан». Они были помолвлены с Кэтлин Калверт. Бедная Кэтлин! У нее двойная потеря: брат и любимый. Но у Салли утрата еще больше: брат и муж.

Нет, это чересчур. Она даже боялась читать дальше. А тут еще тетя Питти совсем ее придавила и пыхтит в плечо. Не церемонясь особенно, Скарлетт толкнула ее в угол коляски и опять принялась за чтение.

А это что, однофамильцы? Сразу три Тарлтона на одном листе. Наверное, наборщик в спешке сбился и повторил фамилию. Но нет. Они все тут. «Тарлтон Брендон, лейтенант; Тарлтон Стюарт, капрал; Тарлтон Томас, рядовой». А Бойд, убитый в первый же год, зарыт бог знает где в земле Виргинии. Всех четверых унесла война. И Тома, и ленивых длинноногих близнецов с их нелепой страстью к сплетням и розыгрышам, и Бойда, грациозного, как учитель танцев, и такого острого на язык – только берегись, ужалит, как оса.

Все, больше читать нельзя. Невозможно больше находить в этом жутком списке имена мальчиков, с которыми она росла, танцевала, флиртовала, целовалась. Хотелось закричать, заплакать, сделать что-нибудь, лишь бы ослабить хватку железных пальцев, сдавивших горло.

– Простите, Скарлетт, – сказал Ретт. Она и забыла, что он все еще здесь. – Много ваших друзей?

Она кивнула и выговорила через силу:

– Почти из каждой семьи в графстве. И все… все трое мальчиков Тарлтон.

Он был тих, даже печален, и ни тени насмешки в глазах.

– И это еще не конец. Тут только первые списки, и они не полные. Завтра будет другой. Длиннее. – Он понизил голос, чтобы людям в ближайших экипажах не было слышно: – Знаете, Скарлетт, генерал Ли, должно быть, проиграл это сражение. В штабе говорили, что он отступил обратно в Мэриленд.

Она подняла на него испуганные глаза, но ее страх проистекал не из поражения генерала Ли. Завтра будет другой список, еще длиннее! Завтра. А она не подумала о завтрашнем дне – она была так счастлива, что в первом списке не оказалось имени Эшли. Завтра. Да что там завтра – его могут убить прямо в этот момент, а она ничего не будет знать, пока не наступит завтра или не пройдет неделя.

– О, Ретт, и зачем нам эти войны! Гораздо лучше было бы для янки – и для нас самих тоже, если бы они выкупили негров и дали им свободу, чем иметь то, что случилось.

– А негры ни при чем, Скарлетт. Это просто оправдание. Войны будут всегда, потому что мужчинам нравится воевать. Женщинам нет, зато мужчинам – больше всего на свете, опуская, конечно, женскую любовь. – Губы скривились в привычной ухмылке, и серьезной мины как не бывало. Он приподнял свою широкополую белую шляпу: – Прощайте. Поеду искать доктора. Полагаю, сейчас-то он будет невосприимчив к насмешке судьбы, выбравшей меня вестником скорби. Но впоследствии ему будет противно думать, что о смерти героя он узнал от спекулянта.

Скарлетт уложила мисс Питти в постель, дала ей грогу и оставила под присмотром Присси и кухарки, а сама пошла к дому Мидов. Миссис Мид была с сыном наверху, а Мелани сидела в гостиной, переговариваясь вполголоса с кучкой соболезнующих соседей. Она нашла в доме иголку, нитки, ножницы и теперь занималась переделкой траурного платья, которым миссис Элсинг снабдила жену доктора. Уже весь дом пропитался едким паром: на кухне кипел котел с черной краской, и рыдающая кухарка помешивала в нем одежду хозяйки.

– Как она там? – тихо спросила Скарлетт.

– Ни слезинки. – Мелани покачала головой. – Это страшно, когда женщина не в силах поплакать. Не понимаю, как мужчинам удается все выдерживать молча. Наверное, потому, что они жестче и сильнее нас. Она говорит, что сама поедет за ним в Пенсильванию. Доктору нельзя оставить госпиталь.

– Ужас какой. А Филу почему нельзя?

– Она боится, он вступит в армию, стоит ей только отвернуться. Видишь ведь, какой он рослый для своего возраста. А сейчас берут даже шестнадцатилетних.

Соседи мало-помалу расходились, не желая присутствовать в тот момент, когда доктор появится дома. В конце концов Скарлетт и Мелани остались в гостиной одни. Мелани была печальна, но вообще-то спокойна, хоть и роняла иногда слезы на шитье. По всей вероятности, она не подумала, что бои будут продолжаться и что Эшли, может быть, уже убит. А Скарлетт места себе не находила от боязни за него и уже прикидывала, не передать ли Мелани, что сказал Ретт, и почерпнуть таким образом сомнительное утешение в ее страдании. Но решила все же держать свои тревоги при себе. Ни в коем случае не следует давать Мелани повода заподозрить, что она чересчур печется о чужом муже. И Скарлетт возблагодарила Небеса, что нынешним утром все вокруг, включая Питти и Мелани, были поглощены собственными переживаниями и ничего особенного в ее поведении не заметили.

Некоторое время они молча занимались своим делом, потом услышали звуки снаружи и через занавеску увидели, что доктор слезает с лошади. Плечи у него поникли, голова низко опущена, седая борода веером легла на грудь. Доктор медленно вошел в дом, положил сумку и шляпу, без слов поцеловал девушек и тяжелой, усталой поступью стал подниматься наверх. Через минуту оттуда свалился Фил – сплошные руки-ноги и подростковая нескладность. Скарлетт и Мелани ждали, что он позовет их наверх или сядет с ними, но он прямиком выскочил за дверь, шлепнулся на верхнюю ступеньку крыльца и уронил голову на сцепленные пальцы.

Мелани вздохнула:

– Он с ума сходит, что родители не пускают его воевать с янки. Пятнадцать лет! Ах, Скарлетт, это же благословение Господне – иметь такого сына!

– Угу. И дать его убить, – сухо бросила Скарлетт, думая о Дарси.

– И все равно лучше иметь сына, даже если ему суждено погибнуть, чем никогда никого не иметь. – Мелани проглотила комок в горле. – Тебе меня не понять, Скарлетт, потому что у тебя есть малыш Уэйд, а у меня… Ах, Скарлетт, я ужасно хочу ребенка! По-твоему, я грубая, да? Высказываюсь напрямик. Но что ж в этом такого, все так и есть, именно к этому стремятся все женщины, ты сама знаешь.

Скарлетт с трудом удержалась, чтоб не сморщить презрительно нос.

– Если Богу угодно будет… забрать Эшли, наверное, мне придется как-то пересилить это, хотя я бы лучше умерла вместе с ним. Господь дает силы переносить утраты. Но я не переживу, если он умрет и не оставит мне в утешение ребенка! Как тебе повезло, Скарлетт. Ты хоть и потеряла Чарли, но у тебя есть его сын. А если уйдет Эшли, у меня не останется ничего. Ты прости меня, Скарлетт, но я иногда завидую тебе и ревную.

– Ты – ревнуешь? – Скарлетт вздрогнула от сознания вины.

– Ну да. У тебя есть сын, а у меня нет. Я даже иногда притворяюсь сама перед собой, что Уэйд – мой ребенок. Потому что не иметь детей – это просто ужас.

– Фу, ерунда какая! – сказала Скарлетт с облегчением.

Быстрым взглядом она охватила хрупкое существо, склонившее над шитьем пылающее лицо. Мелани может сколько душе угодно желать детей, но у нее не то сложение, чтобы их вынашивать. Ростиком она с двенадцатилетнюю девчонку, бедра узкие, просто детские, а грудь совсем плоская. Мелани – и ребенок! Даже думать об этом противно. Это вызывало вереницу мыслей, которые были непереносимы для Скарлетт, и она гнала их от себя. Если бы у Мелани появился ребенок от Эшли, Скарлетт восприняла бы это как грабеж – как будто у нее самой что-то отняли, ее личное, собственное.

– Ну, прости, прости меня, что я так говорю про Уэйда. Ты же знаешь, я ужасно его люблю. Не злишься на меня, нет?

– Не будь дурой, – коротко ответила Скарлетт. – Пойди лучше на крыльцо, сделай что-нибудь с Филом. Он там плачет.

Глава 15

Армия, отступившая в Виргинию, вымотанная, сильно поредевшая после битвы при Геттисбурге, расположилась на зиму у реки Рапидан – и ближе к Рождеству Эшли приехал домой в отпуск. Скарлетт, увидев его впервые за два года разлуки, сама испугалась неистовой силе своих чувств. Тогда, стоя в гостиной «Двенадцати дубов», присутствуя на его свадьбе, она думала, что никогда не сможет любить его сильнее, чем в тот момент, – сильнее и мучительнее, на разрыв души. А сейчас она поняла, что в тот давно минувший вечер ее мучил просто каприз балованного ребенка, у которого отняли игрушку. То, что она испытывала теперь, было гораздо острее, пронзительнее и глубже – ведь она так долго грезила им, наложив на себя обет молчания.

Это оказался совсем другой человек – не тот беспечный юноша с мечтательно-сонным взглядом, в которого она без памяти влюбилась до войны. Он носит линялый, затрепанный мундир, белокурые легкие завитки золотистых волос превратились в паклю, выбеленную летним солнцем. Но он стал в тысячу раз притягательнее! Былое светлое изящество сменилось бронзовой сухощавой гибкостью, а длинные пшеничные усы, обрамляющие рот на кавалерийский манер, довершали образцовый портрет настоящего солдата.

Вот он стоит, по-военному прямой, в старом мундире, с пистолетом в потертой кобуре, побитые ножны самым щегольским образом похлопывают по высокому сапогу, тускло поблескивают грязные шпоры – майор Эшли Уилкс, армия Конфедерации южных штатов. Привычка командовать оставила свой отпечаток, вид у него спокойно-уверенный и властный, у рта намечаются суровые складки. Во всем заметно что-то новое, чужое: широкий разворот плеч, холодный блеск в ясных, светлых глазах. Вместо небрежной медлительности – настороженная быстрота дикого зверя на охотничьей тропе. Так бывает с человеком, у которого нервы постоянно натянуты как струна. А во взгляде – все та же знакомая отстраненность, и выдубленная солнцем и ветрами кожа туго обтягивает все то же прекрасной лепки лицо – да, это он, ее красавец Эшли, хоть и красив теперь совсем другой красотой.

Скарлетт настраивалась уже провести Рождество в «Таре», но после телеграммы от Эшли никакая сила на свете не могла бы вытащить ее из Атланты. Не подействовал даже прямой приказ крайне разочарованной Эллен. Если бы Эшли намеревался ехать в «Двенадцать дубов», она помчалась бы в «Тару», поближе к нему. Но он написал своей семье, чтобы встречали его в Атланте, и мистер Уилкс с Индией и Душечкой были уже в городе. Уехать в «Тару» и упустить возможность повидаться с ним, после двух-то долгих лет? Не услышать его голоса, от которого сердце начинает скакать вприпрыжку? Не прочесть по глазам, что он не забыл ее? Да ни за что! Даже ради всех матерей на свете.

Эшли приехал за четыре дня до Рождества, вместе с группой молодых людей из графства, тоже отпущенных на побывку, – после Геттисбурга их осталось совсем мало. Среди них были двое парней Манро – в полном восторге, что наконец-то их отпустили, в первый раз с 1861 года; Кейд Калверт – тощий, долговязый и с непрерывным кашлем; Алекс и Тони Фонтейн – великолепно, роскошно пьяные, шумные и драчливые. У них было двухчасовое окно между поездами, и, поскольку дипломатических способностей трезвых членов компании едва ли хватило бы, чтобы удержать братьев Фонтейн от драки между собой, а особенно от сражения с незнакомцами на вокзале, Эшли привез их всех к тете Питтипэт.

– Вроде бы в Виргинии боев и так было через край, – с горечью говорил Кейд, наблюдая за взъерошенными Фонтейнами. Эти двое, как бойцовые петухи, наскакивали друг на друга: кто первый поцелует пылающую от смущения тетю Питти. – А им все мало. Как приехали в Ричмонд, сразу напились – и в драку. Ну, их и забрала военная полиция. Если бы не Эшли, сидеть бы им на Рождество в кутузке.

Скарлетт едва ли уловила хоть слово: она была на седьмом небе от счастья снова видеть Эшли, быть с ним в одном доме, в одной даже комнате! И как только она могла думать в продолжение этих двух лет, что среди других мужчин тоже бывают милые, достойные, привлекательные? И у нее хватало терпения выслушивать их признания, когда на свете есть Эшли! Вот он опять дома, отдален от нее только на ширину ковра в гостиной, и она призвала на помощь все свои внутренние силы, чтобы не заливаться слезами всякий раз при взгляде на него. Он сидит на диване, с одного боку к нему прилепилась Мелани, с другого – Индия, а сзади повисла на плечах Душечка. Ах, если б она имела право сидеть рядом, под руку с ним! Если б могла касаться то и дело его рукава, брать его за руку и его платком вытирать слезы радости! Потому что Мелани-то как раз все это и проделывала, вообще стыд потеряла. В чрезмерном счастье растворилась обычная ее робость и сдержанность, она прижалась к мужу и открыто выражала свое обожание – глазами, улыбкой, слезами. И Скарлетт тоже была счастлива без меры и потому совершенно не злилась. Так хорошо, что можно и не ревновать, и не завидовать. Эшли дома, наконец!

Она прикладывала ладонь к щеке, которой он коснулся губами, снова и снова ощущала необыкновенное волнение этого мига и улыбалась ему. Разумеется, он не мог бы поцеловать ее в первую очередь. Мелли бросилась к нему в объятия, крича что-то невразумительное и держась за него так крепко, словно вообще не собиралась от себя отпускать. А потом Индия с Душечкой устроили форменную кучу-малу и буквально выдрали его из рук Мелани. Потом он поцеловал отца и обнял его с уважительной нежностью – ведь они очень сильно привязаны друг к другу. Потом подошел к тете Питти – она все это время приплясывала в страшном возбуждении на своих несоразмерно маленьких ножонках. Под конец он повернулся к Скарлетт, окруженной мальчиками – они все выпрашивали ее поцелуев, – и сказал: «Скарлетт! Да ты красавица, настоящая красавица!» – и поцеловал ее в щечку.

Из-за этого поцелуя все слова, что она приготовилась сказать ему в знак приветствия, сразу вылетели из головы. И только спустя несколько часов она вспомнила, что в губы он ее не поцеловал. И стала в горячечном воображении представлять себе, как все происходило бы, если бы они встретились наедине. Наверное, его высокая стройная фигура склонилась бы к ней, он приподнял бы ее на цыпочки и держал долго-долго. Ей так это понравилось, она была счастлива уже от одной мысли – и потому поверила, что он именно так бы и поступил. Ну, ничего, впереди еще масса времени, хватит для многого. Целая неделя! Конечно, она ухитрится как-нибудь оказаться с ним вдвоем. И тогда она скажет: «Ты помнишь те верховые прогулки – как мы ездили с тобой нашими потаенными тропами? Ты помнишь, как на нас смотрела луна в тот вечер, когда мы сидели на ступенях «Тары» и ты читал мне отрывки из поэмы? (Святые угодники! Как же она называлась-то, эта поэма – или что там такое было?) А помнишь тот день, когда я растянула лодыжку и ты в сумерках нес меня домой на руках?»

О, да было множество случаев, о которых можно теперь говорить, начав с этого предисловия: «А помнишь?» Столько дорогих воспоминаний, которые вернут его назад, в те чудесные времена, когда они, словно беззаботные дети, изъездили верхом все графство, исходили все тропинки; есть сотни милых пустяков, что живут в душе, вызывая в памяти счастливые дни, когда о Мелани еще и речи не было. А за разговором она, наверное, сумеет прочесть в его глазах проблески чувства, некий намек, что за барьером супружеской нежности к Мелани кроется другое – что она, Скарлетт, дорога ему и желанна, как в день того незабываемого барбекю, когда у него вырвалась правда. Она не ломала себе голову над тем, что они будут делать, если Эшли заявит самым недвусмысленным образом, что любит ее. Вполне достаточно было бы знать, что она ему небезразлична… Да, она может подождать, может позволить Мелани насладиться счастливыми часами слез и объятий. А ее время еще придет. В конце-то концов, что может понимать в любви девица вроде Мелани?

– Дорогой, да ты совершенный оборванец, – сказала Мелани, когда первое волнение встречи улеглось. – Кто чинил тебе форму и почему заплатки синие?

– А по-моему, я настоящий франт, – сказал Эшли, обдумывая замечание насчет своей наружности. – Сравни меня с этим вон сбродом, сразу цена поднимется. Форму мне чинил Моуз, и, на мой взгляд, получилось очень неплохо, учитывая, что до войны он вообще не держал в руке иголку. А что до синих заплаток, то когда стоишь перед выбором, ходить ли в дырявых штанах или оторвать кусок от формы пленного янки, то… словом, выбора, как такового, и нет. Говоришь, я оборванец? Скажи спасибо своей звезде, что твой муж явился домой не босиком. Старые-то мои сапоги износились в прах, и топать бы мне домой с мешковиной на ногах, не подвернись нам два разведчика янки. Ну и вот, у одного сапоги оказались мне в самый раз.

Эшли вытянул свои длинные ноги, чтобы все повосхищались его изрядно поношенными высокими сапогами.

– А другая пара мне жутко мала, – пожаловался Кейд. – На два размера меньше! В них того и гляди загнешься. Но домой я все равно явлюсь с шиком.

– Хоть бы кому-то из нас отдал, так нет же, свинья жадная, – сказал Тони. – На наших маленьких аристократических фонтейновских ножках они бы сидели как влитые. Да гореть мне у черта в пекле, до войны наша мама не допустила бы, чтобы распоследний черный ходил в таких опорках, как у меня. Я же перед матерью опозорюсь!

– Не переживай, – задумчиво процедил Алекс, приглядываясь к сапогам Кейда. – В поезде мы его от обувки живо избавим. Перед матерью мне не важно, в каком виде предстать, но будь оно все… хм… то есть я не намерен показываться на глаза Димити Манро, когда у меня пальцы торчат.

– Эй, это мои сапоги, я первый сказал!

Тони нахмурился и повысил голос на брата; Мелани уже переполошилась, что сейчас последует знаменитая фонтейновская свара с потасовкой, но тут опять заговорил Эшли:

– Да, девочки, я ведь отрастил настоящую бороду, хотел вам показать. – Он горестно потер лицо со следами свежих порезов и уцелевшими кое-где кустиками щетинистых огрехов. – Прекрасная была борода, знатная, это я вам говорю, Джеб Стюарт и Натан Бедфорд Форрест могут отдыхать со своими бороденками. И что же? Приезжаем мы в Ричмонд, и эти двое бездельников, – жест в сторону братьев Фонтейн, – эти двое решают, что раз они сбрили бороды, то и мою долой. Придавили меня и обрили. Чудо еще, что голову заодно не отмахнули. А усы были спасены только благодаря вмешательству Кейда с Эваном.

– Ах ты, змей коварный! – возмутился Алекс. – Послушайте, миссис Уилкс, вы должны нам спасибо сказать! Да вы бы его за своего не признали и на порог не пустили! Мы и взялись-то за это дело, только чтоб показать, что оценили его заступничество, когда он выручил нас из комендатуры. А ради вас… Одно слово – и усов тоже не будет. Мы мигом!

– Ой, нет, спасибо, благодарю вас, – залепетала Мелани и вцепилась испуганно в Эшли: эти юркие смуглые парни, кажется, способны натворить и не такое. – Спасибо, но, по-моему, усы у него очень славные.

– Это любовь! – в один голос изрекли Фонтейны и покачали головой.

Когда Эшли вышел вместе с товарищами проводить их на вокзал, Мелани схватила Скарлетт за руку:

– Ужасная какая у него форма, правда? Вот же для него будет сюрпризом мой мундир! Ох, если бы еще хватило ткани на брюки…

Этот мундир был больным местом для Скарлетт. Больше всего на свете она желала бы сама – сама, а не Мелани! – приготовить для Эшли такой рождественский дар. Серая шерсть для мундиров была уже буквально в цене рубинов, и Эшли носил форму из обычного домотканого холста. Но и такого-то добра в особом изобилии не наблюдалось, а потому многие солдаты ходили в форме, захваченной у янки, только прокипяченной с ореховой скорлупой для искоренения вражеского синего цвета. А Мелани выпала редкая удача – ей достался отрез тонкого серого костюмного сукна, как раз на форменную куртку, коротковатую, правда, но все равно ведь мундир! Она ухаживала в госпитале за одним молодым человеком из Чарлстона, а когда он умер, отрезала у него прядь волос и послала матери, вместе со скудным содержимым карманов и утешительным отчетом о его последних часах, ни словом не обмолвясь о страшных его смертных муках. Завязалась переписка, мать этого мальчика узнала, что у Мелани муж на фронте, и прислала ей отрез серого сукна и медные пуговицы – все это покупалось для покойного сына. Материя была превосходная, плотная и теплая, с темным шелковистым отливом, товар явно контрабандный и, без сомнения, запредельно дорогой. Сейчас эти вещи находились у портного, и Мелани торопила его, чтоб успел к рождественскому утру. Скарлетт все бы отдала за возможность дополнить форму, но нужной ткани в Атланте просто не было.

У нее имелся, конечно, подарок для Эшли, но рядом с роскошным даром Мелани он бледнел и даже превращался в ничтожную мелочь. Это была так называемая «хозяюшка» – маленькая сумочка из фланели, содержащая драгоценный набор иголок, который Ретт привез ей из Нассау, три тончайших носовых платка, полученных из того же источника, две катушки ниток и ножнички. А хотелось дать ему что-то более личное, такое, что жена может подарить мужу: рубашку, пару рукавиц, шляпу… О, вот шляпу бы лучше всего! А то ведь эти фуражки с плоским верхом выглядят крайне нелепо. Скарлетт их терпеть не могла. Ну и что с того, что даже Твердокаменный Джексон носил эту тарелочку вместо шляпы с полями! От этого она не стала смотреться приличней. Да, но в Атланте если и можно достать шляпу, то только грубошерстную и ничем не лучше этих обезьяньих фуражек.

Шляпы навели ее на мысль о Ретте Батлере. Вот у кого шляп-то! И летние панамы, и высокие цилиндры для официальных церемоний, и охотничьи, и обычные мягкие шляпы с широкими полями – коричневые, черные, синие… Зачем ему столько, скажите на милость, когда ее дражайший Эшли скачет под дождем с мокрым воротником, потому что с этой дурацкой фуражечки капли стекают за шиворот! И она решила: «Уговорю-ка я Ретта отдать мне эту его новую черную, отделаю серой лентой и вышью инициалы Эшли, будет очень мило». Но тут Скарлетт призадумалась. Нелегко будет получить шляпу без какого-либо объяснения. Нельзя же просто сказать Ретту, что ей это нужно для Эшли. Он сразу поднимет брови в этой своей особенно противной манере – как всегда бывает, стоит ей только упомянуть имя Эшли – и, вероятней всего, шляпу не даст. Хорошо же, она сочинит какую-нибудь трогательную историю про солдата, которому никак не обойтись без шляпы, а правду знать Ретту вовсе ни к чему.

Весь остаток дня Скарлетт маневрировала с целью побыть наедине с Эшли, ну хоть чуть-чуть, хоть минуточку, но рядом с ним неотлучно находилась Мелани, а следом, блестя бесцветными глазами без ресниц, таскались по всему дому Индия с Душечкой. Даже Джон Уилкс, явно распираемый гордостью за сына, не имел случая спокойно с ним поговорить.

То же самое продолжалось и за ужином – они все накинулись на него с вопросами о войне. Война! Да кому она интересна, эта война! Скарлетт сочла, что и Эшли сей предмет волнует не слишком сильно. Правда, он рассуждал довольно пространно, часто смеялся и вообще доминировал в застольной беседе – чего прежде за ним не замечалось, но, если вдуматься, он почти ничего и не сказал. Он пересказывал им армейские остроты, вспоминал забавные вещи про друзей, высмеивал походные трудности, и все выходило у него легко – и голод, и долгие марш-броски в проливной дождь. В деталях изобразил он, как выглядел генерал Ли, когда скакал мимо них, отступая после поражения при Геттисбурге. Генерал тогда спросил: «Джентльмены, вы из эскадрона Джорджии? Ну, без вас нам ничего не добиться!»

Скарлетт показалось, что Эшли просто языком болтает, не важно о чем, лишь бы удержать их от вопросов, на которые он не хочет отвечать. Когда же она заметила, как он опустил глаза под долгим, испытующим взглядом отца, в ней поднялось смутное беспокойство – что же там такое сокрыто в душе у Эшли? Но облачко это скоро растаяло, потому что вся она была переполнена волшебным, сияющим счастьем, и ни для чего другого не оставалось места, кроме как для томительной жажды побыть с ним вдвоем.

Этот волшебный свет сиял в ней до тех пор, пока кружок у камина не начал позевывать и мистер Уилкс с дочерьми не отправился к себе в отель. И только после этого, поднявшись вместе с Мелани, Эшли и Питтипэт наверх, она ощутила острый холод в сердце. До того самого момента, когда они остановились в верхнем холле, это был ее Эшли, только ее, пусть даже она не перекинулась с ним ни единым словом наедине. Но сейчас, пожелав всем доброй ночи, она заметила, что Мелани вдруг покрылась малиновым румянцем и вся дрожит. Впрочем, эту непонятную дрожь она быстро уняла, однако упорно буравила глазами ковер и вид имела испуганно-счастливый. Эшли отворил дверь спальни, и Мелани, так и не подняв глаз, проплыла в комнату. Эшли коротко попрощался. Он тоже не захотел посмотреть в глаза Скарлетт.

Дверь за ними закрылась, оставив Скарлетт одну, в пустыне. Эшли больше не ее. Он принадлежит Мелани. И теперь всю жизнь Мелани будет уходить с ним и закрывать за собой двери. И отгораживаться от всего мира.

И вот уже Эшли уезжает, возвращается в Виргинию, к долгим маршам по слякоти, к голодным бивакам в снегу и к постоянному, ежеминутному риску – в любой момент вся эта дивная златовласая, стройная краса может быть уничтожена, стерта без следа, точно букашка под чьим-то равнодушным сапогом. Праздник остался позади.

Неделя промелькнула быстро – сказочная птица – в мерцании свечей и самодельной мишуры, в аромате сосновых лап и рождественских елок, и частые толчки сердца отмеряли время улетающего счастья. Скарлетт, как скряга, с болью и радостью собирала, хватала, копила, складывала впрок, напихивала как попало всякие мелочи, случайности и пустяки: потом, когда он уедет, она разберет свое добро по порядку, из каждой мимолетности выжмет крупицу утешения, и долгие тягучие месяцы будут заполнены воспоминаниями. Танцы, пение, смех, суматоха вокруг Эшли, предвосхищение его желаний, улыбки, когда он улыбается, молчание, когда он говорит. Всюду следовать за ним глазами, ловить каждый жест, поворот головы, игру бровей, движение губ – все, все должно врезаться, впечататься в память, ведь неделя промчится так скоро, а война будет длиться вечно.

Она сидела на диване в гостиной, держа на коленях свой дар ему на дорожку, дожидаясь, пока он попрощается с Мелани, и молясь, чтобы он спустился один и небеса даровали ей хоть краткий миг побыть с ним наедине. Чуткое ухо готово было поймать любой звук сверху, но дом был до странности тих – так тих, что даже ее собственное дыхание казалось громким. Тетя Питти у себя в комнате рыдает в подушки: Эшли попрощался с ней уже полчаса назад. Ни звука не доносится из комнаты Мелани: плотно прикрытая дверь не пропускает ни рыданий, ни приглушенного бормотания голосов. У Скарлетт возникло ощущение, что она сидит тут уже не первый час, она вся издергалась, считая минуты. Что он там все торчит, никак не может распрощаться с женой? Мгновения бегут, а времени у него совсем мало.

Она передумала обо всем, что намеревалась сказать ему в эту неделю. Ей ни разу не представилось случая сказать это – и уже не представится, как она теперь понимала.

В голову лезли всякие глупости, типа: «Эшли, ты ведь будешь осторожен, правда? Пожалуйста, смотри, чтоб не промокали ноги, ты так легко простужаешься. И не забывай обкладывать газетой грудь под рубашкой – хорошо спасает от ветра». Но были и другие вещи, более важные, которые она хотела бы сказать ему, а еще важнее – услышать это от него или хотя бы прочесть по глазам, путь он и не произнесет ничего вслух.

Так много нужно сказать, а теперь уже нет времени! Даже и те жалкие несколько минут, что еще остаются, могут быть украдены у нее, если Мелани пойдет провожать его до двери, а то и до каретного камня. Почему она сама-то не создала себе возможности за целую неделю? А потому, что Мелани неотлучно была с ним рядом, смотрела на него с обожанием, вечно друзья толклись, соседи, родственники, дом был полон народу с утра до ночи! Эшли вообще не оставался один. Тогда, в первый вечер, когда дверь спальни закрылась за ним, он остался один – но с Мелани. И ни разу за все последние дни он ничем не обнаружил себя перед Скарлетт – ни словом, ни взглядом не выказал никаких чувств, только те, что брат может проявлять к сестре или к другу, к очень давнему другу. Она просто не могла дать ему уйти – быть может, навсегда, так и не убедившись, что он все еще любит ее. Тогда по крайней мере, даже если он погибнет, она будет утешаться теплом его тайной любви до конца своих дней.

И вот, проведя, кажется, целую вечность в ожидании, она услышала стук его сапог наверху в спальне; открылась и закрылась дверь. Он спускается по лестнице. Один! Слава тебе господи! Значит, Мелани совсем расклеилась от горя и не может выйти из комнаты. Теперь она получит его в свое полное распоряжение на несколько драгоценных минут.

Спускался он медленно, при каждом шаге позвякивали шпоры, и сабля чуть слышно похлопывала по сапогу. Когда он вошел в гостиную, в глазах была печаль. Он силился улыбнуться, но лицо у него при этом было как у человека, погибающего от внутреннего кровотечения, серо-белое и какое-то опустошенное. Она поднялась ему навстречу, с собственнической гордостью отмечая, что он самый красивый солдат из всех, которых она когда-либо видела. Кобура, ножны, серебряные шпоры – все на нем сверкало и блестело, начищенное и отполированное старательной рукой дяди Питера. Мундир, правда, сидел не очень хорошо, видно было, что портной спешил, кое-какие стежки легли криво. Новенькое серое сукно подчеркивало убожество выношенных, залатанных штанов из домотканого холста и видавших виды сапог, но, будь на нем хоть золотые-серебряные латы, для нее он все равно не был бы, не мог быть лучше и ослепительней, чем сейчас, – самый прекрасный рыцарь на свете!

– Эшли! – быстро проговорила она. – Можно мне проводить тебя к поезду?

– Нет, прошу тебя, не надо. Там будут сестры и отец. И, кроме того, я бы хотел запомнить прощание с тобой дома, а не в толчее вокзала. За воспоминания надо дорого платить.

Она сразу отказалась от своего плана. Индия с Душечкой ее терпеть не могут, и, если они будут на перроне, у нее нет шансов даже перекинуться с ним словом.

– Тогда я не поеду, – сказала она. – Посмотри, Эшли! У меня есть для тебя еще один подарок.

И все-таки, когда настал момент вручить подарок, она немного оробела. В сверточке, который она держала на коленях, был длинный желтый кушак, сделанный из плотного китайского шелка и украшенный тяжелой бахромой. Несколько месяцев назад Ретт Батлер привез ей из Гаваны желтую шаль, причудливо расшитую синими и малиновыми птицами и цветами. Всю прошедшую неделю Скарлетт терпеливо выдергивала нитки вышивки, раскраивала шаль на широкие полосы и сшивала их. Получился длинный кушак.

– Скарлетт, красота какая! Ты что же, сама сделала? Тогда он мне будет еще дороже. Надень-ка его на меня, моя радость. Ну, теперь все парни позеленеют от зависти, когда увидят меня при полном параде – в новом мундире и в кушаке!

Она обернула яркую полосу ткани вокруг его стройной талии, поверх ремня, а концы связала особым образом – «любовным узлом». Ну и подумаешь – мундир! Зато этот кушак будет ее подарком, ее личной тайной наградой ему, наградой и талисманом, чтобы надевать перед битвой. Эшли будет вспоминать о ней всякий раз, как посмотрит на него. Она отступила на шаг и с гордостью обозрела плоды своих трудов, подумав, что даже Джебу Стюарту с его щегольским кушаком и плюмажем далеко до ее прекрасного рыцаря.

– Очень красиво, – повторил он, перебирая пальцами бахрому. – Но, как я понимаю, ты для этого разрезала какое-то платье или шаль. Не надо было этого делать, Скарлетт. Красивые вещи теперь слишком трудно достать.

– О, Эшли, да я бы…

Она чуть не сказала: «Я бы сердце свое разрезала, чтобы ты носил на себе, только пожелай!» Но закончила по-другому:

– Я бы что угодно для тебя сделала!

– Правда? – Неожиданно он посветлел лицом. – Понимаешь, есть кое-что, что ты могла бы сделать для меня, Скарлетт, мне тогда будет легче на душе, там, вдали от вас.

– И что же? – спросила она весело, готовая обещать хоть луну с неба.

– Скарлетт, ты позаботишься о Мелани – ради меня?

– Позаботиться о Мелли?

Какое горькое разочарование! Вот, значит, о чем он хочет попросить ее напоследок. А она-то, она рвалась пообещать ему нечто прекрасное, феерическое! И тут же вспыхнул гнев. Это была ее минута, минута наедине с Эшли. И нате вам – хоть Мелани и не присутствовала, но ее бледная тень все же легла между ними. Да как он мог произнести ее имя в момент расставания! И как посмел обратить такую просьбу к Скарлетт!

Но он не заметил ее разочарования. Как когда-то, он смотрел сквозь нее, на что-то другое, позади нее – так, словно бы не видел ее вовсе.

– Ну да, пригляди за ней, побереги ее. Она такая хрупкая и сама этого не понимает. Она же изматывает себя работой в госпитале и шитьем. Она очень нежная, робкая и беззащитная. Кроме тети Питти, дяди Генри и тебя, у нее нет близких людей. Только Барры в Мейконе, но они троюродные. А тетя Питти… Скарлетт, ты же знаешь, она чистый ребенок. А дядя Генри человек старый. Слушай, Мелани ужасно тебя любит – и не потому, что ты была женой Чарлза, а просто потому, что ты – это ты, она тебя любит, как сестра. Меня начинают мучить кошмары, как только подумаю, что с ней будет, если меня убьют. Ей ведь совсем не к кому обратиться. Ты обещаешь, Скарлетт?

Она даже не услышала настоятельного вопроса – так ее потрясли эти зловещие слова: «Если меня убьют».

Каждый день она читала скорбные листы, читала с замирающим сердцем, понимая, что весь мир рухнет, если с ним что-то случится. Но всегда, всегда в ней жило внутреннее убеждение, что, даже если Конфедератская армия будет разбита целиком и полностью, Эшли это не коснется. А теперь он говорит такие пугающие слова! Она вся покрылась гусиной кожей, страх охватил ее холодной лапой, потусторонний, сверхъестественный страх, неподвластный рассудку. Все же она была ирландка и не могла не верить в приметы, а тем более в предчувствие смерти. А в его широко открытых серых глазах она увидела глубокую печаль, как у человека, который чувствует холодные пальцы на своем плече и слышит за спиной причитания банши – он всегда приходит оплакать покойника.

– Не смей так говорить! И даже думать об этом нельзя. Это плохая примета – говорить о смерти. Прочитай молитву, быстро!

– Ты сама помолись за меня и свечки поставь заодно.

Он улыбнулся, уловив испуганную напряженность в ее голосе. Но она молчала, не могла вымолвить ни слова, а перед мысленным взором вставала жуткая картина – Эшли лежит мертвый в снегах Виргинии, где-то в дальней дали от нее. А он продолжал говорить, и в голосе его тоже была печаль и покорность судьбе, отчего ее страх вырос еще больше, а от злости и разочарования не осталось и следа.

– Я потому и прошу тебя, Скарлетт. Мне неведомо, что ждет меня, что ждет всех нас. Но когда наступит конец, я буду далеко от вас, даже если выживу. Слишком далеко, чтобы позаботиться о Мелани.

– Ка…какой такой конец?

– Я говорю про конец войны – и конец нашего мира.

– Но, Эшли, ты ведь не думаешь, что янки разобьют нас? Ты всю неделю твердил, как силен генерал Ли…

– Я целую неделю лгал вам, как и все солдаты в отпуске. К чему пугать Мелани и тетю Питти раньше времени? Еще не пришла пора им пугаться. Да, Скарлетт, я думаю, янки нас раздавят. Геттисбург был началом конца. В тылу еще этого не поняли. Отсюда не видно, как там у нас обстоят дела… Ты знаешь, Скарлетт, у меня там люди есть босые, а снега в Виргинии глубокие. И когда я вижу их обмороженные ступни, замотанные в тряпье, когда смотрю на кровавые следы в снегу – а сам-то я раздобыл себе пару крепких сапог… в общем, я чувствую, что лучше мне их сбросить и тоже ходить босым.

– Ой, Эшли, обещай мне сейчас же, что ты их не сбросишь!

– Когда видишь подобные вещи, а потом посмотришь на янки, то и понимаешь, что это конец. О чем речь, Скарлетт, – янки нанимают солдат из Европы тысячами! Большинство пленных, которых мы взяли в последнее время, даже не понимают английского. Это немцы, поляки или необразованные ирландцы, которые знают только гэльский язык. А когда мы теряем человека, ему нет замены. И когда снашивается обувь, другой тоже нет. Мы заблокированы, закупорены, Скарлетт. И воевать с целым светом нам не под силу.

Она подумала с диким упрямством: «Да провались она вся, эта Конфедерация, гори она синим пламенем! Да пусть хоть конец света, но только ты не умирай! Я ведь жить не смогу, если ты умрешь!»

– Надеюсь, ты никому не станешь пересказывать мои слова. Я бы не хотел встревожить всех вокруг. Я бы и тебя не стал тревожить, дорогая моя, если бы не нужно было объяснять, почему я прошу тебя позаботиться о Мелани. Она хрупкая и слабенькая, а ты сильная и стойкая, Скарлетт. Для меня будет утешением знать, что вы тут вместе, что бы со мной ни случилось. Ну так как, обещаешь, нет?

– О да, да! – почти крикнула она, потому что в тот момент, видя смерть у его плеча, готова была обещать все на свете. – Эшли, Эшли! Я не могу дать тебе уйти! У меня не хватит мужества, я просто не сумею!

– Держись, Скарлетт, – сказал он, и голос неуловимо изменился, это опять был его прежний глубокий, звучный, ласкающий голос, и слова падали быстро, живые, горячие, настойчивые: – Ты должна суметь, ты должна быть сильной и мужественной. Иначе как мне выдержать все это?

Она вскинула на него глаза, с ликованием отыскивая признаки того, что разлука с нею терзает ему душу – не одной же ей оставаться с разбитым сердцем! Но лицо у него по-прежнему было опустошенное, выпотрошенное, как когда он вошел после расставания с Мелани, и в глазах она тоже ничего прочесть не смогла. Он наклонился, взял в свои ладони ее лицо и легонько поцеловал в лоб.

– Скарлетт, Скарлетт! Ты такая красивая, такая хорошая и сильная! Ты прекрасна, дорогая моя, и не только милым своим личиком. В тебе все прекрасно – и тело, и помыслы, и душа.

– О, Эшли, – прошептала она, трепеща от его слов, от прикосновения его рук. – Никто и никогда, один только ты…

– Мне нравится думать, что я, возможно, лучше всех понимаю тебя и мне видна твоя душевная красота, спрятанная глубоко внутри тебя, та, которую другие не замечают по невниманию или спешке.

Он умолк, уронил руки, но глазами все еще не отпускал ее. Она ждала продолжения, она дышать перестала, вся вытянулась в струнку, поднялась на цыпочки – вот сейчас он скажет магические слова, всего три слова! Но они так и не были произнесены.

Она отчаянно, неистово всматривалась в него. Губы у нее задрожали – она поняла, что это все и больше он ничего не скажет. Стерпеть эту секунду, погубившую ее надежды, оказалось выше ее сил. Скарлетт горестно охнула и расплакалась совсем по-детски. Но тут за окном послышался новый звук, и неминуемость отъезда Эшли разверзлась перед ней, как бездна. Плеск подземных вод вокруг ладьи Харона и то, наверное, не давил на язычника таким ощущением полнейшего одиночества. Закутанный в ватник дядя Питер подал коляску, чтобы отвезти Эшли к поезду.

Эшли очень тихо сказал «до свидания», взял со стола широкополую шляпу, которую она выманила у Ретта, и вышел в темную переднюю. Уже взявшись за дверную ручку, он обернулся и посмотрел на Скарлетт долгим, безнадежным взглядом, как будто хотел унести с собой каждую черточку ее лица и фигуры. Она видела его смутно, слезы застилали глаза, комком стояли в горле, она знала только одно: он уходит, уходит из-под ее крыла, покидает надежный кров этого дома, он может навсегда исчезнуть из ее жизни, а она так и не услышала тех слов, которые жаждала от него услышать. Время течет, сбегает, как вода с мельничного лотка, неужели она опоздала?! Слепая от слез, Скарлетт бросилась, спотыкаясь, в переднюю и вцепилась в концы его кушака.

– Поцелуй меня, – выдохнула она. – Поцелуй меня на прощание.

Он бережно ее обнял, склонил голову к ее лицу. Как только их губы соприкоснулась, она крепко-крепко обвила руками его шею, чуть не задушила. На краткий и невообразимо громадный миг он прижал ее к себе. И вдруг она почувствовала, что он весь напрягся, пытаясь отстраниться. Шляпа полетела на пол, он достал ее руки и расцепил их.

– Нет, Скарлетт, нет, не надо, – глухо твердил он, до боли сжимая ее запястья.

– Я люблю тебя, – быстро проговорила она. – Я всегда тебя любила, только тебя, тебя одного. Я и за Чарлза вышла просто… ну, чтобы тебе насолить. О, Эшли, я так тебя люблю, что пешком бы прошла весь путь до Виргинии, лишь бы быть с тобою рядом! Я бы еду тебе готовила, сапоги чистила, за лошадью ходила… Эшли, скажи, что ты меня любишь! Я буду дышать этим всю оставшуюся жизнь.

Он резко наклонился, стал искать шляпу, но она мельком увидела его лицо – самое разнесчастное лицо на свете! Маска равнодушия и отчужденности слетела, а написано на нем было, что он ее любит и рад, что она любит его, но его одолевают стыд и отчаяние.

Со стуком распахнулась дверь, холодный воздух хлынул потоком со двора в комнаты, раздул занавески. Дрожа на ветру, Скарлетт стояла в дверях и смотрела, как Эшли бежит к коляске – сабля его сверкала в зыбком свете зимнего солнца, и весело играла бахрома на кушаке.

Глава 16

Январь и февраль 1864 года прошли в ледяных дождях и лютых ветрах, низко ползущие рваные облака наводили тоску. После поражений при Геттисбурге и Виксбурге южане не выдержали натиска и на центральном участке фронта. В результате тяжелых боев почти весь штат Теннесси перешел в руки объединенных северных войск. Но даже и эта потеря, превышающая все прочие, не сломила духа южан. Правда, место пламенных надежд занимала теперь мрачная решимость, но люди еще способны были видеть меж тучами серебряные проблески. По одной простой причине: совсем недавно, в сентябре, янки получили крепкую затрещину, когда попытались продолжить в Джорджии список своих побед, одержанных в Теннесси.

Это было первое с начала войны серьезное сражение на земле Джорджии. Захватив Чаттанугу, янки подошли горными перевалами к Чикамауге, в самом дальнем северо-западном углу штата, но были отброшены назад с большими потерями.

В том, что Чикамауга стала символом грандиозного успеха южан, значительная роль принадлежала Атланте. По железным дорогам, что ведут из Виргинии, а затем на север, в Теннесси, прямо к месту боев был срочно переброшен корпус генерала Лонгстрита. Ему дали зеленую улицу на протяжении всего пути, а это несколько сот миль, и задействовали весь пригодный подвижной состав.

Вся Атланта наблюдала, как через город час за часом катят составы – пассажирские и товарные вагоны, просто открытые платформы – битком набитые шумными, орущими песни солдатами. Они ехали, не зная сна и отдыха, без еды, без лошадей; санитарных вагонов при них не было, вагонов с дополнительным снаряжением и амуницией тоже не имелось. Солдаты ехали – и прямо с поезда кидались в бой. И янки были выбиты из Джорджии, отошли назад, в Теннесси.

Это был величайший подвиг за всю войну, и жители Атланты испытывали законную гордость и личное удовлетворение: как-никак, а это их железные дороги сделали возможной такую грандиозную победу.

Всю зиму жизнеутверждающая история Чикамауги поддерживала моральный дух южан. Теперь уж никто не отрицал, что янки – хорошие бойцы и что у них, скажем так, неплохие генералы. Грант, конечно, мясник, ему плевать, сколько народу он положит за победу, но победа у него будет. Шеридан – тоже имя, наводящее ужас в сердцах. А еще появился некто Шерман, и его упоминали все чаще и чаще. Он продвинулся в боях на Западном фронте и в Теннесси, за ним укрепилась и продолжала расти репутация бойца решительного и беспощадного.

Ясное дело, никто из них не шел в сравнение с генералом Ли. Вера в своего военачальника и в свою армию была по-прежнему сильна, уверенность в конечной победе – неколебима. Но война так долго тянется! Так много убитых, раненых, искалеченных, так много вдов и сирот… А впереди еще долгая тяжелая борьба, то есть еще будут убитые и раненые, еще будут вдовы и сироты.

И в довершение всех бед среди гражданского населения начала подниматься волна недоверия к властям. Газеты выказывали открытое недовольство самим президентом Дэвисом и его методом ведения войны. Были разногласия внутри кабинета, расхождения между президентом и генералами. Деньги обесценивались на глазах. Обмундирования для армии катастрофически не хватало, с оружием и медикаментами дело обстояло еще хуже. Железные дороги нуждались в новых вагонах взамен старых и в новых рельсах взамен взорванных северянами. Полевые генералы требовали свежего пополнения, а новобранцев становилось все меньше, и войска теряли в численности. Хуже всего, что губернаторы некоторых штатов, и среди них губернатор Джорджии Браун, отказывались посылать отряды милицейского ополчения за пределы своих штатов. В этих отрядах были тысячи здоровых, крепких мужчин, позарез необходимых армии, но правительство Конфедерации не могло их допроситься.

С очередным падением курса конфедератских денег цены опять взлетели. Мясо, свинина и масло стоили тридцать пять долларов фунт, мука – тысяча четыреста мешок, сода – сто долларов фунт, чай – пятьсот долларов фунт. Теплая одежда, если вообще оказывалась в наличии, подскочила в цене до небес, и дамы Атланты вынуждены были подшивать под одежду подкладку из старья и утеплять ее газетами для защиты от ветра. Обувь стоила от двухсот до восьмисот долларов пара, в зависимости от того, «картонная» она или из настоящей кожи. Дамы теперь носили гетры из своих старых шалей или из ковриков. Подметки делались деревянные.

Строго говоря, Север держал южные штаты на осадном положении, хотя многие еще этого не осознавали. Канонерки янки такой плотной сетью закрыли южные порты, что лишь очень немногим судам удавалось проскальзывать через блокаду.

Юг всегда жил продажей хлопка; на эти деньги покупалось все, что здесь не производилось. Но теперь ничего нельзя было ни продать, ни купить. У Джералда О’Хара скопился трехлетний урожай хлопка. Он лежал под навесами у сарая с хлопкоочистительной машиной. А что толку? В Ливерпуле это добро принесло бы ему сто пятьдесят тысяч долларов, да вот нет надежды доставить его в Ливерпуль. Положение Джералда изменилось: раньше он был человек весьма состоятельный, а теперь должен был прикидывать, как ему прокормить зимой свою семью и своих негров.

Большинство хлопковых плантаторов Юга находились в таком же положении. Поскольку блокада все ужесточалась, они не видели способа доставить свои запасы на европейский рынок, выручить деньги и ввезти все то необходимое, что покупалось на «хлопковые» деньги в прежние годы. А сельскохозяйственный Юг, втянувшись в войну с промышленным Севером, теперь стал испытывать нужду во множестве таких вещей, какие никому бы и в голову не пришло покупать в мирные времена.

Сложилась ситуация, очень выгодная для всякого рода спекулянтов и бесчестных дельцов, и они, естественно, своей выгоды не упускали. По мере роста цен на все убывающие предметы первой необходимости, на продукты и одежду все громче и резче делались публичные выступления против спекулянтов. В те первые дни 1864 года ни одна уважающая себя газета не выходила без редакционной статьи, в которой клеймила их как вампиров и шакалов, а также обращалась к правительству с требованием покончить с этим безобразием твердой рукой. Правительство старалось как могло, но все усилия сводились на нет, поскольку у правительства было много и других забот.

Наверное, никто не вызывал такого против себя озлобления, как Ретт Батлер. Он продал свои суда, когда ходить через заслоны стало слишком рискованно, и теперь в открытую занимался спекуляцией продовольствием. Истории о его деятельности в Уилмингтоне и Ричмонде доходили и до Атланты, заставляя тех, кто в былые дни принимал его у себя, прятать лицо от позора.

Несмотря на все испытания и напасти, десятитысячное население Атланты за годы войны выросло вдвое. Сама блокада способствовала ее престижу. С незапамятных времен на Юге доминировали прибрежные города – и в коммерческом плане, и во всех прочих отношениях. Теперь же, когда порты бездействовали, а многие портовые города были захвачены или находились в осаде, южане должны были рассчитывать только на свои силы, если намеревались выиграть войну. Силы эти следовало найти во внутренних районах, и Атланта оказалась в самом центре событий. Люди в городе страдали от лишений, тягот, болезней и гибельной косы войны не меньше, чем Конфедерация в целом; но сама Атланта как город от войны скорее выиграла. Атланта стала сердцем Конфедерации, пульсирующим полнокровно и мощно, перекачивая по артериям страны – железным дорогам бесконечный поток людей, снаряжения, провианта.

В другие дни Скарлетт горько сокрушалась бы по поводу своих поношенных платьев и залатанной обуви, но человека, ради которого стоило бы стараться, здесь не было, и он не мог ее увидеть. Эти два месяца она была счастлива. Ей давно уже, целые годы, не было так хорошо. Разве она не почувствовала, как у Эшли замерло и бешено заколотилось сердце, когда ее руки обвились вокруг него? Разве не видела его отчаянного взгляда? Такие вещи говорят яснее всяких слов. Эшли ее любит. Теперь она в этом уверилась, и эта уверенность так грела душу, что она даже к Мелани подобрела. Пожалуй, Мелани заслуживает жалости, жалости и немного презрения – за слепоту и глупость.

«Вот кончится война!» – на все лады распевала она в душе. Война кончится, и тогда… Но порой к этому ликующему гимну примешивался колючий страх: ну хорошо, война кончится, а что потом? Но эту мысль она гнала от себя. Война кончится, и все как-нибудь образуется. Если Эшли ее любит, он попросту не сможет и дальше жить с Мелани.

Да, но развод-то вещь немыслимая. И Эллен с Джералдом, оба убежденные католики, не позволят ей выйти замуж за разведенного. Это означало бы отлучение от церкви! Повертев эту мысль и так и этак, Скарлетт решила, что, если встанет выбор между Эшли и церковью, она выберет Эшли. Да, но какой жуткий разразится скандал, о-о-о! Разведенным заказан путь не только в церковь, но и в общество. Их никто не принимает. Однако ради Эшли она пошла бы и на это. Ради Эшли она пошла бы на любую жертву.

Так или иначе, все будет в порядке. Вот кончится война… Если Эшли очень ее любит, он найдет выход. Она заставит его найти выход. С каждым днем Скарлетт укреплялась в мысли, что Эшли предан ей всей душой и, когда янки будут разбиты, он уладит дело самым удовлетворительным образом. Ну хорошо, она помнит, он говорил, что это янки разобьют нас. Глупость совершенная. А впрочем, какая разница, победят янки или нет, лишь бы война поскорее кончилась и Эшли пришел домой.

А затем, когда мартовская слякоть не давала никому носа высунуть на улицу, все рухнуло разом. Мелани, сияя глазами и потупив голову, стесняясь и гордясь безмерно, сообщила ей, что ждет ребенка.

– Доктор Мид говорит, это произойдет в конце августа или в сентябре. Я догадывалась, но не была уверена – до сегодняшнего дня. Ох, Скарлетт, ну разве не чудо? Я так завидовала тебе с Уэйдом, так хотела маленького! Только боялась, а вдруг у меня вообще не будет детей? А я-то хотела бы целую дюжину!

Скарлетт перед ее приходом расчесывала волосы, готовясь ко сну. Когда Мелани заговорила, она замерла с расческой в поднятой руке.

– Господи помилуй, – вымолвила она в недоумении, в первый момент не поняв даже, что, собственно, случилось. Потом в памяти внезапно возникла закрытая дверь спальни Мелли, и ножом полоснула боль, такая адская боль, как будто Эшли – ее муж и она узнала о его неверности. Ребенок. Ребенок от Эшли. О, как он мог, когда он любит ее, а не Мелани!

– Я понимаю, ты удивлена, – безостановочно тараторила Мелани. – И правда ведь, чудеса? Ой, Скарлетт, я даже не представляю себе, как написать Эшли. Наверное, это очень неудобно – просто взять и сказать ему. А может, не говорить ничего, пусть он сам заметит со временем…

– Господи помилуй! – Скарлетт чуть не разрыдалась. Расческу она выронила и ухватилась за мраморную доску туалетного столика, ища опоры.

– Дорогая моя, не смотри на это так трагически. Ты же знаешь, родить ребенка не очень больно. Сама так говорила. И тебе не следует волноваться за меня, хотя ты такая милая и добрая, вон как расстроилась. Правда, доктор Мид сказал, что я… что у меня… – Мелани залилась краской, – что у меня там все очень узкое, но, может быть, все еще и обойдется без особых проблем. А скажи, Скарлетт, ты сама написала Чарлзу, когда выяснилось насчет Уэйда, или твоя мама? А может быть, мистер О’Хара? О господи, если бы у меня была мама! А то я просто ума не приложу, как…

– Перестань! – резко сказала Скарлетт. – Все!

– Ох, Скарлетт, какая я глупая, прости меня, пожалуйста. Наверное, все счастливые люди только о себе и думают. Я и забыла про Чарлза, всего на минуту…

– Прекрати! – оборвала ее Скарлетт, изо всех сил стараясь держать под контролем лицо и утихомирить бурю в душе. Нельзя, ни в коем случае нельзя, чтобы Мелани поняла или хотя бы заподозрила, что она сейчас испытывает.

У Мелани, тактичнейшей из женщин, слезы на глазах выступили от собственной черствости. Возвратить Скарлетт к ужасным воспоминаниям о той поре, когда она ждала маленького Уэйда, а Чарли уже был в земле, – как она могла настолько забыться! Нет, надо быть уж совсем безмозглой.

– Позволь, родная моя, я помогу тебе раздеться, – смиренно предложила Мелани. – И волосы тебе расчешу.

– Оставь меня в покое, – отчеканила Скарлетт, закаменев лицом.

И Мелани удалилась, заливаясь слезами раскаяния, оставив Скарлетт с сухими глазами, уязвленной гордостью, разбитыми иллюзиями и завистью к тем, кто может спать в одной постели.

Скарлетт думала, что не сможет и дня прожить под одной крышей с женщиной, которая носит в себе ребенка Эшли, и что надо ехать домой, в «Тару», забиться в свою нору. Ей казалось, что если она еще раз взглянет на Мелани, то лицо ее подведет, выдаст тайну. И наутро она встала с твердым намерением сразу же после завтрака паковать сундук. Но пока они втроем сидели за столом – молчаливая и пасмурная Скарлетт, разнесчастная Мелани и совершенно сбитая с толку тетя Питти, пришла телеграмма. Прислал ее Моуз, денщик Эшли, и вот что там было: «Я везде смотрел, но не нашел его. Мне ехать домой?» Никто не понял, что сие означает, но все три женщины уставились друг на друга круглыми от ужаса глазами. Бросив завтрак, они поехали в город, телеграфировать полковнику, но на телеграфе их уже ожидала от него депеша:

«С сожалением сообщаю майор Уилкс пропал без вести три дня назад не вернувшись из разведки. Буду вас информировать».

Возвращение на Персиковую улицу было сплошным кошмаром. Питтипэт плакала навзрыд, спрятав лицо в платочек, Мелани сидела прямая, без кровинки в лице, а Скарлетт, оглушенная, вжалась в уголок коляски. Как только приехали домой, Скарлетт, спотыкаясь о ступеньки, поднялась к себе в спальню, схватила со стола четки, упала на колени и попыталась прочесть молитву. Но молитва не получалась. Она провалилась в бездну страха, твердо зная одно: Господь отвратил от нее лицо Свое за тяжкий грех. Она любила женатого человека, она старалась увести его у жены, и Господь карает ее, отнимая у него жизнь. Она хотела молиться, но не могла поднять глаза к небу. Хотела поплакать, но слезы не шли. Горячие, жгучие слезы стояли в груди и никак не могли пролиться.

Дверь отворилась, и вошла Мелани. Лицо у нее было похоже на сердечко, вырезанное из белой бумаги и вставленное в рамку из черных волос, а глаза сделались огромные, как у ребенка, заблудившегося во тьме.

– Скарлетт, – сказала она и протянула руки. – Ты должна простить мне вчерашнее, что я тут наговорила. Ты теперь все, что у меня есть. Мой любимый погиб, я чувствую.

Как-то само собой получилось, что Скарлетт ее обняла, всю дрожащую от рыданий, и они улеглись на постель, крепко держась друг за дружку, и Скарлетт заплакала тоже, уткнувшись ей в щеку, и по лицам текли общие слезы. Плач причинял Скарлетт ужасную боль, но все же не такую, как неспособность плакать. «Эшли умер, умер! – стучало в голове. – И это я его погубила своей любовью!» Она содрогнулась в новом приступе рыданий, а Мелани странным образом черпала утешение в ее слезах и еще крепче прижимала к себе ее голову.

– По крайней мере, – шептала Мелани, – по крайней мере, у меня останется его ребенок.

«А у меня, – подумала Скарлетт, наказанная так сильно, что ей уже было не до мелочей вроде ревности, – у меня не останется ничего. Ничего! Ничего… Только его лицо и тот взгляд в момент прощания».

В первых донесениях значилось: «Пропал без вести, предположительно убит», в таком виде они и попали в скорбные листы. Мелани засыпала полковника Слоуна телеграммами, и наконец от него пришло полное сочувствия письмо. Полковник объяснил, что Эшли с отрядом конников поскакал в разведывательный рейд и не вернулся. Имелись сведения о небольшой стычке в тылу у янки, и Моуз, потеряв голову от горя, с риском для собственной жизни отправился искать Эшли, живого или мертвого, но так и не нашел. Мелани, ставшая вдруг неестественно спокойной, перевела Моузу телеграфом деньги и распоряжение ехать домой.

Когда же в скорбных листах появилось: «Пропал без вести, предположительно в плену», печальный дом оживился радостью и надеждой. Мелани почти невозможно было вытащить с телеграфа, и каждый поезд она встречала с надеждой на письма. Ее замучила тошнота, беременность сопровождалась всевозможными неприятностями, но она отказывалась подчиниться доктору Миду, который предписал ей побыть в постели. Ею овладела какая-то лихорадочная энергия, не дававшая ни минуты покоя. И даже по ночам до Скарлетт, давно уже улегшейся в постель, доносились из соседней комнаты звуки ее шагов.

Однажды Мелани была доставлена из города полумертвая – лошадью правил перепуганный дядя Питер, а в коляске ее поддерживал Ретт Батлер. Ей стало плохо на телеграфе, а Ретт, проходя мимо, заметил там какую-то суматоху и вот препроводил Мелани домой. Он принес ее по лестнице в спальню и, пока встревоженные домочадцы носились туда-сюда с горячими кирпичами, одеялами и виски, устроил ее на кровати в подушках.

– Миссис Уилкс, – спросил он отрывисто, – вы ведь ждете ребенка, правда?

Не будь ей так худо, так тошно, так тяжело на сердце, она бы умерла от стыда после такого вопроса. Даже с подругами она стеснялась любого упоминания о своем положении, а визиты к доктору Миду были сущим мучением. А уж чтобы мужчина задал такой вопрос, тем более Ретт Батлер, – это вообще немыслимо. Но лежа в постели, слабой, беспомощной, ей оставалось только кивнуть. Но уж когда кивнула, это перестало казаться столь чудовищным, потому что вид у него был очень добрый и озабоченный.

– Тогда вам следует вести себя осторожней. Вся эта беготня и беспокойство ничего вам не дадут, а вот ребенку могут повредить. С вашего позволения, миссис Уилкс, я воспользуюсь своим влиянием в Вашингтоне, чтобы узнать о судьбе мистера Уилкса. Если он пленный, то должен числиться в федеральных списках, а если нет… что же, неизвестность ведь хуже всего. Но я должен получить ваше обещание. Поберегите себя, иначе – вот перед Богом говорю, я и пальцем не шевельну.

– О, вы так любезны! – воскликнула Мелани. – И как только люди могут говорить о вас всякие гадости!

На этом силы ее истощились, и она жалобно заплакала – от собственной бестактности и от ужасного сознания того, что она обсуждает свое состояние с мужчиной. И Скарлетт, взлетев по лестнице с горячим кирпичом, завернутым во фланель, застала мирную картину: Ретт Батлер успокаивающе похлопывает Мелани по руке.

Слово свое он сдержал. Они так и не узнали, за какие веревочки он потянул. Спрашивать опасались, понимая, что можно оказаться втянутыми в его чересчур тесные связи с янки. Прошел месяц, прежде чем он раздобыл известие, которое сначала вознесло их к сияющим вершинам, но позже поселило в сердцах грызущую тревогу.

Эшли не погиб! Он был ранен, попал в плен и, судя по документам, находится в Рок-Айленде, лагере для военнопленных штата Иллинойс. На первой волне радости они ни о чем другом и не думали, кроме как о том, что он жив. Однако, немного успокоившись, взглянули друг на друга и повторили: «В Рок-Айленде!» – как сказали бы: «В аду!» Уже одно это название наводило оторопь на любого южанина, у которого кто-то из родных попадал туда; на северян же равным образом действовало упоминание Андерсонвилла.

Линкольн запретил обмен военнопленными, посчитав, что если возложить на южан дополнительное бремя по охране и питанию захваченных в плен янки, то это приблизит конец войны. Таким образом, в Андерсонвилле, штат Джорджия, скопились тысячи «синих». Конфедераты, сами сидевшие на скудном пайке и практически без медикаментов для собственных ран и болячек, мало чем могли поделиться с пленными. Кормили их тем же, чем питались солдаты на фронте, – салом да бобами, а на такой диете янки мерли как мухи, иногда по сотне в день. Воспылав гневом, янки в ответ ужесточили содержание пленных конфедератов, и самые худшие условия сложились в Рок-Айленде. Еда жалкая, одеяло – одно на троих, вспышки оспы, пневмонии, тифа – не зря это место называли чумным бараком. Три четверти из всех, туда согнанных, живыми оттуда не выбрались.

И Эшли попал в этот жуткий лагерь! Он был жив, но ранен и в Рок-Айленде, а снега зимой в Иллинойсе, наверное, глубокие. А вдруг он умер от ран уже после того, как капитан Батлер получил о нем сведения? Или стал жертвой оспы? А может, у него лихорадка, воспаление легких, а одеяла нет, укрыться нечем?

– О, капитан Батлер, нет ли какого-то способа… Не могли бы вы употребить свое влияние, чтобы его обменяли? – взмолилась Мелани.

– Мистер Линкольн, милосердный и справедливый, льет крупные слезы над мальчиками миссис Бикси, но оплакивать участь тысяч узников Андерсонвилла у него не хватит слез, – проговорил Ретт и скривился. – Ему все равно, пусть хоть все они тут перемрут. Приказ есть приказ: никаких обменов. Знаете… я не хотел говорить вам, миссис Уилкс, но ваш муж имел шанс выйти из лагеря. Он отверг эту возможность.

– Что-о? Не может быть! – Мелани ушам своим не поверила.

– Но именно так и было. Янки вербуют людей в пограничную службу, сражаться с индейцами, вербуют среди пленных конфедератов. Любой, кто принесет присягу на верность и обязуется отслужить в этих отрядах два года, будет освобожден и отправлен на Запад. Мистер Уилкс отказался.

– Да почему же? – вскрикнула Скарлетт. – Что мешало ему принять присягу, а потом бежать? Вернулся бы домой, как только вышел бы из лагеря.

– И ты можешь предположить, что он способен на подобную низость? – Мелани повернулась к ней, как разъяренная фурия. – Изменить Родине, приняв эту подлую присягу, а потом изменить еще и своему слову, данному янки? По мне так уж лучше думать, что он умер в Рок-Айленде, чем услышать, что он присягнул врагу. Если бы он там умер, я бы гордилась им. А пойди он на такое – я бы никогда не взглянула в его сторону! Никогда! Это нормально, что он отказался.

Провожая Ретта к дверям и все еще кипя негодованием, Скарлетт спросила запальчиво:

– Вот вы на его месте – неужели не завербовались бы к янки, чтобы спастись от смерти в лагере и бежать?

– Я бы – да. – Ретт сверкнул белыми зубами под ниточкой усов.

– А он тогда почему нет?

– А он джентльмен, – сказал Ретт, и Скарлетт поразилась, как он сумел произнести это всеми почитаемое слово с такой циничной издевкой.

Часть третья

Глава 17

Наступил май 1864 года – сухой и жаркий май, иссушивший цветы еще в бутонах, – и янки генерала Шермана снова оказались в Джорджии, у Долтона, в сотне миль к северо-западу от Атланты. Шли разговоры, что на границе Джорджии и Теннесси предстоят тяжелые бои. Янки стягивали силы для атаки на Западную Атлантическую железную дорогу, ту самую линию, которая связывала Атланту с Теннесси и Западом и по которой воинские части южан были переброшены прошлой осенью в победный бой у Чикамауги.

Однако по большей части жители Атланты не очень беспокоились относительно исхода сражения у Долтона. Место, где сконцентрировались янки, расположено было всего в нескольких милях юго-восточнее поля битвы у Чикамауги. Однажды они уже были отброшены, когда попытались пробиться горными тропами этого края, значит, будут отброшены и еще раз.

В Атланте – да и во всей Джорджии – люди прекрасно понимали, что их штат слишком важен для Конфедерации, чтобы генерал Джо Джонстон позволил войскам янки долго пребывать в его пределах. Старина Джо со своей армией ни одному янки не даст пройти к югу от Долтона: слишком многое зависит от бесперебойной деятельности Джорджии. Не знавший опустошительных набегов штат был для Конфедерации житницей и кузницей, фабрикой и складом припасов. Здесь производили значительную часть пороха и вооружения для армии, а также почти все шерстяные и хлопковые товары. Здесь, между Атлантой и Долтоном, находился город Ром с пушечным заводом и другими предприятиями, здесь располагались Итова и Алтуна с крупнейшими металлургическими производствами Юга. Да и сама Атланта занималась не только пистолетами, седлами и амуницией: именно в Атланте были самые большие прокатные станы, главные депо и огромные госпитали. Кроме всего прочего, в Атланте сходились четыре железнодорожные магистрали, от которых сейчас зависело само существование Конфедерации.

Так что никто особенно не волновался. В конце-то концов, Долтон не близкий край, можно сказать, на границе с Теннесси. А в Теннесси воюют уже три года, и жители Джорджии свыклись с этим фактом, им стало казаться, что бои идут где-то далеко, почти как в Виргинии или на Миссисипи. Да о чем говорить, когда между Долтоном и Атлантой стоит старина Джо со своими ребятами, а всякий знает, что после генерала Ли это теперь лучший полководец, поскольку Твердокаменного Джексона больше нет в живых.

Нет, Атланте нечего бояться, раз генерал Джонстон стоит в горах подобно стальному щиту. Примерно в таких выражениях сформулировал гражданскую точку зрения на положение дел доктор Мид, сидя однажды теплым майским вечером на веранде у тети Питтипэт. Слушатели восприняли его слова по-разному, ибо у каждого из тех, кто покачивался в креслах на веранде, наблюдая волшебный танец первых светляков в сгущающихся сумерках, были на сердце свои заботы, своя тяжесть.

Миссис Мид, не выпускавшая руки Фила, очень хотела надеяться, что муж окажется прав. Ведь если война подойдет ближе, Филу надо будет уйти на фронт. Ему уже шестнадцать лет, и он числится в отряде самообороны.

Фанни Элсинг, бледная, с ввалившимися глазами, все силы тратила на то, чтобы избавиться от мучительной картины, терзавшей ее неотвязно уже несколько месяцев, после Геттисбурга: лейтенант Даллас Маклюр умирает в телеге, запряженной волами, они тащатся по выбоинам, сквозь дождь и грязь, и все отступают, отступают, и конца не видно этому жуткому отступлению…

У капитана Кэри Эшберна опять болела покалеченная, бесполезная рука, но еще сильнее угнетала мысль, что его ухаживание за Скарлетт наткнулось на глухую стену. Произошло это в тот самый день, когда было получено известие, что майор Эшли Уилкс взят в плен. С тех пор капитан и мается, хотя никакой связи между этими событиями усмотреть не может.

А Скарлетт и Мелани думали об Эшли – они постоянно думали о нем, если только их не отвлекали от этого предмета неотложные дела или необходимость поддерживать беседу. Мысли у Скарлетт были горькие, скорбные: «Наверное, он умер, а иначе бы мы хоть что-нибудь да услышали о нем». Мелани, преодолевая страх, часами твердила себе: «Он не может умереть. Он жив, я знаю. Я бы почувствовала, если бы его не стало».

Ретт Батлер расположился в затененном углу – длинные ноги в элегантных сапогах скрещены небрежно, на смуглом лице ничего не прочесть. На руках у него спит довольный Уэйд, зажав в кулачке чистенько объеденную куриную косточку. Если заходил Ретт, Скарлетт обычно разрешала малышу оставаться со взрослыми допоздна, потому что робкий ребенок был от него в восторге, а Ретт, похоже, был в восторге от Уэйда – что довольно странно. Вообще-то присутствие ребенка ее раздражало, но на руках у Ретта он вел себя примерно.

Что же до тети Питти, то она ужасно нервничала, стараясь сдержать икоту. А все из-за этого старого петуха, которого они съели на ужин! До чего жилистая и жесткая оказалась птица!

В то утро Питтипэт с сожалением признала, что с патриархом пора покончить, пока он сам не умер от старости и от тоски по своему гарему, съеденному задолго до него. День ото дня он хирел в пустом курятнике, а теперь уже настолько пал духом, что и кукарекать перестал. И вот дядя Питер свернул ему шею, а тетя Питти поняла, что совесть не даст ей насладиться петухом в кругу семьи, когда ее друзья неделями не пробовали курятины, и предложила позвать к столу компанию. Мелани такой идее ужаснулась: она была на пятом месяце и считала неприличным бывать на людях или принимать гостей. Но тетя выказала неожиданную твердость: есть петуха одним – чистейший эгоизм, а Мелани может подтянуть верхний обруч юбки чуть повыше, и никто ничего не заметит, тем более что она как была плоскогрудая, так и осталась.

– Ах, тетя, но я не хочу встречаться с людьми, пока Эшли…

– Знаешь, это было бы нельзя, если бы Эшли уже… То есть если бы он ушел совсем, – возразила тетя, и голос у нее дрогнул, потому что в глубине-то души она была уверена, что Эшли умер. – А с ним ведь ничего не случилось, он жив, как и все мы, и тебе на пользу побыть в обществе. Я и Фанни Элсинг позову тоже. Миссис Элсинг умоляла меня как-то ей помочь, постараться, чтобы она хоть с людьми могла видеться.

– Ой, тетя, это будет жестоко! Заставлять Фанни сидеть с нами, когда после смерти бедного Далласа и прошло-то всего…

– Ну, все, Мелли, не серди меня. Я сейчас расплачусь, если будешь со мной спорить. Мне кажется, я все же твоя тетка, я сама знаю, что к чему. И я хочу устроить прием.

И тетя Питти устроила-таки прием, а в последнюю минуту прибыл еще один гость, нежданный и нежеланный. Едва дивный запах жареного петуха начал растекаться по дому, в дверь постучали, и на пороге возник Ретт Батлер, вернувшийся из очередной своей таинственной поездки, с большой коробкой конфет, перевязанной бумажной ленточкой, и с целым ворохом цветистых комплиментов. Делать нечего, пришлось пригласить его остаться, хотя Питтипэт прекрасно знала, какие чувства питают к нему доктор и миссис Мид и как резко настроена Фанни против любого мужчины не в военной форме. На улице ни Миды, ни дамы Элсинг не стали бы с ним разговаривать, но в доме у друзей они, конечно, будут вынуждены соблюдать правила приличного обхождения. Кроме всего прочего, он находился под прочным, как никогда, покровительством хрупкой Мелани. После того как он вмешался, чтобы раздобыть для нее сведения об Эшли, она объявила во всеуслышание, что, пока она жива, ее дом будет открыт для него и ей нет дела, кто и что о нем наговорит.

Опасения тети Питти улеглись, когда она увидела, что Ретт держится в высшей степени достойно и скромно. Он полностью посвятил себя Фанни, обращаясь с ней так предупредительно, с таким сочувственным почтением, что барышня даже стала ему улыбаться, и трапеза прошла очень хорошо. Угощение было роскошное! Кэри Эшберн принес немного заварки, которую обнаружил в кисете у пленного янки, отправленного в Андерсонвилл, так что все получили по чашке чаю, слегка попахивающего табаком. Каждому досталось на один укус от старой жилистой птицы и, соответственно, приправы из кукурузной муки со свежим лучком, была миска пустого гороха и вдоволь риса с подливкой, жидковатой, правда, но ведь муки-то нет, чтобы сделать погуще. На десерт подали запеканку из сладкого картофеля, после чего открыли еще и конфеты Ретта. А уж когда Ретт извлек настоящие гаванские сигары для услады души джентльменов за стаканом ежевичного вина – тут уж все согласились, что получился прямо-таки лукуллов пир.

Потом джентльмены присоединились к дамам на передней веранде, и разговор свернул на войну. Разговор теперь всегда сворачивал на войну, любая беседа – порой грустная, часто веселая, на любую тему – обязательно начиналась войной или сводилась к войне. Военные романы, военные свадьбы, смерти в госпитале и на поле битвы, всякие случаи в лагере, в бою или на марше, отвага, смелость, шутки и печаль, лишения, утраты – и надежда. Всегда, всегда надежда! Твердая, непоколебимая, несмотря на поражения прошлого лета.

Когда капитан Эшберн объявил, что попросился на фронт и удостоился чести воевать за Атланту в армии под Долтоном, дамы зацеловали глазами его неподвижную руку и, гордясь им безмерно, защебетали хором, что ему нельзя уходить: кто же тогда будет у них кавалером?

Молодой капитан вид имел сконфуженный и довольный: приятно, конечно, слышать подобные утверждения из уст почтенных матрон и незамужних девиц, но ему очень бы хотелось, чтобы Скарлетт и на самом деле так думала.

– Ну что вы, он же только туда и обратно, – сказал доктор и притянул к себе Кэри за плечи. – Там и будет-то одна короткая стычка, и янки полетят кувырком обратно в Теннесси. А потом уж генерал Форрест о них позаботится. Вам, милые дамы, нет нужды тревожиться, что янки близко. Генерал Джонстон со своими ребятками стоит там, в горах, подобно стальному щиту. Да, как стальной щит, – повторил он, смакуя образ. – Шерману не пройти. Старина Джо ему не по зубам.

Дамы улыбались одобрительно: они привыкли воспринимать все высказывания доктора, даже наипустейшие, как неопровержимые истины. И действительно, мужчины разбираются в подобных материях куда лучше женщин. Если доктор Мид считает, что генерал Джонстон являет собой стальной щит, значит, так оно и есть.

Заговорил один Ретт. До сих пор он как уселся после ужина в углу на веранде, так и сидел все время молча, прислушиваясь к разговорам о войне и слегка скривив губы. На руках он держал спящего ребенка.

– Мне кажется, прошел такой слух, что Шерман получил подкрепление и теперь у него больше ста тысяч человек.

Доктор ответил очень коротко. С первого момента, как он только вошел и обнаружил, что среди его сотрапезников будет человек, возбуждающий в нем острейшую неприязнь, его не отпускало напряжение. Доктор сдерживался, не выказывая своего отношения с большей откровенностью, лишь из уважения к мисс Питтипэт и ее гостеприимству.

– И что же, сэр? – рявкнул он в ответ.

– Мне кажется, капитан Эшберн говорил здесь некоторое время назад, что у генерала Джонстона всего около сорока тысяч. Это если считать дезертиров, которых недавняя победа подвигла вернуться под боевые знамена.

– Сэр! – негодующе произнесла миссис Мид. – В армии Конфедерации нет дезертиров!

– Прошу прощения, – с напускным смирением поправился Ретт. – Я имел в виду те тысячи отпускников, которые забыли вернуться в свою часть, а также тех, кто по полгода залечивает свои раны и остается дома вести обычный бизнес. А другим требуется заняться весенней пахотой.

Ретт блеснул глазами, а миссис Мид в обиде прикусила губу, осознав свой промах. Скарлетт чуть не хихикнула над ее оплошностью – Ретт поймал миссис Мид на слове с легкостью и наказал справедливо. Известно, что сотни людей прячутся по горам и болотам, скрываясь от военной полиции, которая запихнет их обратно в войска. Это те, кто заявляет, что «богатые воюют руками бедняков» и что сами они сыты этой войной по горло. А есть еще и такие – и их, наверное, не счесть, – которые хоть и попали в списки дезертиров, но не имели намерения быть в бегах постоянно. Это те, которые напрасно прождали три года отпуска, зато пока ждали, получали дурные вести из дома: «Мы голодаем. Урожая в этом году не будет – пахать некому. Интендантство забирает все подчистую, а мы от тебя не получаем денег месяцами. Живем на голых бобах».

И этот хор делался все громче, к нему присоединялось все больше голосов: «Мы голодаем – твоя жена, твои дети, твои родители. И когда же все это кончится? Когда ты придешь домой? Мы голодные. Голодные». Когда же в быстро тающей армии отпуска были отменены вовсе, то солдаты стали уходить без увольнительных: надо ведь кому-то вспахать землю, посеять хлеб, привести в порядок дом, подправить забор. Когда полковые командиры предвидели впереди тяжелые бои, они писали им домой и велели возвращаться по своим ротам, причем никто никаких вопросов не задавал. Обычно люди возвращались, если понимали, что голод семье в ближайшие месяцы не грозит. На «пахотных отпускников» смотрели иначе, чем на тех, кто дезертирует перед лицом врага, но армию они все равно ослабляли.

Доктор Мид похолодавшим голосом немедленно навел мост над неприятной паузой:

– К вашему сведению, капитан Батлер, численная разница между войсками нашими и янки никогда не имела значения. Один конфедерат стоит дюжины янки.

Леди покивали: вещь общеизвестная.

– Так оно и было в самом начале войны, – сказал Ретт. – Могло бы быть и сейчас, имей солдат Конфедерации пули в винтовке, обувь на ноги да еду в животе. А, капитан Эшберн?

Голос у него все еще звучал мягко и был исполнен правдоподобного смирения. У Кэри был несчастный вид: он не мог скрыть сильнейшей неприязни к Батлеру и с удовольствием принял бы сторону доктора, но не умел лгать. Он потому и попросился, чтобы его отправили на фронт, даже и с бездействующей рукой, что, в отличие от гражданского населения, понимал всю серьезность ситуации. Было много и других мужчин – ковыляющих на деревяшках, одноглазых, без пальцев, одноруких, которые расставались со спокойной службой в госпитале, в интендантстве, на почте или железной дороге и отправлялись в свои прежние воинские части. Они-то знали: у старины Джо каждый солдат на счету. Кэри ничего не стал говорить, а доктор Мид загрохотал, дав себе полную волю:

– Нашим людям приходилось уже сражаться и без сапог, и без еды, и ничего – побеждали! И опять будут сражаться и побеждать! Это я вам говорю: генерала Джонстона нельзя выбить с позиции! Горные твердыни всегда были укрытием от захватчиков и надежной крепостью, с древних времен! Вспомните, как их… Вспомните о Фермопилах!

Скарлетт напрягла память, но Фермопилы ничего для нее не значили.

– Там ведь погибли все, при Фермопилах, да, доктор? Все до единого?

– Вы решили оскорбить меня, молодой человек?

– Доктор! Я вас умоляю! Вы меня неправильно поняли! Я просто спросил, для сведения. У меня память слаба по части древней истории.

