Маргарет Митчелл

Унесенные ветром. Том 2

© Перевод, «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2021

Часть четвертая

Глава 31

Стоял холодный январский день 1866 года. Скарлетт устроилась в кабинете написать тете Питти и в десятый, наверное, раз объяснить ей в подробностях, почему ни она сама, ни Мелани, ни Эшли не могут вернуться на жительство к ней в Атланту. Писала она торопливо, занятие это вызывало в ней одну только досаду, потому что она прекрасно знала, что тетушка все равно читать ничего, кроме первых строк, не станет и тотчас примется ныть в ответ: «Но мне ведь страшно тут одной жить!»

Руки у Скарлетт озябли, и она сделала перерыв – растереть пальцы, чтобы слушались. Заодно и ноги засунула поглубже в кокон из старого ватного одеяла. От подошв на туфлях осталось одно воспоминание, и потому они получили подкрепление, вырезанное из ковра. Кусочки эти хоть и служили прослойкой между ступнями и полом, но тепла давали мало. В то утро Уилл поехал в Джонсборо подковать лошадь. Хорошенькие дела творятся, мрачно подумала Скарлетт: у лошади, значит, будет что-то на ногах, а люди пусть, как собаки, с голыми лапами.

Она взялась за перо, чтобы уж закончить свое послание, но отложила, заслышав шаги Уилла на заднем крыльце. Деревяшка Уилла пробумпкала через холл и затихла за дверью кабинета. Скарлетт подождала с минуту, потом, поскольку он с места не двигался, позвала его. Он вошел – уши красные с холода, морковно-рыжие волосы встрепаны. Вошел и остановился, глядя на нее с легкой улыбкой:

– Мисс Скарлетт, скажите мне точно, сколько у вас наличности?

– А вы что, собираетесь на мне жениться, да? Ради денег? – осведомилась она довольно сварливо.

– Нет, мэм. Просто хочу знать.

Она пытливо на него уставилась. Вид у него был не слишком серьезный; впрочем, серьезного вида у него вообще не бывает. И тем не менее она почувствовала: что-то не так, что-то случилось.

– У меня есть десять долларов золотом, – сказала она. – Все, что осталось от денег того янки.

– Что ж, мэм, этого явно не хватит.

– Не хватит на что?

– Не хватит на налоги, – ответил он, после чего протопал к камину, наклонился и стал греть над огнем красные руки.

– Какие такие налоги? Да боже мой, Уилл, мы ведь уже все уплатили!

– Верно, мэм. Но говорят, вы платите маловато. Я об этом услышал сегодня в Джонсборо.

– Ничего не понимаю. Вы о чем, Уилл?

– Мисс Скарлетт, мне жутко не нравится донимать вас лишними заботами, при вашей-то нелегкой доле, но сказать я должен. Говорят, вы обязаны платить во много раз больше, чем сейчас. Сумму обложения на «Тару» вздули до небес – выше, чем на любую другую плантацию в графстве.

– Но нельзя же заставлять нас платить еще, когда мы уже один раз заплатили.

– Мисс Скарлетт, вы ведь не очень часто бываете в Джонсборо, чему я, кстати, только рад. В наши дни там не место для леди. Но если бы вы там бывали, то знали бы, что там с недавних пор всеми делами заправляет куча проходимцев: республиканцы, янки-саквояжники и наши собственные оборотни, шантрапа бывшая, – такое творят, опупеть можно, а негры на воле до того распоясались, что белых с тротуара спихивают и…

– Ну а к налогам-то это какое имеет отношение?

– А вот я как раз к этому и подхожу, мисс Скарлетт. По каким-то причинам эти шустрые молодчики взвинтили налог на «Тару», как будто тут по тысяче тюков хлопка собирают. Я как узнал об этом, пошел потолкаться по барам, послушать молву, ну и выяснил, что кто-то хочет за бесценок выкупить «Тару» с шерифских торгов. То есть если вы не сможете внести дополнительный налог. А все понимают, что не сможете. Я еще не знаю, кто это такой, кому приспичило зацапать это место. Не сумел пока выяснить. Но по-моему, этот скользкий тип Хилтон, который женился на мисс Кэтлин Калверт, да, так он-то как раз знает, уж очень он мерзко посмеивался, когда я попытался из него что-нибудь вытрясти.

Уилл уселся на диван, потирая свой обрубок. Нога у него вечно ныла в холода, да еще протез наминал – простая ведь деревяшка, ничем мягким не обитая и неудобная. Скарлетт буравила его неистовым взглядом. Ничего себе! Этаким небрежным тоном, как бы к случаю пришлось, взял да и сообщил, что «Тару» ждет неминуемая гибель! Продажа с шерифских торгов? А им самим куда прикажете деваться? И чтобы «Тара» принадлежала кому-то другому… Нет и нет! Немыслимо!

Скарлетт последнее время целиком погрузилась в работу, вытягивая «Тару», стараясь вновь сделать ее продуктивной, и мало обращала внимания на то, что происходит во внешнем мире. С плантации она теперь выезжала редко – для этого у нее были Эшли с Уиллом, они и занимались делами, которые возникали у нее в Фейетвилле и Джонсборо. И точно так же, как когда-то, еще до войны, она пропускала мимо ушей отцовские речи на военные темы, так и теперь стала глуха к спорам по поводу начавшейся Реконструкции, неизменно ведущимся Уиллом и Эшли за столом после ужина.

Ой, ну конечно, она знала про оборотней – тех южан, которые вдруг сделались республиканцами, причем с большой для себя выгодой; знала и про саквояжников – так они называли янки, слетевшихся после капитуляции на Юг, как грифы на падаль, и все их земное достояние умещалось в одном саквояже. У нее имелся также небольшой, но весьма неприятный опыт общения с Бюро освобожденных. И до нее доходили слухи, что некоторые из вольных негров совсем обнаглели. В последнее верилось с трудом, так как она за всю свою жизнь ни разу не видела наглого негра.

Но существовало и много такого, от чего Эшли с Уиллом договорились ее оберегать. За бедствиями войны последовали бедствия Реконструкции, и эти двое мужчин решили обходиться в домашних своих беседах без упоминания особо тревожных деталей. Когда же Скарлетт брала на себя труд вникнуть в их разговоры, то все равно большая часть сказанного в одно ухо влетала, из другого вылетала.

По словам Эшли, с Югом будут обращаться как с завоеванной территорией, и мстительность будет главенствовать в политике завоевателей. Но такого рода заявления для Скарлетт ничего не значили – меньше чем ничего. Политика – это дело мужское. Уиллу, например, кажется, что Север определенно нацелился не дать больше Югу встать на ноги. Что ж, думала Скарлетт, мужчинам обязательно нужно о чем-то беспокоиться, а повод они найдут, будьте уверены, любую глупость. Что касается ее лично, то янки уже пытались однажды ее одолеть. Не вышло. И теперь не выйдет. Единственное, что сейчас требуется, – это работать как дьявол и перестать морочить себе голову правительством янки. В конце концов, война-то позади.

Скарлетт не сознавала, что правила игры переменились и что честным трудом невозможно даже покрыть затраты. Джорджия, по существу, находилась на военном положении. Янки поставили свои гарнизоны во всех районах, а Бюро освобожденных распоряжалось всем и вся и само устанавливало для себя правила.

Это Бюро, организованное Федеральным правительством для опеки над праздными и возбужденными бывшими рабами, тысячами оттягивало их с плантаций в города и поселки. Бюро кормило их, пока они слонялись без дела, и настраивало против бывших владельцев. Местное отделение Бюро возглавлял бывший надсмотрщик Джералда Джонас Уилкерсон, а помощником у него стал Хилтон, муж Кэтлин Калверт. Эти двое намеренно пустили слух, что южане и партия демократов только и ждут случая, чтобы вновь обратить негров в рабство, а для негров одна надежда избежать такой участи – искать покровительства со стороны Бюро и Республиканской партии.

Кроме того, Уилкерсон и Хилтон внушали неграм, что они белым во всех отношениях ровня и скоро будут разрешены смешанные браки между ними. Поместья их бывших хозяев скоро будут поделены, и каждый негр получит в полную собственность сорок акров земли и мула. Они постоянно поддерживали брожение в сознании негров байками о зверствах, творимых белыми, и в результате в районе, издавна славящемся добрыми, заботливыми отношениями между рабами и рабовладельцами, начали прорастать подозрительность и злоба.

При поддержке армии Бюро выпустило множество противоречивых приказов, регламентирующих поведение и поступки побежденных. Попасть под арест можно было легче легкого – хотя бы за неуважительное отношение к чиновникам из Бюро. Солдафонские приказы касались всего на свете: школ, санитарных условий, фасона пуговиц на форменной одежде, продажи ширпотреба и прочая и прочая. Уилкерсон и Хилтон имели власть вмешиваться в любую торговую сделку, заключаемую Скарлетт, устанавливать свои собственные цены на то, что она продает или обменивает.

По счастью, Скарлетт имела с этой парой очень мало контактов: Уилл убедил ее поручить ему торговые дела, а она чтобы занималась плантацией. В своей уравновешенной манере он распутал немало затруднительных ситуаций подобного рода, не говоря ей ни слова. Уилл умел ладить и с саквояжниками, и с кем угодно – если дело было ему под силу. Но теперь вставала проблема слишком сложная, для ее решения у него были руки коротки. Дополнительное налогообложение и опасность потерять «Тару» – о таких делах Скарлетт должна знать, и немедленно.

Она смотрела на него горящими глазами.

– О, чертовы янки! Мало им было растоптать нас и довести до нищеты? Нет, теперь науськивают на нас всякую мразь!

Война закончена, провозглашен мир, но янки все еще могут грабить ее, морить голодом, могут даже выгнать ее из собственного дома! Ну и дура же она была, думала, лишь бы продержаться эти трудные месяцы, дотянуть до весны, а там все будет в порядке! Сокрушительное известие, которое принес Уилл, пришлось на самый пик целого года тяжелейшей, костоломной работы и отсроченных надежд. Да, это уже последняя капля.

– Ох, Уилл, а я-то считала, наши трудности закончатся вместе с войной…

– Нет, мэм. – Уилл поднял к ней худую, обветренную физиономию типичного сельского жителя и твердо посмотрел в глаза. – Наши трудности только начинаются.

– И сколько же от нас хотят дополнительно?

– Три сотни долларов.

Она окаменела. Три сотни долларов! Все равно что три миллиона.

– Н-ну… что же… Тогда, значит… – Она запиналась, путалась, барахталась в словах. – Значит, нам придется как-то раздобыть три сотни. Любым способом.

– Да, мэм. А также радугу и луну, а лучше две.

– Да ну тебя, Уилл! Не смогут они продать «Тару». Как же…

Его добрые светлые глаза вдруг наполнились ненавистью и болью – она от него такого не ожидала.

– Да? Это они-то не смогут? Еще как смогут, во вкус войдут! Мисс Скарлетт, весь этот край летит прямиком к черту под хвост, простите меня, конечно. Эти саквояжники и наши оборотни могут голосовать и избираться, а большинство из нас, демократов, – нет. В этом штате не имеет права голоса ни один демократ, который в шестьдесят пятом году по налоговым книгам стоил больше двух тысяч долларов. Это значит, за бортом оказываются такие люди, как ваш папаша, мистер Тарлтон и парни Фонтейн. Не имеет права голоса тот, кто на войне был полковником и выше, а я готов спорить, что этот штат дал больше полковников, чем любой другой в Конфедерации. И не может голосовать тот, кто занимал какую-либо должность при правительстве конфедератов, а это значит – долой всех, включая нотариусов и судей, и полны леса таких людей. В общем, янки здорово нас подставили с этой своей амнистирующей присягой, факт. То есть, если ты хоть что-то собой представлял до войны, теперь ты никто и голосовать не можешь. Ни умные люди, ни специалисты, ни богатые.

Ха! Вот я – да, я мог бы голосовать, если бы принял эту их чертову присягу. У меня в шестьдесят пятом денег не было совсем, я не был, ясное дело, полковником и вообще никак не выделялся. Только я не собираюсь принимать их присягу. Ни под каким видом! Если бы янки действовали по закону, я бы принял их присягу на верность, но теперь нет. Меня можно присоединить опять к Союзу штатов, но меня нельзя в него реконструировать. Не приму я их присягу, пусть хоть никогда больше не буду голосовать… А всякая накипь вроде Хилтона – голосовать будет. И мерзавцы типа Уилкерсона, и белая беднота типа Слэттери, и Макинтоши, с которыми никто не считается, – они будут. Вот они сейчас всем и заправляют. Захотят навесить на вас лишний налог, хоть в десять раз больше – и навесят. Точно так же ниггер может убить белого мужчину – и его за это не вздернут, или…

Уилл резко умолк, смутившись, но воспоминание о том, что произошло с одинокой белой женщиной на уединенной ферме недалеко от Лавджоя, ожило в сознании обоих.

– Эти ниггеры могут поступать с нами как захотят, и Бюро их поддержит, и солдаты с оружием тоже будут на их стороне, а мы не можем даже голосовать, мы ничего не можем.

– Голосовать! – закричала Скарлетт. – Голосовать! Что, скажи мне, общего между этим вашим голосованием и нашими делами, Уилл? Мы же о налогах толкуем… Послушай, всем известно, какая у нас хорошая плантация. Мы могли бы заложить ее и взять сумму, достаточную для уплаты налога, если все же придется.

– Мисс Скарлетт, вы ведь не дурочка какая-нибудь, а рассуждаете иной раз… У кого есть деньги под залог вашей собственности? У кого, кроме как у саквояжников? А они-то как раз и стараются оттягать у вас «Тару». Все имеют землю. Земля всех кормит. Нельзя вам выпускать из рук землю.

– У меня еще есть бриллиантовые серьги, от того янки. Можно бы их продать.

– Мисс Скарлетт, кто у нас тут такой денежный, чтоб размахнуться на сережки? У людей денег нет купить ребрышки мясные, а вы – побрякушки. Вот у вас есть десять долларов золотом, да? Могу поклясться, у большинства и этого-то нет.

Они опять замолчали, и у Скарлетт появилось такое ощущение, будто она головой пытается пробить каменную стену. За последний год ей много таких стен попадалось.

– Что будем делать, мисс Скарлетт?

– Не знаю, – сказала она тусклым голосом.

Ей вдруг стало все равно. С этой последней стеной вышло уж чересчур. Навалилась такая усталость – все кости заболели. Для чего работать, бороться, все силы свои выматывать? Такое впечатление, будто в конце любой схватки ждет поражение, стоит и над ней посмеивается.

– Не знаю я. Только не говори папе. Это его может встревожить.

– Я и не собираюсь.

– Ты кому-нибудь еще говорил?

– Нет, я, как приехал, сразу к вам.

Да, подумала она. С плохими вестями все всегда сразу к ней, и она устала от этого.

– А где мистер Уилкс? Может быть, у него появятся какие-то соображения.

Уилл повернулся к ней, взгляд опять сделался мягкий и глубокий. И опять она почувствовала – как в первый день, когда Эшли только появился у них, – что Уилл знает все.

– Вон там, в саду, ограду делает. Я слышал топор, когда лошадь ставил. Но у него нет денег. Что у нас, что у него.

– И что же, мне нельзя поговорить с ним об этом, так?

Она фыркнула, вскочила и отбросила кусок ватного одеяла, в который кутала ноги. Уилл сделал вид, что не обиделся, сидел себе потирал руки перед огнем.

– Шаль возьмите, мисс Скарлетт, на дворе промозгло.

Но она вышла без шали, потому что за ней пришлось бы подниматься наверх, а увидеть Эшли и выложить ему свои беды требовалось срочно, эта нужда не терпела отлагательства.

Как удачно будет для нее, если она застанет его одного! Подумать только, ни разу со времени его возвращения она не перемолвилась с ним хотя бы словечком наедине! Всегда домашние окружали его тесным кольцом, всегда сбоку Мелани, то и дело касается его рукава, наверное, хочет убедиться, что он и правда здесь. При виде этого жеста счастливой собственницы в Скарлетт поднималась дикая, когтистая ревность, задавленная за то время, когда она думала, что Эшли, вероятно, нет в живых. И сейчас Скарлетт решительно была настроена увидеться с ним – увидеться наедине. На этот раз никто не должен помешать ей поговорить с ним.

Сад переплелся голыми ветвями, он весь зарос бурьяном, и Скарлетт быстро промочила ноги в сырой траве. Ей слышен был треск дерева и звон топора в руках у Эшли – он обтесывал очередную слегу, притащенную с болот. Поставить заново изгородь, так весело сожженную янки, было делом долгим и трудоемким. А здесь все кругом – одна сплошная трудоемкая задача, подумала Скарлетт с тоской. От этого не только устать – с ума сойти можно. Вот если бы Эшли был ее мужем, а не Мелани, как бы славно было сейчас идти к нему! Положить голову к нему на плечо, выплакаться и спихнуть на него свои тяготы, он бы все решил наилучшим образом.

Она обогнула померанцевые заросли, трепещущие на холодном ветру, и увидела его. Эшли стоял, опираясь на топорище, и ладонью отирал пот со лба. Намахавшись топором, он снял куртку и повесил на сучок. Одет он был в свои бывшие роскошные гороховые брюки, точнее, в то, что от них осталось, и в Джералдову рубашку – в лучшие дни она служила отцу исключительно для больших приемов и барбекю; рубашка эта, отделанная кружевами, с гофрированной грудью, была слишком коротка ее нынешнему владельцу.

При виде Эшли в драных обносках, с топором в руках сердце ее зашлось в приливе любви и злости на судьбу. Чтобы Эшли – ее любезный, лощеный, безукоризненный Эшли – и вдруг превратился в оборванца? Нет, это невыносимо. Его руки созданы не для грубой работы, и телу его нужно тонкое полотно и отлично скроенные костюмы. Господь Бог назначил ему жить в просторном, богатом доме и проводить время в беседах с приятными людьми, играть на фортепьяно и писать нечто столь же прекрасное, сколь и недоступное ее пониманию.

Она нормально переносила вид собственного ребенка в фартучке из мешковины и собственных сестер в заношенных платьях из грубой ткани, годной разве что для прислуги. Она могла пережить, что Уилл работает больше любого негра. Они – пусть. Но не Эшли. Он слишком хорош для всего этого, слишком утончен и – слишком дорог ей. Она бы лучше сама тесала колья для изгороди, чем страдать, пока этим занят он.

– Говорят, Эйб Линкольн начинал карьеру именно так – колья тесал, – засмеялся Эшли, когда она приблизилась. – Представь себе, на какие вершины я могу взобраться!

Она нахмурилась. Все-то ему шуточки, можно подумать, их трудности – это так, пустячок. Для нее же все это было жизненно важно и страшно серьезно, поэтому его ремарки ее порой обижали.

Без предисловий она передала ему, что узнал Уилл, сжато и в немногих словах, причем, пока говорила, ей уже становилось легче. Впрочем, как и ожидалось, ему нечего было ей предложить, никакой помощи. Он молчал, но, видя, что она дрожит, снял с сучка свою куртку и надел ей на плечи.

– Ну, – сказала она под конец, – до тебя дошло, что нам придется где-то раздобывать деньги?

– Да, – откликнулся он. – Но вот где?

– А это я у тебя спрашиваю.

Она надулась, раздосадованная. Появившееся было чувство облегчения, что кто-то возьмет на себя или разделит ее ношу, опять исчезло. Ну ладно, не может он помочь. Тогда почему бы не сказать хоть что-то утешительное, ну пусть хоть так: «О, мне ужасно жаль!»

Он улыбнулся:

– За все время после возвращения я слышал только об одном человеке, у кого действительно есть деньги. Это Ретт Батлер.

Тетя Питти писала Мелани на прошлой неделе, что Ретт Батлер опять в Атланте, разъезжает в экипаже, запряженном парой превосходных коней, и карманы у него полны зеленых баксов. Она намекала, однако, что едва ли все это добыто честно. Тетя Питти разделяла теорию, широко распространенную в Атланте, согласно которой Ретт Батлер ухитрился удрать с мифическими сокровищами Конфедерации.

– Давай не будем говорить о нем, – сухо остановила его Скарлетт. – Подлец, каких поискать. Что с нами-то со всеми теперь будет?

Эшли отложил топор и посмотрел в сторону. Взор его, казалось, путешествует по далекой-далекой стране, куда ей вход заказан.

– Я размышляю, – проговорил он. – И не только над тем, что станется с нами в «Таре», а над тем, что вообще может ждать южан. Всех южан.

Она готова была фыркнуть презрительно: «Какого черта мне до всех южан! Нам-то как быть?» – но смолчала, потому что в этот миг усталость снова накатила на нее, и с большей силой, чем когда-либо прежде. Эшли ей никакой не помощник.

– Конец один: произойдет то, что всегда происходит, когда рушатся миры. Те, у кого достанет ума и мужества, пройдут через все, другие же – другие будут просто отсеяны. По крайней мере, это интересно, если и не утешительно, стать свидетелем Геттердеммерунг.

– Чего свидетелем?

– Сумерек богов. Гибели богов. К несчастью, мы, южане, мнили себя богами.

– Опомнись, Эшли Уилкс! Что ты стоишь здесь и толкуешь мне о какой-то чепухе, когда это нас – понимаешь, нас! – вот-вот отсеют!

Что-то от ее отчаяния, ее бесконечной усталости, кажется, проникло в его сознание, призывая его обратно из блужданий по неведомым странам: он с нежностью взял ее за руки и, перевернув их ладонями кверху, посмотрел на заскорузлые мозоли.

– Прекрасней рук я не знаю, – сказал он и легонько дотронулся губами до ее ладошек. – Они прекрасны, потому что сильны, и каждая мозоль – как награда за мужество и самоотверженность. Они загрубели из-за нас: ты работала ради своего отца, сестер, Мелани, моего беби, ради негров и ради меня. Дорогая моя, я понимаю, о чем ты сейчас думаешь. Сказать? Ты думаешь: «Вот стоит никчемный, непрактичный глупец и разводит разлюли малину про мертвых богов, когда живым людям грозит опасность». Разве я не прав?

Она кивнула, желая только одного – чтобы он всегда так стоял и держал ее руки, но он выпустил их.

– Ты пришла ко мне в надежде, что я смогу помочь тебе. Вот видишь, а я не могу. – Он бросил горький взгляд на свой топор и кучу жердей. – Мой дом пропал, равно как и все мое состояние, которое я воспринимал как данность, даже не осознавая, что оно есть у меня. Я ни на что не годен в этом мире, а того мира, к которому я принадлежал, нет больше. Не смогу помочь тебе, Скарлетт, разве что буду учиться со всем возможным тщанием фермерскому труду, но фермер из меня никудышный, да и «Тару» этим не спасешь. Не думай, что я не осознаю бедственного нашего положения, живя здесь из милости – да, Скарлетт, да, благодаря твоей милости. Мне вовек не оплатить того, что ты сделала для меня и моей семьи по доброте своей сердечной. И с каждым днем я понимаю это все острее. С каждым днем я все яснее сознаю собственную беспомощность перед той силой, что на нас надвигается. И с каждым днем моего проклятого бегства от реальности мне все труднее становится посмотреть в глаза этой новой реальности, встретиться с ней лицом к лицу. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Скарлетт опять кивнула, хотя понятия не имела, о чем он говорит и что творится у него в мыслях. Она просто ловила, впитывала в себя каждое его слово, даже дышать перестала. Ведь это было в первый раз, чтобы он вообще заговорил с ней о том, где он витает, когда кажется таким далеким и отстраненным. Это волновало необычайно – она чувствовала себя на грани открытия…

– Да, это форменное проклятие – мое нежелание посмотреть на голые факты. До войны жизнь для меня была не более реальна, чем игра теней на занавеске. И я предпочитал тени. Я не люблю слишком четких очертаний. Мне нравится мягкая загадочность, легкая дымка… – Он прервался, чуть улыбнулся и поежился на холодном ветру, продувающем насквозь его тонкую рубашку. – Иными словами, Скарлетт, я трус.

Его речи о рисунке теней и туманных очертаниях ничего ей не дали, они лишены были всякого смысла для нее; но последние слова произнесены были на языке, который она понимала. И она знала, что это неправда. Трусости не было в нем. Каждая линия его стройного, гибкого тела ясно говорила, что он из рода настоящих мужчин – смелых и доблестных, а кроме того, Скарлетт прекрасно помнила о военных его подвигах.

– Ничего подобного! Разве трус мог бы забраться на пушку и воодушевить людей, как было в Геттисбурге? И стал бы сам генерал писать Мелани про труса? А…

– Это не мужество, – сказал он утомленно. – Сражение подобно шампанскому. Действует одинаково – что на героя, что на труса. Любой дурак станет храбрецом на поле боя, когда выбор – проще некуда: ты или смельчак, или покойник. А я говорю о другом. И моя трусость бесконечно хуже, чем если бы я бросился бежать при первых же пушечных залпах.

Слова он произносил медленно, с трудом, против желания; они как будто причиняли ему физическую боль. И похоже, сам отшатнулся, обозревая с печалью в сердце нарисованный им образ. Будь это любой другой человек, Скарлетт отмела бы подобные возражения как ложную скромность или попытку напроситься на комплимент. Но Эшли явно говорил от души, и было что-то в его взгляде, избегавшем ее, – не боязнь, не оправдание, нет, это было напряженное сопротивление тяге к объятию, неизбежному и всепобеждающему. Ледяной ветер схватил ее за мокрые лодыжки, и она опять задрожала, но не столько от ветра, сколько от наводящих ужас его речей, запавших ей в сердце.

– Но, Эшли, чего ты боишься, чего?

– О, этому нет названия. Такие вещи кажутся невыносимо глупыми, если сказать вслух. Жизнь слишком внезапно превратилась в реальность. И меня пугает необходимость личных, тесных личных контактов с некими простыми ее проявлениями. Я не возражаю против того, чтобы тесать колья по колено в грязи, но я против того, что за этим стоит. Мне претит все то, из-за чего я сейчас здесь. Мне безумно жаль потери красоты той жизни, которую я любил. Скарлетт, до войны жизнь была прекрасна. В ней был блеск, соразмерность и завершенность, как в греческом искусстве. Может быть, не для каждого. Теперь я это понимаю. Но для меня жизнь в «Двенадцати дубах» и заключала в себе всю красоту мира. Я принадлежал той жизни. Я был частью ее. А теперь это все исчезло, я оказался выброшен в какую-то новую реальность, и она меня пугает. Вот теперь я понимаю, что в прежние дни я просто любовался игрой теней. Я избегал всего, что было не тенью, я сторонился людей и положений, слишком реальных, слишком живых и настоящих. Я сопротивлялся их вторжению. Я старался избегать и тебя тоже, Скарлетт. Жизнь била из тебя ключом, ты была настоящая, даже слишком, а я трусливо предпочитал тени и грезы.

– Но… Но как же Мелли?

– Мелани – нежнейшая из грез и часть моих мечтаний. И если б не война, я бы прожил свою жизнь, счастливо отгородившись от мира в «Двенадцати дубах», вполне довольствуясь наблюдением за текущим мимо потоком жизни и не вливаясь в этот поток, не становясь его частицей. А потом началась война, и жизнь окружила, облепила меня, ударила по мне всей своей реальной силой. В первом же своем бою – у Бычьего ручья, ты помнишь – я увидел, как моих друзей детства разрывает на куски снарядами, я услышал дикое предсмертное ржание лошади и познал кошмарное, тошнотворное чувство при виде смерти человека, в которого ты стрелял, – как он оседает, захлебываясь кровью. Но не это оказалось самым худшим на войне. Хуже всего было то, что мне пришлось жить вместе с другими людьми.

Всю жизнь я сторонился людей, я оберегал себя от них. Друзей – очень немногих – я отбирал самым тщательным образом. А война меня проучила: она мне показала, что я сотворил собственный мир, для себя самого и выдуманных мною людей. Она мне открыла, что такое люди на самом деле, но не научила жить среди них. Вот это меня и страшит – что я никогда не научусь. Мне понятно: чтобы поддерживать жену и сына, я должен искать свой путь, свое место в мире людей, с которыми у меня нет ничего общего. Ты, Скарлетт, берешь жизнь за рога и поворачиваешь ее, как тебе нужно. Но мне-то куда податься в этом мире?

Пока звучал этот тихий, мелодичный голос, такой одинокий, полный чувства, которого она никак не могла понять, Скарлетт выхватывала отдельные слова, стараясь вложить в них привычный смысл. Но слова не давались, они выпархивали у нее из рук, как вольные птицы. Что-то вело его, направляло, подстегивало жестко, но Скарлетт не понимала что.

– Скарлетт, я не знаю точно, когда во мне появился проблеск осознания того, что мой личный, мой собственный, только мой и ничей больше театр теней перестал существовать. Может быть, в первые пять минут боя у Бычьего ручья, когда я впервые убил человека и увидел, как он падает на землю. Но я знал, что с грезами покончено и больше нельзя оставаться зрителем. Нет, не так: неожиданно я увидел среди теней самого себя – актер в заученной позе, производящий какие-то телодвижения… Мой маленький внутренний мир рухнул, туда вторглись люди, чьи помыслы были далеки от моих, а образ действий был мне совершенно чужд; для меня они были подобны готтентотам. Они истоптали весь мой мир грязными ногами, и не осталось места, где бы я мог найти убежище, когда делалось совсем худо. Попав в плен, я думал: «Вот кончится война, и я вернусь к прежней жизни, к своим грезам и снова буду смотреть представления в театре теней». Но возвращений не бывает, Скарлетт, пути назад нет. То, что противостоит всем нам сейчас, – это хуже войны, хуже плена, а по мне – так даже хуже смерти. Теперь ты видишь, Скарлетт, я уже наказан за свою боязнь…

– Но, Эшли, – начала она, барахтаясь в трясине непонятных речей, совершенно запутавшись, – если ты боишься, что мы будем голодать, то… то… О, Эшли, мы как-нибудь перебьемся! Выкрутимся! Я точно знаю, мы справимся!

На краткий миг его глаза вернулись к ней – огромные, прозрачно-серые, и в них было восхищение. Затем, столь же внезапно, они опять ушли в сторону, и с болью в сердце Скарлетт поняла, что о голоде он и не помышлял. Вот так всегда: стоят два человека и разговаривают друг с другом на разных языках. Но она так любила его, что, когда он уходил в себя, вот как сейчас, для нее словно солнце закатывалось, оставляя ее в сырых, промозглых сумерках. Ей хотелось обхватить его за плечи, притянуть к себе, чтобы он понял, наконец, что она не выдуманная, не вычитанная из книг, что она женщина, существо из плоти и крови. Если бы ощутить то чувство единения, слияния с ним, которого она жаждет с того далекого дня, когда он только вернулся домой из Европы и стоял на ступенях «Тары», улыбаясь ей…

– Умирать с голоду не слишком приятно, – сказал он. – По себе знаю, голодал. Но боюсь я не этого. Я боюсь встретиться с жизнью, в которой не будет спокойной, тихой красоты нашего прежнего мира. Мира, ушедшего навсегда.

Скарлетт была в отчаянии: о чем он? Вот Мелли поняла бы, что он имеет в виду. Они вечно толкуют о подобных глупостях: поэзия, книги, мечты, лунный свет, звездная пыль и прочая дребедень. Он не опасается того, чего страшится она: гложущей боли в пустом желудке, лютого, сбивающего с ног зимнего ветра и даже выселения из «Тары». Зато он весь съеживается от какого-то страха, которого она никогда не знала и даже вообразить себе не могла. Нет, ну правда, чего здесь еще-то можно бояться, на развалинах мира, кроме голода, холода и потери крыши над головой? А ей-то казалось, что нужно лишь повнимательнее прислушаться к Эшли, и она будет знать, как ему соответствовать!

– О-о! – вырвалось у нее, и в этом возгласе было разочарование ребенка, который развернул красивую обертку и обнаружил, что внутри пусто.

Он услышал и грустно улыбнулся, как бы в оправдание:

– Прости, Скарлетт, что наговорил такого. Я не в силах объяснить тебе доходчиво, потому что тебе неведома сущность страха. У тебя львиное сердце и полное отсутствие воображения – я тебе завидую и в одном, и в другом. Ты никогда не уступишь в схватке с реалиями жизни, и никогда тебе не захочется бежать от них.

«Бежать!» – это было единственное доступное пониманию слово из всего, что он произнес. Значит, Эшли, подобно ей, устал от борьбы и хочет бежать. Она задышала учащенно.

– О, Эшли! Ты ошибаешься! – воскликнула она. – Я именно хочу бежать, как и ты. Я жутко устала от всего этого.

Брови у него недоверчиво поползли вверх, и она положила ему на руку свою горячую, настойчивую ладошку.

– Послушай меня, – заговорила она быстро, жарко, слова посыпались одно за другим, без пауз и заминок. – Я устала, надоело мне все, слышишь ты? Я больше не выдержу. Я боролась за хлеб, за деньги, я траву полола, грядки окучивала, хлопок собирала, я даже землю пахала, пока не почувствовала, что больше не выдержу не минуточки. Говорю тебе, Эшли, Юг погиб! Погиб он! Янки, вольные ниггеры и саквояжники эти, они захватили его, нам ничего не осталось. Эшли, давай убежим!

Наклонив голову, он пристально вглядывался в ее пылающее лицо.

– Да, давай убежим, оставим их всех! Я устала работать на людей. Кто-нибудь о них позаботится. Всегда находится кто-то, чтобы опекать тех, кто сам о себе позаботиться не может. О, Эшли, ну давай убежим, ты и я. Можно податься в Мексику – мексиканской армии нужны офицеры, и мы могли бы быть так счастливы. Я бы работала для тебя. Я бы все сделала ради тебя, Эшли. Ты же знаешь, что не любишь Мелани…

Пораженный, он начал было говорить, но она преградила путь его словам потоком собственных:

– Ты мне сказал в тот день, что любишь меня больше, чем ее! И я знаю, что ничего в тебе не переменилось. Знаю, знаю! И ты сам только что сказал, что она для тебя просто фантазия. О, Эшли, давай сбежим! Я могла бы сделать тебя счастливым… Да и в любом случае, – добавила она ядовито, – Мелани нельзя больше… То есть доктор Фонтейн сказал, что Мелани больше не сможет иметь детей, а я бы подарила тебе…

Его руки так крепко сжали ее плечи, что ей стало больно, и она смолкла на полуслове.

– Мы должны забыть тот день в «Двенадцати дубах».

– По-твоему, я сумею когда-нибудь забыть его? А ты разве забыл? Ты можешь сказать, не кривя душой, что не любишь меня?

Он сделал глубокий вдох и проговорил быстро и четко:

– Нет. Я не люблю тебя.

– Это ложь.

– Даже если и ложь, – сказал Эшли беспощадно ровным голосом, – это не то, что допустимо обсуждать.

– Ты имеешь в виду…

– Ты полагаешь, я способен был бы удрать и бросить Мелани с малышом, даже если б терпеть не мог обоих? Разбить сердце Мелани? Оставить их обоих на милость друзей? Скарлетт, ты с ума сошла? В тебе что, нет ни капли верности, преданности, тебе незнакомы эти чувства? Тебе же самой нельзя бросить отца и девочек, они на твоей ответственности, равно как Мелани и Бо – на моей. Устала ты или нет, но они существуют, и ты должна с этим считаться.

– Нет, я могу бросить их – я уже больна от них, меня тошнит, я устала, мне все надоело…

Он наклонился к ней, и у нее замерло сердце: сейчас, вот сейчас он ее обнимет. Вместо этого он похлопал ее по плечу и заговорил тоном взрослого человека, который утешает ребенка:

– Я знаю, что тебе плохо, что ты устала, Поэтому ты так и говоришь. Ты тащишь воз, какой и троим мужчинам не сдвинуть. Но я буду тебе помогать, не вечно же я буду так неловок…

– Ты можешь помочь мне только одним, – сказала она мрачно, – это забрать меня отсюда и начать все заново где-нибудь в другом месте, чтобы у нас была возможность стать счастливыми. Здесь нас ничто не держит.

– Ничто, – повторил он спокойно. – Ничто, кроме чести.

Обманутая в своих ожиданиях, она смотрела на него и снова, как в первый раз, видела густой лес загнутых ресниц, отливающих темным золотом зрелого колоса, гордую посадку головы, обнаженную шею, стройный, прямой торс. В каждой черте, в каждом жесте светилось врожденное достоинство, которое не могли скрыть даже эти гротескные лохмотья. Глаза их встретились: ее – откровенно молящие, его – далекие и холодные, как горные озера под хмурым небом. Она увидела в них свое поражение. Рассыпались в прах безумные мечты, неистовые желания.

Обида и страшная усталость – все навалилось разом. Она уронила голову на руки и заплакала навзрыд. Он никогда не видел ее плачущей. Он и не догадывался, что у женщин ее типа – живых, энергичных, сильных – могут быть слезы. Волна нежности и раскаяния затопила его. Он быстро шагнул к ней и через мгновение уже обнимал ее, баюкая, как ребенка, ласково прижимая к сердцу черноволосую головку и приговаривая шепотом:

– Милая! Моя храбрая милая девочка! Ну, будет, будет… Тебе нельзя плакать.

Его прикосновения произвели необыкновенную перемену. В кольце его рук оказалось тонкое, гибкое тело, полное безумной, колдовской притягательной силы. Она подняла к нему глаза – они источали теплое, нежное зеленое сияние. И не стало зимы, промозглой и унылой. Для Эшли вновь вернулась весна, та полузабытая весна, вся в упоительных ароматах, неуловимых шорохах и шелесте листвы, весна легких, праздных и безмятежных дней, когда тело горело желаниями юности. Пропали в никуда горькие годы, отделявшие его от той поры, он увидел, что к нему тянутся алые трепещущие губы, и прильнул к ним.

У нее в ушах стоял рокочущий гул моря, как бывает, когда прижмешь к уху большую ракушку, и сквозь этот шум она смутно слышала быстрые толчки его сердца. Она таяла, растворялась в нем. Время остановилось, они зажигались и плавились друг в друге, его жадный рот брал ее губы, и все ему было мало, и казалось, конца этому не будет.

Внезапно он отпустил ее, у нее подкосились ноги, и пришлось уцепиться за изгородь. Она посмотрела на него, искрясь любовью и триумфом:

– Ты любишь меня! Все-таки ты меня любишь! Ну скажи это, скажи!

Его ладони все еще лежали у нее на плечах, она чувствовала, как они дрожат, и любила их за это подрагивание. Страсть потянула ее к нему, но он остановил ее и удержал на расстоянии, устремив на нее совсем другой взгляд: в нем не осталось и следа привычной отстраненности, в нем была мучительная боль, борьба и отчаяние.

– Нет! – сказал он. – Прекрати. Не надо. Если ты сделаешь что-нибудь, я возьму тебя прямо здесь, сейчас.

Она улыбнулась сверкающей жаркой улыбкой: она помнила только его губы, и ей не было дела до места или неподходящего момента – ни до чего на свете.

Он резко встряхнул ее. Он тряс ее так, что волосы высыпались из прически и упали на плечи, тряс так, словно его обуял дикий гнев на нее – и на себя самого.

– Не бывать этому! – рявкнул он. – Твердо тебе говорю: этому не бывать!

Ей показалось, что, тряхни он еще хоть раз, у нее голова оторвется от шеи. Она ослепла и оглохла: волосы закрыли ей глаза, а то, как он себя повел, подействовало точно шок. Она вырвалась и уставилась на него. На лбу у него выступила испарина, руки сжимались и разжимались, до боли впиваясь ногтями в ладони. Он смотрел на нее в упор, пронизывающим взглядом.

– Это все моя вина, ты ни при чем, и больше этого не повторится, потому что я забираю Мелани с ребенком и уезжаю.

– Ты уезжаешь? – вскрикнула она, как подранок. – О нет!

– Да, Богом клянусь! По-твоему, я останусь здесь после этого? Ведь такое может случиться опять…

– Нет, Эшли, ты не можешь уехать. Да и зачем тебе? Ты любишь меня…

– Хочешь, чтобы я это сказал? Хорошо, я скажу. Я люблю тебя. – И вдруг он навис над ней, навалился с какой-то первобытной жестокостью, отчего она съежилась и вжалась в забор. – Я люблю тебя, твою храбрость и твое упрямство, твой огонь и твою абсолютную безжалостность. Сильно ли я тебя люблю? Так сильно, что еще минуту назад готов был надругаться над гостеприимством, осквернить дом, приютивший меня и мою семью, я забыл о жене, лучше которой нет на свете, – я мог взять тебя прямо тут, в грязи, как…

Она боролась с хаосом мыслей, а в сердце разливалась холодная боль, как будто его пронзили ледяной иголкой. Она проговорила медленно, подыскивая слова и запинаясь:

– Если ты это чувствовал и не взял меня – значит, ты меня не любишь.

– Никогда мне не добиться, чтобы ты меня поняла.

Повисло молчание; они смотрели друг на друга. Потом Скарлетт очнулась – как будто вернулась из долгого путешествия; она вздрогнула и увидела, что на дворе зима, поля лежат голые, в колючей стерне, а сама она ужасно замерзла. Увидела она и то, что к Эшли вернулся его прежний отчужденно-одинокий вид, так хорошо ей знакомый, только теперь еще и страшно холодный и колючий – от боли и раскаяния.

Ей бы повернуться и уйти от него, уйти в дом, поискать норку, чтоб спрятаться и отсидеться. Но она слишком устала и не могла двинуться с места. Даже речь давалась с трудом и была утомительна.

– Ничего не осталось, – уронила она наконец. – Для меня – ничего. Некого любить. Не за что бороться. Ты уходишь, и «Тара» пропадает.

Он долго смотрел на нее, потом наклонился и поднял с земли комочек красной глины.

– Нет, кое-что осталось, – сказал он, и тень прежней улыбки мелькнула на лице – призрак насмешки над собой и над ней. – И это ты любишь больше, чем меня, хотя можешь и не понимать этого. У тебя все еще есть «Тара».

Он взял ее вялую руку, втиснул в ладонь комок глины и собрал в кучку ее пальцы. Сейчас в его руках уже не было лихорадочной дрожи – в ее, впрочем, тоже. С минуту она бессмысленно смотрела на красный грунт в кулачке. Потом взглянула на Эшли и смутно начала осознавать, какой это цельный человек – его душу не раздвоить ее страстным рукам, она вообще ничьим рукам неподвластна.

Он не бросит Мелани, хоть убей. Если даже он будет гореть по Скарлетт до конца своих дней, он все равно никогда не притронется к ней и ей не позволит нарушить дистанцию. Ей больше никогда не пробиться сквозь его доспехи. Закон гостеприимства, преданность, честь – это всего лишь слова, но они значат для него больше, чем она.

Глина холодила руку, и Скарлетт вновь поглядела на нее.

– Да, – сказала она. – Это у меня еще есть.

Сказала и сказала. Просто слова, они ничего не значат.

И глина – просто красная глина. Но, непрошенная, явилась мысль о целом море этой красной земли, окружающей «Тару», и как она дорога ей; как тяжело ей пришлось бороться, чтобы возродить эту землю, и какую трудную битву ей предстоит выдержать – если она хочет сохранить ее и впредь. Она еще раз посмотрела на Эшли и удивилась: куда девался горячий поток чувства. Она могла думать, но не испытывала никаких чувств – ни к нему, ни к «Таре». Она была как выжатый и высушенный лимон – ничего внутри.

– Тебе нет нужды куда-то ехать, – четко выговорила она. – Я не хочу, чтобы вы все голодали только из-за того, что я бросилась тебе на шею. Больше этого не случится.

Она повернулась и пошла к дому напрямик, через неровное поле, пытаясь одной рукой скрутить волосы в пучок на затылке. Эшли смотрел ей вслед и вдруг заметил, как она распрямила на ходу свои худенькие плечи. Этот жест дошел до самого сердца и тронул сильнее, чем все слова, которыми она хотела его убедить.

Глава 32

Поднимаясь на парадное крыльцо, она все еще сжимала шарик красной глины. Она специально не пошла через заднее крыльцо, потому что острый глаз Мамми никак не пропустил бы, что она страшно чем-то расстроена. Скарлетт не хотела видеть Мамми, вообще никого не хотела видеть. Встретить кого-то, разговаривать о чем-то – нет, это было бы невыносимо. Сейчас ей не было стыдно, она не испытывала разочарования или горечи, только слабость в коленях и огромную пустоту в сердце. Скарлетт сжимала глину так крепко, что она просочилась сквозь стиснутые пальцы, и твердила на манер попугая:

– Это у меня еще есть. Да, это у меня еще есть.

А больше ничего и не было, ничего, кроме этой красной земли, той самой земли, которую каких-то пять минут назад она хотела отшвырнуть, как истертый носовой платок. Теперь же это опять было дорого ей, и она тупо удивлялась, что за безумие овладело ею, если она воспринимала это так легкомысленно. Уступи ей Эшли, она без оглядки убежала бы с ним на край света, оставила бы без сожалений семью, друзей. Но даже в нынешней своей опустошенности она понимала, что сердце ее разрывалось бы, покидая эти родные красные холмы, и длинные, размытые дождями овраги, и высокие сумрачные сосны. До самого смертного часа она возвращалась бы к ним жадными мыслями. На месте выкорчеванной «Тары» в ее душе оставалась бы пустота, и даже Эшли не смог бы заполнить ее собою. Какой он все-таки мудрый, Эшли, и как хорошо ее знает! Всего-то и нужно было вложить комок влажной земли ей в руку, чтобы привести ее в чувство.

Она была уже в холле и собиралась закрыть за собой дверь, но услышала стук копыт на аллее и выглянула узнать, кого это несет. Гости сейчас – это уж чересчур. Надо будет поскорей уйти к себе и отговориться головной болью.

Но когда коляска подъехала ближе, побегу воспрепятствовало изумление. Коляска была новая, сверкающая лаком, и упряжь тоже была новая, с отполированными до слепящего блеска медными бляшками. Чужие, конечно. Никто из знакомых не имел денег на такой великолепный выезд.

Она стояла в дверях, наблюдая; противный сквозняк хлопал по лодыжкам тяжелыми, отсыревшими юбками. Коляска остановилась перед домом, и появился Джонас Уилкерсон. Скарлетт так была удивлена при виде их бывшего надсмотрщика, прикатившего столь эффектно, что в первый момент не могла поверить своим глазам. И пальто превосходное! Уилл говорил ей, что Джонас приобрел лоск вполне процветающего человека – с тех пор, как получил место в Бюро освобожденных. Заколачивает кучу денег, сказал Уилл. Мошенничает и с ниггерами, и с правительством, конфискует хлопок и клянется, что это хлопок правительства Конфедерации. Конечно, честным путем в наши дни к таким деньжищам не подберешься.

А вот и он, во всей красе, выходит из коляски и высаживает женщину, с головы до ног одетую с иголочки. Скарлетт хватило одного беглого взгляда, чтобы понять: одежда яркая до вульгарности, но тем не менее глаза продолжали жадно изучать все детали экипировки. Сколько уж времени прошло, как она вообще видела новую, модную одежду. Так! Значит, кринолины в этом году стали гораздо меньше, отметила она, обследуя красное платье из теплой шотландки. И насколько можно разглядеть под черным бархатным пальто – коротенький жакетик. Очень коротенький. А какая пикантная шляпка! Чепцы и капоры, должно быть, вышли из моды, потому что здесь даже не шляпка, а до смешного маленькая, плоская финтифлюшка из красного бархата, посаженная на макушку. Просто блин! Ленты завязываются не под подбородком, как у капора, а сзади, под массивным пучком кудрей, спадающих из-под шляпки, и кудри эти – не могла не заметить Скарлетт – не соответствовали волосам женщины ни цветом, ни фактурой.

Когда женщина ступила на землю и посмотрела в сторону дома, Скарлетт увидела кроличье личико, густо обсыпанное белой пудрой, и поняла, что оно ей знакомо.

– Как! Да это же Эмми Слэттери! – воскликнула она, от удивления заговорив вслух.

– Да, мэм, это я, – сказала Эмми, тряхнула головой, улыбнулась, ища расположения хозяйки, и направилась к ступеням крыльца.

Эмми Слэттери! Грязная, нечесаная распустеха! Мама крестила ее незаконнорожденного ребенка, а она заразила Эллен тифом и погубила ее! И эта разодетая потаскушка, этот мерзкий кусок белой швали поднимается по ступеням «Тары», задрав нос и скалясь так, словно она тут и родилась! И только Скарлетт подумала об Эллен, как пустоту в душе мгновенно заполнила убийственная ярость, такая мощная, что ее затрясло, как в лихорадке.

– А ну, прочь от дверей, ты, подзаборная дрянь! – закричала Скарлетт. – Убирайся с этой земли! Вон отсюда!

У Эмми отвалилась челюсть. Она метнула взглядом в Джонаса, подходившего к ней, нахмурив брови. Он был в гневе, но силился соблюсти приличия и выглядеть почтенно.

– Вы не должны говорить в таком тоне с моей женой, – заявил он.

– С женой? – Скарлетт разразилась резким, презрительным смехом. – Да, теперь самое время жениться на ней. А кто крестил остальное ваше отродье, когда вы прикончили мою мать?

Эмми охнула и поспешно перешла в отступление, но Джонас бегству помешал, грубо сцапав ее за руку.

– Мы приехали сюда с визитом, с дружеским визитом, – прогнусавил он. – И переговорить о маленьком дельце со старыми друзьями…

– Друзьями? – Скарлетт как хлыстом стеганули. – Когда это мы были друзьями с такими, как вы? Слэттери жили нашими подаяниями, а отплатили тем, что убили нашу маму, а вы… вы… Папа уволил вас из-за Эмминого мальчишки, и вы это знаете. Друзья! Прочь отсюда, пока я не позвала мистера Бентина и мистера Уилкса.

Под градом слов Эмми вырвалась от мужа, порхнула к коляске и забралась внутрь, мелькнув сапожками с ярким красным верхом и красными же кисточками.

Теперь уже и Джонас трясся от ярости не меньше Скарлетт. Обычно желтоватое лицо сделалось багровым, он весь раздулся и закулдыкал, как разозленный индюк:

– Очень знатные и всемогущие, да? Да? Все еще? Ну-ну. Я все про вас знаю. Вам обуться и то не во что! А папаша ваш превратился в идиота…

– Убирайтесь отсюда!

– Ну ничего, скоро вы не так запоете. Я же знаю, вы в полном провале. Даже налоги заплатить не можете. Я приехал сюда с предложением купить у вас это место. Предложение мое хорошее, справедливое. Эмми хочет поселиться в этом доме, хочет – и все тут! Но вот Богом клянусь, теперь я вам и цента не дам! А вы, ирландцы болотные, больно высоко забрались, не того полета птицы! Скоро узнаете, у кого тут кнут в руках. Вот пойдет с молотка ваше имение за налоги, тогда поймете! А я и куплю это местечко, с землей и начинкой, все целиком, с мебелью и прочим – и буду тут жить!

Значит, это Джонас Уилкерсон. Вот кому понадобилась «Тара» – Джонасу и Эмми. Задумали ловкий ход: чтобы поквитаться за прошлое пренебрежение, они поселятся в доме, где их не уважали. У Скарлетт все нервы натянулись и загудели, как в тот день, когда она наставила пистолетное дуло прямо в бородатую физиономию янки и выстрелила. Хотела бы она иметь сейчас в руках этот пистолет.

Скарлетт дала себе волю:

– Да я снесу этот дом, разберу по камешку, я спалю здесь все, а землю засыплю солью! Знайте: не бывать вашим ногам на этом пороге! Вон отсюда, сказано вам, вон!

Джонас посверкал на нее глазами, начал было что-то еще говорить, но пошел-таки к своей коляске. Он уселся рядом с хнычущей женой и тронул лошадь. Когда они отъезжали, Скарлетт ощутила сильнейшее желание плюнуть им вслед. И плюнула. Она понимала, что это вульгарная, ребяческая выходка, но ей стало легче. Жалко, не сделала этого раньше, пусть бы они увидели.

Эти чертовы обожатели негров посмели явиться сюда и насмехаться над нею и над ее собственностью. Эта ищейка и не собиралась вовсе предлагать ей цену за «Тару». Он просто использовал предлог, чтобы сюда приехать вместе с Эмми и покрасоваться своим богатством. Прохвосты грязные, вшивота, белая шантрапа – и они еще похваляются, что будут жить в «Таре»!

Затем вдруг ее объял ужас, и весь запал улетучился. Божьи подштанники! А ведь они и правда явятся сюда и будут здесь жить. И ничего нельзя сделать. Как ты помешаешь им купить «Тару»? И ведь все войдет в налоговую сумму – каждое зеркало, кровать и столик, и прекрасная мебель Эллен – полированное красное дерево и резное розовое. И все мелочи, безделушки, для нее бесценные, хотя и стало их теперь гораздо меньше, после налетов янки. И еще серебро Робийяров!

– Не видать им ничего! – сказала она себе со всей силой своей страстной натуры. – Пусть даже мне придется выжечь здесь все дотла. Ногам Эмми нет места там, где ходила мама!

Она закрыла дверь и прислонилась к ней. Скарлетт стало очень страшно. Страшнее даже, чем в тот день, когда в доме орудовали солдаты Шермана. Тогда самое худшее, чего можно было опасаться, – это что янки сожгут «Тару» и ее заодно. Но нынешнее положение еще хуже: эти низкие, вульгарные твари поселятся в доме и начнут хвастать своим приятелям, таким же низким и вульгарным, как ловко они турнули гордых О’Хара. Чего доброго, они и негров сюда приведут, за стол посадят, спать уложат. Уилл рассказывал, что Джонас поднимает пыль столбом, хочет всем показать, что он на равных с неграми, ест с ними, ходит к ним домой в гости, катает в своей коляске и обнимает за плечи. Ну, это уж было бы окончательное надругательство над «Тарой». Когда она подумала, что и такое тоже возможно, сердце принялось тяжело бухать, она едва не задохнулась.

Скарлетт старалась сосредоточиться на своей проблеме, старалась изобрести какой-нибудь способ выбраться из ловушки, но всякий раз, когда ей удавалось собраться с мыслями, ее сотрясал очередной взрыв бешенства и страха. Выход должен быть, наверняка есть где-то человек, у которого можно занять денег. Деньги же не могут просто так взять и испариться. Не ветром же их сдуло. Значит, у кого-то они есть. Кто-то должен иметь деньги. И тут всплыли смехом сказанные слова Эшли: «Единственный человек, у кого сейчас есть деньги, – это Ретт Батлер».

Ретт Батлер! Она быстро прошла в гостиную и захлопнула за собой дверь. Шторы были закрыты от сквозняков, и ее обступили унылые зимние сумерки. Прекрасно. Никому и в голову не придет искать ее здесь, а ей нужно время – спокойно, без помех все обдумать. Идея, осенившая ее, была очевидна и проста – даже удивительно, почему раньше-то она до этого не додумалась.

«Я добуду деньги у Ретта. Продам ему бриллиантовые серьги. Или займу денег, а серьги оставлю в залог, пока не верну».

Облегчение было столь полным, что она почувствовала слабость. Она заплатит налог и посмеется Джонасу Уилкерсону в лицо. Но по пятам за этой счастливой мыслью шло неумолимое понимание: «Да, но деньги на налоги будут нужны не только в этом году. Так будет и на следующий год, и все годы моей жизни. И если я заплачу налог в этот раз, то они опять его поднимут, и так до тех пор, пока меня не выгонят. Если я соберу хороший урожай хлопка, они обложат его такой высокой пошлиной, что я ничего с этого иметь не буду, а то и вообще конфискуют и объявят, что хлопок принадлежит Конфедерации. Янки и наши мерзавцы – они в одной упряжке, и они меня прихватят на чем пожелают. И всю мою жизнь, пока я живу на свете, я буду опасаться, что они как-нибудь да задавят меня. И всю жизнь я буду экономить, скаредничать, драться за каждую монетку и работать, работать до самой смерти – просто так, задаром, и смотреть, как крадут мой хлопок… Занять три сотни долларов – это только дыру заткнуть. А я хочу выбраться из этого тупика, выбраться совсем, раз и навсегда. Я хочу спать спокойно и не тревожиться о том, что мне принесет завтрашний день, или следующий месяц, или следующий год».

Мысль продолжала работать, четко, как часы. Идея разрасталась, разрабатывалась в уме холодно и с логической ясностью. Скарлетт представила себе Ретта, контраст белозубой ухмылки и загорелого лица, иронию в черных глазах, ласкающих ее. Она вспомнила тот вечер в Атланте, перед концом осады: она сидела на крыльце у тети Питти, полускрытая летней тьмой, – и вновь ощутила жар его ладони на своей руке, когда он сказал: «Ни одну женщину я не хотел сильнее, чем вас, и ни одну не ждал так долго».

«Я выйду за него замуж, – спокойно подумала она. – Тогда мне вообще больше не придется беспокоиться о деньгах».

О, благословенная мысль, слаще небесного спасения – никогда не беспокоиться о деньгах, знать, что «Таре» ничто не грозит, что семья твоя сыта и одета и что не надо будет биться головой об очередную каменную стену!

Она чувствовала себя очень старой. События дня высушили в душе ее все эмоции: сначала неожиданная новость о налогах, потом Эшли, а под конец убийственная злость на Джонаса Уилкерсона. Нет, никаких чувств в ней не осталось. Если бы ее способность чувствовать не истощилась полностью, что-нибудь в ней воспротивилось бы этому плану, зародившемуся в голове: ведь она ненавидела Ретта, как никого другого в целом свете. Но она не могла чувствовать. Она могла только думать, и мысли ее были очень практичны.

«Я наговорила ему ужасные вещи той ночью, когда он бросил нас на дороге, но я смогу сделать так, что он забудет об этом, – думала она презрительно, все еще уверенная в своей власти чаровать. – Я буду сладкоречивой. Заставлю его поверить, что всегда любила его, а той ночью просто была очень напугана и расстроена. О, мужчины так покладисты, если верят тому, что им льстит… Ему и присниться не должно, в каком тяжелом положении мы оказались. Я и виду не покажу, пока не заполучу его. О, он не должен знать! Если он хотя бы заподозрит, как мы бедны, то сразу поймет, что мне нужны его деньги, а не он сам. Вообще-то у него нет способа узнать, потому что даже тете Питти неизвестно самое худшее. А после того, как я выйду за него, ему все равно придется помогать нам. Он не допустит, чтобы родные его жены умирали с голоду».

Его жена. Миссис Ретт Батлер. Что-то похожее на отвращение, глубоко спрятанное под холодной рассудочной постройкой, слабо шевельнулось, но было подавлено. Она вспомнила постыдные и противные события своего короткого медового месяца с Чарлзом, как его руки шарят по ее телу, его неумелость, непостижимый взрыв эмоций – и вот вам Уэйд Хэмптон.

«Не буду сейчас об этом думать. Это все потом, после того как стану его женой…»

После того как стану его женой. В памяти зазвенел звоночек. По спине пробежал неприятный холодок. Она опять вспомнила тот вечер на крыльце у тети Питти, как она спросила: он что, делает ей предложение? И как гадко он засмеялся и сказал: «Моя дорогая, я не из тех, кто женится».

Предположим, он до сих пор не из тех, кто женится. Предположим, несмотря на все ее прелести и подходы, он откажется жениться на ней. Предположим – о, какая ужасная мысль! – он совершенно забыл о ней и волочится за какой-то другой женщиной.

«Ни одну женщину я не хотел сильнее…»

Скарлетт сжала кулаки, так что ногти вонзились в ладони. «Если он забыл меня, я заставлю его вспомнить. Я сумею сделать так, что он снова будет желать меня».

Ну а если он не намерен жениться, но все еще хочет ее, то тоже есть способ раздобыть денег. Он же просил ее когда-то стать его любовницей.

В серых сумерках гостиной Скарлетт дала быстрый и решительный бой трем самым крепким узам, оплетающим ее душу: памяти Эллен, заповедям религии и своей любви к Эшли. Она знала, что задуманное ею должно повергнуть Эллен в ужас – даже на небесах, в далеком теплом раю, где она, несомненно, пребывает. Скарлетт знала, что прелюбодеяние – это смертный грех, и понимала, что если она любит Эшли – а она его любит, то ее план вдвое хуже проституции.

Но все эти обстоятельства рассыпались в прах перед беспощадной холодностью ее рассуждений и безвыходностью отчаяния. Эллен умерла, а смерть, может быть, дает высшее понимание. Религия запрещает блуд под угрозой адского пламени, но если церковь полагает, что Скарлетт не свернула бы горы ради спасения «Тары» и ради спасения своих родных от голодной смерти, тогда вот пусть церковь из-за этого и переживает. А она – нет. Не теперь, во всяком случае. И Эшли. Эшли ее не хочет. Вернее, хочет, и очень, его жаркие губы сказали ей это. Но он никогда не увезет ее с собой. Странно: уехать с Эшли не кажется грехом, а вот Ретт…

В тусклом полумраке зимнего дня она пришла к концу той дороги, что началась в ночь падения Атланты. Она ступила на эту дорогу избалованной, эгоистичной, неопытной девчушкой; в ней горел жар юности, кипели эмоции, и так легко было запутаться в хитросплетениях жизни! Теперь, в конце пути, от той девочки не осталось ничего. Голод и тяжелый труд, постоянное напряжение и страх, ужасы войны и ужасы Реконструкции забрали весь пыл, все цветение юности, всю мягкость и нежность. Сердцевина ее души начала покрываться чем-то твердым, наподобие раковины, и понемногу, слой за слоем, ракушка эта делалась все толще и плотнее, створки смыкались.

Но до этого самого дня два луча надежды питали Скарлетт. Она ждала, что кончится война и жизнь постепенно наладится, примет свой прежний лик. Она надеялась, что возвращение Эшли вернет жизни значение и смысл. И вот оба луча погасли. Явление Джонаса Уилкерсона на площадке перед домом заставило ее осознать, что для нее, для всего Юга война не кончится никогда. Самое кровопролитное сражение и самое жестокое возмездие еще впереди; все только начинается. А Эшли – Эшли навеки останется пленником слов, что крепче тюремных решеток.

Надежда на мир обманула ее, с Эшли она тоже потерпела крах. И все в один день. Последняя щелочка в ее раковине сомкнулась, последний слой окончательно отвердел. С ней случилось то, против чего предостерегала бабушка Фонтейн: она стала женщиной, которая увидела самое худшее, и больше ей бояться нечего. Один только голод – да призрак голода в кошмарном сне – мог напугать ее.

Теперь, когда она очерствела сердцем ко всему, что связывало ее с прошлым и с прежней Скарлетт, ею овладело странное ощущение легкости и свободы. Она сделала свой выбор, она приняла решение и, слава богу, перестала бояться. Терять ей нечего, и в уме она подготовилась к своему шагу полностью.

Если бы удалось склонить Ретта к браку, тогда все устроилось бы превосходно. А если нет – что ж, деньги у нее так и так будут. Она задумалась с безразличным любопытством: а что, собственно, ожидается от любовницы? Интересно, стал бы Ретт требовать, чтобы она жила в Атланте, как эта женщина, Уотлинг, – по слухам, он ее содержит. Если он заставит ее жить в Атланте, ему придется хорошо заплатить – достаточно, чтобы сбалансировать убытки от ее отсутствия в «Таре». Скарлетт была совершенно несведуща в скрытой стороне жизни мужчин и не имела возможности узнать, что включают в себя подобные договоренности. И еще она подумала: а вдруг появится ребенок? Вот это будет действительно ужасно.

– Я не буду сейчас об этом думать. Я подумаю об этом позже, – произнесла она спасительное заклинание и затолкала нежелательные мысли подальше, на задворки сознания, чтобы они не поколебали ее решимости.

Сегодня вечером она скажет домашним, что собирается в Атланту, постарается занять денег или заложить хозяйство, если потребуется. Вот и все, что им нужно знать, пока не наступит тот злосчастный день, когда им откроется совсем иное.

Ей предстоит действовать. От этой мысли голова сама собой поднялась кверху, а плечи оттянулись назад. Провернуть дело будет нелегко, она это понимала. Если по правилам, то это Ретту следовало просить ее благосклонности, а ей держать его в своей власти. А она оказалась просителем, причем не в том положении, чтобы диктовать условия.

«Но я не пойду к нему как проситель. Я приду как королева, дарующая милости. Он ничего не будет знать!»

Высоко держа голову, она подошла к большому трюмо и посмотрелась. В раме с осыпавшейся позолотой и потрескавшимися резными завитушками она увидела незнакомку. Оказывается, она не видела себя целый год. То есть каждое утро она бросала мимолетный взгляд в зеркало – убедиться, что лицо у нее чисто и волосы в порядке. Она всегда была слишком завалена другими делами, чтобы еще заниматься собой перед зеркалом. Но эта незнакомка… Худая женщина со впалыми щеками… Нет, ну какая же это Скарлетт О’Хара? Не может быть! У Скарлетт О’Хара было хорошенькое, кокетливое, жизнерадостное личико. А то лицо, на которое она сейчас уставилась, хорошеньким уж точно не назовешь. В нем совершенно не было той незабываемой прелести. Бледное, без кровинки, напряженное лицо, черные брови, резко контрастируя с белой кожей, устремляются ввысь, подобно крыльям вспугнутой птицы. В узких, чуть вкось поставленных зеленых глазах застыло загнанное выражение.

– Я недостаточно хороша, чтобы заполучить его, – прошептала она, и отчаяние вновь накрыло ее. – Я тощая, худющая, я же страшно тощая!

Она похлопала себя по щекам и наткнулась на выступающие кости скул. Это навело ее на мысль проинспектировать свой бюст. Ну вот, и груди стали совсем маленькие, почти как у Мелани. Надо бы присборить лиф, чтобы хоть на вид было побольше. А она ведь всегда презирала девчонок за такие ухищрения. Оборочки! Да что там оборочки, а платье? Она посмотрела вниз, на юбку, широко растянув фалды меж рук. Сплошные заплатки! А Ретту нравились женщины хорошо одетые, модные. Она вспомнила с тоской вздымающееся волнами зеленое платье, которое носила, как только вышла из траура. К этому платью она надевала зеленую шляпку с пером, ту, что Ретт привез ей в подарок. Она вспомнила его комплименты и одобрительный взгляд. А еще она вспомнила – со злостью и острой завистью – красное платье из шотландки, красные сапожки с кисточками и красную шапочку блинчиком на Эмми Слэттери. Все это было кричаще-яркое, но новое и модное и притягивало глаз, естественно. Ох, до чего же ей хочется притягивать глаз! Особенно глаз Ретта Батлера. Если он увидит ее в этом старье, он поймет: в «Таре» что-то не так. Нельзя, чтобы он это понял.

Нет, ну какой надо быть дурой, чтобы подумать, что она может поехать в Атланту и заполучить его, потому что он когда-то домогался ее, – это она-то, с этой вот сухой шеей, с глазами голодной кошки и в ношеном-переношеном платье! Если она не способна была вытянуть из него предложение, находясь в расцвете своей красоты и чудесно одеваясь, то теперь-то на что можно рассчитывать, когда она попросту уродлива и одета абы как? Если истории тети Питти правдивы, то он, должно быть, самый богатый человек в Атланте и, вероятно, пользуется бешеным успехом у красивых женщин, порядочных и дурных. «Ну, что ж, – сказала она себе угрюмо, – зато у меня есть нечто такое, чего у большинства красивых женщин не бывает. У меня есть голова на плечах, и если она что-то задумала, то так тому и быть. Только бы мне платье, одно приличное платье…»

Но в «Таре» не было приличного платья. Ни одного. И даже такого, которое не перелицевали и не подштопали хотя бы раз.

«Такие вот дела», – печалилась она, безутешно уперев глаза в пол. Перед глазами был бархатный, цвета мха ковер Эллен, теперь уже вытертый, чем-то заляпанный и местами совсем облысевший от бесчисленных солдат, проводивших на нем свои дни и ночи. Вид его подействовал на Скарлетт самым гнетущим образом, потому что ясно показывал, что вся «Тара» такая же изношенная и потертая, как она сама. Сгустившиеся потемки в комнате тоже стали давить на нее. Она подошла к окну, отдернула шторы, подняла раму, отстегнула щеколду и распахнула ставни, впуская в комнату последний свет зимнего заката. Потом закрыла окно и, прислонясь щекой к зеленому бархату портьеры, посмотрела на лужайку, на блеклое пастбище и дальше – на темную купу кедров у семейного кладбища. Бархат приятно и нежно щекотал лицо, и она блаженно, как кошка, потерлась об него… Замерла. Отстранилась. И уставилась на портьеры.

Минутой позже она уже тащила по полу тяжелый столик с мраморной столешницей; его заржавевшие колесики протестующе скрипели. Она подкатила столик к окну, подоткнула юбки, забралась на него и встала на цыпочки, чтобы дотянуться до массивного карниза. Снять его не удавалось – не хватало роста, и она дернула, так резко и нетерпеливо, что гвозди выскочили из дерева, а шторы, карниз и все остальное рухнуло на пол с громким стуком.

Как по волшебству, дверь гостиной тут же отворилась, и возникла Мамми, каждой морщинкой своего широкого черного лица выражая страстное любопытство и глубочайшую подозрительность. Она очень неодобрительно оглядела Скарлетт, которая в этот момент еще стояла на столе, подняв юбки выше колен, и готовилась спрыгнуть на пол. Радостное возбуждение и предвкушение триумфа, переполнявшие Скарлетт, почему-то очень расстроили Мамми.

– Зачем это вам портьеры мисс Эллен? – потребовала она отчета.

– А зачем это тебе подслушивать под дверью? – весело спросила Скарлетт, ловко спрыгивая на пол и принимаясь собирать полотнища тяжелого пыльного бархата.

– Мне нет нужды подслушивать, – парировала Мамми, настраиваясь на поединок. – А вам нет дела до портьер мисс Эллен. Ишь чего удумали – выдергивать карниз из стены и кидать все на пол, в пыль. Мисс Эллен очень дорожила этими портьерами, и я не думаю, что вам позволительно обращаться с ними подобным образом.

Скарлетт обратила на нее зеленые свои глазищи, сверкающие буйным весельем, как у маленькой проказницы из прежних времен, по которым часто вздыхала Мамми.

– Сбегай скоренько на чердак и достань мою коробку с выкройками, – кричала Скарлетт, легонько подталкивая Мамми к дверям. – У меня будет новое платье!

Мамми разрывалась между негодованием по поводу самой идеи, что ее двести фунтов живого веса должны скоренько куда-то сбегать, тем более на чердак, и проблеском страшного подозрения. С неожиданной живостью она выхватила у Скарлетт полотнища гардин и прижала их, как святыню, к своей монументальной, обширной груди.

– Не видать вам портьер, мисс Эллен, если вы рассчитываете из них сшить себе новое платье. Нет и нет, пока я жива.

Выражение тупого упрямства, которое Мамми определяла для себя словами «вот бычья башка!», мгновенно передалось от няньки к ее молодой госпоже, с минуту они побуравили друг друга глазами, потом Скарлетт улыбнулась, против чего Мамми всегда было очень трудно устоять. Но сейчас эта улыбка не одурачила старую женщину. Она поняла, что мисс Скарлетт пустила в ход свою неотразимую улыбку с единственной целью – обвести ее вокруг пальца, а против этого Мамми решительно возражала.

– Мамми, не будь злюкой. Я собираюсь в Атланту занять денег, и мне нужно новое платье.

– Вам не нужно новое платье. Ни одна леди не носит новых платьев. Они носят старое и гордятся этим. И нет причин, почему бы дочке мисс Эллен не ходить в старом, – если ей так хочется, ее все равно будут уважать, словно она вся в шелках.

Выражение «бычьей башки» опять начало наползать на лица. «Господи, это ж прямо смех один, – подумала Мамми, – чем старше делается мисс Скарлетт, тем больше становится похожа на мистера Джералда и меньше – на мисс Эллен».

– Ну, Мамми, ты же знаешь, тетя Питти писала нам, что у мисс Фанни Элсинг свадьба в эту субботу, и я к ней поеду. И мне нужно новое платье.

– Вот то платье, которое на вас, оно и будет в самый раз, не хуже свадебного наряда мисс Элсинг. Мисс Питти написала, что Элсинги сильно бедствуют.

– Но я должна иметь новое платье! Мамми, ты не знаешь, как мы нуждаемся в деньгах. Налоги…

– Нет, мэм, я знаю про налоги, но…

– Ты знаешь?

– Ну, раз Господь дал мне уши, то для чего же еще, как не слушать? Тем более что мистер Уилл никогда не утруждается закрывать за собой двери.

Интересно, существует хоть что-нибудь, чего Мамми не подслушала? Скарлетт диву давалась, что эта грузная туша, под которой сотрясается пол, умеет передвигаться совершенно бесшумно и скрытно, как зверь в лесу, если нужно вызнать что-то про хозяев.

– Ну, раз ты все знаешь, то уж наверняка знаешь и про Джонаса Уилкерсона с этой его Эмми.

– Да, мэм, – кивнула Мамми с застарелой ненавистью в глазах.

– Вот и не упрямься, как мул. Разве ты не видишь, что мне придется ехать в Атланту, раздобывать деньги на налоги? Я должна найти деньги. И я их найду! – Скарлетт решительно пристукнула маленьким крепким кулачком. – Пойми ты, Мамми, они же выгонят всех нас на улицу, и куда нам тогда податься? Ты препираешься со мной из-за такого пустяка, как мамины шторы, когда эта дрянь, Эмми Слэттери, которая погубила маму, нацелилась перебраться в этот дом и спать в маминой кровати!

Мамми топталась на месте, как обеспокоенная слониха. У нее было смутное ощущение, что ее таки обводят вокруг пальца.

– Нет, мэм, я не хочу, конечно, видеть эту дрянь в доме мисс Эллен и не хочу очутиться на улице. Но… – Она вдруг впилась в Скарлетт своим пронзительным оком: – Кто же это такой, у кого вы намерились взять денег, что вам обязательно нужно для этого новое платье? А?

– А это, – заносчиво ответила Скарлетт, поняв, что ее захватили врасплох, – это мое личное дело.

Мамми не спускала с нее пристального взгляда, как делала много лет назад, когда Скарлетт была маленькая и, провинившись, безуспешно придумывала оправдания своим злодеяниям. Вот и сейчас: кажется, Мамми прочтет ее мысли. Скарлетт невольно опустила глаза, впервые ощутив, как к ней подбирается чувство вины за то, что она задумала.

– Значит, вам требуется новое платье, чтобы с его помощью занять денег. Неслыханное дело. И вы не хотите сказать, откуда возьмутся деньги.

– А я вообще ничего не желаю говорить. – Скарлетт разозлилась. – Это мое, и только мое дело. Так ты отдашь мне шторы и поможешь сшить платье?

– Да, мэм, – сказала Мамми покладисто, вызвав у Скарлетт нехорошие подозрения своей внезапной капитуляцией. – Я помогу вам сшить платье, а из атласной подкладки портьер, думаю, выйдет нижняя юбка и панталоны с кружавчиками. – Она отдала бархат Скарлетт, хитро усмехнулась всеми своими морщинками и осведомилась: – А мисс Мелли собирается с вами в Ланту, мисс Скарлетт?

– Нет, – отрезала Скарлетт, начиная понимать, что сейчас последует. – Я еду одна.

– Это вы так думаете, – твердо заявила Мамми. – При вас буду я. При вас и вашем новом платье. Ни на шаг от себя не отпущу.

Скарлетт на минуточку представила себе поездку в Атланту и беседу с Реттом Батлером под недреманным оком Мамми, громоздящейся черным цербером на заднем плане. Она опять улыбнулась и положила руку на плечо старой няньке:

– Мамми, милая, ты такая добрая, это было бы чудесно, если б ты могла поехать со мной и помочь, но как же эти-то будут без тебя? Ведь вся «Тара» на тебе, ты одна здесь все знаешь и умеешь.

– Ха! – сказала Мамми. – Не пытайтесь взять меня лестью, мисс Скарлетт, не выйдет! Я вас знаю с тех пор, как первый раз завернула в пеленки! Я сказала: я поеду с вами в Ланту, и я поеду. Все! Мисс Эллен в гробу перевернется, как узнает, что вы там одна, в этом городе, где полным-полно янки, вольных ниггеров и всякого прочего сброда.

– Но я же буду у тети Питти! – взорвалась Скарлетт.

– Мисс Питти – прекрасная женщина, она думает, что все знает, а вот и нет! – изрекла Мамми и повернулась величественно, как королева, давая понять, что аудиенция закончена. Она выплыла в холл, и стены задрожали от ее голоса: – Присси, малявка! Слетай наверх и притащи с чердака коробку с выкройками для мисс Скарлетт! И ножницы хорошие поищи, только чтоб не до утра!

– Ну, началось, – удрученно пробормотала Скарлетт. – С таким же успехом можно было послать по моему следу ищейку.

После ужина все было быстренько убрано, и Скарлетт с Мамми разложили на обеденном столе выкройки. Тем временем Сьюлен и Кэррин спарывали атласную подкладку со штор, а Мелани щеткой для волос чистила бархат от пыли. Джералд, Эшли и Уилл тоже расселись в столовой, покуривая и снисходительно посмеиваясь над дамской суетой. Приятное возбуждение, исходившее от Скарлетт, передалось всем, хотя и было им непонятно. Лицо у Скарлетт приобрело цвет, глаза ослепительно, непереносимо блестели, она то и дело смеялась. Ее смех радовал домашних: они не слышали его уже многие месяцы. Особенное удовольствие от ее веселости получал Джералд. Глаза более осмысленно, чем обычно, следовали за стремительными перемещениями ее гибкой фигурки, и всякий раз, как она оказывалась в пределах досягаемости, отец одобрительно ее похлопывал. Девушки тоже пребывали в волнении, как перед балом; они что-то отпарывали, кроили и сметывали – и все с таким рвением, будто шили бальные платья самим себе.

Скарлетт собирается в Атланту занять денег или, если возникнет необходимость, заложить «Тару». Ну и что особенного в залоге? Скарлетт сказала, они легко смогут выкупить имение на будущий год, на доход от нового урожая хлопка, и еще деньги останутся. Она произнесла это так бесповоротно, что никто и не подумал приставать с вопросами. А когда кто-то спросил насчет предполагаемого кредитора, она сделала таинственное и хитрое лицо и сказала:

– Не суетись, в пути застрянешь.

Все засмеялись и стали ее дразнить приятелем-миллионером.

– Должно быть, это капитан Батлер, – пошутила Мелани, и все страшно развеселились от подобной нелепости, зная, что Скарлетт его терпеть не может, а когда упоминает о нем, то называет не иначе как «этот скунс Ретт Батлер».

Однако Скарлетт на сей раз не засмеялась, а Эшли, веселившийся вместе со всеми, резко смолк, заметив, что Мамми стрельнула в сторону Скарлетт быстрым бдительным взглядом.

Сьюлен, движимая общим настроением, расщедрилась и достала свою пелерину ирландского кружева, немного залохматившуюся, но все равно красивую, а Кэррин настояла, чтобы Скарлетт надела в поездку ее туфельки, так как они были в лучшем состоянии, чем остальная обувь в «Таре». Мелани упрашивала Мамми оставить ей лоскутков, чтобы хватило обтянуть заново каркас потертой шляпки, и вызвала взрыв хохота, сказав, что старому петуху теперь не долго гордиться своим роскошным хвостом – если не удерет немедленно на болота, то лишится лучшей части перьев, бронзовых и черных с зеленым отливом.

Скарлетт, наблюдая за проворными пальчиками, слушая смешки и легкий разговор, поглядывала на них на всех со скрытой горечью и презрением.

«Они понятия не имеют, что на самом деле произошло со мной, с ними, со всем Югом. Они все еще думают, вопреки очевидности, что ничего действительно страшного не может случиться ни с кем из них: ведь они же О’Хара, Гамильтоны, Уилксы. Даже негры так считают. О, какие глупцы! До них никогда ничего не дойдет! Они всегда будут так думать и всегда будут жить, как жили, и ничто их не изменит. Мелли может ходить в тряпье, собирать хлопок и даже помогать мне убить человека, но это ничего не меняет. Она все та же – застенчивая, благородная миссис Уилкс, истинная леди! И Эшли. Он видел смерть, узнал войну, был ранен, находился в плену, вернулся – и ничего не нашел, меньше чем ничего, но все равно он джентльмен, каким был, когда за ним стояли все «Двенадцать дубов», вся их сила и богатство. Уилл другой. Он понимает действительное положение вещей, впрочем, ему нечего было особенно терять. А что до Сьюлен и Кэррин, то они полагают, что это лишь временные затруднения. Они не переменились, столкнувшись с изменившимися условиями жизни, потому что убеждены: это все скоро пройдет. Они думают, Господь Бог собирается сотворить чудо, специально для их пользы. А Он не будет. Одно только чудо здесь и может быть сотворено – это если мне удастся обработать Ретта Батлера… А они не изменятся. Наверное, и не могут измениться. Одна я только изменилась – да и я бы не изменилась, если бы могла как-то справиться со всем этим…»

Наконец Мамми выставила мужчин из столовой и закрыла двери, чтобы подготовиться к примерке. Порк помог Джералду подняться наверх и улечься в постель, а Эшли с Уиллом остались одни в круге света от лампы в переднем холле. Некоторое время они провели в молчании, Уилл мирно жевал свой табак, как корова жвачку. Но в душе у него не было ни мира, ни покоя.

– Эта поездка в Атланту, – прервал он молчание, медленно роняя слова. – Не нравится мне эта затея. Ни с какого конца.

Эшли быстро взглянул на Уилла и тут же отвел глаза; он промолчал, но про себя подумал, неужели Бентина мучает то же кошмарное подозрение, что преследует его самого. Нет, это невозможно. Уилл ведь не знает, что произошло сегодня в саду и в какое отчаяние это повергло Скарлетт. Уилл не мог заметить, какое лицо было у Мамми, когда кто-то упомянул Ретта Батлера, и, кроме того, Уилл не знает про деньги Батлера и его дурную репутацию. Точнее говоря, Эшли считал, что Уиллу такие вещи неизвестны. Но за время, проведенное в «Таре», он постепенно пришел к заключению, что и Уилл, и Мамми знают все – хотя им никто не говорил, – и знают заранее, каким-то шестым чувством. Что-то зловещее носилось в воздухе; что именно, Эшли не понимал, и спасти Скарлетт от этого было не в его власти. За весь вечер она ни разу не встретилась с ним глазами, а ее натужная, броская веселость просто пугала. Подозрения, терзавшие его, были слишком чудовищны, чтобы облечь их в слова. Он не имел права оскорблять ее вопросом, правда ли это. Он сжал кулаки. В том, что касается ее, у него теперь вообще нет никаких прав. Сегодня днем он потерял их, потерял навсегда. Он не может помочь ей. Никто не смог бы помочь ей. Но вспомнив Мамми и мрачную решимость, с которой она резала шторы, он немного приободрился. Мамми приглядит за Скарлетт, хочет она того или нет.

«Все из-за меня, – думал он в отчаянии. – Я довел ее до этого».

Он вспомнил, как она расправила плечи, удаляясь от него, вспомнил ее упрямо поднятую голову. Сердце выскакивало из груди, стремясь к ней, замирая от восхищения. Он знал, что в ее словаре нет таких слов, как «доблестный рыцарский дух», знал, что она посмотрела бы на него пустыми глазами, скажи он ей, что она и есть воплощенная доблесть и никого отважнее он в жизни не встречал. Она не понимает, как много правды в этих прекрасных словах и как верно он ее чувствует. Она смотрит на жизнь прямо, воспринимает ее, как она есть, противится всем своим упорным, неизощренным умом любому препятствию, какое встанет у нее на пути, и в борьбу вступает с бесповоротной решимостью, не признающей поражений. Она будет продолжать сражение, даже когда увидит, что поражение неизбежно.

Правда, за четыре года он повидал и других, кто отказывался признавать возможность поражения. Навстречу верной гибели они скакали весело, потому что были доблестны и отважны.

Но никогда еще он не встречал такой доблести, как доблесть Скарлетт О’Хара, идущей покорять мир в материнских бархатных шторах и с перьями из петушиного хвоста.

Глава 33

На следующий день, когда Скарлетт с Мамми сошли с поезда, Атланта встретила их неприветливо: налетал порывами пронизывающий, холодный ветер, по небу низко неслись грязно-серые, рваные облака. Вокзал еще не восстановили после пожара, и они очутились на пепелище, среди развалин, по которым только и можно было определить, где они находятся. Однако привычка взяла верх, и Скарлетт повела головой, ища дядю Питера и коляску тети Питти – ведь в годы войны они всегда встречали ее по возвращении из «Тары». Потом спохватилась и фыркнула, сердясь на себя за рассеянность. Естественно, Питера здесь нет и быть не может, она же не предупредила тетю Питти о своем приезде. И самое главное – она вспомнила, что в одном из писем тетушка горько оплакивала смерть старого одра, которого Питер «подобрал» в Мейконе, чтобы доставить ее домой, в Атланту, после капитуляции.

Тогда Скарлетт стала внимательно присматриваться к экипажам и повозкам, колесившим по вокзальной грязи: может быть, попадется кто-то из старых друзей или знакомых и подвезет их до дома тети Питти. Но она никого не узнавала – ни черных, ни белых. Если то, что писала им тетя Питти, было верно, то, скорей всего, никто из прежних друзей не имел больше собственного выезда. Времена настали тяжелые, людей-то трудно прокормить и найти им крышу над головой, не говоря уж о животных. Большинство друзей тети Питти, подобно ей самой, ходили теперь пешком.

На площади было несколько фургонов – они грузились у товарных вагонов, были заляпанные грязью легкие кабриолеты с бандитского вида чужаками на козлах, и только две коляски. Одна закрытая, другая – с откинутым верхом; в ней сидела хорошо одетая дама и офицер янки. У Скарлетт резко перехватило дыхание при виде военной формы. Хоть Питти и писала им, что в Атланте расположен гарнизон и улицы полны солдат, все же первый увиденный синий мундир поразил и напугал ее. Довольно трудно было убедить себя, что война окончена и что мужчина этот не собирается ее преследовать, грабить или оскорблять.

Относительное безлюдье у поезда заставило ее вернуться памятью в то утро 1862 года, когда она приехала в Атланту – молодая вдова, закутанная в креп и одичавшая от скуки. Тогда все это пространство было просто забито фургонами, колясками, санитарными каретами, шум стоял страшный – кучера переругивались и кляли все на свете, пассажиры и встречающие окликали друг друга, приветствовали друзей. Она вздохнула по легкомысленному возбуждению тех военных дней, а потом еще раз вздохнула при мысли о пешей прогулке до дома тети Питти. Правда, она все же надеялась, что на Персиковой улице может встретиться кто-нибудь из знакомых и их подвезут.

Пока она стояла, озираясь по сторонам, к ним подкатила закрытая карета, светлокожий негр средних лет свесился с козел и спросил:

– Карету, леди? Два куска в любой конец Ланты.

Мамми пронзила его уничтожающим взглядом.

– А, наемный экипаж! – пробубнила она. – Ниггер, ты знаешь, кто мы такие?

Мамми принадлежала к сельским неграм, но она не всегда была сельчанкой и знала, что ни одна порядочная женщина не сядет в наемный экипаж – особенно в закрытую карету – без эскорта из мужских представителей своей семьи. Даже присутствие негритянки-прислужницы не удовлетворяло требованиям приличий. Она бросила на Скарлетт грозный взгляд, поскольку видела, что ей хочется сесть в карету.

– Пошли отсюда, мисс Скарлетт! Наемный экипаж и вольный ниггер на козлах! Да уж, хорошенькое сочетание.

– Никакой я не вольный ниггер! – заявил кучер с горячностью. – Я принадлежу старой мисс Тэлбот, это ее карета, а я езжу, чтобы заработать денег для нас.

– Что это за мисс Тэлбот?

– Мисс Сюзанна Тэлбот из Милледжвилла. Мы переехали сюда после того, как старого мистера убили.

– Вы ее знаете, мисс Скарлетт?

– Нет, – ответила с сожалением Скарлетт. – Я очень мало кого знаю из Милледжвилла.

– Тогда мы идем пешком, – сурово изрекла Мамми. – Кати дальше, ниггер.

Мамми подхватила ковровый саквояж, в который были сложены новое бархатное платье, шляпка и ночная рубашка Скарлетт, пристроила под мышку аккуратно перевязанный узелок с собственными вещичками и погнала Скарлетт через широко раскинувшееся пространство мокрой золы. И хотя Скарлетт предпочла бы, конечно, ехать, она не стала спорить по этому поводу, не желая никаких разногласий с Мамми. Со вчерашнего дня, с того самого момента, когда Мамми застала ее с бархатными шторами, ее страж, судя по выражению глаз, находился в состоянии повышенной боевой готовности, что совсем не нравилось Скарлетт. Это предвещало большие трудности при попытке к бегству, и в намерения Скарлетт не входило волновать воинственную кровь Мамми без абсолютной к тому необходимости.

Пока они пробирались узкой пешеходной дорожкой по направлению к Персиковой, Скарлетт все больше овладевало уныние и печаль: Атланта пребывала в запустении и сильно отличалась от воспоминаний. Они прошли мимо бывшего отеля «Атланта», где раньше жил дядя Генри и останавливался Ретт Батлер. От элегантной гостиницы остался только каркас, часть почерневших стен. Пакгаузы, тянувшиеся вдоль путей на четверть мили и хранившие многие тонны военного снаряжения, не подлежали восстановлению; прямоугольные дыры фундаментов под свинцово-серым небом наводили безнадежную тоску. Лишенные строя складов и вагонных депо, поднимавшихся по обеим сторонам полотна, рельсы казались оголенными, бесстыдно выставленными напоказ. Где-то среди этих руин, неотличимые от других, лежали развалины ее собственного склада, доставшегося ей в наследство от Чарлза. Дядя Генри внес за нее прошлогодний налог. Надо будет вернуть ему эти деньги. Еще одна забота на ее шею.

Когда они завернули за угол, на Персиковую, и Скарлетт посмотрела в сторону Пяти Углов, она вскрикнула от потрясения. Вопреки всему, что рассказывал ей Фрэнк Кеннеди про сожженный дотла город, она не могла представить себе картины столь полного разрушения. Сознание упорно хранило прежний облик любимого города: деловые здания лепятся друг к другу и свободно стоят прекрасные особняки. Но Персиковая улица, на которую она сейчас глядела, вовсе лишена была признаков жилья и вообще каких-либо ориентиров; перед ней лежало совершенно незнакомое место, где она никогда не бывала раньше. Эта грязная улица, по которой она тысячу раз проезжала во время войны; страшная улица, вдоль которой однажды во время осады она летела сломя голову, подгоняемая воем рвущихся вокруг снарядов; улица, которую в последний раз она видела в горячке, спешке и муках отступления, – эта улица выглядела сейчас такой чужой – хоть плачь!

Правда, за этот год, после ухода Шермана из пылающего города и после возвращения конфедератов, возникло довольно много новых зданий, но в районе Пяти Углов все еще лежали обширные пустыри, заросшие камышом и бурьяном и заваленные кучами битого, покрытого копотью кирпича. Виднелись остатки зданий, которые она помнила; теперь это были пустые кирпичные коробки без крыш, с зияющими провалами окон и одиноко торчащими трубами. Кое-где на глаза попадались знакомые магазинчики – они выжили за счет кладки и теперь были подлатаны и восстановлены, яркие пятна нового кирпича выделялись на смазанном фоне старых стен. На фасадах новых магазинов и в окнах новых контор красовались имена владельцев; среди них были хорошо ей знакомые люди, но гораздо чаще попадались вовсе неизвестные, особенно врачи, адвокаты, торговцы хлопком. Когда-то она знала в Атланте практически всех и каждого, поэтому вид множества вывесок с чужими именами подействовал на нее угнетающе. Но новые здания, растущие вдоль всей улицы, порадовали.

Да тут их дюжины, и некоторые даже в три этажа высотой! Стройка шла повсюду, и, пока она стояла, присматриваясь к улице, стараясь приспособиться сознанием к новой Атланте, она услышала и веселый перестук молотков, и визг пилы, приметила поднимающиеся леса и людей, карабкающихся по ним с лотками кирпича на плечах. Она смотрела на улицу, которую так любила, и глаза у нее немного затуманились.

«Тебя сожгли, – думала она, – тебя сровняли с землей, но не смогли уничтожить. Ты вырастешь опять и будешь такая же большая, красивая и тенистая, какой была для нас всегда!»

Идя по Персиковой улице, с топающей по пятам вперевалку Мамми, Скарлетт скоро обнаружила, что тротуары так же запружены народом, как было в разгар войны, и воскресающему городу свойственна та самая атмосфера стремительности, суеты и спешки, от которой в ней зазвенела и запела каждая жилочка еще в самый первый приезд к тете Питти. Кажется, и повозок, вязнущих в глубоких колдобинах, теперь не меньше, чем тогда, разве что нет санитарных карет конфедератов. Много лошадей и мулов топчутся у коновязи перед деревянными навесами магазинов и лавчонок. Но, хоть народу было и густо, знакомых лиц Скарлетт не приметила – как и знакомых имен на вывесках над головой. Новые люди, много грубых, неотесанных мужчин и вызывающе одетых женщин. На улице черно от праздных негров: одни стояли прислонясь к стенам, другие сидели на бровке тротуара, наблюдая за экипажами и колясками с наивным восторгом детей, которым показывают цирковой парад-алле.

– Вот они, вольные деревенские негры, – бурчала Мамми. – Приличной кареты в жизни не видали. Да еще и наглые.

Действительно, наглые, признала Скарлетт, поскольку они пялились на нее самым дерзким образом, но она тут же про них забыла, переживая новое потрясение при виде синих мундиров. Город, похоже, битком набит военными янки – были и верховые, и пешие, и в армейских фургонах, и просто болтались по улице, вываливаясь на шатких ногах из баров.

«Никогда я к ним не привыкну, – подумала Скарлетт, сжимая кулачки. – Никогда!» И бросила через плечо:

– Живее, Мамми! Давай выбираться из этой толпы.

– Вот только очищу себе дорогу от этой черной швали, – громко сказала Мамми и замахнулась саквояжем на молодого здоровяка, маявшегося от безделья прямо у нее на пути. Тот резво отпрыгнул в сторону. – Не нравится мне этот город, мисс Скарлетт, – продолжала Мамми. – Тут полно янки и дешевого вольного сброда.

– Дальше будет лучше, где не так людно. Вот пройдем Пять Углов, и другое дело.

Они перебрались через Декатур-стрит по скользким камням, служившим мостом в глубокой грязи, и пошли дальше вверх по Персиковой; толпа заметно поредела. Вот и капелла Уэсли, где Скарлетт отсиживалась, восстанавливая дыхание, в тот день, в 1864 году, когда бегала за доктором Мидом. Скарлетт взглянула на часовню и издала смешок, короткий и мрачный. Мамми быстро и подозрительно окинула взглядом свою подопечную, спрашивая глазами, но ее любопытство не было удовлетворено. Скарлетт вспомнила с презрением, какой ужас обуревал ее в тот день. У нее ноги подкашивались от страха, хотелось припасть к земле и ползти ползком, на нее напала омерзительная слабость, она была запугана до безобразия приходом янки и близким уже появлением на свет малыша Бо. Сейчас она недоумевала, чего она так боялась. Вся тряслась, как ребенок, от громкого шума. И каким же она была ребенком, если решила, что янки, пальба и поражение – это и есть самое худшее, что могло случиться с нею в жизни. Как это все мелко и незначительно рядом со смертью Эллен, сумеречным состоянием Джералда, рядом с голодом и холодом, когда живешь словно в кошмарном сне, чувствуя свою полную беззащитность. Как легко сейчас быть храброй перед лицом армии завоевателей! Но как трудно противостоять опасности, угрожающей «Таре». Нет, больше она никогда и ничего не будет бояться – кроме нищеты.

К ним приближалась закрытая карета, ехавшая тоже вверх по Персиковой, и Скарлетт встала на бровку, желая увидеть, кто там сидит, – вдруг они знакомы? Все же до дома тети Питти еще несколько кварталов. Как только карета поравнялась с ними, они с Мамми наклонились вперед, Скарлетт изобразила приветливую улыбку и собралась было окликнуть пассажира; в этот момент в окошке показалась женская головка – чересчур яркие, огненно-красные волосы под прелестной меховой шапочкой. Скарлетт отпрянула. На лицах отразилось взаимное узнавание. Это была Красотка Уотлинг. Скарлетт увидела мельком неприязненно раздутые ноздри, и голова исчезла. Странно: именно Красотка оказалась первым знакомым лицом, встреченным ею в Атланте.

– Кто такая? – подозрительно осведомилась Мамми. – Она вас знает, а не поклонилась. Никогда в жизни не видела волос такого цвета. Даже у Тарлтонов. Выглядит будто… будто крашеная!

– Так и есть, – коротко ответила Скарлетт, убыстряя шаг.

– А вы ее знаете, эту крашеную? Я вас спрашиваю, кто она.

– Дурная женщина, и даю тебе слово, я с ней незнакома, так что замолчи.

– Господь всемогущий! – выдохнула Мамми и, открыв рот, уставилась со страстным любопытством на карету.

Она не видела профессиональных проституток с тех пор, как уехала вместе с Эллен из Саванны, а было это двадцать лет назад, и теперь ужасно жалела, что не рассмотрела Красотку как следует.

– А расфуфырена как, и карета при ней прекрасная, и кучер, – бухтела Мамми. – Не понять мне, о чем там Господь Бог думает, если допускает, чтобы дурные женщины прямо сверкали, на манер вон той, а порядочные чтоб голодали и ходили почти что разутые.

– Господь давно и думать о нас забыл, – жестко сказала Скарлетт. – И не говори мне, что мама в гробу переворачивается от моих речей.

Ей хотелось ощутить свое превосходство и добродетельность рядом с Красоткой, но не получалось. Если ее планы осуществятся, она попадет в то же положение, что и Красотка, причем на содержание к тому же самому мужчине. О своем решении она ни капельки не сожалела, и все же, увидев дело в истинном свете, пришла в замешательство. «Не буду сейчас об этом думать», – сказала она себе и зашагала быстрее.

Они миновали участок, где стоял дом Мидов – от него осталась лишь пара одиноких каменных ступеней и дорожка, ведущая в никуда. На месте дома Уайтингов была голая земля. Ни камней фундамента, ни даже кирпичной печной трубы. Зато виднелись следы телег, на которых это все увозили. Кирпичный дом Элсингов устоял, теперь у него была новая крыша и новый второй этаж. Дом Боннела, кое-как подлатанный, крытый неструганым горбылем вместо гонта, ухитрялся тем не менее производить впечатление обитаемого, при всей своей непрезентабельной наружности. Но ни в одном доме не видно было ни лица в окне, ни человека на крыльце. И Скарлетт была этому рада: сейчас ее не тянуло на разговоры. Вот показалась и новая шиферная крыша теткиного дома, и знакомые красные кирпичные стены. У Скарлетт забилось сердце. Как хорошо со стороны Бога, что не дал сровнять с землей этот дом, а то бы его уже не восстановить. Со двора выходил дядя Питер, на руке у него висела корзинка для покупок. Увидев, что по тротуару семенят Скарлетт и Мамми, он засиял всей своей черной физиономией.

«До чего ж я рада его видеть, так бы расцеловала старого дурака!» – весело подумала Скарлетт и крикнула:

– Беги скорей за тетиной обморочной бутылкой, Питер: это и правда я!

В этот вечер на ужин у тети Питти были поданы неизбежная мамалыга и тушеный горох, и, поедая это, Скарлетт дала себе зарок: когда у нее будут деньги, эти два блюда ни в коем случае не появятся у нее на столе. И не важно, какой ценой, но деньги она достанет, причем больше, чем нужно для уплаты налогов на «Тару». Наступит день, и она будет купаться в деньгах, даже если придется для этого совершить убийство.

В теплом свете лампы в столовой она спросила тетю Питти насчет ее финансовых дел, боясь надеяться и все же надеясь, что семья Чарлза способна ссудить ей необходимую сумму. Вопросы были не слишком тактичные, но Питти, пребывая в несказанном удовольствии, что может поговорить с кем-то из членов своей семьи, даже и не заметила, что ее спрашивают как-то уж очень напрямик. Заливаясь слезами, она пустилась в подробное изложение своих несчастий. Она и знать не знала, куда девались ее фермы, городская собственность и деньги, – все просто улетучилось. По крайней мере, так сказал ей братец Генри. Он был не в состоянии платить налоги на ее владения. Все пропало, кроме дома, в котором она живет, и Питти не перестает думать о том, что дом этот никогда не принадлежал ей, что это совместная собственность Мелани и Скарлетт. Брат Генри просто платит налоги за этот дом. Он выдает ей каждый месяц какую-то малость на жизнь, и она вынуждена брать, хотя это очень унизительно.

– Братец Генри говорит, что не знает, как он будет сводить концы с концами, при его-то нагрузках, да еще налоги такие высокие, но он, конечно, лжет, у него наверняка сундуки денег, он просто не хочет давать мне много.

Скарлетт знала, что дядя Генри не лжет. Те несколько писем, что она получила от него в связи с собственностью Чарлза, ясно показывали положение дел. Старый законник боролся изо всех сил, чтобы спасти дом и хоть часть собственности в нижнем городе, где были склады, чтобы у Скарлетт с Уэйдом осталось что-нибудь после разрухи. Скарлетт знала, что он идет на большие жертвы, внося за нее налоговые сборы.

«Нет у него никаких денег, – подумала Скарлетт уныло. – Что ж, вычеркиваем его и тетю Питти из моего списка. Больше никого не остается, только Ретт. Придется мне пойти на это. Я должна это сделать. Я только думать об этом сейчас не должна… Надо мне вывести ее на разговор о Ретте и как бы случайно подкинуть ей идею пригласить его к нам завтра утром».

Она улыбнулась и слегка сжала пухлые ладошки тети Питти:

– Дорогая тетечка, давайте не будем больше говорить о таких вещах, как деньги. Из-за них одни огорчения. Забудем о них и поговорим о приятном. Вы должны рассказать мне все новости о наших друзьях. Как поживает миссис Мерривезер, как Мейбл? Я слышала, маленький креол вернулся к Мейбл, жив и здоров. А что Элсинги, доктор Мид и его жена?

Питтипэт повеселела от перемены темы, ее детское личико перестало кривиться от слез. Она дала детальные отчеты обо всех соседях – что они делают, что носят, чем питаются и о чем думают. Она рассказала с оттенком ужаса в голосе, что, перед тем как Рене Пикар вернулся с войны, миссис Мерривезер и ее дочь сводили концы с концами, занявшись кондитерским делом: они пекли пироги и продавали их солдатам янки. Представляешь?! Бывало, что на заднем дворе у Мерривезеров стояло до двух дюжин янки в ожидании, пока пироги испекутся. Теперь, когда Рене дома, он каждый день гоняет старый фургон в лагерь к янки и продает им бисквиты и пироги, а раскрошенные бисквиты достаются солдатам. Миссис Мерривезер говорит, что вот соберет еще немного денег и откроет кондитерскую в нижнем городе. Питти не хотела бы ее осуждать, но все-таки в этом что-то такое… что до нее самой, сказала Питтипэт, она скорее умерла бы с голоду, чем заниматься коммерцией с янки. У нее принцип бросать уничижительный взгляд на всякого солдата, который ей встретится на улице, и переходить на другую сторону с самым оскорбительным видом, на какой только она способна. Правда, добавила она, это очень неудобно в дождливую погоду. Скарлетт пришла к выводу, что для мисс Питтипэт не существует жертвы, которую она не могла бы принести во имя Конфедерации, включая даже риск запачкать туфли в грязи и идти дальше в мокрой обуви.

Миссис Мид с доктором лишились дома, когда янки подожгли город, но у них и денег нет, и душа не лежит отстраиваться заново, когда Фила и Дарси уже нет с ними – оба погибли. Миссис Мид говорит, ей вообще не нужен дом. Что это за дом – без детей и внуков? Они остались совсем одни и ушли жить к Элсингам, которые восстановили поврежденную часть своего дома. Мистер и миссис Уайтинг тоже у них имеют комнату, и миссис Боннел поговаривает о том, чтобы перебраться к ним, если ей повезет и удастся сдать свой домишко одному офицеру янки с семьей.

– Но как же они там все умещаются? – воскликнула Скарлетт. – Там же миссис Элсинг, Фанни, Хью…

– Миссис Элсинг с Фанни ночуют в гостиной, а Хью – на чердаке, – пояснила Питти, знавшая досконально домашние дела всех своих друзей. – Моя дорогая, мне страшно не хочется говорить тебе это, но миссис Элсинг называет их знаешь как? «Выгодные гости», вот как! – Тут Питти понизила голос: – На самом деле они просто снимают у нее жилье. Жильцы они, понимаешь? Миссис Элсинг управляет пансионом! Разве не ужасно?!

– Я думаю, это прекрасно, – довольно сухо ответила Скарлетт. – Жаль только, что у нас в «Таре» последний год были бесплатные жильцы, а не «выгодные гости». Может быть, мы не докатились бы до такой бедности.

– Скарлетт, как ты можешь говорить подобные вещи! Твоя несчастная мать, должно быть, в гробу переворачивается от одной только мысли, чтобы люди платили деньги за гостеприимство «Тары»! Конечно, миссис Элсинг просто вынуждена так поступать, потому что, пока она брала работу белошвейки, а Фанни расписывала фарфор, а Хью зарабатывал какую-то мелочь разноской дров по домам, им никак не удавалось сводить концы с концами. Вообрази: наш милый Хью вынужден разносить дрова! А мог бы стать прекрасным адвокатом. Мне остается только оплакивать участь наших мальчиков…

Скарлетт представила себе ряды хлопчатника под раскаленным медным солнцем «Тары», ощутила рукоятки плуга в своих непривычных, стертых в кровь ладонях, вспомнила, как ломит спину от бесконечных наклонов к коробочкам, и решила, что Хью Элсинг не заслуживает особого сочувствия. А эта наивная старая дура Питти, несмотря на полную разруху вокруг, сидит себе в тепле и уюте!

– Если ему не нравится носить дрова, отчего ж не заняться адвокатской практикой? Или в Атланте не осталось работы адвокатам?

– О, дорогая, осталось, и много, даже прибавилось! Практически каждый с кем-то судится. Все ведь сгорело, и границы владений в том числе, никто не знает в точности, где его земля начинается и где кончается. Но судебными тяжбами денег не добудешь, потому что денег нет ни у кого. Вот Хью и зарабатывает разноской… Ой, чуть не забыла. Я тебе писала? У Фанни Элсинг завтра вечером свадьба, и тебя тоже, конечно, ждут. Миссис Элсинг очень обрадуется, узнав, что ты в городе. Я надеюсь, у тебя есть еще что-нибудь надеть, кроме этого. Нет, это очень миленькое платье, дорогая моя, но… все-таки видно, что оно чуточку… поношено. О, у тебя есть красивый наряд? Как я рада, ведь это будет первая настоящая свадьба у нас в Атланте с тех пор, как город пал. Пирожные, вино, потом танцы, хотя я не понимаю, как Элсинги все это осилят. Все же они очень бедны.

– Как же получилось, что Фанни Элсинг выходит замуж? Я считала, что после гибели Далласа Маклюра в Геттисбурге…

– Дорогая, ты не должна осуждать Фанни. Никто сейчас не хранит верность покойным, как ты нашему бедному Чарли. Дай-ка вспомнить. Как же его зовут? Никогда не запоминаю имена – просто Том такой-то. Я хорошо знала его мать, мы вместе ходили в женский институт Лагранжа. Она была Томлинсон из Лагранжа, а мать ее была… Дай бог памяти… Перкинс? Паркинс? Паркинсон! Точно. Из Спарты. Очень хорошая семья, но в то же время… Ладно, я знаю, что не следовало бы этого говорить, но я не понимаю, как Фанни может заставить себя выйти за него!

– Он что, пьет или…

– Господи, нет, конечно! У него превосходный характер, но, видишь ли, он был ранен, тяжело, разрывным снарядом, и что-то у него сделалось с ногами. Ноги у него… такие, в общем… Ненавижу это слово, никогда его не употребляю, но он ходит раскорякой. Из-за этого у него ужасно вульгарный вид при ходьбе. Да, красавцем его не назовешь. Не понимаю, почему она за него выходит!

– Надо же девушкам выходить за кого-то.

– Вот уж действительно! – фыркнула Питти и сморщила нос. – Мне почему-то не надо было.

– Ну, полно, дорогая. Я не вас имела в виду. Все знают, как вы были популярны, да и до сих пор! Пожалуйста – старый судья Карлтон все время строил вам глазки, пока я…

– Ох, Скарлетт, ш-ш-ш! Старый глупец! – Питти хихикнула, хорошее настроение восстановилось. – Все же Фанни пользовалась большим успехом, она могла бы сделать партию получше. Не верю я, что она любит этого Тома, как его там. И не думаю, что она очень уж переживала из-за покойного Далласа Маклюра, но она ведь не как ты. Это ты, милочка, по-прежнему остаешься верна бедному Чарли, хотя могла бы сто раз замуж выскочить. Мы с Мелли часто говорили, как ты чтишь его память, это пусть кто угодно другой называет тебя бессердечной кокеткой.

Скарлетт пропустила мимо ушей это бестактное доверительное сообщение и продолжала искусно переводить Питти с одного знакомого на другого, сгорая от лихорадочного нетерпения начать, наконец, разговор о Ретте Батлере. Но ей никак нельзя было спрашивать о нем напрямую, тем более едва порог переступив. От этого мысли Питти могли потечь в направлении, которого лучше не касаться. Еще будет достаточно времени, чтобы у Питти поднялись подозрения – если Ретт откажется жениться.

А тетя Питти все сыпала словами, довольная, как ребенок, что есть кому рассказать. Дела в Атланте, по ее мнению, хуже некуда, и все благодаря подлости республиканцев. Ужас, что творят, и конца их деяниям не видно, а что хуже всего, так это как старательно они забивают головы бедняжкам неграм своими идеями.

– Моя дорогая, они хотят разрешить черным голосовать! Нет, ты слышала что-нибудь глупее? Хотя… я прямо и не знаю… ведь если подумать, то у нашего Питера куда больше здравого смысла, чем у любого республиканца, и манеры гораздо лучше, да только Питер слишком хорошо воспитан, чтобы хотеть голосовать. Но сама идея так подействовала на негров, что они просто помешались. И некоторые ведут себя очень нагло. Ты уже не можешь быть спокойна за свою жизнь после наступления темноты, и даже средь бела дня они пихают дам с тротуара в грязь. А если найдется джентльмен и будет протестовать, его хватают и… Моя дорога-ая! Я не говорила тебе, что капитан Батлер сидит в тюрьме?

– Ретт Батлер?

И хоть новость была поразительна, Скарлетт все равно возблагодарила в душе тетю Питти, что избавила ее от необходимости самой вплести в разговор его имя.

– Ну да, правда! – От возбуждения щечки Питти сделались пунцовыми, и она выпрямилась на стуле. – Вот в этот самый момент он находится в тюрьме за убийство негра, и его могут повесить! Вообрази: повесить капитана Батлера!

Скарлетт как-то болезненно охнула, дыхание перехватило, она только и могла, что молча таращиться на старую толстушку, которая даже и не скрывала удовольствия, наблюдая эффект, произведенный ее заявлением.

– У них нет пока доказательств, но кто-то убил негра, который оскорбил белую женщину. И янки очень расстроены, поскольку за недавнее время убито много наглых негров. Нельзя доказать, что причастен капитан Батлер, но им нужен кто-то в качестве примера – так говорит доктор Мид. Доктор сказал, что, если они таки повесят его, это будет с их стороны первый добрый и честный поступок, но я… Нет, не знаю… Подумать только, капитан Батлер был здесь всего неделю назад, привез мне в подарок чудненькую перепелочку[1] и справлялся о тебе. Боится, что обидел тебя, еще когда шла осада, и что ты никогда его не простишь.

– И долго ему сидеть в тюрьме?

– Никто не знает. Может быть, до дня казни, но может и так быть, что они окажутся не в состоянии приписать ему это убийство. Однако мне представляется, что янки не будут утруждаться и выяснять, виновны люди или нет, им лишь бы повесить кого-нибудь. Они сейчас очень встревожены, – Питти понизила голос, – насчет ку-клукс-клана. У вас есть клан, в вашем графстве? Дорогая моя, я уверена, что должен быть, Эшли просто не говорит ничего, чтобы вы, девочки, не волновались. О клане вообще не говорят. Они устраивают рейды по ночам, одетые с головой в белое, как призраки, ищут саквояжников, которые наживаются на людских бедствиях, и негров, которые обнаглели. Иногда просто пугают и предупреждают, чтоб уехали из Атланты, но если они не слушаются, то их бьют кнутом, а то и… – Питти перешла на шепот, – да, таких иногда убивают и оставляют на видном месте, где их легко найти, а сверху карточка ку-клукс-клана… Янки очень злы и хотят найти кого-нибудь для примера – в общем, козла отпущения… Но Хью Элсинг говорил мне, он не думает, что повесят капитана Батлера. Потому что янки считают, что ему известно, где деньги, просто он не хочет сказать. Они стараются заставить его заговорить.

– Деньги?

– А ты не знаешь? Разве я тебе не писала? Моя дорогая, да ты совсем похоронила себя в «Таре»! Город весь гудел, когда капитан Батлер вернулся в карете, с прекрасной лошадью, денег – полны карманы, и это в то время, когда никто из нас не знал, где и на что добыть продуктов на следующую еду. Всякий придет в ярость, согласись, если заядлый спекулянт, который всегда говорил гадости про Конфедерацию, имеет так много денег, а мы все бедствуем. Всем загорелось узнать, как он ухитрился спасти свои деньги, но никому не хватило храбрости спросить у него – кроме меня, а он просто засмеялся и сказал: «Разумеется, нечестным путем, можете быть уверены». Ты ведь знаешь, как трудно добиться от него вразумительного ответа.

– Он наживался на блокаде, и это совершенно очевидно.

– Конечно, солнышко, но только это всего лишь капля в море по сравнению с тем, что этот человек действительно имеет. Все, в том числе и янки, уверены, что у него где-то припрятаны миллионы долларов золотом, принадлежащие правительству Конфедерации.

– Миллионы… золотом?

– Сама подумай, солнышко, куда ушло все золото Конфедерации? У кого-то ведь оно должно быть, и один из них определенно капитан Батлер. Янки считали, что это президент Дэвис прихватил его с собой, когда собирался уйти через Ричмонд. Но – беднягу арестовали, а у него едва ли наскреблось несколько центов. Так что, когда война закончилась, в казне денег не оказалось, и все думают на контрабандистов: захватили и помалкивают.

– Миллионы – в золоте! А как же?..

– Разве капитан Батлер не брал хлопок тысячами тюков и не переправлял в Англию и в Нассау для продажи в пользу Конфедерации? – торжествующе произнесла тетя Питти. – Не только собственный свой хлопок, но и правительственный. А ты знаешь, какие доходы приносил хлопок во время войны! Цены – сколько запросишь! Он был свободный агент, действующий в интересах правительства, и предполагалось, что он продает хлопок, а на эти деньги закупает для нас оружие. Ну и вот, а когда блокада слишком ужесточилась, провозить оружие стало невозможно. В любом случае он не смог бы потратить и сотой доли хлопковых денег, так что капитан Батлер и прочие контрабандисты просто поместили миллионы долларов в английские банки до той поры, пока не прекратятся блокадные строгости. Ты ведь не станешь утверждать, что они делали вклады на счет Конфедерации? Они вносили деньги на собственное имя, и золото до сих пор где-то там… После капитуляции все только об этом и говорят, и контрабандистов этих блокадных осуждают очень сурово. А когда янки арестовали капитана Батлера за убийство негра, до них, должно быть, тоже дошла эта молва, вот они и добиваются от него, чтобы сказал им, где деньги. Видишь ли, все фонды Конфедерации принадлежат теперь янки – во всяком случае, сами янки так думают. Но капитан Батлер говорит, что он знать ничего не знает… Доктор Мид говорит, они просто обязаны его повесить, правда, виселица – это слишком хорошо для такого вора и рвача… Господи, да что это с тобой? Тебе плохо? Я расстроила тебя такими разговорами? Я помню, он был когда-то твоим кавалером, но мне казалось, ты порвала с ним давным-давно. Лично я никогда его не одобряла, проходимца этакого…

– Он мне вовсе не друг, – с усилием выговорила Скарлетт. – Мы поссорились во время осады, после вашего отъезда в Мейкон. А где… где он находится?

– В пожарном депо, около городского сквера.

– В пожарном депо?

– Ну да! – Питтипэт согнулась от смеха. – У янки теперь там военная тюрьма. Они разбили лагерь вокруг ратуши в сквере, а депо в самом конце улицы, вот там и держат капитана Батлера. Да, Скарлетт, я вчера услышала презабавную историю про него. Не помню, кто мне рассказал. Ну, не важно. Ты же помнишь, как он всегда был ухожен, вылощен просто, настоящий денди, – а тут его держат в депо и не дают помыться, а он настаивает, что должен принимать ванну каждый день. И вот, представь, выводят они его из камеры в сквер. А там такая длинная поилка для лошадей, в ней целый полк мылся, в одной воде! И ему говорят, что он тоже может тут помыться, а он отвечает: нет, он предпочитает не смешивать свою собственную грязь южанина с грязью янки, а они…

Веселый лепет все журчал и журчал, Скарлетт слышала, но не слушала. В голове у нее отложились две идеи: что у Ретта гораздо больше денег, чем она могла надеяться, и что он в тюрьме. Тот факт, что он сидит в тюрьме и, вполне возможно, кончится все виселицей, некоторым образом менял дело, в смысле – задача выглядела проще, а перспективы – блистательными. Она не слишком переживала по поводу того, что его могут повесить. Ее так отчаянно прижала нужда, что все остальное вообще не имело значения, тем более какой конец приготовила Ретту судьба. Кроме того, она разделяла мнение доктора Мида, что виселица – это еще слишком хорошо для него. Да любой мужчина заслуживал бы болтаться на виселице, если бы бросил женщину в затруднительном положении, одну, среди ночи, между двумя армиями – и все из-за какой-то прихоти! Приспичило ему, видите ли, идти сражаться за Правое Дело, уже, кстати, проигранное!.. Вот бы ухитриться женить его на себе, пока он в тюрьме. Тогда все эти миллионы перешли бы к ней, к ней одной – если его казнят. А если брак исключается, то, может быть, ей удастся получить у него заем, пообещав выйти за него замуж после освобождения или пообещав… Ох, да что угодно можно наобещать! И если его повесят, то для нее день расчета не наступит никогда!

Ее воображение воспламенилось мыслью стать вдовой по милости благодетельного вмешательства правительства янки. Миллионы золотом! Да на эти деньги она смогла бы восстановить «Тару», нанять работников и целые мили засадить хлопчатником. И чудесно бы одевалась, и ела бы что захочется. И Сьюлен с Кэррин тоже. И Уэйда кормили бы хорошо, как и полагается кормить детей, чтобы впалые щечки опять стали пухленькими и румяными; у него была бы теплая одежда, гувернантка, учитель, а впоследствии университет. А то вырастет босоногим невеждой, как крекер. Папу наблюдал бы хороший врач, а для Эшли – чего только она не сделала бы для Эшли!

Монолог Питтипэт прервался неожиданно, полувопросом:

– Да, Мамми?

Вернувшись с неба на землю, Скарлетт увидела Мамми: она стояла в дверях, руки сложены под фартуком, глаза настороже, так и стараются проникнуть насквозь. Скарлетт прикинула, давно ли она там стоит и много ли успела услышать и заприметить. Судя по блеску в старческих глазах – все.

– У мисс Скарлетт усталый вид. Не пора ли ей в постель? – Мамми не спрашивала, она утверждала.

– Да, я устала, – вздохнула Скарлетт, поднимаясь и заготавливая специально для Мамми по-детски беспомощную мордашку. – И боюсь, не подхватила ли вдобавок простуду. Тетя Питти, вы не возражаете, если я завтра отлежусь немного и не пойду с вами наносить визиты? Для визитов у меня еще будет время, но я очень хочу попасть завтра вечером на свадьбу к Фанни. А если моя простуда разыграется, я не смогу пойти. Денек в постели будет для меня самым лучшим лекарством!

Мамми потрогала руки Скарлетт, внимательно к ней присмотрелась; подозрительность сменилась легким беспокойством. У Скарлетт определенно был больной вид. Возбуждение, вызванное мечтами, быстро прошло, оставив ее бледной и дрожащей.

– Деточка моя, у вас ручки как лед. Ложитесь-ка вы в постель, а я заварю вам травяного чая и принесу горячий кирпич, к ногам устрою, вот и станет вам получше.

– Вот ведь голова какая безмозглая, – причитала пухленькая старая леди, выбираясь из своего кресла и похлопывая Скарлетт по плечам. – Болтаю и болтаю, а о тебе и не подумала. Душенька, тебе надо завтра весь день провести в постели, отдохнуть и поправиться, а мы с тобой вволю посплетничаем. Ах, боже мой, нет, не получится! Я не смогу побыть с тобой. Завтра я обещала посидеть с миссис Боннел. Она слегла с гриппом, и кухарка ее тоже. Мамми, как я рада, что ты здесь. Утром ты должна пойти к ним со мной и помочь.

Мамми заторопила Скарлетт наверх, бормоча что-то возмущенно по поводу холодных рук и легких туфелек, Скарлетт при этом выглядела слабой, вялой и покорной, будучи в душе очень довольна таким оборотом дела. Если только ей удастся усыпить подозрения Мамми и спровадить ее утром из дому, тогда все будет хорошо. Тогда она сможет пойти к янки в тюрьму и повидать Ретта. Пока она поднималась по лестнице, откуда-то издалека донесся глухой раскат грома. Как похоже на осадную канонаду. Скарлетт вся покрылась мурашками. Звуки грозы теперь навсегда будут связаны для нее с обстрелами и войной.

Глава 34

Утром проглянуло солнце. Светило оно, правда, с перебоями: холодный сильный ветер быстро гнал по небу темные рваные облака, по временам закрывая его сияющий лик. Ветер дребезжал оконными рамами, тихонько подвывал где-то в коридорах. Скарлетт воздала короткую благодарственную молитву, что хоть дождь прекратился. Он хлестал всю ночь, она от этого и проснулась, а потом лежала без сна, вслушиваясь в дождь и понимая, что это конец ее бархатному платью и шляпке. Но теперь, ловя летучие проблески солнца, она воспрянула духом. Ей стоило большого труда валяться в постели, изображать томность и старательно чихать, пока тетя Питти с Мамми и Питером не вышли из дому, направляясь к миссис Боннел. Когда же наконец захлопнулась со стуком калитка и в доме осталась только кухарка, напевавшая у себя на кухне, Скарлетт выпрыгнула из постели и сняла с крючков свои новые одежды.

Сон освежил ее и придал сил, а из холодного, твердого ядра, таившегося на дне души, она черпала отвагу. Перспектива схватки на сообразительность с мужчиной – с любым мужчиной – ее возбуждала всегда, это была ее стихия, ее конек. И то, что после многих месяцев обескураживающей, безрезультатной борьбы неизвестно с кем и с чем ей будет, наконец, противостоять реальный противник, кого она может выбить из седла ценой собственных усилий, – о, это бодрило необыкновенно!

Одеваться без посторонней помощи было трудно, но она все-таки справилась со всеми тесемками, шнурками и крючочками и, надев шляпку с задорно торчащими перьями, побежала в комнату тети Питти поглядеться в большое зеркало. Как мило она выглядит! Петушиные перья придавали ей озорной и дерзкий вид, а на фоне тускло-зеленого бархата шляпки глаза казались поразительно светлыми и блистали, как изумруды. А платье – нет слов! Такое богатое, пышное и вместе с тем очень достойное! Великолепное ощущение – опять надеть нарядное новое платье! А как приятно сознавать, что ты ужасно хорошенькая и притягательная! Она импульсивно наклонилась вперед и поцеловала свое отражение в зеркале, а потом засмеялась над собственной глупостью. Она взяла кашемировую шаль Эллен, чтобы закутаться на улице, но старый платок потерял свежесть цвета и не сочетался с мшисто-зеленым бархатом платья, даже придавал ему чуточку потертый вид. Открыв шкаф тети Питти, она достала черную накидку тонкого сукна, надеваемую тетушкой исключительно по воскресным дням, и набросила себе на плечи. В проколотые ушки легко скользнули бриллиантовые серьги, которые она взяла с собой из «Тары». Откинув голову, она оценила эффект. Серьги приятно позвякивали, очень, очень приятно, и Скарлетт подумала, не забыть бы почаще вскидывать голову, когда будет у Ретта. Танцующие сережки всегда манят мужчин, а девушкам прибавляют живости и задора.

Какой стыд, что у тети Питти нет других перчаток, кроме тех, что сейчас на ее пухлых ручках! Ни одна женщина не может почувствовать себя истинной леди, если на ней нет перчаток, но у Скарлетт вообще не было перчаток с тех пор, как она покинула Атланту. За долгие месяцы тяжелого труда в «Таре» руки ее загрубели, и назвать их красивыми теперь никто бы не решился. Ну что ж, с этим ничего не поделать. Она взяла маленькую муфточку тети Питти и спрятала свои голые руки. Скарлетт решила, что только этого мазка и недоставало для совершенной, законченной картины элегантности. Теперь никто не заподозрит, что бедность и нужда дышат ей в спину.

Самое главное, чтобы этого не заподозрил Ретт. Он должен думать, что ею движут нежные чувства, и только.

Осторожно, на цыпочках, она спустилась вниз и вышла из дома, пока кухарка беззаботно горланила на кухне свои песни. Оказавшись за калиткой, она кинулась по Бейкер-стрит, дабы избежать всевидящего ока соседей, а за углом присела на каретный камень напротив сгоревшего дома и стала ждать, не поедет ли какая коляска или фургон, который мог бы ее подвезти. Солнце то скрывалось за торопливо бегущими облаками, то появлялось вновь, заливая улицу обманчиво яркими лучами, не дающими тепла, а ветер заигрывал с кружевами панталон. Было холодно – холоднее, чем она ожидала; Скарлетт вся завернулась в тонкую тетину накидку и нетерпеливо передернула плечами. И вот, когда она уже приготовилась встать и пешком пуститься в дальний путь через весь город в расположение янки, появился изрядно побитый фургон. В нем сидела старуха: под носом табак, лицо, привыкшее к любой погоде, на голове – подобие чепца от солнца. Старый мул едва переставлял ноги. Фургон двигался в направлении ратуши, и хозяйка нехотя взяла с собой Скарлетт. Было очевидно, что бархатное платье, шляпка и меховая муфточка не встретили с ее стороны особого одобрения.

«Она считает меня шлюхой, – подумала Скарлетт. – И может быть, она права».

Когда наконец они добрались до городского сквера и впереди замаячил высокий белый купол ратуши, Скарлетт поблагодарила женщину, спустилась на землю и понаблюдала за удаляющимся фургоном. Осторожно оглядевшись – не видит ли кто, она пощипала себя за щеки, чтобы придать им цвет, и покусала губы – с той же целью. Поправила шляпку, пригладила волосы. Потом внимательно осмотрела площадь. Двухэтажное, сложенное из красного кирпича здание ратуши выжило во время пожара, но вид имело запущенный и обшарпанный. Окружая здание со всех сторон и полностью занимая весь участок, центром которого была ратуша, здесь стояли ряд за рядом армейские палатки, истрепанные и заляпанные ошметками грязи. Повсюду слонялись солдаты янки, и Скарлетт поглядывала на них неуверенно, понемногу теряя свой запал. И как это, интересно, она собиралась отыскивать Ретта во вражеском лагере?

Она поискала взглядом пожарное депо. Широкие ворота под аркой были накрепко закрыты тяжеленным засовом, а по обеим сторонам прохаживались двое часовых. Ретт там, внутри. И что она скажет этим солдатам янки? И что они скажут ей? Она расправила плечи. Уж если она не побоялась убить одного янки, тем более нечего бояться просто поговорить с другим.

С большими предосторожностями она перебралась по камням через грязную дорогу и пошла прямо вперед, пока застегнутый от ветра на все пуговицы караульный не остановил ее.

– В чем дело, мэм?

Странно было слышать здесь немного гнусавый выговор уроженца Среднего Запада, впрочем, вопрос был задан вежливо и уважительно.

– Я хочу видеть одного человека, он заключенный.

– Ну, я не знаю, – сказал караульный и поскреб в затылке. – Тут очень придирчиво относятся к посетителям, а… – Он прервался и вперился глазами в ее лицо. – Боже правый! Только не плачьте, леди! Подойдите вон к посту у штаба и спросите кого-нибудь из офицеров. Вам разрешат повидаться с ним, готов поставить!

Скарлетт, вовсе не имевшая намерения плакать, одарила его сияющей улыбкой. Он обернулся к другому караульному, который медленно вышагивал вдоль своего участка:

– Эгей, Билл! Давай сюда.

Второй часовой, крупный мужчина, закутанный в синюю куртку с поднятым воротником, над которым злодейски торчали черные усы и баки, зашлепал к ним напрямик, по топкой грязи.

– Проводишь леди к штабу.

Скарлетт поблагодарила и пошла следом за часовым.

– Смотрите под ноги, тут лодыжку легко подвернуть, на этих камнях, – проговорил солдат и подал ей руку. – И лучше бы вам поддернуть немного юбки, чтоб не волочились по грязи.

Голос, исходивший из злодейских усов, обладал той же гнусавостью, что и у первого, однако был приятен на слух; в нем чувствовалась доброта, а в руке – твердость и почтительность. Это что ж такое: янки не все сплошь негодяи?

– Очень холодно сегодня, денек явно не для прогулок, – сказал сопровождающий. – Вы издалека приехали?

– О, можно сказать, с другого конца города, – откликнулась Скарлетт, греясь в тепле его голоса.

– Совсем, совсем не та погодка, чтобы дамы выходили из дому, – пожурил он ее. – Тем более грипп гуляет. Ну, вот и пришли. Командный пост, леди. Что случилось?

– Этот дом… В этом доме и помещается ваша штаб-квартира?

Скарлетт смотрела на красивый старый особняк, выходивший фасадом на площадь, и чуть не плакала. В этом доме она так часто бывала на вечерах во время войны. Это был приветливый богатый дом, здесь было хорошо, весело, а сейчас… сейчас над ним полощется большой флаг Соединенных Штатов.

– Так что же случилось?

– Ничего… Просто… Просто я привыкла к людям, которые здесь жили.

– Да, это очень печально. Я думаю, они и сами не узнали бы своего дома, если б увидели. Там внутри все ободрано. А теперь, мэм, ступайте туда и спросите капитана.

Она взошла по ступеням, лаская ладонью поломанные белые перила, и толкнула парадную дверь. В холле было темно и холодно, как в склепе. Дрожащий часовой прижался к дверям, за которыми в лучшие времена была столовая.

– Я хочу видеть капитана, – сказала Скарлетт.

Он отворил дверь, и она вошла – с бьющимся, как у зайца, сердцем и пылающим лицом. В комнате стоял крепкий солдатский дух: табак, дым, кожа ремней, отсыревшая шерсть мундиров, немытые тела. Ей смутно запомнились голые стены с обрывками обоев, на гвоздях – ряды синих курток, плащей и шляп с обвисшими полями, ревущий огонь в камине, посреди комнаты – длинный стол, заваленный бумагами, и группа офицеров: яркие медные пуговицы на синем фоне.

Она проглотила комок в горле и обрела голос. Нельзя допустить, чтобы эти янки почувствовали ее страх. Она должна быть в своей лучшей форме – ей надо выглядеть и быть неотразимо хорошенькой и совершенно не отягощенной заботами молодой особой.

– Капитан?

– Есть такие, – отозвался толстяк в расстегнутом кителе.

– Я хочу видеть заключенного, капитана Ретта Батлера.

– Опять Батлера? – засмеялся толстяк и вынул изо рта изжеванную сигару. – А на него спрос, на этого мужика! Вы ему родственницей приходитесь, мэм?

– Да, я… я его сестра. Он опять засмеялся:

– Я смотрю, сестренок у него полным-полно, одна из вас была тут вчера.

Скарлетт вспыхнула. Конечно, какая-нибудь из тех, с кем Ретт якшается. Вероятно, та самая Уотлинг. А янки подумали: вот еще одна, такая же. Нет, это невыносимо. Даже ради «Тары» она не может оставаться здесь больше ни минуты и терпеть оскорбления. Разгневанная, она повернулась к двери и уже взялась за ручку, когда рядом с ней оказался другой офицер. Молодой, чисто выбритый, глаза веселые и доброжелательные.

– Минуточку, мэм. Не хотите ли пока присесть возле огня, побыть в тепле? А я схожу узнаю, чем вам помочь. Как ваше имя? Он отказался видеться с той… леди, что приходила вчера.

Скарлетт опустилась в предложенное кресло, глядя с видом победителя на поверженного в прах тучного капитана, и назвала себя. Милый молодой офицер взял свою шинель и быстро вышел, остальные сгрудились у дальнего конца стола и принялись вполголоса что-то обсуждать, перекладывая бумаги. Скарлетт блаженно вытянула к огню ноги, только сейчас поняв, как же они замерзли, и жалея, что не додумалась подложить кусочек картона в одну туфельку, чтобы прикрыть дырку в подошве. Некоторое время спустя снаружи донеслись голоса, и она узнала смех Ретта. Дверь отворилась, в комнату потянуло холодом, и появился Ретт – с непокрытой головой, в небрежно наброшенном на плечи длинном плаще. Он был грязен, небрит, без галстука и все равно непостижимым каким-то образом ухитрялся выглядеть стильно. Черные глаза стрельнули в ее сторону и моментально загорелись.

– Скарлетт!

Он взял ее руки в свои, и, как всегда, она ощутила в его пожатии нечто животворное, жаркое и возбуждающее. Она еще не освоилась с тем, что Ретт – вот он, здесь, рядом, а он уже склонился над ней и поцеловал в щеку, кольнув ее усами. Тело ее напряглось, непроизвольно стараясь отдалиться от него, он это почувствовал, крепко обнял ее и воскликнул:

– Моя любимая маленькая сестричка!

Глядя на нее сверху вниз, он ухмылялся, смакуя удовольствие от ее беспомощности – ей ведь нельзя противиться его ласке! Она не могла даже отплатить ему насмешкой – сама же дала ему преимущество, и он, конечно, им воспользовался. Что за мошенник! Тюрьма нисколько его не изменила.

Толстый капитан бурчал на молодого, жуя сигару:

– Не по правилам. Грубейшее нарушение. Ему положено быть в пожарном депо. Ты знаешь порядки.

– Ой, да перестань ты, ради бога, Генри! Леди закоченела бы там, в сарае.

– А, ну замечательно, ну хорошо. Под твою ответственность.

– Я заверяю вас, джентльмены, – произнес Ретт, оборачиваясь к ним, но все еще обнимая Скарлетт за плечи, – поверьте, моя… сестра не принесла ничего, чтобы способствовать моему побегу: ни пил, ни напильников.

Все дружно рассмеялись, а Скарлетт скоренько огляделась вокруг. Святые угодники, это что же получается – разговор с Реттом в присутствии шестерых офицеров янки?! Неужели он так опасен, что с него не спускают глаз? Уловив ее тревогу, молодой офицер распахнул какую-то дверь и тихо сказал несколько слов двум рядовым, вскочившим при его появлении. Они взяли свои винтовки и вышли в холл через другую дверь, плотно закрыв ее за собой.

– Если желаете, можете побыть здесь, в дежурке, – предложил молодой командир. – И не пытайтесь прорваться через ту дверь. Солдаты как раз за ней.

– Вот видишь, Скарлетт, какая у меня отчаянная репутация, – заметил Ретт. – Благодарю, капитан. Чрезвычайно любезно с вашей стороны.

Он взял Скарлетт под мышки, поставил на ноги и живо отбуксировал в дежурку. Ей ничем особенно не запомнилось это помещение – просто маленькая, грязноватая, полутемная комната, далеко не слишком прогретая, по стенам расклеены написанные от руки бумажки, сиденья стульев покрыты воловьими шкурами. Едва закрыв дверь, Ретт шагнул к Скарлетт и навис над ней. Понимая его желание, она быстро отвернула голову, но при этом лукаво улыбнулась ему уголком глаза.

– Теперь я могу поцеловать вас по-настоящему?

– В лобик, как добрый братец, – ответила она скромно.

– Благодарю вас, нет. Предпочитаю ждать в надежде на лучшее. – Он отыскал взглядом ее губы и на минуту задержался на них. – Но как хорошо, что вы решились навестить меня, Скарлетт. Вы первая из респектабельных горожан, кто заглянул ко мне со времени моего заключения. А посидев в тюрьме, начинаешь по-иному ценить друзей. Когда вы прибыли в город?

– Вчера, во второй половине дня.

– И сегодня утром вышли из дому? Ну-у, моя дорогая, это даже больше, чем просто хорошо.

Он улыбался ей с выражением искренней радости – она такое видела впервые. Скарлетт победно улыбнулась в душе, но и взволновалась. На всякий случай она потупила голову, как бы от смущения.

– Конечно, я сразу сюда. Тетя Питти рассказала мне о вас вчера вечером, и я… я всю ночь не спала, все думала, как это ужасно. О, Ретт, я так расстроена!

– Вы ли это, Скарлетт?

Мягкий его голос чуть дрогнул; она подняла глаза к его смуглому, темному лицу – и не нашла в нем ни малейшего скепсиса, ни следа издевки или злого юмора, очень хорошо ей знакомого. Она не выдержала его прямого взгляда и опять опустила голову, на сей раз действительно смешавшись. Дело идет даже лучше, чем она надеялась!

– Увидеть вас, услышать то, что вы сейчас сказали, – ради этого стоит сесть в тюрьму. Я ушам своим не поверил, когда мне назвали ваше имя. Видите ли, я никак не ожидал, что вы простите мне тот мой ночной патриотический порыв на дороге в Джонсборо. Однако, если я правильно понял, ваш приезд означает, что я прощен?

При мысли о той ночи, пусть теперь уже далекой, в ней вскипел гнев, но она его подавила, откинула голову и потрясла ею энергично, пока не затанцевали сережки.

– Нет, я не простила вас, – молвила она и надула губки.

– Крах очередной надежды. И это после того, как я добровольно вызвался защищать свою страну, сражался босиком в снегах у Франклина и подхватил дизентерию в самой жестокой форме, какая вам и не снилась! Такова, значит, награда за мои страдания?

– Мне нет дела до ваших… страданий. – Она все еще дула губки, однако приподнятые лукаво уголки глаз уже улыбались ему. – По-моему, вы были совершенно несносны в ту ночь, и не ждите, что я когда-нибудь вас прощу. Оставить меня одну, когда что угодно могло со мной случиться!

– Да ведь не случилось же. Вы должны признать: моя вера в вас вполне оправдалась. Я же говорил, что вы благополучно доберетесь до дому, и Бог в помощь тому несчастному янки, который попадется вам на пути.

– Ретт, скажите мне, вот скажите, зачем вам понадобилось делать этакую глупость – вступать в армию в последнюю минуту, определенно зная, что вы идете на верное поражение? Не вы ли сами говорили об идиотах, которые уходят, чтобы получить пулю в лоб?

– Скарлетт, пощадите! Я и так всегда сгораю от стыда, как подумаю об этом.

– Что ж, рада узнать, что вы устыдились своего поступка по отношению ко мне.

– Вы неверно меня поняли. С сожалением должен сказать, что корю себя вовсе не за то, что бежал от вас. А вот представьте себе картину: является в армию новобранец, в начищенных сапогах, в белом полотняном костюме, вооруженный парой дуэльных пистолетов… А эти долгие мили в снегах, когда сапоги мои износились вконец, а пальто у меня вообще не было, есть нечего… Вот я и не могу понять, почему я тогда-то не бежал? Чистейшее ведь безумие вся эта затея. Но – зов крови, против него не пойдешь. Южанин не может не ввязаться в гиблое дело. Так и тянет его… Ладно, не важно, какие у меня были резоны. Достаточно того, что я прощен.

– Вам нет прощения. Я думаю, вы по натуре гончий пес. Однако последним словам она придала такое нежное звучание, как будто произносила «любимый».

– Не прикидывайтесь. Вы простили меня. Из одного лишь милосердия юные леди не рискнут заговорить с караулом и попросить свидания с заключенным. И не станут ради этого наряжаться в бархат и украшать себя перьями и котиковой муфточкой. Вы прелестно смотритесь, Скарлетт! Слава богу, вы не в обносках и не в трауре. Меня тошнит от женщин, одетых кое-как и постоянно с крепом на шляпке. А вы – как картинка на рю де ля Пэ! Ну-ка, покрутитесь, моя дорогая, дайте мне полюбоваться вами как следует!

Так. Платье он заметил. Конечно, будучи Реттом, он обязан замечать подобные вещи. И все равно приятно – ее охватила теплая волна возбуждения, она засмеялась и закружилась на мысочках, раскинув руки в стороны и раскачав юбку колоколом, так что видны стали отделанные кружевом панталоны. Его черные глаза вбирали в себя, впитывали ее всю, от шляпки до каблучков. Это был тот самый прежний дерзкий, раздевающий взгляд, который ничего не упускал, и от этого у нее всегда мурашки бежали по коже.

– У вас вполне процветающий вид и очень, очень аппетитный. Так и съел бы. Если б не янки, там, за дверью… Но вы в совершенной безопасности, моя дорогая. Присядьте. Я не воспользуюсь своим преимуществом, как в последний раз, когда мы виделись с вами. – Он потер щеку, изображая скорбь. – Честно, Скарлетт, вам не кажется, что вы были чуточку слишком эгоистичны в ту ночь? Подумайте о том, что я сделал ради вас: я рисковал жизнью, я украл лошадь – и какую лошадь! Я бросился на защиту Нашего Славного Дела! И что я имел за свои муки? Несколько крепких слов и один, но очень крепкий, удар в лицо!

Она села. Разговор развивался совсем не в том направлении, как ей было желательно. Ретт казался таким славным, когда только увидел ее, и так искренне обрадовался ее приходу. Даже производил впечатление обычного человека, а не того порочного, извращенного негодяя, которого она хорошо знала.

– А вы всегда должны получать что-то за свои муки?

– А как же, разумеется! Я же монстр, я чудовищно себялюбив, и вам следовало бы это знать. Я ничего не делаю просто так, я всегда жду вознаграждения за то, что даю.

От этих слов ее пробрал легкий озноб, но она тут же собралась и звякнула сережками.

– О, на самом деле в вас не так уж много дурного, Ретт. Вам просто нравится разыгрывать комедию.

– Честное слово, вы переменились! – Он засмеялся. – Что же сделало из вас добрую христианку? Я пытался как-то снестись с вами посредством мисс Питтипэт, по крайней мере быть в курсе ваших дел, но она ни намеком не дала мне понять, что вы обрели этакую женственную кротость. Расскажите мне о себе, Скарлетт. Как вы жили, что поделывали с тех пор, как мы расстались?

Раздражение и неприязнь, которые он всегда вызывал в ней, близились к точке кипения, Скарлетт ужасно хотелось наговорить ему колкостей, но вместо этого она улыбнулась и показала ямочку на щеке. Он придвинул себе стул и устроился рядом, она наклонилась и коснулась легкой ручкой его рукава – как бы случайно, ничего не значащим жестом.

– О, у меня все благополучно, спасибо, и «Тара» теперь в прекрасном состоянии. Конечно, мы пережили ужасный период после нашествия Шермана, но… все-таки дом наш уцелел, а негры спасли почти весь скот, успели угнать его на болота. И последний урожай мы собрали очень приличный – двадцать тюков. Конечно, это ничто по сравнению с тем, что может дать «Тара», но ведь и полевых работников не так много. Папа уверен, что на будущий год дела пойдут лучше. Но знаете, Ретт, в деревне теперь такая скука! Вообразите: никаких балов и барбекю, а единственное, о чем люди могут говорить, – это какие трудные настали времена. Нет уж, я сыта по горло! А последняя неделя окончательно вогнала меня в тоску, и папа сказал, что мне надо уехать, развеяться, хорошо провести время. И вот я здесь: приехала заказать себе туалеты, а потом отправлюсь с визитом в Чарлстон, к тетушке. Так чудесно будет снова потанцевать на балах!

«Ну и довольно, – сказала она себе с гордостью. – Речь – в самый раз: мы не слишком богаты, но и далеко не бедны. И выступила я хорошо: легкомысленно и беззаботно».

– В бальных платьях, сердце мое, вы неотразимы и сами это знаете, мне на беду. Полагаю, истинная цель этой поездки с визитами – провести смотр сельским пастушкам и где-нибудь на дальних пастбищах набрать новых рекрутов в свою свиту.

У Скарлетт мелькнула мысль, что Ретт, слава тебе господи, провел несколько месяцев за границей и лишь недавно вернулся в Атланту. А то бы он ни за что не сморозил такую чушь. Она представила себе «милых сельских пастушков» графства: обносившихся и озлобленных маленьких Фонтейнов, бьющихся на грани нищеты братьев Манро, женихов из Джонсборо и Фейетвилла, с головой ушедших в пахоту, установку изгородей, уход за старым, недужным скотом. Они вообще забыли, что на свете существуют такие приятные вещи, как танцы и флирт. Она захлопнула дверцу в тайники своей памяти и самодовольно хихикнула, как бы признавая правильность его предположения, хотя и сказала с оттенком пренебрежения:

– Ах, бросьте!

– Вы бессердечное создание, Скарлетт, но это только придает вам шарма. – Он улыбался обычной своей кривой ухмылкой, опустив уголок рта, но она видела, что нравится ему и он делает ей комплименты. – Вам известно, конечно, что вы обладаете куда большим обаянием, чем допустимо по закону. Даже я подпал под него, я, закаленный в боях подобного рода. Я часто задумывался, что же такое заложено в вашу природу, что заставляет меня постоянно помнить о вас. Я ведь знавал немало женщин, которые были красивее вас, безусловно, умнее и в нравственном смысле, боюсь, тоже превосходили вас достоинствами. Тем не менее я всегда помнил о вас. Даже эти месяцы после капитуляции, когда я жил во Франции и в Англии, не видя вас и ничего о вас не зная, наслаждаясь обществом прекрасных дам, – я все равно вспоминал о вас и пытался представить себе, чем вы сейчас заняты.

Она готова была вспыхнуть от возмущения: как он посмел сказать, что есть женщины красивее ее?! Умнее и достойнее?! Но вспышка эта моментально погасла, сглаженная удовольствием: ведь он помнил ее, помнил ее обаяние! Вот! Она не забыта! Что ж, дело подвигается. И он ведет себя очень славно, почти так, как и должен вести себя джентльмен в подобных обстоятельствах. Теперь все, что от нее требуется, – это ловко перевести разговор на него самого так, чтобы дать ему понять, что она тоже о нем не забывала, а потом…

Она осторожно сжала пальчики, все еще лежавшие на его рукаве, и опять поиграла ямочкой.

– О, Ретт, вы так гладко говорите, а на самом деле просто меня дразните, морочите голову бедной деревенской девушке. Я прекрасно понимаю, что вы обо мне и думать забыли. Бросили меня там, на дороге, и все. И не надо говорить, что вы вспоминали меня, когда вас окружали толпы хорошеньких англичанок и француженок. Но я не для того проделала весь этот путь сюда, чтобы выслушивать всякие глупости о себе самой. Я приехала… Я приехала потому…

– Почему же?

– Ах, Ретт, я ужасно расстроена и тревожусь за вас! Я боюсь за вас! Когда вас выпустят из этого кошмарного места?

Он быстро накрыл ее руку своей ладонью.

– Вы не зря расстроились. О том, чтобы мне выйти отсюда, и речи нет. Разве что веревку натянут потуже.

– Веревку?

– Да. По всей вероятности, мой исход отсюда состоится не иначе как на конце веревки.

– Ну не повесят же вас, в самом-то деле!

– Еще как. Если найдут свидетельства против меня.

– О, Ретт! – воскликнула она, приложив руку к сердцу.

– Вам будет жаль меня? Если посожалеете обо мне достаточно, я упомяну вас в своем завещании.

В черных глазах смеялось удальство, рука крепко сжимала ее ладошку.

Завещание! Она поспешно опустила глаза долу, боясь, как бы они ее не выдали, но чуточку, видимо, промедлила, потому что у него во взгляде внезапно появился блеск любопытства.

– По мнению янки, у меня должно быть очень приличное завещание. Они проявляют значительный интерес к моим финансам. Каждый день меня волокут к очередному столу для дознания и задают дурацкие вопросы. Кажется, ходят слухи, что я дал деру с мифическим золотом Конфедерации.

– Ну… ведь так и было?

– Вот так вопрос, прямо в яблочко! Вы не хуже меня знаете, что Конфедерация использовала печатный станок, а не пресс для чеканки.

– А откуда же тогда взялись все ваши деньги? Из спекуляций? Тетя Питти сказала…

– Что за вопросы вы задаете! Как следователь.

Провалиться ему! Конечно, у него есть деньги. Она пребывала в таком возбуждении, что ей стало трудно вести с ним разговор о милых пустяках.

– Ретт, я очень огорчена тем, что вы здесь. Вы считаете, у вас нет шансов выйти на свободу?

– «Nihil desperandum!»[2] – вот мой девиз.

– Что это означает?

– Это означает «Все может быть», моя очаровательная невежда.

Она взмахнула своими густыми ресницами, чтобы поглядеть на него, и снова опустила.

– О, вы слишком умны, чтобы дать им себя повесить. Я уверена, вы придумаете какой-нибудь хитрый способ, как их надуть и выйти отсюда. А когда выйдете…

– А когда я выйду… – повторил он мягко, склоняясь к ней.

– Ну, я… – Она изобразила прелестное смущение и зарумянилась. Зарумяниться труда не составило – у нее дух захватывало от волнения, и сердце выстукивало барабанную дробь. – Ретт, я так жалею о том, что наговорила вам тогда – вы помните, там, на дороге, ночью. Я была… ох, как же я была напугана и растеряна, а вы… вы… – Она посмотрела вниз и увидела его смуглые руки, лежащие поверх ее рук. – И я решила, что никогда, никогда не прощу вас! Но вчера, когда тетя Питти сказала мне, что вам грозит виселица, я… на меня что-то нахлынуло, это было сильнее меня, и я… я… – Она быстро вскинула на него глаза и вложила в этот молящий взгляд все муки разбитого сердца. – О, Ретт, я умру, если вас повесят! Я этого не переживу! Вы же видите, я…

И поскольку невозможно было выдержать дольше его обжигающего взгляда, ее ресницы тихо затрепетали и опять опустились.

«Еще бы секунда, и я бы расплакалась, – подумала она, изумляясь собственному волнению. – А может, и правда всплакнуть? Вышло бы более натурально».

Он быстро проговорил:

– Бог мой, Скарлетт, неужели вы хотели сказать, что вы… – И он крепко, до боли сжал ее руки.

Она зажмурилась, стараясь выдавить слезы, но не забыв при этом слегка приподнять лицо, чтобы ему было удобнее целовать ее. Вот сейчас, через мгновение, его губы коснутся ее, твердые, настойчивые губы – неожиданно она вспомнила их так живо, что сразу сделалась податливой и слабой. Но он не стал ее целовать. Разочарование странным образом взбудоражило ее, она чуть-чуть приоткрыла глаза и решилась украдкой понаблюдать за ним. Черная голова склонилась к ее рукам. Вот он поднял одну руку и легонько ее поцеловал, потом взял другую и провел ею по своей щеке. Она ожидала напора, грубой силы; этот ласковый жест влюбленного поразил ее. Интересно, какое у него сейчас лицо. Но лицо было скрыто от нее, она видела только затылок.

Она еще плотнее занавесилась ресницами, а то, не дай бог, он взглянет на нее и моментально все поймет. Триумф! Ее всю пронизывало острое и уверенное ощущение одержанной победы, и она знала, что чувства ее легко читаются по глазам. Вот сейчас, не пройдет и минуты, он попросит ее стать его женой или по крайней мере скажет, что любит ее, и тогда… Пока она наблюдала за ним из чащи ресниц, он перевернул ее руку ладонью кверху, чтобы поцеловать и там тоже, но вдруг дернулся, быстро и прерывисто вздохнул. Взглянув вниз, она увидела свою собственную ладонь – впервые за целый год по-настоящему увидела свою руку, и холодный тошнотворный страх охватил ее. Это была чужая кисть, ничего общего не имеющая с мягкой, беленькой, в ямочках, беспомощной ручкой Скарлетт О’Хара. Эта рука загрубела от работы, потемнела от солнца, сплошь покрылась какими-то пятнами. Ногти поломаны, неровные, неправильной формы. На подушечках ладони образовались твердые наросты, на большом пальце – незаживший волдырь. В прошлом месяце она обожглась кипящим маслом, след так и остался – яркий и безобразный. Едва взглянув на эту жуть и не успев даже ничего придумать, она сжала руку в кулак.

Он все еще сидел, не поднимая головы. Она все еще не видела его лица. Он безжалостно и бесцеремонно расцепил ее кулачок и уставился в ладонь. Поднял другую руку и, держа их вместе, перед собой, молча их изучал.

– Посмотрите на меня, – сказал он наконец, подняв голову; голос был очень тих. – И бросьте эту приторную скромность.

Против воли она встретилась с ним глазами; она смотрела с вызовом, полная смятения и злости. Он поднял брови, глаза заблестели.

– Значит, дела в «Таре» идут лучше некуда, правда? Выручили столько денег за хлопок, что можете ехать с визитами. Что вы делали этими своими руками? Пахали, что ли?

Она пыталась вырваться от него, но он держал ее крепко и водил большими пальцами по заскорузлым ладоням.

– У леди таких рук не бывает, – сказал он и отшвырнул их ей на колени.

– А, да заткнись ты! – крикнула она, повинуясь мгновенному, непреодолимому порыву и испытывая безмерное облегчение оттого, что можно выплеснуть свои чувства. – Кому какое дело до моих рук и того, что я ими делаю!

«Что же я за дура! – тут же обругала она себя со всей страстью. – Надо было попросить перчатки у тети Питти, да хоть украсть! Но я же не представляла себе, что мои руки выглядят так скверно. А Ретт, конечно, должен был заметить. И заметил. Я потеряла лицо. Я, кажется, все потеряла и все разрушила. И надо же было такому случиться, когда он был уже готов!»

– Мне, безусловно, нет никакого дела до ваших рук, – холодно произнес Ретт и откинулся на спинку стула с ленивым и праздным видом. Лицо было безмятежно и ничего не выражало.

Вот как. Он, значит, у нас крепкий орешек. Что ж, придется и это снести с полной покорностью, пусть ей и претит такая роль; но надо – если она намерена вырвать победу. Может быть, если с ним посюсюкать…

– По-моему, вы настоящий грубиян – взять и отшвырнуть мои бедные ручки. Только из-за того, что я на прошлой неделе поехала кататься верхом без перчаток и…

– Кататься верхом, черта с два, – сказал он ровным голосом. – Вы работали этими самыми руками, вы работали, как негр. Что скажете? Почему вы мне лгали, что в «Таре» все распрекрасно?

– Ну, будет вам, Ретт…

– Предположим, мы докопаемся до правды. Какова же действительная цель вашего визита? Ведь вы меня почти убедили своим кокетством, что питаете ко мне нежные чувства и очень меня жалеете.

– О, все так, я действительно очень вас жалею!

– Ничего подобного. Да пусть меня повесят выше, чем Амана[3], – вам наплевать. Это отпечаталось у вас на лице так же четко, как тяжелый труд – на ваших руках. Вам что-то нужно от меня, нужно позарез, ради этого вы даже устроили здесь форменное шоу. Почему вы не пришли открыто и не сказали мне, что вам нужно? У вас было бы гораздо больше шансов получить желаемое, потому что если я и ценю что-то в женщинах, то только искренность. Но нет, вам приспичило звякать сережками, делать губки бантиком и резвиться, как проститутка с перспективным клиентом.

Он не повысил голоса на последних словах, вообще никак их не выделил, но для Скарлетт они были как удар бича, и она с отчаянием увидела крах своих надежд на предложение руки и сердца. Если бы он взорвался, накричал на нее, дал волю ярости и уязвленному самолюбию, то есть повел бы себя подобно другим мужчинам на его месте, она бы легко с ним сладила. На нее навел оторопь именно ровный и спокойный его голос. Она растерялась совершенно и не могла сообразить, что же дальше-то делать. Внезапно ей открылось, что он хоть и арестант, которого стерегут янки в соседних помещениях, но он все равно Ретт Батлер, и дурачить его опасно.

– Кажется, память меня подводит. Мне следовало бы знать, что мы с вами одной породы и вы тоже ничего не делаете просто так, не имея скрытого мотива. Дайте-ка подумать. Что вы там прячете в рукаве, миссис Гамильтон? Не могли же вы так заблуждаться на мой счет, чтобы ожидать матримониального предложения?

Она залилась краской до корней волос и ничего не ответила.

– Вы ведь не забыли мою часто повторяемую реплику, что я не из тех, кто женится?

Она по-прежнему молчала, и он повторил, неожиданно жестко:

– Вы не забыли? Отвечайте же.

– Не забыла, – с трудом выдавила она.

– Ну какой из вас игрок, Скарлетт! – Он откровенно над ней глумился. – Вы увидели свой шанс в моем аресте! Решили, что несчастный узник, лишенный женского общества, клюнет на вас, как форель на червя?

«А ты как раз и клюнул, – подумала злорадно Скарлетт. – И если б не мои руки…»

– Теперь мы выяснили почти все. Все, кроме ваших резонов. Посмотрим, сумеете ли вы сказать мне правду: зачем вам понадобилось подвести меня к супружеству.

В голосе уже слышалась мягкая, учтивая нотка, с оттенком даже игривости, и Скарлетт воспрянула духом. Может быть, не все еще потеряно. Конечно, с надеждами на замужество покончено, она сама все себе напортила, но, пожалуй, оно и к лучшему: чем-то он страшил ее, этот неподвижный, невозмутимый человек, и мысль о браке с ним тоже стала пугающей. Но может быть, если она поведет себя умно и сыграет на его сочувствии, на воспоминаниях, то сумеет получить заем. Она состроила по-детски просительную мордашку:

– О, Ретт, вы можете поддержать меня, как никто, только будьте милым!

– Вот это я люблю больше всего на свете – быть… милым.

– Ретт, ради нашей старой дружбы, прошу, мне нужна опора, я пришла за помощью.

– Наконец-то леди с мозолистыми руками приступила к своей истинной миссии. Я уж испугался, что вы взяли себе роль благодетельницы, навещающей узников, страждущих в темницах. Это совсем не ваша роль. Так чего же вы хотите? Денег?

Грубая прямота вопроса развеяла надежду подобраться к сути дела путем околичностей и сантиментов.

– Не будьте гадким, Ретт, – попросила она жалобно. – Да, мне нужны деньги. Я хочу, чтобы вы ссудили мне триста долларов.

– Вот она, правда. Разговоры о любви, а мысли о деньгах. Как это по-женски! И вы остро нуждаетесь в деньгах?

– О да… То есть не так чтобы ужасно, но я бы могла употребить их с пользой.

– Три сотни долларов. Куча денег. Зачем они вам?

– Заплатить налоги на «Тару».

– Итак, вы хотите занять некую сумму. Раз вы подходите к этому по-деловому, я тоже поступлю как деловой человек. Что вы даете мне в коллатераль?[4]

– Что… во что?

– Коллатераль. Гарантия моих инвестиций. Я ведь не хочу потерять свои деньги.

Голос его стал обманчиво мягким, почти шелковистым, но она не обратила внимания. Может, все выйдет чудненько в конце концов.

– Вот эти серьги.

– Я не интересуюсь серьгами.

– Я выдам вам закладную на «Тару».

– И что прикажете мне делать с фермой?

– Ну-у, вы могли бы… могли бы… Это хорошая плантация. И вы ничего не теряете. Я расплачусь с вами из будущего урожая хлопка.

– Я не столь уверен. – Он потянулся сидя и засунул руки в карманы. – Времена нынче трудные, и с деньгами туго.

– Ой, Ретт, вы меня дразните! У вас-то миллионы, всем известно.

Он проинспектировал ее всю, и в глазах заплясали злые угольки.

– Значит, дела у вас идут прекрасно и острой нужды в деньгах вы не испытываете. Что ж, рад слышать. Приятно знать, что у старых друзей все в порядке.

– Ох, Ретт, бога ради… – запричитала она в отчаянии, в один миг утратив и мужество, и самообладание.

– Тоном ниже, прошу. Вы не хотите, надеюсь, чтобы вас услышали янки. Интересно, вам говорили когда-нибудь, что у вас глаза как у кошки? У кошки в темноте?

– Ретт, перестаньте! Я вам все расскажу. Мне очень нужны деньги, позарез. Я… солгала, сказав, что у нас все хорошо. У нас все плохо, хуже некуда. Отец, он… не в себе. Он находится в этом странном состоянии с тех пор, как умерла мама, и от него мне помощи никакой. Он совсем как ребенок. У нас нет ни единого полевого работника, хлопком заниматься некому, зато кормить есть кого. Нас тринадцать человек. И налоги! Они стали такие высокие! Ретт, я расскажу все, до конца. Больше года мы живем на грани голода, если не за гранью. О, вы не знаете, что это такое! Вам не понять. Мы ни разу не наедались досыта, и этот постоянный ужас – просыпаться от голода и голодными ложиться спать. Теплой одежды нет вообще, дети вечно с простудой…

– Где же вы взяли это прелестное платье?

– Сшили из маминых гардин, – ответила Скарлетт, настолько отчаявшись, что уже не могла солгать хотя бы про этот позор. – Я выдержала бы и холод и голод, но сейчас… Сейчас саквояжники повысили нам налоги. И деньги требуется выплатить немедленно! А у меня нет денег, одна только золотая монета в пять долларов. Я должна достать деньги на налоги! Разве не ясно? Если я не уплачу, я потеряю «Тару». Мы потеряем. А нам нельзя ее терять! Я не могу допустить, чтобы ее не стало у нас!

– Почему же вы сразу не рассказали мне об этом? Зачем вам понадобилось мое восприимчивое сердце, такое слабое, когда дело касается прекрасных дам? Нет, Скарлетт, вот плакать не надо. Вы уже испробовали на мне все свои штучки, кроме слез, и я не думаю, что смогу вынести еще и это. Мои чувства и без того исполосованы в клочья: вообразите, какое разочарование я испытал, обнаружив, что вам нужны мои деньги, а вовсе не мое чарующее «я».

Вдруг Скарлетт вспомнила, что он довольно часто, насмехаясь над людьми, а заодно и над самим собой, говорил о себе голую правду. А если и сейчас?.. Она метнула в него быстрым взглядом. Что, его чувства действительно задеты? Она действительно дорога ему? Был ли он готов переступить черту и сделать ей предложение, но остановился, увидев ее руки? Или опять все свелось бы к тому непристойному предложению, которое он делал раньше? Если она на самом деле небезразлична ему, то, может быть, она сумеет еще его умилостивить. Однако в черных глазах, буравивших ее, никакой любви не замечалось. Он тихонько посмеивался.

– Мне не подходит ваше дополнительное обеспечение. Я не плантатор. Что еще вы имеете предложить?

Да, придется все-таки на это пойти. Теперь даже на это! Она сделала глубокий вдох и встретилась с ним глазами – открыто и прямо, безо всякого кокетства, без игры, бросаясь очертя голову в схватку, которой боялась больше всего.

– У меня есть… только я сама.

– Ну и?..

Она вся вытянулась струной, упрямый подбородок сделался квадратным, глаза превратились в изумруды.

– Помните ту ночь, на крыльце у тети Питти, во время осады? Вы сказали… сказали, что хотите меня.

Небрежно откинувшись на спинку стула, он смотрел в ее напряженное лицо. Его собственное лицо было темно и непроницаемо. Что-то мелькнуло в глазах, какая-то искра, но он промолчал.

– Вы говорили… что ни одной женщины не желали так сильно, как меня. Если вы все еще хотите меня, вы можете меня получить. Ретт, я сделаю все, что скажете, только, ради бога, умоляю, выпишите мне чек. Мое слово верное. Клянусь. Я не пойду на попятный. Могу обещать в письменном виде, если угодно.

Он смотрел на нее как-то странно, по-прежнему непостижимый, а она торопилась договорить и не могла понять, то ли это его забавляет, то ли отталкивает. Или он побежден? Хоть бы он что-нибудь сказал, ну хоть что-нибудь! Она почувствовала, что к щекам приливает жар.

– Деньги мне нужны срочно, Ретт. Нас выгонят на улицу, а этот чертов надсмотрщик, папин бывший, станет владельцем! А…

– Минуточку. Что заставляет вас думать, что я все еще желаю вас? Что наводит вас на мысль, что вы можете стоить триста долларов? Большинство женщин не запрашивают так много.

Она покраснела до корней волос. Унижение было полным.

– И зачем вам это? Почему бы не отдать ферму и не поселиться в городе, у мисс Питтипэт. Ведь половина этого дома принадлежит вам.

– Господи боже! – воскликнула она. – Вы что – глупец? Я не могу упустить «Тару». Это же дом, мой родной дом! Нет, я не могу отдать «Тару». И буду держать ее до последнего вздоха!

– Ирландцы – упрямейший народ, – сказал он, усаживаясь ровно и вынимая руки из карманов. – Вы придаете громадное значение пустым ценностям. Например, своему клочку земли. А земля, она и есть земля, что тот кусок, что этот, какая разница! Хорошо, а сейчас позвольте мне уточнить. Вы являетесь ко мне с деловым предложением: я даю вам триста долларов, вы становитесь моей любовницей.

– Да.

Теперь, когда мерзкое слово было произнесено, ей отчего-то стало легче, и вновь пробудилась надежда. Он сказал: «Я даю вам». Вот только этот дьявольский блеск у него в глазах, словно он отлично развлекается.

– И однако же, когда я имел бесстыдство сделать вам подобное предложение, вы отказали мне от дома. Вы сопроводили свой отказ множеством очень сильных выражений, называли меня весьма нелестными именами и заметили мимоходом, что не желаете иметь целый выводок сорванцов в награду. Нет, моя дорогая, я не намерен растравлять рану. Я только удивляюсь причудливым поворотам вашего ума. Вы поступаете так не ради собственного удовольствия, но единственно для того, чтобы не пустить нужду на порог. Это доказывает верность моей точки зрения, что всякая добродетель – просто вопрос цены.

– О, как вас занесло, Ретт! Что ж, хотите меня оскорблять – вперед, но только дайте мне денег.

Ей уже дышалось свободнее. Будучи тем, кто он есть, Ретт, естественно, захочет помучить ее и посильнее уязвить, чтобы расквитаться за прошлые обиды и за сегодняшнюю попытку провести его. Ладно, она это снесет. Она снесет что угодно. «Тара» стоит того. На краткий миг для нее настало лето: жаркий день, в высокой синеве небес плывут сказочные дворцы из белых облаков, сама она лежит в полудреме на мягком клевере лужайки, окутанная ароматом цветов и деловитым гудением пчел. День близится к закату, вокруг тишина, и где-то далеко слышен скрип повозок, везущих домой работников с распаханных спиралями красных полей. Это стоит всего и даже больше.

Скарлетт вскинула голову:

– Так вы собираетесь дать мне денег?

У него был вид человека весьма собой довольного, а когда заговорил, в голосе прозвучала учтивая жестокость.

– Нет, не собираюсь, – сказал он.

До нее не сразу дошел смысл его слов.

– Я бы не мог дать их вам, даже если бы хотел. У меня при себе нет ни цента. И ни доллара в Атланте. У меня есть деньги, да, но не здесь. Я не говорю где и сколько. Но если я попробую выписать чек, янки склюют меня, как утка майского жука, и тогда никому из нас они не достанутся. А вы как считаете?

Она позеленела до безобразия, на носу вдруг выступили веснушки, а рот свело судорогой, как у Джералда в моменты убийственной ярости. Она вскочила с нечленораздельным криком, от которого сразу стих ровный гул голосов в соседней комнате. Ретт, как пантера, метнулся к ней и зажал ей рот своей тяжелой ладонью. Свободной рукой он крепко обхватил ее за талию. Она совершенно обезумела – пыталась укусить его за руку, лягнуть ногой, ей хотелось вопить от злости, отчаяния, ненависти, от мук сломленной гордости. Она извивалась в железных объятиях, сердце колотилось бешено, тугой корсет перекрывал дыхание. Ретт удерживал ее крепко и грубо, ей было больно, да еще эти пальцы жестко впились ей в щеки, стискивая челюсти. Лицо его побледнело под загаром, взгляд был тяжел и тревожен. Он оторвал ее от пола, подбросил себе на грудь и сел в кресло, зажав ее в коленях.

– Милая, голубушка, ради бога! Перестань! Тихо! Не кричи. Закричишь – они сразу вбегут. Успокойся. Ты же не хочешь, чтобы янки увидели тебя в таком состоянии?

Ей было все равно, кто и как ее увидит, сейчас для нее ничего не существовало, кроме острого желания уничтожить его, но тут ее одолело головокружение. Она не могла вздохнуть – так он сдавил ее, и корсет стал похож на быстро сжимающийся стальной обруч. Чувствуя на себе его руки, она затряслась от бессильной ярости. Затем голос его стал слышен смутно, а лицо над нею искривилось в тошнотворном тумане, который делался все гуще, пока не скрыл от нее и это лицо, и все остальное.

Когда же сознание слабыми точками стало возвращаться к ней, она ощущала только бесконечную усталость и растерянность. Она лежала в кресле, шляпки не было, Ретт похлопывал ее по запястью и с тревогой всматривался в ее лицо. Милый молодой капитан попытался влить ей в рот бренди из стакана, но пролил на шею. Другие офицеры топтались без толку вокруг, перешептываясь и разводя руками.

– Я, кажется, была в обмороке, – выговорила Скарлетт, и собственный голос испугал ее – такой он был чужой и далекий.

– Выпей-ка этого, – сказал Ретт, поднося стакан к ее губам.

Теперь она все вспомнила и хотела испепелить его взглядом, но вышло слабо – она слишком устала.

– Пожалуйста, ради меня, – просил Ретт.

Она глотнула, задохнулась и закашлялась, но он опять подставил стакан. Она сделала большой глоток, горячая жидкость обожгла горло.

– Думаю, ей теперь лучше, джентльмены, – сказал Ретт. – Я вам очень благодарен. Понять, что меня действительно ждет виселица, – это для нее оказалось чересчур.

Группа в синем зашаркала ногами и приобрела несколько смущенный вид. Энергично покашляв для порядка, офицеры ретировались. Молодой капитан задержался в дверях:

– Если я могу еще чем-то быть полезен…

– Нет, благодарю вас.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

– Выпейте еще немного, – предложил Ретт.

– Нет.

– Пейте.

Она глотнула как следует, и тепло начало растекаться по всему телу, дрожащие ноги медленно стали наполняться силой. Она оттолкнула стакан и попробовала встать, но он придавил ее к креслу.

– Убери свои руки. Я ухожу.

– Нет еще. Подожди минутку. У тебя опять может случиться обморок.

– Пусть лучше на улице, чем здесь, с тобой.

– И все равно я не хочу, чтобы ты падала в обморок на улице.

– Пусти меня. Я тебя ненавижу.

Он чуть улыбнулся:

– Вот это уже больше похоже на вас. Должно быть, вам и правда лучше.

С минуту она лежала расслабленно, стараясь призвать себе на помощь гнев, стараясь собраться с силами. Но она слишком устала. Она так устала, что не имела сил для ненависти и любви. И даже для гордости. Это смерть. Конец ее последней надежде. И «Таре» конец, и всем им. Она лежала на спине, с закрытыми глазами, слыша рядом его тяжелое дыхание, а жар бренди постепенно завладевал ею, давая ложное ощущение сил и тепла. Когда она открыла глаза и посмотрела ему в лицо, гнев опять поднялся в ней. Ее летящие брови опустились, сошлись на переносице, и Ретт привычно усмехнулся:

– Ну вот, уже лучше. Это видно по тому, как вы нахмурились.

– Да, я в полном порядке. Ретт Батлер – ты мерзкий, ненавистный скунс, каких свет не видел! Я еще не начинала говорить, а ты уже прекрасно знал, что я собираюсь сказать, и знал, что денег мне не дашь. И однако, позволил мне договорить до конца. А мог бы ведь избавить меня…

– Избавить вас и пропустить такое представление?! Ни за что. У меня здесь так мало развлечений. Не знаю, когда бы я еще услышал нечто подобное и столь же греющее душу! – И неожиданно рассмеялся глумливым своим смехом. От этого звука она вскочила на ноги и схватилась за шляпку. Он взял ее за плечи: – Еще не пора. Вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы рассуждать здраво?

– Отпустите меня!

– Да, вижу, с вами все хорошо. Тогда скажите мне одну вещь. Вы только одну железку на огне держали, чтобы ковать? – Он впился в нее внимательным и цепким взглядом, от которого не ускользнула бы ни одна перемена в ее лице.

– Вы о чем?

– Я был единственный мужчина, кого вы намеревались использовать таким образом?

– Разве это ваше дело?

– Даже больше, чем вам представляется. Имеются еще мужчины на вашем поводке? Говорите!

– Нет.

– Невероятно! Я не могу вообразить вас без пяти-шести резервистов. Ну, ничего, я уверен, кто-нибудь да подвернется принять ваше интересное предложение. И потому чувствую себя обязанным дать вам один маленький совет.

– Я не нуждаюсь в ваших советах.

– И тем не менее я вам его дам. Похоже, совет – это единственное, что я могу преподнести вам в подарок. Прислушайтесь к нему, потому что это хороший совет. Когда вы добиваетесь чего-то от мужчины, не выбалтывайте это напрямик, как мне. Постарайтесь действовать тоньше и коварнее, быть соблазнительной и нежной. Это дает лучшие результаты. Все приемы вы знаете в совершенстве. Но именно сейчас, когда вы предлагали мне свой… коллатераль за мои деньги, вы словно гвозди заколачивали. Такой взгляд я видел однажды поверх дуэльного пистолета, в двадцати шагах от меня, и ничего приятного он мне не сулил. Такой взгляд не пробуждает страсти в груди мужчины. Это не способ вертеть мужчинами, моя дорогая. Вы забываете свой прежний тренинг, теряете навык.

– Мне не нужны ваши уроки поведения, – промолвила она и усталым жестом надела шляпку.

Ее удивляло, как он может сыпать шутками, когда у самого веревка на шее, да и она предстала перед ним в столь жалких обстоятельствах. Она не заметила, что руки у него засунуты в карманы и крепко сжаты в кулаки, словно он изо всех сил сдерживает злость на собственную беспомощность.

– Выше нос! – сказал он напоследок, пока она завязывала ленты шляпки. – Вы можете прийти на мое повешение, после чего будете чувствовать себя много лучше. Это покроет все прежние обиды, нанесенные вам мною, – даже сегодняшнюю. А я впишу вас в свое завещание.

– Благодарю, но ведь вас могут и не повесить до истечения срока оплаты налогов, – ответила она неожиданно в тон ему. Только она не шутила, она это и имела в виду.

Глава 35

Когда она вышла из штаба янки, шел дождь и небо было хмурым. Солдаты на площади попрятались в свои бараки, улицы опустели. Ни одного экипажа, ни одной телеги в поле зрения, и Скарлетт поняла, что весь долгий путь домой ей предстоит пройти пешком.

Пока она шла, тепло от бренди куда-то исчезало. Холодный ветер пронизывал до дрожи, бил в лицо острыми иголками ледяного дождя. Тонкая накидка тети Питти быстро промокла и облепила ее холодными липкими складками. Бархатное платье безвозвратно испорчено, это ясно, а что до перьев на шляпке, то они теперь наверняка повисли, как в те времена, когда их бывший обладатель расхаживал в «Таре» по мокрой траве заднего двора.

Кирпичи, из которых сложен был тротуар, местами выкрошились, а то и вовсе отсутствовали, причем на довольно больших участках. Ямы эти заполнились грязью по щиколотку, туфли то и дело вязли в глинистой жиже и спадали с ног. Всякий раз, как она наклонялась, чтобы выудить их, подол платья падал в грязь. Она уж и не старалась обходить лужи, угрюмо и тупо шлепала прямо вперед, не разбирая дороги и волоча за собой отяжелевшие юбки. Она чувствовала у лодыжек противный холод влажных панталон и нижней юбки, но ей было сейчас не до костюма, на который она поставила так много. Она промерзла, застыла, впала в уныние.

Каково ей теперь будет вернуться в «Тару» и посмотреть им всем в лицо – после своих-то храбрых речей? Как она скажет им, что они все должны уехать из «Тары», уехать неизвестно куда? И как она сама сможет покинуть все это – красные поля, высокие сосны, сумрачные болота в низине и тихое кладбище, где под сенью кедров покоится Эллен?

Она ковыляла ухабистой дорогой, и ненависть к Ретту все сильней разгоралась в ее сердце. Что за подлый мерзавец! Хорошо бы его повесили, тогда он уж точно не попадется больше на ее пути, этот тип, знающий о ее позоре и унижении. Уж конечно, он сумел бы достать для нее денег, если б захотел. О, такого подлого мало повесить! Слава богу, что хоть сейчас он ее не видит – одежда мокрая, впору выжимать, прическа сбилась, зубы клацают от холода! Жуткий, должно быть, видик, вот бы он потешился!

Ей встретилась кучка негров, они нагло скалились и пересмеивались, наблюдая, как она скользит и утопает в грязи, как торопится, задыхается, теряет туфли и останавливается, чтобы водворить их на место. Да как они смеют, черные обезьяны! Как они смеют скалить зубы над Скарлетт О’Хара! Она бы приказала выпороть их всех кнутом, до крови! Какое зло сотворили янки, дав им волю – волю глумиться над белыми людьми! Она шла по Вашингтон-стрит, и тоскливый ландшафт некогда богатой улицы еще глубже погружал ее в уныние. Ни намека на оживленную суету, какую она отмечала у себя на Персиковой. Здесь раньше стояли красивые, внушительные здания, и только очень немногие из них были восстановлены. Покрытые копотью и пеплом фундаменты и одиноко торчащие трубы – «часовые Шермана», как их называли в городе, – попадались с надрывающей сердце регулярностью. Запущенные дорожки вели к местам бывших домов, теряясь в густом бурьяне, завладевшем лужайками; у дороги встречались каретные камни с именами хозяев – она хорошо знала этих людей; попадались столбы коновязи – на них теперь уж никто не накинет связанные узлом поводья. Как озябли мокрые ноги и как же далеко еще до дому!

Она услышала чавканье лошадиных копыт за спиной и дернулась подальше от края узкого тротуара, чтобы ошметки грязи не заляпали накидку тети Питти. Лошадь, запряженная в кабриолет, медленно нагоняла ее, и она обернулась посмотреть, твердо решив напроситься в пассажиры, если лошадью будет править белый. Дождь мешал рассмотреть человека, но, когда коляска поравнялась с нею, Скарлетт увидела, что из-под брезента, натянутого от бортов до самого подбородка, в нее вперились глаза, показавшиеся странно знакомыми. Тогда она ступила прямо на дорогу, чтобы разглядеть лицо ближе, и вдруг услышала смущенное покашливание. Хорошо знакомый голос произнес недоверчиво и с радостным изумлением:

– Кого я вижу! Мисс Скарлетт, неужели это вы?

– О, мистер Кеннеди! – воскликнула она, прошлепала через дорогу и прислонилась к облепленному грязью колесу: ей больше не было дела до вреда, какой может быть нанесен таким обращением тетиной накидке. – Я никому и никогда так не радовалась за всю мою жизнь!

Очевидная искренность ее слов так его тронула, что он зарделся от удовольствия. Сплюнув струю табачной жвачки за противоположный борт коляски, он пружинисто спрыгнул на землю, пожал руку Скарлетт, придержал брезент и помог ей забраться внутрь.

– Мисс Скарлетт, что вы делаете в подобном месте, да еще одна? Вы разве не знаете, что это опасно, в наши-то дни? И промокли насквозь. Вот, возьмите-ка полость, заверните ноги.

Он хлопотал вокруг нее, суетился, кудахтал, как курица над цыпленком, а она предавалась забытой роскоши – быть кем-то опекаемой. Как все-таки славно иметь рядом мужчину, который может поднять такую суматоху, так раскудахтаться и разволноваться из-за тебя – пусть даже это всего лишь Фрэнк Кеннеди, старая дева в штанах. После грубости Ретта это действовало особенно утешительно. А как приятно встретить земляка, будучи далеко от дома! Он хорошо одет – она это сразу отметила, и коляска у него новая. И лошадь на вид молодая и на хороших кормах. А вот сам Фрэнк выглядел значительно старше своих лет, старше, чем в то Рождество, когда приезжал к ним в «Тару» со своими людьми. Он был худ и желт лицом, водянистые глаза ввалились, окруженные мешками обвисшей кожи. Рыжая бороденка, со следами налипшей табачной жвачки, еще поредела и висела клочками, словно ее непрестанно щипали, дергали и когтили. Тем не менее он сиял и бодрился, составляя отрадный контраст печальным, озабоченным, усталым лицам, которые Скарлетт встречала повсеместно.

– Я очень доволен, что вижу вас, – сердечно сказал Фрэнк. – Я и не знал, что вы в городе. Мисс Питтипэт ничего не говорила мне о ваших намерениях, а ведь мы виделись с ней только на прошлой неделе. А что… э… кхм… не приехал ли с вами кто-нибудь еще из «Тары»?

Это он про Сьюлен, тупой старый дурак.

– Нет, – ответила Скарлетт, кутая в теплую полость ноги и стараясь подтянуть ее повыше, к самой шее. – Я одна приехала. И тетю Питти заранее не предупреждала.

Фрэнк тронул лошадь, и коляска медленно заколыхалась по скользкой, ухабистой дороге.

– В «Таре» все здоровы?

– Да, более-менее.

Надо придумать, о чем говорить, вот только говорить трудно. Она еще была во власти своего поражения, и все, чего ей сейчас хотелось, – это лежать, закутавшись в эту теплую полость, и твердить себе: «Я не буду пока думать о «Таре». Подумаю потом, позже, когда будет не так больно». Хорошо бы натолкнуть его на какую-нибудь тему, которой он будет держаться всю дорогу, так чтобы ей оставалось только бормотать в паузах: «Ах, как мило!» или «Как замечательно придумано!».

– Мистер Кеннеди, я очень удивилась, встретив вас. Признаю, я была плохая девочка – не поддерживала связей со старыми друзьями, но я ведь не знала, что вы здесь, в городе. Кажется, кто-то говорил мне, что вы в Мариетте.

– У меня там дела, в Мариетте, куча дел! А разве мисс Сьюлен не рассказывала вам, что я обосновался в Атланте? И о лавке моей не рассказывала?

У нее осталось смутное воспоминание – Сьюлен что-то болтала про Фрэнка и какую-то лавку; но стоит ли обращать внимание на лепет Сьюлен, мало ли что она там наговорит. Главное, что Фрэнк жив и в один прекрасный день Скарлетт сбудет с рук свою сестру.

– Нет, ни слова, – солгала она. – А что, у вас есть лавка? Какой вы предприимчивый!

Фрэнк немного обиделся, узнав, что Сьюлен не предала гласности такую потрясающую новость, но от лести просиял.

– Да, у меня есть лавка, и очень, доложу я вам, хорошая лавка! Мне все говорят, я прирожденный коммерсант. – И он засмеялся самодовольно весьма противным смехом, похожим и на кудахтанье, и на хрюканье. Скарлетт это всегда раздражало. «Ну, расчванился, старый осел», – подумала она, но вслух произнесла, конечно, другое:

– О, вы можете добиться успеха в любом деле, за что ни возьметесь, мистер Кеннеди. Но как вы начинали, с чего? Когда вы у нас были, на позапрошлое Рождество, вы сказали мне, что потеряли все до цента.

Он основательно прокашлялся, подергал себя за бакенбарды и улыбнулся в обычной своей манере – нервно и робко.

– Это долгая история, мисс Скарлетт…

«Слава тебе господи, – обрадовалась в душе Скарлетт. – Может, ему хватит на всю дорогу». И вслух:

– Рассказывайте!

– Хорошо. Вы вспомнили, как мы приезжали в «Тару», охотясь за провиантом для армии. Ну и вот, вскоре после этого я перешел в действующие войска. То есть стал участвовать в сражениях. Какое уж там интендантство! В нем вообще не было нужды, мисс Скарлетт, ведь мы ничего не могли добыть для армии, и я подумал, что для крепкого мужчины самое место на передовой. Я прослужил какое-то время в кавалерии, недолго, пока не получил пульку в плечо.

Он выглядел очень горделиво, и Скарлетт откликнулась:

– Какой ужас!

– А, ничего особенного, кость не задета, – отмахнулся он. – Меня отправили дальше на юг, в госпиталь, и когда я уже почти поправился, янки устроили налет! Ну и горячее было времечко! Нас никто не поднимал по тревоге, но все ходячие помогали освобождать армейские склады и перетаскивать к путям провиант, амуницию и госпитальное оборудование, чтобы все это переправить в другое место. И едва мы успели загрузить один состав, как янки вошли в город! Вот так и было: с одного конца идут янки, а с другого мы удираем на всех парах. Какое горькое зрелище! Мы сидели поверх грузов на платформах этого поезда и видели, как янки поджигают припасы, которые нам пришлось бросить у вокзала. Знаете, мисс Скарлетт, они устроили пожар на полмили – все сожгли, что мы сложили вдоль путей. Мы сами-то еле ноги унесли.

– Какой ужас!

– Именно. Самое подходящее слово: ужас. Потом наши снова вошли в Атланту, и наш поезд тоже направили сюда. До конца войны оставалось всего ничего. И вот представьте себе, мисс Скарлетт: пришел состав, полный коек, одеял, матрасов, посуды, и никто на это добро не претендует. Я думаю, по правилам это все принадлежало янки. По-моему, таковы условия капитуляции, если не ошибаюсь. Да?

– М-м-м, – ответила Скарлетт неопределенно; она пригрелась и впала в дремотное состояние.

– Я до сих пор не знаю, правильно ли я поступил, – продолжал он довольно нудно. – Но я рассуждал как: все это добро им ни к чему, они бы, скорей всего, сожгли его. А наш народ заплатил за это солидные деньги, и, на мой взгляд, оно по-прежнему должно принадлежать Конфедерации или конфедератам. Понимаете, что я имею в виду?

– М-м-м…

– Я рад, что вы согласны со мной, мисс Скарлетт. Все-таки это на моей совести. Сколько людей говорили мне: «А, да брось ты, Фрэнк, забудь!» – а я не могу. Я не смог бы держать высоко голову, если бы считал, что сделал что-то противоправное. А вы считаете, я правильно поступил?

– Конечно, – сказала она, недоумевая, о чем толкует этот старый болван. Какая-то борьба с совестью. Раз человек дожил до таких лет, как Фрэнк Кеннеди, значит, он просто обязан был научиться не обращать внимания на такую чепуху. Но он всегда такой. Взбивает пыль по пустякам и вообще ведет себя как старая дева.

– Я счастлив слышать это от вас. После капитуляции у меня было десять долларов серебром, и все. Вы же знаете, во что янки превратили Джонсборо, а там был мой дом и лавка. Я просто не знал, что делать. Но десять-то долларов у меня были. И я их употребил на то, чтобы покрыть крышей старую лавку у Пяти Углов. Туда я перетащил госпитальное оборудование и стал его продавать. Всем нужны кровати, посуда, матрасы, а я продавал дешево, потому что полагал, что это добро столько же мое, сколько и всех прочих жителей Атланты. Но я заработал на этом деньги и прикупил еще товаров, так что дела в лавке идут превосходно. Думаю, что сумею сделать на этом хорошие деньги, если возьмусь как следует.

При слове «деньги» сознание Скарлетт прояснилось до кристальной четкости, и все мысли сосредоточились на Фрэнке.

– Вы сказали, что выручили деньги?

Он прямо на глазах вырос от ее интереса. За исключением Сьюлен, очень немногие женщины уделяли ему хоть какое-то внимание, ограничиваясь обычно простой вежливостью. И ему необыкновенно было приятно, что такая красавица, как Скарлетт, прислушивается к его словам. Он придержал лошадь, чтобы не добраться до дому раньше, чем он докончит свою историю.

– Я не миллионер, мисс Скарлетт, да и по сравнению с теми деньгами, которые я привык иметь, нынешние кажутся малостью. Но как-никак, а тысячу долларов я за год сделал. Естественно, пять сотен из них ушли на закупку нового товара, на ремонт помещения, на аренду. Но пятьсот чистыми – это уже что-то, и если дела уверенно пойдут в гору, то в следующем году я должен получить две тысячи долларов. И я уже знаю, на что их употребить: видите ли, я положил в огонь еще одну железку.

Интерес ее резко подскочил; Скарлетт прикрыла глаза частым лесом ресниц и придвинулась к нему чуть-чуть поближе.

– Что это означает, мистер Кеннеди?

Он засмеялся и шлепнул вожжами по лошадиному крупу.

– Догадываюсь, как я утомил вас, мисс Скарлетт: все о делах да о делах. Зачем хорошенькой молодой девушке вроде вас знать что-то о бизнесе?

– О да, я, конечно, гусыня беспросветная в том, что касается бизнеса, но мне ужасно интересно! Пожалуйста, расскажите мне, что вы задумали, а если я не пойму, вы объясните.

– Ну хорошо. Другая моя заготовка – это лесопилка.

– А что это?

– Такое предприятие, где пилят бревна, строгают доски – делают строительный материал. Я еще не купил, но собираюсь. Тут есть некий Джонсон, вот у него как раз имеется лесопилка, за городом, на Персиковой дороге, и ему загорелось ее продать. Срочно понадобились наличные, потому и хочет продать, но остается там моим управляющим, за понедельную оплату. В этой местности, мисс Скарлетт, лесопилок теперь очень мало, янки почти все уничтожили. Так что тот, кто владеет лесопилкой, владеет, можно сказать, золотым прииском. В наши дни он может запрашивать за древесину любые цены. Янки здесь спалили так много домов, жить людям негде, вот они и помешались на восстановлении. А материалов мало, и отстроиться быстро ни у кого не получается. Народ сейчас хлынул в Атланту, в основном из сельских районов – без негров люди не могут вести фермерское хозяйство, а тут янки и саквояжники – эти готовы обглодать нас до костей. Уверяю вас, Атланта скоро станет крупным городом. А для строительства всем нужна древесина, потому-то я и намерен купить эту лесопилку как можно… как только мои вложения окупятся. На будущий год к этому времени у меня с деньгами должно стать намного легче. Я думаю, вы догадываетесь, почему я так стремлюсь побыстрее скопить денег?

Он покраснел и опять закудахтал.

«Только Сьюлен у него на уме», – подумала Скарлетт с отвращением. Некоторое время она размышляла, не попросить ли у него в качестве ссуды триста долларов, но сама же отвергла эту идею. Он будет смущен, ошарашен, предложит оправдания, но денег не даст. Они тяжело ему достались, он трудился, чтобы весной сыграть свадьбу, а если он своим достоянием поделится, женитьба его будет отложена на неопределенный срок. Даже если она сыграет на его симпатиях, на сочувствии, на долге по отношению к будущей семье и вытянет из него обещание, то Сьюлен уж точно ничего подобного ему не разрешит. Сьюлен все больше и больше беспокоит тот факт, что она живет практически старой девой; она сейчас готова перевернуть небо и землю, лишь бы ничто не помешало ее свадьбе.

Вот что он в ней нашел, старый дурень, чтобы так страстно желать свить для нее гнездышко? Плаксивая, нудная девица, и все! Сьюлен не заслуживает любящего мужа и доходов от лавки и лесопилки. В тот же момент, как Сью наложит руки на денежки, она напустит на себя нестерпимо заносчивый вид и не даст ни цента, чтобы поддержать «Тару». От Сьюлен не дождешься! Она только и думает, как оттуда выбраться, а что будет с «Тарой» – да гори она синим пламенем, ей все равно, если у нее будут нарядные платья и слово «миссис» перед именем.

Размышляя об обеспеченном будущем Сьюлен и зыбких перспективах для «Тары» и ее самой, Скарлетт разгневалась на несправедливость жизни. Она поскорей отвернулась, выглянула из коляски и принялась осматривать грязную улицу, чтобы Фрэнк, не дай бог, не заметил, какое у нее лицо. Она теряет все, между тем как Сьюлен… Решение родилось внезапно.

Не видать Сьюлен Фрэнка с его лавкой и лесопилкой!

Сьюлен этого не заслужила. Лучше она сама возьмет все это. Подумав о «Таре», она вспомнила Джонаса Уилкерсона, эту ядовитую гремучую змею, в одном шаге от ступеней парадного крыльца; вспомнила – и ухватилась за последнюю соломинку, проплывающую над ней после крушения всей жизни. С Реттом она потерпела поражение, но Господь послал ей Фрэнка.

«А сумею ли я его получить? – Пальцы ее крепко сплелись, невидящий взгляд упирался в завесу дождя. – Сумею ли я заставить его забыть о Сьюлен и быстро сделать мне предложение, действительно быстро? Впрочем, если я Ретта почти подвела к этой черте, то уж Фрэнка я точно получу!» Взгляд вернулся к нему, ресницы затрепетали. «Не красавец, определенно, – думала она холодно. – Скверные зубы, дурно пахнет изо рта, и по возрасту вполне годится мне в отцы. Кроме того, нервный, робкий и очень благоразумный – я не знаю, что может быть хуже этого для мужчины. Но он по крайней мере джентльмен и для совместной жизни подходит больше, чем Ретт. Управляться с ним уж точно будет легче. Да и в любом случае нищие не выбирают».

Ну да, он считался женихом Сьюлен, и что такого? Совесть нисколько ее не мучила. Пережив полное моральное падение с этой поездкой в Атланту, к Ретту, на присвоение сестриного жениха она смотрела как на ничтожный пустяк, из-за которого вообще не стоило беспокоиться, тем более в такое время.

С возрождением надежды она окрепла духом и забыла даже про свои замерзшие, мокрые ноги. Сузив глаза, она изучала Фрэнка так упорно и пристально, что он встревожился, и она живо спрятала глаза, вспомнив слова Ретта: «Такой взгляд, как у вас, я видел однажды над дулом дуэльного пистолета… Это не пробуждает страсти в груди мужчины».

– Что случилось, мисс Скарлетт? Вы озябли?

– Да, – ответила она беспомощно. – Вы не против… – Она оробела, заколебалась… – Вы не против, если я положу руку в карман вашего пальто? А то ужасно холодно, а муфта моя промокла насквозь.

– Ну что вы, как я могу быть против? Да вы еще и без перчаток! Ай-ай-ай, как это жестоко с моей стороны, еду себе потихоньку, рассуждаю, совсем голову потерял, а вы у меня, должно быть, оледенели и только и мечтаете о камине. Наддай, Салли! Кстати, мисс Скарлетт, я так увлекся, все о себе да о себе, даже не спросил, как вы-то оказались в этом месте в такую непогоду.

– Я была в главном штабе у янки, – ответила она не подумав.

От изумления соломенные брови поползли на лоб.

– Да как же так, мисс Скарлетт… Там солдаты… И зачем, почему?..

«Пресвятая Дева Мария, Матерь Божия, помоги мне срочно придумать хорошую, правдоподобную ложь!» – взмолилась Скарлетт. Нельзя дать Фрэнку заподозрить, что она ходила к Ретту. Фрэнк считает Ретта отпетым негодяем, пройдохой из пройдох и убежден, что порядочной женщине даже говорить с ним небезопасно.

– Я ходила туда… ходила узнать… не купит ли кто из офицеров мое рукоделие – послать домой, своим женам. Я умею вышивать, и премило.

Он в ужасе отшатнулся; возмущение боролось в нем с замешательством.

– Вы ходили к янки… Но, мисс Скарлетт! Разве можно? Вам не следовало… Зачем же… И конечно, ваш папенька ничего не знает. И мисс Питтипэт…

– О, я умру, если вы расскажете тете Питти! – закричала она, действительно испугавшись, и бросилась в слезы.

Плакать было нетрудно, потому что она промерзла и была ужасно несчастна, но эффект вышел поразительный. Фрэнк не мог бы сильнее смутиться и оробеть, даже если бы она вдруг начала перед ним раздеваться. Он поцокал языком, промямлил свое любимое «ай-ай-ай» и произвел массу бестолковых, суетливых телодвижений. Явилась дерзкая мысль – притянуть к себе на плечо ее головку и нежно погладить, но он никогда прежде не проделывал подобного ни с одной женщиной и не знал, как к этому подступиться. Скарлетт О’Хара, такая красавица, такая всегда задорная, жизнерадостная, – плачет у него в кабриолете! Скарлетт О’Хара, гордячка из гордячек, пытается продать свои вышивки солдатам янки. Душа его горела.

А она все плакала, все рыдала, вставляя иногда какие-то слова, и он сообразил, что в «Таре» все неладно. Мистер О’Хара по-прежнему «не в себе, совсем не в себе», и не хватает еды на столько ртов, вот она и вынуждена была поехать в Атланту, попробовать заработать немного денег для себя и своего мальчика. Фрэнк опять пощелкал языком и неожиданно обнаружил ее голову на своем плече. Он понятия не имел, как она там оказалась. Он ее туда не помещал, это точно, но вот же она, ее голова, а вот и сама Скарлетт – сотрясает рыданиями его узкую грудь. Какое волнующее, совершенно новое переживание! Он робко коснулся ее плеча, погладил – сначала осторожно, почти что по воздуху; поскольку она не отпрянула, не оттолкнула его, он осмелел и стал поглаживать ее твердой рукой. Какая она милая, беспомощная малышка! Какая женственная! Смелая и глупенькая – пытается своими руками, с помощью иголки добыть деньги! Однако иметь дело с янки – это уж чересчур.

– Я не скажу мисс Питтипэт, но вы должны мне обещать, мисс Скарлетт, что больше ничего подобного делать не станете. Сама мысль о том, что дочь вашего отца…

Влажные зеленые глаза устремились к нему искательно и беспомощно.

– Но мне же надо что-то предпринять, мистер Кеннеди! Я должна заботиться о своем бедном малыше: ведь теперь за нас никто ничего не сделает.

– Вы храбрая маленькая женщина, – изрек он, – но я не хочу, чтобы вы занимались такими вещами. Ваша семья умрет со стыда.

– Тогда что же мне делать?

Полные слез глаза смотрели на него так, точно он знал все на свете и все на свете сейчас зависело от его слов.

– Я затрудняюсь сказать так сразу. Но буду думать. Что-нибудь соображу.

– О, я уверена, я знаю! Вы очень умный… Фрэнк.

Раньше она ни разу не назвала его просто по имени, и он воспринял это как приятный сюрприз. Впрочем, бедная девочка очень расстроена и, наверное, сама не заметила, как у нее это вырвалось. Он ощутил в себе силы, и бездну доброты по отношению к ней, и желание оберегать ее. Если он может что-то совершить ради сестры Сьюлен О’Хара, он это совершит. Вытащив большой красный носовой платок, он протянул его ей. Она промокнула глаза, и на губах у нее задрожала неуверенная улыбка.

– Я такая глупая гусыня, – произнесла она извиняющимся тоном. – Пожалуйста, простите меня.

– Никакая вы не гусыня и вовсе не глупая. Вы храбрая маленькая женщина, но пытаетесь тащить слишком тяжелую ношу. Боюсь, от мисс Питтипэт вам большой помощи не будет. Я слышал, она потеряла чуть не всю свою собственность, а мистер Генри сам в плохом состоянии. Желал бы я иметь возможность предложить вам свой дом, но вы должны помнить, мисс Скарлетт, что, когда мы с мисс Сьюлен поженимся, под нашим кровом всегда будет место для вас и для Уэйда Хэмптона, разумеется, тоже.

Вот он, момент! Несомненно, святые и ангелы наблюдали за ней, чтобы подарить такой, поистине Небом посланный случай. Она изобразила крайнее изумление, потом смущение, открыла уже рот, как бы намереваясь выпалить что-то, замерла на миг и захлопнула рот, клацнув зубами.

– Не хотите же вы мне сказать, будто не знали, что нынешней весной я стану вашим родственником? – произнес он с нервическим смешком. Потом заглянул ей в глаза, быстро наполнявшиеся слезами, и встревожился: – В чем дело? Мисс Сьюлен, надеюсь, здорова?

– О да, да!

– И все же что-то не так. Вы должны мне сказать.

– Не могу! Я же не знала! Я уверена была, что она вам написала! Ох, как нехорошо получилось!

– Да что такое, мисс Скарлетт?

– Ой, Фрэнк, я не хотела, я проговорилась нечаянно, но я же думала, вы знаете! Она обязана была написать вам…

– О чем? О чем она должна была написать мне?

Его трясло.

– Так поступить – и с кем? С таким прекрасным человеком, как вы!

– Что она натворила?

– Значит, она вам не написала? О, я догадываюсь, она устыдилась сообщать вам. И ей есть чего стыдиться! И мне тоже – иметь такую гадкую сестру!

Теперь Фрэнк боялся даже спрашивать. Он сидел, посерев лицом, уставив в нее недвижный взгляд; вожжи вяло свисали у него из рук.

– Она выходит замуж за Тони Фонтейна, в будущем месяце. Мне так жаль, Фрэнк! Жаль, что мне выпало сообщить вам. Она просто устала от ожидания и боялась остаться старой девой.

Когда Фрэнк помогал Скарлетт выйти из кабриолета, Мамми стояла на парадном крыльце. Судя по всему, она уже давно стояла там – тюрбан ее пропитался водой, и старая шаль, тоже мокрая, плотно облепила мощные телеса. Морщинистое черное лицо дышало гневом и мрачными предчувствиями. Губа выпятилась вперед самым невероятным образом – на памяти Скарлетт такого не случалось. Мамми жадно впилась глазами в фигуру Фрэнка, но, когда поняла, кто это, лицо ее переменилось, отразив удовольствие, некоторое замешательство и что-то похожее на сознание вины. Она заколыхалась навстречу Фрэнку, радостно его приветствуя и широко улыбаясь; она даже присела, изображая книксен, когда он пожимал ей руку.

– До чего же я люблю, когда люди в доме! Как поживаете, мистер Кеннеди? По мне так вы прямо раскрасавец, и дела, видать, лучше не бывает. Знать бы мне, что мисс Скарлетт с вами, то и не волновалась бы так. А то возвращаюсь домой, сюда вот, а ее и след простыл, ну, я совсем голову потеряла, мечусь по двору, как курица, а в мыслях только одно: ходит она, милая, одна-одинешенька по городу, а тут эта голытьба черная, вольноотпущенная, по улице не пройти! Почему же вы не сказали мне, душа моя, что собираетесь из дому? Ох, да вы никак простыли!

Скарлетт тайком подмигнула Фрэнку, и он, хоть и пребывал в расстройстве от только что сообщенной ему дурной вести, улыбнулся в ответ, поняв, что она приказывает ему молчать и таким образом делает соучастником некоего приятного заговора.

– Беги наверх, Мамми, и приготовь мне сухую одежду. И чаю горячего!

– Господи, а ваше-то новое платье совсем испорчено, – заворчала Мамми. – Мне нужно время, высушить его и вычистить, чтобы к вечеру было готово и вы надели его на свадьбу.

Она скрылась в доме, а Скарлетт подошла вплотную к Фрэнку и зашептала:

– Обязательно приезжайте сегодня к ужину. Нам так одиноко. А потом вместе поедем на свадьбу, вы будете нас сопровождать! И пожалуйста, не говорите ничего тете Питти про… про Сьюлен. Она очень огорчится, и мне тоже будет невыносимо, если она узнает, что моя сестра…

– Я не скажу! Ничего не скажу! – торопливо заверил ее Фрэнк, содрогаясь от одной только мысли.

– Вы такой милый сегодня, вы сделали мне столько добра, я просто возродилась, я опять храбрая!

На прощание она сжала ему руку и направила на него шквальный огонь своих неотразимых глаз.

Мамми, поджидавшая за дверью, вид имела непроницаемый. Пыхтя и отдуваясь, она двинулась следом за хозяйкой наверх, в спальню. За все время, пока она стаскивала с нее мокрые одежды и развешивала их на спинки кресел, пока укладывала Скарлетт в постель и укутывала одеялами, она не произнесла ни слова. И только когда принесла чашку горячего чая и нагретый кирпич, завернутый во фланель, взглянула на Скарлетт и заговорила, причем такой интонации Скарлетт у нее в голосе тоже раньше не слышала – Мамми как будто упрекала, но и оправдывалась:

– Козочка моя, что же вы сразу-то не сказали родной своей Мамми, что у вас на уме? Тогда бы я не пустилась в этакую даль, в эту вашу Ланту. Стара я уж стала и толста – бегать тут за вами.

– Что ты имеешь в виду?

– Сладкая моя, вам ли меня дурачить. Уж я-то вас знаю. И мистера Фрэнка я только что видела, и лицо его, когда он на вас смотрел. И ваше лицо тоже видела, а по вашему лицу я умею читать, как дьячок по Библии. И я слышала ваш шепоток насчет мисс Сьюлен. Да я и понятия не имела, что вам нужен был мистер Фрэнк. Знала бы, так и сидела бы дома, где мне самое место.

– Ладно, – коротко буркнула Скарлетт, уютно устраиваясь под одеялами и понимая, что бесполезно даже пытаться сбить Мамми со следа. – А ты на кого подумала?

– Ничего я не знала, детонька, просто мне лицо ваше вчера очень не понравилось. И я вспомнила: мисс Питтипэт писала мисс Мелли, что у этого бездельника Батлера куча денег, а если я чего услышу, то не забываю. Но мистер Фрэнк, он джитмен, пусть и не красавец.

Скарлетт метнула в нее острый взгляд, и Мамми выдержала его спокойно, с сознанием собственной правоты.

– Ну и что ты собираешься со всем этим делать? Разболтаешь Сьюлен?

– Я собираюсь помогать вам с мистером Фрэнком, всеми способами, какие знаю, – заявила Мамми, укрывая Скарлетт потеплее и закутывая ей шею.

Некоторое время Скарлетт лежала тихо, пока Мамми хлопотала в комнате. Какое все-таки облегчение, что между ними все ясно без слов. Никаких тебе требовательных вопросов, никаких объяснений, ни одного упрека. Мамми все поняла и умолкла. В Мамми Скарлетт обнаружила еще более стойкого прагматика, чем в себе самой. Мудрые старые глаза проникали глубоко, они видели четко и ясно самую суть вещей. Это был простой и непосредственный взгляд дикаря или ребенка: их не собьешь с толку рассуждениями о совести, когда любимому существу грозит опасность. Скарлетт – ее детеныш, ее дитятко, и если дитя чего-то хочет, то непременно получит, пусть даже чужое – Мамми уж постарается. Справедливо ли это по отношению к Сьюлен и Фрэнку – Мамми такими вещами себе голову не забивала, она вообще об этом не думала, разве что иногда мрачно про себя посмеивалась. Скарлетт попала в беду и бьется изо всех сил, чтобы выбраться, а Скарлетт – это дитя мисс Эллен. И Мамми без малейших колебаний встала на ее сторону.

В ее молчании Скарлетт почувствовала поддержку, и, по мере того как жар от горячего кирпича в ногах разливался по телу, та искра надежды, что промелькнула еще там, на холоде, на пути к дому, – эта искра разгоралась в самое настоящее пламя. Она вся горела этой надеждой, сердце забилось сильнее и быстрыми, мощными толчками стало гнать кровь по жилам. Силы возвращались к ней вместе с неудержимым возбуждением – ей вдруг стало весело, хотелось смеяться, громко, беспричинно.

– Дай-ка мне зеркальце, Мамми.

– Только плечи не открывайте, пусть под одеялом, – приказала Мамми, протягивая ей ручное зеркальце и чему-то улыбаясь толстыми губами.

Скарлетт посмотрелась.

– Белая, как привидение, – заключила она, – а волосы косматые, как конский хвост.

– Да, вид у вас не самый лучший.

– Хм… А что, дождь очень сильный?

– Вы же видите: льет как из ведра.

– Что ж, все равно придется тебе сходить для меня в город.

– Пока дождь, не пойду.

– Очень даже пойдешь, не то я пойду сама.

– Чего такого вам еще загорелось получить, и подождать нельзя? Сдается мне, вам и так уже через край досталось, для одного-то дня.

– Мне нужен флакон одеколона, – говорила Скарлетт, тщательно изучая себя в зеркале. – Ты вымоешь мне волосы и сполоснешь одеколоном, а чтобы лежали гладко, купишь баночку геля из семечек айвы.

– Я не буду мыть вам голову в такую погоду и не дам поливаться одеколоном, точно вертихвостка какая! Не бывать тому, пока жив дух в моем теле!

– Ну а я такая и есть. Загляни в мою сумочку, достань золотую монету в пять долларов и ступай в город. Да, и… э… когда будешь в городе, ты можешь найти там для меня… э… руж, маленькую баночку.

– А это что такое? – осведомилась подозрительная Мамми.

Скарлетт встретила ее взгляд с холодностью, которой вовсе не чувствовала в себе. Мамми непредсказуема – никогда не знаешь, до каких пор можно ее шпынять.

– Не твое дело. Просто спроси, и все.

– Я не покупаю неведомо что.

– Ну хорошо, это краска, если тебе любопытно знать! Краска для лица. Ну что ты стоишь тут и раздуваешься жабой? Ступай.

– Краска! – выдохнула Мамми. – Краска для лица! Ну вот что: не такая уж вы и большая, чтоб я не могла отлупить вас! Какой скандал! Позорище! Вы все ваши манеры растеряли! Мисс Эллен в эту минуту в гробу переворачивается! Раскрасить лицо, как…

– Ты же знаешь прекрасно, что бабушка Робийяр красилась и…

– Да, мэм, и надевала только одну нижнюю юбку, и водой ее мочила, чтобы к телу липла и форму ног показывала, но вам-то разве было велено делать что-нибудь в этом роде? Такие бесстыдные были времена, когда старшая мисс была молоденькая, но времена-то меняются, и очень даже…

– Ну, все! – закричала Скарлетт, откидывая одеяла. Больше она не могла сдерживать свой нрав. – Честное слово, я сейчас же отправлю тебя обратно в «Тару»!

– Вы не можете отослать меня в «Тару», если только я сама не пожелаю. Я свободная! – заявила Мамми с горячностью. – И я остаюсь здесь. Быстро в постель! Не хватало вам только воспаления легких. Оставьте в покое корсет! Положите его, душенька. Будет вам, мисс Скарлетт, ну куда вам идти в этакую непогодь? Великий Боже! Как же вы похожи на своего отца! Давайте-ка в постель. Не буду я покупать никаких красок! Я ж со стыда помру – все поймут, что это для моей деточки! Мисс Скарлетт, вы и так миленькая и хорошенькая, не нужно вам никакой краски. Солнышко мое, да ведь никто не пользуется этой штукатуркой, только дурные женщины.

– Зато они имеют результат, разве нет?

– Господи Иисусе, что она говорит! Козочка моя, не говорите таких вещей, это нехорошо. Оставьте в покое свои мокрые чулки, детка. Не могу я допустить, чтобы вы сами покупали это все для себя. Мне мисс Эллен привидится. Давайте-ка в постель. А я уж схожу. Может быть, найду лавку, где нас не знают.

В тот вечер у миссис Элсинг, когда Фанни должным образом сочеталась браком и старый Леви со своими музыкантами настраивал инструменты для танцев, Скарлетт оглядывалась вокруг, полная счастливого возбуждения. Это так волнующе – вновь оказаться на вечере, на большом, настоящем приеме! Приятно было и то, как тепло ее встретили. Когда она, под руку с Фрэнком, вошла в дом, все бросились к ней с радостными возгласами. Ее целовали, обнимали, жали руку, говорили, что соскучились по ней ужасно и чтобы она никогда больше не уезжала в «Тару». Мужчины были очень галантны – они, кажется, забыли, что в былые дни она пускала в ход все свои чары, чтобы разбить им сердца, а девушки так приветливы, словно это не она соблазняла их кавалеров. Даже миссис Мерривезер, миссис Уайтинг, миссис Мид и прочие видные дамы, державшиеся с ней крайне холодно в последний период войны, решили забыть о легкомысленном ее поведении и своем неодобрении. Они помнили лишь о том, что она пострадала в их общем поражении, что она племянница Питти и вдова Чарлза. Матроны нежно ее целовали, говорили со слезами на глазах об уходе ее дорогой матушки и подробно расспрашивали об отце и сестрах. Все интересовались, как там Мелани с Эшли, и непременно хотели знать причину, по которой они не возвращаются в Атланту.

Несмотря на удовольствие от оказанного ей приема, Скарлетт испытывала все же некоторую неловкость – тщательно скрываемую неловкость из-за своего испорченного бархатного платья. Оно все еще было влажно до колен, и низ юбки весь в пятнах – грязь отчистилась, а пятна остались, и это вопреки соединенным усилиям Мамми и кухарки. Чего только они с ним не делали: и над кипящим котлом отпаривали, и волосяной щеткой чистили, и усердно махали юбкой перед открытым огнем. Скарлетт опасалась, что кто-нибудь заметит, в каком состоянии ее платье, поймет, что оно было перепачкано, и догадается, что это у нее единственный приличный наряд. Немного утешал тот факт, что у большинства гостей одежда выглядела гораздо хуже. Сплошное старье, выношенное, переделанное, аккуратно подштопанное и заглаженное. У нее-то, по крайней мере, платье целое и новое, пусть и влажное. По сути, из всего собрания только она одна и была в новом, не считая, конечно, новобрачной в белом атласе.

Вспомнив, что говорила тетя Питти о финансах Элсингов, Скарлетт удивилась, откуда ж взялись деньги на атласное платье, а также на закуски, напитки и музыкантов. Это должно влететь им в хорошенькую сумму. Заняли денег, вероятно, или весь клан Элсингов скинулся, чтобы устроить Фанни эту пышную свадьбу. Такая свадьба в эти трудные времена представлялась Скарлетт расточительным сумасбродством, наравне с надгробиями братьев Тарлтон; она опять ощутила раздражение, как и на том семейном кладбище. Прошли те времена, когда можно было беззаботно сорить деньгами. Почему эти люди так держатся за обычаи прежних дней, если прежние дни давно миновали?

Но она поборола в себе это мимолетное раздражение. Деньги не ее, и она не будет портить себе удовольствие от вечера досадой на людскую глупость.

Выяснилось, что жениха она хорошо знает: это был Томми Уэллберн из Спарты, в 1863-м она выхаживала его, он был ранен в плечо. Тогда это был видный молодой парень, за шесть футов ростом, забросивший изучение медицины ради службы в кавалерии. А сейчас он выглядел маленьким старичком – так согнуло его ранение в поясницу. Ходил он с трудом и при этом широко расставлял ноги, раскорякой, – по мнению тети Питти, «очень вульгарно». Но, кажется, он вообще не задумывался о своей внешности – то ли не знал, как это смотрится, то ли это его не трогало. Держался он как мужчина, который ни у кого не просит снисхождения. Надежду на продолжение медицинского образования он оставил и работал подрядчиком – собрал по контракту бригаду ирландцев и строил новый отель. Тяжело ему, наверное, справляться со столь обременительными обязанностями в таком состоянии, подумала Скарлетт, но спрашивать не стала, лишь криво усмехнулась про себя: нужда заставит – сделаешь и невозможное, она-то это знает.

Пока отодвигали мебель и расставляли стулья вдоль стен, освобождая место для танцев, Скарлетт стояла с Томми, Хью Элсингом и маленьким, юрким, как обезьянка, Рене Пикаром. Хью она видела последний раз в 1862 году, и с тех пор он не переменился. Все тот же тонкий, чувствительный мальчик с непослушной прядью светло-каштановых волос, спадающих на лоб, и нежными, на вид неумелыми и какими-то бесполезными руками. А вот Рене изменился после той краткой побывки, когда он женился на Мейбл Мерривезер. Нет, конечно, галльский лукавый огонек еще горел в черных глазах, и креольского вкуса к жизни он явно не утратил, однако, при всей его легкости и смешливости, в лице проступила твердость, которой не было в начале войны. И теперь на нем не было умопомрачительной формы зуава, а вместе с нею исчез бесследно и вид надменной элегантности, присущий ему в ту пору.

– Щечки как розы, глазки как изумруды! – сказал он, целуя ей ручку и воздавая должное румянам, наложенным на лицо. Говорил он с французским акцентом, делая ударения в конце слов и путаясь с временами глаголов. – Красавица, как в первый раз, когда я вижу вас на базаре. Вы помните? Никогда не забывал, как вы швырк свое обручальное кольцо мне в корзину. Это было здорово! Смело! Но я и в мыслях не имел, что вы так долго будете ждать следующего кольца!

В глазах у него заплясали чертики, и он заехал локтем Хью под ребра.

– А я никак не думала, что вы станете водить фургон с пирогами, Ренни Пикар, – парировала Скарлетт.

Прилюдно уличенный в таком низменном занятии, Рене Пикар не только не устыдился, а раскатисто рассмеялся и хлопнул Хью по спине.

– Туше![5] – воскликнул он. – Моя бэль-мэр[6], мадам Мерривезер, она меня заставила, это первая работа у меня в жизни, у меня, Рене Пикара, кому полагалось состариться, выращивая скаковых лошадей и играя на скрипке. И вот я вожу фургон с пирогами, и мне это нравится! Мадам бэль-мэр, она может заставить мужчину сделать все, что угодно. Ей следовало быть генералом, тогда бы мы выиграли войну, а, Томми?

«Отличная идея, – подумала Скарлетт. – Полюбить править фургоном с пирогами, после того как твои родные имели в своем владении миль десять земель вдоль Миссисипи и вдобавок большой дом в Новом Орлеане!»

– Если бы в наших рядах были наши тещи, мы бы побили янки за неделю, – согласился Томми, следя глазами за тонкой фигуркой своей неукротимой, только что обретенной тещи. – Единственная причина, почему мы держались так долго, – это то, что за нами были наши женщины: они не желали сдаваться.

– Они бы и не сдались никогда, – поправил Хью и улыбнулся с гордостью, но как-то немного криво. – Здесь нет ни одной дамы, которая капитулировала, и не важно, как поступили их мужчины в Аппоматоксе. На них это сказалось много хуже, чем даже на нас. Мы-то хоть выходили из войны в сражениях.

– А они – в ненависти, – закончил Томми. – Эй, Скарлетт! Ведь это правда? Мужчины побеждены, а наших дам это затронуло во много раз сильнее, чем нас самих. Хью полагалось стать судьей, Рене – играть на скрипке перед коронованными особами Европы… – Он быстро отклонился в сторону, видя, что Рене нацелился дать ему тумака. – А я должен был стать врачом, но…

– Дайте нам время! – закричал Рене. – Я стану Принц Пирогов всего Юга! А ты, мой добрый Хью, ты будешь Король Растопки! А ты, Томми, будешь владеть ирландскими рабами вместо негров. Какие перемены – вот потеха! Ну а для вас чем это обернулось, мисс Скарлетт? И для мисс Мелли? Доить корову, убирать хлопок – все сами, да?

– Нет, конечно, – холодно ответила Скарлетт, неспособная разделить веселье, с которым Рене воспринимал тяготы жизни. – Это делают наши негры.

– Я слышал, мисс Мелли дала своему сыну имя Борегар. Передайте ей: я, Рене, очень одобряю и говорю, что, кроме Иисуса, нет имени лучше.

И хотя он улыбался, глаза загорелись гордостью при упоминании отчаянного храбреца, героя Луизианы.

– Ну почему же, есть еще Роберт Эдвард Ли, – заметил Томми. – Поверь, я не стараюсь принизить авторитет вашего Борегара, Старины Бо, но мой первый сын будет носить имя Боб Ли Уэллберн.

Рене засмеялся и пожал плечами.

– Я расскажу тебе шутку, но это правдивая история. И ты поймешь, что думают креолы про наш бравый Борегар и ваш генерал Ли. В поезде недалеко от Нового Орлеана едет человек из Виргинии, человек генерала Ли, и встречает он креола из армии Борегара. И вот человек из Виргинии говорит, говорит, говорит – как генерал Ли сделал то-то и как генерал Ли сказал то-то. А креол, он смотрит так вежливо и молчит. Потом морщит лоб, будто бы силится что-то вспомнить, улыбается и говорит: «Генерал Ли! Ах да! Теперь я понимаю! Это тот человек, о котором очень хорошо отзывался генерал Борегар».

Скарлетт старалась из вежливости присоединиться к общему смеху, но она не видела изюминки в этой истории; она поняла только одно: что креолы – такие же надутые индюки, как жители Саванны или Чарлстона. Кроме того, она считала, что сын Эшли должен носить имя своего отца.

Музыканты настроились, проиграли отрывками несколько мелодий и ударили «Старик Дэн Такер». Томми обернулся к ней:

– Хотите танцевать, Скарлетт? Я-то не смогу доставить вам удовольствия, но Хью или Рене…

– Нет, благодарю вас. Я еще в трауре по матери, – поспешно проговорила Скарлетт. – Я лучше посижу. – Она нашла глазами Фрэнка и кивнула ему, отвлекая от миссис Элсинг. – Я буду сидеть вон в той нише. Если вы принесете мне туда чего-нибудь освежающего, мы сможем славно поболтать, – сказала она Фрэнку, когда та троица отошла от нее.

Он кинулся принести ей стакан вина и ломтик торта толщиной в бумажный лист, а она тем временем устроилась в угловой нише и тщательно расположила складки на юбках, так чтобы скрыть самые заметные пятна. Унизительные события утренней встречи с Реттом были оттеснены за задний план и забыты; ее охватило радостное возбуждение – вокруг столько людей, и она вновь слышит музыку! Завтра она будет думать о поступке Ретта, о своем позоре и снова съежится от стыда. Завтра она будет прикидывать, какое впечатление произвела на Фрэнка, на его сердце, в которое сама же вселила боль и смятение. Но не сегодня. Сегодня вечером она расцвела, она живет, вся, до кончиков пальцев, все ощущения обострены надеждой, глаза ее искрятся и мерцают.

Из своей ниши она смотрела в большой, высокий зал, наблюдая за танцующими, и вспоминала, как прекрасна была эта гостиная в ее первый приезд в Атланту во время войны. Полы сияли, как стекло, а над головой висела люстра со множеством свечей и сотнями хрустальных висюлек-призм; они ловили и отражали каждый лучик, и яркие зайчики света прыгали повсюду, как от бриллианта; пламя и сапфиры – вот что такое был тогда этот зал. Лики на старых портретах по стенам, исполненные величия и благородства, взирали на гостей с видом радушных хозяев. Здесь были диванчики розового дерева, мягкие и манящие, а одна софа, самая большая, полукруглая, была установлена на почетном месте, в той самой нише, где сейчас сидела Скарлетт. Это было ее любимое местечко на вечерах. С этой точки открывался превосходный вид на парадную гостиную и расположенную дальше столовую: виден был овальный стол на двадцать персон, изящные узкие тонконогие стулья скромно стояли у стен, массивный буфет и стойка ломились под тяжестью серебра, канделябров о семи рожках, разнообразных бутылочек, соусников, графинов, бокалов и маленьких сверкающих стаканчиков. В первый год войны Скарлетт частенько сиживала на этой софе, всегда с каким-нибудь красивым офицером, и слушала сладкоголосую скрипку и густой рев контрабаса, аккордеон и банджо… И как волнующе действовали на нее ритмичные звуки ног, скользящих в танце по навощенному, отполированному до зеркального блеска паркету!

Теперь же люстра висела темная. Она перекосилась набок, большая часть висюлек была побита – такое впечатление, что янки, занимавшие дом, сделали эту красоту мишенью для своих сапог. Зал освещался масляной лампой, несколькими свечами да ревущим огнем в широкой пасти камина. В неровном свете видно было, как непоправимо изуродованы полы – тусклый старинный паркет был исцарапан и местами выщерблен, на растопку, что ли? На выцветших обоях остались сохранившие первоначальный цвет прямоугольники – свидетельства того, что здесь раньше висели портреты, а широко разбежавшиеся трещины в штукатурке напоминали о том дне во время осады, когда снаряд попал прямо в дом и снес часть крыши и второго этажа. Солидный стол красного дерева, уставленный графинами и блюдами с пирожными, по-прежнему главенствовал в заметно опустошенной столовой, но и он был поцарапан, а отбитые ножки хранили следы грубой, топорной починки. Стойка, серебро, высокие изящные стулья – все исчезло. Отсутствовали и тяжелые шелковые драпри цвета тусклого золота, прикрывавшие арочные французские окна в дальнем конце комнаты. Остались только кружевные занавеси, чистые, но явно сшитые из кусков и кое-где подштопанные.

На месте полукруглой софы, которая ей так нравилась, стояла твердая скамья, далеко не уютная. Скарлетт устроилась на ней со всей возможной грацией, жалея, что юбки для танцев совершенно не годятся. А как было бы хорошо – опять потанцевать! Впрочем, с Фрэнком в этой уединенной нише она сумеет достичь большего, чем в захватывающей дух кадрили; она будет восхищенно слушать его рассуждения и подбадривать его на еще большие полеты глупости.

Да, но как манила музыка! Ее туфелька сама собой притопывала в такт с широкой, расплющенной ступней старого Леви, который наяривал на банджо и объявлял фигуры кадрили. Двойная линия танцующих сходилась, расходилась, закручивалась спиралью, взлетали и топали ножки, руки сплетались арками.

Старик Дэн Такер колобродил

(партнеры кружат друг друга)!

Упал в камин, чурбан подбросил

(леди, легкие прыжки)!

После тоскливых, изматывающих месяцев в «Таре» так отрадно было вновь услышать музыку, ловить движения ног в танце, видеть вновь знакомые дружелюбные лица, смеющиеся в зыбком свете, дразнящие, задорные, кокетливые, приятно вспоминать старые шутки и модные словечки. Все равно что вернуться в жизнь после смерти. Почти казалось, что светлые дни пятилетней давности наступили снова. Почти… Если бы еще закрыть глаза и не видеть изношенных, перелицованных платьев, старых стоптанных сапог и побывавших в починке туфелек; если бы в памяти не всплывали постоянно лица мальчиков, которых здесь нет и не будет, то можно было бы подумать, что почти ничего не переменилось. Но она не закрывала глаз, она смотрела – и видела стариков, сбившихся в кучку около графина в столовой, видела матрон, тихонько переговаривающихся у стен, неловко прикрывая рты руками без вееров; видела юных резвых танцоров – и внезапно к ней пришло осознание, холодное и пугающее, что все переменилось, и переменилось так сильно, словно перед нею не давно знакомые лица, а призраки.

На вид – те же самые люди, но они были совсем другими. В чем же дело? Только ли в том, что они стали на пять лет старше? Нет, тут нечто большее, чем просто течение времени. Что-то ушло из них, из всего их мира. Пять лет назад они жили в атмосфере спокойствия и незыблемости, которая окутывала их так мягко и бережно, что они и знать не знали об этом. Они просто цвели в своей теплице. Все это ушло, унеслось в пропадающую даль, а вместе с теплом и уютом тех дней исчезло и трепетное ощущение чего-то радостного и волнующего, что ждет тебя где-то рядом, да вот прямо за этим углом. Пропала былая беспечная роскошь их жизненного уклада.

Скарлетт знала, что тоже изменилась, но не так, как они, и это ее озадачивало. Она сидела, наблюдала за ними и чувствовала себя в их среде иностранкой, настолько им чуждой и одинокой, словно явилась с другой планеты, где говорят на другом языке, которого они не понимают, как и она не понимает, о чем говорят они. Странно, что точно такое же чувство она испытывала рядом с Эшли. С ним и с людьми его типа – а в ее мире они составляли большинство – она чувствовала себя изгоем, она была за пределами… чего? – некоего магического круга? Этого она не могла постичь.

Лица их изменились мало, а манеры и вовсе нет, но ей казалось, что это и все, что осталось от ее давних знакомых. Нестареющее достоинство, не подверженная времени галантность – это было им присуще и теперь, и пребудет с ними до конца дней. Но и вселенскую горечь им тоже придется нести в себе до могилы, горечь столь глубокую, что ее нельзя излить в словах. Они разговаривали мягко, но могли и вспылить, они устали, они потерпели поражение, но ничего не хотели знать об этом, подрубленные под корень, но твердо решившие стоять прямо, раздавленные и беспомощные граждане завоеванной провинции. Они смотрели на землю, которую любили, видели, как топчет ее враг, как мошенники превращают закон в посмешище, их бывшие рабы несут угрозу, мужчин лишают гражданских прав, женщин оскорбляют. И они не забывают родных могил.

В их старом мире переменилось все – но не традиции. Они продолжают вести себя так, как привыкли, должны продолжать. Они продолжают крепко держаться понятного и привычного – того, что больше всего любили в прежние дни. Манеры праздных людей, приятная непринужденность в общении и самое главное – поза изысканной учтивости и покровительства по отношению к женщинам. Верные традиции, в которой были воспитаны, мужчины были подчеркнуто вежливы, почтительны, нежны и почти преуспели в создании тепличной атмосферы для своих дам, оберегая их от всего того, что, по их мнению, было не для женских глаз. Скарлетт считала это верхом нелепости, поскольку теперь уж очень мало осталось такого, чего не видели и не узнали женщины за последние пять лет. Они ухаживали за ранеными, закрывали глаза покойникам, они выстрадали войну, пожары и разруху, познали ужасы бегства и голода.

Но не важно, какие зрелища представали их глазам, не важно, что им приходилось справляться с немыслимо тяжелыми задачами, – они все равно леди и джентльмены, коронованные особы в изгнании, они такими и останутся – с горечью в душе, одинокие, замкнутые, любезные друг к другу, твердые, как алмаз, блестящие и хрупкие, как хрусталь из разбитой люстры над головой. Прежние времена ушли, но эти люди будут жить по-своему, как будто и не знают, что времена изменились: чарующе медлительные, ленивые, они ни в коем случае не станут кидаться в общую свалку и драться, как янки, ради пенсов, они определенно решили не расставаться ни с одной из привычек старого уклада.

Да, Скарлетт очень изменилась. Иначе она не сумела бы сделать того, что сделала с тех пор, как последний раз была в Атланте; иначе не обдумывала бы сейчас тот шаг, на который решилась с отчаяния, и надеялась, что все у нее получится. Она была тверда, но это была другая твердость, не та, что у них. А в чем заключалась разница, она не могла бы точно сказать. Может быть, в том, что для нее не существовало ничего, на что она не могла бы пойти, а для них, наоборот, существовала уйма вещей, которые они не совершили бы ни при каких обстоятельствах – лучше умереть. А возможно, разница состояла в том, что они уже утратили всякую надежду, но по-прежнему улыбались жизни, изящно с нею, с жизнью, раскланивались – и пусть себе идет мимо. А этого Скарлетт себе позволить не могла.

Не могла она игнорировать жизнь. Ее надобно прожить, и нечего даже пытаться улыбками навести глянец на ее ухабы: жизнь повернулась к ней самой своей грубой и враждебной стороной. Скарлетт не усматривала ничего привлекательного в неуступчивой гордости и показной стойкости своих друзей. Она видела только глупую надменность, которая свысока взирает на явления жизни, улыбается и отказывается посмотреть им в лицо.

Уставив неподвижный взгляд в танцоров, разрумянившихся от кадрили, она удивлялась: неужели события никогда не загоняли их в угол, не ставили в тупик, как произошло с ней? Ведь все это было – погибшие возлюбленные, искалеченные мужья, вечно голодные дети, ускользающая из рук земля, чужаки, вьющие себе гнездо под твоим родным кровом. Да, конечно, беды преследовали всех и многие бывали в безвыходном положении. Обстоятельства их жизни известны ей досконально, почти как свои. Их потери – это и ее потери, их лишения – это ее лишения, и проблемы у них те же, что у нее. Просто у них иное восприятие. Лица, мелькающие перед ней в зале, – это и не лица вовсе, это маски, отличные маски, которые вообще не снимаются.

Но если они, подобно ей, столь же остро зажаты в тиски жестоких обстоятельств – а так оно и есть, – то как им удается делать вид, что им весело и легко на сердце? Это было уже за пределами понимания и вызывало смутное раздражение. Она не смогла бы так. Она бы не сумела пережить крушение своего мира с таким видом, будто это ее не касается. К ней больше подходит другой образ: так загнанная лисица со всех ног бежит к своей норе, сердце вот-вот выскочит, но ей надо, надо успеть добежать и нырнуть в нору, прежде чем собаки ее настигнут.

И неожиданно все вокруг стали ей ненавистны – потому, что отличались от нее, потому, что несли свои потери с такой миной, какой она не могла бы напустить на себя, да и не хотела. Все стало ей противно – эти улыбчивые, легконогие незнакомцы, горделивые дураки, которые кичатся утраченным прошлым. Такое впечатление, что они гордятся даже самим фактом потери. Женщины держатся, как подобает леди, они и есть леди, хотя мужская работа сделалась их каждодневной повинностью, и они представления не имеют, где, откуда, на какие деньги достать новую одежду взамен этого изношенного тряпья. Все кругом – сплошные леди! Но она-то не может почувствовать себя леди, несмотря на свой бархат и надушенные волосы, несмотря даже на то, что она настоящая леди по праву рождения – ведь она происходит из знатной и когда-то богатой семьи. Грубое соприкосновение с красной землей «Тары» счистило с нее всю знатность, и она понимала, что не почувствует себя снова леди до тех пор, пока ее стол не будет ломиться от серебра и хрусталя, от обилия аппетитных, ароматных яств, пока в конюшне у нее не появятся собственные лошади с экипажами, а хлопок в «Таре» будут собирать черные, а не белые руки.

«Да, в этом-то и разница! – подумала она, сопя от злости. – Они даже в бедности чувствуют себя дамами, а я нет. Эти тупицы, кажется, не в силах понять, что ты не можешь быть леди без денег!»

Сквозь вспышку бунтарского гнева она смутно осознавала, что, возможно, при кажущейся глупости, они все же занимают верную позицию. Эллен считала бы именно так. Это беспокоило Скарлетт. Она знала, что следовало бы разделять чувства и убеждения этих людей, но не могла. Она знала, что следует принять безоговорочно, как приняли они: леди по происхождению всегда останется леди, пусть даже доведенная до нищеты. Но сейчас она не могла заставить себя поверить в это.

Всю жизнь она слышала презрительные насмешки над янки, потому что их претензии на благородство базировались на богатстве, а не на родовитости. Но в этот момент, хоть это и было крайне неприятно, она ничего не могла поделать с мыслью, что как раз в этом отношении янки были абсолютно правы – только в этом, а в остальном совсем наоборот. Быть леди – это требует денег. Эллен, ясное дело, упала бы в обморок, услышь она такие слова от собственной дочери. Эллен не считала, что это стыдно, позорно – оказаться в бедности, даже в нищете. А Скарлетт было именно стыдно. Она стыдилась того, что бедна, что доведена до такой нужды, что должна всячески изворачиваться и выполнять работу, которую следует делать неграм.

Она раздраженно передернула плечами. Может быть, эти люди правы, а она нет, но все равно – эти гордые глупцы не смотрят вперед, а вот она смотрит, у нее все нервы натянуты, она рискует честью и добрым именем, чтобы вернуть то, что они утратили. Многие считают ниже своего достоинства включиться в драку из-за денег, а времена-то настали жестокие и грубые, и тот, кто хочет побеждать, обязан принять вызов на жесткую и грубую борьбу. Скарлетт знала, что фамильная традиция заставляет многих уклоняться от борьбы, поскольку ее целью общепризнанно считаются деньги. Все здесь полагают крайне вульгарным зарабатывать деньги и даже говорить о деньгах. Правда, есть исключения. Миссис Мерривезер со своей пекарней и Рене, который правит фургоном с пирогами. Хью Элсинг рубит и продает дрова, Томми – подрядчик на стройке. У Фрэнка хватило практической сметки открыть лавку. Ну а в массе-то своей что они будут делать? Плантаторы вцепятся зубами и когтями в жалкие оставшиеся акры и будут прозябать в бедности. Адвокаты и врачи вернутся к практике и будут ждать клиентов, которые неизвестно еще, придут ли. А остальные, те, что привыкли жить на доходы и проводить дни свои в лености и праздности? Что станется с ними?