– Если нужно будет, наша армия тоже поляжет, вся, до единого, но не позволит янки продвинуться дальше в Джорджию, – фыркнул доктор. – Но этого не будет. Наши их погонят вон из Джорджии после первой же схватки.

Тетя Питти поспешно поднялась и попросила Скарлетт доставить им удовольствие – сыграть что-нибудь на фортепьяно по своему выбору и спеть. Она видела, что беседа быстро завела их в глубокие и опасные воды. Она прекрасно знала с самого начала, что если пригласить Ретта Батлера на ужин, то хлопот не оберешься. С ним всегда так! И как это у него получается, с чего он начинает-то? Никогда ничего у него не поймешь. Господи! Господи! И что Скарлетт в нем видит? А дорогуша Мелли – как она-то может его защищать?

Скарлетт послушно перешла в гостиную, а над верандой нависло молчание, насыщенное раздражением против Ретта. Разве можно не верить всем сердцем, всей душой в непобедимость генерала Джонстона и его солдат? Верить – это священный долг. А всякие предатели, которые не верят, могли бы по крайней мере держать это в себе и рта при людях не раскрывать!

Скарлетт взяла несколько аккордов, и ее голос, нежный и грустный, понес к ним на веранду слова известной песни:

Палата с белыми стенами –

Здесь угасает жизнь

Среди молчанья и стенаний,

И смерть уж сторожит.

Сюда, в преддверие могилы,

Тебя под вечер положили, –

Солдат, мальчишка, чей-то милый…

Чистое сопрано Скарлетт сбилось, и следующая фраза про «золото кудрей и бледность на челе» получилась фальшиво и глухо. Фанни привстала и крикнула сдавленно:

– Спой что-нибудь другое!

Скарлетт смешалась и резко оборвала мелодию. Потом бодро начала вступление к «Серым шинелям» и опять сбилась, вспомнив, какие там есть надрывающие душу слова. Фортепьяно умолкло, Скарлетт сидела в полной растерянности. Во всех песнях была смерть, разлука, печаль. Ретт быстро поднялся, переложил Уэйда на колени к Фанни и вышел в гостиную.

– Сыграйте «Мой старый дом Кентукки»? – мягко предложил он.

Скарлетт благодарно на него взглянула и ударила по клавишам. К ее голосу примкнул роскошный бас Ретта, и, когда они подошли ко второму куплету, сидящим на веранде легче стало дышать, хотя, видит бог, и эта песня не отличалась особой веселостью:

Тяжела дорога

И неблизок путь

К милому порогу –

Потерпи чуть-чуть.

Легче груз не будет,

Но денек-другой,

И – здравствуй, мой Кентукки!

Здравствуй, дом родной!

Предсказание доктора Мида сбывалось – во всяком случае, до сих пор. Джонстон стоял стальным щитом в горах у Долтона, в ста милях от Атланты. И так прочно он стоял, и так ожесточенно противился желанию Шермана проникнуть в долину, к Атланте, что янки оттянулись назад и устроили военный совет. Прямым ударом прорвать оборону «серых» не удалось, поэтому они решили под покровом ночи обойти Джонстона по широкой дуге и перерезать железную дорогу у него в тылу, у Ресаки, в пятнадцати милях ниже Долтона.

Железная дорога оказалась в опасности – конфедераты тут же оставили свои отчаянно обороняемые огневые позиции и при свете звезд совершили марш-бросок на Ресаку короткой, прямой дорогой. К тому времени, как янки всей массой хлынули из-за холмов, южане их уже ждали. Окопы защищены брустверами, штыки примкнуты, батареи расставлены – все как в Долтоне.

В Атланту доставили раненых, от них поступили первые сведения об отходе Джонстона к Ресаке, непонятные какие-то, искаженные сведения. Атланта удивилась и немного обеспокоилась. Словно бы маленькая темная тучка показалась на северо-западе, первая тучка далекой летней грозы. О чем он там думал, генерал Джонстон? Зачем дал пройти врагу на восемнадцать миль вглубь Джорджии? Ведь горы – это естественная, природная крепость, твердыня, как сказал доктор Мид. Почему бы старине Джо не задержать янки там?

У Ресаки Джонстон сражался отчаянно и отбил атаку янки, но Шерман, предприняв точно такой же фланговый маневр, растянул свою обширную армию в новое полукольцо, перешел Останула-Ривер и опять создал угрозу железной дороге в тылу у конфедератов. И снова «серым» пришлось спешно покидать свои окопы, совсем еще свежие, чтобы защитить магистраль. После бессонной ночи, измотанные походом и боями, они совершили быстрый шестимильный переход вниз к долине и окопались у маленького городка Колхуна. Подтянулись отряды янки, произошла яростная схватка, и янки были разбиты. Конфедераты без сил легли на свое оружие, молясь только о передышке, об отдыхе. Но передохнуть им не давали. Шерман наступал, безостановочно, беспощадно, шаг за шагом, продвигаясь по широкой дуге, обходя их своими войсками, вынуждая отступать ради сохранения железной дороги у себя за спиной.

Конфедераты спали на ходу, клевали носом на марше, до того усталые, что думать уже ни о чем не могли. А когда все-таки задумывались, то полагались на Старого Джо. Они знали, что отступают, но ведь их не побили. Просто у них не хватило бы людей одновременно удерживать свои укрепленные позиции и обороняться от фланговых передвижений Шермана. Они могли одолеть янки в открытом бою, так и бывало каждый раз, когда янки им противостояли. Чем оно кончится, это отступление, они не знали, но Старый-то Джо знает, что делает, вот и ладно, а больше им понимать и не требуется. Отход он проводит самым мастерским образом, у янки потери неисчислимые, а сами они людей почти не теряют, и все до единого фургоны при них, оставили только четыре орудия. И железную дорогу не отдали. Шерман и пальцем до нее не дотянулся, и это при всех его лобовых атаках, конных наскоках и фланговых маневрах. Железная дорога! Она остается у них, тонкая стальная нитка, бегущая вдоль солнечной долины до самой Атланты. Люди проваливаются в сон и, смежая веки, видят отсветы звезд на рельсах. Люди падают замертво, и последнее, что видят их затуманенные глаза, – тоже рельсы, ослепительно сияющие под безжалостным солнцем, дрожащие в знойном мареве.

Войска откатывались по долине, а впереди них катилась армия беженцев. Плантаторы и «белая шантрапа», богатые и бедные, негры и белые, женщины и дети, старики, умирающие, раненые, калеки, беременные на сносях – все стремились в Атланту. Дорога была запружена конными и пешими, колясками, телегами и фургонами, возы ломились под грудами сундуков, узлов и всякого домашнего скарба. Волна беженцев шла на пять миль впереди отступающей армии, задерживаясь в Ресаке, Кингстоне и Колхуне и всякий раз надеясь услышать, что янки получили отпор, что врага погнали обратно и теперь можно возвращаться домой. Но эта залитая солнцем дорога вела только в одну сторону – назад пути не было. Серые отряды шли мимо опустевших особняков, покинутых ферм и одиноких хижин с распахнутыми настежь дверями. Кое-где оставались под родным кровом одинокие женщины и кучка рабов при них. Они выходили на дорогу помахать солдатам, дать им свежей воды напиться, перебинтовать раненых, похоронить в своей земле умерших. Но по большей части долина выглядела местом безлюдным и заброшенным, и никому не было дела до урожая, пересыхающего на неухоженных полях.

Обойденный с фланга в Колхуне, Джонстон отступил к Адерсвиллу, где произошла острая схватка, затем к Кассвиллу, затем к Картерсвиллу. А враг продвинулся уже на пятьдесят пять миль от Долтона. Пройдя с боями еще пятнадцать миль, до местечка под названием Церковь Новой Надежды, серые отряды остановились, решив стоять насмерть. Синяя лавина накатилась, длинная и жуткая, как чудовищная змея; она извивалась, била, жалила, оттаскивала назад свои израненные кольца и снова наползала, била, жалила и жгла. Одиннадцать дней у Церкви Новой Надежды продолжались непрерывные бои, и все атаки «синих» были отбиты с жестоким кровопролитием. А затем Джонстон, снова обойденный с фланга, отвел свою истощенную армию еще на несколько миль дальше.

Новая Надежда обернулась для конфедератов невиданными потерями. Раненых везли в Атланту целыми составами. Город ужаснулся. Никогда еще, даже после Чикамауги, здесь не видели такого множества раненых. Госпитали были переполнены, и раненых клали на пол в пустых складах или на тюки хлопка в пакгаузах. Пострадавшие ютились в забитых до отказа гостиницах, пансионах и частных домах – свободных помещений уже не оставалось. Всеобщую участь разделила и тетя Питти, хотя и повозмущалась, что это никуда не годится – иметь в доме чужих людей, когда Мелли в интересном положении, и вообще вид страданий может привести даже к преждевременным родам. Но Мелани пристроила повыше верхний обруч юбки, чтобы скрыть пополневшую фигуру, и раненые наводнили кирпичный дом. И пошла бесконечная стряпня и суета вокруг этих несчастных – поднять, перевернуть, помахать веером, перевязать раны, перестирать и заново скатать бинты, нащипать корпии, да еще и бессонные ночи под горячечный бред больных в соседней комнате. Настал момент, когда задохнувшийся город уже больше ничего и ни для кого не мог бы сделать. Избыток раненых стали направлять в госпитали Мейкона и Огасты.

Атланта пребывала в сильнейшем волнении – раненые, прибывавшие из различных мест, да к тому же обозы перепуганных беженцев, и у каждого были свои сведения, самые противоречивые. Маленькое облачко на горизонте быстро разрасталось в обширную грозовую тучу, тяжелую и мрачную. Такое впечатление, что с той стороны потянуло знобким, пробирающим до костей ветерком.

Ни один человек не утратил веру в непобедимость своих войск, и ни один человек не верил больше в генерала – во всяком случае, среди гражданских. От Церкви Новой Надежды всего-то тридцать пять миль до Атланты! И генерал допустил, чтобы янки оттеснили его за три недели на шестьдесят пять миль! Только и знает, что отступать, нет бы задержать янки в горах! Дурак настоящий. Хуже, чем дурак! Седовласые бородачи из самообороны и члены милицейского ополчения штата, спокойно отсиживаясь в Атланте, категорически утверждали, что уж они-то определенно провели бы эту кампанию лучше, и в подкрепление своих слов вычерчивали карты местности и планы боевых операций на скатертях. Когда армия южан понесла такие потери и вынуждена была отступить еще дальше, генерал Джонстон обратился к губернатору Брауну с отчаянной просьбой о пополнении из числа этих именно людей. Но они убеждены были в собственной безопасности, и вполне резонно: губернатор проигнорировал аналогичное требование самого Джеффа Дэвиса, так с какой стати он пойдет на поводу у генерала?

Сразиться – и отступить. Сразиться – и отступить! Семьдесят миль за двадцать пять дней, и почти каждый день конфедераты выдерживали очередной бой. Уже и Церковь Новой Надежды осталась позади, и воспоминание утонуло в кровавой мгле сплошного безумия: жара, пыль, голод, сил нет никаких, а сапоги грохочут, давай-давай, топай по красным ухабам, давай-давай, шлепай по вязкой красной грязище, отступил, залег, окопался – и в бой, отступил, залег, окопался – и в бой. Церковь Новой Надежды – это дурной сон из другой жизни, и Большая Хибара тоже. Они там повернули и напали на янки. Дрались как черти. Но с янки ведь как: бей их, не бей, хоть все поля покрой мертвыми телами, а их только больше становится, новых, свежих янки; и вечно это зловещее синее полукольцо – так и тянется на юго-восток, в тыл к конфедератам, к железной дороге, к Атланте!

От Большой Хибары войска «серых», уставшие, измотанные, без сна, отошли к горе Дозорной, у городишки Мариетта, и растянули свои цепи десятимильной дугой. В крутые склоны врыли стрелковые гнезда, на верхушках скал установили батареи. Обливаясь потом, проклиная все на свете, мужчины волокли на себе тяжелые орудия по обрывистым откосам, потому что мулы не умеют карабкаться по таким кручам. В Атланту отправили раненых и специальных курьеров с донесениями, призванными успокоить горожан. Высоты Дозорной неприступны. Точно так же обстоит дело и с горой Сосновой, и с Затерянным холмом – их тоже превратили в военные укрепления. Выбить отсюда Старого Джо янки никак не смогут, и фланговый маневр теперь тоже едва ли возможен, так как с батарей на вершинах просматриваются и простреливаются все дороги на много миль. Атланта вздохнула посвободней, но…

Но ведь до горы Дозорной всего лишь двадцать две мили!

В тот день, когда привезли первых раненых от Дозорной, коляска миссис Мерривезер остановилась у дома тети Питти в неслыханную рань – в семь утра! – и черный кучер дядя Леви велел передать Скарлетт, чтоб немедленно одевалась: надо ехать в госпиталь. На заднем сиденье зевали еще не отошедшие ото сна Фанни Элсинг и барышни Боннел, а на козлах возвышалась мамми Элсингов с корзиной свежевыстиранных бинтов на коленях. Скарлетт вылезла из постели с большой неохотой, потому что всю ночь до рассвета протанцевала на балу у самообороны и теперь ног под собой не чуяла. Она обругала про себя последними словами деятельную и неутомимую миссис Мерривезер, а заодно и раненых, и всю Конфедерацию в целом, облачилась с помощью Присси в самое свое старое и выношенное ситцевое платье, которое надевала только для работы в госпитале, глотнула горького варева из кукурузы и сушеного сладкого картофеля – это у них теперь сходило за кофе – и вышла к девочкам.

От всех этих госпитальных дел ее уже тошнит. Сегодня же она скажет миссис Мерривезер, что Эллен просит ее приехать в «Тару» и побыть дома. Ну и много же проку вышло из этого решения? Сия достойная матрона – рукава закатаны, мощная фигура обернута просторным фартуком – метнула в нее всего один колючий взгляд и сказала:

– Чтобы я больше не слышала подобных глупостей, Скарлетт Гамильтон! Сегодня же напишу твоей матушке и объясню ей, как мы в тебе нуждаемся. Я уверена, она все поймет и позволит тебе остаться. А теперь надевай-ка свой фартук и бегом к доктору Миду. Ему нужен кто-нибудь, помочь с перевязками.

«О господи, этого только не хватало! – Скарлетт обуял ужас. – Мама, конечно, велит мне здесь остаться, а я умру, если еще хоть день подышу этой вонью. Хотела бы я оказаться старой дамой – тогда я могла бы помыкать молодыми, вместо того чтобы мной помыкали! А таким драным кошкам, как миссис Мерривезер, я бы нашла что сказать. Пусть катятся ко всем чертям!»

Да, ее тошнит от госпиталя, от мерзкого зловония, вшей, страданий, немытых тел. Если бы хоть какая-то новизна была в работе няньки, если бы завязывались какие-то романы, так нет же, это все давно ушло. И вообще, нынешние раненые, из отступления, не такие симпатичные, как те, что раньше. Эти не выказывают к ней ни малейшего интереса и словечка лишнего не вымолвят, все только об одном: «Как там дела, на фронте? А что делает Старый Джо? Оч-чень, очень смекалистый мужик наш Старый Джо». А она вот не думает, что Старый Джо такой уж смекалистый мужик. Все, что он сделал, – так это позволил янки проникнуть на восемьдесят восемь миль вглубь Джорджии. Нет, эти нынешние – совершенно непривлекательный народ. Вдобавок из них многие умирают, умирают быстро и молчаливо, у них не остается сил на борьбу с заражением крови, гангреной, тифом, пневмонией и прочими болезнями, которые они подхватывают еще до того, как попадают в Атланту, в руки доктора.

День выдался жаркий, мухи тучами налетали в открытые окна, ленивые жирные мухи, они ломали дух мужчин, как даже боль не могла. Запах страданий сгущался вокруг Скарлетт. Она покрылась испариной, шествуя за доктором Мидом с тазиком в руках, пот проступил сквозь свеженакрахмаленное платье.

Полный кошмар – стоять вот так возле доктора. Ее чуть не вырвало, когда он вонзил скальпель в отмирающую плоть. А какой ужас слушать вопли из операционной, когда там идет ампутация! И тошнотворная, беспомощная жалость при взгляде на бледные, напряженные лица покалеченных мужчин, ожидающих, пока доктор займется ими! У них в ушах звенит от диких криков из операционной, а врач сейчас скажет им страшные слова: «Мне жаль, мой мальчик, но руку придется отнять. Да, да, я все понимаю; но ты взгляни сюда: видишь эти красные прожилки? Придется отнимать».

Хлороформа было так мало, что его применяли только при тяжелейших ампутациях, и опиум стал драгоценностью, его давали лишь для того, чтобы облегчить уход из жизни, но не для того, чтобы жить без боли. Хинина и йода не было вообще. Да, Скарлетт натерпелась, хватит, ее уже тошнит от всего этого. Уж лучше быть беременной, как Мелани: тогда можно не ухаживать за ранеными. В те дни только это одно и признавалось уважительной причиной, чтобы не работать в госпитале.

Когда настал наконец полдень, она сбросила свой фартук и украдкой выбралась из госпиталя – миссис Мерривезер в это время была занята писанием письма за какого-то нескладного неграмотного горца. Скарлетт чувствовала, что больше ей не выдержать. Она и так уже наработала лишнего, а в полдень приходит очередной поезд, опять будут раненые, и ее тут продержат до темноты, и перекусить, скорей всего, не удастся.

Два коротких квартала до Персиковой улицы она прошла быстрым шагом, с радостью вдыхая чистый, не зараженный госпитальными миазмами воздух, упиваясь им, насколько позволял туго затянутый корсет. На углу она остановилась в раздумье: что дальше-то? Домой идти – перед тетей Питти совестно, а возвращаться в госпиталь – нет, ни за что. И тут ее заметил Ретт Батлер: он проезжал мимо в своей коляске.

– У вас вид как у девчонки-сорванца, – сказал он, мгновенно охватив взглядом старенькое перешитое ситцевое платье в потеках пота и пятнах воды из тазика.

Скарлетт смутилась и от смущения поддалась вспышке злости. И почему это он вечно все замечает – как и во что женщина одета, и почему позволил себе такую грубость в отношении ее неприглядного вида?!

– Я не желаю ничего от вас слышать, ни слова. Вы сейчас же выйдете, поможете мне сесть и отвезете куда-нибудь, где никто меня не увидит. Я не хочу возвращаться в госпиталь, пусть меня повесят! Да господи боже, не я ведь затеяла эту войну! Не понимаю, с какой стати я должна урабатываться там до смерти, а…

– Измена нашему Славному Делу!

– Уж кто бы говорил! Помогите же мне забраться. И не важно, куда вы направлялись. Сейчас вы повезете меня кататься.

Он пружинисто соскочил на землю, и она вдруг подумала, как это приятно – видеть человека целого и невредимого, у которого все на месте: нос, глаза, руки-ноги, и не белого от боли, не желтого от малярии, нормального, хорошо питающегося и вполне здорового человека. И одет он отлично. Сюртук и брюки из одной материи и сидят на нем очень ладно. Не болтаются, не морщатся складками, но и не обтягивают чересчур, не стесняют движений. И все новое, никаких тебе дыр, через которые просвечивает голая грязная плоть или волосатые ноги. Он имел вид человека, которого ничто не тяготит, что уже само по себе было удивительно в те дни, когда мрачные лица мужчин несли печать озабоченности и чрезвычайной занятости. Смуглая физиономия была невозмутима, а откровенно чувственный, яркий, четко очерченный рот безмятежно улыбался.

Ретт помог Скарлетт подняться в коляску и сам устроился рядом, при этом мускулы его крупного тела рельефно прорисовались под хорошо скроенным костюмом. И, как всегда, ощущение его громадной физической силы поразило ее подобно удару. Она зачарованно наблюдала за игрой его мощных плеч – это тревожило ее, немного даже пугало. Тело его казалось своевольным и могучим – столь же своевольным и могучим, как его острый ум. Этакая спокойная, ленивая грация пантеры, растянувшейся на солнышке… Пантеры, в любой момент готовой к прыжку.

– Ах вы, маленькая плутовка, – заговорил он, трогая лошадь. – Всю ночь танцевать с солдатами, дарить им розы и ленты, уверять, что готовы умереть за наше Дело, а как пришлось перебинтовать несколько ран да отловить несколько вшей, вы поспешно снимаетесь с якоря!

– Пожалуйста, не могли бы вы поговорить о чем-нибудь другом и ехать быстрее? То-то мне будет удача, если дедушка Мерривезер выйдет сейчас из своей лавки, увидит меня и расскажет потом старушке, ой, я имею в виду – миссис Мерривезер.

Он подстегнул кобылу, и она живо зарысила через площадь Пяти Углов, за железную дорогу, разделявшую город надвое. Поезд уже прибыл, раненых быстро перекладывали на носилки, потом в санитарные кареты или в специально приспособленные крытые повозки. Глядя на всю эту суету, Скарлетт не испытала ни малейшего укола совести, только необъятное чувство освобождения – побег ее удался!

– Я устала, меня тошнит от этого госпиталя, – говорила она, поправляя помятые юбки и завязывая потуже ленты шляпки. – И каждый день все везут и везут раненых. Это вина генерала Джонстона. Если бы он просто стоял на пути у янки, там, у Долтона, они бы…

– Так ведь он и стоял там, неразумное вы дитя. А если бы он еще и держался за свои тамошние позиции, Шерман обошел бы его с флангов, взял в клещи и раздавил. И железную дорогу мы бы потеряли, а именно за железную дорогу Джонстон и сражается.

– Ну и что, – сказала Скарлетт; военная стратегия была для нее тайной за семью печатями. – Все равно это его вина. Он обязан был что-то с этим сделать. По-моему, его следует снять. Почему он начал отступать вместо того, чтобы стоять и сражаться?

– Вы в точности как все остальные, кто кричит: «Голову ему долой!» – только потому, что он не может совершить невозможного. В Долтоне он был Христос Спаситель, а на горе Дозорной стал Иудой Предателем, и всего-то за шесть недель. А если ему удастся отогнать янки миль на двадцать, он опять станет Спасителем. Детка, у Шермана вдвое больше людей, чем у Джонстона, и он может себе позволить потерю двух солдат на каждого из наших доблестных парней. А Джонстон не может поступиться ни единым человеком. Пополнение нужно ему позарез, а что он получит? «Голубчиков Джо Брауна». Хорошенькая помощь!

– А что, милицию действительно ему отдают? И самооборону тоже? Я ничего не слышала. Откуда вы знаете?

– Все к тому клонится. А слух разошелся сегодня утром, когда прибыл поезд из Милледжвилла. И милицию, и самооборону посылают в подкрепление генералу Джонстону. Да, вероятней всего, милашки губернатора Брауна понюхают-таки пороху. Как мне представляется, для большинства из них это будет сюрприз изрядный. Уж конечно, участия в боях они никак не ожидали. Добрый губернатор обещал им. Вот так штука! Они-то думали, что хорошо укрылись, раз губернатор вступился за них перед самим Джеффом Дэвисом и не разрешил отправить их в Виргинию. Сказал, они нужны для защиты своего штата. Кто бы мог подумать, что война придет к ним на задний двор и им действительно придется защищать свой штат?

– А вам смешно, чудовище вы жестокосердое! Подумали бы о стариках и мальчишках в самообороне! И что, этот ребенок, Фил Мид, он тоже должен идти воевать? И дедушка Мерривезер, и дядя Генри Гамильтон?

– Я говорю не о мальчишках и не о ветеранах Мексиканской войны. Я говорю об этих бравых молодцах типа Вилли Гинана, которым нравится носить военную форму и размахивать саблей…

– А о себе?

– Ну, дорогая, меня это вообще не касается. Я не ношу форму, не размахиваю саблей, и судьбы Конфедерации для меня ничего не значат. Ни самооборона, ни любые другие войска меня никогда не заполучат. Военщиной я насытился в Вест-Пойнте до конца дней своих. А Старому Джо… хотел бы я, чтобы ему повезло. Генерал Ли не в силах ничем ему помочь, потому что янки крепко держат его в Виргинии. Так что войска штата Джорджия – это единственное подкрепление, на которое может рассчитывать Джонстон. Он великий стратег и заслуживает большего. Он постоянно ухитряется попасть на место раньше янки. Но отступать ему все равно придется, если он хочет удержать железную дорогу. И попомните мои слова: когда его спихнут с гор вот сюда, на равнину, с ним разделаются.

– Сюда-а?! Вам отлично известно, что янки так далеко не прорвутся.

– До горы Дозорной всего двадцать две мили, я предлагаю пари…

– Ретт, посмотрите, вон там, на улице! Видите толпу мужчин? Это же не солдаты! Тогда какого… О, это негры!

По улице катилось облако красной пыли, а из облака доносился топот множества ног; сотня, а то и больше, негритянских голосов, глубоких и сильных, распевала гимн. Ретт прижал коляску к бровке, и Скарлетт с любопытством принялась разглядывать потных черных мужчин с лопатами и мотыгами на плечах, подгоняемых офицером и группой солдат с эмблемой инженерных войск.

– И что же это такое? – недоумевала Скарлетт.

Затем взгляд ее упал на здоровенного негра в переднем ряду. Шести с половиной футов росту, настоящий гигант, эбонитово-черный, с ослепительно-белыми зубами, он обладал естественной пластикой зверя, полного сил. Сверкая зубами, он выводил «Сойди к нам, Моисей». Ну скажите, разве найдется в целом свете еще один такой громадный и громогласный негр? Конечно же это Большой Сэм, десятник из «Тары». Но что он делает здесь, Большой Сэм, так далеко от дома, да еще теперь, когда на плантации нет надсмотрщика и он самый главный помощник Джералда, можно сказать, правая рука!

Когда она приподнялась на сиденье, чтобы разглядеть его получше, великан заметил ее и тут же расплылся всем своим черным лоснящимся лицом. Он остановился, бросил мотыгу и шагнул к ней, оповещая шедших рядом:

– Господь всемогущий! Это ж мисс Скарлетт! Эй, ты, Лайджа! Постл! Пророк! Это мисс Скарлетт!

Ряды смешались, люди нерешительно замедляли шаг, улыбались, а Большой Сэм и с ним еще трое высоких негров побежали через улицу к коляске, преследуемые по пятам рассерженным, орущим офицером.

– Живо в строй, парни! Назад, говорю вам, а не то… А, это вы, миссис Гамильтон. Доброе вам утро, мэм, и вам тоже, сэр. Из-за чего вдруг такой переполох, неподчинение, смута? Видит бог, мне и так уже хватило сегодня неприятностей с этими парнями.

– О, капитан Рэндалл, не браните их, это наши люди: вот Большой Сэм, десятник из «Тары», а вот Илайджа, Апостол и Пророк. Ну как же, им нужно ведь поговорить со мной. Здравствуйте, мальчики! Как дела?

Она вертелась в коляске, подавала руку всем вокруг, ее маленькая белая ладошка исчезала в огромных черных лапищах, а эти четверо дурачились на радостях и задирали нос перед своими товарищами – вот какая у них красивая молодая госпожа.

– И что же вы делаете так далеко от «Тары», а, мальчики? Удрали, разрази меня гром! Или вы не знали, что патруль живо вправит вам мозги?

Подначивание было встречено восторженным ревом.

– Удрали? – откликнулся Большой Сэм. – Нет, мэм, мы не удирали. Энти вот приехали и забрали нас, мы, дескать, самые здоровые и сильные мужики в «Таре». – Белые зубы Сэма осклабились горделиво. – А за мной посылали особо, я потому как пою очень хорошо. И все миста Фрэнк Кеннеди, он и приезжал за нами.

– А для чего, Большой Сэм?

– Да боже ж мой, мисс Скарлетт! Неуж вы не слыхали? Мы будем тута канавы копать, для белых джитменов, где схорониться, когда янки придут.

Капитан Рэндалл и сидящие в экипаже с трудом удержались от улыбок – вот, оказывается, для чего предназначены стрелковые точки!

– А миста Джералд был не в себе, когда меня забрали, говорит, не может он управлять имением без меня. А мисс Эллен, она и говорит: «Забирайте его, миста Кеннеди. Большой Сэм нужен Канфидраци, даже больше, чем нам». И дает она мне доллар и говорит, чтобы я делал все так, как белые джитмены велят. И вот мы тута.

– И что все это значит, капитан Рэндалл?

– А, все очень просто. Нам нужно создать дополнительные фортификации, вырыть еще мили окопов для стрелков, а генерал Джонстон не может для этого отозвать людей с фронта. Ну, мы и вытащили самых крепких парней со всей округи на эту работу.

– Но…

В груди у Скарлетт шевельнулся неприятный холодок. Еще мили стрелковых окопов? Зачем же еще-то? Последний год за городом возводились земляные валы – редуты для батарей. Соединенные между собой траншеями, они окольцевали город целиком. И нате вам – новые окопы!

– Но… куда нам еще-то укрепляться, когда мы и без того укреплены? Нам и в этих нет нужды. Генерал уж точно не допустит…

– Наши фортификации расположены всего в миле от городской черты, – прервал ее капитан Рэндалл. – Ближе, чем требуется для спокойствия и безопасности. Новые должны быть дальше. Понятно же, еще одно отступление – и наши войска будут в городе.

О последнем замечании он тут же пожалел: глаза у Скарлетт расширились от испуга.

– Впрочем, больше отступлений не предвидится, – поспешно добавил капитан. – Оборонительные рубежи у Дозорной неприступны. Склоны утыканы батареями, все дороги простреливаются, янки там не пройдут.

Однако Скарлетт увидела, что Ретт одарил его ленивым скептическим взглядом, что капитан при этом отвел глаза, – и ей стало страшно. Он помнила слова Ретта: «Когда янки спихнут генерала с гор на равнину, они с ним разделаются».

– О, капитан, вы же не думаете…

– Конечно нет. И вы тоже не берите себе в голову. Старый Джо просто принимает лишние меры предосторожности. Это единственная причина, почему мы роем траншеи. Ну, нам пора. Попрощайтесь со своей госпожой, ребята, и в путь.

– До свиданья, мальчики. Да, и если кто-то из вас заболеет, или поранится, или еще какая беда, дайте мне знать. Я живу в самом конце Персиковой улицы, вон там, в последнем доме, можно сказать, на краю города. Постойте-ка минутку… – Она переворошила свою сумочку. – Ах, боже мой, у меня нет с собой ни цента. Ретт, одолжите мне мелочи. На, возьми, Большой Сэм, купишь табаку себе и другим. И ведите себя хорошо, слушайтесь капитана Рэндалла.

Поломанный строй восстановился, улегшаяся пыль опять поднялась красным облаком, негры затопали дальше, и понесся сильный голос Большого Сэма:

О Моисей, сойди к нам с гор и укажи доро-о-гу!

Скитался долго твой народ. О, освети доро-о-гу!

– Ну, Ретт, скажите: капитан Рэндалл лгал мне сейчас, как поступают все мужчины, когда боятся, что женщины от правды упадут в обморок? Или не лгал? Ох, Ретт, если опасности не существует, то зачем им рыть еще окопы? И разве в армии так туго с людьми, что приходится использовать негров?

Ретт причмокнул, погоняя кобылу.

– В армии чертовски туго с людьми, это верно. Иначе с чего бы им призывать на фронт самооборону. А новые фортификации… Предполагается, видимо, что от них может быть какой-то прок в случае осады. Похоже, генерал готовит здесь себе последний оплот.

– Осада? Поворачивайте лошадь обратно, мне надо срочно домой, к себе домой, в «Тару», сию же минуту!

– А что такое? У вас что-то заболело?

– Господи помилуй, осада! Я знаю про осады! Папа был в одной, а может, это его папа, а мой папа рассказывал мне…

– Про какую осаду?

– Осаду Дроэды, когда Кромвель занял Ирландию и им совсем нечего было есть, папа говорил, они голодали и умирали прямо на улицах, а под конец поели всех кошек, крыс и каких-то там жуков или тараканов. Он говорил, они и друг друга ели, уже перед тем, как сдаться, не знаю даже, то ли верить, то ли нет. А когда Кромвель взял город, то всех женщин… Осада! Матерь Божья!

– Вы самая невежественная юная особа, какую я когда-либо встречал. Варварски невежественная! Дроэда была в тысяча шестьсот каком-то году, и мистер О’Хара никак не мог жить на свете в те времена. И, помимо всего прочего, Шерман – это не Кромвель.

– Да, но он еще хуже! Говорят…

– Что же до экзотических яств, которые поглощали ирландцы в блокаду, то я лично уж лучше съел бы славную сочную крысу, чем то, что подавали мне недавно в отеле. Наверное, придется мне возвращаться в Ричмонд. Там хорошие продукты, если, конечно, у вас хватает денег, чтобы за них заплатить.

Он видит, что она боится, и насмехается над ней! В досаде, что дрожь выдала ее, Скарлетт подняла крик:

– Понять не могу, чего ради вы так долго торчите в Атланте! У вас в голове – только собственное удобство, еда и… ну и все в таком роде.

– Не знаю лучшего времяпрепровождения, чем хорошая еда и… ну и все в таком роде, – ответил он. – А касательно того, почему я все еще остаюсь здесь, извольте: я читал довольно много об осажденных городах и тому подобном, но собственными глазами ни разу такого не видел. Поэтому я решил остаться здесь и понаблюдать. Мне это ущерба не причинит, я ведь не принадлежу ни к одной из сражающихся сторон, а вот опыта я наберусь. Никогда не упускайте случая набраться новых впечатлений, Скарлетт. Они обогащают ум.

– С меня достаточно и того, что я знаю.

– Может быть, вы превосходно об этом осведомлены, но я-то имел в виду… Впрочем, это будет не слишком галантно. А может быть, я остаюсь здесь, чтобы выручить вас, если все-таки будет осада. Мне еще не случалось выручать девушек из беды. Это тоже принесло бы новые впечатления.

Скарлетт знала, что он ее дразнит, но чувствовала и серьезность за этими словами. Она вздернула голову:

– Я не нуждаюсь в том, чтобы вы меня выручали. Я сама могу позаботиться о себе, благодарю вас.

– Не говорите так, Скарлетт! Можете так думать, если вам нравится, но никогда, ни при каких обстоятельствах не говорите подобного мужчине. В этом и заключается проблема девиц янки. Они были бы чудо как хороши, если б не сообщали вам постоянно, что могут сами о себе позаботиться, благодарю вас. И в большинстве своем говорят истинную правду, помоги им Господь. Вот мужчины и предоставляют им эту привилегию – самим о себе заботиться.

– Как вы красноречивы, – обронила Скарлетт ледяным тоном, ибо не было на свете большего оскорбления, чем быть приравненной к девицам янки. – Я полагаю, вы лжете по поводу осады. Вам известно, что янки никогда не доберутся до Атланты.

– Держу пари, они будут здесь, и месяца не пройдет. Ставлю коробку конфет против… – Его темные глаза обежали ее лицо и остановились на губах. – Против поцелуя.

Сердце ее сжималось от страха перед вторжением янки, но при слове «поцелуй» она о своих опасениях забыла. Это была уже привычная почва и куда более интересная, чем военные действия. Скарлетт с трудом удержалась от торжествующей улыбки. С того дня, как Ретт подарил ей зеленую шляпку, он ни разу не предпринимал шагов, хотя бы в малейшей степени характерных для влюбленного. Он никак не поддавался ее стараниям вовлечь его в беседу на личные темы, а тут вдруг клюнул безо всякой наживки и сам заговорил о поцелуях.

– Мне не нравятся такие интимные разговоры, – сказала она холодно и ухитрилась нахмуриться. – И если на то пошло, то я скорее поцеловала бы поросенка.

– О вкусах не спорят, но я то и дело слышу об особом ирландском пристрастии к поросятам – кажется, даже держат их у себя под кроватью. Но, Скарлетт, вам ведь ужасно хочется целоваться. Вот в чем ваша беда. Ваши поклонники чересчур вас уважают – одному Богу ведомо за что, – а то и боятся и потому не смеют обращаться с вами правильно, то есть как вы действительно хотите. В результате вы стали нестерпимой воображалой. А вас нужно целовать, причем делать это должен человек, который знает как.

Разговор шел совсем не так, как ей было желательно. И с ним всегда выходило подобным образом. Вечная дуэль, в которой она проигрывала.

– По моим предположениям, вы себя мните подходящей кандидатурой? – спросила она с сарказмом. Держать в узде свой нрав представляло для нее изрядную сложность.

– О да – если я уж беру на себя сей труд, – сказал он безмятежно. – Говорят, я целуюсь очень хорошо.

– О… – начала она, не находя слов от возмущения: так пренебречь ее прелестями! – Да вы…

Но взгляд ее внезапно заметался от смущения. Он улыбался, в темных бездонных глубинах его глаз вспыхнули на краткий миг мерцающие огоньки.

– Вы удивлены, конечно, отчего это я больше не домогался ваших поцелуев. Клюнул в щечку в тот день, когда привез шляпку, и все…

– Мне никогда и в голову…

– Значит, вы не настоящая светская девушка, Скарлетт, и мне жаль это слышать. Все светские девушки из хороших семей удивляются, как это мужчины не делают попыток их поцеловать. Они знают, что ожидать этого ни в коем случае не следует, знают, что должны разыграть оскорбленную невинность, если кто-то все же попытается, и в то же время хотят и ждут, что мужчины будут стараться… Что ж, моя дорогая, соберитесь с духом. В один прекрасный день я вас поцелую, и вам это понравится. Но не сейчас, так что умоляю вас, не будьте столь нетерпеливы.

Она видела, что он ее дразнит, и, как всегда, обычное его подтрунивание приводило ее в бешенство. В том, что он говорил, всегда бывало чересчур много правды. Ну, все, теперь с ним покончено. Если когда-нибудь, хоть когда-нибудь он поведет себя настолько невоспитанно, чтобы предпринять вольность по отношению к ней, она ему покажет.

– Будьте добры, капитан Батлер, поверните лошадь обратно. Я хотела бы возвратиться в госпиталь.

– Вы и правда этого хотите, мой милосердный ангел? Значит ли это, что вши и нытье для вас предпочтительнее беседы со мной? Что ж, не в моей власти удержать эти расторопные ручки от трудов во имя Нашего Славного Дела.

Он развернулся, и они покатили обратно по направлению к Пяти Углам.

– А что до того, почему я не делал дальнейших попыток, – продолжал он невозмутимо, как если бы она не дала ему ясно понять, что разговор окончен, – то я жду, когда вы чуточку повзрослеете. Видите ли, целовать вас теперь мне особой радости не доставит, а я очень эгоистичен в отношении своих развлечений. Целоваться с детьми – это не для меня. – Он стер усмешку, заметив краем глаза, что грудь ее тяжело вздымается от невысказанной ярости. – А еще, – продолжал он мягко, – я ждал, чтобы изгладился из памяти образ достойного Эшли Уилкса.

При упоминании об Эшли внезапная боль пронзила ее, и жаркие слезы обожгли веки. Изгладился? Эшли никогда не изгладится из памяти, даже если бы он тысячу лет как умер. Она подумала об Эшли: раненный, больной, он лежит где-то в лагере у янки, и нет у него одеяла, чтобы укрыться, и нет никого любящего рядом, чтобы подержать за руку, – и преисполнилась ненависти к человеку, сидящему бок о бок с ней: он-то сыт, одет и почти не скрывает глумления в ленивом своем, тягучем голосе. Она была слишком зла, чтобы разговаривать, и некоторое время они ехали в тишине.

– Теперь я понимаю про вас с Эшли практически все, – прервал молчание Ретт. – Я начал с той вашей малопривлекательной сцены в «Двенадцати дубах» и с тех пор благодаря своей наблюдательности уловил множество вещей. Каких вещей? О, что вы все еще лелеете романтическую страстную привязанность школьницы к своему кумиру, на что он отвечает так, как дозволяет ему благородная его натура. И что миссис Уилкс ничего об этом не знает, а вы вдвоем сыграли с ней хорошенькую шутку. Я понимаю практически все, кроме одного, и это не дает покоя моему любопытству. Так что же наш достойнейший Эшли – подвергал ли он когда-нибудь риску свою бессмертную душу ради вашего поцелуя?

Каменное молчание и повернутая к нему затылком голова были ему ответом.

– А, так, значит, он вас целовал. Предполагаю, сей факт имел место во время его увольнительной. И теперь, когда его, по всей вероятности, уже нет в живых, вы лелеете эти мгновения в своем сердце. Но я уверен, вы это переживете. Вот забудете его поцелуй, и тогда я…

Она обернулась, как разъяренная кошка.

– А ты… да иди ты к черту в пекло, – проговорила она напряженно, и зеленые глаза ослепительно блеснули. – Дай мне выйти из твоего паршивого кабриолета, пока я не выпрыгнула под колеса. И больше я с тобой слова не скажу.

Он остановил кабриолет, и она спрыгнула наземь – он не успел даже выйти и помочь ей спуститься. Широкая юбка зацепилась обручем за колесо, и толпе на площади открылось волнующее зрелище нижних юбок и панталон. Ретт наклонился и ловко отцепил кринолин. Скарлетт упорхнула, не произнеся ни звука, даже не оглянувшись, а Ретт засмеялся тихонько и причмокнул, трогая лошадь.

Глава 18

Впервые за всю войну Атланта услышала звуки боя. В ранние утренние часы, пока не пробуждались еще шумы города, со стороны горы Дозорной доносилась далекая канонада, низкий смутный гул, который мог сойти за летнюю грозу. Иногда раскаты становились громче и даже в полдень перекрывали уличную разноголосицу. Люди старались не прислушиваться, старались говорить и смеяться как ни в чем не бывало и заниматься своими делами, словно и нет там никаких янки, в двадцати двух милях от города, но ухо-то всегда было настороже. Лица приобрели какое-то странное, рассеянно-сосредоточенное выражение, потому что, чем бы ни были заняты руки, все постоянно вслушивались, вслушивались, и сердца по сто раз на дню внезапно подпрыгивали и замирали. Правда ли, что гул стал громче? Или только показалось, что громче? Удержит ли врага Джонстон на этот раз? Удержит ли?

Прямо под поверхностью видимого спокойствия бушевала паника. Во время отступления нервы натягивались день ото дня все туже, и теперь близка была уже точка срыва. Об опасениях не говорили. Сей предмет был под запретом, но натянутые нервы находили выход в громкой критике генерала. Публику била лихорадка. Шерман у дверей Атланты! Новое отступление отбросит армию конфедератов в самый город.

Дайте нам генерала, который не будет отступать! Дайте нам человека, который будет стоять и сражаться!

Под далекий гул канонады из города вышли маршем «любимцы Джона Брауна» – отряды милиции и самообороны штата. Вышли охранять тылы Джонстона – мосты и переправы Чаттахучи. День был серый, пасмурный, а когда они выходили через Пять Углов на дорогу к Мариетте, припустил хорошенький дождик. Весь город провожал их; на Персиковой улице люди стояли, сбившись в кучки, под кронами деревьев, под навесами лавок и старательно изображали бодрость духа.

Скарлетт и Мейбл Мерривезер Пикар по такому случаю получили разрешение отлучиться из госпиталя: дядя Генри Гамильтон и дедушка Мерривезер числились в самообороне и тоже покидали город. Стиснутые народом, девушки стояли рядом с миссис Мид и для лучшего обзора то и дело приподнимались на цыпочки. Скарлетт, хоть и преисполненная общего для южан желания верить только тому, чему хочется верить, и, разумеется, самым радужным перспективам относительно исхода битвы у Дозорной, ощутила все же неприятный холодок, наблюдая за прохождением разномастных колонн. Должно быть, положение совсем безвыходное, если призвали в защитники такое сборное войско, состоящее из стариков да мальчишек. Были, конечно, надо признать, молодые и крепкие телом парни. Они выделялись яркой формой отборных отрядов милиции, в такт упругому шагу покачивались перья и приплясывали концы нарядных кушаков. Но сколько, однако же, старых людей и зеленых юнцов! От такого зрелища сердце сжимается жалостью и страхом. Идут седобородые, старше ее отца, под острыми струйками дождя они пыжатся выступать легко и весело, не сбиваться с ноги, попасть в ритм, задаваемый барабаном и флейтой.

Дедушка Мерривезер, накинув от дождя на плечи лучший шотландский плед миссис Мерривезер, вышагивал в первом ряду. Он салютовал девушкам широкой улыбкой, а они помахали ему в ответ платочками и покричали что-то жизнерадостное на прощание. После чего Мейбл сжала Скарлетт руку и прошептала:

– Бедняжка мой старенький! Один хороший ливень – и ему конец. С его люмбаго…

Дядя Генри маршировал в следующей шеренге, позади деда Мерривезера: воротник черного долгополого сюртука поднят к ушам, у пояса два пистолета времен Мексиканской войны, в руке маленький ковровый саквояж. Рядом, держа раскрытый зонт над собой и хозяином, шел его черный слуга, примерно одних лет с дядей Генри. Плечом к плечу со старшим поколением шли подростки – на вид никому не дашь больше шестнадцати. Многие сбежали из школы, чтобы вступить в армию, там и сям виднелись группы в кадетской форме военных училищ. Черные петушиные перья на фуражках намокли под дождем, чистые белые парусиновые ремни, крест-накрест пересекающие грудь, заметно отсырели. Шел меж ними и Фил Мид, гордый тем, что несет саблю и седельные пистолеты своего убитого брата; шляпу он лихо сдвинул набок. Миссис Мид сумела-таки улыбнуться и помахать ему, пока он шел мимо, а потом уткнулась головой в плечо Скарлетт – силы как-то вдруг оставили ее.

Многие были вообще безоружны, потому что у Конфедерации не было ни винтовок, ни патронов к ним. Эти надеялись экипироваться за счет убитых или захваченных в плен янки. Многие шли с охотничьим ножом за голенищем и с толстой длинной палкой с острым железным наконечником – «пикой Джо Брауна». Были и счастливчики – у них висели за плечами старинные кремневые мушкеты, а у пояса – рожки с порохом.

Джонстон потерял в отступлении десять тысяч человек. Ему требовалось десять тысяч человек свежего пополнения. «А он получает вот что», – подумала с испугом Скарлетт.

Когда загромыхала мимо них артиллерия и в любопытных полетели ошметки грязи, взгляд ее упал на молодого негра, довольно светлокожего и очень серьезного, ехавшего верхом на муле рядом с пушкой. Она его узнала: «Это же Моуз, слуга Эшли! А ему-то что тут делать?» Скарлетт пробилась сквозь гущу народа к самой бровке и крикнула:

– Моуз! Постой!

Парнишка при виде ее натянул поводья, заулыбался радостно и начал было спешиваться. Ехавший следом сержант, насквозь промокший и злой, рявкнул:

– Сиди на своем муле, парень, а то задам тебе жару! Времени нет совсем, нам уже у горы надо быть!

Моуз нерешительно переводил взгляд с сержанта на Скарлетт; тогда она сама зашлепала по грязи и ухватилась за стремянный ремень Моуза.

– О, сержант, всего минуточку! Не слезай, Моуз. Что тебе-то понадобилось, зачем ты здесь?

– А я опять иду на войну, мисс Скарлетт. Только в этот раз со старым миста Джоном вместо миста Эшли.

– Мистер Уилкс идет? – переспросила Скарлетт ошеломленно: Джону Уилксу было около семидесяти. – Где же он?

– Сзади, у последней пушки, мисс Скарлетт. Вон там, сзади.

– Я извиняюсь, леди. Двигай, малый.

Скарлетт так и осталась стоять по щиколотку в грязи, наблюдая, как волокут по дороге орудия. «Да нет же, не может такого быть, он ведь совсем старый! И войну не любит, совсем как Эшли, даже больше!» Потом она отошла на несколько шагов к тротуару и принялась усердно изучать каждого, кто ехал мимо. И когда, громыхая и разбрызгивая грязь, подползла последняя пушка, она его увидела: прямой и тонкий, длинные серебристые волосы облепили мокрую шею, в седле держится легко и ладно, а гнедая стройная кобыла под ним так разборчиво ставит ножки между лужами и колдобинами – ну прямо знатная дама в атласе! Как… А кобыла-то это ведь Нелли! Любимица, сокровище ненаглядное Беатрис Тарлтон!

Увидев стоящую в грязи Скарлетт, мистер Уилкс удовлетворенно улыбнулся, натянул поводья и, спешившись, пошел к ней.

– Я очень надеялся встретить вас, Скарлетт. У меня множество поручений к вам от ваших родных, а времени нет совершенно. Мы только сегодня утром прибыли – и сразу выступили, как видите.

– О, мистер Уилкс! – взмолилась Скарлетт отчаянным голосом, крепко держа его за руку. – Не уходите! Зачем вам идти?

– А, значит, вы считаете, я слишком стар! – Он улыбнулся; это была улыбка Эшли, пусть и на постаревшем лице. – Может быть, я и правда староват – для походов, но не для верховой езды и стрельбы. А миссис Тарлтон любезно одолжила мне свою Нелли, так что я хорошо устроился. Надеюсь, с Нелли ничего не случится, а то я просто не смогу вернуться домой и посмотреть в лицо миссис Тарлтон. Нелли ведь была последняя лошадь, которая ее покидала. – Он засмеялся, разгоняя ее опасения. – Ваши родители и сестры – все здоровы и передают вам сердечный привет. А отец ваш чуть было не поехал сегодня с нами.

– Папа? Ну нет! – вскрикнула она в ужасе. – Только не папа! Неужели он пойдет на войну, это что – правда?

– Нет, но он намеревался. Конечно, с негнущимся коленом он не ходок, но скакать верхом – это он может, потому и собирался с нами. Ваша матушка согласилась, но при условии, что он сумеет взять барьер – изгородь на пастбище, потому что в армии, сказала она, ему придется брать и не такие препятствия. Ваш отец думал, что возьмет с легкостью, однако – можете ли вы поверить? – перед самой изгородью конь встал как вкопанный, а над его головой пролетел ваш папа! Чудо еще, как он не свернул себе шею. Но упрямство его вам известно. Тут же вскочил и попробовал снова. И что же вы думаете, Скарлетт? Он трижды вылетал из седла, пока ваша матушка вместе с Порком не уложили его в постель. Эта история страшно его задела, он бранился и утверждал, что ваша матушка «шепнула словцо на ухо проклятой скотине». Он не годится для боевых действий, Скарлетт, и стыдиться вам нечего. В конце концов, кто-то же должен оставаться дома и растить урожай для армии.

А Скарлетт и не стыдилась вовсе, наоборот, испытала огромное облегчение.

– Я отослал Индию с Душечкой в Мейкон, пусть побудут у Барров, а мистер О’Хара присмотрит за «Двенадцатью дубами» тоже, не только за «Тарой»… Мне надобно ехать, дорогая моя. Дайте-ка я расцелую ваше хорошенькое личико.

Скарлетт протянула ему губы и вдруг почувствовала комок в горле. Она очень любила мистера Уилкса. Когда-то, давным-давно, она надеялась стать его невесткой.

– А этот поцелуй будьте добры передать от меня мисс Питтипэт, а этот – Мелани, – приговаривал он, легонько касаясь ее лица. – Как там Мелани?

– Хорошо.

– Ах! А как бы мне хотелось увидеть своего первого внука… – Глаза его смотрели на нее и сквозь нее, минуя ее, как бывало с Эшли, – опять этот отстраненный взгляд серых глаз, устремленный куда-то в иной мир! – Что ж, прощайте, дорогая моя.

Он вскочил на лошадь и пустил ее рысью – шляпа в руке, серебристая голова мокнет под дождем. А Скарлетт вернулась к Мейбл и миссис Мид, и только тогда до нее дошел истинный смысл его последних слов. Охваченная суеверным ужасом, она перекрестилась и попробовала прочесть молитву. Он говорил о смерти – совсем как Эшли. И вот Эшли… Нельзя говорить о смерти, никогда и никому! Даже упоминать о ней значит искушать судьбу. И всю дорогу, пока они втроем шли обратно в госпиталь, Скарлетт молилась: «Только бы не он, Господи! Не он и не Эшли, Господи!»

Отступление от Долтона до горы Дозорной продолжалось от начала мая до середины июня, но вот июнь проходит, мокрый и жаркий июнь, а Шерману все никак не удается спихнуть конфедератов со скользких грязных круч. У южан вновь проклюнулась надежда. Люди сделались приветливей и о Джонстоне стали говорить добрее. Когда же июньская сырость сменилась июльскими ливнями и конфедераты, отбиваясь отчаянно, вросши в свои окопы на высотах, вцепившись в них ногтями и зубами, по-прежнему не подпускали Шермана, Атлантой овладело буйное веселье.

Надежда ударила в голову, как шампанское. Ура! Ура! Мы держим их! Началась форменная эпидемия вечеринок с танцами. Как только в городе оказывалась группка мужчин с фронта – хоть на один только вечер! – в их честь устраивали обеды, а потом танцы, причем девушки, числом превосходящие мужчин примерно десять к одному, боролись за право потанцевать с ними.

Атланту наводнили приезжие: беженцы, родственники лежащих в госпитале, солдатские жены и матери, стремящиеся оказаться рядом на случай ранения. И вдобавок на город опустились стаи красоток из окрестностей, где если и оставались еще мужчины, то под шестьдесят или больше. Тетя Питти отзывалась об этой категории крайне неодобрительно, так как убеждена была, что они явились в Атланту с одной только целью – подхватить себе муженька, и от такого бесстыдства она постоянно задавалась вопросом: куда катится мир? Скарлетт это нашествие тоже не одобряла. Ей не нравилась острая конкуренция в лице шестнадцатилетних, чьи свеженькие щечки и лучистые улыбки заставляли человека забывать, что на них дважды перелицованные наряды и латаная-перелатаная обувь. У нее-то одежда была и получше, и поновей, чем у большинства, спасибо Ретту, привез он ей материи из последнего плавания. Но как-никак, а девятнадцать ей уже исполнилось, а мужчины имеют обыкновение ухлестывать за молоденькими глупышками.

Вдова с ребенком на руках, а тут эти хорошенькие вертушки – конечно, она окажется в невыгодном положении! Так она думала, хотя, честно говоря, свое вдовство и материнство она сносила в те волнующие дни гораздо легче, чем когда бы то ни было. Разрываясь между обязанностями по госпиталю и вечеринками, она почти и не видела Уэйда, а иногда, закрутившись, и вовсе забывала, что у нее есть ребенок.

Теплыми влажными летними вечерами дома Атланты были открыты для солдат, защитников города. Богатые особняки от Вашингтон-стрит до Персиковой сияли огнями: здесь принимали перепачканных окопной землей бойцов с фронта. Далеко в ночном воздухе разносились звуки банджо и скрипок, и легкий смех, и шарканье танцующих ног. Кучки гостей нависали над пианино, и слова печального романса «Твое письмо пришло, но поздно, слишком поздно» наполнялись неожиданным лукавством. Разгоряченные кавалеры в изодранных мундирах поглядывали многозначительно на девушек, а те, кокетливо пряча смешки в веера из индюшачьих перьев, просили, умоляли их не тянуть, пока станет поздно, слишком поздно. Девушки не хотели тянуть и ждать, если могли взять дело в свои руки. В приливе истерической веселости и всеобщего возбуждения они бросались в брак, как в водоворот. Сколько же свадеб было сыграно за тот месяц, пока Джонстон удерживал янки у горы Дозорной, и каких свадеб! Счастливым румянцем полыхает невеста, облаченная в спешно занятое у подруги подвенечное платье, гордо выступает жених, и сабля хлопает его по заплатке у колена… Сколько волнений, вечеринок, душевного трепета! Ура! Джонстон держит янки в двадцати двух милях от города!

Да, линия обороны вокруг Дозорной была непробиваема. После двадцатипятидневных боев даже генерал Шерман убедился в этом: потери он понес огромные. И вместо того чтобы продолжать лобовые атаки, он опять бросил свою армию в широкий круговой обход, стараясь вклиниться между войсками конфедератов и Атлантой. И стратегия эта опять сработала. Ради защиты своих тылов Джонстон вынужден был оставить высоты, которые так успешно удерживал. Он потерял треть своих людей в этих боях, а оставшиеся устало ковыляли под дождем по проселку к реке Чаттахучи. Конфедераты не надеялись получить подкрепление, тогда как железная дорога, принадлежавшая теперь янки от Теннесси до линии фронта, ежедневно поставляла Шерману свежие боевые части, оружие, довольствие и снаряжение. Вот и шли серые отряды по грязи раскисших полей назад, к Атланте.

С утратой, как считалось, неприступных позиций новая волна ужаса накатила на город. И это после двадцати пяти дней, в течение которых все уверяли друг друга, что такого уж никак произойти не может. И вот – произошло! Но генерал обязательно удержит янки на противоположном берегу реки. Хотя, Боже милостивый, река-то как близко – всего в семи милях!

Но Шерман успел обойти их с фланга, форсировал реку выше по течению и заставил истощенные ряды «серых» лезть в желтую воду, а потом из последних сил пытаться втиснуться еще раз между захватчиками и Атлантой. Они на скорую руку окопались в мелких ямках долины Персикового ручья к северу от города. Атланта пребывала в смертельной панике.

Бой и отступление! Бой и отступление! И после каждого отступления янки подходили все ближе к городу. Персиковый-то ручей вообще в пяти милях! И о чем там генерал думает?

Крики типа «Дайте нам человека, который будет стоять и сражаться» достигли Ричмонда. А в Ричмонде понимали, что утрата Атланты – это проигрыш в войне, и, после того как войска переправились через Чаттахучи, генерал Джонстон был отстранен от командования. Армию возглавил генерал Худ, один из корпусных командиров Джонстона, и город вздохнул чуть легче. Уж кто-кто, а Худ отступать не станет. Только не этот длинный из Кентукки – борода лопатой, в глазах огонь! У него бульдожья хватка, все знают! Погонит янки назад от ручья как миленьких, да, и за реку, и дальше, и так всю дорогу до самого Долтона. А в войсках зашумели: «Верните нам Старого Джо!» Они прошли вместе со Старым Джо все эти тяжкие мили от Долтона, и они-то знали, в отличие от гражданских, какой громадный перевес был на стороне противника.

Шерман не стал дожидаться, пока Худ подготовится к атаке. На следующий день после смены командования генерал «синих» совершил молниеносный бросок, занял маленький городок в шести милях позади Атланты и перерезал там железную дорогу. А это была железная дорога, которая связывала Атланту с Огастой, Чарлстоном, Уилмингтоном и Виргинией. Шерман нанес по Конфедерации сокрушительный удар. Настало время действовать, идти в бой! Атланта вопила, призывая к бою.

И вскоре, в послеполуденный час тяжелой влажной июльской жары, Атланта получила то, что хотела. Генерал Худ не просто стоял и сражался, он сделал больше. На берегу Персикового ручья он напал на янки бешеной атакой, вырвав своих людей из окопов и бросив их против «синих», численно превосходивших силы Конфедерации более чем вдвое.

Перепуганные жители, шепча молитвы, чтобы Худ своей атакой отогнал янки подальше, слушали буханье пушек и ружейную трескотню – такую громкую, словно бой шел в соседнем квартале, а не за пять миль от центра города. Было слышно, как грохочут батареи, видны были дымы орудий, вьющиеся над деревьями подобно низким облачкам, но тянулись часы, а никто не знал ничего о ходе битвы.

На склоне дня поступили первые известия, но неточные, противоречивые, вселяющие страх – ведь принесли их раненые, выбывшие из строя в первые часы сражения. Люди эти брели в город поодиночке и группами, легкораненые поддерживали тех, кто хромал и шатался. Скоро они пошли уже непрерывным потоком через город к госпиталю – черные, как негры, от порохового дыма, пыли и пота, с открытыми ранами, подсыхающей кровью и роями мух над головой.

Поскольку брели они с севера, то дом тети Питти одним из первых попадался им на глаза, и, дотопав до калитки, они валились на траву и хрипло каркали:

– Воды!

И до конца этого палящего дня тетя Питти и все ее домашние, белые и черные, простояли на солнцепеке с ведрами, ковшиками и бинтами, зачерпывали попить и перевязывали раны, пока все бинты не вышли, и даже истощился запас разодранных на полосы простыней и полотенец.

Тетя Питти совершенно забыла, что от вида крови ей всегда делается дурно, и работала до тех пор, пока маленькие ножки в чересчур тесных туфельках не затекли так, что перестали ее держать. И Мелани, ставшая громоздкой из-за ребенка, забыла о требованиях благопристойности и лихорадочно работала бок о бок с Присси, кухаркой и Скарлетт, при этом лицо у нее было такое же напряженное, как у любого из раненых. Когда ей все-таки сделалось плохо и она потеряла сознание, то выяснилось, что ее некуда положить, кроме как на кухонный стол, потому что все кровати, кресла и диваны в доме были заняты ранеными.

Малыш Уэйд, всеми позабытый в этом столпотворении, сидел тючком на веранде, сосал палец, икал и глядел неотрывно сквозь перила на лужайку круглыми глазенками, испуганный и зажатый, как кролик в клетке. Скарлетт взглянула мельком, заметила его и резко прикрикнула:

– Иди поиграй за домом, Хэмптон Уэйд!

Но он не послушался, так и сидел, завороженный ужасающей, безумной сценой. Вся лужайка покрыта была распростертыми телами мужчин – они так устали и ослабли от ран, что не могли двинуться с места. Дядя Питер грузил их в коляску и отвозил в госпиталь, делая ездку за ездкой, пока лошадь не взмылилась. Миссис Мид и миссис Мерривезер тоже предоставили свои коляски, и их нагрузили так, что рессоры просели от тяжести.

Позже, когда опустились жаркие летние сумерки, с поля боя потянулись скрипучие санитарные кареты и крытые грязным брезентом интендантские фургоны, а за ними – фермерские повозки, воловьи упряжки, телеги и даже чьи-то щегольские кабриолеты, реквизированные медицинской службой. Набитые ранеными и умирающими, они ехали мимо дома тети Питти, трясясь и переваливаясь на ухабистой дороге, и кровь капала в красную пыль. При виде женщин с ведрами и ковшиками перевозка приостанавливалась и поднимался хор криков, хрипов и шепотов:

– Воды!

Скарлетт поддерживала мотающиеся из стороны в сторону головы, подносила кружку к запекшимся губам – если они могли еще пить, ведрами лила воду на пыльные, дрожащие тела, на открытые раны, чтобы люди хоть на краткий миг получили облегчение. Поднимаясь на цыпочки, она протягивала черпачок возчикам и у каждого допытывалась:

– Ну, как там? Что там?

И от всех слышала один ответ:

– Не знаю точно, леди. Рано еще говорить.

Пришла ночь, духота еще сгустилась. В воздухе – ни дуновения. От пылающих факелов в руках у негров исходил нестерпимый жар. Пыль забилась в ноздри, высушила губы. Лавандовое ситцевое платье Скарлетт, еще утром такое чистенькое, свежее, накрахмаленное, теперь все было в поту, в полосах крови и грязи. Так вот что имел в виду Эшли, когда писал, что война – это не блеск славы, а грязь и страдания.

Усталость придавала всей сцене оттенок нереальности, кошмарного сна. Если бы такое могло быть на самом деле – или и правда происходило на самом деле, – значит, мир сошел с ума. А если нет, то почему она стоит тут, на мирной лужайке двора тети Питти, среди колеблющихся огней, и поливает водой умирающих своих поклонников? Да, тут многие были ее поклонниками, они силились улыбнуться, увидев ее. Они приплелись сюда по темной, пыльной дороге – те, кого она так хорошо знала; они умирают прямо у нее на глазах, истерзанные москитами, липнущими к их окровавленным лицам, – люди, с которыми она танцевала и смеялась, для которых играла на пианино и пела романсы, кого она дразнила и утешала, даже любила – немножко.

Кэри Эшберна она обнаружила на воловьей повозке, он лежал на подстилке чуть живой, с пулевым ранением в голову. Но она не могла бы вытащить его, не потревожив еще шестерых раненых, и потому его повезли дальше, в госпиталь. Позже она узнала, что он умер до того, как доктор успел осмотреть его, и был где-то похоронен, а где – никто не мог сказать точно. Сколько же людей было похоронено вот так в тот месяц – в канавах, в наспех вырытых могилах на Оклендском кладбище. Мелани очень переживала, что у них не было возможности отрезать у Кэри прядь волос и послать матери в Алабаму.

Ночь все тянулась, душная и жаркая, ломило спины, подгибались колени, и к каждому новому человеку Скарлетт и Питти кидались с вопросами:

– Ну? Как там? Известно что-нибудь?

По прошествии долгих, томительных часов они таки получили ответ – и такой, после которого молча уставились друг на друга белыми незрячими глазами.

– Мы отступаем.

– Нам пришлось отступить.

– Их много больше, чем нас, их тьма-тьмущая.

– Янки отрезали конницу Уилера, надо его выручать.

– Наши ребята скоро будут в городе.

Скарлетт и Питти цеплялись друг за друга, чтобы не упасть.

– И что же… янки наступают?

– Да, мэм, они здорово прут, да только сюда им не войти.

– Не бойтесь, мисс, Атланту они взять не смогут.

– Да что вы, мэм, у нас же тут миллион миль окопов и укреплений вокруг города.

– Я сам слышал, как Старый Джо говорил, дескать, Атланту он может держать до скончания века.

– Но у нас ведь нет больше Старого Джо. У нас теперь…

– Заткнись ты, дурень! Хочешь леди перепугать?

– Янки этот город не возьмут, мэм.

– А почему бы вам, леди, не уехать в Мейкон или еще куда-нибудь, где безопасно? У вас есть близкие в других местах?

– Нет, Атланту янки не возьмут, но стараться будут, это точно, а у дам здоровье хрупкое.

– Пальба будет мощная, все к тому идет.

На следующий день под струями упорного обложного дождя через город потекла потерпевшая поражение армия – истощенная голодом и усталостью, обескровленная за семьдесят шесть дней боев и отступлений. От лошадей остались кожа да кости, и эти одры в упряжи из веревочных концов и сыромятных ремней волокли за собой орудия и зарядные ящики. Но все это никак не было похоже на толпы бродяг, отнюдь. Солдаты шли строем, в походном порядке, какие-то даже небрежно-стильные в своем рванье, развернув под дождем истерзанные боевые знамена. Они постигли науку отступления под началом Старого Джо, который сделал это столь же важной частью стратегии, как и наступление. Бородатые и обтрепанные, они заворачивали на Персиковую улицу, задавая себе ритм песней «О, Мэриленд, мой Мэриленд», и весь город встречал их. Они были свои, родные – и в победе, и в поражении.

Милицейское ополчение штата, которое всего ничего как уходило, блистая отличным обмундированием, теперь почти не выделялось среди бывалых бойцов. Новички тоже были все в грязи, нечесаны и неприбраны, но дело не только в этом. Нечто иное появилось у них во взгляде, в осанке. Три года оправданий, объяснений, почему они не на фронте, остались позади. Тыловое спокойствие они обменяли на жестокость битвы. Многие из их числа обменяли легкую жизнь на мучительную смерть. И эти, сегодняшние – уже ветераны, хоть и воевали недолго, но все равно ветераны. Свой долг они выплатили. Выискивая в толпе знакомые лица, они смотрели на них гордо и с вызовом. Теперь им можно высоко держать голову.

Прошли отряды самообороны – старики от усталости еле переставляли ноги, а у юнцов были умученные лица детей, слишком рано столкнувшихся с проблемами взрослых. Когда Скарлетт попался на глаза Фил Мид, она его едва узнала – он был черен лицом от пороха и переутомления, мрачен и напряжен сверх меры. Проковылял дядя Генри – непокрытую макушку поливает дождь, голова торчит из дырки, проделанной в старой клеенке, которую он приспособил себе на плечи. Дедушку Мерривезера усадили на оружейную подводу – он почему-то был бос, и ноги обмотаны тряпьем. Очень старалась Скарлетт отыскать Джона Уилкса, но его нигде не было видно.

Меж тем ветераны Джонстона шагали неутомимо, небрежной походкой, к которой приноровились за три года кочевой жизни, и находили еще в себе силы улыбаться и помахивать хорошеньким девушкам или грубо обзывать мужчин не в военной форме. Они направлялись к траншеям, окольцевавшим город, – и это были не какие-то там ямки, не наспех вырытые окопчики, а настоящие земляные укрепления, по грудь глубиной, защищенные мешками с песком и насыпью, утыканной острыми кольями. Миля за милей тянулись эти траншеи вокруг города красными рубцами на теле земли и ждали людей, для которых были предназначены.

Толпы на улицах приветствовали солдат, как приветствовали бы пришедших с победой. В каждом сердце жил страх, но теперь, когда люди знали правду, когда худшее уже случилось, когда война стояла у самого порога, с городом произошла перемена. Никакой паники, никакой истерии. А что у кого лежит на сердце, по виду не скажешь. Всякий смотрел бодро, пусть даже эта бодрость была напускной. Всякий храбрился, желая верить в свою армию. И все повторяли, что сказал Старый Джо как раз перед тем, как был отстранен от командования: «Я могу держать Атланту до скончания века».

Теперь, когда и генералу Худу пришлось отступать, большинство жителей, как и солдаты, желали бы вернуть Старого Джо, но запрещали себе говорить об этом вслух, только черпали мужество в его словах: «Я могу держать Атланту до скончания века».

Тактические предосторожности Джонстона – это не для генерала Худа. Он атаковал янки на востоке, он атаковал их на западе. Шерман кружил в окрестностях, как борец на ковре, выискивая место на теле противника, за что ухватиться, и Худ не стал ждать в окопах, пока янки перейдут в наступление. Он нагло вышел навстречу и обрушился на них с дикой яростью. Всего каких-то несколько дней продолжались бои у Атланты и местечка под названием Церковь Эзры, но после них сражение у Персикового ручья стало казаться просто потасовкой.

Однако янки выдержали бы и не такое. Они понесли тяжелые потери, но они могли позволить себе терять. И все это время их батареи поливали Атланту снарядами, убивая жителей прямо в домах, снося крыши зданий, дырявя улицы громадными воронками.

За те одиннадцать дней, что генерал Худ командовал войсками, он потерял почти столько же людей, сколько Джонстон – за семьдесят четыре дня боев и отступлений, а Атланта оказалась обложенной с трех сторон.

Железная дорога, ведущая в Теннесси, была теперь на всем протяжении в руках у Шермана. Его армия отсекла линии, ведущие на восток и на юго-запад, в Алабаму. Свободна была только одна железная дорога – на юг, в Мейкон и Саванну. Но Атланта была забита солдатами, беженцами, ранеными, и эта единственная ниточка никак не соответствовала вопиющим нуждам задыхающегося города. И все же – пока эту дорогу удерживали, Атланта могла сопротивляться.

Скарлетт обуял ужас, когда до нее дошло, какую важность приобрела эта линия, как ожесточенно будет драться за нее Шерман и как неистово будет защищать ее Худ. А ведь это та самая дорога, что идет через ее родное графство, через Джонсборо. А от Джонсборо до «Тары» всего пять миль… «Тара» представлялась райскими кущами, мирным приютом по сравнению с грохочущим адом Атланты. Но «Тара» всего в пяти милях от Джонсборо!

В день, когда начинались бои, многие дамы Атланты, и Скарлетт в том числе, устроились на плоских крышах складов, прикрылись от солнца крохотными своими зонтиками и стали наблюдать за ходом битвы. Но как только первые снаряды упали на улицы, все дамы попрятались по подвалам. И тут же начался массовый исход женщин, детей и стариков из города. Они стремились в Мейкон, причем многие из тех, кто сел в поезд тем вечером, становились беженцами уже в пятый, в шестой раз – по мере того как Джонстон отступал от Долтона. Но теперь багажа у них было гораздо меньше, чем когда они прибыли в Атланту. В основном они несли с собой только ковровый дорожный мешок да скудный завтрак, завернутый в платок. Кое с кем оказывался слуга, несший столовое серебро да один-два фамильных портрета, спасенные еще при первом бегстве.

Миссис Мерривезер и миссис Элсинг уехать отказались. Они нужны госпиталю, а кроме того, заявляли дамы, они ничего не боятся, и никаким янки не удастся выгнать их из родного гнезда. Но Мейбл с младенцем и Фанни Элсинг уехали в Мейкон. Миссис Мид в первый раз за всю свою замужнюю жизнь проявила непослушание – она категорически отказалась выполнить докторское предписание и сесть ради собственной безопасности в поезд. Она нужна доктору, утверждала миссис Мид; более того, тут где-то Фил в окопах, и она хочет быть поблизости на случай…

А миссис Уайтинг уехала, и многие другие дамы из круга знакомых Скарлетт. Тетя Питти была среди первых, кто развенчал генерала Джонстона за его тактику отступлений, и она же первая упаковала свои сундуки. У нее деликатная нервная система, сказала она, и шум для нее непереносим. Она боится, что может упасть в обморок при разрыве снаряда и будет не в состоянии добраться до подвала. Нет, вообще-то она ничего не боится. И тетя Питти попробовала придать воинственное выражение своему детскому ротику, но неудачно. Она бы съездила в Мейкон, пожила бы у своей старой кузины, миссис Барр, и девочкам хорошо бы поехать с ней.

Но Скарлетт не горела желанием ехать в Мейкон. Хоть и напуганная снарядами, она все же предпочла бы остаться в Атланте, чем ехать в Мейкон, потому что ненавидела старую миссис Барр всей душой. Несколько лет назад миссис Барр обозвала ее вертихвосткой. Дело было на вечеринке в доме Уилксов, Скарлетт целовалась с ее сыном Вилли, и миссис Барр застигла их в этот момент.

– Нет, – сказала Скарлетт тете Питти. – Я поеду домой, в «Тару», а Мелли может отправиться с вами в Мейкон.

На это Мелли ответила горькими слезами, причем рыдала она самым душераздирающим образом и всех переполошила. Когда тетя Питти умчалась за доктором, Мелани поймала руку Скарлетт, притянула ее к себе и заговорила умоляюще:

– Милая, не уезжай в «Тару», не оставляй меня! Без тебя мне будет так одиноко! Ох, Скарлетт, да я сразу умру, если тебя не будет, когда подойдет время ребенку! Да, да, я знаю, у меня есть тетя Питти, и она славная. Но ведь у нее никогда не было детей, она не знает, что это такое! И потом, понимаешь, она порой так действует мне на нервы – я взвыть готова! Не бросай меня, родная, ты же мне как сестра. И помимо всего прочего, не забудь… – и Мелли слабо улыбнулась, – не забудь, что ты обещала Эшли позаботиться обо мне. Он говорил, что собирается тебя просить.

Скарлетт уставилась на нее в полном недоумении. Притом, что сама она испытывает к этой женщине острейшую неприязнь, которую и скрыть-то бывает трудно, как это возможно, чтобы Мелани любила ее, да еще так сильно? И как Мелли может быть такой тупой, чтобы не разгадать ее секрета, ее любви к Эшли? Ведь за последние три месяца настоящей пытки она, Скарлетт, сто раз себя выдавала, ожидая вестей от него. А Мелани ничего не видит. Мелани вообще не видит ничего, кроме хорошего, в тех, кого любит… Да, Эшли взял с нее обещание опекать Мелани. «Ох, Эшли, Эшли! Тебя могли убить за эти месяцы, тебя, должно быть, уже нет на свете, а вот же – теперь это обещание вышло наружу и сковывает меня!»

– Хорошо, – промолвила она скупо. – Я обещала ему и слова своего назад не возьму. Но я не хочу ехать в Мейкон и жить у этой старой кошки Барр. Я бы через пять минут глаза ей выцарапала. Я собираюсь домой, в «Тару», и ты можешь со мной. Мама будет тебе рада.

– О, я бы с удовольствием! У тебя мама такая милая! Но ты понимаешь, тетечка и мысли не допускает, что ее не будет рядом, когда появится малыш, а в «Тару» она не поедет, я знаю. Это слишком близко к боям, а ей хочется покоя.

Ловя ртом воздух, ворвался доктор Мид: из панического лепета Питтипэт он сделал вывод, что его ожидают в лучшем случае преждевременные роды. При виде мирной картины он страшно разгневался, о чем и сообщил во всеуслышание. Узнав, из-за чего сыр-бор, доктор с ходу расставил все по местам, отметая возражения.

– Вам ехать в Мейкон, мисс Мелли? И речи быть не может. Попробуйте только двинуться с места – и я за вас не отвечаю. Поезда битком набиты и ходят кое-как, пассажиров в любой момент могут высадить где-нибудь в лесах, если поезд потребуется для раненых или для войск. А в вашем состоянии…

– А если мне в «Тару», со Скарлетт?

– Я же сказал: вам нельзя двигаться с места. В «Тару» нужно ехать мейконским поездом, то есть все то же самое. Вдобавок никто не знает с уверенностью, где сейчас янки, а они могут оказаться где угодно, могут даже захватить ваш поезд. Но предположим, вы благополучно добираетесь до Джонсборо, и что же? Там-то еще пять миль трястись по ухабам до «Тары». Такая поездка не для женщины на сносях. Да и врача нет ни единого в целом графстве, ведь старый-то доктор Фонтейн ушел в армию!

– Но есть же повитухи…

– Я сказал: врача! – резко пресек он и невольно пробежался взглядом по ее хрупкому остову. – Переезды сейчас для вас недопустимы. Это может быть опасно. Вы же не хотите рожать в поезде или в повозке, а?

Медицинская прямота доктора Мида повергла вспыхнувших дам в смущенное молчание.

– Вам следует находиться здесь, где я смогу наблюдать вас. И с постели ни-ни! Никакой беготни по лестнице в подвал! Нет, нет и нет – пусть хоть снаряды залетают в окно. Вообще говоря, тут не так уж и опасно. И мы вот-вот погоним янки обратно… Короче, мисс Питти, вы едете в Мейкон, а эти юные леди остаются здесь.

– Без присмотра?! – ужаснулась Питтипэт.

– Да они уж сами матроны, – сказал раздраженно доктор. – И миссис Мид через два дома. В любом случае мужское общество сейчас не для них, пока мисс Мелли в таком состоянии. Да бог ты мой, мисс Питти! У нас военное время. Не о приличиях нам надлежит теперь думать – о мисс Мелли!

Он протопал вон из комнаты и подождал на крыльце, пока к нему выйдет Скарлетт.

– Буду с вами откровенен, мисс Скарлетт, – проговорил он, теребя свою седую бородку. – Вы производите впечатление здравомыслящей молодой женщины, так что избавьте меня от этих ваших румянцев. Я не желаю больше слышать никаких разговоров насчет ее отъезда. Сомневаюсь, чтобы она выдержала поездку. Ей предстоит трудное время, даже при самых благоприятных обстоятельствах – очень узкий таз, вы же понимаете. Не исключено, что для родовспоможения понадобятся щипцы. Вот почему я не хочу, чтобы ею занималась какая-нибудь невежественная черная повитуха. Таким, как мисс Мелли, вообще не следовало бы рожать, но… Словом, упакуйте сундук мисс Питти и отошлите ее в Мейкон. Она чересчур подвержена страхам и будет только расстраивать мисс Мелли, а это ни к чему хорошему не приведет. А теперь, мисс… – он пробуравил ее взглядом, – я не желаю слышать и о вашем отъезде тоже. Вы остаетесь с мисс Мелли вплоть до рождения ребенка. Не боитесь, нет?

– О нет! – мужественно солгала Скарлетт.

– Вот храбрая девочка! Миссис Мид будет у вас за старшую, когда возникнет нужда, а я пришлю старую Бетси – готовить вам, если мисс Питти захочет взять с собой слуг. Это не надолго. Младенец должен появиться на свет через пять недель, но при первых родах, да еще под обстрелом – кто знает. Это может случиться в любой день.

Итак, тетя Питти отбыла в Мейкон, обливаясь горючими слезами и прихватив с собою дядю Питера и кухарку. Лошадью с коляской она в порыве патриотизма облагодетельствовала госпиталь, о чем немедленно и пожалела, что вызвало новые потоки слез. А Скарлетт и Мелани остались с малышом Уэйдом и Присси одни в пустом доме, где сразу стало гораздо спокойнее и тише, несмотря на продолжающуюся канонаду.

Глава 19

В те первые дни осады, когда янки то и дело пытались сломать оборону города, Скарлетт была настолько запугана воем снарядов, что только и могла беспомощно праздновать труса, закрыв уши ладонями и ожидая ежесекундно, что ее разнесет в прах. Едва заслышав свистящий вой, возвещающий их приближение, она кидалась в комнату к Мелани, ныряла к ней в постель, и они вдвоем, прижавшись друг к дружке и закопав голову в подушки, слабо вскрикивали:

– Ой! Ой!

Присси с Уэйдом вкатывались в подвал и скрючивались в затянутом паутиной темном углу, при этом девчонка вопила что есть мочи, а малыш икал и всхлипывал.

Задыхаясь под пуховыми подушками, пока смерть визжит над головой, Скарлетт молча кляла Мелани, что из-за нее не может спрятаться в безопасном месте под лестницей. Но доктор запретил Мелли ходить, и Скарлетт вынуждена быть при ней. К ужасу от перспективы быть разорванной в клочки добавлялся еще и такой же силы страх от мысли, что у Мелани в любой момент могут начаться роды. Стоит только подумать об этом – сразу прошибает холодный пот. И что прикажете делать, если пойдет ребенок? Ясно же, что она скорее даст Мелани умереть, чем высунет нос наружу, искать доктора, когда тут снаряды падают, как апрельский дождь. Понятно, что и Присси нужно отколошматить до смерти, чтобы толкнуть на такое рискованное предприятие. Ну и как быть, если пойдет ребенок?