Но она не собирается всю жизнь мириться с нуждой. Не будет она сидеть сложа руки и терпеливо ждать чуда. Она ворвется в жизнь и сама отвоюет все, что сможет. Ее отец начинал бедным мальчишкой-иммигрантом и выиграл обширные земли «Тары». А раз он сумел, его дочь сумеет тоже. Она не похожа на этих людей, которые поставили все на какое-то, видите ли, Дело; его больше нет, этого их Дела, а они довольствуются гордостью за свою потерю – ведь такое стоило любых жертв! Они черпают свое мужество из прошлого, а она – из будущего. На данный момент ее будущее – это Фрэнк Кеннеди. По крайней мере, у него есть лавка и наличные деньги. Вот только бы женить его на себе и наложить свои ручки на эти денежки – и все, она спокойно сможет сводить концы с концами у себя в «Таре» весь следующий год. А потом Фрэнк должен купить лесопилку. Скарлетт представила себе, как быстро отстраивается город: действительно, тот, кто будет иметь дело с лесоматериалами, при такой-то малой конкуренции, будет владеть золотой жилой! Откуда-то из дальних закоулков сознания вдруг выплыли слова Ретта, сказанные в первые годы войны, что он сделал деньги на блокаде. В то время она не дала себе труда вникнуть в их смысл, зато теперь они показались совершенно ясными, и она недоуменно спрашивала себя, что же помешало ей тогда оценить их по достоинству – молодость или просто глупость?

«Большие состояния делаются на крушении старой цивилизации, равно как и на рождении новой» – примерно так говорил Ретт. Вот оно, то самое крушение, которое он предвидел. И он был прав, думала Скарлетт. Как раз сейчас любой может сделать состояние, если не боится работать… или хапать.

Увидев Фрэнка, идущего к ней через зал со стаканом ежевичного вина в руке и с крошечным кусочком торта на блюдечке, она тотчас мило заулыбалась. Она не задавалась вопросом, а стоит ли «Тара» того, чтобы выйти за Фрэнка. Она знала, что «Тара» того стоит, и никогда не задумывалась по второму разу об одном и том же.

Она потягивала вино и улыбалась Фрэнку, зная прекрасно, что румянец у нее на щеках ничуть не бледнее, чем у танцоров. Переместив свои юбки, чтобы дать ему сесть рядом, она вынула из саше платочек и теперь небрежно им обмахивалась: легкий аромат одеколона должен был достичь его носа. Она очень была довольна одеколоном, потому что больше ни одна женщина во всем доме не догадалась надушиться, и Фрэнк это заметил. В порыве храбрости он прошептал ей на ушко, что она свежа, румяна и благоуханна, как роза.

Если бы не эта его робость! Он напоминал ей старого, боязливого полевого кролика. Ему бы галантности и страсти братьев Тарлтон или пусть бы даже наглой напористости Ретта Батлера! Хотя нет: если бы он обладал этими свойствами, то, вероятней всего, у него хватило бы ума разглядеть отчаяние, скрываемое трепетом скромно опущенных ресниц. Впрочем, если он и заметил, это ничего не меняло: он плохо разбирался в женщинах и даже подозревать не мог, что она задумала. В этом смысле ей, конечно, повезло, но авторитета ему в ее глазах не прибавило.

Глава 36

Две недели спустя она вышла замуж за Фрэнка. Период ухаживания пролетел молниеносно, и она, краснея, призналась ему, что у нее дух захватывает от накала его страсти и она не в силах противостоять ему дольше.

Он не знал, что эти две недели она по ночам вышагивала у себя в комнате, скрипя зубами от его медлительности. Не помогали ни намеки, ни поощрения. Она молилась, как бы он не получил неожиданного письма от Сьюлен, и благодарила Бога, что сестра у нее совсем не мастер вести переписку: ей нравится получать письма, но противно писать их. Однако нельзя исключать никаких случайностей, они существуют всегда… И Скарлетт продолжала терзаться долгими ночными часами, шлепая из конца в конец холодной спальни и плотно завернувшись поверх ночной рубашки в старую шаль Эллен. Фрэнк не ведал о том, что она получила лаконичное письмо от Уилла с сообщением о новом визите Джонаса Уилкерсона в «Тару»; узнав, что Скарлетт уехала в Атланту, Джонас так разбушевался, что Уиллу с Эшли пришлось вытолкать его взашей. Своим посланием Уилл вбивал ей в голову мысль, которая и без того не оставляла ее ни на минуту: что последний срок уплаты дополнительного налога приближается с устрашающей быстротой. Она понимала, что драгоценные дни ускользают, и порой в приступе дикой ярости ей хотелось схватить песочные часы и держать их так, чтобы песчинки прекратили свой невидимый бег.

Однако свои подлинные чувства она скрывала так хорошо, а свою роль играла так искусно, что Фрэнк ни о чем не догадывался; он видел лишь то, что лежит на поверхности, и не более. Хорошенькая, милая вдова Чарлза Гамильтона, такая юная и беззащитная, принимает его каждый вечер в гостиной мисс Питтипэт и внимает ему, едва дыша от восхищения, а он рассказывает ей, какие у него виды на будущее лавки и сколько денег принесет ему лесопилка, когда он будет в состоянии купить ее. Ее сочувственный интерес к каждому его слову, ясно читаемый в широко раскрытых, светлых, сияющих глазах, проливался бальзамом на рану, нанесенную предполагаемым отступничеством Сьюлен. Он страдал; его самолюбие, робкое, мнительное самолюбие старого холостяка было глубоко уязвлено. Он не мог написать Сьюлен и укорить ее за неверность – сама мысль об этом повергала его в трепет. Но он мог облегчать душу в разговорах о ней со Скарлетт. Ни единым словом не предавая Сьюлен, она сумела внушить ему, что понимает, как дурно обошлась с ним ее сестра и что он заслуживает самого лучшего отношения со стороны женщины, которая оценит его по достоинству.

Какое чудо эта розовощекая крошка, миссис Гамильтон! Порой она меланхолически вздыхала, задумываясь о превратностях судьбы, но тут же и заливалась серебристым смехом, мелодичным, как звон колокольчиков, когда Фрэнк позволял себе немного пошутить, стремясь вызвать в ней оживление. Ее зеленое платье (Мамми теперь уж совсем его отчистила) превосходно обрисовывало стройную фигурку с тонюсенькой талией. А как чарующе притягателен был этот легкий аромат, что всегда витал вокруг ее платочка и безукоризненно уложенных волос! Просто стыд, что этой прелестной малышке приходится жить одинокой и беспомощной в окружении настолько грубом и опасном, что она даже не понимает всей его жестокости. И нет ни мужа, ни брата, а теперь и отца, чтобы оберегать ее. Фрэнк считал этот мир слишком грубым местом для одинокой женщины, и Скарлетт молчаливо, но всем сердцем старалась укрепить его в этой мысли.

Он заходил к ним каждый вечер, потому что атмосфера в доме Питти была приятной и успокаивающей. Открывая ему дверь, Мамми улыбалась ему особой улыбкой, зарезервированной для самых почетных гостей, Питти сервировала ему кофе с капелькой бренди и все порхала, порхала вокруг него, а Скарлетт с восторгом ловила каждое слово, что он изрекал. Иногда после обеда он брал с собой Скарлетт, когда выезжал по делам в своем кабриолете. Эти прогулки приносили ему радость несказанную, потому что она задавала массу глупейших вопросов, «так по-женски», говорил он себе, одобрительно на нее поглядывая. Он не мог удержаться от смеха, видя ее полное невежество в деловых отношениях, и она смеялась тоже и оправдывалась:

– Ну и что же, вы ведь не могли ожидать, чтобы женщина, да еще такая глупышка, как я, разбиралась в мужских делах.

До сих пор он жил старой девой, и вот впервые она заставила его почувствовать себя мужчиной, сильным, стойким, уверенным в себе мужчиной, которого Господь соорудил из более благородного материала, нежели остальных: он создан, чтобы оберегать глупеньких, беспомощных женщин.

Когда же они встали наконец перед алтарем и ее маленькая рука доверчиво легла ему на руку, опущенные долу ресницы отбрасывали густую тень на пунцовые щечки, он все еще не понимал, как это произошло. Только одно он знал – что впервые в жизни совершает нечто романтическое и необыкновенно волнующее. Он, Фрэнк Кеннеди, увлек это восхитительное создание и взял в свои крепкие руки. Это было главное чувство.

Ни друзья, ни родные не стояли рядом с ними во время бракосочетания. Свидетелями были незнакомцы, позванные с улицы. На этом настояла Скарлетт, и он согласился, правда против желания. Ему хотелось бы, чтобы в такой момент рядом были сестра и зять из Джонсборо. И прием в гостиной мисс Питти, с тостами в честь новобрачной, в кругу счастливых друзей его бы очень порадовал. Но Скарлетт и слышать не хотела даже о присутствии мисс Питти.

– Только мы двое, Фрэнк, – лепетала она, сжимая его руку. – Как будто мы сбежали. Мне всегда хотелось убежать и обвенчаться тайно. Пожалуйста, сердце мое, ради меня!

Такое интимное словечко, совсем еще новое для его слуха, вкупе со сверкающими озерами слез, готовыми перелиться через край из прозрачно-зеленых, умоляющих глаз, не могло не одержать победу. В конце концов, мужчина обязан идти на уступки, особенно на свадьбе, ведь женщины придают громадное значение всяким сентиментальным штучкам.

И, не успев опомниться, он стал женатым человеком.

Фрэнк выдал ей триста долларов, смущенный ее нежной настойчивостью и поначалу упираясь, так как это означало конец его надеждам приобрести лесопилку безотлагательно. Но не мог же он спокойно смотреть, как ее семью выселяют из родного дома! Впрочем, его разочарование быстро таяло в лучах ее счастья, а потом и вовсе исчезло, когда она своей любовью с лихвой «воздала» ему за щедрость. У Фрэнка раньше не бывало женщины, которая «воздавала бы ему с лихвой», и он пришел к убеждению, что деньги в конце концов потрачены не зря.

Скарлетт командировала Мамми в «Тару» без промедления и с тройной целью: отдать деньги Уиллу, объявить о ее браке и привезти Уэйда в Атланту. Через два дня Уилл прислал ей короткую записку, которую она всюду носила с собой, при каждом случае читая и перечитывая со все возрастающей радостью. Уилл сообщал, что налоги уплачены, а Джонасу Уилкерсону, когда он узнал об этом, было «здорово паршиво», но с новыми угрозами он пока не выступал. Заканчивалось письмо пожеланием ей счастья – лаконичной формулой без комментариев. Скарлетт стало ясно, что Уилл все понял – и что она сделала, и почему она это сделала, и он не винит ее, но и не хвалит. «А Эшли? Что должно прийти в голову Эшли? – метались в голове беспорядочные мысли. – Вот как он должен обо мне думать после всего того, что я наговорила ему там, в саду, и совсем недавно?»

Получила она письмо и от Сьюлен – безграмотное, написанное неразборчивыми каракулями, оскорбительное, закапанное слезами, полное яда и таких точных наблюдений относительно характера старшей сестры, что Скарлетт никогда не смогла бы ни забыть, ни простить ей этого. Но даже мерзкие слова Сьюлен не в силах были омрачить ее счастья: «Тара» спасена, «Таре» ничто не угрожает, по крайней мере в ближайшем будущем.

Но было почти непостижимо, как это может быть, что теперь Атланта, а не «Тара» станет ее постоянным домом. В отчаянном стремлении достать налоговые деньги она забыла обо всем на свете, мысли ее были только о «Таре», о судьбе, ожидавшей родное гнездо. Даже в момент заключения брака не мелькнула мысль, что ценой, которую она платит за спасение «Тары», будет вечное изгнание. Теперь, когда дело было сделано, к ней пришло полное осознание этого факта – пришло и накрыло тяжелой волной тоски по дому. Но что ж теперь барахтаться. Она заключила сделку и намерена соблюдать ее условия. И она была так благодарна Фрэнку за спасение «Тары», что даже почувствовала к нему горячую нежность и столь же горячую решимость не допустить, чтобы он когда-нибудь пожалел о своей женитьбе.

Дамы Атланты были сведущи в делах соседей, как в своих собственных – разве только чуточку меньше. Им всем было известно, что у Фрэнка Кеннеди уже несколько лет как установилось «взаимопонимание» со Сьюлен О’Хара. Да что там, он даже признавался застенчиво, что весной у них ожидается свадьба. Поэтому ничего удивительного, что сразу за объявлением о его тихой женитьбе на Скарлетт последовал настоящий вал слухов, сплетен, догадок и далекоидущих подозрений. Миссис Мерривезер, которая никогда не оставляла надолго свое любопытство неудовлетворенным, если могла как-то ему помочь, спросила Фрэнка открытым текстом, что бы это значило и с какой стати он женился не на той сестре, с какой был помолвлен. Она доложила миссис Элсинг, что в ответ на свои терзания получила лишь глупый взгляд и тупое молчание. Но со Скарлетт сама даже миссис Мерривезер – уж на что отважная душа – не осмеливалась даже близко подойти к этому предмету. Скарлетт казалась в те дни довольно славной и скромной, только по глазам было заметно, что ей хорошо и она собой довольна, а это, сами понимаете, действует на людей раздражающе. И еще было заметно, что она набросила на плечи кольчугу, всю в острых шипах. В общем, ни у кого не возникло желания ее задевать.

Она знала, что вся Атланта обсуждает и осуждает ее, но не волновалась по этому поводу. В самом деле, что такого безнравственного в том, чтобы выйти замуж. «Тара» в безопасности. А люди пусть говорят. У нее и без того много забот. Самое главное – как бы потактичнее внушить Фрэнку, что его лавка должна приносить больше дохода. После того как она натерпелась страха от Джонаса Уилкерсона, ей не будет покоя до тех пор, пока у них с Фрэнком не наберется приличная сумма про запас. Даже если не произойдет ничего непредвиденного, Фрэнку все равно необходимо зарабатывать больше, чтобы она могла скопить достаточно на налоги будущего года. Кроме того, у нее засело в голове, что там Фрэнк говорил насчет лесопилки. На этом Фрэнк мог бы сделать кучу денег. Любой бы смог, при нынешних-то ценах на древесину. И она безмолвно мучилась, потому что денег Фрэнка не хватило сразу на два дела – на налоги и покупку лесопилки. Нет, он должен, обязан каким-то образом выжать из лавки больше денег, и сделать это быстро, пока кто-нибудь более расторопный не выхватил ее у них из-под носа. Она понимала, что это – очень выгодная сделка.

Будь она мужчиной, она бы уже имела эту лесопилку: можно ведь заложить лавку, чтобы добрать денег. Но когда она осторожно намекнула на такую возможность Фрэнку, а было это через день после свадьбы, он только улыбнулся и велел ей не забивать свою хорошенькую головку деловыми материями. Для него явилось сюрпризом уж то, что она знала такое слово – «залог», и сначала он умилился и немало позабавился. Но снисходительное умиление прошло быстро и сменилось настоящим шоком, который ему пришлось испытать в первые же дни супружеской жизни. Однажды по оплошности он сказал ей, что «люди» (в отношении имен он всегда был крайне осмотрителен) – некие «люди» задолжали ему и до сих пор не отдают, а он, естественно, не желает на них давить: это же старые друзья и вполне респектабельные горожане. Фрэнк почти сразу пожалел, что упомянул об этом, потому что она тотчас стала донимать его вопросами и в последующие дни не отступалась. При этом у нее была совершенно неотразимая, по-детски прелестная мордашка, и она лепетала, что ей ужасно любопытно – ну, просто любопытно знать, кто именно ему должен и сколько. Фрэнк вел себя очень уклончиво – нервически покашливал, махал руками и назойливо повторял свою репризу насчет славной, хорошенькой головки.

И тут до него начало доходить, что вот эта самая «славная, хорошенькая головка», оказывается, очень сильна в цифрах и расчетах – настоящая «голова». Честно признаться, много сильнее, чем его собственная, и это почему-то его обеспокоило. Он был как громом поражен, обнаружив, что она может скоренько складывать в уме длинные колонки цифр, в то время как ему требовался карандаш и бумага, если чисел было больше трех. Дроби вообще не представляли для нее никаких трудностей. А он нюхом чуял: что-то не так, что-то неправильно устроено в женщине, понимающей дроби и бизнес. Он полагал, что раз уж ей выпало такое невезение – иметь отнюдь не женские способности, то ей следует хотя бы притвориться, что их нет. Теперь ему разонравилось обсуждать с ней свой бизнес, а ведь какое наслаждение доставляли ему эти разговоры до женитьбы! Тогда он считал, что все это за пределами ее умишка, и было приятно объяснять ей, что к чему. Теперь же он увидел, что она все прекрасно понимала, даже чересчур, и чисто по-мужски вознегодовал на женскую двуличность. Добавилось и еще одно обычное мужское огорчение: он утратил иллюзии, открыв, что женщина имеет мозги.

В начале семейной жизни Фрэнк узнал и про обман, к которому прибегла Скарлетт, чтобы выйти за него, но когда и от кого именно, осталось неизвестным. Может быть, свет правды забрезжил для него, когда Тони Фонтейн, раскованный и свободный, явно своей свободой дороживший, приехал в Атланту по делам. А может быть, об этом написала ему в более прямой форме сестра из Джонсборо – она буквально остолбенела при известии о его браке. Точно, что узнал он не от самой Сьюлен. Она ему не писала, а он, естественно, просто не смог бы написать ей и что-то объяснить. Да и что теперь толку в объяснениях, когда он женат? Фрэнк мучился в душе при мысли, что Сьюлен так и не узнает правды и всегда будет считать, что он бессовестно ее завлек и бросил. Наверное, все вокруг тоже так думают и осуждают его. Он оказался в самом нелепом положении. И нет способа обелить себя: мужчина не может ходить и рассказывать всем подряд, что потерял голову из-за женщины… и не может джентльмен предать гласности тот факт, что его супруга заманила его в ловушку с помощью лжи.

Скарлетт – его жена, а жена вправе полагаться на мужа – он ее не предаст. Кроме того, он не мог заставить себя поверить, что она вышла за него по холодному расчету, совсем не питая к нему нежности. Его мужское самолюбие не допускало, чтобы подобные мысли застревали в голове надолго. Гораздо приятнее было думать, что она вынуждена была пойти на обман, потому что влюбилась в него внезапно и неодолимо. Но это все-таки очень уж странно. Фрэнк понимал, что он невелика добыча для женщины вдвое его моложе, к тому же блистательной красавицы. Но Фрэнк был джентльмен и умел держать свои сомнения при себе. Скарлетт – его жена, нельзя же оскорблять ее неуместными и неловкими вопросами, которыми все равно ничего не поправишь.

Да Фрэнк не особенно и стремился исправлять положение дел: судя по всему, его брак должен быть счастливым. Скарлетт была самой обворожительной и волнующей из женщин, и он все в ней находил превосходным – кроме непобедимого упрямства. В первые же дни супружества Фрэнк усвоил, что жизнь может быть очень приятной, если дать Скарлетт поступать по-своему; но вот попробуй ей воспротивиться…

Получив полную волю, Скарлетт становилась весела и шаловлива, как ребенок, смеялась по всякому поводу и просто так, устраивала глупейшие, безобидные розыгрыши, садилась к нему на колени и теребила бороду до тех пор, пока он не поклянется, что чувствует себя на двадцать лет моложе. Она умела быть необыкновенно милой и заботливой: ставила у огня домашние туфли к его приходу, поднимала нежную суматоху из-за промокших ног и вечного насморка, помнила, что он любит куриные потроха и три ложечки сахару в кофе. Да, жить со Скарлетт было уютно и приятно – сплошное удовольствие, пока ей не перечишь.

Когда их супружеству исполнилось две недели, Фрэнк заразился гриппом, и доктор Мид уложил его в постель. В первый год войны Фрэнк два месяца провалялся в госпитале и с тех пор трясся от ужаса перед рецидивом, так что он даже рад был полежать в постели, попотеть под тремя одеялами и отпиваться горячими отварами из каких-то травок, которыми каждый час пичкали его Мамми и тетя Питти.

Болезнь затягивалась, и с каждым днем Фрэнк все сильнее тревожился за свою лавку. Пока он болел, за все дела отвечал приказчик. Ежевечерне он являлся к хозяину домой и докладывал о сделках за день, но Фрэнка это не удовлетворяло. Он весь издергался, и в конце концов Скарлетт положила ему на лоб свою прохладную ладошку и сказала:

– Ну, все, душа моя, ты меня рассердишь, если и дальше будешь так себя изводить. Я сейчас же иду в город и посмотрю, как у нас там обстоят дела. – И она удалилась, мило улыбаясь в ответ на его слабые протесты. Целых три недели своего нового замужества она сгорала от желания заглянуть в его бухгалтерские книги и точно уяснить себе, что у него там с деньгами. Какая удача, что он прикован к постели!

Лавка стояла вблизи Пяти Углов, сверкая новой крышей над закопченным кирпичом старых стен. Над тротуаром до самого угла улицы тянулись деревянные навесы, их стойки соединялись металлическими перекладинами, и к ним были привязаны лошади и мулы. Вид довольно жалкий: под холодной моросью животные стояли понурив головы, на спины им вместо попон были наброшены рваные одеяла. Внутри лавка была очень похожа на магазин Булларда в Джонсборо, с той лишь разницей, что вокруг ревущей, докрасна раскаленной печки не толклись бездельники, поигрывая ножами и сплевывая длинные струи табачной слюны в ящик с песком. Помещение было больше, но гораздо темнее: деревянные навесы почти не пропускали скудный зимний свет, и внутри было сумрачно, ничего не разглядишь. Струйки света просачивались только сквозь маленькие, засиженные мухами оконца в боковой стене под потолком. Пол был посыпан грязными опилками, да и везде было грязно и пыльно. В передней части лавки соблюдалось хоть какое-то подобие порядка. Высокие стеллажи поднимались в унылую полутьму, заваленные, заставленные товаром – рулонами яркой материи, посудой, кухонной утварью, разной галантерейной мелочью. Но в глубине, за перегородкой, царил хаос.

Здесь полов не было вообще, просто утрамбованная земля, и прямо на земле были сложены как попало приготовленные к продаже запасы. В слабом свете лампы Скарлетт увидела груды ящиков и мешков, плуги, седла, упряжь, простые сосновые гробы. Дальше стояла бывшая в употреблении мебель – от самой дешевенькой до полированной, красного и розового дерева. Богатая, хоть и потертая парча, набивка из конского волоса – вся эта былая роскошь смотрелась совсем неуместно в грязном сарае. На земляном полу стояли вперемешку фарфоровые ночные горшки, наборы кувшинов, вазы, а вдоль стен – емкие, глубокие ящики, что в них – не разобрать в потемках. Скарлетт поднимала поочередно над каждым лампу и обнаружила в одном семена, в другом – шурупы и гвозди, дальше – плотничий инструмент.

«Я бы подумала, что такая придирчивая старая дева, как Фрэнк, ведет свое хозяйство аккуратнее, – ворчала про себя Скарлетт, оттирая руки носовым платком. – Развел свинарник. Как можно содержать лавку в таком виде? Да если б он хоть пыль смахнул и выставил напоказ, что у него там в свалке, торговля сразу бы оживилась. Но раз у него товары в таком состоянии, то что же должно быть со счетами? Надо сейчас же просмотреть бухгалтерские книги», – решила Скарлетт и, подняв лампу, вышла в переднее помещение.

Вилли, приказчик, крайне неохотно выдал ей пухлый, захватанный гроссбух. Очевидно, несмотря на младые лета, он уже вполне разделял мнение своего хозяина, что женщина и бизнес – две вещи несовместные. Скарлетт резко оборвала его нытье и отправила обедать. Без него сразу стало легче – он действовал ей на нервы своим неодобрительным видом. Она угнездилась в плетеном кресле перед пышущей жаром печкой, поджала под себя одну ногу и развернула на коленях гроссбух. Наступило обеденное время, улицы опустели, ни одного заказчика, и лавка была в полном ее распоряжении.

Скарлетт медленно переворачивала страницы, прищурясь, вчитывалась в столбики имен и цифр, выведенных каллиграфическим почерком Фрэнка. Что ж, в общем-то как оно и ожидалось… Но она нахмурилась, увидев новое свидетельство отсутствия у Фрэнка деловой жилки. Как минимум пятьсот долларов числилось в долгах, причем некоторые были многомесячные и записаны напротив имен, хорошо ей известных. Среди знакомых – Мерривезеры и Элсинги. Из небрежных замечаний Фрэнка насчет денег, которые «люди» задолжали ему, Скарлетт заключила, что суммы эти невелики. Но такое!

«Если они не могут заплатить, то почему упорно покупают? – возмущалась она. – А если он знал, что они не могут заплатить, то почему продолжал продавать им товар? Впрочем, большинство из них могли бы заплатить, если бы он принял какие-то меры. Элсинги определенно могли, если уж сумели одеть Фанни в новое атласное платье и устроить такую расточительную свадьбу. Фрэнк чересчур мягкосердечный, и люди этим пользуются, берут над ним верх. Да если б он собрал хоть половину этих денег, то и лесопилку приобрел бы, и легко выделил бы мне на налоги».

Затем явилась новая мысль: «Подумать только, что Фрэнк попробует управлять лесопилкой! Божьи подштанники! Если он превратил эту лавку в благотворительное заведение, то нечего и ожидать, что он сделает деньги на лесопилке. И месяца не пройдет, как наложит арест на все имущество. Да о чем речь, даже я могла бы вести эту лавку лучше, чем он! И я сумела бы лучше его управиться с лесопилкой, пусть и не разбираюсь в этом бизнесе».

Это была поразительная мысль – что женщина может управляться с мужскими делами не хуже, а то и лучше мужчины; бунтарская, революционная мысль для Скарлетт, воспитанной в традиционном убеждении, что мужчина все знает и все умеет, а у женщины не слишком блестящие способности, и вообще ей лучше не показывать, что она что-то понимает. Разумеется, ей давно открылось, что далеко не всегда это верно, но приятная фикция мужского всемогущества все еще сидела в мозгу. Прежде она никогда не облекала в слова эту замечательную идею. Она сидела совершенно неподвижно, с тяжелой книгой на коленях, и думала, приоткрыв в изумлении рот, что все эти месяцы в «Таре» она выполняла мужскую работу, и выполняла хорошо. Она выросла, будучи уверена, что женщина – одна – не может ничего сделать, и, однако же, она управлялась с плантацией без мужчин, пока не появился ей в помощь Уилл. «Ой-ой-ой, кажется, я готова поверить, что женщины могут справиться со всем на свете без мужской помощи – только вот детей иметь… Но бог свидетель, ни одна женщина в здравом уме не станет иметь детей, если как-то сумеет избежать этой радости».

Вслед за потрясающим открытием – что она одарена теми же способностями, что и мужчины, в ней вспыхнула гордость и неистовое желание скорее это доказать. Ей захотелось делать деньги самолично, как мужчины их делают, причем для себя самой, чтобы ни у кого не просить и ни от кого не зависеть.

– Хотела бы я иметь достаточно денег, чтобы самой купить эту лесопилку, – произнесла она вслух и вздохнула. – У меня бы там работа закипела, точно. И я бы ни одной щепочке не дала уплыть в кредит.

Она опять вздохнула. Денег ей взять негде, а значит, какие вопросы. Просто Фрэнку надо будет собрать деньги с должников и приобрести лесопилку. Это верный путь к хорошему положению. Она уж найдет способ сделать из него бизнесмена, там он будет действовать по-деловому, не то что в этой лавке.

Она вырвала последний лист из гроссбуха и начала выписывать имена людей, которые не платили по нескольку месяцев. Как только доберется до дому, она обсудит это с Фрэнком. Она заставит его понять, что должникам придется выложить свои бумажки, даже если они с ним в давней дружбе и ему будет неудобно выжимать из них деньги. Его это наверняка расстроит: он робок и очень любит, когда друзья его хвалят и одобряют. Он так чувствителен, что ему легче потерять свои деньги, чем собрать их, проявив деловые качества.

И наверное, он скажет, что ни у кого нет денег, чтобы заплатить ему. Хорошо, может быть, это и верно. В бедности ничего нового для нее нет. Но ведь почти каждый сохранил что-то из столового серебра, какие-то драгоценности, маленькие поместья. Фрэнк мог бы взять это вместо наличных.

Можно себе представить, какое рыдалище устроит Фрэнк, когда она развернет перед ним эту тему. Забрать драгоценности и собственность у старых друзей! Она пожала плечами: «Ну и пусть рыдает себе на здоровье. Я тогда скажу: может быть, ему нравится жить в нищете ради дружбы, а мне вот нет. Фрэнк никогда ничего не добьется, если не проявит жесткость и практическую сметку. А он должен добиться! И он будет делать деньги, пусть даже мужчиной в семье придется стать мне! Ну и что: буду носить дома брюки».

Она вся погрузилась в работу – делала выписки сосредоточенно, наморщив лоб и высунув кончик языка. В этот момент дверь распахнулась, и в помещение ворвался холодный ветер с улицы. В сумрачной лавке появился высокий человек; ступал он легкой, неслышной походкой индейца, и, подняв глаза, Скарлетт увидела Ретта Батлера.

Он вернул себе прежний блеск – во всем новом, капюшон пальто небрежно откинут назад, на широкие плечи, цилиндр уже в руке. Он склонился в глубоком поклоне, глаза их встретились, он приложил руку к груди – к дорогой, тонкой, гофрированной сорочке. Он осклабился, на темном лице сверкнули поразительно белые зубы, а дерзкие глаза принялись ее пожирать.

– Дорогая моя миссис Кеннеди, – протянул он, приближаясь к ней. – Дражайшая моя миссис Кеннеди!

Он расхохотался – весело, от души. Она сначала просто изумилась – как будто призрак явился к ней в лавку, затем поспешно вытащила из-под себя ногу, выпрямила спину и одарила его ледяным взглядом:

– Что вы здесь делаете?

– Я заглянул к мисс Питтипэт, там узнал о вашем браке и, естественно, примчался сюда, принести вам свои поздравления.

Вспомнив, как он заставил ее унижаться перед ним, она чуть не сгорела со стыда.

– Не понимаю, как у вас хватает наглости смотреть мне в лицо! – закричала она.

– Напротив! Как у вас-то хватает наглости смотреть в лицо мне?

– О-о-о, да вы самый… вы самый…

– А не велеть ли трубачам пропеть отбой?

Он улыбался ей широкой, зажигательной улыбкой, всегдашняя дерзость, конечно, присутствовала, но не было ни стыда за собственные действия, ни осуждения ее поступка. Сама себе противореча, Скарлетт улыбнулась в ответ, но вышло как-то криво и стесненно.

– Какая жалость, что вас не повесили!

– Боюсь, все остальные разделяют ваши чувства. Ну, будет вам, Скарлетт, расслабьтесь. Вы сидите как шомпол проглотили, вам не идет. Я уверен, у вас было достаточно времени, чтобы прийти в себя после моей… э… маленькой шутки.

– Шутки? Ха! Мне никогда от этого не оправиться!

– Бросьте. Вы забудете. Вы и сейчас-то напускаете на себя возмущенный вид из-за того только, что думаете, будто этого требуют приличия и респектабельность. Можно мне сесть?

– Нет.

Он опустился в кресло рядом с ней и усмехнулся.

– Я слышал, вы и двух недель не ждали меня, – вздохнул он с притворной печалью. – О, женщина! Что за ветреное существо! – Поскольку она не откликнулась, он продолжал: – Скажите мне, Скарлетт, чисто по-дружески, ведь мы очень давние и очень близкие друзья, так вот скажите мне: разве не мудрее было бы подождать, пока я выйду из тюрьмы? Или прелести супружества со старым Фрэнком Кеннеди более соблазнительны, чем запретная связь со мной?

Все как обычно: его насмешки вызывают в ней вспышку гнева, но с гневом борется желание рассмеяться над его бесстыдством.

– Что за абсурд!

– Не откажите в любезности удовлетворить мое любопытство в одном вопросе: некоторое время он занимает меня. Вы становились женой – причем не один раз, а дважды, и вашими избранниками были мужчины, к которым вы не питали ни любви, ни даже нежной привязанности. И это не отвращало вашу женскую суть, не оскорбляло деликатность ваших чувств, вам не хотелось съежиться, спрятаться, уклониться? Впрочем, возможно, я неверно информирован о природе женской тонкости и деликатности наших южанок.

– Ретт!!!

– У меня имеется свой ответ. Я всегда полагал, что в женщинах есть твердость и выносливость, неведомые мужчинам. Да, я так считал, вопреки тому прелестному образу, который формировали во мне с детства, что женщины – создания хрупкие, нежные и чувствительные. Хорошо, оставим. В конце-то концов, согласно кодексу европейского этикета, это неприлично, чтобы муж и жена любили друг друга. Действительно, дурной тон. Я всегда был убежден, что европейцы в этом отношении совершенно правы. Браки заключаются по расчету и для удобства, а любовь – это для удовольствия. Весьма разумная система, вы не находите? Вы, оказывается, ближе Старому Свету, чем я думал.

Хорошо бы прикрикнуть на него: «Я выходила замуж не по расчету!» Но для Ретта, к несчастью, она вся как на ладони, и любой протест оскорбленной невинности приведет лишь к новому потоку колкостей с его стороны.

– До чего ж вы говорливы, и все об одном, все об одном! – сказала она скучным тоном; потом, стремясь сменить тему, спросила: – Кстати, а как вам удалось выбраться из тюрьмы?

– Ах это! – Он неопределенно повел рукой. – Без особых затруднений. Меня выпустили сегодня утром. Я задействовал изящную систему шантажа против одного приятеля в Вашингтоне, он сейчас большая шишка среди советников Федерального правительства. Отличный парень – патриот, один из верных столпов Союза штатов, я через него обычно покупал мушкеты и кринолины для Конфедерации. Когда мое огорчительное предуведомление было должным образом ему доставлено, он в спешном порядке употребил все свое влияние, и вот я на свободе. Влияние – это все, Скарлетт. Помните об этом, когда вас арестуют. Влияние – это все, а категории вины или невиновности – это просто предмет чисто академических дискуссий.

– Готова поклясться, что вы-то не были невинным ягненочком.

– Нет, не был. Теперь, освободившись от пут, я откровенно признаю, что на мне вина Каина. Я действительно убил ниггера. Он был груб с дамой – что оставалось делать джентльмену-южанину? И раз уж я в таком доверительном настроении, то должен признаться, что это я застрелил кавалериста янки, после того как обменялся с ним парой слов в баре. Но в этом грешке меня не обвиняли, так что, возможно, какой-то другой бедолага был вздернут за это, не знаю, много времени прошло.

Он так жизнерадостно говорил о своих убийствах, что у нее кровь застыла в жилах. Слова праведного гнева уже готовы были сорваться с губ, но внезапно ей вспомнился тот янки, что лежал под обрушенной беседкой в «Таре», надежно укрытый сплетением виноградных лоз и плюща. Он не отягощал ее совесть – не больше, чем таракан, на которого она могла бы наступить. Не ее дело судить Ретта, когда она столько же виновна, как и он.

– Ну и, похоже, мне придется до конца раскрыть душу и сказать вам под строжайшим секретом (а это значит – ни слова мисс Питтипэт!), что у меня действительно есть деньги и находятся они в безопасном месте, в банке Ливерпуля.

– Деньги?..

– Да. Те самые деньги, которыми так интересовались янки. И знайте, Скарлетт, что я не из вредности не дал вам денег, которые были вам нужны. Если бы я выписал чек, они нашли бы способ проследить его, и весьма сомнительно, что вы получили бы хоть цент. Для меня сейчас самое лучшее – вообще ничего не делать. Но в крайнем случае, если янки установят их местонахождение и попробуют отнять их у меня, придется лишиться всех своих козырей, то есть назвать поименно всех патриотов янки, которые продавали мне во время войны боеприпасы и технику. Вот когда пойдет запашок, скажу я вам! Кое-кто из них сейчас на высоких постах в Вашингтоне. Ведь именно так я и из тюрьмы-то вышел – пригрозил облегчить свою совесть. А…

– Вы имеете в виду, что золото Конфедерации действительно у вас.

– Не все, конечно. Бог ты мой, конечно нет! Таких, как я, бывших блокадных контрабандистов, наберется человек пятьдесят, а то и больше, и каждый сделал хорошие припасы где-нибудь в Канаде, в Англии или в Нассау. И у всех у нас дурная слава среди конфедератов: ведь мы оказались ловчее и удачливей остальных. У меня накопилось почти полмиллиона. Вообразите, Скарлетт: полмиллиона долларов, а вам только и нужно было, что сдержать свою бешеную натуру и не бросаться сгоряча в новый брак!

Полмиллиона долларов. Ей чуть дурно не стало при мысли о таком богатстве. Он специально старается задеть ее, позлить, сделать больно, но колючие слова пролетели мимо ушей, она их даже и не слышала. Трудно поверить, что в этом мире, впавшем в глубокую и горькую нищету, могут где-то быть такие большие деньги. Просто громадные деньжищи! А владеет ими кто-то другой, он относится к ним легкомысленно, и вообще – зачем они ему? А она вот… Вся ее защита от враждебного мира – старый, немощный муж да эта грязная мелочная лавка. Несправедливо это – чтобы распутнику и нечестивцу Ретту Батлеру досталось так много, а ей, тянущей на себе тяжеленный воз, – так мало. О, ненавистный, сидит тут, разодетый как денди и еще подпускает ей шпилек. Весь раздулся от самомнения! Нет уж, не дождется он от нее восторгов по поводу его хитроумия. Она копила яд, искала острые слова, чтобы осечь его порезче.

– Я полагаю, вы считаете это честным – держать у себя деньги Конфедерации. А ведь это не так. Это самое настоящее, чистой воды воровство, и вы это понимаете. Я бы не смогла иметь такое на совести.

– Ах! Как нынче зелен виноград, ну просто ягодки нет зрелой! – воскликнул он, скривясь, как от кислятины. – И у кого же конкретно я краду?

Она примолкла, стараясь сообразить: а правда, у кого? Строго говоря, Фрэнк сделал то же самое, только в малом масштабе.

– Половина этих денег, честно, моя собственная, – продолжал он. – Честно заработанные при помощи честных патриотов Союза штатов, желавших втихомолку распродать Союз со стопроцентной для себя прибылью. Часть я сделал сам на маленьких вложениях в хлопок в начале войны. Покупал я его дешево, а продал по доллару за фунт, когда британские фабрики взвыли по сырью. Какая-то часть у меня образовалась от спекуляции продуктами. Так почему же я должен допустить, чтобы плодами моего труда завладели янки? Остальное действительно принадлежало когда-то Конфедерации. Это доход от хлопка конфедератов – я переправлял его через блокаду и продавал в Ливерпуле по заоблачным ценам. Хлопок доверяли мне под честное слово, чтобы я закупал винтовки, кожу, технику. И я брал под честное слово, чтобы именно это и закупить. Мне были даны указания: оставлять золото в банке на свое имя с целью получения кредита. Со временем, как вы помните, блокаду ужесточили, и я уже не мог ни вывести, ни ввести ни одной лодки через какой-либо порт Конфедерации. Вот так и вышло, что деньги до сих пор хранятся в Англии. А что я должен был сделать? Вынуть золото из сейфов и, как последний простофиля, попытаться протащить его в Уилмингтон? Позволить янки захватить его? Разве по моей вине блокада стала непроницаемой? Разве это моя вина, что наше Дело провалилось? Деньги принадлежали Конфедерации, согласен. Однако ее теперь нет, нашей Конфедерации, хотя можно подумать, что сей факт никому не известен – как послушаешь некоторых… Так кому я должен передать деньги? Правительству янки? Я бы сам себя возненавидел, потому что тогда-то люди справедливо сочтут меня вором.

Он достал из кармана кожаный портсигар, извлек оттуда длинную сигару и одобрительно ее обнюхал, наблюдая за Скарлетт с преувеличенным вниманием, как будто сейчас судьба его зависела от ее слов.

«Чума его забери, – думала она обиженно. – Всегда он на один прыжок впереди. И всегда есть что-то неправильное, хитрость какая-то в его доводах, а я никак не могу указать ему пальцем на это».

– Вы можете, – произнесла она с достоинством, – распределить деньги между теми, кто особенно нуждается. Конфедерации нет, но есть великое множество конфедератов. И сами они, и их семьи страшно голодают.

Он закинул голову и громко, грубо захохотал.

– Вы просто чарующе нелепы, когда напускаете на себя этакий ханжеский вид! – Он веселился от души. – Говорите мне только правду, Скарлетт. Вы не умеете лгать. У ирландцев это получается хуже всего. А теперь давайте начистоту. Вы ни разу не помянули добрым словом ныне покойную Конфедерацию, и меньше всего вас заботит участь голодающих конфедератов. Вы бы испустили вопль протеста, предложи я сейчас раздать эти деньги, если б только я не выдал для начала львиную долю вам самой.

– Я не хочу ваших денег, – выдавила она, пытаясь сохранить мину холодного достоинства.

– Ой ли? Вы – и не хотите? Да у вас руки чешутся разбить кубышку сей же момент. Покажи вам четвертак – живо вскочите.

– Если вы явились сюда оскорбить меня и посмеяться над моей бедностью, мне остается только пожелать вам всего доброго, – заявила она, подыскивая, куда бы пристроить тяжелый гроссбух, чтобы подняться во весь рост и придать своим словам больше внушительности.

Но он уже был на ногах и, со смехом наклонившись над ней, прижал ее к спинке кресла:

– Да научитесь ли вы когда-нибудь спокойно и без этих ваших бурных вспышек слушать правду? Вы совсем не против, когда правду говорят о других, так отчего же вы сердитесь, услышав то же самое о себе? И я не оскорбляю вас: аквизитивность[7], по-моему, прекрасное качество.

Она не вполне уверена была насчет значения этой «аквизитивности», но, поскольку прозвучало оно явной похвалой, немного смягчилась.

– И пришел я не для того, чтобы издеваться над вашей бедностью, а пожелать вам долгой жизни и счастья в новом браке. Кстати, что думает сестренка Сью про ваше воровство?

– Мое… что?

– Вы же стянули Фрэнка прямо у нее из-под носа.

– Я не…

– Ну, не будем играть в слова. Что она сказала?

– Она ничего не сказала, – ответила Скарлетт.

В глазах у него заплясали чертики: он понял, что она лжет.

– Какая самоотверженность с ее стороны! Ну а теперь давайте поговорим о вашей бедности. Безусловно, я имею право знать, раз уж вы предприняли, и не так давно, ту маленькую вылазку ко мне в тюрьму. У Фрэнка не оказалось тех денег, на которые вы рассчитывали?

Нет, это невозможно. От его наглого напора нет спасения! Или ей придется выложить ему все как есть, или попросить его удалиться. А вот как раз сейчас ей совсем не хочется, чтобы он удалился. Слова его были колки, но правда ведь всегда глаза колет. Он знает, как она поступила и почему она так поступила, но не перестает думать о ней. И, несмотря на противную манеру задавать вопросы напрямик, почему-то кажется, что вопросы эти продиктованы дружеским интересом. Он единственный человек, кому она могла бы рассказать всю правду. Какое это было бы облегчение – ведь прошло так много времени с тех пор, как она говорила кому-то правду о себе и своих побуждениях. Да если б она заговорила, всякий был бы в шоке. А рассказывать Ретту… это сравнимо, пожалуй, только с одной вещью – ощущением легкости и удобства, даруемого парой старых тапочек после долгих танцев в чересчур тесных туфельках.

– Разве не достали вы денег на уплату налогов? Только не говорите мне, что нужда все еще скребется в двери «Тары».

Это было произнесено совсем другим тоном.

Она заглянула в черную глубину его глаз и уловила там выражение, в первый момент поразившее и озадачившее ее; а потом она вдруг улыбнулась милой, обворожительной улыбкой, какая редко появлялась на ее лице в те дни. Что за негодяй упрямый, все у него должно быть шиворот-навыворот, но до чего же славный он бывает порой! Она поняла наконец, что он приехал не дразнить ее, а увериться, что она получила те деньги, из-за которых шла на такой отчаянный шаг. Она знала, что он помчался к ней, как только его выпустили из тюрьмы, – да, он спешил к ней, хоть и не показывал никаких признаков спешки, – он хотел ссудить ей эти деньги, если она все еще нуждалась в них. И все равно он будет мучить и оскорблять ее, и отрицать, что таково было его намерение, попробуй только она уличить его. Совершенно непостижимая личность! Вот интересно: он на самом деле печется о ней – сильнее, чем желает признать? Или у него иные мотивы? Последнее более вероятно, подумала она. Но кто знает? Иногда он делает очень странные вещи.

– Нет, – ответила Скарлетт, – нужда больше не сторожит у дверей «Тары». Я… достала деньги.

– Но не без борьбы, готов побиться об заклад. Вам удалось держать себя в узде, пока обручальное кольцо не будет надето вам на пальчик?

Как точно он воспроизвел ее поведение! Скарлетт постаралась не улыбнуться, но ямочками поиграла, с этим она уж ничего не могла поделать.

Он опять уселся, вольготно вытянув свои длинные ноги.

– Ну же, говорите, что там с вашей бедностью. Неужели Фрэнк, грубое животное, ввел вас в заблуждение заманчивыми перспективами? За это его надо крепко поколотить – он воспользовался беспомощным положением слабой женщины. Ну, вперед, Скарлетт, расскажите мне все. Вы не должны иметь от меня секретов. Самое плохое о вас я и так уже знаю.

– О, Ретт, вы хуже всех! Вы самый… самый… я даже не знаю кто! Ну ладно. Фрэнк уж точно меня не дурачил, но… – И неожиданно она с удовольствием принялась изливать душу: – Знаете, Ретт, если бы Фрэнк просто собрал то, что люди задолжали ему, я вообще бы забот не знала. Но, представляете, пятьдесят человек у него в долгу, а он не хочет на них поднажать. Он такой чувствительный! Говорит, джентльмен не может поступать так с другим джентльменом. И пройдут месяцы, прежде чем мы получим эти деньги, если когда-нибудь получим.

– И что с того? Вам есть будет нечего, пока он долгов не соберет?

– Ну, зачем так. Откровенно говоря, я бы нашла применение некоторой сумме – и прямо сейчас.

Она подумала о лесопилке; глаза ее расширились и сверкнули зеленым огнем. А может быть…

– Какое же? Опять налоги?

– Разве это ваше дело?

– Да, потому что вы уже изготовились растрясти меня на предмет ссуды. О, мне известны все эти ваши подходы. И я дам вам взаймы, моя дорогая миссис Кеннеди, и даже не приму в качестве коллатераля то чарующее предложение, которое вы сделали мне не так давно. Разве что вы будете настаивать.

– Вы самый вульгарный, непристойный…

– Отнюдь. Я всего лишь хотел успокоить вас. Насколько я знаю, вы нервничали по этому поводу. Не очень сильно, но все же. И я готов ссудить вам денег. Но мне требуется знать, как вы намерены их потратить. По-моему, такое право у меня есть. Если вы хотите купить себе красивые наряды или новый экипаж, то ради бога. Но если речь идет о новых бриджах для Эшли Уилкса, боюсь, я должен буду отказать.

В горячке внезапно вспыхнувшей ярости она стала заикаться, не находя нужных слов:

– Да Эшли Уилкс… он никогда не брал у меня ни цента! Я бы не смогла заставить его взять у меня хоть цент, даже если бы он с голоду умирал! Вы не понимаете его, он благородный и очень гордый человек. Да и где вам понять его, вам, такому…

– Давайте обойдемся без эпитетов. Я ведь тоже мог бы подобрать для вас несколько, вполне соответствующих любому из тех, что вы считаете моими. Вы забываете, что я в курсе всех ваших дел, благодаря миссис Питтипэт: эта добрая душа расскажет все, что знает, любому желающему ее послушать. Я знаю, что Эшли находится в «Таре» с момента возвращения из Рок-Айленда. Знаю, что вам пришлось приютить у себя его жену, хотя постоянно видеть ее рядом, уверен, было для вас порядочным испытанием.

– Эшли – это…

– О да, – прервал он ее, небрежно отмахнувшись рукой. – Эшли чересчур возвышен для моего земного разумения. Однако прошу вас не забывать, что я был заинтересованным свидетелем вашей с ним нежной сцены в «Двенадцати дубах», и что-то подсказывает мне, что он не переменился с той поры. Как и вы, впрочем. В тот день он не производил впечатления особо возвышенной личности. Не думаю, что фигура, которую он являет собой ныне, много лучше. Почему он не забрал свою семью, не уехал, не нашел работу? Почему остался жить в «Таре» и за счет «Тары»? Хорошо, пусть это мой каприз, но я не намерен ссужать ни цента для «Тары», чтобы помогать вам прокормить его. В мужской среде существует очень неприятный термин для мужчин, которые позволяют женщинам содержать их.

– Как вы смеете говорить такие вещи? Он работает как последний негр в поле!

И хоть она пребывала в страшном гневе, душа ее заныла при воспоминании о том, как Эшли обтесывает жерди для изгороди.

– И цена ему на вес золота, посмею сказать. Как, должно быть, здорово он работает, унаваживая землю и…

– Он…

– О да, я понимаю. Допустим, он старается из всех сил, но я не представляю себе, какая от него помощь. Из Уилксов не сделаешь работников для фермы – и ничего другого, хоть сколько-нибудь полезного. Это порода чисто декоративная. А теперь опустите свои колючки, пригладьте взъерошенные перышки и постарайтесь смотреть сквозь пальцы на мои нудные замечания в адрес гордого и высокочтимого Эшли. Странно все же, что подобные иллюзии упорно держатся в женщинах даже такого прагматического склада ума, каким обладаете вы. Так сколько денег вам требуется и для какой цели?

Она не отвечала, и он повторил:

– На что вы их употребите? Посмотрим, сумеете ли вы сказать мне правду. Это срабатывает не хуже лжи. Фактически лучше, потому что, когда вы мне лжете, я неизменно это обнаруживаю. Подумайте, какая может выйти неловкость. Запомните, Скарлетт: я могу вытерпеть от вас все, кроме лжи, – вашу неприязнь ко мне, вспышки вашего темперамента, вашу непредсказуемость, хитрые, лисьи уловки, бранчливость – только не ложь. Итак: для чего они вам нужны?

Разъяренная нападками на Эшли, она близка была к тому, чтобы плюнуть на все. Ее тянуло на дикую выходку – обозвать его совсем уж оскорбительным словом, а предложенные им деньги горделивым жестом швырнуть прямо в эту глумливую физиономию. Она бы так и сделала, но через минуту холодная рука рассудка осадила ее. Она проглотила свой гнев и попробовала придать лицу и осанке выражение любезной степенности. Он полулежал в кресле, откинувшись на спинку и вытянув ноги к огню.

– Если есть в целом свете что-то одно, что забавляет меня больше всего прочего, – говорил он медлительно, растягивая слова, – так только зрелище вашей душевной борьбы, когда дело принципа восстает против чего-то осязаемого, практически полезного, как, например, деньги. Я знаю, конечно, что практичность в вас всегда одержит верх, но на всякий случай не теряю бдительности: а вдруг лучшая сторона вашей натуры в один прекрасный день восторжествует? И если такой день наступит, я тотчас пакую багаж и покидаю Атланту навсегда. Слишком много существует женщин, в коих лучшая сторона натуры всегда торжествует победу… Пора и к делам, однако. Сколько и для чего?

– Я еще не знаю точно, сколько мне понадобится, – довольно натянуто произнесла она. – Я хочу приобрести лесопилку и думаю, что она встанет мне недорого. Кроме того, мне нужны будут два фургона и пара мулов. Хороших мулов. А также лошадь и кабриолет для меня самой.

– Лесопилку?!

– Да, и если вы ссудите мне денег, я уступаю вам половинную долю.

– И что прикажете мне делать на лесопилке?

– Деньги делать, вот что! Там можно деньги грести лопатой. Или я выплачу вашу ссуду с прибылью. Погодите, что считается хорошим процентом по займу?

– Пятьдесят расценивается как очень хороший процент.

– Пятьдесят?.. Ах, вы меня разыгрываете! Прекратите смеяться, бес лукавый, я же серьезно.

– А я потому и смеюсь. Сижу вот и прикидываю: осознает ли кто-нибудь, кроме меня, что творится в этой хорошенькой головке, за обманчиво кукольным личиком?

– Кого это волнует! Послушайте, Ретт, разве вы не видите, какой это выгодный бизнес для вас? Фрэнк рассказал мне об одном человеке, который держит лесопилку, небольшую, там, за городом, по Персиковой дороге, и хочет ее продать. Ему срочно понадобились наличные, и продаст он дешево. Тут сейчас не так-то много лесопилок, а посмотришь, как народ отстраивается, – бог ты мой, да мы сможем назначать цены выше некуда! Тот человек хочет остаться и вести дела за плату. Это мне все Фрэнк рассказывал. Он и сам бы купил ее, если бы хватило денег. Я догадываюсь, он намеревался расплатиться теми деньгами, которые выдал мне на налоги.

– Бедняга Фрэнк! И что же он скажет, когда вы сообщите ему, что перехватили лесопилку прямо у него из-под носа? И как, не компрометируя себя, собираетесь объяснить ему, что это я одолжил вам нужную сумму?

Скарлетт об этом вообще не задумывалась – она вся была сосредоточена на доходах, которые будет приносить ей лесопилка.

– Да ничего я не стану ему объяснять!

– Но он же знает, что деньги на кустах не растут.

– Я скажу-у… Да, я скажу ему, что продала вам свои бриллиантовые сережки. Я действительно их вам отдам. Это будет моим коллат… Ой, как там оно называется.

– Я не возьму ваши серьги.

– А они мне не нужны. Я их не люблю. Если честно, они даже не мои.

– А чьи?

Память мгновенно вернула ее в тот спокойный жаркий полдень, в глубокую сельскую тишь «Тары» – и к мертвецу в синей форме, растянувшемуся в холле.

– Они остались у меня от… одного человека, он умер. Так что они мои, тут все в порядке. Возьмите. Я не хочу их. Я бы предпочла вместо них деньги.

– Великий Боже! – воскликнул он, потеряв терпение. – Вы что же, вообще ни о чем не можете думать, только о деньгах?

– Да, – свободно ответила она, жестко вскинув на него зеленые глаза. – И если бы вам пришлось пройти через то, что испытала я, вы бы тоже ни о чем другом не помышляли. Я обнаружила, что самая важная вещь на свете – это деньги, и перед Богом говорю: я не намерена опять остаться без них. – Она вспомнила жгучее солнце, мягкую красную землю у себя под щекой, тошнотворную вонь от негритянских хижин позади развалин «Двенадцати дубов», вспомнила, как сердце пульсировало в такт словам: «Я никогда больше не буду голодать. Я никогда больше не буду голодать». – Когда-нибудь у меня будут деньги, много денег, и я буду есть что захочу. И на моем столе никогда не будет мамалыги и вареных бобов. И у меня будет красивая одежда и все – шелковое…

– Все?

– Все, – коротко ответила она, даже не потрудившись изобразить смущение, хотя и поняла, что он подразумевает. – У меня будет вполне достаточно денег, чтобы янки никогда не смогли отнять у меня «Тару». Я настелю там новую кровлю, поставлю новую изгородь, заведу отличных мулов для пахоты, а хлопка у меня будет столько, что вы и вовек не увидите. И Уэйд не узнает, что значит жить без самого необходимого. Он не будет знать нужды ни в чем. Никогда! У него будет все на свете. И вся моя семья – никто из них больше не будет голодать. Я знаю, что говорю. Отвечаю за каждое слово. Вам этого не понять, в игре «охотники и дичь» вы всегда охотник, гончий пес. Саквояжники не пытались выгнать вас вон. Вы не мерзли, не ходили в отрепьях, и вам не нужно было горбатиться, чтобы не умереть с голоду.

Он сказал спокойно:

– Я провел восемь месяцев в армии конфедератов. Для голодной смерти более подходящего места не придумать.

– В армии! Ах! А собирать хлопок вам никогда не приходилось? А пропалывать кукурузу не пробовали? А… И не смейте ухмыляться! Что смешного во мне?!

Он опять взял ее руки в свои и заговорил жестко и хрипло:

– Я смеюсь не над вами. Меня смешит другое: насколько ваша внешность отличается от того, что вы собой представляете на самом деле. Я вспоминаю, какой я вас увидел в первый раз, на барбекю в доме Уилксов. На вас было зеленое платье и маленькие зеленые туфельки, вы по колено утопали в мужчинах и были полны собой. Бьюсь об заклад, вы тогда понятия не имели, сколько центов в долларе. Одна идея всецело владела вашим умом – как заманить в ловушку Эш…

Она резко выдернула у него свои руки:

– Ретт, если мы хотим в дальнейшем поддерживать какие-то отношения, вы должны прекратить обсуждать Эшли Уилкса. Мы всякий раз будем ссориться, потому что вы его не понимаете.

– А для вас он открытая книга, я полагаю, – ядовито протянул Ретт. – Нет, Скарлетт, если я ссужаю вам деньги, то оставляю за собой право обсуждать Эшли Уилкса с любых позиций, какие меня устроят. Я могу пренебречь правом на проценты по займу, но этим правом – нет. В этом молодом человеке есть много такого, что мне хотелось бы понять.

– Я не стану обсуждать его с вами, – сухо ответила она.

– А придется, однако! Ведь это я дергаю за веревочки, вы же видите. Настанет день, вы разбогатеете и сможете тогда проделывать то же самое с другими. Очевидно, он все еще дорог вам…

– Он мне безразличен.

– О да! Поэтому вы и ринулись так ретиво на его защиту. Вы…

– Я не допущу, чтобы издевались над моими друзьями.

– Хорошо, давайте оставим это пока. А он все еще неравнодушен к вам или Рок-Айленд заставил забыть? А может быть, он узнал и оценил наконец, что за драгоценность его жена?

При одном упоминании о Мелани Скарлетт стало трудно дышать, она еле удержалась, чтобы не выложить ему всю историю – что только честь не позволяет Эшли оставить Мелани. Она даже начала было говорить, но тут же закрыла рот.

– О! Значит, у него все еще маловато ума или чувства, чтобы оценить миссис Уилкс? И тюремные лишения не притупили его страсти к вам?

– Я не вижу необходимости обсуждать этот предмет.

– Зато я желаю его обсуждать, – сказал Ретт. В голосе его послышалась тихая, низкая нота; Скарлетт не поняла, что это значит, но уху было очень неприятно. И тем же тоном Ретт продолжал: – Клянусь Богом, я буду обсуждать этот предмет и жду, что вы ответите мне. Он все еще любит вас?

– И что, если так? – крикнула Скарлетт, доведенная до белого каления. – Я не хочу обсуждать это с вами, потому что вы не понимаете его и для вас непостижима такого рода любовь. Единственный вид любви, который вам известен, – это… в общем, это отношения, какие вы поддерживаете с существами типа этой Уотлинг!

– О, – мягко откликнулся Ретт. – То есть я способен только на плотские желания, только на похоть?

– Вы сами знаете, что это правда.

– В таком случае я считаю похвальным ваше нежелание дискутировать на эту тему со мной. Мои нечистые руки и губы оскверняют непорочность его любви.

– М-м-м… примерно так, да.

– А меня вот как раз интересует чистая любовь.

– Не будьте таким мерзким, Ретт. Если у вас хватает низости думать, что между нами было что-то дурное…

– О, подобная мысль никогда не приходила мне в голову, поверьте. Поэтому я и заинтересовался. Так все-таки: по какой именно причине между вами не было ничего дурного?

– Если вы полагаете, что Эшли стал бы…

– Ах, так, значит, это Эшли, а не вы – вот кто вел сражение за непорочность! Право, Скарлетт, вам не следовало отступаться так легко.

Скарлетт, смятенная и негодующая, буравила взглядом его невозмутимое лицо, по которому ничего нельзя было прочесть.

– Все, покончим с этим, и денег ваших я не хочу. Так что убирайтесь вон.

– О нет, вы очень даже хотите моих денег, и раз уж мы зашли с этой темой так далеко, то зачем останавливаться? Да и какой вред может принести обсуждение столь целомудренной идиллии – ведь ничего дурного меж вами не происходило. Итак, Эшли вас любит за ваш ум и душу, за высокое благородство характера?

Каждое слово было пыткой. Все верно, именно это Эшли любит в ней. И если знаешь это, то жить можно. Да, жизнь становится сносной, когда понимаешь, что Эшли, связанный честью, любит ее издали за внутреннюю красоту, за прекрасные душевные качества, видимые лишь ему одному. Но почему-то эти качества не кажутся столь уж прекрасными, будучи вытащены на свет Реттом, да еще этим его обманчиво бархатным голосом, в котором скрыт сарказм.

– Оказывается, и такая любовь может существовать в нашем отвратительном мире, – продолжал он. – Это возвращает меня к моим мальчишеским идеалам. Значит, ничего плотского нет в его любви к вам? И все было бы точно так же, если бы вы были уродливы и ваша кожа не блистала белизной? И совершенно ни при чем эти зеленые глаза, наводящие мужчину на мысль: а интересно, что она будет делать, если я прямо сейчас заключу ее в объятия? А эта походка с легким покачиванием бедер – соблазн для любого мужчины, хоть и под девяносто? А губки… Ну хорошо, я не должен навязываться тут со своей похотью. Но Эшли – разве он ничего этого не видит? Или видит – и это ничуть его не трогает?

Против воли Скарлетт вернулась в тот день, когда Эшли обнимал ее у изгороди в саду; она вспомнила, как дрожали его руки, как горячи были его губы на ее губах, и казалось, что он никогда ее от себя не отпустит. Она заалела, как маков цвет, и ее смущение не прошло незамеченным для Ретта.

– Та-ак, – протянул он, и в голосе явственно проступила вибрирующая нотка злости. – Я понимаю. Он любит вас исключительно за ваш интеллект.

Как он смеет копаться в ней своими грязными лапами, принижая и опошляя единственно прекрасное и святое, что есть у нее в жизни? Холодно и целенаправленно он крушил последнюю линию оборонительных умолчаний, и то, что он домогался узнать, неминуемо должно было открыться.

– Да, это правда! – крикнула она, пытаясь затолкать в глубины памяти поцелуи Эшли.

– Дорогая моя, да он и знать не знает, что у вас имеется ум. Если бы его привлекал ваш интеллект, то ему не было бы нужды воевать с вами, отстаивая – назовем это так – «святость» своей любви. Жил бы себе спокойно – в конце концов, мужчина может восхищаться умом и душевной красотой женщины, оставаясь при этом достопочтенным джентльменом и храня верность своей жене. Должно быть, ему трудно совместить понятие чести Уилксов с мужской тягой к вашему телу.

– Вы судите всех мерой собственной низости!

– А я никогда и не отрицал вашей для меня притягательности – если вы это подразумеваете под низостью. Но меня, слава богу, не заботят вопросы чести. Что я хочу, то и беру, если могу достать, и не противлюсь ни ангелам, ни бесам. А Эшли… Веселенький же ад вы для него устроили!

– Я? Я устроила ему ад?

– Да, вы. Вы всегда перед ним – постоянный соблазн, извечное искушение, но он, подобно большинству из его породы, предпочитает взлету любви то, что в здешних краях сходит за честь. И сдается мне, что теперь наш бедолага потерял и любовь, и честь, которая так его согревала.

– Любовь у него есть! Я имею в виду – он любит меня!

– Неужели? Тогда проясните для меня одну вещь, и закончим с этим на сегодня. Можете взять деньги и делайте с ними что вам угодно, хоть на помойку швырните, мне все равно. – Он встал и бросил в песок окурок сигары. В движениях его была та самая свобода язычника и едва сдерживаемая мощь – Скарлетт заметила это в ночь, когда пала Атланта. В нем опять чувствовалась скрытая угроза. – Если он любит вас, то какого дьявола он дал вам уехать в Атланту добывать деньги на налоги? Чем позволить любимой женщине сделать такое, я бы скорее…

– Но он же не знал! Он и представления не имел, что я…

– А вам не приходило в голову, что ему следовало бы знать? – Ретт рассвирепел и почти не пытался подавить в себе стихию. – Любя вас, как вы говорите, он должен был знать, что вы способны натворить с отчаяния. Уж лучше было убить вас на месте, чем дать уехать сюда, и к кому, подумать только – ко мне! Силы небесные!

– Он ничего не знал!

– Мог бы догадаться и без слов, а если нет, значит, он никогда не поймет вас, с вашим умом бесценным.

Как он несправедлив! Можно подумать, Эшли должен уметь читать мысли. А даже если бы умел, даже если бы знал обо всем, разве мог Эшли ее остановить? И внезапным толчком до нее вдруг дошло, что да, Эшли мог ее остановить. Там, в саду, достаточно было легчайшего намека с его стороны, что когда-нибудь все может стать иначе, и она бы даже не подумала ехать к Ретту. Одно нежное слово, пусть хоть на прощание, когда она уже садилась в поезд, могло еще вернуть ее. Но он говорил только о чести. И все-таки… Неужели Ретт прав? Разве должен был Эшли знать, что у нее на уме? Она быстро отогнала от себя предательскую мысль. Конечно же он не подозревал. У Эшли и не могло возникнуть подозрений, что она задумала совершить нечто столь безнравственное. Эшли так благороден, он выше подобных мыслей. Ретт просто старается запятнать ее любовь. Он хочет растоптать самое дорогое для нее. Ничего, подумала она ядовито, магазин станет на ноги, и лесопилка будет работать славненько, у нее появятся деньги, вот тогда она расплатится с Реттом за все страдания и унижения, которым он ее подверг.

Он стоял над ней и смотрел сверху вниз, чуть усмехаясь. Чувство, только что бурлившее в нем, уже улеглось.

– А вас-то, собственно, по какой причине это задевает? – спросила Скарлетт. – Это мое дело, мое и Эшли, и никак не ваше.

Он пожал плечами:

– Только по одной. Ваша выносливость вызывает во мне глубокое и беспристрастное восхищение. И мне не нравится, что ваш дух перемалывают многочисленные мельничные жернова. Вот «Тара». Это вообще чисто мужская работа, по определению. Добавим к этому вашего больного отца. От него вам помощи ждать не приходится. Далее: девушки и негры. А теперь на вас еще и муж и, вероятней всего, мисс Питтипэт тоже. Достаточно большая тяжесть на ваших руках и без Эшли Уилкса с его семьей.

– Он не на моих руках! Он помогает…

– О, бога ради! – Он нетерпеливо поморщился. – Довольно уже об этом. Никакой он не помощник. Он на ваших руках, на них и останется, или еще на чьих-нибудь, до самой смерти. Меня уже тошнит от него в качестве темы для беседы. Так сколько денег вам нужно?

Она готова была разразиться потоком брани. После всех оскорблений, вытянув из нее самое дорогое и грубо это растоптав, он еще думает, что она возьмет его деньги!

Но слова, вертевшиеся на кончике языка, остались невысказанными. Конечно, было бы здорово отвергнуть с презрением его предложение и велеть ему выметаться из лавки. Однако такая роскошь позволительна только при настоящем богатстве и надежном защитнике. Ну а пока она бедна, придется переносить и подобные сцены. Зато когда она станет богатой – о, как сладостно греет уже одна только мысль! – вот когда она станет богатой, то не потерпит ничего, что ей не по нраву, ничего не будет делать против желания, даже соблюдать простую вежливость с теми, кто ей неприятен.

«Всех пошлю к черту в пекло, и Ретт Батлер будет первым!» – подумала она и, предвкушая удовольствие, заискрила зелеными глазами и чуть изогнула губы в улыбке. Ретт улыбнулся тоже.

– Вы просто чудо, Скарлетт, – объявил он. – Особенно когда замышляете какую-нибудь пакость. Да при виде этой вашей прелестной ямочки я готов купить вам чертову дюжину мулов, только пожелайте.

Дверь с улицы отворилась, и вошел приказчик, зажав перо в зубах. Скарлетт встала, накинула шаль на плечи и крепко завязала тесемки шляпки. Решение вызрело.

– Вы не заняты сегодня? Можете сейчас поехать со мной?

– Куда?

– Я хочу, чтобы вы свозили меня на лесопилку. Я обещала Фрэнку не выезжать из города самостоятельно.

– На лесопилку, в такой-то дождь?

– Да, я теперь же хочу купить ее, пока вы не переменили свое решение.

Ретт так расхохотался, что парень за прилавком вздрогнул, замер и принялся таращиться на него во все глаза.

– Вы забыли, что вы замужем? Миссис Кеннеди не может себе позволить, чтобы люди увидели, как она катит за город с этим нечестивцем Батлером, которого не принимают в лучших гостиных. Вас не заботит ваша репутация?

– Репутация? Че-пу-ха! Я хочу лесопилку, пока вы не передумали и Фрэнк не обнаружил, что я ее покупаю. Ну шевелитесь же, Ретт, что вы как мешок. Подумаешь, мелкий дождичек! Пошли скорей.

Ох уж эта лесопилка! Фрэнк тяжело вздыхал, охал, ахал и кряхтел всякий раз, как думал о ней. Он проклинал себя, зачем вообще упомянул о ней при Скарлетт. И без того достаточно скверно вышло, что она продала свои серьги этому Батлеру (нашла кому, из целого города!) и купила лесопилку, не посоветовавшись с ним, своим законным супругом, так она еще и не передала это дело под его начало! Это уж выглядит хуже некуда. Как будто она ему не доверяет или не может положиться на его распорядительность.

Фрэнк, подобно всем своим знакомым, был убежден, что жене следует руководствоваться превосходящими знаниями и опытом мужа, целиком и полностью принимать его мнение и не иметь своего. Он бы дал большинству женщин поступать как им хочется. Женщины ведь такие забавные, такие миленькие крошки, и почему бы не потакать их пустяковым капризам и причудам. Никому никакого вреда. Сам он по природе был уступчив и мягок, и совсем уж не считаться с женой ему было бы не по душе. Его умиляли и веселили нелепейшие замечания этого нежного маленького создания, и он любовно отчитывал жену за глупость и излишества. Но то, что Скарлетт забрала себе в голову, – это… это же немыслимо!

Лесопилка! Это был шок, потрясение основ всей его жизни, когда в ответ на его вопрос она сообщила ему с милой улыбкой, что намерена управлять ею самолично. «Мне надо самой вникнуть в этот бизнес» – вот как она это преподнесла. Фрэнку никогда не забыть ужасной этой минуты. Самой вникнуть в дело! Немыслимо. Невообразимо. В Атланте ни одна женщина не занималась бизнесом. Фактически Фрэнк нигде такого не слышал: женщина – и бизнес. Если уж случалось, что злая судьба вынуждала женщину в наши трудные времена зарабатывать какую-то малость для поддержки своей семьи, то это и были чисто женские занятия. Женщины пекли пироги, как, например, миссис Мерривезер, расписывали фарфор, шили, держали жильцов, как Фанни и миссис Элсинг, учили детишек в школе, как миссис Мид, или давали уроки музыки, как миссис Боннел. Эти леди хоть и зарабатывали деньги, но дома вели себя как подобает женщине. Но тут совсем иное! Женщина оставляет заботу о семейном очаге и отваживается выйти из-под надежного крова в грубый мир мужчин, конкурируя с ними в бизнесе, работая с ними наравне, можно сказать, плечом к плечу, у всех на глазах, подвергаясь риску оскорблений и давая пищу для сплетен… И главное, ничто ее не вынуждало к этому! У нее есть муж, вполне способный обеспечить ее!

Фрэнк надеялся, что она только дразнит его или разыгрывает, причем розыгрыш какой-то странный, весьма сомнительного вкуса; но вскоре он понял, что она говорила чистую правду – именно таковы и были ее намерения. Скарлетт всерьез занялась лесопилкой. Она вставала раньше его и уезжала по Персиковой дороге, а возвращалась частенько уже после того, как он закрывал свою лавку и являлся в дом тети Питти к ужину. Путь на лесопилку был неблизок, а ездила она с одним только неодобрительно надутым дядей Питером – защитник называется, когда леса окрест кишат вольными неграми и бродягами янки. Фрэнк не мог ездить с ней – лавка отнимала все его время, но, когда он протестовал, она отвечала сухо и категорически:

– Если я не буду держать под присмотром этого скользкого типа Джонсона, он разворует мой лес, продаст его, а деньги положит себе в карман. Вот когда найду хорошего человека управлять для меня лесопилкой, тогда мне не нужно будет ездить туда так часто. Тогда у меня будет время заниматься продажей лесоматериалов в городе.

Продажа древесины в городе! Вот что оказалось хуже всего. Она то и дело освобождала денек от лесопилки и торговала лесоматериалом, а Фрэнк в такие дни желал только одного – забиться подальше в темный уголок своей лавки и не видеть никого. Его жена торгует лесом!

И люди говорят о ней ужасное. Наверное, и о нем тоже, раз позволяет ей вести себя так не по-женски. Он стеснялся, когда заказчики за прилавком говорили ему: «А я видел несколько минут назад миссис Кеннеди там-то и там-то». И каждый растравлял ему раны, рассказывая, что она делала. И все расписывали в красках, что произошло на месте строительства нового отеля. Скарлетт подкатила прямо к Томми Уэллберну, как раз когда он покупал древесину у другого человека. Она выбралась из кабриолета и, встав между грубыми ирландскими каменщиками, которые клали фундамент, заявила Томми, что его околпачивают. Она сказала, что ее брус лучше и дешевле, в доказательство чего быстренько сложила в голове длинные колонки цифр и выдала ему приблизительную смету, сколько и чего ему нужно и сколько это будет стоить. И так уж достаточно скверно, что она сама влезла в окружение чужаков, мужланов, иностранных рабочих, но продемонстрировать публично свои математические способности – это для женщины еще хуже. Томми принял ее смету и сделал ей заказ, но она, вместо того чтобы тотчас скромно удалиться, еще праздно шаталась по стройке, разговаривала с Джонни Галлегером, десятником у ирландских рабочих, крепко сколоченным коротышкой, который славился очень плохой репутацией. Город обсуждал это событие неделями.

И в довершение всего она действительно делала деньги на своей лесопилке, а ни один мужчина не может чувствовать себя хозяином рядом с женой, которая преуспевает на таком неженском поприще. Деньги она не передавала ему и даже какой-то части не давала на нужды лавки. В основном они шли в «Тару», и в бесконечных письмах к Уиллу Бентину она указывала ему конкретно, на что их следует потратить. Более того, она сообщила Фрэнку, что если восстановление «Тары» будет когда-нибудь завершено, то она намерена ссужать деньги под залог.

– Ох-хо-хох! – стонал Фрэнк всякий раз при мысли об этом. Женщине не следует иметь ничего общего с бизнесом, пусть даже зная, что такое залог.

В те дни Скарлетт была полна всяческих планов, и каждый новый казался Фрэнку хуже предыдущего. Она заговорила даже о постройке салуна на том месте, где раньше стоял ее склад, пока Шерман его не спалил. Земля-то все равно принадлежит ей! Фрэнк трезвенником не был, но он прямо весь затрясся, протестуя против этой идеи. Владеть салуном – это плохой бизнес, он удачи не принесет, это почти то же самое, что получать ренту от публичного дома. Но что именно в этом плохого, он объяснить ей не мог, и на все его неубедительные аргументы она отвечала своим неизменным: «Че-пу-ха!»

Скарлетт втолковывала ему:

– Салуны всегда выгодно держать, дядя Генри говорил. Они всегда окупаются, и послушай меня, Фрэнк, я же могу дешево построить салун, из низкосортной древесины, какую невозможно продать, а потом выгодно сдать в аренду, и на деньги арендатора, на доходы от лесопилки и на выручку, которую буду иметь от залогов, я смогу приобрести еще несколько лесопилок.

– Сладкая моя, тебе нет нужды в лесопилках! – раскричался Фрэнк, не владея собой. – Что ты должна сделать, так это продать ту, которая у тебя имеется. Она из тебя все силы выматывает, брать на работу вольных негров – сама знаешь, какая проблема…

– Да, от вольных негров толку чуть, – согласилась Скарлетт, полностью игнорируя его слова насчет продажи. – Мистер Джонсон говорит, он вообще не знает, когда идет утром на работу, будет там артель целиком или нет. Зависеть от негров больше нельзя. На них нельзя положиться. Поработают день-другой, а потом отлынивают, пока не спустят заработок. На другой день могут вовсе не явиться, всей артелью. Чем больше я смотрю на это равноправие, тем яснее вижу в нем преступление. Это же погубило черных. Тысячи людей не работают совсем, а те, которых мы раздобыли себе на лесопилку, до того ленивы и нерасторопны, что их вообще не стоило иметь. А попробуй только поднять на них голос, тем более огреть пару раз, чтоб хоть шевелились! И думать нечего – Бюро освобожденных тут же накинется на тебя, как утка на майского жука.

– Сладкая моя, ты ведь не разрешаешь мистеру Джонсону бить этих…

– Нет, конечно! – парировала она в нетерпении. – Разве я не ясно выразилась, что янки сразу засадят меня в тюрьму?

– Готов поспорить, что ваш папа ни разу в жизни не ударил черного, – сказал Фрэнк.

– Ну, один раз было. Конюха, который не выгулял и не почистил лошадь после целого дня охоты. Но тогда все было по-другому, Фрэнк! Вольноотпущенные ниггеры – это нечто особенное, и хорошая порка кое-кому из них очень бы не помешала.

Фрэнк изумлялся не только взглядам и планам своей жены, но и той перемене, что свершилась в ней за несколько месяцев после свадьбы. В краткий период ухаживания он думал, что нет на свете существа более женственного и привлекательного именно своим наивным отношением к жизни, своей робостью и беспомощностью. Теперь же она играла мужскую роль. Да, розовые щечки, ямочки, улыбочки и прочее – но говорит и поступает она как настоящий мужчина. Слова падают коротко и уверенно, и решения она принимает без промедления и всяких там девчоночьих «то ли так, а то ли эдак». Она знает, чего хочет, и идет к этому кратчайшим путем, как подобает мужчине, не прибегая к уловкам и не петляя кружными тропами, как свойственно женщинам.

И не то чтобы Фрэнку не встречались прежде женщины с командирскими наклонностями. В Атланте, как и в других городах Юга, имелась определенная группа влиятельных дам, которым люди старались не перебегать дорогу. Никто не умел так господствовать над окружающими, как статная миссис Мерривезер, быть такой царственно-властной, как хрупкая миссис Элсинг, или столь искусно устраивать свои дела, как миссис Уайтинг, божий одуванчик – серебряные волосики, сладкий голосок. Но! Какими бы лозунгами ни пользовались эти дамы в своих затеях, это всегда были женские лозунги и женские затеи. Они ставили во главу угла почтительность к мнению мужчин, и не имеет значения, следовали они ему или нет. У них хватало светскости всячески показывать, что они руководствуются словом мужчины, вот в чем суть! А Скарлетт неуправляема, она живет своим умом и дела свои ведет по-мужски, чем и возбуждает толки о себе по всему городу.

«Наверняка толкуют и обо мне тоже, – сокрушался разнесчастный Фрэнк. – Осуждают, зачем допустил, чтобы она занималась тем, что женщине делать не положено».

Потом еще этот Батлер. Его частые наезды в дом тети Питти стали самым большим унижением среди всего прочего. Фрэнк всегда относился к нему неприязненно, даже когда вел с ним общие дела, еще до войны. Он не уставал проклинать тот день, когда привез Ретта в «Двенадцать дубов» и представил своим друзьям. Фрэнк презирал его за хладнокровную спекуляцию во время войны и за то, что он не был в армии. Про восьмимесячную службу Ретта у конфедератов было ведомо одной лишь Скарлетт: он с притворным ужасом умолял ее ни единой душе не раскрывать его «позора». А пуще всего Фрэнк презирал его за то, что он придерживает золото конфедератов, хотя честнейшие люди, типа адмирала Баллока, будучи поставлены в те же условия, вернули тысячи в казну Федерации. Но нравится это Фрэнку или нет, а Батлер стал у них частым гостем.

Официально он приезжал как бы к мисс Питти, повидаться с ней, а она не нашла ничего лучше, как поверить в это, и прихорашивалась и строила глазки во время его визитов. Но у Фрэнка было гнетущее чувство, что Батлера тянет в этот дом отнюдь не из-за мисс Питтипэт. Малыш Уэйд, обычно робкий и застенчивый с другими людьми, этого называл «дядя Ретт» и любил его без памяти, к крайней досаде Фрэнка. А что поделаешь с памятью? Ведь почти всю войну Ретт ухаживал за Скарлетт, о них тогда весь город говорил. Фрэнк подозревал, что теперь о них вполне может пойти молва и похуже. Конечно, никто из его друзей не набрался храбрости намекнуть на что-то подобное самому Фрэнку – и это при том, что все они открыто обсуждали поступки Скарлетт в связи с лесопилкой. Однако он не мог не отметить, что его и Скарлетт стали реже приглашать к обеду и на приемы и все меньше и меньше людей заглядывают к ним в гости. Скарлетт невзлюбила своих соседей, почти всех, а на встречи с теми, кто был ей приятен, у нее просто не хватало времени и сил – все отнимала лесопилка. Так что отсутствие гостей ее совершенно не тревожило. Зато Фрэнк переживал это очень остро.

Всю жизнь над ним довлела фраза: «Что скажут соседи?» И нате вам – он беззащитен перед шокирующим поведением собственной жены, преспокойно попирающей правила приличий. Он чувствовал, что все вокруг с большим неодобрением относятся к Скарлетт – забыла, к какому полу принадлежит, – а его самого презирают за попустительство. Да, она делала очень много такого, чего, по его разумению, муж никак не должен был допускать; но если он приказывал ей прекратить, пытался в чем-то убедить или хотя бы покритиковать ее действия, ему на голову обрушивался шторм.

«Ох-хо-хо! – печалился он про себя. – Пожалуй, я не встречал женщины, которая могла бы взбеситься быстрее и пребывать в бешенстве дольше, чем она».

Даже в периоды затишья, когда жизнь казалась в высшей степени приятной, случались поразительные вещи: вот женщина, его жена, милая, забавная, дразнящая, нежная, ходит себе по дому, мурлычет что-то под нос – и вдруг, в мгновение ока превращается в совершенно другое существо. Стоило только сказать:

– Будь я на твоем месте, сладкая моя, я бы не стал…

И все, и налетала буря. Черные брови сходились вместе, образуя резкий угол над переносицей, и Фрэнк весь сжимался, уменьшался в размерах, простым глазом видно. Нрав у нее был огненный, как будто силы преисподней вырывались наружу, а впадая в раж, она становилась похожа на дикую кошку. Она не выбирала выражений и не думала, что кому-то будет больно. Над домом нависали мрачные тучи. Фрэнк с утра пораньше уходил в лавку и сидел там допоздна. Питти забивалась к себе в спальню и трепетала, как кролик в норке. Уэйд и дядя Питер ретировались в каретный сарай, а кухарка держалась пределов кухни и терпела, не решаясь восславить Господа пением. Одна только Мамми сносила выбросы темперамента Скарлетт с полнейшим хладнокровием, но Мамми прошла многолетнюю тренировку у Джералда О’Хара и знала, что такое настоящие взрывы.

Скарлетт была бы не против иметь кроткий нрав; она действительно хотела сделаться Фрэнку хорошей женой, потому что испытывала к нему нежность и благодарность за помощь в спасении «Тары». Но он все-таки чересчур часто злоупотреблял ее терпением и доводил до срыва самыми разнообразными способами.

Она не могла уважать мужчину, который позволил ей взять над собой верх, а робкая, нерешительная поза, которую он принимал в любой неприятной ситуации – с нею ли, с другими людьми, – изводила ее невыносимо. Однако она сумела бы перешагнуть через подобные вещи и жить вполне счастливо – ведь теперь ее денежные затруднения частично разрешились. Да, сумела бы, если бы не возобновляемое день ото дня раздражение, проистекающее из множества случаев, которые доказывали, что Фрэнк и сам-то не слишком хорош как бизнесмен, да еще и не хочет, чтобы она стала хорошим бизнесменом.

Как и ожидалось, он отказывался требовать у должников деньги по неоплаченным счетам, пока она его не заставила, но и тогда он делал это с извиняющимся видом и чуть ли не сокрушаясь сердцем. Это стало последним событием, которое должно было убедить ее, что семья Кеннеди никогда не будет иметь ничего сверх самого необходимого, если только она лично не возьмется делать деньги – а она определенно решила их иметь. Теперь-то она поняла, что Фрэнку довольно этой его грязной лавчонки и он готов копошиться в ней до конца жизни. Похоже, он не сознает, что все их благополучие висит на кончике пальца и как это важно – добыть побольше денег, потому что в эти новые времена, злые времена, только деньги способны защитить их от новых напастей.

Фрэнк мог быть преуспевающим дельцом в другие, легкие времена, до войны. Но он так раздражающе старомоден! И страшно упорствует в желании вести дела по старинке – это теперь-то, когда ни тех времен, ни тех отношений нет и в помине. И он напрочь лишен агрессивности, наступательного духа, столь необходимого в эти жестокие дни. «Что ж, – думала Скарлетт, – зато во мне эта агрессивность имеется, и я намерена употребить ее с пользой, нравится это Фрэнку или нет». Им нужны деньги, она их зарабатывает, а это тяжелый труд. И самое меньшее, что Фрэнк, по ее мнению, мог бы сделать, – это не вмешиваться в ее планы, которые приносят ощутимые результаты.

При ее неопытности управление лесопилкой само по себе было нелегким делом, а тут еще обострилась конкуренция – вначале этого не было, и, конечно, Скарлетт приезжала по вечерам домой усталая, обеспокоенная и сердитая. И если Фрэнк кашлянет, как бы извиняясь, и скажет, что на месте своей сладенькой он не стал бы делать того-то и того-то, ей оставалось только одно: напрячь все силы, чтобы не сорваться в приступ ярости. И довольно часто она не напрягалась и себя не сдерживала. Раз у него нет практической жилки и деловой смекалки, чтобы вылезти из норы и заработать денег, то с какой стати он вечно выискивает у нее ошибки? И ведь за какую ерунду он постоянно ее пилит! Какая разница, по нынешним-то временам, что она ведет себя неженственно? Особенно если учесть, что ее неженственное занятие лесопилкой приносит в дом деньги, в которых они все очень даже нуждаются – и она, и семья, и «Тара», да и Фрэнк тоже.

Фрэнк хотел тишины и покоя. Война, на которой он добросовестно отслужил, подорвала ему здоровье, лишила состояния и сделала стариком. Он ни о чем не сожалел, но после четырех лет войны все, чего он просил от жизни, заключалось в покое, любящих лицах вокруг и одобрении друзей. Скоро он обнаружил, что мир в доме имеет свою цену, и ценой было дать Скарлетт волю поступать по-своему. То есть что ей взбредет на ум, то пусть и делает. И вот, по причине своей усталости, он купил себе мир на ее условиях. Порой он находил, что оно того стоит: чтобы, открывая дверь в холодных сумерках, она улыбалась ему с порога, чмокала его в ухо, или в нос, или еще в какое-нибудь неподходящее место, а ночью уютно устраивала бы свою головку у него на плече, под теплыми одеялами. Да, жизнь в доме становилась очень и очень приятной, когда Скарлетт имела возможность поступать по-своему. Но мир, которого он добился, оказался пустышкой, простой видимостью, потому что приобретен был ценой всего того, что Фрэнк почитал правильным для супружества.

«Женщина обязана уделять больше внимания семейному очагу и не носиться невесть где, как мужчина, – размышлял он. – Вот если бы она родила ребенка…» Думая о ребенке, он улыбался, и мысль о малыше являлась все чаще. Скарлетт в категорическом тоне высказывалась против этой идеи, но дети ведь редко когда дожидаются приглашения. Фрэнк знал, что многие женщины утверждают, будто не хотят детей, но это сплошная глупость и пустые страхи. Если Скарлетт родит ребенка, она его полюбит и с удовольствием будет сидеть дома и нянчиться с ним, как другие женщины. Тогда она вынуждена будет продать свою лесопилку, и его неприятностям настанет конец. Все женщины для полноты счастья нуждаются в детях, и Фрэнк знал, что Скарлетт не была счастлива. Пусть он и не понимал ничего в женщинах, но все же не настолько был слеп, чтобы не видеть, что временами она бывает несчастна.

Иногда, пробуждаясь ночью, он слышал тихий плач, приглушенный подушкой. Первый раз, когда он, проснувшись, почувствовал, что кровать сотрясается от рыданий, он спросил в тревоге:

– Что такое, сладкая моя?

Но в ответ получил неистовый крик:

– Ах, оставь ты меня в покое!

Конечно, младенец принесет ей радость и отвратит ее мысли от дел, на которые она себя растрачивает впустую. Случалось, Фрэнк тяжело вздыхал: вот, поймал он жар-птицу, ослепительно-яркую, огонь и блеск, а ему вполне подошла бы курочка ряба. Оно бы и лучше. Определенно.

Глава 37

Это случилось сырой, ветреной апрельской ночью. Тони Фонтейн прискакал из Джонсборо на взмыленной, запыленной лошади и принялся барабанить в дверь, вырвав их с Фрэнком из крепкого сна и перепугав насмерть. Во второй раз за четыре месяца Скарлетт заставили остро и в полной мере ощутить, что такое Реконструкция. Теперь ей стал яснее смысл сказанного однажды Уиллом: «Наши трудности только начинаются». Обернулись правдой и туманные речи в продуваемом ветром саду «Тары»: «То, что всем нам предстоит, хуже войны… хуже плена… хуже смерти».

В первый раз она столкнулась с Реконструкцией лицом к лицу, когда узнала, что Джонас Уилкерсон с помощью янки может выселить ее из «Тары». С прибытием Тони это все навалилось на нее в гораздо более устрашающем виде. Тони явился во мраке ночи, под проливным дождем, чтобы спустя несколько минут сгинуть во тьме навсегда. Но в этот краткий промежуток времени он успел приподнять занавес над сценой нового кошмара; и занавес этот уже никогда не опустится, безнадежно подумала Скарлетт.

Той ненастной ночью, когда в дверь заколотили в такой настойчивой спешке, Скарлетт осталась стоять на верхней площадке, плотно завернувшись в свою накидку и глядя вниз, в холл; на миг там мелькнуло темное, мрачное, как свинцовая туча, лицо Тони – он качнулся вперед и задул свечу в руке у Фрэнка. Скарлетт сбежала по темной лестнице, нащупала его холодную, мокрую руку и услышала прерывистый шепот:

– За мной погоня… Еду в Техас… Я загнал лошадь… Умираю – есть хочу… Эшли сказал, вы… Не надо свечу! Не будите своих черных. Я не хочу навлекать на вас беду.

Они пробрались в кухню, занавесили окна и опустили жалюзи до самых подоконников – только тогда он позволил зажечь свет. Они с Фрэнком обменивались короткими, скупыми фразами, а Скарлетт суетилась вокруг, быстро собирая ему поесть.

Он был без пальто, весь вымок и продрог до костей. На голове тоже ничего не было, мокрые черные волосы облепили маленький череп. Но в глазах плясала всегдашняя веселость братьев Фонтейн – колючая веселость, от которой той ночью мороз пробегал по коже. Скарлетт поднесла ему виски, он глотнул, и глаза заискрили бесовским огнем. Она возблагодарила Бога, что тетя Питтипэт мирно посапывает у себя наверху: бедняжка точно упала бы в обморок при виде этой призрачной картины.

– Одним ублюд… Одним прохвостом стало меньше, – говорил Тони, протягивая стакан за новой порцией выпивки. – Я скакал во весь опор. Если по-быстрому не уберусь отсюда, поплачусь своей шкурой. Но оно того стоило. Ей-богу, стоило! Хочу добраться до Техаса и там залечь. Со мной в Джонсборо был Эшли, он и велел мне ехать к вам. Мне нужна свежая лошадь, Фрэнк, и деньжат бы. Моя чуть не сдохла – я гнал всю дорогу карьером, да еще как дурак сегодня пулей вылетел из дому в чем был, без куртки, без шляпы, с пустым карманом. Не то чтобы у нас в доме было много денег, но…

Он засмеялся и впился голодными зубами в холодную кукурузную лепешку с листьями салата, на которых застыли белыми кружочками капли жира.

– Можете взять мою лошадь, – сказал спокойно Фрэнк. – Денег у меня при себе только десять долларов, но если бы вы подождали до утра…

– Не могу я ждать, подо мной уже черти огонь разводят! – Тони отозвался выразительно, но очень дружелюбно. – Погоня у меня на пятках висит. На старте я не слишком оторвался. Если б не Эшли… Он же выдернул меня оттуда, посадил на лошадь и велел скакать к вам, а то бы я так и стоял там дурак дураком, а сейчас, наверное, уже болтался бы в петле. Хороший парень Эшли.

Значит, и Эшли замешан в этих устрашающих непонятностях. Скарлетт похолодела, рука поднялась к горлу. И что же – Эшли теперь у янки? Почему, ну почему Фрэнк не спросит, что там такое произошло? Почему он воспринимает это так невозмутимо, словно ничего необычного тут нет, все так и должно быть! Она с трудом выдавила из себя вопросительное:

– А что… Кто?..

– Бывший надсмотрщик твоего отца. Этот чертов, как его, Джонас Уилкерсон.

– Ты его… Он умер?

– Господи боже, Скарлетт О’Хара! Когда я берусь за нож, чтобы с кем-то покончить, неужели ты думаешь, мне довольно будет пощекотать его тупой стороной ножа? Ведь нет же? Ей-богу, я разделаю его в клочья!

– И правильно, – заметил Фрэнк как бы между прочим. – Мне этот парень никогда не нравился.

Скарлетт посмотрела на него. Это был не тот Фрэнк, какого она знала, не тот слабовольный, теребящий свою бороденку неврастеник, которого она выучилась запугивать всякой ерундой. В нем проявилось нечто жесткое и холодное, и он встречал непредвиденную опасность без лишних слов. Это был мужчина, и Тони тоже мужчина, и вся эта жестокая ситуация – чисто мужское дело, в котором женщина не участвует.

– А Эшли? Он не…

– Нет. Он хотел прикончить его, но я сказал: это мое право, потому что Салли – жена моего брата. Под конец он мои резоны принял. Но в Джонсборо все равно со мной поехал, на случай если Уилкерсон первый меня достанет. Не думаю, что старина Эш нарвется из-за этого на какие-то неприятности. Надеюсь, что нет. А джема у вас не найдется к этой лепешке? И не могла бы ты завернуть мне чего-нибудь с собой?

– Я сейчас взвою, если ты не расскажешь мне все как было.

– Подожди, вот я уеду, тогда и вой себе на здоровье. Ладно, расскажу, пока Фрэнк седлает мне лошадь. От этого чертова… Уилкерсона уже достаточно было неприятностей. Как он сделал тебя с налогами, сама знаешь. И это только одна из его подлянок. А хуже всего, что он баламутил негров. Кто бы знал, что я доживу до такого дня, чтобы их возненавидеть. Проклятие их черным душам, они же всему верят, что им внушают эти прохвосты, и все забывают, все, что мы для них делали. Теперь янки говорят, что надо неграм дать право голоса. А нам – нет. Во всем графстве по пальцам можно пересчитать демократов, которых не отстранили от выборов. Всех за борт, кто сражался в армии конфедератов. А если дадут неграм голосовать, то нам конец. Нет, черт побери, это все-таки наш штат! Он принадлежит не янки. Ей-богу, Скарлетт, такое нельзя сносить. Не бывать тому! Мы что-нибудь предпримем, пусть даже это означает новую войну. А то скоро ниггеры будут у нас и в судьях, и в законодателях… Выпустили черных обезьян из джунглей!

– Ну пожалуйста, скорей же, говори толком! Что вы натворили?

– Дай-ка мне еще кусок вон той лепешки, пока ты ее не завернула. Ну и вот, поговаривают, что Уилкерсон далековато зашел в этой своей затее с равенством. Да, да, он часами твердит об этом нашим черным дуракам! И у него хватило наглости сказать… – Тони замялся, потом беспомощно развел руками, – сказать, что ниггеры имеют право на… на… белых женщин.

– Ох, Тони, нет, не может быть!

– Да, честное слово! Не удивляюсь, что тебе стало плохо. Но черт побери, Скарлетт, разве для тебя это новость? Об этом и здесь говорят, в Атланте.

– Я… ничего не знала.

– Значит, Фрэнк скрывал от тебя. В общем, раз такое дело, мы все пришли к мысли заглянуть как-нибудь ночью к Уилкерсону приватным образом и устроить ему, но пока прособирались… Ты помнишь этого черного бугая, Юстиса, он еще был у нас десятником?

– Да.

– Является сегодня к кухонной двери, когда Салли там обед готовила, и… Не знаю, что он ей сказал. Теперь уж, наверное, никогда не узнаю. Но что-то он сказал. Я услышал ее крик, вбегаю в кухню, а там он, пьяный, как последний сукин сын – прошу прощения, Скарлетт, просто с языка сорвалось.

– Дальше.

– Я его пристрелил. Прибежала мама, о Салли есть кому позаботиться, а я – на лошадь и в Джонсборо, за Уилкерсоном. Винить следует только его. Этот наш черный дурень треклятый никогда бы сам не додумался, все благодаря ему. А проезжая через «Тару», я встретил Эшли, и он, конечно, поехал со мной. Говорит, дай я с ним разделаюсь, за «Тару». А я говорю – нет, это мое дело, потому что Салли была женой моего родного брата покойного. Всю дорогу со мной спорил. Приезжаем в город, и представляешь себе, Скарлетт, у меня даже пистолета с собой нет. Я его в конюшне оставил. Так взбесился, что забыл…

Он прервался, чтобы прожевать черствую лепешку, а Скарлетт покрылась мурашками. Про убийственный раж Фонтейнов в истории графства была исписана не одна страница, задолго до того, как открылась эта новая глава.

– Поэтому к нему пришлось применить нож. Этого типа я нашел в баре. Эшли оттеснил остальных, а я зажал его в угол и объяснил, что к чему, прежде чем пырнуть. Все кончилось раньше, чем я сам это понял, – задумчиво произнес Тони. – Первое, что я сообразил, когда очухался, – это что Эшли сажает меня на лошадь и велит ехать к вам, ребята. Эшли хороший мужик в случае чего. Он головы не теряет.

Вошел Фрэнк, перекинув через руку свое пальто, и молча протянул его Тони. Это было его единственное теплое пальто, но Скарлетт не протестовала. Похоже, она была где-то далеко, в стороне от этого дела – чисто мужского дела, в котором ничего не понимала.

– Но как же, Тони, ты ведь нужен дома. Я уверена, если б ты вернулся и все объяснил…

– Фрэнк, вы женаты на дурочке, – усмехнулся Тони, забираясь в пальто. – Она думает, янки наградят человека, который не дает черномазым подступиться к своим женщинам. И наградят – трибуналом и веревкой. Дай я тебя поцелую, Скарлетт. Фрэнк возражать не станет, а я, может быть, никогда больше тебя не увижу. До Техаса далеко. Написать я не решусь, так что дайте знать моим – отбыл в целости и сохранности.

Она подставила ему щеку, и мужчины вышли под проливной дождь. Постояли минутку на заднем крыльце, поговорили о чем-то, и вдруг зачавкали по лужам копыта: Тони исчез. Скарлетт чуть приоткрыла дверь и увидела Фрэнка – он вел в каретный сарай измученную, спотыкающуюся лошадь. У Скарлетт дрожали колени; она закрыла дверь и села.

Вот теперь она поняла, что значит Реконструкция, поняла так ясно, словно вокруг дома уселись на корточках голые дикари в набедренных повязках. И разом обрушилось на нее множество вещей, о которых еще совсем недавно она почти не задумывалась: беседы, которые слышала, но не слушала; мужские разговоры, резко обрывавшиеся на полуслове, когда она входила; мелкие инциденты, в которых она не усматривала ничего особенного; тщетные предостережения Фрэнка, просившего ее не выезжать на лесопилку с одним только слабосильным дядей Питером в качестве защитника. Сейчас все это сошлось вместе, кусочки мозаики точно дополнили друг друга, и картина получилась устрашающая.

На первый план выдвинулись негры, за ними стояли штыки янки. Ее могут убить, могут изнасиловать, и, вполне вероятно, никому ничего за это не будет. А вот любой, кто отплатит за нее, будет повешен, причем безо всякого разбирательства, без судьи и присяжных. Офицеры янки, которым плевать на закон, а тем более на обстоятельства дела, живо проведут трибунал и накинут южанину веревку на шею.

«Что же нам делать? – думала она, до боли сжимая руки и умирая от страха. – Что нам делать с этими бесами? Они ведь могут повесить такого достойного мальчика, как Тони, только за то, что он убил пьяного бугая и подлого прихвостня янки, защищая честь женщин своей семьи?»

«Этого нельзя им спускать!» – кричал Тони, и он был прав. Такое невозможно стерпеть. А что им остается, кроме как терпеть и молча все сносить? Они ведь бессильны что-то предпринять. Ее бросило в дрожь, и впервые в жизни она посмотрела на происходящее сторонним взглядом, понимая, что она, Скарлетт О’Хара, напуганная и беспомощная, ничего особенного собой не представляет. В таком же положении тысячи женщин по всему Югу – подобно ей, они напуганы и беспомощны. И тысячи мужчин, сдавшихся при Аппоматоксе, снова берутся за оружие, готовые рисковать головой, чтобы по малейшему знаку оградить этих женщин.

Что-то такое было в лице у Тони, зеркально повторившееся в облике Фрэнка; это выражение она замечала и у других мужчин в Атланте – замечала, но не утруждалась разгадыванием. А оно значительно отличалось от той усталой беспомощности, что была написана на лицах людей, разбредавшихся по домам после капитуляции. Тем хотелось только одного – добраться до родного порога, и больше их ничего не занимало. Теперь их вновь что-то волнует, оцепеневшие нервы ожили, и былой дух начал поднимать голову. Что-то их очень волнует, наполняя холодной, беспощадной злостью. Как и Тони, они прониклись мыслью: «Этого нельзя так спускать!»

Скарлетт помнила, какими они были до войны, – опасные мужчины с бархатной речью; она видела их в последние дни отчаянных сражений – это были отважные, закаленные бойцы. Но в лицах двоих мужчин, вот только что глядевших в глаза друг другу над язычком свечи, было нечто совсем иное, оно вливало бодрость в сердце, но и страшило… Ярость, для которой нет слов, решимость, для которой нет преград.

Впервые она ощутила родство со своим народом, ощутила себя его частицей, разделяя его страхи, его горечь и решимость. Нет, это им так не сойдет! Отдать им Юг без борьбы? Отдать эту прекрасную, любимую, родную землю на поругание янки, которые ненавидят южан и готовы с ухмылкой втоптать их в грязь, подчинить невежественным неграм, пьяным от виски и воли?

При мысли о внезапном появлении и скором отъезде Тони она и в нем почувствовала родню, потому что помнила старую историю, как ее отец покидал Ирландию, покидал в спешке, ночью, после убийства, которое ни он сам, ни его родные убийством не считали. В ней текла кровь Джералда, неистовая, мятежная кровь. Она вспомнила свою жаркую радость, когда стреляла в мародера янки. Мятеж и буйство бродили в крови у всех южан, рискованно близко к поверхности, прикрытые учтивой наружностью. У всех у них, у всех мужчин, кого она знала, даже у дремотно-мечтательного Эшли, даже у суетливого старого Фрэнка, – у всех одно нутро, все готовы убить, если позовет нужда. Даже Ретт, бессовестный мошенник, каких поискать, и тот убил негра за «непочтительность к даме».

Покашливая и отряхиваясь от капель дождя, вошел Фрэнк. Скарлетт вскочила ему навстречу:

– О, Фрэнк, и долго это будет продолжаться?

– Пока у янки так сильна ненависть к нам.

– Разве ничего нельзя поделать?

Фрэнк устало провел рукой по мокрой бороде:

– Мы кое-что делаем.

– Что?

– К чему разговоры, раз мы ничего еще не добились? На это нужны годы… А может быть… Возможно, Юг таким и останется навсегда.

– О нет!

– Иди спать, моя сладкая. Ты, наверное, озябла. Дрожишь вся.

– Когда же настанет всему этому конец?!

– Когда мы все опять будем участвовать в выборах. Когда каждый, кто сражался за Юг, сможет отдать голос за южанина и демократа.

– Голос? – закричала она, отчаявшись. – Да при чем здесь все эти ваши избирательные штучки, если негры все мозги порастеряли, а янки подстрекают их против нас!

Фрэнк пустился объяснять в своей обычной обстоятельной манере, но идея, что какие-то бюллетени способны разрешить их трудности, показалась Скарлетт чересчур заумной, и она не стала следить за ходом мысли. Она думала о том, что Джонас Уилкерсон уже никогда больше не будет представлять угрозы для «Тары». И еще она думала о Тони.

– Вот несчастные Фонтейны! – воскликнула она. – Один Алекс остался, в «Мимозе» дел невпроворот. И почему у Тони не хватило здравого смысла сде… сделать это ночью, чтобы никто ничего не узнал? Весна, пахота – здесь от него больше толку было бы, чем в Техасе.

Фрэнк обнял ее одной рукой. Обычно он касался ее осторожно и робко, словно предвидя, что сейчас его руку стряхнут нетерпеливо. Но сегодня глаза его смотрели куда-то вдаль, и рука крепко легла ей на талию.

– Сейчас есть вещи и поважнее пахоты, радость моя. Надо приструнить негров и дать хороший урок прихвостням. Пока среди нас есть такие отличные ребята, как Тони, думаю, нет особой нужды тревожиться за наш Юг. Пойдем-ка спать.

– Но, Фрэнк…

– Пойми, если мы соберемся вместе и будем стоять сплоченно, не уступая янки ни дюйма, мы выиграем. Настанет такой день. И не забивай подобными вещами свою хорошенькую головку, пусть об этом беспокоятся мужчины. Может быть, и не в наши дни, но такой час придет непременно. Им надоест давить на нас, когда поймут, что нас не удается даже согнуть или разбить ряды. И вот тогда мы получим достойный мир – и самим пожить, и детей своих вырастить.

Скарлетт подумала об Уэйде и своей тайне, хранимой в молчании уже некоторое время. Нет, не хочет она, чтобы дети росли в этой мешанине злобы и неопределенности, горечи и жестокости, что затаились прямо под поверхностью; пусть обойдет их стороной нищета, непосильный труд и беззащитность. Никогда бы не пожелала она своим детям узнать, каково это все на вкус. Она хочет жить в упорядоченном, спокойном мире, хочет без страха смотреть вперед и знать, что дети будут расти в тепле и уюте, хорошо одетые и вкусно, досыта накормленные.

Фрэнк полагает, что этого можно достичь голосованием. Выборы, голосование – да какое все это имеет значение! У приличных людей на Юге никогда больше не будет голоса. На свете существует только одна вещь, которая может послужить бастионом при любых превратностях судьбы, и это – деньги. Мозг лихорадочно работал: они должны иметь деньги, много денег, чтобы уберечься от напастей.

И неожиданно, без предисловий, она открылась ему: у них будет ребенок.

В течение нескольких недель после исчезновения Тони в дом тети Питти постоянно наведывались с обысками солдатские наряды янки. Они вторгались в дом без предупреждения, в любой час дня и ночи. Они крутились по всем помещениям, задавая вопросы, открывая шкафы и чуланы, протыкая бельевые корзины, заглядывая под кровати. Военным властям стало известно, что Тони присоветовали ехать к дому мисс Питти, и они были уверены, что он до сих пор где-то тут прячется, в самом доме или по соседству.

В результате Питти хронически пребывала на грани обморока, или, как называл это Питер, «в состоянии», всякую минуту ожидая, что к ней в спальню явится офицер со взводом солдат. Ни Фрэнк, ни Скарлетт при ней не упоминали о быстротечном визите Тони, поэтому старой даме нечего было открыть солдатам, если бы даже и захотелось. Она была абсолютно честна, когда, хлопая ресничками и всплескивая ручками, сообщала им, что видела Тони всего раз в жизни, и было это на Рождество 1862 года.

– И к тому же, – лепетала она, стараясь быть полезной, – он был тогда совершенно пьян.

Скарлетт, больная и жалкая, как бывает в начале беременности, разрывалась между страстной ненавистью к синим мундирам, вторгавшимся в ее личную жизнь, на ее территорию, зачастую прихватывая с собой какие-нибудь безделушки, – и столь же сильной боязнью, что Тони может принести им всем погибель. В тюрьмах полно людей, арестованных по гораздо менее серьезным поводам. А если правда будет доказана хоть на йоту, они все пойдут в тюрьму – не только они с Фрэнком, но и ничего не ведающая тетя Питти.

Какое-то время Вашингтон бурлил от требований конфисковать «собственность мятежников» в уплату военного долга Соединенным Штатам. Поднявшийся по этому поводу ажиотаж обострял душевные муки Скарлетт. А тут еще по Атланте пополз какой-то дикий слух о конфискации имущества у тех, кто нарушил закон военного положения, и Скарлетт тряслась, как бы им с Фрэнком не потерять вместе со свободой также и дом, и лавку, и лесопилку. Даже если военные и не заберут их имущество, оно все равно, считай, будет потеряно, если их посадят в тюрьму: кто же будет следить за домом и вести дела в их отсутствие?

Она возненавидела Тони – зачем навлек на них беду. Как он мог? Разве так поступают с друзьями? А Эшли? Как он мог послать Тони к ним? Никогда больше не станет она оказывать кому-то поддержку, если после этого янки накидываются на тебя осиным роем! Нет уж, ее дверь отныне закрыта для всех, кто просит о помощи. Кроме Эшли, разумеется. Еще несколько недель после молниеносного визита Тони она не могла спокойно спать, то и дело пробуждаясь от любого звука снаружи, с улицы: а вдруг это Эшли? Может быть, он спасается бегством, хочет скрыться в Техасе – и все из-за того, что помогал Тони. Она ничего о нем не знала, потому что не решалась написать в «Тару» о полуночном явлении Фонтейна. Янки могли перехватить письмо, а это грозило бедой еще и плантации. Но проходили недели, никаких дурных известий не поступало, и они поняли, что Эшли каким-то образом вышел сухим из воды. Наконец и янки перестали донимать их.

Это, конечно, было облегчение, однако оно не освободило ее от кошмара, начавшегося, когда Тони постучал к ним в дверь. Этот кошмар был еще хуже, чем дрожь в коленках от воя снарядов во время осады, тяжелее, чем ужас перед солдатами Шермана в последние дни войны. Той ненастной, грозовой ночью Тони словно снял спасительные шоры с ее глаз, заставил посмотреть в лицо правде и понять, насколько зыбка и ненадежна основа ее жизни.

Холодной весной 1866 года Скарлетт огляделась вокруг и осознала, что ей противостоит – ей и всему Югу. Она могла строить проекты и планы, она могла работать, как и последнему рабу не снилось, она любую трудность могла преодолеть, справиться с любой проблемой, хотя в прошлой жизни ее к этому не готовили совершенно. Но при всех ее трудах, жертвах, изобретательности то малое, что было приобретено столь высокой ценой, у нее могут украсть в любой момент. А случись такое – у нее нет никаких законных прав и не у кого искать справедливости, кроме как в тех же пресловутых военных судах, о которых с такой горечью говорил Тони, эти тупоголовые военные присвоили себе всю полноту власти, они решают, кого казнить, а кого помиловать. Теперь все права у негров, вот их и будет защищать любой суд. Янки посматривают сверху вниз на распростертый перед ними Юг, они все делают, чтобы сохранить такое положение. Весь Юг словно перевернула громадная злонамеренная рука: те, кто прежде стоял у руля, оказались беспомощными и беззащитными – им сейчас хуже, чем когда-либо жилось их собственным рабам.

Джорджия была набита войсками, и значительная часть пришлась на долю Атланты. Командованию гарнизонов в различных городах принадлежала вся полнота власти над гражданским населением, и они этой властью пользовались. Они могли заключить человека в тюрьму по любому поводу, а то и без повода, могли отобрать его собственность, могли повесить. Не просто могли – они так и делали. У людей всю душу выматывали какими-то путаными, противоречивыми правилами, никуда шагу не ступи, все зарегулировано – и как строить собственный бизнес, и сколько платить слугам и служащим, и какие высказывания допустимы на публике и в частных беседах, и о чем следует писать в газетах. Военная власть определяла, как, куда и когда населению вывозить отходы, и она же решала, какие песни можно петь дочерям и вдовам бывших конфедератов. Попробуй запеть «Дикси» или «Наш славный флаг голубой» – это будет считаться преступлением, почти что равным измене. Еще было установлено, что без принятия Нерушимой Присяги человек не может посылать и получать письма по почте, а в некоторых инстанциях дошло даже до запрета на выдачу брачных лицензий, если будущая чета не принесла ненавистную присягу.

На газеты надели намордник, чтобы не выплеснулся общественный протест против неправедного суда и произвола военщины, а голоса отдельных недовольных тут же пресекались тюремным заключением. В тюрьмах было полно видных горожан, они сидели там без надежды на близкое разбирательство. Судебное жюри и Закон о неприкосновенности личности практически были преданы забвению. Гражданские суды еще функционировали на свой манер, но и они зависели от прихоти военных, которые и могли, и на самом деле вмешивались в любой вердикт. В общем, если человеку так не повезло, что он попал под арест, то ему оставалось полагаться только на милость военных властей. А таких невезучих было ой как много. Одно лишь подозрение в мятежных высказываниях против правительства или в принадлежности к ку-клукс-клану, жалоба негра, что белый обошелся с ним непочтительно, – и все, ты за решеткой. Доказательства, улики, свидетельства – ничего такого не требовалось. Достаточно голого обвинения. А поскольку Бюро освобожденных не скупилось на стимулы, всегда можно было найти негра, готового обвинить кого угодно.

Негры еще не получили права голоса, но Север твердо был уверен, что они его получат, равно как и в том, что свои голоса они отдадут Северу. Имея такую цель, разве что-то пожалеешь для негров? Солдаты янки поддерживали их во всем, что бы они ни творили, а для белого человека принести жалобу на негра было вернейшим способом вляпаться в неприятности.

Бывшие рабы стали ныне венцом творения. Самые невежественные и тупые благодаря янки поднялись и расцвели пышным цветом. Лучшая прослойка среди негров, презрев такое освобождение, пострадала не меньше своих белых хозяев. Тысячи домашних слуг, высшая каста в негритянской популяции, остались в своих белых семьях, выполняя тяжелую и грязную работу, которая раньше считалась им не по рангу. Много было верных и среди полевых работников, они тоже отказались воспользоваться выгодами свободы, но все-таки орды «вольноотпущенной швали», которые и послужили причиной разного рода столкновений, образовались именно из числа тех, кто батрачил в поле.

Во времена рабства негры этой низшей касты были презираемы всеми остальными – и домашними, и дворовыми – как существа, которым грош цена. Подобно Эллен, жены плантаторов по всему Югу устраивали негритятам курсы обучения и производили отсев, лучших ставили на более ответственную и престижную работу. А в поле посылали работать тех, кто менее других выказывал способности и желание чему-либо научиться; они были ленивы, порочны и грубы, им ничего нельзя было доверить. И вот эта каста, низшая в черной социальной иерархии, сделалась теперь несчастьем всего Юга.

При поддержке авантюристов из Бюро освобожденных, рьяно побуждаемые северянами, чья ненависть к Югу достигла почти религиозного фанатизма, вчерашние полевые негры нежданно-негаданно вознеслись к самым широким возможностям. Совершенно естественно, что повели они себя при этом, как и следовало существам с низким, неразвитым интеллектом. Точно обезьянки или малые дети, оказавшиеся без присмотра среди сокровищ, чья ценность была за пределами их понимания, они разгулялись вовсю с дикарской лихостью – то ли получая извращенное удовольствие от разрушения, то ли просто по причине своего невежества.

К чести негров, включая и самых бестолковых, следует сказать, что лишь очень немногими из них руководила злоба, и как раз эти немногие обычно слыли «вредными ниггерами» еще во времена рабства. Но все они, в массе, отличались инфантильностью, за долгие годы в них выработалась привычка действовать по указке, и потому их легко было направлять. Раньше приказы исходили от их белых хозяев. Теперь появились новые хозяева – Бюро и саквояжники, они распоряжались по-новому:

– Ты ничем не хуже белого мужика, значит, так и действуй. Вот пойдешь голосовать, получишь билетик от республиканцев, опустишь его в ящик – и все, можешь иметь собственность, как белый человек. Она, можно сказать, уже твоя. Забирай, что плохо лежит, и пользуйся, как сумеешь.

Сбитые с толку этими речами, они воспринимали свободу как нескончаемый пикник: всякий день барбекю, сплошной карнавал безделья, праздности, мелких краж и наглого разбоя. Негры наводнили города, оставив сельские районы без рабочей силы, то есть без урожая. Атланта была уже переполнена ими, а они все прибывали сотнями, ленивые и опасные, легко впитав в себя преподнесенную им новую доктрину. Ночевали они в тесных хибарках, среди пришельцев начались эпидемии тифа, ветрянки, туберкулеза. Привыкшие к тому, что во время болезни о них заботилась хозяйка плантации, они и понятия не имели, что теперь делать с этой хворью, как себе помочь. Присмотр за детьми и стариками в прежние дни тоже лежал на хозяевах, и нынешний вольный люд никакой ответственности за своих беспомощных не чувствовал. А функционеры из Бюро с головой ушли в политику, не хватало еще брать на себя хлопоты бывших рабовладельцев.

Потерявшиеся негритянские детишки шныряли по городу, как испуганные зверьки, пока какая-нибудь добросердечная белая семья не приютит их у себя – пусть растут при кухне. Старые сельские негры, брошенные своими детьми, ничего уже не понимая в этом кипучем, суетливом городе, усаживались в рядок на бровку тротуара и кричали с паническими нотками в голосе проходившим мимо дамам:

– Мистис, прошу вас, мэм, напишите моему старому хозяину в Фейетт, что я тута, пусть он приедет и заберет обратно своего старого глупого ниггера! Господом Богом прошу, я уж этой свободы во как нанюхался!

Бюро освобожденных, переполненное ходоками и просителями, ошибку свою осознало слишком поздно и далеко не полностью. Неграм было сказано, что если они хотят вернуться, то могут ехать как свободные работники и наниматься по контракту, с оговоренной оплатой. Старики радостно кинулись в насиженные места, делая невыносимо тяжелой жизнь обнищавших плантаторов, у которых не хватило твердости дать им от ворот поворот, а вот молодые остались в Атланте. Они не хотели работы – никакой и нигде. Зачем работать, когда брюхо сыто?

Впервые в жизни негры дорвались до виски. В рабские времена они ничего такого даже и не пробовали, кроме как на Рождество – «капельку», к подарку. А теперь, мало того что их постоянно подзуживают агитаторы из Бюро и саквояжники, так еще постоянный кураж от виски – отсюда неизбежные вспышки насилия. Лишенные защиты со стороны закона белые были терроризированы – они опасались за жизнь и за имущество. Пьяные негры оскорбляли на улицах мужчин, ночами полыхали дома и сараи, а лошадей, домашний скот и птицу крали прямо средь бела дня. Преступления совершались самые разные, но очень редко случалось, чтобы виновный представал перед судом.