Однажды вечером, подготавливая для Мелани поднос с ужином, Скарлетт шепотом поведала свои заботы Присси, и та, что удивительно, развеяла страхи:

– Мисс Скарлетт, если мы не сможем позвать доктора, когда у мисс Мелли наступит срок, то вам беспокоиться нечего. Я и сама управлюсь. Я про роды все знаю. У меня мама кто? Разве не повитуха? И что, по-вашему, она меня не учила на повитуху тоже? Ну и все, и положитесь на меня.

Понимая, что умелые руки всегда рядом, Скарлетт вздохнула легче. Зато теперь ее стала снедать жажда, чтобы это испытание поскорей наступило и благополучно завершилось. Безумно желая оказаться вдали от рвущихся снарядов, в родной своей, надежной «Таре», она каждую ночь молилась, чтобы ребенок появился на следующий же день, и она бы тогда освободилась от своего обещания и могла бы уехать из Атланты. «Тара» представлялась таким спокойным местом, таким далеким от всех этих бед и напастей.

Скарлетт томилась по дому и материнскому крылу, как не бывало с ней еще никогда в жизни. Рядом с Эллен она бы перестала бояться, что бы ни происходило вокруг. Каждый вечер после целого дня пронзительного, раскалывающего голову завывания снарядов она отправлялась спать с твердой решимостью завтра же сказать Мелани, что не может больше ни дня оставаться в Атланте, что ей нужно домой, а Мелани пусть перебирается к миссис Мид. Но как только она укладывалась на подушку, в памяти всплывало лицо Эшли, такое, каким она его видела в последний раз: осунувшееся от затаенной боли, но с легкой улыбкой на губах, и его голос: «Ты позаботишься о Мелани, правда? Ты такая сильная… Обещай мне». И она обещала. Эшли, наверное, лежит где-то мертвый. Но где бы он ни был, он смотрит на нее, держит ее этим обещанием. Живого или мертвого, она не может подвести его, и не важно, чего это ей будет стоить. И она оставалась – день за днем.

Отвечая на письма Эллен, в которых мать умоляла ее вернуться домой, Скарлетт почти не касалась опасностей осады, объясняла свою задержку исключительно состоянием Мелани и обещала приехать, как только ребенок появится на свет. Эллен, очень отзывчивая во всем, что касалось родственных связей – кровных или по браку, признавала против воли, что дочь должна остаться, но просила настоятельно, чтобы Уэйд был прислан с Присси домой незамедлительно. Это предложение встретило полное одобрение со стороны Присси, у которой появилась идиотская привычка клацать зубами при каждом неожиданном звуке. Она так много времени проводила скорчившись в подвале, что барышни были бы совсем заброшены, если б не поддержка в лице флегматичной старой Бетси, присланной миссис Мид.

Скарлетт не меньше своей матери пеклась о том, чтобы вывезти Уэйда из Атланты, но не только ради безопасности ребенка, а из-за того, что его постоянный страх раздражал ее. Уэйд был запуган обстрелами до немоты, и во время затишья он все равно цеплялся за материнскую юбку, боясь даже заплакать. Он боялся идти спать, боялся темноты, боялся заснуть – а вдруг янки придут и заберут его, и звук его тихих прерывистых всхлипываний среди ночи стал невыносим для ее нервов. На самом деле она была напугана точно так же, как и он, но ее злило, что его напряженная, осунувшаяся мордашка каждую минуту напоминает ей об этом. Да, Уэйду самое место в «Таре». А Присси пусть отвезет его туда и возвращается немедленно, чтобы быть под рукой, когда начнутся роды.

Но прежде чем Скарлетт собрала их в путь, пришло известие, что янки прорвались на юг и уже были стычки вдоль железной дороги между Атлантой и Джонсборо. А если янки захватят поезд, которым поедут Присси и Уэйд?.. При этой мысли Скарлетт и Мелани разом побелели – ведь всякому известно, какие зверства чинят янки над беззащитными детишками, даже хуже, чем над женщинами. Поэтому она побоялась отправлять его домой, и он остался в Атланте – немой, дрожащий маленький призрак, неотступно следующий всюду за матерью, отчаянно страшась, что ее юбка выскользнет у него из руки хоть на минуту.

Так и прошел тот жаркий июль: грохочущие дни сменялись душным, зловещим ночным безмолвием, и люди начали как-то приноравливаться к этому ритму. Так бывает, когда худшее уже свершилось и бояться больше нечего. Они страшились осады, а теперь живут в осаде – но ведь живут! И почти как обычно. Да, они сидят на вулкане, а что поделаешь? Ведь он пока не извергается, так чего беспокоиться попусту? А может, и вообще без извержения обойдется. Смотрите-ка, генерал-то Худ какой молодец, держит янки, не пускает в город! А кавалерия как бережет железную дорогу на Мейкон. Нет, Шерману она не по зубам!

Но… Можно, конечно, храбриться перед лицом рвущихся снарядов и вести полуголодное существование, можно верить безраздельно в своих солдат, засевших в окопах, можно делать вид, что янки не подошли вплотную к городу, но все равно под самой кожей пульсирует паническая растерянность: что принесет завтрашний день? Подозрения, догадки, тревоги, скорби, взлеты и падения надежды – от таких мук маска изнашивается быстро, и кожица делается все тоньше и тоньше.

Пока же люди держались, и бравый облик знакомых постепенно придал храбрости Скарлетт. Сработал и благословенный механизм самозащиты, который природа включает, когда необходимо вытерпеть то, что перенести невозможно. Признаться честно, она все еще подпрыгивала при каждом звуке разрыва, но уже не мчалась с визгом наверх, прятать голову под подушкой у Мелани. Теперь она могла сглотнуть и заметить невзначай: «Этот был близко, правда?»

Она стала меньше пугаться еще и потому, что жизнь – и чем дальше, тем больше – приобретала признаки сна, непрекращающегося кошмара, какой бывает только во сне. Ведь невозможно же, чтобы она, Скарлетт О’Хара, на самом деле попала в такую переделку, когда каждый час, каждую минуту ей угрожает смертельная опасность. Невозможно, чтобы спокойное течение жизни полностью переменилось за столь короткий срок.

Все какое-то нереальное, ненастоящее. Не может, не должно быть, чтобы нежную рассветную голубизну неба осквернял пушечный дым, грозовыми тучами повисший над городом. Чтобы томный знойный полдень, насыщенный сладкими ароматами буйно цветущей жимолости и роз, стал таким жутким от воя снарядов, рвущихся на улицах с оглушительным звуком, подобным трубному гласу в день Страшного суда, а горячий металл осколков, разлетающихся на сотни ярдов, убивал вокруг все живое – и людей, и скот.

Ушла в небытие дремота послеполуденной сиесты, потому что Персиковая улица – даже если грохот битвы и стихал временами, – эта улица всегда, в любой час полна была шума и движения: со скрипом, стуком и лязгом проезжали по ней пушки и санитарные кареты; брели, спотыкаясь, раненые с передовой; форсированным маршем проходили воинские части, перебрасываемые с одной стороны города на другую, для усиления более опасного участка; и курьеры, курьеры – очертя голову они метались по улице, в штаб и обратно, как будто от их проворства и усердия зависела судьба Конфедерации.

Некоторый покой приносили с собой ночи, но в этом спокойствии чудилось нечто зловещее. Ночь была тиха как-то чересчур: как будто древесные лягушки, цикады и пересмешники тоже испугались и не решаются слить свои голоса в обычном хоре летней ночи. Порой тишину разрывала резкая трескотня ружейной перестрелки на ближних подступах.

Часто глухими ночами, когда Мелани спала, все лампы в доме были потушены, и мертвящая тишина давила на город, Скарлетт лежала без сна и вдруг слышала звяк щеколды на калитке, а потом мягкий, но упорный стук в переднюю дверь.

Неведомые солдаты, без лиц и без счета, приходили во тьме к ее дому, она слышала их голоса, они просили, пытались говорить с нею. Случалось, тень произносила очень культурным голосом:

– Мадам, примите мои извинения, я чрезвычайно огорчен, что вынужден потревожить вас, но не могли бы вы дать нам воды – мне и коню?

Раздавались порой грубые, хриплые голоса горцев или гнусавая речь равнинных жителей с далекого юга, а то вдруг баюкающая протяжность прибрежного выговора схватит за сердце, напомнив об Эллен…

– Барышня, у меня тут напарник, я-то нацелился доставить его в госпиталь, а он, глянь, при последнем издыхании. Будь добра, возьми его к себе в дом, а?

– Дамочка, у меня брюхо подвело с голодухи, сил нету никаких. Хоть бы кусок кукурузной лепешки, я бы воспрянул, ей-ей! Может, найдется? Чтобы вас не обездолить.

– Мадам, простите мое вторжение, но нельзя ли мне провести ночь у вас на крыльце? Я увидел розы, ощутил запах жимолости – это так напомнило мне о доме, что я дерзнул…

Нет, такие ночи не могут быть наяву. Кошмарный сон – да, и люди эти – тоже часть кошмара, бестелесные и безликие, только голоса, что обращаются к ней из мрака. Натаскать воды, дать поесть, положить подушки на крыльце, поддержать грязную голову умирающего… Нет, не может быть, чтобы все это действительно происходило с ней!

Однажды, в последних числах июля, к ним постучался ночью дядя Генри. Сам дядя Генри минус зонтик, ковровая сумка и кругленькое брюшко. Когда-то пунцовые толстые щечки теперь обвисли складками, как бульдожьи брылы, длинные белые космы были грязны неописуемо. На ногах какая-то рвань, он завшивел и оголодал, но гневливый, горячий дух его ничуть не пострадал. У девушек создалось впечатление, что он собой доволен – хоть и высказался определенно по поводу «этой дурацкой войны, когда старые дураки вроде меня уходят палить из ружья». Он знал, что нужен наравне с молодыми и что делает работу, какая по плечу молодому и сильному мужчине. Он и чувствовал себя молодым – куда там деду Мерривезеру, говорил он племянницам, откровенно сияя и красуясь. У деда люмбаго, это здорово ему мешает, и капитан даже собирался отправить его домой. А дед не захотел! Так вот прямо и заявил: лучше уж, мол, капитанова ругань и свист пуль, чем квохтанье невестки и эта вечная ее песня, чтобы бросил табак жевать и бороду стирал с мылом каждый день.

Визит дяди Генри был краток, так как ему дали увольнительную всего на четыре часа, и половину срока должна съесть одна только дорога от окопов и обратно.

– Теперь, девочки, мы с вами довольно долго не будем видеться, – объявил он, устраиваясь с удобствами у Мелани в спальне и опуская стертые ноги в тазик с прохладной водой, что поставила перед ним Скарлетт. – Утром наша рота снимается с позиций.

– И куда? – Мелани испуганно вцепилась ему в руку.

– Не трогай меня руками! – рассердился дядя Генри. – Не видишь – я весь во вшах! Кабы не вши да понос, война была бы просто пикничком. А куда нас перебрасывают? Мне не докладывали, но есть одно неплохое соображеньице. Мы выступаем на юг, к Джонсборо, или я вообще ничего не смыслю.

– Ой, зачем же к Джонсборо?

– Затем, что там намечается крупное сражение, барышня. Янки вознамерились взять железную дорогу, они для этого костьми лягут. А если возьмут, то прощай Атланта.

– Ой, дядя, а вы думаете, они возьмут?

– Черта лысого они возьмут, когда я там буду! – Дядя Генри широко улыбнулся двум испуганным мордашкам. Потом заговорил серьезно: – Но бой будет тяжелый. И нам надо его выиграть. Вы знаете, конечно, что янки перехватили все железнодорожные линии, кроме мейконской. У них в руках все пути сообщения, даже проселки и верховые тропы, осталась только дорога Мак-Доноу. Атланта в мешке, а завязки от мешка – в Джонсборо. И если янки сумеют в том месте захватить железную дорогу, они затянут завязки, а мы будем трепыхаться, как опоссум в котомке. Поэтому цель наша – не пропустить их к железной дороге… Так что, может случиться, я застряну где-нибудь на неопределенное время, вот и пришел попрощаться с вами и удостовериться, что Скарлетт по-прежнему с тобой, Мелли.

– Конечно со мной. – Мелани с нежностью поглядела на Скарлетт. – Вы не переживайте за нас, дядя Генри, и поберегите себя.

Дядя Генри вытер мокрые ступни о лоскутный коврик и закряхтел, натягивая свои опорки.

– Надо идти, – сказал он. – Мне еще топать пять миль. Скарлетт, заверни-ка мне с собой чего-нибудь поесть. Что найдется.

Поцеловав на прощание Мелани, он спустился в кухню, где Скарлетт укладывала в салфетку яблоки и кукурузную лепешку.

– Дядя Генри, а что… Это и правда так серьезно?

– Серьезно? Господь всемогущий! Да что ты за гусыня такая? Мы на последнем рубеже.

– По-вашему, они и до «Тары» доберутся?

– Ну, знаешь ли… – Дядя Генри чуть не вспылил, раздраженный до крайности нелепой особенностью женского ума, способного думать только о личном, когда речь идет о вещах глобального масштаба. Увидев, однако, ее испуганное, расстроенное лицо, он немного смягчился: – Нет, конечно. Зачем? «Тара» за пять миль от железной дороги, а им только железная дорога и нужна. У тебя, барышня, здравого смысла как у майского жука. – Он вдруг резко сменил тему: – Вообще-то я не для того сегодня вечером пустился в дорогу, чтобы только сказать вам «до свиданья». Я принес Мелли плохое известие, но, как дошло до дела, выговорить не сумел. Предоставляю это тебе.

– Это… ведь это не об Эшли?.. Или вы что-то узнали? Он… умер?

– Нет, ну вот как бы я сумел что-то узнать про Эшли, сидя тут в окопах, по самую задницу в грязи? – Старый джентльмен весь кипел от злости на женскую непонятливость. – Нет. Это по поводу его отца. Джон Уилкс убит.

У Скарлетт внезапно подогнулись колени, она осела безвольно, салфетка со снедью развернулась у нее в руках.

– Я пришел специально, чтобы сообщить Мелли, но не смог. Придется тебе. И передай ей вот это.

Он выудил из кармана массивные золотые часы со звоном, миниатюрный портрет покойной миссис Уилкс и пару запонок. Только теперь, при взгляде на эти часы, которые она тысячу раз видела в руках у Джона Уилкса, ей полностью открылся ужасный смысл известия: отец Эшли умер, его больше нет. Она так была оглушена, что не могла ни говорить, ни плакать. Дядя Генри занервничал, покашлял, но на Скарлетт смотреть опасался – как бы не наткнуться на слезы, он от этого совершенно терялся.

– Он был смелый человек, Скарлетт. Так и скажи Мелли. А она пусть напишет его дочерям. И хороший солдат, в его-то лета. Его снаряд достал. Прямое попадание. И он, и лошадь… Рвануло так, что… Лошадь я сам пристрелил, бедную животину. А такая славная была кобыла. Напиши-ка ты про нее миссис Тарлтон, она ее очень берегла, очень ценила, эту лошадку. Ладно, давай мой ланч, детка. Идти надо. Ну, будет, будет, не переживай так. Для старика лучшей смерти не пожелаешь – он вкалывал наравне с молодыми и погиб на деле, какое только молодым впору.

– Ох, да не должен он был умирать! И не надо ему было даже идти на эту войну! Ему надо было жить, увидеть внука, смотреть, как он подрастает, и умереть мирно в своей постели. О, зачем он пошел? Он не верил в пользу отделения от Союза штатов, он ненавидел войну и…

– Да у нас так большинство настроено, и что с того? – Дядя Генри сердито и громко высморкал нос. – Думаешь, я получаю удовольствие, позволяя янки использовать меня, старого болвана, в качестве мишени для стрельбы? Но выбора-то нет. Нет сейчас другого выхода для порядочного человека. Поцелуй меня на прощание, детка, и не беспокойтесь обо мне. Увидишь, я вернусь цел и невредим.

Скарлетт обняла его и постояла, слушая его шаги, удаляющиеся во тьме. Звякнула щеколда. Все стихло. Она подождала еще немного, глядя на памятные вещицы у себя в руке. Потом пошла наверх, рассказать Мелани.

В конце июля поступили сведения, что янки, как и предсказывал дядя Генри, повернули на юг, к Джонсборо. Они перерезали железную дорогу через четыре мили от города, но были выбиты оттуда кавалерией конфедератов, а инженерные части, исходя потом под палящим солнцем, восстановили линию.

Скарлетт голову потеряла от беспокойства. За три дня ожидания сердце чуть не разорвалось от страха. Потом пришло успокоительное письмо от Джералда: враг до «Тары» не добрался, шум битвы был слышен, но никаких янки они не видели.

Судя по письму, Джералда прямо распирало от напора чувств, он так безудержно хвастался доблестью войск, что можно было подумать, уж не он ли сам, лично, собственноручно и в единственном числе совершил этот подвиг. На трех страницах он выплескивал свои восторги и только под конец упомянул вкратце, что Кэррин заболела. Миссис О’Хара говорит, это тиф. Болеет она не очень тяжело, и Скарлетт пусть не беспокоится, но домой чтобы ни в коем случае не думала ехать, даже если на дороге будет безопасно. Сейчас-то миссис О’Хара радуется, что Скарлетт с Уэйдом не вернулись сразу после начала осады. Миссис О’Хара говорит, что Скарлетт должна сходить в церковь и помолиться Божьей Матери за выздоровление Кэррин.

Скарлетт почувствовала укол совести, потому что давным-давно не бывала в церкви. Когда-то подобное упущение показалось бы ей смертным грехом, но потом как-то так произошло само собой, что она стала обходиться без церкви и ничего особо греховного в этом не видела. Однако Скарлетт послушалась матери и, уединившись у себя в комнате, скоренько пробубнила молитву Деве Марии. Поднявшись с колен, она не ощутила утешительной легкости, как бывало раньше после молитв. Последнее время она стала подозревать, что Бог вовсе и не думает о ней, не хранит ее, что Ему нет дела до конфедератов и всего Юга, несмотря на миллионы молитв, возносимых к Нему денно и нощно.

В тот вечер она сидела на веранде, спрятав письмо Джералда на груди, чтобы оно касалось ее и делало ближе «Тару» и Эллен. Свет от лампы в гостиной ложился причудливым золотым узором на пол увитой виноградом веранды, ползучие цепкие плети желтых роз и цветущая жимолость окружали ее стеной ароматов. Ночь была поразительно тиха, ни единого выстрела с самого заката, и весь мир отодвинулся куда-то в дальнюю даль. Скарлетт покачивалась в кресле, одинокая и несчастная после известия из «Тары», и жалела, что никого нет рядом. Сейчас она согласилась бы даже на общество миссис Мерривезер. Но миссис Мерривезер несла свою вечернюю вахту в госпитале, миссис Мид устраивала праздничный ужин для Фила, отпущенного с передовой, а Мелани спала. Не было даже надежды на случайного прохожего. Поток визитеров за последнюю неделю сошел на нет, потому что все, кто мог ходить, были в окопах или преследовали врага в окрестностях Джонсборо.

Не часто случалось ей бывать одной, вот как теперь, и она этого не любила. В одиночестве приходилось думать, а в эти дни мысли возникали не особенно приятные. У Скарлетт вошло в привычку размышлять о прошлом, о смерти. Впрочем, в этом она от остальных не отличалась.

Сегодня вечером, когда Атланта вдруг успокоилась, можно закрыть глаза и вообразить себе, что ты опять в сельской тишине «Тары» и что жизнь нисколько не переменилась и не поддается изменениям. Но Скарлетт понимала, что жизненный уклад в графстве никогда не станет прежним. Она подумала о братьях Тарлтон, об огненно-рыжих близнецах, о Томе и Бойде, и острая жалость схватила ее за горло. Как же так, ведь Стюарт мог бы стать ее мужем – или Брент, все равно, но вот война кончится, она вернется жить в «Тару» и уже никогда больше не услышит их лихой переклички на кедровой аллее. А Рейфорд Калверт? Он танцевал просто божественно, а теперь никогда уже не выберет ее своей дамой. А мальчики Манро, а малыш Джо Фонтейн, а…

– О, Эшли! – Она расплакалась, уронив голову на руки. – Никогда мне не свыкнуться с тем, что ты ушел!

Раздался щелчок задвижки на калитке. Скарлетт подняла голову и второпях вытерла ладонями мокрые глаза. Она встала – к ней по дорожке шел Ретт Батлер, держа в руке свою широкополую панаму. Они не виделись с того дня, как она стремглав бросилась из его коляски на площади Пяти Углов. При тех обстоятельствах она выразила пожелание, чтобы он больше никогда не попадался ей на глаза. Но сейчас она ужасно обрадовалась, что есть с кем поговорить, есть кому отвлечь ее от мыслей об Эшли, и потому решительно отбросила прочь это неприятное воспоминание. А он, по всей видимости, вообще забыл о размолвке или удачно притворился, что забыл: во всяком случае, сам он об их последней перепалке не упомянул, а просто устроился невозмутимо на верхней ступеньке крыльца у ее ног.

– А вы, значит, не сбежали в Мейкон? Я слышал, мисс Питтипэт отступила, и подумал, естественно, что вы уехали тоже. Но вот увидел у вас свет и зашел разузнать. Так почему вы остались?

– С Мелани за компанию. Вы же понимаете, она… Ну, ей сейчас нельзя ехать.

– Вот это удар! – Ретт явно был поражен, и в свете лампы Скарлетт заметила, как он наморщил лоб. – Вы что же, хотите сказать, что и миссис Уилкс еще в городе? С таким идиотизмом я еще не сталкивался. В ее состоянии это самое опасное.

Скарлетт молчала. Она была смущена, потому что состояние Мелани – это не тот предмет, какой она могла бы обсуждать с мужчиной. Смущало ее также и то, что Ретт понимал, как это опасно для Мелани. Такого рода познания – и в холостяке… М-м-м, странно.

– Вы проявили неучтивость по отношению ко мне, – сказала она язвительно. – Почему вы не подумали, что мне тоже все это может повредить?

У него в глазах заплясали чертики.

– Я в любом забеге поставлю на вас против янки.

– Не уверена, что это комплимент, – сказала она, немного теряясь.

– Это не комплимент, – ответил он. – И когда же вы перестанете искать комплименты в любых высказываниях мужчин?

– На смертном одре, – парировала она и улыбнулась, подумав, что всегда найдется мужчина, который сделает ей комплимент, пусть и не Ретт Батлер.

– Ах, тщеславие, тщеславие. Но по крайней мере, хоть в этом вы чистосердечны.

Он открыл портсигар, достал черную сигару, поднес к носу, понюхал. Чиркнула спичка, он откинулся к перилам, обхватил руками колени и некоторое время курил в молчании. Скарлетт снова принялась покачиваться. Тьма жаркой ночи сомкнулась вокруг них. Пересмешник, гнездившийся в сплетении роз и жимолости, встрепенулся ото сна и пискнул разочек – тоненько и нежно. Потом, подумав, наверное, что лучше не стоит, опять притих.

Невидимый в тени крыльца, Ретт вдруг засмеялся, тихим мягким смешком.

– Значит, вы остались из-за миссис Уилкс? Более странной ситуации я не мог бы себе представить.

– Ничего странного я в этом не вижу! – Скарлетт вмиг стало неуютно и тревожно.

– Вот как? Это потому, что вы лишены способности отрешиться от личного и подняться над ситуацией. У меня уже некоторое время назад сложилось впечатление, что вы едва переносите миссис Уилкс. Вы считаете ее тупой и нудной, а ее патриотические идеи вам скучны. Редкий случай, чтобы вы упустили возможность уколоть ее, уязвить или еще как-либо умалить ее достоинство. Естественно, мне показалось странным, что вы решились на такое самоотречение и остались здесь с нею под обстрелом. Ну же, честно, почему вы так поступили?

– Потому что она была сестрой Чарлза и мне тоже как сестра, – ответила Скарлетт как могла холодно и степенно, хотя щеки уже начали гореть.

– Имеется в виду, потому что она вдова Эшли Уилкса?

Скарлетт вскочила, борясь с гневом:

– А я-то уже близка была к тому, чтобы простить вам прежнюю грубость и невоспитанность, но теперь – ни за что. Я бы и сегодня не позволила вам даже на крыльцо подняться, если б не эта тоска зеленая…

– Сядьте и уберите свои колючки. Перестаньте передо мной хорохориться. – Он дотянулся до нее, взял за руку и подтолкнул обратно в кресло. – Что за тоска зеленая? Отчего?

– О, я получила письмо из «Тары», сегодня. Там янки где-то совсем близко, и моя младшая сестра болеет тифом, ну и… Вы же понимаете, даже если б я могла уехать домой, как собиралась, то мама не разрешает. Из опасения, что тоже подхвачу. О боже, как я хочу домо-ой!

– Вот уж из-за чего не стоит лить слезы. – Голос у него немного подобрел. – Здесь, в Атланте, вы в большей безопасности, чем в «Таре», даже если в город войдут янки. Они вас не тронут и вреда не причинят, а вот тиф – да.

– Янки меня не тронут? И вы способны на такую ложь?

– Девочка моя дорогая, янки вовсе не изверги и не черти из ада. У них нет ни рогов, ни копыт, как вы, кажется, себе вообразили. Я бы даже сказал, они во многом схожи с южанами, манеры вот только никуда не годятся, согласен, и произношение ужасающее.

– Да, но янки же будут…

– Что, насиловать вас? Думаю, нет. Хотя, наверное, многие были бы не прочь.

– Если вам угодно вести такие омерзительные разговоры, я уйду в дом, – заявила она, радуясь, что в темноте не видно ее пунцового лица.

– Будьте откровенны. Разве не об этом вы подумали?

– О, конечно нет!

– О, конечно да! И напрасно вы злитесь на меня, что прочел ваши мысли. Дело в том, что об этом, именно об этом думают все наши милые, благовоспитанные, чистые в помыслах дамы-южанки. У них это въелось в подсознание и постоянно крутится в голове. Готов спорить, что даже такая почтенная леди, как миссис Мерривезер…

Скарлетт поперхнулась, вспомнив, что в эти изматывающие дни где бы ни собирались вместе две-три матроны, они сразу принимались перешептываться о подобных происшествиях. Обычно они случались в Виргинии, в Теннесси, Луизиане, но близко к дому – никогда. Янки насиловали женщин, протыкали штыком младенцев и жгли стариковский кров. Все знают, что это правда, но не кричат об этом на каждом углу. И если бы Ретт имел хоть чуточку порядочности, он тоже понимал бы, что это правда, и не заводил бы речь о таких вещах. И смешного в этом тоже ничего нет.

Она услышала, как он хмыкнул себе в усы. Иногда он бывает омерзителен. Вернее, не иногда, а большую часть времени. Все-таки это ужасно, когда мужчина знает, о чем на самом деле думают и говорят между собою женщины. От этого чувствуешь себя просто раздетой. И уж конечно, мужчины узнают о подобных вещах не от порядочных женщин. Скарлетт была вне себя: он читает у нее в мыслях! Ей нравилось быть непостижимой загадкой для мужчин, но Ретт, видно, думает, что она проста и понятна, прозрачна, как стеклышко.

– Кстати, раз уж мы об этом… – продолжал Ретт. – О вас есть кому позаботиться в случае чего? В доме бывает кто-то солидный? Например, обворожительная миссис Мерривезер или миссис Мид? Они всегда смотрят на меня так, будто знают, что я пришел с нехорошими намерениями.

– По вечерам обычно бывает миссис Мид, – Скарлетт обрадовалась, что можно сменить тему, – но сегодня она не смогла: у нее Фил дома, мальчик.

– Застать вас одну – какая удача, – тихо проговорил он.

Было в его голосе нечто, заставившее ее сердце подпрыгнуть и забиться быстрее. Таких ноток в мужских голосах она наслушалась предостаточно и отлично умела их распознавать: они всегда предвещали признание в любви. Вот здорово! Только бы он сказал, что любит ее, – о, как же она его помучает! Она ему припомнит весь сарказм, вернет с лихвой все шуточки и язвительные замечания, которыми он колол ее целых три года! Она устроит травлю, она доведет его до такого состояния, что ее собственное унижение, когда он стал свидетелем той сцены с Эшли, покажется пустяком. После чего скажет нежно, что она ему только сестра, и удалится с честью. В предвкушении удовольствия Скарлетт не смогла удержаться от нервного смешка.

– Не надо хихикать, – сказал Ретт. Он взял ее руку, перевернул и прижался горячими губами к ладони.

Что-то живое, острое и дерзкое, как электрический разряд, передалось от него к ней в этом прикосновении, она вся затрепетала, накрытая волной нежности. А губы его путешествовали по ее ладони, они приближались к запястью – вот сейчас, сейчас он почувствует неистовое биение ее пульса и поймет, как скачет ее сердце. Она сделала попытку отнять руку, но не преуспела, и повинен в том был предательский жар, разлившийся по телу, – ей вдруг захотелось пробежаться пальцами по его волосам, ощутить его поцелуй на своих губах. Но ведь она его не любит! Она любит Эшли! Скарлетт была в совершенном смятении: как же тогда объяснить, как назвать то чувство, от которого дрожат руки и холодеет под ложечкой?

Он тихо засмеялся:

– Не отстраняйтесь. Я не сделаю вам больно.

– Вы – мне? Я не боюсь вас, Ретт Батлер, я вообще не боюсь мужчин! – Она перешла на крик от досады, что не в силах унять дрожь в голосе и руках.

– Прекрасно, восхитительно, но, пожалуйста, тоном пониже. Вы разбудите миссис Уилкс. Умоляю, соберитесь же. – Он говорил так, словно его радовала ее злость. – Скажите, Скарлетт, ведь я нравлюсь вам, правда?

Вот оно! Даже больше, чем она ожидала.

– М-м-м… временами да, – отвечала она осторожно. – Когда вы не строите из себя шалопая.

Он опять засмеялся и прижал ее ладонь к своей жесткой щеке.

– Думаю, я потому и нравлюсь вам, что шалопай. Вы в своей уютной жизни так мало видели истинных, от природы, до мозга костей шалопаев, что само уж мое столь резкое от всех отличие и составляет основу моей притягательности для вас.

А вот такого поворота она никак не предвидела и потому предприняла еще одну попытку высвободить руку, но тоже безуспешно.

– Все не так. Мне нравятся достойные, приличные мужчины, в которых ты уверена, и знаешь, что они будут джентльменами при любых обстоятельствах, и на них всегда можно положиться.

– Хотите сказать, такие, которых всегда можно держать под каблуком. Но это просто вопрос терминологии. Не важно. – И снова он поцеловал ее в ладонь, и снова у нее по спине побежали мурашки от самого затылка. – Но я вам определенно нравлюсь. А вы могли бы когда-нибудь полюбить меня, Скарлетт?

«А! Ага! – Она ликовала. В душе запели трубы. – Ну, теперь я ему покажу!»

Она ответила с хорошо отработанной прохладцей:

– Определенно нет. То есть если только вы не исправите своих манер самым решительным образом.

– А я не имею ни малейшего намерения их исправлять. Значит, вы не сможете меня полюбить? Прекрасно, я на это и надеялся. Видите ли, вы мне нравитесь, очень нравитесь, необычайно, безмерно, но я не люблю вас. Для вас это была бы трагедия – дважды пострадать от безответной любви. Правда, дорогая? Можно мне называть вас «дорогая», миссис Гамильтон? Впрочем, я все равно буду называть вас «дорогая», вне зависимости от того, угодно вам это или нет. Приличия должно соблюдать.

– Вы меня не любите?

– Нет. Разумеется, нет. А вы надеялись, что да?

– Не заноситесь так!

– Ах, вы надеялись! Увы, прощай надежды! Я мог бы полюбить вас: вы обворожительны и обладаете множеством талантов, абсолютно бесполезных. Однако и в других дамах есть своя прелесть и таланты, столь же бесполезные, как ваши. Но вы нравитесь мне ужасно, вы привлекаете меня эластичностью совести, эгоизмом, который редко даете себе труд скрывать, и хитрой практической сметкой, унаследованной, полагаю, от ирландского крестьянина – не слишком далекого вашего предка.

Ну вот, теперь она крестьянка! Он еще и оскорбляет ее! Скарлетт до того рассвирепела, что вместо слов у нее вырывалось какое-то булькающее шипение.

– Не перебивайте, – попросил он, крепче стиснув ей руку. – Вы именно тем мне и нравитесь, что те же самые качества я нахожу в себе, а подобное тянется к подобному. Как я понял, вы все еще носитесь с памятью божественного и твердолобого мистера Уилкса, который, вероятнее всего, уже полгода как покоится в сырой земле. Но в вашем сердце должно быть место и для меня тоже. Скарлетт, перестаньте дергаться! Я объясняюсь с вами, я делаю вам признание. Я понял, чего мне недостает, в тот самый момент, как перевел взгляд на вас, еще тогда, в «Двенадцати дубах», пока вы морочили бедолагу Чарлза Гамильтона. Ни одну женщину я не желал так сильно, как вас, – и ни одну не ждал так долго.

На последних его словах Скарлетт дышать перестала от изумления. Ну и что с того, что он оскорбил ее. Главное – он любит ее, любит! Но он упрям и противоречив и потому не может или не хочет сказать прямо и открыто, в простых словах – вероятно, из опасения, что она будет смеяться. Ну, попался, дружочек! Сейчас мы тебя проучим, и живехонько!

– Вы просите меня стать вашей женой?

Он выронил ее руку и громко расхохотался, а она испуганно вжалась в кресло.

– Боже сохрани, нет, конечно! Разве я не говорил вам, что я не из тех, кто женится?

– Ну а… Но… Что же тогда…

Он встал во весь рост, приложил руку к сердцу и изобразил преувеличенно галантный, почти карикатурный поклон.

– Дорогая, – проговорил он невозмутимо, – отдавая должное вашему тонкому и проницательному уму, я решил не соблазнять вас предварительно, а сразу просить вас стать моей любовницей.

«Любовницей»!

Слово билось у нее в голове, кричало ей, что она жестоко, грубо оскорблена, но в этот первый, ошеломляющий миг она не почувствовала оскорбления. Она ощутила лишь толчок дикой ярости, что он мог счесть ее такой дурой. Да, он, должно быть, считает ее круглой дурой, раз предложил такое вместо ожидаемого замужества. Обида, болезненный удар по самолюбию, разочарование – все разом перемешалось в ней, и не успела она подумать о высокой морали, с позиции которой даст ему отпор, как с языка сами собой сорвались первые попавшиеся слова:

– «Любовницей»! Ну и что я с этого буду иметь, кроме выводка шпаны?

У нее челюсть отпала: какой кошмар, что же это такое она наговорила?! А он смеялся, хохотал, ржал – до потери голоса. И все время вглядывался во тьму, где она сидела безгласной тенью, прижав ко рту платочек.

– Вот этим-то вы мне и нравитесь! Вы единственная откровенная женщина из всех, кого я знаю, единственная, которая смотрит на вещи с практической стороны и не напускает туману завываниями насчет греха и нравственности. Любая другая на вашем месте прежде всего упала бы в обморок, а затем указала бы мне на дверь.

Скарлетт вскочила на ноги, лицо ее горело от стыда. Как она могла сказать такое, как могла она, дочь Эллен, с ее воспитанием, сидеть здесь и слушать эти унижающие ее речи, а потом еще и позволить себе столь непристойную реплику? Она должна была завизжать. Лишиться чувств. Ей надлежало холодно отвернуться и в молчании удалиться с веранды. А теперь поздно, слишком поздно.

– Ну так я укажу вам на дверь! – крикнула она, не заботясь о том, что ее услышит Мелани или миссис Мид за два дома по улице. – Ступайте прочь! Как вы смеете говорить подобные вещи мне! Какое я совершила деяние, что вы предположили… Убирайтесь и не смейте больше здесь появляться! На этот раз все кончено. И не думайте приходить сюда с этими вашими сверточками, лентами-булавками, не надейтесь на прощение. Никогда! Я вот… Я расскажу отцу, и он убьет вас!

Он поднял свою шляпу и поклонился; при свете лампы она видела, что он улыбается – зубы сверкнули под ниточкой усов. Он не был пристыжен, его позабавило то, что она сказала, и теперь наблюдал за нею с обостренным, тревожащим интересом.

О, мерзкий! Скарлетт резко повернулась и пошла в дом. Она взялась за дверь, чтобы хлопнуть ею как следует, со стуком, но крючок, который удерживал дверь в открытом положении, оказался слишком туг. Она чуть не задохнулась, сражаясь с неподатливой железкой.

– Разрешите мне? – спросил Ретт учтиво.

Чувствуя, что, пробудь она здесь еще хоть минуту, ее хватит удар, Скарлетт вихрем взлетела по лестнице. Уже на верхней площадке она услышала, как со всего размаха бухнула дверь – это Ретт, услужливый человек, хлопнул за нее.

Глава 20

Когда жаркий, грохочущий август подходил к концу, обстрелы внезапно прекратились. На город пала тишина – поразительная, ошеломляющая. Соседи, встречаясь на улице, поглядывали друг на друга неуверенно, угнетенные неизвестностью, сокрытой от них угрозой. Спокойствие после ревущих дней не принесло облегчения напряженным нервам, но – если это вообще возможно – натянуло их еще туже. Никто не знал, почему умолкли батареи врага. С позиций никаких новостей не поступало, кроме того, что войска снимаются в больших количествах, оставляют свои траншеи у города и выступают в южном направлении – оборонять железную дорогу. Никто не ведал, где идут сражения – если идут – и на чьей стороне перевес в бою – если вообще завязался бой.

Да и какие новости по теперешним временам? Только если кто что скажет. Мало бумаги, мало чернил, мало людей, газеты с началом осады перестали выходить вовсе, зато появились невесть откуда и поползли по городу дичайшие слухи. В этой грозной немоте толпы народу стали штурмовать штаб-квартиру генерала Худа, требуя информации; люди собирались тучами у телеграфа и на вокзале, ожидая вестей, добрых вестей. Ведь всем хотелось поверить, что молчание шермановских пушек означает только одно: янки отступают, а конфедераты гонят их обратно по дороге на Долтон. Но вестей не было. Никаких. Не гудели телеграфные провода, ни один поезд не прибыл с юга по единственному оставшемуся участку пути, почтовая связь прервалась.

Осень, пыльная, удушающе знойная, подбиралась к оцепеневшему от внезапной тишины городу, добавляя тяжести истомленным тревогой сердцам. Для Скарлетт, до безумия жаждавшей узнать хоть что-нибудь о «Таре», но все же старавшейся сохранять бодрый вид, осада представлялась извечной данностью, как будто всегда так было, от начала времен; казалось, она всегда так и жила – с гулом и грохотом канонады в ушах, пока не пала на них на всех эта зловещая тишина. А меж тем с начала осады прошло всего тридцать дней. Тридцать дней осады! Город, окольцованный траншеями и буграми красной глины; монотонное, безостановочное буханье батарей; длинные вереницы санитарных карет и воловьих упряжек, а за ними кровавый след в дорожной пыли – путь к госпиталю; уставшие до полного бесчувствия похоронные команды вытаскивают едва остывшие тела и сгружают их, как дрова, в бесконечные ряды мелких канав. Только тридцать дней!

И всего четыре месяца, как янки двинулись от Долтона на юг. Оглядываясь назад, всматриваясь в те далекие дни, Скарлетт не могла поверить, что это происходило теперь, а не в другой жизни. О нет! Какие там четыре месяца! Целая жизнь.

Что такое четыре месяца? Тогда и Долтон, и Ресака, и гора Дозорная были для нее всего лишь названиями мест вдоль железной дороги. А сейчас они означали места боев – отчаянных, но напрасных, поскольку генерал Джонстон все отступал и отступал к Атланте. Теперь и Персиковый ручей, и Декатур, и Церковь Эзры, и ручей Ютой перестали быть приятными названиями приятных мест. Никогда уже они не будут связаны в памяти с приветливыми деревушками и зелеными полянками по берегам медленных вод, куда она выезжала на пикники с красивыми офицерами. Эти названия теперь тоже отмечают места сражений, а зеленые сочные травы, где она сидела когда-то, изрезаны, повыдраны с землей колесами тяжелых орудий, вытоптаны в неистовой схватке, когда скрещивались штыки, и примяты телами, корчившимися в агонии… Ленивые потоки стали теперь краснее, чем могла бы окрасить их красная глина Джорджии. Персиковый ручей, как говорят, стал багровым, когда янки переходили его. Персиковый ручей, Декатур, Церковь Эзры, ручей Ютой. Нет больше мест на земле с такими именами. Никогда не назовут так селения. Так называются могилы, где похоронены друзья, так именуют кустарник и густой подлесок, где тела гниют непогребенными; это названия четырех сторон света вокруг Атланты, откуда Шерман бросал в атаку свои армии, а воины генерала Худа зубами и ногтями впивались в землю и отбивали врага.

Наконец в измученный ожиданием город пришли известия с юга, но это были тревожные известия, особенно для Скарлетт. Генерал Шерман снова намеревается зайти с четвертой стороны города, ударив по железной дороге в Джонсборо. На той, четвертой стороне города, где были сейчас сосредоточены несметные силы врага, не отмечалось ни стычек между пехотными отрядами, ни конных налетов – янки собирают силы в кулак. И тысячи конфедератов выведены из ближней линии окопов вокруг города – готовятся к решительному броску. Этим-то и объясняется внезапное затишье.

«Ну почему Джонсборо? – думала Скарлетт, и ужас наполнял ее душу при мысли о том, как близко там «Тара». – Дался им этот Джонсборо! Не могут, что ли, найти другого места, чтобы напасть на железную дорогу?»

Целую неделю ничего не было слышно из «Тары», и вот пришло короткое письмишко от Джералда, которое только добавило ей страхов. У Кэррин возвратный тиф, ей очень, очень худо. А следующая почта, может быть, придет через несколько дней, и Скарлетт не узнает, жива еще Кэррин или умерла. О, если бы она уехала домой в самом начале осады, с Мелани, без Мелани – какая разница!

В Джонсборо идет сражение – вот и все, что знали в Атланте, но на чьей стороне перевес, не мог сказать никто, и город терзали самые сумасбродные слухи. Наконец прибыл курьер из Джонсборо, с утешительной вестью: наступление северян отбито. Но янки добрались-таки до Джонсборо, подожгли вокзал и депо, перерезали телеграфные провода и разрушили три мили железнодорожного полотна. Инженерные части работают как угорелые, восстанавливают линию, но это требует времени, потому что янки порубили шпалы, сделали из них хороший костер, сверху положили рельсы и раскалили их докрасна, а потом закрутили их вокруг телеграфных столбов, после чего рельсы приобрели вид гигантских штопоров. А в наши дни очень трудно заменить железные рельсы, вообще любую железку.

Нет, до «Тары» янки не дошли. Тот же самый курьер, который доставил депешу генералу Худу, успокоил Скарлетт на этот счет. После битвы он встретил Джералда в Джонсборо, случайно, прямо перед отъездом в Атланту, и Джералд упросил его взять письмо для нее.

Но что папа делал в Джонсборо? Юному курьеру, кажется, легче было бы самому заболеть, чем подыскать ответ. Джералд гонялся хоть за каким-нибудь военным врачом, чтоб увезти его с собой в «Тару».

Скарлетт стояла, озаренная солнцем, на главном крыльце, учтиво благодарила курьера за беспокойство, а сама еле держалась на ногах – колени подламывались. Кэррин, должно быть, при смерти, раз даже Эллен, при всех ее медицинских познаниях, не справляется и Джералду пришлось мчаться за врачом. Курьер ускакал, подняв маленькие смерчи красной пыли, а Скарлетт все никак не могла вскрыть письмо – дрожали пальцы. Нехватка бумаги в Конфедерации стала уже столь острой, что Джералду пришлось разместить свою записку между строчками ее собственного последнего письма к нему, и читать было затруднительно.

«Дорогая дочь, твоя матушка и обе девочки болеют тифом. Болеют они очень тяжело, но надо надеяться на лучшее. Когда твоя матушка слегла, она попросила меня написать тебе, чтобы ты ни в коем случае не приезжала домой, а то подхватите с Уэйдом эту хворь. Она передает тебе сердечный привет и просит тебя помолиться за нее».

«Помолиться за нее!» Скарлетт взлетела по лестнице к себе наверх, упала на колени перед кроватью и принялась молиться – так истово, так горячо, как никогда не молилась раньше. Никаких канонических текстов, ничего заученного – просто повторяла одни и те же слова, снова и снова: «Матерь Божия, Пресвятая Богородица, не дай ей умереть! Я буду хорошей, вот увидишь, только спаси и сохрани ее! Прошу тебя, не дай ей умереть!»

Всю следующую неделю она просидела дома, вздрагивая, как побитая собака, от каждого звука, вскакивала, заслышав вдалеке стук копыт, неслась среди ночи по темной лестнице, едва какой-нибудь солдат поскребется в дверь. Она ждала вестей из «Тары». Но «Тара» не давала о себе знать. Можно подумать, целый континент простерся во всю ширь между нею и родным домом, а не каких-то двадцать пять миль пыльной дороги.

Почтовая служба так и не наладилась, и никто не знал, где сейчас конфедераты и куда продвигаются янки. Никто ничего не знал, известно было только, что тысячи солдат, из серой и синей армий, находятся где-то между Атлантой и Джонсборо. И ни слова из «Тары». За всю неделю.

Скарлетт достаточно насмотрелась в госпиталях на тифозных и понимала, что может сотворить за неделю эта страшная болезнь. Эллен болеет, может быть, умирает, а она тут торчит без толку в Атланте, и ничего не поделаешь: беременная женщина на руках и две враждующие армии отделяют ее от дома. Эллен больна, может быть, при смерти… Как же так? Эллен не может заболеть! Она никогда не болела. Сама мысль была невероятна, она подрывала основы существования Скарлетт, основы нормальной жизни! Кто угодно другой мог заболеть, но только не Эллен. Наоборот, Эллен заботилась о больных, она их лечила – и вылечивала! Невозможно, чтобы Эллен заболела. Скарлетт потянуло домой. Она рвалась домой неудержимо, как перепуганный ребенок рвется в единственно надежное место, какое он знает.

Домой! В просторный белый дом на холме, где белые занавески бьются под ветром и деловитые пчелы жужжат в густом клевере лужайки; где черный карапуз сидит на своем посту у главного крыльца и грозно покрикивает индюкам и уткам, чтоб не щипали цветов на клумбах; где лежат в покое красные поля и бесконечные мили хлопчатника раскрывают солнцу свои белые коробочки. Домой! Ну почему она не уехала в самом начале осады, когда все вокруг бежали! Спокойно можно было и Мелани забрать с собой – вон у них сколько времени оказалось в запасе, несколько недель.

«Ах, Мелани, вот же проклятие на мою голову! – ругалась она про себя на все лады. – Почему, спрашивается, Мелли не поехала с тетей Питти в Мейкон? Это ее родные места, там ее близкие, не то что я. Я-то ей не кровная родня. И чего она повисла на мне? Если б она тогда уехала в Мейкон, я была бы дома, с мамой. Даже и сейчас… Даже сейчас я бы нашла возможность попасть домой, несмотря на янки, если б только не этот ее младенец. Может быть, генерал Худ даст мне сопровождение. Он достойный, славный человек, генерал Худ, и я знаю, что сумела бы своего добиться: он дал бы мне сопровождение и белый флаг, чтобы пройти через линию фронта. Так нет же – мне, видите ли, надобно дождаться этого младенца! О, мама, мамочка моя, не умирай! И что этот беби все никак не появится на свет? Сегодня же встречусь с доктором Мидом и спрошу, нет ли какого-нибудь способа ускорить это дело, тогда я смогла бы уехать домой – если получу сопровождение. Доктор Мид говорит, у нее будут сложности. Господи помилуй! А вдруг она умрет? Если Мелани умрет… Если она умрет, то Эшли… Нет, я не должна об этом думать, это низко. Но Эшли… Нет, нельзя мне об этом думать, все равно он уже, наверное, умер. Он заставил меня пообещать, что я позабочусь о ней. Но… Если я не стану о ней заботиться и она умрет, а Эшли еще жив… Нет, я не должна об этом думать, это грех большой. А я дала обет Пресвятой Деве, что буду хорошей и доброй, если она оградит маму, не даст ей умереть. О, хоть бы ребенок скорей появился! Хоть бы мне уехать отсюда, уехать домой, да куда угодно, лишь бы подальше отсюда».

Ей ненавистен стал вид угрожающе притихшего города, а ведь когда-то она его любила. Правда, она любила в Атланте развлечения и буйное веселье, а им теперь не было места. Здесь стало жутко, как в зачумленном селении, – такой мертвящей казалась тишина после гула и грохота осады. Тогда сама опасность обстрелов придавала жизни некий возбуждающий привкус, она требовала движения, действий. Теперь же, в этой тишине, существовал один только ужас. Городом завладели призраки, это были призраки страха, неуверенности, воспоминаний о былом. Лица у людей заострились, а те немногие солдаты, что попадались на глаза Скарлетт, имели загнанный вид, как будто решили во что бы то ни стало взять последнее препятствие в уже проигранной скачке.

Наступил последний день августа, и с ним пришли весьма правдоподобные слухи о жесточайшем сражении – самом суровом в битве за Атланту. Где-то там, южнее. Вся в ожидании вестей о повороте в ходе боя, Атланта прекратила даже прежние свои натужные попытки смеяться и шутить. Теперь все уже поняли то, что солдатам было ясно две недели назад: Атланта – на последнем рубеже, судьба ее висит на волоске, и потеря железной дороги на Мейкон будет означать потерю Атланты.

Утром первого сентября перед самым пробуждением Скарлетт приснилось, что она задыхается. Было очень страшно. Причем она и задыхалась-то от ужаса, и понимала, что этот ужас был уже с нею, когда она ложилась спать вчера вечером. Еще не совсем очнувшись ото сна, Скарлетт спросила себя: «Что такое было вчера вечером, отчего я легла спать в тревоге? Ах да, сражение. Где-то вчера был бой! Ой, и кто же победил?» Она села в кровати, потерла глаза, и на привычное беспокойство наложилась еще и вчерашняя тяжесть.

Даже в этот ранний час воздух давил духотой, опалял обещанием знойного полдня, лазурного неба и расплавленного солнца. Снаружи не доносилось ни звука. Не скрипели фургоны, не поднималась облачками красная пыль, взбиваемая драными солдатскими сапогами. На кухнях у соседей не перекликались ленивые, протяжные голоса негров, нигде не слышно было приятных звуков, сопутствующих приготовлению завтрака. Да и откуда бы им донестись? Из ближайших соседей, кроме миссис Мид и миссис Мерривезер, никого не осталось, все превратились в беженцев, уехали в Мейкон, но и обитаемые дома не подавали признаков жизни. Дальше по улице располагались деловые кварталы, там тоже тихо, большинство лавок, контор и складов стояли запертые и заколоченные, пока их владельцы и служащие бродили по округе с ружьями в руках.

Безмолвие, обступившее ее нынешним утром, отчего-то казалось даже более зловещим, чем в любой другой день этой недели странного затишья. Изменив своей привычке сначала потянуться, понежиться, поваляться в кровати или зарыться в одеяло, как в нору, Скарлетт живо вскочила и выглянула в окно, надеясь увидеть знакомое лицо или хоть что-то, способное немного ее приободрить. Нет, никого и ничего, и дорога пустынна. Скарлетт обратила внимание, что листва на деревьях, еще густо-зеленая, уже засыхает и покрывается плотным одеялом красноватой пыли, а цветы в садике перед домом скоро совсем зачахнут без ухода.

Пока она стояла бесцельно у окна, слух ее уловил долетевший издалека звук, приглушенный и слабый, как первый отдаленный раскат приближающейся грозы.

«Дождь!» – подумала она в первый момент, а ее взращенная на природе натура прибавила: «Вот чего нам нужно-то». Но миг раскололся надвое, и в мыслях пронеслось: «Дождь? Нет! Это не дождь. Пушки!»

С бешено бьющимся сердцем она высунулась, сколько могла, за окно, пытаясь определить, с какой стороны слышна канонада. Но смутные раскаты раздавались так далеко, что с минуту она не могла сказать наверняка и только молилась: «Боже, сделай так, чтобы из Мариетты! Или из Декатура. Хоть даже с Персикового ручья. Но не с юга! Только бы не с юга!» Она крепче ухватилась за ставни и напрягла слух. Плывущее издалека глухое буханье показалось громче. И шло оно с юга.

Пушки на юге! А там Джонсборо и «Тара». И Эллен!

Может быть, янки уже в «Таре», вот сейчас, в эту минуту! Скарлетт опять стала вслушиваться, но кровь стучала в висках, и ничего разобрать было нельзя. В ушах стоял сплошной слитный гул далекой стрельбы. Нет, это не из Джонсборо, Джонсборо дальше. Оттуда звук был бы слабее и не такой явственный. Наверное, янки сейчас где-то миль за десять от Атланты по направлению к Джонсборо. В районе местечка под названием Раз-и-Готово. Да, но от этого Раз-и-Готово до Джонсборо тоже не так уж много, чуть больше десяти миль.

Канонада на южной стороне может обернуться погребальным звоном, панихидой по Атланте. Но Скарлетт сейчас было не до того. Больше всего она пеклась о матери – чтоб она была жива и здорова, и потому все значение этого боя сводилось к одному: воюют рядом с «Тарой»! Скарлетт ходила по комнате, не зная, за что схватиться, куда девать руки, и мысль о том, что армия южан может потерпеть поражение, впервые явилась ей во всей полноте и серьезности. Она представила себе, как шермановские полчища топчут ее «Тару», самое дорогое для нее место на земле, топчут ее тело и душу, – вот он где, подлинный ужас войны, а не в завывании снарядов, не в обстрелах, от которых разлетались вдребезги оконные стекла, не в голоде и лишениях, даже не в бесконечных рядах больничных коек с умирающими солдатами. Войска Шермана в нескольких милях от «Тары»! Если их и разобьют, то вполне возможно, что они отступят по дороге к «Таре». И куда деваться Джералду с тремя тяжело больными женщинами на руках?

Янки не янки, а ей позарез нужно быть там! Она носилась босиком по полу, путаясь в ночной рубашке, и чем больше размышляла, тем сильнее сжималось сердце от дурного предчувствия. Ей нужно быть дома. Нужно быть возле Эллен.

Внизу на кухне загремели тарелки – это Присси занялась завтраком. Однако не слышно, чтобы пришла Бетси от миссис Мид.

Пронзительный детский голосок Присси завел заунывно:

Еще немного, держись, мой друг,

Ведь легче наш не станет груз.

Это уж чересчур! Печальный напев еще больше растравлял истерзанную душу. Завернувшись в накидку, Скарлетт прошлепала в холл, на черную лестницу и крикнула:

– Присси, замолчи сейчас же! Перестань выть!

Снизу донеслось тоскливое: «Да, мэм», – и она глубоко вздохнула, устыдившись своего окрика.

– А где Бетси?

– Я не знаю. Она не приходила.

Скарлетт подошла к двери Мелли, чуточку приоткрыла и заглянула в залитую солнцем комнату. Мелани лежала в постели, глаза обведены черными кругами, маленькое личико сердечком потеряло четкость линий и припухло, тонкое тело обезображено отвратительным бугром. У Скарлетт появилось злорадное желание: вот бы Эшли увидел ее сейчас. Ни одна беременная не была так уродлива, как Мелани. Пока Скарлетт смотрела на нее, Мелли открыла глаза и сразу осветилась улыбкой.

– Входи же, – пригласила она, тяжело переворачиваясь на бок. – Я с рассвета не сплю, все думаю. Знаешь, Скарлетт, я хочу о чем-то тебя попросить.

Скарлетт вошла и села на кровать. От белых простыней в солнечном луче резало глаза. Мелани дотянулась до ее руки и доверчиво, нежно ее сжала.

– Опять канонада, дорогая моя. Печально. Прости: это со стороны Джонсборо, да?

Скарлетт только мыкнула в ответ, потому что от одной этой мысли сердце у нее опять заныло.

– Я понимаю, как ты беспокоишься. И знаю, что, если б не я, ты бы уехала домой на прошлой неделе, как только узнала о своей маме. Уехала бы?

– Да, – сказала Скарлетт неприязненно.

– Скарлетт, милая, ты была так заботлива по отношению ко мне. В родной сестре и то не нашлось бы столько доброты и отваги. Я тебя очень люблю. Мне страшно жаль, что я тебе такая обуза.

Скарлетт уставилась на нее. Правда, что ли, любит? Ну и дура.

– И знаешь, Скарлетт, я тут лежу все время и думаю. Я хочу попросить тебя о великой милости. – Пожатие стало крепче. – Если я умру, ты возьмешь моего ребенка? – Мелани смотрела огромными бездонными глазами нежно, но настойчиво. – Возьмешь?

Скарлетт отдернула руку. На нее накатил страх. И от страха она заговорила грубо:

– Ну что ты за гусыня, Мелли! С какой стати тебе умирать? Брось. С каждой женщиной так при первых родах: «Ах, я умираю!» Я-то знаю, я через это прошла.

– Не надо, Скарлетт. Ты никогда ничего не боишься. Ты только так говоришь, чтобы меня подбодрить. А я боюсь не смерти, Скарлетт, я боюсь, что мой малыш останется один, если Эшли… Скарлетт, обещай мне, что ты возьмешь моего ребенка, если я умру. Тогда мне нечего будет страшиться. Тетя Питти слишком старенькая, чтобы растить ребенка, а Индия с Душечкой… Они милые, но… Я хочу, чтобы мое дитя было твоим. Обещай мне, Скарлетт. И если это будет мальчик, то воспитай его похожим на Эшли, а если девочка – я бы хотела, чтобы она была как ты.

– Божьи подштанники! – завопила Скарлетт, подскакивая на постели. – А то нам мало плохого, чтобы еще ты рассуждала о смерти!

– Ну, прости меня, милая. Только все-таки пообещай. Мне кажется, это произойдет сегодня. Даже уверена. Обещай же, прошу.

– Ой, ну хорошо, обещаю, – сказала Скарлетт, глядя на нее в совершенном недоумении.

Что же, Мелли такая дура и действительно не видит, как ей дорог Эшли? Или она прекрасно все понимает и думает, что как раз из-за этой любви Скарлетт и будет трястись над ее ребенком – ребенком Эшли? Скарлетт одолевало нестерпимое желание выкрикнуть эти вопросы, но они замерли у нее на губах, потому что Мелани в этот момент опять взяла ее руку и прижала к щеке. Спокойствие восстановилось.

– Почему ты думаешь, что это будет сегодня, Мелли?

– У меня боли с самого рассвета, но не очень сильные.

– У тебя схватки? Что ж ты меня не позвала? Я пошлю Присси за доктором Мидом.

– Нет, пока не надо, Скарлетт. Ты же знаешь, как он занят. Они все там заняты. Просто передай ему, что он нам сегодня понадобится. Пошли лучше за миссис Мид, сообщи ей и попроси прийти сюда и побыть со мной. Она поймет, когда действительно надо будет посылать за доктором.

– Ах, да оставь ты эту свою самоотверженность! Ведь понимаешь: врач нужен тебе не меньше, чем любому в госпитале. Я сию же минуту пошлю за ним.

– Нет, пожалуйста, не надо. Иногда роды занимают целый день, а я не могу допустить, чтобы доктор сидел тут часами, когда он нужен тем несчастным мальчикам. Попроси миссис Мид. Она все в этом понимает.

– Ну хорошо, – сказала Скарлетт.

Глава 21

Отправив наверх поднос с завтраком для Мелани и снарядив Присси за миссис Мид, Скарлетт и сама села позавтракать с Уэйдом. Но у нее пропал аппетит – чуть ли не впервые в жизни. Она нервничала из-за Мелли – вдруг уже время подошло, вслушивалась напряженно в отзвуки канонады, конечно, в таком состоянии не до еды. И сердце билось как-то слушком уж своеобразно – несколько минут спокойно и ровно, а потом вдруг застучит, заколотится громко и быстро, и почему-то подташнивать начинает. Густая мамалыга застревала в горле тяжелым вязким комком, а варево из жареной кукурузы и ямса, сходившее у них за кофе, еще никогда не казалось таким противным. Без сахара и сливок это была сплошная горечь, и сорго, употребляемое в качестве «долгорастворимого заменителя сахара», мало способствовало улучшению вкуса. Скарлетт отодвинула чашку после первого же глотка. Не будь других причин, она бы возненавидела янки уже хотя бы за то, что по их милости она лишена настоящего кофе, с сахаром и густыми сливками.

Уэйд вел себя тише обычного и не устраивал своего ежеутреннего нытья по поводу каши. Она запихивала в него ложку за ложкой, а он молча это поглощал, только громко булькал водой, запивая клейкое месиво. Его бархатные карие глаза, большие и круглые, как доллары, следили за каждым ее движением, и в них отражалось беспокойство – похоже, ее собственные, плохо скрываемые страхи передались и ему. Когда с едой было покончено, она выпроводила его гулять на задний двор и с большим облегчением понаблюдала, как он топочет по некошеной траве к своему игрушечному домику.

Она поднялась, подошла к лестнице и остановилась в нерешительности. Надо бы зайти к Мелани, посидеть с ней, отвлечь от мыслей о предстоящей пытке. Но Скарлетт не чувствовала сейчас себя способной на такие подвиги. Настроение не то. Нет, ну что за женщина – не могла выбрать более подходящего времени, чтобы родить ребенка? Да еще о смерти разговорилась.

Скарлетт присела на нижнюю ступеньку лестницы и постаралась собраться. Она снова принялась строить догадки об исходе вчерашнего боя и о том, чем может обернуться бой сегодняшний. Как странно: совсем рядом, в нескольких милях, идет грандиозное сражение, а ты ничего не знаешь. И какое необычное спокойствие в этом всеми покинутом конце города – не сравнить с днем сражения на Персиковом ручье! Дом тети Питти – один из последних на северной стороне Атланты, а поскольку сражение идет где-то южнее города, то здесь вся жизнь замерла – ни подкреплений, перебрасываемых ускоренным маршем, ни санитарных карет, ни вереницы раненых, бредущих из окопов. Она гадала, не разворачиваются ли сейчас подобные сцены на южной окраине, и благодарила Бога, что сама она не там. Если б еще хоть кто-нибудь, кроме Мидов и Мерривезеров, оставался на северном конце Персиковой улицы, а то ведь все разбежались, и от этого чувствуешь себя такой заброшенной и одинокой. Ее потянуло в город, к штабу, остро захотелось оказаться среди людей, все разузнать. Жаль, что дяди Питера нет с нею, можно было бы прямо сейчас и съездить. А впрочем, она и сама могла бы сбегать в город за новостями, да Мелани не оставишь одну до прихода миссис Мид. Да, кстати, миссис Мид: почему она все не идет? И куда запропастилась Присси?

Она вскочила, вышла за дверь и остановилась на крыльце, нетерпеливо их высматривая. Но дом Мидов был скрыт деревьями за поворотом, а вокруг ни души. Спустя какое-то время в поле зрения появилась Присси. Она была одна и шла, вроде бы прогуливаясь, праздной походкой человека, у которого целый день впереди и дел особенных не предвидится. Она покачивала юбками из стороны в сторону и поглядывала через плечо, созерцая эффект.

– Ну ты и тащишься! – фыркнула Скарлетт, когда Присси взялась за калитку. – Патока в январе и та живее. Что сказала миссис Мид? Скоро ли сможет прийти к нам?

– А ее тама не было, – ответствовала Присси.

– Где же она? И когда вернется?

– Н-ну-у, мэм, – произнесла Присси, с удовольствием растягивая слова, чтобы придать больше весу своему сообщению, – ихняя кухарка говорит, мисс Мид отбыла сегодня с утра пораньше, потому как молодого миста Фила прострелили, а мисс Мид, она села в коляску, взяла старого Тэлбота и Бетси, и они все укатили за ним, домой его, значит, надо. Кухарка-то, она и говорит, его очень разворотило, мисс Мид будет теперь с ним заниматься, а сюда не придет.

Скарлетт буравила ее взглядом, подавляя в себе порыв как следует встряхнуть девчонку. Почему-то негров прямо раздувает от гордости, когда удается принести дурную весть.

– Ладно, не стой как истукан, пойди к миссис Мерривезер и попроси ее прийти или прислать свою мамми.

– А их нету, мисс Скарлетт. Я к им заглянула по дороге домой, повидаться-поговорить с мамми, а их и нету! Все двери замкнуты. Видать, в госпитале.

– Так вот почему тебя так долго не было! Когда я тебя куда посылаю, то ты и должна идти, куда я велю, а не «заглянуть-повидаться-поговорить»! Пойди…

Скарлетт запнулась, прикидывая, от кого из оставшихся в городе знакомых можно ожидать помощи. Имеется миссис Элсинг. Правда, миссис Элсинг относится к ней очень неприязненно в последнее время, зато к Мелани она всегда питает глубокую нежность.

– Пойди к миссис Элсинг, старательно все объясни и скажи, что мы очень просим ее оказать нам любезность и прийти сюда. И послушай меня, Присси: у мисс Мелли начинаются роды, ты можешь ей понадобиться в любой момент. Так что давай быстренько, туда и обратно.

– Да, мэм, – промолвила Присси, повернулась и двинулась по дорожке со скоростью улитки.

– Быстро! Вот же кулёма! Шевелись!

– Да, мэм.

Присси изобразила готовность ускорить шаг, и Скарлетт вернулась в дом. Но опять помедлила перед тем, как подняться к Мелани. Надо ведь ей объяснять, почему миссис Мид не может прийти, а известие, что Фил тяжело ранен, ее очень расстроит. Что ж, придется что-нибудь наплести.

Войдя к Мелани, Скарлетт обратила внимание, что завтрак как стоял, так и стоит на подносе нетронутый. Мелани лежит на боку, лицо белое.

– Миссис Мид в госпитале. Сейчас придет миссис Элсинг. Сильно схватывает?

– Нет, не очень, – соврала Мелани. – Скажи, Скарлетт, а у тебя сколько времени это продолжалось, когда Уэйд родился?

– Да нисколько, – ответила жизнерадостно Скарлетт, хотя особых причин радоваться жизни не находила. – Я тогда была во дворе и едва успела добраться до дому. Мамми ворчала, какое безобразие – так оскандалиться. Так только негритянке какой-нибудь пристало.

– Надеюсь, у меня тоже получится как у негритянки какой-нибудь! – Мелани храбро нацепила парадную улыбку, которая тут же и была стерта гримасой боли.

Скарлетт посмотрела на узюсенькие бедра Мелани, явно не питая на этот счет больших надежд, но все же сказала успокаивающе:

– О, на самом деле все это не так уж и страшно.

– Я знаю, что не страшно. Но только я, кажется, немного трусиха. А… миссис Элсинг уже выходит?

– Да, прямо сейчас. Пойду схожу вниз, принесу свежей водички и оботру тебя. Жарища сегодня…

С этой водой она тянула время как могла и каждые две минуты бегала к входной двери проверить, не видно ли Присси. Но Присси не показывалась, и Скарлетт поднялась наверх, обтерла вспотевшее тело Мелани и расчесала ее длинные темные волосы.

Минул час, и она услышала на улице шаркающую негритянскую походку. Скарлетт выглянула в окно и увидела Присси: она медленно и плавно поворачивалась, раскачивалась, как и в первый раз, и откидывала голову с таким видом, словно рассчитывала на обширную и заинтересованную публику.

Скарлетт рассвирепела. «Когда-нибудь я устрою ей порку, этой маленькой паршивке», – шипела она, летя вниз по лестнице ей навстречу.

– Мисс Элсинг в госпитале. Ихняя кухарка, она говорит, рано утром пришел поезд, и там полным-полно раненых солдат. Кухарка варит суп, хочет отнести им. Говорит…

– Не имеет значения, что она там говорит, – перебила Скарлетт, и сердце у нее заныло. – Надень чистый передник, потому что я хочу, чтобы ты пошла в госпиталь. Я дам тебе записку к доктору Миду, а если его не будет, отдашь доктору Джонсу или любому другому из врачей. И если ты не обернешься быстро на этот раз, я с тебя живьем шкуру спущу!

– Да, мэм.

– И спроси у кого-нибудь из джентльменов, что известно о боях. Если никто не знает, то пойди на вокзал и спроси у машинистов, которые привезли раненых. Спроси, идут ли бои в Джонсборо или поблизости.

– Боже милостивый, мисс Скарлетт! – Черная мордашка Присси внезапно съежилась от страха. – Янки ведь не в «Таре», нет?

– Не знаю. Говорю же тебе: расспроси, какие новости.

– Боже всемогущий, мисс Скарлетт, что они сделают с моей мамой?

Присси вдруг заголосила, да так громко, что Скарлетт, которой и без того хватало тревог, цыкнула на нее:

– Перестань выть! Мисс Мелани тебя услышит. Иди-ка смени передник, и мигом!

Получив ускорение от тычка в спину, Присси заторопилась к задней половине дома, а Скарлетт тем временем уместила краткую записку на узких полях последнего письма Джералда – это был единственный во всем доме кусочек бумаги. Когда она складывала листок, так чтобы ее записка оказалась виднее, глаза ее невольно выхватывали отдельные слова отцовского письма: «Твоя матушка… тиф… ни в коем случае… тебе нельзя домой». Скарлетт чуть не разрыдалась. Если б не Мелани, она бы сразу отправилась, в ту же минуту, всю дорогу пешком бы прошла, если нужно.

Присси умчалась рысцой, зажав письмо в ладошке, а Скарлетт опять пошла наверх, стараясь придумать правдоподобное объяснение, почему нет миссис Элсинг. Но Мелани не задавала вопросов. Она лежала на спине, смотрела умиротворенно и ласково, и вид ее на некоторое время успокоил Скарлетт.

Она попробовала заговорить о вещах посторонних, незначительных, но мысль о «Таре» и возможном поражении от янки жестоко бередила душу. Ей представлялось, что Эллен при смерти, что янки вступят в Атланту, сжигая и убивая все на своем пути. И постоянно слышался глухой отдаленный гул канонады. Он накатывал на нее волнами страха. Наконец язык и вовсе отказал ей, она просто сидела, уставя невидящий взгляд в окно, на тихую, обезлюдевшую улицу, на пыльную жесткую листву, недвижно висящую в безветренном зное. Мелани тоже молчала, но через определенные промежутки времени морщилась от боли. После каждой схватки она говорила:

– Эта была не слишком сильная, правда.

И Скарлетт знала, что она лжет. Уж лучше бы кричала громко, чем вот так молча терпеть. Скарлетт понимала, что должна испытывать жалость к Мелани, но почему-то не могла найти в себе ни капли сочувствия. У нее и собственных терзаний было чересчур. Скарлетт посмотрела жестко на перекошенное от боли лицо Мелани. Непонятно, как вообще могло случиться, чтобы из целого света именно на нее свалилась эта радость – сидеть с Мелани в такое особое время, почему, за что? У нее нет с этой женщиной ничего общего, она ее терпеть не может. Да в гробу бы она ее видала! А что, это вполне осуществимо, даже и день еще не кончится. От этой мысли ее окатило холодом суеверного страха. Так и на себя беду накличешь. Желать кому-то смерти почти так же опасно, как и проклинать. Мамми говорила, проклятия всегда возвращаются. Скарлетт поскорей помолилась, чтобы Мелани не умерла, и тут же разразилась потоком болтовни о всяких пустяках, едва ли соображая, что такое она говорит. В конце концов Мелани накрыла ее руку своей горячей ладошкой:

– Не утруждай себя разговорами, дорогая моя. Я же знаю, как ты обеспокоена. И мне ужасно жаль, что доставляю тебе столько хлопот.

Скарлетт снова впала в молчание, но на месте ей не сиделось. Как быть, если ни доктора, ни Присси не будет на месте к сроку? Она подошла к окну, осмотрела улицу. Вернулась к постели. Села. Почти сразу поднялась и выглянула в другое окно, выходящее на другую сторону.

Минул час, за ним и второй. Наступил полдень. Палящее солнце стояло в вышине, на улице – ни ветерка, не слышно даже шелеста в пропыленной листве. Схватки у Мелани сделались сильнее. Она вся была в поту, длинные волосы взмокли, рубашка облепила тело. Скарлетт деловито и молча протирала ей лицо, а у самой душу глодал страх. Боже милостивый, вдруг ребенок пойдет, а доктора еще не будет? И что ей тогда делать? В родовспоможении она не смыслила ничего – меньше чем ничего. Вот он, тот самый момент, что неделями наводил на нее ужас! Она рассчитывала на Присси: если не будет врача, Присси и сама справится, Присси в таких делах разбирается, сама сколько раз повторяла. Но вот где она, эта Присси? Почему она все не идет? И почему не идет врач? Она опять подошла к окну и выглянула наружу. Она вслушивалась изо всех сил, и неожиданно ей показалось, что отзвуки канонады замирают вдали. Это что – игра воображения или действительно?.. Если канонада откатилась дальше, это может означать, что бои приблизились к Джонсборо, то есть…

Наконец показалась Присси – она трусцой бежала по улице и при виде высунувшейся из окна Скарлетт открыла рот с явным намерением завопить. На черной мордашке читалась паника, и Скарлетт, боясь, как бы девчонка не встревожила Мелани своим криком и дурными вестями, выразительно прижала палец к губам и отодвинулась от окна.

– Пойду принесу водички похолодней, – сказала она, глядя в темные, глубоко запавшие глаза Мелани и старательно улыбаясь.

Скарлетт быстро вышла из комнаты и плотно притворила за собой дверь. Присси приткнулась на нижней ступеньке; ее трясло крупной дрожью, она прерывисто дышала.

– Они воюют в Джонсборо, мисс Скарлетт! Говорят, наших-то джитменов побили. Ой, го-о-осподи! Мисс Скарлетт! Ой, чтой-то теперь будет с мамой моей и с Порком? Ой, го-о-осподи, мисс Скарлетт! И что будет с нами со всеми, ежели янки доберутся досюда?

Скарлетт припечатала ей рот ладонью, звонким шлепком оборвав причитания:

– Ш-ш-ш! Тихо ты, ради бога!

Действительно, что станется со всеми ними, если придут янки? Что станется с «Тарой»? Нет, если начать об этом думать, то взвоешь, пожалуй, на пару с Присси. И она решительно отодвинула эту мысль подальше, запихнула в запасной чулан, а пока вцепилась в неотложное:

– Где доктор Мид? Когда он придет?

– А я его и в глаза не видывала, мисс Скарлетт.

– Как?!

– А так, мэм, его не было в госпитале. И ни миссис Мерривезер, ни миссис Элсинг. Один человек, да, вот он мне и говорит, они все в сараях, на путях, туда раненых привезли из Джонсборо, солдатиков. И как же бы я туда пошла, мисс Скарлетт, когда там народ-то, говорят, мрет? Да, так и мрет, прямо в сараях! А я мертвых страсть как боюся…

– А что другие врачи?

– Мисс Скарлетт, как перед Богом – я никого из них не могла поймать, чтоб хоть письмо ваше отдать, чтоб хоть прочитали записку-то! Они там носятся, в этом своем госпитале, как угорелые, прямо все с ума посходили. Один доктор, он мне знаете что сказал? Убирайся, говорит, с глаз моих долой, катись к чертовой бабушке. Только мне и забот, говорит, что с младенцами цацкаться, когда тут умирающих невпроворот. Найди, говорит, какую-нибудь женщину себе в помощь. Ну, я тогда повернулась и пошла поспрошать что да как – вы же мне велели? А все кругом и говорят, что воюют в Джонсборо, а я…

– Ты сказала, доктор Мид на вокзале?

– Да, мэм. Он…

– Все, слушай меня внимательно. Я пойду за доктором Мидом, а ты будешь сидеть с мисс Мелани и делать все, что она скажет. И если ты хоть шепнешь, хоть намекнешь ей, где идут бои, то знай: я продам тебя на Юг, на плантации, будь уверена, слово мое – железное. И смотри не проговорись ей, что из других врачей никто не смог прийти. Ты поняла?

– Да, мэм.

– Вытри глаза, набери кувшин свежей воды и давай наверх. Оботри ее. Скажешь ей, что я пошла за доктором Мидом.

– А разве ей уже пора, мисс Скарлетт?

– Я не знаю. Боюсь, что да, но я ведь не понимаю. Это ты должна понять. Давай принимайся за дело.

Скарлетт подхватила со столика широкополую шляпку и приладила на голову. Взглянув в зеркало, автоматическим жестом запихнула под шляпу выбившиеся из прически пряди, но своего собственного отражения при этом не видела: холодные колючие пузырьки страха, гнездящегося где-то глубоко внутри, поднимались на поверхность, распространялись, заполняя ее без остатка. Она вся покрылась испариной, а кончики пальцев, коснувшиеся щек, оказались холодны как лед. Скарлетт кинулась вон из дома, под палящее солнце. Оно слепило, сияло, блистало и жарило во всю мощь, и очень скоро у нее от жары и спешки зашумело в висках. Обнаружилось также, что корсет она зашнуровала слишком туго. Скарлетт запыхалась, но шаг не сбавила: до нее донесся поднимающийся и опадающий волнами гомон возбужденных людских голосов, становившийся по мере приближения к концу улицы все громче.

Она добежала до поворота: дальше, вплоть до Пяти Углов вся улица кипела и бурлила, как разворошенный муравейник. Негры в панике бегали взад-вперед, на крылечках плакали оставленные без присмотра белые дети. Улица была запружена военными фургонами и санитарными каретами; меж ними пытались протиснуться всякого рода экипажи и повозки, груженные мебелью, узлами, горами мешков. Верховые выскакивали из сплетения боковых улочек, пересекающих Персиковую, – они пытались пробиться к штабу генерала Худа. Перед домом Боннела стоял старый Амос; он держал под уздцы лошадь в упряжке и при виде Скарлетт выкатил глаза:

– Вы еще не уехали, мисс Скарлетт? А мы вот отправляемся. Старая мисс укладывается.

– Отправляетесь? Куда?

– Бог весть. Куда-нибудь. Янки-то на подходе.

Она заторопилась дальше, даже не сказав «до свидания». Янки на подходе! У капеллы Уэсли пришлось все-таки постоять немного: надо было восстановить дыхание и унять бьющее молотом сердце. Если не дать себе передышки, то, чего доброго, грохнешься в обморок. Пока она так стояла, держась за фонарный столб, чтобы не упасть, со стороны Пяти Углов показался офицер, верховой и с виду привыкший командовать. Повинуясь внезапному порыву, она выбежала на середину улицы и замахала ему:

– О, постойте! Остановитесь, прошу!

Он осадил так резко, что конь вздыбился и забил копытами в воздухе. Трудная работа войны прочертила жесткие линии на усталом лице, но свою серую помятую шляпу всадник снял перед нею весьма церемонно.

– Мадам?

– Скажите мне, это правда? Янки подходят?

– Должен признать.

– Вы точно знаете?

– Да, мэм. Знаю. Полчаса назад в штаб поступила депеша с места боев у Джонсборо.

– У Джонсборо? Вы уверены?

– Уверен. Что толку в приятной лжи, мадам. В послании от генерала Харди ясно сообщается, что он проиграл битву и отводит войска.

– Ах, боже мой!

Темное усталое лицо смотревшего на нее мужчины не отразило никаких эмоций. Он подобрал поводья и надел шляпу.

– О, сэр, прошу, еще минуту! Что нам делать?

– Мадам, я не могу сказать. Армия спешно эвакуируется из Атланты.

– Вы уходите и оставляете нас на милость янки?

– Боюсь, что так.

Он пришпорил коня, как будто посылал его на препятствие, а Скарлетт осталась стоять посреди улицы по щиколотку в красной мягкой пыли.

Янки подходят. Армия оставляет город. Янки подступают. И что ей делать? Куда бежать? Нет, бежать нельзя. На ней Мелани, лежит в постели, рожает этого своего ребенка. Ох, и зачем это женщинам рожать детей? Если бы не Мелани, можно было бы взять Уэйда и Присси и спрятаться в лесу. Никакие янки их никогда не отыщут. Но Мелани не потащишь в лес. По крайней мере, сейчас. О, если бы этот младенец появился раньше, хоть бы даже вчера, то, уж наверное, удалось бы раздобыть санитарную карету, увезти их отсюда подальше и где-нибудь спрятать. А сейчас – сейчас надо найти доктора Мида и заставить его пойти с собой. Может быть, он сумеет ускорить роды.

Она подобрала юбки и побежала по улице. Ноги ее выстукивали ритм: «янки-на-подходе, янки-на-подходе». На площади Пяти Углов было форменное столпотворение. Коляски, фургоны, воловьи упряжки, раненые в санитарных каретах и всюду суетящийся люд, бегающий в разных направлениях с безумным взором и безо всякой видимой цели. Над площадью вздымался гул, подобный грохоту прибоя у скал.