Однако все эти оскорбления и угрозы были просто ничто в сравнении с риском, какому подвергались женщины, живущие уединенно, в глухих местах за чертой города, – женщины, у которых война унесла защитников. Многочисленные случаи надругательства над этими женщинами и вечный страх за своих жен и дочерей, доводивший мужчин-южан до холодной яростной дрожи, – это и послужило причиной создания и внезапных ночных появлений куклукс-клана. Именно против этой ночной организации газеты Севера подняли страшную шумиху, так и не осознав трагической необходимости, что вызвала ее к жизни. Север хотел, чтобы все, кто имел отношение к ку-клукс-клану, были изловлены и повешены – за то, что посмели взять в свои руки наказание преступников, поскольку обычные процедуры закона и порядка оказались опрокинуты захватчиками.

Зрелище поразительное: половина нации пытается штыком заставить другую половину признать негров во власти – когда многие из них едва ли не в первом поколении как из африканских джунглей. Им дается право избирать и быть избранными, зато у большинства их бывших владельцев такое право отнято. Юг следует держать под сапогом, а чтобы сохранить такое положение, белых надо развенчать и лишить всякого преимущества. Значительная часть людей, которые сражались за Конфедерацию, занимали видные посты в правительственных учреждениях, вообще – оказывали Конфедерации помощь любого рода, теперь не допускались к голосованию и не могли никак повлиять на выбор во властные структуры. Они полностью находились под давлением чужестранцев. Кстати, было много таких, кто, вспоминая с печалью слова генерала Ли и его пример, хотели бы принять присягу, стать снова полноправными гражданами и забыть прошлое. Но им не было это разрешено. А те, кому позволили принять присягу, с жаром отказывались, не считая возможным клясться в верности правительству, которое намеренно подвергает их всяческим унижениям.

Скарлетт уже чуть не выла, слыша постоянно одно и то же:

– Я бы принес эту треклятую присягу сразу после капитуляции, если б они вели себя достойно. Меня можно присоединить к Союзу штатов, не возражаю, но реконструировать меня в него – нет уж, увольте!

И все это время – напряженные дни, тревожные ночи – Скарлетт терзалась страхом. Негры, для которых не существовало закона, солдаты янки, угроза конфискации – только это и было в мыслях, даже снилось во сне, и она сжималась от ужаса, что дальше будет еще хуже. И ничего странного, что, подавленная собственной беспомощностью, сознавая, что в таком же точно положении находятся все ее друзья, да и весь Юг, она часто вспоминала, что говорил Тони Фонтейн:

– Ей-богу, Скарлетт, такого нельзя им спускать! Не бывать тому!

Вопреки военной разрухе, пожарам и прелестям Реконструкции, Атланта опять переживала бум. Во многих отношениях она напоминала кипучий молодой город первых дней Конфедерации. Вот только солдаты, толпившиеся на улицах, носили не ту форму, деньги были не в тех руках и негры проводили время в праздности, меж тем как их бывшие владельцы боролись, чтобы выжить на грани голодной смерти. В душах затаилось горе и страх, но город быстро поднимался из руин, на улицах – суета и спешка, всюду занятые, деловитые люди, и это производило сильное впечатление. Видимо, Атланте на роду написано быть всегда в спешке, при любых обстоятельствах. Вот Саванна, Чарлстон, Огаста, Ричмонд, Новый Орлеан никогда никакой спешки не допускали. Спешка – это дурной тон и влияние янки. Но Атланта в тот период, как никогда раньше и никогда впредь, прямо-таки блистала дурным тоном, пусть даже перенятым у янки. В город отовсюду хлынули «новые люди», улицы с утра до поздней ночи полны были шумной толчеи. Сверкающие экипажи офицерских жен и нуворишей саквояжников разбрызгивали грязь на ветхие колымаги старожилов, меж степенных старых жилищ надменно возвышались, кичась своей роскошью, особняки богатых чужаков.

Война бесповоротно утвердила первостепенную важность Атланты в делах Юга, и когда-то темный, скученный городишко стал известен теперь повсюду своей широтой и привольем. Железные дороги, за которые Шерман сражался целое лето и положил кучу народа, опять возрождали город, которому когда-то дали жизнь. Атланта снова стала средоточием деловой активности обширного региона, как это и было до разрухи, и сейчас ощущала мощный наплыв новых жителей, как желанных, так и нежелательных.

Оккупанты саквояжники, сделавшие Атланту своей штаб-квартирой, сталкивались на улицах с представителями старейших фамилий Юга, коим было здесь все в новинку и крайне не по себе. В Атланту переселялись семьи с выжженных после марша Шермана земель: негры ушли от них, а без рабов не вспашешь поля, не вырастишь хлопок – основной источник достатка и средств существования. Каждый день являлись новые поселенцы из Теннесси и обеих Каролин, где тяжкая рука Реконструкции давила еще крепче, чем в Джорджии. В союзной армии было много наемников – ирландцев и немцев; когда их рассчитали, они тоже осели в Атланте. Томимые любопытством узнать, каким стал Юг после четырехлетней войны, жены и члены семей гарнизонных янки тоже увеличивали население. В надежде сколотить состояние, вертелись авантюристы всех мастей, и сотнями продолжали прибывать сельские негры.

Город ревел, орал и шумел, открытый для всех, как поселение первых пионеров, продвигавшихся когда-то на Запад, и не делая ни малейших усилий, чтобы прикрыть свои грехи и пороки. Салуны процветали, они были открыты ночь напролет, по два, а то и по три на квартал, и с наступлением темноты на улицах было полно пьяных – белых и черных, шатающихся от стены к краю дороги и обратно. Хулиганы, карманники, проститутки шныряли по неосвещенным аллеям и тенистым улицам. В игорных домах дело шло полным ходом, и редкая ночь обходилась без стрельбы или поножовщины. Респектабельные горожане были скандализованы, узнав, что в Атланте имеется обширный и пользующийся успехом район красных фонарей – что он даже расширился и стал еще оживленнее, чем в военное время. Всю ночь за сдвинутыми шторами бренчали на пианино, орали разухабистые песни и громко, заливисто смеялись; порой в это буйство звуков врывался чей-то взвизг или случайный выстрел. Обитательницы этих домов были наглее, чем проститутки военных дней, бесстыдно свешивались из своих окон и зазывали прохожих. Хозяек именовали «мадам», и по воскресеньям их элегантные закрытые кареты катили по главным улицам, набитые девчонками в лучших нарядах, – надо же и им дать подышать свежим воздухом из-под приспущенных шелковых шторок.

Самой заметной фигурой среди мадам была Красотка Уотлинг. Она открыла свое собственное заведение – большое трехэтажное здание, рядом с которым другие дома этого района смотрелись как жалкие кроличьи садки. Внизу она устроила бар – длинное помещение с картинами по стенам и негритянским оркестром, игравшим всю ночь. Наверху, по слухам, комнаты были обставлены мебелью с прекрасной плюшевой обивкой, на окнах висели гардины тяжелого шелка, и всюду – заграничные зеркала в позолоченных рамах. Дюжина юных леди – принадлежность дома – были миловидны, хоть и ярко нарумянены, и держались спокойнее, чем девицы в других домах. Во всяком случае, у полиции редко бывали из-за них претензии к Красотке.

Этот дом – такая штука, о которой матроны могли только секретничать шепотом, а священники в проповедях на подобные темы говорили о нем предостерегающе, пользуясь иносказательными выражениями, как о сточной яме зла и порока, но голос при этом понижали до сокрушенного шипения. Всякий знал, что женщине типа Красотки никак не хватило бы денег на такое шикарное заведение. Значит, кто-то за ней стоит, и не просто кто-то, а богач из первейших. А Ретт Батлер свою честь ни во что не ставил и никогда не скрывал своих с ней отношений, так что ясней ясного: он это, он и никто другой, вот кто за ней стоит! Сама же Красотка являла собой картину преуспеяния, разъезжая по улицам в закрытой карете, запряженной парой великолепных жеребцов, и с нахальным негром на козлах. В такие моменты вся ребятня с улицы удирала из-под материнского глаза и мчалась за каретой, пытаясь высмотреть Красотку, а потом шепталась возбужденно:

– Она это, она!

– Точно она, старая Красотка!

– Я волосы ее красные разглядел!

Раздвигая плечами старые дома, покалеченные войной и кое-как залатанные тесом и почерневшим от копоти кирпичом, поднимались в Атланте прекрасные здания с широкими лужайками, островерхими крышами, мансардами и витражами. Их строили для себя саквояжники и те, кто сумел нажиться на войне. Вечерами в этих домах-новостройках ярко сверкали окна, освещенные газовыми рожками, и далеко слышна была музыка и ритмичный топот танцующих ног. По верандам прогуливались дамы в шуршащих шелках, сопровождаемые кавалерами в вечерних костюмах. Шампанское хлопало пробками и пенной струей лилось на кружевные скатерти столов, накрытых для обеда из семи перемен. Ветчина в вине, тушеная утка, паштет из гусиной печенки, редкие фрукты в любое время года – и все в изобилии.

А за обшарпанными дверями старых домов поселились нищета и голод – переносить их было еще горше при внешней стойкости и показном гордом безразличии к материальным потребностям. Доктор Мид мог бы рассказать немало печальных историй о семьях, которые вынуждены были переехать из просторных особняков в пансионы, а оттуда от «сердечной слабости и общего недомогания». Но он-то знал – и они знали, что он знает, – что все дело в постоянном недоедании, и называется это, если честно, медленной смертью от голода. Он мог бы рассказать о том, что целые семьи скосил туберкулез и что цинга, которую когда-то находили лишь у белой бедноты, теперь обнаружилась и в лучших семьях Атланты. И что появляются дети с тоненькими рахитичными ножками, а матери не могут выкормить их своим молоком. Когда-то доктор возносил Господу благодарственную молитву за каждого новорожденного, которому Он помог появиться на свет. Теперь же он перестал считать жизнь таким уж великим благом. В этом мире младенцу выжить трудно, и многие умирают, не протянув и нескольких месяцев.

Яркие огни, вина, танцы, дорогие безделушки, роскошные наряды, выставленные напоказ в новых больших домах, а зайди только за угол – и увидишь медленное угасание от холода и голода. Высокомерие и черствость души у завоевателей, горькая сдержанность и подспудная ненависть – у побежденных.

Глава 38

Скарлетт все это видела, она жила с этим день за днем и с этим же ложилась в постель, в холодном ужасе гадая, а что же может случиться дальше. Она знала, что они с Фрэнком уже попали в черные списки янки, из-за Тони, и катастрофа может разразиться в любую минуту. Но вот именно сейчас никак нельзя допустить, чтобы ее отбросили назад, к самому началу, сейчас, когда она ждет ребенка, когда лесопилка только-только стала окупаться, а «Тара» по-прежнему, до нового урожая хлопка, зависит от ее денег. А что, если она все потеряет? Предположим, придется начинать все сначала, принять бой с этим безумным миром, имея при себе такое ненадежное оружие? Ну что могут ее ямочки и алые губки, зеленые глазки и острый, но весьма поверхностный ум против янки и их порядка? Истомленная кошмарными видениями, она чувствовала, что легче убить себя, чем начать все с нуля.

Среди разрухи и хаоса той весны 1866 года она всю свою энергию направила к одной цели – сделать лесопилку доходным предприятием. В Атланте деньги водились! Волна нового строительства предоставила ей исключительный шанс, именно тот шанс, какого она хотела и ждала. Она знала, что сумеет разбогатеть, лишь бы в тюрьму не засадили. Но, твердила она себе, ходить надо легкой походкой, непринужденно, хоть и осмотрительно, молча пропускать оскорбления, уступая несправедливости и никогда никому – ни белому, ни черному – не давая повода причинить тебе вред. Как и любой другой, она ненавидела наглых вольных негров, и плоть ее сжималась в яростный комок, когда сопровождали оскорбительные замечания и визгливые смешки. Но она не позволяла себе даже презрительного взгляда в ту сторону. Она ненавидели саквояжников и тех, кто переметнулся к янки, тогда как сама она трудилась в поте лица. Никто не слышал от нее ни слова обвинения в их адрес. В Атланте не нашлось бы человека, кому янки были до такой же степени отвратительны, – у нее в голове все мутилось при одном только виде синего мундира, но даже дома, в семье, она воздерживалась от подобных высказываний.

«Я же не дура какая-нибудь болтливая», – размышляла она в угрюмом молчании. Пусть другие убиваются по минувшим дням и по мужчинам, которых никогда уж не вернуть. Пусть другие кипят от негодования, что янки лишили их голоса. Пусть другие сидят в тюрьме за то, что не скрывают своего мнения, и пусть идут на виселицу за этот свой ку-клукс-клан. (О, какое жуткое все-таки название, на Скарлетт оно наводит почти такую же оторопь, как на негров.) Пусть другие женщины гордятся, что их мужья принадлежат к клану. Слава богу, Фрэнк в этом не замешан! Пусть они все кипят и взбивают пыль, строят заговоры и планы – что толку, если делу уже никак не помочь. Да и что значит прошлое в сравнении с напряжением настоящего и неопределенностью будущего? А бюллетень? Какая-то бумажка – и реальные проблемы: хлеб, крыша над головой, свобода от тюремных стен. «Боже милостивый, убереги меня от всяких напастей, дай дожить спокойно до июня!»

Только до июня! Скарлетт понимала, что к тому времени она вынуждена будет стать затворницей в доме тети Питти и сидеть там, как мышь в норе, пока ребенок не появится на свет. Народ и так уже осуждает ее, что появляется на публике будучи в положении. Леди никогда не выставляют напоказ свою беременность. Уже и Фрэнк, и Питти просят ее избегать неловких ситуаций, ведь им тоже за нее стыдно. И она пообещала в июне перестать работать.

Дотянуть бы до июня! К июню она должна настолько упрочить позиции своего предприятия, чтобы можно было спокойно его оставить. К июню она должна скопить достаточно денег, чтобы иметь хотя бы минимальную защиту от невезения. Так много всего надо сделать и так мало на это времени! Она хотела бы, чтобы сутки стали длиннее, она ловила часы и минуты в своей дикой, лихорадочной гонке за деньгами; сейчас у нее была одна цель – деньги, деньги и еще раз деньги!

Она так затеребила своего деликатного Фрэнка, что дела у него в лавке теперь тоже наладились, он смог даже получить кое-что по старым счетам. Но основные надежды у нее были связаны именно с лесопилкой. Атланта в те дни была как гигантский питомник – площадку перепахали, разровняли, старые растения свели под корень, и теперь поле вновь покрывалось порослью, только стволы стали крепче, крона ветвистей и листва гуще. Спрос на стройматериалы значительно превышал предложение. Цены на брус, доски, кирпич взмыли в заоблачную высь, и Скарлетт держала свое предприятие на полном ходу с утра до поздней ночи.

Она бывала там каждый день, совала нос во все щели, из кожи вон лезла, стараясь пресечь воровство, которое, по ее убеждению, тоже шло полным ходом. Но еще больше времени она проводила в поездках по городу: наведывалась к застройщикам и подрядчикам, заглядывала к десятникам и плотникам, наносила визиты и совсем незнакомым людям, если узнавала, что они в будущем намереваются строить, и склоняла их к обещанию покупать материалы у нее, у нее одной.

Скоро она примелькалась на улицах Атланты – сидит в своей коляске рядом с почтенным, насупленным кучером-негром, полость подтянута повыше и подоткнута со всех сторон, маленькие ручки в митенках стиснуты на коленях. Тетя Питти сшила ей хорошенькую зеленую накидку, скрадывающую фигуру, и зеленую же, под цвет глаз, модную шляпку блинчиком – самый подходящий наряд для деловых визитов, и Скарлетт постоянно была в нем. Легкие мазки румян на щечках и нежнейший аромат одеколона дополняли чарующую картинку – но только если Скарлетт не вставала во весь рост и не выходила из коляски. А это случалось редко, да и нужды не было: она улыбалась, кивала, делала знак – и мужчины в тот же миг оказывались рядом; частенько они подолгу простаивали под дождем с непокрытой головой, обсуждая с ней различные деловые вопросы.

Она не одна была такая, кто увидел возможность делать деньги из бревен, но конкурентов не боялась. Истинная дочь своего отца, она унаследовала его врожденную торговую хватку, которую еще отточила по необходимости.

Поначалу другие дилеры посмеивались над ней, посмеивались с добродушным презрением, потому что сама мысль о женщине в бизнесе представлялась им нелепой. Но теперь они смеяться перестали. Теперь они молча проклинали все на свете, завидев, как она катит мимо. Тот факт, что она была женщина, часто срабатывал ей на пользу: нежная беспомощность и просительный вид, которые она при случае ловко умела на себя напустить, не могли не смягчать сердца. Ей не составляло труда без единого слова внушать людям впечатление, что перед ними храбрая, но хрупкая леди, поставленная жестокими обстоятельствами жизни в крайне неловкое положение, – беспомощная маленькая леди, которая, быть может, умрет голодной смертью, если заказчики не станут покупать у нее доски. Ну а когда женские уловки не давали результата, она действовала холодно и по-деловому, предлагая цену заведомо ниже, чем у конкурентов, пусть и себе в убыток, но зато приобретая нового клиента. Она не останавливалась перед тем, чтобы продать низкосортную древесину по цене первосортной – если была уверена, что ее на этом не поймают, и не страдала излишней щепетильностью, черня других дилеров. Всем своим видом показывая, как ей не хочется раскрывать неприятную правду, она с тяжелым вздохом сообщала перспективному клиенту, что лесоматериал у ее конкурентов чересчур дорог в цене, а вот по качеству… Брус гнилой, изъеден жучком, и вообще возмутительно, как такое можно продавать.

Когда Скарлетт солгала таким образом в первый раз, она ощутила неловкость и чувство вины – неловкость от того, что ложь сорвалась с ее губ так легко и натурально, а вина объяснялась мелькнувшей вдруг мыслью: «А что сказала бы на это мама?»

А что, в самом деле, могла бы сказать Эллен своей дочери, которая лжет и жульничает? Она бы обомлела, она бы просто не поверила этому; она произнесла бы мягкие, благородные слова, которые жалят своим благородством, она говорила бы о чести и честности, о правде и долге по отношению к ближним. Представив себе образ матери, Скарлетт мгновенно сжалась, почувствовав себя перед ней маленькой, недостойной и жалкой. Но затем образ померк, стертый тем новым существом, что поселилось в Скарлетт в голодные и холодные дни нужды в «Таре»; это существо, прожорливое, ненасытное, не ведающее стыда, со временем только набралось сил из-за постоянной неуверенности в завтрашнем дне. Вот она и перешагнула очередную веху на своем пути, как перешагивала прежде другие, – пожала плечами, вздохнула, признав, что она не такая, какой хотела бы ее видеть Эллен, и повторила привычное заклинание, еще никогда ее не подводившее: «Об этом я подумаю потом, позже».

Но больше она не думала об Эллен в связи со своими коммерческими делами и не испытывала ни малейших сожалений, перехватывая выгоду у других дилеров. Она спокойно могла возводить на них напраслину: ее оберегал рыцарский кодекс чести южан. На Юге леди могла оболгать джентльмена, но джентльмен не мог ответить ей тем же, а тем более – уличить ее во лжи. Другим лесоторговцам оставалось кипеть от злости и молча ее ненавидеть, молясь в душе, чтобы Господь сделал миссис Кеннеди мужчиной – ну хоть на пять минут.

Один бедолага, из белой бедноты, заправлявший лесопилкой на Декатурской дороге, попытался было применить против Скарлетт ее же оружие, открыто заявив, что она лгунья и мошенница. Но это ему не помогло, а скорее повредило, потому что всколыхнуло всю округу: до чего мы дожили, какая-то белая шантрапа позволяет себе шокирующие высказывания в адрес дамы хорошего рода, пусть даже эта дама и ведет себя не по-женски. Скарлетт снесла его выходку молча, с большим достоинством, но по прошествии времени обратила все свое внимание на него самого и на его клиентуру. Она так методично и безжалостно сбивала ему цены и отдавала по дешевке – не без скрежета зубовного – такую отличную древесину в обеспечение своей кристальной честности, что очень скоро он стал банкротом. Вот это был триумф! И, к ужасу Фрэнка, она купила эту лесопилку, причем по цене, которую сама и назначила.

Но с этим новым приобретением сразу возникла почти тупиковая проблема: как и где найти управляющего – человека, на которого можно целиком положиться? Второго такого, как мистер Джонсон, она не хотела. Она же знала, что при всей ее бдительности он по-прежнему приторговывает лесом у нее за спиной. Найти подходящего человека, как она считала, будет несложно. Да о чем речь, когда все вокруг бедны как церковные мыши! И на улицах полно безработных – многие из них, заметьте, раньше были богаты. Дня не проходит, чтобы Фрэнк не дал денег голодному, из бывших солдат, а Питти с кухаркой не завернули бы еды какому-нибудь отощавшему бродяге.

Однако Скарлетт никого из них не хотела – по причинам, ей самой не совсем понятным. «Мне не нужны люди, которые за целый год не сумели найти себе дела, – размышляла она. – Если они не прижились в мирной жизни, они и у меня не уживутся. Вдобавок все они выглядят как побитые собаки, они какие-то сломленные. А мне не нужен сломленный. Мне нужен ловкий, энергичный, кто-нибудь типа Ренни или Томми Уэллберна, или Келлс Уайтинг, или один из Симмонсов – в общем, кто-то из их компании. У них нет этого наплевательского ко всему отношения, какое солдаты сочли нужным демонстрировать после капитуляции. Наоборот, у них такой вид, точно у них куча забот и куча важных дел».

К ее удивлению, и Симмонсы, начавшие с обжига кирпича, и Келлс Уайтинг, продававший изготовленное на материнской кухне зелье, от которого самые курчавые негритянские волосы гарантированно выпрямлялись после шести применений, – все они вежливо улыбнулись, сказали спасибо и отказались. То же самое было еще с дюжиной людей, к которым она обращалась. С отчаяния она стала предлагать более высокую оплату, но ей все равно отказывали. Один из племянников миссис Мерривезер выпалил задиристо, что хоть он и без особого восторга ездит на своей телеге, но это его собственная телега и что лучше уж париться самому, чем разводить пары для Скарлетт.

Как-то к вечеру Скарлетт придержала свой кабриолет вровень с фургоном Рене Пикара. Рядом с хозяином сидел скрюченный Томми Уэллберн – Рене подвозил приятеля домой. Скарлетт окликнула их, завязался разговор.

– Послушайте, Ренни, а почему бы вам не пойти работать ко мне? Управлять предприятием более респектабельно, чем фургоном с пирогами. По-моему, вам должно быть стыдно.

– Мне? Я умер для стыда, – осклабился Рене. – Кому нужна респектабельность? Я всю жизнь был респектабельным, пока война не освободила меня, как негров. Я больше не должен быть уважаемым… как это?.. ennui – занудой. Я вольная птица! Я люблю свой фургон. Люблю своего мула. Люблю милого янки, который так любезно покупает пирог мадам, моей тещи. Нет, моя прелесть Скарлетт, я должен быть Королем Пирогов! Это и есть мое достоинство, респектабельность и призвание. Я как Наполеон – меня ведет звезда моя! – И он сделал театральный жест, эффектно взмахнув кнутом.

– Но вас воспитывали не для того, чтобы торговать пирогами. Как и Томми – отнюдь не для того, чтобы воевать с ватагой диких ирландских каменщиков. Вот у меня работа более…

– Ах, ну да, я полагаю, вас с детства воспитывали специально для управления лесопилкой, – обронил Томми, скривив уголки рта. – Как сейчас вижу – сидит маленькая Скарлетт на коленях у мамочки и лепечет урок: «Никогда не продавать хорошую древесину, если можешь получить лучшую цену за дрянь».

Рене захохотал, заблестел веселыми обезьяньими глазками, звонко хлопнул Томми по согбенной спине.

– Не надо дерзить, – холодно сказала Скарлетт, не усмотрев в этой реплике ничего смешного.

– Вы напрасно воспринимаете это как дерзость, я не хотел. Но вы ведь управляете лесопилкой, учили вас тому или нет. А кстати, у вас очень хорошо получается. И насколько я знаю, среди нас нет никого, кто был бы сейчас занят тем, к чему готовился. Но мы все равно выживем, мы прорвемся. Несчастен тот человек, несчастен народ, который сидит сиднем и льет слезы, что жизнь, оказывается, не в точности такая штука, как он ожидал. Почему бы вам не подыскать себе какого-нибудь предприимчивого саквояжника, а, Скарлетт? Все леса окрест полны ими, бог свидетель.

– Я не хочу саквояжника. Это такие люди, вмиг растащат все, что не раскалено добела или не приколочено гвоздями. Если бы они чего-то стоили, то и оставались бы там, где их место, а не кинулись бы сюда обобрать нас до костей. Нет, мне нужен человек приличный, из хорошей семьи, умный, сообразительный, честный, энергичный, и чтобы…

– Да уж, запросы у вас не очень. Но за ту оплату, что вы предлагаете, вам этого не получить. Все мужчины, кто подходит под это описание, уже при деле. Про полных калек не говорим. Так вот: может быть, они заняты какой-нибудь ерундой смехотворной, но заняты, понимаете? Они сами это себе нашли и лучше уж будут делать это свое дело, чем работать на женщину.

– А у мужчин, я посмотрю, не так уж много здравого смысла, да? Как ухватитесь за свою корягу – с места не сдвинешь.

– Может, и так, зато у нас гордости навалом, – сухо процедил Томми.

– Гордость! Гордость – ужасно вкусная штука, особенно когда корочка хрустящая, а сверху еще меренга, – уколола Скарлетт.

Мужчины шутку вроде бы приняли, но усмехнулись натянуто, и Скарлетт показалось, что их потянуло друг к другу: мужской союз, явно неодобрительно к ней относящийся. Томми правду говорил, думала она, быстренько перебирая в уме всех тех, к кому уже обращалась, и тех, к кому только еще намеревалась найти подход. Они все были при деле, заняты чем угодно – но заняты; и труд у них был тяжелый, до войны даже такая возможность им в голову не приходила, в страшном сне не снилась. Конечно, они делали совсем не то, что им хотелось, и не самое простое, и не то, к чему готовились, но все, все что-то делали. Времена для мужчин настали трудные, не до выбора. А если они и грустили по утраченным иллюзиям, если и тосковали по былому складу жизни, никто о том не ведал, только они сами. Они вели новую войну, не легче минувшей. И опять дорожили жизнью, пеклись о ней и любили ее с тем же неистовым пылом, что горел в их сердцах до того, как война разрубила их жизнь надвое.

– Скарлетт… – начал Томми и запнулся. – Я страшно не хочу просить вас о благодеянии – после того, как наговорил тут всяких дерзостей, но все равно попрошу. А что, может быть, это и вам будет на пользу. Мой свояк, Хью Элсинг… У него не слишком хорошо идут дела с продажей дров. Теперь каждый сам себе собирает дровишки на растопку. Отпали все, кроме янки. А я знаю, Элсинги сейчас на краю, все семейство. Я делаю, что могу, но на мне же Фанни, и о матери надо заботиться, и о двух вдовых сестрах, там, в Спарте. Хью – человек приличный, вы и хотели приличного, он из хорошей семьи, как вам известно, и он честный.

– Н-ну… наверно, Хью не очень смекалист, а не то бы добился успеха с дровишками.

Томми пожал плечами:

– Вы круто берете, Скарлетт. Но насчет Хью все-таки подумайте. Бывает, подальше пойдешь – похуже найдешь. А на мой взгляд, его честность и усердие перевесят отсутствие смекалки.

Скарлетт не ответила: не хотела быть совсем уж грубой. По ее-то мнению, очень мало есть таких качеств, если вообще есть, чтобы перевесили смекалистость.

Перерыв безуспешно весь город и отказав множеству назойливых саквояжников, она решила наконец принять предложение Томми и пригласить Хью Элсинга. На войне это был форменный сорвиголова, офицер отчаянной храбрости и находчивости, но два тяжелых ранения и четыре года боев, похоже, выпили из него все соки, истощили всю его изобретательность и оставили перед лицом сурового мира маленького потерянного ребенка. Он таскался по городу со своими дровишками и смотрел на людей глазами брошенной собаки; определенно это был не тот тип мужчины, которого Скарлетт надеялась заполучить.

«Тупица, – думала она про него. – Он же ничего не смыслит в бизнесе! Держу пари, он два и два сложить не сумеет. И сомневаюсь, что когда-нибудь научится. Ну ладно, по крайней мере, он честный и не станет меня надувать».

Собственной честностью Скарлетт в те дни пользовалась редко; но чем меньше она ценила это качество в себе, тем выше начинала ценить его в других.

«Жаль, что Джонни Галлегер завязан на этих строительных работах с Томми, – размышляла Скарлетт. – А мне как раз нужен мужчина такого типа. Он крепкий, как гвоздь, и скользкий, как змея. Был бы и честен, если бы честность хорошо оплачивалась. Я понимаю его, он понимает меня, мы бы отлично сработались. Может быть, мне удастся переманить его, когда они закончат с отелем. А до того придется мне положиться на мистера Джонсона и на Хью. Если назначить Хью на новую лесопилку, а мистера Джонсона оставить на старой, то я смогу побыть в городе и проследить за торговлей, а они там пусть управляются с разделкой. Пока у меня не появится Джонни, я рискую, что мистер Джонсон будет меня грабить, если я все время буду торчать в городе. Вот если бы он не был вором! Думаю, надо построить дровяной склад на половине той площадки, что оставил мне Чарлз. А на другой – салун. Если бы Фрэнк не блажил так по этому поводу! Ну, я все равно построю этот салун, вот только накоплю достаточно денег про запас, и не важно, как он это воспримет. Хоть бы он не был таким чувствительным! О господи, и надо же так получиться, что я как раз в это время жду ребенка! Еще немного, и я стану такой коровой, что не смогу выходить из дому. Господи, если бы я не была беременна! И боже мой, если бы треклятые янки оставили меня в покое! Если бы…»

Если бы! Если бы! Если бы! В жизни так много этих «если», и никакой уверенности ни в чем, никакого ощущения безопасности, постоянный страх потерять все и снова гибнуть от холода и голода.

Правда, Фрэнк зарабатывает сейчас чуть больше, но он же вечно мается какой-нибудь простудой и вынужден по нескольку дней проводить в постели. А вдруг он превратится в инвалида? Нет, не может она себе позволить слишком рассчитывать на Фрэнка. Нельзя ей рассчитывать ни на что и ни на кого, кроме как на себя. А зарабатывает она – кот наплакал! А что делать, если нагрянут янки и все у нее отберут? Вот опять: если, если, если…

Половину своих доходов она отправляла в «Тару», Уиллу, часть отдавала Ретту в счет погашения ссуды, остальное прикапливала. И не было на свете такого скряги, который пересчитывал бы свое золото чаще и трясся бы над ним сильнее, чем она. Скарлетт не вкладывала деньги в банк: а вдруг он прогорит или янки конфискуют. Поэтому все, что можно, она носила при себе, набивая в корсет, и прятала небольшие пачки повсюду в доме: в щели неплотной кирпичной кладки камина, в своей сумке среди всяких мелочей, между страницами Библии… Бежали недели, и вспышки ее крутого нрава делались все чаще и жестче, потому что каждый припасенный доллар мог стать просто еще одним долларом, который она потеряет, если разразится катастрофа. Фрэнк, Питти, слуги – все они сносили ее вспышки с раздражающей, с ума сводящей добротой, списывая ее дурное расположение духа на беременность и совершенно не понимая истинной причины. Фрэнк знал, что беременным следует во всем потакать, поэтому убрал подальше свою гордость и больше ни слова не говорил относительно того, что она, будучи в положении, управляет лесопилками и носится по городу, как ни одна леди себе не позволяет. Он смущался, стыдился ее поведения, однако, по его прикидкам, терпеть оставалось совсем недолго. Вот появится беби, и она снова станет милой и женственной, опять будет той нежной девушкой, за которой он ухаживал. А пока что, вопреки всем его стараниям умиротворить ее, она продолжала впадать в раж, и ему даже казалось порой, что она ведет себя как одержимая.

И никому не дано было понять, что же на самом деле владеет ею, чем она одержима и почему похожа на сумасшедшую. А двигало ею страстное желание привести в порядок свои дела до того, как ей нельзя будет выходить за дверь, и запасти как можно больше денег на случай, если опять на нее обрушится всемирный потоп, возвести повыше дамбу из наличности против прилива ненависти янки. Деньги – вот чем были поглощены все ее мысли в то время. Если она и думала о ребенке, то не иначе как с глухим раздражением: до чего же он не ко времени!

Да, смерть, налоги и роды – это всегда не ко времени!

Когда Скарлетт только начала заниматься лесопилкой, вся Атланта была в шоке, но с течением времени в городе поняли, что для этой женщины ограничений просто не существует. Как она торгуется, какая у нее хватка – это ж натуральный скандал! Особенно если вспомнить, что ее бедная матушка была урожденная Робийяр… А ее манера разъезжать по улицам, когда всем известно, что она беременна, – это вообще верх неприличия. Ни одна белая женщина не показывается из дому с первого момента, как только у нее появляется подозрение насчет будущего ребенка. Даже негритянки, почти все, считают это для себя недопустимым. Миссис Мерривезер гневно заявила, что при таком образе жизни от Скарлетт вполне можно ожидать, что она и родит где-нибудь посреди шумной улицы.

Но все эти толки были так, чепухой по сравнению с новой волной сплетен, от которых загудел весь город. Скарлетт не только торгует с янки, но и всем своим видом показывает, что ей это нравится!

Миссис Мерривезер и многие другие дамы имели дело с переселенцами-северянами, но разница состояла в том, что самим дамам это не нравилось, и все ясно видели, что им это не нравится. А вот Скарлетт нравилось, во всяком случае, создавалось такое впечатление, а это было столь же скверно. Она дошла даже до того, что пила чай с женами офицеров янки в их домах! Фактически она теперь обязана пригласить их к себе, и в городе полагали, что она так бы и поступила, если б не Фрэнк и Питти.

Скарлетт знала, что все о ней судачат, но не придавала этому значения, просто не позволяла себе волноваться еще и по такому поводу. Она по-прежнему ненавидела янки, причем столь же неистово, как в тот день, когда они собирались поджечь «Тару», но умела свою ненависть не демонстрировать. Ей было понятно: раз она решила делать деньги, то придется выкачивать их из янки, а улыбки и любезные речи – вернейший путь к их кошелькам, то есть способ привести их бизнес к своей лесопилке.

Наступит день, она станет богатой, и ее состояние будет укрыто в надежном месте, так чтобы янки до него не дотянулись, – вот тогда она скажет им все, что о них думает, – о презренных, ненавистных, отвратительных янки. И с какой радостью! Но до той поры простой здравый смысл велит нормально с ними сосуществовать. А если это и лицемерие, то пусть Атланта выходит из себя, на здоровье.

Она обнаружила, что заводить друзей среди офицеров янки так же легко, как стрелять в птиц на земле. Это были одинокие изгнанники в чужой, враждебной стране, многие изголодались по культурному женскому обществу – ведь в этом городе респектабельные дамы, встречаясь с ними на улице, подбирали юбки и делали такую мину, будто еле удерживаются от желания сплюнуть. Любезные же слова для них находили только проститутки и негритянки. Но Скарлетт явно была леди, причем родовитая леди, хоть она и работала, и завоеватели таяли и трепетали от ее мимолетной улыбки и доброжелательного света в зеленых глазах.

Порой, когда она сидела в своем кабриолете и разговаривала с ними, играя своими ямочками, всегдашняя неприязнь вдруг поднималась в ней с такой силой, что трудно было не послать их всех к черту. Но она обуздывала себя и вскоре нашла, что вертеть мужчинами янки ничуть не сложнее, чем обводить вокруг пальца джентльменов-южан. Только этот маневр из игры превратился в жесткий бизнес. Роль, которую она себе назначила, была такова: утонченная, милая леди-южанка в нужде. Со своими жертвами она обходилась с величественной сдержанностью – чтобы сохранить дистанцию, и тем не менее во всем ее облике сквозило такое изящество, что у офицеров янки оставалось неизменно теплое воспоминание о миссис Кеннеди.

Эта теплота оказалась чувством весьма выгодным, как и рассчитывала Скарлетт. Многие офицеры гарнизона, не зная, как долго им стоять еще в Атланте, посылали за своими женами и семьями. Отели и пансионы были переполнены, приходилось строиться, и они были рады покупать материалы у элегантной миссис Кеннеди, которая обращалась с ними любезнее, чем кто-либо другой в этом городе. И нувориши саквояжники, и переметнувшиеся к янки южане, возводя отели, магазины и прекрасные особняки, тоже предпочитали вести дела с этой приятной дамой, а не с бывшими солдатами Конфедерации, которые, конечно, были учтивы, но от их формальной учтивости веяло таким холодом, что уж лучше бы, наверное, открыто высказанная ненависть.

И вот, благодаря своей красоте и привлекательности, а также умении казаться, когда нужно, совершенно беспомощной и одновременно отчаянно храброй, Скарлетт добилась того, что они с удовольствием стали покровительствовать ее предприятию, а заодно и лавке Фрэнка, пребывая в уверенности, что таким образом помогают отважной маленькой женщине, не имеющей иной поддержки, кроме слабосильного мужа. А она, наблюдая подъем своего бизнеса, чувствовала, что обеспечивает не только сегодняшний день – деньгами янки, но завтрашний – друзьями среди янки.

Поддерживать связи с офицерами янки на желаемом уровне оказалось легче, чем она ожидала, поскольку они все, похоже, испытывали благоговейный трепет перед дамами Юга; но Скарлетт вскоре обнаружила, что их жены являют собой проблему, которой она не предвидела. Контактов с этими женщинами она не искала, наоборот, была бы рада уклониться, да не могла. Офицерские жены преисполнились решимости перезнакомиться с нею. Они питали жадное любопытство к Югу вообще и к южанкам в частности, а Скарлетт – это просто находка, счастливый случай, чтобы их неуемное любопытство удовлетворить. Остальные дамы Атланты не желали иметь с ними ничего общего и даже в церкви отказывались раскланиваться. Поэтому, когда дела привели Скарлетт к их домам, это было как ответ на молитву. Если Скарлетт останавливала свой кабриолет перед домом янки, чтобы переговорить с мужчиной из этого дома относительно опор, гонта и дранки, то жена его выходила тоже, вступала в беседу и настойчиво приглашала зайти на чашечку чая. Мысль об этом вызывала у Скарлетт отвращение, но отказывалась она редко, так как не хотела упускать возможность тактично намекнуть хозяевам, чтобы делали покупки в лавке у Фрэнка. Правда, ее самообладание не раз подвергалось суровому испытанию из-за вопросов личного характера, которые они не стеснялись задавать, а также из-за их самодовольно-снисходительного взгляда «сверху вниз», которым они смотрели на обычаи и порядки Юга.

Воспринимая «Хижину дяди Тома» как откровение, как второй после Библии Апокалипсис, все северянки непременно хотели знать о собаках-ищейках, которых держит каждый южанин, чтобы выслеживать и отлавливать своих беглых рабов. Они поверить не могли, когда Скарлетт говорила им, что за всю жизнь видела ищейку всего лишь раз, да и то это был средних размеров добрейший пес, а вовсе не свирепая громадина типа мастиффа. Они хотели знать про жуткие орудия, которыми плантаторы выжигали клеймо на лицах рабов, и про плетки-девятихвостки, которыми забивали их до смерти. Расспрашивали с нездоровым интересом, проявляя, на взгляд Скарлетт, совершенно отвратительную невоспитанность, о сожительстве белых хозяев с черными наложницами. Особенно возмутительно это звучало теперь, если учесть, какое огромное количество детишек-мулатов появилось в Атланте после того, как здесь обосновались солдаты янки.

Любая другая жительница Атланты впала бы в бешенство, слушая бредни таких фантастических невежд, но Скарлетт научилась себя контролировать. Кроме того, ей помогало то обстоятельство, что они вызывали в ней скорее презрение, чем гнев. В конце концов, это же янки, чего еще от них ждать. Поэтому их бездумные речи, оскорбительные для ее штата, ее земляков и их нравственности, скользили по ней, не задевая глубоко, – она лишь презрительно фыркала про себя, прикрываясь привычной улыбкой. Так было до одного случая, который вывел ее из себя и ясно показал ей – если ей еще нужно было что-то показывать, – как глубока пропасть между Севером и Югом и что навести мост через нее – дело невыполнимое.

Однажды, ближе к вечеру, возвращаясь к себе с дядей Питером, они проезжали мимо одного дома, где теснились сразу три семьи офицеров; они строили собственное жилье из материалов с лесопилки Скарлетт. Жены, все втроем, стояли на дорожке, поджидая, когда коляска подъедет ближе, и разом замахали руками, призывая их остановиться. Выйдя со двора на каретный камень, они приветствовали ее резкими голосами, от которых у нее всегда возникало чувство, что многое можно было простить янки, но не этот их выговор.

– Вот именно вас я и хотела видеть, миссис Кеннеди, – сказала высокая сухощавая женщина из Мэна. – Мне нужна кое-какая информация об этом забытом богом месте.

Скарлетт проглотила обиду за Атланту и надела самую приветливую из своих улыбок:

– И что же я могу сообщить вам?

– Моя нянька, Бриджет, уехала на Север. Сказала, не может больше ни дня оставаться среди «найгеров», как она их именует. А дети меня просто с ума сведут! Говорите же скорей, куда мне пойти, где достать новую няньку. Я не знаю, к кому обратиться.

– Ну, это будет нетрудно, – засмеялась Скарлетт. – Если вам удастся найти чернокожую, только что из сельских мест, не испорченную этим вольным Бюро, у вас будет отличная служанка, лучше и желать нельзя. Просто постойте здесь, у своей калитки, и поспрашивайте негритянок, что проходят мимо, и я уверена…

Три женщины разразились негодующими криками.

– Бог ты мой, вы что же, думаете, я доверю своих малюток какой-то черномазой?! – вопила женщина из Мэна. – Мне нужна хорошая ирландская девушка!

– Боюсь, в Атланте вам не найти ирландской прислуги, – ответила Скарлетт с заметным холодком в голосе. – Лично я вообще не встречала белых слуг, и мне, в моем доме такие не нужны. Уверяю вас, – тут она не удержалась от сарказма, – черные не каннибалы и вполне оправдывают доверие.

– Боже сохрани! Черным в моем доме не бывать никогда! Ну и мысли у вас!

– Черные?! За ними нужен глаз да глаз! А уж чтобы детишек своих отдать в их руки…

Скарлетт подумала о добрых узловатых руках Мамми, натруженных за годы служения Эллен, потом ей самой, Уэйду. Что ведомо этим чужакам о черных руках? Как эти руки умеют приласкать и утешить, как безошибочно знают, когда тебя погладить, похлопать, прижать к себе?

У Скарлетт вырвался сухой смешок.

– Странно, что вы испытываете подобные чувства: ведь вы сами их освободили.

– Только не я, милочка! – засмеялась женщина из Мэна. – До прошлого месяца, пока не перебралась на Юг, я вообще не видела ни одного ниггера, хорошо бы и впредь никогда их не видеть. У меня от них мурашки. Никому из них не доверилась бы…

В какой-то момент до Скарлетт дошло, что дядя Питер сидит неестественно прямо, тяжело вздыхает и смотрит, не отводя глаз, на лошадиные уши. А тут еще эта, из Мэна, ни с того ни с сего принялась вдруг хохотать и указывать на него пальцем своим соседкам:

– Нет, вы только взгляните на этого старого ниггера! Сидит, раздулся, как жаба! – Она захихикала: – Готова поспорить, это ваш любимец, старая собачонка, ведь так? Вы, южане, не знаете, как надо обращаться с ниггерами. Вы их избаловали, испортили вконец.

Питер вздохнул с присвистом и возмущенно вздернул брови, но смотрел по-прежнему прямо перед собой. Никогда, за всю его жизнь, ни один белый не называл его ниггером. Другие негры – да, бывало. Но белые – ни разу. А уж сказать, что он не заслуживает доверия, и обозвать старой собачонкой – его, Питера, многие годы бывшего опорой семьи Гамильтон!..

Скарлетт даже не увидела – скорее почувствовала, как затрясся от уязвленной гордости черный подбородок, и ее накрыло волной убийственной ярости. До сих пор она со спокойным презрением слушала их болтовню – как низко ставили они армию конфедератов, как чернили Джеффа Дэвиса и обвиняли южан в жестоком обращении с рабами. Если ей было выгодно, она сносила слова, оскорбительные для собственной честности и целомудрия. Но сейчас эти женщины своими глупыми замечаниями больно ранили преданного черного старика – и она полыхнула, как порох от спички. Она смотрела на большой седельный пистолет, заткнутый за пояс Питера, и руки чесались взять его. Они того заслужили, эти наглые, невежественные, надменные завоеватели. Но она только стиснула зубы, так что на скулах выступили бугры, и постаралась утихомириться. Время еще не пришло, говорила она себе, нельзя пока сказать янки, что она о них думает. Но день настанет, да. Ей-богу, настанет! Но пока еще нет.

– Дядя Питер – член нашей семьи, – выговорила она дрожащим голосом. – Всего доброго. Трогай, Питер.

Питер стегнул лошадь, да так неожиданно, что она скакнула вперед, коляска заколыхалась дальше по улице, а Скарлетт услышала непереносимый акцент женщины из Мэна:

– Из ее семьи? То есть родственник, что ли? Неужели она это имела в виду? Он ведь чернее некуда.

– Бог покарает их. Таким не место на земле! Если у меня когда-нибудь наберется достаточно денег, я плюну им всем прямо в лицо! Я сделаю…

Она искоса бросила взгляд на Питера и увидела, что у него по носу струится слеза. От мгновенного порыва нежности и горя за его унижение у нее все сжалось внутри, и в глазах тоже защипало. Это ведь как если бы кто-то поступил бессмысленно грубо и жестоко с ребенком. Эти женщины больно ранили дядю Питера – человека, который прошел всю Мексиканскую войну со старым полковником Гамильтоном и держал его на своих руках до самой смерти; Питера, который поднял и вырастил Мелли с Чарлзом и все время заботился о никчемной, глупенькой Питтипэт, потащился с ней, когда ей приспичило бежать, а после капитуляции раздобыл где-то лошадь и привез ее обратно из Мейкона через разоренную войной страну. А они еще говорят, что не доверились бы ниггерам!

– Питер, – начала Скарлетт и запнулась, положив ладонь на его тонкую руку. – Мне стыдно, что ты плачешь. Ну, что тебя волнует? Подумаешь, какие-то чертовы янки!

– Они говорили прямо при мне, как будто я мул какой бессмысленный… Как будто я африканец и где уж мне понять, о чем они там. – Сказав это, Питер шмыгнул носом с устрашающим звуком. – Они меня ниггером обозвали, а меня еще никто из белых так не называл, и старой собачонкой тоже, и сказали, черным нельзя доверять! Мне – нельзя доверять! А когда старый полковник умирал, он мне чего сказал? Он сказал: «Ты, Питер, будешь ходить за моими детьми. И присмотри за молодой мисс Питтипэт, говорит, она ить прыгать горазда, что твой кузнечик, и мозгов у ей столько же». И я все сделал, я заботился, чтоб ей было хорошо, уж вона сколько годов…

– Один только архангел Гавриил сумел бы лучше, – проговорила Скарлетт утешительно. – Мы просто не смогли бы жить без тебя.

– Да, мэм, благодарствую, мэм, я-то это знаю, и вы знаете, а вот эти люди, янки, они не знают и знать не желают. И как так вышло, что они влезли в наши дела, мисс Скарлетт? Они же не понимают нас, канфидратов.

Скарлетт смолчала: она все еще пылала злостью, не выплеснутой в лицо этим янки. Дальше эти двое ехали в молчании. Питер шмыгать носом прекратил, зато нижняя губа у него постепенно стала выпячиваться, пока не достигла тревожной величины. По мере того как утихала первая боль, в душе его разрасталось негодование.

А Скарлетт размышляла о том, какой все-таки странный народ эти янки, будь они прокляты. Эти женщины, кажется, думают, что раз дядя Питер черный, то у него и ушей нет, и он не слышит, что они говорят, и восприимчивость у него не такая, как у них самих, и он не чувствует боли. Им невдомек, что с неграми следует обращаться мягко, как с детьми: направлять их, хвалить, баловать, бранить. Негров они не понимают, как и связей, существовавших между неграми и их бывшими хозяевами. Не понимают – и все же затеяли войну за их освобождение. Хорошо, освободили, но теперь не хотят иметь с ними ничего общего, вообще не знают, что с ними делать, разве что терроризировать ими белых южан. Не любят, не понимают, не доверяют – и все равно кричат на всех углах, что южане не умеют обращаться с неграми.

Не доверять черному! Скарлетт доверяла им гораздо больше, чем многим белым, и уж определенно больше, чем любому янки. В них есть преданность, неутомимость и любовь, а этого не сломить никакой силой и никакими деньгами не купить. Скарлетт думала о горстке верных людей, что остались в «Таре» под угрозой вторжения янки, хотя вполне могли сбежать или присоединиться к войскам и жить себе припеваючи. Но они остались. Скарлетт вспомнила о Дилси, надрывавшейся рядом с ней на хлопковом поле, о Порке, который с риском для жизни шарил по окрестным курятникам, чтобы семейству было что есть, о Мамми, прикатившей вместе с ней в Атланту, чтобы уберечь от неверного шага. Подумала о своих соседях – их слуги тоже остались верны своим белым владельцам; они защищали своих хозяек, пока мужчины были на фронте, делили с ними участь беженцев среди ужасов войны, выхаживали раненых, хоронили погибших, утешали скорбящих, работали, просили, воровали, лишь бы стол не стоял пустой. И даже теперь, когда Бюро освобожденных обещало им манну небесную, они стойко держались своих белых семейств, а работы на них свалилось куда больше, чем во времена рабства. Но янки не понимают таких вещей и никогда не поймут.

– А все-таки они сделали тебя свободным, – произнесла она вслух.

– Нет, мэм! Они меня свободным не делали. Я бы такого не допустил, чтобы всякая шантрапа лезла в мою свободу, – заявил разгневанный Питер. – Я все равно принадлежу мисс Питти, а когда помру, она положит меня на кладбище семьи Гамильтон, к которой я отношусь… Моя мисс в обморок упадет, когда я ей расскажу, как вы позволяли этим янки оскорблять меня.

– Ничего я им не позволяла! – крикнула пораженная Скарлетт.

– Нет, вы позволяли, мисс Скарлетт, – сказал Питер и оттопырил губу еще больше. – А дело-то в чем? Ни вам, ни мне незачем было связываться с этими янки, тогда бы они и не обзывались. Если бы вы не стали с ними разговоры разговаривать, то и у них не было бы возможности обойтись со мной как с мулом или вроде как с африканцем. А вы за меня даже и не заступились.

– Я заступилась! – Скарлетт была уязвлена. – Разве я не сказала им, что ты член нашей семьи?

– Это не заступничество. Это просто факт, – упрямился Питер. – Мисс Скарлетт, вы не должны иметь никаких дел с янки, вообще – чтобы дорожки ваши не пересекались. Ни одна леди так себя не ведет. А мисс Питти об такую шваль даже туфельки свои махонькие вытирать побрезгует. И ей очень будет не по нраву, как узнает, что они про меня говорили.

Критическое отношение со стороны Питера задело ее больнее, чем все то, что говорили Фрэнк, Питти и соседи. И такое зло ее взяло, что захотелось схватить старика в охапку и трясти, пока беззубые его десны не заклацают. Питер сказал правду, но ей было крайне неприятно слышать ее от негра, причем родного, можно сказать, негра, своего, фамильного. Упасть во мнении кого-то из своих слуг – это для южанина самое большое унижение.

– «Старая собачонка»! – бурчал Питер. – Я так думаю, мисс Питти после этого не захочет, чтобы я возил вас. Так-то, мэм!

– Тетя Питти захочет, чтобы ты и дальше возил меня, – резко оборвала его Скарлетт. – И хватит об этом!

– У меня скоро болячка в заду будет, – сумрачно пожаловался Питер. – У меня вот сей момент так в спину вступило, даже распрямиться не могу. Моя мисс не захочет, чтобы я ездил, пока спину так ломит… Мисс Скарлетт, это все не к добру, чтобы вас высоко ставили янки и всякая белая шантрапа, когда свои же люди вас не одобряют.

Это была точнейшая характеристика ситуации, более метко и не скажешь, Скарлетт просто опешила. Да, завоеватели относятся к ней одобрительно, зато семья и соседи – нет. Все, что говорят о ней в городе, было ей известно. Но теперь даже Питер зашел в своем неодобрении так далеко, что уже не желает показываться с ней на людях. Это последняя капля.

До сих пор ее не заботило общественное мнение, она относилась к таким вещам равнодушно и чуть презрительно. От слов же Питера ей стало ужасно не по себе, душу жгла обида, она вынуждена занять оборонительную позицию, ей надо оправдываться! И внезапно она воспылала к своим соседям острой неприязнью, столь же сильной, как к янки.

«С какой стати они лезут в мои дела! – кипятилась Скарлетт. – Они, должно быть, думают, что мне нравится общаться с янки и работать как последний негр в поле. Вот они и усложняют мне работу. Но меня не волнует, что они думают. Не бывать тому, чтобы я из-за них переживала. Сейчас я не могу себе этого позволить. Но когда-нибудь, когда-нибудь…»

О, это «когда-нибудь»! Когда спокойствие и безопасность снова вернутся в ее мир, вот тогда она сможет сидеть сложа ручки. Тогда она станет гранд-дамой, какой была Эллен. Она будет беспомощной и всеми оберегаемой, как и положено леди. И тогда уж всякий ее одобрит. О, какой знатной, какой величавой она станет, когда у нее опять будут деньги! Тогда отчего ж не позволить себе быть доброй, любезной и благородной, как Эллен; можно предаваться мыслям о других людях, печься о соблюдении правил приличия. Она перестанет денно и нощно сходить с ума от страха, и жизнь потечет по обычному руслу – приятная, спокойная, неспешная. Появится время играть с детьми, слушать их уроки… И будут долгие теплые закаты, когда дамы заглядывают с визитами, а она, посреди шуршащей тафты нижних юбок и ритмичного сухого шелеста вееров из пальметто, сервирует чай с изысканными сандвичами и пирожными, и так, в праздных сплетнях, ленивой беседе идет час за часом… Она будет ласкова с невезучими страдальцами, будет собирать корзинки для бедных, разливать суп и кисель для больных, возить менее удачливых на прогулку в своей прекрасной карете – подышать свежим воздухом… Она будет истинной южной леди, какой была ее мать. Вот тогда все полюбят ее, как любили Эллен, все заговорят о ее самоотверженности и станут именовать ее Леди Щедрость.

Удовольствие от подобных размышлений о будущем не омрачалось осознанием того, что на самом деле она не имеет ни малейшей склонности к самоотречению, милосердию и проявлениям доброты. Все, чего она хотела, – это репутацию человека, обладающего такими душевными качествами. Но склад ума у нее был другой, она мыслила широко и масштабно, сети раскидывала с крупной и грубой ячеей – где уж там отфильтровать такое мелкое различие. Достаточно и того, что когда-нибудь, в один прекрасный день, когда у нее снова появятся деньги, все будут относиться к ней с большим одобрением.

Когда-нибудь! Но не теперь. Не теперь, и пусть о ней говорят что угодно. Нет, пока еще не время становиться гранд-дамой.

Питер как в воду смотрел. Тетя Питти действительно упала в обморок, а ломота у него в спине за ночь усилилась до такой степени, что он, наверное, уже никогда не сможет править лошадью. Вследствие чего Скарлетт стала ездить одна, и мозоли, начавшие сходить у нее с ладоней, опять вернулись на привычные места.

Так и пролетела весна, холодные апрельские дожди сменились благодатным теплом зеленого мая. Время было плотно забито работой и беспокойством, как бы не помешала ей все более заметная беременность. Старые друзья стали к ней прохладнее, а семья – наоборот, изощрялась в стараниях ей угодить и сводила с ума совершенной слепотой к тому, что ею движет. В эти тревожные, напряженные дни в ее окружении был только один надежный, все понимающий человек – и этим человеком был Ретт Батлер. Странно, что изо всех людей именно он предстал в таком свете – он, непостоянный, как ртуть, и порочный, как демон из преисподней. Но он давал ей поддержку и сочувствие – нечто такое, чего она не получала больше ни от кого и уж никак не ожидала от него.

Ретт довольно часто исчезал из города, ездил по своим таинственным делам в Новый Орлеан. Он никогда ничего не объяснял, но Скарлетт определенно чувствовала – и не без ревности, – что отлучки эти связаны с женщиной. Или с женщинами. После того как дядя Питер отказался возить ее, интервалы между исчезновениями Ретта стали гораздо продолжительнее.

В городе он в основном проводил время за картами в заведении «Веселая девчонка из салуна» или проворачивал какие-то свои денежные делишки с богатыми янки и саквояжниками в баре у Красотки Уотлинг, чем вызывал у местных жителей сильнейшее отвращение – в их глазах он был даже хуже, чем эти его дружки. Домой к Скарлетт он больше не наведывался, щадя, вероятно, чувства Фрэнка и Питти, которые сочли бы мужской визит в такое время грубейшим нарушением приличий: как можно, если в доме женщина в интересном положении! Но вне дома он случайно попадался на ее пути чуть не каждый день. Вот едет она глухим проселком, и откуда ни возьмись – он. Подскачет к коляске, натянет поводья и заведет разговор. А то привяжет коня к задку кабриолета, усядется рядом с ней и возит ее, куда ей нужно. В те дни она быстро уставала – быстрее, чем хотела бы признаться, а потому всегда в душе была благодарна, что он берет вожжи. Обычно он оставлял ее до того, как въехать в город, но вся Атланта знала об их встречах, а сплетники получили возможность добавить кое-что новенькое к длинному перечню попранных ею приличий.

Порой она задумывалась: а правда ли, что эти их встречи – чистое совпадение? Они становились все чаще по мере того, как проходили недели, а в городе росла напряженность из-за негритянских выходок. Но зачем бы ему высматривать, выискивать ее вне дома именно теперь, когда она выглядит хуже некуда? Уж конечно, он больше не имеет на нее никаких видов – если вообще имел когда-то, что начинало ей казаться сомнительным. Он давным-давно не вспоминает даже в шутку о кошмарной сцене, разыгравшейся между ними в тюрьме. Не заговаривает об Эшли и ее любви к нему, не отпускает реплик дурного тона, из коих можно было бы заключить, что он ее «домогается».

Рассудив, что лучше не будить спящую собаку, Скарлетт не стала просить у него объяснений столь частым встречам. А под конец и вовсе решила, что он подстерегает ее в этих одиноких разъездах единственно ради приятного общения, от нечего делать: ведь в Атланте у него практически нет друзей среди достойных людей и занять себя, кроме игры, нечем.

Да и не все ли равно, какие там у него резоны, если его общество всегда бывало так кстати! Он выслушивал ее стоны по поводу потерянных заказчиков и недобросовестных должников, жалобы на вороватого мистера Джонсона и недотепу Хью. Он аплодировал ее победам, тогда как Фрэнк просто улыбался снисходительно, а Питти причитала с ошеломленным видом: «Господи спаси!» Скарлетт была уверена, что Ретт выводит на нее новых заказчиков, поскольку знается со всеми богатыми янки и саквояжниками, но сам он свою для нее полезность неизменно отрицал. Она отлично знала, что он собой представляет, и совершенно ему не доверяла, но всякий раз, как он появлялся на вороном коне из-за поворота тенистой дороги, у нее повышалось настроение – просто от удовольствия видеть эту картину. Когда он поднимался в коляску и забирал у нее вожжи, роняя небрежно что-нибудь дерзкое, ей становилось весело, она вновь чувствовала себя юной и привлекательной, несмотря на все заботы и растущие телеса. С ним можно было говорить о чем угодно, не утруждаясь сокрытием своих подлинных мотивов и свободно высказывая свое мнение. Она ничего не замалчивала, не обходила стороной, как делала с Фрэнком – да и с Эшли, если уж быть откровенной перед собой. Разумеется, в беседах с Эшли существовало много запретных тем, коих следовало избегать, дабы не задеть чести; но эти умолчания действовали угнетающе и на все остальное, о чем позволительно говорить вслух. Иметь такого друга, как Ретт, оказалось очень удобно – раз уж он по какой-то своей непостижимой причине решил держаться с ней паинькой. Да, очень удобно и утешительно: ведь у нее в те дни было совсем мало друзей.

– Вот скажите мне, Ретт, – заговорила она наступательным тоном, вскоре после ультиматума дяди Питера, – почему в этом городе люди так подло ко мне относятся и постоянно обо мне судачат? Еще вопрос, о ком говорят хуже – обо мне или о саквояжниках! Я веду свой собственный бизнес, никому ничего дурного не делаю, а…

– Если вы ничего дурного и не сделали, то просто потому, что случая подходящего не было, и очень может быть, что люди смутно это чувствуют.

– Ох, да будьте же серьезным! Они меня бесят. Ну, что я такого сделала? Я только стараюсь заработать немного денег, вот и все.

– Вы стали другой, вы стали отличаться от остальных женщин – вот что вы сделали. Причем добились кое-каких успехов. А я уже говорил вам ранее, что в любом обществе это сочтут непростительным грехом. Отличаться от остальных – значит быть ими проклинаемой. Это так, Скарлетт. Да сам факт, что вам что-то удалось с вашей лесопилкой, есть оскорбление каждому мужчине, который не преуспел. Запомните: место благовоспитанной женщины – у себя дома, а об этом деловитом и грубом мире ей не следует знать ничего.

– Ах, если б я сидела дома, у меня бы скоро не осталось дома, где сидеть.

– Вывод: вам следовало бы умирать с голоду чинно и благородно, не теряя гордости.

– Че-пу-ха! Посмотрите на миссис Мерривезер, она печет пироги для янки, а это хуже, чем управлять лесопилкой. Или вот миссис Элсинг – она взялась шить и держит жильцов. А Фанни малюет по фарфору какую-то жуть, никому не нужно, но все покупают, чтобы помочь бедняжке.

– Вы упускаете суть, моя крошка. Они успеха не добились, то есть никак не задели своих мужчин с этой их жгучей южной гордыней. И мужчины спокойно могут говорить про них: «Бедные, милые глупышки, как же они стараются! Ладно, пусть думают, что от них есть помощь, я не стану их разочаровывать». Помимо всего прочего, упомянутые вами леди вовсе не в восторге от того, что им приходится работать. Они всем дают понять, что занимаются этим лишь до поры до времени, пока не появится некий мужчина, чтобы освободить их от тягот, непосильных для женских плеч. И всем их жалко. А с вами другой оборот. Ведь предельно ясно, что вы именно любите свою работу, и столь же очевидно, что никаким мужчинам не дозволено будет лезть в ваш бизнес. Вот почему никто и не испытывает жалости к вам. Атланта никогда вам такого не простит. Пожалеть человека – какое все же приятное ощущение!

– Хорошо бы вы хоть изредка бывали серьезным.

– Вы не слыхали восточную поговорку: «Собака лает, а караван идет»? Вот и пусть себе лают, Скарлетт. Вряд ли что-нибудь остановит ваш караван.

– Но что им за дело, если я заработаю немного денег, почему они должны быть против?

– Да не бывает так, чтобы сразу все. Или – или, только так, Скарлетт. Или вы делаете деньги в нынешней своей, никак не подходящей для леди манере и всюду натыкаетесь на острые локти, или живете в благородной бедности и имеете уйму друзей. Вы сами выбирали.

– Я не хочу и не стану жить в бедности, – быстро откликнулась она. – Но… ведь это правильный выбор, разве нет?

– Если больше всего вы хотите именно денег.

– Да, я хочу денег. Больше всего на свете.

– Тогда вы сделали единственно возможный выбор. Но с этим связана расплата. Впрочем, за все, чего ты добиваешься, нужно платить. В данном случае расплата – одиночество.

Она примолкла. А ведь это правда. Если подумать хорошенько, она всегда была немного одинока – одинока в смысле отсутствия подруг. Во время войны, если нападала тоска зеленая, нужно было ехать к Эллен. А после смерти Эллен рядом всегда была Мелани, но их ничто не объединяло, кроме тяжелого труда в «Таре». А теперь и вовсе никого, тетя Питти не в счет, она вообще не имеет представления о жизни, для нее весь мир ограничивается тесным кружком сплетниц.

– Мне кажется… – колеблясь, начала Скарлетт, – мне кажется, я всю жизнь была одинока, если иметь в виду женщин. И работа моя здесь ни при чем – что женщины Атланты меня невзлюбили. Просто я им не нравлюсь, вот и все. Меня вообще ни одна женщина не любила, кроме матери. Даже сестры. Не понимаю почему, но даже до войны еще, до того как я вышла замуж за Чарлза, дамы все время смотрели на меня неодобрительно, что бы я ни делала…

– Вы забываете о миссис Уилкс, – вставил Ретт, злорадно блеснув глазами. – Она всегда одобряла вас, целиком и полностью. Смею думать, она одобрила бы все, что вы делаете, разве только не убийство.

«А вот и одобрила. И убийство тоже», – подумала Скарлетт и презрительно усмехнулась. А вслух сказала несколько уныло:

– Ну, Мелли! Уж конечно, мне не делает чести, что единственная женщина, которая меня одобряет, – это Мелани, с ее-то куриными мозгами. Да если б она хоть чуточку соображала…

Тут Скарлетт смешалась.

– Если б она хоть чуточку соображала, до нее бы кое-что дошло, и этого она не могла бы одобрить, – докончил Ретт. – Впрочем, вам известно об этом лучше, чем мне, не сомневаюсь.

– Да провалиться вам с вашей памятью и дурными манерами!

– Вашу неоправданную грубость я обхожу молчанием, как она того и заслуживает, и возвращаюсь к нашей предыдущей теме. Сосредоточьтесь на этом. Если вы отличаетесь от других, вы будете в изоляции – и не только со стороны ваших сверстников, но и со стороны поколения ваших родителей, а также и детей. Они вас никогда не поймут, их будет шокировать любой ваш поступок. Но вот предки ваши, вероятно, гордились бы вами и приговаривали: «Ну, кремень! Характером вся в меня». А внуки ваши станут вздыхать завистливо: «Наверняка давала жару наша бабулька, старая распутница!» – и будут стараться походить на вас.

Скарлетт развеселилась:

– Не в бровь, а в глаз! Удивительно, как у вас иногда точно получается. Пожалуйста: вот моя бабушка Робийяр. Когда я была маленькая и непослушная, Мамми ставила ее мне в пример, как недостижимый идеал. Бабушка была холодна как льдинка и очень строга в отношении манер, как своих собственных, так и всех окружающих. А между тем она трижды выходила замуж, из-за нее сколько-то раз дрались на дуэлях, она румянилась, носила платья с шокирующе глубоким вырезом и ни… э-э… м-м-м… не слишком много под платьем.

– И вы восхищались ею до дрожи, при всех попытках стать похожей на мать. А у меня дед по линии Батлеров был пират.

– Да что вы! И умел по реям гулять, да?

– Я бы сказал, умел заставить людей гулять по реям, если таким путем можно было добыть денег. Во всяком случае, он сколотил достаточно, чтобы вполне обеспечить моего отца. Но в семье о нем упоминали весьма осторожно, именуя «морским капитаном». Его убили в драке, в салуне, задолго до моего появления на свет. Смерть его стала, нет нужды говорить, громадным облегчением для семейства, поскольку старый джентльмен по большей части был пьян, а достигнув определенной кондиции, забывал, что он отставной «морской капитан», и выдавал такие мемуары, от которых у его детей волосы на голове шевелились. Однако же я восхищался им и старался копировать – куда больше, чем отца, а отец у меня – человек дружелюбный, честный, полный благородных привычек и набожных присловий. Короче, сами видите, куда оно поворачивает. Я уверен, вы от своих детей одобрения не получите, они к вам будут относиться не лучше, чем миссис Мерривезер и миссис Элсинг со своим выводком. Дети у вас, по всей вероятности, вырастут благонравными тихонями, как это обычно бывает у людей сильного характера. А хуже всего – для них, что вы, подобно любой другой матери, наверняка решили твердо, что они никогда не узнают тех трудностей, которые изведали вы сами. А это неправильно. Трудности создают людей – или ломают их. Так что придется вам подождать одобрения от внуков.

– Интересно, какими будут наши внуки?

– Этим «наши» вы допускаете, что у нас с вами будут общие внуки? Фу, миссис Кеннеди!

Скарлетт, внезапно осознав смысл своей оговорки, залилась краской. И не столько потому, что он в шутку ее пристыдил, – нет, она вдруг вспомнила о своем полнеющем теле. До сих пор ни один из них ни словом, ни намеком не касался ее положения, а она, бывая с ним, всегда, даже в жаркие дни держала полость для колен высоко, под мышками, утешаясь на обычный женский манер мыслью, что у нее ничего не заметно, когда она вот так прикрыта. И вдруг… Ей даже стало дурно от злости на свое состояние и от стыда, что он все поймет.

– Убирайся из этой коляски со своими грязными мыслями, ты, подлая лиса, тоже мне шутник! – выговорила она дрожащим голосом.

– Ничего подобного я не сделаю, – спокойно отозвался он. – Вы не успеете попасть домой до темноты, а тут у источника появился новый лагерь, в палатках и под навесами живут негры, вреднейшие черномазые, насколько я осведомлен. И я не вижу никакого резона в том, чтобы вы дали импульсивному ку-клукс-клану повод надеть нынче вечером свои ночные рубашки и рыскать по округе.

– Пошел вон! – закричала она, хватаясь за вожжи и чувствуя внезапный приступ тошноты.

Он среагировал быстро: остановил лошадь, сунул Скарлетт два чистых носовых платка и довольно ловко стал держать ее голову над бортиком коляски. Предзакатное солнце, сквозя косыми лучами в молодой листве, закружило у нее перед глазами тошнотворную карусель золотого и зеленого. Когда приступ прошел, она спрятала голову в ладони и заплакала, совершенно раздавленная. Мало того что ее вырвало на виду у мужчины, а это само по себе для женщины – хуже не придумаешь, но из-за этого еще стал очевиден унизительный факт ее беременности. Как после такого посмотришь ему в лицо? Нет, никогда! И надо же, чтобы это случилось именно при нем, из всех людей именно при Ретте, а он вообще не уважает женщин! Она плакала, ежесекундно ожидая от него грубой шутки, которую не сумеет забыть.

– Не глупите, – тихо сказал он. – Вы ведете себя глупо, если плачете от стыда. Полно, Скарлетт, перестаньте ребячиться. Уж конечно, вы должны были понять, что, не будучи слепым, я знал о вашей беременности.

Она приглушенно охнула и плотнее сжала пальцы на своем пылающем лице. Само слово ужаснуло ее. Фрэнк обычно смущался, упоминая о ее беременности, и называл это просто «состоянием». Джералд, когда ему приходилось касаться подобных материй, говорил что-то про «дела семейные», а на языке дам беременность именовалась «затруднением».

– Да вы форменный ребенок, если считали, что я не знал. Задыхаетесь под этой полостью, зачем? Разумеется, я знал. Иначе с чего бы, по-вашему, я… – Он резко осекся, и между ними повисла тишина. Ретт подобрал вожжи, причмокнул, погоняя лошадь. Потом опять заговорил, тихо, спокойно; медленная, тягучая речь его была приятна ее слуху, и мучительная краска постепенно сходила с низко опущенного лица. – Я и не предполагал, что вы способны так расчувствоваться. Вы представлялись мне разумным человеком, Скарлетт; я разочарован. Разве возможно, чтобы скромность до сих пор рассиживалась у вас в груди? Боюсь, я повел себя не как джентльмен, затронув эту тему. Да, понимаю, я не джентльмен, учитывая тот факт, что беременные женщины не повергают меня в смущение, хотя должны бы. Я считаю возможным обходиться с ними как с обычными существами и не устремлять глаза в небо, в землю или куда угодно в пространство, но только не на обводы их талии, а затем бросать на них вороватые взгляды исподтишка, что я всегда находил верхом непристойности. А почему я так считаю? Потому что это – совершенно естественное, нормальное состояние. Европейцы гораздо разумнее нас в этом смысле. Они поздравляют будущих матерей и желают, чтоб сбылись их ожидания. Я пока что не решился бы зайти так далеко, но все же полагаю это более мудрым, чем наш обычай вовсе игнорировать такие вещи. Это нормальное состояние, и женщинам нужно гордиться, а не прятаться под замок, как будто совершили преступление.

– Гордиться? – вырвалось у нее. – Гордиться? Ну уж нет!

– Разве для вас не будет счастьем этот ребенок?

– Ах, боже мой, какое там счастье! Я… мне ненавистны младенцы!

– Вы имеете в виду ребенка от Фрэнка?

– Нет, вообще – от любого.

На какой-то момент ей опять сделалось дурно – от очередной своей оговорки, но голос Ретта звучал по-прежнему легко и ровно, словно он ничего не заметил:

– Значит, мы с вами разные. Я люблю малышей.

– Вы – их любите?! – воскликнула она и подняла глаза, до такой степени пораженная этим заявлением, что забыла о своем позоре. – Что вы за лжец такой!

– Мне нравятся младенцы, я люблю маленьких детей, пока они не начинают подрастать и обзаводиться взрослым образом мыслей и взрослой способностью ко лжи, обману, всяческой грязи. И для вас это едва ли новость. Вы же знаете, я люблю Уэйда Хэмптона, хоть он и не такой мальчик, каким должен быть.

И это правда, подумала Скарлетт. Он, кажется, действительно с удовольствием играл с Уэйдом, подарки ему приносил.

– А теперь, когда мы вытащили на свет эту ужасную тему и вы признали, что ожидаете беби в не столь отдаленном будущем, я скажу вам кое-что, о чем уже давно хочу сказать. Две вещи. Во-первых, что вам опасно ездить одной. Вы это знаете. Вам толкуют об этом достаточно часто. Если вам лично все равно, изнасилуют вас или нет, то вы могли бы подумать о последствиях. Из-за своего необычайного упрямства вы можете попасть в ситуацию, когда ваши галантные приятели-горожане вынуждены будут отомстить за вас, вздернув пару-другую негров. После чего янки перевернут весь город и кое-кого, по всей вероятности, повесят. Вам никогда не приходило в голову, что одна из причин, почему леди вас не любят, – это боязнь, как бы из-за вашего поведения не свернули шею их сыну или мужу? Идем дальше. Если ку-клукс-клан будет расправляться с неграми, янки зажмут Атланту в такие тиски, что нашествие армии Шермана покажется раем небесным. Я знаю, о чем говорю, потому что общаюсь с янки. Стыдно признавать, но они принимают меня за своего и говорят при мне открыто. Они намерены выжить ку-клукс-клан любой ценой, хоть бы для этого пришлось опять спалить дотла весь город и перевешать всех мужчин старше десяти лет. Это больно заденет вас, Скарлетт. Это ведь как со степным пожаром: стоит загореться, потом не остановишь. Конфискация имущества, рост налогов, штрафы с подозрительных женщин – я слышал все, что они предлагают. Члены клана…

– А вы знаете кого-нибудь из них? Например, Томми Уэллберн или Хью – они в клане?

Он нетерпеливо передернул плечами:

– Откуда мне знать? Я ренегат, перебежчик и как там еще. Но я знаю, кого янки подозревают, и стоит им сделать одно неверное движение – будьте уверены, им светит виселица. Насколько я знаю вас, вы не станете горевать, если ваших соседей отправят на виселицу, но я точно знаю, что о потере своих лесопилок вы будете сожалеть – и очень. Судя по упрямому выражению лица, вы мне не верите, и слова мои падают на каменистую почву. Поэтому единственное, что я могу вам посоветовать, – это держать тот ваш пистолет наготове, а я, пока в городе, постараюсь быть под рукой и возить вас.

– Ретт, вы что же, действительно… Это вы, значит, чтобы защитить меня…

– Да, моя дорогая. Все дело в моем широко разрекламированном рыцарстве, это оно вынуждает меня взять вас под свою защиту. – Насмешливые огоньки начали свой всегдашний танец в черных глазах, и последний признак серьезности слетел с его лица. – А почему? Из-за глубокой любви к вам, миссис Кеннеди. Да, я в молчании жаждал вас, я страдал и поклонялся вам издали; будучи человеком чести, совсем как мистер Эшли Уилкс, я скрывал это от вас. Вы жена Фрэнка, и честь запрещает мне говорить с вами об этом. Но даже у мистера Уилкса честь по временам дает трещину, вот и моя трещит сейчас, выдавая мою тайную страсть и…

– О, ради бога, хватит! – перебила она в раздражении: как всегда, он сумел выставить ее самонадеянной дурой! К тому же она совсем не хотела, чтобы Эшли и его честь делались предметом дальнейшей беседы. – О чем еще вы намеревались сообщить мне? Что за вторая вещь?

– Как! Вы меняете тему, когда я открываю вам любящее, но истерзанное сердце? Ну да ладно. А второе вот что. – Глумливый огонек погас, он потемнел лицом. – Надо что-то делать с этой лошадью. Она упряма, и рот у нее загрубел, как железо. Вам тяжело править ею, все силы выматывает, так ведь? А понесет – вам ее не остановить. Если опрокинет коляску в канаву, то может погубить и ребенка, и вас тоже. Вы должны раздобыть самый жесткий мундштук, или позвольте мне обменять ее на смирную лошадку с более чувствительными губами.

Скарлетт взглянула на него, увидела непроницаемо-спокойное лицо, и все ее раздражение вмиг пропало, точно так же, как исчезло смущение после разговора о беременности. Он проявил доброту, он сумел вернуть ей легкость, хотя всего-то несколько минут назад ей хотелось провалиться сквозь землю. А сейчас он еще добрее и любезнее – озаботился ее лошадью. Скарлетт ощутила прилив благодарности и подивилась, отчего он не может быть таким всегда.

– Да, этой лошадью тяжело править. Тянешь, тянешь вожжи – иной раз после этого у меня всю ночь руки ломит. Пожалуйста, сделайте, как считаете лучше, Ретт.

Глаза у него заискрили нехорошим блеском.

– Звучит очень мило и женственно, миссис Кеннеди. И куда девалась эта ваша обычная хозяйская нотка? Выходит, нужно только взяться надлежащим образом, и вы будете льнуть и цепляться наподобие виноградной лозы.

Она сдвинула брови, горячий нрав опять взыграл.

– Довольно. Вы сию же минуту уберетесь из моей коляски, не то получите хлыста. Не знаю, почему я помирилась с вами, почему стараюсь быть отзывчивой к вам. Вы не умеете себя держать. Понятия не имеете о нравственности. Вы просто… Все, вон отсюда. Я так решила.

Но когда он спрыгнул наземь, отвязал своего коня от задка кабриолета и встал посреди сумеречной дороги, усмехаясь испытующе и дразняще, она тоже не скрыла усмешки.

Да, он грубиян и ловкий мошенник, с ним небезопасно иметь дело, и никогда не знаешь, в какой момент тупой нож, неосмотрительно вложенный тобой ему в руки, вдруг обернется острейшим клинком. Зато он бодрит, как… А точно! Он поднимает дух, как потаенный стаканчик бренди!

За эти месяцы Скарлетт узнала толк в бренди. Возвращаясь домой к вечеру, промокшая под дождем, вся скукоженная после долгих часов сидения в кабриолете, она держалась только мыслью о бутылке, спрятанной в верхнем ящике бюро и запертой на ключ от пытливого глаза Мамми. Доктор Мид и в мыслях не имел предостерегать ее, что женщинам в ее положении не следует пить. Ему вообще не приходило в голову, что достойная дама может выпить что-нибудь крепче газированной воды. Разве что бокал шампанского на свадьбе или горячий пунш в постель, когда лежишь с жестокой простудой. Есть, конечно, невезучие женщины, которые пьют, к вечному позору своих родных, равно как есть умалишенные или такие, кто вместе с мисс Сьюзен Б. Энтони считают, что женщинам необходимо право голоса. Но Скарлетт? Хоть доктор и относился к ней неодобрительно, все же он никогда не подозревал ее в употреблении спиртного.

Скарлетт находила, что чистое бренди перед ужином помогает необыкновенно, а чтобы отбить запах, жевала кофе или полоскала рот одеколоном. И почему люди так тупо нетерпимы к женщинам, которые пьют? Мужчинам – пожалуйста, можно напиться до бесчувствия когда и где угодно. Бывали ночи, когда Фрэнк мирно похрапывал рядом, а она металась в постели без сна, терзаясь призраком нищеты, страшась янки, тоскуя по «Таре» и стремясь истомившейся душой к Эшли, – в такие ночи она бы сошла с ума, если б не эта бутылка бренди. Вместе с приятным, знакомым теплом, струящимся по жилам, начинали таять ее тревоги. Глотнув раза три, она уже в состоянии была сказать себе: «Об этих вещах я буду думать завтра, когда станет легче им противостоять».

Но случалось, что даже бренди не могло унять сердечную боль, ту боль, что была сильней боязни потерять лесопилки, – всем сердцем она рвалась в «Тару». Ей становилось тесно, душно в суетливой Атланте, на узких улицах, запруженных лошадьми и повозками, среди чужих лиц и новых зданий. Она любила Атланту – но не в обмен же на милый дом и сельский покой, на красные поля и темные сосны «Тары». О, назад, назад в «Тару», и не важно, что жить там будет труднее! Быть рядом с Эшли, хотя бы только видеть его, слышать его голос и знать, что он любит ее, – вот что поддержит, придаст ей сил. С каждым письмом от Мелани, сообщавшей, что все здоровы, с каждой запиской от Уилла, содержавшей сухой отчет о пахоте, посадках и всходах, она заново переживала острый приступ тоски по родному дому.

«Я поеду в июне. Все равно здесь я уже ничего не смогу делать. Поеду домой, поживу пару месяцев» – так думала она, и сердце ее ликовало. Она действительно поехала домой в июне, но не потому, что так рвалась туда. В первых числах пришло короткое извещение от Уилла: умер Джералд.

Глава 39

Поезд сильно запаздывал, и синие июньские сумерки уже окутали землю, когда Скарлетт сошла в Джонсборо. Желтые огоньки ламп зажигались в окнах уцелевших домов и лавок; правда, в поселке их осталось совсем немного. Тут и там между домами на главной улице зияли пустоты и ямы на месте жилья, разрушенного снарядами или сгоревшего в пожаре. Молчаливые и темные, смотрели на нее развалины домов со снесенной напрочь крышей и пробитой стеной. У лавки Булларда стояли на привязи лошади под седлом и мулы в упряжках. Пыльная красная дорога была пуста и безжизненна, и никаких звуков не слышно во всем поселке, только иногда взрывы пьяного смеха доносились с дальнего конца, из салуна.

Сгоревший во время сражений вокзал так и не восстановили, на его месте был простой деревянный навес, без стен, от непогоды особо не укроешься. Скарлетт прошла туда и устроилась на пустом бочонке – они были поставлены там явно для этой цели. Она всматривалась в темнеющую улицу, ожидая увидеть Уилла Бентина. Уилл должен был встретить ее. Должен был понять, что она сядет в первый же поезд, как только получит известие о смерти отца. Второпях она сунула в саквояжик ночную сорочку да зубную щетку, забыла даже смену белья. Ей было неудобно в тесном черном платье, одолженном у миссис Мид, но шить для себя траур времени не хватало. Миссис Мид похудела, а Скарлетт раздалась от беременности, так что платье было неудобно вдвойне. Даже в скорби по Джералду Скарлетт не забыла о своей внешности и теперь с отвращением оглядела свое тело. Фигура у нее пропала совершенно, лицо и лодыжки отекли. Вообще-то она не слишком переживала из-за своего вида, но сейчас, перед встречей с Эшли, это ее беспокоило, и даже очень. Хоть и горюя об отце, она все равно съежилась при мысли о том, как посмотрит в глаза Эшли, если носит ребенка от другого. Она любит его, и он любит ее, а этот нежеланный ребенок стал казаться ей доказательством ее неверности этой великой любви. Она бы очень не хотела, чтобы он увидел ее такой, как сейчас, – утратившей стройность талии и легкость походки, но это уже неизбежно.

В нетерпении она потопала ножкой. Уилл должен ее встречать. Можно, конечно, пойти к Булларду и осведомиться о нем или попросить кого-нибудь отвезти ее в «Тару», если выяснится, что он приехать не смог. Но ей претило идти к Булларду. В субботний вечер там наверняка собралось мужчин с полграфства. Ей не хотелось демонстрировать им свое положение, тем более что это бедное, плохо сидящее платье скорее подчеркивало, чем скрадывало недостатки фигуры. И не хотелось слышать слова сочувствия, а они посыплются со всех сторон. Не нужно ей сочувствия. Она боялась, что заплачет, даже если кто-нибудь просто упомянет при ней имя Джералда. А плакать ей нельзя. Стоит только начать, и будет как в тот раз, когда она плакала в лошадиную гриву, той жуткой ночью, когда пала Атланта, а Ретт бросил ее на темной дороге где-то за городской чертой; слезы надрывали ей сердце, жгучие слезы, и остановить их было невозможно.

Ну нет, плакать она не станет! К горлу опять поднялся комок; он то и дело подкатывал с той минуты, как пришло известие, но что толку в слезах! С ними все силы растеряешь. Ох, ну почему, почему ни Уилл, ни Мелани, ни сестры не написали ей, что Джералд болен? Она бы приехала первым же поездом ухаживать за ним, доктора привезла бы из Атланты, если необходимо. Какие дураки – все, все! Выходит, ни с чем они не могут справиться без нее? Что же ей – разорваться между двумя домами? Видит бог, она у себя в Атланте старается изо всех сил – для них же!

Скарлетт поерзала на своем бочонке, начиная нервничать. Отчего же Уилла все нет и нет? Вот где он, спрашивается? Она услышала хруст шлака на железнодорожном полотне у себя за спиной, быстро повернулась и увидела Алекса Фонтейна с мешком овса на плече – он перебирался через рельсы, направляясь к фургону.

– Боже милостивый! Ты ли это, Скарлетт! – Он уронил мешок, кинулся к ней и схватил за руку, просияв всем своим горько сморщенным, маленьким смуглым лицом. – Как же я рад тебе! Я видел Уилла, он в кузнице, заехал подковать лошадь. Поезд опаздывал, вот он и подумал, что еще есть время. Сбегать за ним?

– Да, Алекс, пожалуйста. – Она улыбнулась, несмотря на печаль. Все-таки увидеть вновь своего земляка – это такая отрада.

– О… э… Скарлетт, – начал он стесненно, все еще держа ее за руку. – Мне очень, очень жаль твоего отца.

– Спасибо, – откликнулась она, желая, чтоб он не говорил этого. Его слова воскресили цветущий облик и зычный голос Джералда.

– Если это хоть сколько-нибудь утешит тебя, Скарлетт, то знай: мы все здесь очень им гордимся, – продолжал Алекс, выпустив ее руку. – Он… Мы считаем, он умер как солдат. Как солдат на поле боя.

О чем это он, подумала Скарлетт, ничего не понимая. Почему солдат? Его что, застрелили? Или он ввязался в драку с этими прихвостнями, как Тони? Нет, хватит его слушать. Она расплачется, если заговорит об отце, а плакать ей нельзя. Во всяком случае, пока не усядется в фургон к Уиллу и не окажется на пустынной сельской дороге, где никто посторонний ее не увидит. Уилл не считается. Он все равно что брат.

– Алекс, я не хочу об этом говорить, – сухо и решительно произнесла она.

Темная кровь гнева бросилась ему в лицо.

– Я нисколько не осуждаю тебя, Скарлетт. Если б это была моя сестра, я бы… Знаешь, Скарлетт, я никогда худого слова не говорил о женщине, но лично я думаю, что кто-то должен дать Сьюлен отведать хорошего кнута.

А теперь-то о чем он толкует, что за глупости? Зачем он Сьюлен сюда приплел? Скарлетт совсем запуталась.

– Извини, что так говорю, но тут все чувствуют к ней то же самое. Уилл единственный, кто за нее заступается, ну и, конечно, мисс Мелани, правда, она святая и ничего плохого не видит ни в ком…

– Я сказала: я не хочу больше говорить об этом, – холодно оборвала его Скарлетт.

На Алекса, похоже, отпор не подействовал. Он смотрел на нее с таким видом, точно ему была понятна ее грубость, а это раздражало. Она не хотела слышать ничего плохого о своей семье от посторонних. Не хотела, чтоб он узнал об ее неведении. Что же там все-таки произошло? И почему Уилл не стал посвящать ее в подробности?

Хорошо бы Алекс перестал смотреть на нее таким тяжелым взглядом. Она чувствовала, что он догадался о ее положении, и ей было не по себе. Но Алекс, разглядывая в сумерках ее лицо, думал только о том, как сильно она переменилась, и удивлялся, что вообще узнал ее. Может быть, это из-за того, что она ждет ребенка? Вот уж правда, женщины в таких случаях выглядят как черт знает что. Ну и, конечно, ей должно быть паршиво из-за старого О’Хара. Она была его любимицей. Хотя нет, перемена в ней гораздо глубже. На самом-то деле она смотрится лучше, чем когда они виделись в последний раз. По крайней мере, у нее теперь вид человека, который три раза в день ест досыта. И взгляд загнанного зверя почти пропал. Глаза, когда-то полные страха и отчаяния, теперь смотрят твердо. В ней есть уверенность, решительность, привычка командовать. Это видно, даже когда улыбается. Можно что угодно поставить, она сама окрутила старину Фрэнка! Да, она переменилась. Красивая женщина, нет слов, но вся ее милая мягкость куда-то подевалась. И полностью исчез тот неповторимый мерцающий взгляд из-под ресниц, которым она смотрела на мужчину – точно он умнее и сильней самого Господа Бога.

Неужели и все они так переменились? Алекс глянул вниз, на свои отрепья, и привычные горькие морщины снова обозначились на его лице. Бывало, он не мог уснуть ночами напролет, все гадал, как сделать матери операцию, как дать образование сынишке покойного брата Джо и где раздобыть денег на нового мула. В такие ночи ему хотелось, чтобы война не кончалась. Шла бы и шла себе. Не понимали они тогда своей удачи! В армии всегда была хоть какая-то еда, пусть просто кукурузный хлеб, и всегда кто-то отдавал приказы, не было этого мучительного ощущения, что ты один на один с неразрешимой проблемой. В армии вообще не о чем беспокоиться – только бы не подставиться, не дать себя прикончить. А тут еще Димити Манро. Алекс хотел жениться на ней, но понимал, что не сможет, когда и без того вон сколько людей ищут в нем поддержку и опору. Он так давно любил ее – уже и румянец растаял у нее на щеках, и радость погасла в глазах. Вот если бы Тони не нужно было бежать в Техас. Еще один мужчина в доме – и все в их жизни пошло бы по-другому. А его любимый взрывоопасный братец мается, бедолага, где-то на Западе, без дома, без денег. Да, они все переменились. А как не перемениться?

Он тяжело вздохнул:

– Я не поблагодарил вас с Фрэнком за то, что вы сделали для Тони. Это ведь вы помогли ему бежать, верно? Вы просто молодцы. До меня окольными путями дошел слух, что он теперь в Техасе, жив и здоров. Я опасался писать и спрашивать у вас… Вы с Фрэнком давали ему денег? Я хочу возместить…

– Ой, Алекс, перестань, прошу! Не теперь! – Скарлетт кричала. Впервые деньги ничего не значили для нее.

Алекс помолчал немного. Потом сказал:

– Пойду за Уиллом. А завтра мы все будем на похоронах.

Пока он поднимал свой мешок с овсом, из боковой улочки выкатился, вихляя колесами, фургон и заскрипел по направлению к ним. Раздался голос Уилла:

– Прошу прощения, Скарлетт, я запоздал.

Неловко соскочив с сиденья, он подковылял к ней, наклонился и поцеловал в щеку. Прежде Уилл никогда не целовал ее и никогда не опускал слово «мисс» перед именем. Скарлетт очень удивилась, но на сердце стало тепло и приятно. Он бережно подсадил ее в фургон, и, приглядевшись, она поняла, что это все та же старая, расхлябанная повозка, в которой она бежала из Атланты. Надо же, как долго держится колымага, давно пора бы развалиться по частям. Наверняка Уилл постоянно чинит ее и латает. При виде фургона опять вспомнилась та ночь; у Скарлетт немного закружилась голова. «Таре» нужен новый фургон, и он будет, даже если она останется без обуви, а тетя Питти – без вкусной пищи на столе. Да, будет, а этот подлежит сожжению.

Уилл помалкивал, и Скарлетт была ему за это благодарна. Он зашвырнул в фургон свою потрепанную соломенную шляпу, поцокал лошади, и они тронулись в путь. Уилл был все такой же – долговязый и неуклюжий, морковно-рыжий, с мягким взглядом и терпением ломовика.

Поселок остался позади, они свернули на красную дорогу, ведущую в «Тару». Тонкая розовая полоска медлила уходить за горизонт, перистые облака отливали золотом на яблочно-зеленом, прозрачном небе. Предвечерняя тишь опускалась на землю, умиротворяющая, как молитва. Вдыхая свежий дух вспаханной земли и сладкие ароматы летнего вечера, Скарлетт не могла постичь, как же она обходилась без всего этого столько времени? Запах влажной красной земли был так хорош, так знаком и дружелюбен, что ей захотелось выскочить и набрать пригоршню. Жимолость, обрамлявшая дорогу непроходимыми зарослями, издавала пронзительный аромат – как всегда после дождя, – самый дивный аромат на свете. Прочирикает над головой и унесется быстрокрылая стайка ласточек, а то кролик выскочит на дорогу, замрет испуганно и задаст деру – только хвостик мелькнет белейшей пуховкой. Когда они проезжали меж обработанных полей, она любовалась рядами хлопчатника – крепкие зеленые кусты упрямо продирались к свету из красной почвы. Какая красота! Сероватая дымка тумана в болотистых низинах, красные холмы и зеленый хлопчатник, опоясывающий их изогнутыми рядами, а вокруг зубчатой стеной стоят темные сосны. И как же она могла застрять в Атланте так надолго?!

– Скарлетт, прежде чем рассказать вам о мистере О’Хара – а я хочу все рассказать вам по дороге домой, – мне надо узнать ваше мнение по одному вопросу. По моему разумению, вы теперь глава этого дома.

– О чем, Уилл?

Он пристально посмотрел на нее своим спокойным, ясным взглядом:

– Я просто хотел вашего одобрения моей женитьбе на Сьюлен.

Скарлетт обеими руками вцепилась в сиденье, до того удивленная, что чуть не опрокинулась назад. Жениться на Сьюлен! Вот уж не думала, что кто-то возьмет Сьюлен в жены – ведь Фрэнка Кеннеди она у нее увела. Кому нужна Сьюлен?

– Ну и чудеса, Уилл!

– Я так понимаю, вы не против?

– Против? Нет, но… Уилл, да у меня прямо дух вон! Ты женишься на Сьюлен? Мне всегда казалось, что ты таешь от Кэррин.

Уилл уставился на лошадь и ослабил вожжи. В лице вроде ничего не изменилось, но Скарлетт уловила, что он чуть слышно вздохнул.

– Может, и таял, – сказал он.

– Значит, она не захотела?

– Я никогда ее не спрашивал.

– Ой, Уилл, ну ты и дурачок. Спроси ее. Она стоит двух Сьюлен!

– Скарлетт, вы многого не знаете, как и что тут у нас в «Таре». Последнее время вы не слишком баловали нас своим вниманием.

– Это я-то, я? – вскинулась Скарлетт. – Что, по-твоему, я делаю в Атланте? Катаюсь в карете четвериком и пропадаю на балах? Не я ли посылала вам деньги каждый месяц? Не я ли уплатила налоги и сохранила наш кров, купила новый плуг и мулов? Не я ли…

– Ну, будет вам, не надо убегать от сути, укоротите свой ирландский нрав, – перебил он невозмутимо. – Если кто-то и знает, что вами сделано, так это я. Вы столько совершили, двум мужикам не под силу.

Немного смягчившись, она спросила:

– Хорошо, тогда что же ты имел в виду?

– Ну, благодаря вам у нас есть крыша над головой и припасы в кладовке, я этого и не отрицаю, но вы не особо задумывались над тем, что творится у нас в головах и в душах. Я вас не виню, не осуждаю, Скарлетт. Просто вы такая. Вас вообще не очень-то интересует, что там у кого в голове. Но я-то пытаюсь о чем вам сказать, Скарлетт? Я потому не спрашивал мисс Кэррин, что знал: это бесполезно. Она мне как сестренка, и я думаю, она ни с кем не бывает откровенней, чем со мной. Но для нее тот погибший парень никогда не уйдет в прошлое, она его не отпустит. И теперь я уж могу вам сказать: она собирается уйти в монастырь в Чарлстоне.

– Разыгрываешь меня?

– Нет, я говорю сейчас, чтобы это не застало вас врасплох, и хочу только попросить вас, Скарлетт: не спорьте с ней, не убеждайте, не браните и не смейтесь. Пусть идет. Это все, что ей теперь нужно. У нее сердце разбито.

– Вот божьи подштанники! У массы людей сердце разбито, однако же они не бегут в монастыри! Посмотри на меня. Я мужа потеряла.

– Но у вас-то сердце не разбито, – меланхолично заметил Уилл и, подобрав со дна телеги соломинку, принялся ее покусывать.

Этой своей репликой он выбил у нее почву из-под ног. Так всегда бывало: если ей говорили правду в глаза, пусть самую неприятную правду, то природная, изначальная честность заставляла ее признавать, что так оно и есть. Она помолчала, стараясь свыкнуться с мыслью, что Кэррин станет монахиней.

– Обещайте не устраивать ей головомойку.

– Ой, да ладно, обещаю.

Тут она посмотрела на него совсем иным взглядом, открывая в нем нечто новое и поразительное. Уилл любит Кэррин, так любит, что принимает ее сторону и старается сделать легче ее уход. И все-таки хочет жениться на Сьюлен.

– Да, но как быть со Сьюлен? Ведь ты равнодушен к ней. Или нет?

– Нет, не совсем так. – Он вынул свою соломинку и стал внимательно ее изучать, как будто она крайне его заинтересовала. – Сьюлен не такая дурная, как вам представляется, Скарлетт. Думаю, мы вполне поладим. У Сьюлен одна проблема: ей просто хочется иметь мужа и детей, а это любой женщине нужно.

Фургон трясло и болтало на рытвинах дороги, оба примолкли, и Скарлетт погрузилась в размышления. Тут должно быть что-то большее, чем видно на первый взгляд, что-то более глубокое и важное. Иначе наш невозмутимый добряк с тихим голосом никогда бы не взял в жены эту плаксивую ворчунью, настоящую пилу.

– Ты не сказал мне действительной причины, Уилл. А если я глава семьи, то имею право знать.

– Это верно. И я так думаю, вы меня поймете. Я не могу оставить «Тару». Она стала мне домом, это мой единственный настоящий дом, я здесь каждый камень люблю. Я и работал здесь как на себя. А если вкладываешь во что-то свой труд, то начинаешь это любить. Понимаете, о чем я?

Она понимала, еще как понимала, у нее сердце чуть не выскочило наружу в приливе горячей нежности к нему! Ведь он сказал, что любит то, что и ей дороже всего на свете!

– Я как рассудил: раз мисс Кэррин станет монахиней, то после ухода вашего отца в «Таре» остаемся только я да Сьюлен. Понятное дело, я не смог бы жить тут, не женившись на ней. Вы же знаете, как народ любит поговорить.

– Но… но, Уилл, здесь еще Мелани и Эшли…

При имени Эшли он повернулся и посмотрел на нее своими прозрачными, бездонными и непостижимыми глазами. И снова у нее возникло ощущение, что Уилл знает все про них с Эшли, все понимает, но не осуждает и не одобряет.

– Они скоро уезжают.

– Уезжают? Куда? «Тара» их дом, как и твой.

– Нет, это не их дом. Вот что точит Эшли. И дом не его, и он чувствует, что не отрабатывает своего содержания. Фермер из него никудышный, он и сам знает. Бог свидетель, он старается изо всех сил, да только он не того покроя, не фермерства. Начнет дрова колоть на растопку – так и норовит себе ногу оттяпать. За плугом пойдет – борозды ровной не проложит, у малыша Бо и то лучше бы вышло. О том, чего он знать не знает, не умеет и не научится, можно книгу толстенную исписать. Но вины его в том нету. Просто он не для того был воспитан. И его мучает, что он, мужчина, живет в «Таре» милостью женщины, а отдача от него не ахти какая.

– Милостью? Он что же, когда-нибудь жаловался?..

– Нет, никогда и ни словом. Это ведь Эшли, вы же понимаете. Но я знаю. Вчера вечером, когда мы пришли посидеть возле вашего покойного отца, я сказал Эшли, что сделал предложение Сьюлен и она согласилась. А Эшли и говорит, мол, для него это большое облегчение, потому что он чувствовал себя в «Таре» дворовой собакой и понимал, что раз мистер О’Хара умер, то придется им с мисс Мелли и дальше тут оставаться, просто чтоб не дать людям языком чесать про меня и Сьюлен. Вот так я и узнал, что он собирается уехать из «Тары» и найти работу.

– Работу? Какого рода работу? И где?

– Чем он будет заниматься, я точно не знаю, но он сказал, поеду, говорит, на Север. У него в Нью-Йорке есть приятель, янки, вот этот дружок и написал ему насчет работы в каком-то банке.

– О нет! – вырвалось у Скарлетт из глубины души, и Уилл опять уставился на нее все тем же непроницаемым взглядом.

– А может, так оно будет лучше для всех, если он уедет на Север.

– Нет! Нет! Я так не считаю!

Голова у нее лихорадочно работала. Нельзя, чтобы Эшли уехал на Север. Она может больше никогда его не встретить. Пусть она месяцами его не видит, пусть даже ей ни разу не удалось поговорить с ним наедине после той роковой сцены в саду, но не проходило и дня, чтобы она не думала о нем, счастливая уж тем, что он живет в тепле и уюте под ее кровом. Не было случая, чтобы, посылая деньги Уиллу, она не испытывала удовольствия от мысли, что таким образом облегчает жизнь Эшли. Конечно, от него как от фермера толку чуть. Эшли создан для лучшего. Он рожден быть господином, жить в большом доме, скакать на прекрасных рысаках, читать поэтические книги и повелевать неграми. И тот факт, что нет больше дворцов, рысаков и рабов, а книг осталось совсем мало, существа дела не меняет. Эшли воспитан не для того, чтобы ходить за плугом и тесать колья ограды. Ничего удивительного, что он хочет уехать из «Тары».

Но из Джорджии она ему не даст уехать. Если необходимо, она надавит на Фрэнка, чтобы дал ему работу в магазине, а мальчишку, который сейчас у него за прилавком, пусть выставит. Хотя… Нет, Эшли не место за прилавком, равно как и за плугом. Уилкс – лавочник! Нет, такому не бывать. Но должно же быть что-то… Ну конечно, ее лесопилка! И сразу на душе стало так легко, что она улыбнулась. Только вот примет ли он это предложение от нее? Не сочтет ли очередной милостью? Надо устроить все так, чтобы он подумал, что делает ей одолжение. Она рассчитает мистера Джонсона и поставит Эшли на старую лесопилку, а Хью пусть работает на новой. Она объяснит Эшли, что Фрэнк слаб здоровьем и напряженная работа в лавке не дает ему возможности помогать ей. Можно сослаться на свое состояние – вот еще одна причина, почему она нуждается в его помощи.

Она ясно даст ему понять, что не сумеет обойтись без его поддержки в такое время. И выделит ему половину доходов от лесопилки – если он примет. Что угодно отдаст, лишь бы он был рядом, лишь бы видеть, как расцветает улыбкой его прекрасное лицо, что угодно – за шанс перехватить незащищенный взгляд, который покажет ей, что она по-прежнему дорога ему. Но никогда, пообещала она себе, никогда больше не станет она пытаться подтолкнуть его к признаниям в любви, никогда больше не будет заставлять его отбросить эту дурацкую честь, которую он ценит превыше любви. Как-то поделикатней надо донести до него это ее решение. Иначе он может отказаться. Испугавшись повторения той ужасной сцены.

– Я могу найти ему занятие в Атланте, – сказала она.

– Что ж, это ваше с ним дело, – откликнулся Уилл и опять сунул в рот свою соломинку. – Шевелись, Шерман! А теперь, Скарлетт, я еще кое о чем хочу попросить вас, прежде чем рассказать о вашем папе. Не буду говорить, что хорошо бы вам смягчиться по отношению к Сьюлен, войти в ее положение. Что она сделала, то сделала. И какой толк теперь таскать ее за волосы – мистера О’Хара этим не вернешь. К тому же она честно думала, что поступает как нельзя лучше.

– Об этом я и хотела тебя спросить. Что там такое натворила Сьюлен? Алекс говорил загадками, но сказал, что ее следует выпороть. В чем дело-то?

– Да, люди здорово на нее разозлились. Все, кто попадался мне сегодня в Джонсборо, грозятся прирезать ее при первой же встрече, но, может быть, со временем они это дело переживут. Пообещайте мне не накидываться на нее. Не хочу я сегодня никаких свар, когда мистер О’Хара лежит в гостиной.

«Это он, ОН не хочет никаких свар! – возмутилась в душе Скарлетт. – Так разговорился, словно «Тара» уже его!» Потом подумала о Джералде, лежащем в гостиной, и вдруг расплакалась. Она рыдала горько, в голос, захлебываясь слезами. Уилл обнял ее одной рукой и притянул к себе, утешая без слов.

Так они и тащились потихоньку ухабистой дорогой; Скарлетт положила голову ему на плечо, шляпка у нее съехала набок. И постепенно она забыла, каким стал Джералд за последние два года, – забыла старого рассеянного джентльмена, не сводящего глаз с дверей в ожидании женщины, которая уже никогда не войдет в них. Она вспоминала полного жизни, сильного, мужественного человека с гривой жестких белых кудрей, громогласного, энергичного, громко топающего сапогами по дому, любителя глупых шуток, щедрого и великодушного. Когда она была маленькая, он казался ей самым чудесным человеком на свете, ее неистовый, хвастливый, не знающий удержу отец. Он сажал ее впереди себя в седло и брал препятствия, он шлепал ее по попке, если не слушалась, а потом плакал вместе с ней и давал четвертак, чтобы утихомирилась. Она вспоминала, как он приезжал из Атланты или Чарлстона, обвешанный подарками, которые никому не годились; еще припомнила, чуть улыбнувшись сквозь слезы, его полуночные возвращения из Джонсборо после присутственных дней – пьяный как сто чертей, он перемахивал на своем громадном жеребце через все изгороди и пел раскатисто «Увитую плющом». И как потом смущался, увидевшись утром с Эллен. Ну вот, теперь он опять вместе с Эллен.

– Почему ты не написал мне, что он заболел? Я бы тут же приехала.

– А он и не болел, ни минуты. Ну, довольно плакать, душенька, возьмите вот мой платок, а я буду рассказывать.

Она высморкалась в его бандану, потому что умчалась из Атланты даже без носового платка, и устроилась поудобнее в кольце его руки. Какой он все же славный, Уилл! Ничем не выведешь его из равновесия.

– Значит, дело было так. Вы посылали нам сюда деньги, а мы с Эшли уплатили налоги, да, и купили мула, семян и всякого такого, а еще кур и поросят. Мисс Мелли отлично управлялась с курами, да-с, господа хорошие, она сумела. Мисс Мелли, доложу я вам, превосходная женщина. Ну и вот, когда мы всего такого накупили для «Тары», то на тряпки и финтифлюшки мало что осталось. Правда, никто не жаловался. Кроме Сьюлен.

Мисс Мелли и мисс Кэррин сидят себе дома и носят старую одежду с какой-то даже гордостью, но вы же знаете Сьюлен. Не может она обходиться без нового. Это у нее как кость в горле – что всякий раз, когда я беру ее с собой в Джонсборо или там в Фейетвилл, ей приходится надевать старые платья. Особенно если учесть, что леди саквояжников… их женщины то есть, они вечно трясут оборками. А жены этих чертовых янки, которые заправляют в вольном бюро, – вот кто одевается-то, с ума сойти! Тогда для наших леди из графства стало вроде как делом чести надевать в город самое неприглядное, что у них есть, только ради форсу: дескать, это их не волнует, даже наоборот – они этим гордятся. А Сьюлен – нет. И еще она хочет лошадь и экипаж. Говорит, у вас же есть.

– Какой там экипаж, обыкновенная старая бричка, – сказала Скарлетт, начиная сердиться.

– А это не имеет значения. Сьюлен не забыла и не простила вам Фрэнка Кеннеди, и, по-моему, ее нельзя винить. Вы ведь понимаете, какую подлую штуку сыграли с сестрой.

Скарлетт подняла голову с его плеча, разозленная, как гремучая змея перед броском:

– Подлую штуку, да? Буду вам признательна, Уилл Бентин, если вы воздержитесь от грубостей. А чем я могла бы помочь, если он предпочел ей меня?

– Вы красивая и умная девушка, Скарлетт, и я думаю, вы таки помогли ему предпочесть вас. Наверняка это ему польстило. От вас дух захватывает, вы можете быть чертовски привлекательной, когда захотите. Но ведь он был женихом Сьюлен. Всего за неделю до вашего отъезда в Атланту она получила от него письмо, он прямо таял, как сахар, и все распространялся, как они заживут семейной жизнью, вот только подкопит еще немного деньжат. Она мне показывала это письмо.

Скарлетт молчала; она знала, что это правда, и не могла придумать, что на это ответить. Она никак не ожидала, что Уилл будет ей судьей. Уж кто-кто, только не он. Да и та ложь, с помощью которой она провела Фрэнка, никогда не лежала камнем на ее совести. Если девушка не может удержать поклонника, значит, она его и не заслуживает.

– Знаешь что, Уилл, перестань вредничать, – сказала она. – По-твоему, если бы Сьюлен вышла за него, она потратила бы хоть пенни на «Тару» или на кого-нибудь из нас?

– Я просто сказал, что вы можете быть неотразимой, когда вам нужно. Возможно, вы правы. – Уилл повернулся к ней со спокойной усмешкой. – И я думаю, что не видать бы нам ни пенни из денег старины Фрэнка. Но все равно это не довод: как ни крути, а штука подлая. Если вы собирались таким путем добиться своей цели, то это не мое дело, да и мне ли жаловаться? Только вот Сьюлен с тех пор стала как оса. Не думаю, чтобы она сильно убивалась по старине Фрэнку, но это вроде как задело ее самолюбие. Ей говорили, какая хорошая у вас одежда и выезд, и живете вы в Атланте, а она вот похоронила себя в «Таре». Она ведь страшно любит ездить по гостям, бывать на приемах и, конечно, хорошо одеваться. Я ее не осуждаю. Все женщины в этом смысле одинаковы.

И вот, значит, с месяц назад взял я ее с собой в Джонсборо и оставил на время, пусть зайдет к кому-нибудь, пока я улажу дела. А когда вез ее домой, она притихла, как мышка, но я-то видел, что она жутко чем-то взволнована, вот-вот лопнет. Ну, думаю, обнаружила, что кто-то забере… гм… услышала какие-то сплетни интересные, и перестал особо обращать на нее внимание. Примерно неделю она ходила по дому, раздуваясь от возбуждения, но в основном помалкивала. Потом съездила к мисс Кэтлин Калверт – вот на кого без слез смотреть невозможно, бедная девочка, лучше бы ей умереть, чем выходить за этого малодушного янки, за Хилтона. Вы знаете, что он заложил имение, все потерял и теперь им придется съехать?

– Нет, не знаю и знать не хочу. Я хочу узнать о папе.

– А я к этому и веду, – невозмутимо сказал Уилл. – Словом, вернувшись оттуда, она заявила, что все мы тут недооцениваем Хилтона, называла его при этом «мистер Хилтон» и говорила, что он большой ловкач, но мы только посмеялись над ней. Потом она принялась за вашего отца – стала водить его после обеда на прогулки, и я на пути домой с поля много раз видел, как она сидит с ним на кладбищенской ограде, что-то упорно ему втолковывает и руками разводит. А старый джентльмен смотрит на нее вроде как ошарашенно и головой трясет. Вы же знаете, Скарлетт, какой он стал за последние два года. Он все больше и больше уходил в себя и почти не понимал, где он и кто мы такие. А один раз, смотрю, она показывает ему на могилу вашей мамы, и старый джентльмен заплакал. Домой она явилась вся из себя счастливая и возбужденная, и я ее отчитал, очень резко, прямо так и сказал: «Мисс Сьюлен, за каким дьяволом вы мучаете своего несчастного папашу памятью о маме? Он ведь по большей части не сознавал, что она умерла, а вы растравляете ему рану». А она голову вскинула, засмеялась и говорит: «Занимайся своими делами. Когда-нибудь вы все будете радоваться, что я так поступила». Вчера вечером мисс Мелли сказала мне, что Сьюлен делилась с ней своими планами, но мисс Мелли понятия не имела, что она это всерьез. Мисс Мелли потому и не рассказывала никому из нас, но сама идея очень ее расстроила.

– Что за идея? Ты когда-нибудь доберешься до сути? Мы уже полпути до дому проехали. Я хочу знать про папу.

– А я и пытаюсь рассказать. Только мы теперь уже так близко к дому, боюсь не успеть. Наверное, лучше постоять, вот хоть прямо здесь, пока я не докончу.

Он натянул вожжи, лошадь всхрапнула и встала. Они были у живой изгороди из диких апельсинов, отмечавшей границу владений Макинтоша. Скользнув взглядом, Скарлетт различила призрачные очертания труб, все еще торчащих над мертвыми руинами. Она пожалела, что Уилл не выбрал другого места, где остановиться.

– В общем, она удумала заставить янки заплатить за хлопок, который они сожгли, за угнанную скотину, за порушенные амбары и заборы.

– Янки?

– А вы разве не слышали о таком? Правительство янки оплачивает претензии за ущерб, причиненный имуществу тех южан, которые были на стороне Союза штатов.

– Об этом я, конечно, слышала. Но к нам-то какое это может иметь отношение?

– Очень большое, по мнению Сьюлен. В тот день, когда я брал ее в Джонсборо, она побежала к миссис Макинтош, и, пока они там сплетничали, Сьюлен не могла не заметить, что на хозяйке дома прекрасное платье; она не удержалась и спросила, как же это. Миссис Макинтош поломалась для вида, но рассказала, что ее муж обратился в Федеральное правительство с жалобой по поводу уничтожения собственности верного сторонника Союза штатов, который никогда и ни в какой форме не оказывал помощи Конфедерации.

– Они вообще никому и никогда не оказывали помощи, – фыркнула Скарлетт. – Что ты хочешь: шотландские ирландцы!

– Может быть. Я их не знаю. Так или иначе, Федеральное правительство выдало им… забыл, сколько тысяч долларов. Очень симпатичная сумма, однако. Вот Сьюлен и загорелась. Обдумывала это целую неделю, но никому из нас ни слова, потому что понимала: мы поднимем ее на смех. Но с кем-то ей нужно было посоветоваться, вот она и отправилась к мисс Кэтлин, а Хилтон, эта грязная белая шваль, наплодил ей целый выводок идей. Он сказал, что ваш отец даже не уроженец этой страны, что в войне он не участвовал, не имел сыновей, которые сражались бы на фронте, и никаких постов при Конфедерации не занимал. Сказал, что из мистера О’Хара можно сделать лояльного сторонника Союза. Он совсем заморочил ей голову, она явилась домой и принялась обрабатывать мистера О’Хара. Скарлетт, я жизнью клянусь, ваш папа и половины не понял из того, о чем она толкует. Вот почему она посчитала, что он мог бы принять эту железную присягу, даже не ведая о том.

– Чтобы папа принес железную присягу?! – воскликнула Скарлетт.

– Ну, он совсем ослаб умом за последние месяцы, и, по-моему, она на это рассчитывала. Представляете, никто из нас ничего не подозревал. Мы видели, над чем-то она хлопочет, но не знали, что она использует вашу покойную маму, чтобы упрекнуть его за то, что его дочери ходят в лохмотьях, тогда как он мог бы получить от янки сто пятьдесят тысяч долларов.

– Сто пятьдесят тысяч долларов, – пробормотала Скарлетт; ее ужас перед присягой таял.

Это ж какая куча денег! И всего-то за подпись под присягой о верности правительству Соединенных Штатов, под клятвенным заверением, что подписавшийся всегда поддерживал правительство и никогда не оказывал помощи его врагам. Сто пятьдесят тысяч долларов! Экая прорва денег за такую маленькую ложь! Что ж, она не стала бы винить Сьюлен. Святые угодники! Неужели это и имел в виду Алекс, говоря про хороший кнут? И за это графство вознамерилось ее прирезать? Дураки, полные дураки, все поголовно. Что было бы ей не по силам, с такими-то деньжищами! Да любому человеку в графстве! И что значит такая маленькая ложь? В конце-то концов, все, что можно выбить из янки, будет справедливо, и не важно, каким путем ты это добудешь.

– Вчера около полудня, когда мы с Эшли занимались оградой, Сьюлен взяла этот фургон, усадила в него вашего папу, и они отправились в город, не сказав никому ни слова. Мисс Мелли имела некоторое представление о том, что происходит, но она молила Бога, чтобы Сьюлен переменила решение, и потому ничего не говорила остальным. Она просто не понимала, как Сьюлен сумеет провернуть такую штуку.

А сегодня я узнал, что там произошло. Этот паршивец, Хилтон, имеет какое-то влияние на других прилипал и республиканцев в городе, и Сьюлен согласилась дать им денег, не знаю сколько, если они не станут особо выяснять насчет лояльности мистера О’Хара к Союзу, а будут играть на том, что он ирландец, в армии не был и все такое. И подмахнут ему рекомендации. Вашему папе оставалось бы только принять присягу и подписать документ. И все, дальше дело ушло бы в Вашингтон.