Затем в глаза ей бросилась какая-то несуразица. Со стороны путей двигалось множество женщин с окороками на плечах. Стараясь поспевать за ними, семенили малыши, качаясь под тяжестью банок с патокой. Мальчишки постарше тащили мешками кукурузу и картошку. Один старик силился совладать с тачкой, на которую взгромоздил мешок муки.

Мужчины, женщины и дети, белые и черные – все куда-то спешат, торопятся, обвешанные мешками, кулями, коробками с провизией – столько еды и за год не увидишь! Вдруг все они брызнули в разные стороны, уступая кому-то полоску дороги. И на эту полоску вылетела вихляющая с боку на бок маленькая легкая коляска. В ней стояла во весь рост хрупкая, всегда элегантная миссис Элсинг – без шляпы, в лице ни кровинки, в одной руке кнут, в другой – поводья, дама лихо нахлестывает лошадь, и длинные седые волосы развеваются за спиной. Фурия! Ее черная служанка Мелисси, трясясь на заднем сиденье, одной рукой прижимала к себе жирный кусок бекона, в то время как с помощью другой руки и обеих ног ухитрялась удерживать кучу мешков и ящиков, набитых в коляску. Один мешок лопнул, и бобы заструились блестящим ручейком, отмечая их путь. Скарлетт пыталась ее окликнуть, но всеобщий гвалт поглотил ее голос, и обезумевший экипаж покатил мимо.

Некоторое время Скарлетт не могла понять, что все это значит, но потом вспомнила, что вдоль путей располагались военные провиантские склады, и сообразила, что армия, уходя, открыла их для населения: пусть хоть люди спасут, что сумеют, до прихода янки. Она энергично и проворно проталкивалась сквозь истерическую толпу, стремясь попасть на открытое пространство площади Пяти Углов, а потом со всех ног кратчайшим путем к вокзалу. Облака пыли, беспорядочное движение фургонов, санитары то и дело наклоняются, поднимают носилки, куда-то несут раненых, опять нагибаются… И все же в просветах она разглядела врачей. Ну, Бог даст, скоро сыщется и доктор Мид. Когда же за углом гостиницы «Атланта» перед ней открылась вся картина вокзала и подъездных путей, она споткнулась о невидимое препятствие и замерла от ужаса.

Под нещадным солнцем лежали вповалку, приткнувшись плечом к чьему-то плечу, а головой утыкаясь в чужие ноги, сотни израненных, искалеченных людей; они лежали вдоль рельсов, на платформах и на откосах и нескончаемыми рядами тянулись из-под навесов депо. Некоторые лежали, словно одеревенев, но многие корчились под жарким солнцем и стонали. И всюду мухи – тучами, роями – на лицах, на кровавых ранах, и всюду кровь, грязные повязки, хрипы и стоны, а то и крики с проклятиями – когда санитары кладут кого-нибудь на носилки. Запахи пота и крови, немытых тел и экскрементов поднимаются волной, висят в горячем воздухе, превращаясь в невыносимо тошнотворный смрад. Меж распростертых тел суетятся санитары, частенько наступая на какого-нибудь бедолагу – так тесны их ряды на земле. А те, на кого наступили, терпят стоически, ждут своей очереди.

Скарлетт отпрянула, зажав себе рот рукой и чувствуя, что сейчас ее вырвет. Нет, она не сможет идти дальше. Она видела раненых в госпитале, она видела раненых на лужайке у тети Питти после того сражения у ручья. Но такого – никогда. Ничего подобного этим истощенным, истекающим кровью телам – в ярчайших, опаляющих лучах солнца. Вот оно, пекло, настоящий ад, полный страданий, вони, криков. И – быстрей, быстрей, быстрей! Янки на подходе! Янки на подходе!

Она крепко обхватила себя за плечи и пошла вперед, стараясь не глядеть вниз и напрягая зрение, чтобы различить среди вертикально стоящих фигур доктора Мида. Но тут же и обнаружила, что так его искать нельзя, потому что если не смотреть вниз и не шагать крайне осторожно, то непременно наступишь на какого-нибудь несчастного. Она подобрала юбки и стала тщательно выбирать места, куда поставить ногу, двигаясь в направлении группы мужчин, отдававших распоряжения носильщикам.

Пока она шла, лихорадочно дрожащие руки хватали ее за юбку и вокруг слышалось хриплое:

– Пить! Пожалуйста, леди, воды! Ради Христа, воды!

Пот струйками стекал у нее по лицу, когда она вытаскивала свои юбки из цепких, скрюченных пальцев. Не дай бог наступить на кого-нибудь из них – она завизжит или упадет в обморок. Она перешагивала через трупы, через мужчин с остекленевшим взглядом, чьи руки судорожно стягивали ремни вокруг запекшейся крови на рваном мундире – вокруг жутких ран; она перешагивала через мужчин, у которых бороды стояли колом от крови, а из покореженных челюстей сочились хлюпающие звуки, означающие, наверное, только одно:

– Во-ды! Пить!

Если не удастся быстро найти доктора Мида, она забьется в истерике. Она увидела группу людей, стоявших под навесом депо, и закричала что было сил:

– Доктор Ми-ид! Есть там доктор Мид?

От группы отделился человек и посмотрел в ее сторону. Доктор! Он был без сюртука, рукава рубашки закатаны до самых плеч. Весь в крови, как мясник: рубашка, брюки, кончик серо-стальной бородки и то окровавлен. Лицо человека, пьяного от усталости, бессильной злости и бесплодного, сжигающего душу сострадания. Лицо это посерело от пыли, и струйки пота прочертили на нем глубокие бороздки. Но когда он окликнул ее, голос прозвучал спокойно и решительно:

– Слава богу, вот и вы. Мне сейчас важна каждая пара рук.

В первый момент она была так ошеломлена, что в растерянности уронила свои юбки – прямо на голову раненому, и он слабо задергался, пытаясь вынырнуть из-под залепивших рот оборок. О чем это доктор? Что он имеет в виду? Сухой ветерок швырнул ей в лицо горсть пыли от санитарной повозки, и она чуть не задохнулась: нос забила мерзкая вонь.

– Живее, детка! Давай сюда.

Она опять подхватила юбки и быстро пошла к нему – быстро, насколько это вообще было возможно в мешанине тел. Коснувшись его руки, она ощутила в нем дрожь крайнего переутомления, но лицо признаков слабости не выдавало.

– Ох, доктор! Вы должны прийти. У Мелани уже началось… это… с ребенком.

Он смотрел на нее и как будто не слышал. Слова не регистрировались сознанием. На земле у ее ног лежал человек, голову он пристроил, за неимением подушки, на своем походном котелке. Человек по-товарищески ей ухмыльнулся и заметил жизнерадостно:

– Бабы, они такие! Они завсегда поспевают!

Скарлетт не удостоила его даже взглядом, зато принялась трясти доктора за плечо:

– Это же Мелани! И у нее младенец! Доктор, вам нужно к ней. Она… У нее…

Конечно, сейчас не время деликатничать, но все-таки очень трудно произнести нужные слова, когда вокруг сотни чужих мужских ушей и все к тебе прислушиваются!

– У нее сильные схватки. Прошу вас, доктор!

– Младенец?! Великий Боже! – Доктор взревел, мгновенно наливаясь неистовой яростью, яростью, не направленной на нее лично и ни на кого другого в отдельности, а на весь мир, на целый свет, где могут твориться подобные вещи. – Ты с ума сошла? Я не могу оставить этих людей. Тут сотни уже при смерти. Я не могу их бросить для одного какого-то младенца, черт подери! Возьми любую женщину, пусть тебе поможет. Жену мою возьми.

Она открыла рот – сказать ему, почему миссис Мид прийти не сможет, и резко осеклась. Он не знает, что его родной сын тоже ранен! А если б знал? Но что-то ей подсказало, что, даже если бы Фил умирал, доктор все равно оставался бы здесь, стоял бы на своем посту, помогая не одному, а множеству людей.

– Нет, доктор, вы должны, вы обязаны! Вы же знаете, вы сами говорили, что у нее будут трудные…

Неужели это и в самом деле она, Скарлетт, стоит тут, упорствует, произносит эти ужасные, невозможные слова, да еще в полный голос, посреди этого стонущего ада?

– Без вас она умрет!

Он грубо стряхнул с себя ее руки и заговорил, но так, словно почти не слышал ее, а понимал и того меньше:

– Она умрет? Да, и они все умрут, все эти люди. Бинтов нет, антисептиков нет, хинина нет, хлороформа… Господи, пошли хоть чуточку морфия, ну чуть-чуть, для самых тяжелых. И немного бы хлороформа. Да падет кара небесная на головы янки! Будь они все прокляты!

– Да уж, доктор, задай им жару! В аду им самое место! – сказал тот человек на земле, и зубы его блеснули в косматой бороде.

Скарлетт затрясло, глаза обожгло слезами запредельного страха. Доктор с ней не пойдет. Мелани умрет, а она желала ей смерти. Доктор не придет.

– Ради бога, доктор! Прошу, умоляю вас!

Доктор Мид прикусил губу, подбородок опять приобрел твердые очертания, лицо снова сделалось непроницаемо.

– Детка, я постараюсь. Обещать не могу. Но постараюсь. Сначала осмотрим этих людей. Янки на подходе, наши войска оставляют город. Не знаю, что будет с ранеными. Поезда не ходят. Вообще. Мейконская линия захвачена полностью… Ну, все, я постараюсь. Беги теперь, не морочь мне голову. Подумаешь, важность какая – ребенка на свет произвести. Пуповину только не забудь перевязать…

Другой врач тронул его за руку, он отвернулся и начал в пожарном порядке отдавать приказы и распоряжения касательно одного, второго, третьего… Тот, кто лежал на земле, под ногами у Скарлетт, посмотрел на нее сочувственно. Ей тоже оставалось только отвернуться – доктор забыл о ее существовании.

Она быстро и аккуратно пробралась меж ранеными, чтобы вернуться к себе на Персиковую. Доктора не будет, не вырвется он. Всем этим делом придется заняться ей самой. Слава богу, Присси смыслит в акушерстве. От жары разболелась голова, а лиф, насквозь пропитавшийся потом, весьма чувствительно впивался в плоть. Мозг пребывал в тупом оцепенении, ноги тоже. Как во сне: тебе страшно, ты стараешься убежать, а не можешь сдвинуться с места. Господи, как же далеко еще до дома, эта улица – длиной в вечность.

Затем шевельнулась и снова принялась рефреном стучать в мозгу короткая настырная фраза: «Янки на подходе. Янки подходят». И сердце проснулось, бухнуло сильно, взялось за работу. И жизнь снова побежала по жилам. Скарлетт ввинтилась в толпу на Пяти Углах; здесь стало теперь так тесно, что на узком тротуаре места не было совсем, и она вынуждена была шагать прямо по улице. Мимо нее двигались строем солдаты, пропыленные, отупевшие от усталости. Похоже, их тут тысячи. Идут быстро, походным шагом, бородатые, заросшие, грязные, с винтовкой на плече. Катятся мимо пушки, возничие погоняют сыромятными вожжами тощих мулов. Громыхают интендантские фургоны с изодранным в клочья верхом. Конница в удушливых клубах пыли, идет и идет, нет ей конца! Никогда не видела она раньше столько солдат вместе. Отступление. Отступление! Армия уходит, нет у них больше армии.

Ее прижало к плотной людской массе на тротуаре, от кого-то потянуло перегаром, кто-то дыхнул дешевым кукурузным виски. На углу Декатур-стрит оказались женщины, броско одетые женщины; своими яркими нарядами и накрашенными лицами они вносили в происходящее диссонирующую ноту маскарада, праздника. Многие из них были пьяны, а солдаты, на которых они висели, – еще пьянее. Скользнув взглядом, Скарлетт наткнулась на копну рыжих кудрей и узнала эту тварь, Красотку Уотлинг: она пронзительно взвизгивала пьяным смехом, цепляясь за однорукого солдата, едва державшегося на ногах.

Скарлетт продиралась, протискивалась сквозь скопище народу, но только через квартал от Пяти Углов толпа немного поредела. Во всяком случае, опять можно было, подобрав юбки, пуститься бегом. Хватило ее лишь до капеллы Уэсли. Без сил, пыхтя как паровоз, она опустилась на ступеньку, подозревая, что корсет каким-то образом сам по себе затянулся вдвое туже против обычного. Хоть бы разочек вздохнуть полной грудью, животом, всем нутром! Скорее бы сердце перестало бить, стучать, колотить и выскакивать из груди! И хоть бы к кому-нибудь можно было обратиться в этом безумном городе!

А правда, она ведь для себя самой и пальцем не пошевелила за всю свою жизнь. Не было нужды. Всегда все делалось за нее и для нее, всегда кто-то о ней заботился, опекал, защищал и баловал. Трудно поверить, чтобы она, Скарлетт, могла оказаться в таком положении. Ни друзей, ни знакомых, ни соседей. Некого на помощь позвать. Раньше всегда было полно и родни, и доброхотов, и всегда были наготове ловкие руки послушных рабов. А теперь, в момент величайшей нужды – никого! Невероятно, чтобы подобное могло случиться именно с ней: совершенно одинокая, дрожащая от страха и оторванная от дома.

Домой, домой! Янки не янки, тиф не тиф, а ей нужно домой, в «Тару». Она так стосковалась по милому лицу Эллен, по крепким, ласковым рукам Мамми.

Справившись с головокружением, Скарлетт неуверенно поднялась на ноги и пошла дальше. Еще не дойдя до дома тети Питти, она увидела Уэйда: он открыл калитку и лихо на ней раскачивался. Заприметив мать, он сразу сделал рот ковшиком и поднял громкий плач, торжественно держа на отлете маленький грязный пальчик.

– Больно! – вопил ребенок. – Ушибся!

– Тихо мне! А то нашлепаю. Уходи отсюда, здесь нельзя, побудь за домом, напеки куличиков и никуда ни шагу!

– Уэйд кушать хочет! – захныкал малыш и сунул в рот ушибленный палец.

– Ну и что! Сказано тебе: ступай за дом и…

Она взглянула наверх и увидела Присси. Девчонка свесилась из окна над лестницей и вид имела встревоженный и перепуганный. Впрочем, при виде хозяйки она мигом приободрилась. Скарлетт жестом велела ей спуститься и зашла в дом. Как хорошо, как прохладно в холле! Она развязала ленты, метнула шляпку на столик и с облегчением провела рукой по мокрому лбу. Наверху открылась дверь, и Скарлетт услышала низкий протяжный стон, исторгнутый адской мукой. Присси скатилась вниз, перелетая через три ступеньки.

– Доктор пришел?

– Нет. Он не может.

– Господи помилуй, мисс Скарлетт! Мисс Мелли отходит!

– Доктора не будет. Никого не будет. Тебе придется самой принимать ребенка, а я тебе помогу.

Присси открыла рот, явно пытаясь что-то вымолвить, но слова не шли, она только молча шевелила губами. Повернувшись боком, она бросала на Скарлетт взгляды исподлобья, переминалась с ноги на ногу и зачем-то извивалась всем своим тощеньким тельцем.

– Не строй из себя дурочку! – прикрикнула Скарлетт, взбешенная глупыми ужимками. – В чем дело?

Присси вжалась в перила лестницы.

– Как перед Богом, мисс Скарлетт… – Присси вращала круглыми глазищами, не зная, куда деваться от стыда и страха.

– Ну?

– Ради бога, мисс Скарлетт! Нам обязательно нужен доктор! Я… Я… Мисс Скарлетт, я не знаю, как рождаются дети! Меня мама и близко не подпускала, когда у кого ребенок появлялся.

У Скарлетт душа ушла в пятки. Ужас какой! Присси сделала попытку проскользнуть мимо хозяйки, да не успела: Скарлетт крепко ее схватила.

– Ах ты, черная лгунья! Что ты такое говоришь? Ты же твердила, что все знаешь, все понимаешь, что мать тебя всему обучила! Так где же правда? Говори давай! – И Скарлетт принялась изо всех сил ее трясти, так что головенка у Присси стала мотаться, как у тряпочной куклы.

– Я все придумывала, все врала, мисс Скарлетт! Я и сама не пойму, как так получилось, почему я такую небылицу выдумала! Я только один раз видела, как ребеночек рождается, и то мне от мамы влетело, чтоб не подглядывала.

Присси все пятилась, сжималась в комочек, стремясь закатиться в какую-нибудь щель и там потеряться. А Скарлетт смотрела на нее и не могла поверить: какое-то время сознание отказывалось воспринимать реальность. Когда же наконец до нее дошло все значение того факта, что Присси смыслит в акушерстве не больше, чем она сама, гнев вспыхнул в ней, как пламя. За всю свою жизнь она ни разу не ударила ни одного раба, но тут вдруг с чувством залепила звонкую оплеуху по черной щеке. Присси взвизгнула – больше от неожиданности, чем от боли, и начала приплясывать и крутиться, пытаясь вывернуться из крепкой хватки Скарлетт.

В тот момент, когда она завизжала, стоны на втором этаже прекратились, и через минуту голос Мелани, дрожащий и слабенький, позвал:

– Скарлетт! Это ты? Прошу тебя, подойди ко мне… Пожалуйста!

Скарлетт выпустила руку Присси, та охнула и отлетела к ступенькам. Наверху возобновился низкий, мучительный стон; Скарлетт постояла недвижно, прислушиваясь к этому звуку, – как будто шею подставляла под хомут, который сейчас на нее наденут и впрягут в неподъемный воз. И понимала, что всю тяжесть этого груза она ощутит лишь после того, как сделает первый шаг.

А что же такое с ней самой делали Эллен и Мамми, когда появился на свет Уэйд? Но родовые схватки, оказывается, сыграли и милосердную роль, покрыв почти все остальное сплошным туманом. Кое-что она, однако, припомнила и быстро, властно стала отдавать распоряжения Присси:

– Затопи плиту, и пусть вода все время кипит в котле. Принеси наверх все полотенца, какие сумеешь отыскать, и клубок шпагата. Да, и ножницы. И не вздумай являться с сообщением, что ты чего-то не нашла. Ты все найдешь – и найдешь быстро. Ну, за дело.

Она рывком поставила Присси на ноги и подтолкнула в сторону кухни. После чего расправила плечи и ступила на лестницу. Да, нелегкая задача – объявить Мелани, что принимать ее ребенка будут они с Присси.

Глава 22

Такого долгого дня, как этот, никогда еще не было – и не будет. И такого жаркого. Да еще с таким скопищем ленивых настырных мух. Тяжелыми роями они кружили над Мелани, не обращая внимания на веер, которым непрестанно размахивала Скарлетт. У нее даже руки свело – попробуй покрути таким широченным листом пальметто! И самое обидное – сколько ни старайся, результат ничтожен: только сгонишь их со взмокшего лица Мелани, а они уже липнут к ногам, елозят по коленкам, отчего Мелани начинает дергаться и ныть:

– Ну, пожалуйста! Вон они, видишь, за ноги кусают!

В комнате стоял полумрак, потому что Скарлетт, спасаясь от палящего зноя и ярчайшего света, сдвинула шторы. Но солнечные лучи проникали острыми шпагами сквозь крохотные дырочки и по краям занавесей. Комната превратилась в духовку, и пропотевшая одежда Скарлетт не только не просыхала, но час от часу все больше сырела и противно липла к телу. Присси сидела на корточках в углу, тоже истекая потом и жутко благоухая своими испарениями. Скарлетт давно бы уж выставила ее вон, если б не знала, что девчонку ни на миг нельзя выпускать из поля зрения: тотчас задаст стрекача. Мелани лежала на смятой, посеревшей от пота и пролитой воды постели и безостановочно вертелась с боку на бок: то ляжет на правый, то повернется на левый, и опять все сначала.

Иногда она делала попытки усесться на кровати, ей это не удавалось, она заваливалась на спину и снова принималась крутиться. Первое время она еще пыталась сдерживаться, не кричать громко и до крови искусала губы. Скарлетт, у которой нервы были истерзаны не меньше, чем у Мелани рот, сказала ей довольно сухо:

– Мелли, перестань храбриться! Хочется кричать – вот и кричи. Нет ведь никого. Кто тебя услышит, кроме нас.

День подходил к концу, и скоро Мелли стало уже не до того, слышит ее кто-нибудь или нет. Какая там храбрость, куда подевалось ее мужество! Она стонала, гудела, охала, а иногда и взвизгивала. В такие моменты Скарлетт роняла голову на руки, плотно закрывала уши, качалась на стуле и желала смерти себе самой. Все лучше, чем торчать тут беспомощным свидетелем мучений. Все лучше, чем сидеть, как на привязи, и ждать этого ребенка, который все медлит и медлит с появлением на свет. Вот так просто сидеть и ждать, сознавая при этом, что янки фактически уже у Пяти Углов.

Какая жалость, что она никогда не прислушивалась к беседам, ведущимся шепотом в кругу матрон, на темы деторождения! Хоть в чем-нибудь, да разобралась бы! Если б ее интересовали подобные вещи, она теперь уже знала бы, нормально ли это – такие длительные роды. Может, это и не считается долго? Смутно всплыла в памяти одна из историй тети Питти о какой-то подруге, которая тужилась целых два дня и умерла, так и не разродившись. А вдруг Мелани будет продолжать в том же духе целых два дня? Нет, Мелани чересчур нежная. Двух дней ей не выдержать. Если ребенок не поторопится, Мелли умрет, и очень скоро. И как потом взглянуть в лицо Эшли – если он жив, конечно, – как сообщить ему, что Мелани умерла? Ведь сама же пообещала ему о ней заботиться!

Когда наступали особенно жестокие схватки, Мелани требовалось держаться за Скарлетт. Несчастная с такой силой стискивала ей руку, что чуть кости не переломала. За час у Скарлетт все руки распухли и покрылись синяками. Тогда она догадалась связать вместе два полотенца подлиннее, перекинула их через спинку кровати в ногах, а узел дала Мелани. И бедняга вцепилась в него, как в единственное спасение. Она вся подтягивалась к нему, напрягалась, мяла, комкала и старалась изодрать в клочья многострадальную тряпку.

Порой она выпускала полотенце, потирала дрожащие ладони и смотрела на Скарлетт огромными, расширенными от боли глазами.

– Поговори со мной. Пожалуйста, поговори со мной, – шелестела она пересохшими губами, и Скарлетт несла всякую чепуху, пока Мелани не хваталась судорожно за этот свой спасительный узел, принимаясь опять вертеться на кровати.

Сумеречная комната плыла перед глазами, насыщенная влажной жарой, болью, жужжанием мух; время тащилось такими медленными шажочками, как будто вот-вот замрет совсем, и утро вспоминалось Скарлетт как нечто далекое и нереальное. Ей казалось, что она всю жизнь свою провела в этом паровом котле. И каждый раз, когда вскрикивала Мелани, у Скарлетт возникало безумное желание завопить вместе с ней. Она яростно, до боли закусывала губы и только так еще удерживала себя в узде, не давая воли истерике.

Один раз Уэйд забрался тихонько по лестнице; из-за двери донеслось нытье:

– Уэйд кушать хочет!

Скарлетт кинулась к нему, но Мелани зашептала:

– Не оставляй меня. Пожалуйста. Я справляюсь, пока ты здесь.

Поэтому Скарлетт отослала Присси посмотреть, что там осталось от завтрака, разогреть кашу и покормить ребенка. Что же до себя самой, то она убеждена была, что после такого денечка вообще никогда и ничего съесть не сможет.

Часы на камине остановились, она не имела представления о времени. Но поскольку жара в комнате начала спадать и солнечные шпажки потускнели, Скарлетт решилась раздвинуть шторы и увидела, к своему удивлению, что день на исходе, а солнце – малиновый шар – завершает свой путь по небосводу. Почему-то она вообразила себе, что этот кошмарный полуденный зной останется теперь с нею навеки.

Ей не терпелось узнать, что творится в городе. Может быть, еще не все войска ушли? И действительно ли янки на подступах? Неужели конфедераты отступили без единого выстрела? Сердце болезненно сжалось: она вспомнила, как мало осталось людей в армии Конфедерации – и как много людей у Шермана, сытых, здоровых бойцов. Шерман! Прямо Сатана. Да что Сатана! Властелин преисподней и вполовину не так страшен, как этот Шерман. Но сейчас не лучшее время для размышлений. Ежеминутно Мелани зовет ее и постоянно чего-то хочет: то ей воды, то холодное полотенце на лоб, то помахать веером, то мухи ползают по лицу – прогони их!

Когда опустились сумерки, Присси зажгла лампу, и по дому заметались тени – как плакальщицы, как черные предвестники близкой смерти. Мелани начала слабеть. В горячечном бреду она твердила имя Эшли, звала его снова и снова и этой жуткой монотонностью довела Скарлетт до дикого желания придушить, заглушить ее голос подушкой. А может быть, доктор все-таки явится когда-нибудь? О господи, только бы побыстрей! И с новой надеждой она повернулась к Присси и наказала ей бежать бегом к дому Мидов и посмотреть, нет ли там самого доктора или хотя бы миссис Мид.

– А если самого доктора нет, то спроси у миссис Мид и у поварихи, что нужно делать. Попроси их прийти!

Присси с грохотом скатилась по лестнице, и Скарлетт увидела из окна, как проворно, оказывается, девчушка умеет двигаться. Такой прыти в этом никудышном подростке нельзя было и заподозрить.

Вернулась она не скоро и одна.

– Доктора весь день дома не было. Небось подхватился вместе с солдатами. А знаете, мисс Скарлетт, миста Фил-то преставился.

– Это как? Умер?

– Да, мэм, – подтвердила Присси, раздуваясь от важности. – Мне Тэлбот сказал, ихний кучер. Ему когда прострелили…

– Не отвлекайся. Дальше.

– А мисс Мид я и не видела. Кухарка говорит, мисс Мид его обмывает и обряжает, готовится закопать, а то янки-то уж почти что здесь. А вам кухарка велела передать: когда будет очень больно, то чтобы вы положили нож под мисс Мелли, ну, под кровать ейную, он и разрежет боль пополам.

За столь полезную информацию Скарлетт готова была влепить ей очередную пощечину, но тут Мелани распахнула огромные свои, бездонные глаза и прошелестела:

– Боже милостивый, неужели янки?..

– Нет, – решительно оборвала ее Скарлетт. – Присси вечно все выдумывает. Она лгунья.

– Да, мэм, я такая, – с готовностью согласилась Присси.

Но Мелани им провести не удалось.

– Они подходят, подходят, – бормотала она, зарываясь лицом в подушку; оттуда донеслось еле слышное: – Бедный мой малыш, мой бедный малыш… – Затем, после долгой паузы: – О, Скарлетт, ты не должна оставаться здесь. Тебе нужно взять Уэйда и уехать.

Мелани всего лишь произнесла вслух то, о чем думала и сама Скарлетт, не более того. Но, услышав свои мысли облеченными в слова, она вспыхнула от стыда и разозлилась. У нее что же – прямо на лице можно прочесть трусливые тайные помыслы?

– Не будь гусыней. Я ничего не боюсь. Ты же знаешь, я тебя не оставлю.

– Могла бы и оставить, ничего от этого не изменится. Я все равно умираю. – И она снова начала стонать и метаться.

Медленно, как глубокая старуха, Скарлетт спускалась по темной лестнице, нащупывая каждую ступеньку и цепляясь за перила, чтобы не упасть. Дрожащие от усталости и напряжения ноги подламывались на ходу, тело обливалось холодным потом. Жалкое, хилое существо, совершенно без сил, она кое-как выбралась на парадное крыльцо и шлепнулась на верхнюю ступеньку. Откинулась назад, оперлась спиной о столбик крыльца и непослушными пальцами расстегнула глухой ворот и лиф почти до самой груди. Теплая нежная ночь обволакивала ее целительной тишиной. Скарлетт лежала и тупо, как вол, таращилась во тьму.

Все позади. Мелани не умерла, и крохотный младенец, мальчик, от которого шуму было не больше, чем от новорожденного слепого кутенка, получил свое первое омовение на руках у Присси. Мелани заснула. Как она могла спать после таких кошмарных мук, да еще и невежественного родовспоможения, больше принесшего вреда, чем пользы? Скарлетт совершенно уверена была, что она-то сама уж точно бы умерла от такого обращения. А Мелани, когда все закончилось, даже еще пролепетала: «Благодарю вас», – правда, так тихо, что пришлось наклоняться к самым губам. И сразу после этого провалилась в сон. Как ей удалось – вот так взять и провалиться в сон? Скарлетт забыла, что и сама тоже после рождения Уэйда была унесена спасительным сном. Она забыла все. Сознание зияло пустотой. Весь мир зиял пустотой. Ничего не было, никакой жизни не существовало до этого бесконечного дня, и после тоже ничего не будет – только звук ее хриплого, загнанного дыхания, только струйки пота, ползущие из-под мышек к поясу, от бедер к коленям, – холодные, липкие, знобкие.

Она заметила вдруг, что дышит прерывисто, с судорожными всхлипами, но глаза были сухи, как будто эта ночь выжгла все слезы и никогда больше она не сумеет заплакать. Медленно, пересиливая себя, она потянула свои тяжелые юбки и подняла их к бедрам. Ей было жарко и холодно в одно и то же время, но прикосновение ночного воздуха к лодыжкам хоть как-то освежало. Появилась ленивая, тупая мысль: а что сказала бы тетя Питти, если б увидела, как она разлеглась тут на парадном крыльце, задрав юбки и выставив на обозрение нижнее белье? Но ей было все равно. Ничто на свете не трогало ее. Время перестало существовать. Может быть, вечер только что наступил, а может, уже полночь. Она не знала и не хотела знать. Ей было все равно.

Глаза слипались, и что-то тяжелое, похожее на сон, накрыло ее своим темным крылом; она услышала только шаги вниз по лестнице и успела подумать: «Господи, если можешь, покарай Присси». Затем – черный провал неизмеримой глубины и неизвестной длительности, и вот уже Присси стоит рядом и бодрым, довольным тоном щебечет:

– Мы все сделали как надо, мисс Скарлетт. Небось матушка моя и то не сумела бы лучше!

Скарлетт глядела на нее из-под ресниц, слишком усталая, чтобы прогнать девчонку, слишком усталая, чтобы отругать ее и перечислить беды, которые случились по вине этой неумехи, претендовавшей на опытность, коей не обладала. В самый ответственный момент она вообще растерялась, стала неловкой и неуклюжей, задевала куда-то ножницы, опрокинула на постель тазик с водой, уронила новорожденного младенца. И нате вам: стоит тут как ни в чем не бывало и упивается собственной ловкостью, какая она молодчина!

Так янки, значит, хотят освободить негров? Ну, Бог им в помощь, освободителям, скоро узнают, что это за радость.

Скарлетт лежала в полном молчании, прислонясь спиной к перилам крыльца, и Присси, догадавшись о ее настроении, тоже примолкла и удалилась куда-то на цыпочках. Прошло довольно много времени, пока Скарлетт восстановила, наконец, дыхание и навела порядок у себя в голове. И тогда она уловила слабый отзвук голосов с дороги и топот множества ног, идущих с севера. Солдаты! Скарлетт медленно выпрямилась, села и оправила юбки, хотя и знала прекрасно, что никто не разглядит ее в темноте. Когда они поравнялись с домом – почти невидимые, размытые тени, – она окликнула:

– О, прошу вас!

Одна тень отделилась от общей массы и подошла к калитке.

– Вы уходите? Вы покидаете нас?

Кажется, тень сняла шляпу. В темноте прозвучал спокойный голос:

– Да, мэм. Именно так. Мы последние, кто оставался в окопах, примерно в миле к северу отсюда.

– И вы… И армия действительно отступает?

– Да, мэм. Понимаете, янки подходят.

Янки подходят! Она и забыла про них. В горле внезапно застрял комок, и больше она не сумела вымолвить ни слова. Тень двинулась дальше, растворилась среди других теней. Топот ног удалялся во тьму. «Янки подходят! Янки подходят!» Об этом говорил ритм солдатских шагов, и в таком же ритме вдруг забилось глухими, сильными толчками ее сердце. Янки подходят!

– Янки подходят! – взвыла Присси, тесно прижимаясь к ней. – О-о, мисс Скарлетт! Они нас всех до смерти поубивают! Они нам животы штыками вспорют! Они…

– Ой, да тихо ты!

О подобных вещах страшно даже подумать, зачем еще и говорить, да в таких жутких выражениях? Новая волна страха окатила Скарлетт. Что же делать? Как улизнуть? Куда обратиться за помощью? Она осталась совсем без друзей…

Внезапно явилась мысль: Ретт Батлер. И спокойствие сразу развеяло страхи. Почему же она не подумала о нем утром, когда без толку разрывалась на части, как курица безголовая? Да, она его терпеть не может, но он сильный, он такой ловкач и не боится никаких янки. И он все еще в городе. Конечно, он ее бесит, а последний раз, когда они виделись, он сказал совершенно непростительное. Но в такое время, как сейчас, она сумеет быть выше подобных штучек. Вдобавок у него есть свой экипаж и лошадь. О, ну почему она не подумала о нем раньше! Вот кто может увезти их всех из этого гибельного места, подальше от янки, куда угодно, все равно куда.

Она обернулась к Присси и заговорила быстро и горячо:

– Ты знаешь, где живет капитан Батлер? Знаешь отель «Атланта»?

– Да, мэм, но…

– Хорошо, пойдешь туда, сейчас же. Беги со всех ног! Скажешь ему, что он мне нужен. Я хочу, чтобы он прибыл к нам, как можно скорее, и взял свою лошадь и коляску или санитарную карету, если сможет достать. Скажи ему про ребенка. Скажи, я хочу, чтобы он забрал нас отсюда. Ну, иди! Живо!

Она рассталась с приятной лежачей позой, выпрямилась и подтолкнула Присси – надо же придать ускорение ее ногам.

– Боже всемогущий, что вы, мисс Скарлетт! Как это я буду бегать тут одна в темноте? Я боюся! А вдруг янки меня схватят?

– Если побежишь быстро, то сумеешь догнать тех солдат, а они тебя не отдадут никаким янки. Ну, живей!

– Боюся! А вдруг капитана Батлера нет в отеле?

– Тогда спросишь, где он. У тебя что, совсем смекалка отказала? Не будет его в отеле – пойдешь в бары на Декатур-стрит и везде его спрашивай. Пойдешь к дому Красотки Уотлинг. Ты на охотничьей тропе! Выследи его, разыщи! Дурочка, неужели не ясно, что если ты не поторопишься и не найдешь его, то янки уж точно схватят нас всех?

– Мисс Скарлетт, мама выдерет меня хлопковой хворостиной, если я пойду в бар или в непотребный дом.

Скарлетт рывком подняла себя на ноги:

– А не пойдешь, так я сама тебя выдеру! Разве нельзя встать снаружи, на улице, и покричать ему? Или спросить у кого-нибудь, там он или нет. Все, пошла.

Но Присси все медлила, переминалась с ноги на ногу и корчила плаксивые рожи. Тут уж Скарлетт дала ей такого тычка, что девчонка чуть было не скатилась кубарем с парадного крыльца.

– Или ты идешь, или я продам тебя на Миссисипи. И не видать тебе больше никогда родной мамочки и никого из тех, кого ты знаешь. И продам я тебя, имей в виду, в полевые работники. Ну, живо!

– Помилуй меня Господи! Мисс Скарлетт…

Однако под решительным нажимом хозяйской длани девчушка сошла-таки с крыльца на дорожку. Звякнула калитка. Скарлетт крикнула вдогонку:

– Бегом, я сказала, гусыня ты неповоротливая!

Послышался быстрый топоток ног Присси, перешедших на рысь, потом звук замер, поглощенный мягкой землей.

Глава 23

Когда Присси ушла, Скарлетт понуро побрела в нижний холл и зажгла лампу. Дом был как парная баня – он до сих пор держал в своих стенах полуденный жар. Мрачное отупение, владевшее Скарлетт, понемногу отступало, и желудок потребовал пищи. Она вспомнила, что со вчерашнего вечера вообще ничего не ела, кроме ложки мамалыги, и, прихватив лампу, отправилась на кухню. Огонь в плите давно потух, но дышать все равно было нечем. В кухонном шкафу обнаружилось с пол-лепешки твердого кукурузного хлеба, она принялась жадно его обкусывать, а сама пока искала еще чего-нибудь съестного. В горшке оставалась еще мамалыга. Зачерпнув ее большой поварешкой, Скарлетт даже не донесла ее до тарелки, так и ела. Надо бы посолить – и хорошо посолить, но Скарлетт хотелось есть, а не рыскать в поисках соли. Четырех больших ложек хватило, чтобы голод отошел на второй план, – только теперь она поняла, что тут, оказывается, можно просто помереть от духоты. С лампой в одной руке и с куском лепешки в другой она вышла в холл.

Скарлетт понимала, что нужно подняться наверх и посидеть с Мелани. Если там будет что-то не так, то ведь эта слабенькая даже позвать ее не сможет. Но сама мысль о том, чтобы вернуться в комнату, где она провела столько кошмарных часов, была нестерпима. Она бы не смогла туда подняться, даже если Мелани окажется при смерти. Она вообще больше не хочет видеть этой комнаты. И, поставив лампу на подставку возле окна, она возвратилась на парадное крыльцо. Здесь было прохладней, гораздо прохладней, хоть ночь и разливала в воздухе нежное тепло. Лампа отбрасывала на ступеньки слабый, размытый кружок света, Скарлетт туда и уселась, снова принявшись за свой кукурузный огрызок.

Когда она с ним разделалась, силы в какой-то мере вернулись к ней, а вместе с ними – новый приступ страха. Откуда-то с другого конца улицы слышался далекий смутный гул, но что он заключал в себе, чего от него ждать – она не понимала. Странный гул, ничего в нем не различишь, только то, что сила звука то нарастает, то падает. Она вся обратилась в слух, вытянулась стрункой – и скоро обнаружила, что мышцы заныли от напряжения. Больше всего на свете она жаждала услышать стук копыт и увидеть Ретта – бесшабашного, самоуверенного, смеющегося над ее страхами. Ретт увезет их отсюда. Куда? Об этом она не задумывалась. Не все ли равно?

Пока она так сидела, ловя каждый звук города, над деревьями появилось слабое зарево. Это ее озадачило. Понаблюдав за необычным свечением, она отметила, что отсветы растут и делаются ярче прямо на глазах. Темное небо окрасилось ярко-розовым, затем мрачновато-красным, и внезапно поверх деревьев взмыл к небесам громадный язык пламени. Она вскочила на ноги, сердце опять болезненно ухнуло и бешено заколотилось.

Янки пришли! Они пришли и жгут город! Горит, кажется, где-то восточнее, не в самом городе, во всяком случае не в центре. Вспышки огня взлетали все выше и выше, заливая красным заревом широкую полосу неба. Скарлетт завороженно смотрела, не в силах оторвать глаз от пугающего зрелища. Занялся, должно быть, уж целый квартал. Потянуло ветерком, и до нее донесся слабый запах дыма.

Она взлетела наверх, в свою комнату, и свесилась из окна для лучшего обзора. Небо светилось зловещим огненным сиянием, большие клубы черного дыма кружились водоворотами, сбивались в тучи, громоздились над пламенем. Сильнее запахло дымом. Мысли заметались бестолково, разбежались в разные стороны: скоро ли огонь доберется до Персиковой улицы и спалит их дом, и сюда ворвутся янки, набросятся на нее, и куда деваться, что делать…

Кажется, все демоны ада выли и визжали у нее в ушах, мысли путались, еще немного, и она будет полностью во власти паники. Боясь упасть, она вцепилась в подоконник. «Я должна подумать, – твердила она себе снова и снова. – Я должна подумать!» Но мысли не давались ей, они порхали, бились, метались вокруг, как испуганные колибри. И в это время в уши ударил оглушительный взрыв, от пушек такого грохота не бывает, она ничего подобного не слышала! Небо расщепила гигантская вспышка. Потом еще один взрыв. Еще и еще. Земля содрогнулась, стекла в оконном переплете у нее над головой задребезжали и посыпались осколками.

Мир превратился в ад кромешный – грохот, пламя, землю сотрясает непрерывная череда взрывов, от которых лопаются барабанные перепонки. Фонтаны искр, стреляющих в небо и медленно, лениво опускающихся сквозь клубы дыма, кроваво-красного от зарева пожара. Вроде бы ее позвали из соседней комнаты, тихим, слабым голоском, но Скарлетт не обратила внимания. Сейчас ей было не до Мелани, вообще ни до чего. Существовал один только страх, он тек по ее жилам подобно пламени, пылавшему перед глазами. Не было Скарлетт – был ребенок, обезумевший от ужаса, до смерти перепуганный ребенок, которому только и нужно, что зарыться с головой в материнские колени и ничего этого не видеть. Если б оказаться сейчас дома! Дома и с матерью!

Сквозь бьющие по нервам звуки Скарлетт уловила совсем иной звук, вот: быстрые от страха ноги прыгают вверх по лестнице через три ступеньки сразу и кто-то скулит на ходу, как заблудившийся щенок. Присси ворвалась в комнату и, подлетев к Скарлетт, зажала в кулачках ее руку, да так отчаянно, словно собиралась отщипнуть кусок. Скарлетт крикнула:

– Янки?..

– Нет, мэм, это наши, наши джитмены! – затарахтела Присси, пыхтя и подвывая, впиваясь ногтями в руку Скарлетт. – Они жгут завод и армейские склады с оружием, вот как Бог свят, взорвали семьдесят вагонов со снарядами и порохом, о, Иисус, нам всем гореть в огне!

Она принялась пронзительно скулить и ущипнула Скарлетт так сильно, что та вскрикнула от боли и от злости и стряхнула с себя ее когтистую лапку.

Янки-то еще не пришли! Нет их пока! Значит, есть еще время уехать! Скарлетт собрала рассеянные страхом силенки. «Если я сейчас же не возьму себя в руки, то буду просто орать, как ошпаренная кошка», – сказала она себе, а жалкий вид запуганной до животного состояния Присси помог ей обрести твердость. Она взяла девчонку за плечи и хорошенько встряхнула:

– Прекращай трескотню, говори по делу. Янки еще не пришли, глупая ты дура! Ты видела капитана Батлера? Что он сказал? Будет ли он у нас?

Присси скулить перестала, но зубы у нее щелкали.

– Да, мэм, под конец я его нашла. В баре, как вы мне и говорили. Он…

– Да не важно, где ты его нашла. Придет он? Ты ему сказала, чтобы взял свою лошадь?

– Мисс Скарлетт, он говорит, наши джитмены забрали его лошадь, а заодно и кипаж для санитарной кареты.

– Господи, смилуйся ты над нами!

– Но он придет…

– Что он тебе сказал?

Присси дышала теперь ровнее, даже немного приличнее стала держаться, но глаза все еще готовы были выскочить из орбит.

– Ну и вот, мэм, как вы мне наказывали, я искала его в баре. Я остановилась снаружи и покричала ему, а он и вышел. Увидел он меня, значит, и я начала ему рассказывать, а тут вдруг солдаты ка-ак рванут склад на Декатур-стрит, там, подальше, и огонь ка-ак вспыхнет, а он говорит, давай отсюдова, сгрябчил меня за руку, и мы побежали к Пяти Углам, а там он и говорит, ну и что у тебя, говори быстро. Ну, я и говорю, как вы наказывали, что капитан Батлер, приезжайте скорей и лошадь свою с кипажем не забудьте. Мисс Мелли родила ребеночка, а мисс Скарлетт рвется из города. А он и говорит: а куда это она вознамерилась ехать? А я и говорю, я не знаю, маса, но мисс Скарлетт очень нужно уехать, а то янки будут здесь, вот она и желает, чтобы вы ее увезли. А он скалится и говорит, что у него лошадь отобрали.

У Скарлетт упало сердце: последняя надежда оставила ее. Нет, ну что за глупость с ее стороны – не подумать, что отступающая армия обязательно заберет с собой все оставшиеся повозки и всех лошадей, волов и мулов – все, на чем можно передвигаться. На какой-то момент она просто была оглушена и не слышала даже, что там еще бормочет Присси, но все же заставила себя собраться и дослушать до конца. А Присси тем временем тянула в своем стиле:

– Потом он и говорит: передай, говорит, мисс Скарлетт, пусть не берет близко к сердцу. Я выкраду, говорит, для нее лошадь в войсках, хоть там вообще больше лошадей не останется! Я, говорит, и раньше крал коней. Скажи, говорит, ей, я добуду для нее коня, пусть меня пристрелят! А теперь, говорит, беги. И только это я собралася бечь, как оно и началося: трах-та-ра-бабах! Я так и брякнулась наземь, а он и говорит, это ничего, это наши джитмены взрывают, чтобы врагам не досталось, ну и…

– Так он будет? И с лошадью?

– Он так сказал.

У Скарлетт вырвался долгий выдох облегчения. Если есть хоть какой-то шанс достать лошадь, Ретт Батлер ее достанет. Отчаянный парень этот Ретт. Она все ему простит, лишь бы вытащил их из этой передряги. Есть выход, есть! А с Реттом она бы ничего не боялась. Ретт сумеет их защитить. Благодарю Тебя, Господи, за Ретта! И со спокойным видом она занялась практическими делами.

– Разбуди Уэйда и одень его, собери что-нибудь из одежды для нас и сложи в маленький сундук. И не говори мисс Мелли, что мы уезжаем. Рано пока. А малыша заверни в пару толстых полотенец и собери все его пеленки-распашонки.

Присси все еще не выпускала ее юбки и, судя по глазам, едва ли вообще понимала смысл сказанного. Скарлетт отпихнула ее от себя и отцепила ее пальцы.

– Живо! – прикрикнула она, и Присси брызнула из комнаты, как кролик.

Надо, обязательно надо зайти к Мелани, успокоить ее, она, должно быть, обезумела от этого неослабевающего грохота и полыхающего во все небо огня. Сущий конец света! Но заставить себя перешагнуть порог той комнаты – нет, только не теперь. И Скарлетт сбежала вниз, осененная идеей спасения фарфора тети Питти и кое-какого серебра, что тетя не сумела взять с собой, отбывая в Мейкон. Но добравшись до столовой, Скарлетт обнаружила, что у нее жутко трясутся руки. Она выронила и, естественно, разбила вдребезги три тарелки, после чего помчалась на крыльцо – послушать, нет ли чего нового, опять вернулась в столовую, со звоном рассыпала столовое серебро. До чего ни дотронется, все роняет. В спешке она поскользнулась на лоскутном коврике, упала на пол и ушиблась, но тут же вскочила, не успев ощутить даже боли. Слышно было, как наверху шныряет загнанным диким зверьком Присси, эта беспорядочная топотня бесила Скарлетт, потому что и сама она тоже металась бессмысленно и бесцельно, в точности как Присси.

Уж раз десять выскакивала она на крыльцо и вдруг решила не возвращаться к пустопорожним своим сборам. Взяла и села на крыльцо. Паковаться все равно невозможно. Ничего невозможно делать, кроме как сидеть с колотящимся сердцем и ждать Ретта. Кажется, несколько часов уже прошло. Наконец откуда-то с дальнего конца дороги до нее донесся протестующий скрип несмазанных колес и медленное, неровное постукивание копыт. Почему он не может поскорее? Почему не пустит лошадь рысью?

Звуки приблизились, она вскочила на ноги и выкрикнула имя Ретта. Потом она увидела его – смутный силуэт, вот он выбирается из маленького фургончика, звякнула калитка, он идет к ней. Теперь, в круге света от лампы, он был виден ясно. Одет щеголевато и легкомысленно – как для танцев. Отлично скроенный белый полотняный костюм с жилетом серого муара, грудь рубашки – в едва заметную защипочку, так, намек на складочки. Широкополую свою панаму он лихо сдвинул набекрень, за брючный ремень засунул пару длинноствольных дуэльных пистолетов с рукоятками слоновой кости. Карманы сюртука оттопырены и туго чем-то набиты, наверняка патронами.

Он прошел вдоль дорожки пружинистой, мягкой поступью дикаря, неся распрекрасную свою голову, словно языческий бог. Опасности этой ночи, что повергли Скарлетт в панику, его только подстегнули. Темное лицо тщательно сдерживало свирепую силу и жестокость, которая могла бы напугать Скарлетт, обладай она остротой ума, способной распознавать такие вещи.

В черных глазах приплясывали смешинки, как будто все это предприятие его ужасно забавляет, а сотрясающие землю взрывы и жуткие сполохи – это просто такие штучки, детишек пугать.

Пока он поднимался на крыльцо, она вся потянулась к нему навстречу, белая, без кровинки в лице, с горящими зелеными глазами.

– Добрый вечер, – произнес он в обычной своей протяжной манере и снял шляпу плавным жестом. – Прекрасная нынче погода на дворе. Я слышал, вы собираетесь прокатиться.

– Еще одна шуточка, и я больше с вами не разговариваю, – сказала она с дрожью в голосе.

– Только не говорите мне, что вы боитесь! – Он изобразил крайнее удивление и улыбнулся такой улыбочкой, что у нее руки зачесались столкнуть его вниз с крутой лестницы.

– Да, я боюсь! Вы бы тоже боялись, если б у вас была хоть капля здравого смысла, которым Господь не обделил даже и козлов! Но сейчас не время для разговоров. Нам надо выбираться отсюда.

– К вашим услугам, мадам. Но куда именно рассчитываете вы попасть? Я предпринял эту небольшую прогулку к вам сюда из чистого любопытства: мне просто хочется понять, куда это вы намереваетесь ехать? На север вам нельзя, на юг тоже, равно как на запад или на восток. Янки, они повсюду. Существует лишь одна дорога из города, которую янки еще не перехватили. Этой дорогой отступает армия. Но она не долго будет открыта. Конница генерала Стивена Ли ведет арьергардные бои в районе местечка Раз-и-Готово, чтобы дать возможность отойти войскам. Если вы последуете за армией, у вас немедленно отнимут лошадь. Правда, лошаденка так себе, но я с этим конокрадством пошел на большие неприятности. Так куда же вы все-таки путь держите?

Скарлетт стояла потрясенная, слушая и почти не слыша, что он говорит. Но с этим последним вопросом ей внезапно открылось, куда должна она ехать. Ей открылось то, что она и так знала, о чем думала весь этот мучительный день. Есть только одно место на земле. Она сказала:

– Я еду домой.

– Домой? Вы имеете в виду, в «Тару»?

– Да, да, в «Тару»! О, Ретт, нам нужно спешить.

Он смотрел на нее как на умалишенную.

– В «Тару»? Господь всемогущий, что с вами, Скарлетт? Вы разве не знаете, что в Джонсборо целый день идут бои? Свободна только десятимильная полоса дороги выше и ниже Раз-и-Готово, а вокруг бои, даже на улицах Джонсборо! Может быть, к этому моменту янки уже в «Таре» и вообще по всему графству. Никто не знает в точности, где они, но они могут быть совсем рядом, по соседству. Вам нельзя домой! Вы же не сумеете пройти через армию янки!

– Я поеду домой! – закричала Скарлетт. – Я хочу! И поеду!

– Ну и дурочка! – Он заговорил быстро и грубо. – Нельзя тебе ехать этой дорогой. Даже если ты не попадешься в лапы к янки, то в лесу полным-полно бродяг и дезертиров из обеих армий. Да еще наши части, отступающие из Джонсборо. Не янки, так они отберут у тебя лошадь, и глазом не моргнешь. У вас единственный шанс – это двигаться за войсками по дороге Мак-Доноу и молиться, чтоб они вас не увидели в темноте. И в «Тару» нельзя. Даже если вы туда доберетесь, то, скорее всего, застанете одно пепелище. Я не отпущу вас домой. Это безумие.

– Я хочу домой, – закричала она, срываясь на визг. – Домой! Вы не можете меня остановить! Я домой хочу! К маме! Я вас убью – попробуйте только остановить меня! Я хочу домой! – Долго сдерживаемые слезы страха и напряжения, в котором она пребывала весь этот кошмарный день, прорвались форменной истерикой, потоками заливая ее лицо. Она колотила ему в грудь кулачками и взвизгивала: – Я хочу домой! И пойду! Хоть весь путь пешком пройду!

И вдруг она очутилась в его объятиях, мокрая щека прижата к крахмальной рубашке, воинственные кулачки присмирели у него на груди. Его ладони ласково приглаживают ее взъерошенные волосы, голос тоже ласковый. Такой нежный, такой тихий и настолько чуждый насмешке, что казалось, он принадлежит не Ретту Батлеру вовсе, а какому-то незнакомому сильному человеку, от которого пахнет бренди, табаком и лошадьми – уютная, утешительная смесь, напоминающая о Джералде.

– Ну, будет, будет, дорогая моя, – приговаривал он тихонько. – Не надо плакать. Ты поедешь домой, моя маленькая отважная девочка. Ты поедешь домой. Не плачь.

Она почувствовала, как что-то касается ее волос; сквозь царивший в голове сумбур мелькнула смутно невероятная мысль – а вдруг это его губы. Он был совершенно укрощен и так нежен, так обольстителен – беспредельно, и ей страстно захотелось остаться в его объятиях навсегда. Когда тебя обнимают такие сильные руки, уж конечно, никакое зло тебя не коснется.

Он покопался в кармане, извлек носовой платок и промокнул ей глаза.

– Ну вот, и высморкай свой носик, как полагается воспитанному ребенку, – приказал он, и улыбка блеснула у него в глазах. – А теперь распоряжайтесь мной: что нужно делать? Надо управиться быстро.

Она послушно высморкалась, но думать, как оказалось, была еще не в состоянии. Что сказать ему? Что велеть делать? У нее дрожали и кривились губы, и смотрела она на него растерянно. Видя такую картину, он принял командование на себя.

– Миссис Уилкс родила ребенка? Значит, движение для нее будет опасно – опасно везти ее двадцать пять миль в этом расшатанном фургоне. Лучше оставить ее у миссис Мид.

– У Мидов нет никого дома. Я не могу ее оставить. Положим ее в фургон.

– Где эта ваша маленькая черная паршивка?

– Наверху, пакует сундук.

– Сундук? Никакой сундук не поместится. Мы сами-то едва туда влезем, да и то колеса того и гляди отвалятся. Позовите ее и велите отнести в повозку самую маленькую перинку, какая только сыщется в доме.

Скарлетт все еще не могла сдвинуться с места. Он крепко взял ее за руку, и как будто часть его жизненной силы перелилась в ее тело. Вот бы ей такую уверенную небрежность, как у него! Он решительно втащил ее в холл, но она опять остановилась, по-прежнему беспомощно на него глядя. Он насмешливо опустил уголки губ:

– Возможно ли? И это вы – та героическая юная дама, которая уверяла меня, что не боится ни Бога, ни человека?

Неожиданно он расхохотался и выпустил ее руку. Глубоко уязвленная, она пронзила его уничтожающим взглядом. Она ненавидела его!

– Я не боюсь, – заявила она.

– Нет, вы боитесь. Да вы сейчас в обморок упадете, а я, к сожалению, не ношу с собой нюхательных солей.

В бессильной ярости она топнула ногой – потому что не могла сообразить, как ему ответить, а потом, не говоря ни слова, схватила лампу и пошла по лестнице. Он поднимался следом, очень близко к ней, и ей слышно было, что он тихонько про себя посмеивается. Он этого звука спина ее выпрямилась и отвердела. Она вошла в детскую к Уэйду и увидела, что он, полуодетый, сидит на руках у Присси, цепко за нее держится и тихо икает. А Присси хнычет. Маленькая перинка лежала на кровати Уэйда, Скарлетт велела Присси отнести ее вниз и положить в фургон. Присси повиновалась: она поставила ребенка на пол, взяла перинку и стала спускаться вниз, а Уэйд поплелся следом, икоту его вытеснил интерес к происходящему.

– Пойдемте, – сказала Скарлетт, повернувшись к двери комнаты Мелани, и Ретт зашел следом за ней, держа шляпу в руке.

Мелани лежала недвижно, укрытая простыней до подбородка. Лицо было смертельно белое, но глаза, глубоко запавшие, обведенные черными кругами, сияли спокойным, ясным светом. При виде Ретта в своей спальне она не выказала ни малейшего удивления, приняв это как должное. Она постаралась улыбнуться, но улыбка получилась слабенькая и пропала, даже не коснувшись уголков губ.

– Мы едем домой, в «Тару», – быстро объяснила Скарлетт – Янки на пороге. Ретт заберет нас. Это единственный выход, Мелли.

Мелани чуть заметно кивнула и показала на ребенка. Скарлетт подняла маленькое тельце и торопливо завернула его в махровое полотенце. Ретт шагнул к постели.

– Постараюсь вам не повредить, – сказал он успокаивающе и подоткнул под нее простыню. – Давайте-ка посмотрим, сумеете ли вы держаться за мою шею.

Мелани попробовала, но руки бессильно упали. Тогда он наклонился, подсунул одну руку ей под плечи, другую – под колени и осторожно ее поднял. Она не вскрикнула, не застонала, но Скарлетт видела, что она закусила губы и побледнела даже еще больше прежнего. Высоко держа лампу, чтобы Ретту хорошо было видно, Скарлетт пошла к двери, и в это время Мелани повела дрожащей рукой куда-то в сторону стены.

– Что там такое? – мягко спросил Ретт.

– Пожалуйста, – прошептала Мелани, пытаясь показать. – Чарлз.

Ретт смотрел на нее так, словно подозревал, что она в горячечном бреду, однако Скарлетт все поняла и разозлилась. Мелани понадобился дагерротип Чарлза, что висел на стене под его саблей и пистолетом.

– Пожалуйста, – опять прошелестела Мелани. – Саблю.

– О, хорошо, – сказала Скарлетт и, посветив Ретту на лестнице, вернулась снять с крюков саблю и пистолетную кобуру с портупеей. Не очень-то будет удобно тащить все это, имея в руках младенца и лампу. В этом вся Мелани – ее ничуть не волнует, что сама она, можно сказать, при смерти и что янки уже висят на хвосте, зато она ужасно тревожится из-за вещей Чарлза.

Снимая дагерротип, Скарлетт бросила мимолетный взгляд на лицо Чарлза. Большие карие глаза встретились с ее глазами, и она замешкалась, с любопытством всматриваясь в портрет. Этот человек был ее мужем, он несколько ночей провел рядом с нею и дал ей ребенка с такими же, как у него самого, нежными карими глазами. А она с трудом вспоминает его облик.

Младенец у нее на руках размахивал маленькими кулачками, тихонько посапывал и попискивал, она посмотрела на него, впервые полностью осознавая, что это ребенок Эшли, и внезапно отчаянно захотела, всеми силами души, чтобы это было ее дитя, ее и Эшли.

Присси вприпрыжку поднялась по лестнице, и Скарлетт передала ей ребенка. Они торопливо спустились; лампа отбрасывала на стены неровные, качающиеся тени. В передней Скарлетт заметила шляпку и в спешке нахлобучила ее себе на голову, завязав ленты под подбородком. Это была черная траурная шляпка Мелани и не годилась Скарлетт по размеру, но она не могла вспомнить, куда подевала свою собственную.

Она вышла из дома и спустилась с парадного крыльца, держа в руке лампу и стараясь при этом, чтобы сабля не слишком била по ногам. Мелани лежала в фургоне, она вся там поместилась, а сбоку от нее пристроился Уэйд, да еще сверток с младенцем. Присси забралась в фургон и взяла маленького на руки. Повозка была, прямо скажем, невелика и с очень низкими бортами. Колеса имели наклон вовнутрь и явно должны были отвалиться на первом же обороте. Один взгляд на лошадь – и сердце у Скарлетт облилось кровью. Низкорослая, изможденная тяготами жизни, коняга стояла понуро, свесив голову между ногами. Спина у нее была вся в рубцах и болячках от неумелой запряжки и безжалостного кнута, и дышала она как-то странно, здоровые лошади дышат не так.

– Что, лошаденка не слишком? – Ретт усмехнулся: – Того и гляди, помрет прямо в оглоблях. Но это самая лучшая живность, какую я сумел раздобыть. А я очень старался. Когда-нибудь я вам поведаю душераздирающую историю – должным образом ее приукрасив, конечно, – как я увел этого коня и как близко просвистела предназначенная мне за это пуля. Только моя исключительная преданность вам заставила меня, при моем-то солидном положении, податься в конокрады, и что же я украл? Вот этого жалкого одра. Позвольте, я помогу вам подняться.

Он взял у нее лампу и поставил на землю. Переднее сиденье представляло собой всего лишь узкую доску, перекинутую между бортиками. Ретт легко поднял Скарлетт и посадил ее на эту доску. Как здорово быть мужчиной, да еще таким сильным, как Ретт, подумала она, подбирая свои широкие юбки. При Ретте она ничего не боится – ни стрельбы, ни грохота взрывов, ни даже янки.

Он забрался на сиденье рядом с ней и взялся за вожжи.

– Ой, постойте! – вскрикнула Скарлетт. – Я забыла запереть входную дверь.

Он громко, раскатисто захохотал и хлопнул вожжой по конскому крупу.

– Что вас так насмешило?

– Вы! Запереть дверь – и янки уж не войдут. Чудо!

Лошадь тронула с места, медлительно, нехотя. Лампа так и осталась гореть на дорожке, окруженная желтым пятнышком света; оно делалось все меньше и меньше по мере того, как они удалялись от дома.

Ретт направил заплетающиеся ноги лошаденки на запад от Персиковой улицы, многострадальную повозку жестко тряхнуло в колдобине, отчего Мелани громко охнула, но тут же постаралась приглушить стон. Темные деревья проселка сплетались ветвями у них над головой, молчаливые темные дома вставали смутными призраками по обеим сторонам дороги, и чуть поблескивали беленые столбики заборов – как ряды кладбищенских надгробий. Узкая улочка похожа была на сумрачный тоннель, но густая листва, отгородившая путников от страшных зарниц, полыхавших на полнеба, местами все же пропускала красные отсветы, и эти блики гонялись друг за другом вдоль дороги в безумной, причудливой пляске. Запах дыма становился все ощутимее, все сильнее, а жаркие крылья бриза доносили от центра города обрывки бесовской мешанины звуков: чьи-то вопли, крики команд, глухое громыхание тяжелогруженных воинских фургонов и нескончаемый топот солдатских ног на марше. Ретт сворачивал на другую улицу, когда на западе раздался новый оглушительный взрыв и небеса разверзлись от чудовищного столба дыма и пламени.

– Это, должно быть, последний состав со снарядами, – спокойно сказал Ретт. – И почему они не вывезли свое добро еще утром? Глупость же сплошная. Куча времени была. Ну, тем хуже для нас. Я думал объехать центр города кружным путем, минуя огонь и это пьяное сборище на Декатур-стрит. Вполне могли бы выбраться на безопасную юго-западную окраину. Но в любом случае нам нужно пересечь Мариетта-стрит, а последний взрыв был как раз где-то там, рядом с Мариеттой, или я здорово ошибаюсь.

– Мы… Нам придется ехать в огне? – едва выговорила Скарлетт.

– Да, если не поторопимся, – бросил Ретт и, спрыгнув наземь, растворился в темноте какого-то двора.

Когда он вернулся, в руке у него была сломанная ветка, коей он и принялся немилосердно охаживать спину лошади. Коняга пустилась было рысью, но засбоила, дыша запаленно и с трудом перебирая копытами. Телега всколыхнулась, дернулась вперед, их затрясло, как кукурузу в жаровне. Жалобно вякнул младенец, Присси с Уэйдом вопили, стукаясь о бортики телеги, но Мелани – Мелани не издала ни звука.

Ближе к Мариетта-стрит деревья стали реже, потом и вовсе расступились. Высокий, ревущий огонь над крышами домов освещал улицу ярче, чем днем. И посреди этого ослепительного сияния метались и бились черные тени, как драные паруса на мачте тонущего корабля.

Скарлетт обуял такой ужас, что она и сама не заметила, как клацают ее зубы. Она вся оледенела и дрожала мелкой дрожью – и это несмотря на то, что жар уже чуть не опалял их лица. Это ад, она попала в ад! Если б не ватные колени, если б только справиться с этой противной внезапной слабостью, она бы выпрыгнула из фургона и понеслась бы с визгом обратно в спасительную тьму дороги, что привела их сюда, она убежала бы и спряталась в доме тети Питти. Скарлетт съежилась в комочек, прильнула к Ретту, тронула дрожащими пальцами его руку и посмотрела на него, ожидая, что вот он сейчас заговорит, скажет что-нибудь утешительное, успокоит, подбодрит. На фоне жуткого багрового зарева его профиль выделялся четко, чеканно, подобно лику на старинной монете – прекрасный, жестокий, надменный. В ответ на прикосновение он обернулся к ней, сверкнув глазами, и этот резкий блеск был так же страшен, как сам пожар. Скарлетт показалось, что он весело взбудоражен и получает острое наслаждение от происходящего. Он приветствовал этот ад, к вратам которого они приближались.

– Смотрите, – сказал он и положил руку на один из длинноствольных пистолетов у себя за ремнем. – Если кто-нибудь, черный ли, белый, подойдет с вашей стороны и протянет руку к лошади, стреляйте в него сразу, а вопросы потом. Только, ради бога, не пристрелите от волнения нашего одра.

– А я… У меня есть пистолет, – прошептала она, стиснув оружие в коленях и будучи совершенно уверена, что побоится спустить курок, даже если смерть заглянет ей в лицо.

– У ва-ас? Где вы его раздобыли?

– Это оружие Чарлза.

– Чарлза?

– Ну да, Чарлза – моего мужа.

– Неужели у вас и правда был муж, моя прелесть?

– А откуда, по-вашему, у меня взялся мальчишка?

– О, есть и другие возможности, не обязательно мужья…

– Вы можете замолчать и поторопиться?

Но он вдруг резко натянул поводья – почти на Мариетта-стрит, под стеной склада, еще не тронутого огнем.

– Солдаты, – сказал он.

Отряд двигался по Мариетта-стрит, между горящими зданиями, усталые солдаты шли походным шагом, опустив голову, но все-таки при оружии; они так были измотаны, что не могли прибавить ходу и не волновались из-за того, что идут в клубах дыма, а справа и слева рушатся на дорогу горящие балки. Все были в обносках, в рванье, офицера не отличишь от рядовых, разве что мелькнет кое-где приколотая к обтрепанной шляпе эмблема армии конфедератов. Многие были босы, и всюду виднелись грязные повязки – у одного на голове, у другого на руке. Они шли мимо, не глядя по сторонам и такие молчаливые, что, если б не ритмичный топот ног, их вполне можно было бы принять за привидения.

– Смотрите на них хорошенько, – послышался мурлыкающий голос Ретта. – Потом сможете рассказывать своим внукам, что видели в отступлении последний оплот Победного и Славного Дела.

Внезапно она возненавидела его, возненавидела всеми силами души и той ненавистью, перед которой даже страх сделался смешным и маленьким зверьком. Она понимала, что ее безопасность – и всех, кто находится там в фургоне, – целиком зависит от него, от него одного, и все равно ненавидела его за презрительную насмешку над этими оборванными шеренгами. Она подумала о покойном Чарлзе и об Эшли, который тоже, может быть, уже лежит в земле, и обо всех тех веселых, галантных и храбрых молодых людях, гниющих теперь в каких-то жалких ямках и неглубоких могилах, и забыла, что сама тоже когда-то считала их дураками. Она не могла говорить – только ненавидеть. Она буравила его яростным взглядом, полным ненависти и отвращения.

Когда проходили последние солдаты, какое-то щуплое существо среди замыкающих, волочившее свою винтовку прикладом по земле, вдруг пошатнулось, остановилось и тупо, как лунатик, уставило пустой, невидящий взгляд в спины уходящим. Ростом солдатик был со Скарлетт, чуть выше своей винтовки, а чумазая, мрачная физиономия еще не успела украситься бородой. Шестнадцать, никак не больше, некстати подумала Скарлетт. Из самообороны, наверное, или просто школьник, удрал из класса в армию.

Пока она его разглядывала, колени у мальчишки медленно подогнулись, и он осел в дорожную пыль. От последнего ряда, не говоря ни слова, отделились двое и вернулись к нему. Один, высокий, тощий, как жердь, с черной бородой до поясного ремня, молча передал второму свою винтовку и мальчишкину тоже. Потом присел и вскинул парня себе на плечи – получилось это у него на вид легко, как у жонглера. Но плечи согнулись под весом парнишки, и он медленно двинулся за отступающей колонной. А мальчонка, жалкий, разозленный, как ребенок, над которым взрослые вечно измываются и жить не дают, орал визгливо:

– Отпусти меня! Поставь на землю, черти тебя подери! Отпусти, говорю! Я и сам могу идти!

Бородач не отвечал, просто тащил его на себе, пока они не скрылись за поворотом.

Ретт странно притих, отпустил вожжи, сидел и смотрел вослед ушедшим, красивое бронзовое лицо приобрело на удивление угрюмое выражение. И тут совсем рядом с ними раздался страшный треск рушащихся опор, и Скарлетт увидела, как тонкий язычок огня быстро облизал крышу склада, в тени которого они так уютно устроились. Узкие вымпелы, а за ними – развернутые боевые знамена пожара победно взвились в небо над головой. От дыма жгло и щипало в носу, Присси с Уэйдом закашлялись, малыш тоже издал какой-то звук – похоже, чихнул.

– О, ради бога, Ретт! Вы с ума сошли? Быстро, быстро отсюда!

Ретт обошелся без слов. Он резко стеганул лошадь сломанной веткой и заставил ее дернуться вперед. Со всей скоростью, на какую оказалась способна заезженная кляча, возок затрясся и запрыгал, переваливаясь через колеи Мариетты. Прямо перед ними зиял огненный тоннель – дома полыхали по обеим сторонам короткой, узкой улочки, ведущей к железнодорожному полотну. И они ринулись в это жерло – слепящий свет, ярче дюжины солнц, дыхание адского пекла, обжигающее кожу, треск, грохот и рев пламени в ушах. Кажется, целую вечность они провели в этих огненных муках, а потом – резко, неожиданно – снова попали в полутьму.

Пока они бешено неслись по улице и переваливались через рельсы, на другую сторону железной дороги, Ретт автоматически нахлестывал кнутом. У него был непривычно отсутствующий, рассеянный вид; он словно забыл, где он и почему. Широкие плечи ссутулились, челюсти крепко стиснуты – о чем-то он напряженно думает, и мысли у него в голове бродят не очень приятные. От жаркого огня пот ручьями струился у него по лбу и по щекам, но он лицо не вытирал.

Они толкнулись в боковую улочку, потом свернули в другую, в третью и продолжали петлять узкими проездами и проулками, так что Скарлетт совершенно утратила представление о том, куда, собственно, их занесло и где север, а где юг. Рев пожара постепенно замер позади. А Ретт все еще не заговорил. Только размеренно взмахивал кнутом. Красное зарево в небе бледнело и таяло, и на дороге сделалось так темно, так страшно, что Скарлетт рада была бы хоть словечку, любому слову от него, пусть даже глумливому, оскорбительному… Но он не заговорил.

Ладно, не все ли равно, молчит или нет, она благодарна Небесам уже за то, что он есть, он рядом, а его присутствие – это большое утешение. Как хорошо иметь рядом мужчину, можно тесно к нему прильнуть и ощутить твердый комок мускулов на руке; и знать, что он стоит между нею и неведомыми ужасами… пусть даже он просто сидит здесь и красуется.

– О, Ретт, – прошептала она, сжимая его руку, – что бы мы делали без вас? Я так рада, что вы не в армии.

Он повернул к ней голову и одарил взглядом – одним только взглядом, от которого она тут же выпустила его руку и опять съежилась. Никакой насмешки в этом взгляде не было. В нем была прямота, открытость, даже злость и… что-то похожее на смущение. Он скривил губы и отвернулся. Довольно долго они тряслись в своей колымаге молча, тишину нарушало лишь слабое вяканье младенца да сопение и фырканье Присси. Когда у Скарлетт лопнуло терпение, она повернулась и больно ее ущипнула, отчего девчонка взвизгнула во весь голос, а потом опять погрузилась в боязливое молчание.

В конце концов, после очередного поворота направо, они выехали на довольно широкую и ровную дорогу. Дома попадались теперь редко и отстояли далеко от дороги, смутными пятнами выделяясь на фоне сплошных лесов.

– Мы за городской чертой, – скупо обронил Ретт, натягивая поводья, – и на главной дороге к Раз-и-Готово.

– Скорее! Не останавливайтесь!

– Пусть животное дух переведет. – Затем, повернувшись к ней, Ретт проговорил тягуче: – Скажите, Скарлетт, вы по-прежнему решительно настроены на это безумство?

– На что?

– Вы по-прежнему стремитесь добраться до «Тары»? Это самоубийственно. Между вами и «Тарой» – кавалерия Стива Ли и армия янки.

Боже милостивый! Это что же такое – он отказывается везти ее домой? После всех ужасов, через которые она прошла за этот кошмарный день?

– Да, я хочу, да! Ретт, ну пожалуйста, поедемте скорей. Лошадь вовсе не загнана.

– Минутку. Этой дорогой вам до Джонсборо не доехать. Нельзя держаться железнодорожных путей: тут весь день шли сражения, к югу от Раз-и-Готово. Вам известны другие пути – не через Джонсборо и Раз-и-Готово? Может быть, просеки, как раз для маленького фургона, или хотя бы хорошие тропы?

Скарлетт обрадовалась:

– Конечно! Если б нам только подобраться поближе к Раз-и-Готово, то я знаю, где ответвляется проселок от главной дороги на Джонсборо. Он там милями петляет по округе. Мы с папой сколько раз там ездили. А выходит он прямо у дома Макинтошей, оттуда рукой подать до «Тары», всего миля.

– Хорошо. Может быть, вы сумеете благополучно миновать этот участок, до Раз-и-Готово. Генерал Стив Ли находился там всю вторую половину дня, прикрывая отступление. Может быть, янки еще туда не подошли. Может быть, вы сумеете там проехать, если люди Стива Ли не отнимут у вас лошадь.

– Я?.. Я сумею там проехать, я?

– Да, вы. Именно. – Голос был груб.

– Но, Ретт… А вы? Разве вы не собираетесь везти нас в «Тару»?

– Нет. Я собираюсь здесь вас покинуть.

Что за дичь! Совершенно сбитая с толку, она посмотрела на мертвенно-серое небо над головой; на темные массы деревьев по бокам, сжимающие их наподобие тюремных стен; обернулась к перепуганной кучке беспомощных существ в фургоне и наконец перевела взгляд на него. Уж не безумна ли она сама? А может быть, она не так поняла, недослышала?

Вот теперь он усмехнулся. В слабом свете ей только и было видно что блеск его белых зубов да прежнее глумливое выражение глаз.

– Вы нас оставляете? И куда же вы направляетесь?

– Я направляюсь, моя прелесть, в армию.

Она вздохнула с облегчением и досадой. Нет, ну самое время шутить! Ретт – в армии! После того, что он говорил насчет тупых дураков, которые отдали жизнь, купившись на барабанную дробь и призывные речи ораторов. Про глупцов, которые пошли убивать друг друга, чтобы люди мудрые могли делать деньги.

– Ох, я готова придушить вас! Надо же было так меня напугать! Ну, все, поехали.

– А я не шучу, дорогая моя. И мне больно, Скарлетт, что моя жертва не подняла ваш боевой дух. Где же ваш патриотизм? Где любовь к Нашему Славному Делу? А ведь у вас появился редкий шанс напутствовать воина: велите мне вернуться со щитом или на щите. Только напутствуйте быстро, а то мне нужно время, дабы произнести бравый спич перед отбытием на театр военных действий.

Его протяжная, манерная речь вязла в ушах. Просто тарабарщина! Он над ней издевается, это ясно. Но вот что странно – он издевается и над самим собой, и это тоже было ей понятно. О чем он тут вообще рассуждает? При чем здесь патриотизм, щиты какие-то, бравые спичи? Быть не может, чтобы он на самом деле об этом думал. Невероятно, чтобы он мог так легко, так жизнерадостно ни с того ни с сего заявить, что бросает ее. Оставляет здесь, на темной дороге, с умирающей, может быть, женщиной, со слабеньким новорожденным, с глупой черной девчонкой и перепуганным ребенком, оставляет их всех на нее, когда кругом бои, дезертиры, янки и бог знает что еще.

Однажды, когда ей было шесть лет, она упала с дерева, хлопнулась плашмя, животом. Она до сих пор помнит ту тошнотворную, полуобморочную минуту, когда казалось, что душа рассталась с телом, и неизвестно, вернется ли обратно. Сейчас, глядя на Ретта, она испытывала то же, что и тогда. Она была не человек – просто бездыханное, оглушенное тело. И такое ощущение, что вот-вот вырвет.

– Ретт, вы меня разыгрываете!

Она завладела его рукой, притянула к себе и неожиданно расплакалась – крупные слезы закапали ей на сжатый кулачок. Он поднял ее руку и легонько прикоснулся к ней губами.

– Эгоистична до конца, так ведь, моя радость? Все мысли – только о собственной драгоценной персоне, а вовсе не о доблестной Конфедерации. Подумайте лучше, как сердечно будут рады наши войска моему явлению в двенадцатом часу ночи. – Он произнес это со щемящей нежностью.

Она принялась ныть и взывать к жалости:

– О, Ретт, вы не можете так поступить со мной? Почему вы от меня уходите?

– Почему? – Он засмеялся, забавляясь. – Может быть, из-за предательской сентиментальности, которая таится во всех нас, южанах. А может быть… может быть, оттого, что я пристыжен. Кто знает?

– Пристыжен! Да вы должны сгореть от стыда. Бросить нас здесь, одних, беспомощных…

– Скарлетт, дорогая! Это вы-то беспомощны? Человек столь себялюбивый и целеустремленный, как вы, просто не может быть беспомощен. Если вы окажетесь у янки – пусть молят Бога о спасении.

Пока она смотрела на него в тупом замешательстве, он резким прыжком соскочил с козел и обошел фургон с ее стороны.

– Вылезайте! – приказал он.

Она непонимающе на него таращилась. Он бесцеремонно и крепко подхватил ее под мышки, и она перелетела на землю, рядом с ним. Не ослабляя хватки, он оттащил ее на несколько шагов от фургона. В туфельки сразу набились мелкие камешки и песок, ногам было больно. Жаркая ночная тьма окутывала их. Или это сон?

– Я не прошу вас понять или простить. Не простите – что ж, так мне и надо, потому что я и сам никогда не пойму и не прощу себе этого идиотизма. Я разозлился, обнаружив в себе такую прорву донкихотства. Однако наша прекрасная Родина, наш Юг, нуждается в каждом мужчине. Разве не так говорил наш храбрый губернатор Браун? Но не в этом дело. Я ухожу на войну. – Он вдруг рассмеялся – легко, свободно и звонко, так что стены лесов ответили ему эхом. – «Я не любил бы так тебя, о милая, не будь мне честь дороже». Какой спич, в самую точку, правда? И уж конечно, лучше, чем я сам сумел бы сочинить для такого случая. Ведь я люблю тебя, Скарлетт, действительно люблю, вопреки тому, что наговорил однажды вечером у вашего крыльца. Месяц назад… – Тягучий, напевный голос ласкал, и руки тоже – теплые сильные руки, они скользили беспрепятственно по ее рукам. – Я люблю тебя, Скарлетт, мы с тобой одной крови, мы так похожи, оба перебежчики, да, милая, мы эгоисты, мошенники, удачливые плуты. И ни одному из нас нет дела до того, что весь мир летит в тартарары – пока нам самим хорошо и покойно.

Плавная речь лилась во тьме, Скарлетт слышала слова, но они не укладывались в сознании. Она устало пыталась свыкнуться с жестокой правдой, что он сейчас бросит ее здесь одну, а впереди – янки. В голове крутилась одна мысль: «Он меня оставляет. Он уходит». Одна мысль – и никаких эмоций.

Его руки обняли ее за талию и за плечи, она ощутила твердые мышцы его бедер у своего тела, пуговицы его сюртука вдавились ей в грудь. Какие-то новые чувства, смятение, испуг затопили ее жаркой волной, уводя от реальности – время, место и обстоятельства вдруг перестали существовать для нее. Она сделалась мягкой и податливой, как тряпичная кукла, она висела у него на руках, слабая и безвольная, а крепкие, сильные руки ее поддерживают, и это так приятно…

– А теперь вы не хотите переменить свое мнение о том, что я сказал месяц назад? На свете нет сильнее стимулов, чем опасность и смерть. Будьте же патриоткой, Скарлетт. Подумайте, с какими приятными воспоминаниями вы могли бы послать солдата навстречу смерти.

Он уже целовал ее, усы щекотали и покалывали ей рот, целовал без спешки, горячими медлительными губами, как будто у него целая ночь впереди. Чарлз никогда не целовал ее так. И никогда от мальчишеских поцелуев Тарлтонов и Калвертов ее не бросало то в жар, то в холод, не повергало в трепет, вот как сейчас. Он запрокинул ей голову, немного отклонил назад, и губы его отправились в путешествие вдоль горла, туда, где камея скрепляла баску лифа.

– Сладкая, – шептал он, – милая…

Она различила в потемках смутные очертания фургона и услышала дрожащий, плачущий голосок сына:

– Ма-амочка! Уэйду стра-а-ашно!