Они по-быстрому отбарабанили текст присяги, он молчал, и все шло гладко до тех пор, пока она не подсунула ему бумагу на подпись. И тогда наш старый джентльмен вроде как пришел в себя на минуту и затряс головой. Не думаю, чтоб он вполне понимал, что к чему, но все это ему не нравилось, а Сьюлен всегда действовала ему на нервы. В общем, только этого ей и недоставало после всего, что она преодолела. Она вывела его из конторы, усадила в фургон и стала катать по улице, из конца в конец, а сама так и сыпала словами, что ваша мама взывает к нему из могилы, что она слезами обливается в гробу, потому как он позволяет ее детям страдать, хотя мог бы их обеспечить. Мне рассказывали, что ваш папаша сидел в фургоне и плакал, как ребенок, – с ним так всегда бывает от одного только ее имени. Весь город это видел, а Алекс Фонтейн подошел узнать, что случилось, но Сьюлен сразу обрезала его своим острым язычком и велела заниматься своими делами. Он взбеленился и ушел.

Не знаю, что ее надоумило, но где-то во второй половине дня она раздобыла бутылку бренди, привела мистера О’Хара обратно в контору и давай его накачивать. Скарлетт, у нас в «Таре» уже с год нет спиртного, так только – слабенькое ежевичное вино и сидр, это Дилси делает, и мистер О’Хара отвык от крепкого. Он опьянел по-настоящему, а Сьюлен все напирала, все давила на него, и через пару часов он сдался. Сказал: да, он подпишет все, что ей хочется. Опять достали присягу, и в тот момент, когда он коснулся пером бумаги, Сьюлен допустила ошибку. Она сказала: «Ну, теперь-то уж точно Слэттери и Макинтоши перестанут заноситься перед нами!» Видите ли, Скарлетт, Слэттери предъявили правительству иск на крупную сумму за свою лачугу, которую янки спалили, и муж Эмми через Вашингтон добился для них денег.

Мне рассказывали, что, как только Сьюлен произнесла их имена, ваш папа выпрямился, расправил плечи и посмотрел на нее острым взглядом. Вся его рассеянность куда-то подевалась, и он спросил: «А что, Слэттери и Макинтоши подписывали что-то в этом роде?» Сьюлен запсиховала, сказала «да», потом «нет», стала заикаться, а он ка-ак гаркнет во все горло: «Говори давай, подписывались они или нет, эти Богом проклятые оранжисты и забытая Богом белая рвань?» А этот малый, Хилтон, возьми да и ляпни эдак ободряюще: «Да, сэр, да, и подписали, и получили мешок денег, как и вы получите».

И тогда старый джентльмен взревел, как бык. Алекс Фонтейн говорит, слышно было в салуне, на другом конце улицы. А потом произнес на ирландский манер, как нож в масло втыкал: «И после этого вы еще думаете, что О’Хара из «Тары» пойдет по грязным следам проклятого оранжиста и белой швали?» Разорвал бумагу пополам, швырнул Сьюлен в лицо и рявкнул: «Ты мне не дочь!» Никто и рта не успел открыть, а его и след простыл.

Алекс Фонтейн видел, как он выходил на улицу из конторы – прямо разъяренный бык. Впервые, говорит, после смерти вашей матушки старый джентльмен выглядел как в прежние времена и был самим собой. Пьяный, говорит, вдребезги, на ногах не стоит, поливает весь свет такой отменной руганью, какой он и не слыхивал. Алекс там поставил свою лошадь, так ваш папаша забрался на нее, без никакого там «с вашего разрешения», и ускакал, подняв жуткую пылищу – задохнуться можно, самого не видно, только несутся громкие ругательства.

Да, так вот, на закате сидим мы с Эшли на ступеньках перед домом и смотрим вниз на дорогу, шибко встревоженные. Мисс Мелли плачет у себя наверху, но нам ни гугу. И чувствуем, по земле отдается тяжелый топот копыт с нижней дороги, и кто-то вопит, как на лисьей охоте. Эшли и говорит: «Странно. Похоже на мистера О’Хара, до войны он таким образом оповещал нас о своем приезде, когда наведывался к нам верхом». И тут мы видим его в дальнем конце пастбища. Должно быть, только что перемахнул через изгородь. Летит карьером на холм и распевает в полный голос. Чихать ему на весь белый свет и море по колено. Я и не знал, Скарлетт, что у него такой голос. А пел он «Ехала Пегги в телеге». Поет он, значит, нахлестывает коня своей шляпой, и конь идет как чумовой. А когда оказался почти наверху, видим, поводья не натягивает, и понимаем: собирается прыгать через ограду. Мы вскочили, испугались до смерти, а он кричит: «Смотри, Эллен! Глянь, как я возьму эту штуку!» А конь встал как вкопанный, грудью в забор, и на препятствие не пошел. А ваш папа пролетел прямо над его головой. Он не мучился нисколько. Когда мы подбежали, он уже умер. Наверное, сломал шею.

Уилл подождал немного, не скажет ли она чего; но Скарлетт молчала, и он взялся за вожжи.

– Двигай, Шерман! – крикнул он, и лошадь пошла к дому.

Глава 40

В ту ночь Скарлетт не спалось. Когда занялся рассвет и солнце высветило темные верхушки сосен на холмах, она поднялась с примятой постели, села к окну, положила утомленную свою голову на руки и стала смотреть на хозяйство «Тары» – птичник, гумно, фруктовый сад и на хлопковые поля вдали. Такая свежесть и тишина кругом, и молодая зелень в росе. Хлопчатник рядками подействовал подобно капле бальзама, принес утешение скорбящей душе. В лучах восходящего солнца перед ней была вся «Тара» – мирная и спокойная, хорошо ухоженная, и видно, что любимая, хотя хозяин ее лежит мертвый…

Приземистый бревенчатый птичник обмазан глиной от крыс и ласок и чисто выбелен, как и конюшня. В огороде – ряды кукурузы, ярко-желтая тыква, грядки фасоли и репы – все прополото и аккуратно обнесено забором из дубовых кольев. В саду никаких лопухов и бурьяна, только маргаритки цветут на земле под длинными шеренгами деревьев. Солнце выхватывает то блестящий бок яблока, то розовый пушок персика, полускрытого в зелени листвы. А дальше расположились извилистыми полосами кусты хлопчатника, неподвижные, сверкающие свежей зеленью в золоте утреннего неба. Утки и куры переваливались, семенили со двора к полям – там под кустами, в мягкой, взрыхленной земле водились отборные червяки и слизни.

Скарлетт переполнилась нежностью и благодарностью к Уиллу: ведь это все он. Даже ее преданность Эшли не могла заставить ее поверить, что своим благоденствием и процветанием «Тара» обязана ему: это дело рук не плантатора-аристократа, а мелкого фермера, не знающего устали работяги, который полюбил эту землю. Сейчас «Тара» была, так сказать, двухлошадной фермой, а вовсе не господской плантацией иных времен, когда на пастбищах нагуливали бока мулы и брыкались прекрасные кони, а поля кукурузы и хлопчатника простирались насколько хватал глаз. Но то, что от всего этого сохранилось, было в хорошем состоянии, а те акры, что лежали невозделанными, можно будет вернуть к жизни, когда наступят лучшие дни; эта земля после отдыха станет еще плодороднее.

Уилл сделал больше, чем просто завел ферму в несколько акров. Он поставил суровый заслон двум главным врагам всех плантаторов Джорджии: сосняку-самосеву и ползучим зарослям ежевики. Они не пробирались тайком в сады и огороды, на пастбища и лужайки «Тары», не укоренялись наглым образом у самых крылечек, как это произошло на множестве плантаций по всему штату.

У Скарлетт сердце замерло при мысли о том, как близка была «Тара» к полному одичанию. Они с Уиллом сделали большое дело. Они отбились от янки, саквояжников и посягательств самой Природы. А в довершение ко всему Уилл сказал, что после уборки хлопка ей не будет больше необходимости присылать им деньги – если только еще какой-нибудь саквояжник не положит глаз на «Тару» и не поднимет в очередной раз налоги до небес. Скарлетт понимала, что Уиллу придется очень тяжело без ее помощи, но и восхищалась им, проникаясь уважением к его независимости. Пока он был на положении наемного работника, он мог брать у нее деньги, но теперь, становясь ее родственником и хозяином в доме, намерен был полагаться только на собственные силы. Да, Уилла им сам Господь Бог послал.

Прошлым вечером Порк вырыл свежую могилу рядом с могилой Эллен и теперь стоял с лопатой в руке над горкой влажной красной глины, которую уже скоро должен будет вернуть на место. Скарлетт стояла позади него, в кружевной тени искривленного, с низкими ветвями кедра, прячась от жгучего июньского солнца, острыми лучами пронизавшего хвою, и старательно отводя глаза от красного провала впереди. По тропе от дома, шагая медленно и неловко, приближались четверо: Джим Тарлтон, маленький Хью Манро, Алекс Фонтейн и младший внук старого Мак-Ра несли на двух дубовых досках гроб с телом Джералда. Следом на почтительном расстоянии брели соседи и друзья – большая, беспорядочная толпа плохо одетых молчаливых людей. Пока они шли садом, по залитой солнцем дорожке, Порк склонил голову, уперся лбом в черенок своей лопаты и заплакал. Скарлетт посмотрела на него без любопытства, но все же удивилась: за то не слишком долгое время, что она провела в Атланте, угольно-черные завитки на затылке у Порка подернулись сильной сединой.

Она устало поблагодарила Бога, что выплакала все слезы еще накануне и теперь может стоять прямо, с сухими глазами. У нее за плечом громко рыдала, давилась слезами Сьюлен, эти звуки раздражали невыносимо; Скарлетт сжала руки в замок, чтобы как-то удержаться и не залепить ей хорошую оплеуху по опухшей физиономии. Ведь это она, Сью, была причиной смерти отца, пусть это и не входило в ее намерения. Так должна же она хотя бы соблюдать приличия перед лицом враждебно настроенных соседей. Ни один человек не заговорил с ней в то утро, даже не взглянул сочувственно. Они подходили к Скарлетт, тихонько ее целовали, пожимали ей руку, шептали душевные слова Кэррин и даже Порку, но не Сьюлен – люди смотрели сквозь нее, как будто ее здесь нет.

По их разумению, она совершила нечто худшее, чем отцеубийство. Она старалась толкнуть Джералда на измену Югу. То есть пыталась обесчестить все это тесно спаянное, полное мрачной решимости сообщество. Она разрушила оплот, каковой являло собой графство в глазах всего мира. Своей попыткой получить деньги с правительства янки она уравняла себя с саквояжниками и перебежчиками, а это враги куда более ненавистные, чем были когда-то солдаты янки. Она, член семьи стойких сторонников Конфедерации, плантаторской семьи, – она перешла на сторону врага и таким образом навлекла позор на каждое семейство в графстве.

Под гнетом скорби в них бурлило негодование. Особенно выделялись трое: старый Мак-Ра, приятель и собутыльник Джералда еще с тех давних пор, когда тот перебрался в предгорья из Саванны; бабушка Фонтейн, любившая его за то, что он был мужем Эллен, и миссис Тарлтон, для которой Джералд был родной душой, поскольку, как она часто говаривала, только он во всей округе умел отличить жеребца от мерина.

Эта троица, стоявшая с агрессивным видом в затененной гостиной, где лежал Джералд перед погребением, обеспокоила Эшли и Уилла, и они удалились в кабинет Эллен посовещаться.

– Кое-кто собирается высказаться насчет Сьюлен, – напрямую заявил Уилл, перекусив пополам свою соломинку. – Они считают, сейчас это будет в самую точку, и повод есть. Может, и есть. Не мне судить. Но знаешь, Эшли, правы они или нет, а нам с тобой, как мужчинам этой семьи, придется давать им отпор, и тогда начнется свара. Со старым Мак-Ра никто не справится, он глухой, как пень, и ничего не услышит, хоть ты ори ему в ухо. И тебе известно, что не родился еще тот человек, кто мог бы помешать бабушке Фонтейн выразить свое мнение. Ну а миссис Тарлтон – ты сам видел, как она выкатывает свои рыжие глазищи, стоит ей только взглянуть на Сью. Так и прядает ушами, ждет не дождется подходящего случая. Если кто-то из них скажет хоть словечко, мы обязаны будем ответить, а у нас в «Таре» и без того бед навалом, не хватало только, чтобы все соседи отвернулись.

Эшли тоскливо вздохнул. Бешеный нрав соседей был знаком ему лучше, чем Уиллу: в довоенные времена от милого обычая говорить прощальные слова у гроба происходила добрая половина всех ссор в графстве, случались и перестрелки. По большей части в этих речах покойный представал чистым ангелом, однако бывало всякое. Издерганная, нервная родня покойного могла усмотреть в словах, проникнутых величайшим уважением, совсем иной смысл, и тут же вспыхивала распря – едва последние комья земли упадут на гроб.

В отсутствие священника провести панихиду предстояло Эшли – по молитвеннику Кэррин, без чьей-либо помощи, так как содействие протестантских и методистских проповедников из Джонсборо и Фейетвилла было отвергнуто. Кэррин, самая ревностная католичка среди сестер, страшно расстроилась, узнав, что Скарлетт не позаботилась привезти с собой священника из Атланты. Немного утешило ее лишь напоминание, что, когда к ним приедет святой отец венчать Сьюлен с Уиллом, он сможет и отслужить заупокойную по Джералду. Именно она воспротивилась участию служителей другой церкви и передала все дело в руки Эшли, отметив в своем молитвеннике места, которые следует читать. Эшли прислонился к старинному секретеру и наморщил лоб: он понимал, что ответственность за предотвращение неприятностей лежит целиком на нем, но, памятуя о взрывоопасном характере своих соседей, возможности такой не видел.

– Ничего тут не поделаешь, Уилл, – признался он и взъерошил свои льняные волосы. – Не могу же я посадить под замок бабушку Фонтейн и старого Мак-Ра. Или рот заткнуть миссис Тарлтон. А самое мягкое, что от них услышишь, – так это что Сьюлен убийца, предательница и, если б не она, мистер О’Хара сейчас был бы жив. Отвратительный все же обычай – произносить речи над покойником. Варварство какое-то.

– Послушай-ка, Эш, – осторожно начал Уилл. – Я ведь на то и целю, чтобы никто ничего не мог сказать против Сьюлен, а кто там чего думает, не важно. Предоставь это дело мне. Как закончишь с чтением и молитвами и спросишь, не желает ли кто-нибудь сказать несколько слов, то смотри прямо на меня, тогда я смогу говорить первым.

А Скарлетт, наблюдавшая за стараниями носильщиков протиснуть гроб сквозь узкий вход на кладбище, и в мыслях не имела, что за похоронами должны последовать какие-то еще неприятности. С тяжелым сердцем она размышляла о том, что вместе с Джералдом она хоронит одно из последних звеньев цепочки, соединявшей ее с прошлым, с порой беззаботного счастья.

В конце концов носильщики опустили гроб на землю у свежей могилы и теперь стояли, разминая ноющие пальцы. Эшли, Мелани, Уилл прошли гуськом в огороженное пространство и встали позади дочерей О’Хара. Дальше столпились ближайшие соседи – все, кто только сумел поместиться, а остальные стояли снаружи, за кирпичной стенкой. Размеры толпы удивили и тронули Скарлетт. При нынешних трудностях с транспортом… Да, это очень любезно с их стороны, что все-таки приехали. Человек пятьдесят – шестьдесят, причем многие из таких отдаленных мест, что приходится только гадать, как это они вообще узнали и успели ко времени. Тут были целые семьи из Джонсборо, Фейетвилла, Лавджоя, и с ними черные слуги. Много мелких фермеров откуда-то из-за реки, крекеры из лесной глухомани и жители болотных низин. Мужчины с болот выделялись ростом – худющие, долговязые бородачи в домотканой одежде, в енотовых шапках, под мышкой ружье, за щекой табачная жвачка. И женщины с ними – босые ноги утопают в мягком красноземе, на губах следы табака. Лица под чепцами – исхудалые, малярийно-желтые, но промытые до блеска, а свеженаглаженные ситцевые платья топорщатся и посверкивают от крахмала.

Ближние соседи явились в полном составе. Бабушка Фонтейн, ссохшаяся, сморщенная, нахохленная, как старая птица в пору линьки, стояла, опираясь на палку. Из-за спины ей что-то нашептывали Салли Манро-Фонтейн и молодая мисс: пытались, видно, усадить ее на кирпичную кладку, даже за юбку дергали, но тщетно. Бабушкиного мужа, Старого Доктора, с ними не было, он умер за два месяца до того, и жизнь почти перестала биться в ее старческих глазах, еще недавно таких ярких, зловредных и острых. Кэтлин Калверт-Хилтон стояла в одиночестве, как и положено той, чей муж способствовал этой трагедии; склоненное лицо укрылось под полями выгоревшего капора. Скарлетт с изумлением обнаружила, что ее перкалевое платье все в сальных пятнах, а руки грязные и веснушчатые. Даже с черными обводами под ногтями. В этой Кэтлин ничего не осталось от благородного семейства Калверт. Она выглядела как крекер, а то и хуже. Как белая шантрапа – неумелая, ленивая неряха, пустое место.

«Скоро дойдет и до того, что будет табак нюхать, если еще не дошло, – ужаснулась Скарлетт. – Боже правый! Какое падение!»

Она содрогнулась и отвела взгляд от Кэтлин, осознав внезапно, как узка непреодолимая, казалось бы, пропасть между благородством и жалкой нищетой.

«А меня выручает только здравый смысл и деловая хватка, – подумала она и ощутила прилив гордости, вспомнив, что после капитуляции они с Кэтлин находились в одинаковом положении и обе начинали с пустыми руками и с тем, что в голове. – Я выкрутилась не так уж плохо!» Скарлетт вздернула подбородок и заулыбалась.

Но улыбка застыла у нее на губах, не успев расцвести: Скарлетт наткнулась на возмущенный взгляд миссис Тарлтон. Карие глаза дамы покраснели от слез; укорив Скарлетт взором, она вновь вперилась в Сьюлен, и этот ее гневный, яростный, упорный взгляд не сулил сестрице ничего хорошего. Рядом с миссис Тарлтон стоял ее муж, а позади – четыре дочери. В этой торжественной и строгой обстановке их рыжие волосы смотрелись непристойным нарушением приличий. В рыжих глазах светилась энергия диких зверенышей, жизнерадостных и опасных.

Ноги перестали топтаться, шляпы были сняты, руки сложены, прекратилось даже шуршание юбок: это Эшли шагнул вперед с зачитанным молитвенником Кэррин в руке. С минуту он стоял, опустив глаза; солнце окружило его голову золотым нимбом. Глубокая тишина накрыла собравшихся – столь глубокая, что шорох ветра в жесткой листве магнолии донесся до них совершенно явственно, а далекий, однообразный крик пересмешника показался невыносимо громким и печальным. Эшли начал читать молитвы; его звучный, выразительный голос произносил ясные, полные величия слова, и люди склоняли голову.

У Скарлетт перехватило горло. «О, как прекрасен этот голос! Если уж кто-то должен совершить это для папы, я рада, что это выпало Эшли. По-моему, он лучше любого священника. Хорошо, что папу хоронит близкий человек, а не кто-нибудь посторонний».

Подойдя к молитвам о душах в чистилище – а Кэррин отметила и эту часть для чтения, – Эшли вдруг захлопнул книгу. Только Кэррин и заметила, что он что-то пропустил, и недоуменно подняла глаза, когда он вместо этого принялся за «Отче наш». Эшли знал, что половина из присутствующих и слыхом не слыхала ни о каком таком чистилище, а те, кто слышал, сочтут себя лично оскорбленными, если он намекнет, хотя бы и в молитве, что такой прекрасный человек, как мистер О’Хара, не попадет прямиком в рай. Поэтому, из уважения к общественному мнению, он опустил все упоминания о чистилище. Люди сердечно откликнулись на «Отче наш», стали молиться вместе, но их голоса скоро смешались и умолкли – он начал «Аве, Мария». Они не знали этой молитвы, ни разу ее не слышали и теперь украдкой посматривали друг на друга, пока девушки О’Хара, Мелани и слуги из «Тары» повторяли хором:

– Молись за нас, ныне и в наш смертный час. Аминь.

И тут Эшли поднял голову и замер в нерешительности. Соседи смотрели на него выжидающе, меняя позу, становясь поудобнее в предвкушении длинной проповеди. Они ждали от него продолжения обряда: никому и в голову не приходило, что католическая служба уже окончена. Похороны здесь всегда бывали долгими. Церемонию проводили баптистские и методистские служители, они не устраивали молебнов, а импровизировали по обстоятельствам, и редкий случай, чтобы они прекращали действо, пока все присутствующие не зальются слезами, а женская родня покойного не начнет издавать горестные вскрики. Соседи будут в шоке, они обидятся и рассердятся, если этими краткими молитвами и ограничится служба по их горячо любимому другу, и Эшли понимал это лучше всех. Событие будет неделями дебатироваться за обеденными столами, и в конце концов все графство сойдется во мнении, что девицы О’Хара не выказали должного уважения своему отцу.

Поэтому, бросив быстрый извиняющийся взгляд на Кэррин, Эшли опять склонил голову и стал читать по памяти из епископальной заупокойной – он не раз читал ее над рабами, которых хоронили в «Двенадцати дубах».

– Я есть воскрешение и жизнь… и всякий, кто верует в Меня… тот жив во Мне… и нет смерти для него.

Текст вспоминался не сразу, Эшли говорил медленно, иногда проваливаясь в молчание, затягивая паузы в ожидании, пока следующая фраза всплывет в памяти. Такая размеренная, взвешенная манера чтения придавала каждому слову еще большую значимость и производила сильное впечатление на слушателей. Те, кто стояли до сих пор с сухими глазами, полезли за платками. Убежденные баптисты и методисты, они сочли это продолжением католического ритуала и тут же переменили свое изначальное мнение, что у католиков службы холодные и насквозь папистские. Сьюлен и Скарлетт были равно невежественны в подобных вещах, слова казались им утешительными и очень красивыми. Только Мелани и Кэррин осознавали, что истого католика, ирландца провожают на вечный покой по обряду англичан. Но Кэррин была совершенно подавлена горем и обидой на вероломство Эшли, у нее не было сил вмешаться.

Закончив, Эшли обвел толпу печальным взглядом ясных серых глаз. Он увидел Уилла, их взгляды скрестились, и Эшли произнес:

– Есть среди вас желающие сказать прощальное слово?

Миссис Тарлтон нервически дернулась, но, прежде чем она успела что-то предпринять, Уилл тяжело шагнул вперед, встал у изголовья гроба и заговорил.

– Друзья, – начал он своим ровным, глуховатым голосом, – вы, наверное, считаете, я не по чину беру, лезу вперед, хотя и знал-то мистера О’Хара всего с годок, а вы все знакомы с ним лет по двадцать, если не больше. Но вот вам мое оправдание. Проживи он хоть месяцем дольше, я бы получил право назвать его отцом.

Вокруг прошелестел шумок удивления. Хорошие манеры не позволяли людям шептаться, но все выпрямились, вытянули шеи и уставились на склоненную головку Кэррин. Про его бессловесную привязанность к ней знали все. Увидев, в каком направлении устремились взгляды, Уилл продолжал как ни в чем не бывало:

– Ну и вот, раз я женюсь на мисс Сьюлен, как только приедет священник из Атланты, то я и подумал: наверно, это дает мне право говорить первым.

Конец фразы потонул в легком шипящем звуке, поднявшемся над толпой и быстро превратившемся в жужжание потревоженного улья. В этом звуке слышалось возмущение, досада, разочарование. Уилл здесь всем был по нраву, его уважали за то, что он сделал для «Тары». Всем и каждому было известно, что его нежность принадлежит Кэррин, и вдруг такое сообщение. В голове не укладывается! Старина Уилл, добрый малый – и вдруг женится на мелкой пакостнице, на этой отвратительной, подлой Сьюлен О’Хара!

В воздухе почувствовалось напряжение. У миссис Тарлтон сделался колючий взгляд, а губы зашевелились, произнося беззвучные слова. В тишине все услышали высокой голос старого Мак-Ра, требующего от внука объяснить ему, что такое было сказано. Уилл стоял перед всем народом, не изменившись в лице, по-прежнему спокойный и мягкий, но в светлой синеве его глаз появилось нечто новое: попробуйте, дескать, хоть слово сказать о моей будущей жене. С минуту весы общественного мнения колебались между искренней симпатией к Уиллу и презрением к Сьюлен. Выиграл Уилл. И он продолжал, как будто возникшая пауза была совершенно естественной:

– Я не знал мистера О’Хара в расцвете сил, не то что вы. Лично я знал только прекрасного старого джентльмена, несколько странного. Но я слышал ваши разговоры и рассказы про то, каким он был. И вот что хочу сказать. Это был настоящий ирландец, борец, и настоящий джентльмен-южанин, и такой верный конфедерат, каких еще поискать. А лучшего сочетания и быть не может. Нам, вероятно, таких людей больше встречать не придется, потому что времена, когда рождались такие люди, ушли в прошлое, как и он сам. Он родился в чужой стране, но человек, которого мы сегодня здесь хороним, по духу больше принадлежал Джорджии, чем любой из нас, кто сейчас скорбит о нем. Он жил нашей жизнью, он любил эту землю и, если на то пошло, погиб за наше Дело, как солдат. Он был одним из нас, в нем все было – и наша доброта, и наша дурь, и наша сила, и наши слабости. Если он в чем был убежден, стремился к чему-то всей душой – ничто его не могло остановить, и не боялся он ничего, что ходит в кожаных башмаках. И не существовало такой силы вне его, которая могла бы настичь и уничтожить его.

Он не убоялся английских властей, когда его разыскивали и хотели повесить. Просто взял и исчез, оставил родину. В эту страну он приехал бедняком, но и это его ничуть не обескуражило. Стал работать, нажил денег. И сюда не побоялся перебраться, когда тут еще был дикий край, индейцев только-только прогнали. Он обустроил большую плантацию на нетронутых землях. А когда пришла война и деньги у него начали таять, его не страшило, что опять обнищает. Потом янки нахлынули в «Тару», они вполне могли спалить его вместе с домом или так убить, не глядя, но он не дрогнул, ни на шаг не отступил. Просто встал перед ними, как в землю врос, и отстоял свое! Вот я и говорю: все наши хорошие, сильные стороны были и в нем. Ничто на свете не могло бы сокрушить нас извне.

Но было в нем и наше общее уязвимое место: его можно было подорвать изнутри. Я к чему клоню: то, чего не мог сделать с ним весь свет, сделало его собственное сердце. Когда умерла миссис О’Хара, то вместе с ней умерло его сердце, он был уничтожен. А то, что мы видели, бродило тут вокруг, – это уж был не он.

Уилл помолчал, обвел спокойным взглядом круг лиц. Люди стояли на припеке, не двигаясь, словно зачарованные; если в ком и кипела злость на Сьюлен, сейчас это забылось. На секунду он задержал взгляд на Скарлетт и чуть прищурился; от уголков глаз разбежались лучики – он как будто улыбался ей и утешал. И Скарлетт, изо всех сил старавшаяся не заплакать, загнать слезы внутрь, действительно почувствовала облегчение. Уилл говорил общепонятное, обращался к здравому смыслу, а не пустословил насчет воссоединения душ в ином, лучшем мире, не призывал смириться перед промыслом Божьим. Скарлетт же всегда черпала силы и утешение в здравом смысле.

– Я вовсе не хочу, чтобы кто-нибудь из вас подумал о нем хуже, раз он сломался. И вы все, и я тоже – мы все в этом смысле похожи на него, мы все одинаковы. У каждого внутри есть слабое место. Нас ничто подмять не может, и никакая напасть нас не уничтожила бы, а уж его-то и подавно. Ни янки, ни саквояжники, ни трудные времена, ни высокие налоги, ни даже самый жестокий голод. А вот сердечная слабость, сердечная привязанность – это скрутит тебя, и глазом не моргнешь. И не обязательно из-за потери человека, которого любишь, как случилось с мистером О’Хара. У каждого своя ходовая пружина, свой источник жизни. Я к чему веду: если этот источник разрушить, если сломать твою пружинку, то лучше и не жить. Такому человеку не найти себе места на земле, он счастливее будет в смерти. Потому я и говорю: сейчас у вас нет причины горевать по ушедшему. Самое время горевать было тогда, когда тут прошелся Шерман и мистер О’Хара потерял свою жену и свое сердце. Чего ж теперь скорбеть, что телесная оболочка соединилась с сердцем. Если только нам себя чересчур жалко, но едва ли мы такие уж законченные себялюбцы. Это говорю я, человек, который любил его, как родного отца… и хватит, наверное, речей, если вы не против. Родным его больно слушать, по отношению к ним это будет немилосердно. – Уилл повернулся к миссис Тарлтон и сказал, понизив голос: – Могу я попросить вас, мэм, увести Скарлетт в дом? Нехорошо ей стоять так долго на солнцепеке. И у бабушки Фонтейн не слишком бодрый вид – не подумайте только, что я проявляю к ней неуважение.

От такого резкого перехода к собственной персоне Скарлетт залилась краской смущения; все глаза устремились на нее. С какой стати Уилл оповещает о ее беременности? И без того уже не скрыть. Устыдившись, она бросила на него сердитый взгляд, но Уилл своим невозмутимым видом заставил ее утихомириться.

«Пожалуйста, – сказал он ей одними глазами. – Я знаю, что делаю».

Он уже стал мужчиной в доме, главой семьи! Не желая, однако, устраивать сцену, Скарлетт покорно повернулась к миссис Тарлтон. А эта леди, чьи мысли, как того и добивался Уилл, были внезапно переключены с ненавистной Сьюлен на вечно волнующую тему воспроизведения потомства, у животных ли, у людей, – да, миссис Тарлтон тут же подхватила Скарлетт под руку:

– Пойдем домой, душенька.

Она была теперь воплощением доброты и заинтересованности, и Скарлетт смиренно дала себя увести. Люди расступались перед ними, освобождая узкий проход, бормотали что-то сочувственное, а некоторые поглаживали, похлопывали легонько по руке, по плечу – утешали, подбадривали. Когда Скарлетт оказалась рядом с бабушкой Фонтейн, старая дама протянула к ней скрюченную, кожистую свою лапку и сказала:

– Дай-ка мне руку, детка. – Потом кинула свирепый взгляд на Салли и молодую мисс и добавила: – Нет, не подходите. Не надо мне вас.

Медленно продвигаясь сквозь толпу, смыкавшуюся у них за спиной, они выбрались на тенистую аллею, ведущую к дому. Миссис Тарлтон всей душой стремилась быть полезной и потому так крепко подпирала Скарлетт под локоть, что чуть не отрывала ее от земли.

– Нет, ну почему он так поступил? – возмущенно воскликнула Скарлетт, когда их уже не могли услышать. – Ведь практически он объявил: «Посмотрите на нее, она ждет ребенка!»

– И что такого особенного? Разве это не так? Он позаботился о живых, – возразила миссис Тарлтон. – Уилл прав, глупо было с твоей стороны стоять на жаре… Случился бы обморок, а там и выкидыш.

– Уилла не то беспокоило, что она не доносит, – сказала старая дама, с трудом ковыляя через лужайку к парадному крыльцу; мрачная всеведущая усмешка кривила губы, одышка мешала говорить. – Уилл большой хитрец. Ему нужно было удалить с кладбища нас с тобой, Беатрис. Он боялся, как бы мы чего не сказали, и понимал, что отделаться от нас можно только таким образом… И еще кое-что. Он не хотел, чтобы Скарлетт услышала, как падают на гроб комья земли. Вот тут он действительно прав. Запомни, Скарлетт: пока ты не услышишь этого звука, человек для тебя как бы и не умирал. Но стоит услышать… Да, это самый страшный звук на свете. Это конец… Помоги мне, детка, одолеть эти ступеньки. И ты тоже, Беатрис, дай мне руку. Скарлетт в твоей помощи нуждается не больше, чем в костылях, а вот я точно не слишком-то бодра, как заметил Уилл… Он знал, Скарлетт, что ты у отца была любимица, и не хотел ухудшать положение, тебе и без того плохо. Он заключил, что для твоих сестер это будет не так тяжко. Сьюлен только и думает что о своем позоре, это ее и ограждает, и поддерживает, а у Кэррин есть Бог, это ее спасение. А тебе ведь не на что опереться, так?

– Да, так, – ответила Скарлетт, помогая старой даме подняться на крыльцо и дивясь ее проницательности. – У меня вообще никогда не было опоры – кроме, конечно, мамы.

– Но, потеряв ее, ты поняла, что можешь и одна выстоять, правда? Некоторые не могут. Твой папа был такой. Уилл прав. И не надо горевать. Он не сумел бы и дальше жить без Эллен, ему там лучше, где он сейчас. Как и мне станет лучше, когда уйду к моему Старому Доктору.

Она говорила спокойно, без желания вызвать сочувствие, и они промолчали. Это звучало у нее совершенно естественно, как если бы ее муж был жив и находился где-нибудь поблизости, в Джонсборо, например: всего-то и нужно проехаться немного в открытой коляске, и они снова будут вместе. Бабушка была слишком стара и слишком много повидала на своем веку, чтобы бояться смерти.

– Но… вы ведь тоже можете выстоять одна, – сказала Скарлетт.

Старая дама сверкнула на нее быстрым, по-птичьи острым взглядом:

– Да, но порой испытываешь от этого большие неудобства.

– Послушайте, бабушка, – вмешалась миссис Тарлтон, – не надо так говорить со Скарлетт. Разве мало ей досталось? Она расстроена, подавлена, чего стоила одна поездка сюда, да еще это тесное платье, а тут горе такое и жара несусветная, того и гляди выкидыш случится, а вы еще добавляете своими разговорами про скорби и печали.

– Да что за божьи подштанники! – крикнула Скарлетт в крайнем раздражении. – И вовсе я не подавлена! Не из тех я дур, у которых вечно тошнота и выкидыши!

– Никогда нельзя знать заранее, – изрекла многоопытная миссис Тарлтон. – Я, например, потеряла своего первенца, когда увидела, как бык забодал одного из наших черных. А помните мою гнедую кобылу Нелли? На вид самая здоровая и крепкая кобыла, здоровей не бывает, а уж такая нервная, такая все время напряженная – да если б я не смотрела за ней постоянно, она бы…

– Уймись, Беатрис, – остановила ее бабушка. – Скарлетт доносит до срока, вот увидишь. Давайте-ка сядем здесь в холодке. Ну, вот и хорошо. Такой славный сквознячок. Ты бы сходила, Беатрис, на кухню да принесла пахты, если найдется. Или, может, в чулане вино какое есть, от стаканчика я бы ожила. А мы здесь посидим, пока народ не подойдет прощаться.

– Скарлетт должна быть в постели, – упорствовала миссис Тарлтон, ощупывая ее живот взглядом эксперта, умеющего определить срок беременности с точностью до минуты.

– Хватит, иди же, наконец!

Бабушка подтолкнула ее тростью, и миссис Тарлтон отправилась на кухню, по пути швырнув небрежно шляпу на буфет и запустив пальцы в свою взмокшую рыжую гриву. Скарлетт откинулась в кресле, расстегнула две верхние пуговки на тугом лифе платья и вздохнула свободней. В высоком холле было сумрачно и прохладно, из конца в конец дома гулял ветерок, приятно освежая после палящего зноя. Отсюда просматривалась большая гостиная, где совсем недавно лежал Джералд. С болью оторвавшись от него мыслями, Скарлетт взглянула на портрет бабушки Робийяр, висящий над камином. Этот поцарапанный штыком портрет женщины с высокой прической, полуобнаженной грудью и холодным вызовом во взоре всегда производил на Скарлетт бодрящее действие – и теперь тоже.

– Не знаю, какой удар был для Беатрис больнее – потеря мальчиков или лошадей, – говорила бабушка Фонтейн. – Девочкам своим и Джиму она, знаешь ли, никогда не уделяла особого внимания. Беатрис как раз из тех, о ком толковал Уилл. Ее пружина лопнула, главный источник жизни иссяк. Иногда я думаю, а не пойдет ли она той же дорожкой, что и твой отец. Для нее нет иного счастья, кроме как наблюдать за воспроизведением рода – у людей или животных. А девочки ее замуж не вышли, и в этом графстве у них нет никаких перспектив поймать мужа, так что Беатрис нечем занять свою душу и мысли. Не будь она истинной леди, она бы совсем опустилась… А что, Уилл правду сказал насчет женитьбы на Сьюлен?

– Да, – ответила Скарлетт и посмотрела ей прямо в глаза.

Боже милостивый, ведь было время, и не так давно, когда она, Скарлетт, до дрожи в коленках боялась бабушки Фонтейн. Что ж, с той поры девочка выросла, повзрослела и не замедлит послать ее к дьяволу, если старуха начнет вмешиваться в дела «Тары».

– Он мог бы сделать партию и получше, – напрямик высказалась бабушка.

– Вот как? – Скарлетт надменно подняла брови.

– Спустись на землю, мисс, оставь в покое своего норовистого коня, – пустила шпильку старая дама. – Я не собираюсь нападать на твою драгоценную сестрицу, хотя и могла бы, если б оставалась у могилы. Я другое имею в виду: при дефиците мужчин в нашей округе Уилл мог бы взять в жены практически любую девушку. Смотри-ка: у Беатрис эти четыре дикие кошки, у Манро есть девушки, у Мак-Ра…

– А он женится на Сью, вот так-то.

– Ей повезло с ним.

– Это «Таре» повезло с ним.

– Ты любишь это место, правда?

– Да.

– Так сильно любишь, что не возражаешь против брака своей сестры с человеком низшего класса, лишь бы он занимался «Тарой»?

– Класс? – переспросила Скарлетт, поразившись самой идее. – При чем здесь класс? И какое это теперь может иметь значение, если девушка получает мужа, который в состоянии позаботиться о ней?

– Это спорный вопрос, – сказала старая дама. – Одни признают, что вы рассудили здраво, другие – что вы опрокинули барьеры, которые нельзя было снижать ни на дюйм. Уилл отнюдь не родовит, а вот в вашей семье действительно была родовая знать.

И она стрельнула острым глазом в портрет мадам Робийяр. А Скарлетт представила себе Уилла: тощий, долговязый, невыразительный – обманчиво вялая наружность, похож на большинство крекеров. За ним не тянется длинная череда богатых, влиятельных, благородных предков. Первый из этой семьи, кто осел на земле Джорджии, вполне мог быть должником Оглторпа[8] или его батраком. В колледже Уилл не был. Четыре класса школы в какой-нибудь глухомани – вот и все его образование. Он честен и верен, он вынослив и упорен, его не пугает самый тяжкий труд. Но он, конечно, не из благородных. По стандартам Робийяров, Сьюлен опускается в низы общества, никаких сомнений.

– Так ты одобряешь приход Уилла в вашу семью?

– Да! – рявкнула Скарлетт, готовая диким зверем броситься на старушку при первом же слове осуждения.

– Можешь меня поцеловать, – вдруг заявила та и расплылась в самой довольной улыбке. – Я раньше недолюбливала тебя, Скарлетт. Ты всегда была тверда, как орех гикори, а мне не нравятся сильные, твердые духом женщины – я не в счет. Но мне очень, очень нравится, как ты принимаешь жизнь. Ты не взбиваешь пену, не поднимаешь шумиху по поводу того, чему уже не поможешь, даже если это тебе поперек горла. Ты берешь свои препятствия чисто, как хороший скакун.

Скарлетт неуверенно улыбнулась и клюнула подставленную ей морщинистую щеку. Приятно снова слышать, что тебя хвалят, пусть и не совсем понятно, за что именно.

– Тут у нас порядком людей, у которых найдется что сказать по поводу того, что ты разрешаешь Сьюлен выйти за крекера, хотя все они любят Уилла. Они в один голос будут твердить, какой он распрекрасный, ваш Уилл, и как это ужасно для девушки из семьи О’Хара выйти за человека ниже себя. Но пусть тебя не волнует людская молва.

– Вас-то никогда это не трогало.

– Да, я об этом слыхала. – В старческом голосе пряталась колкость. – Итак, не тревожься о том, что скажут люди. Очень может быть, что брак выйдет самый удачный. Конечно, Уилл всегда будет выглядеть крекером, и женитьба не добавит ему грамотности. Денег он сумеет заработать, но, озолоти его, он все равно не придаст «Таре» того блеска, что был при Джералде. Крекеры скупятся на блеск, нет у них этакого шикарного размаха. Но по натуре Уилл джентльмен. У него есть такт и верное чутье. Только джентльмен мог коснуться наших болячек так точно и аккуратно, как это сделал он, вот только что, там, на кладбище. Весь мир не может уничтожить нас, зато мы сами вполне на это способны – тоскуем о том, чего больше не имеем, и живем воспоминаниями о прошлом. Да, Уилл – это будет хорошо и для Сьюлен, и для «Тары».

– То есть вы меня одобряете, что даю согласие на этот брак?

– Ох, господи, конечно нет! – Надтреснутый, усталый голос обрел неожиданную напористость. – Допустить крекеров, голодранцев в родовитые семьи?! Я что, могла бы одобрительно отнестись к смешению крови ломовика и чистопородной кобылы? Ну да, крекеры бывают добрые, надежные, честные, но…

– Но вы же сказали, что, по-вашему, это будет удачный брак! – перебила Скарлетт, уже совершенно ничего не понимая.

– Повторю: по-моему, это будет хорошо для Сьюлен – выйти за Уилла, да хотя бы за кого угодно, по той простой причине, что ей страшно хочется заиметь мужа. А где еще ей его взять? И где еще ты нашла бы такого отличного управляющего для «Тары»? Но это не значит, что вся ситуация нравится мне хоть капельку больше, чем тебе самой.

«Но мне-то как раз это нравится, – подумала Скарлетт, стараясь проникнуть в ход мысли старой дамы. – Я просто рада. С чего она взяла, что я буду против? Она считает это само собой разумеющимся: раз у нее есть возражения, они должны быть и у меня».

Ей стало неловко, даже почему-то немного стыдно, как бывало всегда, если люди приписывали ей свои собственные чувства и побуждения, полагая, что она разделяет их.

Бабушка обмахивалась листом пальметто и продолжала с живостью:

– Нет, я не одобряю подобных браков, как, впрочем, и ты. Но я практична, и ты тоже. И когда наступает момент, прямо скажем, не очень приятный, а ты ничего с этим поделать не можешь, то какой смысл рыдать и топать ногами. Это не лучший способ встречать повороты судьбы. Я-то знаю, потому что наши семьи – и моя, и моего старика доктора – познали такие повороты, что не приведи господи. Но если есть у нас девиз, то вот он: «Не блажи. Не впадай в уныние. Улыбайся и жди своего часа». Вот так мы и пережили череду самых разных событий – улыбаясь и выжидая, и теперь нас можно считать специалистами по выживанию. А куда деваться? Надо было – и стали. Вечно мы ставили не на ту лошадь. Бежали из Франции с гугенотами, бежали из Англии с роялистами, бежали из Шотландии с принцем Чарли Красавчиком, в Гаити мы тоже не прижились – нас прогнали ниггеры, а здесь теперь задавили янки. Но всегда – проходит несколько лет, и мы опять поднимаемся, мы вновь наверху. А знаешь почему?

Она вскинула голову, взглянула как-то хитро, бочком, и Скарлетт подумала, что сейчас она больше всего похожа на древнего, премудрого попугая.

– Нет, конечно, не знаю. – Скарлетт дипломатично изобразила интерес, которого не испытывала вовсе, как в тот день, когда бабушка вывалила на нее воспоминания об индейском набеге.

– Тогда слушай: причина вот какая. Мы покоряемся неизбежному. Мы не пшеница, мы гречиха! У пшеницы стебли – полая, сухая солома, она не гнется под ветром, гроза ее ломает, стелет по земле. А у гречихи стебли очные, в них ее жизненная сила, они просто изгибаются, клонятся под ветром, а когда гроза пройдет, гречиха опять встает, распрямляется, такая же сильная и упругая, как раньше. В нашем роду не твердолобые упрямцы, которым трудно шею повернуть. Когда задует сильный ветер, мы умеем быть гибкими, потому что знаем: гибкость с лихвой окупается. Если приходит беда, мы принимаем неизбежное без стонов и жалоб, мы работаем, мы улыбаемся и ждем своего часа. Мы играем людьми – теми, кто ниже нас, и берем от них все, что можем от них получить. А когда становимся достаточно сильными, то даем им пинка, тем самым людям, по чьим шеям выбрались наверх. Это, дитя мое, и есть секрет живучести. – Немного помолчав, она добавила: – Теперь я передаю его тебе.

Старая дама закудахтала, как будто ее позабавили собственные слова, вопреки яду, пропитавшему их. Судя по виду, она явно ожидала от собеседницы какого-то отклика, но Скарлетт не поняла смысла ее речи и никак не могла придумать, что сказать в ответ.

– Вот так-то, – продолжала старая Фонтейн, – в моем роду люди могли лечь плашмя, но и подняться вновь, чего нельзя сказать про большинство из тех, что стоят сейчас вон там, невдалеке. Посмотри на Кэтлин Калверт. Это надо же, куда она скатывается! Белая шантрапа! Много ниже, чем тот, за кого она вышла замуж. Посмотри на семейство Мак-Ра. Втоптаны в грязь, беспомощные, ничего-то они не знают и не умеют, даже и не пытаются! Проводят жизнь свою в нытье по добрым старым временам. Или возьми хоть… да кого угодно в этом графстве, кроме разве что моего Алекса и моей Салли, тебя самой, конечно, ну еще Джима Тарлтона с дочерьми, вот и все, пожалуй. Остальные сломлены: нет в них жизненных соков и нет находчивости, смекалки, чтобы снова выпрямиться. У них никогда ничего и не было, только деньги и негры, а теперь, когда ни денег, ни негров не стало, они превращаются в крекеров, вот увидишь, что будет с ними в следующем поколении.

– Вы забыли Уилксов.

– Нет, не забыла. Я решила, что просто из вежливости не следует упоминать о них, учитывая, что Эшли живет гостем под твоим кровом. Но раз уж ты сама о них вспомнила, то изволь. Вот тебе Индия. Судя по всему, что я о ней знаю, это уже вконец иссохшая старая дева. Стюарт Тарлтон погиб, а она всячески делает вид, будто овдовела. Даже не дает себе труда забыть о нем и попытаться найти себе другого. Да, она немолода, но вполне могла бы найти вдовца с большой семьей на руках, если б только постаралась. Про бедную Душечку и говорить нечего – она как была, так и осталась помешанной на мужчинах дурой с куриными мозгами. Возьмем теперь Эшли…

– Эшли – очень достойный человек, просто прекрасный! – загорячилась Скарлетт.

– Не спорю, но ведь он беспомощный, как черепаха на спине. Если семейство Уилкс и прорвется сквозь нынешние времена, то вытянет их Мелани, а не Эшли.

– Мелли! Господи помилуй, да что вы такое говорите, бабушка! Я прожила рядом с ней достаточно долго, чтобы понять, что она слабенькая, болезненная и пугливая, сказать гусю «кыш!» и то не сумеет.

– Ну а что за нужда говорить «кыш» гусю? Мне это всегда казалось пустой тратой времени. И пусть она не скажет «кыш» гусю, зато очень даже скажет всему свету, правительству янки и чему угодно еще, если увидит в этом угрозу для своего драгоценного Эшли, для своего сыночка и своих представлений об истинном благородстве. Она не такая, как ты или я. Наверное, так вела бы себя твоя мать, Скарлетт, если б дожила. Мелли напоминает мне твою матушку в юности… И может быть, она-таки вытянет семью.

– Ох, да что такое Мелли? Благонравная маленькая простушка, и все. А к Эшли вы несправедливы. Он…

– Ну конечно, он – надежда и опора! Он был так воспитан, его учили книги читать, а больше ничему. Это не поможет мужчине выпутаться из трудного положения, в каком мы все сейчас бьемся. Я слышала, хуже его во всем графстве работника не сыскать. А сравни его с моим Алексом! До войны он был совершеннейший денди, никчемный абсолютно, и в голове у него только и были что новые галстуки, да кого бы подстрелить, да погоня за девицами не лучшего пошиба. А теперь – посмотри-ка на него! Прекрасно научился хозяйствовать, потому что жизнь заставила научиться. Иначе помер бы с голоду, и мы все тоже. А какой он выращивает хлопок – лучший в целом графстве, да, мисс! Куда лучше, чем в «Таре». И с курами умеет управляться, и со свиньями. Ха! Он отличный парень, хоть и горячего нрава. Он понимает, что нужно ждать своего часа, он меняется вместе с переменой порядков, и, когда закончится вся эта Реконструкция, вот увидишь, мой Алекс опять будет богат, подобно отцу своему и деду. А Эшли…

Но Скарлетт уже вся исстрадалась от пренебрежения к Эшли.

– Мне это ни о чем не говорит, – произнесла она холодно.

– А должно бы говорить, – сказала бабушка, стрельнув в нее острым взглядом. – Потому что это именно тот курс, которым ты следуешь, с тех пор как переехала в Атланту. Да, да! Мы хоть и похоронены тут, в деревне, а о твоих проказах наслышаны. Ты тоже меняешься вместе с переменами в жизни. Знаем, как ты лебезишь перед янки, перед всякой белой шушерой и нуворишами саквояжниками, чтобы вытрясти из них деньги. А я скажу: ну и правильно, и вперед! Выжми из них все до цента, а когда сколотишь хороший капиталец, гони их от себя прочь, пинай в открытую – больше они тебе никакой службы не сослужат. Сделать это надо обязательно, причем как следует, а то прилипнет всякая шваль – и конец тебе.

Скарлетт смотрела на нее исподлобья, силясь понять смысл ее речей и все еще злясь, что Эшли обозвали перевернутой на спину черепахой.

– По-моему, вы не правы насчет Эшли, – сказала она несколько невпопад.

– Скарлетт, ты просто кое-чего не улавливаешь.

– Это ваше мнение, – грубо оборвала ее Скарлетт, жалея, что хлестать по щекам старых дам считается непозволительным.

– О, в том, что касается долларов и центов, у тебя вполне хватает смекалки. Это мужской склад ума. Но женского ума, женского чутья ты лишена начисто. И в людях ты не смыслишь ни капли.

В глазах у Скарлетт разгорался огонь, пальцы беспокойно сплетались и расплетались.

– Что, здорово я тебя завела? – осведомилась с улыбкой бабушка Фонтейн. – Именно этого я и добивалась.

– Вы… вы правда… Но зачем же, скажите на милость?

– Были у меня на то причины.

Бабушка откинулась в кресле, и Скарлетт вдруг увидела перед собой страшно уставшее, неправдоподобно древнее существо. Тоненькие лапки, похожие на клешни, были сложены поверх веера, прозрачная кожа отсвечивала восковой желтизной, как у покойника. Вся злость разом пропала, к Скарлетт вернулась способность мыслить. Она наклонилась, взяла сморщенную ручонку в свои ладони и сказала:

– Вы ужасно милая старая лгунья. Вы же не придавали значения ни единому слову во всей этой болтовне. И говорили-то для того только, чтобы отвлечь мои мысли от папы. Ведь так?

– Нечего со мной заигрывать, – сварливо проскрипела старуха и выдернула руку. – Ну да, отчасти по этой причине, но вообще-то все, что я тебе говорила, так оно и есть, просто ты слишком тупа, чтобы в это вникнуть.

Однако слова ее больше не жгли, жало свое она убрала и даже чуть улыбнулась. Душа Скарлетт освободилась от возмущения и обиды за Эшли. Все-таки это чудесно – узнать, что на самом-то деле бабушка ничего такого не имела в виду.

– Все равно спасибо. Вы очень добры ко мне, так хорошо поговорили со мной, и я очень рада, что вы на моей стороне по поводу Сьюлен с Уиллом, пусть даже все прочие и отнесутся к этому неодобрительно.

В холл вошла миссис Тарлтон с двумя стаканами пахты в руках. К домашним делам она была совершенно не приспособлена, пахта у нее расплескалась, стаканы все были заляпаны.

– Пришлось аж в погреб лазить за этой штуковиной. Пейте скорее, а то народ с кладбища уже подтягивается. Скажи-ка, Скарлетт, а ты и правда собираешься выдать Сьюлен за Уилла? Это я не к тому, что он не слишком для нее хорош, но все же он крекер, как ни крути…

Скарлетт обменялась взглядом с бабушкой. В глазах у старой дамы плясали чертенята, и Скарлетт ответила ей тем же.

Глава 41

Когда распрощались последние гости и звуки копыт и повозок затихли вдали, Скарлетт прошла в кабинет Эллен. Там, в одном из многочисленных ящичков секретера, среди старых бумаг она нашла блестящую вещицу, которую припрятала накануне вечером. Слышно было, как в столовой, накрывая на стол, тяжело вздыхает и хлюпает носом Порк; она позвала его. Порк вошел с разнесчастным видом приблудной собаки, потерявшей хозяина.

– Порк, – сказала она строго. – Вот только попробуй всхлипни еще хоть раз, и я… я тоже заплачу. Перестань сейчас же.

– Да, мэм. Я и стараюсь. Да ить кажный раз, как начну стараться, так сразу и подумаю про нашего миста Джералда, вот и…

– Значит, и не думай. Я могу выдержать чьи угодно слезы, только не твои. Ну, будет тебе, будет. – Она сменила тон, заговорила ласково. – Не понимаешь разве? Не могу я выдержать твоих слез, потому что знаю, как ты его любил. Давай-ка высморкайся, Порк. Я приготовила тебе подарок.

Порк громко высморкался. Глаза его отразили легкий интерес – точнее, не интерес даже, а вежливое внимание.

– Помнишь ту ночь, когда ты схлопотал заряд дроби за то, что шарил в чужом курятнике?

– Боже милостивый, мисс Скарлетт! Да я ни в жисть…

– Шарил, шарил, и нечего теперь изворачиваться передо мной задним числом. А помнишь, я тогда сказала, что подарю тебе часы за такую преданность?

– Да, мэм, я-то помню, только вот, по моему разумению, вы-то позабыли.

– Нет, я не забыла. Вот они.

Скарлетт протянула ему массивные золотые часы, богато изукрашенные рельефной резьбой; на длинной цепочке позвякивали печатки и брелки.

– Побойтесь Бога, мисс Скарлетт! – вскрикнул Порк. – Это ж часы миста Джералда, я мильон раз видел, как он смотрит на них.

– Да, это папины часы, и я дарю их тебе, Порк. Прими их.

– О нет, мэм! – Порк в ужасе шарахнулся от нее. – Это часы белого господина, да еще миста Джералда! И угораздило же вас сказать этакое, мисс Скарлетт! Ничего себе: прими их! Эти часы по праву принадлежат маленькому Уэйду Хэмптону.

– Они принадлежат тебе. Что такого сделал Уэйд Хэмптон для папы? Разве он ухаживал за ним, когда папа стал слаб и болен? Он что – купал его, одевал и брил? Может, это он поддерживал его, когда пришли янки, и воровал кур ради него? Не глупи, Порк. Если кто и заслужил часы, то это ты. Я знаю, папа меня одобрил бы. Ну же.

Она подхватила безвольно висящую руку Порка и вложила часы ему в ладонь. Порк устремил на них благоговейный взгляд, и постепенно лицо его менялось: он был в восхищении, он был доволен.

– Это и правда мне, мисс Скарлетт?

– Ну да, конечно.

– Э… м-м-м… Благодарствуйте, мэм.

– А хочешь, я возьму их с собой в Атланту и отдам в гравировку?

– Что значит граби… грабиловка? – осторожно, с подозрением спросил Порк.

– Это означает, что сделают тебе на память надпись на крышке, что-нибудь вроде: «Порку от семейства О’Хара. За безупречную и верную службу».

– Нет, мэм, спасибочки вам, не надо никакой грабиловки. – Порк отступил на шаг, крепко зажав в руке часы.

Улыбка чуть тронула ее губы.

– Что случилось, Порк? Не доверяешь мне, думаешь, что не получишь их обратно?

– Нет, мэм, я вам доверяю, только… вы ведь можете и передумать.

– Я не передумаю.

– Н-ну… можно их продать, поди, кучу денег выручишь.

– Ты действительно считаешь, что я способна продать отцовские часы?

– Да, мэм, – если б нуждались в деньгах.

– За это тебя следовало бы выпороть. Я склоняюсь к мысли забрать у тебя часы.

– Нет, мэм, уж я-то вас знаю! – Впервые за целый день слабое подобие улыбки проступило на скорбном лице. – Вы так не поступите. И, мисс Скарлетт…

– Что, Порк?

– Если б вы были хоть наполовину так добры к белым, как к ниггерам, я думаю, люди относились бы к вам гораздо лучше.

– Они и так ко мне неплохо относятся. Ну, все. Теперь ступай, найди мистера Эшли и передай ему, что я жду его здесь, и немедленно.

Эшли пристроился на изящном стульчике у письменного стола Эллен, и от его высокой фигуры хрупкая мебель словно бы еще уменьшилась в размерах. Скарлетт предложила ему стать совладельцем лесопилки – доходы пополам. Пока она говорила, он ни словом не перебил ее и ни разу не встретился с ней взглядом. Он сидел, глядя вниз, на свои руки, поворачивая их и так и этак, внимательно изучая сначала ладони, потом тыльную сторону – можно подумать, никогда их не видел. А руки у него, при тяжелом сельском труде, по-прежнему были тонкие, нежные и удивительно хорошо ухоженные.

Его молчание и опущенная голова немного обеспокоили Скарлетт, и она удвоила усилия, стараясь, чтобы ее предложение звучало позаманчивей. Она включила все свое обаяние, пустила в ход улыбку и особенный взгляд из-под ресниц, но – увы! – впустую: он так и не поднимал глаз. Ну, пусть бы хоть разочек посмотрел на нее! Она ничем не давала понять, что Уилл сообщил ей о намерении Эшли уехать на Север, и говорила таким тоном, точно нет и быть не может никаких препятствий, которые помешали бы ему согласиться с ее планом. Но он не отвечал ей, и в конце концов слова ее увязли в его молчании. Теперь уже она встревожилась по-настоящему: что-то такое читалось в тонкой линии его плеч… упорная решимость? Но не станет же он отказываться! С какой стати? И что за резоны у него могут быть для отказа?

– Эшли, – начала она снова и остановилась.

Она не хотела использовать в качестве предлога свою беременность, она просто содрогалась от одной только мысли, что Эшли видит ее раздутой уродиной. Но поскольку все прочие доводы, кажется, не произвели на него ни малейшего впечатления, она решилась выложить последнюю карту: свою полную беспомощность.

– Вы должны перебраться в Атланту. Мне очень, очень нужна сейчас твоя помощь. Я не могу больше следить за лесопилками, и пройдет неизвестно сколько времени, пока опять смогу, потому что… ну, ты понимаешь… потому что я…

– Прошу тебя! – остановил он ее довольно грубо. – Бога ради, Скарлетт!

Он вскочил, шагнул к окну и встал там, спиной к ней, наблюдая тожественное шествие уток через хозяйственный двор. Однако Скарлетт уже не могла прекратить свою отчаянную, почти безнадежную атаку:

– И поэтому, да?.. Именно из-за этого ты не хочешь посмотреть на меня? Понимаю, вид у меня…

Он мигом повернулся, взгляды их скрестились; в его серых глазах была такая неистовая сила, что у нее перехватило дыхание, и рука невольно потянулась к горлу.

– К черту твой вид! – взорвался он. – Знаешь ведь, для меня ты всегда прекрасна.

Счастье затопило ее, счастье до слез.

– Как славно ты это сказал! А я ужасно стыдилась показаться тебе на глаза.

– Ты стыдилась? Чего же тебе стыдиться? Это мне должно быть стыдно, и я действительно стыжусь. Если б не моя тупость, ты бы не попала в такое трудное положение. Ты никогда не вышла бы замуж за Фрэнка. Мне ни в коем случае нельзя было отпускать тебя из «Тары». О, до чего же я был глуп! Мне следовало лучше знать тебя и понимать, что ты в полном отчаянии и можешь натворить… Я должен был… должен был… – Он путался в словах, лицо осунулось и приняло загнанное выражение. У Скарлетт дико заколотилось сердце. Он жалеет, что не сбежал с ней! – В крайнем случае я должен был выйти на большую дорогу, совершить разбой, а то и убийство, но достать тебе денег для налогов, раз ты приютила нас, нищих и бездомных.

Сердце ее сжалось от разочарования, и счастье улетучилось: не тех слов она ждала от него.

– Я бы все равно уехала, – сказала она упавшим голосом. – Я бы не допустила, чтобы ты совершил нечто подобное. Да и о чем теперь говорить: что сделано, то сделано.

– Да, сделанного не вернешь, – произнес он медленно и горько. – Меня ты не допустила до бесчестья, зато сама продалась человеку, которого не любила, и носишь его ребенка. Поэтому мы с семьей не умерли с голоду. Это очень любезно с твоей стороны – прикрывать мою беспомощность и бесполезность.

Резкий тон выдавал затаенную боль от глубокой душевной раны, и Скарлетт опять охватил стыд. Заметив это, Эшли тотчас взял себя в руки и заговорил мягко и ласково:

– Бог ты мой, Скарлетт, уж не думаешь ли ты, что я осуждаю тебя или виню в чем-то? Храбрее тебя я не встречал женщины. А виню я только себя.

Он отвернулся и снова уставился в окно. Плечи, представленные ей на обозрение, больше не выражали прежней упорной решимости. Долгая минута прошла в тишине; Скарлетт надеялась, что к нему вернется то настроение, когда он назвал ее прекрасной, и он скажет еще какие-то слова, которые она сложит в свою сокровищницу. Она так давно его не видела, все это время она жила воспоминаниями, пока они не износились до дыр. Она знала, что он любит ее. Это было очевидно, это светилось в каждой его черточке, в каждом слове, которыми он клеймил самого себя, в его обиде на то, что она носит ребенка от Фрэнка. Она жаждала услышать это от него, хотела даже сама спровоцировать его на признание, но – не смела. Она помнила свое обещание, данное еще тогда, зимой, в голом, продуваемом ветром саду, что никогда больше не станет ему навязываться. Да, это печально, но, если она хочет удержать Эшли возле себя, обещание придется выполнять. Только пикни о своей любви и тоске, только выдай молящим взглядом жажду объятий – и все, прощай навеки. Эшли точно уедет в Нью-Йорк. А он не должен уехать.

– Ох, Эшли, не надо винить себя! Ну в чем тут твоя вина? И ты ведь приедешь в Атланту помочь мне, да?

– Нет.

– Но, Эшли… – Голос у нее стал пресекаться от разочарования и душевной муки. – Я рассчитывала на тебя. Ты действительно мне очень нужен. От Фрэнка не будет помощи – у него и так забот выше головы, на нем магазин. Если ты не приедешь, я просто ума не приложу, где мне взять человека! В Атланте все толковые люди заняты собственным делом, остальные же совершенно никчемны и…

– Скарлетт, этот разговор бесполезен.

– То есть ты хочешь сказать, что лучше уж податься в Нью-Йорк и жить среди янки, чем переехать в Атланту?

– Кто тебе об этом сообщил? – Он повернулся к ней лицом, чуть нахмурясь от досады.

– Уилл.

– Да, я решил уехать на Север. Старый друг, с которым мы до войны вместе путешествовали по Европе, предложил мне место в банке своего отца. Это будет лучше, Скарлетт. Тебе от меня никакого проку. Я ничего не смыслю в твоем бизнесе – доски, бревна…

– Но в банковском деле ты смыслишь и того меньше, а оно гораздо сложнее! И будь уверен, я твою неопытность буду оплачивать намного лучше, чем янки.

Он вздрогнул, как от удара, и она поняла, что выбрала неверные слова.

– Я не хочу для себя никаких поблажек, – глухо заговорил он, опять отвернувшись к окну. – Я хочу встать на собственные ноги и получать ровно столько, сколько буду стоить. Ну, что я сделал в своей жизни до этого самого момента? Пора что-то совершить самостоятельно… или смириться с падением по своей же вине. Я и так уже слишком долго был твоим иждивенцем.

– Но я же предлагаю тебе половину доходов от лесопилки, Эшли! И ты встанешь на ноги, ты будешь вполне самостоятелен, потому что… ну, понимаешь, это ведь будет твой собственный бизнес.

– И выйдет то же самое. Я бы не выкупил половинную долю. Я бы принял ее от тебя в дар. А ты и без того меня осыпала дарами, Скарлетт, ты дала нам с Мелани и малышом еду, кров и даже одежду. А я ничего не давал тебе взамен.

– Как это не давал? Уилл один бы не сумел…

– Да, я теперь замечательно могу наколоть лучины на растопку.

– О, Эшли! – воскликнула Скарлетт в отчаянии; от его глумливого тона у нее на глазах закипели слезы. – Что же произошло с тобой за то время, пока меня не было? В тебе столько горечи, ты холоден, безжалостен. Раньше ты не был таким.

– Что произошло? Одна весьма примечательная штука. Я задумался. Наверное, я вообще ни о чем не думал после капитуляции и до того дня, как ты отсюда уехала. Я был как заторможенный: есть еда на столе и постель, где поспать, и этого мне вполне хватало. Но когда ты поехала в Атланту, взвалив на свои плечи мужскую ношу, я вдруг увидел себя со стороны – что я и не мужчина вовсе, даже слабее женщины. Жить с такими мыслями не очень-то приятно, и я не захотел больше так жить. Другие возвращались с войны к меньшему, чем я, а посмотри-ка на них теперь. Словом, я еду в Нью-Йорк.

– Но… я не понимаю. Если ты ищешь работу, то не все ли равно, в Атланте или в Нью-Йорке. А моя лесопилка…

– Нет, Скарлетт. Это мой последний шанс. Я еду на Север. Если я буду жить в Атланте и работать у тебя – все, я погиб окончательно.

Пугающее слово «погиб, погиб, погиб» отозвалось у нее в душе похоронным звоном. Она быстро заглянула ему в глаза, но взгляд этих прозрачных серых глаз был устремлен сквозь нее, в неведомую и невидимую, непостижимую для нее даль.

– Почему ты должен погибнуть? Ты имеешь в виду какой-то поступок, из-за чего янки в Атланте могут тебя схватить? То есть ты помог Тони бежать или… или… Ох, Эшли, ты ведь не в ку-клукс-клане, нет?

Отстраненный его взгляд тут же вернулся к ней, на губах появилась мимолетная улыбка, ничуть не затронувшая глаз.

– Я и забыл, что ты воспринимаешь все настолько буквально. Нет, меня пугают не янки. Видишь ли, если я поеду в Атланту и снова приму помощь от тебя, то уже навсегда похороню надежду на самостоятельность.

Скарлетт немного перевела дух.

– А, ну если только это…

– Да, только это. – Он опять улыбнулся, но еще холодней. – Только моя мужская гордость, мое самоуважение и, если угодно, моя бессмертная душа.

– Но… – Она попыталась подойти к делу с другой стороны. – Ты же сможешь постепенно выкупить у меня лесопилку, она станет твоей собственной, и тогда…

– Скарлетт! – резко оборвал он. – Я же сказал: нет. У меня имеются и другие основания.

– Какие же?

– Об этом тебе известно лучше всех.

– О!.. Ты о том… Но и с этим будет все в порядке, – поспешно заверила она. – Я обещала, помнишь, там, в саду, зимой, и я выполню свое обещание.

– Значит, ты более уверена в себе, чем я. Сказать так твердо о себе, что выполню подобное обещание, я бы не смог. Мне вообще не следовало бы касаться этой темы, но я должен добиться, чтобы ты меня поняла. Я никогда больше не стану говорить об этом. Все кончено. Как только Уилл и Сьюлен поженятся, я уеду в Нью-Йорк.

На мгновение они встретились глазами – в его прямом, открытом взгляде бушевала гроза. Он быстро пересек комнату и взялся за ручку двери. Скарлетт смотрела на него в смертной муке. Разговор был окончен, и она проиграла. Она погибла! После напряжения этого горестного дня и последнего разочарования на нее внезапно навалилась слабость, натянутые нервы не выдержали, она упала на продавленный диван и, вскрикнув «О, Эшли!», разразилась бурными рыданиями.

Она услышала его нерешительные шаги от двери, потом потерянный, беспомощный голос, снова и снова повторяющий над головой ее имя. Потом со стороны кухни раздался топот бегущих ног, и в кабинет ворвалась Мелани с громадными от тревоги глазами:

– Скарлетт… У тебя что-то с ребенком?

Скарлетт глубже закопалась головой в пыльный диванный валик и стала оттуда выкрикивать бессвязное:

– Эшли!.. Он такой вредный! Такая упрямая вредина! Он злой, противный!

– Ой, Эшли, что ты ей сделал? – Мелани бросилась на пол возле дивана и принялась обнимать и тискать Скарлетт. – Что он тебе наговорил? Как ты мог, Эшли? Это же плохо для беби, могут быть преждевременные… Ну, будет уже, будет, родная, положи свою головку к Мелани на плечо, вот так. Ну и что у вас случилось?

– Эшли… Он такой тупоумный, вредный и злой!

– Эшли, ты меня удивляешь. До такой степени ее расстроить, в ее-то положении, да и мистера О’Хара едва успели похоронить…

– Не смей на него наседать! – вопреки всякой логике закричала Скарлетт, подняв голову с плеча Мелани; непокорные черные волосы выбились из-под сетки, лицо все было залито слезами. – Он вправе поступать как ему нравится!

– Мелани, – сказал белый как полотно Эшли, – позволь мне объяснить. Скарлетт любезно предложила мне место управляющего на одной из своих лесопилок в Атланте…

– Управляющего! – негодующе воскликнула Скарлетт. – Да я ему долю предложила, половину доходов, а он…

– А я сообщил ей, что у меня уже имеется договоренность, мы приготовились к отъезду на Север, а она…

– О!.. – простонала сквозь рыдания Скарлетт. – Я твердила ему, как сильно в нем нуждаюсь… и что не могу найти никого управлять лесопилкой… и что я жду ребенка – а он отказался помочь! И теперь… теперь надо продавать лесопилку, а приличной цены я за нее не сумею получить, так что нам, может быть, придется умирать с голоду, но ему наплевать. Он такой вредный!

Она опять уткнулась лицом в узенькое плечико Мелани; в душе пробудилась искра надежды, и боль потихоньку стала отпускать. В доброй, верной Мелани она, конечно, найдет себе союзницу: вон как малышка возмущена тем, что кто-то, пусть даже ее возлюбленный супруг, довел Скарлетт до слез. Кроткая голубка вдруг взъерошила перышки и решительно кинулась клевать Эшли – в первый раз в жизни:

– Эшли, как ты мог отказать ей? И это после всего, что она для нас сделала! По твоей милости мы теперь выглядим неблагодарными! А она такая беспомощная в ожидании беби… Где же твое рыцарство? Когда мы нуждались в поддержке, она помогала нам, а сейчас, когда она нуждается в тебе, ты отталкиваешь ее!

Украдкой взглянув на Эшли, Скарлетт увидела его изумление и явную растерянность перед темным пламенем, загоревшимся в глазах жены. Скарлетт тоже была поражена неожиданным напором Мелани: она хорошо знала, что жена считает Эшли безупречным идеалом и любое его решение принимает как слово Божие.

– Мелани… – начал он, но остановился и только беспомощно протянул к ней руки.

– И ты еще колеблешься! Вспомни, что она сделала для нас – для меня! Если б не она, я бы умерла в Атланте, когда Бо появился на свет. И она… да, она убила янки, защищая нас. Ты не знал об этом? Ради нас она убила человека! И до появления Уилла, а потом тебя она работала как негр, чтобы хоть что-то положить в наши голодные рты. Когда я вспоминаю, как она пахала землю, как собирала хлопок, я могу лишь… О, моя дорогая! – В приступе преданности Мелани принялась неистово целовать рассыпавшиеся волосы Скарлетт. – А теперь, когда она впервые попросила нас о чем-то для себя…

– Ты могла бы и не напоминать мне о том, что она сделала для нас.

– И еще, Эшли, ты только подумай! Кроме помощи ей, ты подумай, что это будет значить для нас самих! Жить в Атланте, среди своих, а не среди янки! Там тетушка, и дядя Генри, и все наши друзья, у Бо там будет полно товарищей по играм, там он пойдет в школу. А если мы уедем на Север, мы же не допустим, чтобы он ходил в школу вместе с детьми янки и сидел в одном классе с негритятами! Нам пришлось бы нанимать домашнего учителя, а я не представляю, как мы это осилим.

– Мелани, – сказал Эшли мертвенно-спокойным тоном, – ты действительно горишь желанием ехать в Атланту? Тебе это так необходимо? Ты ничего подобного не говорила, когда мы обсуждали отъезд в Нью-Йорк. Ты ни намеком…

– О, когда мы обсуждали поездку в Нью-Йорк, я же думала, что для тебя ничего нет в Атланте, а кроме того, я сознаю свое положение – мне не следовало тебе указывать. Долг жены – всюду следовать за мужем. Но теперь, раз Скарлетт так нуждается в нас и у нее есть для тебя место, причем именно и только для тебя, мы можем поехать домой. Домой! – Мелани в упоении тесно прижимала к себе Скарлетт. – Я опять увижу Пять Углов, и Персиковую дорогу, и… и… О, как же я соскучилась по всему этому! И может быть, у нас будет свой собственный домик! Мне все равно, пусть он будет мал и тесен, но – наш собственный дом!

Глаза ее светились энтузиазмом и счастьем, а эти двое молча смотрели на нее: Эшли в странном отупении, Скарлетт – удивляясь и немного стыдясь. Ей никогда не приходило в голову, что Мелани так сильно скучает по Атланте, рвется назад и страстно желает иметь свой очаг. Мелани производила впечатление вполне довольной своей жизнью в «Таре», и для Скарлетт стало настоящим шоком, что она, как выяснилось, хочет свить свое гнездо. Как обычно, столкнувшись с манерой Мелани приписывать ей высокие побуждения, которых и в помине не было, Скарлетт почувствовала стыд и досаду. Внезапно она поняла, что не сможет посмотреть в глаза ни Мелани, ни Эшли.

– У нас будет свой домик! Ты отдаешь себе отчет, что мы уже пять лет женаты, но еще не жили своим домом?

– Вы можете жить с нами у тети Питти, это же твой родной дом, – пробормотала Скарлетт, теребя подушку и старательно пряча глаза, чтобы скрыть триумф: она своего добилась!

– Нет, но все равно спасибо тебе, дорогая. С нами там будет ужасная толчея. Мы подыщем себе какой-нибудь домик. Эшли, ну скажи, наконец, «да»!

– Скарлетт, – произнес Эшли бесцветным голосом. – Посмотри на меня.

Она вздрогнула и подняла голову. Серые глаза были полны горечи и бесконечной усталости от сознания бессмысленности всех усилий.

– Скарлетт, я приеду в Атланту… Сражаться против вас обеих я не в состоянии.

Он отвернулся и вышел из комнаты. Триумф в душе Скарлетт потускнел от ноющего, тоскливого страха: когда он говорил, что погибнет, согласившись на Атланту, выражение глаз у него было точно такое же.

После того как Уилл и Сьюлен поженились, а Кэррин отправилась в Чарлстонский монастырь, Эшли с Мелани и Бо приехал в Атланту. С ними была и Дилси – ее взяли готовить, нянчить ребенка и прочее. Порка с Присси оставили в «Таре», пока Уилл не найдет себе в помощь других негров, а потом они тоже должны будут переехать в город.

Эшли снял для семьи кирпичный дом на Плющевой улице, прямо за домом тети Питти – их задние дворы разделяла только живая изгородь из разросшейся бирючины. Это и была основная причина, почему Мелани остановила на нем свой выбор. В первое же утро по возвращении в Атланту, обнимая Скарлетт и тетю, она говорила сквозь смех и слезы, что слишком долго была оторвана от своих любимых и теперь уж ни за что от них не отдалится.

Поставленный на высокий цоколь с обширным подвалом внутри, дом изначально имел два этажа, но верхний снесло снарядом во время осады; хозяин, вернувшись после капитуляции с пустым карманом, восстановить свой дом не смог. Он ограничился тем, что настелил плоское покрытие на оставшийся этаж, отчего дом стал непропорционально низким, как игрушечный домик, сооруженный ребенком из обувной коробки. Строение словно бы припало к земле, и совсем уж нелепо выглядела просторная лестница, поднимавшаяся ко входу шикарным полукругом. Правда, впечатление придавленности скрадывали два прекрасных дуба, затенявшие жилище своими ветвями, и растущая у переднего крыльца магнолия, сплошь покрытая белыми звездами цветков. Широкая лужайка густо поросла клевером, ее обрамляла давно не стриженная живая изгородь из бирючины и сладко пахнущей жимолости. В траве там и сям тянулись из старых, поломанных кустов молодые побеги роз, и мирты невинно и дерзко поднимали свои пунцовые и белые головки, как будто и не было никакой войны и янки не втаптывали их в землю конскими копытами.

Скарлетт подумала, что никогда в жизни не видела жилища безобразнее этого, но для Мелани с ним не сравнился бы даже особняк «Двенадцати дубов» во всей его величавой красе. Ведь это был ее, их дом, и они с Эшли и Бо оказались наконец под собственным кровом.

Индия Уилкс вернулась из Мейкона, где жила вместе с Душечкой с 1864 года, и поселилась у брата, потеснив обитателей небольшого дома. Эшли и Мелани приняли ее радушно. Времена изменились, денег – кот наплакал, но оставалось незыблемым правило южан: семья должна давать пристанище близким, оказавшимся в нужде, или незамужним родственницам.

А Душечка вышла замуж, по словам Индии, за человека низшего круга, неотесанного и грубого, выходца с Дикого Запада, откуда-то с Миссисипи, обосновавшегося в Мейконе. За краснолицего, громогласного весельчака. Индия не одобряла эту партию, а не одобряя, не могла быть счастлива в его доме. Она обрадовалась, узнав, что у Эшли теперь свой дом, а значит, она может избавиться от неподобающего окружения, равно как и от огорчительного зрелища глупого счастья сестрицы.

Остальные в семье решили про себя, что простенькая хохотушка Душечка устроилась в жизни куда лучше, чем можно было ожидать, и диву давались, как это она вообще сумела поймать мужчину. Ее муж был джентльмен, человек со средствами и влиянием, но для Индии, рожденной в Джорджии и воспитанной в виргинских традициях, любой человек не с Восточного побережья считался дикарем и варваром по определению. Вероятно, Душечкин супруг тоже был счастлив освободиться от общества Индии, потому что сосуществовать с ней в те дни было очень непросто.

Она решительно и бесповоротно вжилась в образ старой девы. Ей было двадцать пять лет, на столько она и выглядела, а потому считала, что больше нет нужды стараться быть привлекательной. Бесцветные, без ресниц глаза смотрели на мир прямо и несговорчиво, тонкие губы всегда поджаты в надменную ниточку. В ней чувствовалась горделивость и степенность, что, как ни странно, шло ей больше, чем милые девичьи повадки времен «Двенадцати дубов». Держалась она почти как вдова. Все знали, что Стюарт Тарлтон женился бы на ней, если б не был убит при Геттисбурге, и оказывали ей уважение, приличествующее женщине, которая кому-то была желанна, пусть и не стала женой.

Вскоре шесть комнат дома на Плющевой были кое-как обставлены сосновой и дубовой мебелью из магазина Фрэнка – самой дешевой, какая у него нашлась, потому что Эшли, вынужденный из-за полного безденежья покупать в кредит, отказывался от лишних трат и брал только остро необходимое. Фрэнка, любившего Эшли, это вгоняло в смущение, а Скарлетт ужасно расстраивалась. Они с Фрэнком охотно бы отдали – и бесплатно! – самую лучшую мебель со своего склада, а у них было и красное дерево, и резное розовое дерево, – но Уилксы упорно отказывались. У них был не дом, а сплошная жалость – неказистый и голый, и Скарлетт мучилась при виде Эшли, живущего в комнатах без ковров и штор. Но он, кажется, ничего такого и не замечал, а Мелани, впервые после замужества получившая свой дом, просто порхала от счастья и даже гордилась им несказанно. Скарлетт умерла бы от унижения, если бы знакомые застали ее в доме без драпировок, ковров и диванных подушек, в доме, где не хватает стульев, чайных чашек и ложек. А Мелани благоговела перед своим домом – можно подумать, дворец с бархатными портьерами и парчовыми диванами.

При всем этом очевидном счастье Мелани чувствовала себя не слишком хорошо. Малыш Бо стоил ей здоровья, а тяжелый труд в «Таре» после его рождения еще больше подорвал ее силы. Она до того исхудала, что становилось страшно, как бы косточки не выскочили наружу сквозь прозрачную белую кожу. Когда она возилась за домом с ребенком, то на расстоянии ее можно было принять за девчушку-подростка: талия у нее была тонка до неправдоподобия, и в фигуре отсутствовали даже намеки на женственность. Бюста не было вовсе, а бедра такие же плоские, как у малыша Бо. А поскольку Мелани не заботилась о своей внешности и не сообразила (по мнению Скарлетт) даже подшить рюшки под баску на грудь и подушечки-толщинки сзади к корсету, то худоба ее прямо бросалась в глаза. Как и тело, лицо ее было худощаво, и на слишком бледной коже темные бровки, тонко очерченные и шелковистые, как усики бабочки, выделялись резкой чернотой. Для такого мелкого личика глаза были чересчур велики, а от темных теней, залегших под ними, казались непомерно огромными. Однако выражение этих бархатных глаз ничуть не изменилось со времен беспечного девичества. Война, болезни, тяжелый труд – все было бессильно перед их невозмутимым спокойствием. То были глаза счастливой женщины: пусть бушуют грозы – они не потревожат глубинного покоя в ее душе.

И как только ей удается сохранять такое выражение, с завистью думала Скарлетт, отлично зная, что у нее самой иногда бывает взгляд голодной кошки. Что там такое сказал однажды Ретт насчет глаз Мелани, какую-то глупость типа «они как свечи»? Ах да, что они как лучики света в этом тошнотворном мире. Они и правда были как свечи – свечи, заслоненные от всех ветров, два теплых огонька, сияющие счастьем: Мелани снова дома, среди друзей.

Маленький дом всегда был полон народу. Мелани с детства пользовалась всеобщей любовью, и теперь город приветствовал ее возвращение. Все тащили в дом подарки: картины, безделушки, одну-две серебряные ложечки, полотняные наволочки, салфетки, лоскутные коврики – то, что удалось припрятать от солдат Шермана; люди очень дорожили этими вещицами, но клялись и божились, что они им совершенно ни к чему.

Старики, прошедшие вместе с ее отцом Мексиканскую кампанию, захаживали повидать ее и приводили с собой еще гостей – «познакомиться с милой дочкой старого полковника Гамильтона». Давние подруги матери так и роились вокруг Мелани, потому что она с большим уважением относилась к старшим, а это, согласитесь, большая редкость в наше время, когда «молодежь совсем одичала и забыла о приличных манерах». Ее ровесницы – молодые жены, матери, вдовы любили Мелани за то, что она, пережив те же испытания, не ожесточилась и всегда готова была к сочувствию. Бывали в ее доме и молодые люди – просто потому, что молодые всегда бывают там, где можно приятно провести время и встретить друзей, которых ты хочешь встретить.

Мелани была тактична, никогда не выставляла свою персону на первый план, и вокруг нее быстро образовалась сплоченная группа людей – лучшее, что уцелело от довоенного общества. Молодые ли, старые, все они были бедны как церковные мыши, однако полны фамильной гордости и упорной решимости противостоять превратностям судьбы. Получалось так, словно бы общество Атланты, разметанное и порушенное войной, истощенное смертями, сбитое с толку переменами, нашло в Мелани некое неделимое ядро, вокруг которого можно вновь обрести себя.

Она обладала всеми свойствами, столь высоко ценимыми этим бастионом прошлого: хоть и бедствовала, но гордилась своей бедностью, в ней было мужество – истинное, не напоказ, она умела быть веселой, приветливой, гостеприимной, доброй, а главное – хранила верность старым традициям. Мелани отказывалась меняться, отказывалась даже признавать, что есть какие-то причины, чтобы меняться в этом изменчивом мире. Похоже, под ее кровом время повернуло вспять, и люди воспрянули духом, проникаясь еще большим презрением к бешеным деньгам и образу жизни богатых саквояжников и нуворишей республиканцев.

Вглядываясь в спокойное юное лицо и видя в нем нерассуждающую верность былому, друзья забывали, пусть на краткий миг, о предателях из собственной среды, вызывавших гнев, страх и сердечную боль. А их было много. Были мужчины из хороших семей: доведенные до отчаяния нищетой, они переходили в стан врага, становились республиканцами, принимали должности от завоевателей, лишь бы их родным не пришлось протягивать руку за подаянием. Были и молодые, недавние солдаты, которых пугала перспектива затратить долгие годы на то, чтобы сколотить состояние. По примеру Ретта Батлера юнцы стали ради денег якшаться с саквояжниками, обделывая совместно темные делишки.

Но хуже всего было предательство со стороны девушек из наиболее заметных семейств Атланты. Они вошли в пору уже после капитуляции, сохранив о войне лишь детские воспоминания и не ведая горечи, что поддерживала стойкость духа в старшем поколении. Они не теряли ни мужей, ни возлюбленных. В памяти оставались какие-то отблески прошлого богатства и роскоши – а офицеры янки были так красивы, так шикарно одеты и так беззаботны! А какие балы они задавали, на каких лошадях выезжали! И девушек Юга просто боготворили! Южанка для них – это королева, они чрезвычайно почтительны к ней и внимательны к себе, дабы не задеть ненароком ее легко ранимой гордости. Так почему бы и не подружиться с ними?

Они гораздо привлекательней местных ухажеров; здешние и одеты так себе, и всегда серьезны, и трудятся в поте лица, и на забавы у них нет времени. Вот вам и побег с молодым офицером, а семья пусть страдает от разбитого сердца. Случалось, брат проходил по улице мимо сестры и не обменивался с ней ни словом; были семьи, где родители вообще не упоминали о своих сбежавших дочерях. Подобные трагедии леденили души тех, чьим девизом было «не сдаваться», – но холодный этот ужас истаивал от одного только вида Мелани, с ее нежным личиком и несгибаемым характером. Вот, говорили матроны, превосходный и совершенный образец, пример для подражания всем юным девицам в городе. Но даже и девицы не таили зла на нее, поскольку сама она своими достоинствами не кичилась.

Мелани и в голову не приходило, что она стала центром и главой нового общества. Она считала, что люди всего лишь оказывают ей любезность, посещая ее дом и приглашая в кружки шитья, в клубы котильона и музыкальные собрания. Атланта всегда отличалась музыкальностью и любила хорошую музыку, хоть и слыла среди своих высокомерных южных соседей бескультурным городом. Теперь же былой интерес воскресал с необыкновенным подъемом, а житейские невзгоды еще подстегивали его. Слушая музыку, было как-то легче забыть о наглых черных физиономиях на улице и синих мундирах гарнизона.

Оказавшись неожиданно для себя во главе новообразованного кружка «Субботние музыкальные вечера», Мелани была изрядно смущена. Ей нечем было объяснить свое возвышение, кроме разве что умения аккомпанировать на пианино кому угодно, даже барышням Маклюр, которые при полном отсутствии музыкального слуха хотели все-таки петь дуэтом.

Истинная же причина заключалась в том, что Мелани, с присущим ей дипломатическим тактом, удалось соединить несоединимое: кружок дам-арфисток, джентльменов из клуба любителей пения, девичий кружок «Мандолина» и общество любителей гитары, так что на «Субботних вечерах» Атланта получила возможность внимать музыке, достойной услаждать слух подлинных ценителей. Многие утверждали, что уровень исполнения «Богемы» на «Субботних вечерах» оставлял далеко позади профессиональные труппы Нью-Йорка и Нового Орлеана. Именно после того, как Мелани ухитрилась заманить дам-арфисток, миссис Мерривезер сказала миссис Мид и миссис Уайтинг, что следует поставить Мелани во главе «Субботних вечеров». Если уж она смогла поладить с арфистками, то сможет поладить с кем угодно, объявила миссис Мерривезер. Эта леди играла на органе в методистской церкви и, владея органом, не слишком-то жаловала арфу и арфисток.

Мелани сделали также секретарем двух почтенных организаций: Ассоциации по уходу за могилами славных павших воинов и Швейного кружка в пользу вдов и сирот Конфедерации. Такой чести она была удостоена после бурного общего собрания двух организаций, грозившего превратить связующие их узы дружбы в жестокую и беспощадную вражду. Вопрос, поднятый на собрании, касался бурьяна на могилах солдат Союза, расположенных рядом с могилами воинов Конфедерации: выпалывать его или нет. Вид запущенных холмиков над захоронениями янки сводил на нет все старания дам из ассоциации приукрасить родные могилы. Огонь, тихо тлевший до поры под тугими лифами, воспылал вдруг жарким пламенем, собрание раскололось надвое, через пропасть полетели испепеляющие взгляды. Швейный кружок склонялся к тому, чтобы удалять сорняки, дамы из Ассоциации по уходу за могилами составили непримиримую оппозицию.

Мнение последних выразительно сформулировала миссис Мид, сказав звенящим голосом:

– Вырывать сорняки с могил янки? Да я бы лучше вырыла их самих, этих янки, и вышвырнула на городскую свалку!

Слова эти послужили сигналом к началу открытых военных действий. Два лагеря поднялись стенка на стенку. Каждая леди кричала, стараясь донести до всеобщего сведения свою позицию, и ни одна не слушала другую. Собрание происходило в салоне миссис Мерривезер, и, как рассказывал впоследствии дедушка Мерривезер, выдворенный на это время на кухню, шум оттуда несся страшный – прямо битва при Франклине. Правда, добавлял он, при Франклине-то наверняка было много спокойней, чем на этом дамском собрании.

Каким-то образом Мелани пробралась в самый центр бушующей толпы, и обычно мягкий ее голосок стал слышен над всеобщим гвалтом. От страха, что приходится обращаться к разгневанному сборищу, сердце ее билось где-то в горле, голос дрожал и пресекался, но она упорно твердила свое:

– Леди! Прошу вас! Леди! Пожалуйста!

И так до тех пор, пока шум и гам не прекратился. Тогда она заговорила:

– Я хочу сказать… Понимаете, я уже давно думаю, что нам следовало бы не только выдирать сорняки, но и сажать цветы на… Я… Мне безразлично, что вы об этом подумаете, но я всякий раз, когда иду с цветами на могилу моего дорогого Чарли, я обязательно кладу цветы и на могилу неизвестного янки, рядом. У той могилы такой заброшенный вид!

Возбуждение вновь прорвалось в громких криках, но на этот раз враждующие стороны слились вместе и заговорили в один голос:

– На могилу янки! О, Мелли, да как ты можешь?!

– Они убили Чарли!

– Ты что, янки вполне могли убить и Бо при самом рождении!

– Они тебя чуть не убили!

– Они хотели поджечь «Тару» и сжить вас со света!

Едва держась на ногах, Мелани ухватилась за спинку стула; она вся съежилась перед валом неодобрения, с каким никогда не сталкивалась прежде.

– О, леди! – взмолилась она. – Позвольте мне докончить! Я понимаю, что не имею права затрагивать эту тему: ведь из моих близких никто не погиб, кроме Чарли, и я знаю, слава богу, где он покоится. Но среди нас сегодня очень много таких, кто не ведает, где лежат их сыновья, мужья, братья, и они не…

Дыхание перехватило, она не смогла продолжать. В комнате повисла мертвая тишина.

Горящий взгляд миссис Мид стал сумрачным. Она проделала долгий путь в Геттисбург после битвы, чтобы забрать домой тело Дарси, но никто не мог ей сообщить, где он похоронен. Где-то на вражеской земле, в наспех вырытой, неглубокой яме. А у миссис Аллан сморщились губы. Ее муж и брат участвовали в том злополучном рейде Моргана в Огайо, и последнее, что она услышала о них, – это что оба пали на берегах реки, когда конница янки пошла в атаку. Ей неизвестно было, где они лежат. Сын миссис Элисон умер в лагере у северян, а она, беднейшая из бедных, не имела возможности привезти его тело домой. Другие прочли в скорбных сводках: «Пропал без вести – считается погибшим», – и это все, что им суждено было узнать о мужчинах, которые когда-то ушли от них походным шагом.

Женщины смотрели на Мелани с безмолвным вопросом в глазах: «Зачем ты снова бередишь наши раны? Такие раны никогда не затягиваются. Не знать, где лежат твои близкие…»

В тишине голос Мелани обрел силу:

– Их могилы где-то там, в краю янки, точно так же, как могилы солдат янки находятся здесь, у нас, и как страшно было бы узнать, что какая-то женщина янки сказала: выкопать бы их да и…

Миссис Мид издала короткий сдавленный стон. Мелани продолжала:

– И как утешительно было бы знать, что какая-то добрая женщина янки… Ведь должны же быть у них добрые женщины! Не верю я людской молве, не могут они все быть дурными! Как отрадно было бы знать, что с могил наших солдат выпалывают сорную траву и приносят цветы, пусть они и были врагами. Если бы Чарли погиб на Севере, меня бы утешало сознание, что кто-то… Мне все равно, что вы, леди, подумаете обо мне… – Голос ее опять пресекся. – Я выхожу из обоих ваших клубов, и знайте: я буду выпалывать каждую травинку на всех могилах янки, какие только увижу, и буду сажать цветы, да… И пусть кто-нибудь попробует остановить меня!

Бросив под конец этот дерзкий вызов, Мелани залилась слезами и неверным шагом двинулась к дверям.

Часом позже дед Мерривезер, надежно укрывшись в мужской компании за стенами «Веселой девчонки из салуна», докладывал дяде Генри Гамильтону, что после этих слов там все принялись плакать и тискать Мелани, а закончилось все это торжеством любви, и Мелани назначили секретарем обеих организаций.

– И ведь действительно собираются воевать с бурьяном. Ладно, пускай, но Долли, вот ведь чертова баба, она говорит, что мне пойдет на пользу и доставит удовольствие помогать им, раз мне все равно больше нечем заняться. Я лично против янки ничего не имею и считаю, что мисс Мелли была права, а эти ведьмы гнули не туда. Но представить себе только, чтоб я гнул спину и полол траву – в мои-то годы и с моим люмбаго…

Мелани входила также в число дам – попечительниц сиротского дома и помогала собирать книги для недавно созданной молодежных библиотек Ассоциации. Даже Драма, дававшая раз в месяц любительские спектакли, заискивала перед ней, стараясь залучить к себе. Мелани была слишком робка, чтобы появляться на сцене в свете керосиновых ламп, зато она умела мастерить костюмы хоть из мешковины, раз другого материала не имелось. И это она подала решающий голос за то, чтобы в Шекспировском кружке наряду с творениями этого барда читали произведения мистера Диккенса и мистера Булвер-Литтона, а не поэмы лорда Байрона, как предлагал один молодой и, по мнению Мелани, чересчур раскованный холостяк.

К концу лета по вечерам ее маленький, слабо освещенный дом всегда был полон гостей. Стульев обычно не хватало, и зачастую леди устраивались на ступеньках переднего крыльца, а мужчины вокруг них – кто на перилах, кто на ящиках, кто просто на лужайке. Глядя на гостей, сидящих на травке с чашками чаю в руках – а ничего другого Уилксы им предложить были не в состоянии, – глядя на эту картину, Скарлетт порой диву давалась, что Мелани так бесстыдно выставляет напоказ свою бедность. Сама же она не имела ни малейшего намерения принимать гостей, тем более таких видных, какие бывали у Мелани, пока не соберется с силами обставить дом тети Питти, как было до войны; своим гостям она будет подавать хорошее вино, виски со льдом и мятой, буженину, холодную дичь.

У Мелани действительно собирались очень заметные люди. Часто бывал с семьей генерал Джон Б. Гордон, герой Джорджии. Отец Райан, священник и поэт Конфедерации, если проезжал через Атланту, никогда не упускал случая заглянуть сюда. Он покорял общество своим красноречием и редко заставлял себя упрашивать с чтением стихов; «Сабля генерала Ли» и бессмертное «Поверженное знамя» всякий раз вызывали слезы у дам. Алекс Стивенс, недавний вице-президент Конфедерации, бывая в городе, непременно наносил визит, и, как только проносился слух, что он у Мелани, в домик набивался народ: люди часами готовы были внимать звенящему голосу тщедушного инвалида. На коленях у родителей клевали носом дети, которым давно уже пора было в постель. Какая же семья не захочет, чтобы ребенок получил возможность спустя годы говорить, что его поцеловал великий человек или что он пожимал руку, направлявшую Дело. Все сколько-нибудь примечательные личности, приезжавшие в город, непременно попадали в дом Уилксов и часто оставались на ночь. Это создавало тесноту и неудобства, Индия спала на циновке в каморке, служившей для Бо детской, Дилси трусила через задний двор занимать у кухарки тети Питти яиц на завтрак, но Мелани принимала всех широко и радушно – можно подумать, она хозяйка во дворце.

Нет, ей не приходило в голову, что люди сплачиваются вокруг нее, как вокруг знамени – истрепанного на семи ветрах, но дорогого сердцу. Так что она была поражена и порядком смущена, когда однажды доктор Мид, приятно проведя у нее вечер и выступив в очень благородной манере с чтением отрывка из «Макбета», перед уходом поцеловал ей руку и возвышенным тоном, каким имел обыкновение славословить Наше Правое Дело, произнес следующий спич:

– Моя дорогая мисс Мелли, для меня большая честь и удовольствие бывать в вашем доме, ибо вы, как и леди, подобные вам, – это наша сердцевина, самая наша суть, и это все, что у нас осталось. Янки забрали цвет нашей мужественности и смех наших юных женщин. Они подорвали наше здоровье, перевернули всю нашу жизнь, растоптали наши устои и обычаи. С нашим процветанием покончено, мы отброшены на пятьдесят лет назад, и слишком тяжелое бремя легло на плечи наших мальчиков, коим надо бы еще ходить в школу, и стариков, коим самое время дремать на солнышке. Но мы поднимемся, мы воспрянем, ибо у нас есть золотые сердца, подобные вашему. И доколе у нас это есть, пусть янки владеют всем прочим.

Пока фигура у Скарлетт не достигла таких пропорций, что даже большая черная шаль тети Питти не могла бы скрыть ее положения, они с Фрэнком частенько пробирались сквозь живую изгородь, чтобы присоединиться к вечерним посиделкам у крыльца Мелани. Скарлетт всегда садилась подальше от света, где она не только не привлекала к себе ненужного внимания, но и могла, оставаясь невидимой, услаждать свою душу созерцанием лица Эшли.

Только из-за Эшли ее и тянуло к этому дому, разговоры же наводили на нее тоску и печаль. Все беседы шли по одной, накатанной колее: во-первых, трудные времена, далее – политическая ситуация, после чего неизбежно – война. Леди сокрушались по поводу высоких цен на все и вся и спрашивали у джентльменов, как они думают – вернутся ли когда-нибудь лучшие дни. Всезнающие джентльмены уверенно заявляли, что да, безусловно. Просто вопрос времени. Это ведь временные трудности. Леди знали, что джентльмены лгут, а джентльмены знали, что леди знают, что они лгут. И все равно лгали, бодро и жизнерадостно, а леди притворялись, что верят им. И каждый понимал: трудные времена – это всерьез и надолго.

После того как вопрос о трудных временах бывал подвергнут всестороннему рассмотрению и закрыт, леди переходили к растущей наглости негров и оскорбительному виду саквояжников, говорили и о том, какое это унижение – на каждом шагу натыкаться на солдат янки. Неужели янки никогда не закончат в Джорджии эту свою Реконструкцию? Что думают джентльмены? И джентльмены с полной убежденностью доказывали, что с Реконструкцией будет покончено в два счета – ну, то есть как только демократы вновь получат право голоса. Дамы были достаточно тактичны, чтобы не спрашивать, когда же именно это случится. И, поставив точку на политике, джентльмены начинали про войну.

Когда и где бы ни встречались двое бывших конфедератов, разговор обязательно сводился к войне, а уж если собиралось вместе с дюжину или больше, то можно было заранее сказать, что всю войну они с большой энергией и знанием дела перевоюют заново. Главным же словечком в дебатах становилось «если бы».

– Если бы Англия признала нас…

– Если бы Джефф Дэвис реквизировал весь хлопок и переправил в Англию до того, как ужесточилась блокада…

– Если бы Лонгстрит в Геттисбурге подчинялся приказам…

– Если бы Джеб Стюарт не ввязался в тот рейд, когда был так нужен Бобу…

– Если б мы не потеряли Несокрушимого Джексона…

– Если б не падение Виксбурга…

– Если б нам выстоять еще хоть годок…

И уж непременно:

– Если б не заменили Джонстона Худом…

Или:

– Если бы в Долтоне поставили командующим Худа, а не Джонстона…

Если бы! Если бы! Обычно мягкая, протяжная речь убыстрялась, становилась отрывистой, возбужденной, подгоняемая воспоминаниями о тех днях, когда все они – пехотинцы, конники, артиллеристы – были на самом гребне; они говорили и говорили, возрождая перед закатом, на пороге безнадежной и неизбежной своей зимы полуденный жар своего неповторимого лета.

«Они ни о чем другом и не говорят, – думала Скарлетт. – Для них ничего другого не существует. Только война. Вечно война. Так и будут говорить о войне, до самой смерти».

Она огляделась вокруг и увидела мальчишек на коленях у отцов – глазенки горят, рты открыты, дыхание участилось – они впитывают в себя рассказы о ночных вылазках, о лихих кавалерийских налетах, о флагах, воткнутых во вражеский бруствер. В жужжании голосов им слышится мятежный клич, они видят наяву солдат, идущих под дождем, с израненными босыми ногами, с намокшими драными знаменами.

«И эти дети тоже ни о чем другом говорить не смогут. Они будут думать, как это было прекрасно, как доблестно – сразиться с врагом и вернуться домой слепыми, калеками, а то и не вернуться вовсе. Всем нравится вспоминать войну, говорить о ней. А мне нет. Я не хочу даже думать о ней. Забыла бы все, если б могла – о, если б только могла!»

Поеживаясь, она слушала, как Мелани рассказывает случаи из их жизни в «Таре», выставляя ее героиней, когда Скарлетт встала перед захватчиками и не позволила им забрать саблю Чарлза или когда тушила пожар. Воспоминания об этом не доставляли Скарлетт радости, не тешили ее гордость, она вообще не хотела думать о таких вещах.

«Ну почему они не могут забыть? Почему не хотят, не могут смотреть вперед, а не назад? Мы были дураки, что ввязались в эту войну, и чем скорее ее забудем, тем будет лучше всем».

Но никто не хотел забывать, никто, кроме, похоже, ее одной, так что Скарлетт, не кривя душой, могла сказать Мелани, что стесняется появляться на людях, даже и в темноте. Такое объяснение было принято с готовностью, поскольку Мелани отличалась сверхчувствительностью во всем, что касалось деторождения. Мелани страстно желала второго ребенка, но и доктор Мид, и доктор Фонтейн в один голос заявили, что ребенок будет стоить ей жизни. Поэтому, лишь отчасти покорившись судьбе, она значительную часть времени проводила со Скарлетт, радуясь хотя бы чужой беременности. Скарлетт же совсем не жаждала вынашивать ребенка и досадовала, как это все не ко времени; естественно, что отношение Мелани представлялось ей верхом сентиментальной глупости. Но было у Скарлетт и некое запретное удовольствие: врачебный приговор делал невозможной интимную близость Эшли с женой.

Теперь Скарлетт видела Эшли часто, но никогда – одного. Он заходил к ним по пути домой с лесопилки и докладывал о работе за день, но при этом всегда присутствовали Фрэнк и Питти или, того хуже, Индия и Мелли. Скарлетт могла задавать лишь сугубо деловые вопросы, что-то предлагать и под конец произносить: «Было очень мило с вашей стороны заглянуть к нам. Спокойной ночи».

Если б она не ждала ребенка! Ведь была бы возможность – сам Бог велел! – выезжать с ним каждое утро на лесопилку, ехать безлюдной лесной дорогой, вдали от испытующих глаз, и можно было бы представить себя опять в своем графстве, в те бестревожные, несуетные довоенные дни.

Нет, она не стала бы и пытаться вытянуть из него хоть слово любви! Вообще не касалась бы любви ни словом, ни взглядом, ни жестом. Она же дала себе зарок – больше никогда этого не делать. Но может быть, если они окажутся наедине, еще хоть разочек, он сбросит эту маску безличной учтивости, которую носит с самого приезда в Атланту. Может быть, он опять станет самим собой, тем Эшли, которого она знала до барбекю, до того как между ними впервые возник разговор о любви. Если им нельзя быть возлюбленными, можно ведь опять стать друзьями, и она согревала бы свое застывшее, одинокое сердце в тепле его дружелюбия.

«Ах, родить бы скорей, и дело с концом, – носились нетерпеливые мысли. – Тогда я могла бы ездить с ним каждый день, и мы говорили бы, говорили…»

Но не только желание быть рядом с ним заставляло ее терзаться от беспомощности в своем заточении. Она явно нужна была на лесопилках. Ее предприятия стали терять деньги с того самого момента, как она отошла от деятельной роли управляющего, переложив ответственность на Эшли и Хью.

От Хью совершенно не было толку, хоть он и старался изо всех сил. Торговец он был никакой, а босс на производстве и того хуже. Кто угодно мог провести его с ценами. Если какому-нибудь ловкачу подрядчику приходило на ум сказать, что, мол, доски ниже качеством, чем было оговорено, и не стоят запрошенной цены, Хью, как и положено джентльмену, немедленно извинялся и сбавлял цену. Узнав, сколько он выручил за тысячу футов полового настила, Скарлетт разразилась злыми слезами. Доски наивысшего сорта, а он спустил их практически даром! И с рабочей силой он не управляется. Негры настояли, чтобы он платил им каждый день, и частенько получку свою пропивали сразу, так что на следующее утро не могли поднять головы, какая уж там работа. В подобных случаях Хью вынужден был охотиться за новыми работниками, а лесопилка тем временем простаивала. В результате Хью не с чем было приезжать в город, лес у него по нескольку дней не продавался.

Видя, как выгода скользит у него между пальцев, Скарлетт приходила в бешенство от его тупости и собственного бессилия. Вот прямо сразу, как только родится ребенок и можно будет снова заняться делом, в тот же миг она избавится от Хью и наймет кого-нибудь другого. Любой человек будет лучше этого недотепы. И больше она не сглупит с этими вольными неграми – то и дело отлынивают от работы. Да разве с ними вообще можно на что-то рассчитывать, у кого это, интересно, получится?

– Знаешь что, Фрэнк, – сказала она однажды после бурного объяснения с Хью по поводу очередной неявки рабочих. – Я почти готова ставить на лесопилки заключенных. Мы недавно разговорились с Джонни Галлегером, он десятник у Томми Уэллберна, так вот, мы говорили, до чего же трудно заставить черных сделать что-либо путное, а он и спрашивает, почему бы мне не использовать арестантов. Мне показалось, идея неплохая. Говорит, обойдется это почти даром, кормить их можно чем попало, а работу с них требовать любую, и никакое такое вольное бюро не напустит на меня своих шершней, их законы к этим вещам отношения не имеют. В общем, как только у Галлегера закончится контракт с Томми, я намерена нанять его вместо Хью. Если человек сумел заставить прилично работать шайку неотесанных ирландцев, то уж из арестантов наверняка выжмут все.

«Из арестантов»! Фрэнк онемел. Ничего более дикого еще не зарождалось в голове у Скарлетт. Это было даже хуже, чем ее идея с постройкой салуна. Да, скверней не придумаешь – во всяком случае, по меркам Фрэнка и тех консервативных кругов, в которых он вращался. Система подряда заключенных возникла из-за нищенского положения штата после войны. Не имея средств на содержание заключенных, штат сдавал их внаймы тем, кому требовались большие партии рабочей силы, например на лесоповале, на заготовке скипидара или на строительстве железных дорог. Фрэнк и его тихие, богобоязненные друзья осознавали необходимость такой системы, но все равно считали ее в высшей степени предосудительной. Многие из них и рабства не одобряли, а уж это казалось им куда хуже.

И Скарлетт захотела взять заключенных! Фрэнк знал, что, если она так поступит, он уже никогда больше не сможет ходить с высоко поднятой головой. Это будет гораздо хуже, чем самой владеть и управлять лесопилками, хуже всего, что она до сих пор делала. Его прежние возражения всегда диктовались вопросом: «Что скажут люди?» Но тут… Тут дело было не в боязни общественного мнения, дело было серьезней. Он усматривал в этом торговлю человеческим телом, сродни проституции, и считал, что возьмет грех на душу, если позволит ей такое.

Будучи убежден в неправоте жены, Фрэнк даже набрался храбрости запретить ей эту затею, причем высказался так строго, что она примолкла от изумления. Потом, чтобы успокоить его, Скарлетт пробормотала смиренно, что на самом-то деле вовсе этого не хотела. Просто Хью совершенно вывел ее из себя с этими вольными неграми, вот она и сорвалась. Однако про себя продолжала это обдумывать, и довольно упорно. Труд заключенных мог бы разрешить одну из самых тяжких ее проблем, но если Фрэнк так это воспринимает…

Скарлетт вздохнула. Если б хоть одна лесопилка была доходной, можно было бы как-то выстоять. Но у Эшли дела обстояли не намного лучше, чем у Хью.

Сначала ее неприятно поразило, что в руках у Эшли лесопилка не стала немедленно приносить вдвое больше дохода, чем под ее собственным управлением. Как же так: он такой умный и проницательный, он прочел такую уйму книг! Совершенно непонятно, что могло бы ему помешать добиться блестящих успехов и заработать кучу денег. Однако преуспел он ничуть не больше Хью. Неопытность, ошибки, полное отсутствие деловой хватки плюс невероятная щепетильность, абсолютно лишняя в торговле, – та же история, что и с Хью.

Любящее сердце Скарлетт тут же нашло оправдание для Эшли; она ни в коем случае не желала ставить этих двоих на одну доску. Хью безнадежно глуп, а Эшли просто новичок в бизнесе. И тем не менее являлась непрошеная мысль, что Эшли никогда не смог бы так быстро произвести в уме подсчеты и дать верную цену, как она сама. Порой она гадала, научится ли он вообще когда-нибудь отличать дранку от бруса. А поскольку он был джентльмен и сам по себе достоин исключительного доверия, то доверял любому встречному мошеннику и не раз терпел бы по этой причине убытки, если б не ее своевременное тактичное вмешательство. Когда ему человек нравился – а ему, похоже, нравилась уйма народа, – он отпускал древесину в кредит, даже не подумав выяснить, имеются ли у того деньги в банке или какая-то собственность. В этом смысле они с Фрэнком оказались одного поля ягоды.

Но разумеется, он всему научится! А пока он учится, она должна любовно опекать его и терпеливо, по-матерински прощать ему ошибки. Каждый вечер, когда он заходил к ним в дом, измотанный и обескураженный, она, желая ему помочь, без устали изощрялась в тактичных, ненавязчивых предложениях. Но, несмотря на все старания подбодрить и поощрить его, в глазах у него стояло какое-то мертвенное выражение. Для нее это было непостижимо и страшно. Он был другой, совсем не такой, каким она привыкла его видеть. Вот если бы удалось побыть с ним наедине, возможно, ей открылась бы причина этой перемены.

Такое положение стоило ей многих бессонных ночей. Она волновалась из-за Эшли, понимая, что он несчастлив и что это его состояние мешает ему стать хорошим дельцом. Вот уж форменное мучение – обе ее лесопилки находятся в руках таких бестолковых людей, как Хью и Эшли, а конкуренты уводят у нее из-под носа самых лучших заказчиков! А ведь она так потрудилась, так тщательно все спланировала на время своей беспомощности. Ах, если бы можно было вернуться к работе! Она бы не дала Эшли распускаться, и тогда бы он быстренько всему обучился. А Джонни Галлегер управлял бы второй лесопилкой, сама же она ведала бы продажей, и все стало бы на место. А Хью, если еще хочет работать на нее, пусть водит фургон, для этого он в самый раз.

Правда, Галлегер производит впечатление человека не слишком чистоплотного, при всей своей смекалке, но… где взять другого? Почему, спрашивается, если человек и ловок и честен, он ни за что не желает работать у нее? Вот бы одного такого залучить вместо Хью – и уже можно было бы перестать беспокоиться, но…

Томми Уэллберн хоть и скрюченный, а слывет лучшим подрядчиком в городе, деньги прямо чеканит, так люди говорят. Миссис Мерривезер и Рене теперь процветают, у них своя пекарня и кондитерская. Рене устроил там все с французским шиком, а дед Мерривезер, довольный, что вылез из своего закутка у печки, водит вместо него фургон с пирогами. У младших Симмонсов кирпичный заводик, работа идет круглые сутки, в три смены. А Келлс Уайтинг гребет денежки на своем выпрямителе волос: удумал внушать неграм, что с курчавой головой их не допустят к выборам.

И у всех так, у всех толковых молодых людей, кого она знала: у врачей, адвокатов, лавочников. Апатия, охватившая их сразу после войны, прошла бесследно, все озабочены, как сколотить состояние, у каждого своих дел по горло, не до нее. Не при деле оказались только люди типа Хью… и Эшли.

Вот незадача – пытаться наладить бизнес, когда ты с животом!

«Хватит с меня детей, – решила Скарлетт. – Я не собираюсь уподобиться другим женщинам: что ни год, то младенец. Святые угодники, да я же на полгода должна забросить свои лесопилки, а теперь я вижу, что их нельзя оставить ни на день. Скажу Фрэнку, что больше у меня детей не будет».

Конечно, Фрэнк хочет большую семью, но уж с Фрэнком она как-нибудь справится. Она определилась твердо. Это ее последний ребенок. Лесопилки гораздо важнее.

Глава 42

У Скарлетт родилась девочка, лысая кроха, противная, как обезьянка без шерсти, и до смешного похожая на Фрэнка. Никто, кроме безумно счастливого отца, не мог разглядеть в ней ничего красивого, но соседи доброжелательно заявили, что все младенцы в конечном счете становятся хорошенькими. Новорожденную нарекли Эллой Лореной: Эллой в честь бабушки Эллен, а Лореной потому, что в то время это было самое популярное имя для девочек, точно так же, как имена Роберт Ли и Твердокаменный Джексон – для белых мальчиков или Авраам Линкольн и Эмансипация для негритянских ребятишек.

Девочка появилась на свет в середине недели, когда Атланту охватило дикое возбуждение и в воздухе запахло катастрофой. Негра, который хвастал, что изнасиловал белую женщину, уже арестовали, но, прежде чем он успел предстать перед судом, в тюрьму нагрянул ку-клукс-клан и без лишнего шума повесил его. Клан действовал так ради спасения неизвестной пока женщины от позорища открытого суда. Отец с братом скорее застрелили бы бедняжку, чем допустили бы огласку, поэтому линчевание негра казалось горожанам разумным, точнее говоря, единственно правильным решением. Но военные власти пришли в бешенство. Им было непонятно, почему девушке нельзя публично давать показания.

Солдаты принялись производить аресты направо и налево, клянясь искоренить эту тайную организацию, даже если для этого им придется посадить все мужское население Атланты. Перепуганные, угрюмые негры бормотали об отплате и поджогах. Атмосфера города пропиталась слухами о массовых репрессиях, которые янки осуществят, если не отыщут виновных, и о черном мятеже. Обыватели, заперев двери и закрыв ставни, сидели по домам. А мужчины боялись идти на работу, не желая оставить одних женщин и детей.

Измученная Скарлетт, лежа в кровати, тихо благодарила Бога за то, что Эшли достаточно умен, чтобы не связываться с ку-клукс-кланом, а Фрэнк для этого слишком стар и труслив. Было ужасно лежать и думать, что янки в любую минуту могут ворваться в дом и арестовать их! Почему этим недоумкам из клана не сидится дома, зачем обязательно лезть на рожон? Возможно, никто и не насиловал ту девушку? Возможно, она просто перепугалась до смерти, а теперь из-за нее многие мужчины могут поплатиться жизнью.

В этой обстановке нервного напряжения, напоминающей наблюдение за горящим бикфордовым шнуром, тянущимся к пороховой бочке, Скарлетт быстро восстановила силы. Неистощимая энергия, которая помогла ей пережить тяжелые дни в «Таре», на этот раз тоже сослужила хорошую службу, и уже через две недели после рождения Эллы Лорены она сидела в кровати и злилась на свое бездействие. А через три недели встала, заявив, что должна осмотреть лесопилки. Ее предприятия простаивали, так как Хью и Эшли опасались на весь день оставлять свои семьи.

И вскоре грянул гром.

Фрэнк, гордый тем, что стал отцом, собрал в кулак всю свою волю и запретил Скарлетт покидать дом, когда на улице творится невесть что. Слова мужа никак не подействовали на Скарлетт, и она отправилась бы по делам, если бы Фрэнк не поставил лошадь с повозкой на извозчичий двор, строго-настрого запретив давать ее кому-либо, кроме него. Вдобавок, пока она была прикована к кровати, Фрэнк с Мамми обшарили весь дом и нашли припрятанные ею деньги. Фрэнк положил их в банк на свое имя, так что теперь она не могла даже нанять двуколку.

Скарлетт тигрицей набросилась на Фрэнка и Мамми, потом принялась их умолять и под конец проплакала все утро, как капризный ребенок, у которого отняли любимую игрушку. Все ее мольбы неизменно встречали один ответ.

– Успокойся, милая. Ты прямо как маленькая девочка, – говорил Фрэнк.

Мамми вторила ему:

– Мисс Скарлетт, перестаньте, а то у вас пропадет молоко, и тогда уж точно у крошки начнутся колики.

В порыве гнева Скарлетт бросилась в дом Мелани, где дала волю чувствам, во весь голос заявив, что отправится на лесопилки пешком и люди увидят, за какого негодяя она вышла замуж, но она не позволит, чтобы с ней обращались как с капризной дурочкой. Она возьмет с собой пистолет и пристрелит любого, кто к ней приблизится. Она уже пристрелила одного и с радостью, да, с радостью пристрелит другого!

Мелани, которая боялась даже высовывать нос на крыльцо, пришла в ужас от этих угроз.

– О, ты не должна рисковать собой! Я умру, если с тобой что-то случится! Прошу тебя!

– Я пойду! Пойду! Я должна!

Мелани вгляделась в нее и увидела, что это вовсе не истерика женщины, ослабленной родами. Та же самая безрассудная, не знающая преград решимость, какую Мелани часто замечала в лице Джералда О’Хара, когда он с чем-то определился. Она крепко обняла Скарлетт и сказала:

– Моя вина в том, что я не такая смелая, как ты, и все это время держала Эшли дома, хотя он должен был находиться на лесопилке. Какая же я глупая! Дорогая, я скажу Эшли, что больше ничуточки не боюсь. Я буду приходить к вам и оставаться с тобой и тетей Питти, а он сможет ходить на работу.