В затуманенное, поплывшее сознание вернулся рассудок – мгновенно и грубо вернулось все то, о чем она в какую-то минуту совершенно забыла. А теперь она вспомнила, что ей тоже страшно и что Ретт оставляет ее, оставляет ее одну, чертов хам! И что хуже всего, он еще имеет наглость стоять тут посреди дороги и оскорблять ее непристойными предложениями! Непревзойденный нахал! Неистовая ярость вспыхнула в ней и придала сил. Она распрямила спину и одним рывком вывернулась из его объятий.

– Ах ты, гад! – крикнула Скарлетт, стараясь придумать, как бы похуже, похлестче обозвать его, ведь слышала же она, как Джералд поносил мистера Линкольна, Макинтошей и своих упрямых мулов, но те слова не годились. – Подонок, трус, скунс вонючий, вот ты кто!

Но совсем уж сокрушительного слова найти не удавалось, тогда она размахнулась и, собрав оставшиеся силы, залепила ему звонкую оплеуху, причем попала по губам. Он отшатнулся, непроизвольно поднес руку к лицу.

– А, – только и сказал он.

С минуту они молча стояли друг перед другом, Скарлетт его почти не видела, только слышала тяжелое дыхание – и свое тоже, она ловила ртом воздух, как после быстрого бега.

– Они были правы! Все кругом были правы! Вы не джентльмен.

– Милая моя девочка, – откликнулся он, – вы неадекватны.

Она поняла, что он опять смеется над ней, и это подстрекнуло ее.

– Пошел прочь! И поскорее! И никогда больше не попадайся мне на глаза! Надеюсь, пушечный снаряд угодит прямо в тебя! И разорвет тебя на тысячу кусков! И…

– Дальнейшее не имеет значения. Но главная идея мне ясна, я ей последую. Когда я принесу свою жизнь на алтарь Отечества, надеюсь, вы испытаете все же укор совести.

Она услышала его смешок; он отвернулся и подошел к фургону. Голос у него сразу изменился – он обращался к Мелани и потому был учтив и очень уважителен.

– Миссис Уилкс?

Ему ответил из фургона боязливый голос Присси:

– Господи помилуй, капитан Батлер! У мисс Мелли сделался вроде как обморок, еще вон тама.

– Но она не умерла? Она дышит?

– Да, са-а, она дышит.

– Может быть, для нее так даже лучше. Будучи в сознании, едва ли она сумела бы пережить такую боль. Заботься о ней хорошенько, Присси. Это вот тебе, чтоб держала нос выше. И не старайся казаться глупее, чем ты есть.

– Хорошо, са-а. Спасибо, са-а.

– До свиданья, Скарлетт!

Она поняла, что он обернулся к ней и ждет, но промолчала. Ее душила ненависть. Дорожный щебень захрустел под его сапогами. Перед ней замаячил расплывчатый плечистый силуэт, казавшийся во тьме еще крупнее. Потом он пропал, растаял в ночи. Какое-то время еще слышался звук шагов, потом и он замер вдали.

Она медленно, на негнущихся ногах побрела к фургону.

Почему он ушел, зачем ему эта тьма, эта война, это Дело, уже проигранное? Зачем ему этот безумный мир? Почему он ушел – Ретт, который любил наслаждения, женщин, вино, хорошую кухню, ценил удобства, мягкую постель, тонкое белье и отличную кожу? Ретт, ненавидевший Юг и глумившийся над тупицами, которые за него сражались? И вот теперь он сам ступил своими надраенными сапогами на этот горький путь, где голод без устали будет гнаться за тобой большими шагами, где смертельная усталость, болезни и раны, а сердце ноет, как волк на луну. А в конце этого пути – гибель. Ему незачем было уходить. Он жил богато, спокойно, с комфортом. Но он ушел, оставив ее одну в черной слепой ночи, а между нею и домом – армия янки.

Теперь-то она вспомнила все бранные слова, которыми хотела обозвать его, но слишком поздно. Она прислонилась головой к поникшей шее лошади и заплакала.

Глава 24

Скарлетт проснулась от нестерпимого блеска солнечных лучей, проникавших сквозь листву над головой. Она не сразу сообразила, где находится и почему спит в такой неудобной позе, зачем так скрючилась, теперь и не разогнуться. Утреннее солнце слепило глаза, твердые борта тележки жестко упирались в тело, и что-то тяжелое придавило ноги. Она ухитрилась сесть и обнаружила, что тяжелое – это Уэйд, устроившийся спать головой у нее на коленях, что почти рядом с ее лицом лежат голые ноги Мелани, а под сиденьем свернулась клубочком, как черная кошка, Присси, с младенцем под боком. Тут-то уж вспомнилось все.

Она вскочила на сиденье и быстренько осмотрелась вокруг. Слава богу, в пределах видимости никаких янки. И за ночь на их укрытие никто не наткнулся. В памяти всплыло все их кошмарное путешествие, все, что было после того, как шаги Ретта замерли вдали. Эта бесконечная ночь, черная дорога, по которой они тряслись, вся в колдобинах и валунах, с глубокими канавами по обеим сторонам, куда фургон так и норовил соскользнуть, а они с Присси (с ума сойти, откуда только силы берутся от страха!) толкают телегу из канавы. Вспомнила с содроганием, как приходилось заворачивать упирающуюся лошадь в лес или в поле, когда слышалось приближение солдат – неизвестно, друзей или врагов, и как мучительно замирало сердце, что вдруг кто-нибудь кашлянет или чихнет или Уэйд примется за свою икоту и выдаст их присутствие идущим по дороге людям. Ох, эта мрачная, темная дорога и люди, подобные призракам, тихие голоса, приглушенный мягкой землей топот множества ног, слабое позвякивание упряжи, скрип натянутых до предела ремней… А тот жуткий случай, когда хворая кляча заартачилась, и они затаились, не дыша, на обочине, а мимо шла кавалерия, лязгали по ухабам легкие орудия, и все это было так близко, что казалось – протяни руку, и кого-нибудь коснешься, настолько близко, что в нос било крепким, застарелым запахом пота от солдатских тел.

Когда же наконец они приблизились к Раз-и-Готово, огни бивачных костров подсказали ей, где стоит арьергард Стива Ли в ожидании приказа оставить позиции. Она пустилась в обход, кружным путем, и с милю они переваливались по пашне, пока за спиной не видно стало отсветов костров. Но тут она поняла, что заблудилась, и горько расплакалась, что не может отыскать в потемках дорожку для маленького фургона, которую ведь прекрасно же знала! Конечно, они все-таки выбрались на тропу, однако здесь их постигло новое несчастье – лошадь упала в колею и отказывалась двигаться, отказывалась даже подняться, хоть они с Присси и тянули ее изо всех сил за узду.

Скарлетт отступилась, распрягла конягу, всхлипывая от усталости, забралась в тележку и вытянула свои сбитые, ноющие ноги. Вроде бы перед тем, как закрыть глаза, она слышала голос Мелани, слабенький, извиняющийся голосок:

– Скарлетт, можно мне воды, пожалуйста…

Она ответила:

– Тут нету… – и провалилась в сон, даже не договорив.

А теперь вот уже утро, и мир вокруг тих и спокоен, весь в зелени и золотых солнечных лучах. И не видно никаких солдат. Она проголодалась, пить хотелось нестерпимо, все у нее болело, затекло и занемело, и возникал вопрос: как это она, Скарлетт О’Хара, не представлявшая себе отдыха иначе как на тонких простынях и в кровати с мягчайшей периной, – как это она вдруг уснула, словно простая полевая работница, прямо на голых досках?

Ослепшая от яркого света, она перевела взгляд на Мелани и ахнула, ужаснувшись. Мелани лежала недвижная и белая – ну прямо покойница. Скарлетт даже подумала, уж не умерла ли она незаметно. Выглядела она как мертвая. Мертвая старая женщина, с измученным лицом и спутанными, сбившимися в колтун волосами. Потом Скарлетт различила все-таки слабые признаки дыхания и с облегчением поняла, что эту ночь Мелани пережила.

Сделав ладошку козырьком, Скарлетт осмотрелась. По всей вероятности, они провели ночь под деревьями в чьей-то усадьбе, перед домом, вот и подъездная дорожка, посыпанная песком и гравием, убегает в кедровую аллею.

«О, так это же усадьба Мэллори!» Скарлетт обрадовалась, и сердце подпрыгнуло при мысли о друзьях и о помощи.

Но над усадьбой повисла тишина сродни могильной. Вся лужайка, с травой и кустиками, была изрезана колесами, истерзана, изрыта копытами и безжалостными сапогами, дико носившимися взад и вперед, так что ухоженная земля превратилась в сплошное месиво. Скарлетт подняла взгляд дальше, в сторону дома, но вместо белого, осанистого, старинного особняка, так хорошо ей знакомого, увидела только длинный прямоугольник почерневшего гранитного фундамента и две высоких трубы на заднем плане, просвечивающие своим закопченным кирпичом сквозь скрученную, обугленную листву деревьев.

Скарлетт сделала глубокий, судорожный вздох. Что, если и в «Таре» она найдет такое же молчаливое и мертвое? Если и там все сровняли с землей?

«Нет, сейчас мне нельзя об этом думать, – приказала она себе. – Нельзя даже мыслей таких допускать. Стоит только начать об этом думать, и я опять поддамся панике». Но вопреки рассудку сердце забилось, затрепетало и каждым толчком как будто говорило: «Домой! Скорей! Домой! Скорей!»

Пора было снова двигаться в путь, но сначала нужно отыскать какой-нибудь еды и воды, самое главное – воды! Скарлетт растолкала Присси. Девчонка вытаращила глупые со сна глазищи и непонимающе завертела головой.

– Ей-богу, мисс Скарлетт, я уж и не чаяла проснуться, разве что в райских кущах.

– Ну, тебе туда путь не близкий, – утешила ее Скарлетт, стараясь уложить неприбранные волосы в некое подобие прически.

Лицо у нее уже было в испарине, все тело – мокрое от пота. Она чувствовала себя грязнулей, неряхой, похоже, даже запах противный. Платье мятое – а каким оно еще может быть, если в нем спать?! И сама она казалась себе такой же помятой, старой и жалкой – она устала, как никогда в жизни. От непривычных ночных упражнений теперь болели при малейшем движении даже те мускулы, о существовании которых она и знать не знала. Да еще как болели!

Она бросила взгляд на Мелани и увидела, что у нее открыты глаза. Совершенно больные глаза, с лихорадочным блеском, глубоко ввалившиеся и с черными кругами. Разлепив потрескавшиеся губы, Мелли прошептала умоляюще:

– Воды…

– Вставай, Присси! – приказала Скарлетт. – Мы с тобой пойдем к колодцу за водой.

– Ой, ну как же, мисс Скарлетт! А за нами не погонются? А не то еще там мертвец какой лежит?

– Вот я сейчас тебя сама погоню хорошей хворостиной. Живо из фургона! – пригрозила Скарлетт, не имевшая настроения препираться, и первой неловко спустилась на землю.

Только теперь она вспомнила про лошадь. Господи, помоги! А вдруг лошадь ночью подохла? Она уж и тогда готова была испустить дух – почему Скарлетт и распрягла ее. Обежав фургон, Скарлетт увидела старого одра. Он лежал на боку. Если он умер, она пошлет Богу проклятия и умрет тоже. Это в Библии было, там кто-то точно так и поступил. Послал Богу проклятие и умер. Она прекрасно понимала того человека. Но лошадь оказалась жива – еле дышит, глаза полузакрыты, но жива. Хорошо, ей тоже воды не помешает.

Присси безо всякого желания выбралась из фургона, сопровождая каждое движение душераздирающими стонами, и робко, бочком-бочком, потащилась следом за Скарлетт по кедровой аллее. За пожарищем стояли в ряд беленые хижины рабов, молчаливые, покинутые, и деревья склоняли над ними свои ветви. Между хижинами и закопченными развалинами они нашли колодец, сохранилась и крыша над ним, и ведро болталось в глубине. Общими усилиями они потянули за веревку, и, когда из темной глубины показалось ведро, полное холодной, играющей на солнце воды, Скарлетт наклонилась над ним, потянулась к нему губами и стала пить – сопя и захлебываясь, фыркая от радости и поливая водой всю себя.

Она пила и пила, пока Присси не разнылась:

– Ну а я-то, я ведь тоже пить хочу, мисс Скарлетт.

Это заставило ее вспомнить и о других.

– Отвяжи веревку, возьми ведро и отнеси к фургону. Дашь там всем напиться, остальное – лошади. Тебе не кажется, что мисс Мелли должна кормить ребенка? Он же с голоду умрет.

– Дак у мисс Мелли нет молока – и не будет.

– Откуда ты знаешь?

– Навидалась я эдаких-то.

– Не смей при мне рожи корчить! Что ты развоображалась, ах, знаток какой! Вчера ты и вот столечко не знала, как дети рождаются. Давай живей. А я пойду попробую поискать чего-нибудь съестного.

Поиски оказались пустой затеей, правда, в саду нашлось несколько яблок. Солдаты успели здесь побывать раньше ее, и на ветках уже ничего не осталось. А падалица почти вся была с червоточиной. Она выбрала получше, положила себе в юбку, а обратно пошла по мягкой земле, собирая по пути в свои легкие туфельки все мелкие камешки и колючки. Почему она не подумала вчера надеть какую-нибудь обувь поосновательней? Почему не взяла с собой шляпу от солнца? Почему не взяла чего-нибудь поесть? Она вела себя как дура. Хотя, конечно, она думала, Ретт обо всем позаботится.

Ретт! Она сплюнула на землю, потому что само это имя имело дурной привкус. Как же она его ненавидит! Он достоин всяческого презрения! А она – она стояла там, на дороге, и позволяла ему целовать себя! Ей почти понравилось это. Нет, вчера вечером она точно сошла с ума. Какой же презренный тип!

Вернувшись, она оделила всех яблоками, остальные бросила в задок фургона. Лошадь уже стояла на ногах, но вода, похоже, не слишком освежила ее. При дневном свете она смотрелась гораздо хуже, чем накануне вечером. Кости крупа торчат, как у старой коровы, ребра – стиральная доска, а спина – сплошная болячка. Запрягая лошадь, Скарлетт по мере возможности старалась не притрагиваться к шкуре. А вставляя удила, увидела, что конь-то практически беззубый. В общем, древность, как эти холмы. А Ретт, когда подался в конокрады, почему, интересно, не увел чего-нибудь получше?

Скарлетт устроилась на сиденье и взмахнула прутом орешника. Лошадь астматически вздохнула и тронулась с места, но брела так медленно, что Скарлетт, будь она одна, пешком обогнала бы ее без особых усилий и на любой дистанции. О, если б на ней не висели Мелани, Уэйд, младенец и Присси! Как легко, как живо она дошла бы до дому! Да что там дошла, она бы бегом пробежала всю дорогу – в «Тару», к матери.

Отсюда до дому миль пятнадцать, не больше, но путешествие со скоростью этой старой клячи займет весь день. Придется же еще и останавливаться, давать ей передышку. Целый день! Она посмотрела вниз, на красную дорогу, изрезанную глубокими колеями – тут везли орудия, ехали санитарные кареты. Пройдут многие часы, прежде чем она узнает, уцелела ли «Тара» и там ли Эллен. Долгие часы, пока не закончится эта изматывающая поездка под палящим сентябрьским солнцем.

Скарлетт оглянулась назад, на Мелани. Она лежала, страдальчески зажмурив глаза от яркого света. Рывком распустив завязки капора, Скарлетт швырнула его Присси:

– На, положи ей на лицо. Защитит глаза от солнца.

Непокрытую голову скоро напекло, солнце немилосердно било прямо в лицо, и она подумала: «Еще и день не кончится, а я буду похожа на цесаркино яйцо – вся в веснушках».

Никогда в жизни она не выходила из дому без шляпки или вуали, а ручки у нее оттого такие нежные, беленькие и в ямочках, что она ни разу не бралась за вожжи без перчаток. Зато теперь она выставила себя на солнце во всей красе: фургон разваливается, кляча еле бредет, и сама она вся грязная, потная, голодная, а что поделаешь? Только и остается плестись черепашьим шагом по опустевшим, заброшенным землям. Как мало времени прошло с тех пор, когда она жила в покое и без забот! Совсем еще недавно и она, и все вокруг считали, что Атланта не может пасть, что на землю Джорджии никогда не ступит враг. Но маленькое облачко, что появилось на северо-западе четыре месяца назад, выросло в мощную грозовую тучу, а потом разразился грохочущий, воющий торнадо, он смел с лица земли весь ее мир, выковырнул ее из прежней уютной жизни и бросил на этой дороге, как на краю света – в самой сердцевине одиночества и запустения.

Цела ли еще «Тара»? Или «Тару» тоже унесло этим опустошающим ветром, промчавшимся над Джорджией?

Она тронула кнутом наболевшую спину лошади, понуждая ее хоть немного ускорить шаткий ход колес; фургон, как пьяный, переваливался с боку на бок по ухабистой разбитой дороге.

В воздухе стояла смерть. Лучи предзакатного солнца высвечивали с детства памятные поля, перелески, кустарники; они были зелены, и тихи, и накрыты необычайным, неземным покоем, отчего сердце Скарлетт наполнилось диким ужасом. Каждый пустой дом, каждая воронка от снаряда, каждая печная труба, неестественно высоко торчащая среди почерневших от огня и дыма руин, пугали ее все сильнее. С прошлой ночи они не встретили ни единого живого существа – ни человека, ни животного. Мертвые – да, были. Мертвые мужчины, мертвые лошади и мулы. Они лежали у дороги, смердящие, покрытые тучами мух. Но живых – никого. Ни далекого мычания коров, ни птичьего щебета, ни даже шелеста ветра в листве. Только усталое «шлеп-шлеп» лошадиных тяжелых ног да слабое попискивание Меллиного дитяти нарушали тишину.

Вся округа лежала словно скованная злым наваждением. Или того хуже, подумала Скарлетт – и холодные мурашки побежали по спине, – как знакомое и любимое лицо матери, прекрасное и обретшее покой после смертных мук. Ей показалось, что лес, когда-то знакомый и дружелюбный, теперь полон призраков. Тысячи людей пали в боях у Джонсборо. Они здесь, в этом лесу, где косые низкие лучи закатного солнца жутковато проглядывают сквозь недвижную листву, они все здесь – друзья и враги, окружили хлипкий фургончик, вперились в нее глазами, слепыми от крови и красной пыли, остекленевшими, страшными глазами.

«Мамочка! Мама!» – беззвучно кричала Скарлетт. Только бы добежать до Эллен! Если бы только – Господи, сотвори чудо! – «Тара» стояла еще на земле и можно было бы подъехать длинной кедровой аллеей, и войти в дом, и увидеть нежное, милое лицо матери, хоть бы раз еще почувствовать, как ее мягкие, умные руки отводят страх, ухватиться руками за материнские юбки и зарыться в них лицом… Мама бы знала, что делать. Мама не даст умереть Мелани с ребенком. Она прогонит всех призраков, все страхи отведет спокойным своим: «Тихо! Тихо! Ш-ш-ш!» Но мама больна, может быть, умирает.

Скарлетт прошлась кнутом по многотерпеливой шкуре лошади. Им нужно быстрее! Целый день они ползли этой бесконечной дорогой, по жаре! А скоро наступит вечер, ночь, и они будут совсем одни в этой пустыне, а вокруг – мертвецы. Она крепко взялась за вожжи стертыми в кровь ладонями и яростно стала нахлестывать лошадь, а руки жгло огнем при каждом движении.

Добраться бы только до добрых объятий «Тары» и Эллен и сбросить ношу, слишком тяжелую, непосильную для ее юных плеч – умирающую женщину, угасающего младенца, своего собственного голодного малыша, перепуганную негритянку… Они все ищут в ней силу, смотрят на нее как на поводыря или пастыря, они видят в прямой ее спине мужество, которым она не обладает, и выносливость, которая давно иссякла.

Выдохшаяся лошадь никак не отвечала ни кнуту, ни вожжам. Продолжала себе ковылять, еле волоча ноги, спотыкаясь на каждом камне и пошатываясь на ходу, того и гляди подогнутся колени. И однако же, с наступлением сумерек они добрались до заключительного этапа своей долгой поездки. Кружной путь по узкому лесному проселку закончился, они вывернули на главную дорогу. Теперь до «Тары» всего миля!

Впереди темной массой поднималась живая изгородь, отмечавшая начало владений Макинтоша. Проехав немного подальше, Скарлетт придержала лошадь напротив дубовой аллеи, что вела от дороги прямо к дому старого Энгуса Макинтоша. Она вглядывалась в синеющие сумерки, пытаясь увидеть, что там, в конце двух ровных рядов вековых деревьев. Всюду темно. Ни единого огонька – ни в доме, ни в хижинах. Напрягая зрение, приспосабливаясь к полутьме, она смутно различила картину, ставшую привычной за этот длинный, страшный день: две высоких трубы, торчащие подобно гигантским могильным камням над руинами дома, и выбитые, обгорелые окна, что смотрят из стен незрячими, пустыми глазами.

– Хэлло-о-о! – крикнула она, собрав все силы. – Хэлло-о!

Обезумевшая от страха Присси вцепилась в нее когтистой лапкой, Скарлетт резко обернулась и увидела, что у девчушки глаза сейчас выскочат из орбит.

– Не надо кликать, мисс Скарлетт, не надо! Пожалуйста, не выкликайте больше! – Присси шептала, трясясь и заикаясь. – Никому не ведомо, чего накличете, какое оно вам откликнется. А ну как встанет и подымется…

«Господи, спаси! – Скарлетт вмиг покрылась гусиной кожей. – Господи, спаси. Она ведь права. Что угодно оттуда может явиться!»

Она хлопнула вожжами, понукая лошадь. Последний мыльный пузырь надежды лопнул, наткнувшись на осколки дома Макинтоша. Развалины, покинутое всеми пепелище. Так было и на других плантациях, которые они миновали в этот день. «Тара» расположена всего-то в полумиле отсюда, по этой самой дороге, прямо на пути армии. И «Тару» тоже сровняли с землей, как и все вокруг! Она найдет только почерневшие кирпичи, и звезды будут заглядывать в дом без потолков и крыши. Эллен и Джералд пропали, девочки пропали, Мамми пропала, негры тоже – всех унесло, бог знает куда. И эта сверхъестественная тишина над всем краем.

И что ей в голову взбрела дурацкая эта затея, зачем, вопреки здравому смыслу, она потащила с собой еще и Мелани с этим ее младенцем? Уж лучше им было умереть в Атланте, чем, промучившись целый день под палящим солнцем, в тряской колымаге, найти свою смерть в молчаливых развалинах «Тары».

Да, но Эшли оставил Мелани на ее попечение. «Позаботься о ней». О, этот прекрасный, невыносимо прекрасный день, когда он поцеловал ее на прощание, перед тем как уйти навсегда! «Ты позаботишься о ней, правда? Обещай мне!» Зачем она вообще связала себя таким словом, обернувшимся теперь двойной обузой, теперь, когда Эшли, наверное, нет на свете? Даже в этой дикой безысходности, в запредельной своей усталости, она не переставала ненавидеть Мелани, возненавидела и ее ребенка, чей тоненький, мяукающий голосок все слабее и слабее прорезал тишину. Но она дала обещание, и вот они принадлежат ей, равно как Уэйд и Присси, они целиком на ней, и она должна бороться, драться за них, пока хватит сил, до последнего вздоха.

Можно было бы оставить их в Атланте, сгрузить Мелани у госпиталя, а самой сбежать. Но, сделав так, она уже никогда не смогла бы взглянуть в глаза Эшли, в земной или иной жизни. Сказать ему, что она оставила его жену и ребенка умирать среди чужих людей?

О, Эшли! Где он сейчас, вот прямо сейчас, сегодня вечером, когда она тащится изъезженной дорогой с его женой и младенцем? Жив ли он, думает ли о ней, лежа за высокой оградой Рок-Айленда? Или давным-давно скончался от оспы и гниет где-нибудь в неведомой общей яме, вместе с другими конфедератами?

Натянутые нервы Скарлетт чуть не взорвались от внезапного шума, раздавшегося в подлеске, совсем рядом.

Присси заверещала пронзительно и бросилась плашмя на дно телеги, прямо на младенца. Мелани слабо зашевелилась, нащупывая руками ребенка, а Уэйд зажмурился и сжался в комочек – он так перепугался, что не мог даже закатить рев. Сбоку затрещали кусты под тяжелыми копытами, и от низкого, глубокого «М-м-му-у» у них заложило уши.

– Да это же корова, обыкновенная корова, – хриплым от страха голосом выговорила Скарлетт. – Не глупи, Присси. Смотри, ты придавила маленького, напугала мисс Мелли и Уэйда.

– Нет, это привидение, – скулила Присси, вжимаясь лицом в бортик повозки.

Скарлетт повернулась с нарочитой неторопливостью, взяла ветку орешника, служившую ей кнутом, и огрела Присси по заду. Она сама была так измотанна да вдобавок ослабла от испуга, что не могла терпеть слабости в ком-то еще.

– Ты полная дура. Поднимись и сядь прямо, пока я всю хворостину об тебя не обломала.

Подвывая и постанывая, Присси подняла-таки голову и, взглянув поверх бортика, увидела, что там и правда стоит корова, белая, в рыжих пятнах, стоит и смотрит на них большими глазами – боязливо, но как бы и с надеждой, как бы чего-то хорошего от них ожидая. Корова наклонила голову и опять заревела, громко, как от боли.

– А она не поранилась? Мне кажется, обычно они мычат не так.

– А мне вот кажется, она потому так мычит, что у нее вымя от молока распирает, и очень надобно, чтоб ее подоили, – высказалась Присси, обнаруживая в известной мере способности к наблюдательности и даже выводам. – Похоже, это корова из стада Макинтоша. Ихние ниггеры угнали коров в лес, чтоб янки не нашли, а эта отбилась.

– Вот мы и возьмем ее с собой, – быстро сообразила Скарлетт. – Тогда будет и молоко для малыша.

– Как это вы себе представляете, мисс Скарлетт, – взять корову с собой? Нельзя нам эту корову вести с собой. От коровы не жди добра, ежели она давно не доена. А у ей вымято во как разбухло, прям горит, небось. Оттого она и ревет, и блажит.

– Ну, раз ты так хорошо во всем этом разбираешься, снимай давай свою нижнюю юбку, рви на полоски и привязывай корову к задку фургона.

– Мисс Скарлетт, вы ведь знаете, нету у меня никакой нижней юбки, уж целый месяц нету, а и была бы, я бы ни за что не отдала ее рвать на веревки. И с коровами я никогда не зналась. Я их боюся, коров-то.

Скарлетт отложила поводья и подняла свою юбку. Под ней оказалось облако из лент и кружев, по-настоящему красивый предмет туалета – но это и все, что у нее оставалось. Она развязала тесьму у пояса и спустила юбку к ногам, выбираясь из пышных льняных оборок. Ретт привез ей это полотно и кружево из Нассау с последним рейсом, когда он еще ходил через блокаду, и она целую неделю трудилась над этим произведением белошвейного искусства. Без колебаний она взялась за подол и рванула. Когда нитки не поддавались, она перекусывала их зубами. Скарлетт работала яростно – перегрызала швы, рвала ткань обеими руками, и нижняя юбка быстро превращалась в ворох тряпья – длинными полосами она падала вокруг ног. Кровоточащие, все в волдырях и водянках пальцы слушались плохо, но она управилась – связала тряпки крепкими узлами.

– Обмотай этим концом ей рога, – велела Скарлетт, но Присси уперлась:

– Я коров боюся, мисс Скарлетт! Я ими никогда не занималась. Я не скотница, не из дворовых ниггеров, я из домашних ниггеров.

– Ты – из глупых ниггеров! У папы был плохой день, когда он купил тебя. Это самое худшее, что ему пришлось совершить в жизни. – Скарлетт медленно роняла слова, слишком усталая, чтобы злиться. – А я если когда-нибудь и соберусь с силами поднять руку, то чтоб задать тебе хорошую порку.

«Ну вот, – печально подумала Скарлетт, – я докатилась до того, что произнесла слово «ниггер». А маме такие вещи очень не нравятся, она была бы мной недовольна».

Присси быстро повертела круглыми глазищами: сначала изучила осунувшееся лицо своей хозяйки, а потом – жалобно ревущую корову. Из двух существ Скарлетт показалась ей менее опасной, а потому она покрепче ухватилась за бортик телеги и осталась, где и была.

Скарлетт на негнущихся ногах сползла с сиденья, терпя адские муки от каждого движения. Кстати, в этой компании не одна только Присси «боялася» коров. Скарлетт всегда их опасалась и даже в самом кротком и мирном существе усматривала скрытый злой умысел. Но сейчас не время тютюшкаться с маленькими страхами – тут великие страхи обступают тебя плотной толпой. По счастью, корова повела себя уступчиво и вежливо. Она понимала, что человек сочувствует ее страданиям, от него можно ждать помощи, и не делала угрожающих жестов, пока Скарлетт наматывала ей на рога конец своей бывшей нижней юбки. Другой конец она привязала к задку фургона – надежно, насколько позволили ее израненные пальчики. Но на обратном пути – к сиденью возницы – ей вдруг стало совсем худо. Мир провалился куда-то, она пошатнулась, теряя сознание. Но успела все-таки ухватиться за бортик и удержаться на ногах.

Мелани открыла глаза и, увидев стоящую рядом Скарлетт, прошелестела:

– Дорогая… мы уже дома?

«Мы дома!» При этих словах Скарлетт чуть не расплакалась горючими слезами. Дом! Мелани не знает, что нет у них никакого дома, они одни теперь в безумном, затерянном мире.

– Нет еще, – выдавила Скарлетт, стараясь помягче, сквозь комок в горле. – Но теперь уж недолго осталось. Я вот как раз корову нашла, у нас скоро будет молоко для вас с малышом.

– Бедный мой малыш, – прошептала Мелани и хотела было коснуться его рукой, но сил не хватило дотянуться.

Забраться опять в фургон – эта задача потребовала от Скарлетт всей воли, всей выдержки, всех сил без остатка. Наконец дело было сделано, она подняла вожжи. Лошадь стояла, опустив голову, понурая и безучастная, и с места двигаться не хотела. Скарлетт безо всякой жалости пустила в ход кнут. Хотелось бы, чтоб Бог понял и простил: ведь не так просто она тиранит измученное животное. «Надеюсь, простит, – подумала Скарлетт. – А нет – что ж, мне очень жаль. О чем говорить, «Тара» – вон она, впереди, пройти бы только четверть мили, а потом лошадь может лечь хоть прямо в оглоблях, если ей так захочется».

Все-таки тронулись, поползли, телега скрипела и стонала, грозя развалиться на каждой кочке, корова издавала с краткими промежутками трубный траурный рев. Страдальческое коровье «м-му-у!» скребло по нервам, и Скарлетт не выдержала, остановилась, хотела уж отвязать скотину. Действительно, какой им прок от коровы, если в «Таре» никого не окажется? Сама Скарлетт доить не умеет, да если б и умела, корова очень даже может боднуть того, кто прикоснется к ее наболевшему вымени. Так-то оно так, но все же у нее есть корова. Почему бы и не подержать? Вообще говоря, мало чего другого у нее теперь есть на свете.

Когда наконец они достигли подножия невысокого холма, у Скарлетт даже глаза увлажнились: как раз над ним и находится «Тара»! И тут же сердце оборвалось. Такому дряхлому одру ни за что не одолеть подъема. Ей всегда представлялось, что с этого боку у холма очень длинный, плавный и пологий склон. Правда, это было в те дни, когда она галопировала лихо на своей легконогой кобыле. Но разве может быть, чтобы с тех пор здесь выросла такая круча? Нет, с тяжелым грузом их лошади здесь точно не подняться.

Скарлетт спустилась на землю и взяла лошадь под уздцы.

– Вылезай, Присси! – скомандовала она. – Уэйда тоже забери. Неси его на руках или заставь самого идти. А маленького положи рядом с мисс Мелани.

Уэйд кинулся в рев, икая, всхлипывая и что-то лепеча, из чего Скарлетт разобрала только, что «темно, очень темно, Уэйду страшно».

– Мисс Скарлетт, я не могу идти пешком, у меня ноги все в пузырях, а ботинки каши просят. И не такие уж мы с Уэйдом тяжелые, а…

– А ну, вылезай! Сию минуту вылезай, не жди, чтобы я сама тебя вышвырнула! А если до того дойдет, то знай: я тебя прямо здесь и оставлю, одну и в темноте. Живо, ну!

Присси заскулила, боязливо всматриваясь в черноту деревьев, обступивших дорогу с обеих сторон. Такие-то деревья, они могут запросто ветку протянуть и заграбастать тебя, попробуй только выйти из фургона… Однако, делать нечего, она подложила младенца под бочок к Мелани, слезла на землю, потом потянулась за Уэйдом, вынула его тоже. Мальчик рыдал, тесно прижавшись к своей няньке.

– Пусть замолчит. Сделай что-нибудь! Я этого не вынесу. – Скарлетт говорила резко, она держала лошадь за узду и пыталась сдвинуть ее с места. – А ты, Уэйд, хоть и маленький, но мужчина, вот и будь мужчиной и перестань плакать, не то я подойду и тебя нашлепаю.

«И зачем Бог изобрел детей, – думала она со злостью, кривясь от жестокой боли, потому что вдобавок еще подвернула ногу в потемках. – Вот зачем они – бестолковые, бесполезные, плаксивые, вредные надоеды! И вечно требуют заботы, все время, то одно, то другое».

В этой измотанной душе не находилось места для сочувствия запуганному ребенку – вон Присси волочет его за руку, он там подпрыгивает сбоку, чтобы поспевать за взрослыми, и хнычет, и хнычет – ничего она к нему не могла испытывать, кроме досады, что родила его, и давно приевшегося удивления, что она вообще была когда-то замужем за Чарлзом Гамильтоном.

– Мисс Скарлетт, – зашептала Присси, вцепившись в руку своей хозяйки, – давайте не пойдем в «Тару». Не надо нам туда. Их там нету. Они все ушли. Пропали. Может, и померли – мама моя и все они.

Отзвук собственных мыслей разозлил Скарлетт, она стряхнула прицепившиеся к ней пальцы.

– Тогда давай мне руку Уэйда. А сама можешь усесться прямо здесь и остаться.

– Нет, мэм! Нет, мэм!

– Тогда тихо мне! Умолкни.

Как же медленно тащится лошадь! Пена с лошадиных губ капала ей на руку. Откуда-то из глубин сознания выскочила и стала назойливо повторяться строчка из песни, что они пели дуэтом – Ретт ей подпевал мощным басом. Там было вроде так:

Тяжела поклажа,

И неблизок путь…

Но дальше она не могла вспомнить. Что-то похожее на «ты потерпи денек, другой, не станет легче ноша»… «Ты потерпи шажок, другой, там впереди родимый дом», – упорно стучало в голове.

И вот они одолели подъем, и перед ними возникли дубы «Тары», темной массой четко выписанные на фоне меркнущего неба. Скарлетт торопливо обшарила округу глазами – нет ли где огня. Ни единого.

«Нет их! Ушли. Исчезли», – говорило ей сердце, и в груди разливался холод. Нет их!

Она направила лошадь в подъездную аллею; кедры, сплетаясь ветвями высоко у них над головой, окунули их в полночную темень. Вперившись в конец длинного тоннеля, Скарлетт увидела впереди… увидела или только захотела увидеть? Или это просто обман зрения, злая игра усталых глаз? Впереди виднелось белое пятно, неясное, почти неразличимое. Белые кирпичные стены «Тары»! Дом, ее дом! Милые, родные белые стены, и окна с развевающимися занавесками, и широкие веранды, неужели все это ждет ее там, впереди, за пропастью мрака и уныния? Или ночь сжалилась над ней и милосердно скрывает до поры тот же кошмар, как в доме Макинтоша?

Похоже, аллея растянулась на многие мили; лошадь, подталкиваемая упорной рукой, шлепала копытами все тише и реже. Острый глаз Скарлетт рыскал в темноте. Крыша, кажется, цела. Да возможно ли это… Возможно ли? Нет, исключено. Война не останавливается ни перед чем, даже и перед «Тарой», построенной на века. Не мог этот ураган миновать «Тару».

Потом затененный силуэт стал обретать форму. Скарлетт сильнее потянула лошадь вперед. Там, в конце тоннеля, из темноты выступали белые стены. И не закопченные дымом пожара. «Тара» ускользнула! «Тара» спаслась! Дом! Скарлетт выронила узду и пробежала последние несколько шагов, подскочила к стене, горя желанием прижаться к ней, ощутить ее под рукой. И тут она увидела неясную, расплывчатую тень фигуры, появившейся из черноты веранды и стоящей на верхней ступеньке парадного крыльца. «Тара» не покинута! Кто-то есть в доме.

Крик радости, готовый вырваться из груди, замер в горле. Дом был так темен и тих, и фигура на крыльце не двинулась и не окликнула ее. Что-то не так? А что не так? «Тара» стояла невредимая, только накрытая, как саваном, той же самой тихой жутью, что нависла над всей округой. Человек на ступенях пошевелился. Неловкий и медлительный, он спускался к ней.

– Па? – прошептала она внезапно севшим голосом, почти усомнившись, а он ли перед ней. – Это я, Кейти Скарлетт. Я пришла домой.

Джералд направился к ней, волоча свою негнущуюся ногу; он молчал и двигался как лунатик. Подойдя ближе, он посмотрел на нее недоуменно, словно не верил, что она – настоящая, а не часть его сна. Он поднял руку и положил ей на плечо. Скарлетт ощутила в его руке дрожь – такое впечатление, что он просыпается после кошмарного сна и еще не совсем осознает реальность.

– Дочь, – выговорил он с усилием. – Дочь. – И опять умолк.

«Как же так – он совсем старик!» – подумала Скарлетт.

Плечи у Джералда повисли. Лицо его она толком разглядеть не могла, но в нем совсем не чувствовалось былой живости, знаменитой Джералдовой неутомимости, бьющей через край энергии, жизненной силы. В глазах же, смотревших на нее, было почти то же самое испуганно-оглушенное выражение, как у маленького Уэйда. Просто маленький, сломленный, старый человек.

Теперь ее охватил страх неизвестности: вот сейчас это жуткое выпрыгнет, вынырнет из темноты и накинется на нее. Она оцепенела; она могла только стоять и смотреть на отца, а вал вопросов замирал у нее на губах.

Из фургона донесся слабенький плач, и Джералд с видимым усилием вернулся к действительности.

– Это Мелани и ее малыш, – быстро прошептала Скарлетт. – Она тяжело больна, я взяла ее к нам домой.

Джералд снял руку с ее плеча и распрямил спину. Он медленно приближался к повозке, и в памяти всплыло призрачное видение: вот старый хозяин «Тары» приветствует гостей. Джералд даже сказал те самые слова:

– А, кузина Мелани!

Мелани что-то ответила, очень тихо, не разобрать.

– Кузина Мелани, здесь ваш дом. Усадьба «Двенадцать дубов» сожжена. Вы должны остаться с нами.

Мысль о том, что страдания Мелани еще продолжаются, подтолкнула Скарлетт к действию. Она опять вернулась в настоящее, к насущным заботам: надо уложить Мелани с младенцем в удобную постель, переделать для нее кучу разных разностей, в общем, все, что следует сделать в подобном случае.

– Ее нужно нести. Она не может ходить.

Послышалось шарканье ног, и в черном проеме холла появилась темная фигура. Порк сбежал по ступеням, крича на ходу:

– Мисс Скарлетт! Мисс Скарлетт!

Она обеими руками схватилась за него, прижалась крепко. Порк, неотъемлемая часть «Тары», славный Порк, столь же дорогой сердцу, как родные стены и прохлада коридоров! Она чувствовала его слезы на своих руках, потоки слез, а он охлопывал ее, оглаживал с грубоватой нежностью и все приговаривал:

– Ну, как я рад, что вы вернулись, до чего я рад!

Присси разразилась слезами и бессвязным лепетом:

– Порк, Порк, милый!..

А маленький Уэйд, расхрабрившись от столь явных проявлений слабости со стороны взрослых, немедленно начал канючить:

– Уэйд пить хочет!

Скарлетт поняла, что здесь требуется твердая рука – ее рука.

– Мисс Мелли лежит в фургоне, и беби тоже. Порк, ты должен отнести ее наверх – смотри, осторожно! Устрой ее в задней комнате для гостей. Присси, ты возьмешь ее беби и Уэйда. Ступай с ними в дом и дай Уэйду попить воды. А что Мамми, она здесь? Порк, скажи ей, она мне нужна.

Властные нотки в ее голосе дали Порку заряд энергии. Он подошел к фургону и закопошился у заднего бортика. У Мелани вырвался стон, когда он приподнял ее и потянул с перинки, на которой она пролежала все это время. Но, оказавшись в сильных руках Порка, она успокоилась и, как ребенок, опустила голову ему на плечо. Присси, держа в одной руке младенца, а другой ведя за собой Уэйда, поднялась следом за ними по широким ступеням и скрылась в темном холле.

Скарлетт кровоточащими пальцами поглаживала руку Джералда.

– Как они, па? Получше?

– Девочки поправляются.

И все. Навалилось молчание, и в этом молчании страшная мысль, настолько чудовищная, что ее нельзя было высказать вслух, обрела плоть. Скарлетт не могла, физически не могла выговорить это. Она пыталась проглотить комок, застрявший в горле, но от внезапной сухости у нее как будто спеклось все внутри. Неужели это и есть ответ на пугающую загадку тишины в «Таре»?

Отвечая на невысказанный вопрос, Джералд заговорил.

– А мама… – сказал он и остановился.

– А мама?..

– Ваша мама вчера умерла.

Не выпуская отцовской руки, Скарлетт прошла через просторный холл, который был так привычен, так хорошо знаком ей, что даже в полной темноте она видела его внутренним зрением. Она обходила кресла с высокими спинками, пустую стойку для ружей, старый буфет с выступающими ножками в виде когтистых лап; инстинкт вел ее к маленькому кабинетику в задней части дома, где Эллен обычно сидела за своими бесконечными счетами. И естественно, когда Скарлетт войдет в эту комнату, мама опять будет сидеть там за секретером; она поднимет глаза, и перо повиснет в воздухе; она встанет, окутанная легким, чудесным своим ароматом и шелестом кринолинов, – поднимется встретить свою усталую дочь. Эллен не может умереть, не может она быть мертвой, хоть па и сказал. Сказал и твердит теперь, как попугай, который знает только одну фразу: «Она вчера умерла, она вчера умерла, она вчера умерла»…

Странно, что сейчас она ничего не чувствует, кроме усталости, сковавшей ей руки-ноги тяжелыми железными цепями, и еще голода, от которого дрожат колени. Нет, о матери она будет думать позже. Сейчас мысли о матери надо вытеснить из головы, иначе она отупеет, как Джералд, или начнет монотонно всхлипывать, как Уэйд.

По темной парадной лестнице к ним спустился Порк. Он стремился держаться поближе к Скарлетт, как животное в холода жмется к очагу.

– А свет? – спросила Скарлетт. – Почему в доме такая темень, Порк? Принеси свечи.

– Они забрали все свечи, мисс Скарлетт, все, кроме одной, мы ею пользуемся в особых случаях, да и та уж почти догорела. Мамми пользуется фитильком в плошке с жиром, чтобы освещать детскую мисс Сьюлен и мисс Кэррин.

– Принеси, что осталось от свечи, – приказала она. – Поставь в мамин… в маленький кабинет.

Порк зашаркал по направлению к столовой, а Скарлетт ощупью нашла дорогу в чернильно-черные недра кабинета и утонула в старом диване. Отец по-прежнему держался за нее своей беспомощной, жалкой, доверчивой рукой – такие руки бывают только у маленьких детей и дряхлых стариков.

«Он совсем старик, он усталый, старый человек», – опять подумала она и слегка удивилась, почему это ей безразлично.

Заколыхался свет: в комнату входил Порк, высоко неся на блюдце оплывшую свечу. Темная пещера ожила: продавленный древний диван, на который они уселись, высокий, чуть не до потолка, секретер с изящным резным стулом перед ним и множеством полочек и ящичков, битком набитых всяческими бумагами, исписанными красивым почерком Эллен, потертый ковер на полу – все, все здесь было то же самое, и только Эллен здесь не было, не было больше тонкого духа лимонной вербены, пропитавшего ее платья, не было милого взгляда длинных миндалевидных глаз с приподнятыми к вискам уголками. У Скарлетт заныло сердце – нервам, онемевшим в первый момент после тяжелой раны, потребовалось снова обрести чувствительность. «Нельзя дать им ожить, сейчас нельзя. Пусть потом болят, всю оставшуюся жизнь. Но не теперь! Молю Тебя, Господи, не теперь!» Она взглянула на Джералда – лицо у него было цвета старой штукатурки, и впервые в жизни она увидела его небритым. Когда-то цветущая физиономия покрылась серебристой щетиной. Порк поместил свечу на подставку и подошел к дивану со стороны Скарлетт. Она подумала – нет, скорее почувствовала: если б он был собакой, то положил бы сейчас свою морду ей на колени и принялся скулить, чтобы ласковая рука потрепала его за ушами.

– Порк, сколько у нас здесь негров?

– Мисс Скарлетт, эти паршивые ниггеры, они все разбежались, а то и ушли вместе с янки, а другие…

– Сколько осталось?

– Ну, значит, я, мисс Скарлетт, и Мамми. Она целыми днями ухаживает за молодыми барышнями. Еще Дилси, она сейчас пошла посидеть с ними. Трое нас, мисс Скарлетт.

«Трое нас» – это вместо прежней сотни. Скарлетт с усилием подняла голову. Шея болела тоже. Но голос ее, она знала, должен звучать уверенно и твердо. Удивительно, что слова пришли сами собой, спокойные и естественные, как будто нет и не было никакой войны и она может мановением руки призвать к себе десяток домашних слуг.

– Порк, я умираю есть хочу. Имеется что-нибудь съестное?

– Нет, мэм. Они это все забрали.

– Ну а в саду?

– Они туда выпускали своих коней.

– И даже на холмы, где сладкий картофель?

Что-то похожее на довольную улыбку тронуло его толстые губы.

– Мисс Скарлетт, про ямсы-то я и забыл совсем. Думаю, они все как есть тама. Янки, они же народ какой – никогда не сажают ямсов. По их разумению, это так, сорняк просто, растет себе…

– Скоро луна взойдет. Сходи-ка ты и накопай нам немного. И поджарь. Кукурузной муки нет? Или сухих бобов? А кур?

– Нет, мэм. Нет, мэм. Они тех кур, каких прямо тут поесть не смогли, тех они через седло и с собой увезли.

Они, они, они! Неужели не будет конца тому, что «они» тут натворили? Разве мало им жечь и убивать? Им надо еще оставить женщин, детей и беспомощных негров умирать с голоду в краю, который сами опустошили!

– Мисс Скарлетт, у меня яблоки есть. Мамми под домом закопала. Вот сегодня мы их и отведаем.

– Яблок принеси, да, а потом иди копать ямс. И вот что, Порк, я так ослабла… какое-то обморочное состояние. Нет ли вина в подвале, хотя бы ежевичного?

– Э, мисс Скарлетт, в подвал-то они первым делом наведались.

Комната вдруг поплыла перед глазами. Голод, бессонная ночь, дикая усталость, страшные потрясения – все навалилось разом, вызвав приступ дурноты. Скарлетт до боли сжала резные розы подлокотника.

– Нет вина, – сказала она тусклым голосом, вспоминая бесконечные ряды бутылок в подвале. Память оживилась. – Порк, а что с тем кукурузным виски в дубовом бочонке, который па закопал под пиратским деревом?

И опять черное лицо осветилось вроде бы улыбкой – улыбкой удовольствия и уважения.

– Ну, мисс Скарлетт, вот же острый глаз, в самую точку, и ребенком такая была! А я про тот бочонок и забыл совсем. Но, мисс Скарлетт, ничего хорошего в том виски нету. Оно и настаивалось всего год, около того, и вообще виски – это не для леди. Нехорошо.

Как глупы бывают негры! Ни о чем сами не подумают, ничего не сделают, если только им не будет сказано. А янки еще хотят их освободить!

– Для этой леди и для папы оно вполне подойдет. Живей, Порк, откопай его и принеси нам два стакана, немножко мяты и сахару, а я смешаю джулеп.

Порк поглядел на нее с укоризной:

– Мисс Скарлетт, вы же знаете, в «Таре» уже давно нету сахара, а мяту ихние кони всю поели, а стаканы они все перебили.

«Если он еще раз скажет «ОНИ», я взвою. Не могу больше». Так она подумала, а вслух произнесла:

– Ладно, пошевеливайся, достань виски, быстро. Будем пить чистым. – И добавила, когда он уже повернулся уходить: – Погоди, Порк. Тут так много нужно вещей переделать, у меня мысли разбегаются… А, вот что. Я привела лошадь и корову. Эту корову требуется подоить, срочно, а лошадь распрячь и напоить. Поди скажи Мамми, чтоб занялась коровой. Передай, что корову надо обязательно как-то привести в порядок. У мисс Мелани беби умрет, если ему нечего будет покушать, а…

– У мисс Мелли нету… Она не может?.. – И он примолк из деликатности.

– У мисс Мелани нет молока, – договорила Скарлетт твердо и ахнула в душе: «Боже милостивый! Мама упала бы в обморок от подобных речей». – Значит, у вас тоже младенец, да, Порк?

Младенцы, младенцы, кругом младенцы! И зачем Бог наделал столько младенцев? Хотя нет, Бог детей не делает, их делают глупые люди.

– Да, мэм. Большой, черный, толстый мальчик. Он…

– Хорошо. Иди скажи Дилси, пусть оставит девочек. Я пригляжу за ними. А Дилси пусть покормит беби мисс Мелани и сделает для нее, что сможет. Передай Мамми, чтобы занялась коровой и поставила эту несчастную лошадь в стойло.

– А у нас нет больше конюшен. Они все стойла разобрали на костры.

– Не смей говорить мне, что тут ОНИ натворили! Иди же, Порк, выкопай этот бочонок виски, а потом ямса.

– Но, мисс Скарлетт, у меня же нечем посветить, как копать-то?

– Господи, ну возьми полено, отколи лучину…

– Да они все поленья – на костры!

– Ну, все. Иди, сделай же что-нибудь! Мне все равно что. Но выкопай, что я велела, и выкопай быстро! Все. Поторапливайся.

Порк юркнул из комнаты, поскольку ее голос явно посуровел, и Скарлетт осталась наедине с Джералдом. Она ласково похлопала его по ноге и заметила, как он похудел, усох. Ноги Джералда больше не бугрились мускулами, не то что прежде. Надо что-то предпринять, надо вытащить его из апатии. Но спрашивать о матери она не могла. Потом, позже, когда появятся силы выстоять.

– Почему они не сожгли «Тару»?

Джералд с минуту смотрел на нее молча, словно и не слышал. Тогда она повторила вопрос.

– Н-ну-у… – Он тянул, мямлил, наконец выдавил: – Они использовали дом как штаб-квартиру.

– Янки – в этом доме?

У нее возникло ощущение, что родные стены запачканы, осквернены. Их дом, святилище, где жила Эллен, – и вдруг в нем эти… эти…

– Вот так-то, дочь. Мы видели дым от «Двенадцати дубов», вон за рекой, перед их приходом. Но мисс Душечка и мисс Индия и кое-кто из их негров успели бежать в Мейкон, так что за них мы не тревожились. Только вот нам-то никак нельзя было переехать в Мейкон. Девочки были так плохи… и твоя мама… Мы не могли ехать. Наши негры сбежали, куда – представления не имею. Украли фургоны и мулов. Мамми да Дилси с Порком – эти не удрали. Девочки… и ваша мама… их нельзя было трогать с места.

– Да, да, понимаю.

«Он все время о маме. Нельзя, чтобы он о ней говорил. О чем-то другом. О чем угодно, да хоть про самого генерала Шермана – что он устроил в этой комнате, в мамином кабинете, свой личный штаб! Что-то нужно другое».

– Янки двигались на Джонсборо, перехватить железную дорогу. И шли они по дороге от реки, тысячи солдат, пушки, кони – тысячное войско. Я встретил их на парадном крыльце.

«О, доблестный маленький Джералд! – подумала Скарлетт, и сердце переполнилось горькой нежностью. – Он встречал врага на ступенях «Тары», словно целая армия стояла за ним, а не он один против целой армии».

– Они мне сказали, чтобы я оставил дом, потому что они его будут жечь. А я сказал, что они будут жечь его над моей головой. Мы не можем его оставить – девочки… и ваша мама… они были…

– Ну и?..

«Господи, неужели он так и будет вечно сворачивать к Эллен?»

– Я сказал, что в доме больные, тифозные, что трогать их с места – это для них смерть. Могут сжечь наш кров вместе с нами. Я-то в любом случае не хотел уходить… покинуть «Тару»…

Слова падали в тишину, он смотрел куда-то вдаль, рассеянно, с отсутствующим видом, его не было в этих стенах, и Скарлетт поняла. За плечами Джералда бессчетные поколения его ирландских предков – эти мужчины умирали на своих скудных акрах, предпочитая драться до конца, чем покинуть дом, где они жили, пахали землю, любили, растили сыновей.

– Я сказал, они будут жечь дом вместе с тремя умирающими женщинами. Но мы свой дом не покинем. Молодой офицер оказался… оказался джентльменом.

– Янки – и джентльмен?! Да ты что, па!

– Да, он был джентльмен. Он ускакал и скоро вернулся с капитаном, хирургом, и он осмотрел девочек… и вашу маму.

– И ты пустил чертова янки в их комнату?!

– У него был опиум. У нас не было ничего. Он спас твоих сестер. Сьюлен потеряла много крови. А он был добрый, и он знал свое дело. И когда он рапортовал, что здесь… больные, то дом не стали жечь. Они сами сюда въехали, какой-то генерал со своей ставкой. Они набились во все помещения, кроме той комнаты, с больными. А солдаты… – Новая пауза, он как будто притомился рассказывать. Небритый подбородок тяжело опустился на грудь, вокруг свободно лежали складки вялой плоти. С некоторым усилием он опять заговорил: – Солдаты расположились тут лагерем – и вокруг дома, и в хлопчатнике, и в кукурузе. Пастбище посинело от них. Той ночью горели тысячи бивачных костров. Они разломали заборы, чтобы готовить себе еду, и конюшню, и коровник, и стойла, и коптильню. Извели всех коров, свиней и кур – даже моих индюков.

«Драгоценные Джералдовы индюки! Да, но теперь, значит, они ушли».

– Они забрали вещи, кое-что из мебели, картины, фарфор…

– И серебро?

– Насчет серебра, это Порк и Мамми что-то сообразили – может, опустили в колодец, я уж теперь не помню, – сказал Джералд раздраженно. – Они отсюда в бой шли, из «Тары», такой стоял шум-гам, люди на конях галопом, скачут туда-сюда, все вытоптали вокруг. А потом канонада из Джонсборо – как гром над самой головой, даже девочкам было слышно, хоть они совсем плохи были. Они то и дело просили: «Папа, сделай так, чтобы прекратился этот грохот».

– А… А мама? Она знала, что янки были в доме?

– Она – нет, она ничего не знала.

– Слава богу, – выдохнула Скарлетт.

Мама была избавлена от этого. Мама ничего не знала, она не слышала, что в нижних комнатах враги, не слышала орудий в Джонсборо, она так и не узнала, что землю, которая стала частью ее существа, топчет сапог янки.

– Я их мало видел, я оставался наверху, с девочками и вашей мамой. В основном я видел только молодого хирурга. Он был добр, очень добр, Скарлетт. После целого дня работы с ранеными он приходил сюда и сидел с ними. Даже оставил немного медикаментов. Он мне говорил перед уходом, что девочки поправятся, а мама… Она очень хрупкая, так он и сказал, слишком хрупкая, чтобы выдержать все это. Говорит, она надорвалась…

Наступила тишина, и Скарлетт представила себе свою мать – какой она, вероятно, была последнее время. Высокая тоненькая тростинка, средоточие сил «Тары»; она постоянно в делах и заботах, выхаживает больных, работает, не зная сна и отдыха и не думая о еде – ради того, чтобы другие могли есть и спать.

– И вот они ушли. Двинулись дальше. – Джералд надолго замолчал, потом, стесняясь простой ласки, неловко помял ее руку и объяснил: – Это я так радуюсь, что ты дома.

Какой-то шорох, скребущий, царапающий звук послышался с заднего крыльца. Бедный Порк, приученный за сорок лет чистить обувь перед тем, как войти в дом, не забывался даже в такое время. Он вошел, бережно неся две фляжки из тыквы и заранее оповещая о своем появлении крепким запахом пролитого спиртного.

– Расплескал я, мисс Скарлетт, из затычки налить прямо в тыкву – дело трудное, сноровка нужна.

– Ничего, все нормально, Порк, спасибо тебе. – Она взяла у него мокрый черпачок, тоже тыквенный, и невольно сморщила нос от противного духа. – Выпей-ка это, папа, – сказала она, подталкивая к его руке это странное вместилище для виски и принимая от Порка другую тыкву – с водой. Джералд, как послушный ребенок, поднял черпачок и шумно глотнул. Она протянула ему воду, но он только потряс головой.

От отца виски перешло к ней, и она заметила, что Джералд неотступно следует взглядом за каждым ее жестом, причем с растущим неодобрением.

– Леди не пьют спиртного, я знаю, па, – опередила она его. – Но сегодня я не леди, и нам еще уйму дел надо до ночи переделать.

Она наклонила черпачок, резко выдохнула и быстро выпила. Жгучая жидкость прошла сквозь горло в желудок, Скарлетт чуть не задохнулась, на глазах выступили слезы. Она повторила церемонию с выдохом и снова подняла тыквенный «бокал».

– Кейти Скарлетт, – внушительно произнес Джералд. Такую властную нотку в его голосе она уловила впервые с момента приезда. – Этого довольно. Ты со спиртным не знакома, смотри – охмелеешь.

– Охмелею? – Она издала мрачный смешок. – А я-то надеюсь опьянеть. Как бы я хотела напиться вдребезги и забыть это все.

Она выпила еще, поток тепла побежал по жилам, добрался до самых кончиков пальцев, овладел всем ее телом. Какое блаженство – этот дивный огонь! Кажется, он растопил даже корку льда, заковавшую ее сердце. Силы начали понемногу возвращаться к ней. Джералду причиняла боль эта картина; Скарлетт поняла, еще раз похлопала его по колену и изобразила подобие той озорной, плутоватой улыбки, которую он любил когда-то.

– С чего бы это мне захмелеть, а, пап? Я же твоя дочь. Разве я не унаследовала самую крепкую голову во всем графстве Клейтон?

Конечно, он растаял и даже готов был улыбнуться, глядя в ее утомленное лицо. Виски его тоже забирало. Она предложила ему еще:

– На, выпей немножко, а потом я провожу тебя наверх и уложу спать.

Она спохватилась. Ой-ой-ой, ведь таким тоном можно разговаривать только с Уэйдом, а с отцом она никогда не обращалась подобным образом. Это неуважительно. Но он столь явно обрадовался ее словам, что она с легкостью продолжила:

– Да, уложу тебя в постель и дам еще глотнуть, может быть, весь черпачок до дна, и ты заснешь. Тебе надо поспать, Кейти Скарлетт здесь, с тобой, и тебе больше ни о чем не нужно беспокоиться. Пей!

Он покорно выпил, она подхватила его под мышку и потянула, стараясь поставить на ноги.

– Порк…

Держа в одной руке тыкву с виски, другой рукой Порк помог управиться с Джералдом. Скарлетт взяла блюдце с мерцающей свечой, и вся троица медленно побрела через темный холл на полукруглую лестницу, к спальне Джералда.

В комнате, где на одной кровати метались в бреду Сьюлен и Кэррин, нечем было дышать от вонючего фитиля, тлеющего в плошке с салом, – единственного источника света. Открыв дверь, Скарлетт чуть в обморок не упала: в лицо ей ударил спертый воздух замкнутого пространства со специфическими запахами больничной палаты, лекарств да еще и этого тошнотворного сала в коптилке. Врачи могут сколько угодно твердить, что свежий воздух в комнате больного фатален для него, но если она должна будет провести здесь какое-то время, то ей необходим воздух – иначе конец. Она распахнула все три окна и впустила в спальню дыхание земли и дубовых листьев, но свежий воздух мало что мог сделать с въедливым, затхлым больничным духом, неделями копившимся в этом наглухо закрытом углу.

Сьюлен и Кэррин, истощенные, бледные, спали беспокойно, то и дело просыпаясь и лепеча что-то неразборчивое с широко открытыми, уставленными в никуда глазами. Они лежали в той же кровати о четырех столбиках, где любили шептаться в лучшие, счастливые дни. В углу стояла пустая кровать, узкое ложе французского ампира, с затейливыми завитушками на спинках. Эту кровать Эллен привезла с собой из Саванны. Значит, здесь она и лежала…

Скарлетт села возле сестер и тупо на них уставилась. Виски на пустой желудок вытворяло странные штуки. То сестры ее вдруг отдалялись невесть куда, делались крохотными, а их бессмысленные речи доносились до нее как жужжание насекомых. А то неожиданно вырастали с необыкновенной скоростью в громадные бесформенные глыбы и наваливались, наваливались на нее… Она устала, просто до смерти устала. Лечь бы сейчас и проспать несколько дней кряду.

Да, лечь бы и поспать, а проснуться от легкого прикосновения Эллен к своей руке и от нежного ее голоса: «Уже поздно, Скарлетт, нельзя быть такой ленивой». Но этому не бывать больше никогда. Ах, если бы здесь была Эллен или хоть кто-нибудь другой, старше, мудрее, опытнее Скарлетт – и не настолько вымотанный! К кому ей пойти? На чьи колени опустить голову? Кто подставит плечо разделить ее тяготы?

Дверь отворилась тихонько, и вошла Дилси, держа у груди ребенка Мелани, а в свободной руке – тыквенную емкость с виски. В неверном, чадном свете коптилки она казалась тоньше, чем когда Скарлетт видела ее последний раз. Индейская кровь четче обозначилась в чертах лица. Сильнее выдавались высокие скулы, нос с орлиной горбинкой стал острее, и ярче проявился медный отлив кожи. Выцветшее ситцевое платье было открыто до самого пояса, демонстрируя обширные бронзовые груди. Ребенок жадно присосался бледно-розовым бутоном ротика к темному соску; он сопел, причмокивал и зарывался крошечными кулачками в мягкую плоть – так блаженствуют котята в меховом тепле у материнского живота.

Скарлетт встала, пошатнулась и тронула руку Дилси:

– Как хорошо с твоей стороны, что ты осталась, Дилси.

– А как бы я могла удрать с этими поганцами ниггерами? Вот уж отблагодарила бы вашего папу за его доброту! После того как он выкупил меня вместе с моей малявкой Присси. А ваша мама была такая милая и добрая.

– Садись, Дилси. Вижу, беби может сосать – значит, все в порядке? А как мисс Мелани?

– С ребенком ничего не случилось, просто он голодный, а что дать голодному ребенку – это у меня есть. И с мисс Мелани тоже все нормально. Она не умрет. Не терзайте себе душу. Я много таких перевидала, белых и черных. Она очень устала, изнервничалась вся, боялась за своего беби. Но я ее утихомирила, дала ей немного, что тут оставалось, в этой тыкве, она теперь и спит.

Вот, значит, как: это кукурузное виски сослужило службу всему семейству! Скарлетт едва удержалась от истерического хохота: может быть, ей следовало дать этого пойла малышу Уэйду – вдруг бы икать перестал… И Мелани умирать не собирается. Когда Эшли придет домой – если придет домой… Нет, об этом она тоже подумает потом, позже. Как много накопилось такого, о чем надо будет подумать позже! И много запутанного – а надо будет решать. Если б можно было отодвинуть этот час расплаты, час раздумий и решений куда-нибудь в даль пропадающую! Внезапно она вздрогнула и замерла: что это за звуки там, за окнами, квакающие, крякающие, что означает это ритмичное «кер-бам, кер-бам»?

– Да это же Мамми достает воду из колодца, обтереть молодых барышень. Их все время мыть приходится, – объяснила Дилси, устанавливая тыкву на столе между медицинскими пузырьками и бутылочками.

Скарлетт рассмеялась. Нервы у нее, должно быть, вконец истрепались, если ее пугают шумы от колодезного ворота – одно из самых ранних воспоминаний ее детства. Пока она не отсмеялась, Дилси неотрывно смотрела на нее, сохраняя на лице величественную неподвижность, но Скарлетт чувствовала, что Дилси ее поняла. Она откинулась на спинку кресла. Господи, хоть бы избавиться от тугого корсета, от закрытого воротника и от туфель, все еще полных песка и камешков, стерших ей в кровь ноги!

Ворот медленно поскрипывал, веревка наматывалась, и с каждым скрипом-кряком ведро поднималось все ближе к краю. Скоро Мамми будет с ней – ее Мамми, их с Эллен Мамми, она растила и мать и дочь. Скарлетт сидела молча, ни на чем особенно не сосредоточиваясь. Малыш, хоть и переполненный молоком, вдруг завозился, закряхтел недовольно и хотел было устроить рев – это он потерял сосок. Дилси, тоже молча, направила ненасытный ротик и стала баюкать ребенка на руках, а Скарлетт прислушивалась к шарканью нянькиных ног по заднему двору. Какая тихая ночь! После Атланты малейший звук громом отдается в ушах.

Лестница в холле содрогнулась под внушительным весом Мамми, направлявшейся к ним. И вот она в дверях – плечи оттянуты вниз двумя тяжелыми бадейками, милое черное лицо застыло в горестной гримасе – такая печаль, безмерная и непостижимая, бывает написана порой на грустных мордочках обезьянок.

При виде Скарлетт взгляд ее посветлел, блеснули белые зубы. Она поставила бадейки, и Скарлетт кинулась к ней, обняла, положила голову на просторную мягкую грудь, где находили поддержку и утешение многие головы, черные и белые. В ней, в Мамми, сохранилось что-то от прежней жизни, что-то надежное и незыблемое, подумала Скарлетт. Но первые же слова старой негритянки рассеяли иллюзию:

– Моя деточка дома! Ох, мисс Скарлетт, что же нам теперь делать, когда мисс Эллен в могиле? Лучше бы мне помереть и лежать рядом с ней! Ничего у меня не получается без мисс Эллен. А остались мне одни только горести да несчастья. Только бремя, деточка моя, одно только тяжкое мое бремя.

Скарлетт слушала и не слышала – ей было хорошо и покойно на холмах Мамминой груди, но от последних слов она очнулась. «Бремя, мое тяжкое бремя». Она опять вспомнила назойливую строчку, доводящую до умопомрачения, – ту, что целый день стучала у нее в висках: «Ты потерпи шажок, другой, там впереди родимый дом», но дальше память ей отказывала. А сейчас всплыло:

Ты потерпи денек, другой,

Там впереди родимый дом,

Но ты терпи, тащи, не ной,

Твой груз – он навсегда с тобой,

Не станет легче ноша.

Да, вот оно: «Твой груз – он навсегда с тобой, не станет легче ноша», – повторила утомленная память. Так что же – ее бремя, ее тяготы никогда не станут легче? И возвращение домой, в «Тару», – это вовсе не благословенный конец пути, не только не освобождение от трудов, но новый груз на плечи? Она вывернулась из объятий Мамми. И, дотянувшись ладонью до ее щеки, ласково погладила сморщенное черное лицо.

– Душенька моя, а ручки-то ваши! – ахнула Мамми, поймала ее руки, все в ссадинах и кровавых мозолях, и осмотрела их с ужасным неодобрением. – Мисс Скарлетт, уж я ли не говорила вам, не твердила день за днем, что настоящую леди всегда узнают по рукам! Ай-ай-ай, да у вас еще и лицо на солнце обгорело!

Бедняжка Мамми, она до сих пор печется о ничтожных пустяках, хоть и война, и смерть пронеслись прямо над ее головой. Еще минута, и она скажет сурово, что молодым барышням с мозолистыми руками и в веснушках нечего и мечтать о приличном муже, но Скарлетт это замечание предупредила.

– Мамми, я тебя ждала, чтобы ты мне рассказала про маму. Когда о ней говорит папа, слушать это невыносимо.

Слезы потекли из старых глаз. Мамми молча наклонилась, взяла свои бадейки и отнесла к кровати. Откинув простыню, она принялась за спальные одеяния девушек. В мерцающем свете коптилки Скарлетт разглядела, что Кэррин одета в ночную рубашку, чистую, но в заплатках, а Сьюлен лежит завернутая в старый халат небеленого полотна, обильно увешанный обрывками ирландского кружева. Мамми молча лила слезы, обтирая изможденные девичьи тела тряпками от старого фартука. Потом заговорила, не прерывая своего занятия:

– Знайте, мисс Скарлетт, это все Слэттери, шантрапа болотная, подлые, низкие люди, белая беднота, это они погубили мисс Эллен. Я ли не говорила ей, не твердила день за днем, что делать добро для этой швали – только себе во вред, но мисс Эллен своим умом жила и по доброте своей душевной никому не могла сказать «нет», ежели кто в ней нуждался.

– Слэттери? – Скарлетт была в замешательстве. – Они-то здесь при чем?

– У них там хворь началась, понос и рвота и все такое. – Мамми указала своим тряпьем на обнаженных девчушек, расплескав при этом воду по влажной простыне. – Эта ихняя нахалка Эмми, она слегла, ну и старая мисс Слэттери, ее матушка, тут как тут, прилетела за мисс Эллен. Она всегда так делает, случись чего. И почему это она не может сама выхаживать своих-то, собственных детей? А мисс Эллен и без того воз везет выше головы. Но мисс Эллен, она к ним пошла и Эмми выходила. А ведь сама была уже очень плоха, мисс Скарлетт. Ваша мама давно была нездорова. Еды у нас не слишком много, да еще интенданты вытягивают все, что мы вырастим. Ну, мисс Эллен и всегда-то ела как птичка. Уж я говорила ей, говорила, оставьте вы их, эту белую шантрапу, пусть сами как-нибудь. Но она моим словам ноль внимания. И вот, как только Эмми вроде пошла на поправку, тут с этим делом слегла мисс Кэррин. Да, мэм, тиф – он такой, от них к нам прямой дорожкой. Первой попалась ему мисс Кэррин, а потом и мисс Сьюлен. Тогда мисс Эллен взялась ухаживать и за ними тоже.

Мамми вздохнула, повозилась еще с девочками и продолжала неспешную речь:

– У железной дороги сражения, за рекой янки, мы знать не знаем, что с нами будет, негры с полей бегут что ни ночь – в общем, я чуть с ума не сошла. А мисс Эллен ничего, свежая и холодная, прямо огурчик. Только очень тревожилась за молодых барышень, потому что у нас не было ни лекарств, ни… вообще ничего. А однажды ночью она мне и говорит – после того, как мы раз десять уже обтерли молодых барышень, – вот, значит, она мне и говорит: «Если б я могла продать свою душу, я бы ее продала – за кусочек льда, чтобы положить на лоб моим девочкам». Она никого сюда не допускала – ни мистера Джералда, ни Розу, ни Тину – никого, кроме меня, потому что я тифом уже переболела. А потом тиф скрутил ее, мисс Скарлетт, и я сразу поняла, что тут уже ничем не поможешь. – Мамми распрямила спину, подняла край фартука и остановила потоки слез. – Она ушла быстро, мисс Скарлетт, и даже тот славный доктор янки ничего не сумел для нее сделать. Она ничего не сознавала, вообще ничего. Я звала ее, говорила ей что-то, а она не узнавала даже свою собственную Мамми.

– А она… не говорила… не упоминала обо мне? Не звала меня?

– Нет, душа моя. Ей мнилось, что она опять маленькая девочка и опять у себя в Саванне. И никого не звала, по имени не звала.

Тут вмешалась Дилси. Она положила спящего ребенка к себе на колени и сказала:

– Не так, мэм. Она звала. Кого-то называла по имени.

– Закрой свой рот, ты, помесь ниггера с индейцем! – Мамми повернулась к Дилси с угрожающим видом.

– Тихо, Мамми! Кого она звала, Дилси? Папу?

– Нет, мэм. Не папу вашего. Это было в ту ночь, когда жгли хлопок…

– Что, у нас нет больше хлопка? Говори мне быстро, Дилси!

– Да, мэм, весь хлопок сожгли. Солдаты выкатывали его из-под навеса на задний двор и покрикивали: «Вот это будет костер так костер, самый большой на всю Джорджию!» И запалили его.

Трехлетний урожай хлопка – сто пятьдесят тысяч долларов – и все коту под хвост…

– От огня везде стало светло, как днем. Мы испугались, как бы и дом не сгорел. В этой комнате было так светло – хоть нитку в иголку продевай. И вот, когда окно-то осветилось, то, похоже, это разбудило мисс Эллен. Она села в кровати и громко выкрикнула, раз и другой, вот так: «Фи-ли-ипп! Фи-ли-ипп!» Я такого имени раньше не слыхала, но это точно было имя, и она звала.

Мамми стояла окаменев и пронзала пламенным взглядом негодницу Дилси, но Скарлетт ничего не видела. Она сидела, уронив голову на руки. Филипп… Кто он такой и кем он был для матери, если она звала его перед смертью?

Долгая дорога из Атланты в «Тару» закончилась. Закончилась, упершись в голую стену, – та дорога, что должна была окончиться в объятиях Эллен. Никогда больше не сможет Скарлетт заснуть, как ребенок, под надежной защитой отцовского крова и материнской любви, укутавшись в эту любовь и заботу, словно в одеяло из гагачьего пуха. Нет больше той надежной гавани, куда она могла бы возвращаться и отдыхать душой. И нет никого, кто подставит плечо под ее ношу, разделит ее тяготы. Отец ее стар и полностью выбит из седла, сестры болеют, Мелани хрупка и слаба, малыши беспомощны, а негры смотрят на нее с детской верой и льнут к ее юбкам, зная, что дочь Эллен будет тем прибежищем, которым всегда была Эллен.

За окном, в слабом свете поднимающейся луны, перед ней раскинулась «Тара» – акры опустошенной земли, на которой некому работать, развалины на месте хозяйственных построек – «Тара» лежала перед ней, как истекающее кровью тело. Нет, это ее собственное тело медленно истекает кровью прямо у нее на глазах. Вот такой он, конец дороги: дрожащая, дряхлая старость, болезнь, голодные рты, беспомощные руки, ухватившиеся за ее юбки. И ничего нет на этом конце дороги, ничегошеньки – только Скарлетт О’Хара Гамильтон, девятнадцати лет от роду, вдова с маленьким ребенком на руках.

Ну и что ей со всем этим делать? Тетя Питти и мейконские Барры могли бы взять к себе Мелани с ребенком. Девочек, когда поправятся, придется приютить семье Эллен, не важно, если кто-то будет не в восторге. А они с Джералдом обратились бы к его братьям, Эндрю и Джеймсу.

Она посмотрела на тощенькие фигурки, мечущиеся в бреду на сырых простынях, потемневших от пролитой воды. Сьюлен ей совсем не нравится. Сейчас это открылось со всей очевидностью. Да и никогда Сьюлен ей не нравилась. К Кэррин она тоже не питала особой любви: она вообще не сумела бы полюбить того, кто слаб. Однако они с ней одной крови, они – часть «Тары». Нет, она не допустит, чтобы сестры жили где-то сами по себе, скитались по теткам, как бедные родственники. О’Хара – бедные родственники, нахлебники, которых терпят из милости? Не бывать такому никогда!

Неужели нет выхода из этого тупика? Усталые мозги шевелятся так медленно. Скарлетт поднесла руки к голове – это оказалось тяжело, как будто вокруг не воздух, а вода и надо еще бороться против течения. Она вынула тыкву из скопления разных склянок и бутылочек и заглянула внутрь. На дне болталось еще виски, сколько – в неверном мигании коптилки понять невозможно. Странно, что резкий дух не покоробил ее. Она медленно выпила, но на сей раз жидкость не обожгла, только прошла теплой волной, и наступило отупение.

Скарлетт поставила пустую тыкву и огляделась вокруг. Это все ей снится: дымная, сумеречная комната, костлявые девицы, громадная бесформенная туша Мамми возле кровати, недвижный бронзовый лик Дилси со спящим у темной груди розовым комочком – все это сон, от которого она очнется и ощутит дивный запах поджаренного бекона, услышит гортанный смех негров и скрип фургонов, направляющихся в поле; а на ее плече будет нежная, настойчивая рука Эллен.

Потом она обнаружила, что находится в своей собственной комнате, в собственной постели, слабый лунный свет разбавляет потемки, а Мамми и Дилси снимают с нее одежду. Мучительный корсет не впивается больше в талию, и дышать можно глубоко, всей грудью, даже животом. Она чувствовала, как осторожно стягивают с нее чулки, и слушала неразборчивое утешительное бормотание Мамми, обмывающей ее стертые ступни. Какая прохладная водичка, как приятно лежать тут, в тепле и уюте, и чувствовать себя ребенком.

Она вздохнула и совершенно расслабилась; через какое-то время – это мог быть год, час или всего секунда – оказалось, что она тут одна, и в комнате стало гораздо светлее: яркий лунный луч лежал на ее кровати.

Она не понимала, что пьяна – пьяна от усталости и от виски. Она только знала, что вышла из своего разбитого тела и витает где-то над ним; здесь нет боли, нет усталости, и мозг ее работает с необычайной, неестественной четкостью.

Она смотрела на жизнь новыми глазами, потому что где-то на долгом пути в «Тару» остались позади ее детство и юность. Она перестала быть пластичным, податливым комком глины, на котором каждое новое переживание оставляет своей след. Глина затвердела – тоже в какой-то момент этого непостижимо длинного дня, равного, наверное, тысячелетию. Сегодня вечером с ней еще обходились как с ребенком – но в последний раз. Теперь она женщина, юность пронеслась.

Нет, не сможет она – и не станет – обращаться за помощью к родным Эллен и Джералда. О’Хара не принимают милостыни. О’Хара сами заботятся о своих. Ее груз – это ее груз, и нужно было иметь достаточно крепкие плечи, чтобы его нести. Глядя вниз со своей неведомой высоты, Скарлетт без удивления подумала, что теперь ей по плечу любая ноша, раз она смогла вынести самое худшее из всего, что могло произойти. И «Тару» она не оставит, не бросит; она и не знала, не догадывалась, что эти акры будут притягивать ее так сильно; во всяком случае, теперь уж скорее она принадлежит этим красным землям, чем они ей. Ее корни ушли глубоко в почву цвета крови, оттуда она получает жизненную силу. Как хлопчатник, в точности. Она останется в «Таре» и сохранит ее любой ценой. Она поддержит своего отца и сестер, Мелани и сына Эшли, и своих негров. Завтра… Ох уж это завтра! Завтра она должна быть готова надеть на шею ярмо. С завтрашнего дня надо браться за кучу дел. Сходить в «Двенадцать дубов» и в усадьбу Макинтоша, посмотреть, не осталось ли чего в заброшенных садах и огородах. Сходить на болота у реки и прочесать их хорошенько – там наверняка бродят разбежавшиеся свиньи и куры. Съездить в Джонсборо и в Лавджой с драгоценностями Эллен – должен ведь там остаться кто-нибудь, кто продает съестное. «Завтра. Зав-тра. Зав-тра», – тикало в мозгу упорно, но все тише и медленней, как часы на исходе завода. Но ясность внутреннего зрения по-прежнему была поразительна.

И вдруг от какого-то толчка сделались кристально четкими образы многажды рассказанных семейных историй и преданий, которые она слушала с младенчества, слушала скучая и томясь, но частью и запоминая, и впитывая. Джералд, совсем безденежный, поднял «Тару»; Эллен пересилила себя и поднялась после какого-то таинственного горестного случая; дед Робийяр, переживший крах Наполеона, снова разбогател на прибрежных землях Джорджии; прадед Прюдом основал маленькое королевство в джунглях Гаити, потерял его и жил потом, окруженный почетом, в Саванне. И были женщины по имени Скарлетт, они сражались вместе с ирландскими повстанцами за свободную Ирландию, а в награду за свои страдания получили виселицу; и были О’Хара, которые пали в бою у реки Бойн, они бились до конца за то, что принадлежало им.

Все терпели неудачи и крушения, но не были сокрушены. Они устояли во время падения империй, они видели мачете бунтующих рабов. Они пережили войны, восстания, опалу, изгнание, конфискацию. Злая судьба, случалось, ломала им шею, но дух – никогда. Они не ныли, они дрались. А когда умирали, то уходили, прожив свою жизнь до конца, но не угаснув. Тени людей, чья кровь бурлила в ее венах, кажется, передвигались беззвучно по залитой лунным светом комнате. И Скарлетт вовсе не удивилась, видя их здесь – своих предков, которые принимали худшее, что могла послать им судьба, и ковали на свой лад, получая наилучшее. «Тара» – ее судьба, ее сражение, и она должна победить.

Сонная, она повернулась на бок. Сознание медленно заволакивала чернота. На самом деле они были здесь, без слов подбадривая ее, или это только часть сновидения?