Даже самой себе Скарлетт не могла признаться, что одному Эшли там не справиться. Она воскликнула:

– Не смей так поступать! Какой от него прок на лесопилке, если он каждую минуту думает о тебе? Все такие противные! Даже дядя Питер отказывается ехать со мной! Ну и пусть! Я отправлюсь одна. Пойду пешком и где-нибудь наберу рабочих из негров!

– Не смей! Не смей этого делать! С тобой может случиться что-нибудь ужасное. Говорят, в поселке на Декатурской дороге полно негров, а тебе придется проезжать совсем рядом. Дай мне подумать. Дорогая, обещай мне, что сегодня ничего не предпримешь, а я тем временем что-нибудь придумаю. Обещай, что пойдешь к себе и ляжешь. На тебе лица нет. Обещай мне.

Без сил от собственной ярости и не зная, как быть, Скарлетт нехотя дала Мелани обещание и пошла домой, высокомерно отвергнув робкие попытки примирения со стороны домашних.

В тот же вечер от дома Мелани отделился странный тип и заковылял по заднему двору тети Питти. Очевидно, один их тех, о ком Мамми и Дилси отзывались не иначе, как об «оборванцах, которых мисс Мелли подбирает на улице и пускает ночевать в своем подвале».

В подвале дома Мелани было три комнаты; раньше там жили слуги и хранилось вино. Одну теперь занимала Дилси, через две другие проходил нескончаемый поток из несчастных оборвышей. Одна только Мелани знала, откуда они и куда направляются, и никто не ведал, где она их подбирает. Возможно, негритянки были правы, говоря, что Мелани находит их на улице. Получалось, что точно так же, как разные знаменитости или почти знаменитости стекались в ее небольшую гостиную, все обделенные судьбой находили дорогу к ее подвалу, где они могли поесть, переночевать и отправиться дальше с запасом еды на дорогу. Как правило, обитатели нижних комнат оказывались бывшими солдатами Конфедерации: они не умели ни читать, ни писать, остались без крова и семьи и бродили по стране в поисках работы.

Нередко останавливались на ночь почерневшие от солнца и лишений деревенские женщины с выводками притихших, нечесаных детей: ни мужей, ни хозяйства, и теперь они вынуждены искать родственников, разбросанных войной по далеким местам. Иногда соседи возмущались присутствием едва говоривших по-английски чужаков, которых манили на Юг красивые рассказы о том, что там легко нажить целое состояние. Однажды в подполе дома Мелли спал даже республиканец. По крайней мере, Мамми уверяла, что он республиканец: она чувствовала их за милю, как лошадь чувствует гремучую змею, но никто ей не поверил, поскольку это было бы слишком даже для сердобольной Мелли. Во всяком случае, все так хотели думать.

«Да, – безошибочно определила Скарлетт, сидевшая с ребенком на руках на боковом крыльце в то прохладное ноябрьское утро, – это один из побитых псов Мелани. И сильно побитых!»

Мужчина сильно хромал на одну ногу, которая, как и у Бентина, была у него деревянная. Он был старый, худой и лысый, а борода такая длинная, что ее можно засунуть за пояс; на солнце его лысина сверкала грязновато-розовым. По грубому морщинистому лицу ему можно было дать за шестьдесят, но он был строен, подтянут и даже на протезе двигался ловко, как змея.

Он поднялся на крыльцо и подошел к Скарлетт; еще до того, как он выдал себя гнусавым выговором и раскатистым «р», необычным для жителей равнин, она поняла, что этот человек родом из горцев. Несмотря на грязную, истрепанную одежду, в нем, как и в большинстве горцев, чувствовалась суровая молчаливая гордость, которая не допускает вольностей и не терпит глупости. Борода у него была заляпана жеваным табаком, большой кусок прессованного табака за щекой уродовал его лицо. Нос у мужчины был тонкий и с горбинкой, густые брови сходились на переносице, обильная растительность торчала из ушей, делая их похожими на рысьи, с кисточками. Одну пустую глазницу пересекал шрам, доходивший до подбородка. Второй глаз, маленький, бледный и холодный, взирал на Скарлетт не мигая и с явным неодобрением. За поясом у гостя торчал большой пистолет, а из-за голенища разбитого сапога выступала рукоятка охотничьего ножа.

Он долго разглядывал Скарлетт, потом сплюнул через перила, собираясь начать разговор. В его единственном глазу она прочитала презрение, но не лично к себе, а ко всему слабому полу.

– Меня послала мисс Уилкс поработать на вас, – заявил пришелец. Говорил он отрывисто, с трудом подбирая слова, как человек, отвыкший от общения. – Меня звать Арчи.

– Извините, мистер Арчи, но у меня нет для вас работы.

– Я Арчи.

– Прошу прощения, а как ваша фамилия?

Он снова сплюнул и ответил:

– Это ведь мое имя, так? Пусть будет просто Арчи.

– Мне это безразлично. Все равно я ничего не могу вам предложить.

– Пожалуй что можете. Мисс Уилкс жутко расстроена, что вы собираетесь разъезжать одна, как дура. Она-то и послала меня, чтоб я ездил с вами.

– Вот как?! – воскликнула Скарлетт, возмущенная грубостью мужчины и вмешательством Мелли.

Глаз Арчи буравил Скарлетт с безличной злостью.

– Да. К чему женщине тревожить мужиков, когда они о вас пекутся. Коли вам не сидится на месте, я буду возить вас. Негров я ненавижу – янки тоже.

Он переместил языком жвачку за другую щеку и, не дожидаясь приглашения, сел на ступеньку.

– Я, того, не очень-то люблю катать женщин, но коли мисс Уилкс была добра ко мне, пустя в свой погреб, вот и я ее уважил.

– Но… – начала Скарлетт и запнулась. Потом внимательно присмотрелась к протеже Мелани и невольно заулыбалась. На этого старого головореза страшно смотреть, зато один его вид решает массу проблем. Рядом с ним можно смело ездить по городу и на далекие лесопилки, наведываться к заказчикам. Теперь уже никому не придет в голову беспокоиться о ее безопасности; сама внешность этого человека способна в корне пресечь любой скандал. – Хорошо, договорились, – наконец сказала она. – То есть если разрешит мой муж.

После разговора наедине с Арчи Фрэнк неохотно дал свое согласие и распорядился, чтобы новому кучеру-охраннику выдали лошадь и коляску из платной конюшни. Он был недоволен и разочарован тем, что материнство не изменило Скарлетт. Но уж если жена решила вернуться к своим проклятым лесопилкам, то Арчи подвернулся как нельзя кстати.

Таким образом, образовалось партнерство, которое сперва напугало всю Атланту. Более странную пару было трудно вообразить: свирепый грязный старик с деревянной ногой, торчащей над крылом пролетки, и рядом с ним хорошенькая, аккуратно одетая молодая женщина с вечно нахмуренным лбом. Их можно было встретить в любое время и в любом месте, как в самой Атланте, так и в пригороде; между собой они почти не разговаривали, явно недолюбливали друг друга, но были связаны общими интересами: она платила ему деньги, он обеспечивал охрану. Во всяком случае, заключили городские дамы, это лучше, чем разъезжать бесстыдно с этим нахальным Батлером. Правда, они интересовались, куда это он подевался. Ретт исчез как-то неожиданно, месяца три назад, и где он теперь, не знала ни одна душа, в том числе и Скарлетт.

Арчи был молчалив, никогда не заговаривал первым, а если к нему обращались, обычно что-то мычал в ответ. Каждое утро он вылезал из подвала Мелани и садился на ступеньки парадного крыльца тети Питти, не переставая жевать и сплевывать, и ждал, когда появится Скарлетт и Питер выведет из конюшни запряженную лошадь. Дядя Питер боялся его лишь чуточку меньше, чем дьявола или ку-клукс-клана, и даже Мамми робко обходила его стороной. Он ненавидел негров, они знали об этом и страшились его. К своему арсеналу он добавил еще один пистолет, и слух о нем быстро распространился среди цветного населения. Он ни разу не вынимал оружия и даже руку на ремень не клал. Вполне хватало морального воздействия. Ни один негр не смел даже засмеяться, когда Арчи находился поблизости.

Однажды Скарлетт спросила Арчи из любопытства, почему он терпеть не может негров, и очень удивилась, не услышав привычного: «Пожалуй, это мое дело».

– Я ненавижу их, как и все, кто живет в горах. Мы никогда их не любили, и никто из наших ими не владел. Это из-за них, из-за черных, началась война. За это тоже я их ненавижу.

– А ведь ты воевал.

– Ну и что. Это мужское дело. Янки мне тоже ненавистны. Больше, чем черномазые. Почти как болтливые бабы.

Такая откровенная грубость повергла Скарлетт в тихое бешенство; ей безумно захотелось от него избавиться. Но как она будет обходиться без него? Кто еще обеспечит ей полную свободу действий? Да, он грязный, грубый, временами вонючий, но дело свое знает. Он возит ее от одной лесопилки к другой, объезжает с ней всех заказчиков, яростно сплевывая и уставившись в пространство, когда она говорит и отдает приказания. Если она выходит из коляски, он спускается следом и не отстает от нее ни на шаг. Когда она общается с грубыми рабочими, неграми или солдатами янки, он стоит рядом как вкопанный, локоть к локтю.

Вскоре Атланта привыкла видеть Скарлетт с телохранителем, а привыкнув, дамы стали завидовать ее свободе. После расправы, совершенной ку-клукс-кланом, они были практически замурованы в четырех стенах и даже в город за покупками выходили группой не меньше полудюжины человек. Лишенные общения, они не находили себе места и, отбросив в сторону свою гордость, начали просить у Скарлетт одолжить им Арчи. И когда он ей не был нужен, она милостиво предоставляла его другим дамам.

Так Арчи превратился в непременный атрибут Атланты, и дамы соревновались, претендуя на его свободное время. Редкое утро проходимо без того, чтобы ребенок или слуга-негр не являлся во время завтрака в дом Скарлетт с записками, содержание которых варьировалось следующим образом: «Если сегодня днем вам не потребуется Арчи, пожалуйста, предоставьте его мне. Я хочу отвезти цветы на кладбище», «Мне обязательно надо съездить к модистке…», «Я бы хотела взять Арчи, чтобы вывезти проветриться тетю Нелли», «Я должна наведаться на Питерскую улицу, а дедушке нездоровится. Нельзя ли, чтобы Арчи…».

Он развозил всех: старых дев, матрон и вдов, и к каждой относился с одинаковым, непреклонным презрением. Было очевидно, что он не любит женщин, за исключением Мелани, равно как не любит негров и янки. Шокированные вначале его грубостью, дамы постепенно притерпелись к нему и, поскольку Арчи почти не открывал рта, если только не нужно было выплюнуть очередную порцию табака, то они обращали на него не больше внимания, чем на лошадей, которыми он правил, и порой вообще забывали о его существовании. Дошло до того, что миссис Мерривезер принялась живописать миссис Мид роды у своей племянницы и только потом сообразила, что на переднем сиденье экипажа находится мужчина.

Ни в какое другое время подобная ситуация не была бы возможна. До войны порядочные женщины не пустила бы его даже в кухню. Ему подали бы еду с черного хода и отослали бы с богом. Теперь же они сами искали его общества, чувствуя себя при нем в полной безопасности. Грубый, неграмотный, грязный, он служил как бы барьером, отделявшим леди от ужасов Реконструкции. Это был наемный телохранитель, защищавший женщин, пока мужчин не было рядом: днем они работали, а по ночам, случалось, куда-то уходили из дому.

Скарлетт заметила, что с тех пор, как Арчи начал на нее работать, Фрэнк стал часто задерживаться на работе. Он объяснял это тем, что нужно составлять баланс, торговля идет бойко, вот и приходится засиживаться допоздна. К тому же время от времени нужно навещать заболевших друзей. Кроме того, он состоит в организации демократов, которая собирается каждую среду для выработки тактики за право участия в выборах, и Фрэнк не пропустил ни одного заседания. Скарлетт для себя решила, что эта организация мало что делает и только спорит о достоинствах генерала Джона Б. Гордона, который стоит на голову выше остальных генералов, исключая, разумеется, генерала Ли, и ведет воображаемые бои с янки. Скарлетт что-то не заметила, чтобы военные власти изменили свое решение не допускать демократов к выборам. Но видимо, Фрэнку нравилось присутствовать на этих заседаниях, если он возвращался домой под утро.

Эшли тоже посещал больных и присутствовал на собраниях демократов, причем задерживался он в те же вечера, что и Фрэнк. Тогда Арчи сопровождал Питти, Скарлетт, Уэйда и крошку Эллу к дому Мелани, где оба семейства коротали вечер. Дамы занимались шитьем, Арчи же растягивался на диване в гостиной и храпел, смешно потряхивая седой бородой. Никто не осмеливался предложить ему освободить диван, который являлся лучшим предметом мебели в доме, и дамам ничего не оставалось, кроме как тихо стонать, когда Арчи устраивался на нем, положив сапог на красивую обивку. Никому не хватало духу вступать с ним в перепалку. Особенно после того, как он заметил, что женщинам еще повезло, что он засыпает быстро, иначе от их кудахтанья определенно сошел бы с ума.

Скарлетт часто гадала, откуда родом Арчи и что за жизнь у него была до того, как он очутился в подвале у Мелли, но расспрашивать его она не решалась. Мрачное одноглазое лицо отбивало всякую охоту любопытничать. Она только смогла понять из отдельных слов, что раньше он жил севернее, в горах, и что в армии, незадолго до капитуляции, лишился ноги и глаза. И вот однажды припадок гнева против Хью Элсинга открыл правду о прошлом Арчи.

Как-то утром старик привез Скарлетт к Хью, и там обнаружилось, что лесопилка простаивает, негров не видно, а Хью с унылым видом сидит под деревом. Бригада на работу не вышла, и он не знал, что делать. Скарлетт взбеленилась и выплеснула на Хью всю свою злость, потому что как раз получила заказ на большую партию древесины, причем очень срочный. Чтобы добиться этого, она приложила немало сил, пустила в ход все свое обаяние и умение торговаться, и нате вам – лесопилка остановилась.

– Едем на другую лесопилку, – приказала она Арчи. – Да, я знаю, это далеко и мы не успеем пообедать, но за что я плачу тебе? Мистеру Уилксу придется все бросить и переключиться на выполнение этого заказа. Если только и его бригада не валяет дурака. Проклятье! Большего ничтожества, чем Хью Элсинг, я в жизни не видела! Сразу же выгоню его, как только Джонни Галлегер закончит у себя на стройке. Что из того, если Галлегер служил в армии янки? Он будет работать. Я еще не встречала ни одного ленивого ирландца. Эти вольные негры мне осточертели. На них нельзя положиться. Пусть Джонии раздобудет мне арестантов. Он-то заставит их работать. Он…

Арчи повернулся, зло сверкнул на нее глазом и холодно произнес скрипучим голосом:

– В тот день, когда вы возьмете арестантов, я вас брошу.

– Боже мой! – изумилась Скарлетт. – Почему?

– Я знаю о найме заключенных. Это все равно что убийство. Платить за людей как за мулов. Обращаться с ними хуже, чем с мулами. Бить их, морить голодом, доводить до смерти. И никому до того нет дела. Даже властям штата. Тето получают за них денежки. Людям, на которых вкалывают заключенные, тоже плевать. У них одно на уме: подешевле накормить и выжать все соки. Черт побери, мэм! Я и всегда-то был невысокого мнения о женщинах, а теперь вообще…

– Разве это твое дело?

– Да уж, мое, – отрезал Арчи. Потом добавил: – Я, почитай, отсидел сорок лет.

Скарлетт ахнула и невольно подалась назад. Так вот где ответ на тайну Арчи. Вот почему он не хотел назвать свою фамилию и место рождения. Вот почему он никому ничего не рассказывал о своей жизни. Этим объяснялась и его холодная озлобленность на весь мир. Сорок лет! Значит, он попал в тюрьму совсем молодым. Должно быть, его приговорили к пожизненному заключению, а пожизненное дают за…

– Это было… убийство?

– Да, – бросил Арчи и хлестнул лошадь вожжами. – Я убил жену свою.

От испуга Скарлетт быстро захлопала глазами.

Рот в бороде шевельнулся. Похоже, раздвинулся в мрачной улыбке.

– Не бойтесь, мэм, я не собираюсь вас убивать, если это вас напугало. Женщину стоит убить только за одно дело.

– Ты убил свою жену!

– Она спала с моим братом. Он успел удрать. Я не жалею, что порешил ее. С гулящими так и надо поступать. За это нельзя сажать, но меня посадили.

– А… как ты выбрался оттуда? Сбежал? Или тебя помиловали?

– Можно и так сказать. – Густые брови Арчи сошлись, словно связать вместе несколько фраз для него было настоящей мукой. – В шестьдесят четвертом, когда подступал Шерман, в милледжвильской тюрьме я уже отсидел сорок лет. Так вот, собрал нас начальник и говорит, мол, на город двигаются янки, убивают и жгут напропалую. Если я кого и ненавижу сильнее, чем негров и женщин, так это янки.

– Почему? Ты… ты знал хоть одного янки?

– Нет, мэм. Но я наслышан про них. Слыхал, лезут туда, куда их не просят. А я ненавижу тех, кто лезет туда, куда его не просят. Чего они приперлись в Джорджию освобождать черномазых, жечь наши дома да резать наш скот? А наш начальник, он и говорит, что армии нужны солдаты, и если кто пойдет воевать, того после войны освободят, если, конечно, раньше не убьют. Но мы, кто сидит пожизненно за убийство, начальник сказал, армии не нужны. Нас переведут в другую тюрьму. Тогда я и говорю, я не как другие пожизненные. Я только пришил жену, и пришил по делу. И хочу воевать против янки. Ну, начальник встал на мою сторону и отправил на фронт вместе с другими арестантами.

Он помолчал, хмыкнул.

– Да. Забавно вышло. За убийство меня засадили, а потом выпустили, дали ружье и благословили еще убивать. Было здорово снова стать свободным человеком да с ружьем в руке. Мы, из Милледжвилла, сражались, как надо, и убивали. Но и наших полегло немало. Ни один из наших не дезертировал. Ну а после капитуляции мы были на воле. Я вот потерял ногу и глаз. Но я не жалею.

– О! – только и выдавила Скарлетт.

Она попыталась вспомнить, что слышала об освобождении заключенных из Милледжвилла в последней отчаянной попытке остановить армию Шермана. Фрэнк упоминал об этом на Рождество 1864 года. Так что же он сказал? Но в голове у Скарлетт все путалось при воспоминании о тех днях, наполненных безумным ужасом и грохотом орудий. Перед ее мысленным взором снова прошли вереницы повозок, роняющих кровь на дорогу, она увидела колонны марширующего ополчения, состоящего из юных кадетов, мальчиков вроде Фила Мида, и стариков вроде дяди Генри и деда Мерривезера. Были с ними и заключенные, которые шли, чтобы умереть на закате Конфедерации, месить грязь и замерзать в снегах Теннеси в ходе последней кампании.

В какой-то момент Скарлетт решила, что этот старик очень глуп, если пошел воевать за штат, который вычеркнул сорок лет из его жизни. Джорджия отняла у Арчи его юность и зрелые годы за преступление, которое для него не было преступлением, а он по собственной воле отдал ногу и глаз за Джорджию. Ей припомнились горькие слова Ретта, произнесенные им в начале войны. Он сказал, что не будет сражаться за общество, которое сделало его парией. Но когда положение стало угрожающим, он, как и Арчи, отправился сражаться за это общество. Она пришла к выводу, что все мужчины-южане, высокого ли, низкого положения, просто сентиментальные дураки, которые меньше пекутся о собственной шкуре, чем о каких-то идеях, лишенных всякого смысла.

Она взглянула на грубые руки Арчи, на два пистолета и нож, и снова страх объял ее. Сколько по стране бродит таких вот бывших арестантов, убийц, бандитов, воров, помилованных во имя Конфедерации? Да любой незнакомец на улице может оказаться убийцей! Если Фрэнк узнает правду об Арчи, неприятностей не оберешься. А если тетя Питти? Да она сразу умрет от шока. Что касается Мелани… Скарлетт так и подмывало рассказать ей об Арчи. Будет знать, как подбирать всякую шпану и навязывать друзьям и родственникам.

– Я… я рада, Арчи, что ты рассказал мне это. И… я никому ничего не скажу. Если бы миссис Уилкс и другие леди узнали, они были бы потрясены.

– Ха! Мисс Уилкс знает. Я все рассказал ей в тот же вечер, когда она дозволила мне переночевать у нее в подвале. Неужто вы думаете, что от такой хорошей женщины я буду что-то утаивать?

– Господи, сохрани! – ужаснулась Скарлетт.

Выходит, Мелани знала, что этот человек убийца, что он убил женщину, и не выгнала его из дому. Она доверила ему родного сына, тетушку, невестку и всех своих друзей. Робкая из робких, она не побоялась оставаться с ним одна в доме.

– Мисс Уилкс для женщины вполне разумная. Она знает, что врун всегда будет врать, а вор всегда будет красть, но убивает человек раз в жизни. И она верно посчитала, что любой, кто воевал за Конфедерацию, искупил все свои грехи. Хотя я не сделал ничего плохого, прикончив жену… Да, мисс Уилкс вполне правильная – для женщины. Ну так вот, говорю вам: в тот день, когда вы наймете каторжников, меня тута не будет.

Скарлетт промолчала, а сама подумала: «Чем ты скорей уйдешь от меня, тем лучше. Убийца!»

Как Мелли могла! Как она могла! Надо же было додуматься – взять отпетого головореза и не сказать друзьям, что он сидел за решеткой. То есть служба в армии искупает все грехи? А не путает ли Мелани армию с обрядом крещения? В таком случае у нее очень глупое представление о Конфедерации, ее ветеранах и обо всем, что связано с ними. Скарлетт, в душе всегда проклинавшая янки, сделала против них еще одну зарубку. Это они виноваты в том, что женщина берет к себе в защитники убийцу.

Возвращаясь однажды в сумерках домой, Скарлетт еще издали увидела скопление оседланных лошадей, кабриолетов и повозок у салуна. Эшли сидел на лошади, напряженный и мрачный; братья Симмонсы, высунувшись из повозки, отчаянно жестикулировали; Хью Элсинг, растрепанный, размахивал руками. Видавший виды фургон деда Мерривезера стоял в центре толпы, и, приблизившись, Скарлетт заметила, что Томми Уэллберн и дядя Генри теснятся рядом с ним на сиденье.

«Не хотелось бы, чтобы дядя Генри возвращался домой на таком драндулете, – поморщилась Скарлетт. – Потом позора не оберешься. Как будто у него нет своего выезда. Просто ему так удобней каждый вечер отправляться с Мерривезером в салун».

Оказавшись рядом с толпой, Скарлетт почувствовала, как людское возбуждение передается ей, и от испуга схватилась за сердце: «Ой! Надеюсь, никого больше не изнасиловали. Если ку-клукс-клан линчует еще одного черномазого, янки сотрут нас в порошок!» Потом быстро проговорила Арчи:

– Останови. Что-то случилось.

– Негоже вам останавливаться у салуна, – пробурчал он.

– Ты что, не слышал? Останови. Всем добрый вечер. Эшли! Дядя Генри! Что случилось? Вы все такие…

Люди поворачивались к Скарлетт, касаясь пальцами головных уборов и улыбаясь; все были взвинчены.

– Может, хорошее, а может плохое! – гаркнул дядя Генри. – Это как посмотреть. На мой взгляд, законодатели и не могли поступить по-другому.

Законодатели? Скарлетт облегченно вздохнула. Законодатели ее интересовали мало, и то, чем они там занимаются, к ней не имеет никакого отношения. Это не бесчинствующие солдаты янки, явившиеся наводить новые порядки.

– А что натворили эти законники?

– Они наотрез отказались ратифицировать поправку, – пояснил дедушка Мерривезер с явной гордостью. – Для янки это послужит уроком.

– Черт, как бы это не обернулось неприятностями. Прошу прощения, Скарлетт, – сказал Эшли.

– Что за поправка? – с умным видом спросила Скарлетт.

Политика ее не касалась, и Скарлетт редко тратила на это время. Однако она слышала о тринадцатой поправке, ратифицированной. Вроде бы недавно, или, быть может, это была шестнадцатая поправка, но что означает слово «ратификация», она не имела представления. Непонимание отразилось на ее лице, и Эшли, улыбаясь, пришел на помощь:

– Знаете, это поправка, позволяющая неграм голосовать. Она была представлена законодательному собранию, и оно ее отклонило.

– И очень глупо с их стороны! Сами понимаете, что янки навяжут нам ее силой!

– Вот и я об этом, – согласился Эшли.

– А я горжусь нашим законодательным собранием! Горд их мужеством! – шумел дядя Генри. – Если мы не захотим, янки ничего нам не смогут навязать.

– Смогут и навяжут, – возразил Эшли. Голос его звучал спокойно, но в глазах была тревога. – И нам придется гораздо хуже, чем теперь.

– Ах, Эшли! Хуже, чем сейчас, уже некуда!

– Уверяю вас, может быть хуже. Гораздо хуже, чем сейчас. Предположим, что в законодательном органе будут негры? А если у нас изберут губернатора из черных? Предположим, у нас появится еще более жесткая военная власть, что тогда?

Постепенно до Скарлетт начал доходить смысл происходящего, и глаза у нее округлились от страха.

– Я долго думал, что будет наилучшим выходом для Джорджии… наилучшим выходом для всех нас, – продолжал Эшли, и лицо его напряглось. – Разумно ли нам следовать примеру законодательного собрания и дразнить Север, чтобы целая армию янки напустилась на нас и заставила-таки предоставить право голоса неграм, хотим мы того или не хотим. А может быть, лучше проглотить свою гордость, красиво подчиниться и поскорее забыть, что произошло. В конце концов, итог окажется одинаковым. Мы беспомощны. Нам ничего другого не остается, как только принять горькое лекарство, которое нам дают. Возможно, для нас будет лучше выпить его и не брыкаться.

Скарлетт почти не воспринимала слова Эшли. Конечно, он видит все стороны вопроса, она же – только одну: как эта пощечина северянам отразится на ней самой.

– Собрался стать радикалом и голосовать за республиканцев, Эшли? – резко и зло спросил дед Мерривезер.

Наступило тяжелое молчание. Скарлетт заметила, как рука Арчи метнулась к пистолету и остановилась. Арчи считал и часто говорил, что дед – старый пустозвон, и уже был готов вступиться за мужа мисс Мелани, даже если муж Мелани несет ахинею.

Растерянность во взгляде лице Эшли вдруг сменилась гневом, но, прежде чем он успел что-то сказать, дядя Генри набросился на деда:

– Ты, старый хрен! Прости меня, Скарлетт. Не смей, старый осел, так говорить об Эшли!

– Эшли может сам постоять за себя, и не надо его защищать, – холодно заметил дед. – Но говорил он как саквояжник. Подчиниться! Черт! Прощу прощения, Скарлетт.

– Я не верил в отделение, – возмущенно заговорил Эшли. – Но когда Джорджия отделилась, я был с ней. И я не верил в войну, но был на фронте. Не верю я и в то, что будет какая-то польза, если еще больше злить янки. Но если наше законодательное собрание постановило, я буду заодно с ним. Я…

– Арчи, – резко вмешался дядя Генри, – отвези мисс Скарлетт домой. Ей тут не место. Политика не женское дело, вдобавок сейчас начнется настоящая ругань. Давай, Арчи. Спокойной ночи, Скарлетт.

Они ехали Персиковой улицей, а сердце у Скарлетт все колотилось от страха. Чем может угрожать ей эта дурацкая выходка законодательного собрания? Вдруг янки так разозлятся, что отнимут у нее лесопилки?

– Да уж, – бормотал Арчи, – слыхал я, что кролики плюют в морды бульдогам, а сам до сего дня не видывал. Все равно что орать: «Ура Джеффу Дэвису и Южной Конфедерации». И что хорошего для них да и для нас? Эти янки, любители черномазых, так и так решили поставить черных над нами. Но мне по душе, что наши законники утерли им нос!

– По душе? Вот те на! Ему это по душе? Да их перестрелять мало! Теперь янки накинутся на нас, как утка на майского жука. Вот почему нельзя было рати… ради… в общем, сделать то, чего от них ждали, и успокоить янки, а не мутить опять воду! Янки решили нас согнуть, и нам все равно придется подчиниться, рано или поздно.

– Подчиниться без борьбы? У женщин гордости не больше, чем у коз.

Когда Скарлетт все же взяла себе из тюрьмы десять арестантов, по пять на каждую лесопилку, Арчи выполнил свою угрозу и отказался иметь с ней какие-либо дела. Ни мольбы Мелани, ни обещание Фрэнка увеличить ему плату не могли заставить его снова взять вожжи в руки. Арчи охотно сопровождал Мелани, Питти, Индию и их друзей в разъездах по всему городу, но только не Скарлетт. Он даже и других дам не возил, если у них в экипаже сидела Скарлетт. Ситуация создалась неприятная и щекотливая – иметь судьей над собой старого разбойника, а еще неприятней было сознание, что и семья, и знакомые согласны с ним.

Фрэнк чуть ли не на коленях умолял ее не делать этого. Эшли первоначально отказался работать с заключенными, а уступил только после долгих уговоров и слез, взяв со Скарлетт обещание, что с наступлением лучших времен она наймет вольных негров. Соседи выражали столь явное неодобрение, что Фрэнк, Питти и Мелани боялись поднять глаза. Даже Питер и Мамми заявили, что зря Скарлетт связалась с преступниками и ничего хорошего из этого не выйдет. Все открыто говорили, что нельзя строить свое благополучие на несчастных и обездоленных, даже если они попали в тюрьму.

– Но мы не возражали, когда на вас работали рабы! – возмущалась Скарлетт.

Ну, это другое дело. Разве они были несчастными и обездоленными? Во времена рабства неграм жилось намного лучше, чем после освобождения, а если она не верит, то пускай оглядится вокруг! Но, как всегда, встретив сопротивление, Скарлетт с еще большим упорством устремилась к намеченной цели. Она отстранила Хью от управления лесопилкой, поручив ему доставку готовых материалов, и оговорила все условия работы с Джонни Галлегером.

Один только Джонни одобрил ее решение привлечь к работе преступников. Он кивнул своей круглой упрямой головой и сказал, что она это ловко придумала. Скарлетт посмотрела на бывшего жокея, крепко стоящего на кривых коротких ногах, вгляделась в физиономию злого гнома и подумала: «Тот, кто доверял ему своих лошадей, не очень-то беспокоился об их судьбе. К своим лошадям я бы не подпустила его на пушечный выстрел». Но она не терзалась угрызениями совести, когда решила доверить ему бригаду заключенных.

– Мне будет предоставлена полная свобода действий? – спросил он, глядя на Скарлетт холодными, как серые агаты, глазами.

– Самая полная. Мне надо лишь одно: чтобы лесопилка работала и давала материал, и чем больше, тем лучше.

– Идет, – коротко бросил Джонни. – Я предупрежу мистера Уэллберна, что ухожу от него.

Он вразвалочку прошел между рабочими – каменщики, плотники и подручные уступали ему дорогу. Настроение у Скарлетт заметно поднялось. Джонни определенно тот человек, в котором она нуждалась. Жесткий и знающий. «Выпивоха-ирландец, решивший разбогатеть», – презрительно охарактеризовал его Фрэнк, но тем-то он и был хорош для нее. Она знала, что ирландец, намеренный чего-то добиться в жизни, – человек ценный, вне зависимости от его личных качеств. Скарлетт даже почувствовала в нем родственную душу, поняв, что Джонни знает, что такое деньги, и умеет их добывать, что многие люди в ее окружении делать не хотят или не могут.

В первую же неделю он оправдал все ее ожидания, добившись с пятью заключенными большего, чем удалось Хью с десятком вольных негров. У Скарлетт появилось много свободного времени. Раньше она без отдыха металась между лесопилками, но Джонни, которому не нравилось ее присутствие в его владениях, откровенно сказал ей:

– Вы занимаетесь реализацией, я занимаюсь производством. Лагерь заключенных не место для леди, и если вам никто не говорил это, то я, Джонни Галлегер, говорю вам сейчас. Я поставляю вам лес? Поставляю. В таком случае за мной нечего присматривать. Я не мистер Уилкс. Это за ним нужно присматривать, за мной нет.

Скарлетт скрепя сердце подчинилась, опасаясь, что из-за слишком частых ее наездов он уйдет, а это будет означать для нее крах. Ей не понравилось, как Джонни отозвался об Эшли. Обиднее всего было то, что он был прав. Заключенные у Эшли работали не намного лучше вольных негров, но почему, он не мог объяснить. Кроме того, он вроде бы стыдился работать бок о бок с преступниками и почти перестал разговаривать с ней последнее время.

Перемены, произошедшие с ним, не на шутку встревожили ее. Его светлые волосы стали седеть, а плечи устало опустились. И улыбался он теперь очень редко. Больше не было того чудесного Эшли, который несколько лет назад поразил ее воображение. Создавалось впечатление, что он едва сдерживает глубокую внутреннюю боль. Еще эта скорбная непонятная складка у рта… Ей хотелось взять его голову в ладони и, гладя седеющие пряди волос, сказать: «Расскажи мне, что беспокоит тебя! Я уберу твою тревогу. Увидишь, тебе станет легче».

Но она не смела, видя, как сухо и отчужденно он держится с ней.

Глава 43

В декабре выдался один из тех редких дней, когда вдруг становится тепло, как в пору бабьего лета. Дуб во дворе у тети Питти еще шуршал сухими бурыми листьями, пожухлая трава кое-где отдавала зеленью. Скарлетт с ребенком на руках вышла на боковое крыльцо и села на солнышке в кресло-качалку. На ней было новое зеленое платье, пышно отделанное черной тесьмой, и новый кружевной домашний чепец, сшитый для нее тетей Питти. И то и другое очень шло ей, Скарлетт знала это и пребывала в отличном настроении. Как же приятно опять выглядеть красоткой после долгих месяцев ужасающего вида!

Покачивая девочку и тихо напевая, она услышала на улице стук копыт, с любопытством взглянула и сквозь заросли виноградной лозы увидела Ретта Батлера, скачущего к дому.

Его давно не было в Атланте – с тех пор, как умер Джералд, и задолго до появления Эллы Лорены. Скарлетт по нем скучала, но сейчас страстно хотела избежать встречи с ним. По правде говоря, при виде его смуглого лица в ее груди возникло паническое чувство вины. Дело касалось Эшли, ей было совестно, но говорить о нем с Реттом совершенно не хотелось, но она знала, что он все равно ее вынудит, несмотря на нежелание.

Ретт подъехал к калитке, легко спрыгнул на землю, и Скарлетт, с беспокойством его разглядывая, невольно вспомнила иллюстрации из книги, которую Уэйд часто просил ему почитать.

«Ему бы только серьгу в ухо и нож в зубы, – подумала она. – Что же, пират он или нет, но сегодня ему не удастся перерезать мне горло».

Когда Ретт шел по дорожке, она окликнула его, изобразив самую обворожительную улыбку. Как удачно, что сегодня на ней новое платье и чепец в тон, и все это ей очень к лицу. Он быстро оглядел ее с ног до головы, и Скарлетт с удовольствием отметила, что нравится ему.

– Еще одно чадо! Какой сюрприз, Скарлетт! – засмеялся он, наклоняясь и отворачивая край одеяла, закрывавшего личико Эллы Лорены.

– Не глупите! – вспыхнула она. – А как ваши дела, Ретт? Вы долго пропадали.

– Да, долго. Разрешите, Скарлетт, я подержу вашего ребенка. Не бойтесь, я знаю, как их держать. У меня масса странных достоинств. О, вылитый Фрэнк. Вот только не хватает бакенбардов, но это вопрос времени.

– Надеюсь, что нет. Это девочка.

– Девочка? Тем лучше. С мальчиками одни проблемы. Не заводите больше мальчишек, Скарлетт.

У нее на языке уже вертелся ответ, что она не собирается вообще больше иметь детей, ни мальчиков, ни девочек, но вовремя спохватилась и принялась быстренько подыскивать другой предмет светской беседы, чтобы как-то отдалиться от кошмарной темы, которой не желала касаться.

– Как съездили, Ретт? Где вы побывали на этот раз?

– О, на Кубе, в Новом Орлеане и других местах. Держите вашу малышку, Скарлетт. Она начинает пускать слюни, а платок достать я не могу. Какое милое дитя, но оно перепачкает мне всю манишку.

Скарлетт снова положила девочку на колени, а Ретт, небрежно прислонившись к стойке перил, вынул сигару из серебряного портсигара.

– Вечно вы ездите в Новый Орлеан, – заметила она и чуть надула губки. – Но никак мне не скажете, чем там занимаетесь.

– Я, знаете ли, трудолюбивый человек. Может быть, у меня там дела.

– Трудолюбивый! Вы! – язвительно засмеялась она. – Да вы в жизни никогда не работали. Вы слишком ленивы. Вы только и делаете, что финансируете воровские махинации саквояжников, забираете себе половину прибыли и подкупаете чиновников янки, чтобы вам позволяли грабить нас, честных налогоплательщиков.

Ретт откинул голову и расхохотался:

– Как бы вам хотелось иметь много денег, чтобы подкупать чиновников и поступать точно так же!

– Да сама мысль… – начала возмущенно Скарлетт.

– Впрочем, не исключено, что в один прекрасный день у вас появятся деньги, и тогда уж вы развернетесь. Возможно, даже откажетесь от труда заключенных.

– О! – Она смутилась. – Каким же образом вы все так быстро разузнали?

– Я приехал вчера и провел вечер в «Веселой девчонке», где всегда услышишь последние сплетни. Вот где можно узнать все обо всех. Это получше дамского кружка кройки и шитья. Каждый счел своим долгом сообщить мне, что вы наняли бригаду заключенных и поставили над ними этого кривоногого коротышку Галлегера, а он заездит их до смерти.

– Ложь, – сердито сказала она. – Никого он не заездит. Я сама прослежу.

– Серьезно?

– Конечно! Как вы можете хотя бы допускать подобное?

– О, прошу меня извинить, миссис Кеннеди! Я знаю, ваши мотивы всегда безупречны. Однако Джонни Галлегер такая холодная тварь, каких свет не видывал. Присматривайте за ним, а то как бы вам не пришлось разбираться с инспектором, когда он нагрянет.

– Занимайтесь своими делами, а я буду своими, – резко ответила Скарлетт. – Я больше не хочу говорить о заключенных. Все так и кипят из-за них. Моя бригада – это мое дело… но вы все же не сказали, чем занимаетесь в Новом Орлеане. Вы так часто наведываетесь туда, что люди уже поговаривают… – Она осеклась: ей вовсе не хотелось заходить так далеко.

– И что же они говорят?

– Ну… что у вас там возлюбленная. Что вы собираетесь жениться. Это так, Ретт?

Любопытство так долго снедало Скарлетт, что она не смогла удержаться и спросила в упор. В ту же секунду она почувствовала странный укол ревности: Ретт – и вдруг женится. Хотя ей было непонятно, почему это должно волновать ее.

Он вдруг насторожился и пристально посмотрел на нее, так что она покраснела. Потом спросил:

– Для вас это так важно?

– Мне было бы жаль лишиться вашей дружбы, – чопорно ответила она, стараясь придать голосу оттенок безразличия, и затем наклонилась, чтобы поправить одеяло у головки дочери.

Ретт неожиданно улыбнулся:

– Посмотрите на меня, Скарлетт.

Она нехотя подняла на него глаза и покраснела еще сильнее.

– Вы можете передать вашим любопытным друзьям, что, если я и женюсь, то только потому, что другим путем не смог добиться женщины, которую желал. А я еще ни одной женщины не желал так сильно, чтобы жениться.

Теперь Скарлетт уже совсем смутилась и растерялась, потому что вспомнила, как однажды ночью во время осады на этом же самом крыльце он сказал: «Я не из тех, кто женится» – и небрежно предложил ей стать его любовницей… Она также вспомнила тот ужасный день, когда приходила к нему в тюрьму. Ее захлестнуло жгучее чувство стыда. Прочитав все по ее глазам, Ретт злорадно усмехнулся и проговорил:

– Но я удовлетворю ваше пошлое любопытство, раз уж вы спросили в лоб. Я не к возлюбленной езжу в Новый Орлеан, а к ребенку, маленькому мальчику.

– К мальчику? – Услышанное настолько поразило Скарлетт, что смущение как рукой сняло.

– Да. Я его законный опекун и несу ответственность за него. Он учится в школе. Я часто езжу повидаться с ним.

– И привозить ему подарки? – Так вот откуда он знает, что должно понравиться Уэйду, сообразила Скарлетт!

– Да, – нехотя согласился Ретт.

– Ну и ну! Он красивый?

– Даже чересчур. Это не очень-то хорошо для него.

– И слушается?

– Нет. Сущий чертенок. Лучше бы ему вообще не родиться на свет. От мальчиков забот полон рот. Это все или вы что-то еще хотели бы узнать?

Он помрачнел, брови сошлись на переносице. Похоже, он пожалел, что сказал лишнее.

– Ну, если только вы сами не хотите мне что-то еще сообщить, – сказала Скарлетт надменно, хотя сама прямо сгорала от любопытства. – Однако я никак не могу представить вас в роли опекуна, – улыбнулась она, надеясь выбить его из колеи.

– Я и не предполагал, что вы сможете. Ваше воображение весьма ограниченно.

Больше он ничего не сказал и какое-то время молча курил. Скарлетт хотела ответить ему такой же колкостью, но не нашлась.

– Вы меня очень обяжете, если не станете об этом распространяться, – наконец произнес он. – Хотя, конечно, просить женщину держать рот на замке – это значит просить о невозможном.

– Я умею хранить секреты, – заметила Скарлетт с чувством оскорбленного достоинства.

– Правда? Как славно открывать незнакомые стороны у своих друзей. Да перестаньте дуться, Скарлетт. Извините меня за грубость, но вы заслужили – не будете совать нос в чужие дела. Подарите мне вашу улыбку, и поговорим пару минут о чем-то приятном, прежде чем я перейду к неприятному.

«Боже мой! – ахнула она про себя. – Сейчас он возьмется за Эшли и лесопилку!» Чтобы отдалить этот момент, широко улыбнулась, демонстрируя свои прелестные ямочки на щеках:

– Ретт, где вы еще были? Вы же не сидели все время в одном только Новом Орлеане?

– В прошлом месяце я был в Чарлстоне. Мой отец умер.

– Извините.

– Не стоит извиняться. Я уверен, он умер, ни о чем не сожалея, ну и я не сожалею, что он скончался.

– Ретт, что за ужас вы говорите.

– Было бы гораздо хуже, если бы я притворялся, что сожалею, когда это не так. Мы с ним никогда не любили друг друга. Я не могу припомнить ни одного случая, чтобы старый джентльмен положительно отозвался обо мне. Я пошел по стопам его отца, а своего отца он, мягко выражаясь, осуждал. Со временем это осуждение перешло в неприязнь ко мне, которую, надо признаться, я не пытался развеять. Отец требовал, чтобы я поступал так, как хочет он, но это было исключительно скучно. В конце концов, он выгнал меня из дома, не дав ни цента и научив только тому, что обязан уметь джентльмен из Чарлстона – то есть метко стрелять и отменно играть в покер. Он воспринял как личную обиду, когда узнал, что я не подох с голоду, что покер сослужил мне отличную службу, а игра позволяет мне жить, ни в чем себе не отказывая. Он страшно оскорбился, что кто-то из рода Батлеров стал игроком, и, когда я впервые явился домой, он запретил моей матери видеться со мной. И всю войну, когда я бывал в Чарлстоне по блокадным делам, матери приходилось лгать, чтобы ускользнуть ко мне. Само собой разумеется, это не способствовало усилению моей любви к отцу.

– Я ничего этого не знала!

– Он являл собой пример так называемого образцового джентльмена старой школы, а это сводится к невежеству, тупоумию, нетерпимости и неспособности мыслить иными категориями, чем те, к которым привыкли другие джентльмены старой школы. Все крайне восхищались им, когда он лишил меня наследства, и сочли, что мне конец. Как сказано в Библии: «Коли твой правый глаз соблазняет тебя, вырви его». Я был правым глазом, его старшим сыном, и он вырвал меня, не зная жалости.

Он чуть усмехнулся, но по глазам было видно, что воспоминания его не забавляют.

– Это я мог бы простить, но то, что он сделал с матерью и сестрой после войны, простить не мог. Фактически он обрек их на полную нищету. Усадьба сгорела, рисовые поля превратились в болота. Городской дом ушел за долги, а у них остались лишь две комнаты, в которых не стали бы жить даже негры. Матери я отсылал деньги, но отец возвращал их: грязные деньги, как вы понимаете! Несколько раз я приезжал в Чарлстон и передавал тайком деньги моей сестре. Но отец всегда узнавал об этом и страшно ругал ее, да так, что она, бедняжка, не взвидела света белого. Деньги, конечно, возвращались ко мне обратно. Я не знаю, как они жили… Нет, знаю. Мой брат поддерживал их, как мог, хотя он тоже сильно нуждался. Он тоже ничего не принял бы от меня: видите ли, деньги спекулянта приносят несчастья. Выручали, разумеется, друзья. Ваша тетя Юлалия, она была к ним очень добра. Как вы знаете, она очень близкая подруга моей матери. Она присылала им одежду… Боже милостивый! Моя мать жила на подачки!

Он сбросил привычную маску, и Скарлетт увидела, что он горит неприкрытой ненавистью к отцу и болью за мать.

– Тетя Лали! Как же так, Ретт! У нее же ничего нет, кроме того, что я ей присылала!

– Вот откуда все! Какая вы все-таки, моя дорогая, невоспитанная! Своим хвастовством еще больше унижаете меня. С меня причитается денежная компенсация!

– С удовольствием ее приму, – сказала Скарлетт, не сдержав улыбку.

– Ох, Скарлетт, как загораются ваши глаза при мысли о долларах. Вы уверены, что, помимо ирландской, в вас не намешана кровь шотландцев и евреев?

– Не будьте противным! Я не собиралась вас унижать, говоря о тете Лали. Хотя, если честно, она думает, что я чеканю деньги. Она засыпала меня письмами с просьбами прислать ей еще и еще, но, видит Бог, я не могу содержать всю чарлстонскую родню, когда здесь нужно кормить столько ртов. От чего умер ваш отец?

– Льщу себя надеждой, что от благородного истощения. Так ему и надо. Он хотел и мать с Розмари уморить голодом. Теперь, когда он умер, я могу помогать им. Я купил им дом на Бэттери и нанял слуг. Но, конечно, они помалкивают, откуда у них появились деньги.

– Почему?

– Моя дорогая, кому, как не вам, знать Чарлстон! Вы же бывали в этом городе. Мои родные могут быть бедны, но они обязаны считаться с условностями света. А как им быть, если вскроется, что они живут на деньги азартного игрока и спекулянта? В общем, был пущен слух, будто бы отец оставил огромную страховку, что он разорился и умер голодной смертью, но исправно платил за нее, ради того, чтобы потом его семья не знала нужды. Таким образом, он теперь предстал еще более истинным джентльменом старой школы, чем был прежде. По сути, мучеником, пожертвовавшим собой ради благополучия семьи. Надеюсь, он переворачивается в гробу от сознания того, как хорошо теперь устроились мать с сестрой, несмотря на все его старания… Отчасти мне жаль, что он умер, потому что он желал смерти… был даже ей рад.

– Но почему?

– Фактически он умер, когда Ли сдался. Знаете, есть такой тип людей. Он никак не мог приспособиться к новым порядкам и тратил свою жизнь, толкуя о добрых старых временах.

– Ретт, неужели старики все такие? – спросила Скарлетт, вспоминая отца и то, что о нем говорил Уилл.

– Да боже мой, нет, конечно! Посмотрите хотя бы на дядю Генри и этого старого облезлого кота, мистера Мерривезера. Они воспрянули духом, маршируя с ополчением, и мне кажется, что с тех пор у них прибавилось сил и появился блеск в глазах. Сегодня утром я встретил старого Мерривезера – он теперь развозит булочки и так костерит свою конягу, что любой армейский погонщик мулов позавидует. Говорит, что, взяв вожжи, помолодел на десять лет. Еще бы: сбежал из дому, где его допекала сноха. А взять вашего дядю Генри. Его хлебом не корми, дай только выступить в суде в защиту вдов и сирот против саквояжников – думаю, даже бесплатно. А не будь войны, он так бы и доживал век, кляня свой ревматизм. Они обрели вторую молодость, потому что снова приносят людям пользу и чувствуют, что нужны им. И рады, что новая жизнь дала старикам шанс проявить себя. Вместе с тем найдется немало людей, молодых людей, которые чувствуют себя так, как чувствовали наши с вами отцы. Они не могут и не хотят перестроиться, и здесь я вынужден перейти к неприятному вопросу, который хотел обсудить с вами, Скарлетт.

Резкая смена темы застала Скарлетт врасплох, и она, запинаясь, проговорила:

– А… что такое… – А про себя простонала: «Ну вот, дождалась! И как мне теперь изворачиваться?»

– Зная вас, я не должен был бы ожидать от вас ни честности, ни правдивости, ни порядочности в сделке. Но, как ни глупо, я вам поверил.

– Не понимаю, о чем это вы?

– Думаю, понимаете. Да и вид у вас очень виноватый. Когда я ехал к вам по Плющовой улице, меня окликнула из-за изгороди не кто иная, как миссис Уилкс! Конечно, я остановился поболтать с ней.

– Вот как?

– Да. Мы мило побеседовали. Она считает, что я поступил геройски, встав за защиту Конфедерации, пусть и в последнюю минуту, и давно хотела мне это сказать.

– Какая ерунда! Мелани просто дура. Из-за вашего геройства в ту ночь она могла умереть.

– Полагаю, она сочла бы, что отдала свою жизнь за правое дело. Я спросил, что она делает в Атланте. Она удивилась моей неосведомленности и пояснила, что теперь они живут здесь и что вы по доброте душевной взяли себе в партнеры Эшли.

– Что из того? – резко бросила Скарлетт.

– Когда я давал вам деньги на лесопилку, то поставил перед вами одно условие, с которым вы согласились, и это условие заключалось в том, что вы не будете поддерживать Эшли Уилкса.

– Вы невозможный человек. Я вернула вам все ваши деньги. Лесопилка принадлежит мне, и я могу делать с ней все, что мне заблагорассудится.

– А не скажете ли мне, каким образом вы сколотили капитал, чтобы расплатиться со мной?

– Я сколотила его на продаже лесоматериалов.

– То есть с помощью тех денег, которые я вам ссудил, чтобы вы сумели открыть свое предприятие. И теперь мои деньги используются для содержания Эшли. Вы женщина, напрочь лишенная чести, и, если бы вы не расплатились со мной, я с огромным удовольствием потребовал бы заплатить долг сейчас, а если бы вы не смогли, то ваша лесопилка пошла бы с публичных торгов.

Ретт говорил небрежно, вроде бы не придавая большого значения своим словам, но его глаза гневно сверкали.

Скарлетт поспешила перенести боевые действия на территорию противника и спросила:

– Почему вы так ненавидите Эшли? Мне кажется, вы ревнуете к нему.

Она уже готова была прикусить язык за необдуманные слова. Ретт откинул голову и долго смеялся, заставив ее покраснеть от унижения, потом сказал:

– Можете к бесчестности добавить самомнение. Вы никак не хотите отвыкнуть от роли первой красавицы графства, ведь так? Вы всегда будете считать себя самой хитрой девочкой, которая может обвести вокруг пальца любого мужчину, сохнущего от любви.

– Ничего подобного! – с жаром произнесла она. – Я просто не понимаю, почему вы так сильно ненавидите Эшли, и это единственное объяснение, которое приходит мне в голову.

– Ну, так подумайте своей хорошенькой головкой. Это объяснение не подходит. Что до Эшли… Я не испытываю к нему ни любви, ни ненависти. В принципе мое к нему отношение можно выразить одним словом – жалость.

– Жалость?

– Да, с примесью презрения. А теперь можете надуться как индюк и сказать мне, что он стоит тысячи таких мошенников, как я, и что это нахальство с моей стороны – испытывать к нему жалость или презрение. Когда же вы перестанете дуться, я скажу, что я имею в виду, если вам это интересно.

– Мне это ничуть не интересно.

– Я все равно скажу, поскольку мне будет невыносима мысль, что вы продолжаете тешить себя приятным заблуждением насчет моей ревности. Мне жалко его по той простой причине, что он должен был умереть, а не умер. А презираю за то, что он не знает, что ему с собой делать, когда его мир исчез.

Было что-то знакомое в его словах. Скарлетт смутно помнила, что нечто подобное она уже слышала, но не могла вспомнить, когда и где. Сейчас ей было не до того: гнев душил ее.

– Послушать вас, так все приличные люди Юга должны лежать в земле!

– А послушать их, так Эшли и ему подобные предпочли бы лежать в земле под красивыми надгробиями, на которых было бы высечено: «Здесь лежит воин Конфедерации, отдавший жизнь за страну полдневного солнца». Также можно было бы начертать: «Dulce et decorum est…» и тому подобное.

– Я не понимаю.

– А вы никогда и не поймете, если только вам не написать вот такими буквами и не сунуть под нос. Смерть означала бы для них конец всех мучений; не нужно было бы решать массу проблем, которые для них не имеют решения. К тому же их семьи из рода в род гордились бы ими. И я слышал, что умершие счастливы. Как по-вашему, Эшли Уилкс счастлив?

– Ну да, – машинально ответила Скарлетт и остановилась, припомнив взгляд Эшли.

– А Хью Элсинг или доктор Мид счастливы? Хоть немного счастливее моего или вашего отца?

– Может быть, не очень счастливы, потому что лишились всех денег.

– Радость моя, – рассмеялся Ретт, – дело не в потере денег. А в том, что они потеряли свой мир… мир, в котором выросли. Как рыбы на суше или кошки с крыльями. Их воспитывали, чтобы они стали определенными личностями, выполняли определенные вещи, занимали определенные ниши. И эти личности, вещи и ниши испарились, когда генерал Ли прибыл в Аппоматтокс. Ох, Скарлетт ну что за глупый вид! Чем может заняться ваш Эшли, если дом сгорел, плантация ушла за налоги, а утонченным джентльменам цена пенни за дюжину? Он может работать головой или руками? Готов поспорить, что, взяв его на лесопилку, вы потеряли массу денег.

– Не потеряла!

– Очень мило! Можно мне как-нибудь в воскресный вечерок, когда у вас окажется свободная минута, взглянуть на вашу бухгалтерию?

– У меня всегда найдется свободная минута послать вас к черту. Как, например, сейчас.

– Радость моя, я был у него в гостях, и это очень скучный тип. Мне не хотелось бы снова отправляться к нему, даже ради вас. Вы взяли мои деньги, когда они были вам очень нужны, и использовали их. У нас с вами была договоренность в отношении того, каким образом их следует использовать, и вы нарушили эту договоренность. Запомните, моя обворожительная плутовка, что придет время и вам захочется снова занять у меня. Вы захотите, чтобы я финансировал вас под невероятно низкий процент, чтобы приобрести новые лесопилки, закупить много мулов и построить салун, и вы получите их – после дождичка в четверг.

– Спасибо. Когда мне потребуются деньги, я займу их в банке, – холодно сказала Скарлетт, хотя в груди у нее все бушевало.

– Вот как? Попробуйте. У меня полно его акций.

– У вас?

– Да, я интересуюсь некоторыми честными операциями.

– Есть другие банки!

– Сколько угодно. Стоит мне захотеть, и вы ни черта у них не получите. Вам ничего другого не останется, как обратиться к ростовщикам.

– И охотно к ним обращусь.

– У вас пропадет охота, когда вы узнаете, какой процент они берут. Прелесть моя, в деловом мире за обман наказывают. Вам следовало играть со мной честно.

– Интересный вы человек. Такой богатый и влиятельный, а клюете тех, кто внизу, как Эшли и я!

– Не относите себя к этому классу. Вы не внизу. Вас не согнешь. Вот он согнулся и таким останется, если не найдется энергичный человек, который будет наставлять и оберегать его до конца дней. У меня нет ни малейшего желания субсидировать подобного типа.

– Но мне вы не отказались помочь в трудную минуту.

– Это был рассчитанный риск, моя дорогая, интересный риск. Вы спросите почему? Потому что жизнь не растоптала вас. Вы не сели на шею родственников-мужчин и не принялись оплакивать прошлое. Вы встали на ноги и, работая локтями, сумели собрать кругленькую сумму, украв для начала деньги из кошелька убитого и у Конфедерации. На вашем счету убийство, похищение чужого жениха, попытка адюльтера, ложь и всякого рода сутяжничество, которого лучше не касаться. Замечательные деяния, все без исключения. Они показывают, что вы – человек энергичный и решительный, и ради этого мне стоило рискнуть. Забавно помогать людям, которые и сами себе помочь в состоянии. Я даже без расписки ссудил бы десять тысяч этой римской матроне, миссис Мерривезер. Она начала с корзинки пирожков, а посмотрите на нее теперь! Пекарня и полдюжины рабочих, счастливый дед развозит готовую продукцию, а этот ленивый маленький креол, Рене, трудится в поте лица и вполне доволен своей судьбой. А взять этого горемыку-полчеловека Томми Уэллберна – тянет как миленький за двоих здоровяков. Или… но не буду больше, а то утомлю вас.

– Вы уже утомили меня. Утомили до смерти, – холодно обронила Скарлетт, надеясь вызвать у Ретта раздражение и тем самым отвратить его от разговора об Эшли.

Но он только улыбнулся мельком и, отказавшись поднять перчатку, продолжал:

– Таким людям стоит помогать. Но Эшли Уилксу – увольте! Этому племени нет места в нашем перевернутом мире. Всякий раз, когда мир переворачивается, оно погибает первым. А как иначе? Они не заслуживают права на выживание, потому что не боролись, не знали, как бороться. Мир летит кувырком не в первый раз и не в последний. Подобное случалось прежде, случилось и сейчас. И когда это происходит, каждый несет потери и все находятся в равных условиях. Каждый человек начинает с нуля, ничего не имея за душой. То есть ничего, кроме практической сметки и умелых рук. Но у отдельных экземпляров, вроде Эшли, нет ни практической сметки, ни умелых рук, но, даже если б и было, у них не хватило бы мужества пустить их в ход. Вот так они и оказываются в самом низу. И по заслугам. Это закон природы, и миру без них легче. Но всегда есть горстка упорных, они пробьются и, дайте срок, снова окажутся на прежних позициях, как будто мир и не перевернулся.

– Да вы же сами нуждались! Вы только что сказали, что отец оставил вас без цента в кармане! – возмутилась Скарлетт. – В таком случае вы должны бы понять Эшли и посочувствовать ему.

– Я очень даже понимаю, – сказал Ретт, – но будь я проклят, если начну сочувствовать. У Эшли было куда больше шансов, чем у меня за порогом дома. По крайней мере, у него были друзья, которые приютили его, в то время как я превратился в отщепенца. И чего же добился Эшли?

– И вы еще сравниваете его с собой, вы, самодовольный тип! Он не такой, как вы, и слава богу! Он не станет, как вы, марать руки, наживая деньги с помощью саквояжников и янки! Он честный и благородный!

– Но не очень честный и благородный, если принимает помощь и деньги от женщины.

– А что еще ему оставалось делать?

– Кто я такой, чтобы ему советовать? Я только знаю, как поступил я сам, когда меня выгнали, и как действую теперь. И знаю, чего достигли другие мужчины. Мы сумели разглядеть свой шанс на руинах цивилизации, и мы максимально использовали его, одни честно, другие – не очень. Мы до сих пор используем его. Но разные там Эшли имели точно такие же шансы – и что? Они не расторопные, Скарлетт, не смекалистые, а только расторопные заслуживают выживания.

Она не слушала его. В памяти воскресла сцена, замаячившая перед ней несколько минут назад, когда Ретт только начал говорить. Она вспомнила холодный ветер, гулявший по фруктовому саду, и Эшли, стоявшего у кучи кольев и глядевшего отрешенно вдаль поверх ее головы. Тогда он еще произнес… Что же он произнес? Какое-то нелепое немецкое слово, которое показалось ей ругательным, и долго рассуждал о конце света. Тогда она не поняла, что он имеет в виду, но теперь к ней пришла смутная догадка, и от этого ей стало больно и тяжело.

– Вот и Эшли сказал…

– Да?

– Как-то в «Таре» он говорил о… о сумерках богов, о конце света и прочей ерунде.

– Götterdämmerung! – В глазах Ретта отразился неподдельный интерес. – О чем еще?

– О, я точно не помню. Тогда я не обратила на это внимания. Ах да… Кажется, о том, что сильные выдерживают испытание, а слабые отсеиваются.

– Выходит, он все понимает. Тем хуже для него. Большая их часть не способна понять и никогда не поймет. Всю жизнь они будут удивляться, теряясь в догадках, куда же делось прежнее очарование. И будут гордо и молчаливо страдать от своей никчемности. Но он понимает. Он знает, что обречен.

– Ничего подобного! Нет! Пока я дышу!

Ретт спокойно посмотрел на нее; на смуглом лице не дрогнул ни один мускул.

– Скарлетт, как вам удалось уговорить его переехать в Атланту и заняться лесопилкой? Он очень сопротивлялся?

В воображении Скарлетт живо возникла сцена разговора с Эшли после похорон отца, но она быстро выбросила ее из головы.

– Какое там сопротивление! – негодующе воскликнула она. – Когда я объяснила ему, как нуждаюсь в его помощи, потому что не могу доверять тому жулику, который управляет лесопилкой, а Фрэнк слишком занят, чтобы помогать еще и мне, ну а я… жду Эллу Лорену, он охотно согласился.

– Сладки плоды материнства! Вот чем вы его взяли. Значит, вы добились чего хотели, и бедняга теперь прикован к вам обязательством, которое прочнее цепей на ваших заключенных. Желаю, чтобы у вас обоих все было хорошо. Но, как я говорил в начале нашей дискуссии, от меня вы, моя лицемерка, больше не получите ни цента на ваши недостойные леди делишки.

Скарлетт помрачнела от злости и досады. Она давно хотела снова призанять у Ретта денег, чтобы купить участок в городе под склад лесоматериалов.

– Обойдусь без вас! – выпалила она. – Лесопилка с Джонни Галлегером и без вольных негров принесет мне хороший доход. Еще кое-что набегает с тех денег, которые я получаю под залог имущества, да и черные несут свои доллары в лавку мужа.

– Да, я слышал. Ловко вы обдираете беспомощных, неграмотных, вдов и сирот. Но если вы должны красть, то почему не у богатых и сильных? Зачем же у бедных и слабых? Со времен Робин Гуда и до наших дней грабить богачей всегда считалось исключительно благородным делом.

– Потому что намного легче и безопаснее красть, как вы изволили выразиться, у бедных, – сухо ответила Скарлетт.

Плечи у него затряслись от беззвучного смеха. Отсмеявшись, он заявил:

– А вы продувная бестия, Скарлетт!

Бестия! Странно, но это слово не оскорбило ее. «Я никакая не бестия», – сказала она себе решительно. По крайней мере, она не хотела, чтобы ее считали таковой. Ей хотелось быть благородной дамой. На миг она живо представила себе Эллен в шуршащих юбках, от которых всегда исходил тонкий аромат духов; маленькие руки без устали трудились на благо других, и люди отвечали ей любовью, уважением и нежностью. Сердце заныло, и Скарлетт устало сказала:

– Если вы пытаетесь позлить меня, то напрасно стараетесь. Я знаю, что не так добросовестна, как мне следует быть. Не такая милая и приятная, какой меня воспитывали. Но, Ретт, я ничего не могу поделать с собой. Правда, не могу. А что еще мне оставалось делать? Что стало бы со мной, с Уэйдом, с «Тарой», со всеми нами, если бы я проявила мягкость, когда янки пришли в «Тару»? Я была бы… не хочу даже думать об этом. А когда Джонас Уилкерсон задумал отнять у нас дом, я что – должна была с умилением взирать на него? Где бы мы очутились сейчас? И если бы я оставалась милой глупышкой и не пилила бы Фрэнка нашими жуткими долгами… мы все… Ну да! Может быть, я бестия, но, Ретт, я не вечно буду такой. А все эти годы и, пожалуй, сейчас – что мне было делать? Как еще я должна была действовать? Мне казалось, что я сижу на веслах и стараюсь в шторм направить перегруженную лодку к берегу. У меня столько сил ушло на то, чтобы не пойти ко дну, что мне уже нет дела до других вещей… без которых я легко могла обойтись. Например, хорошие манеры и все такое. Я очень боялась, что мою лодку затопит, вот и выбрасывала за борт не самое необходимое.

– Гордость, честь, искренность, добродетель и доброту, – вкрадчиво подсказал он. – Вы правы, Скарлетт. Когда лодка тонет, не до них. Однако присмотритесь к вашим друзьям. Либо они благополучно доводят свои лодки до берега, сохраняя груз, либо идут ко дну с развевающимися флагами.

– Да это кучка дураков, – отрубила она. – Всему свое время. Когда у меня будет много денег, я тоже буду милой и хорошей. Тише воды, ниже травы. Тогда можно будет себе это позволить.

– Позволить-то можно, но не вам. Достать выброшенный за борт груз трудно, а если и достанешь, то он будет безнадежно испорчен. Когда вы приметесь вылавливать из морской пучины добродетель, честь и доброту, боюсь, они окажутся сильно подмоченными и не лучшего качества.

Ретт резко поднялся и взял свою шляпу.

– Вы уходите?

– Да. Вы рады? Оставляю вас наедине с остатками вашей совести.

Ретт помолчал и, взглянув на девочку, протянул ей палец. Она за него крепко ухватилась.

– Фрэнка, наверное, распирает гордость?

– О, конечно.

– Строит, наверное, массу планов?

– Не без этого. Вы же знаете, как глупо квохчут мужчины вокруг своих малышей.

– Тогда передайте ему, – сказал Ретт и остановился, как-то странно глядя на Скарлетт, – передайте ему: если он хочет, чтобы его планы осуществились, то пусть чаще по вечерам сидит дома.

– Что это значит?

– То, что я сказал. Передайте: пусть сидит дома.

– Какой вы испорченный! Намекать, что бедный Фрэнк…

– О господи! – загоготал Ретт. – Я не говорю, что он гоняется за женщинами! Фрэнк! О господи!

И, все еще смеясь, он спустился с крыльца.

Глава 44

В тот мартовский день было ветрено и холодно, и Скарлетт, выезжая на Декатурскую дорогу, к лесопилке Джонни Галлегера, натянула полость до самых подмышек. В последнее время ездить одной было опасно, и она знала это, – гораздо опаснее, чем прежде: негры совсем распоясались. Как и предсказывал Эшли, отказ законодательного органа ратифицировать поправку обернулся бедой. Решительное ее неприятие оказалось пощечиной разъяренному Северу, и расплата не заставила себя ждать. Север твердо стоял на том, чтобы негры в Джорджии получили право голоса. Штат был объявлен мятежным, и в нем было введено строжайшее военное положение. Джорджия как штат вообще перестала существовать и вместе с Флоридой и Алабамой вошла в «Военный округ номер три», подчиненный федеральному генералу.

Если и раньше жизнь была полна разных тревог и забот, то теперь их стало вдвое больше. Суровые правила, установленные год назад военными властями, теперь уже казались мягкими по сравнению с приказами генерала Поупа. От перспективы негритянского правления будущее представлялось совершенно беспросветным, белое население штата беспомощно терзалось горечью. Что касается негров, то, преисполнившись сознания собственной важности и сообразив, что за их спиной стоит армия янки, они повели себя еще более оскорбительно. Перед ними никто уже не мог чувствовать себя в полной безопасности.

В это безумное и страшное время Скарлетт, хоть и напуганная, но весьма решительная, продолжала ездить в одиночку, держа под рукой пистолет Фрэнка. Она тихо проклинала законодателей за то, что они сильно осложнили ей жизнь. Что толку от их горделивой позы, которую все называют смелой? Стало только хуже.

Подъехав к тропе, петлявшей меж голых деревьев, Скарлетт нервно поцокала языком, погоняя лошадь. Тропа вела вниз, к ручью, к омерзительному скоплению истрепанных армейских палаток и обмазанных глиной хижин. В Атланте и окрестностях это место пользовалось дурной славой. Здесь находили прибежище совсем опустившиеся негры, черные проститутки и белые бедняки, превратившиеся в отбросы общества. Поговаривали, что здесь скрываются белые преступники, и, когда солдаты кого-то искали, они первым делом кидались сюда. Стрельба и поножовщина происходили тут с такой регулярностью, что власти предпочитали не вмешиваться, предоставляя самим обитателям злачного места решать свои темные дела. В чаще леса была устроена винокурня, там из кукурузы гнали дрянное виски, и по ночам берега ручья оглашались пьяными воплями и руганью.

Даже янки признавали, что поселок стал рассадником заразы и его нужно стереть с лица земли, но никаких шагов не предпринимали. Особенно громко возмущались таким положением жители Атланты и Декатура, которым приходилось ездить этой дорогой. Мужчины держали под рукой пистолеты, а женщины старались не показываться там даже в сопровождении мужчин, зная, что пьяные негритянки, рассевшиеся у дороги, примутся кричать им в лицо оскорбления.

Пока рядом был Арчи, Скарлетт не обращала на них внимания, так как при нем даже самые наглые не смели издеваться над ней. Но с тех пор, как она стала ездить одна, всякие гадости и неприятности так и сыпались. Пьяные шлюхи словно старались перещеголять друг дружку в изощренной брани, и Скарлетт ничего другого не оставалось, как молча терпеть, стиснув зубы. И ведь никому не пожалуешься! Соседи с торжествующим видом заметили бы: «А что же вы хотели?», а семья принялась бы снова занудно отговаривать ее. Но Скарлетт решила не останавливаться ни перед чем.

Какое счастье, что сегодня у дороги нет этих оборванок! Пересекая тропинку, ведущую в поселение, она с отвращением взглянула на хижины в низине, залитой косыми лучами закатного солнца. Подул сильный ветер, и ей в нос ударил запах жареной свинины, дыма и уборной. Отвернув лицо, Скарлетт хлестнула лошадь, чтобы поскорее миновать это мерзкое место.

Едва она успела перевести дух, как сердце ее подпрыгнуло к самому горлу при виде огромного негра, выскользнувшего из-под раскидистого дуба. Она испугалась, но головы не потеряла и, натянув вожжи, схватила пистолет Фрэнка.

– Чего тебе надо? – закричала Скарлетт, собирая все свое мужество.

Гигант спрятался за дерево и взмолился:

– Господи! Не стреляйте, мисс Скарлетт, в Большого Сэма!

Большой Сэм! От неожиданности она опешила, не зная, что и думать. Большой Сэм, десятник из «Тары», которого она последний раз видела в дни осады. Что он тут делает?

– Выходи и дай на тебя взглянуть, если ты действительно Большой Сэм!

Босой негр осторожно вышел из своего укрытия. На нем были штаны из грубой ткани и потрепанный синий мундир северян, едва доходивший ему до пояса. Убедившись, что ее не обманывают, Скарлетт сунула оружие за обивку коляски и улыбнулась:

– О, Сэм! Очень рада тебя видеть!

Закатив от радости глаза, сверкая белыми зубами, Сэм бросился к коляске и схватил ладошку Скарлетт своими громадными, как окорока, ручищами. Сэм восторженно смеялся во весь рот, высунув розовый, как арбуз, язык, пританцовывая, извиваясь всем телом, – прямо мастиф!

– Боже ты мой! Как же здорово встретить кого-то из своих! – приговаривал он, до хруста сжимая руку Скарлетт. – Мисс Скарлетт, как вы дошли до такой жизни-то, что разъезжаете с пушкой?

– Это оттого, что вокруг полно нехороших людей. Вот и приходится принимать меры. А ты, уважаемый всеми негр, как тебя занесло в такую грязь? Почему ты не пришел ко мне в Атланту?

– Ой, мисс Скарлетт, да не живу я тута. Просто решил здеся немного отсидеться. Ни в жисть не стал бы тута обитаться. Более худых негров я не видывал на белом свете. Кабы я знал, что вы живете в Тланте! Я-то думал, вы в «Таре». Я туда и хотел, домой, в «Тару», кабы смог.

– Ты всю войну прожил в Атланте?

– Нет, мэм! Бродил там и сям! – Он отпустил ее руку, и Скарлетт осторожно сжала и разжала пальцы, проверяя, целы ли они. – Помните, когда вы видали меня в последний раз?

В памяти Скарлетт всплыл жаркий день накануне осады Атланты, когда они с Реттом сидели в экипаже, а отряд негров, возглавляемый Большим Сэмом, маршировал по пыльной улице в сторону окопов. Она молча кивнула.

– Ну, я работал как собака, рыл окопы и засыпал песок в мешки, пока конфидраты не оставили Тланту. Капитана, который назначил меня старшим, убило, и больше некому было сказать, что надо делать Большому Сэму. Ну, я и сидел в кустах. Потом решил податься в «Тару», да слыхал, все в тех местах янки спалили. И боялся, как бы не схватил патруль, раз пропуска нету. Потом пришли янки, и один ихний господин, он был полковник, положил на меня глаз и взял к себе, чтоб я следил за домом и драил ему сапоги. Вот так, мэм! Тут я стал как бы важной птицей. Еще бы! Служу в доме, как Порк, а до энтого, окромя поля, ничего не знал. Но я, само собой, полковнику ни гугу про это. Ох, мисс Скарлетт, янки не очень-то разбираются! Ему все одно! Значит, я остался у яво и опосля с ним поехал в Саванну, куды двинулся енерал Шерман, но, покуда мы добирались, спаси мене Господи, натерпелся и нагляделся я всяко. Кругом одно вороство и грабеж… Мисс Скарлетт, а «Тару» они спалили?

– Подожгли, но мы потушили огонь.

– Хорошо, мэм. Очень рад слышать. «Тара» – мой дом, и я хочу назад. Ну а когда война кончилась, полковник и говорит мне: «Эй, Сэм, ты поедешь со мной на Север. Будешь у меня хорошо получать». Знаете, мэм, я, как и все негры, вздыхал по свободе. Ну, думаю, погляжу пока хоть на эту свободу. Вот и поехали мы с полковником на Север. Да, мэм, отправились мы с полковником в Вашингтон, оттудова в Нью-Йорк, а дальше – в Бостон, он там жил. Да, мэм, вот уж я и наездился! Мисс Скарлетт, у энтих янки на улицах лошадей с колясками – прямо жуть! Ох и тряслись у меня поджилки, что меня собьют!

– Сэм, а тебе понравилось на Севере?

Он почесал в затылке и ответил:

– И да и нет. Полковник очень хороший человек и понимает черных. Но его жена, скажу я вам, она другая. Его жена, как только меня увидела, сразу назвала мистером. Да, мэм, так и назвала, я чуть не окочурился. А полковник, он сказал, чтоб она называла меня Сэмом, ну она так и стала. А вообще эти янки принялись называть меня мистером О’Хара. Еще просили сесть за стол с ними, словно я им ровня. Да я в жисть не сидел с белыми людями. Уж куды мне, старому, переучиваться. Они принимали меня, как сваво, мисс Скарлетт, но сердцем-то не любили меня… не любят они черных. Опять же боялись меня, уж таким огромадным уродился. И все допытывались, как меня травили собаками и били. Господи, мисс Скарлетт, меня ни в жисть никто пальцем не тронул! Сами же знаете, мистер Джералд никому не позволял бить меня, потому что я такой дорогой негр! Ну, когда я им это сказал, да еще добавил, как хорошо мисс Эллен относилась к черным, и как просидела, почитай, всю неделю, когда я слег с немонией, они не поверили. И вот, мисс Скарлетт, так мне захотелось увидать мисс Эллен и «Тару», что уж не было никаких силов терпеть, и тогда я ночью сбежал от них и товарняками добрался до самой Тланты. Купили бы вы мне билет до «Тары», я бы с радостью вернулся домой. Уж больно мне охота повидать мисс Эллен и мистера Джералда. Опостылела мне ихняя свобода. Я хочу, чтоб меня кормили, как надо, кажный день, говорили, чего делать и чего не делать, да и ходили бы за мной, ежели заболею. А вдруг я опять схвачу немонию? Стала бы эта белая янки возиться со мной? Нет, мэм! Она же будет называть меня мистером О’Хара, но лечить не будет. А мисс Эллен будет лечить меня, коли я… что с вами, мисс Скарлетт?

– Сэм, папа с мамой умерли.

– Померли? Вы меня напугать хотите, да, мисс Скарлетт? Не надо так говорить со мной!

– Я серьезно. Это правда. Мама умерла, когда солдаты Шермана заняли «Тару», а отец… он ушел из жизни летом. Ох, Сэм, не плачь. Прошу тебя, не надо! Если ты будешь плакать, я тоже заплачу. Сэм, прекрати! Я просто не выдержу. Давай пока не будем говорить об этом. Как-нибудь я все тебе расскажу. В «Таре» живет мисс Сьюлен, и она вышла замуж за очень хорошего человека, мистера Уилла Бентина. А мисс Кэррин, она в… – Скарлетт замолчала, не зная, как объяснить плачущему великану, что такое монастырь. – Она теперь в Чарлстоне. Но Порк и Присси в «Таре». Успокойся, Сэм, и вытри нос. Ты очень хочешь вернуться домой?

– Да, мэм, но там уж не будет как при мисс Эллен.

– Сэм, а может, ты остался бы здесь, в Атланте, и поработал у меня? Мне нужен кучер, очень нужен, ведь теперь вокруг много плохих людей.

– Да, мэм. Без него вам нельзя. Я хотел вам сказать, что негоже вам разежать одной, мисс Скарлетт. Вам и в голову не придет, какие есть подонки среди негров, особливо те, что живут тута. Кабы чего с вами не случилось. Я тута только два дня, но слышал, как они говорят об вас. Вот и вчерась, когда вы ехали мимо этих плохих женщин, я узнал вас, но вы уж больно быстро ехали, и я не мог вас догнать. Но они получили у меня на орехи! Вы заметили, сегодня никого нету?

– Заметила, и большое спасибо тебе, Сэм! Ну как, будешь возить меня?

– Мисс Скарлетт, спасибочки, мэм, но мине бы лучше в «Тару».

Большой Сэм уставился в землю и принялся босой ногой бесцельно чертить в дорожной пыли. Он явно чего-то недоговаривал.

– Но почему? Я буду тебе хорошо платить. Ты должен остаться у меня.

Сэм поднял на нее свое большое бесхитростное лицо, на котором, как на лице ребенка, легко читались все мысли. Испуганно оглянувшись, он потянулся к Скарлетт и прошептал:

– Мисс Скарлетт, мине надо убираться из Тланты. Надо поскорей укрыться в «Таре», покуда не нашли. Я… убил человека.

– Черного?

– Нет, мэм. Белого. Солдата янки, и меня ищут. Вот почему я тута хоронюсь.

– Как это случилось?

– Пьяный он был вдребезину, ну и распустил язык, а мне не понравилось. Тогда я взял его за горло… но я не хотел убивать его, мисс Скарлетт. У меня ж руки сильные, и не успел я опомниться, а он уже не дышит. Я так испужался, что не знал, куда деваться. Вот и бросился сюды, а как вчерась увидал вас, то сказал себе: «Боже мой! Да это мисс Скарлетт! Она позаботится обо мне. Она сделает так, что янки не меня схватют. Она пошлет мене обратно в «Тару».

– Говоришь, тебя могут схватить? Они знают, что это был ты?

– Да, мэм. Я такой большой, меня ни с кем не спутать. Должно, больше всех негров в Тланте. Вчерась уже приходили за мной, но одна черная девушка укрыла меня, укрыла в хижине, в лесу. Там я и сидел, покуда они не ушли.

Скарлетт нахмурилась, решая, как ей быть. Ну, убил и убил, досадно вот только, что нельзя взять Сэма в кучера. Здоровый негр был бы хорошим телохранителем, не хуже Арчи. Ладно, надо как-то переправить его в «Тару», иначе его схватят. Такой ценный негр – и вдруг на виселице. Лучшего десятника в «Таре» никогда не было! Ей не приходило в голову, что теперь Сэм свободный человек. Он по-прежнему принадлежал ей, как Порк и Мамми, как кухарка и Присси. Он, как и раньше, оставался «одним из нашей семьи», его следовало оберегать.

– Я отправлю тебя в «Тару» сегодня вечером, – наконец произнесла она. – А теперь, Сэм, мне надо ехать, но до захода солнца я вернусь сюда. Жди меня здесь на обратном пути. Никому не говори, куда ты собрался, и, если у тебя есть какая-нибудь шапка, прихвати ее с собой – закрыть лицо.

– Нет у мене никакой шапки.

– Вот тебе монета. Купи себе шляпу у местных негров и жди меня на этом месте.

– Да, мэм. – Лицо негра сразу прояснилось, когда ему сказали, что он должен делать.

Скарлетт, продолжая размышлять, поехала дальше. Такой работник в «Таре» будет незаменим. В поле от Порка было мало толку и уже не будет, ну а Сэм в «Таре» наведет порядок, Порк же переедет в Атланту, к своей Дилси, и таким образом Скарлетт выполнит свое обещание, данное верному слуге после смерти отца.

Солнце клонилось к закату, когда она добралась до лесопилки; так поздно ей не случалось наведываться туда. Джонни Галлегер стоял на пороге хлипкого сарая, служившего кухней для маленького лагеря лесозаготовителей. На бревне перед хибарой из горбыля, в которой были их нары, сидели четверо из пяти заключенных, выделенных Скарлетт для Джонни. Арестантская одежда была в грязных разводах и провоняла потом, кандалы уныло звякали на щиколотках, когда они меняли положение ног. «Они страшно истощены и нездоровы», – подумала Скарлетт, внимательно всматриваясь в них; когда она их нанимала, все крепко стояли на ногах. Арестанты даже не подняли на нее глаз, но Джонни обернулся и небрежно стянул с головы шляпу. Его смуглое лицо хранило непроницаемое выражение.

– Мне не нравится, как выглядят эти люди, – резко начала Скарлетт. – У них больной вид. Где еще один?

– Говорит, что приболел, – лаконично ответил Джонни. – Он на нарах.

– Что с ним?

– Главным образом лень.

– Я пойду посмотрю.

– Не стоит. Он, наверное, голый. Я займусь им. Завтра он будет работать.

Скарлетт заколебалась и увидела, как один заключенный поднял голову, с ненавистью посмотрел на Джонни и снова уставился в землю.

– Ты бил их кнутом?

– Послушайте, миссис Кеннеди, кто здесь управляющий? Вы поручили мне следить за лесопилкой, вот я и слежу. Вы сами сказали, что у меня будут свободны руки. Вам грех на меня жаловаться. Разве я не даю в два раза больше против мистера Элсинга?

– Да, даешь, – ответила Скарлетт, чувствуя, как холодок бежит по спине, словно она попала ночью на кладбище.

Было что-то зловещее в этом лагере с его безобразными сараями, что-то такое, чего не было при Хью Элсинге. Душу леденило одиночество и полная оторванность от мира. Эти арестанты целиком зависели от милости Джонни Галлегера. Если он бьет их и жестоко с ними обращается, то ей, видимо, не дано этого узнать. Заключенные побоятся жаловаться из страха сурового наказания после ее отъезда.

– Люди истощены. Ты хорошо их кормишь? Видит Бог, я на еду трачу столько, что они должны выглядеть как откормленные бычки. В прошлом месяце только мука и свинина обошлись мне в тридцать долларов. Чем ты будешь их кормить на ужин?

Скарлетт решительно направилась на кухню. Толстая мулатка, склонившись над старой ржавой плитой, слегка присела и опять принялась помешивать в горшке с черными бобами. Скарлетт знала, что она живет с Джонни Галлегером, но решила пока этот факт выбросить из головы. Кроме бобов в горшке и кукурузных лепешек на сковороде, ничего не было.

– Это и все, чем вы их кормите?

– Да, мэм.

– А в бобах нет свинины?

– Нет, мэм.

– Бобы варятся без свинины? Что толку в бобах без свинины? Они не дают никакой силы. А почему я не вижу грудинку?

– Мистер Джонни, он говорит, что нету смысла ложить на стол мясо.

– Клади! Где ты хранишь продукты?

Негритянка испуганно указала глазами на шкафчик, который служил кладовкой, и Скарлетт распахнула дверцу. Там находилась открытая бочка кукурузы, мешочек с мукой, фунт кофе, немного сахара, галлон сорго и два окорока. Один окорок, лежавший на полке, был недавно запечен и надрезан – пара ломтей, не больше. Скарлетт в ярости повернулась к Джонни Галлегеру и наткнулась на холодный злой взгляд.

– Где пять мешков белой муки, которые я прислала на прошлой неделе? Где мешок сахара, где кофе? Еще я прислала тебе пять окороков и десять фунтов свиной грудинки и бог знает сколько бушелей ямса и картофеля? Куда все это подевалось? Такую прорву еды за неделю они не могли съесть, даже если бы ты кормил их пять раз в день. Ты продал продукты! Ты самый настоящий вор! Продал все мои продукты, деньги положил себе в карман, а их посадил на одни бобы и кукурузные лепешки. Неудивительно, что они так выглядят. Прочь с дороги!

Скарлетт выскочила из кухни и окликнула одного из заключенных:

– Эй, ты, с краю! Да, ты! Иди сюда!

Человек поднялся и неловко подковылял, звеня кандалами; она увидела, что ноги у него стерты и кровоточат.

– Когда в последний раз ты ел ветчину?

Мужчина молча уставился в землю.

– Отвечай!

Несчастный, на которого было жалко смотреть, продолжал молчать. Наконец он медленно поднял голову и снова потупился, и в его глазах Скарлетт прочитала немую мольбу.

– Боишься говорить, да? Ладно, иди на кухню и возьми с полки окорок. Ребекка, дай ему нож. Бери ветчину, разделите между собой. Ребекка, приготовь мужчинам бутерброды и кофе. И побольше сорго. Приступай, чтобы я все видела.

– Это мука и кофе мистера Джонни, – испуганно пробормотала негритянка.

– Мистера Джонни! Ври больше! А окорок тоже его? Делай, что тебе говорят. За дело! Джонни Галлегер, пойдем поговорим.

Скарлетт пересекла замусоренный двор и села в коляску, удовлетворенно заметив, как жадно набросились узники на мясо, словно боясь в любую секунду лишиться его.

– Ну, ты редкостный негодяй! – набросилась она на Джонни; тот стоял у колеса, нахмурив лоб и сдвинув на затылок шляпу. – Ты обязан вернуть мне деньги, уплаченные за продукты. Впредь я буду привозить еду ежедневно, а не заказывать на месяц вперед. Тогда ты уже не сможешь обманывать меня.

– Тогда меня уже здесь не будет, – сказал Джонни Галлегер.

– Значит, уходишь?

У Скарлетт чуть не вырвалось «Скатертью дорога!», но холодный расчет одержал верх. Если Джонни уйдет, что она будет делать? С его приходом отдача от лесопилки увеличилась вдвое. И как его отпустить в такой момент, когда она получила крупный заказ, какого у нее еще не было, к тому же срочный… Она должна доставить эту партию в Атланту. Если не будет Джонни, то кому она может поручить управление лесопилкой?

– Да, ухожу. Вы предоставили мне здесь полную свободу действий, сказали, что от меня требуется только одно – давать больше материалов. Тогда вы не учили меня, как вести дела, и я не хочу начинать все сначала. Я даю доски, а как – это не ваше дело. Вы не можете пожаловаться, что я нарушил наш уговор. Вы получали ваши деньги, а я получал свои – плюс то, что заработал на стороне. И вдруг вам вздумалось вмешиваться, задавать разные вопросы и подрывать мой авторитет в глазах этого сброда. Как, по-вашему, после этого я буду поддерживать здесь дисциплину? Подумаешь, ну вздую кого-нибудь разок-другой? Ленивых еще не так учат. Подумаешь, еды им мало. Я не могу с ними цацкаться. Значит, заслужили. Либо вы занимаетесь своим делом, я а своим, либо я сегодня же ухожу.

Лицо Джонни окаменело, и Скарлетт не знала, как ей поступить. Что делать, если он уйдет? Она не может торчать тут всю ночь, сторожа арестантов!

Должно быть, неуверенность отразилась в глазах Скарлетт – в ответ выражение лица Джонни немного смягчилось, и голос зазвучал вроде бы добрее:

– Уже поздно, миссис Кеннеди, и вам лучше вернуться домой. Не будем же мы ссориться из-за такой ерунды, правда? Вычтите в следующем месяце, скажем, десять долларов из моей зарплаты, и инцидент исчерпан.

Скарлетт посмотрела в сторону жалкой группы, обгладывающей кости, и подумала о больном, лежащем в холодной хижине. От Джонни Галлегера надо избавляться. Это вор, не знающий жалости. Нетрудно догадаться, что он делает с заключенными, когда ее здесь нет. Но, с другой стороны, свою работу он знает, а она ох как нуждается в знающем человеке. Нет, сейчас с ним расставаться нельзя. Он приносит хорошие деньги. Ей только надо будет проследить за тем, чтобы подневольные работники хорошо питались.

– Я вычту у тебя двадцать долларов, – резко сказала она, – а утром вернусь, и тогда обо всем поговорим.

Скарлетт взяла вожжи, понимая, что разговора на эту тему больше не будет. Вопрос закрыт, и Джонни понял это тоже.

Пока она выбиралась на Декатурскую дорогу, совесть в ней боролась с желанием заработать побольше денег на страданиях людей. Если хоть один из заключенных умрет от рук коротышки-ирландца, она будет виновата не меньше, чем он. Это она оставила его на лесопилке, дав ему право и дальше самым бесчеловечным образом эксплуатировать их… С другой стороны, кто заставлял этих людей совершать преступления? Таким образом она немного успокоила свою совесть, но обреченные истощенные лица продолжали преследовать ее.

«А, ладно, подумаю об этом потом», – привычно решила Скарлетт, загоняя неприятную мысль в дальний чулан своей памяти и накрепко захлопывая дверцу.

Когда она подъехала к повороту дороги, проходившей вблизи нехорошего поселка, солнце скрылось за горизонтом, а лес погрузился в кромешную тьму. Вечер принес с собой пронзительный холод, от которого потрескивали сучья и жестко шуршала мертвая листва. Так поздно Скарлетт еще не возвращалась с лесопилки и от этого сильно нервничала, с тоской вспоминая уютный теплый дом на Персиковой улице.

Сэма нигде не было видно, Скарлетт остановила лошадь и с беспокойством подумала, не попался ли он в лапы янки. Но вот на тропинке от ручья послышались шаги, и она облегченно вздохнула. Придется Сэма поругать за то, что он заставил себя ждать.

Но на дорогу вышел не Сэм.

Она увидела долговязого белого оборванца и коренастого негра – с плечами и торсом как у гориллы. Стегнув лошадь, Скарлетт сжала пистолет. Кобыла пошла рысью, но от взмаха руки белого шарахнулась и встала.

– Леди, – сказал он, – дайте мне четвертак. Я хочу есть.

– Прочь с дороги, – ответила она, пытаясь скрыть волнение. – У меня нет никаких денег. Уйди.

Белый живо ухватил лошадь под уздцы и крикнул негру:

– Держи ее! Погляди-ка у нее за пазухой!

Дальше все происходило как в кошмарном сне. Она наставила пистолет на белого, но стрелять испугалась: как бы не попасть в лошадь. В следующую секунду она заметила метнувшегося к коляске негра, увидела его грязную ухмылку и пальнула в упор. Досталось ему или нет, Скарлетт так и не поняла. Негр цапнул ее за руку, державшую пистолет, да так, что хрустнули кости. Перед ней оказалось черное лицо, дышащее перегаром и перекошенное злобой. Свободной рукой она принялась отбиваться и царапать эту физиономию, но негр разорвал ей платье от горла до пояса и принялся шарить по груди. От ужаса и отвращения Скарлетт заорала как безумная.

– Заткни ей пасть! Вытаскивай ее скорей! – крикнул белый.

Черная рука зажала Скарлетт рот, но она впилась зубами в пальцы и опять завизжала. Сквозь истеричный свой крик Скарлетт услышала ругань белого и поняла, что на темной дороге появился кто-то еще. Негр отпустил ее и прыгнул в сторону, пытаясь увернуться от Большого Сэма.

– Бегите, мисс Скарлетт! – закричал Сэм, подминая негра.

Скарлетт, трясясь и визжа, подхватила вожжи, хлестнула кнутом лошадь. Коляска дернулась и переехала что-то мягкое и упругое. Это был белый оборванец, которого свалил Сэм.

Ничего не соображая, Скарлетт все нахлестывала лошадь, пока та не понеслась бешеным аллюром, от которого повозка тряслась, грозя развалиться. Преследуемая страхом, она услыхала за спиной топот ног и снова закричала, подгоняя лошадь. Если эта черная обезьяна догонит ее, она скорее умрет, чем даст прикоснуться к себе.

– Мисс Скарлетт! Стойте! – послышалось сзади.

Скарлетт на ходу оглянулась и увидела, что за ней мчится Большой Сэм. Она придержала лошадь, и он рухнул на сиденье, прижав ее к бортику своим крупным телом. Тяжело дыша, обливаясь потом и кровью, Сэм прохрипел:

– Вы целы? Он вам ничего не сделал?

Скарлетт не могла выговорить ни слова, но, заметив, как он быстро отвел глаза, сообразила, что платье у нее разорвано и видна голая грудь и корсет. Трясущейся рукой она стянула разорванные края, наклонила голову и горько разрыдалась.

– Дайте-ка мне вожжи, – распорядился Сэм. – Н-но, пошла!

Щелкнул кнут, испуганная лошадь пошла с места в карьер, едва не перевернув коляску.

– Надеюсь, я прикончил этого бабуина. Не стал ждать, пока очухается. А коли он чего повредил вам, то могу вернуться и добить.

– Нет! Нет! Гони быстрей, – всхлипывая, пролепетала Скарлетт.

Глава 45

В тот же вечер Фрэнк отвел ее с тетей Питти и детьми к Мелани, а сам куда-то уехал с Эшли. Скарлетт была вне себя от злости и обиды. Как муж посмел отправиться на какое-то политическое собрание именно в такой вечер! Политическое собрание! После того как на нее напали! Да с ней могло случиться все, что угодно! Какой все-таки он бесчувственный эгоист! И так был спокоен – с ума сойти! – когда Сэм внес ее в дом, рыдающую и в разорванном платье. Он даже ни разу не дернул себя за бороду, пока она сквозь слезы рассказывала ему, что произошло, и только осторожно спросил:

– Дорогая, ты пострадала? Или просто перепугалась?

Ярость и слезы помешали ей говорить, и тогда Сэм сказал за нее, что мисс Скарлетт сильно напугана.

– Я так разумею, они только успели порвать на ней платье.

– Ты хороший парень, Сэм, и я не забуду, что ты сделал для нас. Чего ты хочешь?

– Может, вы бы услали меня по-быстрому в «Тару», сэр? Янки висят у меня на пятках.

Так же спокойно Фрэнк выслушал и Сэма, не перебивая его вопросами. Он выглядел точно так, как в ту ночь, когда к ним постучался Тони, и всем своим видом давал ей понять, что это чисто мужское дело, которое решается без лишних слов и эмоций.

– Садись быстрее в коляску. Я велю Питеру отвезти тебя в Разбойное место, там до утра отсидишься в лесу, а потом первым же поездом отправишься в Джонсборо. Там будет безопаснее. Дорогая, перестань плакать. Все позади, да и ничего страшного не стряслось. Мисс Питти, вы не дадите вашу нюхательную соль? Мамми, принеси, пожалуйста, мисс Скарлетт бокал вина.

Скарлетт зарыдала еще сильнее, на этот раз от обиды. Она хотела, чтобы Фрэнк утешал ее, выражал возмущение, говорил о справедливой расплате. Пусть бы даже накричал на нее, сказал бы, что предупреждал о грозящей опасности, – все лучше, чем это леденящее спокойствие. Можно подумать, что с ней приключилась ерунда какая-то. Да, конечно, он был ласков и мягок, но казался отрешенным, словно голова у него была занята чем-то более важным.

И это что-то более важное оказалось политическим собранием.

Она собственным ушам не поверила, когда он попросил ее переодеться и подождать у Мелани, пока мужчины не вернутся домой. Он должен знать, что она чудом избежала самого ужасного; должен знать, что ей не хочется весь вечер торчать у Мелани, когда все тело ноет и нервы натянуты как струны; когда ей хочется одного – забраться в теплую постель, приложить горячий кирпич к ногам и забыться. Если бы он действительно любил ее, ничто не заставило бы его в эту ночь уйти из дому. Он просто обязан был остаться дома, взять ее руку и раз за разом повторять ей, что не переживет, если с ней что-нибудь случится. Ну ничего, когда он вернется и они будут одни, она все ему выскажет.

В крошечной гостиной Мелани царило спокойствие, обычное для тех вечеров, когда Фрэнк и Эшли заседали, а женщины коротали время за шитьем. Горел камин, было тепло и уютно, керосиновая лампа замыкала в круг желтого света четыре аккуратно причесанные головки, склоненные над рукоделием. Четыре юбки, скромно уложенные складки, восемь изящных ножек на низких скамеечках. Сквозь открытую дверь из детской доносится мерное дыхание Уэйда, Эллы и Бо. Арчи устроился на табурете, прислонившись спиной к камину, и что-то старательно вырезал из полена, не переставая жевать табак. Грязный волосатый старик на фоне четырех чистеньких утонченных дам выглядел как косматый и злой цепной пес рядом с четырьмя котятами.

Вечерние посиделки открыла Мелани, которая своим мягким, но несколько взволнованным голосом принялась рассказывать о недавней выходке арфисток. Не сумев договориться с представителями мужского хора в отношении программы очередного выступления, они явились к ней и заявили о намерении окончательно покинуть музыкальный кружок. Для того чтобы отговорить их от такого поспешного шага, Мелани пришлось употребить весь свой дипломатический такт.

Скарлетт, сидевшей как на иголках, так и хотелось крикнуть: «К черту этих арфисток!» Ей не терпелось излить кому-нибудь душу. Ее так и подмывало рассказать женщинам, ничего не упуская, что ей довелось испытать, и таким образом снять с себя хотя бы частично тяжесть пережитого. Скарлетт хотела, чтобы они узнали, как отважно она действовала, хотя бы на словах убедить и себя, и их, что она держалась смело. Но стоило ей поднять голову, как Мелани ловко переводила разговор в безопасное русло. Это раздражало Скарлетт до крайности, и она решила, что женщины, сидящие с ней за столом, такие же вредные, как Фрэнк.

Разве можно оставаться такими спокойными, когда ее чуть было не убили? Хотя бы для приличия дали ей выговориться, облегчить душу.

События дня потрясли ее гораздо сильнее, чем она хотела бы себе признаться.

Всякий раз, вспоминая мерзкое черное лицо, уставившееся на нее из темноты, Скарлетт начинала дрожать нервной дрожью. А мысль о черной руке, шарящей у нее на груди, и о том, что могло бы последовать, не подоспей Большой Сэм, заставляла Скарлетт низко опускать голову и крепко зажмуриваться. Чем дольше она сидела в тихой и спокойной комнате, пытаясь сосредоточиться на шитье и голосе Мелани, тем сильнее напрягались нервы. Скарлетт понимала, что еще немного – и они могут лопнуть, как лопаются сильно натянутые струны банджо.

Занятие Арчи тоже раздражало Скарлетт, и она то и дело хмуро поглядывала на него. Внезапно ей показалось странным, что он обстругивает деревяшку, а не храпит по обыкновению на диване. Еще более странно было то, что ни Мелани, ни Индия не намекнули ему, чтобы он постелил на пол газету для стружки. Коврик перед камином уже весь был замусорен, но им, кажется, не было до того никакого дела.

Когда Скарлетт в который уже раз посмотрела на Арчи, тот вдруг повернулся к огню и так смачно выплюнул табачную жвачку, что Индия, Мелани и Питти разом подпрыгнули, как от взрыва.

– Нельзя ли плеваться потише? – раздраженно воскликнула Индия.

Скарлетт удивленно уставилась на нее, зная, что та всегда умела держать себя в руках.

– Значит, нельзя, – холодно и невозмутимо ответил Арчи и снова сплюнул.

Мелани неодобрительно посмотрела на Индию.

– Я всегда была рада тому, что ваш дорогой папа не плевался, – начала Питти и умолкла под строгим взглядом Мелани, которая быстро повернулась к ней и резко сказала:

– Ах, помолчите, тетя! Это бестактно с вашей стороны.

– О господи! – Питти бросила шитье на колени и обидчиво поджала губы. – Я, право, в толк не возьму, какая собака вас укусила. Вы с Индией сегодня бросаетесь на всех.

Ей никто не ответил. Мелани даже не извинилась за свою грубость, только еще усиленней заработала иголкой.

– Ну и стежки у тебя, в целый дюйм длиной, – не унималась Питти. – Все придется распарывать.

Но Мелани опять смолчала.

«Что на них нашло?» – недоумевала Скарлетт. Может, за своими страхами она чего-то не заметила? Да, хотя Мелани и старается, чтобы вечер прошел гладко, атмосфера в гостиной нервозная, и не только ее беда тому причиной. Скарлетт тайком оглядела родственниц и сжалась в комок под пристальным тяжелым взглядом Индии: в нем была ненависть и еще что-то… более сильное, более оскорбительное, чем презрение.

«Должно быть, она считает, что я сама во всем виновата», – с возмущением подумала Скарлетт.

Индия повернулась к Арчи и без тени прежней досады на лице о чем-то спросила его встревоженным взглядом; но он в это время смотрел на Скарлетт, смотрел хмуро и презрительно, как только что на нее смотрела Индия.

В комнате повисла напряженная тишина. Мелани не возобновляла прерванный разговор, и Скарлетт услышала вой ветра за окном. Молчание затягивалось, и Скарлетт все больше терялась в догадках, не понимая, почему женщины молчат, словно у них общее горе. Возможно, они давно переживают, но она была слишком поглощена своими чувствами и что-то упустила из виду. Арчи весь выражал собой нетерпеливое ожидание; уши с кисточками торчащих волос придавали ему вид рыси, застывшей в настороженной позе. С трудом сдерживаемая взвинченность заставляла Индию и Мелани отрываться от шитья и поднимать голову от стука копыт на дороге, прислушиваться к хрусту веток, ломаемых резким ветром, к шороху сухих листьев в саду. Даже треск горящих поленьев в камине пугал их, как звук крадущихся шагов.

Определенно что-то случилось, заключила Скарлетт, но что именно? Или что-то затевается, но ей ничего не известно. Бросив беглый взгляд на полное, простодушное лицо тети Питти, искаженное гримаской обиды, она поняла, что та тоже ничего не знает. А вот Арчи, Мелани и Индия знают. Но почему они знают, а она нет? Их внутреннее напряжение передалось Скарлетт, заставив ее нервничать еще сильнее; она даже уколола большой палец и тихо вскрикнула, отчего все подскочили на месте. Выдавив каплю крови из пальца, Скарлетт бросила на пол шитье и заявила:

– У меня совсем разыгрались нервы. Пойду домой и лягу спать. Фрэнку известно, что со мной. Он не должен был оставлять меня. Он только и говорит о защите женщин от негров и саквояжников, а когда надо встать на нашу защиту, его не видно. Он дома и охраняет меня? Нет, он шатается с другими мужчинами, которые только и знают, что болтать языком!

Она замолчала и сердито посмотрела на Индию. Та прерывисто задышала, и ее блеклые глаза, лишенные ресниц, пронзили Скарлетт ледяным холодом.

– Тебя, Индия, не убудет, если ты сообщишь мне, почему ты весь вечер рассматриваешь меня, – язвительно продолжала Скарлетт. – У меня что, лицо позеленело?

– Меня не убудет, – ответила Индия, сверкнув глазами. – Я даже сделаю это с большим удовольствием. Я ненавижу тебя за то, как ты поступаешь с таким прекрасным человеком, как мистер Кеннеди, а он, чтобы ты знала…

– Индия! – предостерегающе воскликнула Мелани, сжимая свое рукоделие.

– Мне кажется, я знаю своего мужа лучше, чем ты, – спокойно произнесла Скарлетт, чувствуя, как от перспективы первой открытой стычки с Индией у нее поднимается настроение и пропадает нервозность.

Индия поймала взгляд Мелани и замолчала, но не надолго. Через несколько секунд она все-таки заговорила, и голос ее был полон презрения:

– Меня, Скарлетт О’Хара, тошнит от твоих разговоров о защите! Никакая защита тебе не нужна! Была бы нужна, так ты не ставила бы себя под удар, разъезжая по городу и кокетничая напропалую в надежде, что мужчины примутся восторгаться тобой! На то, что случилось сегодня, ты сама напросилась и, по справедливости говоря, еще мало схлопотала!

– Индия, прекрати! – крикнула Мелани.

– Пусть говорит, – подняла голос Скарлетт. – Мне это нравится. Я всегда знала, что она меня ненавидит, но эта лицемерка никогда не признавалась. Если она думает, что хоть кто-то станет восторгаться ею самой, пусть погуляет нагишом по улицам от рассвета до заката.

Индия вскочила на ноги и, трясясь от оскорбления всем своим тощеньким тельцем, дрожащим голосом четко заявила:

– Да, я ненавижу тебя, но молчала не из лицемерия. Здесь другое, чего тебе не дано понять. Тебе незнакомы понятия элементарной вежливости, элементарного воспитания. Я молчала, потому что, если мы не будем держаться все вместе, подавляя в себе мелкую неприязнь, нам никогда не одолеть янки. Но ты… ты сделала все, чтобы престиж приличных людей упал. Начала работать и навлекла позор на добропорядочного мужа, дала повод янки и разным подонкам смеяться над нами и бросать нам в лицо оскорбительные замечания, будто бы среди нас нет благородных людей. У янки не хватает ума сообразить, что ты-то не принадлежишь к благородным людям. И когда ты разъезжаешь по лесам, выставляя себя напоказ, то тем самым подбиваешь негров и белых негодяев к нападению на честных женщин. И ты подвергаешь опасности жизни наших мужчин, они вынуждены…

– Господи боже, Индия! – закричала Мелани, и даже разъяренная Скарлетт была поражена, услыхав, что она упоминает имя Всевышнего всуе. – Немедленно прекрати! Она ничего не знает, и ей не надо знать! Замолчи сейчас же! Ты же обещала!

– Прошу вас, девушки! – взмолилась Питти, и губки ее затряслись.

– Чего я не знаю? – подпрыгнула Скарлетт, глядя то на холодную и презрительную Индию, то на умоляющее лицо Мелани.

– Раскудахтались тут! – раздался неожиданно голос Арчи. Но, прежде чем кто-то успел упрекнуть его, он поднял косматую голову, прислушался и резко поднялся. – К нам идут. Но это не мистер Уилкс. Тише вы!

От его приказного тона женщины сразу умолкли, гнев быстро погас, и они все уставились на Арчи, ковыляющего к входной двери.

– Кто там? – спросил он на ходу, не дожидаясь стука.

– Капитан Батлер. Впустите меня.

Мелани, шелестя юбками и сверкая панталонами, сорвалась с места, опередила Арчи и распахнула дверь. На пороге стоял Ретт Батлер в надвинутой на глаза черной шляпе; ветер яростно трепал фалды его накидки. Впервые он забыл о хороших манерах – не снимая головного убора и не обращая внимания на других женщин, обратился без предисловий к Мелани:

– Куда они направились? Говорите быстро. Это вопрос жизни или смерти.

Скарлетт и Питти, испуганные и ничего не понимающие, обменялись взглядами, но Индия дикой кошкой метнулась к Мелани и зашипела:

– Ничего не говори ему. Он шпион и предатель.

Ретт не удостоил ее даже взгляда и продолжал:

– Скорее, миссис Уилкс! Мы можем еще успеть.

Но Мелани, словно громом пораженная, стояла и молча смотрела ему в лицо.

– Может, мне объяснят… – начала Скарлетт.

– Закройте рот, – оборвал ее Арчи. – И вы, мисс Мелли, молчите. – Убирайся отседа, ты, саквояжник чертов!

– Нет, Арчи, нет! – очнулась Мелани, касаясь дрожащей рукой Ретта, как бы оберегая его от Арчи. – Что случилось? Как вы… как вы узнали?

По лицу Ретта было заметно, что воспитанность борется в нем с нетерпением.

– Поймите, миссис Уилкс, они находились под подозрением с самого начала, только вели себя очень умно… до сегодняшнего дня! Как я узнал? Сегодня вечером я играл в карты с двумя пьяными офицерами янки и у них развязался язык. Янки знали, что сегодня возникнут беспорядки, и подготовились к ним. Эти дураки угодили в расставленную ловушку.

Мелани покачнулась, как от удара, но рука Ретта подхватила ее.

– Не говори ему! Он пытается обмануть тебя! – закричала Индия, злобно глядя на Ретта. – Ты не слышала – он сказал, что сегодня вечером играл в карты с офицерами янки?

Ретт сосредоточенно смотрел на побелевшую Мелани:

– Скажите мне. Куда они поехали? Где они встречаются? Несмотря на испуг и непонимание, Скарлетт отметила, что никогда еще не видела Ретта таким отрешенным, лишенным каких бы то ни было эмоций. Мелани очевидно поверила Ретту; она отстранилась от него, выпрямила свое хрупкое тело и, дрожа от волнения, проговорила:

– На Декатурской дороге, недалеко от палаток. Они собираются у Салливана, в подвале.

– Спасибо. Я помчался туда. Когда явятся янки, вы ничего не знаете.

Его черный плащ так стремительно улетел в ночь, что всем показалось, будто его здесь и не было. Но стук копыт и тяжелый всхрап коня вывели женщин из забытья.

– К нам идут янки? – пискнула Питти. Ее ножки подкосились, и она рухнула на диван, настолько испуганная, что забыла плакать.

– В чем все-таки дело? О чем он говорил? Если вы мне не скажете, я сойду с ума! – Скарлетт положила руки на плечи Мелани и крепко тряхнула ее, стараясь хоть силой добиться от нее ответа.

– О чем? О том, что ты можешь явиться причиной гибели Эшли и мистера Кеннеди! – с торжеством произнесла Индия, оправившись от страха. – Перестань трясти Мелани. Ей плохо.

– Со мной все в порядке, – прошептала Мелани, хватаясь за спинку стула.

– О боже, боже! Я ничего не понимаю. Я – причина гибели Эшли? Пожалуйста, объясните мне, наконец!

Голос Арчи, скрипучий, как ржавая дверь, остановил ее.

– Всем сесть! – приказал он. – Взять в руки шитье. Занимайтесь делом как ни в чем не бывало. Судя по всему, янки могли следить за этим домом весь вечер. Садитесь, говорят вам, и шейте.

Трепеща от страха, женщины повиновались; даже Питти взяла трясущейся ручонкой носок и огромными детскими глазами обвела собравшихся.

– Где Эшли? Что с ним, Мелли? – потребовала Скарлетт.

– А где твой муж? Это тебя не интересует? – спросила Индия, метнув злобный взгляд и бессмысленно теребя полотенце, которое чинила.

– Индия, прошу тебя! – Голос Мелани прозвучал твердо, но лицо по-прежнему оставалось белым, а в глазах застыло страдание. – Скарлетт, вероятно, нам следовало бы рассказать тебе, но… Но ты сегодня уже натерпелась, поэтому мы… Фрэнк решил… а ты всегда открыто порицала клан…

– Клан?

Сперва Скарлетт произнесла это слово, как если бы его никогда не слышала, но прозрение наступило быстро, и она перешла на визг:

– Клан! Эшли не в клане! Фрэнк… не может быть! Он обещал мне!

– Разумеется, мистер Кеннеди входит в клан, и Эшли тоже, и все наши знакомые, – вставила Индия. – Разве они не мужчины? Белые мужчины и южане. Тебе бы гордиться им, а не вынуждать его тайком уходить из дома, словно он занимается чем-то постыдным!

– Вы с самого начала все знали, а я нет!

– Мы думали, это огорчит тебя, – с печальным видом заметила Мелани.

– Значит, вот чем они занимались, хотя отговаривались политикой. Но Фрэнк обещал мне! Теперь нагрянут янки, отнимут у меня лесопилки и магазин, а Фрэнка посадят в тюрьму… так о чем же говорил Ретт Батлер?

Индия в страхе посмотрела на Мелани. Скарлетт поднялась, скидывая шитье на пол.

– Если вы мне не скажете, я поеду в город и буду всех расспрашивать, пока не выясню.

Арчи уставился на Скарлетт своим единственным глазом и сказал:

– Сядьте! Я расскажу вам. Вы сегодня шлялись невесть где и вляпались в историю, вот мистер Уилкс с мистером Кеннеди и другими поехали разбираться с тем ниггером и с тем белым, коли смогут их отыскать, а заодно истребить весь этот барачный поселок. Если этот перевертыш говорит правду, янки что-то пронюхали и выслали солдат сцапать их. И наши окажутся в ловушке. А если Батлер соврал, то он шпион и выдаст наших, и янки все равно их перебьют. И ежели он их выдаст, то я убью его, пусть хоть напоследок. А ежели их не перебьют, то им надоть в Техас, залечь на дно, и уж обратно ни ногой. А все через вас. Вся эта кровь на ваших руках.

Страх на лице Мелани сменился гневом, когда она заметила, что Скарлетт начинает прозревать. Она поднялась, положила руку ей на плечо и осадила Арчи:

– Еще одно подобное слово, и ты, Арчи, уйдешь из этого дома. Тут нет ее вины. Она поступала, как считала нужным. И наши мужчины поступают так, как считают нужным. Все делают то, что, как им кажется, должны делать. Не могут все думать и действовать одинаково, и неверно судить обо всех по себе. И как вы с Индией можете говорить такие ужасные вещи, в то время как ее муж… и мой муж тоже… может быть, они…

– Тихо! – остановил ее Арчи. – Сядьте, мэм. Там лошади.

Мелани опустилась на стул, взяла рубашку Эшли, склонилась над ней и, не отдавая себе отчета в том, что делает, принялась рвать жабо на мелкие кусочки.

Стук копыт близился с каждой секундой, и уже можно было различить звон трензелей, скрип седел и гомон голосов. Лошади стали у их дома, раздалась отрывистая команда, затопали сапоги у заднего крыльца. Четыре женщины, в тревоге склонившие головы над шитьем, чувствовали себя так, словно сотни враждебных глаз изучают их в незашторенные окна. У Скарлетт сердце рвалось из груди, а в голове вертелась одна и та же фраза: «Я убила Эшли! Я убила Эшли! Я убила Эшли!» В этот кошмарный момент ей не пришло в голову, что она могла убить и Фрэнка, но мужу не нашлось места в ее воспаленном воображении, где она уже видела, как Эшли падает к ногам кавалеристов янки и по русым его волосам стекает кровь.

Когда раздался резкий стук в дверь, она подняла глаза на Мелани и заметила на ее напряженном личике новое выражение – выражение отрешенности, которое она видела на лице Ретта, когда невозможно понять, блефует он или нет.

– Арчи, открой дверь, – спокойно попросила Мелани.

Сунув нож за голенище сапога, он поправил пистолет, торчащий из широкого пояса брюк, проковылял к двери и рывком отворил ее. Питти пикнула, как мышка, оказавшаяся в мышеловке: на пороге стоял офицер с группой людей в синей форме. Но остальные женщины хранили молчание. Скарлетт, узнав офицера, вздохнула свободней. Это был капитан Том Джеффри, один из друзей Ретта. Он купил у нее партию леса для нового дома. Она знала, что этот человек ведет себя как джентльмен. Возможно, если он джентльмен, то не потащит их в тюрьму. Офицер тоже узнал ее, снял шляпу и поклонился несколько смущенно.

– Добрый вечер, миссис Кеннеди. Кто из вас, дамы, будет миссис Уилкс?

– Я – миссис Уилкс. – Мелани поднялась, полная достоинства, несмотря на свой маленький рост. – А чему я обязана этим вторжением?

Капитан быстро обвел глазами комнату, задержался на мгновение на лице каждой из женщин, потом бросив взгляд на стол и вешалку для шляп, стараясь отыскать признаки присутствия в доме мужчин.

– С вашего разрешения, я хотел бы поговорить с мистером Уилксом и мистером Кеннеди.

– Здесь их нет, – ответила Мелани с холодком, но спокойно.

– Вы уверены?

– Не смейте не доверять словам миссис Уилкс, – сказал Арчи, шевеля бородой.

– Прошу меня извинить, миссис Уилкс. Я не хотел проявить к вам неуважение. Если вы дадите мне слово, я не буду обыскивать дом.

– Вот вам мое слово, но ищите, если угодно. Они на собрании в городе, в магазине мистера Кеннеди.

– В магазине их нет. Сегодня нет никаких собраний, – угрюмо ответил он. – Мы подождем снаружи, пока они не вернутся.

Он сухо поклонился дамам и вышел, закрыв за собой дверь. Сквозь вой ветра они услышали его отрывистые приказания:

– Окружить дом. По одному человеку к каждому окну и к двери.

Раздался топот ног, и Скарлетт чуть не подскочила на стуле, увидав в окнах бородатые лица, глазеющие на них. Мелани села и твердой рукой взяла со стола книгу. Это был потрепанный экземпляр «Отверженных». Книга очень нравилась солдатам Конфедерации, они любили читать ее у костра и с мрачным юмором называли ее «Отверженные генерала Ли». Она наугад раскрыла книгу и с невозмутимым видом принялась читать вслух.

– Шейте, – скомандовал Арчи хриплым шепотом, и три женщины, черпая силы в ее ровном монотонном голосе, склонились над столом.

Как долго Мелани читала под настороженными взглядами, Скарлетт не могла сказать, но ей казалось, что это продолжается уже несколько часов. Она не слышала ни слова, погруженная в размышления о судьбе Эшли, ну и Фрэнка тоже. Вот почему он был подчеркнуто спокоен в этот вечер! Но он же обещал ей, что не станет связываться с кланом. Этого она боялась больше всего! Получается, она впустую трудилась целый год. Напрасными оказались все ее усилия. А сколько страхов она натерпелась, мотаясь между лесопилками и в грязь, и в холод. Но кто бы мог предположить, что старый облезлый Фрэнк свяжется с горячими головами из клана? Возможно, его уже нет в живых. А если он жив, то его схватят янки и повесят. И Эшли тоже!

Скарлетт так сильно сжала кулаки, что от ногтей на ладонях остались ярко-красные следы. И Мелани в состоянии спокойно читать, когда Эшли могут поймать и отправить на виселицу? Когда его, может быть, убили? Но постепенно ровный мягкий голос, рассказывающий о злоключениях Жана Вальжана, успокоил Скарлетт, и она больше не порывалась вскочить и закричать.

Ей припомнилась ночь, когда у них объявился Тони Фонтейн, голодный, истощенный, без денег. Если бы они не дали ему свежую лошадь и немного денег, он уже точно болтался бы на виселице. Если Фрэнк и Эшли еще живы, они тоже находятся в положении Тони, даже еще хуже. В дом, окруженный солдатами, им возвращаться за одеждой и деньгами нельзя. Не исключено, что у всех домов на Персиковой улице янки устроили засады, и Эшли с Фрэнком не смогут обратиться к друзьям за помощью. Но если скакать всю ночь, они еще могли бы скрыться в Техасе.

Да, а Ретт… Ретт мог бы успеть их предупредить. У Ретта всегда при себе есть деньги. Возможно, он одолжит им сколько нужно, чтобы продержаться на первых порах. Хотя все выглядит как-то странно. С какой стати Ретту переживать за судьбу Эшли? Определенно, он его недолюбливает, он его презирает. Тогда почему? Но дальше Скарлетт уже не могла разгадывать эту загадку. Тревога за Эшли и Фрэнка отодвинула Ретта на второй план.

«О, во всем виновата я одна, – принялась она корить себя. – Индия и Арчи были правы. Я во всем виновата. Но я не знала, что у них хватит глупости вступить в клан! И потом, я никогда не думала, что со мной может что-то случиться. Но я не могла поступить иначе. Мелли права: люди должны делать то, что им положено. А я должна была следить за лесопилками! Мне нужны деньги! И вот теперь я могу их потерять по своей же вине!..»

Потом голос Мелани зазвучал неуверенно… и она перестала читать. Она повернулась к окну и, не обращая внимания на солдата, вся обратилась в слух. Женщины подняли головы и, заметив, что она застыла в напряженной позе, тоже прислушались.

До них донесся стук копыт и песня, приглушенная закрытыми окнами и дверями. Однако не узнать ее было невозможно: самая ненавистная из всех песен, она прославляла солдат Шермана, марширующих по Джорджии. А исполнял ее Ретт Батлер.

Как только он закончил куплет, еще два пьяных голоса лихо подхватили – кто в лес кто по дрова. С парадного крыльца послышалась команда капитана Джеффри, звуки тяжелых шагов, и дамы в немом изумлении посмотрели друг на друга, поскольку пьяные голоса могли принадлежать только Эшли и Хью Элсингу.

Голоса приближались к дому. Капитан Джеффри задавал отрывистые вопросы, Хью заливался глупым смехом, Ретт глухим басом что-то доказывал капитану, а Эшли, не похожий сам на себя, кричал:

– Какого черта! Какого черта!

«Это не Эшли! – мелькнуло у Скарлетт. – Я ни разу не видела его пьяным. А Ретт, когда напьется, становится тише воды, ниже травы и никогда не шумит!»

Мелани поднялась, а следом за ней встал Арчи.

Снова раздался резкий голос капитана:

– Эти двое арестованы.

И тут же рука Арчи легла на пистолет.

– Нет, – шепотом приказала Мелани. – Нет. Предоставь это мне.

Ее лицо приобрело точно такое же выражение, которое у нее было в тот день, когда она смотрела на убитого янки, сжимая тонкой рукой тяжелую саблю: мягкая и робкая женщина, в минуту опасности превращавшаяся в тигрицу – настороженную и готовую к прыжку.

– Ведите его сюда, капитан Батлер, – строгим тоном проговорила Мелани. И добавила ядовито: – Кажется, вы опять его напоили. Я жду.

Из темноты, окутавшей дорожку, послышался голос капитана:

– Извините, миссис Уилкс, но ваш муж и мистер Элсинг арестованы.

– Арестованы? За что? За пьянство? Если всех в Атланте станут арестовывать за пьянство, весь гарнизон янки не будет вылезать из тюрьмы. Ведите его в дом, капитан Батлер! То есть если вы в состоянии держаться на ногах.

Скарлетт, всегда быстро соображавшая, ничего не понимала. Ясно же, что ни Ретт, ни Эшли не пьяны, и Мелани прекрасно известно это. И все же перед ней была Мелани – всегда обходительная и чуждая какой бы то ни было грубости, теперь она раскричалась, как мегера, к тому же перед янки! Якобы ее муж и мистер Батлер пьяны как сапожники.

После непродолжительной перепалки под аккомпанемент ругани на ступеньках зашаркали ноги, и в дверном проеме возник Эшли. Он был бледен, голова склонилась набок, светлые волосы взлохмачены, а длинное тело от шеи до колен укрывала черная накидка Ретта. Хью Элсинг и Ретт, сами нетвердо державшиеся на ногах, поддерживали Эшли с обеих сторон, чтобы он не свалился на пол. Позади них маячила фигура капитана, лицо которого выражало подозрение и изумление. Он остановился на пороге со своими солдатами, они заглядывали через его плечо, и холодный ветер ворвался в комнату.

Перепуганная и озадаченная Скарлетт снова посмотрела на Мелани, перевела взгляд на обмякшего Эшли и кое-что поняла. Она чуть было не воскликнула: «Он же не пьяный!», но вовремя одумалась, сообразив, что наблюдает за игрой, отчаянной игрой, от которой зависят жизни. Ни она, ни тетя Питти не принимали участия в этом спектакле, а остальные – да, и исполнители обменивались репликами, подобно артистам в хорошо отрепетированной драме. Она поняла не все, но этого оказалось достаточно, чтобы хранить молчание.

– Посадите его в кресло! А вы, капитан Батлер, немедленно покиньте мой дом! – продолжала негодовать Мелани. – Как вы смеете здесь показываться, если снова довели мужа до такого состояния!

Мужчины осторожно опустили Эшли в кресло-качалку, Ретт оперся рукой о спинку кресла и с болью в голосе проговорил, обращаясь к Джеффри:

– Вот и жди благодарности от людей! Я спас его от полиции, доставил домой, а он за это наорал на меня и чуть не ободрал лицо! Ну а ты, Хью Элсинг, – мне стыдно за тебя! Что скажет твоя бедная мать? Пьешь и гуляешь с иудами вроде капитана Батлера! О, мистер Уилкс, а вы-то как могли?!

– Мелли, я не настолько пьян, – едва шевеля губами, пробормотал Эшли; он уронил голову на стол и обхватил ее руками.

– Арчи, проводи его в комнату и уложи спать, как обычно, – распорядилась Мелани. – Тетя Питти, пожалуйста, поскорее приготовьте ему постель и… – Она вдруг зарыдала. – Ну сколько можно! Он же дал мне слово!

Арчи подхватил было Эшли, а перепуганная тетя Питти нерешительно встала, но капитан их остановил:

– Не трогайте его. Он под арестом. Сержант!

Когда сержант вышел вперед и встал по стойке «смирно» с винтовкой в руке, Ретт, очевидно стараясь сохранить равновесие, положил руку на плечо капитану и с трудом сфокусировал на нем взгляд:

– Том, за что ты его арестовываешь? Этот парень не так уж и пьян. Я видывал его пьянее.

– Черт с ней, с выпивкой! – гаркнул капитан. – Пусть хоть валяется весь день в канаве! Мне все равно. Я не полицейский! А арестованы они за участие в налете клана сегодня вечером на барачный поселок. Убиты ниггер и белый. А зачинщиком был мистер Уилкс.

– Сегодня вечером? – расхохотался Ретт. Не в силах справиться со смехом, он рухнул на диван и взялся за голову. – Только не сегодня вечером, Том, – отсмеявшись, сказал он. – Эти двое сегодня были со мной с восьми часов, хотя считалось, что они на собрании.

– С тобой, Ретт? Но… – Капитан наморщил лоб и неуверенно перевел взгляд на храпящего Эшли и плачущую жену. – И где вы были?

– Не хотелось бы говорить, – ответил Ретт и метнул хитрый пьяный взгляд в сторону Мелани.

– Советую сказать!

– Выйдем давай, и я скажу, где мы были.

– Говори сейчас.

– При дамах это неудобно. Если бы вы, леди, оставили нас на минутку…

– Я не уйду, – возмутилась Мелани, прикладывая к заплаканным глазам носовой платок. – Я имею право знать. Где находился мой муж?

– В веселом заведении Красотки Уотлинг, – смущенно проговорил Ретт. – И он, и Хью, и Фрэнк Кеннеди, и доктор Мид – полно народу. Была вечеринка. Большая вечеринка. С шампанским… и девочками…

– У Красотки Уот… – Голос Мелани сорвался, как от резкой боли, и все испуганно обернулись к ней. Она схватилась рукой за сердце и, прежде чем Арчи успел подхватить свою хозяйку, без чувств опустилась на пол.

Поднялась суматоха, Арчи держал Мелани, Индия бросилась на кухню за водой, Питти и Скарлетт принялись обмахивать ее веерами и растирать руки, а Хью Элсинг кричал:

– Вот что вы натворили! Вот что вы натворили!

– Теперь заговорит весь город, – зло бросил Ретт. – Можешь быть доволен, Том. С завтрашнего дня все жены в Атланте перестанут общаться со своими мужьями.

– Ретт, я понятия не имел… – Хотя сквозь открытую дверь ветер дул ему в спину, капитан покрылся потом. – Послушай! Ты готов присягнуть, что они были… э… у Красотки?

– Черт, конечно! – прорычал Ретт. – Пойди и спросили у самой Красотки, если не веришь. А теперь разреши-ка, я отнесу миссис Уилкс в ее комнату. Давай мне ее, Арчи. Да не бойся, я смогу донести ее. Мисс Питти, идите вперед с лампой.

Он легко поднял обмякшее тело Мелани.

– Арчи, а ты уложи мистера Уилкса. После того, что сегодня случилось, глаза бы мои на него не глядели.

Питти так дрожала, что лампа в ее руке могла представлять серьезную опасность для всего дома, но все-таки она справилась с собой и засеменила в сторону темной спальни. Арчи, ворча себе под нос, просунул руку под спину Эшли и поднял его.

– Но я должен арестовать этих людей! – запротестовал офицер.

Ретт обернулся из потемок коридора:

– Завтра арестуешь. В таком состоянии они никуда не убегут, а я никогда не слышал, чтобы закон запрещал напиваться в веселом доме. Слушай, Том, у Красотки пятьдесят человек подтвердят, что они там были.

– У вас, южан, всегда найдутся пятьдесят свидетелей, которые подтвердят, что один из ваших находился там, где его на самом деле не было, – мрачно заметил капитан. – Вы, мистер Элсинг, пойдете со мной. Я освобождаю мистера Уилкса, если мне дадут слово…

– Я сестра мистера Уилкса. Обещаю, он явится к вам, – холодно сказала Индия. – А теперь, пожалуйста, уходите. Для одного вечера от вас уже предостаточно неприятностей.

– Очень сожалею. – Капитан неловко поклонился. – Я только надеюсь, что они смогут подтвердить свое присутствие… э… в доме мисс… миссис Уотлинг. Будьте любезны, передайте вашему брату, что он обязан явиться завтра утром на допрос к начальнику военной полиции.

Индия чуть наклонила голову и взялась за ручку двери, давая понять офицеру, что его скорейшему уходу будут все рады. Когда капитан и сержант, пятясь, ушли, а с ними и Хью Элсинг, она захлопнула дверь. Затем, даже не взглянув на Скарлетт, быстро задернула занавески на всех окнах. Скарлетт, у которой тряслись коленки, ухватилась за спинку кресла, где только что сидел Эшли. И вдруг увидела на подушке темное мокрое пятно размером с ладонь. Недоумевая, Скарлетт провела по нему рукой и к своему ужасу обнаружила на пальцах красный липкий след.

– Индия, – прошептала она, – а Эшли… он ранен.

– Вот дура! А ты решила, он и правда напился?

Задернув последнюю занавеску, Индия побежала в спальню, следом бросилась взволнованная Скарлетт. Крупная фигура Ретта преградила им путь, но через его плечо Скарлетт увидела Эшли, неподвижно лежащего на кровати и бледного как полотно. Мелани, на удивление быстро оправившаяся от обморока, разрезала ножничками пропитавшуюся кровью рубашку мужа. Арчи светил ей лампой и крючковатыми пальцами другой руки щупал пульс Эшли.

– Умер? – разом вскрикнули Индия и Скарлетт.

– Нет, – ответил Ретт, – просто обморок от потери крови. Пуля прошла через плечо.

– Вы что, с ума сошли, зачем вы привезли его сюда? Пустите меня к нему! Дайте пройти! Привезли его сюда для ареста?

– Он слаб для далекой поездки. А больше ему некуда деваться, мисс Уилкс. Кроме того, вы же не хотите, чтобы он превратился в изгнанника вроде Тони Фонтейна? Вы же не хотите, чтобы дюжина ваших соседей до конца дней прожила бы в Техасе под вымышленными именами? Есть шанс спасти их, если Красотка…

– Дайте мне пройти!

– Нет, мисс Уилкс. Для вас есть дело. Вы должны сходить за доктором, но только не за Мидом. Он замешан в этом и, по всей видимости, в эту самую минуту объясняется с янки. Обратитесь к кому-нибудь еще. Вы не боитесь идти ночью одна?

– Нет, – ответила Индия, и ее бесцветные глаза сверкнули. – Я не боюсь. – Она схватила накидку Мелани с вешалки в коридоре. – Я пойду к старому доктору Дину, – возбужденно добавила она и потом, пересилив себя, спокойно произнесла: – Простите меня за то, что я назвала вас шпионом и предателем. Я не понимала. Я очень вам благодарна за то, что вы сделали для Эшли, но тем не менее я вас презираю.

– Ценю вашу откровенность. Благодарю. – Ретт поклонился, и в уголках его губ мелькнула улыбка. – А теперь бегите окольными путями и не возвращайтесь домой, если заметите солдат.

Индия бросила исполненный боли взгляд на брата, надела накидку и выбежала в коридор к задней двери.

У Скарлетт, с беспокойством глядевшей через плечо Ретта, замерло и бешено забилось сердце: Эшли открыл глаза. Мелани схватила с полки умывальника сложенное полотенце и прижала его к ране; Эшли слабо улыбнулся, стараясь поддержать жену. Почувствовав на себе внимательный взгляд Ретта, Скарлетт поняла, что он прочел все по ее лицу, но сейчас ее это не волновало. Эшли истекает кровью, возможно, умирает, а ведь это она, любившая его больше жизни, чуть ли не своей рукой пробила ему плечо. Ей хотелось броситься к кровати, склониться над ним и обнять, но колени опять задрожали, и она не смогла войти в комнату. Прикрыв рот рукой, она стояла и молча смотрела, как Мелани берет белоснежное полотенце и прижимает к плечу, пытаясь остановить кровь. Но оно тут же становится алым.

Разве может человек жить, потеряв столько крови? Слава богу, не видно кровавых пузырей у него на губах! О, эта красная пена, предвестник смерти, была ей хорошо знакома с того ужасного дня, когда произошла битва у Персикового ручья и раненые умирали на лужайке тети Питти, захлебываясь кровью.

– Крепитесь, – услышала она немного едкий голос Ретта. – Он не умрет. Пойдите и посветите миссис Уилкс. Арчи мне нужен для поручений.

– Чегой-то мне исполнять ваши поручения, – огрызнулся Арчи, не переставая жевать табак.

– Делай, что тебе говорят, и быстро, – строго сказала Мелани. – Делай все, что говорит капитан Батлер. Скарлетт, бери лампу.

Скарлетт прошла вперед и взяла тяжелую лампу. Эшли опять закрыл глаза. Его открытая грудь медленно поднималась и быстро опускалась, и красная струйка сочилась по нервным пальцам Мелани. Скарлетт смутно слышала, как Арчи, стуча культей, подошел к Ретту, а Ретт что-то отрывисто сказал ему. Все ее внимание было сосредоточено на Эшли, и из слов Ретта она разобрала только:

– Бери мою лошадь… привязана… гони как черт.

Арчи что-то спросил. Ретт ответил:

– На плантации Салливана. Рубахи найдешь в большой трубе. Сожги их.

Арчи хмыкнул.

– И еще! В подвале два… двое мужчин. Аккуратно положи их на лошадь и отвези на пустырь за домом Красотки – между домом и путями. Будь осторожен. Если тебя увидят, то повесят, а заодно и всех нас. Положи их там, а рядом пистолеты… нет, лучше вложи им в руки. Вот, возьми мои.

Скарлетт через комнату увидела, как Ретт из-под сюртука вытащил два пистолета, которые Арчи сунул себе за пояс.

– Сделай по выстрелу из каждого. Должно выглядеть так, как будто они стрелялись. Ты понял?

Арчи кивнул в знак согласия, и в холодном его глазу невольно мелькнуло уважение. А вот Скарлетт мало что понимала. Последние полчаса походили на кошмарный сон; и ей казалось, что ничего и никогда уже не прояснится. Однако Ретт, похоже, отлично разбирался в этой путаной ситуации, что немного утешало.

Арчи хотел уже идти, но вдруг обернулся и вопросительно посмотрел на Ретта:

– Его?

– Да.

– Хлопотно, – буркнул Арчи, плюнул на пол и заковылял к черному ходу.

От последних слов, которыми вполголоса обменялись мужчины, Скарлетт снова стало не по себе, и новая волна страха стала нарастать в душе. Терпеть его не было сил…

– Где Фрэнк? – выкрикнула она.

Ретт, как кошка, легко и бесшумно скользнул к кровати.

– Всему свое время. – Он натянуто улыбнулся. – Держите лампу ровнее, Скарлетт. Вы же не хотите обжечь мистера Уилкса. Мисс Мелли…

Мелани взглянула на него, как солдат в ожидании команды; положение было настолько напряженное, что она не обратила внимания на то, что впервые в жизни Ретт назвал ее уменьшительным именем, словно близкий родственник или очень хороший друг.

– Извините, я хотел сказать – миссис Уилкс.

– О, капитан Батлер, не извиняйтесь! Я была бы рада, если бы вы перешли на «Мелли» безо всякой «мисс»! У меня такое ощущение, что вы мой… мой брат… вернее, кузен. Как вы добры и умны! Смогу ли я вас когда-нибудь отблагодарить в полной мере?

– Спасибо. – Ретт, кажется, даже смутился – на мгновение. – Я немного забылся, но… мисс Мелли, – извиняющимся тоном продолжал он, – простите меня за то, что пришлось сказать, что мистер Уилкс был в доме Красотки Уотлинг. Я виноват, что вовлек его и других в это… Но когда я уехал от вас, нужно было быстро соображать, и это единственное, что пришло мне в голову. Я знал, что ко мне прислушаются, так как у меня много друзей среди офицеров янки. Они делают мне сомнительную честь, считая меня своим, потому что им известно о моей, скажем так, «непопулярности» в городе. Понимаете, я действительно с вечера засел за карты в баре у Красотки. И военные смогут подтвердить это. А Красотка с девочками охотно пойдут на обман и скажут, что мистер Уилкс и прочие были наверху весь вечер. И янки им поверят. В этом отношении янки странные люди. Им не придет в голову, что женщины… этой профессии способны хранить глубокую верность и быть настоящими патриотами. Янки не поверят ни одной леди касательно мужчин, если предполагается, что они на собрании, зато готовы принять на веру слова тех, кто торгует своим телом. Думаю, слово иуды и нескольких продажных женщин может спасти ваших мужчин.

Последнюю фразу Ретт произнес с саркастической усмешкой, но она тут же растаяла, поскольку Мелани повернулась к нему, источая благодарность:

– Капитан Батлер, вы так сообразительны! Мне, поверьте, все равно, где они сегодня были, хоть у самого дьявола, лишь бы это спасло их! Я уверена и все уверены, что мой муж никогда не бывал в таком ужасном месте!

– Видите ли, – начал неуверенно Ретт, – по правде говоря, сегодня он побывал у Красотки.

Мелани выпрямилась и холодно произнесла:

– Вы не заставите меня поверить в эту ложь!

– Минуточку, мисс Мелли! Разрешите, я все объясню. Когда я прибыл к Салливану, то обнаружил, что мистер Уилкс ранен. С ним находились Хью Элсинг и доктор Мид, а также старик Мерривезер…

– Ну уж нет, только не этот старый джентльмен! – воскликнула Скарлетт.

– И в преклонном возрасте мужчины валяют дурака. И ваш дядюшка Генри…

– Господи Иисусе! – вскричала тетя Питти.

– Многие после стычки с солдатами разбежались, но несколько человек, которые держались вместе, решили двинуться к Салливану, спрятать балахоны в трубе и выяснить, серьезно ли ранен мистер Уилкс. Если бы не ранение, сейчас они мчались бы в Техас, все, и он тоже, но ему было нельзя ехать, а бросить товарища они не могли. Значит, надо было доказать, что они находились в другом месте, поэтому я задами отвез всех к Красотке.

– О, я понимаю, – сказала Мелани. – Прошу извинить меня за грубость. Теперь я понимаю, что это было необходимо, но… капитан Батлер, вас должны были заметить, когда вы входили!

– Нас никто не видел. Мы вошли через черный ход, который ведет на железную дорогу. Там всегда темно, и он всегда закрыт.

– Тогда каким образом?..

– У меня есть ключ, – лаконично ответил Ретт, спокойно выдерживая взгляд Мелани.

Поняв смысл его слов, Мелани очень смутилась и стала нервно теребить повязку, пока она не съехала с плеча Эшли.

– Я не собиралась совать нос в чужие дела, – выдавила она, краснея и поспешно поправляя полотенце.

– Мне очень жаль, что пришлось говорить даме о подобных вещах.

«Значит, это правда! – подумала Скарлетт, чувствуя странную боль. – Выходит, он живет с этой ужасной женщиной! И ее дом принадлежит ему!»

– Я увиделся с Красоткой, – продолжал Ретт, – и все ей объяснил. Мы передали ей список мужчин, которых сегодня не было дома, и она подтвердит, что все они находились в ее заведении. Затем, чтобы сделать наш уход более впечатляющим, она вызвала двух парней, которые смотрят за порядком, те устроили потасовку, стащили нас по лестнице в бар и выкинули на улицу, как пьяных разбушевавшихся клиентов.

Он усмехнулся, вспоминания перипетии им же устроенного спектакля.

– Правда, доктор Мид очень неубедительно исполнял роль пьяного. Пребывание в таком месте, видите ли, ущемляло его достоинство. Но ваш дядя Генри и старик Мерривезер были просто великолепны. Сцена потеряла двух великих актеров. Вся затея, похоже, пришлась им по вкусу. Боюсь, что у мистера Мерривезера будет фонарь под глазом, так как он слишком вошел в свою роль. Он…

Задняя дверь распахнулась, и вошла Индия в сопровождении доктора Дина. Его седые волосы были растрепаны, кожаный саквояж оттопыривал накидку. Быстро кивнув и не говоря ни слова, он подошел к Эшли и осмотрел плечо.

– Для легкого высоко, – констатировал он. – Если не раздроблена ключица, ничего страшного. Дамы, принесите мне побольше полотенец, вату, если найдется, и бренди.

Мелани с Индией бросились выполнять указания доктора. Ретт взял у Скарлетт лампу и поставил на стол.

– Вам здесь больше делать нечего. Идемте в гостиную, к камину. – Ретт осторожно взял Скарлетт под руку и вывел из комнаты; и в прикосновении, и в голосе была обычно не свойственная ему мягкость. – У вас выдался тяжелый день, правда?

Скарлетт безропотно прошла в гостиную и, остановившись перед пылающим камином, вдруг покрылась мурашками. Червь подозрения давно точил ей сердце, и теперь это подозрение почти переросло в уверенность, ужасную уверенность. Она взглянула в непроницаемое лицо Ретта, собралась с духом и спросила:

– Фрэнк тоже был… у Красотки?

– Нет, – глухо ответил он. – Арчи перевозит его сейчас на пустырь за домом Красотки. Он убит. Пуля попала ему в голову.

Глава 46

В ту ночь мало какие семьи в северной части города смогли заснуть, потому что слух о разгроме клана и о хитроумной затее Ретта быстро облетел горожан: Индия тенью скользила по задним дворам, шептала в кухонные двери и исчезала в ветреных потемках, оставляя за собой страх и отчаянную надежду.

Снаружи дома выглядели черными, молчаливыми, погруженными в сон, но внутри до самого рассвета шепотом велись неистовые споры. Не только те, кто участвовал в ночном рейде, но почти все члены клана были готовы к побегу: в конюшнях на Персиковой улице стояли оседланные лошади, к седлам были приторочены вьюки с одеждой и провизией и пистолеты. Массовый исход был предотвращен сообщением Индии, передаваемым шепотом: «Капитан Батлер говорит, бежать нельзя. На дорогах засады. Он договорился с этой Уотлинг…» В темных комнатах мужчины также шепотом вопрошали: «С какой стати я должен доверять этому чертову Батлеру? Это может быть ловушка». А женские голоса умоляли: «Не уезжай! Если он спас Эшли и Хью, то может всех спасти. Если Индия с Мелани доверяют ему…» И, одолеваемые сомнениями, мужчины оставались дома, поскольку иного выбора у них не было.

А еще до этого солдаты начали стучаться в двери дюжины домов и тех, кто не мог или не хотел говорить, где он был вечером, забирали. Рене Пикар, один из племянников миссис Мерривезер, братья Симмонсы и Энди Боннел оказались среди тех, кто провел ночь в кутузке. Все они участвовали в злополучной вылазке, но после перестрелки бросились по домам, где и были арестованы, прежде чем успели узнать о плане Ретта. К счастью, на вопрос, где были вечером, все они отвечали, что это их личное дело, которое никак не касается проклятых янки. Их всех посадили в камеру для дальнейшего разбирательства. Старик Мерривезер и дядя Генри Гамильтон без зазрения совести заявили, что провели весь вечер в веселом доме Красотки, а когда капитан Джеффри заметил, что они староваты для подобных игрищ, кинулись на него с кулаками.

Красотка Уотлинг встретила капитана Джеффри на пороге; не успел он рта раскрыть, как она принялась кричать, что ее заведение закрыто. Кучка пьяниц вечером устроила драку, переломала мебель, перебила дорогие зеркала и так перепугала девочек, что ни о каком обслуживании не может быть и речи. Но если капитану Джеффри хочется выпить, то бар все еще открыт.

Капитан, всегда болезненно воспринимавший ухмылки своих солдат и чувствующий, что ему придется постыдно убраться восвояси, сердито заявил, что ни молодые женщины, ни крепкие напитки его не интересуют, но он хочет, знать, известны ли Красотке имена посетителей, устроивших погром. О да, они ей прекрасно известны. Это завсегдатаи. Они приходят сюда по средам и называют себя демократами среды, но она ничего не смыслит в политике и не собирается в нее лезть. И если эти дебоширы не заплатят за разбитые зеркала, она подаст на них в суд. У нее респектабельный дом и… Ах да, имена? Красотка без запинки назвала двенадцать человек. Капитан Джеффри кисло улыбнулся:

– Эти чертовы мятежники организованы не хуже нашей тайной службы. Вам и вашим женщинам надо будет утром явиться к начальнику военной полиции.

– А начальник военной полиции заставит этих возместить ущерб?

– К черту ваши зеркала! Пусть за них платит Ретт Батлер. Разве не ему принадлежит заведение?

Рассвет еще не занялся, а каждая семья из бывших конфедератов уже знала, что произошло. И их негры, которым ничего не говорили, тоже узнали, что произошло, – по своей системе телеграфного сообщения, которую разум белого человека отказывается понимать. Всем в Атланте стали известны подробности налета на палаточный поселок: смерть Фрэнка Кеннеди и бедняги Томми Уэллберна и что Эшли был ранен, когда переносил тело Фрэнка.

Чувство жгучей ненависти к Скарлетт, из-за которой разыгралась трагедия, поубавилось в свете того факта, что она, потеряв мужа, даже не может получить его тело, чтобы хоть в этом найти утешение. До наступления утра, когда будут обнаружены тела и военные власти уведомят ее о смерти мужа, ей не положено ничего знать. Фрэнк и Томми лежат с пистолетами в холодных руках на пустыре, заросшем бурьяном. И янки скажут, что они поубивали друг друга, не поделив между собой одну из девушек Красотки. Все очень сочувствовали Фанни, жене Томми, у которой только что появился ребенок, но никто не рискнул пробраться к ней в темноте и выразить соболезнование, потому что отряд янки окружил дом, карауля Томми. Второй отряд устроил засаду у дома тети Питти в надежде схватить Фрэнка.

С первыми лучами солнца по городу прокатился слух, что официальное расследование начнется сегодня же. Горожане, проведшие бессонную ночь в беспокойном ожидании, знали, что безопасность их наиболее видных граждан зависит от трех вещей: способности Эшли Уилкса встать на ноги и появиться перед военным советом, как будто у него только трещит голова после выпивки, заявления Красотки Уотлинг, что весь вечер они провели у нее, и подтверждения Ретта Батлера, что он был с ними.

Город кипел от негодования: жизнь их мужчин зависит от Красотки Уотлинг! Это возмутительно! Женщины, которые поспешно переходили на другую сторону улицы при встрече с ней, с ужасом гадали, припомнит ли она им подобное унижение. Мужчины чувствовали себя проще, поскольку не держали на нее зла. Однако их бесило, что своей жизнью и свободой они будут обязаны Ретту Батлеру, спекулянту и предателю. Подумать только: Красотка и Ретт – самая известная в городе проститутка и самый ненавистный мужчина! А теперь все в долгу перед ними.

Горожане тряслись в бессильной злобе еще и от сознания того, что янки и саквояжники поднимут их на смех. О, как они будут веселиться! Двенадцать наиболее уважаемых граждан превратились в завсегдатаев борделя! Двое погибли из-за шлюхи, одних вышибли за пьяный дебош, который не прощается даже у Красотки, других арестовали за отказ признаться, что они там были, хотя это уже ни для кого не секрет.

И опасения стать посмешищем для янки не были лишены оснований. Пришельцев с Севера давно коробили южная холодность и высокомерие, зато теперь они от души потешались. Офицеры будили своих сослуживцев и пересказывали им новость. Мужья расталкивали на рассвете жен и спешили сообщить неслыханную весть, стараясь держаться в рамках приличий. И женщины, наскоро одевшись, стучались к соседям, чтобы поделиться сенсацией. Северянки смеялись до слез. Вот вам и хваленый рыцарский дух южан! Возможно, теперь эти задаваки, которые с презрением отвергали все попытки установления дружеских отношений, не будут так заноситься, раз все узнали, где их мужья проводят свободное время – разумеется, не на политических собраниях! Политические собрания! Да, хороши собрания!

Однако они выражали Скарлетт сочувствие по поводу постигшего ее горя. Как-никак, а она леди, причем одна из немногих, которые хорошо относились к янки. Она успела завоевать их симпатию уже тем, что пошла работать, потому что муж не мог или не хотел ее обеспечивать должным образом. Пусть даже ее муж был жалок, все-таки для бедняжки его неверность оказалась тяжелым ударом. Ей было тяжело вдвойне: ведь она узнала и о его смерти, и о неверности практически одновременно. Что ни говори, а плохой муж лучше, чем никакой, и северянки решили, что к Скарлетт надо проявить повышенное внимание. Что касается южанок в целом, то дамы, приехавшие с Севера, будут открыто смеяться им в лицо – и особенно миссис Мид, миссис Мерривезер, миссис Элсинг, вдове Тома Уэллберна и миссис Эшли Уилкс. Может, хоть это немного научит их вежливости.

Перешептывание в темных комнатах на северной стороне города касалось главным образом той же самой темы. Женщины горячо уверяли своих мужей, что им в высшей степени все равно, что думают янки, но в душе они знали, что им было бы легче пройти сквозь строй индейцев, чем видеть ехидные усмешки янки и не иметь возможность сказать правду о своих мужьях.

Доктор Мид, униженный тем, в какое положение его поставил ловкий Ретт, заявил миссис Мид, что, не будь здесь замешаны другие, он предпочел бы болтаться на виселице, чем числиться клиентом Красотки.

– Это оскорбление и для вас, миссис Мид! – кипел он.

– Но все знают, что вас не было в этом… этом…

– Все, кроме янки. Они поверят, а мы за счет того спасем наши шкуры. Но сама мысль, что кто-то поверит этому и будет смеяться, приводит меня в бешенство. И она оскорбляет вас, моя дорогая, а ведь я всегда хранил вам верность.

– Я знаю. – Миссис Мид улыбнулась в темноте и коснулась своей тонкой рукой руки мужа. – Но я готова поверить слухам, только бы ни один волос не упал с вашей головы.

– Миссис Мид, да понимаете ли вы, что несете? – воскликнул доктор, уязвленный неожиданным практицизмом супруги.

– Да, понимаю. Я потеряла Дорси, я потеряла Фила. Вы – это все, что у меня осталось. Да хоть переезжайте на постоянное жительство к Красотке, но только живите.

– Вы определенно не в себе. Мелете невесть что!

– Вот старый дурачок! – ласково проговорила миссис Мид, склоняя голову на плечо мужа.

Доктор Мид заскрежетал зубами, но погладил ее щеку. Потом не выдержал и взорвался:

– И чтобы потом всю жизнь быть обязанным этому Батлеру! Уж лучше пусть меня повесят. Нет, даже если я обязан ему жизнью, держаться с ним учтиво я не намерен. Его наглость не знает границ, а от его бессовестных спекуляций у меня все кипит внутри. Быть обязанным человеку, который никогда не служил в армии!

– Мелли говорила, что он вступил в армию после падения Атланты.

– Это ложь. Мисс Мелли готова поверить любому негодяю, умеющему внушать доверие. Однако я никак не могу понять, почему он так старается. Не хочется говорить, но… хотят слухи, что между ним и миссис Кеннеди что-то есть. Еще недавно он всюду ездил за ней. Наверняка старается ради нее.

– Если бы из-за Скарлетт, он и пальцем бы не пошевелил. Зачем? Он был бы рад видеть Фрэнка на виселице. Я думаю, все дело в Мелли.

– Миссис Мид, ваши инсинуации абсолютно беспочвенны!

– О, не глупите! Она непостижимым образом благоволит к нему еще с войны, когда он хлопотал, чтобы Эшли обменяли. И надо отдать ему должное – с ней рядом он никогда гадко не улыбается. Просто милый и обаятельный человек, не похожий сам на себя. Судя по тому, как он держится с Мелли, он вполне может держаться пристойно – если захочет. Что же до того, почему он так старается, то я думаю… – Она сделала паузу и продолжала: – Доктор, вам не понравится мое предположение.

– Мне не нравится вся эта история!

– Я думаю, что отчасти он поступает так ради Мелли, но в принципе он хочет оставить всех нас в дураках. Мы так долго и открыто его ненавидели, вот он и решил расквитаться с нами, обставив это дело так, что вы все оказались перед выбором: сказать, что находились в заведении этой Уотлинг, или признаться честно, и пусть вас повесят. Он понимает, что мы все будем обязаны ему и его… любовнице, хотя нам лучше уж виселица, только не быть признательными этой парочке. Готова спорить, он прямо наслаждается всем этим.

Мистер Мид простонал:

– Да уж, он именно наслаждался, когда вел нас наверх.

– Доктор… – замялась его жена, – а как там внутри?

– Это в каком смысле, миссис Мид?

– Я про ее заведение. Как оно обставлено? Там хрустальные люстры? Портьеры из красного плюша, зеркала в золоченых рамах во весь рост? А девушки… они не одеты?

– Боже правый! – изумился доктор; он не мог предположить, что любопытство целомудренных женщин в отношении их нецеломудренных сестер может быть таким безудержным. – Как вы можете задавать эти нескромные вопросы? Вы меня удивляете. Я дам вам успокоительное.

– Я не хочу успокоительное. Я хочу знать правду. Послушайте, дорогой, это мой единственный шанс узнать, как выглядит изнутри дурной дом, но вы сегодня такой вредный, что не хотите мне ничего говорить.

– Я ничего не заметил. Уверяю вас, я очень смутился, попав в такое место, и мне было не до наблюдений, – сухо ответил доктор, которого неожиданно открывшаяся сторона в характере жены поразила гораздо сильнее, чем все события вечера. – С вашего разрешения, я пойду и попытаюсь заснуть.

– Ну что же, идите, – несколько разочарованно протянула миссис Мид.

Но когда доктор наклонился, чтобы снять сапоги, во тьме послышался ее оживленный голос:

– Вот Долли наверняка вытянула все из своего старика. Завтра она мне расскажет.

– Боже праведный, миссис Мид! Вы хотите сказать, что приличные женщины между собой обсуждают подобные вещи?

– Ох, идите-ка спать, – отмахнулась супруга доктора.

На следующий день было слякотно и промозгло, но в сумерках вдруг подул резкий ветер, лужи подсохли. Кутаясь в плащ, Мелани в полном недоумении спустилась по ступенькам парадного крыльца, следуя за чужим негром-кучером, который таинственным образом указывал ей на закрытую карету, остановившуюся перед домом. Мелани подошла ближе, дверца отворилась, и в полутьме стал виден женский силуэт. Наклонившись, она спросила:

– Кто вы? Не пройдете ли в дом? На улице очень холодно.

– Прошу вас, поднимитесь и посидите со мной минутку, миссис Уилкс, – послышался изнутри экипажа вроде бы знакомый и смущенный голос.

– О, это вы, мисс… миссис Уотлинг! – воскликнула Мелани. – Мне надо с вами поговорить! Вы должны зайти к нам.

– Мне нельзя, миссис Уилкс! – Красотку это приглашение привело в замешательство. – Лучше уж вам сюда на немножко.

Мелани забралась в карету, и кучер закрыл за ней дверцу. Она села рядом с Красоткой и протянула ей руку:

– Просто не знаю, как вас благодарить за то, что вы для нас сделали! Мы все вам очень обязаны!

– Миссис Уилкс, не надо было вам посылать мне утром ту записку. Не то чтобы мне было неприятно получить от вас письмецо, но янки могли его перехватить! А вы еще собирались приехать ко мне и выразить благодарность! Нет, право же, миссис Уилкс, вы, что ли, голову потеряли? Как можно! Вот я, как стемнело, и приехала сюда сказать, что вам не годится так поступать. Знаете же, что я… и вы… мы женщины разного круга.

– Не годится поехать и поблагодарить женщину, которая спасла жизнь моему мужу?

– Да бросьте вы, миссис Уилкс! Вы же понимаете, о чем я!

Мелани помолчала, смутившись от скрытого смысла ее слов. Почему-то эта красивая, прилично одетая женщина, сидящая в темной карете, держалась и говорила совсем не так, как, по ее представлениям, можно было ожидать от падшей женщины, хозяйки публичного дома. Она казалась, правда, несколько простоватой, но очень милой и добросердечной.

– Миссис Уотлинг, вы были сегодня просто великолепны на дознании у начальника военной полиции! Вы с вашими… молодыми леди спасли жизнь нашим мужчинам.

– Это мистер Уилкс был великолепен. Мне вообще невдомек, как он мог стоять и говорить, даже еще с таким спокойным видом. Вчера вечером он кровью истекал. Он как, на поправку идет, миссис Уилкс?

– Да. Спасибо. Доктор говорит, кость не задета. Он только потерял много крови. Этим утром ему пришлось выпить бренди, и как следует, иначе все не сошло бы так гладко. Но это вы, миссис Уотлинг, именно вы спасли их. Когда вы в сердцах принялись кричать о разбитых зеркалах, это было так… так убедительно!

– Благодарю вас, мэм. Но я-то думаю, очень постарался капитан Батлер, – сказала Красотка с заметной гордостью в голосе.

– Он просто чудо! – горячо поддержала Мелани. – Янки не могли не поверить его показаниям. Он очень ловко провернул это дело. Я, честное слово, не знаю, как его благодарить – и вас тоже! Какие вы добрые и славные!

– Очень вам благодарна, миссис Уилкс. Я охотно вам помогала. И… и надеюсь, вы не обиделись, когда я сказала, что мистер Уилкс регулярно появляется в моем заведении. Но, знаете, он никогда…

– Да, я знаю. Нет, я нисколько не обиделась. Кроме благодарности, я к вам ничего не испытываю.

– Готова спорить, что другие дамы благодарности ко мне не испытывают, – с неожиданной злостью произнесла Красотка. – И к капитану Батлеру тоже. Что угодно поставлю – они будут еще сильней его ненавидеть. Ясное дело, вы одна только и скажете мне спасибо. А они будут глаза отводить, если встретят на улице. Мне все равно. Пусть бы их мужей вздернули на виселице. Всех. Но только не мистера Уилкса. Видите ли, я не забыла, как вы хорошо отнеслись ко мне во время войны. Помните тот случай с деньгами для госпиталя? Только вы одна в городе хорошо отнеслись ко мне, а доброту я не забываю. Вот я и подумала, не дай бог, мистера Уилкса повесят, вы же станете вдовой с маленьким мальчиком на руках… а он такой хороший, ваш мальчик, миссис Уилкс. У меня тоже мальчик, поэтому…

– О, у вас есть ребенок? Он живет… э…

– Нет, нет! Он не в Атланте. Он ни разу здесь не был. Он в школе. Я очень давно его не видела. Я… ну да ладно. Когда капитан Батлер попросил меня соврать насчет тех мужчин, я спросила, кто они, а когда узнала, что среди них оказался мистер Уилкс, то уже ничуть не колебалась. Я сказала своим девочкам: «Я из вас душу вытрясу, попробуйте только не подтвердить, что видели мистера Уилкса весь вечер».

– О, – протянула Мелани, шокированная тем, как бесцеремонно Красотка отозвалась о своих девочках. – О, вы очень добры… и они тоже.

– Не больше, чем вы заслуживаете, – улыбнулась Красотка. – Ради кого другого я не стала бы стараться. Будь это хоть муж миссис Кеннеди, я и пальцем бы не пошевелила, что бы там ни говорил капитан Батлер.

– Но почему?

– Понимаете, миссис Уилкс, в нашем деле много узнаешь о людях. Вы не представляете, сколько мы знаем о тех, кто корчит из себя аристократок. А в ней ничего нет хорошего, миссис Уилкс. Она и убила своего мужа и достойного парня, Уэллберна, почитай своими руками. Всю эту кашу она сама заварила. Кто, спрашивается, красовался перед неграми и белым сбродом. Да ни одна из моих девочек…

– Вы не должны так невежливо отзываться о моей невестке, – холодно осадила ее Мелани.

Красотка просительно коснулась ее руки и тут же отстранилась.

– Вот вы и заморозили меня, миссис Уилкс. Не надо. Мне это будет тяжело после того, как вы проявили доброту. Я забыла, что вы любите ее, простите меня за те слова. Мне очень жалко мистера Кеннеди. Он был приличный человек. Я много чего покупала у него, и он всегда относился ко мне хорошо. А миссис Кеннеди… она не то, что вы, миссис Уилкс. Она очень холодная женщина, и ничего другого про нее сказать я не могу… Когда будут хоронить мистера Кеннеди?

– Завтра утром. Но вы ошибаетесь насчет миссис Кеннеди. Она слегла от горя.

– Может, и так, – сказала Красотка с очевидным недоверием. – Ну, мне надо ехать. Боюсь, как бы кто не признал мою карету, если простою тут дольше. Вы потом неприятностей не оберетесь. Да, миссис Уилкс, когда вы заметите меня на улице, то… лучше не заговаривайте со мной. Я пойму.

– Я буду горда общением с вами. Я горжусь тем, что обязана вам. Надеюсь… надеюсь, мы еще встретимся.

– Нет, – сказала Красотка. – Это ни к чему. Спокойной ночи.

Глава 47

Скарлетт сидела у себя в спальне, ковыряла вилкой в тарелке, которую принесла ей Мамми, и прислушивалась к завыванию ветра в ночи. Дом пугал своей тишиной; было даже тише, чем несколько часов назад, когда Фрэнк еще лежал в гостиной. Тогда хоть слышались шарканье ног, приглушенные голоса, осторожный стук соседей, пришедших выразить сочувствие, да изредка рыдания сестры Фрэнка, которая приехала из Джонсборо на похороны.

А теперь большой дом погрузился в тишину. Хотя дверь комнаты была открыта, ни один звук не доносился снизу. Уэйд и девочка находились у Мелани с той минуты, как в дом внесли тело мужа; было как-то непривычно без топота сына и гуканья малышки. На кухне установилось перемирие, не нарушаемое ворчаньем Питера, Мамми и кухарки. Даже тетя Питти, уединившись в библиотеке, из уважения к Скарлетт не раскачивалась в скрипучем своем кресле.

Никто и ничем ее не тревожил, полагая, что она хочет остаться наедине со своим горем, но Скарлетт меньше всего хотелось оставаться одной. Если б дело было только в горе, она уж как-нибудь перенесла бы его, как переживала другие горести, выпадавшие ей на долю. К шоку, вызванному утратой, прибавились угрызения внезапно проснувшейся совести. Впервые в жизни она раскаялась в том, что натворила, и вместе с раскаянием на нее накатил такой суеверный страх, что она то и дело бросала косые взгляды на постель, где спала с Фрэнком.

Она убила Фрэнка. Она убила его – это столь же верно, как если бы она сама спустила курок. Он умолял ее не ездить одной, но она не послушалась. И вот теперь из-за ее упрямства он погиб. Бог накажет ее за это. Совесть Скарлетт отягощал и другой грех, он был даже тяжелее и страшнее причины, приведшей к его смерти, – грех, который вообще не волновал ее, пока она не увидела лицо мужа в гробу. Было что-то беспомощное и трогательное в этом неподвижном лице, и оно обвиняло ее. Бог накажет ее за то, что она заставила Фрэнка жениться на себе, хотя он любил Сьюлен. Перед судом Всевышнего она ответит за ту ложь, которую наговорила ему, когда он вез ее, промокшую, домой из штаба янки.

Какой смысл теперь лепетать, что цель оправдывает средства, что она была вынуждена заманить его в ловушку, что от нее зависели судьбы многих людей, и тогда уже было не до счастья Сьюлен. Правда колола глаза, и Скарлетт вся внутренне сжалась. Она вышла за Фрэнка по трезвому расчету и хладнокровно использовала его. Она испортила ему жизнь, хотя могла бы принести ему счастье. Бог накажет ее за такое к нему отношение, накажет за все ее угрозы, понукания, ужасные сцены и едкие слова, за то, что она отвадила всех его друзей и заставила краснеть перед людьми, занявшись лесопилками, строительством салуна и наймом на работу заключенных.

Она сделала его совершенно несчастным и понимала это, но он, как человек благородный, все терпел. Слава богу, что хоть успела появиться на свет Элла, доставившая Фрэнку столько радости, хотя, положа руку на сердце, Скарлетт вполне могла бы обойтись и без ребенка.

Она поежилась: если б он оказался жив, она бы лаской и нежностью искупила все свои прегрешения. Ну почему Бог такой жестокий и мстительный! Хоть бы минуты не тянулись так медленно и дом не был так тих! И куда деваться с этим одиночеством!

Вот бы Мелани сюда, она сумела бы развеять все страхи. Но Мелани сидит у себя дома, ухаживает за Эшли. Скарлетт хотела было послать за тетей Питти, чтобы та встала между ней и совестью, но потом передумала. С Питти может стать еще хуже, потому что она искренне скорбит о Фрэнке. Он по возрасту был ближе скорее ей, чем Скарлетт, и Питти им восхищалась. Для нее он служил идеалом «мужчины в доме», поскольку часто приносил ей какие-то пустяки в подарок, болтал, шутил и читал по вечерам газеты, объясняя, что и почему происходит, а она в это время штопала его носки. Питти носилась с Фрэнком, баловала разными вкусными блюдами и лечила, когда он бывал простужен. Она тяжело переживала его уход из жизни и все повторяла, поднося платок к опухшим глазам: «Не нужно было ему связываться с этим кланом!»

Ну почему никто не утешит меня, размышляла Скарлетт, не развеет все мои страхи, не объяснит, откуда они у меня, эти непонятные страхи, от которых становится холодно на сердце? Вот если бы Эшли… но при этой мысли Скарлетт пришла в ужас! Она ведь чуть не убила и Эшли. И если бы Эшли узнал, как она лгала Фрэнку, чтобы заполучить его, и как низко она вела себя с Фрэнком, то сразу же разлюбил бы ее. Эшли всегда был таким честным и правдивым, таким добрым и видел так ясно, так далеко. Если он узнает всю правду о них с Фрэнком, то, конечно, поймет ее, поймет даже слишком хорошо! И уже больше никогда не будет ее любить. Значит, он ни за что не должен узнать правду, потому что должен продолжать любить ее. Как она будет жить, если иссякнет этот тайный источник ее силы – его любовь? Но как было бы хорошо положить голову ему на плечо и выплакать свое горе, облегчить душу!

В объятом мертвящей тишиной доме сидеть одной стало невыносимо. Скарлетт осторожно поднялась, прикрыла дверь и принялась рыться в нижнем ящике комода, где лежало ее нижнее белье. Вытащив припрятанное там «обморочное средство» тети Питти, она поднесла бутылку с бренди к лампе и увидела, что там только половина. Не могла же она столько выпить со вчерашнего дня! Налив изрядную порцию в стакан, Скарлетт залпом его опрокинула. Утром надо будет поставить бутылку в погреб, долив в нее воду. Мамми уже искала ее перед похоронами, когда несущие гроб попросили подкрепиться на дорогу, и на кухне в тот момент между нянюшкой, кухаркой и Питером возникла страшная подозрительность.

Приятная, обжигающая теплота разлилась по всему телу. Ничто не заменит бренди в нужную минуту. Вообще говоря, он хорош почти в любое время и не идет ни в какое сравнение с безвкусным вином. Кто это выдумал, что женщине следует пить вино, а не крепкие напитки? На похоронах миссис Мерривезер и миссис Мид прямо всю ее обнюхали и обменялись торжествующими взглядами. Старые ведьмы!

Она налила себе еще. Сегодня вечером можно немножко захмелеть; все равно скоро ложиться спать, а перед тем, как Мамми придет раздевать ее, она надушится одеколоном. Жалко, что нельзя напиться до потери сознания, как отец, когда он возвращался из зала суда. Может, тогда она забудет мертвое лицо Фрэнка, обвиняющее ее в том, она отравила ему жизнь и довела до гибели.

Неужели все в городе будут считать, что она убила своего мужа? Да, люди были холодны с ней на кладбище. Только жены офицеров янки, с которыми она вела дела, сердечно выразили ей свое сочувствие. Впрочем, плевать, что там будут говорить в городе. Это такая ерунда по сравнению с тем, за что ей придется отвечать перед Богом.

При этой мысли Скарлетт сделала еще один обжигающий глоток. Она совсем согрелась, но образ Фрэнка все никак не выходил из головы. Что за глупцы эти мужчины, если говорят, что бренди помогает забыться! Надо напиться до бесчувствия, чтобы не видеть лицо Фрэнка, который умолял ее не ездить одной – робко, укоризненным тоном, как бы извиняясь.

Глухо стукнуло кольцо на входной двери, и погруженный в тишину дом отозвался эхом. До Скарлетт долетели торопливые шаги тети Питти, звук открываемой двери, потом приветствия вполголоса, сменившиеся неразборчивым бормотанием. Кто-то из соседей зашел поговорить о похоронах или принес бланманже. Питти любила этот десерт, и ей нравилось с важным и меланхолическим видом выслушивать соболезнования гостей.

Скарлетт безо всякого любопытства подумала, кто бы это мог быть, но, когда мужской голос, звучный и протяжный, поднялся над горестным шепотом Питти, она обрадовалась и облегченно вздохнула. Ретт! После того как он сообщил о смерти Фрэнка, она его больше не видела. В глубине души Скарлетт чувствовала, что только он один может сейчас ей помочь.

– Мне кажется, она меня примет, – послышался из темноты голос Ретта.

– Она лежит пластом, капитан Батлер, и не хочет никого видеть. Бедняжка, как ей тяжело. Она…

– Мне кажется, она меня примет. Пожалуйста, передайте ей, что завтра я уезжаю, и, возможно, надолго. Это очень важно.

– Но как же… – забеспокоилась тетя Питти.

Скарлетт ринулась в холл, с удивлением заметив, что ноги у нее дрожат, и, перегнувшись через перила, сказала:

– Ретт, я сейчас спущусь.

Она мельком увидела пухлое лицо Питтипэт: круглые совиные глаза недоуменно смотрели вверх. «Теперь весь город будет знать, что я вела себя самым неподобающим образом в день похорон мужа», – подумала Скарлетт, поспешно возвращаясь в комнату и приглаживая волосы. Застегнула до самого горла все пуговицы черной баски, заколола ворот траурной брошью Питтипэт. «Я сама на себя не похожа, – подумала она, приблизив лицо к зеркалу. – Слишком бледная и перепуганная». Рука потянулась к коробочке с румянами… и замерла. Бедная Питтипэт совершенно расстроится, если она спустится вниз цветущая и благоухающая. Ничего другого не оставалось, как взять флакон с одеколоном и прополоскать рот.

Шурша юбками, Скарлетт спустилась к стоявшим в холле Питтипэт и Ретту. Питти настольно была расстроена поступком Скарлетт, что даже забыла предложить гостю сесть. Ретт был в черном костюме и накрахмаленной плоеной сорочке, он выглядел и держался строго по обычаю: старый друг явился выразить сочувствие тому, кто понес тяжелую утрату. Его безукоризненность даже походила на пародию, но Питти, конечно, ничего такого не заметила. Он должным образом извинился за беспокойство и выразил сожаление в связи с тем, что за срочностью дела покинул город и не смог присутствовать на похоронах.

«Чего его сюда принесло? – гадала Скарлетт. – Он же ни одного слова не сказал серьезно».

– Мне крайне неприятно беспокоить вас в такой момент, но у меня есть дело, не терпящее отлагательства. О нем мы говорили с мистером Кеннеди…

– Я не знала, что у вас с мистером Кеннеди есть дела, – заметила Питти, недовольная тем, что какой-то вид деятельности Фрэнка остался ей неведом.

– Мистера Кеннеди отличал весьма широкий круг интересов, – уважительно сказал Ретт. – Не пройти ли нам в гостиную?

– Нет! – воскликнула Скарлетт, бросая взгляд на закрытые двери, как будто там все еще стоял гроб. Она зареклась входить в эту комнату.

Питти, кажется впервые в жизни, поняла намек и не слишком любезно промолвила:

– Проходите в библиотеку. Ну а я… я поднимусь наверх за штопкой. Целую неделю ничего не чинила. Мне кажется…

Она стала подниматься по лестнице – воплощенное неодобрение, до которого, однако, не было дела ни Скарлетт, ни Ретту. Он посторонился, пропуская ее в библиотеку.

– Что у вас с Фрэнком было общего? – резко спросила Скарлетт.

Он подошел ближе и прошептал:

– Ничего. Просто надо было избавиться от мисс Питти. – Он помолчал и, нагнувшись к ней, продолжал: – Скарлетт, это никуда не годится.

– Что?

– Одеколон.

– Я определенно вас не понимаю.

– Нет, вы определенно понимаете. Вы стали много пить.

– И что из того? Вас это не касается!

– Вы – сама учтивость даже в скорби. Не пейте в одиночку, Скарлетт. Люди все равно узнают, и вашей репутации конец. Да и вообще это никуда не годится – пить в одиночку. Так в чем же дело, милая?

Он подвел ее к дивану розового дерева, она молча села.

– Я закрою двери?

Скарлетт знала, что, увидев закрытые двери, Мамми поднимет скандал и потом целыми днями будет читать ей нотации, но было бы куда хуже, если бы она услышала их разговор о выпивке, особенно в свете пропавшей бутылки. Скарлетт кивнула, и Ретт сдвинул вместе раздвижные двери. Когда он вернулся и сел рядом с ней, внимательно изучая черными глазами лицо, все вдруг переменилось: гроб с телом исчез из ее сознания, затопленный жизненной силой, которую он излучал, и комната снова показалась приятной и родной, а лампы засветились теплым розоватым светом.

– Ну, в чем же дело, милая?

Ни один человек на свете не умел произносить это словечко так легко и ласково, как это получалось у Ретта, даже когда он шутил, но кажется, на этот раз он говорил серьезно. Скарлетт подняла на него страдальческие глаза и при виде этого невозмутимого лица почувствовала себя спокойнее. Она не знала, почему это произошло, поскольку перед ней был совершенно непредсказуемый и бессердечный человек. Возможно, это было вызвано тем, что, как он часто говаривал, они были во многом схожи. Порой ей в голову приходила мысль, что все люди, которых она встречала, казались ей чужаками – все, за исключением Ретта.

– Вы ничего не хотите мне сказать? – спросил он, как-то странно и осторожно взяв ее руку. – Здесь нечто больше, чем то, что старина Фрэнк оставил вас? Вам нужны деньги?

– Деньги? Господи, да нет же! О, Ретт, я так боюсь…

– Не будьте дурочкой, Скарлетт. Вы в жизни никогда ничего не боялись.

– О, Рэтт, я боюсь.

Слова сами собой вырвались из сердца Скарлетт. Ретту можно излить душу. Он сам в жизни натворил много плохого, и не ему судить ее. Какое это утешение – знать, что еще есть кто-то, такой же плохой и бесчестный, кто может обманывать и лгать, в то время как мир прямо-таки напичкан людьми, которые никогда не солгут даже ради спасения своей души и скорее умрут, чем совершат бесчестный поступок.

– Я боюсь умереть и попасть в ад.

Если бы он поднял ее на смех, она умерла бы прямо на месте. Но Ретт не засмеялся:

– Вы совершенно здоровы… и вообще может оказаться, что нет никакого ада.

– О нет, Ретт, есть! Сами знаете!

– Я знаю, что он есть, но только здесь, на земле. Не после смерти, Скарлетт. После того как мы умрем, уже ничего не будет. Ваш ад перед вами сейчас.

– О, Ретт, это же богохульство!

– Но необыкновенно утешительное!

Теперь он снова начал дразнить ее, Скарлетт это поняла по лукавому блеску его глаз и не была против. От его теплых и сильных рук становилось так спокойно на душе.

– Ретт, мне не следовало бы выходить замуж за Фрэнка. Это моя вина. Он ухаживал за Сьюлен и любил ее, а не меня. Но я обманула его: сказала, что сестра хочет выйти за Тони Фонтейна. Как я могла так поступить?!

– Ага, вот как оно было! То-то я ничего не понимал.

– И потом я принесла ему одни несчастья. Я заставляла его делать то, что он не хотел… чтобы люди платили по счетам, хотя они были не в состоянии. Ему очень не понравилось, что я стала управлять лесопилками, построила салун и наняла заключенных. Он не знал, куда деваться от стыда. Да, Ретт, я убила его. Вот именно убила! Я не знала, что он состоит в клане. Не думала, что у него хватит пороху. А надо было подумать. Да, я убила его.

– Как сказал Шекспир: «И смоет ли великий океан Нептуна эту кровь с руки моей?»[9]

– Что?

– Да так. Дальше.

– Дальше? Это все. Разве этого мало? Я вышла за него замуж, я сделала его несчастным, и я убила его. О господи! Не понимаю, как я могла так поступить. Обманом я женила его на себе. Тогда мне казалось, что я поступаю совершенно правильно, но теперь вижу, что была не права. Ретт, я не могу поверить, что все это сделала я. Так подло вести себя с ним… а я ведь не такая вредная по натуре. Меня не так воспитывали. Мама… – Скарлетт замолчала. Весь день она старалась не думать об Эллен, но теперь уже не могла изгнать из памяти облик матери.

– Я часто задумывался, что она была за человек, – проговорил Ретт Батлер. – Мне кажется, вы больше похожи на отца.

– Мама была… о, Ретт, в первый раз я радуюсь, что ее нет, что она не видит меня. Она учила меня не быть вредной. Она была очень добра ко всем. Она предпочла бы, чтобы я голодала, чем совершила такое. И я хотела во всем походить на нее, но совершенно не похожу. Об этом я никогда раньше не думала, голова была занята совсем другим, но я стремилась походить на нее. Я не хотела походить на отца. Я любила его, но он был… таким… таким бездумным. Знаете, Ретт, время от времени я изо всех сил старалась хорошо относиться к людям и быть доброй к Фрэнку, но потом опять мне снился тот кошмар, который нагонял на меня страх, и мне хотелось выбежать и хватать деньги у всех.

По лицу Скарлетт струились слезы, она этого не замечала, ногти впились в его руку.

– Что за кошмар? – спокойно и сочувственно спросил он.

– О… я забыла, вы же ничего не знаете. Всякий раз, когда я старалась быть доброй и внимательной к людям и говорила себе, что деньги для меня не самое главное, то по ночам меня начинал преследовать один и тот же сон, будто я вернулась в «Тару», сразу после смерти матери, а там похозяйничали янки. Ретт, вы не можете себе представить… я покрываюсь холодным потом, когда вспоминаю те дни. Я вижу, что все вокруг сожжено, стоит гробовая тишина и нечего есть. О, Ретт, во сне голод снова возвращается.

– Дальше.

– Голодаю не только я. Голодают папа, девочки и негры, и все твердят одно и то же: «Мы хотим есть». От голода мне больно, он нагоняет на меня страх. Потом во сне я оказываюсь в каком-то сером тумане и бегу, бегу в нем; бегу изо всех сил, словно за мной кто-то гонится, и мне кажется, что вот-вот сердце выскочит из груди; я начинаю задыхаться, но говорю себе, что должна туда добраться и там мое спасение. Хотя я не знаю, куда мне надо. Вдруг я просыпаюсь, холодея от страха, и ужасно боюсь снова оказаться голодной. После этого кошмара мне все время кажется, что всех денег мира не хватит, чтобы я перестала бояться. А тут еще Фрэнк вечно мямлит, блеет и сводит меня с ума. Ну, я и срывалась. По-моему, он ничего не понимал, а я и не хотела заставить его понять. Я думала, вот наступит день, у нас появятся деньги, я перестану бояться голода и сделаю так, чтобы ему тоже было хорошо. И вот теперь он умер, и я опоздала. О, тогда мне казалось, что я поступаю совершенно правильно, но все было неправильно. Если бы можно было начать сначала, я стала бы действовать по-другому, и…

– Стоп, – остановил ее Ретт, освобождая руку и вынимая из кармана чистый платок. – Вытрите лицо. Нет смысла заниматься самобичеванием.

Скарлетт взяла платок и промокнула щеки, чувствуя, что теперь, переложив свой груз на широкие плечи Ретта, можно свободно вздохнуть. Этот человек всегда казался ей всезнающим и спокойным, и даже его легкая усмешка успокаивала нервы, как бы говоря Скарлетт, что так переживать не стоит.

– Вам теперь лучше? Тогда перейдем к сути вопроса. Вы говорите, что, если бы можно было начать сначала, стали бы действовать по-другому. Но стали бы? Подумайте. Так стали бы?

– Ну…

– Нет, вы поступили бы точно таким же образом. У вас был выбор?

– Нет.

– Тогда о чем сожалеть?

– Из-за моей низости погиб человек.

– Вы бы остались такой, даже если бы он не погиб. Как я понимаю, на самом деле вы не сожалеете о том, что вышли замуж за Фрэнка, помыкали им и непреднамеренно привели его к гибели. Вы сожалеете лишь о том, что из-за этого можно очутиться в аду. Правильно?

– Ну… все так перепуталось.

– Путаница также наблюдается в вашей этике. Вы как воришка, которого поймали за руку, но он не сожалеет о том, что украл, зато сожалеет, что ему придется отправиться в тюрьму.

– Вор…

– Да не воспринимайте меня буквально! Другими словами, не приди вам в голову эта дурацкая идея о вечном мучении в геенне огненной, вы бы сочли, что ловко избавились от Фрэнка.

– Как вы можете, Ретт!

– Ах, перестаньте! Даже сейчас, открывшись как на исповеди, вы способны говорить и правду, и благопристойную ложь. Ваша… э… совесть была слишком отягощена, когда вы намеревались, скажем так, расстаться с тем сокровищем, которое дороже жизни, за триста долларов?

От бренди Скарлетт стало море по колено. Какой смысл лгать ему? Ретт всегда видел ее насквозь.

– Я действительно в то время мало думала о Боге – и об аде. А когда задумывалась… полагалась на то, что Бог меня поймет.

– Но вы думаете, что Бог не поймет и не простит причин вашего замужества?

– Ретт, как вы можете рассуждать о Боге, когда не верите, что он есть?

– Однако вы верите в чашу гнева Господня, и в данный момент это самое важное. Почему Всевышний не должен понять? Вы разве жалеете, что «Тара», как и раньше, принадлежит вам и что там не живут саквояжники? Вы жалеете о том, что не умираете с голоду и не носите отрепья?

– О нет!

– В таком случае у вас не было иного выбора, как только связать свою судьбу с Фрэнком?

– Не было.

– Он не обязан был на вас жениться, разве не так? Мужчины – вольные птицы. Он мог бы и не позволять вам командовать собой и не делать того, что ему не нравилось, разве не так?

– Вообще говоря…

– Скарлетт, перестаньте мучиться. Доведись вам все пройти заново, вы опять бы обманом надели на Фрэнка цепи Гименея. Вы опять бы сломя голову бросились отстаивать свою лесопилку, а ему пришлось бы мстить за вас. Если бы он женился на Сьюлен, может быть, она и не свела бы его в могилу, зато с ней он мог оказаться вдвое несчастнее. От судьбы не уйдешь.

– Мне надо было внимательнее относиться к нему.

– Для этого вам надо было быть другой. Но вам на роду написано помыкать теми, кто позволяет собой помыкать. Сильные призваны помыкать, а слабые – сгибаться. Ошибка Фрэнка в том, что он не бил вас кнутом. Скарлетт, я удивлен, что у вас, взрослой женщины, вдруг взыграла совесть. Авантюристам вашего типа она совсем ни к чему.

– Каким еще аван… как вы сказали?

– Это тот, кто ловит момент и выгодно его использует.

– Это плохо?

– Они всегда имели дурную репутацию – особенно среди тех, кто купался в улыбках фортуны, не замечая того.

– О, Ретт, вы опять шутите, а я решила, что вы сегодня будете вести себя благопристойно.

– Ну, для меня-то это вполне мило и благопристойно. Скарлетт, дорогая, вы немного пьяны. От этого вас и заносит.

– И вы смеете…

– Да, смею. Того и гляди начнете рвать и метать – так, кажется, это называется в народе. Значит, пора менять тему нашего разговора. Я хочу сообщить вам новость, которая покажется вам интересной. Фактически ради этого я зашел к вам перед отъездом.

– Куда вы собрались?

– В Англию, и, возможно, на несколько месяцев. Забудьте про свою совесть, Скарлетт. Я больше не хочу обсуждать терзания вашей души. Итак, вы ничего не хотите узнать?

– Но… – робко начала она и замолчала.

Бренди притупил острые угрызения совести, а после ироничных, но утешительных слов Ретта бледный образ Фрэнка и вовсе растворился в тени. Взяв себя в руки, Скарлетт решила: «Об этом я подумаю завтра».

– Что вы хотели сообщить? – выдавила она, сморкаясь в его платок и поправляя прическу.

– Я хотел сообщить, – ответил он, усмехаясь, – что вы по-прежнему остаетесь для меня самой желанной женщиной, и, поскольку Фрэнка с нами больше нет, я подумал, что вам было бы интересно знать это.

Скарлетт вырвала у него свои руки и вскочила.

– Я… вы самый невоспитанный человек в целом свете. Явиться в такое время с такими гнусными… Нет, горбатого могила исправит. Когда только что проводили Фрэнка в последний путь! Будь у вас хоть капля уважения… Пожалуйста, покиньте этот…

– Успокойтесь, а то сейчас прибежит мисс Питтипэт, – сказал Ретт и, не вставая, снова поймал ее руки. – Боюсь, вы не так меня поняли.

– Не так поняла? Я прекрасно вас поняла! – Она попыталась высвободить руки, но Ретт крепко их держал. – Отпустите мои руки и убирайтесь отсюда! Никого противнее я не встречала…

– Тише. Я прошу вас стать моей женой. Вас убедит, если я встану на колени?

– О! – тихо выдохнула Скарлетт и опустилась на диван.

Она смотрела на него, открыв рот и прикидывая, уж не бренди ли сыграл с ней такую скверную шутку: ведь она помнила насмешливые слова Ретта: «Я не из тех, кто женится». Или она совсем пьяная, или Ретт сошел с ума. Но на безумца он не похож. Держится очень спокойно, словно болтает о погоде, и манера говорить ничуть не изменилась.

– Я всегда мечтал обладать вами, Скарлетт. С самого первого дня, как увидел вас в «Двенадцати дубах», когда вы швырялись вазами и ругались неподобающим для леди образом. Я мечтал завладеть вами во что бы то ни стало. Но после того, как вам с Фрэнком удалось скопить немного деньжат, я понял, что вы больше не обратитесь ко мне с интересными предложениями, касающимися кредита и обеспечения. Поэтому я и решил, что мне нужно жениться на вас.

– Ретт Батлер, это что, ваша очередная злая шутка?

– Я душу обнажаю перед вами, а вы мне не доверяете! Нет, Скарлетт, эта честная декларация моего к вам чувства. Признаю, что она сделана не в лучшем вкусе, учитывая обстоятельства, но у меня есть оправдание: завтра я надолго уезжаю и боюсь, как бы не обнаружить по приезде, что вы выскочили за какого-нибудь парня с деньгами. Вот я и подумал: а почему не за меня? Право же, Скарлетт, я не намерен потратить всю жизнь в ожидании застать вас между мужьями.

Он говорит серьезно. Это бесспорно. С пересохшим от волнения ртом Скарлетт вникала в услышанное. Проглотив комок в горле, она посмотрела Ретту в глаза, пытаясь найти в них ключ к разгадке. Они смеялись, но где-то в глубине она увидела нечто такое, чего никогда не замечала прежде… какой-то свет, не поддающийся анализу. Ретт сидел спокойно, почти небрежно, но Скарлетт чувствовала, что он наблюдает за ней – стережет, как кот мышку в норе. За внешней сдержанностью таилось огромное напряжение, Скарлетт даже отшатнулась в испуге.

Он действительно просит ее руки, но это так неожиданно… Было время – она придумывала разные муки для Ретта, когда он сделает ей предложение. Она втопчет его в грязь и со злорадством заставит почувствовать свою над ним власть. Но вот слова сказаны, а былые грезы растаяли без следа, потому что ее власть над этим мужчиной так и осталась химерой. Фактически он полностью контролирует ситуацию, а она находится в роли взволнованной девочки, которой впервые сделали предложение.

– Я… я больше не выйду замуж.

– Да нет, выйдете. Вы рождены для замужества. Так почему бы не выбрать меня?

– Но, Ретт, я же… я не люблю вас.

– Это не должно служить препятствием. Я не припомню, чтобы любовь была столь уж важным фактором в двух ваших других рискованных предприятиях.

– О, как вы можете? Вам известно, что я любила Фрэнка!

Ретт промолчал.

– Любила! Любила!

– Хорошо, не будем спорить. Вы обдумаете мое предложение во время моего отсутствия?

– Ретт, не в моем характере тянуть. Лучше я сразу скажу вам нет. Вскоре я отправляюсь в «Тару», а с тетей Питтипэт будет Индия. Я хочу пожить в «Таре» и… не собираюсь снова выходить замуж.

– Ерунда. Почему?

– О, знаете… не важно почему. Просто не хочется замуж.

– Но, мое бедное дитя, вы по-настоящему еще не были замужем. Откуда вам знать? Я готов признать, что вам не везло: в первый раз вы вышли назло одному человеку, во второй – из-за денег. А вы никогда не думали о замужестве… просто ради удовольствия?

– Удовольствие? Не говорите, как дурак! В замужестве нет удовольствия.

– Нет? Почему нет?

Скарлетт немного успокоилась, а со спокойствием к ней вернулась и природная прямота, которую подстегнул бренди.

– Это удовольствие для мужчин, хотя непонятно почему. Я никогда не могла понять этого. Все, что женщина получает, – это кусок хлеба, хозяйство, в котором крутишься как белка в колесе, да умение терпеть дурь мужа. Ну и, конечно, каждый год дети.

Ретт от души расхохотался, и его звучный смех эхом разнесся по дому, погруженному в тишину.

– Тише! – прошипела Скарлетт, услыхав, как скрипнула дверь на кухне. – У Мамми слух, как у рыси, и потом неприлично смеяться сразу после… Перестаньте смеяться. Я знаю, что говорю. Удовольствие! Чепуха!

– Я сказал, что вам не повезло, и вы только что доказали это. Первый ваш муж был мальчик, а второй – старик. Кроме того, готов держать пари: ваша матушка говорила вам, что женщины должны «терпеть это» ради того, чтобы стать матерью. Это совершенно не так. Почему не попробовать стать женой видного молодого человека с плохой репутацией, но зато обаятельного? Ради удовольствия.

– Вы грубы и самоуверенны, и я считаю, что этот разговор зашел слишком далеко. Он… он очень вульгарен.

– И очень интересен, разве не так? Готов поспорить, вы никогда не касались супружеских отношений в разговоре с мужчинами, даже с Чарльзом и Фрэнком.

Скарлетт бросила на Ретта сердитый взгляд. Слишком много он знает. Любопытно, где это он так хорошо изучил женщин. Сплошное неприличие.

– Не хмурьтесь. Давайте назначим день, Скарлетт. Я берегу вашу репутацию и не настаиваю на немедленном браке. Выдержим приличествующий интервал времени. Кстати, сколько он продолжается, этот «приличествующий интервал времени»?

– Я не говорила, что выйду замуж за вас. Неприлично даже упоминать о подобных вещах в такой день.

– Я объяснил вам, почему коснулся этой темы. Завтра я уезжаю, а я слишком пылкий любовник, чтобы сдерживать мою к вам страсть. Но возможно, я был чересчур настойчив в своем ухаживании.

С пугающим проворством соскользнув с софы и встав на колени, он приложил руку к сердцу и проговорил как чтец-декламатор:

– Моя дорогая Скарлетт, то есть моя дорогая миссис Кеннеди, простите меня за импульсивность, от коей вы вздрагиваете. От вашего внимания, конечно, не ускользнул тот факт, что дружеское чувство, которое я питал какое-то время, переросло в более глубокое чувство, чувство более прекрасное, более чистое, более священное. Осмелюсь ли я назвать его? А! Имя ему любовь, и она делает меня дерзким!

– Да поднимитесь вы, – взмолилась Скарлетт. – Не валяйте дурака. Вдруг войдет Мамми и увидит вас?

– Она будет крайне удивлена и не поверит первым знакам моего благородства, – сказал Ретт, легко поднимаясь. – Послушайте, Скарлетт, вы не ребенок, не школьница, чтобы отвадить меня, пуская в ход глупые доводы вроде приличий и так далее. Скажите, что выйдете за меня, когда я вернусь, или, Бог свидетель, я никуда не поеду. Я останусь и каждый вечер буду играть на гитаре под вашим окном и петь во весь голос, чтобы скомпрометировать вас, тогда вам волей-неволей придется выйти за меня ради сохранения своей репутации.

– Ретт, образумьтесь. Я ни за кого не хочу выходить замуж.

– Нет? Но вы не называете мне истинной причины. Дело не в девичьей робости. А в чем?

Внезапно перед Скарлетт возник образ Эшли. Она так отчетливо представляла себе его, словно он стоял рядом – с пшеничными волосами, дремотными глазами, полный достоинства, совершенно непохожий на Ретта. Это он был истинной причиной ее нежелания снова выходить замуж, хотя она ничего не имела против Ретта, а временами он ей даже нравился. Она принадлежала одному Эшли и никому больше – навсегда. Она никогда не принадлежала ни Чарльзу, ни Фрэнку; она просто не могла принадлежать Ретту. Каждая частичка ее души и тела, почти все, что она делала, к чему стремилась, чего достигла, – все принадлежало Эшли, все делалось ради него, потому что она любила его. Эшли и «Тара» – вот чему она принадлежала. Улыбки, смех, поцелуи, которыми она награждала Чарльза и Фрэнка, предназначались Эшли, хотя он никогда не претендовал на них и никогда не станет претендовать. В глубине души она таила страстное желание сохранить себя для него, хоть и понимала, что он никогда не примет ее.

Скарлетт не знала, что лицо ее изменилось, мечты сделали его мягким и нежным; ничего подобного наблюдательный Ретт не замечал раньше. Он смотрел в ее чуть раскосые зеленые глаза, подернутые мечтательной дымкой, видел нежный изгиб губ, и внезапно у него перехватило дыхание. Но тут же рот его сложился в жесткую линию, и он бросил нетерпеливо и страстно:

– Скарлетт О’Хара, вы дура!

Не давая ей опомниться, Ретт обнял ее, уверенно и грубо, как когда-то обнимал на темной дороге, ведущей в «Тару». Волна бессилия захлестнула Скарлетт, она почувствовала, что погружается в какую-то сладостную бездну, и эта стихия помимо воли увлекает ее все глубже и глубже. И спокойное лицо Эшли Уилкса расплывается, меркнет, исчезает без следа. Ретт отвел ее голову назад и поцеловал, сперва нежно, а потом жадно, и она прильнула к нему, как к единственному средству спасения на этой уходящей из-под ног земле. От его настойчивых поцелуев губы Скарлетт задрожали, и дивная истома охватила все ее тело, заставив испытать новые ощущения, о которых она даже не догадывалась. И прежде чем водоворот страсти закрутил ее, Скарлетт поняла, что тоже целует Ретта.

– Не надо… прошу… я теряю сознание, – прошептала она в слабой попытке освободиться, но Ретт крепко прижал ее голову к своему плечу, и она мельком увидела его лицо. Глаза Ретта были широко открыты и странно горели, а руки дрожали, наводя страх.

– Я хочу, чтобы вы потеряли сознание. Я заставлю вас потерять сознание. Вы годами ждали этого. Ни один из ваших дураков не целовал вас так, правда? Ваши драгоценные Чарльз с Фрэнком или ваш глупый Эшли…

– Прошу вас…

– Я сказал «ваш глупый Эшли». Все эти джентльмены – что они знают о женщинах? Что они знали о вас? Я знаю вас.

Губы Ретта снова впились в ее рот, и она сдалась без борьбы, не с силах отвернуться и не имея желания отворачиваться; сердце билось толчками, она боялась его огромной силы и собственной слабости. Что он с ней делает? Если он не остановится, она сейчас упадет в обморок. Только бы он остановился… только бы он никогда не останавливался.

– Скажи «да»! – Требовательные губы Ретта касались ее рта, а глаза были так близко, что казались громадными, заполняющими собой весь мир. – Скажи «да», черт побери, иначе…

– Да! – безотчетно прошептала Скарлетт.

Он почти заставил ее произнести это слово, и она произнесла его помимо своей воли. Но когда слово было сказано, на душе почему-то стало спокойнее, голова перестала кружиться, и даже бренди выветрился. Она дала обещание выйти за него замуж, хотя и в мыслях этого не имела. Она не понимала, как у нее вырвалось это слово, но ни о чем не жалела. «Да» было произнесено совершенно естественно, словно путем божественного вмешательства. Как будто кто-то более сильный, чем она, решил за нее все проблемы.

Добившись признания, Ретт перевел дух и наклонился, вроде бы опять для поцелуя. Скарлетт откинула голову, но он отстранился, чем немного разочаровал ее. Какими странными были его поцелуи… и действовали очень возбуждающе.

Какое-то время он сидел молча, прижимая к себе ее голову, и Скарлетт почувствовала, что он овладел собой, руки его перестали дрожать. Он чуть отодвинулся и посмотрел на нее сверху вниз. Скарлетт открыла глаза и увидела, что пугающая гримаса исчезла с его лица. Но что-то по-прежнему смущало ее, и она поскорее опустила глаза.

Когда Ретт заговорил, голос его звучал совершенно спокойно.

– Вы сказали это серьезно? Вы не хотите взять свое слово обратно?

– Нет.

– Ваше согласие – оно не связано с тем, что я, как говорится, вскружил вам голову своей пылкостью?

Скарлетт молчала, не зная, что ответить, и боясь поднять глаза. Ретт взял ее за подбородок и заставил поднять голову.

– Однажды я сказал, что от вас стерплю все, кроме лжи. И сейчас я хочу знать правду. Так почему вы сказали «да»?

Все еще без слов, но уже взяв себя в руки, она скромно опустила ресницы и улыбнулась уголками губ.

– Взгляните на меня. Из-за моих денег?

– Ну что вы, Ретт! Что за вопрос!

– Смотрите мне в глаза и не пытайтесь увильнуть от ответа. Я не Чарльз и не Фрэнк, я не из тех парней вашего графства, которых можно было водить за нос, хлопая ресницами. Говорите же: из-за денег?

– Ну… да, отчасти.

– Отчасти?

Ответ, видимо, не очень огорчил Ретта. Он только вздохнул, и его глаза, загоревшиеся было от нетерпения, потухли, но Скарлетт ничего не заметила.

– Сами понимаете, – неуверенно произнесла она, – без денег нельзя, Ретт. Видит Бог, Фрэнк оставил мне не слишком много. К тому же… мы с вами хорошо ладим, сами знаете. И вы единственный мужчина, который способен снести правду от женщины. Было бы неплохо иметь мужа, который не принимал бы меня за дуру и не ждал бы от меня всяких там сказок. И потом, вы мне нравитесь.

– Я вам нравлюсь?

– Ну да, – закапризничала Скарлетт. – Если бы я сказала, что безумно вас люблю, это была бы ложь, и более того, вы бы сразу ее разгадали.

– Иногда мне кажется, что ваша правдивость заходит слишком далеко, моя птичка. Вы не находите, что сейчас очень кстати были бы слова «Я люблю вас, Ретт», – пусть даже просто слова?

Куда он клонит, гадала Скарлетт, совсем сбитая с толку. Какой-то он странный: то очень живой, то обижается, то опять принимается подтрунивать. Вот спрятал руки в карманы и видно, что сжал их в кулаки.

«Пусть это будет стоить мне мужа, я все равно скажу правду», – мрачно подумала Скарлетт, от его язвительных слов кровь ударила ей в голову.

– Ретт, это была бы ложь, а к чему нам вся эта глупость? Вы мне нравитесь, я уже сказала. Вы сами прекрасно это знаете. Когда-то вы сказали, что меня не любите, но у нас много общего. Оба мошенники или что-то в этом роде…

– Боже! – прошептал он, быстро отвернувшись. – Я попался в собственный капкан!

– Что-что?

– Ничего, – ответил он и, взглянув на нее, горько рассмеялся. – Назовите день, моя дорогая.

Улыбаясь, он наклонился и поцеловал ее руки. Скарлетт успокоилась, заметив, что Ретт снова в хорошем настроении, и тоже улыбнулась. Он поиграл ее пальцами, усмехнулся и сказал:

– Вы никогда в любовных романах не сталкивались со старой как мир ситуацией, когда холодная и равнодушная жена вдруг влюбляется в собственного мужа?

– Вы же знаете, я не читаю книг, – парировала Скарлетт и добавила в тон ему: – Кроме того, вы как-то заметили, что это дурной вкус, когда муж и жена любят друг друга.

– Черт возьми, мало ли что я мог наговорить, – резко бросил Ретт и встал.

– Не ругайтесь.

– Вам придется привыкать к этому и самой научиться ругаться. Вам придется привыкать ко всем моим дурным привычкам. Это плата за то… что я вам нравлюсь, и за то, что вы сможете наложить ваши хорошенькие лапки на мои деньги.

– Не надо злиться из-за того, что я не соврала и не дала вам повод покрасоваться. Вы не любите меня, верно? С какой стати я должна любить вас?

– Нет, моя дорогая, я вас не люблю, равно как и вы не любите меня, а если бы и любил, то вы оказались бы последним человеком, который узнал бы об этом. Господи, помоги тому мужчине, который полюбит вас всей душой. Вы разобьете ему сердце, моя милая, жестокая, капризная кошечка; вы настолько беззаботны и уверены в себе, что даже не стараетесь спрятать коготки.

Ретт рывком поднял Скарлетт и поцеловал, но на этот раз по-другому, не заботясь о том, будет ей больно или нет, открыто давая понять, что хочет обидеть ее, оскорбить. Его губы скользнули вдоль шеи и прижались к тафте, прикрывавшей грудь. Поцелуй был долог и горяч… Скарлетт почувствовала, как его дыхание опаляет ей кожу. В ней вдруг заговорила оскорбленная скромность, и она, оттолкнув Ретта, с негодованием произнесла:

– Перестаньте! Как вы смеете!

– У вас сердце стучит, как у перепуганного зайчишки, – сказал он насмешливо. – Слишком быстро для простой нежности, сказал бы на моем месте самодовольный дурак. Пригладьте свои взъерошенные перышки. Меня не проймешь этими вашими невинными штучками. Скажите, что привезти вам из Англии. Кольцо? Какое бы вы хотели получить?

Скарлетт заколебалась, не зная, как быть: то ли заинтересоваться его предложением, то ли доиграть сцену оскорбленной женщины до конца.

– О… э-э… кольцо с бриллиантом… и, Ретт, купите с самым большим.

– Чтобы им можно было пощеголять перед вашими бедными друзьями и сказать: «Смотрите, что я отхватила!» Очень хорошо, у вас будет такое кольцо, но тогда ваши менее удачливые друзья смогут найти утешение в том, чтобы шептаться и утверждать, что носить кольца с огромными камнями вульгарно.

Ретт неожиданно повернулся к двери, и Скарлетт потянулась за ним, не понимая, чем вызван его внезпаный уход.

– В чем дело? Вы куда?

– К себе, укладываться.

– О, но…

– А что?

– Ничего. Желаю вам приятного путешествия.

– Благодарю вас.

Ретт открыл дверь и вышел в холл. Скарлетт вышла следом, немного растерявшись от столь прозаичного конца. Он набросил на плечи накидку, взял перчатки и шляпу.

– Я напишу вам. Дайте мне знать, если передумаете.

– А вы не…

– Да? – нетерпеливо спросил Ретт.

– Вы не поцелуете меня на прощание? – прошептала Скарлетт, памятуя, что стены имеют уши.

– Вам не кажется, что для одного вечера вы уже нацеловались? – отшутился он. – Подумать только! Скромная, хорошо воспитанная молодая женщина! М-да, ведь я обещал, что вам будет приятно, вот и…

– О, вы невыносимы! – сердито воскликнула Скарлетт, уже не заботясь о том, услышит ли ее Мамми. – Мне все равно, вернетесь вы или нет!

Она повернулась и бросилась к лестнице, ожидая, что сейчас его горячая рука ляжет ей на плечо. Но нет – он открыл парадную дверь, и холодный воздух ворвался в дом.

– Я вернусь, – сказал Ретт и вышел на улицу; Скарлетт так и осталась на нижней ступеньке перед закрытой дверью.

Кольцо, привезенное Реттом из Англии, и в самом деле было очень большое, и Скарлетт постеснялась надевать его. Она любила броские и дорогие украшения, но теперь с беспокойством думала, что люди сочтут это кольцо вульгарным и будут правы. Центральным камнем был алмаз в четыре карата, его обрамляла россыпь изумрудов. Кольцо закрывало чуть ли не полпальца и казалось очень тяжелым. Скарлетт подозревала, что Ретт здорово потратился и, по вредности характера, специально попросил ювелира сделать так, чтобы оно бросалось в глаза.

Пока Ретт не вернулся в Атланту и кольцо не оказалось на ее пальце, Скарлетт даже родных не посвящала в свои планы, а когда объявила о помолвке, город буквально взорвался бурей горчайших сплетен и слухов. После клановского дела Ретт и Скарлетт превратились в самых непопулярных горожан. Скарлетт и так уже все осуждали, еще с тех пор, как она отказалась носить траур по Чарльзу Гамильтону. Всеобщее осуждение только усиливалось вследствие ее поведения, неподобающего для женщины: она ведь взяла на себя управление лесопилками и совершенно открыто, никого не стесняясь, бывала на людях, находясь в положении. Да и мало ли что еще! А после того, как она фактически явилась причиной смерти Фрэнка и Томми и поставила под угрозу жизнь еще дюжины мужчин, неприязнь окружающих вылилась в форменный приговор.

Что касается Ретта, то город его ненавидел с тех дней, когда он наживался на войне, а тесное общение с республиканцами, ясное дело, не заставило сограждан полюбить его. Как ни странно, но тот факт, что он спас от виселицы видных людей Атланты, вызвал самую жгучую ненависть у леди. То есть они, конечно, не сожалели о том, что их мужья остались живы. А возмущало их то, что их мужчины обязаны жизнью такому человеку, как Ретт, и его грязному трюку. В течение многих месяцев дамы остро переживали издевательский смех янки, говоря между собой, что, будь у Ретта хоть капля сочувствия к клану, он придумал бы что-нибудь более приличное. Они даже были уверены: он умышленно вовлек в это дело Красотку, лишь бы поставить наиболее уважаемых людей города в унизительное положение. Вот почему он не заслужил ни благодарности за спасение мужчин, ни прощения за свои прошлые грехи.

Эти женщины, всегда отзывчивые на доброту, всегда готовые к сочувствию, не знавшие усталости в тяжелые минуты, были неукротимы, как фурии, перед любым ренегатом, который нарушил их неписаный свод законов. Их кодекс был очень прост: преклонение перед Конфедерацией, уважение к ветеранам, верность прежнему укладу жизни, сохранение гордости в нищете, готовность прийти на помощь другу и вечная ненависть к янки. Они непрестанно повторяли друг другу, что Скарлетт и Ретт своим безобразным поведением нарушили каждую из перечисленных заповедей.

Те же мужчины, которым Ретт спас жизнь, пытались, исходя из простых приличий и чувства благодарности, утихомирить своих жен, но без особого успеха. До объявления о своей помолвке эта парочка, мягко выражаясь, не пользовалась популярностью, но люди старались хотя бы формально быть с ними вежливыми. Теперь же и эти холодные знаки внимания стали невозможны. Сообщение о помолвке прозвучало, как взрыв, внезапно и оглушительно, заставив содрогнуться весь город; даже самые выдержанные из дам заговорили открыто, что думают. Выскочить замуж, когда и года не минуло после смерти Фрэнка, смерти, в которой она сама же и повинна! И за кого! За Батлера, который содержит бордель и ведет с янки и саквояжниками всякие темные делишки! Их еще можно было терпеть по отдельности, но эта дьявольская смесь из Скарлетт и Батлера – нет, это уж слишком! Наглые и подлые, что она, что он! Их надо изгнать из города!

Атланта, возможно, отнеслась бы спокойнее к этим двоим, если бы известие о помолвке не пришлось на время, когда саквояжники и иуды типа Ретта предстали перед респектабельными гражданами в совершенно отвратительном свете: именно в этот момент пала последняя цитадель сопротивления нашествию янки. Долгая кампания, начавшаяся четыре года назад, когда Шерман двинулся на юг от Долтона, в конце концов достигла своего пика, и штат Джорджия был втоптан в грязь.

Прошли три года Реконструкции, и эти три года ознаменовались сплошным террором. Все уже пришли к выводу, что условия жизни стали невыносимыми, но вскоре жители Джорджии поняли, что худшее, связанное с Реконструкцией, только начинается.

В течение трех лет Федеральное правительство пыталось насадить в Джорджии чуждые идеи и чуждое правление и с помощью штыков в этом значительно преуспело. Новый режим держался только на военном правлении. Штат находился под властью янки, но его население в целом противилось этому, и политические лидеры Джорджии боролись за право штата жить по собственным законам. Они твердо стояли против всяческих попыток заставить их склонить головы и принять диктат Вашингтона в качестве своего закона.

Официально правительство Джорджии так и не капитулировало, ввязавшись в безнадежную борьбу, в борьбу, которую оно не могло выиграть, но хотело по крайней мере оттянуть неизбежное. Уже во многих других штатах Юга неграмотные негры заняли высокие административные посты, и в законодательных органах они также доминировали вместе с саквояжниками. Однако Джорджии, благодаря своему упрямому сопротивлению, до сих пор удавалось избежать окончательной деградации. Почти все это время главный город штата оставался под контролем белых и демократов. Правда, в присутствии янки официальные лица штата могли только протестовать и упорствовать. Их власть оставалась номинальной, но вместе с тем им удавалось проводить в правительство штата коренных жителей Джорджии. И вот теперь пал этот последний бастион.

Как Джонстон с его людьми были выдавлены из Долтона в Атланту четыре года назад, так и демократы Джорджии начиная с 1865 года были вынуждены шаг за шагом сдавать свои позиции. Власть Федерального правительства над делами мятежного штата и жизнями его граждан становилась все более прочной. Происходило наращивание силы, и военные распоряжения, следовавшие одно за другим, все больше и больше ослабляли гражданское правление. Наконец, с переходом Джорджии на положение военной провинции, избирательные участки в приказном порядке открылись для негров, независимо от того, разрешали это законы штата или нет.

За неделю до того, как Ретт и Скарлетт объявили о своей помолвке, были проведены выборы губернатора штата. Южные демократы своим кандидатом выдвинули генерала Джона Б. Гордона, одного из самых любимых и наиболее уважаемых граждан Джорджии. От республиканцев на этот пост баллотировался Баллок. Выборы длились три дня, вместо положенного одного. Железнодорожные составы, забитые неграми, курсировали между городами, негры голосовали на каждом избирательном участке по пути следования – и конечно, победил Баллок.

Если захват Шерманом Джорджии вызвал у ее жителей чувство горечи, то окончательное поражение на законодательном фронте от саквояжников, янки и негров привело к такой резкой, жестокой боли, какой штат доселе не знал. Вся Джорджия в целом, и Атланта в частности, бурлили и негодовали.

А Ретт Батлер был другом ненавистного Баллока!

Скарлетт, с присущим ей безразличием ко всему, что непосредственно ее не касалось, только краем уха слышала о проведенных выборах. Ретт в них не принимал участия, и его отношения с янки не переменились. Но он оставался для всех иудой и приятелем Баллока, а это означало, что и Скарлетт становится иудой. Атланта не была расположена терпимо или снисходительно относиться к любому представителю враждебного лагеря и после объявления о помолвке припомнила жениху с невестой все их злодеяния.

Скарлетт видела, что город пришел в волнение, но осознала в полной мере общественное негодование только тогда, когда миссис Мерривезер, подзуживаемая своим церковным кружком, взяла на себя смелость поговорить со Скарлетт ради ее же пользы:

– В связи с тем, что твоя матушка умерла, а мисс Питти, не будучи матроной, некомпетентна… э… в подобных вопросах, я считаю своим долгом предупредить тебя, Скарлетт. Капитан Батлер не годится в мужья девушке из благовоспитанной семьи. Он…

– Он спас, к вашему сведению, голову дедушки Мерривезера и вашего племянника также.

Миссис Мерривезер передернулась. Не далее как час назад у нее состоялся очень неприятный разговор с дедушкой. Старик заметил, что она не слишком дорого ценит его шкуру, если не разделяет с ним чувство благодарности к Ретту Батлеру, пусть даже он иуда и мошенник.

– Нет, Скарлетт, он проделал свой грязный трюк только ради того, чтобы выставить нас всех на посмешище перед янки, – продолжала миссис Мерривезер. – Мы с вами знаем, что этот человек – жулик и негодяй. Он всегда таким был, а теперь стал просто непереносим. Он не из тех людей, которых принимают в приличных домах.

– Не из тех? Странно, миссис Мерривезер. Во время войны он довольно часто появлялся в вашей гостиной. Это ведь он подарил вашей дочери белый атлас на подвенечное платье, разве не так? Или моя память хромает?

– Война – это другое дело. Во время войны многим приличным людям приходилось общаться с теми, кто не вполне… Все делалось ради нашего Правого Дела. Как ты можешь думать о браке с человеком, который не служил в армии и издевался над теми, кто воевал?!

– Он тоже был в армии. Он прослужил восемь месяцев. Он участвовал в последней кампании, был в бою под Франклином и находился при генерале Джонстоне в момент капитуляции.

– Я об этом не слышала, – недоверчиво протянула миссис Мерривезер. – Он не был ранен! – с торжеством прибавила она.

– Многие уцелели.

– Все, кого я знаю, были ранены. Я не знаю ни одного, кто не получил бы ранения.

– В таком случае, – зло парировала Скарлетт, – вы знаете одних только дураков, которым неведомо, что от града пуль надо прятаться, как от проливного дождя. Я вам вот что скажу, миссис Мерривезер, и вы можете передать это вашим сплетницам. Я выйду замуж за капитана Батлера, и мне все равно, где он сражался, хоть на стороне янки.

Когда эта почтенная дама, кипя от негодования, покинула ее дом, Скарлетт поняла, что вместо настроенного критически друга приобрела в ее лице открытого врага. Впрочем, это ее нисколько не расстроило. Что бы ни говорила и ни делала миссис Мерривезер, не могло огорчить ее. Вообще-то ей было на всех наплевать, за исключением Мамми.

Скарлетт стойко перенесла обморок Питти и сумела удержать себя в руках, когда заметила, как внезапно постарел Эшли: он пожелал ей счастья, отведя глаза в сторону. Ее позабавили письма тетушки Полин и тети Юлайли, отправленные из Чарлстона: получив ужасное известие, они запретили ей выходить замуж, потому что она не только уронит свое положение в обществе, но и поставит под угрозу их репутацию. Она даже засмеялась, когда Мелани, как верная подруга, нахмурившись, сказала:

– Конечно, капитан Батлер намного симпатичнее, чем это многим кажется. Он так умно и бескорыстно спас Эшли, он сражался за Конфедерацию, но… Скарлетт, ты не считаешь, что твое решение чересчур поспешно?

Ей и правда было все равно, что о ней говорят. Только слова нянюшки заставили ее не на шутку рассердиться и обидеться.

– Вы много чего натворили, и мисс Эллен очень бы огорчилась, если б узнала. Да и я, честно сказать, сильно огорчена. Батюшки, такого даже я не ожидала. Выскочить за этого поганца! Да, мэм! Не надо говорить мне, что он высокого роду-племени. Поганец – он и есть поганец, знатный он или не знатный. Да, мэм, мисс Скарлетт, уж я-то понимала, что вы отбили мистера Чарлза у мисс Душечки, хоть и не любили его ничуточки. И понимала, что вы лишили жениха родную сестру. Но я не проронила ни словечка! А ведь знала, что вы творите бог весть что: продавали худой лес за хороший, да еще обманывали джентльменов, торговцев лесом. И видала, как вы разъезжали перед вольными черномазыми, а чем это обернулось для мистера Фрэнка? И как вы морите голодом бедных арестантов, уж и не знаю, в чем душа у них держится. Но я все молчала, хотя мисс Эллен на небесах небось причитает: «Мамми, Мамми! Ты плохо смотришь за моим ребеночком!» Да, мэм, я все видела, но больше не буду терпеть. Не пойдете вы за этого поганца. Не пойдете, покуда я дышать не перестала.

– Я выйду за кого захочу, – холодно заметила Скарлетт. – Мне кажется, что ты, Мамми, забыла свое место.

– Да и время, пожалуй! А кто, кроме меня, подскажет вам, что надо делать?

– Я все обдумала, Мамми, и решила, что самое лучшее для тебя – отправиться назад в «Тару». Деньги на дорогу я дам…

Нянька горделиво выпрямилась и заявила:

– Я вольная, мисс Скарлетт. Вы не можете мне указывать, куда ехать, ежели я не хочу. А когда я сама соберусь в «Тару», тогда и поеду. И только с вами вместе. Я не оставлю дитя мисс Эллен, и никто меня не заставит это сделать. И я не оставлю внучека мисс Эллен белому поганцу на воспитание. Я как жила тут, так и буду жить!

– Я не позволю тебе оставаться в моем доме и грубо вести себя с капитаном Батлером. Я выйду за него замуж, и больше не будем говорить об этом.

– Нет, будем, – медленно проговорила Мамми, и ее старые подслеповатые глаза засверкали жаждой борьбы. – Вот уж никак не думала, что все это придется говорить родной кровиночке мисс Эллен. Мисс Скарлетт, послушайте меня. Вы точь-в-точь мул в конской упряжи. Того сколько ни чисть и ни украшай новой медной уздечкой да ни запрягай в красивый экипаж, он-то все одно останется мулом. Никого он не обманет. Вот и вы как он. Одеваетесь в шелка, заимели лесопилки да магазин, деньги завелись, вот и вообразили себя породистой лошадкой, а на самом деле вы как есть мул. Но людей не обманешь. Да и этот ваш Батлер, хотя в нем есть порода, хоть он и весь такой-растакой лощеный, ровно скакун, а все одно – мул в лошадиной упряжи, под стать вам.

Нянька бросила уничтожающий взгляд на свою хозяйку. Скарлетт онемела, дрожа от нанесенного ей оскорбления.

– А раз вы сказали, что все одно выйдете за него, значит, вы такая ж упрямая, как ваш батюшка. Но запомните, мисс Скарлетт, что не уйду я никуда от вас. Вот буду туточки сидеть да смотреть, что у вас получится.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и вышла. Знаменитая фраза Юлия Цезаря «Меня ты увидишь под Филиппами» прозвучала бы здесь не так зловеще.

Во время медового месяца в Новом Орлеане Скарлетт передала Ретту слова Мамми. К ее удивлению и негодованию, Ретт восхитился.

– В жизни не слышал, чтобы судили так глубоко и сжато, – сказал он. – Мамми умна от природы. Она из тех немногих людей, чье расположение и уважение я хотел бы завоевать. Но, поскольку я мул, боюсь, мне никогда этого не добиться. Она даже отказалась от золотой монеты в десять долларов, которую я, весь в свадебной лихорадке, хотел ей подарить. Я очень мало видел таких, кто не растаял бы при виде денег. Но она посмотрела мне в глаза, поблагодарила и сказала, что она не вольноотпущенная негритянка и мои деньги ей не нужны.

– Почему она так это восприняла? – кипятилась Скарлетт. – Почему все раскудахтались надо мной, как куры? Это мое личное дело, за кого мне выходить и сколько раз. Я всегда занималась только своими делами. Почему другим надо лезть мне в душу?

– Сокровище мое, мир может почти все простить, но только не тем, кто занимается лишь своими делами. Что же ты визжишь, как ошпаренная? Ты часто твердила мне, что тебе все равно, как о тебе отзываются. Вот и докажи это сейчас. Сама знаешь, что тебя критиковали все кому не лень за мелкие проступки, ну а если дело коснулось чего-то серьезного, то спуску здесь не жди. Сама прекрасно знала, что, выходя замуж за такого злодея, как я, скандала не избежишь. Если бы я был плохо воспитан и беден, на меня бы не взъелись. Но богатый, процветающий злодей – конечно, это непростительно!

– Ты хоть иногда можешь говорить серьезно?

– Я говорю серьезно. Благочестивых всегда раздражает, если нечестивые цветут, подобно вечнозеленому лавру. Веселее, Скарлетт, разве ты не сказала мне как-то, что деньги тебе нужны главным образом для того, чтобы можно было послать всех к чертовой матери? Так вот, у тебя есть шанс.

– Но больше всего мне хотелось послать тебя, – рассмеялась Скарлетт.

– И сейчас тоже?

– Теперь тоже хочется, но не так часто.

– Так и поступай всякий раз, когда захочется, может, полегчает на душе.

– Особенно не полегчает, – сказала Скарлетт и, нагнувшись, беспечно поцеловала Ретта.

Его темные глаза испытующе уставились на нее, как бы стараясь отыскать скрытый смысл этих слов. Так ничего и не найдя, он только рассмеялся и сказал:

– Забудь об Атланте. Забудь про старых стерв. Я привез тебя в Новый Орлеан, чтобы ты веселилась, и ты будешь у меня веселиться.

Часть пятая

Глава 48

Даже весной, накануне войны, она так не веселилась. Новый Орлеан оказался таким странным, пленительным местом, и Скарлетт пустилась в безудержное веселье, с каким приговоренный к пожизненному заключению преступник празднует свое нежданное освобождение. Город был отдан саквояжникам на разграбление, многие честные граждане были изгнаны из своих домов и не знали, где завтра искать еду, кресло вице-губернатора занимал негр. Но более веселого города, чем Новый Орлеан, который Ретт показал ей, она еще не видела. Люди, с которыми она встречалась, казалось, не знали, куда девать деньги, и швыряли их направо и налево. Ретт познакомил ее с другими женщинами – красивыми женщинами в ярких платьях, женщинами, у которых были мягкие руки, не знавшие черной работы, и они никогда не говорили о таких глупостях, как, например, тяжелые времена. А мужчины, которых она встречала… от них у любой женщины могла закружиться голова. Они совершенно были непохожи на мужчин Атланты! Они соперничали за право потанцевать с ней и осыпали ее самыми восторженными комплиментами – словом, она снова была царицей бала.

Во взглядах этих мужчин читалось безрассудство и дерзость. И некая настороженность, поскольку они слишком долго жили рядом с опасностью и уже не могли избавиться от этого чувства. Казалось, у них нет ни прошлого, ни будущего; они вежливо уводили разговор в сторону, когда Скарлетт спрашивала, чем они занимались до своего приезда в Новый Орлеан. Она не понимала этого, ведь в Атланте каждый вновь прибывший считал своим долгом представить рекомендательные письма, с гордостью рассказать о своем доме и семье, разобраться в сложных родственных отношениях, которыми были связаны почти все жители Юга. Здесь же люди были немногословны и всегда тщательно обдумывали, что сказать. Как-то раз, когда Ретт сидел с мужчинами, а Скарлетт была в соседней комнате, она услышала смех и обрывки фраз, из которых поняла, что речь идет о какой-то Кубе и Никарагуа, о блокаде, захвате земли, пиратстве, золотой лихорадке и Уильяме Уокере, расстрелянном в Трухильо. В другой раз при ее неожиданном появлении резко оборвался разговор о судьбе партизан Квонтрилла в Канзасе, она успела только услышать два имени: Фрэнк и Джесс Джеймс.

Как бы там ни было, этих мужчин отличали прекрасные манеры, они были хорошо одеты и откровенно восторгались ею, поэтому Скарлетт совершенно не волновало то, что они жили исключительно настоящим. Главное, что это были друзья Ретта, они имели большие дома и великолепный выезд; они приглашали их с Реттом на прогулки, звали на ужин и устраивали приемы в их честь. Все это ужасно нравилось Скарлетт. Ретт позабавился, когда она сказала ему об этом.

– Я знал, так и будет. – Он рассмеялся.

– А почему бы нет? – с подозрением, которое всегда вызывал его смех, спросила она.

– Это все второй сорт, отщепенцы и мошенники. Авантюристы, аристократия из саквояжников. Все они сколотили состояния на спекуляции продуктами, как твой любящий супруг, или на сомнительных государственных контрактах и темных делишках, в которые лучше не совать нос.

– Не верю. Ты меня дразнишь. Это достойнейшие люди.

– Достойнейшие люди умирают с голоду, – жестко сказал Ретт. – И живут в лачугах. Я очень сомневаюсь, что меня приняли бы в этих лачугах. Видишь ли, радость моя, во время войны я проворачивал здесь кое-какие дела, а у этих господ чертовски хорошая память! Скарлетт, ты для меня источник вечного веселья. Ты всегда безошибочно выбираешь не тех людей и не те вещи.

– Но они твои друзья!

– Ну да! Я люблю мошенников и плутов. Дни ранней юности я провел за картами на речном пароходе и разбираюсь в таких людях. Я вижу их насквозь. А вот у тебя, – он снова рассмеялся, – у тебя нет интуиции по отношению к людям, ты не умеешь отличать подлинное от подделки, великое от смешного. Я прихожу к выводу, что настоящими леди в твоей жизни были только твоя мать и мисс Мелли, но они, похоже, не произвели на тебя особого впечатления.

– Мелли! Как так? Да у нее ни кожи ни рожи. Одета как нищенка и двух слов связать не может!

– Мадам, оставьте вашу ревность при себе. Не физическая красота делает женщину истинной леди, а одежда тем более ни при чем.

– Ну, это мы еще посмотрим! Погоди, Ретт Батлер, я тебе еще покажу. Теперь, когда у меня… у нас появились деньги, я стану такой леди, каких ты никогда не видел!

– Я весь в предвкушении этого события, – сказал он.

Гораздо больше, чем люди, с которыми она знакомилась, ей нравились платья, покупаемые Реттом. Он сам выбирал цвет, материал и покрой. Кринолины вышли из моды, и новый стиль, согласно которому юбки полагалось стягивать сзади в складки, ниспадавшие с турнюра, который украшался венками из цветов, бантами и каскадом кружев, пришелся ей очень по вкусу. Сравнивая скромные кринолины времен войны с новыми нарядами, Скарлетт не без смущения примеряла модные юбки, обтягивающие живот. А от плоских шляпок просто невозможно было оторвать глаз. Эти шляпки с колышущимися длинными перьями и развевающимися лентами больше походили на блюда, уставленные фруктами и цветами, и носили их сдвинув набекрень! (Если бы еще Ретт не был таким глупым и не сжег накладные локоны, которые она купила, чтобы увеличить пучок из волос, торчавший из-под шляпки!) А тонкое нижнее белье, сшитое монахинями! Сколько теперь у нее разных прелестных вещиц! Сорочки, ночные рубашки и нижние юбки из тончайшего льна с изящной вышивкой и мелкими-премелкими защипочками! А атласные туфли, подаренные Реттом! С каблуками не меньше трех дюймов и блестящими пряжками. А чулки, чистый шелк, целая дюжина! Было от чего с ума сойти.

Не считаясь с расходами, Скарлетт приобретала подарки для семьи. Пушистый щенок сенбернара – давняя мечта Уэйда, персидский котенок для Бо, коралловый браслет для маленькой Эллы, тяжелое ожерелье из лунного камня для тети Питти, полное собрание сочинений Шекспира для Мелани и Эшли, роскошная ливрея для дяди Питера, включая шелковый кучерский цилиндр с кисточкой, отрезы материи для Дилси и кухарки, а также дорогие подарки для всех обитателей «Тары».

– А что ты купила для Мамми? – спросил Ретт, глядя на груду вещей, разложенных на постели в номере отеля; щенка с котенком он отнес в гардеробную.

– Ничего. Она невыносима. Почему я должна что-то ей дарить, если она обозвала нас мулами?

– Птичка моя, почему ты так не любишь выслушивать правду? Обязательно нужен подарок няне. Ты разобьешь сердце бедной женщине, если ничего не подаришь, а такое золотое сердце грех разбивать.

– Ей я ничего не привезу. Она не заслужила.

– Тогда я сам куплю ей подарок. Я помню, что моя нянька всегда говорила, что хотела бы попасть на небо в нижней юбке из тафты, чтобы она торчала и шелестела, как крылья ангелов. Я куплю для Мамми красную тафту, и из нее получится роскошная юбка.

– Она не примет ее от тебя. И скорее умрет, чем наденет.

– Не сомневаюсь. Но жест я все же сделаю.

Прилавки Нового Орлеана ломились от богатых товаров, и хождение с Реттом по магазинам всегда превращалось в волнующее приключение. Обед в ресторане тоже становился приключением, еще более волнующим, потому что Ретт знал, что надо заказывать и как готовить еду. Вина, ликеры и шампанское Нового Орлеана будоражили воображение Скарлетт, привыкшей к домашней наливке и к «средству от обмороков» тети Питти. Но, о господи, что за еду заказывал Ретт! Больше всего в Новом Орлеане ей, конечно, понравилась еда. Вспоминая горькие голодные дни в «Таре» и недавнее, не такое уж сытое время в Атланте, она уплетала множество вкусных блюд и не могла наесться. Суп из стручков бамии и креветки по-креольски, голуби в вине и политые сливками кальмары, запеченные в хлебной крошке, грибы и «сладкое мясо», индюшачья печенка, рыба, зажаренная в промасленной бумаге, и плоды лайма. Аппетит никогда не подводил Скарлетт; ей достаточно было вспомнить осточертевший арахис, сушеный горох и ямс «Тары», чтобы снова наброситься на креольские деликатесы.

– Ты ешь так, как будто это твоя последняя тарелка, – однажды заметил Ретт. – И не надо ее выскребать, Скарлетт. Можешь не сомневаться, на кухне полно еды. Стоит только попросить официанта. Если ты не перестанешь обжираться, то станешь как кубинская матрона, и я буду вынужден развестись с тобой.

В ответ Скарлетт только высовывала язык и просила принести ей еще одно пирожное с толстым слоем шоколада.

Какое это удовольствие – тратить деньги, как тебе хочется, и не думать о каждом центе, который нужен для уплаты налогов и приобретения новых мулов. Какое это удовольствие – находиться в компании богатых и веселых, а не среди благородной бедноты Атланты. Какое это удовольствие – носить шуршащие парчовые платья, которые подчеркивают твою талию, заставляя мужчин любоваться открытой шеей, руками и грудью. Какое удовольствие есть, что захочется, и знать, что никто не скажет строго, что ты ведешь себя неподобающим для леди образом. Какое удовольствие пить шампанское сколько душе угодно. В первый раз, выпив слишком много шампанского, она проснулась с головной болью и смущенно припомнила, как, возвращаясь в открытом экипаже в отель по улицам Нового Орлеана, распевала «Наш голубой и славный флаг». Скарлетт в жизни не видела ни одной хоть чуточку хмельной леди, а единственную пьяную женщину, эту дрянь Красотку, она встретила в день падения Атланты. Теперь Скарлетт было стыдно смотреть в лицо Ретту, но состояние жены только позабавило его. Как бы она ни поступала, все почему-то веселило его, словно она была для него шаловливым котенком.

Появляться с ним обществе – вообще одно удовольствие, потому что он был очень красив. Раньше Скарлетт особенно не задумывалась о его внешности, и в Атланте все говорили о его недостатках, а не о наружности. Но здесь, в Новом Орлеане, она не могла не заметить, как другие женщины следуют за ним взглядом и как они бывают польщены, когда он склоняется к их рукам. Осознав, что ее муж привлекает внимание многих женщин, которые, возможно, завидуют ей, Скарлетт испытала чувство удовлетворения от того, что их всегда и всюду видят вместе.

«Ничего странного, – не без удовольствия сказала она себе, – мы красивая пара».

Да, как и предсказывал Ретт, брак может обернуться сплошным удовольствием. Скарлетт не только получала удовольствие, но и многому училась. Ей это было в диковинку, потому что она давно для себя решила, что жизнь ее больше ничему не научит. Теперь же она чувствовала себя ребенком, который каждый день открывает что-то новое.

Во-первых, Скарлетт узнала, что новый брак совершенно не похож на супружеские связи, которыми она связывала себя с Чарльзом и Фрэнком. Те уважали и боялись ее. Они искали ее благосклонности, и, если это ее устраивало, Скарлетт одаривала их. Ретт не боялся ее и, как подозревала Скарлетт, не очень уважал. Он поступал так, как ему хотелось, а если это ей не нравилось, поднимал жену на смех. Она не любила его, но, несомненно, никто так не волновал ее, как он. Самое замечательное в этом мужчине было то, что даже в минуты страсти, порой выражавшейся в жестокости, порой в раздражающей радости, он всегда умел держать себя в руках, всегда контролировал свои эмоции.

«Пожалуй, это потому, что он по-настоящему меня не любит, – считала Скарлетт, вполне довольная таким положением вещей. – Не дай бог, он даст волю своим чувствам». Вместе с тем эта мысль продолжала свербить ее.

Живя с Реттом, Скарлетт обнаружила в нем массу нового, хотя раньше считала, что знает его очень хорошо. Так, она узнала, что его голос может быть как у кошки, мягким и нежным, зато в другую минуту становится сухим и жестким, он мог даже пересыпать свою речь ругательствами. Он с явным откровением и удовольствием рассказывал эпизоды из своей богатой жизни, связанные с проявлением мужества, чести, добродетели и любви, а затем вдруг переключался на цинизм и скабрезности. Она знала, что мужья ничего подобного не рассказывают своим женам, но эти истории развлекали ее и взывали к чему-то грубому и земному, заложенному в ней. На короткое время он становился пылким, даже нежным любовником и тут же превращался в насмешника, в безумца, который поджигал запальный шнур к пороховой бочке ее взрывного темперамента и любовался взрывом. Она узнала, что комплименты Ретта всегда можно истолковать двояко, а к самому нежному выражению его лица следует относиться с подозрением. Фактически за те две недели, что они провели в Новом Орлеане, она узнала о нем все, за исключением того, каким же он является на самом деле.

Иногда по утрам он отпускал горничную и сам приносил ей в постель завтрак, кормил ее, как маленькую девочку, а потом брал щетку и долго расчесывал ее длинные темные волосы, пока они не начинали потрескивать. Случались и такие дни, когда он внезапно срывал с нее одеяло и начинал щекотать голые пятки. Порой он с неподдельным интересом слушал, как Скарлетт рассказывает о своих деловых операциях, кивая в знак согласия и хваля за сообразительность, но в другой раз называл ее сомнительные сделки не иначе как грязными делишками, разбоем на больших дорогах и вымогательством. Он вывозил ее в театр и назойливо шептал на ухо, что Бог, вероятно, не одобрил бы подобные развлечения, а в церкви тихонько рассказывал забавные непристойности и принимался ее упрекать, почему она не смеется. Он старался развить в ней способность свободно высказываться, казаться легкомысленной и смелой. Она переняла у него привычку говорить жалящие слова и едкие фразы, научилась наслаждаться ими, распознав, какую власть они имеют над другими людьми. Но Скарлетт не обладала ни тем чувством юмора, который сглаживал его острые выпады, ни способностью насмехаться над собой, которая не изменяла ему даже тогда, когда он насмехался над другими.

Ретт воскресил в ней почти забытое умение воспринимать жизнь как игру. Жизнь для Скарлетт в последние несколько лет оказалась исключительно серьезной и горькой. Он знал, как надо играть, и заражал ее своим энтузиазмом. Но он никогда не играл, как мальчик, он был мужчиной, и, что бы он ни делал, она никогда не забывала об этом. Она не могла смотреть на него сверху вниз с высоты своего женского превосходства и улыбаться, как всегда улыбаются женщины, глядя на шалости мужчин, которые остаются в душе детьми.