– Были, не были, – пробормотала она, засыпая, – все равно спасибо вам и спокойной ночи.

Глава 25

На следующее утро у Скарлетт окостенело и разнылось все тело; после многомильного путешествия пешком и в тряской колымаге малейшее движение превращалось в смертную муку. От солнечного ожога лицо ее стало малиновым, волдыри на ладонях полопались и сочились какой-то дрянью. Язык во рту не ворочался – шершавый, как циновка, в горле дерет – его точно огнем опалило, и целого моря воды не хватит утолить ее жажду. Голова разбухла, глазами повести – и то скривишься от боли. Желудок обрел неожиданную чуткость, напомнив о первом периоде беременности: дымящийся ямс на столе, накрытом для завтрака, был совершенно непереносим – и вид его, и запах. Джералд мог бы сказать ей, что страдает она от нормальных последствий первого опыта общения с крепкими напитками, но Джералд не замечал ничего. Он сидел во главе стола, седой старец с отсутствующим взглядом выцветших глаз, устремленных на дверь, и немного вытягивал шею в ту сторону, чтобы уловить шелест юбок Эллен и аромат лимонной вербены в ее саше.

Когда Скарлетт усаживалась, он пробубнил:

– Мы будем ждать миссис О’Хара. Она запаздывает.

Она подняла больную свою головушку и уставилась на него изумленно, ушам своим не веря, но наткнулась на молящий взгляд Мамми, стоявшей за спинкой его стула. Скарлетт поднялась на шаткие ноги, держа руку у горла, и рассмотрела своего отца при свете утреннего солнца. Он глянул на нее мельком, невнимательно. Она увидела, что руки у него дрожат и голова мелко трясется.

До этого момента она не осознавала, как сильно рассчитывала на Джералда – что он примет на себя руководство, будет говорить ей, что нужно делать, но теперь… Теперь выясняется, что он не помнит даже, что Эллен умерла. Ну конечно, двойное потрясение – приход янки и ее смерть – это просто оглушило его, он в шоковом состоянии. Она хотела заговорить, но Мамми отчаянно затрясла головой и подняла край фартука – вытереть покрасневшие глаза.

«Ох, неужели па лишился рассудка? – подумала Скарлетт, и ее пульсирующая болью голова резко отозвалась на эту новую мысль, вот-вот лопнет. – Нет, нет, естественно, он ошеломлен всем этим. Он перебаливает. Он поправится. Он должен выздороветь! А если нет… Что же мне тогда делать? Не хочу об этом думать. Не буду. Пока что я не буду думать ни о нем, ни о маме, вообще ни о каких ужасных вещах. До тех пор, пока не наберусь сил выстоять. У меня много есть о чем подумать, даже чересчур. Вот и буду думать о том, что можно исправить, и выброшу из головы все, чему уже никак не помочь».

Есть она не стала, вышла из столовой на заднее крыльцо и обнаружила там Порка, босого, в отрепьях, оставшихся от его лучшей ливреи; он сидел на ступеньках и трещал арахисом. В голове у нее стучал молот и сотня молоточков, а тут еще по глазам резанул ярчайший солнечный луч. Просто стоять прямо и то требовало изрядных усилий, потому она заговорила как могла коротко и сухо, пренебрегая обычными формами вежливости, о которых всегда заботилась ее мать в общении с неграми.

Она задавала вопросы отрывисто и распоряжения выдавала в столь категорическом тоне, что у сбитого с толку слуги брови поползли вверх. Мисс Эллен никогда не говорила так сухо ни с кем, даже если ловила на воровстве кур или арбузов. Скарлетт опять спрашивала про поля, сады, огороды, запасы, и зеленые глаза при этом прожигали его насквозь – такого злобного пламени Порк прежде ни разу в них не замечал.

– Да, мэм, та лошадь издохла, лежит там, где я ее привязал, и мордой в ведре с водой, ведро-то опрокинулось. Нет, мэм, корова не издохла. Разве вы не знаете? Она ночью принесла теленка. Вот почему она и мычала так.

– Ну, прекрасная повитуха выйдет из твоей Присси, – ввернула мимоходом Скарлетт. – Она сказала, корова ревет, потому что не доена.

– Что ж, мэм, Присси ведь не готовили в коровьи повитухи, – тактично ответил Порк. – Что пользы ссориться, когда такой благоприятный случай. Телочка вырастет, станет настоящей коровой, значит, у нас будет полно молока для молодых барышень, а тот доктор янки говорил, они в нем очень нуждаются для поправки.

– Хорошо, дальше. Что-нибудь из припасов осталось? И скот, птица?

– Нет, мэм. Ничего, кроме старой свиньи с приплодом. Я их загнал на болота в тот день, когда янки пришли, но, бог свидетель, я не знаю, как их обратно заполучить. Свинью с поросятами, я имею в виду.

– Мы их заполучим в два счета. Вы с Присси сию же минуту можете отправиться на поиски.

Порк был крайне изумлен и даже вознегодовал:

– Мисс Скарлетт, это занятие для полевых работников. А я всегда был слуга при доме.

Маленький дьявол с парой раскаленных щипцов, казалось, выпрыгнул из зеленых глаз Скарлетт.

– Вы вдвоем поймаете эту свинью – или марш отсюда, по примеру полевых работничков.

Порку глаза заволокло слезами. О! Если бы мисс Эллен была здесь! Она понимала такие тонкости и осознавала, какая пропасть лежит между обязанностями полевых работников и черной домашней прислуги.

– Мне, значит, убираться отсюда, да, мисс Скарлетт? И куда же мне убираться, мисс Скарлетт?

– Не знаю и знать не желаю. Но если кто-то в «Таре» не захочет работать, то может убираться и хоть янки догонять. Передай это всем остальным.

– Да, мэм.

– Дальше. Как насчет кукурузы и хлопка, Порк?

– Кукуруза? Господи спаси, мисс Скарлетт, они же коней своих пасли в кукурузе, а что кони не потоптали и не поели, то увезли с собой. И пушки свои, и фургоны тоже возили через поля, прямо по хлопку, пока весь не примяли. Только и осталось несколько акров вон там, на дне сухого ручья, они не приметили. Но там хлопка всего ничего, три тюка, около того.

Три тюка. Скарлетт представила себе десятки, сотни тюков, которые «Тара» давала в один урожай, и голова у нее разболелась еще сильней. Три тюка. Чуть больше, чем эти нищие Слэттери обычно выращивают. В довершение всех бед еще вопрос налогов. Конфедератское правительство берет налоги хлопком взамен денег, но трех тюков не хватит даже на налоги. А то, что негры с полей разбежались, и хлопок вообще некому собирать, с этим Конфедерация мало считается.

«Ладно, об этом я тоже не буду думать, – сказала она себе. – Налоги в любом случае не женское дело. Па обязан заботиться о таких вещах, но па… Нет, о папе я сейчас думать не буду. Просвистела Конфедерация свои налоги. Ищи теперь ветра в поле. А вот что нам сейчас нужнее всего, так это раздобыть съестного».

– Скажи-ка, Порк, кто-нибудь из вас был в «Двенадцати дубах» или у Макинтоша? Не смотрели там на грядках?

– Нет, мэм! Мы из «Тары» никуда. Янки могут напасть.

– Я пошлю Дилси в усадьбу Макинтоша, может быть, ей и попадется что-нибудь. А сама пойду в «Двенадцать дубов».

– С кем, детка?

– Сама по себе. Мамми должна быть при девочках, а мистер Джералд не может…

Порк устроил шумную акцию протеста, чем довел ее до белого каления. Говорил, что в «Двенадцати дубах» могут оказаться янки или беглые негры, пугал прочими ужасами, утверждал, что ей нельзя идти одной.

– Все, с меня довольно, Порк. Скажи Дилси, чтоб отправлялась немедленно. А вы с Присси идете на болота за свиньей, – проговорила она быстро и развернулась.

Мамми обычно вешала свой старый чепец от солнца на крючок у заднего крыльца, тут он и висел, выгоревший, но чистый, и Скарлетт надела его, вспомнив, словно часть другого мира, дивную шляпку с зеленым кудрявым пером, которую ей привез Ретт из Парижа. Она прихватила большую плетеную корзину и сошла с крыльца. Каждый шаг отдавался в голове – похоже, позвоночник вознамерился просверлить череп насквозь и выйти через макушку.

Красная, прокаленная на жаре дорога к реке вела через погубленные хлопковые поля, там не было ни единого дерева, тени взяться неоткуда, солнце било сквозь чепец, словно он был сшит из прозрачного тарлатана, а не из плотного, простеганного ситца. Пыль висела в воздухе, набивалась в нос, в горло, и скоро Скарлетт поняла, что если ей понадобится заговорить, то раздастся скрип несмазанной телеги. Дорогу прорезали глубокие колеи и выбоины – тут прошли на конной тяге тяжелые орудия; края водосточных канав по обеим сторонам тоже были искромсаны и обрушены колесами. Хлопчатник весь поломан, примят, утоптан конницей и пехотой, оттесненными с узкой дороги артиллерией. Они прошли по зеленым кустам, смешав их с землей. И повсюду валялись обрывки упряжи, солдатские фляги, продавленные ведра, синие кепи, пуговицы, драные носки, окровавленное тряпье – обычный хлам, что остается после армейского похода.

Скарлетт миновала уединенную группу кедров и низкую кирпичную ограду фамильного кладбища, стараясь не думать о том, что рядом с тремя холмиками, под которыми лежат ее маленькие братья, появилась свежая могила. О, Эллен…

Хромая на стертых ногах, она спустилась с пыльного холма и увидела остатки пожарища с приземистой трубой на том месте, где стоял дом Слэттери. С неистовой, первобытной злостью она пожелала всему их племени обратиться в прах, стать частью этого пепелища. Если б не Слэттери, если б не паршивка Эмми, которая заимела внебрачного ребенка, ублюдка, от надсмотрщика из «Тары», – Эллен бы не умерла.

Она охнула: острый камешек вонзился прямо в водянку на пятке. Что она вообще тут делает? Почему Скарлетт О’Хара, первая красавица графства, изнеженная гордость «Тары», топает по этой жуткой ухабистой дороге, можно сказать, босиком? Ее маленькие ножки созданы, чтобы танцевать, а не хромать, ее крохотным туфелькам положено кокетливо выглядывать из-под светлых шелков, а не собирать дорожную пыль и колючки. Она рождена жить в неге и холе, с ней всегда носились, за ней присматривали, ее оберегали. И вот нате вам: она бредет, немощная и оборванная, гонимая голодом, искать съестное по чужим садам и огородам.

Длинный, пологий склон холма привел к реке, и какой же прохладой, каким покоем повеяло из-под сплетенных ветвей, нависших над водой! Скарлетт опустилась на низкий бережок, сбросила изношенные туфельки, стянула чулки и поплескала горящими ступнями в холодной водичке. Вот было бы прекрасно – просидеть так весь день, вдали от беспомощных глаз «Тары»! Побыть здесь, где только шелест листвы да редкий всплеск ленивых вод нарушают вселенскую тишь. Но… Нехотя она опять обулась и пошла вдоль берега, по мягкому мху, под тенистыми деревьями. Мост янки сожгли, но она знала, что в сотне примерно ярдов ниже по течению, в самом узком месте через поток перекинуты бревна. По ним она и перебралась осторожно на другую сторону, а потом одолела полмили подъема по жаре на холм «Двенадцати дубов».

Они там так и стояли, двенадцать дубов, возвышаясь над округой еще со времен индейцев. Только листья свернулись от огня да сучья оголились коряво. А меж ними лежал в руинах дом Джона Уилкса, обугленные останки когда-то прочного, солидного здания, венчавшего холм в своем белоколонном величии. Глубокий провал на месте погреба, почерневший каменный фундамент и две высоких трубы служили теперь разметкой его местоположения. Одна полуобгоревшая колонна упала прямо на лужайку, поломав кусты жасмина.

Скарлетт присела на колонну. Видеть такое было слишком больно, но кончились силы идти дальше. Эта картина разора и запустения ранила ей душу, как ничто из пережитого прежде. Вот она, гордость Джона Уилкса, лежит во прахе у ее ног. Вот он, конец открытого, любезного, щедрого дома, в котором она всегда была желанной гостьей и стремилась стать хозяйкой – в пустых мечтах. Она бывала здесь на балах и обедах, веселилась, танцевала, кокетничала, здесь наблюдала с ревнивой болью в сердце, как Мелани улыбается Эшли, и здесь же – все здесь! – в прохладной тени дубов Чарлз Гамильтон в экстазе тискал ей руку, когда она сказала, что выйдет за него замуж.

«Ох, Эшли! – вздохнула она. – Надеюсь, тебя уже нет на свете. Каково тебе было бы смотреть на это? Ты бы не перенес».

Эшли женился здесь, сюда он привел свою молодую жену, но его сын и сын его сына уж не приведут своих жен в этот дом. Никогда больше не будет супружества, семейного гнезда, рождения детей под этим кровом, который она так любила и жаждала переделать по-своему. Дом умер, а для Скарлетт это было равно гибели всех Уилксов под его обломками.

– Я не буду сейчас об этом думать. Сейчас я еще не могу этому противостоять, – произнесла она внятно, громко и отвела глаза.

В поисках сада она проковыляла вокруг развалин, мимо затоптанного розария, за которым так ревностно ухаживали девушки Уилкс, пересекла задний двор с сожженными амбарами, коптильней и птичниками. Плетень вокруг огорода был уничтожен, и когда-то безукоризненно ровные ряды зеленых грядок претерпели то же самое, что и посадки в «Таре»: податливый грунт взрыт подковами, исполосован колесами орудий, все, что тут росло, раздавлено и смешано с землей. Ей здесь делать нечего.

Она вернулась во двор и пошла тропинкой, ведущей к молчаливому строю беленых хижин – негритянскому жилью. На ходу она кричала: «Хэлло!» – но ни единого голоса не услышала в ответ. Даже собака не тявкнула. Очевидно, негры Уилксов тоже подались в бега или ушли с янки. Она знала, что у каждого раба имелся свой личный клочок земли под сад-огород, и надеялась, что какие-то участки избежали общей участи.

Ее поиски были вознаграждены, но она так вымоталась, что даже не могла порадоваться, увидев репку и капусту. Кочаны, правда, подвяли, усохли, но держались стойко на своих кочерыжках. В беспорядке переплелись фасоль, горох и бобы, стручки пожелтели, но все было съедобно. Она уселась в межу и дрожащими голыми руками принялась выкапывать овощи из земли, постепенно наполняя корзину. Сегодня в «Таре» будет приличная еда, хоть и без мяса, жаль, а то хорошо бы потушить с овощами. Разве что свиного сала чуточку добавить для смягчения вкуса. Не забыть сказать Дилси, пусть пользуется для освещения сосновой лучиной, а сало пригодится в пищу.

У заднего крыльца одной хижины она нашла короткую грядку редиски, и внезапно на нее напал голод. Редисочка, сочная, остренькая, как раз то, что требует желудок. Наскоро обтерев редиску о край юбки, она откусила половину и второпях проглотила. Редиска ей попалась старая, жилистая и такая горькая, что защипало в глазах. И не успел этот кусок дойти куда нужно, как пустой желудок оскорбился и устроил бунт. Она легла на землю, и ее вывернуло наизнанку. От хижины потянуло слабым специфическим духом негритянского жилища; это вызвало еще один приступ тошноты. Не в силах бороться, Скарлетт корчилась все в новых позывах, пока деревья и дома не закружились над головой в диком хороводе.

Прошло немало времени, а она все лежала щекой на земле, мягкой и утешительной, как подушка. Душа ее блуждала где-то, в сознании мерцали смутные, неопределенные мысли. Она, Скарлетт О’Хара, лежит позади негритянской хижины, среди развалин, совершенно разбитая, слабая, и никто в целом свете об этом не знает, и никому до нее нет дела. А если б кто и узнал, все равно бы не стал переживать, потому что у каждого своих хлопот полон рот, не хватало еще о ней беспокоиться. И надо же, чтобы все это случилось именно с ней, со Скарлетт О’Хара, которая никогда своих рук ничем не утруждала, даже разбросанных чулок с полу не поднимала, лент на туфельках сама не завязывала, а если голова немного заболит или дурное настроение одолеет, то это уж непременно становилось предметом забот, хлопот и стараний всячески ей угодить.

И пока она так лежала в прострации, слишком слабая, чтобы отогнать воспоминания и тревоги, они обрушились на нее, окружили со всех сторон, точно грифы в ожидании смерти. И не было больше сил сказать: «Я подумаю о маме, о папе, об Эшли и об этой разрухе потом, позже… Да, позже, когда смогу это выдержать». Сейчас она не могла этого выдержать и все-таки думала, вне зависимости от своей воли. Мысли кружили над ней, взмывали ввысь и круто падали, вонзаясь когтями и клювами в истерзанную душу.

Не ощущая течения времени, она лежала недвижно, лицом к земле, под палящим солнцем, вспоминая былые события и ушедших навсегда людей – вместе с ушедшей навсегда жизнью – и всматриваясь в темную перспективу неведомого будущего.

Когда же она наконец встала и вновь увидела черные останки «Двенадцати дубов», голова ее была высоко поднята и неуловимо изменилось лицо: что-то из него исчезло, может быть цветение юности и нераскрывшаяся нежность.

Что прошло, то прошло. Кто умер, тот умер. Прощай, ленивая роскошь прежних дней, тебя не вернуть. Пристраивая поудобней тяжелую корзину себе на руку, Скарлетт наводила порядок в своей душе и определялась со своей собственной жизнью.

Пути назад нет, значит, она пойдет вперед.

…И через пятьдесят лет по всему Югу женщины с жесткими глазами все еще будут всматриваться в былое, в ушедшие времена, думать о погибших мужчинах, пытаясь оживить воспоминания – пустое и болезненное занятие; свое несчастье они будут нести с горьким достоинством – ведь у них есть эти воспоминания. Но Скарлетт никогда не будет смотреть в прошлое. Она запретила себе.

В последний раз она обвела взглядом почерневшие камни, и в последний раз ей предстало видение «Двенадцати дубов» во всем былом великолепии – богатый и гордый дом, символ знатного рода и образа жизни. Она отвернулась и пошла по дороге к себе в «Тару», а тяжелая корзина с каждым шагом все сильнее врезалась ей в руку.

Голодная боль опять стала грызть пустой желудок, и она сказала громко:

– Бог мне свидетель, никаким янки меня не сломить. Я через все пройду, все переживу, а когда это закончится, я никогда больше не буду голодать. Ни я, и никто из моих близких. Надо будет украсть или убить – Бог мне свидетель, я все сделаю, но голодать я не буду никогда.

В последующие дни «Тару» вполне можно было бы сравнить с необитаемым островом Робинзона Крузо – так здесь было тихо, так далеко от остального мира. Этот «остальной мир» находился всего-то в нескольких милях, но точно так же можно сказать, что «Тару» отделяют от Джонсборо, Фейетвилла, Лавджоя и даже от соседних плантаций тысячи миль бушующих волн. Старая лошадь испустила дух, и они лишились единственного средства передвижения, а преодолевать пешком эти изматывающие красные мили ни у кого не было ни времени, ни сил.

Иногда, ломая спину в трудах ради пищи, крутясь в непрестанных заботах о трех больных девушках, Скарлетт ловила себя на том, что невольно напрягает слух, пытаясь уловить привычные звуки: пронзительный смех негритят, скрип воловьих упряжек, везущих работников с поля домой, громоподобный топот Джералдова жеребца, скачущего через выгон, постукивание колес соседского экипажа на подъездной аллее и веселые голоса гостей, заглянувших поболтать на закате. Но вслушивалась она напрасно. Дорога лежала тихая и пустынная, и ни разу клубы красной пыли не возвестили приближение гостей. «Тара» была островом в море зеленых покатых холмов и красных полей.

А где-то существовал мир, в котором люди жили семьями в своих домах, спокойно ели и спали под родным кровом. И где-то девушки в трижды перелицованных платьях задорно флиртовали и пели «Вот кончится война» – точно так же, как и она сама, причем совсем недавно, каких-то несколько недель назад. А где-то еще идет война, бухают пушки, горят города, и мужчины гниют заживо в тошнотворно-сладкой гангренозной вони госпиталей. И где-то босоногая армия в грязных домотканых обносках совершает переходы, сражается, спит на ходу, голодная и бесконечно усталая – той усталостью, какая приходит, когда пропадает надежда. Где-то зеленые холмы Джорджии стали синими от мундиров янки, упитанных, сытых янки на лоснящихся, гладких, кукурузой кормленных конях.

И война, и остальной мир – все это было за пределами «Тары». А для обитателей плантации ни того ни другого не существовало, кроме как в воспоминаниях, которые следовало изгонять, когда они набрасывались на тебя в минуты наибольшей усталости. Внешний мир отступал перед требованиями пустого или полупустого желудка, и жизнь сводилась к двум взаимосвязанным понятиям: еда и как ее достать.

Еда! Еда! Почему у желудка память дольше, чем у разума? Скарлетт умела управляться с мучительными мыслями, но с голодом – нет. Каждое утро, лежа в постели, еще на грани сна и яви, до того, как память обращала ее рассудок к войне и проблеме голода, она свертывалась калачиком в полудреме, ожидая дивных запахов жареного бекона и свежевыпеченных булочек. И каждое утро она резко отфыркивалась от реального запаха пищи, которая ее ждала.

На столе в «Таре» теперь были яблоки, ямс, арахис и молоко, но даже и такой примитивной снеди никогда не хватало. Три раза в день видеть одно и то же – поневоле вспомнишь прежние дни и былые трапезы, ужин при свечах и божественно пахнущие блюда. Как беззаботно относились они тогда к пище, изобильной сверх меры! Булочки, плюшки, печенье, вафли, блинчики, политые маслом, – и все в один раз! Ветчина на одном конце стола, жареные цыплята – на другом; мясные рулетики в горшочке, сочные, плавающие в радужной от блесток подливке; фасоль, уложенная горками на расписном фаянсе; жареные кабачки, светло-желтая тыква, морковка со сливками, такими густыми – хоть ножом режь. И три десерта, кому что нравится: шоколадный торт, ванильное бланманже и пышный бисквитный торт с кремом, украшенный поверху сбитыми сливками. Воспоминание о таких вкусных вещах имело власть вызывать слезы на глазах – то, что бессильны были сделать война и смерть. Оно имело власть и над ее вечно ноющим, пустым, урчащим животом, вызывая тошноту при виде сегодняшней еды.

Но вообще, что касается аппетита, по поводу которого вечно сокрушалась Мамми, то он присутствовал – здоровый аппетит девятнадцатилетней девушки, возросший теперь вчетверо от тяжелой, без отдыха, работы, какой раньше она и ведать не ведала.

Проблема аппетита в «Таре» была не только у нее: куда ни повернись, везде глаз наткнется на голодные лица, белые и черные. Скоро и у сестер появится неутолимый голод, как обычно бывает с выздоравливающими после тифа. Уже и малыш Уэйд заводил монотонно:

– Уэйд не любит ямса. Уэйд кушать хочет.

Остальные глухо ворчали:

– Мисс Скарлетт, если я в живот не положу чуток поболе, то и дров не смогу наколоть.

– Козочка моя, мне бы чего-нибудь поесть поплотнее, а то помру.

– Дочь, мы так и будем теперь всю жизнь есть ямс?

Только Мелани не жаловалась, Мелани, чье лицо становилось все прозрачней и бледнее, а во сне кривилось от боли.

– Я не голодна, Скарлетт. Отдай мою порцию молока Дилси. Ей оно необходимо – малышей кормить. А больным вообще никогда не хочется есть.

И вот эта ее благородная, вежливая стойкость раздражала Скарлетт куда сильнее, чем нытье и хныканье остальных. Им-то она могла заткнуть рот горьким сарказмом, что и проделывала с успехом. Но перед самоотречением Мелани она была бессильна и потому копила злость. Джералд, Уэйд, негры – они теперь держались Мелани, потому что при всей своей слабости она была добра и полна сочувствия, а Скарлетт в те дни – совсем наоборот.

Уэйда особенно тянуло к Мелани. С ним было что-то не так, но в чем дело – Скарлетт не имела времени разбираться. Она вняла словам Мамми, что у малыша глисты, и пичкала его микстурой из трав, которой Эллен обычно лечила от глистов негритянских ребятишек. Но от глистогонного средства мальчик только стал бледнее. В те дни Скарлетт едва ли воспринимала Уэйда как человека, пусть и маленького. Он был просто лишней заботой, еще одним ртом. Вот наступит хорошая пора, нынешнее критическое положение останется позади, и тогда она будет с ним играть, рассказывать разные истории, учить грамоте, но сейчас нет ни времени, ни желания. Кроме того, он, кажется, специально вечно путается под ногами, когда она бывает утомлена до крайности или чем-то озабочена, и поэтому она частенько на него покрикивает и разговаривает строго.

Ей действовало на нервы, что ее мимолетные выговоры наводили на него оторопь – в круглых глазенках читался настоящий ужас, и выглядел он, когда пугался, совершенным дурачком.

Она не отдавала себе отчета, что малыш жил постоянно в атмосфере кошмара, чрезмерного даже и для зрелого ума. Страх поселился в нем, укоренился в душе и заставлял его по ночам просыпаться с криком. Любой неожиданный шум или резкий голос бросали его в дрожь, потому что у него в голове всякий шум, грохот и резкие голоса неразделимо были перемешаны с янки, а янки он боялся сильнее, чем выдуманных чудищ Присси.

До того как начался гром осады, Уэйд вообще не ведал о плохой стороне жизни – он купался в сплошном удовольствии и безмятежном покое. Да, мать ему почти не уделяла внимания, но все равно он дурного слова ни от кого не слышал, только ласковые и добрые – вплоть до той ночи, когда был вырван из сладкого сна и над ним оказалось огненное небо, а воздух сотрясался от оглушительного грохота. В ту ночь и на следующий день мама впервые его отшлепала, повысила на него голос, и он услышал злые, резкие слова. Жизнь в приятном кирпичном доме на Персиковой улице – а другой жизни он и не знал – пропала куда-то той ночью, и малыш так и не оправился от потери. В бегстве из Атланты он не понял ничего, кроме того, что за ним гонятся янки, и до сих пор жил в страхе, что янки его схватят и разорвут на куски. Стоило только Скарлетт поднять на него голос, как он слабел и сникал, потому что в путаной детской памяти сразу оживали ужасы, происходившие вокруг, когда она впервые так поступила с ним. То есть в его сознании янки и сердитый голос навсегда слились воедино, и он стал бояться своей матери.

Скарлетт заметила, что ребенок начал избегать ее, но поделать ничего не могла, хотя в редкие минуты, когда бесконечные домашние обязанности давали ей возможность над этим задуматься, сей факт повергал ее в тревогу и беспокойство. Уж пусть бы лучше держался за ее юбки! Она оскорбилась, узнав, что его убежищем стала постель Мелани, что он там преспокойно играет в те игры, которые изобретает Мелани, и слушает, как она рассказывает ему разные истории. Уэйд обожал «тетю»: у нее такой нежный голос, она всегда улыбается и никогда не скажет: «Тихо ты, Уэйд! У меня голова от тебя раскалывается!» или «Перестань ерзать, Уэйд, ради всего святого!».

У Скарлетт не было ни времени, ни душевного порыва приласкать его, повозиться с ним, но, раз это делает Мелани, ее одолела ревность. Однажды, когда она зашла к Мелани, малыш стоял на голове в тетиной постели. Испугавшись матери, он свалился на Мелани, и Скарлетт его шлепнула:

– Ты разве не знаешь, что нельзя прыгать по тетиной кровати и беспокоить больного человека? Марш отсюда, беги играть во двор и не смей сюда больше заходить!

Но Мелани подняла свою слабенькую руку и притянула к себе готового разрыдаться ребенка:

– Ну, ничего, Уэйд, ничего. Ты ведь не нарочно, ты же не хотел на меня падать, правда? Он мне не докучает, Скарлетт. Прошу, позволь ему побыть со мной. Позволь мне заниматься с ним. Это единственное, что я могу делать, пока не поправлюсь, а у тебя и без того забот предостаточно.

– Не глупи, Мелли, – отрезала Скарлетт. – Ты нездорова, и до поправки далеко, а если еще Уэйд будет падать тебе на живот, то совсем не хорошо. А ты, Уэйд, знай: если я еще хоть раз застану тебя на тетиной кровати, я тебя выпорю. И перестань хлюпать носом, вечно ты хлюпаешь. Старайся быть мужчиной.

Плачущий Уэйд убежал прятаться под домом. Мелани прикусила губу, на глазах у нее выступили слезы. Стоявшая в холле Мамми, свидетельница этой сцены, насупилась и тяжело вздохнула. Но никто в те дни не противоречил Скарлетт. Все боялись ее резкости, все страшились того нового существа, что ходит в ее телесной оболочке.

Скарлетт стала верховным правителем «Тары», и заложенные в ее натуре инстинкты задиры, задаваки, стремящейся всюду быть первой и всех подавлять, теперь проявились открыто – что и случается обычно с людьми, внезапно поднявшимися к власти. Не то чтобы она по природе была недоброй. Эта жесткая повадка появилась от неуверенности в себе: она опасалась, что другие догадаются о ее несоответствии этой роли и откажутся подчиниться ее авторитету. Кроме того, тут была некая прелесть – покрикивать на людей и знать, что они тебя боятся. Скарлетт находила, что это дает разрядку ее перенапряженным нервам. Она не осталась слепа к тому факту, что личность ее переменилась. Порой от ее суровых приказов у Порка выпячивалась губа, что означало крайнее неодобрение, а Мамми бормотала себе под нос, но так, чтобы Скарлетт слышала: «Тут у нас кое-кто скачет чересчур высоко, заносится больно». Тогда она спрашивала себя недоуменно: куда подевались ее хорошие манеры? Вся обходительность, благородство и мягкость, которые Эллен силилась привить ей, опали с нее в один миг, как облетает листва с деревьев после первого же холодного осеннего ветра.

Эллен повторяла день ото дня: «Будь тверда, но вежлива с теми, кто ниже тебя, особенно с неграми». Да если быть вежливой, негры так и просидят весь день на кухне, судача о добрых старых временах, когда от домашних слуг не требовали делать работу полевых негров.

«Люби своих сестер, заботься о них, – говорила Эллен. – Будь отзывчивой к страждущим. Проявляй чуткость к тем, кто в беде и в печали».

Не может она сейчас любить своих сестер. Они просто лежат тяжким грузом на ее плечах, и все. А что касается заботы о них, то разве она не моет их, не расчесывает им волосы, не добывает им пропитание, вышагивая каждый день целые мили в поисках овощей? Разве не выучилась она доить корову, несмотря даже на то, что сердце сразу уходит в пятки, как только этот страшный зверь мотнет рогами в ее сторону? А что до того, чтобы быть к ним чуткой и добренькой, так это напрасная трата времени. Поведешь себя с ними с излишней мягкостью, они так и будут валяться в постели, а ей нужно поставить их на ноги как можно скорее, чтобы иметь еще четыре руки себе в помощь.

Поправлялись они медленно и по-прежнему лежали, тощие и вялые, в своей постели. Пока они были без сознания, мир переменился. Пришли и ушли янки, исчезли негры, умерла мать. Три события, которые просто в голове не укладывались. Невозможно поверить. Иногда им казалось, что они все еще в бреду и ничего такого на самом деле не было. Ну конечно: вон Скарлетт совсем другая, а так не бывает. Когда она нависала над изножьем кровати и перечисляла работы, которые, по ее представлениям, им предстоит выполнять, как только поправятся, сестры смотрели на нее, словно перед ними возник домовой. А рабы? То, что у них нет больше целой сотни рабов для такой работы, было выше их понимания. Равно как и то, что кто-то из дам О’Хара будет заниматься ручным трудом.

– Но послушай, сестра, – говорила Кэррин, и ее милое детское личико дурнело от ужаса. – Я не могу наколоть щепок для растопки! Я себе руки загублю!

– Полюбуйся на мои, – отвечала Скарлетт с устрашающей улыбкой и протягивала ей свои стертые, заскорузлые ладони.

– По-моему, ты противная и злая, раз говоришь так с малышкой и со мной! – кричала Сьюлен. – По-моему, ты все врешь и нарочно стараешься нас запугать! Если бы мама была здесь, она бы ни за что не позволила тебе разговаривать с нами таким образом. Колоть лучину, подумать только!

Сьюлен смотрела на старшую сестру, почти не скрывая отвращения, пребывая в твердом убеждении, что Скарлетт так ведет себя исключительно для того, чтобы с ними поссориться. Она, Сьюлен, чуть не умерла, она потеряла мать, она одинока и всего боится, естественно, ей хочется, чтобы ее пожалели, понянчились с ней и все прочее. А Скарлетт вместо этого каждый день смотрит на них через спинку кровати, оценивая сдвиги к лучшему в их состоянии, и с каким-то новым, злым блеском в длинных зеленых глазищах говорит, чтобы они готовились застилать постель, стряпать еду, таскать воду ведрами из колодца и колоть дрова на растопку. И вид у нее такой, будто ей доставляет удовольствие произносить подобные слова. Ужас!

А Скарлетт действительно находила в этом удовольствие. Она изводила сестер и держала в страхе негров не только потому, что от непрерывных хлопот, усталости и нервотрепки не имела сил вести себя иначе, но и потому еще, что это помогало ей отвлечься от собственной горькой боли: ведь все, все, что говорила ей мать о жизни, оказалось неверно.

Ничего из уроков матери не имело теперь ровно никакой ценности, и Скарлетт не понимала почему. Ей не приходило в голову, что Эллен не могла предвидеть падения цивилизации, в которой растила своих дочерей, не могла предугадать заранее, что исчезнут и само общество, и место в нем, предназначенное для них, а прекрасная их подготовка не пригодится вовсе. Скарлетт не приходило на ум, что для Эллен перспектива грядущих лет представлялась в обратном отражении ее собственной налаженной жизни, размеренной и бессобытийной. Потому мать и учила ее быть мягкой и учтивой, приветливой и отзывчивой, честной, правдивой, скромной и доброй. Жизнь благосклонна к женщинам, усвоившим эти уроки, говорила Эллен.

Скарлетт думала в отчаянии: «Нет и нет! Ничего из того, чему она меня учила, мне не поможет! Что хорошего дадут мне теперь доброта и любезность? Что ценного в мягкости и благородстве? Уж лучше б я научилась пахать землю и собирать хлопок, как негр. О, мама, ты была не права!»

Она не предавалась размышлениям о том, что упорядоченный мир Эллен ушел навсегда, а место его занял мир грубой силы, мир, в котором все стандарты, все ценности переменились полностью. Она только одно понимала, или думала, что понимает: ее мать была не права, и стремительно менялась, чтобы встретить этот новый мир, к которому она не была подготовлена.

Не изменились лишь ее чувства по отношению к «Таре». Ни разу не было, чтобы при виде вольготно расположившегося на холме белого просторного дома сердце не переполнялось любовью и радостью возвращения в свое гнездо – даже если она шла полями, усталая и разбитая. И когда бы ни посмотрела она в окно на зеленые пастбища и красные поля, на заросли в низине и высокий стройный лес над рекой – ее охватывало ощущение необыкновенной красоты. Любовь к этому краю, к череде полого раскатившихся холмов, к великолепной этой земле, переливающейся всеми оттенками красного – от крови до граната, от пыльной черепицы до яркой киновари, к земле, волшебным образом прорастающей зелеными кустами с белыми звездами пушистых коробочек, – эта любовь была частью Скарлетт, незыблемой и неизменной, вопреки всем прочим переменам. Такой земли нет больше нигде в целом свете.

В «Таре» ей стало понятно, за что люди воюют. Ретт был не прав, говоря, что войны ведутся из-за денег. Нет, мужчины идут в бой ради этих плодоносящих акров, взрыхленных плугом, ради зеленых пастбищ с колкой стерней после косьбы, ради желтых медлительных рек и прохлады белых домов посреди магнолий в цвету. Только за это и стоит воевать, за эту вот красную землю, которая была и будет их землей, тут будут жить их сыновья и внуки, а земля будет приносить им хлопок.

Вытоптанные акры «Тары» – это все, что у нее осталось теперь, когда уже нет ни матери, ни Эшли, отец потерял рассудок от шока, а деньги, негры, спокойствие и положение в обществе – все исчезло в одну ночь. Словно из другого мира, приходил на память разговор с отцом о земле, и Скарлетт сама себе удивлялась: неужели она была настолько юной и невежественной, чтобы не понять, почему он говорил, что земля – это единственная вещь на свете, за которую стоит сражаться.

«…Это ведь единственное, что пребудет вечно… а для любого человека, в ком есть хоть капля ирландской крови, земля, на которой он живет, – это мать родная… Только ради этого стоит трудиться, бороться и умирать».

Да, за «Тару» стоит сражаться, и она приняла бой, просто и без вопросов. Никто не отнимет у нее «Тару». Никому не под силу пустить их по миру, на милость родственников. Она удержит «Тару», пусть даже придется заставить здесь каждого работать не разгибаясь.

Глава 26

Прошло две недели, как Скарлетт вернулась из Атланты, и вдруг самый большой волдырь у нее на ноге загноился и так распух, что невозможно стало обуваться и что-то делать, кроме как хромать на пятке по дому. Глядя на эту зловредную штуку, Скарлетт впадала в отчаяние. А если разовьется гангрена, как у солдат в госпитале, и она умрет? Врач-то ой как далеко. Нет, хоть и горька у нее теперь жизнь, но расставаться с ней – никакого желания. Вот кто присмотрит за «Тарой», если она умрет?

Вернувшись домой из Атланты, она понадеялась, что в Джералде взыграет прежний боевой дух и он встанет у руля. Но за две недели эта надежда испарилась. Теперь она знала, что хочет она того или нет, а вся плантация и ее обитатели целиком на ней, в ее неопытных руках. Джералд сидел тихо и спокойно, словно в дреме, пугающе отстраненный и непривычно покладистый. На просьбы посоветоваться у него был один ответ:

– Делай, как считаешь лучше, дочь.

Или того хуже:

– Спроси у мамы, киска.

Он уже никогда не станет другим; Скарлетт полностью осознала как истину и приняла без эмоций, что Джералд до самой своей смерти будет поджидать Эллен, прислушиваться к ее шагам. Он находился в какой-то недоступной стране, за расплывчатой, зыбкой гранью; время там остановилось, а Эллен всегда была в соседней комнате. С ее смертью пропал главный источник и смысл его существования, а вместе с ним иссякли его напористая уверенность, задор и кипучая жизненная сила. Эллен была той публикой, перед которой разыгрывалась хвастливая пьеса про Джералда О’Хара. И вот занавес опущен навсегда, померкли огни рампы, публика внезапно исчезла, а старый актер все стоит в отупении на пустой сцене и ждет аплодисментов.

В то утро в усадьбе было тихо, поскольку все домашние, кроме Скарлетт, Уэйда и трех больных девушек, гонялись по болотам за свиньей. Даже Джералд немного встряхнулся, нацепил на одну руку кольцо веревки, другой ухватился за Порка и побрел перепаханным полем к болоту. Сьюлен и Кэррин наплакались и заснули. Так с ними случалось по два-три раза в день: подумают об Эллен и дадут волю горючим слезам, а потом уснут от слабости, не вытирая мокрых впалых щек. Мелани в тот день приподняли на взбитых подушках и обложили младенцами – с одной стороны виднелся льняной пух на макушке собственного сына, а с другой – черная курчавая головенка сынишки Дилси, и обоих она нежно обнимала. В ногах устроился Уэйд, сидел и слушал волшебную сказку.

Для Скарлетт тишина в «Таре» была непереносима, поскольку остро напоминала о смертном покое всеми покинутой страны, через которую она тащилась в тот долгий день на пути из Атланты в «Тару». От коровы с теленком – ни звука, молчат часами. И птицы не чирикают за окном. Даже шумная семейка пересмешников, из поколения в поколение селившаяся в жестко шуршащей листве магнолии, отчего-то в этот день притихла. Скарлетт подтащила шезлонг поближе к окну спальни, чтобы видно было лужайку, подъездной круг и пустое пастбище через дорогу, и уселась поудобней, подняв юбки выше колен, облокотившись о подоконник и положив подбородок на скрещенные руки. На полу рядом с ней стояло ведерко с колодезной водой, туда она и опускала поминутно ногу, кривясь от жгучей боли.

Она уже вся издергалась: именно когда ей больше всего требуются силы, этому пальцу приспичило нарывать. Свинью этим глупцам не поймать вовеки веков. Целую неделю потратили на то, чтобы переловить поросят, по одному в день, а свинья и через две недели гуляет себе на воле. Вот если бы она сама была сейчас с ними на болотах, то подоткнула бы юбки, взяла веревку и в два счета накинула бы лассо на свинью.

Ну хорошо, поймают они свинью – если, конечно, поймают. А дальше что, когда ее съедят, вместе с выводком? Жизнь продолжается, аппетиты – соответственно. А на носу зима. Еды вообще никакой не будет, даже жалких остатков овощей с соседских огородов. Надо иметь в запасе сушеный горох, сорго, рис, муку и… и… Ой, да много чего еще! Кукурузу и хлопок на семена, посадить следующей весной. И одежда нужна. А откуда все это возьмется? И чем ей платить?

Она частным образом прошлась по карманам Джералда, заглянула в ящик с наличностью, но все, что нашлось, – так это пачка облигаций Конфедерации и три тысячи долларов, тоже в конфедератских банкнотах. Может, и хватит на один плотный обед для всех, с грустной иронией подумала Скарлетт. Теперь конфедератские деньги почти ничего не стоят, а то и меньше чем ничего. Ну а если бы и деньги были, и продукты бы нашлись, то как их доставить в «Тару»? Господи, почему ты допустил, чтобы старая лошадь сдохла? Будь у них сейчас та жалкая кляча, украденная для нее Реттом, то и жизнь была бы совсем другая. О, где те гладкие мулы, что взбрыкивали на выгоне? Где прекрасные упряжные лошади, где ее маленькая резвая кобыла, и пони девочек, и рослый отцовский жеребец – как он скакал вокруг, только дерн летел из-под копыт! О, да за одного из них, хотя бы за самого упрямого мула…

А, не важно. Когда волдырь заживет, она пешком пойдет в Джонсборо. Это будет самая длинная дорога за всю жизнь, но пройти она сумеет. Даже если янки сожгли дотла весь город, она найдет кого-нибудь в окрестностях, кто скажет, где раздобыть продукты. Перед глазами встала голодная мордашка сына. Уэйд не любит ямса, твердил он. А хочет куриную ножку и рис с подливкой.

Яркое солнце внезапно заволокло облаком, деревья зашумели ветвями. Скарлетт уронила голову на руки, борясь с желанием расплакаться. Плачь не плачь – что толку. Плакать имеет смысл только в одном случае: если рядом есть мужчина, чье покровительство тебе нужно получить. Пока она так сидела, зажмурясь, чтобы загнать слезы обратно, где-то раздался стук копыт. Лошадь на рысях. От этого звука она вздрогнула, но головы не подняла. За две недели ей слишком часто представлялся этот звук, она грезила им днями и ночами, точно так же, как шелестом юбок Эллен. Сердце забухало молотом, как всегда в подобные моменты, и она сказала себе резко:

– Не будь дурой!

Однако стук копыт замедлялся удивительно натурально, вот рысь перешла в шаг, и уже раздается мерное шурк-шурк по гравию. И правда лошадь! Тарлтоны? Фонтейны? Она вскинула глаза. Это был кавалерист янки.

Машинально она отклонилась в сторону, спряталась за шторой и вперилась в него сквозь неплотную ткань, до такой степени пораженная и зачарованная нежданным явлением, что дух перехватило.

В седле он сидел увальнем, толстый, грубый мужик, нечесаная черная борода мотается над расстегнутой синей форменной курткой, маленькие, близко посаженные глазки с прищуром спокойно обозревают дом из-под козырька синей фуражки. Пока он спешивался и набрасывал поводья на привязь, к Скарлетт вернулось дыхание – внезапно и болезненно, как после удара в солнечное сплетение. Янки! Янки с длинным пистолетом на бедре, а она одна в доме, с тремя больными девчонками, да еще и с младенцами!

Он медленно и как бы праздно шел по дорожке – но рука на кобуре, а глазки прицельно обшаривают двор, – за эти мгновения в голове у Скарлетт промелькнул калейдоскоп картинок из нашептанных тетей Питти историй: нападения на беззащитных женщин, перерезанные глотки, дома, сожженные вместе с немощными обитателями, дети, проколотые штыком, чтоб не кричали, и прочие невыразимые ужасы, что слились в слове «янки».

Первым побуждением было спрятаться в чулане, заползти под кровать, скатиться по черной лестнице и с визгом бежать к болотам – что угодно, лишь бы ускользнуть от него. Затем она уловила осторожные шаги на парадном крыльце, крадущуюся поступь при входе в холл и поняла, что путь к бегству отрезан. Оцепенев от страха, не в силах шевельнуться, она слушала, как он перемещается там внизу, ходит из комнаты в комнату, и шаги делаются все громче и наглее: он никого не обнаружил. Сейчас он в столовой, а через минуту пойдет оттуда на кухню.

При мысли о кухне в груди у Скарлетт вдруг вспыхнула ярость, да такая острая – прямо ножом по сердцу. И прежде чем она взяла себя в руки, страх пропал. Кухня! Там на плите стоят два горшка, в одном тушатся яблоки, а в другом – рагу из овощей, с такими страданиями добытых на огородах «Двенадцати дубов» и Макинтоша. Обед, который должен быть подан на стол для девятерых голодных людей, хотя его и на двоих едва ли хватит. Скарлетт уже так давно пыталась заглушить свой аппетит, поджидая остальных, а тут этот янки – явился сожрать их обед! Она вся затряслась от ненависти.

Провалиться им всем! Эта туча саранчи оставила «Тару» медленно помирать с голоду, а теперь они возвращаются красть их жалкое пропитание! Пустой желудок терзал ее изнутри. Ей-богу, уж этот янки больше ничего воровать не будет!

Она скинула разношенный ботинок и босиком быстренько прошлепала к бюро, не чувствуя даже нарыва. Беззвучно открыла верхний ящик и вынула тяжелый пистолет, привезенный из Атланты, – оружие Чарлза, которое он носил, но пострелять из него не успел. Она порылась в кожаной сумке, что висела под саблей, достала патрон и легко вставила на место. Рука больше не дрожала. Быстро и бесшумно она выбежала в верхний холл и стала спускаться по лестнице, придерживаясь за перила, а руку с пистолетом утопив в складках юбки.

– Кто там? – крикнул он резко и гнусаво.

Скарлетт замерла на середине лестницы. Кровь так громко пульсировала в ушах, что заглушала его голос. А он опять крикнул:

– Стой, стрелять буду!

Он стоял в дверях столовой, подобравшийся, напряженный, с пистолетом в руке. А в другой руке у него была шкатулочка розового дерева, приспособленная для швейных принадлежностей. В ней лежали ножницы с золотыми колечками, золотой наперсток и малюсенький корундовый желудь в золотой шапочке. Скарлетт, пригвожденная к месту холодным ужасом, увидела шкатулку и дико вскипела. Шкатулка Эллен у него в руках! Она хотела крикнуть: «Поставь на место! Поставь сейчас же, ты, грязная…» – но слова не выговаривались. Она только и могла, что таращиться на него через перила, наблюдая, как меняется его лицо: напряженность уходит, уступая полупрезрительной улыбке с намеком на заигрывание.

– Значит, есть кое-кто в доме, – сказал он и сунул пистолет в кобуру. Потом вышел в холл и остановился прямо под ней: – Что, совсем одна, малышка?

Молниеносным движением она вскинула над перилами свое оружие и наставила в ошарашенную бородатую физиономию. Он потянулся нашарить кобуру, и в этот момент она спустила курок. Отдача заставила ее пошатнуться, гром выстрела ударил по барабанным перепонкам, от едкого порохового дыма защипало в носу. Человека отбросило назад, до самой столовой, он так грохнулся об пол, что мебель затряслась. Шкатулочка выпала у него из руки, щелкнула крышка, и все содержимое рассыпалось вокруг. Едва ли отдавая себе отчет в том, что делает, Скарлетт сбежала вниз и уставилась в то, что осталось от лица. Над бородой вместо носа кровавая дыра, стекленеющие глаза обожжены порохом. Пока она смотрела, по сияющему полу поползли два ручейка крови: один сверху, из раны на лице, другой из-под затылка.

Да, он был мертв. Вне всякого сомнения. Она убила человека.

К потолку, медленно извиваясь, поднимался дымок, у ног ее ширились красные потоки. Она стояла, выпав из времени. В немой тишине жаркого дня все звуки, все запахи воспринимались преувеличенно ярко. Быстрый стук сердца – как дробь барабана; жесткий шорох листьев магнолии; далекий жалобный крик болотной птицы; тяжелый, сладкий аромат цветов за окном.

Она убила человека, она, Скарлетт, всячески старавшаяся не видеть, как убивают зверя на охоте, не переносившая визга свиньи на бойне и писка кролика в силке. «Убийство. Я совершила убийство. – Мысль засела в голове тупой занозой. – Нет, не может быть, чтобы это случилось со мной!» Она перевела взгляд на его руку, увидела короткие волосатые пальцы и рядом – шкатулку Эллен. Жизнь снова влилась в нее и забурлила радостью вместе с каким-то свирепым удовлетворением. Наступить бы пяткой прямо в зияющую рану на месте носа и насладиться ощущением его горячей крови на своей голой ноге. Она ответила ударом на удар, она отомстила – за «Тару» и за Эллен.

В верхнем холле послышались торопливые неровные шаги. Пауза. И снова шаги, только теперь медленные, шаркающие и сопровождаемые клацаньем металла. Скарлетт обрела наконец чувство времени и реальности. Она подняла глаза – на верхней площадке стояла Мелани. Всю одежду составлял рваный халат, служивший ей ночной сорочкой, тонкую руку оттягивала тяжелая сабля Чарлза. Мелани охватила взглядом и оценила всю сцену целиком: распростертое тело в синей форме посреди лужи крови, шкатулочка и Скарлетт, босая, посеревшая лицом, с пистолетом в руке.

Глаза их встретились. Молчание. Обычно кроткое лицо Мелани сейчас светилось мрачной гордостью и явным одобрением, и улыбнулась она с тем же выражением жестокой радости, что бушевала в смятенной душе Скарлетт.

«Как же так… она похожа на меня! Она понимает, что я чувствую, – в замешательстве подумала Скарлетт. – Она бы тоже так поступила!»

C некоторым трепетом смотрела она снизу вверх на хрупкую, едва державшуюся на ногах девушку, на ту, к кому никогда не испытывала ничего, кроме крайней неприязни и презрения. Теперь, борясь с ненавистью к жене Эшли, в ее душе прорастало восхищение и чувство товарищества. В проблеске озарения, не замутненного ничем мелким и низменным, она увидела за внешней мягкостью, за нежным голосом и кротким взглядом сверкающее острие несгибаемой стали. И еще поняла, что боевые знамена и призывный звук трубы способны возбудить в спокойной крови Мелани безрассудную храбрость.

– Скарлетт! Скарлетт! – донеслись из-за плотно закрытой двери дрожащие голоса напуганных сестер.

– Тетя! Тетя! – завопил Уэйд.

Мелани прижала палец к губам, положила свой меч на площадку, кое-как проковыляла через холл и отворила дверь к больным.

– Ну, что это за птичий переполох? – заговорила она весело и шутливо. – Ваша взрослая, солидная сестра решила счистить ржавчину с пистолета Чарли, а он возьми да и выстрели. Напугал ее до смерти.

– Успокойся, Уэйд Хэмптон, это просто твоя мама выстрелила из пистолета твоего покойного папы. Когда ты подрастешь, она и тебе даст пострелять.

«Что за хладнокровная лгунья! – восхитилась Скарлетт. – Я бы не могла придумать так быстро. Только зачем лгать? Им следует знать, что я это сделала».

Она еще раз взглянула на тело, но уже совсем по-иному: и горячий запал, и страх – все это прошло, наступила реакция с дрожью в коленях и противным ощущением под ложечкой. Мелани тем временем опять притащилась на лестничную площадку и начала спускаться, цепко держась за перила и закусив бескровные губы.

– Живо в постель, глупая, ты себя угробишь!

Скарлетт подняла крик, но Мелани, еле живая, полуголая, упорно продолжала свой мучительный путь в нижний холл.

– Слушай, Скарлетт, – зашептала она, – мы должны его убрать отсюда и закопать. Он мог быть не один, и если его здесь найдут…

Мелани покачнулась, но с помощью Скарлетт устояла на ногах.

– Скорее всего, один, – сказала Скарлетт. – Я была наверху, у окна, но больше никого не заметила. Он дезертир, наверное.

– Даже если он был один, об этом все равно никто не должен знать. Негры болтливы. Сюда могут нагрянуть и забрать тебя. Скарлетт, нам надо его спрятать, пока наши не вернулись с болота.

Скарлетт соображала туго. Побуждаемая к действию быстрым, настойчивым шепотом Мелани, она ответила:

– Я могла бы его похоронить под беседкой в саду, в самом углу, там земля рыхлая, Порк недавно раскапывал – бочонок доставал, с виски. Но вот как мне его туда доставить…

– Мы вместе потащим. Возьмем по ноге и потащим, – твердо заявила Мелани.

Скарлетт неохотно призналась себе, что восхищение этой слабенькой девицей все растет в ней.

– Тебе и кошку не под силу тащить, – отрезала она грубо. – Я одна дотащу. А ты давай в постель. Загубишь ты себя. И не смей даже пытаться помогать мне, не то я сама отнесу тебя наверх!

Мелани, бледная, как стена, расплылась в понимающей улыбке.

– Ты ужасно милая, Скарлетт! – сказала она и легонько коснулась губами ее щеки. Прежде чем Скарлетт пришла в себя от удивления, Мелани продолжала: – Если ты сумеешь вытащить его, я тут протру… э… наведу порядок до прихода остальных. И еще, Скарлетт…

– Да?

– Как по-твоему, это будет бесчестно, если мы проверим его рюкзак? Он мог еду какую-нибудь носить с собой.

– Ничего бесчестного, – ответила Скарлетт, досадуя, что сама не додумалась. – Займись рюкзаком, а я пройдусь по карманам. – С отвращением наклонясь над мертвецом, она расстегнула оставшиеся пуговицы на куртке и принялась методично чистить карманы. – Боже милостивый, – прошептала она, вытаскивая обернутый в тряпицу пухлый бумажник. – Мелани… Мелли, мне кажется, он набит деньгами!

Мелани не ответила – она вдруг осела и прислонилась спиной к стене.

– Ты сама посмотри, – еле выговорила она, – я что-то ослабла.

Скарлетт сорвала тряпку и трясущимися руками раскрыла бумажник.

– Взгляни, Мелли! Нет, ты только посмотри!

Мелани посмотрела, и глаза у нее распахнулись во всю ширь. Там оказалась беспорядочная кипа банкнотов: зеленые баксы Соединенных Штатов засунуты были вперемешку с бумагами Конфедерации, и среди них поблескивали золотые монеты – одна десятидолларовая и две по пять.

– Скарлетт, не останавливайся, не надо их сейчас пересчитывать, – сказала Мелани, видя, что Скарлетт начинает перебирать банкноты. – У нас времени нет…

– До тебя не доходит, Мелани, что означают эти деньги? У нас будет еда!

– Хорошо, хорошо, дорогая. Я понимаю, но сейчас нам некогда. Посмотри в остальных карманах, а я возьмусь за рюкзак.

Скарлетт совершенно не хотелось выпускать из рук бумажник. Перед ней открывалась сияющая перспектива: настоящие деньги, лошадь этого янки, пища! Все-таки Бог есть, это Он ее обеспечил, правда, способ выбрал очень странный. Она сидела на полу, смотрела на бумажник и улыбалась. Еда! Мелани выдернула бумажник у нее из рук:

– Торопись!

В брючных карманах не нашлось ничего существенного, мелочь всякая: огарок свечи, кусок бечевки, плитка жевательного табака, складной нож. А из рюкзака Мелани вынула пакетик кофе – к которому принюхивалась, как к самым восхитительным духам, потом сухарь, а дальше, изменившись в лице, стала вынимать одну за другой странные вещи: миниатюрный портрет девочки в золотой рамке, усеянной мелким жемчугом, гранатовую брошь, два широких золотых браслета с подвесками на тоненьких цепочках, золотой наперсток, детскую серебряную чашечку, золотые ножнички, кольцо с крупным бриллиантом и серьги с бриллиантами грушевидной формы, каждый по карату, не меньше, это было ясно даже их неискушенным глазам. Мелани отпрянула от недвижного тела и забормотала:

– Он вор! Вор! Скарлетт, у него здесь все, наверное, краденое!

– Конечно. И сюда он явился в надежде еще чего-нибудь стянуть.

– Я рада, что ты его прикончила, – заявила Мелани, и кроткий ее взор стал тяжелым и жестким. – А теперь поторопись, дорогая, убери его скорей отсюда.

Скарлетт нагнулась, ухватила его за ноги, обутые в сапоги, поднатужилась… Какой же он тяжелый и какой слабенькой она вдруг себя почувствовала! А если она не в состоянии будет его передвинуть? Повернувшись спиной к трупу, она пристроила его ноги к себе под мышки и всем своим весом навалилась вперед. Он сдвинулся, она опять дернулась. Нарыв на пальце, позабытый за всеми треволнениями, неожиданно дал о себе знать резкой и жутко болезненной пульсацией. Скарлетт стиснула зубы и зажмурилась. Так, теперь ей придется еще и хромать, опираясь на пятку. От напряжения с нее градом катил пот, но она тащила свой груз через холл, оставляя за собой красную полосу.

– Если он вдобавок и весь двор кровью зальет, нам уже точно ничего не скрыть. – Она вздохнула: – Мелли, дай мне свой халатик, я ему голову замотаю.

Мелани из белой сделалась малиновой.

– Не будь дурой, Мелли, не стану я тобой любоваться. Если б на мне была нижняя юбка или панталоны, я бы их использовала.

Вжавшись спиной в стену, Мелани стянула через голову старую тряпку, бывшую когда-то прелестным одеянием, и молча швырнула ее Скарлетт, после чего поскорей обхватила себя руками.

«Слава богу, я не такая скромница», – подумала Скарлетт, обматывая разбитую голову истрепанным халатом и спиной чувствуя, как Мелани сгорает со стыда.

Серия рывков – и взмокшая, хромая Скарлетт доволокла труп до заднего крыльца. Там она приостановилась, вытерла лоб ладонью и обернулась. Мелани все сидела, скорчившись, спиной к стене и пряча в острых коленках голую грудь. Скарлетт готова была разозлиться: нет, ну какой надо быть дурой, чтобы мучиться из-за пустяков в такое время! Вот именно это в Мелани, эта ее манера, чтобы все было славненько и приличненько, больше всего действовало Скарлетт на нервы, именно за это она ее презирала. Но тут же устыдилась сама: между прочим, Мелани вытащила себя из постели, хотя после родов прошло всего ничего. Между прочим, Мелани кинулась к ней на помощь, да еще с тяжеленным оружием, которое и поднять-то не могла. Такие вещи требуют мужества, мужества особого рода, каким Скарлетт не обладала, и в этом она себе честно признавалась. Такая крепость, свойственная тонкому стальному клинку или шелковой нити, проявилась в Мелани той кошмарной ночью, когда пала Атланта, и потом, во время бесконечно долгого путешествия в «Тару». Это была та самая стойкость, то мужество – невидимое, неосязаемое, не рассчитанное на эффект, что присуще всем Уилксам. Этого качества Скарлетт в них не понимала, но отдавала им должное, хоть и вопреки собственному желанию.

– Иди в постель, – бросила она через плечо. – Не пойдешь, так тут и скончаешься. Я сама здесь помою и приберусь, только закопаю этого.

– Я смогу. Я лоскутным ковриком… – прошептала Мелани, глядя больными глазами на лужу крови.

– Отлично, вгоняй себя в гроб, мне-то что. Если кто-то из наших вернется до того, как я там закончу, подержи их в доме. Да, и скажи, что к нам приблудилась лошадь, неизвестно откуда.

Мелани дрожала у стены залитого солнцем холла и закрывала ладонями уши, чтобы не слышать тошнотворных глухих ударов, когда голова мертвеца пересчитывала ступеньки заднего крыльца.

Никто не допытывался, что это за лошадь да откуда взялась. Ясно же, потеряла хозяина во время недавних сражений, вот и отбилась. Зато здесь все были рады такому подарку судьбы. Убитый янки лежал в мелкой яме, вырытой Скарлетт под зеленой беседкой. Стойки, на которых держалось густое переплетение виноградных лоз, давно подгнили, и ночью Скарлетт подрубала их кухонным ножом, пока они не рухнули; зеленая беседка накрыла могилу всей путаницей подпорок, лиан и пышной листвы. Поставить на место столбики было бы ерундовым делом, но это как раз и не предусматривалось планом Скарлетт по восстановлению усадьбы. Если негры и знали, что к чему, то хранили это при себе.

И призрак не вставал из той мелкой могилы, не преследовал ее долгими ночами, пока она просто лежала и не могла уснуть от чрезмерной усталости. Воспоминания не наводили на нее ужас, не вызывали угрызений совести. Она сама удивлялась, почему так. Ведь еще месяц назад она ни за что не смогла бы совершить такое. Прелестная юная миссис Гамильтон, с ямочками на щеках, в танцующих сережках, мило беспомощная в мелочах, – и вдруг одним махом превращает мужское лицо в кровавое месиво и спешно его хоронит в собственноручно вырытой яме! Скарлетт мрачновато усмехалась, представляя себе, какая оторопь напала бы на тех, кто знал ее, от подобной истории.

«Не буду больше об этом думать, – решила Скарлетт. – Дело сделано, и забудем. Только полная размазня его не убила бы. Судя по всему, я несколько переменилась за то время, как вернулась домой, иначе я бы не могла так поступить».

Она не размышляла об этом специально, но в дальнейшем, когда бы ни сталкивалась она с неприятной, трудной задачей, затаившаяся в подсознании мысль придавала ей сил: «Я совершила убийство. Значит, с этим-то уж точно справлюсь».

Перемена в ней произошла более серьезная, чем она сама считала. Твердая оболочка спасительной раковины, которая начала формироваться вокруг ее сердца, пока она лежала, уткнувшись лицом в грядку за негритянскими хижинами, в «Двенадцати дубах», становилась все толще.

Теперь, имея лошадь, Скарлетт могла бы выяснить для себя, что случилось с соседями. С момента возвращения домой она уже тысячу раз бессмысленно мучила себя вопросом: «Неужели мы единственные в целом графстве? Неужели весь край выжжен дотла, а люди бежали в Мейкон?» Воспоминания о развалинах на месте «Двенадцати дубов», усадьбы Макинтоша и лачуги Слэттери были так свежи, что она страшилась узнать правду. Но уж лучше знать самое плохое, чем ничего. Чего гадать-то? И она решила съездить к соседям, в первую очередь к Фонтейнам, не потому даже, что до них ближе всего, а в надежде застать старого доктора Фонтейна. Мелани нужен врач. Она не поправляется, хотя уже должна бы, и Скарлетт пугается ее бледной немочи.

Итак, в первый же день, когда нога поджила настолько, что позволила обуться в туфли, Скарлетт оседлала лошадь янки. Устроившись почти как в дамском седле – одна нога в укороченном стремени, другая согнута вокруг передней луки, – она направилась полями к «Мимозе», заранее ожидая увидеть пепелище.

К ее удивлению и радости, дом оказался цел – стоит себе как ни в чем не бывало посреди мимоз, в своей выгоревшей желтой штукатурке. Горячая волна счастья, счастья чуть не до слез, нахлынула на нее, когда три женщины вышли ей навстречу, подняв радостную суматоху с восклицаниями и поцелуями.

Но вот они угомонились, прошли все вместе в столовую, и Скарлетт ощутила неприятный холодок. Янки не добрались до «Мимозы», поскольку она расположена вдали от главной дороги. Так что у Фонтейнов все сохранилось – и хозяйство, и скот, и провизия. Но «Мимозу» сковала та же странная тишина, что нависла над «Тарой» и над всей округой. Все рабы, за исключением четырех домашних служанок, сбежали, испугавшись приближения янки. В целой усадьбе ни одного мужчины, разве что счесть за мужчину малыша Джо, сынишку Салли, а он едва вылез из пеленок.

В большом доме живут уединенно бабушка Фонтейн, на восьмом десятке, ее невестка, до сих пор именуемая молодой мисс, хотя ей уже за пятьдесят, и Салли, двадцати лет. До соседей далеко, защиты никакой, но, если им и страшно, по виду не скажешь. А может быть, подумала Скарлетт, они просто боятся фарфорово-хрупкой, но неукротимой старухи и не смеют признать перед ней свое малодушие. Скарлетт и сама ее остерегалась, зная по себе, какой зоркий у нее глаз и острый язык.

Среди трех женщин, не родных по крови, разделенных возрастом, существовало тем не менее душевное согласие, а общие переживания сплотили их. Все они носили траур – перекрашенные дома платья, во всех жила скорбь, тревога и горечь – та горечь, которая не проявляется в нытье и жалобах, но проглядывает в улыбке и приветливых словах. Их рабы разбежались, деньги обесценились, молодая мисс овдовела – ее муж, доктор Фонтейн-младший, умер от дизентерии в Виксбурге, один их мальчик, Джо, муж Салли, погиб в Геттисбурге, а двое других, Алекс и Тони, где-то в Виргинии, и неизвестно, живы ли. А старый доктор Фонтейн носится невесть где с кавалерией Уилера.

– Дурак старый. Ему уж семьдесят три, а все молодится, все хорохорится, хотя самого ревматизм одолел, что борова блохи, – сказала бабушка с явной гордостью за своего мужа и с огоньком в глазах, опровергающим резкость слов.

– До вас не доходят вести из Атланты? – спросила Скарлетт, когда все расселись с удобствами. – Что там произошло? А то мы у себя в «Таре» как замурованные.

– Успокойся, детка, – сказала старая мисс, по своему обыкновению овладевая беседой. – Мы в таком же положении, как и вы. Ничего мы не знаем, только то, что Шерман в конце концов взял город.

– Значит, взял-таки. И что же он теперь делает? Где сейчас бои?

– А что, по твоему разумению, могут знать о войне три одинокие женщины, сидя безвылазно в сельской глуши и не получая уж сколько недель ни писем, ни газет? – уколола ее старая дама. – Видишь ли, кто-то из наших негров толковал с другим негром, который виделся с негром, который побывал в Джонсборо. По их словам выходит, что янки расположились квартировать в Атланте, надо ведь дать отдых и людям и лошадям. Но правда это или нет, ты можешь судить не хуже меня. Я не об отдыхе. Он им, конечно, нужен – после того боя, какой мы им закатили.

– Подумать только, все это время вы были в «Таре», а мы и не знали! – вмешалась молодая мисс. – О, как я себя корю, что не съездила повидаться! Но я просто не могла вырваться, у нас тут столько дел, негров-то почти не осталось. И все же мне следовало выкроить время и поехать. Не по-соседски с моей стороны получилось. Правда, мы думали, что янки сожгли «Тару», как «Двенадцать дубов» и дом Макинтоша, и семья ваша перебралась в Мейкон.

– А как мы могли подумать другое, если негры мистера О’Хара бежали через наши места, все перепуганные, глаза на лоб, и говорят нам, дескать, янки собираются поджечь «Тару»! – перебила бабушка Фонтейн.

– И нам было видно… – начала Салли.

– Прошу тебя, я же об этом и говорю, – окоротила ее бабушка. – Ну и вот, они нам сказали, что янки стоят лагерем в «Таре», а семья ваша решилась ехать в Мейкон. И потом – мы же видели ночью зарево в той стороне, где «Тара». Полыхало несколько часов! И что же сожгли?

– Весь наш хлопок, на сто пятьдесят тысяч долларов, – с горечью ответила Скарлетт.

– Скажи спасибо, что не дом. – Бабушка прислонилась щекой к своей трости. – Хлопок у вас еще вырастет, а вот дом из земли не вырастет. Кстати, вы уже начали убирать хлопок?

– Нет. Он по большей части загублен. По моим представлениям, на корню осталось не больше трех тюков. Это на дальнем поле, в низине у ручья. Да что в нем толку? У нас нет рук, все наши полевые сбежали, собирать некому.

– Помилуйте, это как понимать? «У нас нет рук, все сбежали, собирать некому»! – живо передразнила ее старая дама, одарив ироническим взглядом. – А с вашими собственными хорошенькими лапками, мисс, что-то не так? А с руками ваших сестер?

– Мне? Убирать хлопок? – Скарлетт так растерялась, будто бабушка толкнула ее на гнусное преступление. – Чтобы я, как негр в поле? Как белая рвань? Как женщины Слэттери?

– Белая рвань, отлично! Да, в этом поколении сплошные неженки и дамочки! Позвольте мне сообщить вам, мисс, что, когда я была девушкой, мой отец потерял все свои деньги, и я не считала ниже своего достоинства выполнять честную работу своими руками – и в поле тоже, пока у отца не появились деньги на покупку негров. У меня был свой ряд в поле, я его мотыжила, я собирала свой хлопок, и я опять смогу делать все это, если настанет в том нужда. А судя по всему, она таки настанет. Белая рвань, ну и слова!

– О, ну зачем вы так, мама Фонтейн! – воскликнула ее невестка, бросая выразительные взгляды на девушек, чтобы помогли ей утихомирить разбушевавшуюся старую леди. – Это все было так давно, в другую эпоху, времена изменились.

– Времена не меняются, коли есть нужда в честном труде, – заявила старая дама, не желая, чтобы ее утихомиривали. – И мне стыдно за твою матушку, Скарлетт, стыдно слушать, как ты тут утверждаешь, что честный труд исключает белых бедняков из круга достойных людей. Вспомнитека: «Когда Адам пахал, а Ева пряла»…

Меняя тему, Скарлетт поспешно спросила:

– А как там у Калвертов и Тарлтонов? У них были пожары? И где они сами – в Мейконе?

– Янки к Тарлтонам и близко не подходили, их усадьба в стороне от главной дороги, как и наша. А до Калвертов они добрались, угнали весь скот, забрали всю птицу и подбили черных бежать или перейти к ним.

Дальше Салли не успела ничего сказать, беседу опять взяла в свои руки бабушка.

– Ха! – сказала она. – Янки наобещали этим черным потаскушкам шелковых платьев и золотых сережек, вот и все! Кэтлин Калверт говорит, когда эскадрон уходил, то некоторые прихватили с собой по черной дуре, посадили у себя за спиной. Что ж, теперь наградят их желтенькими младенцами, а я бы не сказала, что кровь янки улучшает породу.

– О-о-о! Мама Фонтейн! – застонала молодая мисс.

– Только не изображай из себя святую невинность, Джейн, не надо. Все мы были замужем, не так ли? А младенцев-мулатов, Бог не даст соврать, навидались и до этого.

– А как дом уцелел?

– Он был спасен произношением второй миссис Калверт и этого ее надсмотрщика, тоже янки, Хилтона, – объяснила старая мисс, называвшая бывшую гувернантку не иначе как «второй миссис Калверт». Хотя первая миссис уже двадцать лет покоилась в земле. – «Мы стойкие сторонники Объединения», – передразнила бабушка Фонтейн, гнусавя так старательно, что зашевелился кончик ее длинного тонкого носа. – Кэтлин говорит, эти двое клялись небом и землей, что нынешние Калверты – все поголовно янки. И это при том, что мистер Калверт скончался где-то в пустыне, а Рейфорд в Геттисбурге! И Кейд в Виргинии, с нашими войсками! Кэтлин была так оскорблена и унижена – уж лучше бы, говорит, дом сожгли. Говорит, Кейд запьет вмертвую, как вернется и узнает об этом. Да-а… Вот что натворил мужчина, взяв в жены янки, – у них ни гордости, ни достоинства, вечно пекутся о собственной шкуре… А как вышло, что они не сожгли «Тару», Скарлетт?

Она помедлила с ответом. Ясно, что дальше последуют расспросы о том, как поживает все семейство и как здоровье вашей милой матушки. Она не сможет сказать им о смерти Эллен. Она знает, что стоит только произнести эти слова или даже позволить себе думать об этом под сочувственными взглядами, и она разразится слезами, потоками слез, пока не дойдет до полного изнеможения. Нельзя давать волю слезам. Она и правда ни разу не плакала по-настоящему со времени возвращения. И если открыть шлюзы, всего разочек, то мужество покинет ее, так тщательно оберегаемое и экономно расходуемое мужество. Глядя в смущении на дружелюбные лица вокруг, понимала она и то, что если умолчать сейчас о смерти Эллен, то Фонтейны никогда этого ей не забудут и не простят. Бабушка особенно выделяла Эллен, восхищалась ею, а надо учесть, что в целом графстве было очень мало таких, кого она не щелкнула бы по носу своим кожистым пальцем.

– Ну, давай же, – подтолкнула бабушка, сердито взглянув на нее. – Или вы ничего не знаете, мисс?

– В общем, да. Видите ли, меня не было здесь, я вернулась на следующий день после боев, – заговорила она торопливо. – Янки тогда уже ушли. А папа… папа сказал мне, что он не дал им поджечь дом, так как Сьюлен и Кэррин тяжело болели, у них был тиф, и их нельзя было трогать с места.

– Первый раз слышу, чтобы янки поступили достойно, – покачала головой бабушка, словно бы сожалея, что узнала что-то хорошее о захватчиках. – А как сейчас девочки?

– О, им лучше, гораздо лучше, почти выздоровели, но еще совсем слабые, – ответила Скарлетт. Затем, видя, что у старой дамы уже губы складываются для следующего вопроса, она спешно схватилась за новую тему: – Я вот… Я думаю, не могли бы вы ссудить нас какими-нибудь продуктами? Янки обчистили нас, как туча саранчи. Но, если вы сами на скудном питании, только скажите мне откровенно, и…

– Пришли сюда Порка с фургоном, и у вас будет половина всего нашего – рис, мука, ветчина, немного кур, – сказала старая мисс, неожиданно окинув Скарлетт остро-проницательным взглядом.

– О, это уж чересчур! Нет, правда, я…

– Без возражений, не хочу ничего слышать. Для чего тогда соседи?

– Вы так добры, что я не могу… Но мне пора, домашние будут волноваться за меня.

Бабушка быстро поднялась и взяла Скарлетт за руку.

– А вы вдвоем побудьте здесь, – распорядилась она, подталкивая Скарлетт к заднему крыльцу. – Мне надо сказать кое-что по секрету этому ребенку. Помоги мне спуститься, Скарлетт.

Молодая мисс и Салли попрощались с гостьей и обещали вскоре заглянуть. Их снедало любопытство: что же такое хочет бабушка сообщить Скарлетт, но ясно же – если они что и узнают, то не больше, чем она сама пожелает им сказать. «Как все-таки трудно со старухами», – шепнула молодая мисс на ушко Салли, и они опять принялись за свое шитье.

Скарлетт отвязала свою лошадь и теперь стояла держась за узду. На душе было пасмурно.

– Ну, – сказала бабушка и впилась в нее глазами, – что там у вас не так, в «Таре»? Что ты держишь в себе?

Скарлетт посмотрела в проницательные старые глаза и поняла, что сумеет сказать все – и без слез. Никто не посмеет расплакаться при бабушке Фонтейн без особого на то соизволения.

– Мама умерла, – произнесла она ровно.

Ладонь, лежавшая у нее на руке, сжалась крепко, стиснула ее до боли. Морщинистые веки над желтыми глазами на миг опустились.

– Ее убили янки?

– Она умерла от тифа. Умерла… за день до моего возвращения.

– Не думай об этом, – строго приказала бабушка и сглотнула комок в горле. – А твой папа?

– Папа… он не в себе.

– Что ты имеешь в виду? Объясни. Он болен?

– Такой удар… шок… он странный… он не…

– Не надо мне говорить, что он не в себе. Ты хочешь сказать, у него мозги перевернулись?

А ведь это уже облегчение, когда с тобой говорят об истинном положении дел, причем прямо и открыто. Как хорошо, что старая дама не лезет со своим сочувствием, а то ведь не выдержишь и разнюнишься.

– Да, – сказала она мрачно. – Папа потерял рассудок. Он ведет себя как в ослеплении. Кажется, не может вспомнить, что мамы уже нет. О, это выше моих сил – смотреть, как он сидит по часу, поджидая ее, да еще так терпеливо, это он-то, у кого терпения – как у ребенка! Но хуже, когда он все-таки вспоминает, что ее больше нет. Посидит тихо, наставив ухо на дверь, послушает-послушает, вдруг вскочит и затопает вон из дому, и на кладбище. Потом приходит, еле тащится, весь в слезах, и говорит, говорит, все одно и то же: «Кейти Скарлетт, твоя мама умерла. Кейти Скарлетт, миссис О’Хара умерла». Я взвыть готова! Ведь сколько он это говорит, а для меня это точно так же, как в первый раз. Иногда он зовет ее глубокой ночью. Я вылезаю из постели, иду к нему и говорю, что она пошла к нашим черным, кто-то у них заболел. Он сразу поднимает шум: вот, она всегда такая, вечно выматывает из себя все жилы, за больными ухаживает. Ужасно трудно бывает его успокоить и опять спать уложить. Он же просто ребенок. О, как бы я хотела застать здесь доктора Фонтейна! Я знаю, он бы сумел что-нибудь сделать для папы. И Мелани тоже нужен врач. Она все не оправится от своего беби, а пора бы.

– Беби? У Мелани? И она с тобой?

– Да.

– А что она делает у тебя? Почему она не в Мейконе? Там тетка, там родня. Никогда не думала, чтобы ты к ней прониклась особой любовью, хоть она и сестра Чарлза. Ну-ка, расскажи мне все.

– Это долгая история, миссис Фонтейн. Вы не хотите вернуться в дом и присесть?

– Я могу стоять, – коротко ответила бабушка. – А если ты выложишь всю историю перед остальными, они будут ахать, качать головой, и тебе станет себя жалко. Ну, давай.

Скарлетт начала, запинаясь, об осаде города и состоянии Мелани. Но по мере того как рассказ ее продвигался под зорким взглядом, не упускающим ни малейшей детали, она находила нужные слова, сильные и точные. И все вернулось к ней – тот безумно жаркий день, когда Мелли рожала, и смертельный страх, и бегство из Атланты, и дезертирство Ретта. Она рассказывала о непроглядной черноте ночи и цепи костров, неизвестно, своих или вражеских, о высоких оголенных трубах, открывшихся взгляду в утреннем солнце, о трупах людей и лошадей, павших у дороги. О голоде, о заброшенности, о боязни увидеть пепелище на месте «Тары».

– Мне казалось: добраться бы только до дому, до мамы, и она все устроит, все уладит, и я смогу сложить груз со своих плеч. По дороге домой я думала, что хуже мне уже не будет, но когда узнала, что она умерла, только тогда и поняла, что это такое – самое худшее.

Она опустила глаза к земле, ожидая, что скажет бабушка. Молчание затягивалось; она уж подумала, что старой даме не понять ее отчаянного положения. Наконец бабушка Фонтейн подала голос, и в нем звучала необыкновенная доброта – во всяком случае, Скарлетт еще не слышала, чтобы она обращалась к кому-нибудь таким теплым тоном.

– Детка, это очень плохо для женщины – пережить самое страшное, что может случиться в ее жизни, потому что, пройдя через худшее, она уже перестает по-настоящему чего-либо опасаться. Для женщины очень плохо ничего не бояться. Ты думаешь, я не поняла тебя – через что ты прошла? Так знай, я очень хорошо тебя понимаю. В твои примерно годы я была в верховьях Ручья, сразу после резни в Форт-Мимсе. – Старшая Фонтейн говорила словно бы из неведомой дали. – Да, я была тогда, как ты сейчас, ведь с тех пор минуло пятьдесят с лишним лет. Мне удалось забраться в кусты и спрятаться, я лежала там и смотрела, как горит наш дом. Я видела, как индейцы скальпируют моих братьев и сестер. А я только и могла, что лежать и молиться, чтобы языки пламени не выдали моего убежища. Они вытащили мою мать и убили ее в двадцати шагах от меня. Ее тоже оскальпировали, а один индеец поминутно подбегал и снова опускал свой томагавк в ее череп. А я, я – любимица матери, лежала почти рядом и на все это смотрела. Наутро я пошла к ближайшему поселению, за тридцать миль. Три дня я шла по болотам, по индейской территории. Все потом считали, что я потеряла рассудок. Как раз тогда я и встретилась с доктором Фонтейном, он меня выхаживал… Да, так вот, все это произошло полвека назад, как я говорила, и с тех пор я уже никого и ничего не опасалась. Думала, что познала худшее, что определила мне судьба. И это отсутствие страха навлекло на меня множество бед и стоило мне счастья. Господь не зря задумывал женщину существом робким, пугливым и осторожным. В женщинах, которые ничего не боятся, есть нечто противоестественное… Скарлетт, постарайся сохранить в себе способность опасаться – как и любить…

Голос пресекся и замер, она стояла молча, обратив взгляд в даль пропадающую, в тот день, когда она была так страшно напугана.

Скарлетт задвигалась нетерпеливо. Она-то считала, что бабушка Фонтейн понимает ее проблемы и может посоветовать, как их разрешить. А та, подобно всем старым людям, принялась толковать о доисторических временах, когда никого из нынешних и на свете не было, о событиях, которые теперь уже никому не интересны. Скарлетт пожалела, что разоткровенничалась с ней.

– Что ж, детка, поезжай домой, а то за тебя будут беспокоиться, – сказала старая хозяйка безо всякого перехода. – Сегодня же пришли Порка с фургоном… И не думай, что тебе удастся когда-нибудь сбросить свое бремя. Ты не сможешь. Я знаю.

В том году бабье лето захватило даже ноябрь, и для обитателей «Тары» эти теплые дни были веселыми и яркими. Худшее осталось позади, у них теперь есть лошадь, можно ездить, а не таскаться пешком. Яичница на завтрак и жареная ветчина к ужину вносили приятное разнообразие в нудную диету из ямса, арахиса и сушеных яблок. А однажды они устроили себе праздник – зажарили курицу. Старую свинью изловили-таки, и теперь она довольно похрюкивала вместе со своим молодняком в загоне под домом. Иногда там поднимался такой визг, что в доме люди друг друга не слышали, но это были приятные звуки. Они означали, что, когда настанут холода и придет время резать свиней, у белых будет парное мясо, а у негров – требуха, и зимой еды хватит на всех.

Скарлетт даже сама не осознавала, как приободрила ее поездка к соседям. Просто знать, что у тебя есть соседи, что рядом живут друзья твоей семьи, что хотя бы часть старых домов уцелела, – и то уже здорово. Это притупляло боль потери и оттесняло гнетущее чувство одиночества, что довлело над ней первые недели. Фонтейны и Тарлтоны, чьи плантации не попали под солдатский сапог захватчика, великодушно поделились с ней тем немногим, что имели сами, и отказались принять в уплату хоть пенни, говоря, что соседи в графстве от века помогают друг другу, что она сама сделала бы для них то же самое, а если очень хочет расплатиться, то сможет сделать это на будущий год, натурой, когда «Тара» опять начнет плодоносить.

Итак, теперь у нее есть запас еды для всех домашних, есть лошадь, есть деньги и драгоценности, взятые у бродячего вора янки, и на первый план вышла нужда в одежде. Конечно, посылать Порка на юг за покупками – дело рискованное, лошадь в два счета могут отобрать либо янки, либо свои же, конфедераты. Но по крайней мере, деньги на одежду у нее имеются, равно как и лошадь с повозкой, чтобы доставить все, что требуется. Так, может быть, Порк сумеет съездить и не попасться никому в лапы. Да, самое худшее осталось позади.

Каждое утро, поднимаясь с постели, Скарлетт благодарила Бога за ясную голубизну неба и теплое солнышко – ведь каждый погожий день отдалял неминуемые холода, когда теплая одежда понадобится обязательно. И с каждым ясным днем росли хлопковые горы в негритянском квартале – единственном на плантации месте, пригодном для склада. Хлопка в полях оказалось больше, чем прикидывали они с Порком, тюка четыре, наверное, и скоро хижины будут целиком забиты коробочками.

Скарлетт не имела намерения самолично заниматься хлопкоуборочными работами, даже и после колкого замечания бабушки Фонтейн. Чтобы она, леди О’Хара, нынешняя хозяйка «Тары», – и работала в поле? Немыслимо! Это поставит ее на один уровень с вечно растрепанными, простоволосыми Слэттери – Эмми и ее матерью. Она считала, что неграм надлежит выполнять полевую работу, ей вместе с выздоравливающими девочками – домашнюю. Но тут она столкнулась с кастовым чувством, еще более сильным, чем ее собственное. Порк, Мамми и Присси подняли крик и опротестовали саму идею работы в поле. Они твердили, что их никак нельзя перевести в презренную категорию полевых работников, что они всегда были домашними слугами. Мамми особенно разбушевалась. Она объявила, что никогда не была даже дворовой прислугой. Она родилась в знатном доме Робийяра и воспитана была в спальне мисс Робийяр, и спала на циновке в шаге от ее постели. Одна Дилси молчала, пригвоздив к месту свою Присси тяжелым взглядом немигающих глаз, отчего девчонка принялась извиваться червяком.

Не слушая возражений, Скарлетт всех отвезла к хлопковым рядам. Но Мамми и Порк работали ужасно медленно, сопровождая любое движение жалобами и сетованиями, так что Скарлетт почла за лучшее отослать Мамми домой, на кухню, а Порка спровадить в лес и к реке – пусть поставит силки на кроликов и опоссумов да наловит рыбы. Сбор хлопка был ниже его достоинства, а охота и рыбалка – нет.

Следующая попытка касалась сестер и Мелани, но тоже ничего хорошего не вышло. Мелани собирала коробочки аккуратно, проворно и с охотой – в течение часа, после чего тихо лишилась чувств на самом солнцепеке, и пришлось ей неделю пролежать в постели. Сьюлен, надутая, глаза на мокром месте, прикинулась, что у нее тоже обморок, но Скарлетт мгновенно привела ее в чувство, плеснув в лицо холодной водой из тыквенной бутылки. Отфыркиваясь и шипя, как дикая кошка, Сьюлен работать отказалась наотрез.

– Не стану я гнуть спину в поле, как негр! Ты не можешь меня заставить! Что будет, если узнают знакомые? А что, если… если вдруг дойдет до мистера Кеннеди? О, знала бы мама!..

– Попробуй еще хоть раз упомянуть о матери, Сьюлен О’Хара, и я залеплю тебе пощечину! Мать работала на плантации больше любого негра, и ты это знаешь, мисс Фу-ты Ну-ты!

– Она не работала! Во всяком случае, не в поле. И меня ты не заставишь. Я скажу про тебя папе, он не станет принуждать меня работать!

– Не смей приставать к папе со своими проблемами! – закричала Скарлетт, разрываясь между злостью на сестру и боязнью за отца.

– Я тебе помогу, сестричка, – еле слышно подала голос Кэррин. – Я буду работать за Сью и за себя. Она еще не совсем здорова, ей нельзя быть на солнце.

– Спасибо тебе, сахарный ты мой младенец! – сказала Скарлетт растроганно, но посмотрела на младшую сестру с беспокойством. Кэррин всегда была нежно-розовая и беленькая, как сад в цвету, как лепестки, парящие в воздухе под весенним ветром. Теперь румянец исчез, но милое задумчивое личико сохранило сходство с едва лопнувшим бутоном. Придя в себя после бреда, она обнаружила, что матери у нее больше нет, что Скарлетт – мегера, мир переменился и непрерывный тяжкий труд теперь в порядке вещей. Кэррин растерялась, немного замкнулась, стала молчалива. Ее тонкая натура не умела приспосабливаться к переменам. Она никак не могла постичь, что же все-таки произошло, просто двигалась по «Таре», как лунатик, и делала то, что ей скажут. Она выглядела очень хрупкой, но при этом послушной и обязательной. Когда она была свободна от поручений Скарлетт, то руки ее были заняты четками, а губы шевелились в молитве за мать и за Брента Тарлтона. Скарлетт и в голову не приходило, что на Кэррин так подействует смерть Брента, что горе ее будет неисцелимо. Для Скарлетт Кэррин все еще оставалась малышкой сестренкой, слишком юной для серьезного романа.

Скарлетт стояла на припеке между рядами хлопчатника, спину ломило от наклонов, ладони горели от корявых сухих коробочек. Хорошо бы иметь сестру, сочетающую в себе энергию и силу Сьюлен с легким характером Кэррин. Да, малышка Кэррин взялась за дело усердно и с большим тщанием, но уже через час стало очевидно, что это она, а не Сьюлен еще не совсем выздоровела и для такой работы никак не годится. Так что Скарлетт и ее тоже отправила домой.

Теперь с нею оставались только Дилси и Присси. Девчонка ленилась, сорвет несколько коробочек и заглядится на что-нибудь, потом примется ныть и жаловаться, что спина болит, ноги болят, все нутро болит, и вообще она устала, совсем без сил. Это продолжалось, пока Дилси не отломила хворостину и не вытянула дочь по заду. Присси взвизгнула и стала работать прилежней, но из предосторожности держалась вне досягаемости от своей матери.

Дилси трудилась молча, без устали, как машина, и Скарлетт, со своей-то неразгибающейся спиной и рубцом на плече от мешка с хлопком, подумала, что такая вот Дилси – точно на вес золота.

– Дилси, – сказала она, – когда вернутся хорошие времена, я не забуду, как ты тут управлялась. Ты великолепна.

Бронзовая великанша не расплылась в довольной улыбке, не стала извиваться от похвалы, как другие негры. Она повернула к Скарлетт неподвижное лицо и заговорила с достоинством:

– Спасибо, мэм. Но мистер Джералд и мисс Эллен проявили доброту ко мне. Мистер Джералд купил мою Присси, чтобы я не горевала по ней, и я этого не забыла. Во мне есть индейская кровь, а индейцы не забывают тех, кто сделал для них добро. Я извиняюсь за мою Присси. Она очень вертлявая. Вылитая негритянка, в отца пошла. У нее отец был большой летун.

Хлопок медленно, но верно перекочевывал с поля в хижины, и настроение у Скарлетт постепенно поднималось – несмотря на то, что не было помощи от остальных, несмотря на дикую усталость из-за того, что пришлось надрываться самой. Что-то особенное было в этом хлопке – он вселял уверенность, укреплял почву под ногами. «Тара» ведь поднялась к достатку, к богатству именно на хлопке, как и весь Юг, а Скарлетт была южанкой и потому верила, что и «Тара», и весь Юг снова поднимутся, питаемые живительной силой красных земель.

Конечно, хлопка маловато, но это уже кое-что. Она выручит за него немного конфедератских денег, и эта малость позволит приберечь зеленые доллары и золотые монеты бродяги янки до той поры, когда их можно и нужно будет потратить с толком. Будущей весной она постарается заставить правительство вернуть ей Большого Сэма и других негров, которых оно присвоило. А если правительство их не отпустит, она наймет на полевые работы соседских негров. Весной ей надо будет пахать и сеять… Она распрямила натруженную спину, окинула взглядом побуревшие осенние поля и увидела будущие всходы, крепенькие и зеленые, акр за акром.

Весна! Может быть, к весне кончится война, и наступят снова добрые дни. Победит Конфедерация или проиграет, времена-то все равно станут лучше. Что угодно лучше, чем постоянная опасность и набеги обеих армий. Когда война закончится, на плантации можно будет прокормиться честным трудом. О, лишь бы кончилась война! Тогда люди станут пахать и сеять хоть в какой-то уверенности, что осенью соберут урожай.

Война не может длиться вечно. Впереди замерцала надежда. А что? У нее есть сколько-то хлопка, есть пища, есть лошадь и есть небольшая, но драгоценная пачка денег – неприкосновенный запас. Да, худшее осталось позади.

Глава 27

Был полдень, середина ноября. Все сидели за обеденным столом, поедая десерт, который Мамми ухитрилась соорудить из кукурузной муки и сушеной черники, с добавлением сорго – для вкуса. В воздухе был уже знобкий холодок – приближались первые осенние заморозки. Стоя за спинкой стула Скарлетт, Порк довольно потер руки:

– Не самое ли время резать свинью, а, мисс Скарлетт?

– Тебе не терпится отведать своей любимой требухи, да? – усмехнулась Скарлетт. – Что ж, и я не прочь отведать парной свининки, так что, если погода продержится еще немного, мы…

Мелани, не донеся ложки до рта, перебила ее:

– Слышишь, дорогая, к нам кто-то едет!

– И кричит, – добавил Порк, сразу насторожившись.

В прозрачном осеннем воздухе далеко разносился топот копыт, быстрый, как стук испуганного сердца, и женский голос, высокий, звенящий, почти вопль:

– Скарлетт! Скарлетт!

Скованные ужасом, они еще сидели за столом, вопросительно глядя друг на друга. Затем повскакали разом, с грохотом отодвигая, опрокидывая стулья: они узнали голос, искаженный страхом голос Салли Фонтейн, которая всего час назад заезжала к ним поболтать по пути в Джонсборо. Устроив в дверях форменную свалку и выбравшись наконец на парадное крыльцо, они увидели, что это и правда Салли. Она вихрем летела к ним по аллее на взмыленном коне, растрепанная, волосы развеваются за спиной, шляпка болтается на лентах. Она не приостановилась, не натянула поводья, мчась бешеным галопом прямо на них, только махнула рукой в ту сторону, откуда приехала, и крикнула:

– Янки подходят! Я их видела! Там, на дороге. Янки…

Она резко дернула за мундштук, отклоняя конскую морду в сторону, и как раз вовремя, иначе бы конь взлетел на крыльцо. Он вздыбился, метнулся на лужайку, одолел ее в три прыжка, и Салли направила его на четырехфутовую изгородь, как будто на охоте. Они услышали тяжелые удары копыт за изгородью, потом на заднем дворе и на узкой лужайке вдоль хижин – значит, Салли срезает путь, скачет напрямик, полями, к себе в «Мимозу».

Какой-то момент они стояли, парализованные оторопью. Затем Сьюлен и Кэррин принялись рыдать, сплетаясь пальчиками. Малыш Уэйд как в землю врос – просто стоял, дрожащий, неспособный даже заплакать. Чего он боялся с той ночи побега из Атланты, то и случилось. Янки идут за ним.

– Янки? – повторил рассеянно Джералд. – Так они уже побывали здесь.

– Матерь Божья! – воскликнула Скарлетт; они с Мелани в испуге смотрели друг на друга.

В одно краткое мгновение пронеслись в памяти кошмары последней ночи в Атланте, черные ямы на месте домов по всей округе, рассказы о насилии, издевательствах, убийствах. Опять она увидела солдата янки, стоящего на пороге столовой, а в руках у него – шкатулочка Эллен… В голове была одна мысль: «Это смерть моя. Я умираю. Я сейчас умру. Я-то думала, мы уже прошли через это. Я умираю. Больше мне не выдержать».

Взгляд ее упал на лошадь – оседланная, взнузданная, она стояла в ожидании, когда Порк поедет на ней с поручением к Тарлтонам. Ее лошадь! Единственная ее лошадь! Янки заберут и лошадь, и корову с теленком. И свинью с поросятами. О, сколько же изматывающих часов они потратили, чтобы изловить эту свинью и ее проворную семейку! А эти все заберут – и петуха, и несушек, и уток – всю живность, что дали ей Фонтейны. А яблоки и ямс – лежат прямо готовенькие в мешках в кладовке! Мука, рис, горох… и деньги в кошельке того янки. Они все заберут и оставят их помирать с голоду.

– Нет! Ничего они не получат! – закричала Скарлетт так громко, что все повернулись к ней, боясь, не повредилась ли она в уме от этого известия. А Скарлетт все бушевала: – Я голодать не намерена! Не видать им ничего!

– Что ты, Скарлетт? Ты о чем?

– Я про лошадь! Про корову с теленком! Про свиней! Янки их не получат! Ничего я им не собираюсь отдавать!

Она быстро повернулась к четырем неграм, топтавшимся в дверях. Темные лица приобрели странный пепельный оттенок.

– На болото, – бросила она коротко.

– Какое болото?

– Болото у реки, тупицы! Гоните свиней на болото, вы все. Живо! Порк, полезай с Присси под дом, турните оттуда свиней. Сьюлен, вы с Кэррин кладите в корзины продукты, сколько сможете унести, – и в лес. Мамми, опусти серебро обратно в колодец. Да, Порк! Порк, ты меня слышишь? Не стой ты там столбом! Уведи с собой папу. Не спрашивай меня куда! Куда угодно! Ступай с Порком, па. Вот умница у меня па.

Даже в этой суматохе она подумала об отце – что вид синих мундиров может плохо подействовать на его расстроенные мозги. Она остановилась, стиснув руки, и тут малыш Уэйд, перепуганный, в слезах, вцепившийся в юбку Мелани, добавил ей паники.

– А что делать мне, Скарлетт? – Голос Мелани звучал спокойно и ровно посреди всеобщих причитаний, оханья и снующих ног.

И хотя лицо у Мелани было белей бумаги, а тощенькое тельце вздрагивало, но полное спокойствие голоса подействовало и на Скарлетт, открыв ей, что все они сейчас смотрят на нее, на хозяйку, и ждут распоряжений, ждут от нее руководства.

– Корова с теленком, – проговорила она быстро. – Они на старом пастбище. Садись на лошадь, уведи их на болота и…

Не успела она докончить фразу, как Мелани стряхнула с себя Уэйда и побежала к лошади, подтыкая на бегу свои широкие юбки. Скарлетт увидела мельком тонкие ноги, оборки юбок, нижнее белье, и Мелани уже была в седле, болтая ступнями, далеко не достающими до стремян. Она подобрала поводья, сжала пятками бока лошади и вдруг резко осадила.

– Мой ребенок! – закричала она в ужасе. – Мой малыш! Янки убьют его! Дай его мне!

Ухватившись за переднюю луку, она уже приготовилась соскользнуть на землю, но Скарлетт завопила:

– Поезжай вперед, поезжай! Забери корову! А ребенок будет со мной, я присмотрю! Давай, говорю же тебе! Думаешь, я позволю кому-то тронуть ребенка Эшли? Гони давай!

Бросив назад отчаянный взгляд, Мелли замолотила пятками в бока лошади и ускакала – только гравий взметнулся из-под копыт. «Мелли Гамильтон – и скачет верхом, по-мужски! Вот уж никак от нее не ожидала!» – подумала мельком Скарлетт и заторопилась в дом. Уэйд не отставал, сопел, хлюпал носом и все старался уцепиться за порхающие мамины юбки.

Поднимаясь наверх, прыгая через две ступеньки, она заметила своих сестер – они семенили с корзиной к кладовой – и Порка, безо всякой учтивости волокущего за собой Джералда к заднему крыльцу. Джералд недовольно бурчал и отпихивался, как ребенок. С заднего двора донесся скрипучий голос Мамми:

– Эй, ты, Присс! Давай так: ты полезешь под дом и будешь передавать мне оттуда поросят. Знаешь ведь прекрасно, я слишком крупная, мне туда не пробраться. Дилси, поди сюда, заставь эту егозу непокорную…

«А мне-то казалось, это отличная идея – держать поросят под домом, чтобы никто не украл, – корила себя Скарлетт. – Почему, ну вот почему я не догадалась построить для них загон на болоте?» Она вбежала в свою комнату, рывком открыла верхний ящик комода и перерыла все белье, пока под руку не попал бумажник. Из своей швейной корзинки она скоренько извлекла кольцо с солитером и бриллиантовые серьги и тоже засунула их в портмоне. Хорошо. Но куда его теперь упрятать? В матрас? В дымоход? В колодец? Или пристроить себе на грудь? Нет, только не это! Очертания бумажника будут выделяться под баской, а янки, если заметят, разденут ее догола и обыщут. «А я скорее умру», – подумала она в отчаянии.

Внизу творилось нечто невообразимое – топот, беготня, рыдания, ругань, плач… Посреди всеобщего безумия Скарлетт захотелось, чтобы Мелани была рядом – Мелани, с ее тихим, ровным голосом, Мелли, выказавшая такое мужество, когда Скарлетт застрелила янки. Мелли одна стоила троих. Мелли… Ой, а что она говорила-то, Мелли? Ах да, ребенок!

Прижимая к себе бумажник, она ринулась через холл в ту комнату, где в низкой колыбели спал малыш Бо[10]. Она наклонилась и выхватила его из теплого сонного уюта. У нее на руках он проснулся. Замахал кулачками, стал пускать пузыри.

Где-то кричала Сьюлен:

– Пошли, Кэррин! Хватит уже! Быстрей, сестра!

На заднем дворе раздавались дикие вопли, визг, возмущенное хрюканье. Выглянув в окно, Скарлетт увидела, что Мамми вперевалку одолевает борозды хлопкового поля, а под мышками у нее брыкаются, норовя выпасть, два розовых поросенка. Следом плетется Порк, тоже с двумя поросятами, при этом он еще ухитряется подталкивать перед собой хромого Джералда. Отец то и дело спотыкается и без толку размахивает тростью. Да-а, картина… Скарлетт побольше высунулась из окна и крикнула:

– Дилси! Займись свиньей! Пусть Присси выведет ее из-под дома, а ты уж сумеешь гнать ее полем.

Дилси подняла лицо. Сквозь недвижность бронзы просвечивала озабоченность. В фартуке у нее лежало столовое серебро, она направлялась к колодцу. Дилси указала на подпол:

– Свинья куснула Присси и держит ее взаперти под домом.

– Ай да свинья, Бог ей в помощь, – сказала себе под нос Скарлетт, кидаясь опять в комнату собирать в кучку вынутые из тайника браслеты, брошь, миниатюру и чашечку, найденные в рюкзаке у янки. А куда их девать? Кроме всего прочего, страшно неудобно тащить бумажник и побрякушки в одной руке, когда другая занята малышом Бо. Она хотела было положить его на кровать. На попытку сбыть его с рук он ответил ревом, и тут ее осенило. Какой тайник может быть лучше детского подгузника! Она скоренько его перепеленала, навертела побольше одежек, а бумажник засунула в подгузник, прямо под попку. Из-за такого обращения он разорался во всю мочь, а она еще и завязала потуже треугольник вокруг дрыгающихся ножек.

«А теперь, – и она глубоко вздохнула, – теперь бегом на болота!» Крепко держа его одной рукой и прижимая к себе горсть драгоценностей, она стала спускаться в нижний холл. Внезапно быстрая поступь приостановилась, колени подогнулись от страха. Как тихо стало в доме! Тихо до жути! Что же, они все ушли и оставили ее одну? И никто не подождал ее? Она не представляла себе, что ее оставят тут одну. В такое время что угодно может случиться с одинокой женщиной, а уж когда янки на пороге…

Ей почудился шорох, какое-то слабое движение… Она подпрыгнула от неожиданности, круто развернулась и увидела у перил своего забытого сына. Уэйд сидел на ступеньке, сжавшись в комочек; в громадных глазах плескался ужас. Он силился заговорить, но только беззвучно шевелил губами.

– Уэйд Хэмптон, вставай! – повелительно сказала она. – Вставай и иди. Мама не может сейчас тебя нести.

Маленький, напуганный звереныш – он подкатился к ней, вцепился в широченную юбку и зарылся в нее мордочкой. Она чувствовала, как маленькие ручки путаются в складках, упорно пробираясь к ее ноге. Она хотела спускаться дальше, но каждый шаг давался с трудом, ручонки Уэйда мешали двигаться.

– Отпусти меня, Уэйд! Отпусти сейчас же и иди за мной.

Ребенок только плотнее прижался к ее ноге.

Когда она вышла на площадку, весь нижний этаж словно подскочил к ней. Домашние, уютные, привычные и любимые вещи обступили ее, нашептывая: «Прощай! Прощай, Скарлетт!» К горлу подкатил комок. Вон открытая дверь в кабинет, где Эллен трудилась так усердно… виден даже уголок секретера. В столовой стулья отодвинуты впопыхах, стоят вкривь и вкось, и еда еще на тарелках. А на полу пестрые коврики – Эллен плела их из лоскутков, которые сама же красила. А там портрет бабушки Робийяр – полуобнаженная грудь, высоко взбитая прическа и необычный рисунок ноздрей, придающий благородному лицу постоянно насмешливый вид. Все это было частью самых ранних детских воспоминаний, все проросло в ней корнями и теперь шепчет ей: «Прощай, Скарлетт! Прощай навсегда, Скарлетт О’Хара!»

Янки сожгут все это… все!

Последний раз она видит родной дом. Последний – если не считать того, что она, вполне возможно, увидит из-за стены деревьев или болотных зарослей. А увидит она высокую трубу, окутанную дымом, над кровлей, рухнувшей в огонь.

– Не могу я от тебя уйти, – сказала она и клацнула зубами от страха. – Не могу тебя бросить. Па тебя не оставил. Он им сказал, что тебя пришлось бы сжечь вместе с ним. А этим, значит, придется жечь тебя вместе со мной, потому что я тоже не могу тебя покинуть. Ты – это все, что у меня осталось.

После такого решения страх немного отступил, а те чувства, что были у нее в груди, превратились в ледышку. Все в ней заледенело – и страх, и надежда. И пока она так стояла, с подъездной дорожки донесся стук копыт – множества копыт, звяканье конской сбруи и сабель в ножнах, а потом грубый, хриплый голос подал команду:

– Слезай!

Она наклонилась к сыну и заговорила – настойчиво, но до странности нежно:

– Отпусти меня, Уэйд, милый! Спускайся быстро с заднего крыльца и беги через двор к болотам. Мамми там будет и тетя Мелли. Беги быстро, со всех ног, родной мой, и ничего не бойся!

Уловив перемену в ее тоне, мальчик поднял к ней лицо, и Скарлетт поразилась выражению его глаз: в точности крольчонок в силке.

«О Матерь Божья! – взмолилась она. – Не допусти его до судорог! Не… Только не перед янки. Они не должны понять, что мы их боимся». Но малыш только глубже закапывался в ее юбки, теснее прижимался к ее ногам. Тогда она произнесла громко, чеканя слова:

– Не бойся, будь мужчиной, малыш Уэйд. Это всего лишь свора паршивых янки!

И сошла вниз – встречать их.

Шерман шел маршем сквозь Джорджию, от Атланты к побережью. Позади оставались дымящиеся руины Атланты – она запылала факелом, когда синяя армия выходила из города. А впереди на три сотни миль простиралась территория, фактически незащищенная, если не брать в расчет малочисленную милицию штата и самооборону в лице стариков и подростков.

Это был богатый, плодоносящий край, со множеством плантаций, ставших теперь убежищем для женщин и детей, стариков и негров. Янки шли широкой, восьмидесятимильной полосой. Они грабили и жгли все на своем пути. Сотни домов полыхали пожарами, в сотнях домов отдавался грохот солдатских сапог. Но Скарлетт, увидевшей синие мундиры у себя в холле, было не до масштабов вражеского нашествия. Для нее это была личная, злонамеренная акция, направленная прямо против нее самой, против ее близких и ее родного дома.

Она стояла у подножия лестницы, на руках – младенец, за ногу крепко ухватился Уэйд, спрятавший голову в складки юбок, а янки кишели уже по всему дому, грубо проталкивались мимо нее наверх, вытаскивали мебель на парадное крыльцо, резали штыками и ножами обивку, рылись внутри в поисках ценностей. В спальнях наверху были вспороты матрасы и перины, в холле закружился пух, мягко ложась ей на голову. Бессильная ярость притушила остатки страха в ее душе, пока они грабили и крушили ее дом у нее на глазах.

Старшим у них был сержант, кривоногий, седоватый коротышка с большим комком табаку за щекой. Он перехватил Скарлетт раньше своих молодцов, небрежно сплюнул длинную струю табачной жвачки на пол, а заодно и ей на юбку, и сказал коротко:

– Дайте-ка мне, что там у вас в руке, леди.

Она и позабыла про дорогие побрякушки, которые намеревалась спрятать. С насмешливым видом, столь же – она надеялась – красноречивым, как у бабушки Робийяр на портрете в столовой, она рассыпала эти вещицы по полу и почти с наслаждением любовалась образовавшейся в результате алчной свалкой.

– Я побеспокою вас по поводу вот этого колечка и этих вот штучек у вас в ушах.

Скарлетт переложила младенца, зажав его для безопасности под мышкой, он оказался вверх ногами, весь побагровел и залился ревом, сама же тем временем вынула гранатовые серьги – свадебный подарок Джералда Эллен, затем стянула с пальца крупный сапфир, преподнесенный ей Чарлзом в качестве обручального кольца.

– Не бросайте. Передайте их мне, – сказал сержант, сложив ладони лодочкой. – Этим ублюдкам уже и так хватит. Что еще у вас есть?

Он прошелся наметанным взглядом по ее баске. Скарлетт едва не упала в обморок, заранее чувствуя, как грубые руки лезут к ней за лиф, шарят у подвязок.

– Это все, но, как мне кажется, у вас вошло в обычай срывать одежду со своих жертв.

– О, поверю вам на слово, – сказал сержант добродушно, еще разок сплюнул и отошел.

Скарлетт поставила ребенка столбиком и принялась его тетешкать, поддерживая за то место, где под пеленкой был спрятан бумажник. Слава тебе господи, что у Мелани есть малыш, а у малыша – пеленки.

Над головой раздавался тяжелый топот сапог, протестующий скрип передвигаемой мебели, звон разбитых зеркал, хруст фарфора и ругань – когда ничего стоящего не обнаруживалось. Со двора полетели громкие крики:

– Сверни им шею! Не дай уйти!

Поднялся отчаянный птичий переполох – кудахтанье, кряканье… Острой болью пронзил ее дикий визг, оборванный выстрелом: Скарлетт поняла, что они прикончили свинью. Чертова Присси! Сама убежала, а свинью оставила! Хоть бы поросята уцелели! Хоть бы домашние все добрались благополучно до болот! Да ведь разве узнаешь…

Она тихо стояла в холле, а вокруг бурлили, суетились, орали, сыпали проклятиями солдаты. Пальцы Уэйда мертвой хваткой вцепились ей в юбки. Она чувствовала, как он корчится, стараясь прижаться к ней всем тельцем, но не могла заставить себя поговорить с ним, успокоить. А для янки она вообще не смогла бы выдавить из себя ни слова – ни мольбы, ни протеста, ни гнева. Только и могла благодарить Бога, что колени не подламываются и шея сильная – позволяет высоко держать голову. Но когда весь этот бородатый сброд стал спускаться вниз, пошатываясь от награбленного добра, и она увидела в руках у одного саблю Чарлза, то невольно вскрикнула.

Это теперь сабля Уэйда. Она принадлежала его отцу и деду, а на последний день рождения Скарлетт вручила ее мальчику. Они устроили тогда целую церемонию, Мелани расчувствовалась, пролила реки слез – от гордости и скорбных воспоминаний, она целовала Уэйда и говорила, чтобы рос скорее и стал таким же храбрым, как папа и дедушка. Уэйд очень гордился подарком и часто забирался на стол, чтобы потрогать и погладить висящую на стене саблю. Скарлетт терпела, пока ненавистные, чуждые руки выносили из дома ее собственные вещи. Но это – нет! Это – гордость ее маленького сына! Уэйд выглянул из-под спасительного прикрытия юбок – узнать, почему мама вскрикнула, и вдруг обрел дар речи и мужество. Он вытянул руку, от души всхлипнул и громко заявил:

– Моя!

– Этого вам брать нельзя! – выпалила Скарлетт и тоже вытянула руку.

– Кому нельзя – это мне-то, да? – прогнусавил низенький солдатик и глумливо осклабился ей в лицо. – Еще как можно! Это сабля мятежника.

– Нет… Вовсе нет. Она еще с Мексиканской войны. Ее брать нельзя. Это сабля моего малыша. Она у него от деда! О, капитан, – воскликнула Скарлетт, обращаясь к сержанту, – пожалуйста, велите ему отдать ее мне!

Сержант, польщенный повышением в звании, выступил вперед:

– Дай-ка мне эту саблю, Боб.

Низенький рядовой нехотя протянул ему оружие.

– Там, между прочим, солидная золотая рукоять, – сказал он.

Сержант повертел саблю, стараясь, чтобы солнце попало на гравировку, и медленно разобрал: «Полковнику Уильяму Р. Гамильтону. От боевых товарищей. За доблесть. Буэна-Виста. 1847».

– Ого, леди! Я сам там был, в Буэна-Висте!

– Вот как? – обронила Скарлетт ледяным тоном.

– А то! Бои там были знатные, доложу я вам. Таких боев я на этой войне не видывал. Значит, сабля досталась этому карапузу от дедушки?

– Да.

– Вот пусть у него и останется, – сказал сержант, вполне удовлетворенный драгоценностями и безделушками, тщательно завязанными в носовой платок.

– Но тут же солидная золотая рукоять! – настаивал коротышка рядовой.

– Оставим ей на память о нас, – ухмыльнулся сержант.

Скарлетт приняла саблю, даже спасибо не сказав. За что, собственно? Благодарить воров, что вернули ее же вещь? Она крепко держала саблю в руке, пока кавалерист спорил и ругался с сержантом.

– Ей-богу, оставлю я этим бунтовщикам кое-что на память, долго будут вспоминать! – заорал он под конец, когда сержант, истратив напускное свое добродушие, велел ему катиться ко всем чертям и больше ему не перечить.

Обиженный пошел еще порыскать в задней половине дома, а Скарлетт немного перевела дух. О том, чтобы сжечь дом, речи не было. И ее из дома не выставляли. Так, может быть… Может быть… Солдаты слонялись по холлу, одни спускались из верхних комнат, другие возвращались со двора.

– Ну, есть что-нибудь? – выяснял сержант.

– Одна свинья да курей и уток несколько штук. Кукурузы чуток, ямса и гороха. Да ведь та дикая кошка, мы же видели, которая летела на лошади как бешеная, вот она и подняла тревогу, будьте уверены.

– Рядовой Пол Ривер, ну?

– Тут особо не поживиться, серж. Захватили одни объедки. Надо двигать дальше, пока всю округу о нас не оповестили.

– А под коптильней не ковырнули? Там обычно прячут-то.

– Так нет никакой коптильни.

– А в хижинах у негров порылись?

– Нет там ничего, один хлопок, мы его подпалили.

На один краткий миг перед Скарлетт встала череда жарких дней на хлопковом поле, адски заломило в пояснице, заныли глубокие рубцы на плечах. И все псу под хвост. Пропал хлопок.

– А у вас, я смотрю, не слишком много добра-то, а, леди? А если по-честному?

– Ваша армия тут уже побывала до вас, – произнесла Скарлетт невозмутимо.

– Факт. Мы были в этих краях в сентябре, я и забыл, – сказал один солдат; он вертел в пальцах какую-то штучку.

Скарлетт присмотрелась. Золотой наперсток Эллен! Как часто завораживало ее это поблескивающее мелькание на тонкой руке Эллен! Маленькая вещица вызвала целый вал мучительных воспоминаний. Эллен, ее дивные, искусные, всеисцеляющие руки… А теперь он лежит в чужой руке, заскорузлой и грязной, и скоро отправится на Север, там его наденет женщина янки, которая любит красоваться в краденых вещах. Наперсток Эллен!

Скарлетт низко опустила голову, чтобы врагу не видно было, что она плачет. Слезы медленно капали на младенца. Все расплывалось перед глазами – кажется, они идут к дверям? Вот сержант отдает команды – громко, грубо, отрывисто. Да, они уходят, «Тара» уцелела, но Скарлетт не могла даже порадоваться – такую боль причинило ей воспоминание об Эллен.

Сабли позвякивают в ножнах, кони перебирают копытами… Но и эти звуки не принесли большого облегчения. Она стояла, внезапно обессилевшая, вялая, бесчувственная после пережитого напряжения, а орда грабителей удалялась по кедровой аллее, увозя награбленное добро: одежду, одеяла, картины, продукты, кур и уток. И свинью.

В носу засвербело от дыма. Она обернулась: пытаться спасти хлопок – бессмысленно, и сил нет совершенно. В открытые окна столовой видно было, как от негритянского квартала лениво плывет дым. Это улетучивается их хлопок. Улетучиваются налоговые деньги, а отчасти и те средства, что должны были помочь им худо-бедно перезимовать. И ничего она не может с этим поделать, кроме как наблюдать. Она видела раньше, как горит хлопок, и знала, что потушить такой пожар очень трудно, даже мужчинам. Слава богу, что хоть негритянский квартал далеко от дома! Слава богу, что нет ветра, а то бы искры несло к ним на крышу.

Вдруг она круто развернулась, вся напряглась и застыла, как пойнтер в стойке. Расширенными от ужаса глазами она уставилась в дальний конец холла, в крытый переход, ведущий на кухню. Дымом тянуло из кухни! Где-то между холлом и кухней она положила младенца, где-то стряхнула с себя ручонки Уэйда, оттолкнув его к стене. Она ворвалась в полную дыма кухню, отшатнулась, закашлялась, из глаз потекли слезы. Второй раз она ринулась туда, закрыв юбкой нос и рот. В помещении было темно, единственное окно застлал дым. Он висел такой плотной пеленой, что Скарлетт просто ослепла. Но она отчетливо слышала шипение и треск горящего дерева. Разгоняя руками густую завесу, щурясь от едкого дыма, она увидела полоски огня, ползущие по полу к стенам. Кто-то выкатил из печи обугленные головешки и разбросал их по всей кухне. Сухой сосновый настил впитывал в себя жар угольев, исторгая пламя, как фонтан воду. Скарлетт попятилась, кинулась снова в столовую, сдернула ковер, опрокинув с грохотом пару стульев.

«Нет, мне с ним не справиться, никогда, никакой силой. Ну хоть бы кто-нибудь был рядом, помог бы немного! Пропала моя «Тара», пропала! Боже милостивый, так вот что задумал этот маленький гаденыш! Он ведь обещал мне оставить что-то на память о себе! Ох, и что я вцепилась в эту саблю, пусть бы уж он ее взял!» Пробегая коридором, она увидела Уэйда. Он лежал в углу, со своей саблей, глаза закрыты, мышцы все расслаблены, на лице выражение неземного покоя. «Боже мой, он умер! – мелькнула дикая мысль. – Его напугали до смерти!» Но Скарлетт не могла задерживаться, ей надо было бежать дальше, к кадке с водой, что всегда стояла в переходе, у кухонной двери.

Она сунула угол ковра в бадью, набрала побольше воздуха в легкие и толкнулась опять в дымную кухню, захлопнув за собой дверь. Целую вечность она крутилась, кашляла, лила слезы и била, била ковром в полосы огня, а они тут же вспыхивали у нее за спиной. Дважды занималась на ней длинная юбка, она хлопала по ней голыми руками. Шпильки высыпались из пучка, волосы разметались по плечам, противно запахло паленым. Языки пламени все время ее опережали, они приближались к стенам крытого перехода, к дому, огненные змеи извивались, шипели, жалили, прыгали повсюду. Скарлетт выложилась полностью – и поняла, что все безнадежно.

Дверь распахнулась, порывом ветра раздувая пламя, но тут же захлопнулась с громким стуком. Сквозь пласты и завихрения дыма полуслепая Скарлетт увидела Мелани: она затаптывала языки огня, сбивала их чем-то темным и тяжелым. Мелани пошатнулась, закашлялась, в огненных бликах мелькнуло ее лицо, бледное, напряженное, с прищуренными до узеньких щелочек глазами, но маленькое ее тельце продолжало пружинисто изгибаться – назад, вперед – в такт тяжелым взмахам мокрой тряпки, которой она сражалась с огнем. Прошла еще целая вечность, они работали вместе, бок о бок, и Скарлетт заметила, что вспышки становятся все реже и полосы огня на полу как будто укорачиваются. Тут вдруг Мелани обернулась к ней, вскрикнула и резко, изо всех сил ударила по плечам. Скарлетт погрузилась в дымный смерч – и во тьму.

Открыв глаза, она обнаружила, что лежит на заднем крыльце, под головой вместо подушки колени Мелани, довольно удобно. Прямо в глаза светит послеполуденное солнце. Лицо, руки, плечи – все нестерпимо горит от ожогов. Со стороны негритянского квартала еще тянет дымом, на хижины словно опустилась тяжелая туча, полностью их собою окутав. Воздух пропитался запахом горящего хлопка. Скарлетт увидела тонкие змейки дыма, ползущие из-под кухонной двери, и, еще не придя в себя, предприняла безумную попытку вскочить на ноги. Но Мелани притянула ее обратно и сказала спокойно:

– Лежи тихо, родная. Пожар потушен.

Скарлетт вздохнула облегченно и немного еще полежала с закрытыми глазами, слушая слюнявое гуканье младенца где-то рядом и такие приятные сердцу, такие успокаивающие звуки икоты Уэйда. Значит, он не умер, слава тебе господи. Она открыла глаза и посмотрела в лицо Мелани. Кудри ее опалило огнем, лицо все черное от копоти, а глаза искрятся от радостного возбуждения.

– Ты похожа на негритянку, – мурлыкнула Скарлетт, поудобнее устраиваясь на своей мягкой подушке.

– А ты – на трубочиста маскарадного, – парировала Мелани.

– Зачем тебе потребовалось бить меня?

– А затем, моя дорогая, что у тебя вся спина была в огне. У меня и в мыслях не было, что ты в обморок упадешь, хотя, видит бог, тебе сегодня досталось, до конца жизни хватит. Я вернулась, как только спрятала скотину в лесу. Я чуть не умерла, так боялась за тебя и детей, вы здесь одни… А… янки тебе ничего дурного не сделали?

– Если ты хочешь спросить, изнасиловали они меня, то нет, – сказала Скарлетт и застонала, пытаясь сесть. Колени-то у Мелани, конечно, мягкие, а вот крыльцо, на котором она лежала, особым комфортом не отличалось. – Но они нас обобрали до нитки. Мы потеряли все, все, понимаешь? Ну и что ты сияешь, где тут повод для счастья?

– Мы друг друга не потеряли, и с нашими детьми все в порядке, и крыша над головой есть, – жизнерадостно отвечала Мелани. – А на большее сейчас никто и надеяться не смеет… Ой! Бо, кажется, мокрый. А янки, наверное, украли запасные пеленки. Скарлетт, какой кошмар, что это у него в пеленке?

Перепугавшись, она сунула руку под попку своего беби и вынула бумажник. Какое-то время она смотрела на него, словно никогда в жизни не видела бумажников и не знает, что это за штука. Потом начала смеяться. Она рассыпалась колокольчиками, она разрывалась от хохота, в общем, веселилась от души и без намека на истерику.

– Никто… никто, кроме тебя, не додумался бы до такого! – вскрикивала она в перерывах между взрывами смеха. – Ты самая удивительная, самая лихая, самая невероятная сестра на свете! У меня такой еще не было! – Мелани прижала к себе голову Скарлетт и зацеловала ее чумазую физиономию.

На сей раз Скарлетт не противилась нежностям. Во-первых, она так устала, что не было сил противиться. Кроме того, слова похвалы проливались бальзамом ей на душу. А еще потому, что там, в непроглядном дыму, в ней зародилось настоящее уважение к Мелани – своей сестре, пусть и по мужу. Похоже, Скарлетт поняла, что такое товарищество. И нехотя сказала себе: «Ну хорошо, согласна, это в ней есть – когда нужно, она всегда под рукой».

Глава 28

Наступили холода, причем сразу, резко, с убийственными морозами. Пронизывающий ветер задувал под двери и тоненько дребезжал стеклами в рассохшихся рамах. Облетели последние листья, деревья стояли голые, и только сосны темнели пышным своим одеянием на фоне бледных небес. Рытвины и борозды искалеченных красных дорог промерзли и затвердели, как кремень. Ледяным ветром по Джорджии гулял голод.

С горечью вспоминала Скарлетт свой разговор с бабушкой Фонтейн. С того дня прошло всего-то два месяца, но теперь казалось, что годы. Она говорила тогда старой даме, что уже познала худшее, что только могло случиться с нею в жизни, и говорила от чистого сердца. Сейчас это воспринималось как обычная гипербола школьницы с богатым воображением, привыкшей все преувеличивать. До второго нашествия людей Шермана на «Тару» у нее имелся кое-какой достаток: были запасы съестного и деньги, были соседи побогаче ее и был хлопок, так что до весны она вполне могла бы продержаться. А теперь? Хлопок пропал, продукты сгинули, от денег толку никакого, потому что съестного все равно не купишь – нет его нигде. А соседи оказались даже в худшем положении, чем она. У нее хоть есть корова с теленком, сколько-то поросят и лошадь, а у соседей вообще ничего, только та малость, что успели закопать или припрятать в лесу.

От дома Тарлтонов на Красивом холме остался один фундамент. Миссис Тарлтон с четырьмя девицами существует как-то в жилище надсмотрщика. Дом Манро близ Лавджоя тоже сровняли с землей. Деревянное крыло «Мимозы» сгорело, а главный дом спасла толстая штукатурка вкупе с бешеной работой женщин Фонтейн и их рабов, вооруженных мокрыми одеялами. Калверты по-прежнему жили в своем доме, и опять благодаря посредничеству Хилтона, надсмотрщика из янки. Но усадьбу у них выпотрошили начисто, не оставили ни скота, ни птицы, ни кукурузного початка.

Еда стала главной проблемой для «Тары» и для всего графства. Большинство семей пробавлялось ямсом, оставшимся в земле с прошлого урожая, арахисом да той мелкой дичью, что попадалась в лесу. И кто что имел, то и делил с менее удачливыми соседями, как и они поступали в более благоприятные дни. Но скоро подошло время, когда делить стало нечего.

В «Таре» ели кроликов, опоссумов, речную рыбу – это если Порку везло. В другие дни – глоток молока, орехи гикори, жареные желуди и ямс. Вечно все ходили голодные. Скарлетт уже на каждом шагу чудились протянутые руки и молящие глаза. С ума сойти можно, ведь она тоже голодает, и не меньше их!

Она распорядилась зарезать теленка, поскольку он поглощает драгоценное молоко. В тот же вечер все объелись свежей телятиной и дружно занедужили. Она понимала, что надо бы заколоть поросенка, но все откладывала со дня на день, надеясь, что подрастет, наберет весу. Они такие все маленькие еще, там и есть-то нечего пока, другое дело, когда свиньями станут. Ночами они с Мелани обсуждали целесообразность отправки Порка на лошади и с зелеными долларами за пределы графства – купить продуктов. Останавливали сильнейшие опасения, что он лишится и лошади и денег. Неизвестно ведь, где сейчас янки. Может быть, за тысячу миль, а может, вон там, прямо за рекой. Однажды Скарлетт, не видя другого выхода, начала сама собираться в дорогу, но домочадцы, боясь, что она попадет к северянам в лапы, устроили форменную истерику, и пришлось ей от своей затеи отказаться.

Порк, будучи главным в семье добытчиком, уходил далеко и надолго, бывало, что и на всю ночь. Скарлетт ни о чем его не спрашивала. Иногда он возвращался с мелкой дичью, иногда принесет несколько початков кукурузы, а один раз приволок мешок гороха. Был случай, когда он вернулся с петухом: нашел, говорит, в лесу. Семейство съело его с удовольствием, но и с чувством вины: все понимали, что петуха он стащил, равно как горох и кукурузу. Вскоре после этого он постучался к Скарлетт глубокой ночью, когда весь дом уже спал, и, стесняясь, оголил бедро, испещренное мелкими дробинками. Пока она его перевязывала, он неловко пояснил, что был накрыт в Фейетвилле, при попытке забраться в курятник. Скарлетт не стала у него выпытывать, что да как, да чей курятник, просто потрепала его ласково по плечу, блеснув слезами из-под ресниц. Негры бывают и тупы, и ленивы, они способны довести тебя до белого каления, но в них есть верность, какую не купишь за деньги, и чувство общности с белой семьей, заставляющее их рисковать жизнью ради того, чтобы все были сыты.

В другое время и кражи Порка рассматривались бы совсем по-другому. Мог бы и кнута за такое отведать. Во всяком случае, она должна была сделать ему очень строгое внушение. «Помни всегда, – говорила Эллен, – ты столько же ответственна за их нравственность, сколько и за физическое здоровье. Эти негры, коих Господь вверил твоему попечению, они ведь как дети, ты должна понимать это и оберегать их от них же самих, как мы поступаем с детьми. И помни: ты должна во всем служить им хорошим примером».

Но нынешняя Скарлетт задвинула подобные наставления в самый дальний чулан своей памяти. То, что она поощряет кражи, причем у людей, может быть, даже беднее ее, перестало быть вопросом совести. Фактически моральная сторона дела для нее вообще мало что значила. И вместо того чтобы наказать его или хотя бы отчитать сурово, она только жалела, что он попал под выстрел.

– Тебе надо быть осторожней, Порк. Мы же не хотим тебя потерять. Что нам без тебя делать? Ты все умеешь, ты добрый и преданный, вот подожди, будут у меня опять деньги, куплю тебе большущие золотые часы и велю выгравировать что-нибудь из Библии. Или вот так: «Ты молодец, слуга мой верный».

Порк просиял от похвалы и осторожно погладил перевязанное бедро.

– Звучит уж очень заманчиво, мисс Скарлетт. А когда вы ожидаете заполучить такие деньги?

– Не знаю, Порк, но заполучу так или иначе. – Она устремила на него невидящий взгляд, в котором была такая боль, такая страсть и горечь, что Порку стало не по себе. – В один прекрасный день, когда кончится война, я разбогатею, вот увидишь, и никогда больше не буду голодать и мерзнуть. Никто из нас не будет знать голода и холода. Мы будем носить прекрасные одежды, каждый день есть жареную курицу и…

Она оборвала себя. В «Таре» существовало строжайшее правило, которое она сама установила и жестко следила за его соблюдением. Оно гласило: никто и никогда не заводит речь о блюдах, какие он вкушал в былые дни, или о том, чего бы ему хотелось отведать сейчас, подвернись такой случай.

Порк потихоньку просочился за дверь; Скарлетт сидела, уныло созерцая минувшее.

Какая полная, какая насыщенная была жизнь, сколько в ней было разных проблем, связанных и переплетенных между собой! Вот была, например, проблема: постараться завоевать любовь Эшли и при этом удержать дюжину поклонников, несчастных и готовых на все ради ее капризов. Были маленькие нарушения приличий – это полагалось скрывать от старших. Были завистливые и ревнивые девчонки – их следовало высмеивать или задабривать. А проблема фасона и выбора материи на платье, а возня с прическами, чтобы быть все время разной… ой, да тьма вопросов существовала, и все требовали разрешения! А теперь жизнь упростилась до смешного. По существу, важны всего три вещи: еда – чтобы только не помереть с голоду, одежда – чтобы не промерзнуть насквозь, и крыша над головой, желательно не слишком дырявая.

Как раз в это время ей и начал сниться этот кошмарный сон, который будет преследовать ее годами. Сон был всегда один и тот же, детали не варьировались, но каждый раз накатывал такой ужас, что она стала даже днем тревожиться, как бы не испытать его снова. Она прекрасно помнила все, что предшествовало его первому появлению.

Уже несколько дней лил холодный дождь, дом стоял промозглый от сырости и злых сквозняков. Мокрые дрова тепла давали мало, только дымили. Есть было нечего, за целый день – стакан молока на завтрак, и все. Запасы ямса истощились, в силки и сети Порка не попадалась ни дичь, ни рыба. Один поросенок обречен был на заклание – на следующий день, если больше ничего не будет. Напряженные, голодные лица, белые и черные, смотрели на нее отовсюду с немой просьбой. Она уже готова была рискнуть лошадью и послать Порка что-нибудь купить. Но тут ко всем бедам добавилась новая: заболел Уэйд. У него был сильный жар и распухло горло, а ни лекарств, ни врача, конечно, не сыскать.

Голодная, утомленная уходом за ребенком, Скарлетт оставила его на попечение Мелани, а сама прилегла вздремнуть. Ноги у нее были ледяные, она вертелась и крутилась, не находя себе места, спасительный сон не шел – она слишком устала, слишком силен был гнет страха и отчаяния.

Одна бесконечная дума томила ее: «Что мне делать? Куда податься? Неужели нет никого в целом свете, кто помог бы мне?» Как это могло случиться, чтобы вот так, внезапно, одномоментно пропала в никуда основательность и надежность ее мира? Почему нет рядом человека, сильного и мудрого, кто снял бы с ее плеч эту ношу? Она создана не для того, чтобы таскать тяжести. Она не умеет, не может… И Скарлетт провалилась в беспокойный сон.

Она в чужой, дикой стране, в тумане; туман такой густой, что руки поднимешь к лицу – и то не видно. И земля колышется под ногой. Это был пустынный, заброшенный край, накрытый умопомрачительной тишиной, и она потерялась в нем, заблудилась и напугалась, как ребенок в темноте. Она промерзла до костей и проголодалась, а тут еще ЭТО в тумане, оно прячется, таится совсем рядом и следит за ней. Она хочет закричать, завопить – и не может. ОНО протягивает к ней пальцы из туманной мглы, хочет ухватить ее за юбку и утащить вниз, в зыбкую трясину, которая пока еще дает ей опору. Везде эти руки – призрачные и неумолимые. И при этом она знает, что где-то тут есть тихая гавань, убежище, приют, ее приласкают и обогреют, ей помогут. Надо только отыскать это в непроглядной мгле. Но где, где? Сумеет ли она туда добраться, прежде чем руки схватят ее и потянут в зыбун-песок?

И вдруг она срывается на бег, она бежит как сумасшедшая, она кричит, визжит, отмахивается руками, но ловит лишь пустоту и клочья сырого тумана. Где же та гавань, где тот приют? Он ускользает от нее, но он где-то здесь, близко, сокрытый от глаз, только бы успеть добраться! Тогда она спасена. Но от ужаса становятся вялыми ноги, от голода кружится голова. Она издает последний отчаянный вопль – и просыпается. Встревоженное лицо Мелани склонилось к ее лицу, и рука Мелани теребит ее за плечо, стряхивая остатки сна.

Это видение повторялось снова и снова – каждый раз, когда она ложилась спать на пустой желудок. А такое случалось сплошь и рядом. Дошло до того, что она боялась заснуть, хотя и убеждала себя скороговоркой, что ничего особенного в этом сне нету. Чего там бояться? Абсолютно нечего… И все же сама мысль о том, чтобы оказаться опять в этой мглистой стране, где не ощущаешь земной тверди под ногами, так ужасала ее, что она решила спать у Мелани: вот кто поймет по стонам и метаниям, что она снова во власти своего видения, и быстренько вернет ее к жизни.

От постоянного напряжения она похудела и побледнела, лицо утратило милую округлость, высокие скулы стали заметнее выдаваться в стороны, подчеркивая косой разрез зеленых глаз и придавая ей сходство с бродячей голодной кошкой на охоте.

«У меня и дни-то как дурной сон, не хватало только этих моих миленьких ночных сновидений», – подумала с отчаянием Скарлетт и решила сохранять свой жалкий дневной рацион, чтобы съедать его перед сном.

В тщетных поисках зерна и скота для армии к ним под Рождество притрусил Фрэнк Кеннеди со своим маленьким отрядом по линии интендантства. На вид – просто толпа оборванцев, шпана, покалеченная в уличных драках. И лошади у них были под стать – очевидно, потому и достались им, что ни для какой другой службы больше не годились. Люди в отряде – все, кроме Фрэнка, – были инвалиды, списанные с передовой: кто без руки, кто без ноги, кто одноглазый, кто с негнущимся суставом. Одеты в основном в синие мундиры, снятые с убитых или пленных янки, так что на какой-то миг «Тара» впала в оторопь: неужели опять солдаты Шермана пожаловали?

Ночевали они в «Таре», спали на полу в гостиной, роскошествуя на бархатном ковре: им выпала невиданная удача, если учесть, что они неделями спали под открытым небом и не знали постели мягче, чем сосновый игольник, а то и голая земля. Ну и пусть грязные бороды, пусть оборванцы, все равно это были люди благородные и хорошо воспитанные, они умели говорить приятные пустяки, сыпать шутками и комплиментами, они были счастливы провести сочельник в большом доме, в обществе красивых женщин, вспоминая обычаи давно минувших времен. О войне отказывались говорить серьезно, несли всякую веселую чушь, лишь бы рассмешить девушек и привнести в этот голый, разграбленный дом первый лучик света, первый намек на грядущий праздник.

– Почти как раньше, помнишь, когда мы устраивали домашние вечера, – шепнула Сьюлен, наклонясь к Скарлетт.

Сьюлен витала в облаках: ее поклонник, без пяти минут жених – у нее в доме! Она глаз не могла отвести от Фрэнка Кеннеди. Скарлетт удивилась, поняв, что Сьюлен может казаться почти хорошенькой. Тощая, конечно, но так ведь болезни даром не проходят. Однако щечки разрумянились, из глаз струится мягкий свет… «Она ведь и правда к нему неравнодушна, – подумала Скарлетт с презрением. – Может быть, станет на человека похожа, если сумеет заполучить себе кого-нибудь в мужья. Да хоть и старого Фрэнка, вечно поднимающего пыль по поводу снабжения своей драгоценной армии».

Кэррин тоже немного просветлела, во всяком случае, меньше стала напоминать лунатика. Выяснилось, что один солдат из команды Фрэнка был знаком с Брентом Тарлтоном, даже видел его в день гибели. Кэррин обещала себе обстоятельно поговорить после ужина с этим человеком наедине.

За ужином всех удивила Мелани: она держалась оживленно, смеялась, шутила и чуть ли не кокетничала с одноглазым солдатом, который платил ей за внимание удвоенной галантностью. Скарлетт знала, каких усилий – и моральных, и физических, – стоила эта живость Мелани, всегда мучительно страдавшей от застенчивости в присутствии мужчин. Кроме того, она еще не очень хорошо себя чувствовала. Мелани уверяла, что она сильная и крепкая, она работала по дому даже больше, чем Дилси, но Скарлетт видела, что она нездорова. Стоит ей поднять что-нибудь тяжелое – бледнеет до синевы, и сразу ей требуется куда-нибудь сесть, как будто ноги отказываются держать ее. Но сегодня Мелани, как и Сьюлен, и Кэррин, делала все возможное, чтобы устроить солдатам хороший сочельник. Одна только Скарлетт не радовалась гостям.

Мамми приготовила на ужин тушеный горох с яблоками и арахисом, а солдаты присовокупили к этому свой паек – жареную кукурузу и мясную обрезь. По общим восторженным заверениям, получилась вкуснота необыкновенная. Скарлетт наблюдала, как они едят, и томилась беспокойством. Она не только провожала взглядом каждый кусок до самого рта, но еще и вертелась как на иголках, боясь – а вдруг откроется, что Порк накануне заколол поросенка. Сейчас тушка была подвешена в кладовой, и Скарлетт поклялась страшной клятвой, что выцарапает глаза любому, кто вспомнит при гостях о поросенке; такая же участь ждала болтуна, который проговорится, что у заколотого поросенка есть братья и сестры, блаженствующие в своем загоне на болоте. Голодные мужчины управятся с поросенком в один присест, а уж если узнают про живых свиней, то могут реквизировать их в пользу армии. Скарлетт тревожилась еще и за корову, и за лошадь и жалела, что не упрятала их тоже в болота. А так что же, стоят они прямо на виду, привязанные к деревьям на нижнем выгоне. Если снабженцы заберут скот, «Тара» не продержится зиму. Что будет есть армия, ее не волнует. Вот пусть армия и кормит армию – если сумеет. А ей и своих-то прокормить ой как нелегко.

На десерт солдаты вынули из рюкзаков свои знаменитые «рулетики на шомполе», и Скарлетт впервые увидела своими глазами сие конфедератское украшение стола, о котором ходило несметное количество анекдотов – примерно как про вшей. Это было нечто спиралевидное, обугленное, скорее всего деревянное. Гости подзадоривали Скарлетт отведать кусочек, она рискнула, и под закопченной, почерневшей коркой обнаружилась обыкновенная кукурузная лепешка, только несоленая. Солдатам выдавали сухим пайком кукурузную муку, они месили ее с водой, добавляли соль – когда была, навертывали густое тесто на шомпола и пекли над костром. «Рулетики» получались твердые, как сучок, и безвкусные, как опилки, так что Скарлетт вполне хватило одного кусочка, а остальное она поспешно вернула – под громовой хохот снабженцев. Скарлетт переглянулась с Мелани. Обе подумали об одном: как можно идти в бой, наевшись такой дряни?

Ужин прошел довольно весело. Даже Джералд, сидевший с отсутствующим видом во главе стола, сумел извлечь из глубин затуманенной памяти какие-то представления о манерах гостеприимного хозяина и неуверенно улыбнулся. Мужчины были говорливы, дамы приятно улыбались и ласкали взор. Но вот Скарлетт обернулась к Фрэнку Кеннеди, собираясь разузнать о мисс Питтипэт, и замерла от неожиданности, настолько пораженная его видом, что забыла даже, о чем хотела спросить.

Фрэнк оторвался наконец от созерцания Сьюлен и теперь блуждал взглядом по комнате: голый, не застеленный коврами пол; по-детски растерянное лицо Джералда, пустое пространство каминной доски, избавленное чьей-то рукой от всяческих украшений; вспоротая штыками янки обивка кресел с торчащими из развороченного нутра пружинами; невыцветшие прямоугольники по стенам, где до нашествия грабителей висели картины; скудная сервировка стола; разбитое зеркало над буфетом; тщательно подштопанные, старые платья девушек; мешок из-под муки, который пошел на костюмчик Уэйду… Фрэнк хорошо помнил довоенную «Тару» и не мог скрыть боли и бессильной ярости. Он любил Сьюлен, ему нравились ее сестры, он питал уважение к Джералду и был сердечно привязан ко всему семейству, ко всем обитателям плантации. С тех пор как Шерман прошел опустошительным смерчем по Джорджии, Фрэнк много повидал и печального, и трагического: ему ведь в любом случае нужно было ездить по штату, собирать довольствие для армии. И ничто не затронуло его души так сильно, так болезненно, как нынешняя «Тара». Он хотел бы сделать что-то для семьи О’Хара, особенно для Сьюлен, но что ж тут поделаешь, не в его это силах. От жалости он невольно пощелкал языком, покачал бакенбардами… и как раз в этот момент скрестился глазами со Скарлетт. Фрэнк увидел, как жарко вспыхнула в ней оскорбленная гордость, страшно смутился и поскорей уткнулся в свою тарелку.

А девушки меж тем жаждали новостей. Почтовая связь не действовала с тех пор, как пала Атланта, то есть четыре месяца уже, и здесь все были в полном неведении относительно того, где теперь янки, далеко ли армия конфедератов, что сталось с Атлантой и как там их друзья. Фрэнк для затворников «Тары» был все равно что газета, даже лучше, потому что он был проницателен и остер, знал всех и каждого от Мейкона до Атланты и мог снабдить слушательниц порцией интересных слухов и сплетен, о которых газеты обычно умалчивают. И вот, чтобы оправиться от конфуза, Фрэнк пустился в пространное изложение событий. Конфедераты, по его словам, снова заняли Атланту, но достался им один только пепел, потому что Шерман, предпринимая новый поход, спалил город полностью.

– А я думала, Атланта сгорела в ту ночь, когда мы уезжали, – воскликнула Скарлетт, совсем запутавшись. – Я считала, это наши сожгли ее!

– Нет, ну что вы, мисс Скарлетт! – Фрэнк был шокирован подобным предположением. – Мы никогда не жгли своих городов, там ведь люди были! А то, что горело у вас на глазах, – так это склады боеприпасов, военного снаряжения, амуниции. Мы же не хотели, чтобы все это досталось янки. И конечно, военные заводы. Но это и все. Когда Шерман брал город, все дома стояли целехоньки. Он там расквартировал своих солдат.

– А что случилось с жителями? Он их… Он убивал их?

– Можно и так сказать. Но не пулями, – мрачно произнес одноглазый боец. – Не успел он и в город войти, как уже заявил мэру, что все жители подлежат выселению, все до единого. А там же были сплошь старики, они бы не выдержали переезда. И тяжелобольные, которых нельзя было трогать с места. И дамы, которые… гм… ну, в общем, которых тоже не следовало тревожить. Многие сотни людей! Дождь лил как из ведра, вы такого потопа и не видывали. А он всех вывез и сгрузил в лесу, а генералу Худу велел передать, чтобы пришел и забрал их. Там многие умерли – кто от воспаления легких, а кто просто от слабости, нельзя было так с ними обращаться, не выдержали.

– О, но почему, зачем он так поступил? – крикнула Мелани. – Они ведь не могли сделать ему ничего плохого!

– Он сказал, что хочет разместить в городе своих людей на отдых. И лошадей тоже, – пояснил Фрэнк. – Шерман дал им отдохнуть до середины ноября, потом приказал двигаться дальше. А уходя, устроил пожар и спалил весь город дотла.

– Ой, не может быть! Как это дотла? Что-то осталось, конечно! – Девушки кричали все разом, страшно расстроенные.

Такое не укладывалось в голове – чтобы этот большой, процветающий город, который они знали и помнили, город, в котором жили тысячи людей и где на каждом углу толпились солдаты, – вдруг исчез бы с лица земли. Хорошенькие домики под тенистыми деревьями, лавки, магазины, прекрасные отели – и ничего этого нет? Мелани уже готова была разразиться слезами: она родилась в Атланте и другого дома не знала. У Скарлетт упало сердце: она полюбила этот город, он стал ей вторым домом, после «Тары».

Фрэнку пришлось спешно поправлять дело.

– Я не так выразился. Конечно, не все сгорело. Почти, но не все.

Его очень обеспокоило выражение лиц у девушек. Он всегда старался выглядеть жизнерадостным, потому что был убежден, что огорчать дам недопустимо ни при каких обстоятельствах. При виде расстроенной дамы он и сам расстраивался и чувствовал себя совершенно беспомощным. Нет, не может он сказать им самое худшее. Пусть узнают от кого-нибудь еще.

Невозможно рассказать им, что увидела армия южан на месте Атланты. Кварталы печных труб, торчащих черными свечами над пепелищем; завалы из обгорелых обломков, груды битого кирпича посреди улиц; обугленные, искореженные сучья, медленно и страшно перекатываемые ветром над этим хламом, и голые деревья, погубленные огнем. Фрэнк вспомнил, как заныло у него в душе, вспомнил распоследние проклятия, которыми поливали конфедераты побывавшего в городе врага. Фрэнк надеялся, что дамы никогда и ни от кого не услышат об ужасе разграбленного кладбища. Там были погребены родители Мелани и Чарли Гамильтона. Кладбищенские картины до сих пор преследовали Фрэнка, как дурной сон. Стремясь найти драгоценности, которые могли быть на умерших, солдаты янки крушили своды склепов, раскапывали могилы. Они грабили трупы, сбивали с гробов золотые и серебряные именные таблички, сдирали накладные серебряные украшения и ручки. Среди разбитых гробовых досок валялись вповалку скелеты и еще сохранившиеся тела – чудовищное и жалкое зрелище.

Про собак и кошек тоже не расскажешь. Дамы так носятся с домашними животными. А там – тысячи голодных кошек и собак, вмиг ставших бездомными, когда их хозяев грубо выдворили из города. Фрэнк испытал почти такое же потрясение, как на кладбище: ведь Фрэнк любил кошек и собак. Он увидел напуганных и злобных, дрожащих и прожорливых хищников, диких лесных зверей. Сильные нападали на слабых, слабые следили за слабейшими, подкарауливая их смерть, чтобы сожрать их. А над развалинами города, в холодном высоком небе грациозно парили зловещие тени стервятников…

Фрэнк рылся в памяти, выискивая информацию помягче, чтобы приободрить дам.

– Некоторые строения остались, – сказал он. – Это отдельно стоящие дома, вдали от других построек. Огонь их не достал. Сохранились церкви, помещение масонской ложи, несколько магазинов. Но деловые кварталы и все, что расположено было вдоль железнодорожных путей, в районе Пяти Углов, – увы, леди, этой части города не существует больше.

Скарлетт горестно всплеснула руками:

– Значит, и того склада, что завещал мне Чарлз, тоже нет?

– Если он находился у путей, то да, к сожалению, но… – Фрэнк неожиданно просиял. И как это он раньше не сообразил! – Леди, ликуйте! Дом вашей тетушки Питтипэт устоял! Повреждения есть, конечно, но ведь стоит себе!

– О! Как же он уцелел?

– Он же кирпичный и чуть ли не единственный в Атланте под шиферной крышей, а шиферу искры нипочем. Кроме того, он самый дальний на северной окраине, а в той стороне огонь не слишком бушевал. Конечно, внутри дома янки покуражились вволю. Все поломали, порушили, что могли. Камин топили плинтусами и перилами красного дерева! Но это так, семечки. Главное – остов хороший. На прошлой неделе, когда я видел мисс Питти в Мейконе, то…

– Вы ее видели! И как она?

– Превосходно. Превосходно. Так вот, когда я ей сказал, что ее дом цел, она тут же настроилась ехать. То есть если этот старый негр, Питер, ей позволит. Кстати, многие уже вернулись. В Мейконе сейчас очень нервная обстановка. Шерман не брал Мейкона, но все в страхе, что нагрянут конники Уилсона, а это будет почище Шермана.

– Да, но что за глупость – возвращаться, когда там ничего нет! Где им жить? Как они устраиваются?

– Мисс Скарлетт, они живут в палатках, в шалашах, кое-как сколоченных лачугах, теснятся по пять-шесть семей в немногих уцелевших домах. И начинают отстраиваться. Так что это вовсе не глупость, мисс Скарлетт, не скажите. Вы же знаете, какой народ в Атланте. Они прочно осели на этом месте, вросли в него, как чарлстонцы в свой Чарлстон. Чтобы их разделить с Атлантой, нужно что-то посильнее, чем янки или пожар. В Атланте народ – прошу прощения, мисс Мелли, – упрямый как мул, его с этого места ничем не сдвинешь, почему – не знаю. Я-то всегда считал этот город чересчур кипучим и напористым. Правда, я по натуре сельский житель и городов не люблю вообще. И позвольте вам сказать: те, что возвращаются первыми, – это и есть самые умные и хваткие. Кто приедет последним, не найдет ни дощечки, ни камешка, ни кирпичика от своего дома. Все полезное будет уже растащено для постройки других домов. Да вот вам: не далее как третьего дня встречаю я миссис Мерривезер с дочерью и этой их старой негритянкой – собирают кирпичи в тачку! А миссис Мид мне сказала, что подумывает о бревенчатой хижине – вот вернется доктор Мид и поможет построить. Говорит, жила в такой, когда только приехала в Атланту, тогда еще Мартасвилл, – жила и опять поживет, запросто. Шутила, конечно, но из этого вы можете заключить, какое там настроение.

– Я думаю, они обладают громадной силой духа, – с гордостью произнесла Мелани. – Правда ведь, Скарлетт?

Скарлетт кивнула, чувствуя, как наполняет ее гордость вперемешку с горькой радостью за город, удочеривший ее. Как сказал Фрэнк, это был кипучий и напористый город, именно потому она и полюбила его. В нем не было чопорности, он не погряз в традициях, как другие города, постарше, он отличался буйством молодости, и это соответствовало ее собственному характеру. «Я похожа на Атланту, – подумала она. – Чтобы меня согнуть, потребуется нечто гораздо более сильное, чем янки или пожар».

– Если тетя Питти собирается в Атланту, нам лучше тоже вернуться и жить с ней, ведь так, Скарлетт? – сказала Мелани, прерывая ход ее мысли. – Она там умрет от страха в одиночестве.

– Нет, ну ты подумай, Мелли, я могу оставить все это? – сердито спросила Скарлетт. – Если тебе так не терпится поехать – пожалуйста, поезжай, я не буду тебя останавливать.

– О, я об этом и не подумала, дорогая! – воскликнула Мелани, мучительно краснея от собственной бестактности. – Как это безрассудно с моей стороны! Конечно, ты не можешь бросить «Тару». Да и потом… Дядя Питер с кухаркой вполне смогут позаботиться о тетушке.

– Тебя здесь ничто не удерживает, – сухо сказала Скарлетт.

– Ты же знаешь, я не могу от тебя уехать, – отвечала Мелани. – Я-то уж точно умру от страха без тебя.

– Живи своим умом. Кроме всего прочего, тебе меня не затащить обратно в Атланту. Не успеют они там отстроить несколько домов, как Шерман вернется и опять все сожжет.

– Он не вернется, – тихо сказал Фрэнк и опустил голову. – Он прошел через весь штат к побережью. Саванна захвачена на этой неделе. По слухам, янки собираются теперь в Южную Каролину.

– Саванну взяли!

– Да. Саванна ничего не могла сделать, кроме как сдаться. Не было людей, чтобы удержать ее. Несмотря на то что задействовали каждого, то есть буквально каждого мужчину, кто хотя бы мог переставлять ноги. А вам известно, что когда янки подходили к Милледжвиллу, то наши поставили под ружье всех кадетов из военных училищ, не спрашивая, кому сколько лет? А о том, что открыли ворота тюрьмы штата, чтобы получить свежее пополнение? Так вот. Выпустили на свободу всех осужденных, кто пожелал сражаться, и обещали помилование, если они, конечно, выживут на войне. У меня мороз по коже, как подумаю, что эти юные кадеты в одном строю с ворами и головорезами.

– Вот славно – преступникам дали свободу, на нашу голову!

– Ну-ну, мисс Скарлетт, не надо так это воспринимать. Они отсюда очень далеко, к тому же из них могут выйти отличные солдаты. По-моему, вору ничто не мешает стать хорошим бойцом, а?

– Я думаю, это замечательное решение, – мягко сказала Мелани.

– А я нет, – категорическим тоном заявила Скарлетт. – У нас и без того воров достаточно шныряет по округе, что янки, что…

Она вовремя спохватилась, но мужчины засмеялись.

– Что янки, что наш департамент снабжения, – закончили они за нее, и Скарлетт вспыхнула.

– А где же армия генерала Худа? – поспешно вмешалась Мелани. – Генерал, безусловно, мог бы удержать Саванну.

– Ну-у, мисс Мелани. – Фрэнк покачал головой удивленно и с укором. – Генерал Худ вообще не бывал в этом районе. Он ведет бои в Теннесси, пытается оттянуть войска янки из Джорджии.

– И разве не отлично сработал этот его маленький планчик? – саркастически протянула Скарлетт. – Сам ушел, а эти чертовы янки пускай себе гуляют по нашей земле, когда в защитниках у нас остались одни школьники, каторжники да старики из самообороны.

– Дочь! – возвысил голос Джералд. – Ты невежда и грубиянка. Твоя мама будет очень огорчена.

– Да! Чертовы янки! – кричала запальчиво Скарлетт. – И не ждите, что я буду называть их иначе!

При упоминании об Эллен всем стало не по себе, беседа сразу иссякла. Мелани опять взялась спасать положение:

– Мистер Кеннеди, когда вы были в Мейконе, не встречались ли вам Индия и Душечка Уилкс? Не знают ли они… Нет ли у них известий об Эшли?

– Право, мисс Мелли, вы же понимаете, если б я узнал что-то об Эшли, я бы прямиком прискакал сюда из Мейкона сообщить вам, – укоризненно сказал Фрэнк. – Нет, ничего нового у них нет, но напрасно вы так мучаетесь по этому поводу, мисс Мелли. Я понимаю, вы долгое время ничего о нем не слышите, но ведь и нельзя ожидать вестей от человека, когда он в тюрьме, разве не так? А у янки в тюрьмах положение не настолько скверное, как в наших. По крайней мере, у янки полно еды, лекарств достаточно и одеял хватает на всех. Не то что у нас. Нам и себя-то не прокормить, тем более пленных.

– О да! У них всего полно! Вот только пленным ничего не достается, – заговорила Мелани горько и страстно. – Вам все это известно, мистер Кеннеди. А говорите вы так для того только, чтобы меня немного утешить. Вам известно, что наши мальчики замерзают там у них, страшно голодают и умирают, не получая ни лекарств, ни врачебной помощи просто потому, что янки нас ненавидят! О, если б мы могли стереть всех янки с лица земли! Я знаю, что Эшли уже…

– Не смей этого произносить! – вскрикнула Скарлетт в дикой панике. До тех пор пока никто не сказал, что Эшли умер, душа ее будет упорно держаться за кончик надежды; но у нее было такое ощущение, что стоит кому-нибудь произнести при ней вслух эти слова – и все, в тот же миг его не станет.

– Послушайте, миссис Уилкс, не надо так убиваться по мужу, – сказал примирительно одноглазый солдат. – Меня вот сначала захватили, после Маласс, а потом обменяли. И пока я сидел у них в тюрьме, они мне весь аппетит отбили своими жареными цыплятами да бисквитами.

Мелани чуть улыбнулась и впервые на памяти Скарлетт проявила какую-то живость в присутствии мужчины.

– Мне кажется, – сказала Мелани, – среди нас есть большой выдумщик. А вы как думаете?

– Да как и вы! – Одноглазый рассмеялся и звонко хлопнул себя по ноге.

– Если вы не против, давайте перейдем в гостиную, я спою вам веселые рождественские гимны, – предложила Мелани, довольная, что можно сменить тему. – Пианино – единственная вещь, которую янки не сумели вытащить. Правда, оно ужасно расстроенное, да, Сьюлен?

– Ужаса-ающе! – протянула Сьюлен, улыбаясь Фрэнку и не сводя с него счастливых глаз.

Фрэнк, однако, замешкался и, когда все выходили из столовой, придержал Скарлетт за рукав:

– Могу я переговорить с вами наедине?

Момент неловкости… Скарлетт испугалась, что он спросит насчет поголовья скота, и приготовилась правдоподобно лгать.

Они остались одни. Стоя напротив нее у камина, Фрэнк вдруг утратил свою фальшивую жизнерадостность, которая как-то скрашивала в обществе его внешность, и Скарлетт увидела, что перед ней почти старик. Высохшая, блеклая кожа – как опавшая листва, усеявшая лужайку; в рыжеватых жиденьких бакенбардах светится седина. Он рассеянно поскреб их, потом несколько раз прочистил горло весьма раздражающим образом, все не решаясь заговорить. Наконец приступил:

– Я очень, очень сожалею о вашей матушке, мисс Скарлетт.

– Пожалуйста, не надо об этом.

– А ваш папаша, это он с тех пор так?..

– Да. Он… Он не в себе, как вы заметили.

– Он очень ею дорожил. Естественно…

– О, мистер Кеннеди, прошу, давайте не будем говорить об этом.

– Прошу прощения, мисс Скарлетт. – Он занервничал, зашаркал ногами на одном месте. – Дело в том, что я хотел переговорить об одном предмете с вашим отцом, но теперь вижу, что толку не будет.

– Может быть, я сумею вам помочь, мистер Кеннеди? Видите ли, теперь я глава семьи.

– Что ж, я… – начал Фрэнк и опять принялся теребить нервными пальцами растительность на лице. – Суть в том… Ну хорошо, мисс Скарлетт, я имел целью спросить его о мисс Сьюлен.

– Вы хотите сказать, что еще не говорили с папой о Сьюлен? – Скарлетт давно так не забавлялась: вот так раз! – Да ведь вы уж сколько лет за ней ухаживаете!

Он покраснел, смущенно улыбнулся и вообще повел себя как робкий, застенчивый юнец:

– Ну-у, я-а… я не знал, пойдет ли она за меня. Я много старше ее, а тут столько молодых прелестников резвилось вокруг «Тары»…

«Ха! Только резвились-то они вокруг меня, – подумала Скарлетт. – А Сьюлен тут ни при чем».

– Я и до сих пор не знаю, захочет ли она выйти за меня. Я никогда ее не спрашивал, но она, должно быть, знает о моем чувстве. Я подумал: попрошу благословения у мистера О’Хара и расскажу ему всю правду. Мисс Скарлетт, у меня сейчас нет ни цента. Я привык к деньгам, прошу прощения, что упоминаю об этом. Я привык к большим деньгам, но сейчас, в данный момент, все, чем я владею, – это моя лошадь и одежда, что на мне. Видите ли, когда я записался в армию, то продал большую часть своих земель, а деньги вложил в облигации. Вы знаете, сколько они теперь стоят. Меньше, чем бумага, на которой они напечатаны. Да и все равно у меня их нет. Сгорели, когда янки подожгли дом моей сестры. Я понимаю, каким надо быть наглецом, чтобы просить руки мисс Сьюлен, не имея ни цента. Но так уж сложилось. Мы ничего не знаем, не можем предугадать, как и чем обернется эта война. Для меня это все – просто конец света. Ни в чем нельзя быть уверенным, все зыбко и неопределенно. И я пришел к мысли, что если мы обручимся, то уже в этом я найду массу утешения. Может быть, и она тоже. Это уже какая-то определенность, опора под ногами. Я не стану просить ее выйти за меня замуж, пока не смогу обеспечить ей достойную жизнь, а когда это будет – не знаю. Но если истинная любовь что-то значит для вас, мисс Скарлетт, то вы можете быть уверены: уж в этом-то смысле мисс Сьюлен будет по-настоящему богатой.

Последние слова он произнес со спокойным достоинством, Скарлетт была тронута, хоть и веселилась в душе. Как можно любить Сьюлен? Нет, это выше ее понимания. Ее сестра – форменный монстр, она эгоистка, нытик, ябеда – в общем, то, что называется «чистое наказание».

– Ну что вы, мистер Кеннеди, все будет хорошо, – мягко сказала Скарлетт, – я уверена, что смогу переговорить с папой. Он всегда высоко вас ценил и ожидал, что Сьюлен станет вашей женой.

– Да, но разрешит ли он теперь? – взволновался счастливый Фрэнк.

– Конечно, – ответила Скарлетт, пряча усмешку. Она вспомнила, как Джералд громовым голосом вопрошал за ужином у Сьюлен: «Ну что, барышня? Ваш пылкий поклонник так и не сделал вам предложение? Придется, видно, мне самому выяснять, каковы его намерения».

– Сегодня вечером я спрошу ее, – сказал Фрэнк и вздрогнул. Потом взял руку Скарлетт и горячо пожал. – Вы так добры, мисс Скарлетт!

– Я пришлю ее к вам. – Скарлетт улыбнулась, направляясь в гостиную.

Мелани пробовала играть. Пианино было в плачевном состоянии, но несколько благозвучных аккордов извлечь удалось, и она повысила голос, приглашая за собой остальных:

– «Чу! Ангелов слышится пенье…»

Скарлетт приостановилась. Да возможно ли это? Война дважды прокатилась над ними, сметая все на своем пути, они живут в разоренной, разграбленной стране, на грани голода – и поют этот дивный рождественский гимн. Она резко обернулась к Фрэнку:

– Что вы имели в виду, когда говорили, что воспринимаете происходящее как конец света?

– Буду откровенен с вами, – начал он медленно, – хотя очень не желал бы, чтобы сказанное мною подняло тревогу среди других дам. Война не может больше продолжаться. Нам ее нечем продолжать. Нет людей для пополнения, и быстро растет дезертирство – его уровень выше, чем хотело бы признать командование. Видите ли, мужчины просто не выдерживают – находиться вдали от дома и знать, что твоя семья голодает. Вот они и бегут домой, стараясь обеспечить своих, насколько возможно. Винить я их не могу, но армию это ослабляет. Да и войска не могут сражаться без пищи, а провизии нет никакой. Я знаю, о чем говорю, потому что добывание провизии – это моя работа. С тех пор как мы вновь заняли Атланту, я обшарил в этом районе буквально все. Тут еды – сойке на прокорм не хватит. И такая же картина на протяжении трехсот миль к югу, до Саванны. Население голодает, железнодорожные пути взорваны, новых винтовок и амуниции взять неоткуда, кожи для обуви тоже нет… Так что, сами понимаете, конец уже вот он, можно сказать, на пороге.

Но растаявшие иллюзии Конфедерации значили для Скарлетт куда меньше, чем замечание Фрэнка о том, как туго с пропитанием. А ведь она намеревалась снарядить Порка на поиски продуктов и материала для одежды. Дала бы ему лошадь с фургоном, золотые монеты и деньги Соединенных Штатов, и пусть прочешет всю округу. Но если Фрэнк говорит правду…

Хорошо, но Мейкон-то не пал. В Мейконе должны быть продукты. Скорее бы интенданты благополучно отбыли по своим делам, она тотчас отправит Порка в Мейкон. Имея драгоценную армейскую лошадь, надо таким шансом воспользоваться. Да, придется рискнуть.

– Давайте не будем на сон грядущий говорить о неприятном, мистер Кеннеди. Пройдите пока в мамин маленький кабинет, посидите там, я пришлю туда Сьюлен, и вы сможете… немного посекретничать.

Красный, сияющий Фрэнк выскользнул из комнаты, а Скарлетт смотрела ему вслед и сокрушалась: «Какая жалость, что он сейчас не может на ней жениться! Одним бы ртом меньше».

Глава 29

Наступил апрель. Генерал Джонстон, который опять получил под начало рассеянные остатки своей былой команды, увел их в Северную Каролину и сдался там на милость победителя. Война закончилась.

Потребовалось, однако, не меньше двух недель, чтобы это известие достигло «Тары». Тут у каждого было слишком много дел, чтобы еще тратить время попусту, разъезжая по окрестностям и собирая слухи. А поскольку соседи тоже были все в делах и заботах, то в гости друг к другу заглядывали редко, и новости распространялись медленно. Весенние полевые работы были в разгаре, в землю ложились семена хлопчатника и овощей, привезенные Порком из Мейкона. После этой поездки Порк стал, в сущности, никчемным человеком – так его заносило от гордости за свои подвиги: вернулся жив-здоров и с полным фургоном всякого добра. И одежду он раздобыл, и семена, и мясо, и птицу, и окорока, и муку. Снова и снова повторял он свою историю, каким путем возвращался он в «Тару», рассказывал про вьючные тропы, узкие проулки, сельское бездорожье, заброшенные колеи и топкие места. Он целых пять недель провел в пути, для Скарлетт – пять недель смертной муки. Но она ни словом не укорила его по приезде: она была счастлива, что поездка удалась, и довольна, что он так много денег привез обратно. Было у нее одно не лишенное оснований подозрение на этот счет: не покупал он ни птицы, ни большей части продуктов, вот и остались лишние деньги. Порк стыдился бы самого себя, если б потратил ее деньги, когда всю дорогу попадаются под руку коптильни и курятники – и безо всякого присмотра.

Теперь, когда с едой стало полегче, все принялись за дело, все трудились в поте лица, стремясь восстановить в «Таре» нормальную жизнь или хотя бы ее подобие. Столько дел надо было переделать, конца-краю не видно. Удалить прошлогодние стебли хлопчатника и подготовить почву для роста новых семян, а упрямая лошадь, не привыкшая к плугу, таскалась по полям через не хочу. Очистить от сорняков огород и разбить грядки. Наколоть дров и жердей для новых загонов и хотя бы подступиться к сооружению многомильной изгороди вокруг пастбища, так легко сожженной солдатами янки в своих кострах. Порк ставил силки на кроликов и дважды в день ходил их проверять, а заодно наживлять заново удочки на реке. Кроме того, каждый день надобно застилать постели, мести полы, готовить еду и мыть посуду, кормить кур и свиней, собирать яйца из-под несушек. Корова должна быть подоена, а пасти ее следовало у болота, глаз с нее не спуская, а то вдруг янки опять нагрянут или свои же, снабженцы Фрэнка Кеннеди, и прости-прощай корова. Даже малыш Уэйд имел свою обязанность. Каждое утро он брал корзинку и выходил с важным видом собирать сучки и щепки на растопку.

А весть о капитуляции принесли им братья Фонтейн – первые из всего графства фронтовики, вернувшиеся с войны. Алекс все еще был при сапогах и потому шел пешком, а Тони, босоногий, восседал на неоседланном муле. Тони всегда ухитрялся получать лучшие куски. Оба стали еще смуглее – четыре года на солнце и ветру даром не прошли. Тонкие, гибкие, жилистые, дико заросшие черными бородами – братья Фонтейн казались чужаками в родном краю.

Они рвались домой и по пути к себе в «Мимозу» завернули на минутку в «Тару» – только чмокнуть девчонок и сообщить им новость. Все позади, все кончено, сказали они, и не похоже было, чтобы они слишком переживали и жаждали об этом поговорить. Все, что им нужно было знать, – это не сгорела ли «Мимоза». На всем пути из Атланты им встречались трубы, одни только печные трубы на месте домов, где жили друзья и знакомые. В конце концов им стало казаться, что нечего и надеяться увидеть «Мимозу» целой и невредимой – это было бы уж чересчур. Узнав, что дом цел и ждет их с нетерпением, они вздохнули полной грудью, а потом громко хохотали и хлопали себя по ляжкам, когда Скарлетт им рассказала про бешеную скачку Салли и как чисто она взяла препятствие в виде живой изгороди.

– Она девчонка с огоньком, – сказал Тони. – Ей жутко не повезло, что Джо убили. Слушай, Скарлетт, а нет ли у кого из вас табачку пожевать?

– Табака нет вообще, заячья трава сушеная, па курит ее в кукурузном початке.

– Так низко я еще не падал, – скривился Тони, – впрочем, я тоже наверняка докачусь.

– А как там Димити Манро, в порядке? – не выдержал Алекс и сам смутился, что выказал свое нетерпение.

Скарлетт припомнила смутно, что он вроде бы таял от младшей сестры Салли.

– О да. Она сейчас живет у своей тетки в Фейетвилле. Их дом в Лавджое сгорел. А остальные из их семьи где-то в Мейконе.

– Он чего спрашивал-то, Скарлетт: не выскочила ли Димити замуж за бравого полковника из самообороны, – царапнул брата Тони.

Алекс в ответ пронзил его яростным взглядом.

– Нет, конечно! – развеселилась Скарлетт. – Замуж она не вышла.

– Может, лучше бы вышла, – буркнул Алекс. – Куда к черту лезть мужику – прошу прощения, Скарлетт, но как может мужчина просить девушку выйти за него замуж, когда его негры бегают где-то на воле, скот у него угнали, а в карманах не нашаришь и цента?

– Ты же знаешь, что для Димити это не помеха.

В данный момент Скарлетт могла себе позволить взять сторону женщины и сказать приятное о Димити: Алекс все равно никогда не числился в рядах ее собственных кавалеров.

– Да провалиться мне к черту в пекло… Ой, прости, Скарлетт, опять я… Надо мне завязывать ругаться, не то бабуся на мне места живого не оставит. Короче, я не могу просить девушку выйти за нищего. Очень может быть, что для нее это не помеха, зато помеха для меня.

Скарлетт еще поговорила немного на парадном крыльце с молодыми людьми, а Сьюлен, Кэррин и Мелани, едва узнав о капитуляции, втихомолку исчезли в доме. Вскоре Алекс и Тони двинулись дальше, срезая путь, напрямик, через поля «Тары», к родной «Мимозе». Скарлетт вошла в холл и услышала девичьи рыдания: они втроем сидели на диване в кабинете Эллен и оплакивали свою прекрасную светлую мечту. Все кончено! Нет больше мечты, которую они так лелеяли, с которой связывали свои надежды. И нет больше того Дела, которое отняло у них друзей, мужей, любимых и извело под корень целые семейства. Дело, в которое они верили безгранично, зная, что оно будет жить в веках, – их Правое Дело провалилось, погибло.

Но Скарлетт не видела, о чем тут рыдать. В первый момент, только услышав новость, она подумала: «Слава богу! Теперь корову не уведут. И за лошадь можно быть спокойной. Теперь можно достать из колодца столовое серебро, и у каждого будет нож и вилка. Теперь я могу, ничего не опасаясь, ездить по окрестностям в поисках съестного».

Какое облегчение! Никогда больше не будет она замирать от страха, заслышав стук подков. Больше не будет она просыпаться глухой темной ночью и, сдерживая дыхание, ловить звуки со двора, гадая, было это на самом деле или только приснилось – что перед домом кто-то топает сапогами, кони перебирают копытами и грубый голос янки отдает приказы… А самое главное – «Тара» теперь в безопасности! Уже не сбудется самый кошмарный из ее ночных кошмаров: она стоит в низине, на лугу и смотрит, как родное гнездо окутывается дымом и кровля исчезает в ревущих языках пламени…

Да, Дело погибло, но ведь ей-то война всегда представлялась глупостью. Жить в мире гораздо лучше. Она не сияла глазами при подъеме звездно-полосатого флага и не ощущала холодных мурашек восторга при звуках «Дикси». Нужда и лишения, тошнотворные обязанности няньки при госпитале, ужасы осады, голод последних месяцев – она через все прошла, не будучи фанатичкой и не наделяя лишения ореолом славы, помогающим другим стойко переносить такие вещи ради процветания Дела. Теперь с этим покончено, все позади, и она не собирается лить слезы по этому поводу.

Все позади! Война, казавшаяся бесконечной, война, непрошеная и нежеланная, разделила ее жизнь надвое, да так четко и основательно, что с трудом вспоминается безмятежность прежних дней. Стоя недвижно, она может оглянуться назад и увидеть хорошенькую Скарлетт, в изящных туфельках зеленого сафьяна, в облаках благоухающей лаванды, и при этом недоумевать: неужели она сама была вот этой девочкой? Скарлетт О’Хара! Все графство у ее ног, сотня рабов к ее услугам, богатство «Тары» – ее опора и защита, и любящие родители, трясущиеся над драгоценной дочечкой, озабоченные тем, чтобы она забот не знала вовсе. Избалованная и беспечная, Скарлетт действительно не знала неудовлетворенных желаний… за исключением одного, когда дело касалось Эшли.

Где-то на длинной дороге, что пролегла извивами через эти четыре года, девочка с душистым саше и в бальных туфельках упорхнула вдаль, а вместо себя оставила женщину с острым взглядом зеленых глаз, женщину, которая считает пенни, берется за черную работу и не имеет ничего, кроме куска красной земли, неподвластной никаким катастрофам.

Стоя в холле, она слушала девичьи рыдания, а у самой голова уже работала. «Мы посадим больше хлопка, гораздо больше. Завтра же пошлю Порка в Мейкон купить еще семян. Янки теперь его жечь не станут, а нашим отрядам в нем нет нужды. Слава тебе господи! Хлопок этого посева должен подскочить в цене до небес!»

Она вошла в маленький кабинет и, не обращая внимания на плачущих девиц, села к секретеру, взяла перо и бумагу и принялась сводить баланс: сколько у нее осталось денег и сколько нужно семян.

«Война окончена», – сказала она себе, и перо выпало из руки. Ее захлестнула волна невообразимого счастья. Война окончена, и, значит, Эшли – если он выжил – должен вернуться домой! Скарлетт посмотрела на Мелани: подумала ли она об этом, погрузившись в пучину горя из-за Правого Дела? «Скоро мы получим письмо. Нет, не письмо, письма к нам не доходят. Но как-нибудь он даст о себе знать».

Однако шли дни, складывались в недели, а от Эшли ничего не было. Почтовая служба на Юге действовала нерегулярно, а в сельской местности и вовсе никак. Случайный проезжий из Атланты завез письмо от тети Питти; она слезно умоляла Скарлетт и Мелли вернуться к ней. Но об Эшли – ничего.

После заключения мира подспудно тлеющая вражда между Скарлетт и Сьюлен перешла в новую стадию, и предметом конфликта стала лошадь. Теперь, когда не было больше опасности со стороны янки, Сьюлен захотела поездить с визитами. Одинокая, лишенная былой радости общения, она просто одержима была жаждой навестить знакомых, хотя бы для того только, чтобы увериться, что и у других все так же из рук вон плохо, как у них в «Таре». Но Скарлетт проявила алмазную твердость. Лошадь нужна для работы – поле пахать, бревна из лесу таскать, Порка возить за продуктами. А по воскресеньям лошадь должна пользоваться вполне заслуженным правом на отдых – щипать травку на лугу. Если Сьюлен приспичило наносить визиты, пожалуйста, можно ведь и пешком прогуляться.

За всю свою жизнь, вплоть до прошлого года, Сьюлен и ста ярдов ножками не прошла и ничего приятного в такой перспективе не усматривала. Поэтому она осталась дома и принялась изводить Скарлетт нытьем, плачем и восклицаниями типа: «Ах, если бы мама была жива!» И довосклицалась: в один прекрасный день Скарлетт не выдержала и залепила ей давно обещанную оплеуху, от всей души, так что Сьюлен отлетела с визгом и стукнулась о кровать, а весь дом оцепенел от ужаса. С тех пор Сьюлен ныла гораздо меньше, по крайней мере в присутствии старшей сестры.

Скарлетт не лукавила, говоря, что лошади тоже нужен отдых, но это была лишь половина правды. Другая же половина заключалась в том, что за первый послевоенный месяц она уже совершила первый круг визитов и вид знакомых с детства плантаций и старых друзей потряс ее сильнее, чем ей хотелось бы признаться.

Лучше всех дела обстояли, пожалуй, у Фонтейнов – спасибо Салли за ту головоломную скачку; но процветанием это можно было назвать разве что на фоне бедственного положения, в котором пребывали соседи. Бабушка Фонтейн так и не поправилась после сердечного приступа, случившегося в тот день, когда она повела своих домочадцев сбивать огонь и спасать дом. Старому доктору Фонтейну ампутировали руку по плечо, выздоравливал он медленно. Когда приехала Скарлетт, братья неумело возились с мотыгами. Завидев ее, они оставили работу и, прислонясь в красочных позах к изгороди, начали высмеивать ее разбитую колымагу. В черных глазах таилась, однако, глубокая горечь, потому что потешались они равным образом и над собой тоже. Она хотела купить у них кукурузы для посадки, они обещали и тут же пустились в обсуждение хозяйственных проблем. У них имелось двенадцать кур, две коровы, пять свиней и мул, которого они привели с войны. Одна свинья только что пала по неизвестной причине, и они беспокоились, как бы не потерять остальных. Услышав такие серьезные речи по поводу свиней, и от кого? – от недавних денди, для которых если и существовало что серьезное на свете, так это последняя мода на галстуки, – слыша все это, Скарлетт тоже рассмеялась, но тоже с затаенной горечью.

Все в «Мимозе» были ей рады, хотели принять получше и настаивали, чтобы кукурузу она взяла у них даром, а не покупала. Когда она положила на стол зеленый доллар, фонтейновский буйный нрав взыграл мгновенно, и они наотрез отказались принять оплату. Скарлетт кукурузу взяла, а доллар потихоньку сунула в руку Салли. По сравнению с тем, какой она была восемь месяцев назад, когда Скарлетт впервые приехала к ним из «Тары», Салли казалась другим человеком. Она и тогда была бледна и грустна, но в ней чувствовалась плавучесть, крепкая жизненная сила. Теперь этой плавучести не стало, как будто капитуляция отняла у нее последние надежды.

– Скарлетт, – прошептала она, сжав бумажку, – что толку было во всем этом? Зачем мы вообще сражались? О, мой бедный Джо! И бедный мой малыш!

– Я не знаю, зачем мы сражались, и знать не хочу, – сказала Скарлетт. – Меня это не интересует. И никогда не интересовало. Война – это мужское дело, а не женское. А сейчас меня интересует только одно – хороший урожай хлопка. Возьми-ка ты этот доллар и купи одежду малышу Джо. Видит бог, ему это нужно. Я не собираюсь вас грабить, это все Алекс и Тони со своей галантностью.

Молодые люди проводили ее к фургону, помогли забраться на сиденье, учтивые даже в лохмотьях, веселые и беспутные Фонтейны – им все нипочем! Но с глазами они не могли справиться – в глазах отражалась вся картина разорения. Скарлетт поежилась, трогаясь в путь. Она так устала от бедности и ущербности! Вот была бы радость увидеть семью, где люди богаты, спокойны и не переживают за следующую трапезу!

Кейд Калверт был у себя, в «Сосновой роще». Поднявшись по ступеням старого дома, где часто устраивали балы и танцы в прежние, более счастливые дни, Скарлетт увидела смерть на лице Кейда. Страшно исхудавший, он лежал на солнце в легком кресле, укрытый пледом, и все время подкашливал. Заметив Скарлетт, Кейд просиял. Это так, ерундовая простуда, застряла в груди, вот и все, говорил он, силясь подняться ей навстречу. Спал под дождем, вот и подхватил. Но ничего, скоро пройдет, он тогда тоже включится в работу.

На звук голосов вышла Кэтлин Калверт. Над головой Кейда Скарлетт встретилась с ней глазами и прочла в них правду, боль и отчаяние. Кейд может и не знать, но Кэтлин знает. Усадьба имела запущенный вид, все вокруг заросло бурьяном, на полях проклюнулись молодые зеленые сосенки, а сам дом как-то просел и пропылился. Кэтлин, тонкая, худенькая, держалась напряженно, как натянутая струна.

По дому гуляло гулкое эхо, что странно – ведь тут жили Кейд и Кэтлин, их мачеха и четверо ее детей, все девочки, их сестры по отцу. И еще Хилтон, янки, бывший надсмотрщик. Скарлетт всегда его не любила, точно так же, как не любила их собственного надсмотрщика, Джонаса Уилкерсона, а сейчас он и вовсе вызвал в ней отвращение, потому что приблизился фланирующей походкой и приветствовал ее, как равный. Раньше ему была присуща смесь услужливости и нахальства, какой обладал и Джонас Уилкерсон, но теперь, когда мистер Калверт и Рейфорд погибли на войне, а Кейд тяжело болен, Хилтон услужливость отбросил. Вторая миссис Калверт не умела добиться уважения со стороны черных слуг, нечего и ожидать, чтобы она получила почтительное отношение от белого служащего.

– Мистер Хилтон был так добр, что остался с нами в эту трудную пору, – нервно залепетала миссис Калверт, бросая быстрые взгляды на свою молчаливую падчерицу. – Да, очень добр и любезен. Вы слышали, наверное, что он дважды спасал этот дом, когда здесь был Шерман. Я не представляю себе, как бы мы без него справлялись. Денег нет, а Кейд…

На бледном лице Кейда проступили яркие пятна румянца, а Кэтлин опустила на глаза занавес из длинных ресниц и плотно сжала губы. Скарлетт видела, как терзаются они в душе от беспомощной ярости: быть обязанными своему надсмотрщику, янки! Миссис Калверт, похоже, готова была расплакаться. Она опять допустила оплошность. Вечно она допускает оплошности. Она так и не научилась понимать этих южан, хоть и прожила в Джорджии двадцать лет. Она не знает, что можно, а чего нельзя говорить своим приемным детям: что бы она ни сказала, как бы ни поступила, они всегда отвечают ей изысканной вежливостью… И она поклялась себе, что уедет на Север, к родным, близким ей людям, заберет с собой детей и расстанется с этими чопорными, загадочными чужаками.

После визитов в «Мимозу» и «Сосновую рощу» у Скарлетт пропало всякое желание увидеться еще и с Тарлтонами. Четверо братьев полегли на войне, дом сгорел, вся семья ютится в коттедже надсмотрщика – нет, извините, она не может заставить себя поехать к ним. Но Сьюлен и Кэррин все-таки упросили, да и Мелани сказала, что это будет нехорошо, не по-соседски, если они не заедут поздравить мистера Тарлтона с возвращением. И вот однажды в воскресенье они поехали.

Это оказалось хуже всего.

Подъезжая к развалинам дома, они увидели Беатрис Тарлтон. Одетая в изношенный редингот, с хлыстом под мышкой, она сидела на верхней жерди изгороди у паддока, угрюмо уставясь в никуда. Рядом взгромоздился, нахохлившись, кривоногий коротышка негр, который тренировал ее лошадей, и вид у него был такой же мрачный, как у госпожи. Паддок, где в былые времена резвились жеребята и спокойно стояли породистые кобылы на сносях, был теперь пуст, если не считать единственного мула, того самого, на котором мистер Тарлтон приехал домой после капитуляции.

– Вот клянусь, я просто места себе не нахожу, не знаю, куда податься и чем себя занять: нет больше моих голубчиков! – говорила миссис Тарлтон, слезая с забора, чтобы встретить гостей.

Человек сторонний мог бы подумать, что она скорбит о погибших сыновьях, но девушкам из «Тары» ясно было, что в мыслях у нее лошади.

– Все мои прекрасные лошадки погибли. И бедняжка Нелли! Если б хоть Нелли у меня осталась! Так нет же: один только треклятый мул в паддоке. Треклятый мул, – повторила она, глядя возмущенно на мосластую животину. – Это же оскорбление памяти моих дивных чистокровок – держать мула в их загоне. Мулы – это помесь, ошибка природы, противоестественные твари, их разведение следует запретить законом!

Джим Тарлтон, заросший до самых глаз кустистой бородой и совершенно неузнаваемый, вышел из коттеджа расцеловать девочек, а за отцом устремились четыре девицы, все рыжие и в залатанных платьях. Под ногами у них крутилась добрая дюжина черных и рыжих псов – заслышав чужие голоса, собаки с громким лаем выкатывались из дверей. Семью окружала атмосфера заученной и непреклонной жизнерадостности, от которой мороз пробирал до самых костей, – для Скарлетт это было похлеще невысказанной горечи «Мимозы» и дыхания смерти над «Сосновой рощей».

Тарлтоны настаивали, чтобы девушки остались пообедать: у них так мало гостей в эти дни, а хочется узнать все новости. Скарлетт не хотела задерживаться, на нее давил дух этой семьи, но сестры и Мелани горели желанием побыть подольше. Поэтому все вчетвером остались к обеду и отведали блюдо из гороха с бережливо нарезанными кусочками мяса.

Посмеялись над скудостью стола, потом девицы Тарлтон наперебой стали рассказывать, как они наловчились переделывать свои старые платья, и сами при этом заливались смехом, словно над забавнейшей шуткой. Мелани подхватила их легкий тон и, удивляя Скарлетт небывалой живостью, уморительно рассказала об испытаниях, выпавших на долю обитателей «Тары», – получалось, вроде бы и тяготы им не в тягость, а в радость. Скарлетт вообще не могла говорить. Комната полна народу, а ей она казалась пустой: не было мальчиков, не было четверых братьев, а они должны были бы расположиться с ленцой, вытянув длинные ноги, пуская колечки дыма и подтрунивая друг над другом и над девочками. А уж если даже она ощущала пустоту, то каково же было самим Тарлтонам, занявшим круговую оборону и отгородившимся от соседей одной сплошной улыбкой?

Кэррин во время еды говорила мало, но, когда вставали из-за стола, мигом оказалась рядом с миссис Тарлтон и что-то шепнула ей на ухо. Миссис Тарлтон изменилась в лице, хрупкая улыбка погасла. Беатрис взяла Кэррин за талию, и они вместе вышли из комнаты. Скарлетт потянулась следом, в доме она не выдержала бы больше ни минуты. Они шли по садовой дорожке, и скоро Скарлетт поняла, что направляются они к семейному кладбищу. Ну, что поделаешь, не возвращаться же теперь в дом. Это может показаться оскорбительным. Но зачем, скажите на милость, Кэррин тащит миссис Тарлтон к могилам мальчиков, когда Беатрис и так храбрится из последних сил?

На обнесенном кирпичной оградой участке, под сенью кладбищенских кедров виднелись две новых мемориальных доски, совсем новые – дождь не успел забрызгать их ошметками красной грязи.

– Мы получили их на прошлой неделе, – произнесла миссис Тарлтон с гордостью. – Мистер Тарлтон ездил в Мейкон и доставил их сюда в фургоне.

Надгробные плиты! И сколько же они должны стоить? Внезапно Скарлетт перестала жалеть Тарлтонов. Тот, кто разбрасывается такими деньжищами ради надгробий, когда еды не достать из-за дороговизны, – тот не заслуживает сочувствия. И на каждой плите высечено несколько строк. Чем больше надпись, тем больше денег. Да они с ума сошли, всей семьей! А привезти домой тела трех братьев – это тоже стоит денег. Бойда так и не нашли, и никаких следов.

На доске между могилами Стюарта и Брента была надпись: «Они были красивы и веселы при жизни, и смерть не разлучила их».

На другом памятнике стояли имена Тома и Бойда и какое-то латинское изречение: «Dulce et…» – дальше Скарлетт прочесть не смогла, да это ей ничего и не говорило, так как за время своего пребывания в Фейетвиллской школе она ухитрилась обойтись без латыни.

Сколько же денег вбухано в эти камни! Нет, ну что за дураки! Скарлетт была так возмущена, как будто промотали ее собственные деньги.

У Кэррин странно сияли глаза.

– По-моему, очень красиво, – прошептала она, указывая на первый камень.

Для Кэррин, конечно, это будет красиво. У нее от всякой сентиментальной чепухи душа переворачивается.

– Да, – сказала миссис Тарлтон нежно. – И мы думаем, это как раз то, что нужно. Они погибли почти одновременно – первым Стюарт, а за ним Брент, подхвативший его знамя.

На обратном пути в «Тару» Скарлетт некоторое время молчала, размышляя о том, что видела в разных домах, и вспоминая против воли графство в самом расцвете, когда дома велись на широкую ногу, у всех жили гости, денег – не счесть, в негритянских кварталах кишели слуги и полевые работники, а ухоженные поля давали великолепный хлопок.

«Через год здесь все поля покроются маленькими сосенками, – подумала она и, обведя взглядом подступающий со всех сторон лес, поежилась. – Без негров нам ничего не сделать. Не дать бы только душе с телом расстаться. Без негров никто не сможет вести большую плантацию. Громадные площади вообще не будут обрабатываться, их опять отберет себе лес. Настоящего хлопка нам уже не видать. И как тогда быть? Что станется с сельским людом? Городские как-нибудь устроятся. Они всегда устраиваются. А мы, сельские жители, будем отброшены на сто лет назад и уподобимся первым поселенцам, пионерам, которые жили в маленьких хижинах, выцарапывали у лесов свои несколько акров и… просто существовали.

«Ну нет, – сказала она себе сурово. – «Тара» такой не станет. Я сама впрягусь в плуг, если на то пошло. Пусть хоть весь край, весь штат зарастет лесом, если кому-то так хочется, но «Тару» я до этого не допущу. И я не намерена тратить свои деньги на могильные камни, а свою жизнь – на оплакивание того, что забрала война. Так или иначе, но мы выберемся. Я знаю, мы сумели бы выбраться, если бы мужчин не поубивали. То, что негры вырвались на волю, еще не самое страшное. Утрата мужчин, молодых мужчин – вот в чем вся беда».

Она снова перебрала в памяти ушедших, вспомнила о братьях Тарлтон, о Джо Фонтейне, о Рейфорде Калверте, братьях Манро и мальчиках из Фейетвилла и Джонсборо, чьи имена встречала в списках погибших. Если бы осталось достаточно мужчин, можно было бы выйти из положения, но…

Тут новая мысль поразила ее: а предположим, она бы захотела снова выйти замуж? На самом деле она не захочет. Одного раза вполне хватило. Кроме того, единственный мужчина, который ей нужен, – это Эшли, а Эшли женат. И неизвестно, жив ли. Но предположим. И за кого бы она могла выйти? Разве есть за кого? Мысль ужаснула.

– Мелли, – позвала она. – И что теперь будет с нашими девушками, южанками?

– Что ты имеешь в виду?

– То, что сказала. Что с ними будет? Им не за кого выходить замуж. Слушай, Мелли, ведь столько мальчиков погибло, значит, тысячи девушек по всему Югу так и умрут старыми девами.

– И не будут иметь детей, – добавила Мелани, для которой это было важнее всего.

Очевидно, такая мысль не была новой для Сьюлен. Из глубины фургона, где она сидела, послышался плач. Вестей от Фрэнка Кеннеди она не получала с самого Рождества. Она не знала, было тому причиной отсутствие почтовой связи или он просто поиграл ее чувствами, а потом забыл о ней. А может быть, его убили в последние дни войны? Последнее было бы определенно предпочтительней, чем оказаться забытой и брошенной. Оборванная смертью любовь, по крайней мере, несет в себе какое-то величие, вон как у Кэррин или у Индии Уилкс, а что хорошего в сбежавшем женихе?

– Ой, ради бога, утихни! – сказала Скарлетт.

– Ну да, тебе легко говорить, – рыдала Сьюлен. – Ты была замужем, у тебя есть ребенок, и все видят: какой-то мужчина тебя любил. А посмотри на меня! Это ты меня имела в виду и нарочно бросила мне в лицо, что я старая дева, раз я ничего с этим не могу поделать. Я думаю, ты просто всех ненавидишь.

– Да замолчи ты! Знаешь ведь, как я ненавижу людей, которые только и знают что ныть. Тебе прекрасно известно, что наш старик Рыжие Баки не погиб на войне, что он вернется и женится на тебе. Ни на что другое у него ума не хватит. Хотя лично я уж лучше бы осталась старой девой, чем вышла за него.

В глубине фургона установилась тишина; Кэррин утешала сестру, рассеянно поглаживая ее пальчиками, но в мыслях была далеко – в мыслях она скакала по лесным тропинкам, и рядом был Брент Тарлтон. Глаза ее сияли восторгом.

– Ах, – вздохнула печально Мелани, – на что похож будет наш Юг без прекрасных наших юношей? И каким бы он был, если б они остались живы? Мы должны воспринять их мужество, их энергию, их ум и вырастить наших малышей такими, чтобы они могли занять место ушедших. Вырастить их настоящими мужчинами, как те.

– На свете больше не будет мужчин как те, – тихо проговорила Кэррин. – Никто не сможет занять их место.

Остаток пути они провели в молчании.

Однажды на закате, довольно скоро после этого, в «Тару» приехала Кэтлин Калверт. Ее дамское седло было надето на жалкого мула – самого жалкого из мулов, когда-либо виденных Скарлетт, – хромого, увечного и лопоухого. Да и сама Кэтлин выглядела не лучше своей несчастной скотины. Платье на ней было из какой-то линялой тряпки, того типа, что когда-то носила прислуга, к шляпке от солнца вместо ленты был привязан кусок бечевки. Она подъехала к парадному крыльцу, но с седла не спустилась, и Скарлетт с Мелани, любовавшиеся закатом, сошли с веранды встретить ее. Кэтлин была очень бледная – как Кейд в тот день, когда Скарлетт заезжала к ним, – бледная, твердая и словно бы ломкая; кажется, если заговорит, лицо разлетится в осколки. Но спину она держала прямо, а голову – высоко. Кэтлин не поклонилась, лишь слегка кивнула им.

– Я не буду спускаться, благодарю, – сказала она. – Я приехала только сообщить вам, что выхожу замуж.

– Как!

– За кого?

– Вот здорово, Кэти!

– Когда?

– Завтра. – Кэтлин промолвила это спокойно, но что-то в ее голосе стерло их нетерпеливые улыбки. – Я приехала сообщить вам, что выхожу замуж, завтра, в Джонсборо, и никого из вас не приглашаю.

Они переваривали это молча, в совершенном недоумении. Затем Мелани заговорила:

– Это кто-то, кого мы знаем, да, дорогая?

– Да, – сухо проронила Кэтлин. – Это мистер Хилтон.

– Мистер Хилтон?..

– Да, мистер Хилтон, наш надсмотрщик.

У Скарлетт перехватило горло, она даже не охнула, но Кэтлин, внезапно вперив свирепый взгляд в Мелани, сказала тихо и жестко:

– Если ты заплачешь, Мелани, я не выдержу. Я умру.

Мелани промолчала, только похлопала тихонько ногу в нелепой домодельной обуви, свесившуюся из стремени. Головы она не подняла.

– И нечего меня похлопывать! Это тоже невыносимо!

Мелани уронила руку, но на Кэтлин не посмотрела.

– Ну, я должна ехать. Я только и заскочила сообщить вам.

Кэтлин подобрала поводья; на лице опять появилась белая хрупкая маска.

– А как Кейд? – спросила Скарлетт, вся уже во власти потери, но цепляющаяся за слова, чтобы нарушить неловкое молчание.

– Он умирает, – просто ответила Кэтлин. По голосу не понять, чувствует ли она что-нибудь. – И умирать он будет, насколько это зависит от меня, в относительном комфорте и в покое, не тревожась по поводу того, что обо мне некому будет позаботиться, когда его не станет. Видите ли, моя мачеха отбывает завтра на Север, окончательно, с детьми. Ну, мне пора.

Мелани подняла голову и встретила жесткий взгляд Кэтлин. На ресницах у Мелли дрожали прозрачные слезы, в глазах было понимание. Кэтлин изогнула губы в улыбке – получилось криво, как у ребенка, который храбрится, стараясь не заплакать. Скарлетт стояла ошеломленная, все пытаясь постичь непостижимое: как это Кэтлин Калверт, дочь богатого плантатора, выходит замуж за надсмотрщика, та Кэтлин, у которой кавалеров было больше всех в графстве, после Скарлетт, естественно.

Кэтлин наклонилась, Мелани встала на цыпочки. Они поцеловались. Потом Кэтлин резко дернула поводьями, и старый мул затрусил по аллее. Мелани, вся в слезах, смотрела ей вслед. Скарлетт по-прежнему ничего не понимала.

– Мелли, она что, с ума сошла? Ведь не может быть, чтобы она в него влюбилась.

– Влюбилась? Ох, Скарлетт, да как ты можешь хотя бы предполагать такое?! Бедная Кэтлин! Бедный, несчастный Кейд!

– Что за ерунда такая! – крикнула Скарлетт, начиная выходить из себя.

Все-таки Мелани ужасно умеет действовать на нервы. Вечно у нее такой вид, будто все она схватывает на лету и в любой ситуации разбирается лучше, чем она сама. Положение Кэтлин представлялось Скарлетт скорее поразительным, чем катастрофическим. Конечно, приятного мало – выйти за янки, белую шваль, но, в конце-то концов, девушка не может жить на плантации в одиночестве. Ей нужен муж, нужна его поддержка, помощь в делах.

– Мелли, вспомни, как раз об этом я и говорила тебе на днях. Девушкам не за кого выходить замуж, вот и приходится за первого попавшегося.

– О, да не обязательно им выходить замуж! Ничего нет постыдного в положении незамужней дамы. Посмотри на тетю Питти. О, да по мне так лучше бы Кэтлин умереть. И я знаю, что для Кейда тоже это равносильно смерти. Это конец рода Калвертов. Подумать только, кем будут ее – нет, их, их – дети. Ох, Скарлетт, вели Порку сейчас же седлать лошадь и скачи за Кэтлин, скажи, пусть переезжает жить к нам!

– Боже милостивый! – вырвалось у Скарлетт, потрясенной той легкостью, с какой Мелани распоряжается «Тарой». Она хотела твердо заявить, что не имеет ни малейшего намерения кормить лишний рот, уже даже начала было говорить, но что-то в лице Мелани заставило ее сдержаться. – Кэтлин не поедет, Мелли, – поправилась она на ходу. – Сама ведь знаешь. Она такая гордячка, еще подумала бы, что это из милости.

– Это правда. Это правда, – рассеянно повторила Мелани, наблюдая, как исчезает вдали маленькое облачко красной пыли.

«Ты-то живешь у меня уж сколько месяцев, – уныло подумала Скарлетт, искоса глянув на Мелани. – Тебе никогда и в голову не приходило, что живешь ты здесь из милости. Полагаю, и не придет. Ты ведь из тех, кого война ничуть не изменила, ты мыслишь и действуешь, словно ничего не произошло – можно подумать, что мы богаты, как Крез, и еды у нас девать некуда, и гости пусть живут, не важно сколько. Кажется, я посадила тебя к себе на шею на всю оставшуюся жизнь. Но еще и Кэтлин? Нет».

Глава 30

В то первое мирное лето «Тара» вдруг перестала быть необитаемым островом. Из месяца в месяц тянулась вереница страшных бородатых оборванцев, хромых, грязных и вечно голодных; они появлялись точками на красной дороге, ведущей на холм, к «Таре», и подходили к крыльцу – отдохнуть в тени, на ступенях; они хотели еды и ночлега. Это были солдаты Конфедерации, идущие домой. Железная дорога перебросила остатки армии Джонстона из Северной Каролины в Атланту и там выгрузила, а уж из Атланты они двинулись в путь пешком. Когда миновала волна людей Джонстона, стали прибывать ветераны Виргинской армии, а за ними – солдаты из западных частей; все брели на юг, к своим домам, которых, может быть, и не существовало больше, к своим родным, быть может рассеянным по свету или умершим. Основная часть шла пешком. Немногие счастливчики тряслись на костлявых лошадях или мулах, которых по условиям сдачи им разрешено было взять себе. Даже и неопытный человек сразу сказал бы, что эти истощенные до крайности одры не дотянут до Флориды или южной Джорджии.

Домой! Домой! Только этой мыслью, одним только этим стремлением были полны солдатские души. Одни держались замкнуто и молчаливо, другие балагурили, вышучивали трудности, но мысль, что все кончено, все позади, помогала выстоять каждому. Горечь чувствовалась в очень немногих. Остальные предоставили горевать своим женщинам и старикам. А они воевали, они честно сражались, но были разбиты и теперь хотели осесть на земле и мирно тянуть свою лямку под тем флагом, который оспаривали.

Идем домой! Идем домой! Ни о чем другом они не могли говорить, какие там битвы, раны, плен! Это потом, позже они будут заново переживать свои сражения и рассказывать детям и внукам, какие откалывали штуки, какие устраивали дерзкие налеты, расскажут и про марш-броски, и про ранения, и голод – потом, позже. Но не теперь. Кто-то потерял ногу, кто-то руку, кто-то лишился глаза, многие украсились шрамами, которые будут ныть в плохую погоду, если они доживут до семидесяти лет, но сейчас это не имело особого значения. Потом будет иметь.

И старик, и юнец, весельчак и бирюк, богатый плантатор и последняя шантрапа – все они имели кое-что общее. Объединяли их вши и дизентерия. Солдат армии Конфедерации так свыкся со своей завшивленностью, что уже и думать забыл о ней и почесывался без стеснения даже при дамах. Что до дизентерии – «кровавого потока», как деликатно именовали ее дамы, – то эта напасть, похоже, не пощадила никого, от рядового до генерала. Четыре года полуголодного существования, четыре года чуть ли не на подножном корму, на зеленой кукурузе, на подгнивших овощах, четыре года всухомятку сделали свое дело. Выяснилось, что каждый солдат, кто заходил в «Тару», или только-только поправлялся после этой болезни, или страдал ею в острой форме.

– Хоть бы один попался со здоровыми кишками, – мрачно замечала Мамми, потея над плитой и помешивая горчайший отвар ежевичного корня, который Эллен считала самым действенным средством против подобных недугов. – Я так разумею: это не янки разбили наших джитменов. Это их собственное нутро. Ни один джитмен не сумеет хорошо воевать, ежели у него из кишок вода хлещет. Ни одной здоровой кишки на всю армию!

Одному за другим Мамми отмеряла снадобье, не задавая дурацких вопросов о состоянии организма, и они пили, один за другим, кривясь от горечи и вспоминая, наверное, другие суровые черные лица и непреклонные черные руки, державшие перед ними ложку с лекарством.

В проведении своей собственной боевой кампании Мамми была тверда, как алмаз. Ни одна вошь не могла проникнуть в «Тару»: пока солдат не будет избавлен от паразитов, ему туда ходу нет. Каждого вновь прибывшего она препровождала в кусты, требовала белье и одежду, давала лохань с водой и кусок едкого мыла, а также обеспечивала одеялом или простыней – прикрыть наготу, пока она кипятила его обноски в громадном баке. Девушки горячо с ней спорили, убеждая, что такое обращение унизительно для солдат. Все без толку. В ответ Мамми спокойно интересовалась: а не почувствуют ли они еще большего унижения, если обнаружат вошь на самих себе?

Когда солдаты стали прибывать чуть ли не ежедневно, Мамми выступила с решительным протестом против того, чтобы выделить им спальни. Все-таки она очень опасалась, как бы вши ее не обхитрили. Чем спорить попусту, Скарлетт превратила гостиную с мягким бархатным ковром в солдатскую спальню. Тогда Мамми подняла громкий крик, что это будет форменное кощунство – разрешить солдатам спать на ковре мисс Эллен, но Скарлетт решила, и точка. Надо же им где-то спать! И вскоре после наступления мира на дорогом, мягком ковре проявились признаки изношенности: вмятины, потертые места, сквозь ворс стали просвечивать пятнами грубые нити основы – небрежные следы тяжелого солдатского сапога и острой шпоры.

Каждого солдата в «Таре» одолевали вопросами об Эшли. Сьюлен же с неизменной сдержанностью осведомлялась о мистере Кеннеди. Но никто о них даже не слышал и не склонен был говорить о пропавших. Хорошо хоть, сами живы остались, а думать о тысячах других, лежащих в неизвестных могилах, им совершенно не хотелось.

После каждого разочарования семья старательно поддерживала в Мелани мужество. Ясно, что Эшли не умер в тюрьме – тогда бы им обязательно написал тюремный капеллан. Значит, он в пути – тюрьма-то ой как далеко. Поездом путь занял бы несколько дней, но если Эшли идет своим ходом, как вот эти… Почему он не пишет? Ну-у, родная, ты же знаешь, какова нынче почта – хромает на обе ноги, хотя почтовые дороги вроде бы восстановили. А вдруг… Вдруг он умер на пути к дому? Перестань, Мелани, нашлась бы сердобольная женщина из янки и сообщила нам. Женщина янки?! Ну, знаете ли! Что с тобой, Мелли, у янки тоже есть достойные, славные женщины. Господь не мог бы сотворить целый народ без славных, достойных женщин. Скарлетт, помнишь, когда мы были в Саратоге, мы там встретили очень милую женщину янки, давно уже, расскажи про нее, пусть Мелли услышит!

– Милую? Ой, держите меня! – откликнулась Скарлетт. – Она спросила меня, сколько у нас гончих – травить наших негров! Я согласна с Мелли. Ни разу не встречала порядочных янки, ни мужчин, ни женщин. Ты только не плачь, Мелли. Эшли вернется. Просто идти долго, и, может быть… может быть, у него нет сапог.

Представив себе Эшли без сапог, Скарлетт сама чуть не разревелась. Это пусть вот они, другие, ковыляют домой, как оборванцы, обмотав ноги всяким тряпьем, кусками ковриков и мешковиной. Но не Эшли. Нет, Эшли явится на гарцующем коне, прекрасно одетый, в сверкающих сапогах и с пером на шляпе. Как низко она пала, если хотя бы в мыслях поставила Эшли на одну доску со всеми остальными!

Как-то июньским днем все сидели на задней террасе, нетерпеливо следя за Порком, который собирался взрезать первый в сезоне арбуз – маленький и явно недозрелый, и в это время у парадного крыльца зашуршал гравий под копытами. Присси лениво поднялась и безо всякого желания побрела через дом к дверям, а оставшиеся принялись жарко спорить, что делать, если окажется, что у дверей солдат, – спрятать арбуз или оставить до ужина.

Мелли и Кэррин шепотом убеждали всех, что солдат – это гость и надо ему тоже кусок отрезать, а Скарлетт, поддержанная Сьюлен и Мамми, шипела на Порка, чтобы живо все припрятал.

– Ведете себя как гусыни, девочки! Что тут делить? Нам самим-то не хватит, а если там два-три изголодавшихся солдата, то не мечтайте даже попробовать, – выговаривала им Скарлетт.

Пока Порк прижимал к себе маленький арбуз в ожидании окончательного решения, из-за дома раздался истошный крик Присси:

– Боже милостивый! Мисс Скарлетт! Мисс Мелли! Идите скорей!

– Кто это там? – Скарлетт с криком вскочила и кинулась бегом через холл. Мелани не отставала, за ними трусили остальные.

«Эшли! – билось в голове у Скарлетт. – Может быть, он…»

– Тут дядя Питер! – вопила Присси. – Мисс-Питтин дядя Питер!

Они выбежали на парадное крыльцо и увидели грозу дома тети Питтипэт. Высокий седой негр слезал с жидкохвостой клячи, у которой на спине был укреплен ремнями кусок ватного одеяла, заменявший седло. На круглом черном лице радость встречи боролась с привычным выражением строгого достоинства, в результате чего брови нахмурились, проложив на лбу глубокие борозды, а беззубый рот открылся во всю ширь, как у счастливой старой собаки. Его обступили, все жали ему руки, белые и черные, все засыпали вопросами, но над общим гвалтом поднялся высокий голос Мелли:

– С тетушкой все в порядке, она здорова?

– Здорова, Господь ее храни, – ответил Питер, метнув суровый взгляд сначала в Мелани, а потом и в Скарлетт, отчего у них сразу появилось чувство вины, а по какой причине, они понять не могли. – Она здорова и в силе, но из-за вас, юные барышни, она прямо вся сама не своя, и, если уж на то пошло, я тоже!

– Да почему же, дядя Питер? Что такое мы…

– И не старайтесь искать себе оправдание. Или мисс Питти не писала вам, не просила вернуться? А я, что ли, не видел, как она вам писала, не видел, как она слезами обливалась, когда вы ей отвечали, что вам не до нее, у вас и тут дел невпроворот, на этой вашей старой ферме?

– Но, дядя Питер…

– И вы могли бросить мисс Питти, ежели знаете, какая она боязливая? Я все сделаю для мисс Питти, я никогда не жил для себя, а она все равно так и дрожит вся, с головы до своих маленьких ноженек, как приехали из Мейкона, так и дрожит. И вот она мне и говорит: передай, говорит, им, у меня в голове не помещается, как это вы обе могли, говорит, покинуть меня в час великой моей нужды.

– Ну, все, баста! – жестко отрезала Мамми, которой страсть как не понравилось, что кто-то отзывается о ее «Таре» как о старой ферме. Правда, чего еще ожидать от городского негра – откуда ему знать разницу между плантацией и фермой? – Все, хватит ныть! А то для нас здесь, для мисс Скарлетт и мисс Мелли неведома нужда! Еще как ведома. А чего бы мисс Питти не попросить своего братца пожить с ней, раз ей кто-то нужен?

Дядя Питер бросил на нее испепеляющий взгляд:

– У нас давным-давно ничего нет общего с мистером Генри. А теперь мы уже слишком старые, чтобы начинать все сначала. – Он опять повернулся к девушкам, пытавшимся подавить смех. – А вы, молодые барышни, должны иметь стыд. Оставили бедную мисс Питти одну, когда половина ее друзей уж в могиле, а другая половина в Мейконе. А в Атланте полно солдат янки и всякого сброда, вон хоть вольных негров-голодранцев.

Девушки терпели выволочку с серьезными лицами, сколько хватило выдержки. Но это уж было чересчур! Подумать только: тетя Питти специально снарядила Питера, чтобы их выбранить и лично доставить в Атланту! Они повисли друг у друга на плечах, всхлипывая от смеха и едва держась на ногах. Естественно, Порк с Дилси и Мамми, поняв, что оскорбитель их возлюбленной «Тары» явно сел в лужу, разразились громовым хохотом. Сьюлен и Кэррин захихикали, и даже Джералд вроде бы улыбнулся. Веселились все, кроме Питера, – он с видом крайнего возмущения топтался на месте, поднимая пыль большими плоскими ступнями.

– А с тобой-то что не так, старый? – с подколкой осведомилась Мамми. – Или одряхлел совсем, что не можешь уберечь свою родную госпожу?

Питер вышел из себя:

– Кто одряхлел? Это я-то одряхлел? Вот уж нет, мэм! Я-то как раз могу позаботиться о мисс Питти, как всегда заботился. Разве не я отвез ее в Мейкон, когда нам пришлось бежать? И не я ли за ней ухаживал, когда янки вошли в Мейкон, и она так перепугалась, что все время падала в обморок? А кто, по-вашему, раздобыл эту вот клячу и привез мисс Питти обратно в Атланту да еще всю дорогу стерег не только ее саму, но и серебро ихнего папаши? – Перечисляя свои заслуги, дядя Питер выпрямился горделиво во весь свой немалый рост. – Я не о том, что некому позаботиться. Есть кому. Я говорю о том, как это выглядит.

– Что выглядит? Кто выглядит?

– Я говорю, как на это люди посмотрят. Мисс Питти живет одна, и что они скажут? Люди очень плохо говорят о незамужних леди, которые живут сами по себе, – продолжал Питер, и слушателям стало очевидно, что в его глазах тетя Питти так и осталась прелестной пампушечкой шестнадцати лет, которую надо оградить от злых языков. – А я не намерен допустить, чтобы о ней судачили. Так-то, мэм. И не намерен я допускать, чтобы она взяла кого-нибудь в дом, кто тоже общества ищет. Я так ей и сказал. Не допущу, мол, пока есть на свете ваша собственная плоть и кровь. Да, сказал. А теперь вижу, что эта самая плоть и кровь знать ее не желает. Мисс Питти, она же просто ребенок, и ничего больше…

Тут уж Скарлетт и Мелли захлебнулись смехом, закашлялись громко и без сил опустились на ступеньки. Наконец Мелли вытерла слезы.

– Дядя Питер, бедный! Прости, что я смеялась. Я больше не буду. Честное слово. Ну, будет уже! Прости меня, пожалуйста. Мисс Скарлетт и я никак не можем сейчас уехать. Может быть, я приеду в сентябре, когда уберем хлопок. И что же, тетушка послала тебя в такой дальний путь для того только, чтобы доставить нас обратно на этом мешке с костями?

У Питера вдруг отпала челюсть. На старом морщинистом лице от этого простого вопроса проступило ужасное сознание вины. Выпяченная нижняя губа – знак крайнего неодобрения – вернулась в нормальное положение, причем мгновенно, как улитка втягивает рога в раковину.

– Мисс Мелли, я все-таки старею. Меня послали по делу, а я начисто забыл, как только заговорил про мисс Питти. А дело-то важное, тоже. У меня для вас письмо. Мисс Питти не доверила бы его почте и никому, кроме меня…

– Письмо? Мне? От кого?!

– Н-ну-у, оно это… Мисс Питти, она мне говорит, дескать, ты, Питер, помягче как-нибудь сообщи мисс Мелли, а я и говорю…

Мелли встала со ступеньки, руку прижала к сердцу:

– Эшли! Эшли! Он умер!

– Нет, мэм! Нет! – Питер кричал, выл, чуть не визжал, а сам рылся в нагрудном кармане своего рваного одеяния. – Жив он, жив! Вот тут и письмо от него. Он домой идет. Он… Ох ты господи, хватай ее, Мамми! Дай-ка мне…

– Не смей ее трогать, ты, старый дурень! – гремела Мамми, стараясь удержать обмякшую Мелани, чтобы не упала на землю. – Ах ты, черный обезьяний ублюдок! Трещит, как сорока! Сообщил, называется, помягче. Порк, возьми ее за ноги. Мисс Кэррин, поддержите ей голову. Давайте-ка мы отнесем ее в гостиную, на диван.

Поднялась всеобщая суматоха, и только Скарлетт оставалась безучастной. Какие-то вскрики обеспокоенные, беготня за водой, за подушками… Через минуту они с Питером оказались одни перед крыльцом. Она стояла как пригвожденная к месту, не в силах сдвинуться, даже переменить позу, в которой ее застали его слова, стояла и молча смотрела на старого человека с письмом, готовым выпасть из трясущихся рук. Его было жалко: он весь съежился, как ребенок от материнского укора, всегдашняя величавость пропала без следа.

Скарлетт все еще не могла ни говорить, ни шевелиться; в мозгу стучало: «Он не умер, нет. Он идет домой», но знание это не принесло радости или возбуждения, только глухую неподвижность. Откуда-то издалека донесся голос дяди Питера, жалобный, заискивающий:

– Это мистер Вилли Барр из Мейкона, который нам родственник, вот он и доставил письмо-то мисс Питти. Мистер Вилли, он был в той же тюрьме, что и мистер Эшли. Мистер Вилли, он достал где-то лошадь, вот быстро и добрался. А мистер Эшли, он пешим ходом, ну и…

Скарлетт выхватила у него письмо. Оно было адресовано Мелли, надписано почерком мисс Питти, но это колебаний не вызвало ни малейших. Скарлетт его надорвала, вложенная туда записка от тетки упала на землю. В конверте был помятый листок, довольно грязный и с обтерханными краями – от долгого пребывания в кармане человека, который его доставил. На нем сохранилась надпись, сделанная рукою Эшли: «Для миссис Джордж Эшли Уилкс, через мисс Сару Джейн Гамильтон, Атланта, или «Двенадцать дубов», Джонсборо».

Дрожащими пальцами она развернула листок и прочла: «Любимая, я возвращаюсь домой, к тебе…»

Слезы потоками залили ее лицо, так что читать она уже не могла, а сердце подпрыгнуло и забилось от совершенно невыносимой радости. Она прижала к себе письмо и бегом промчалась через холл, мимо гостиной, где все обитатели «Тары» столпились, наступая друг другу на ноги и наперебой стараясь привести Мелани в чувство. Скарлетт скользнула в кабинет Эллен, закрыла и заперла на ключ дверь за собой, потом кинулась на старый, продавленный диван и дала себе волю, смеясь и плача, покрывая поцелуями письмо.

«Любимая, – шептала она, – я возвращаюсь домой, к тебе».

Здравый смысл говорил им, что если только Эшли не отрастил себе крылья, то путешествие из Иллинойса в Джорджию займет недели, а то и месяцы. И тем не менее сердца начинали неистово биться, стоило только какому-нибудь солдату завернуть в аллею «Тары». Каждое бородатое пугало огородное могло оказаться Эшли. А если это и не он сам, то солдат, который что-то о нем знает или несет письмо от тети Питти с вестями об Эшли. Черные и белые – все разом кидались к парадному крыльцу, едва заслышав шаги. Одного вида военной формы было достаточно, чтобы прекращалась вся работа – на меже в хлопчатнике, у штабеля дров или на пастбище. На целый месяц после того письма все дела застыли практически на мертвой точке. Никому не хотелось в нужный момент оказаться далеко от дома, и Скарлетт меньше всех. А если она сама пренебрегает своими обязанностями, то не может и с других требовать.

Однако по мере того, как ползли недели, а Эшли все не появлялся и никак не давал о себе знать, жизнь в «Таре» постепенно возвращалась в обычную колею. Только очень преданные, страстные сердца способны долго выдерживать такое напряжение. В душе у Скарлетт зашевелился червячок страха: а вдруг с ним что-то случилось по дороге. Рок-Айленд ведь очень далеко. Да и неизвестно, в каком он был состоянии, когда пришло освобождение, – он мог быть очень ослаблен или болен. А денег у него нет, он идет пешком через страну, где остро ненавидят конфедератов. Если б знать, где он теперь, она бы послала ему денег, все бы послала, до последнего пенни, пусть лучше семья поголодает, зато он быстренько добрался бы поездом домой.

«Любимая, я возвращаюсь домой, к тебе».

В первом порыве восторга, едва прочтя эти слова, она увидела в них единственно возможный смысл: Эшли идет домой, к ней. Теперь же, холодно взвесив все резоны, она поняла, что он обращается к Мелани – к Мелани, которая все эти дни летает по дому, полная звенящей радости. Изредка забредала случайная мысль: почему Мелани не умерла родами в Атланте? Это все расставило бы по своим местам. И Скарлетт могла бы, выждав положенный приличиями срок, стать женой Эшли и примерной мачехой малышу Бо. Подумав об этом, она не старалась поскорей замолить перед Богом подобные мысли, не убеждала Его, что она совсем не то имела в виду. Кара Господня больше не страшила ее.

Солдаты тянулись поврозь, парами, дюжинами – и всегда голодные. Скарлетт была близка к отчаянию: туча саранчи – и то лучше. Она кляла старый обычай гостеприимства, процветавший в эпоху изобилия. Обычай этот предписывал давать ночлег и пищу любому страннику, знатному ли, скромному, ему самому и его коню, причем оказывать гостю самый лучший прием, на какой способен дом, и только после этого отпускать его в дальнейший путь. Та эпоха ушла навсегда, но традиция не прерывалась, нет, равно как и вереница солдат, и каждого следовало принять как долгожданного гостя.

Текла через дом эта нескончаемая вереница, и сердце Скарлетт все более ожесточалось. Они поедают пищу, рассчитанную на количество ртов в «Таре», они едят овощи с длинных грядок, над которыми она спины не разгибала, уничтожают продукты, за которыми она невесть сколько миль изъездила! Достать продукты трудно, а денег в кошельке янки не прибавляется. Сейчас там всего-то несколько зеленых долларов и две золотые монеты. С какой стати должна она кормить всю эту ораву голодных мужчин? Война окончена. Им больше не придется вставать между нею и врагом, ограждать ее от опасности. Поэтому она дала распоряжение Порку: если в доме солдаты, стол накрывать поэкономнее. Такой порядок действовал до тех пор, пока она не заметила, что Мелани, так и не набравшаяся сил после рождения Бо, принуждает Порка только стукнуть ложкой по ее тарелке, а порцию ее разделить между солдатами.

– Прекрати это, Мелани! – резко отчитала ее Скарлетт. – Ты сама еле на ногах держишься, ты не выздоровела еще, а если не будешь есть больше, вообще сляжешь, а нам надо будет тебя выхаживать. Пусть они уйдут голодными, они это легко перенесут. Четыре года терпели, потерпят еще чуть-чуть, вреда не будет.

Мелани посмотрела на нее, и Скарлетт впервые увидела откровенную страсть в этом обычно тихом, безоблачном взоре.

– Ох, Скарлетт, не надо меня ругать. Дай мне поступать по-своему. Ты же не знаешь, как мне это помогает. Каждый раз, когда я отдаю свою долю какому-нибудь бедолаге, я думаю, что, может быть, где-то на Севере какая-то женщина отдает часть своего обеда моему Эшли, а это помогает ему идти дальше, к дому, ко мне!

«Моему Эшли».

«Любимая, я возвращаюсь домой, к тебе».

Скарлетт отвернулась, не сказав ни слова. Но Мелани обратила внимание, что с тех пор, если в доме были гости, на столе появлялось больше еды, даже если Скарлетт и тряслась втайне над каждой ложкой.

Случалось, что солдаты тяжело заболевали в пути и не могли идти дальше, и таких было много. Скарлетт всех укладывала в постель, обращаясь с ними далеко не любезно. Каждый больной – это лишний рот, который надо кормить. Кто-то должен ухаживать за ним, значит, одним работником меньше, а дел прорва – копать, пахать, окучивать, полоть, изгородь ставить. Одного мальчика свалил им прямо на парадное крыльцо верховой, направлявшийся в Фейетвилл. Подобрал, говорит, на обочине, без сознания, перекинул через седло – и к ближайшему дому, в «Тару», стало быть. А это и правда был совсем мальчик – на лице только начал пробиваться светлый пушок. Должно быть, один из младших кадетов, которых призвали в армию из военных училищ, когда Шерман подходил к Милледжвиллу. Но это лишь догадки, а точно они ничего не выяснили, потому что мальчик скончался, не приходя в сознание, а карманы его никакой информации не содержали.

Миловидный мальчик, очевидно, из хорошей семьи, и где-то далеко на Юге некая женщина все смотрит на дорогу, гадая, где он и когда же придет домой. Вот так и они с Мелани, вглядываются с неистовой надеждой в каждую бородатую фигуру, бредущую по их дорожке.

Они похоронили кадета на фамильном кладбище, рядом с тремя малышами О’Хара, и, когда Порк засыпал могилу, Мелани страшно кричала, представляя, наверное, как чужие люди делают то же самое со стройным телом Эшли.

Уилл Бентин был следующим после того безымянного мальчика: он тоже был без сознания и тоже лежал мешком поперек седла. Доставил его к ним однополчанин. У парня явно была пневмония в тяжелой форме. Укладывая его в постель, девочки опасались, что он скоро присоединится к тому неизвестному на семейном кладбище.

Кожа у него имела желтоватый малярийный оттенок типичного крекера из южной Джорджии, светло-рыжие волосы отливали морковкой, невыразительные голубые глаза всегда, даже в горячке, смотрели кротко и терпеливо. Одна нога у него была ампутирована по колено, к обрубку приспособлена грубо выструганная деревянная нога. Он, конечно, крекер – это так же верно, как и то, что мальчик, которого они похоронили недавно, был сыном плантатора. Как они это поняли, девочки не могли бы сказать. Определенно, он был не грязнее и не волосатее многих распрекрасных джентльменов, которые приходили в «Тару». И по степени вшивости он тоже их не превосходил. И речь у него была – в бреду, разумеется, – вполне грамотная, во всяком случае не хуже, чем у близнецов Тарлтон. И все-таки девушки чувствовали – инстинктом, вероятно, который позволяет отличить породистую лошадь от обычной работяги, – короче, они знали, что он не их класса. Впрочем, это знание не мешало им трудиться для его спасения.

Изнуренный годом пребывания в плену у янки да еще долгим маршем на плохо подогнанной деревяшке, он уже почти не имел сил перебороть воспаление легких. В постели он стонал, метался, пытался вскочить – явно переживал заново свои сражения. Но ни разу никого не позвал к себе – ни мать, ни сестру, ни жену, ни любимую. Такой провал очень встревожил Кэррин.

– У человека должны быть родные и близкие, – говорила она. – А он словно бы один как перст. Ни единой близкой души во всем свете.

Уилл Бентин был долговяз, но жилист и вынослив, и хороший уход вытащил его из забытья. Настал день, когда бледно-голубые глаза обвели комнату вполне осмысленным взглядом и остановились на Кэррин. Она сидела у кровати и молилась, перебирая четки. Утреннее солнце окружило сиянием белокурую головку.

– Значит, вы – не сон, это точно, – произнес он ровным, бесцветным голосом. – Надеюсь, я доставил вам не слишком много хлопот, мэм.

На поправку он шел медленно, лежал себе тихо в постели, глядел в окно на магнолии, и беспокойства от него практически не было. Кэррин он нравился своей молчаливостью – безмятежной и нестеснительной. Молчать рядом с ним было легко и удобно. Она могла бы проводить так все жаркие послеполуденные часы, обмахивая его веером и не заводя никаких бесед.

Да и о чем, собственно? Кэррин мало что интересовало в те дни; она тихонько двигалась по дому, тонкая, прозрачная, как привидение, и делала то, что было ей по силам. И много молилась: когда Скарлетт входила к ней без стука, то всегда заставала ее на коленях. Эта картина неизменно вызывала раздражение у Скарлетт, так как она убеждена была, что время молитв миновало. Если Бог счел нужным примерно их наказать, значит, Бог прекрасно обходится без молитв. Религиозные обряды для Скарлетт всегда были своего рода сделкой. Она обещала Богу хорошее поведение в обмен на Его благодеяния. Но Бог, по ее разумению, не раз и не два срывал договоренности, и теперь она чувствовала себя свободной от любых обязательств по отношению к Нему. Вот почему, заставая Кэррин коленопреклоненной, в то время как ей следовало бы вздремнуть или заняться починкой одежды, Скарлетт приходила к выводу, что Кэррин просто уклоняется от участия в семейных делах.

Однажды в послеполуденный час она высказала все это Уиллу Бентину – он к этому времени уже набрался сил вставать в постели и сидеть в кресле. Своим ровным, бесцветным голосом он ответил:

– Оставьте ее в покое, мисс Скарлетт. Молитвы ее утешают.

Скарлетт была поражена:

– Утешают?

– Да, она молится за вашу маму и за него.

– За кого это «за него»?

Выцветшие голубые глаза смотрели на нее из-под русых ресниц без удивления. Кажется, ничто уже не может удивить или взволновать его. Наверное, он уже навидался всякого – и неожиданного, и невозможного. Опять начинать чему-то удивляться?.. В том, что Скарлетт не посвящена в сердечные дела сестры, он не видел ничего странного, равно как и в том, что Кэррин нашла утешение в разговорах с ним, посторонним человеком.

– Она молится за своего кавалера, за этого парня, Брента, как его там, который был убит в Геттисбурге.

– За своего кавалера? – сухо переспросила Скарлетт. – Ничего подобного! Они с братом были моими кавалерами.

– Да, так она мне и сказала. Выглядит так, будто почти все графство ходило у вас в кавалерах. Но все же он был ее поклонником – после того как вы дали ему от ворот поворот, они даже обручились, когда его в последний раз отпускали на побывку. Она говорит, он единственный парень, который был ей дорог, теперь она о нем молится и находит в этом что-то вроде утешения.

– Фу, чепуха какая! – фыркнула Скарлетт, ощутив вдруг, как впивается в нее тоненькое острие ревности.

Она с любопытством оглядела эту жердь долговязую: сутулые костлявые плечи, волосы цвета морковки и спокойный, не бегающий взгляд. Так. Значит, ему известно про ее семью нечто такое, что она сама не потрудилась раскопать. Вот, значит, почему Кэррин бродит как лунатик и все время молится. Ну, это у нее скоро пройдет. Девушки забывают своих умерших возлюбленных, да и покойных мужей тоже. Она-то уж точно забыла Чарлза. И ей знакома одна молодая женщина в Атланте, которая за время войны успела три раза овдоветь, но мужчинами интересоваться не перестала. Об этом она тоже сообщила Уиллу, но он покачал головой.

– Только не мисс Кэррин, – сказал он, закрывая тему.

С ним приятно было поговорить: сам он высказывался редко и скупо, зато как слушатель был очень хорош. Такой понимающий. Скарлетт поделилась с ним своими проблемами: прополка, окучивание, откорм свиней, как теленка от коровы получить – и он давал неплохие советы, потому что у него в южной Джорджии была своя маленькая ферма и два негра. Как он догадывался, негры сбежали на волю, а ферма заросла бурьяном и молодым сосняком-самосевом. Сестра его много лет назад перебралась с мужем в Техас, и теперь он один на белом свете. Но похоже, это все не особенно трогало его, во всяком случае не так, как нога, потерянная в Виргинии.

Да, с Уиллом Скарлетт отдыхала душой – наслушавшись ворчанья негров, плаксивого занудства Сьюлен и постоянных вопросов Джералда: где Эллен и когда она придет. Уиллу она могла сказать все. Она даже рассказала ему, что убила янки, и просияла от гордости, когда он заметил коротко:

– Хорошая работа!

В конце концов вся семья нашла дорожку в комнату Уилла – поговорить о своих затруднениях, даже Мамми, которая поначалу соблюдала дистанцию в отношениях с ним, поскольку он был не того поля ягода и владел лишь двумя рабами.

Когда он поправился настолько, что стал постукивать своей деревяшкой по всему дому, то сразу нашел применение своим рукам – начал плести корзины из дубовой лучины и чинить мебель, поломанную янки. Он мастерски умел работать ножом по дереву, и Уэйд торчал возле него неотлучно, потому что Уилл выстругивал для него игрушки – первые и единственные игрушки в жизни малыша. Уилл в доме – и все почувствовали себя спокойнее, могли даже оставить на него Уэйда и двух младенцев, пока сами отправлялись по разным делам. Он управлялся с ними не хуже Мамми, и только Мелли превосходила его в умении утихомирить орущих малышей – что белого, что черного.

– Вы были чрезвычайно добры ко мне, мисс Скарлетт, а ведь я просто чужак, ничто для вас, – сказал он ей однажды. – Из-за меня у вас была куча хлопот, и, если вам все равно, я бы остался пожить еще и помог вам с работой, пока не оплачу хоть часть ваших трудов. Всего-то не смогу вернуть никогда, за жизнь свою человек ничем не расплатится.

Вот так и вышло, что он остался, и постепенно большая часть ноши, которую несла на своих плечах Скарлетт, незаметным и самым естественным образом перебралась на костистые плечи Уилла Бентина.

Дело было в сентябре, в самую пору уборки хлопка. Уилл Бентин сидел на парадном крыльце, у ног Скарлетт, греясь в лучах предзакатного солнца, и медлительно ронял слова, рассказывая, какую обдираловку с ценами устроил хозяин новой хлопкоочистительной машины близ Фейетвилла. Однако есть возможность срезать цену на четверть, если на две недели отдать хозяину в аренду лошадь с повозкой, – это он узнал в тот день, когда был в Фейетвилле. Сделку он отложил до обсуждения со Скарлетт.

Она смотрела на долговязую фигуру с соломинкой во рту, привалившуюся к столбику крыльца. Вот уж точно, как Мамми частенько говаривала, Уилла им сам Бог послал. Интересно, что бы они тут делали без него эти последние месяцы? Он был немногословен, никогда не развивал бурную энергию напоказ, ни во что особенно не вникал, если это его не касалось, и тем не менее знал все и о каждом в «Таре». И все время что-то делал. Молча, терпеливо и умело. Хоть и с одной ногой, а в работе он был проворнее Порка. И у него получалось заставить работать Порка, а, по мнению Скарлетт, это могло быть только в волшебной сказке. Когда у коровы случились колики, а лошадь каталась по земле от таинственной боли, грозившей отнять у них этакую драгоценность, Уилл ночи просиживал с ними и спас-таки скотину. Уважение Скарлетт он завоевал и ловким умением торговаться. Когда он уезжал утром с двумя бушелями яблок, ямса и прочих садово-огородных радостей, а возвращался с семенами, отрезом ткани, мукой и другими необходимыми вещами, Скарлетт просто глазам своим не верила, хоть и сама уже стала разбираться, что почем, и умела выторговать в свою пользу.

В общем, он стал фактически членом семьи, незаметно и ненавязчиво – так получилось. Спал он на раскладной кровати в маленькой гардеробной при комнате Джералда. Об отъезде из «Тары» он больше речи не заводил, а Скарлетт тщательно оберегала его от подобных вопросов, боясь, что он может оставить их. Иногда она думала, что имей он характер и крепкую практическую жилку, то уехал бы домой, пусть даже у него и нет больше дома. И все равно, несмотря даже на такие мысли, молилась горячо, чтобы он оставался у них. Это так хорошо, так удобно – иметь мужчину в доме!

А еще Скарлетт думала о том, что, будь Кэррин более чуткой, она бы поняла, что небезразлична ему. Скарлетт была бы благодарна ему по гроб жизни, если б он попросил руки Кэррин. Конечно, до войны Уилл никак не мог считаться достойной партией. Он же не принадлежит к классу землевладельцев, он не плантатор, хотя и не белая беднота. Самый обыкновенный крекер, мелкий фермер, полуобразованный, допускающий грамматические ошибки и представления не имеющий о хороших манерах, без которых не может быть джентльмена, – так привыкли считать в семье О’Хара. Скарлетт не раз задавалась вопросом, а можно ли его вообще назвать джентльменом, и решила, что нельзя. Мелани стояла за него горой, утверждая, что человек такого доброго сердца благороден по природе. Природа природой, а Эллен упала бы в обморок от одной только мысли, что ее дочь может стать женой такого человека, как Уилл. Но суровая действительность увела Скарлетт уже слишком далеко от уроков Эллен, и больше они ее не беспокоили. Мужчин ничтожно мало, девиц на выданье – полно, готовы выскочить за кого угодно, а «Таре» нужен мужчина. Но Кэррин все глубже погружалась в свой молитвенник и с каждым днем все больше теряла связь с реальностью. К Уиллу она относилась тепло, как к брату, и воспринимала его существование в «Таре» как нечто само собой разумеющееся и привычное – как Порка, к примеру.

«Если бы Кэррин обладала хоть малейшим чувством благодарности за все, что я для нее сделала, – кипятилась Скарлетт, – она бы вышла за него и не дала ему отсюда уехать. Так нет же! Она должна провести всю свою жизнь в грезах о глупом мальчишке, который, скорее всего, никогда не давал ей серьезного повода».

Но пока что Уилл Бентин оставался в «Таре», по каким причинам – она не ведала, а с ней общался деловым тоном, как мужчина с мужчиной, что она находила и приятным и полезным.

К помутившемуся умом Джералду он был глубоко почтителен, но истинной хозяйкой дома и главой семьи считал Скарлетт и именно так к ней всегда обращался. Она одобрила его план сдать лошадь в аренду, хотя это и означало, что все семейство лишается временно транспортного средства. Особенно будет горевать Сьюлен. Для нее самым большим развлечением было прокатиться с Уиллом в Джонсборо или Фейетвилл, куда он ездил по делам. Приодевшись в лучшее, что могла найти в доме, она навещала старых друзей, впитывала в себя все сплетни по графству и опять чувствовала себя мисс О’Хара из «Тары». Сьюлен не упускала случая удрать с плантации и повертеться среди людей, которые не знают, что она сама застилает постель и пропалывает грядки.

«Да, наша мисс Воображала обречена две недели просидеть дома, а мы – слушать ее нытье и стенания», – подумала Скарлетт.

Мелани тоже вышла к ним на веранду и ребенка принесла; она расстелила на полу старое одеяло и пустила малыша Бо ползать. После того письма от Эшли Мелани уже не бывала спокойной – она или звенела от радости, ликуя и светясь, или предавалась тревожному, страстному ожиданию. Но, счастливая или подавленная, она по-прежнему была слишком худа, слишком бледна. Она выполняла без жалоб свою часть работы по дому, но у нее постоянно что-то болело. Старый доктор Фонтейн диагностировал это как «женскую болезнь» и вполне согласился с доктором Мидом, который говорил, что ей нельзя было рожать Бо. Доктор добавил откровенно, что следующий ребенок может ее убить.

– Сегодня в Фейетвилле мне попалась на глаза одна ценная вещица, – сказал Уилл. – Я подумал, вам будет интересно, леди, и привез ее с собой.

Он запустил пальцы в задний карман штанов и вынул ситцевый, простеганный на холстине бумажник. Это Кэррин ему сделала. Из бумажника он достал банкнот Конфедерации.

– Если вы считаете ценными деньги Конфедерации, то я определенно нет, – высказалась Скарлетт категорическим тоном, потому что один вид этих бумажек приводил ее в бешенство. – На данный момент у нас их три тысячи долларов, лежат в папином сундуке, и Мамми ждет не дождется, когда я разрешу ей заклеить ими дыры в чердачных стенах, чтобы сквозняк не донимал. Я думаю так и поступить. Хоть какой-то толк от них будет.

– «Державный Цезарь, обращенный в тлен…»[11] – продекламировала Мелани с грустной улыбкой. – Не делай этого, Скарлетт. Сохрани для Уэйда. Когда-нибудь он будет гордиться этим.

– Ну, насчет державного Цезаря я не в курсе, – сказал смиренно Уилл, – но на той бумаге, что я привез, есть надпись – как раз то самое, что вы сейчас сказали про Уэйда, мисс Мелли. Это стихи, наклеенные на обороте билета. Насколько я знаю, мисс Скарлетт к стихам не особо расположена, но эти, по-моему, ей могут быть интересны.

Он перевернул банкнот. Там была приклеена полоса грубой оберточной бумаги, исписанная самодельными чернилами. Уилл прокашлялся и стал читать – медленно и с выражением:

– Название: «Строки на обороте билета Конфедерации».

Ничего собою не являя ныне,

Ниже трав земных

И тише заводи речной,

Был он символом страны,

Что сметена войной.

Друг дорогой, ты сохрани листок сей малый

И покажи тому, кто через годы

Услышит от него историю мечты, историю Свободы.

Узнает он, как пал народ,

Чью колыбель гроза качала.

– О, как прекрасно! Как трогательно! – восклицала Мелани. – Скарлетт, ты не должна отдавать те деньги Мамми, оклеивать чердак. Это же не просто листки бумаги, смотри, как точно сказано в стихах: «Был он символом страны, что сметена войной».

– Мелани, перестань сентиментальничать. Бумага, она и есть бумага. Кстати, у нас ее не так много, и мне надоело слушать ворчанье Мамми из-за щелей на чердаке. Надеюсь, когда Уэйд вырастет, у меня будет для него полно настоящих зеленых баксов, а не этой конфедератской макулатуры.

Уилл, занявшись малышом Бо, в споре не участвовал: он поигрывал банкнотом, а малыш, пытаясь цапнуть его, передвигался ползком по одеялу. Вдруг Уилл поднял голову, сделал ладонь козырьком и всмотрелся в подъездную аллею.

– Нашего полку прибыло, – сказал он, щурясь на солнце. – Еще солдат.

Скарлетт проследила его взгляд и увидела привычную картину: бородатый человек, медленно бредущий под кедрами, одетый в невообразимую смесь всякого рванья, оставшегося от синих и серых мундиров. Идет понурясь и еле передвигая ноги.

Державный Цезарь, обращенный в тлен,

Пошел, быть может, на обмазку стен.

Персть, целый мир страшившая вокруг,

Платает стены против зимних вьюг![12]

– Я думала, через нас уже вся армия прошла или около того, – недовольно заметила Скарлетт. – Надеюсь, этот хоть не очень голоден.

– Еще как голоден, – лаконично ответил Уилл.

Мелани поднялась:

– Пойду-ка скажу Дилси, пусть поставит лишнюю тарелку, и предупрежу Мамми, чтобы не набрасывалась с ходу срывать одежды с этого бедняг…

Она прервалась так внезапно, что Скарлетт испугалась за нее. Тонкая рука Мелани была прижата к горлу, как будто оно разрывалось от боли; под прозрачной кожей билась, трепетала голубая жилка; карие глаза сделались непомерно огромными и черными.

– Господи, да ей дурно! – Скарлетт едва успела удержать ее за плечи.

Но Мелани мигом сбросила ее руки и сбежала с крыльца. По дорожке она летела птицей, чуть касаясь земли и распростерши руки; линялые юбки хвостом трепыхались за ней. И Скарлетт поняла. Правда была подобна удару. Мужчина поднял светло-русую, кудлатую бороду и остановился, глядя на дом, словно не имел больше сил сделать хотя бы шаг. Скарлетт качнулась назад, к перилам. Сердце подпрыгнуло и замерло, а потом пустилось в бешеный галоп. Мелли что-то выкрикнула и упала в черные от грязи руки солдата; он наклонился к ней.

Скарлетт в экстазе скакнула через две ступеньки, но была остановлена рукой Уилла, накрепко прищемившего ей юбку.

– Не надо делить трофеи, – тихо сказал он.

– Отпусти меня, болван! Отпусти! Это же Эшли!

Он не ослабил хватки.

– В конце-то концов, это ведь ее муж, разве нет?

Уилл спрашивал, но спрашивал спокойно, явно уже все наперед зная, и, метнув в него сверху вниз зеленую молнию, в которой ликующая радость смешалась с бессильной злостью, Скарлетт прочла в бездонной глубине его глаз понимание и жалость.

Сноски

1

Мамми – няня-негритянка. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Карточные термины.

3

Так называлась древняя столица ирландских королей.

4

Карточные термины.

5

Пальметто – американская карликовая пальма.

6

Гунтер – сильная, выносливая лошадь, предназначенная для охоты и скачек с препятствиями.

7

Кентавр по-английски звучит как «сентор».

8

«Серые» и «синие» – так во времена Гражданской войны в США именовались армии южан и северян.

9

Эон – геологический период времени, «вечность».

10

От фр. – англ. Beau – красавец, молодец, само совершенство.

11

Мелани цитирует размышления Гамлета при виде черепов на кладбище.

12

Перевод Лозинского.

Content

Маргарет Митчелл
Унесенные ветром. Том 1

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть третья

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Сноски