Принимаясь на эту тему размышлять, Скарлетт немного раздражалась. Как было бы приятно почувствовать свое превосходство над Реттом! От других мужчин, которых она знала, можно было отмахнуться полупрезрительным: «Что за ребенок!» От родного отца, от Тарлтонов с их вечными розыгрышами и грубыми шутками, от маленьких Фонтейнов с их ребяческими приступами гнева, от Чарльза, Фрэнка, – да ото всех мужчин, которые ухаживали за ней во время войны, – фактически ото всех, кроме Эшли. Только Эшли и Ретт ускользали от ее понимания и не хотели ей подчиняться, потому что оба они взрослые люди и ни у того ни у другого в характере не осталось ничего мальчишеского.

Ретта она не понимала, да и не особенно старалась понять его, хотя было в нем кое-что, вызывающее любопытство. В особенности озадачивал взгляд, устремленный на нее, когда она смотрела в другую сторону. Быстро обернувшись, она ловила его настороженный, жадный, выжидательный взгляд.

– Почему ты так смотришь на меня? – однажды в досаде спросила она. – Как кот на мышиную нору!

Выражение его лица быстро изменилось, он отделался смехом. Вскоре она забыла об этом и больше не забивала себе голову непонятными вещами и всем тем, что имело отношение к Ретту. Он был слишком непредсказуем, чтобы разбираться в нем, а жизнь – это сплошной праздник, если, конечно, не думать об Эшли.

Часто думать об Эшли ей мешал Ретт. Весь день у нее не было свободной минуты, чтобы подумать об Эшли, но ночами, когда не спалось после танцев на балу или голова кружилась от шампанского, тогда Скарлетт не могла не думать о нем. Засыпая в объятиях Ретта на кровати, залитой лунным светом, она говорила себе: какой бы замечательной была жизнь, если бы это Эшли так крепко обнимал ее, если бы ее волосы лежали на лице и шее Эшли.

Однажды, предаваясь таким вот мечтам, она вздохнула и повернула голову к окну; тут же сильная рука Ретта, лежащая у нее под головой, налилась свинцом, и в ночной тишине раздался его голос:

– Господи, забери душу этой обманщицы в ад!

Встав с кровати, он оделся и вышел из спальни, несмотря на ее испуганные возражения и вопросы. Он появился наутро, когда она завтракала в своей комнате, неопрятный, совершенно пьяный и в самом язвительном настроении, не удосужившись даже извиниться и сказать, где провел ночь.

Скарлетт не стала ни о чем спрашивать и держалась с мужем холодно, как и подобает оскорбленной жене. Он не спускал с нее налитых кровью глаз, она же спокойно закончила завтракать, переоделась и отправилась по магазинам. Вернувшись в отель, Скарлетт обнаружила, что Ретта нет. Он появился только к ужину.

За столом повисла гробовая тишина, и Скарлетт едва не взорвалась, но все-таки сдержалась: ведь это был их последний ужин в Новом Орлеане, и ей хотелось лангуста. Но под его пристальным взглядом еда потеряла вкус. Тем не менее она плотно поужинала и выпила не один бокал шампанского. Вероятно, поэтому ночью она проснулась от старого кошмара, вся в холодном поту и слезах. Ей приснилось, что она снова в «Таре»; «Тара» разорена и безлюдна. Мать умерла, а с ней ушла вся сила и мудрость мира. Ни к кому в целом свете нельзя обратиться и не на кого опереться. И что-то ужасное преследовало ее, и она бежала, бежала так, что сердце вот-вот выскочит из груди; бежала с плачем в густом, обволакивающем тумане и на ощупь отыскивала то безымянное спасительное место, которое должно находиться где-то в тумане, окружавшем ее.

Очнувшись от кошмара, Скарлетт увидела над собой голову Ретта. Он взял ее на руки, как ребенка, и крепко прижал к груди, шепча ласковые, тихие слова. В его мускулистых руках она понемногу успокоилась и перестала плакать.

– О, Ретт, я там совершенно замерзла, оголодала и страшно устала, но никак не могла это найти. Я все бежала и бежала в тумане, но никак не могла найти.

– Что найти, милая?

– Я не знаю. Хотела бы я знать…

– Тот самый твой сон?

– Да!

Ретт осторожно положил ее на кровать и, пошарив в темноте, зажег свечу. В сумрачном свете на его каменном лице с жесткими чертами ничего нельзя было прочесть. Под распахнутой до пояса рубашкой была видна загорелая грудь, заросшая густыми черными волосами. Скарлетт, все еще вздрагивая от испуга, подумала, какой же он сильный, какое мощное у него тело, и прошептала:

– Подержи меня, Ретт.

– Милая, – нежно выдохнул он и, взяв ее на руки, сел в большое кресло.

– О, Ретт, это ужасно – быть голодной.

– Еще ужасней голодать во сне после ужина из семи блюд, включая огромного лангуста, – пошутил он, и его глаза мягко улыбнулись.

– О, Ретт, я бежала и бежала, но никак не могла отыскать то место, к которому стремилась. Оно всегда оставалось в тумане. Я знала, если бы нашла его, то навсегда избавилась бы от страха и больше никогда не мучилась.

– Ты искала человека или какую-то вещь?

– Не знаю. Я никогда об этом не думала. Ретт, как по-твоему, я во сне когда-нибудь доберусь до этого места?

– Нет, – ответил он, приглаживая ее разметавшиеся волосы. – Пожалуй, нет. Во сне не как в жизни. Но я думаю, что, привыкнув к спокойной, сытой и уютной жизни, ты избавишься от своего кошмара. И учти, Скарлетт, я сделаю все, чтобы создать тебе спокойную жизнь.

– Ретт, ты такой славный.

– Спасибо, моя царица, за крошки с вашего стола. Скарлетт, я хочу, чтобы ты, просыпаясь по утрам, говорила себе: «Я никогда больше не буду голодать, ничего не может случиться со мной, пока Ретт рядом, а правительство Соединенных Штатов – у власти».

– Правительство Соединенных Штатов? – переспросила она, испуганно подняв к нему заплаканное лицо.

– Деньги бывших конфедератов теперь работают на честное дело. Большую часть я вложил в государственные ценные бумаги.

– Чтоб я провалилась! – воскликнула Скарлетт, забыв о пережитом кошмаре. – Ты хочешь сказать, что ссужал деньги янки?

– Под хороший процент!

– Черт с ним, с процентом! Ты должен эти бумаги немедленно продать. Что за идея – давать янки свои деньги?

– А что мне с ними делать? – спросил он, улыбаясь и радуясь тому, что страх ее пропал.

– Ну… хотя бы купить недвижимость на Пяти Углах. С твоими деньгами можно купить всю эту площадь.

– Спасибо, но площадь мне ни к чему. Теперь, когда в Джорджии правительство саквояжников, ни в чем нельзя быть уверенным. У меня нет ни малейшего доверия к этим хищникам, слетевшимся в Джорджию с севера, юга, запада и востока. Я стараюсь, как ты видишь, ладить с ними, что, собственного говоря, и должен делать настоящий иуда, но доверять им не намерен. Притом я не вкладываю деньги в недвижимость. Я предпочитаю ценные бумаги. Их можно спрятать. А недвижимость спрятать не так-то легко.

– Ты думаешь… – начала она, побледнев при мысли, что может случиться с ее лесопилками и магазином.

– Я не знаю. Не надо так пугаться, Скарлетт. Наш очаровательный новый губернатор – мой большой друг. Просто сейчас очень смутное время, и я не хочу, чтобы значительная часть моих денег была вложена в недвижимость.

Ретт пересадил жену на колени, наклонился к столу, взял сигару и закурил. Она сидела, болтая голыми ногами, и наблюдала, как играют его мускулы, совершенно позабыв о своем страхе.

– Кстати, о недвижимости, Скарлетт, – продолжал он. – Я хочу построить новый дом. Ты могла заставить Фрэнка жить в доме мисс Питти, но меня не заставишь. Мне кажется, я не смог бы выдержать ее болтовню целый день, и к тому же дядя Питер скорее убьет меня, чем разрешит жить под крышей священного дома Гамильтонов. Мисс Питти могла бы предложить мисс Индии Уилкс пожить с ней, дабы отпугивать привидения. Когда мы вернемся в Атланту, то поселимся в отеле «Националь», в номере для новобрачных и будем там жить, пока не отстроят наш дом. Перед отъездом из Атланты я прикупил большой участок на Персиковой улице, неподалеку от дома Лейденов. Ты знаешь это место?

– О, Ретт, как это мило! Я очень хочу, чтобы у меня был собственный дом. По-настоящему большой.

– Ну, наконец-то мы в чем-то сошлись. Как насчет белого оштукатуренного дома с ажурной чугунной оградой? В таких здесь живут потомки французских и испанских поселенцев. Креольский стиль.

– О нет, Ретт. Только не эти старомодные новоорлеанские дома. Я знаю, чего мне хочется. Это самый последний шик. Такой дом я видела на картинке… сейчас вспомню… в «Харперс уикли». Точно как швейцарский чейлет[10].

– Швейцарский… что?

– Чейлет.

– Произнеси по буквам.

Скарлетт исполнила просьбу мужа, и Ретт только многозначительно потеребил усы.

– Гм…

– Такая прелесть! – продолжала она. – У него высокая мансардная крыша, по карнизу идет заборчик, а по углам стоят башенки, покрытые шифером. И в башенках окна из красного и голубого стекла. Красота – глаз не оторвешь!

– Я полагаю, что перила крыльца ажурные?

– Да.

– А с крыши крыльца свисают деревянные завитушки?

– Да. Ты, наверное, видел такой.

– Видел… но не в Швейцарии. Швейцарцы – очень интеллигентный народ и строго следят за архитектурной красотой. Ты и в самом деле хочешь такой дом?

– Ну конечно!

– Я полагал, что общение со мной разовьет твой вкус. Почему все же не колониальный или креольский стиль? Представь себе: большой дом с шестью белыми колоннами.

– Говорят же тебе – я не хочу ничего старомодного и приевшегося. А внутри должны быть красные обои, и на всех раздвижных дверях надо будет повесить портьеры из красного бархата… Да! У нас будет дорогая мебель орехового дерева, а на полу – огромные толстые ковры… О, Ретт, все будут зеленеть от зависти, увидев наш дом!

– Так уж важно, чтобы все завидовали? Ну, если тебе очень хочется, пусть все зеленеют. А тебе никогда не приходило в голову, что роскошный дом среди всеобщей нищеты отдает дурным вкусом?

– А я так хочу, – упрямо сказала она. – И пусть им теперь будет плохо – тем, кто плохо ко мне относился. Мы будем устраивать такие приемы, что многие в городе пожалеют, зачем говорили о нас всякие гадости.

– А кто будет ходить на наши приемы?

– Как кто? Все, конечно.

– Сомневаюсь. Старая гвардия умирает, но не сдается.

– О, Ретт, и ты можешь так говорить? Люди всегда любят тех, у кого есть деньги.

– Но не южане. Богатым спекулянтам труднее проникнуть в благородные гостиные, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко. Что касается иуд, то есть нас с тобой, моя птичка, то дай бог, чтобы нам не плевали в лицо. Впрочем, если ты не боишься, я, дорогая моя, с тобой заодно в этом походе. И раз уж мы заговорили о деньгах, давай решим вот что. На дом со всеми безделушками ты можешь тратить сколько хочешь. Захочешь драгоценности – пожалуйста, но только выбирать их буду я. У тебя, моя птичка, совершенно ужасный вкус. Для Уэйда и Эллы – все, что ни пожелаешь. И если Уилл Бентин не сможет выкрутиться с хлопком, я берусь помочь ему, чтобы этот белый слон по-прежнему стоял в столь любимом тобою графстве Клейтон. Как считаешь, это справедливо?

– Конечно. Ты очень щедр.

– Слушай дальше. Но ни единого цента на магазин и ни единого цента на эту твою спичечную фабрику.

– О, – разочарованно протянула Скарлетт. Весь медовый месяц она прикидывала, как раскошелить мужа на тысячу долларов, которые нужны ей для расширения лесного склада. – Я всегда считала, что ты гордишься своими широкими взглядами и тебе наплевать на то, что говорят люди о моих методах работы. Оказывается, ты такой же, как все: боишься, что скажут, будто я держу мужа под каблуком.

– Никогда никто не сможет сомневаться насчет того, кто в семье Батлер главный, – тягуче проговорил Ретт. – А на дураков мне плевать. По правде говоря, я настолько невоспитан, что горжусь своей умной и ловкой женой. Я хочу, чтобы ты продолжала управлять магазином и лесопилками. Все это достанется твоим детям. Когда Уэйд подрастет, он, возможно, не захочет сидеть на шее отчима и возьмет на себя управление. Но на другие дела я не дам ни цента.

– Почему?

– Потому что я не хочу содержать Эшли Уилкса.

– Ты собираешься начать все сначала?

– Нет. Но ты спросила о причинах, и я привел их. И вот еще что. Не думай, что тебе удастся вести двойную бухгалтерию и врать, как дорого стоят новые платья и домашнее хозяйство, ради того, чтобы выкраивать деньги на мулов и лесопилку для Эшли. Я буду самым тщательным образом проверять твои расходы, я ведь знаю, что сколько стоит. И не надо делать вид оскорбленной невинности. Я знаю, на что ты способна. На многое. Ради «Тары» и Эшли ты готова на все. Против «Тары» я ничего не имею, но Эшли у меня ничего не получит. Я не натягиваю поводья, моя лошадка, но не забывай, что в любую минуту могу пустить в ход удила и шпоры.

Глава 49

Миссис Элсинг внимательно прислушалась к звукам в холле. Когда шаги Мелани замерли в кухне, где, судя по звону посуды, готовились закуски, она вполголоса заговорила с дамами, сидящими кружком в гостиной с корзинками для шитья на коленях.

– Лично я не намерена бывать у Скарлетт, ни теперь, ни когда-либо в будущем, – проронила она, и лицо ее окаменело в своей холодной элегантности.

Члены дамского швейного кружка для вдов и сирот Конфедерации живо воткнули иголки в ткань и сдвинули кресла-качалки. Все дамы горели желанием промыть косточки Скарлетт и Ретту, но мешало присутствие Мелани. Только вчера молодожены вернулись из Нового Орлеана и заняли номер для новобрачных в «Национале».

– Хью говорит, что из простой вежливости я должна нанести им визит, поскольку капитан Батлер спас ему жизнь, – продолжала миссис Элсинг. – Даже бедняжка Фанни встала на его сторону и заявила, что пойдет к ним. Но я ответила ей: «Фанни, не будь этой Скарлетт, Томми сейчас был бы жив. Ты оскорбишь его память». Тогда Фанни ничего лучше не нашла сказать, как: «Мама, я пойду не к Скарлетт, а к капитану Батлеру. Он старался спасти Томми, и не его вина, что ничего не вышло».

– Как все-таки глупа молодежь! – подхватила миссис Мерривезер. Полная грудь женщины заколыхалась от гнева при воспоминании о том, как грубо Скарлетт отреагировала на ее совет не выходить за Ретта. – Моя Мейбл так же глупа, как твоя Фанни. Она мне сказала, что пойдет вместе с Рене поздравить их, потому что капитан Батлер спас Рене от виселицы. Я тоже сказала, что, если бы Скарлетт вела себя скромно, с Рене ничего бы не случилось. И папаша Мерривезер собирается к ним! Видно, совсем ума лишился, если говорит, что в отличие от меня благодарен этому человеку, хоть он и негодяй. Представьте себе, после того как папаша Мерривезер побывал в заведении у этой Уотлинг, он ведет себя совершенно недостойно. С визитами, и к кому! Ну, я-то уж не пойду! Скарлетт поставила себя вне закона, выйдя замуж за этого типа. Мало того, что он в войну спекулировал и наживался, когда мы голодали, так теперь еще спелся с саквояжниками, да еще сделался другом – чуть ли не лучшим! – этого мерзавца, губернатора Баллока. С визитами – как же!

Миссис Боннел, загорелая, жизнерадостная толстушка, вздохнула и сказала:

– Долли, это всего лишь частный визит вежливости. Я даже не могу их осуждать. Я слышала, что все мужчины, которые действовали в ту ночь, готовы выразить капитану Батлеру свою признательность. Думаю, они правы. Хотя иногда у меня в голове не укладывается, что Скарлетт – родная дочь Эллен Робийяр! С Эллен мы вместе ходили в школу в Саванне, все в классе ее очень любили, и ко мне она всегда хорошо относилась. Если бы только отец не был против ее брака с кузеном, Филиппом Робийяром! Парень как парень… каждый парень должен перебеситься. А Эллен почему-то кинулась замуж за старого О’Хара, вот вам и дочечка! Но, откровенно говоря, из уважения к памяти Эллен я к ним схожу.

– Сентиментальная чушь! – негодующе фыркнула миссис Мерривезер. – Китти Боннел, вы собираетесь с визитом к женщине, которая выскочила замуж, не выдержав года со смерти мужа? К женщине…

– Фактически это она и убила мистера Кеннеди, – вставила Индия. Ее голос прозвучал ровно, но с раздражением. Вспоминая Скарлетт, она всякий раз не могла сдержаться: невольно в этот момент в ее голове всплывал образ Стюарта Тарлтона. – И потом я всегда полагала, что между ней и этим Батлером что-то было до гибели мистера Кеннеди, хотя многие так не считают.

От изумления, вызванного столь шокирующим признанием, прозвучавшим к тому же из уст старой девы, дамы даже не заметили, что в дверях стоит Мелани. Увлеченные беседой, они не услышали легких ее шагов и теперь, при внезапном появлении хозяйки дома, стали похожи на школьниц, застигнутых учительницей. Увидев, как переменилось лицо Мелани, все не на шутку струхнули. Такой Мелани они еще не знали: лицо пылает праведным гневом, глаза горят, ноздри трепещут. Они и не предполагали, что Мелани можно вывести из себя. Все любили ее и воспринимали как исключительно милую и самую уступчивую из молодых женщин, уважающую старших и напрочь лишенную собственного мнения.

– Как ты смеешь, Индия? – тихо промолвила она дрожащим голосом. – Ты ревнуешь и злишься. Стыдись!

Индия побледнела, но головы не опустила.

– Я не отступлюсь, – сказала она сухо, хотя внутри у нее все кипело.

«Ах, вот как, я ревную! – думала она. – Разве мало причин злиться на Скарлетт, после того как она обошлась со Стюартом, Душечкой и Чарльзом? Да ее надо ненавидеть, особенно сейчас, когда, похоже, и Эшли угодил в расставленные сети? Я много бы могла порассказать об Эшли и твоей драгоценной Скарлетт».

Индия не знала, что и делать; она стремилась оградить Эшли, но как? Смолчать или наоборот – поведать Мелани и всему свету о своих подозрениях? Это заставило бы Скарлетт отцепиться от Эшли. Но время еще не пришло. Ничего определенного ведь пока нет, так, одни лишь подозрения.

– Я не отказываюсь от своих слов, – повторила Индия.

– Тебе повезло, что ты больше не живешь под моей крышей, – отрезала Мелани.

Индия вскочила на ноги, землистое лицо залилось краской.

– Мелани, ты… моя невестка, и мы не должны ссориться из-за этой вертихвостки.

– Скарлетт тоже приходится мне невесткой, – твердо глядя в глаза Индии, заметила Мелани; она говорила как с чужим человеком. – Скарлетт мне ближе родной сестры. Если ты забыла все хорошее, что она сделала для меня, то я – нет. Из-за меня она пережила здесь блокаду, а ведь могла уехать к себе домой, если даже тетя Питти сбежала в Мейкон. Она помогла появиться на свет моему ребенку, когда янки уже рвались в Атланту, а потом тащила меня и Бо в «Тару», хотя могла оставить в госпитале, на милость янки. Она выходила и выкормила меня, а сама валилась с ног и вечно недоедала. Она предоставила мне лучшую в «Таре» постель, потому что я ослабла и болела. А когда я встала, мне была отдана единственная пара туфель, какая нашлась в доме. Ты, Индия, можешь и забыть, что она сделала для меня, но я-то не могу. А когда вернулся Эшли, больной, сломленный, бездомный, ничего не имея за душой, она приняла его, как сестра. И когда мы решили отправиться на Север, хотя очень не хотели покидать Джорджию, Скарлетт устроила его к себе на лесопилку. А капитан Батлер спас жизнь Эшли из душевной доброты. Разумеется, у Эшли нет к нему никаких претензий! И я благодарна Скарлетт и капитану Батлеру. В отличие от тебя, Индия! Как ты могла забыть, что Скарлетт сделала для нас с Эшли? Как ты можешь так дешево ценить жизнь родного брата, если позволяешь себе чернить имя того, кто спас его? Да если ты встанешь перед ними на колени, и то будет мало!

– Знаешь, Мелли, – встрепенулась миссис Мерривезер, к которой вернулось прежнее самообладание, – не следует так говорить с Индией.

– И то, что вы говорили о Скарлетт, я тоже слышала! – воскликнула Мелани; она резко повернулась к дородной пожилой даме, как заправский дуэлянт, который, едва вытащив клинок из одного распростертого противника, уже готов кинуться на другого. – Вас это тоже касается, миссис Элсинг! Мне глубоко безразличны ваши вздорные мысли о Скарлетт, это ваше личное дело. Но то, что вы говорите о ней в моем доме и в моем присутствии, – это уже мое дело. И как вы вообще можете так думать и тем более произносить вслух подобные вещи? Вы ни во что не ставите жизнь ваших мужчин, да? Вам все равно, будут ли они жить или умрут? Вот какова ваша благодарность человеку, который спас их, причем рискуя своей жизнью! Янки с таким же успехом могли принять и его за члена клана, если бы правда открылась! Его могли повесить. Но он рисковал ради ваших близких. Ради вашего свекра, миссис Мерривезер, ради вашего зятя и племянников. И ради вашего брата, миссис Боннел, и вашего сына и зятя, миссис Элсинг. Неблагодарные, вот вы кто! Я жду от вас извинений.

Миссис Элсинг поджала губы и быстро поднялась, запихивая свое шитье в коробку:

– Если бы я знала, что вы, Мелли, настолько невоспитанны… Нет, я не собираюсь извиняться. Индия права. Скарлетт самая настоящая вертихвостка. Я никогда не забуду, как она вела себя во время войны. И я никогда не забуду, в кого она превратилась, дорвавшись до денег, – белая оборванка…

– Вот уже чего действительно вам не забыть, – перебила Мелани, – так это, что она прогнала вашего Хью, который не сумел управлять лесопилкой.

– Мелли! – хором воскликнули дамы.

Миссис Элсинг гордо вскинула голову и устремилась к двери. Взявшись за ручку, она обернулась и заговорила неожиданно мягко:

– Мелли, дорогая, ты разбиваешь мне сердце. Я была лучшей подругой твоей матери, я помогала доктору Миду, когда ты появилась на свет, я любила тебя, как родную дочь. Если бы ты стояла горой за что-то важное, мне было бы не так больно это слышать. Но печься о Скарлетт О’Хара, которая способна на любую гадость и по отношению к тебе, и к каждому из нас…

При первых словах глаза Мелани наполнились слезами, но к концу речи ее лицо посуровело.

– Я хочу, чтобы все знали одно, – четко произнесла она. – Та из вас, кто не нанесет визит Скарлетт, может забыть дорогу к моему дому.

Раздались громкие возгласы, женщины в смятении поднялись с кресел. Миссис Элсинг уронила свою коробку и вернулась в комнату. Она настолько расстроилась, что не заметила, как ее накладной шиньон съехал набок.

– Я этого не вынесу! – вскричала она. – Я этого не вынесу! Ты, Мелли, сама не понимаешь, что говоришь. Мы как были друзьями, так и останемся. Я не допущу, чтобы это встало между нами.

Она расплакалась, и Мелани, тоже в слезах, каким-то образом очутилась в ее объятиях, но сквозь рыдания продолжала твердить, что не изменит своего решения. Другие дамы тоже прослезились, а миссис Мерривезер, шумно высморкавшись в носовой платок, обняла миссис Элсинг и Мелани. Тетя Питти, остававшаяся немым свидетелем этой сцены, неожиданно обмякла и соскользнула на пол, причем – редкий случай! – от настоящего обморока. Среди всеобщей суматохи, криков, поцелуев, плача и беготни в поисках бренди и нюхательной соли только одно лицо было бесстрастным, только одни глаза оставались сухими. Индия Уилкс покинула дом, не замеченная никем.

Мерривезер, встретив дядю Генри Гамильтона в салоне «Веселая девчонка» несколько часов спустя, пересказал ему утренние события со слов миссис Мерривезер. Он поведал их с явным удовольствием, как человек, довольный тем, что кто-то посмел поставить на место его грозную сноху. Естественно, что у него самого на это никогда не хватало духу.

– И что же в конце концов решили эти мокрые курицы? – раздраженно спросил дядя Генри.

– Точно не знаю, – ответил дед. – Но сдается мне, что Мелли приструнила их. Хотя бы по разу, но они наведаются к Скарлетт и Батлеру. Люди уважают твою племянницу, Генри.

– Мелли – дура, а дамы правы. Скарлетт – самая настоящая вертихвостка, и я не понимаю, почему Чарли на ней женился, – мрачно изрек дядя Генри. – Но Мелли все же отчасти права. Из простого приличия надо пойти и сказать спасибо капитану Батлеру, спасшему столько людей. Если вдуматься, я ничего против него не имею. Он показал себя отличным малым, спасая наши шкуры. Вот Скарлетт – как все равно репей у него под хвостом. Шустрая – жуть, и себе же хуже. Нет, все-таки надо пойти. Иуда она или кто там еще, но ведь она моя родня. Сегодня же схожу к ним.

– Я с тобой, Генри. Долли хватит кондрашка, когда узнает, где я был. Подожди, пропущу-ка еще стаканчик.

– Не стоит. У капитана Батлера выпьем. Что-что, а выпивка у него всегда отличная.

Ретт был совершенно прав, когда сказал, что «старая гвардия» не сдается. Он понимал, как мало значат несколько нанесенных ему визитов и что за ними кроется. Первыми явились родственники тех, кто участвовал в том злополучном набеге: отдали долг вежливости – и дело с концом, можно больше не приходить. И к себе Батлера они, конечно, не приглашали.

Ретт также заметил, что они вообще не заглянули бы к ним, если бы не опасались гнева Мелани. Почему он так решил, Скарлетт не поняла, но с презрением отвергла слова мужа. Каким образом Мелани могла повлиять на миссис Элсинг и миссис Мерривезер? Они практически перестали появляться у них, но это мало ее волновало; на их отсутствие она вообще не обратила внимания, потому что ее апартаменты всегда были забиты людьми другого сорта. Старожилы Атланты называли их «новыми людьми», хотя нередко прибегали к менее вежливым выражениям.

В отеле «Националь» останавливались те, кто, подобно Ретту и Скарлетт, ожидали, когда построят их дома. Это были богатые, веселые люди, неотличимые от друзей Ретта из Нового Орлеана; одевались они элегантно, сорили деньгами и предпочитали помалкивать о своем прошлом. Все они принадлежали к республиканцам, а в Атланте оказались «по делам, связанным с управлением штатом». В чем заключалось это управление, Скарлетт не знала и не хотела знать.

Ретт мог бы точно сказать ей, что это за дела. Эти люди походили на гиен в ожидании скорой смерти животного. Они издали учуяли запах тлена и ринулись к добыче, чтобы насытиться мясом. Правительство Джорджии, выбранное коренными ее жителями, было мертво, штат находился в беспомощном состоянии, и авантюристы разных мастей слетелись отовсюду.

Жены перевертышей и саквояжников из числа друзей Ретта толпами валили к Скарлетт, равно как и «новые люди», которым она продавала лес для возведения домов. Ретт как-то ей заметил, что выгодных заказчиков нельзя не принимать у себя, и Скарлетт нашла себе очень приятную компанию. Они были прекрасно одеты и никогда не говорили ни о войне, ни о тяжелых временах; как правило, их разговоры вертелись вокруг моды, скандалов и виста. Скарлетт, никогда раньше не игравшая в карты, охотно приобщилась к висту и за короткое время научилась хорошо играть.

Теперь у нее в номере регулярно собирались любители виста. Правда, частенько ей бывало не до карт, поскольку приходилось следить за строительством собственного дома. Ей хотелось отстраниться от светских обязанностей до тех пор, пока не будет готов ее дом, и она, хозяйка самого большого в Атланте особняка, будет удивлять гостей самыми утонченными приемами и зваными вечерами.

Целыми днями она с замиранием сердца следила за тем, как поднимаются стены из красного камня, возвышаясь над всеми домами Персиковой улицы. Забыв о магазине и лесопилках, она часами пропадала на стройке – спорила с плотниками, ругала каменщиков, торопила подрядчика. По мере того как возводились стены, Скарлетт с удовлетворением отмечала, что более просторного и красивого дома в городе ни у кого нет и не будет. Своей величавостью он затмит даже расположенный рядом дом Джеймса, который был только что приобретен для официальной резиденции губернатора Баллока.

Ажурный орнамент перил и карниза губернаторского особняка померк перед изящными завитками, украшавшими дом Скарлетт. В том особняке было помещение для танцев, но разве его можно сравнить с огромной залой, занимавшей весь третий этаж дома Скарлетт. В сущности, ее дом скорее походил на дворец. По числу куполов, башен и башенок, балконов, громоотводов и витражей он превосходил любое из городских зданий.

Веранда окаймляла весь дом, и к ней вели четыре лестничных марша, расположенные по четырем стенам. На просторном дворе с аккуратно подстриженным газоном тут и там стояли простые чугунные скамьи, летняя беседка, названная в соответствии с модой «бельведером», которая, как уверяла Скарлетт, была выполнена в чисто готическом стиле, и две большие чугунные статуи – оленя и английского дога ростом с шотландского пони. Для Уэйда и Эллы, несколько робевших от огромного великолепного дома, погруженного по последнему крику моды в полумрак, эти два зверя были настоящей отрадой.

Интерьер дома тоже был выполнен так, как того желала Скарлетт: толстые красные ковры на полу, бархатные портьеры и новомодная лакированная мебель черного ореха, сплошь украшенная резьбой и обитая такой гладкой, блестящей тканью, что дамы садились с опаской – как бы не соскользнуть на пол. Всюду висели зеркала в золоченых рамах, стояли высокие трюмо; их обилие, как мимоходом заметил Ретт, не уступало заведению Красотки Уотлинг. Между окнами висели гравюры в массивных рамах, некоторые достигали восьми футов высоты – Скарлетт специально заказала их в Нью-Йорке. В доме были высокие потолки, стены оклеены дорогими темными обоями, окна обрамляли темно-вишневые портьеры, не позволявшие солнечному свету проникать внутрь.

В общем и целом дом призван был производить неизгладимое впечатление на любого, и Скарлетт, ступая по мягким коврам и утопая в перинах, лежащих на необъятных кроватях, была очень довольна, против воли вспоминая холодный пол и набитые соломой тюфяки «Тары». Новый дом с его элегантной обстановкой казался ей самым замечательным на свете. Пусть Ретт называет его кошмарным – ей он нравится, и точка!

– Теперь всякий без лишних слов поймет, что этот дом выстроен на деньги, добытые нечестным путем, – сказал Ретт. – Знаешь, Скарлетт, грязные деньги еще никому не приносили счастья, и наш дом лишь подтверждает эту аксиому. Только спекулянт мог его отгрохать.

Но Скарлетт, переполненная гордостью, счастьем и планами приема гостей, которые станут их посещать, как только они с Реттом немного обживутся, игриво ущипнула мужа за ухо и сказала:

– Ерунда! Что ты несешь!

Она уже давно поняла, что Ретта хлебом не корми, а дай сбить с нее спесь и испортить настроение, поэтому лучше с ним не спорить. Если воспринимать его серьезно, то ссоры просто неизбежны, и Скарлетт предпочитала не обмениваться с ним колкостями, заранее зная, что он одержит верх. Она вообще почти не слушала мужа, а если все-таки приходилось ему отвечать, то как-то отшучивалась. По крайней мере, старалась так поступать.

Их отношения во время медового месяца и житья в отеле оставались безоблачными. Но стоило им переехать в новый дом и вокруг Скарлетт начали собираться ее новые друзья, как все изменилось. Последовали вспышки, горячие, но, правда, краткие, так как долго ругаться с Реттом было невозможно. На него не действовали запальчивые слова Скарлетт; он спокойно их выслушивал, а потом отвечал неожиданной колкостью. Первой всегда начинала она, но не он. Ретт откровенно говорил, что думает о ней, о ее поступках, ее новом доме и ее новых друзьях. И отдельные его высказывания Скарлетт уже никак не могла пропустить мимо ушей или обратить в шутку.

К примеру, решив сменить название магазина Кеннеди на что-нибудь более представительное, Скарлетт попросила Ретта подумать над этим. Ей хотелось, чтобы в названии обязательно фигурировало слово emporium – торговый центр. Ретт предложил Caveat emptorium, заверив жену, что эта надпись на фасаде магазина как нельзя лучше будет отображать качество продаваемых в нем товаров. Название показалось Скарлетт впечатляющим, она даже заказала новую вывеску, но тут Эшли Уилкс смущенно ей объяснил, что сия латинская надпись значит «За качество не отвечаем». А Ретт долго хохотал, глядя, как она психует.

Скарлетт также раздражало его отношение к Мамми. Старая негритянка как считала Ретта мулом в лошадиной упряжке, так и продолжала считать. Она была с ним вежлива, но холодна, всегда обращалась к нему не иначе как «капитан Батлер» и никогда как «мистер Ретт». Она даже не удостоила его намека на книксен, когда он преподнес ей красную нижнюю юбку, и ни разу ее не надела. Эллу и Уэйда она старалась держать от него подальше, хотя мальчик обожал дядю Ретта и тот искренне любил его. Однако вместо того, чтобы уволить старуху или хотя бы пристрожить, он обходился с ней в высшей степени почтительно – не то что с дамами того круга, где Скарлетт завела себе новых знакомых. Даже к жене он не относился так учтиво. Ретт неизменно спрашивал разрешения у Мамми, если хотел покатать Уэйда, и без ее совета не покупал куклы для Эллы. Тем не менее Мамми была с ним только что не груба.

Скарлетт считала, что муж должен вести себя с нянькой строго, поскольку он глава дома, но Ретт только говорил со смехом, что истинной главой их дома является Мамми.

Однажды Скарлетт совершенно вышла из себя: он хладнокровно заметил, что ему будет очень жаль ее через несколько лет, когда власть в Джорджии снова перейдет от республиканцев к демократам.

– Когда губернатором изберут демократа и демократы составят большинство в законодательном собрании, всех твоих вульгарных друзей из числа республиканцев как ветром сдует, они будут прислуживать в барах и убирать нечистоты, там им и место. А ты окажешься у разбитого корыта, без друзей-республиканцев и без друзей-демократов. Как тут не задуматься о будущем…

Скарлетт посмеялась, имея на это полное основание, потому что Баллок прочно сидел в губернаторском кресле, двадцать семь негров заправляли в законодательном собрании, а тысячи демократов Джорджии были лишены права голоса.

– Демократы уже никогда не вернутся. Они только раздражают янки и этим все дальше и дальше отодвигают свое возвращение. Они способны только на болтовню да ночные вылазки ку-клукс-клана.

– Они обязательно вернутся. Я знаю южан. Я знаю жителей Джорджии. Это крепкие и упрямые люди. Если им придется воевать за свое возвращение, значит, будет новая война. Если нужно будет скупать голоса негров, как это делали янки, они примутся их скупать. Если по примеру янки в списки избирателей надо будет внести десять тысяч умерших, то проголосует каждый труп на кладбищах Джорджии. Дела у нашего доброго друга Руфуса Баллока идут не лучшим образом, Джорджию уже тошнит от него, скоро вообще вырвет.

– Ретт, не употребляй вульгарных слов! – воскликнула Скарлетт. – Ты говоришь так, словно я не рада была бы возвращению демократов! Сам знаешь, что это не так! Я была бы очень рада, если бы они вернулись. Ты думаешь, мне нравится смотреть на солдат, которые шатаются вокруг и напоминают мне о… ты думаешь, мне нравится… Я тоже родилась в Джорджии! Я хотела бы, чтобы демократы вернулись. Но они не вернутся никогда. А если и вернутся, разве это может как-то отразиться на моих друзьях? При таких-то деньгах!

– Если они сумеют сохранить свои деньги. Но я сомневаюсь, чтобы кто-то из них продержался больше пяти лет, учитывая, как бездумно они их транжирят. Дешево досталось – легко потерялось. Их деньги ничего путного им не принесут. Как мои – тебе. Ты ведь так и не стала лошадкой, мой хорошенький мул?

Вот эти слова и довели Скарлетт до белого каления. Вспыхнувшая ссора продолжалась несколько дней. На пятый день, видя, что Скарлетт продолжает злиться и всем своим видом требует извинений, Ретт отправился в Новый Орлеан, прихватив с собой Уэйда, несмотря на протесты Мамми, и оставался там, пока не улеглось раздражение жены. Скарлетт еще долго терзалась тем, что не сумела поставить мужа на место.

Когда же он вернулся из Нового Орлеана, совершенно спокойный и безукоризненно вежливый, Скарлетт решила проглотить обиду и подумать о случившемся как-нибудь потом. Ей теперь ничем не хотелось омрачать себе жизнь. Она хотела быть счастливой, голова была занята устройством первого званого вечера в новом доме. Прием должен получиться грандиозный: раскидистые пальмы, большой оркестр, открытые террасы и закуски, от которых у нее заранее текли слюнки. Она собиралась пригласить всех, кого знала в Атланте, всех старых и новых очаровательных друзей, с которыми ее свела судьба после свадебного путешествия. В предвкушении званого вечера возбужденная Скарлетт почти не обращала внимания на шуточки Ретта, потому что давно не была в таком приподнятом настроении.

Как хорошо – о господи – как хорошо быть богатой! Устраивать вечеринки и не думать, во что они обойдутся! Приобретать самую дорогую мебель, платья и продукты, не заботясь о счетах! Как приятно выписывать чеки на приличные суммы тете Полин и тете Юлайлии в Чарлстон и Уиллу – в «Тару». Это только завистливые дураки могут утверждать, что не в деньгах счастье! И Ретт совершенно не прав, говоря, что деньги ее ничуть не изменили.

Скарлетт разослала приглашения всем своим друзьям и знакомым, старым и новым, даже тем, кто ей не нравился. Она не исключила даже миссис Мерривезер, которая держалась совершенно возмутительно, когда пришла к ним с визитом в «Националь», и миссис Элсинг, которая относилась к ней более чем прохладно. Она пригласила также миссис Мид и миссис Уайтинг, хоть они и не любили ее; зато как здорово знать, что они окажутся в неловком положении по той простой причине, что у них нет платьев, приличествующих великосветскому приему. Новоселье Скарлетт (или выражаясь по-модному, «толкучка», и нечто среднее между вечеринкой, приемом и балом) затмило все, что Атланта когда-либо видела.

В тот вечер дом и все веранды были полны гостей, которые пили ее пунш из шампанского, ели ее пирожки и устрицы под белым соусом и танцевали под музыку оркестра, надежно укрытого за пальмами и фикусами. Из «старой гвардии», по выражению Ретта, никто не присутствовал, за исключением Мелани и Эшли, тети Питти и дяди Генри, доктора и миссис Мид, а также деда Мерривезера.

Многие из «старой гвардии» пусть с неохотой, но все же решили пойти на «толкучку». Одни из уважения к Скарлетт, другие сочли, что надо отдать долг вежливости Ретту за спасение свое и близких. Однако за два дня до намеченного события по городу прошел слух, что на новоселье приглашен губернатор Баллок. «Старая гвардия» тут же выказала неприятие ворохом открыток, в которых выражалось сожаление по поводу невозможности принять любезное приглашение Скарлетт. Но и те немногочисленные старые друзья, которые все же пришли, поспешили смущенно, но тем не менее решительно откланяться, как только нога губернатора ступила в чудо-дом.

Скарлетт была до того поражена и возмущена их демаршем, что настроение ее было испорчено до конца вечера. Она так старалась устроить все элегантно! Сколько сил отдано было этой «толкучке», так хотела, чтобы по достоинству оценили ее старания! А пришло совсем мало старых друзей, еще меньше новых и ни одного из прежних недругов. Проводив на рассвете последнего гостя, она готова была рвать и метать и сдерживалась из опасения, что Ретт снова примется скалить зубы, боялась, что в его черных с хитринкой глазах прочтет молчаливый укор: «А ведь я тебя предупреждал!» Не оставалось ничего иного, как подавить в себе ярость и сделать хорошую мину при плохой игре.

Только следующим утром у Мелани она осмелилась выложить все, что накипело у нее на душе:

– Ты оскорбила меня, Мелани Уилкс. Ты заставила Эшли и других оскорбить меня! Ты прекрасно знала, что никто не отправился бы домой так рано, если бы тебе не вздумалось потащить всех за собой. О, я все видела! Как только я хотела представить тебе губернатора Баллока, ты сбежала, точно трусливая зайчиха!

– Я не думала, даже не могла предполагать, что он будет присутствовать, – огорченно заметила Мелани. – Хотя все и говорили…

– Все? Значит, все судачили обо мне и перемывали мне косточки, ну-ка признавайся! – в ярости вскричала Скарлетт. – Ты хочешь сказать, что, если бы знала о приглашении губернатора, тоже бы не пришла?

– Да, дорогая, – тихо произнесла Мелани, опустив глаза, – я тоже бы не пришла.

– Черт возьми! Значит, ты смогла бы плюнуть мне в душу вместе со всеми?

– О господи! – взмолилась Мелани. – Я не хотела причинить тебе боль. Ты мне как родная сестра, милая моя, ты вдова моего Чарли, и я…

Она робко коснулась руки Скарлетт, но та резко освободилась, сожалея, что не может наорать на нее, как это делал Джералд, бывая в сердцах. Мелани спокойно выдержала взгляд злых зеленых глаз разгневанной Скарлетт и, расправив худенькие плечи с достоинством, которое странно контрастировало с ее детским лицом и хрупкой фигурой, продолжала:

– Извини, моя дорогая, что обидела тебя, но я не могу разговаривать ни с губернатором, ни с кем-либо из этих республиканцев или перевертышей. Я не стану с ними разговаривать ни в твоем доме, ни в чьем-либо другом. Ни за что, пусть даже это может показаться… может показаться… – Мелани запнулась, подбирая наиболее сильное выражение, – грубостью с моей стороны.

– Ты осуждаешь моих друзей?

– Нет, милая. Но это твои друзья, а не мои.

– Так ты осуждаешь меня за то, что в моем доме оказался губернатор?

Загнанная в угол Мелани стойко выдержала взгляд Скарлетт.

– Дорогая, то, что ты делаешь, делаешь с полным правом на это. Я люблю тебя, доверяю тебе, и не мне тебя судить. И я никому не позволю осуждать тебя в моем присутствии. О, Скарлетт… – Внезапно Мелани заговорила взволнованно, и в ее тихом голосе зазвучала жгучая ненависть: – Неужели ты можешь забыть, что эти люди сделали с нами? Ты можешь забыть смерть Чарли и потерянное на войне здоровье Эшли? А спаленные «Двенадцать дубов»? Нет, Скарлетт, ты никогда не забудешь того ужасного солдата со шкатулкой твоей матери, которого ты застрелила своей рукой! Ты никогда не забудешь, что люди Шермана сделали с «Тарой». Как они украли даже наше белье, пытались сжечь усадьбу и едва не забрали саблю моего отца! И этих людей, которые грабили, пытали и заставляли нас голодать, ты, Скарлетт, пригласила к себе! Тех самых людей, которые поставили черных над нами, которые грабят нас и запрещают голосовать нашим мужчинам! И я не могу забыть. Я никогда не забуду и не позволю забыть моему Бо, научу ненавидеть этих людей моих внуков, моих правнуков, если Господь позволит мне до них дожить! Скарлетт, как ты можешь забыть?..

Мелани замолчала, переводя дыхание, и Скарлетт испуганно уставилась на нее. Пораженная дрожащим, но яростным голосом Мелани, она забыла о своем гневе.

– По-твоему, я дура? – нетерпеливо спросила она. – Конечно, я все помню! Но это в прошлом, Мелли. Теперь настал подходящий момент, и я, как могу, стараюсь им воспользоваться. Губернатор Баллок и кое-кто из приличных республиканцев могут оказать нам помощь, если мы сумеем найти с ними общий язык.

– Приличных республиканцев не существует, – решительно возразила Мелани. – Мне не нужна их помощь! И я не собираюсь пользоваться моментом, если этот момент исходит от янки.

– Боже всевышний, Мелани, зачем же так злиться?

– Ах, что я говорю! – пылко продолжала Мелани, и на ее лице отразилось раскаяние. – Скарлетт, я не хотела оскорбить твои чувства и не собиралась осуждать тебя. Каждый думает по-своему, конечно же каждый имеет право на собственное мнение. Да, дорогая, я люблю тебя, ты и сама знаешь, и ничто не заставит меня изменить отношение к тебе. И ты любишь меня по-прежнему, разве не так? Я не пробудила в тебе ненависть, правда? Скарлетт, я не переживу, если между нами что-то встанет, мы столько вдвоем вынесли! Скажи, что все в порядке.

– Мелли, да ты устроила бурю в стакане, – пробурчала Скарлетт, но тем не менее не убрала руку Мелани, легшую на ее талию.

– Значит, у нас все в порядке, – обрадовалась Мелани и тихо добавила: – Я хочу, милая, чтобы мы, как раньше, ходили друг к другу в гости. Только в следующий раз предупреди меня, в какие дни будешь ждать перевертышей с республиканцами, и я просто останусь дома.

– Мне совершенно безразлично, придешь ты ко мне или нет, – сухо сказала Скарлетт, тщеславие которой было уязвлено, и, взяв шляпу, чтобы идти домой, с удовлетворением отметила, как огорчилась Мелани.

В последовавшие после ее первого приема недели Скарлетт трудно было сохранять полное безразличие к общественному мнению. Когда у нее перестали появляться старые друзья, кроме Мелани с Питти и дяди Генри с Эшли, и ей больше не присылали карточек с приглашениями на их скромные приемы, она искренне удивилась и огорчилась. Разве не она первая попыталась «зарыть топор войны», чтобы показать всем, что не держит зла на тех, кто злословил за ее спиной? Конечно же, им известно, что губернатор Баллок нравится ей не больше, чем им, но она вынуждена быть с ним любезной. Вот идиоты! Если бы все хорошо относились к республиканцам, Джорджия давно выпуталась бы из сложного положения, в котором оказалась.

Скарлетт не поняла, что тогда одним махом оборвала ту тонкую ниточку, которая связывала ее с прошлым, со старыми друзьями. Даже авторитет Мелани не помог бы связать эту нить между ними. Мелани, недоумевая, мучаясь, храня верность Скарлетт, и не пыталась ничего исправить. Да и пожелай Скарлетт наладить прежние отношения, вернуть старых друзей, теперь это было невозможно. Город обратил к ней каменное, высеченное из гранита лицо. Ненависть, питаемая к режиму Баллока, распространилась теперь и на Скарлетт. В этой ненависти было мало неистовой страсти, зато в избытке присутствовала холодная непримиримость. Скарлетт связала судьбу с врагом, а потому, невзирая на происхождение и семейные связи, перешла в категорию ренегатов, сторонников негров, предателей, республиканцев и перевертышей.

После непродолжительной хандры Скарлетт почувствовала, что ее напускное безразличие перешло в безразличие истинное. Она никогда не задумывалась над превратностями поведения людей и не умела подолгу унывать, если что-то не получалось. Вскоре ее уже не беспокоило, что говорят о ней Мерривезеры, Миды, Элсинги, Уайтинги, Боннелы и им подобные. К ней заходила Мелани и приводила с собой Эшли, а Эшли для нее был важнее всего на свете. В Атланте найдется немало людей, которые с большой охотой откликнутся на ее приглашение, а с ними гораздо приятнее проводить время, чем с этими узколобыми старыми дурами. Стоит ей только захотеть, как ее дом наполнится гостями, приятными и интересными собеседниками, не то что эти чопорные старухи пуританки, вечно ее осуждающие.

В Атланте эти люди были новичками. Одни были знакомыми Ретта, другие участвовали вместе с ним в тех таинственных операциях, о которых он говорил: «делишки, моя крошка». К третьим относились супружеские пары, с которыми Скарлетт познакомилась, когда жила в отеле, а четвертые принадлежали к окружению губернатора Баллока.

Общество, в котором теперь вращалась Скарлетт, было весьма разномастным. Здесь можно было встретить чету Гелерт, успевших пожить в дюжине других штатов и, очевидно, бежавших оттуда всякий раз, когда раскрывались их махинации; неких Каннингтонов, немало нажившихся на сотрудничестве с Бюро вольных людей в каком-то отдаленном штате за счет неграмотных негров, которых обязаны были материально поддерживать; Дилов, которые продавали обувь на картонной подметке правительству конфедератов, а потому последний год войны вынуждены были провести в Европе; Хандонов, за которыми охотилась полиция многих городов, но которым тем не менее часто перепадали выгодные контракты в нескольких штатах; Караханов, которые начали свой бизнес в игорном доме, а теперь играли по-крупному на деньги штата, сооружая несуществующую железную дорогу; Флэгерти, которые в 1861 году покупали соль по центу за фунт и сколотили целое состояние, когда она дошла до пятидесяти центов в 1863 году, а также Бартов, которые держали самый крупный публичный дом в Северной метрополии во время войны, а последнее время стали вхожи в высшие круги саквояжников.

Такие персонажи окружали теперь Скарлетт, но среди гостей на ее приемах были и люди воспитанные, утонченные, многие хорошего происхождения. Помимо элиты саквояжников, бывали и приехавшие в Атланту с Севера состоятельные люди, которых влекла деловая активность, связанная с бурным строительством и расширением города. Богатые семьи янки отправляли своих сыновей на Юг для освоения новых земель, а офицеры из числа янки, выходя в отставку, поселялись в городе, захваченном ими с таким трудом. Незнакомые люди в незнакомом городе поначалу охотно отзывались на приглашение посетить роскошный дом богатой и гостеприимной миссис Батлер, но вскоре их ряды стали таять. Этим благовоспитанным людям достаточно было короткого знакомства с саквояжниками, чтобы начать сторониться их, как сторонились коренные жители Джорджии. Многие из них становились демократами и в большей степени южанами, чем сами жители Юга.

На балах и торжественных приемах у Скарлетт также можно было встретить и тех, кому в другие дома путь был заказан. Эти люди предпочли бы тихие гостиные «старой гвардии», но «старая гвардия» не желала иметь ничего общего с сельскими учительницами, которые поехали на Юг, горя желанием заняться духовным воспитанием негров, не терпела она и иуд, которые раньше были честными демократами, но после капитуляции переметнулись к республиканцам.

Трудно было сказать, какой класс больше ненавидело исконное гражданское население: непрактичных учителей-янки или иуд, хотя чаша весов, пожалуй, склонялась в сторону последних. От учительствующих дам еще можно было отмахнуться: «Чего вы хотите от янки, любящих черномазых? Конечно, они считают черномазых ровней себе!» Но тем жителям Джорджии, которые перешли к республиканцам из корыстных соображений, оправданий не было и не могло быть.

«Мы пережили голод. И вы тоже могли бы пережить его», – рассуждала «старая гвардия». Многие солдаты из бывших конфедератов, видя панический страх на лицах сослуживцев, обеспокоенных судьбой своих семей, более терпимо относились к бывшим товарищам по оружию, которые встали под другие знамена ради куска хлеба. Но только не женщины «старой гвардии»; они остались непримиримы и несгибаемы, являя собой большую силу позади социального трона. В эти дни «безнадежное дело» стало им еще дороже, чем в момент наивысшего торжества. Теперь его возвели в культ. В нем все было свято: могилы мужчин, павших за него, поля битв, изорванные знамена, скрещенные сабли, висящие в холлах, пожелтевшие письма с фронта, ветераны. Эти женщины не оказывали помощь, не выражали сочувствие и не предоставляли жилище тем, кто совсем недавно был их врагом, поэтому Скарлетт причислили к вражескому лагерю.

Разномастное общество, сплотившееся под давлением острых требований политической ситуации, объединяло одно – деньги. Поскольку у большинства этих людей за всю довоенную жизнь в кармане не водилось больше двадцати пяти долларов, теперь они ударились в мотовство, которого Атланта еще не видывала.

C приходом к власти республиканцев город погрузился в эпоху расточительства и демонстрации своего богатства, маскируя лишь внешними атрибутами утонченности порок и вульгарность. Никогда прежде пропасть между очень богатыми и очень бедными не была такой широкой. Те, кто вознесся наверх, не собирались заботиться об оказавшихся внизу, исключая, конечно, негров. Те просто обязаны были получить все самое лучшее. Лучшие школы и жилье, лучшую одежду и развлечения; кто, как не они, представлял собой политическую силу, поэтому голос каждого негра был на учете. До обнищалых жителей Атланты, которые от голода замертво падали на улицах города, нуворишам-республиканцам не было никакого дела.

Волна этой вульгарности вознесла Скарлетт на самую вершину. В ослепительных нарядах, приобретенных на неиссякающие деньги Ретта, она была необыкновенно хороша. Наступившая эпоха как нельзя лучше устраивала ее – эпоха грубая, крикливая, не в меру броская. Разодетые женщины, дома, ломящиеся от мебели, избытка драгоценностей, множество лошадей, изобилие еды и море виски… Задумываясь в редкие минуты о том образе жизни, который ведет, Скарлетт видела, что ни одна из ее новых знакомых не подходила под понятие «леди», определенное строгими стандартами Эллен. Она и сама нередко нарушала стандарты матери с того далекого дня, когда в гостиной «Тары» приняла решение стать любовницей Ретта, поэтому и в последнее время не терзалась угрызениями совести.

Возможно, происходило это потому, что ее новые друзья пусть не могли считаться леди и джентльменами, но с ними, как и с друзьями Ретта из Нового Орлеана, было безумно интересно. Куда интересней, чем с подавленными, богомольными, зачитывающимися Шекспиром друзьями ее ранних дней в Атланте. Если не считать короткой интерлюдии медового месяца, так интересно ей еще никогда в жизни не было. К тому же за спиной мужа Скарлетт почувствовала себя как за каменной стеной. Теперь о будущем можно было не беспокоиться, и ей хотелось танцевать, играть, прожигать жизнь, объедаться и опиваться, нарядиться в шелка и атлас, нежиться на пуховых кроватях и мягких диванах. И она ни в чем себе не отказывала. Видя, что Ретта это только забавляет, сбросив с себя путы детства, освободившись, наконец, от страха перед нищетой, которые преследовали ее последний год, Скарлетт добилась того, о чем мечтала всю жизнь, – делать все, что ей хочется, и посылать тех, кому это не нравится, к черту.

Она преисполнилась приятным пьянящим чувством, знакомым только тем, кто всегда готов плюнуть в лицо организованному обществу, – картежникам, мошенникам, авантюристам, всем тем, кто преуспел благодаря природному уму. Она говорила и делала именно то, что хотела, и очень скоро ее надменность уже не знала границ.

Она, не колеблясь, проявляла высокомерие к своим новым друзьям республиканцам и саквояжникам и крайне заносчиво держалась с гарнизонными офицерами и их семьями. Из всей пестрой людской массы, хлынувшей в Атланту, военных Скарлетт решительно отказывалась принимать и терпеть. В своем пренебрежительном к ним отношении она превзошла самое себя. Мелани была не единственной, кто помнил, что означает синяя форма. Для Скарлетт эта военная форма с золотыми пуговицами навсегда осталась олицетворением испытанного во время осады страха, панического бегства, грабежей и пожаров, безысходной бедности и изнурительной работы в «Таре». Разбогатев и заручившись поддержкой губернатора и многих видных республиканцев, она могла пренебрежительно относиться к любому военному в синей форме, который попадался ей на глаза, что с удовольствием и делала.

Ретт как-то лениво заметил ей, что большинство гостей-мужчин, которые собираются под их крышей, не так давно тоже носили синюю форму, но Скарлетт с едким сарказмом ответила, что янки не кажутся ей янки, если на них нет формы. На что Ретт, пожав плечами, заметил: «О последовательность – ты бесценный дар!»

Скарлетт, ненавидевшая ярко-синие мундиры, как могла унижала их обладателей, которые терялись в догадках и тем большее удовольствие доставляли ей. Гарнизонные семьи имели полное право удивляться, потому что в большинстве своем это были выдержанные, хорошо воспитанные люди, чувствующие себя одиноко на чужой земле. Им не терпелось поскорее вернуться домой, на Север, ибо они стыдились власти сброда, власти, которую были вынуждены поддерживать. Этих людей можно было уважать, но отнюдь не тех, с кем теперь общалась Скарлетт. Жены офицеров недоумевали, почему великолепная миссис Батлер благоволит рыжей Бриджит Флэгерти, разнузданной и взбалмошной, а их всячески третирует.

Даже те дамы, которых Скарлетт к себе приблизила, натерпелись от нее. Впрочем, они не роптали. Для них она олицетворяла не только богатство и элегантность, но еще и старый режим со всеми его старыми именами, старыми семьями, старыми традициями, к которым им нестерпимо хотелось приобщиться. Старые семьи, в которые они страстно хотели проникнуть, дали бы Скарлетт от ворот поворот, но дамы новой аристократии не догадывались об этом. Им было известно только то, что отец Скарлетт имел много рабов, ее мать происходила из знатного рода, жившего в Саванне, и ее муж, Ретт Батлер, раньше жил в Чарлстоне. Этого им было вполне достаточно. С ее помощью они собирались проложить себе путь в прежнее высшее общество, общество тех, кто их презирал, не наносил ответных визитов и холодно раскланивался в церквях. Можно сказать, что они скорее домогались покровительства Скарлетт, которая для них, выплывших из безвестности, воплощала в себе черты этого общества. Сами насквозь фальшивые, эти леди не могли разглядеть бросавшейся в глаза фальши Скарлетт. Они воспринимали ее такой, какой она им казалась, пуская пыль в глаза, терпеливо сносили ее высокомерие, жеманство, раздражительность, надменность, откровенную грубость и прямоту, с которой та бичевала их недостатки.

Те, кто был никем, а стал всем, совершенно неуверенные в себе, но страстно желающие произвести впечатление утонченных особ, боялись дать волю чувствам или резко возразить в ответ, чтобы их поведение не было воспринято как неподобающее для дам из высшего общества. Во что бы то ни стало они должны казаться великосветскими дамами. Всем своим видом эти женщины хотели продемонстрировать, как они учтивы, скромны и невинны. Общение с ними невольно наталкивало на мысль о высших существах, лишенных плоти, которым чужд сей порочный мир. Кто бы мог разглядеть в рыжей Бриджит Флэгерти с белоснежной кожей и сильным ирландским акцентом воровку, умыкнувшую у родного отца припрятанные деньги, чтобы добраться до Америки и устроиться горничной в нью-йоркском отеле. А глядя на меланхоличную Сильвию Коннингтон (бывшую Красавицу Сейди) и Мейми Барт, никто не заподозрил бы, что первая выросла над салуном отца в квартале низкопробных кабаков и бездомных бродяг, помогая ему обслуживать нахлынувших посетителей, а вторая, как гласила молва, раньше работала в одном из борделей мужа. Но нет, теперь это были утонченные и вполне уверенные в себе особы.

Мужчины при деньгах не так легко приобщались к новому образу жизни или, возможно, не столь терпеливо сносили требования новой знати. Они много, даже слишком много, пили на вечеринках Скарлетт, и обычно после приема кое-кто из них оставался в ее доме, к неудовольствию супруги. Но они пили совсем не так, как мужчины ее детства. Напиваясь, превращались в глупых, безобразных и мерзких животных, и, сколько бы Скарлетт ни ставила плевательниц в самых видных местах, по утрам ковры всегда оказывались загаженными табаком.

Скарлетт и презирала этих гостей, и получала от их общества удовольствие. И поскольку они ей нравились, дом был полон ими. Но всякий раз, когда они начинали раздражать ее, она презрительно посылала их к черту. И гости шли.

Они терпели даже Ретта, что было гораздо труднее, потому что тот видел их насквозь, и все понимали это. Он рубил им правду в глаза даже в своем в доме, и всегда таким образом, что нечем было крыть. Не стыдясь того, как сколотил свое состояние, Ретт всячески демонстрировал, что им тоже не следует стыдиться своих гешефтов, и редко упускал возможность высказаться там, где, по общему мнению, следовало бы помолчать.

Ни с того ни с сего за чашей пунша он мог самым любезным тоном заметить: «Ральф, будь у меня хоть немного здравого смысла, я сделал бы деньги, продавая акции золотых рудников вдовам и сиротам, как ты, а не рисковал бы жизнью, прорываясь сквозь блокаду»; «Билл, я вижу, у тебя новая конная упряжка. Продал еще несколько тысяч облигаций несуществующей железной дороги? Красиво сработано!»; «Поздравляю, Амос, с получением нового контракта от штата. Жаль, что слишком многим пришлось давать на лапу».

Дамы считали, что он отвратительно, невыносимо вульгарен. Мужчины за глаза называли его свиньей и ублюдком. Новая Атланта любила Ретта больше старой, но он не предпринимал никаких попыток ужиться и с теми и с другими. Шел своей дорогой, довольный, презрительный, глухой к мнению окружающих, настолько вежливый, что его вежливость сама по себе уже была оскорблением. Для Скарлетт он до сих пор оставался загадкой, загадкой, над решением которой она уже перестала биться. Она была убеждена, что ему вечно чего-то недоставало или будет недоставать; он либо чего-то очень сильно хотел, но не мог получить, либо никогда ничего не хотел, поэтому ему на все наплевать. Он высмеивал все, что она делала; поощрял ее нелепые выходки и оскорбительное высокомерие, глумился над ее претенциозностью… и платил по счетам.

Глава 50

Даже в самые интимные моменты жизни Ретт никогда не отступал от невозмутимо спокойной манеры держаться. А Скарлетт никогда не покидало ощущение того, что он тайно наблюдает за ней и стоит ей резко повернуть голову, как она увидит удивление в его глазах, тот задумчивый выжидающий взгляд, тот взгляд почти неимоверного терпения, который был ей непонятен.

Порой она совершенно спокойно могла жить с этим человеком, несмотря на его ужасную привычку не позволять никому в его присутствии лгать, притворяться или выражаться напыщенно. Ретт терпеливо выслушивал жену, когда она рассказывала ему, как идут дела в магазине и в салуне, во что обходится питание заключенных, и потом давал дельные советы. Он мог часами танцевать на вечеринках, которые она так любила, и знал несметное количество неприличных анекдотов, которые рассказывал ей, когда редкими вечерами они оставались одни за столом, попивая кофе с коньяком. Скарлетт обнаружила, что он может дать ей все, чего она ни пожелает, ответит на любой ее вопрос, но только если она будет с ним откровенна, в противном случае, как бы она ни старалась, как бы ни намекала, на какие бы женские хитрости ни пускалась, все было напрасно. Он имел неприятную привычку мгновенно уличать ее и потом грубо высмеивать.

Размышляя над вежливым безразличием, с которым он обычно к ней относился, Скарлетт часто удивлялась (не слишком, впрочем, утруждая себя нахождением ответа), почему он взял ее в жены. Мужчины вступают в брак ради любви, создания семейного очага, детей или денег, но она подспудно чувствовала, что Реттом руководило нечто другое. Он определенно не любил ее. Он называл ее роскошный дом архитектурным кошмаром и говорил, что предпочел бы жить в хорошем отеле, чем в нем. В отличие от Чарльза и Фрэнка он ни разу не завел разговор о детях. Как-то раз Скарлетт кокетливо спросила Ретта, почему он женился на ней, и пришла в бешенство, когда он весело ответил: «Я женился на тебе потому, что ты, моя дорогая, – мое любимое домашнее животное».

Нет, Ретт не женился на ней, руководствуясь обычными причинами, по которым мужчины женятся на женщинах. Он женился на ней, потому что хотел ее и добиться этого не мог никаким другим способом. Он так и заявил в тот вечер, когда делал ей предложение. Он хотел ее, точно так же, как раньше хотел Красотку Уотлинг. Вывод, что и говорить, неприятный, даже оскорбительный. Однако они заключили сделку, и Скарлетт со своей стороны была довольна ею, надеясь, что доволен и Ретт, хотя не так уж важно, доволен он или нет.

Однажды, после визита к доктору Миду по поводу несварения желудка, Скарлетт узнала неприятную весть, от которой уже невозможно было отмахнуться. Вечером с горящими ненавистью глазами она влетела в спальную и сообщила мужу, что у нее будет ребенок.

Ретт, в шелковом халате, сидел и сквозь облако дыма молча слушал жену, пристально глядя в ее лицо. Судя по его напряженной позе, он ждал от нее чего-то для него важного. Не замечая этого, полная негодования и отчаяния, Скарлетт продолжала:

– Ты знаешь, что я больше не хочу заводить детей! И никогда их не хотела. Как только у меня налаживается жизнь, приходится рожать. Да не сиди как истукан и не смейся! Тебе ребенок тоже ни к чему. За что мне такое наказание!

Если Ретт и ждал от жены каких-то слов, то определенно не этих. Его лицо помрачнело, а глаза потухли.

– Тогда почему не отдать его мисс Мелли? Ты сама говорила, что она настолько дурно воспитана, что хочет завести еще одного ребенка?

– О, я готова убить тебя! Я не хочу его, говорят тебе! Не хочу!

– Нет? Продолжай, пожалуйста.

– О, есть разные способы. Я уже не та деревенская дура, какой была раньше. Теперь я знаю, что, если женщина не хочет иметь детей, она может их не иметь! Есть способы…

Ретт резко поднялся и, схватив жену за руку, испуганно сказал:

– Скарлетт, ты идиотка! Говори правду! Ты не успела ничего натворить?

– Нет, ничего, но собираюсь. Ты думаешь, мне хочется, чтобы меня снова разнесло? Сейчас моя фигура в полном порядке, я прекрасно провожу время и…

– Откуда у тебя эта идея? Кто тебя надоумил?

– Мейми Барт… она…

– О, мадам из дома терпимости знает толк в таких вещах! Ноги ее чтобы больше здесь не было! Тебе ясно? В конце концов, это мой дом, я в нем хозяин. И требую, чтобы ты перестала с ней общаться.

– Я поступлю так, как мне заблагорассудится. Оставь меня в покое. Тебе-то что?

– Мне все равно, сколько у тебя будет детей – один или двадцать. Просто я не хочу, чтобы ты умерла.

– Умерла? Я?

– Да, умерла. Я не думаю, что Мейми Барт сообщила тебе, каковы у женщины шансы выжить после того, как она решится на это?

– Нет, – неохотно согласилась Скарлетт. – Она лишь сказала, что все устроится лучшим образом.

– Проклятье, я убью ее! – вскричал Ретт, и его лицо помрачнело от гнева. Он посмотрел на заплаканное лицо жены, и его суровые черты немного смягчились. Подхватив Скарлетт, он опустился на стул и крепко прижал ее к груди, словно испугавшись, что она убежит. – Слушай, детка, я не позволю тебе играть своей жизнью. Ты меня слышишь? Боже мой, я не меньше твоего не хочу иметь детей, но я смогу их обеспечить. Я больше не желаю слышать эту твою глупость, и если ты посмеешь… Скарлетт, я видел однажды, как умирала девушка. Она была всего лишь… но все равно была очень хорошим человеком. Ее смерть была ужасной. Я…

– Господи, Ретт! – воскликнула Скарлетт, испуганная тоном его голоса. Таким взволнованным она еще никогда не видела мужа. – Где… кто…

– В Новом Орлеане, давным-давно. Я был молод и впечатлителен. – Он внезапно склонил голову, зарывшись лицом в ее волосы. – У тебя будет ребенок, Скарлетт, даже если мне придется на девять месяцев приковать тебя наручниками к себе.

Она чуть отстранилась и с любопытством посмотрела на мужа. Под ее пристальным взглядом его лицо как по волшебству разгладилось, стало доброжелательным, брови поднялись, и уголки губ обмякли.

– Я так много для тебя значу? – спросила она, опуская глаза.

Ретт взглянул на Скарлетт, как бы стараясь определить, кокетничает с ним жена или нет. Правильно истолковав ее вопрос, он небрежно бросил:

– Ну да. Видишь ли, я ухлопал на тебя слишком много денег, и мне не хотелось бы их потерять.

Мелани вышла из комнаты Скарлетт, усталая от напряжения, но со слезами умиления на лице, радуясь тому, что у Скарлетт родилась дочь. Ретт, едва сдерживая волнение, стоял в холле и курил одну за другой, швыряя недокуренные сигары на красивый ковер.

– Капитан Батлер, теперь вы можете войти, – робко сказала она.

Ретт быстро прошел в комнату, и, прежде чем доктор Мид успел закрыть дверь, Мелани заметила, как он склонился над крохотной голенькой девочкой, лежащей на коленях у Мамми. Мелани опустилась в кресло и смущенно зарделась, невольно подглядев интимную семейную сцену.

«Ах, как это мило! – подумала она. – Но как же переживал бедный капитал Батлер! И не выпил ни одной рюмки за все это время! Как это мило с его стороны! Многие мужья к моменту появления ребенка изрядно напиваются. Сейчас ему не помешал бы стаканчик. Может, предложить ему выпить? Нет, это было бы очень невежливо с моей стороны».

Мелани откинулась в кресле, чувствуя, как ноет спина, не дававшая ей покоя в последние дни. Как повезло Скарлетт, что, пока она рожала, за дверью стоял капитан Батлер! Будь рядом с ней Эшли в тот ужасный день, когда на свет появился Бо, она бы так не мучилась. Если бы только эта крошечная девочка за закрытыми дверями была ее, а не Скарлетт! «Какая я гадкая, – укорила себя Мелани. – Скарлетт была так добра ко мне, а я претендую на ее ребенка. Прости меня, Господи. Честное слово, я не хочу присвоить себе чужого ребенка, просто… просто я очень хотела бы, чтобы он был моим!»

Она подложила подушку под ноющую поясницу и снова подумала о том, как хорошо было бы родить девочку. Но доктор Мид оставался непреклонен на этот счет, и, хотя она с готовностью рискнула бы жизнью ради еще одного ребенка, Эшли и слышать не хотел о нем. Дочка! Как бы Эшли любил ее!

Дочка! Да что же это такое! Мелани от волнения выпрямилась в кресле. «Я же не сказала капитану Батлеру, что у него девочка! А он конечно же ожидал мальчика. Какой ужас!»

Мелани понимала, что для женщины в равной степени желанен и мальчик и девочка, но для мужчины, особенно такого своевольного, как капитан Батлер, появление девочки окажется ударом, упреком его мужественности. Какое счастье, что Бог послал ей мальчика! Будь она женой грозного капитана Батлера, охотнее умерла бы в родах, чем подарила ему первенца-девочку.

В эту минуту двери комнаты распахнулись и, переваливаясь с боку на бок и широко улыбаясь, появилась Мамми, при виде которой Мелани сразу успокоилась и одновременно удивилась, когда старая негритянка принялась описывать встречу капитана Батлера с родной дочерью.

– Только я принялася омывать ребеночка, как явился мистер Батлер. Ну, я стала извиняться перед ним, ну, что у него не мальчик. Но вы, мисс Мелани, слышали б, чего он сказал: «Помолчи-ка, Мамми! Кому нужен парень? С парнями скучно да одна морока. С девочками гораздо веселее. Я одну девчонку не отдам за дюжину мальчишек». Тут он хотел было взять девочку у меня, а она еще совсем голенькая, так я и дала ему по рукам, говорю: «Ведите себя прилично, мистер Батлер! Даст бог, я доживу до тех пор, когда и у вас появится мальчик. Вот же и насмеюсь, когда вы приметесь голосить от радости». Но он так улыбнулся, покачал головой и говорит: «Глупая ты женщина, мальчишки никому не нужны. Разве я не доказательство тому?» Да, мэм, мисс Мелли, он вел себя как настоящий джитмен, – благосклонно заключила Мамми. От внимания Мелани не ускользнуло, что своим поведением Ретт вернул себе доброе имя в ее глазах. – Пожалуй, я была малость несправедлива к мистеру Ретту. Уж больно радостный день для меня сегодня, мисс Мелли. Поди третье потомство девочек принимаю у Робьяров. Счастье-то какое!

– О да, день счастливый, Мамми! Самые счастливые дни – это когда на свет появляются дети!

Только одному существу в доме этот день не казался счастливым. Уэйд Хэмптон, после того как взрослые велели ему не мешаться под ногами и перестали обращать на него внимание, принялся слоняться по столовой. Рано утром Мамми разбудила его, поспешно одела и отправила с Эллой в дом тети Питти завтракать. Мама заболела, сказали ему, и его шумная возня может ей повредить. В доме тети Питти поднялась суматоха: узнав о болезни Скарлетт, она слегла под присмотром кухарки, и завтрак детям на скорую руку приготовил Питер. Шло время, и в душу Уэйда стал закрадываться страх. А что, если его мама умерла? Ведь умирали они у других ребят. Он видел, как от домов отъезжают похоронные дроги, и слышал, как плачут его маленькие друзья. Вдруг и его мама умрет? Уэйд очень любил маму, хотя и очень ее боялся, и при мысли, что ее увезут в черных дрогах, запряженных черными лошадьми с перьями в уздечке, в его маленькой груди защемило, перехватило дыхание.

В полдень, когда Питер возился на кухне, Уэйд незаметно выскользнул на парадное крыльцо и, подгоняемый страхом, со всех ног помчался домой. Сейчас дядя Ретт, тетя Мелли или Мамми скажут ему всю правду. Но дяди Ретта и тети Мелли нигде не было видно, а Мамми с Дилси носились взад и вперед по лестницам с полотенцами и тазами, наполненными горячей водой, не замечая Уэйда, стоящего в коридоре. Сверху, когда открывалась дверь, до него долетали отрывистые слова доктора Мида. Один раз он даже услышал, как простонала мама, и, испугавшись, что она умирает, заплакал и начал икать. Не зная, чем себя занять, Уэйд принялся играть с рыжим котом, который растянулся на подоконнике, но Том, недовольный тем, что на старости лет ему не дают покоя, сердито махнул хвостом и зашипел.

Наконец Мамми в измятом запачканном переднике и сбившейся набок косынке, спускаясь с лестницы, заметила его и нахмурилась. Грозное лицо Мамми, которая всегда была для Уэйда надеждой и опорой, заставило его задрожать.

– Хуже мальчишки в жизни не видывала, – проворчала она. – Не я ли отослала тебя к мисс Питти? Марш туда!

– Мама… она умрет?

– Отродясь не видывала такого шалопута! Умрет! Господи спаси! Нет! Точно от мальчишек одна беда! И почему только Господь посылает нам мальчишек? Ну а теперь убирайся отсюда!

Но Уэйд уходить не собирался и только спрятался за портьеры. Мамми он поверил наполовину. Ее слова о том, что от мальчиков одна морока, очень ему не понравились, ведь он всегда старался хорошо вести себя. Через полчаса по лестнице быстро спустилась Мелли, усталая, но улыбающаяся. Она остановилась как вкопанная, заметив горестное лицо Уэйда в тени драпировки. Обычно тетя Мелли хорошо к нему относилась, не то что мама, которая часто бросала на ходу: «Сейчас мне не до тебя. Я спешу» или «Пойди поиграй, Уэйд. Мне некогда».

Но в это утро тетя Мелли сказала:

– Уэйд, ты несносный мальчишка. Почему ты не остался у тети Питти?

– Моя мама умрет?

– Боже праведный, нет, Уэйд! Какая глупость. – И уже мягче добавила: – Доктор Мид только что принес ей очень маленькую и хорошенькую девочку, с которой ты будешь играть. Будь умницей и сегодня вечером увидишь ее. А теперь пойди и займись чем-нибудь, но только не шуми.

Уэйд снова скрылся в столовой, где было непривычно тихо. Ему казалось, рушится его крошечный и непрочный мир. Неужели в этот солнечный день, когда взрослые ведут себя так странно, до семилетнего мальчика никому нет дела? Он сел на подоконник и принялся грызть лист бегонии, которая росла в ящике, стоявшем на солнце. Он оказался очень горьким, на глазах Уэйда выступили слезы, и он заплакал. Мама, наверное, сейчас умирает, а его все бросили и только бегают взад-вперед из-за какого-то ребенка, к тому же девчонки. Малыши не интересовали Уэйда, и уж тем более девчонки. Он хорошо знал только одну девчонку – Эллу, но она не сделала ничего такого, чтобы заслужить его уважение или хотя бы понравиться ему.

Томительно тянулись минуты, но вот по лестнице спустились доктор Мид с дядей Реттом и, остановившись в коридоре, о чем-то тихо заговорили. Когда дверь за доктором закрылась, дядя Ретт быстро прошел в столовую, налил из графина большой бокал вина и тут заметил Уэйда. Мальчик сжался: сейчас ему снова скажут, что он гадкий и его место у тети Питти, но вместо этого дядя Ретт улыбнулся. Уэйд никогда раньше не видел у него такой счастливой улыбки и, ободренный, спрыгнул с подоконника и подбежал к нему.

– У тебя будет теперь сестренка, – сказал Ретт, крепко обнимая мальчика. – Клянусь Богом, в жизни не видел более красивого ребенка! Послушай, а почему ты плачешь?

– Мама…

– Твоя мама сейчас обедает. Уплетает цыпленка под соусом с рисом и запивает кофе. Потом мы приготовим ей мороженое. И ты тоже получишь, хоть две тарелки. Не хочешь ли взглянуть на сестричку?

Почувствовав облегчение, Уэйд хотел было сказать что-то вежливое про сестру, но ничего не приходило на ум. И что все они носятся с этой девчонкой! На него уже никто не обращает внимания, даже тетя Мелли и дядя Ретт.

– Дядя Ретт, – начал он, – почему люди больше любят девочек, а не мальчиков?

Ретт поставил бокал и, внимательно посмотрев в обращенное к нему лицо маленького мальчика, сразу все понял.

– Нет, я бы так не сказал, – серьезно ответил он, немного подумав для вида. – Просто с девочками труднее, чем с мальчиками, а люди стараются больше заботиться о тех, кто сильнее их беспокоит.

– Мамми только что сказала, что с мальчиками одна морока.

– Мамми была не в духе или пошутила.

– Дядя Ретт, а ты хотел бы иметь маленького мальчика, а не маленькую девочку? – с надеждой в голосе спросил Уэйд.

– Нет, – быстро ответил Ретт и, заметив огорчение на лице Уэйда, поспешно прибавил: – Послушай, зачем мне мальчик, когда у меня уже есть один?

– Есть? – воскликнул Уэйд, открыв от изумления рот. – А где же он?

– Вот здесь, – ответил Ретт, поднимая Уэйда и усаживая к себе на колени. – Ты мой мальчик и сын.

Ощущение счастья и безопасности переполнило юную душу, и Уэйд, чуть не плача, уткнулся головой в живот Ретта.

– Ты ведь хочешь быть моим мальчиком, верно?

– А можно быть мальчиком сразу двух пап? – спросил Уэйд, в котором боролись сразу два чувства: преданность отцу, которого он никогда не видел, и любовь к мужчине, который всегда его понимал.

– Да, – твердо заверил Ретт. – Ты можешь быть маминым мальчиком и мальчиком тети Мелли.

Уэйд уяснил для себя смысл услышанных слов и, улыбнувшись, робко потерся о руку Ретта.

– Ты понимаешь маленьких мальчиков, правда, дядя Ретт?

Жесткие линии прорезали темное лицо Ретта, а губы скривились.

– Да, – с горечью в голосе ответил он, – я понимаю маленьких мальчиков.

На мгновение Уэйдом снова овладел страх, страх и внезапная ревность. Дядя Ретт думает не о нем, а о ком-то еще.

– Но у тебя нет других маленьких мальчиков, верно?

Ретт поставил его на пол и сказал:

– Давай выпьем с тобой, Уэйд, за твою новую сестренку, и это будет твой первый бокал.

– Значит, у тебя нет никакого другого, – повторил Уэйд. Тут он увидел, что Ретт потянулся к графину с красным вином, и возбуждение от приобщения к взрослой церемонии рассеяло его внимание. – О, я не могу, дядя Ретт! Я обещал тете Мелли, что не буду пить, пока не кончу университет, и за это она подарит мне часы.

– А я подарю к ним цепочку, которую сейчас ношу, если хочешь, – улыбнулся Ретт. – Тетя Мелли совершенно права. Но она говорила о крепких напитках, не о вине. Ты, сынок, должен научиться пить как джентльмен, и сейчас самое время взяться за обучение.

Он осторожно разбавил вино водой из второго графина, так что оно приобрело бледно-розовый цвет, и протянул бокал Уэйду. В этот момент в столовую вошла Мамми. Теперь на ней было черное воскресное платье и чистый крахмальный передник с косынкой. Она шла, шурша шелковыми юбками. Тревожное выражение на ее лице сменилось широкой беззубой улыбкой.

– Поздравляю вас, мистер Ретт! – пропела она.

Рука Уэйда с бокалом застыла у самых губ. Он знал, что Мамми недолюбливала отчима. Он также слышал, что она всегда обращалась к нему не иначе как «капитан Батлер» и держалась с ним сухо. А тут сияет и так смотрит на него да еще называет «мистером Реттом»! Мир прямо перевернулся вверх дном!

– Я, пожалуй, вместо красного налью вам рома, – сказал Ретт, доставая из переносного бара пузатую бутылку. – Девочка на загляденье, правильно я говорю, Мамми?

– Правда, загляденье, – ответила она и, причмокнув, взяла у Ретта рюмку.

– А вы принимали кого-то, кто был бы краше?

– Ну, мисс Скарлетт родилась красивенькой, но не такой.

– Выпейте еще, Мамми. Да, кстати, – строгим голосом продолжал Ретт, озорно сверкнув глазами, – что за шуршанье я слышу?

– Господи, мистер Ретт, да это ж только моя красная юбка из шелка! – хихикнула Мамми и заколыхалась всем грузным телом.

– Всего лишь ваша юбка? Я вам не верю. Такой шум, будто шелестят высохшие листья на дереве. Дайте-ка мне взглянуть. Приподнимите ваше платье.

– Мистер Ретт, ну вы и озорник! Батюшки, что делается!

Нянюшка взвизгнула, отступила на шаг и осторожно, на несколько дюймов, приподняла подол платья, явив взору Ретта оборки нижней юбки из красной тафты.

– Долго же вы собирались ее надеть, – проворчал Ретт, улыбаясь одними глазами.

– Да уж, сэр.

Дальше Ретт сказал такое, что Уэйд, сколько потом ни думал, так ничего и не понял.

– С мулами в конской упряже покончено?

– Мистер Ретт, мисс Скарлетт негоже было говорить вам про это. Но вы ведь не сердитесь на старую негритянку?

– Нет, не сержусь, просто хотел выяснить. Давайте выпьем еще, Мамми. Да забирайте себе всю бутылку. И ты, Уэйд, выпей! Предложи тост.

– За сестренку! – закричал Уэйд и залпом осушил рюмку. Поперхнувшись, он закашлялся и вновь стал икать, а Ретт с Мамми, смеясь, принялись похлопывать его по спине.

Своим поведением после рождения дочери Ретт поверг всех в изумление, развеяв многие укоренившиеся о нем представления, от которых ни город, ни Скарлетт никак не хотели отказываться. Кто мог бы представить, что он, как никто другой, будет так бесстыдно, так открыто гордиться своим отцовством? Особенно в свете тех обстоятельств, что его первенцем оказалась девочка, а не мальчик.

Шло время, а новизна отцовства не стиралась, вызывая тайную зависть у женщин, мужья которых воспринимали появление потомства делом само собой разумеющимся и вспоминали о детях только тогда, когда их нужно было крестить. Ретт оказался не таков. Он останавливал людей на улице и принимался пересказывать им в подробностях, как удивительно быстро растет его девочка, не прибегая даже к ханжескому, но вежливому вступлению вроде «Я понимаю, что все родители считают своего ребенка самым умным и красивым, но…». В его глазах дочь была самая замечательная, и другие дети в подметки ей не годятся, а что там думают люди, ему начхать. Когда новая нянька дала девочке пососать кусочек жирной свинины, от которого у той разболелся животик, реакция Ретта вызывала у видавших виды отцов и матерей гомерический хохот. Он тут же вызвал доктора Мида и еще двух других докторов, и его едва удержали, когда он хотел отхлестать кнутом несчастную няньку. Ее, конечно, немедленно выгнали, а за ней многих других нянек, – ни одна, как правило, больше недели не задерживалась, ни одна из них не удовлетворяла высоким требованиям, установленным новоиспеченным отцом.

Мамми также с неудовольствием следила за появлением и изгнанием нянь, ревнуя к появлению в доме любой негритянки и не понимая, почему она не может, помимо Уэйда и Эллы, ухаживать и за малышкой. Но годы брали свое, и Мамми, с ее ревматизмом, уже не могла передвигаться резво, как прежде. А у Ретта не хватило мужества сказать, по какой причине он берет ей помощниц. Вместо этого он отделался фразой, будто человеку в его положении не подобает иметь одну няню – мол, важен престиж. Он наймет еще двух женщин, которые станут выполнять тяжелую работу, а она будет старшей над ними. Это Мамми вполне устраивало. Количество слуг не только укрепляло авторитет Ретта, но и ее собственное положение. Однако Мамми заявила, что не потерпит в детской никаких вольных негров со стороны. Таким образом, Ретту пришлось посылать в «Тару» за Присси. Ее недостатки были ему известны, но как-никак она всю жизнь прослужила в семье О’Хара. А дядя Питер предложил взять в дом свою внучатую племянницу Лу, которая прислуживала у одной из двоюродных сестер мисс Питти по фамилии Бэрр.

Лежа в постели и постепенно приходя в себя, Скарлетт отметила повышенное внимание мужа к ребенку. Ее несколько коробило и смущало, когда он с гордостью рассказывал гостям о дочке. Очень хорошо, если мужчина любит своего ребенка, но, по мнению Скарлетт, выказывать свою любовь – это не по-мужски. Ее следует выражать как-то беспечно и небрежно, как свойственно всем мужчинам.

– Ты выглядишь смешно, – однажды заметила она с раздражением, – и я тебя не понимаю.

– Не понимаешь? И не поймешь. Все очень просто. Дочь – первый человек, который целиком и полностью принадлежит мне.

– Она и моя тоже!

– Нет, у тебя уже есть двое. Она – моя.

– Вот те на! – удивилась Скарлетт. – Ребенка родила я, верно? Потом, милый, и я принадлежу тебе.

Ретт поверх маленькой черноволосой головки ребенка посмотрел на жену и странно улыбнулся:

– Ты так думаешь, дорогая?

Только появление Мелани позволило погасить очередную ссору, которые часто вспыхивали между супругами последнее время. Скарлетт проглотила обиду, следя за тем, как Мелани берет девочку на руки. Было решено назвать ее Южини Виктория, но в тот же вечер Мелани, сама того не желая, подсказала имя девочки, которое укоренилось за ней, точно так, как Питтипэт стерло из памяти людей настоящее имя – Сара Джейн.

Ретт, склонившись над дочкой, произнес:

– Глаза у нее будут цвета зеленого гороха.

– Ну что вы! – возмутилась Мелани, забыв о том, что у Скарлетт они почти такого же оттенка. – Они будут голубыми, как у мистера О’Хара, такие же голубые, как… как наш красивый голубой флаг «Бонни блю».

– Бонни Блю Батлер, – засмеялся Ретт, забирая у нее ребенка и вглядываясь в маленькие глазки. Вот так появилась девочка с прекрасным именем, и спустя много лет даже родители не могли вспомнить, как нарекли ее в честь двух королев.

Глава 51

Вскоре Скарлетт почувствовала, что в состоянии ходить, и велела Лу зашнуровать свой корсет. Взяв мерную ленту, она измерила талию и громко застонала – двадцать дюймов! Вот что делают дети с твоей фигурой! Теперь она такая же толстая, как тетя Питти и Мамми.

– Тяни сильнее, Лу. Надо ужаться хотя бы до восемнадцати с половиной, а то я не влезу ни в одно платье.

– Шнурки могут лопнуть, – сказала Лу. – Ваша талия, мисс Скарлетт, увеличилась, и тут ничего не поделаешь.

«Надо что-то делать, – подумала Скарлетт, зло разрывая платье по швам, чтобы влезть в него. – Хватит с меня детей!»

Конечно, Бонни оказалась хорошенькой, что делает ей честь, да и Ретт от дочери без ума, но все равно – больше ни одного ребенка. Как быть с этим, она толком еще не знала, поскольку Реттом не повертишь, как Фрэнком. Ретт ее не боится. С ним могут возникнуть трудности. Сейчас он совсем потерял голову от Бонни, а на следующий год ему захочется сына, хотя он заявил, что если она родит ему мальчишку, то утопит его. Нет, не будет ни мальчишки, ни девчонки. Для любой женщины три ребенка более чем достаточно.

Когда Лу зашила разорванные швы, загладила их и помогла хозяйке влезть в платье, Скарлетт вызвала экипаж и отправилась на лесной склад. Настроение у нее заметно поднялось, и в предвкушении встречи с Эшли, с которым они собирались вдвоем просмотреть бухгалтерские отчеты, она даже забыла о своей талии. Если повезет, они могут остаться с глазу на глаз. Она видела Эшли задолго до появления на свет Бонни, но совсем не хотела предстать перед ним, находясь в положении. Как она соскучилась по ежедневным с ним разговорам, даже если вокруг вертелись люди. Находясь в бездействии, Скарлетт истосковалась по работе, и ей хотелось с головой окунуться в лесной бизнес. Конечно, теперь она могла бы не работать и с легким сердцем продать лесопилки, завещав вырученные за них деньги Уэйду и Элле. Но тогда она видела бы Эшли только в официальной обстановке на глазах у всех, а работая с ним бок о бок, она испытывала ни с чем не сравнимое удовольствие.

Подъезжая к лесопилке, она с удовлетворением отметила высокие штабеля распиленного и расколотого леса, многочисленных заказчиков, переговаривающихся с Хью Элсингом, и шесть повозок, запряженных мулами, на которые негры-извозчики грузили доски. «Шесть повозок, – с гордостью подумала Скарлетт. – И всего этого я достигла сама!»

Обрадованный Эшли встретил ее у двери конторки, протянул руку, помогая выйти из экипажа, и торжественно, как королеву, провел внутрь.

Радость встречи несколько померкла, когда Скарлетт склонилась над бухгалтерскими книгами, сравнивая цифры с теми, которые были у Джонни Галлегера. Лесопилка под управлением Эшли едва окупалась, а при Джонни она приносила очень приличный доход. Она ничего не сказала, но по выражению ее лица Эшли и сам все понял.

– Извини, Скарлетт. В свое оправдание я могу сказать лишь то, что мне лучше бы управлять вольными неграми, чем арестантами. Там мне было бы легче.

– Неграми! Они бы нас разорили. Арестанты обходятся почти даром. Джонни умел заставить их работать.

Эшли отвел глаза, и они больше уже не светились радостью встречи.

– Я не могу работать с арестантами, как Джонни Галлегер. Люди – не скотина.

– Чтоб мне провалиться! У Джонни это отлично получалось. Эшли, ты слишком мягкотелый. Надо уметь заставлять. Джонни мне сказал, что достаточно любому лодырю прикинуться больным, и ты освобождаешь его от работы. Боже мой, Эшли! Так не делают деньги. Всыпать пару горячих, и вскочит как миленький, если только у него не сломана нога.

– Скарлетт! Скарлетт! Прекрати! Я не могу слышать, как ты говоришь такие вещи! – воскликнул Эшли, оборачиваясь и с такой яростью глядя на нее, что Скарлетт смолкла на полуслове. – Как ты не понимаешь, что они тоже люди – больные, некормленные, несчастные. Нет, выше моих сил видеть, что он довел тебя до звероподобного состояния, тебя, которая всегда была такой милой…

– Кто довел меня?

– Я должен сказать, хотя и не имею права. Но все же скажу – твой Ретт Батлер. Все, к чему бы он ни прикоснулся, становится тлетворным. Он взял тебя в жены, когда ты была такой милой, щедрой и мягкой, пусть немного вспыльчивой, и превратил тебя в то, что ты есть сейчас, рядом с ним ты зачерствела душой, ожесточилась.

– О! – облегченно вздохнула Скарлетт, в которой чувство вины боролось с чувством радости: Эшли по-прежнему питает к ней глубокое чувство, если так переживает за нее. Слава богу, ее прижимистость он сваливает на Ретта. Разумеется, Ретт здесь ни при чем, и во всем виновата она одна, но одним темным пятном на репутации Ретта Батлера больше, одним меньше, – какая разница.

– Будь это кто-нибудь другой, я бы не переживал, но Ретт Батлер! Я вижу, во что он превратил тебя. Ты не замечаешь, но он заставил тебя думать так, как думает сам. О да, я понимаю, что мне не следовало бы говорить всего этого. Он спас мне жизнь, и я благодарен ему за это, но лучше бы это был кто-то другой, только не он! Я не имею права разговаривать с тобой подобным…

– Ах, Эшли, ты имеешь на это право как никто другой!

– Мне невыносимо видеть, как ты, такая хрупкая и нежная, огрубела под его влиянием, знать, что твоя красота и твое очарование принесены в жертву тому, кто… При мысли, что он прикасается к тебе, я…

«Он хочет поцеловать меня! – с замиранием сердца подумала Скарлетт. – И в этом не будет моей вины!» Она подалась вперед, но Эшли резко отстранился, поняв, что сказал лишнее, сказал то, чего никогда не должен был говорить.

– Прошу покорно меня извинить, Скарлетт. Я… я хотел сказать, что твой муж не джентльмен, но мои собственные слова подтверждают, что как раз я не джентльмен. Никому не дано права критиковать мужа перед женой. Мне нет оправдания, если не считать… если не считать… – Эшли замолчал, и его лицо исказила гримаса. Скарлетт ждала, затаив дыхание. – Мне нет никакого оправдания, – наконец добавил он.

На обратном пути Скарлетт никак не могла успокоиться. Нет никакого оправдания, если не считать… если не считать, что он любит ее! При мысли, что она спит в объятиях Ретта, он выказал ярость, о которой она даже не подозревала. Это и понятно. Если бы она не знала, что его отношения с Мелани по уважительным причинам больше похожи на отношения брата и сестры, ее личная жизнь превратилась бы в пытку. Значит, в объятиях Ретта она очерствела душой! Ну что ж, если Эшли так считает, вполне можно обойтись и без объятий мужа. Как было бы романтично и прекрасно, если бы они с Эшли хранили физическую верность друг другу, состоя в браке с другими. Эта идея завладела воображением Скарлетт и очень ей понравилась. К тому же в ней виделась и практическая польза – с детьми будет покончено раз и навсегда.

Но когда Скарлетт подъехала к своему дому и вышла из кареты, ее экзальтация, вызванная словами Эшли, поумерилась при мысли о том, как же завести с Реттом разговор о раздельных спальнях и о том, что из этого вытекает. Проблема, что и говорить, нешуточная. И как она потом скажет Эшли, что отвергла Ретта на основании его, Эшли, пожеланий? Что толку от жертвы, если никто не узнает о ней? Господи, какая это обуза скромность и деликатность! Вот если бы с Эшли можно было так же откровенно говорить, как с Реттом! Впрочем, ничего страшного. Как-нибудь она выложит всю правду Эшли.

Скарлетт поднялась по лестнице и, открыв дверь в детскую, увидела Ретта, который сидел у кроватки Эллы, держа ее на коленях, а Уэйд демонстрировал ему содержимое своих карманов. Какое счастье, что Ретт любит детей и готов часами возиться с ними! Многие отчимы не терпят детей от прежних браков.

– Я хочу поговорить с тобой, – сказала она, проходя в общую спальную. Лучше решить все сразу, пока она полна решимости и пока любовь Эшли придает ей силы. – Ретт, – заявила она, когда он закрыл за собой дверь их спальни, – я решила больше не иметь детей.

Если муж и был напуган ее неожиданным заявлением, то не подал виду. Он не спеша подошел к креслу, сел и, откинувшись, сказал:

– Птичка моя, как я уже говорил тебе до рождения Бонни, мне все равно, сколько у тебя будет детей: двое или двадцать. – Он с дьявольской хитростью уходил от вопроса, как будто совершенно непричастен к их появлению.

– Мне кажется, троих вполне достаточно. Я не собираюсь каждый год приносить по ребенку.

– Цифра три тоже звучит неплохо.

– Тебе прекрасно известно, – начала она, покраснев от смущения. – Ты знаешь, что я имею в виду.

– Знаю. А ты понимаешь, что я могу подать на развод в случае твоего отказа выполнять супружеские обязанности?

– Какой ты мерзкий, если так считаешь, – возмутилась Скарлетт, раздраженная тем, что задуманный ею план срывается. – Будь в тебе хоть капля благородства, ты вел бы себя по-другому. Посмотри на Эшли Уилкса. Мелани больше не может иметь детей, и он…

– Честь и хвала джентльмену Эшли, – усмехнулся Ретт, и его глаза как-то странно заблестели. – Но, пожалуйста, продолжайте ваше выступление.

Скарлетт растерянно молчала, больше ей нечего было сказать. Только сейчас она поняла, насколько беспочвенна ее надежда мирно урегулировать очень важный для нее вопрос, особенно с таким эгоистом и свиньей, как Ретт.

– Сегодня ты ездила на свой склад, верно?

– А при чем здесь склад?

– Скарлетт, ты любишь собак, не так ли? Скажи, ты предпочитаешь собаку на сене или в конуре?

Охваченная возмущением и разочарованием, Скарлетт не уловила смысла слов Ретта.

Он легко встал и, подойдя к жене, резко поднял за подбородок ее голову.

– Когда ты только повзрослеешь! Три раза ты выходила замуж, но так и не научилась разбираться в характерах мужчин. Все они представляются тебе старухами, давно пережившими пору расцвета.

Ретт игриво ущипнул ее за щеку и убрал руку. Подняв черную бровь, он долго и холодно смотрел на нее, потом сказал:

– Скарлетт, пойми одно: пока ты и твоя кровать оставались бы для меня притягательными, никакие замки и никакие мольбы меня бы не остановили. К тому же я не стыжусь того, что делал. Мы с тобой заключили сделку, я держу свое слово, а ты свое хочешь нарушить. Ну что же, храни свое ложе в непорочной чистоте, моя дорогая.

– Ты хочешь сказать… – опешила Скарлетт, – что тебе все равно?..

– Признайся, что ты устала от меня. Но мужчины устают быстрее, чем женщины. Храни непорочность, Скарлетт. Эта неприятность – сущий пустяк, я переживу ее. – Ретт пожал плечами и ухмыльнулся: – К счастью, в мире полно кроватей, и по большей части они заняты женщинами.

– Ты даешь понять, что…

– О святая простота! Ну конечно. Просто удивительно, как долго я нигде не скитался. К твоему сведению, я никогда не считал супружескую верность добродетелью.

– Каждую ночь я буду запирать свою дверь!

– Не утруждайся. Если я захочу тебя, ни один замок мне не помеха.

Ретт повернулся, давая понять, что разговор окончен, и покинул комнату. Скарлетт услышала, как он вошел в детскую, где был встречен радостным визгом детей, и быстро опустилась в кресло. Она добилась своего. Все вышло так, как она хотела и как хотел Эшли. Но ощущение удовлетворения почему-то не приходило. Тщеславие Скарлетт было уязвлено, и ее ужаснула мысль, что Ретт воспринял все слишком легко, что он больше ее не хочет и низвел до уровня других женщин в других постелях.

Ей хотелось придумать деликатный способ дать знать Эшли, что они с Реттом больше не муж и жена. Но вместе с тем Скарлетт понимала, что никогда не решится на этот шаг. Все каким-то ужасным образом перепуталось, и она едва ли не сожалела о том, что завела с Реттом этот разговор. Теперь он уже не будет вести с ней долгие беседы в кровати, попыхивая сигарой в темноте, и она больше не ощутит его сильные руки, просыпаясь от кошмаров, в которых она пробиралась сквозь холодный туман, спасаясь от янки.

Скарлетт опустила голову на подлокотник кресла и зарыдала.

Глава 52

В дождливый полдень, когда только что был отмечен первый день рождения Бонни, Уэйд слонялся без дела по гостиной, изредка подходя к окну и прижимаясь носом к залитому водой стеклу. Мальчик для своих восьми лет был даже щуплый, худой и спокойный почти до пугливости, никогда не заговаривал первым. Он скучал, а поиграть с ним было некому. Элла в углу возилась со своими куклами, Скарлетт сидела за секретером и, бормоча себе под нос, складывала длинные колонки цифр, а Ретт, растянувшись на полу, покачивал часами на цепочке перед носом Бонни, которая пыталась поймать их крохотными ручками.

Уэйд взял несколько книг и, тяжело вздохнув, бросил их на пол. Скарлетт повернулась к нему и сердито сказала:

– Господи, Уэйд! Сходи на улицу и поиграй.

– Не могу. Там дождь.

– Правда? Я что-то не заметила. Ну тогда займись чем-нибудь. Твоя суета раздражает меня. Пойди и скажи Порку, чтобы заложил экипаж и отвез тебя к Бо поиграть.

– Его нет дома, – снова вздохнул Уэйд. – Он на дне рождения Рауля Пикара.

Рауль, первенец Мейбл и Рене Пикара, был сущим чертенком и, по мнению Скарлетт, больше походил на обезьянку, чем на ребенка.

– Тогда отправляйся к кому хочешь. Беги и скажи Порку…

– Да никто не сидит дома, – заметил Уэйд. – Все на дне рождения.

Невысказанное «все, кроме меня» повисло в воздухе, но Скарлетт, погруженная в подсчеты, не обратила на это внимания.

Ретт приподнялся на полу и спросил:

– Сынок, а почему ты не на дне рождения?

Уэйд медленно подошел к нему и с удрученным видом, переминаясь с ноги на ногу, ответил:

– Меня не пригласили, сэр.

Ретт выпустил из рук часы, которые Бонни тут же схватила, и поднялся:

– Скарлетт, оставь эти чертовы цифры в покое. Почему Уэйд не приглашен на день рождения?

– Имей совесть, Ретт! Не отвлекай меня сейчас. Эшли перепутал все счета. Говоришь, день рождения? Я полагаю, нет ничего странного в том, что Уэйда не пригласили, а если бы и пригласили, я не пустила бы его. Не забывай, что Рауль – внук миссис Мерривезер, а миссис Мерривезер скорее допустит в свой дом вольного негра, чем любого из нас.

Ретт, задумчиво наблюдавший за мальчиком, заметил, как Уэйд вздрогнул.

– Послушай, сынок, – спросил он, – а ты хотел бы попасть на этот день рождения?

– Нет, сэр, – храбро ответил Уэйд, отведя взгляд.

– Хм… Скажи-ка мне, Уэйд, ты был в гостях у маленького Джо Уайтинга и Фрэнка Боннела… или у кого-нибудь из твоих друзей?

– Нет, сэр. Меня редко приглашают.

– Не лги, Уэйд! – воскликнула, обернувшись Скарлетт. – На прошлой неделе ты три раза был на детском празднике – у Бартов, Гелертов и Хадсонов.

– Отборная партия мулов в лошадиной упряжи, – подчеркнуто медленно произнес Ретт. – Тебе там понравилось? Говори, не бойся.

– Нет, сэр.

– Почему же?

– Я… я не знаю, сэр. Мамми… она говорит, что это все белая шваль.

– Я с нее шкуру спущу! – вскочила с места Скарлетт. – А ты, Уэйд, не смеешь так отзываться о друзьях мамы.

– Мальчик говорит правду, и Мамми тоже, – заметил Ретт. – Просто ты не хочешь замечать того, что тебе не по нутру. Не огорчайся, сынок. Больше ты можешь не ходить туда, куда тебе не хочется. Держи, – он вынул из кармана банкнот, – и передай Порку, чтобы запрягал экипаж и отвез тебя в город. Купи себе конфет сколько хочется и ешь, пока не заболит живот.

Обрадованный Уэйд сунул деньги в карман и с тревогой взглянул на мать – что она скажет? Но Скарлетт, сдвинув брови, следила за Реттом, который поднял Бонни с пола, взял на руки, и малышка уткнулась личиком ему в щеку. На лице Ретта она ничего не прочла и только заметила в глазах что-то похожее на страх, страх и недовольство собой.

Уэйд, осмелевший от щедрости отчима, осторожно к нему приблизился:

– Дядя Ретт, можно вас спросить?

– Конечно. – Прижимая к себе головку дочери, Ретт напряженно, с отсутствующим взглядом, думал о чем-то своем. – Что ты хочешь знать, Уэйд?

– Дядя Ретт, а вы… вы были на войне?

Ретт настороженно взглянул на мальчика и ровным голосом спросил:

– Сынок, а почему ты спрашиваешь?

– Ну… Джо Уайтинг сказал, что вы там не были, и еще так сказал Фрэнки Боннел.

– И что же ты ответил?

– Я… – протянул Уэйн, – я сказал им, что не знаю. И взволнованно добавил: – Мне все равно, были вы там или нет, но их я побил. Так вы были на войне, дядя Ретт?

– Да, – резко ответил Ретт. – Я был на войне. Я восемь месяцев прослужил в армии. С армией я прошел от Лавджоя до Франклина, что в штате Теннеси. И я был с Джонстоном, когда он сдался.

Уэйд радостно запрыгал на месте от гордости, а Скарлетт, смеясь, заметила:

– Кажется, ты стыдился своего послужного списка. Разве не ты просил меня поменьше говорить о войне?

– Прекрати! – перебил ее Ретт. – Итак, ты доволен, Уэйд?

– О да, сэр! Я так и знал, что вы были на войне. Я знал, что вы не испугались, как все говорят. Но только… почему вы не были вместе с отцами других мальчиков?

– Потому что отцы других мальчиков оказались настолько глупы, что их направили в пехоту. Я же учился в военной академии Уэст-Поинта, поэтому воевал в артиллерии. В кадровых частях, Уэйд, а не в ополчении. В артиллерии, знаешь ли, Уэйд, нужно шевелить мозгами.

– Еще бы! – просиял Уэйд. – А вы были ранены, дядя Ретт?

Ретт помедлил, не зная, что ответить.

– Расскажи ему о своей дизентерии, – не удержалась, чтобы не вставить шпильку, Скарлетт.

Ретт осторожно опустил малышку на пол и вытащил нижнюю рубашку и сорочку из брюк.

– Подойди, Уэйд, я покажу тебе, куда меня ранило.

Мальчик, как завороженный, приблизился и уставился на то место, куда был направлен палец Ретта. Длинный шрам пересекал его загорелое тело от плеча до поджарого живота. Это был сувенир, оставленный ножом в пьяной драке на золотых приисках Калифорнии, но Уэйд, разумеется, ничего об этом не знал. Едва дыша от волнения, он прошептал:

– Я думаю, вы, дядя Ретт, такой же смелый, как мой папа.

– Почти, но не совсем, – сказал Ретт, заправляя сорочку в брюки. – А теперь иди и потрать свой доллар и, если кто-то скажет, что я не был в армии, надавай ему тумаков.

Обрадованный Уэйд вприпрыжку убежал, окликая Порка, а Ретт снова взял дочку на руки.

– И к чему вся эта ложь, мой храбрый рыцарь? – спросила Скарлетт.

– Мальчик должен гордиться своим отцом… или отчимом. И не должен робеть перед сверстниками-волчатами. У детей свои жестокие законы.

– Какая ерунда!

– Я никогда не задумывался, как много это может значить для Уэйда, – медленно проговорил Ретт. – Мне в голову не приходило, что он страдает из-за этого. Уж Бонни точно не будет переживать.

– То есть?

– Ты думаешь, я допущу, чтобы она краснела за отца? Чтобы в десять лет ее не приглашали в гости? Ты думаешь, я допущу, чтобы она, без вины виноватая, терпела, как Уэйд, унижения за ошибки отца и матери?

– Всего-то детские забавы!

– Детские забавы переходят в балы для молодых девушек. Ты думаешь, я позволю родной дочери расти вдали от всех приличных людей Атланты? Я не собираюсь посылать Бонни учиться на Север только потому, что ее не примут здесь или в Чарлстоне, Саванне и Новом Орлеане. И я не собираюсь выдавать ее замуж за какого-нибудь янки или иностранца, из-за того что ни одна южная семья не примет ее по той простой причине, что ее мать оказалась дурой, а отец – подлецом.

Уэйд, который неслышно появился в дверях и с интересом слушал малопонятный ему разговор, сказал:

– Бонни может выйти за Бо, дядя Ретт.

Как только Ретт повернулся к маленькому мальчику, гнев его моментально испарился, и он посерьезнел, как это обычно бывало, когда он разговаривал с детьми.

– Верно, Уэйд. Бонни может выйти замуж за Бо Уилкса, а на ком ты женишься?

– О, я ни на ком не женюсь, – заверил мальчуган, довольный тем, что на равных разговаривает с еще одним взрослым. Ретт да еще тетя Мелани никогда не бранили его и всегда вставали на его сторону. – Я поеду учиться на адвоката в Гарвард, как мой отец, а потом стану таким же, как он, смелым солдатом.

– Лучше бы Мелли попридержала язык! – повысила голос Скарлетт. – Уэйд, ты не поедешь в Гарвард. Это школа янки, и я не отдам тебя в школу янки. Ты будешь учиться в нашем университете и после его окончания станешь помогать мне в магазине. А что до храбрости твоего отца…

– Замолчи! – сухо заметил Ретт. От его взгляда не ускользнуло, как вспыхнули глаза Уэйда при упоминании отца, которого он никогда не видел. – Ты, Уэйд, вырастешь и станешь таким же сильным и храбрым, каким был твой отец. Следуй его примеру, потому что он был героем, и не позволяй никому говорить о нем плохо. Он женился на твоей матери, верно? Одно это уже доказательство его героизма. Я позабочусь о том, чтобы ты попал в Гарвард и выучился на адвоката. Ну, все, беги и скажи Порку, чтобы покатал тебя по городу.

– Я буду очень тебе благодарна, если ты позволишь мне самой воспитывать моих детей! – вспылила Скарлетт, когда Уэйд выбежал из комнаты.

– Из тебя чертовски плохой воспитатель. Ты испортила жизнь Элле и Уэйду, но поступить так же с Бонни у тебя не выйдет. Бонни будет маленькой принцессой, и всем в мире захочется увидать ее. Она сможет входить в любой дом, в какой только пожелает. Боже правый, неужели ты думаешь, я позволю ей, когда она вырастет, знаться с подонками, которые заполняют наш дом?

– Но тебя эти подонки вполне устраивают.

– Так же как и тебя, киска моя, но никак не Бонни. Неужели ты считаешь, что я позволю ей выйти замуж за одного из бродяг и дезертиров, с которыми ты проводишь время? Ирландцы, стремящиеся к наживе и ищущие любовных приключений, янки, белый сброд, выскочки из числа саквояжников… Моя Бонни, в которой смешалась кровь Батлеров и Робийяров…

– С кровью О’Хара…

– О’Хара, возможно, когда-то и были королями в Ирландии, но твой отец оказался лишь ловкачом, сумевшим многого добиться. Да и ты не лучше… Впрочем, как и я. Несся по жизни, точно за мной черти гнались, не задумываясь о том, что я делаю, потому что мне было на всех наплевать. На всех, но не на Бонни. Господи, каким я был дураком! Бонни не будет принята в Чарлстоне, что бы там ни говорила моя мать, твои тетя Юлалия или тетя Полин, это совершенно ясно, и если мы срочно что-нибудь не предпримем…

– О, Ретт, ты воспринимаешь все слишком серьезно. С нашими-то деньгами… Прости, мне даже смешно.

– К черту наши деньги! На все наши деньги не купишь то, что я хочу для нее. Я бы предпочел, чтобы Бонни ела черствый хлеб в жалком доме Пикаров или в ветхом сарае миссис Элсинг, чем блистала на костюмированном балу у республиканцев. Ты поступала очень глупо, Скарлетт. Тебе следовало бы подумать о месте родных детей в обществе еще несколько лет назад, но ты не сделала этого. Ты даже пальцем не шевельнула, чтобы сохранить свое былое там положение. Я сомневаюсь, чтобы ты смогла что-либо исправить. Ты одержима деньгами и слишком любишь подчинять себе людей.

– По-моему, это буря в стакане, – холодно заметила Скарлетт, перебирая бумаги и давая тем самым понять, что разговор окончен.

– Руку помощи нам может протянуть одна миссис Уилкс, но и ту ты постоянно оскорбляешь, чтобы отвадить ее от нас раз и навсегда. И не надо мне твердить о ее бедности и ветхой одежде. Она – душа всего, что происходит в Атланте, а это дороже любого богатства. Бог возблагодарит ее. И мне она поможет.

– Что ты задумал?

– Что? Я собираюсь сблизиться с каждой ведьмой «старой гвардии» в этом городе, в частности с миссис Мерривезер, миссис Элсинг, миссис Уайтинг и миссис Мид. Если для этого мне придется ползать на животе перед каждой стервой, которая ненавидит меня, я поползу. Я буду кроток как овечка в ответ на их холодность и примусь каяться в грехах молодости. Я озолочу их чертовы благотворительные организации и буду ходить в их чертовы церкви. На всех углах я примусь кричать о моих заслугах перед Конфедерацией и, если потребуется, вступлю в их чертов клан, хотя Всемилостивый Бог вряд ли возложит столь тяжелую ношу на мои плечи. И при каждом удобном случае я стану напоминать тем кретинам, которых спас от петли, что за ними числится должок. А вы, мадам, пожалуйста, прекратите подрывать мой авторитет, отбирая имущество у должников и продавая гнилой лес тем людям, которых я буду обхаживать, или как-либо еще их оскорбляя. И ноги генерала Баллока больше не будет в этом доме. Ты слышишь? И никого из банды элегантных воров, в которых ты души не чаешь. Если ты пригласишь их без моего ведома, в твоем доме вообще не будет гостей, я отправлюсь в бар Красотки Уотлинг и заявлю всем, что больше не могу находиться с ними под одной крышей.

Скарлетт, молча слушавшая пространную речь Ретта, не вытерпела и рассмеялась:

– Значит, корабельный шулер и спекулянт решил превратиться в добропорядочного гражданина! В таком случае первым шагом на пути к респектабельности была бы продажа дома Красотки Уотлинг.

Скарлетт сказала это наобум, не зная доподлинно, действительно ли это заведение принадлежит Ретту. Словно прочитав ее мысли, он расхохотался и сказал:

– Спасибо за предложение.

При всем желании Ретт не мог бы выбрать более неподходящее время для возвращения себе респектабельности. Ни раньше, ни впоследствии слова «республиканец» и «перевертыш» не вызывали столько ненависти, как в эти дни, когда коррупция в стане саквояжников достигла апогея. И после подписания капитуляция имя Ретта было неразрывно связано с янки, республиканцами и перевертышами.

В 1866 году жители Атланты в бессильной ярости считали, что не может быть ничего хуже жестокого военного правления, под игом которого они оказались, но теперь, когда у кормила власти встал Баллок, минувшее виделось им цветочками. Благодаря голосам негров республиканцы и их сторонники прочно окопались в коридорах власти и теперь могли делать с беспомощным и протестующим меньшинством все, что им заблагорассудится.

Неграм растолковывали, что в Библии упоминаются только две политические партии – мытари (они же республиканцы) и грешники. Никто из негров не хотел вступать с партию, целиком состоящую из грешников, поэтому они поспешили присоединиться к первым. Их новые хозяева устраивали одни выборы за другими, выдвигая на высокие посты белую бедноту, избирая на них даже негров. Эти негры заседали в законодательных органах, где большую часть рабочего времени уплетали арахис и привыкали ходить в ботинках. Мало кто из них умел читать и писать. Освобожденные от работы на хлопковых полях и в зарослях тростника, они тем не менее обладали правом устанавливать налоги и выпускать ценные государственные бумаги, не забывая при этом про огромные расходные счета для себя и своих друзей-республиканцев. Голосование, разумеется, проходило без сучка и задоринки. Штат стонал от налогов, которые налогоплательщики были вынуждены платить, понимая, что их деньги идут не на общественные нужды, а в карманы «избранников народа».

Здание законодательного собрания штата было взято в плотное кольцо толпой агентов, спекулянтов, проходимцев и всех тех, кто надеялся нагреть руки на безудержном растранжиривании бюджетных денег, и очень многим удалось разбогатеть до неприличия. Эти люди без труда получали деньги на строительство железных дорог, которые так и не были проложены; им выделялись средства для приобретения вагонов и паровозов, которые конечно же никогда не приобретались; они распоряжались денежными суммами для строительства общественных зданий, которые возводились исключительно в воображении проходимцев.

Ценные бумаги выпускались на многие и многие миллионы долларов. Как правило, они были незаконными и фальшивыми, но тем не менее выпускались. Казначей штата, честный человек, хотя и республиканец, воспротивился незаконному выпуску государственных обязательств и отказался их подписывать, но он и те, кто стоял на страже закона, ничего не могли поделать с лавиной злоупотреблений.

Железная дорога, некогда принадлежавшая штату, который по праву ею гордился, превратилась для него в тягостную обузу, обернувшуюся почти миллионным долгом. Это была уже не железная дорога, а громадная бездонная кормушка, в которой валялись и из которой пили свиньи. Многие из ее чиновников были назначены по политическим причинам независимо от того, разбирались они в управлении железными дорогами или нет. Этих назначенцев было в три раза больше, чем нужно; республиканцы бесплатно ездили по пропускам, наряду с толпами негров, колесившими по всему штату, многократно голосуя на одних и тех же выборах.

Работающая из рук вон плохо железная дорога приводила в бешенство налогоплательщиков, так как на доходы с нее намечалось открыть бесплатные школы. Доходов, разумеется, не было – росли одни лишь убытки. Не открывались и бесплатные школы. Немногие семьи могли позволить себе отдавать детей в частные школы, и вскоре выросло невежественное поколение, пустившее глубокие корни.

Наибольшее возмущение южан, однако, вызывало не воровство, неумелое руководство и разбазаривание денег, а то, в каком превратном свете выставлял их губернатор перед Севером. Когда жители Джорджии стали шумно протестовать против коррупции, губернатор поспешно отбыл на Север, и, выступая в конгрессе, заявил о неслыханных злодеяниях, творимых белыми против цветного населения, о том, что зреет новый бунт и что в штате необходимо ввести жесткое военное правление. В Джорджии никто не хотел неприятностей с неграми, всеми силами старались их избежать. Никому не нужна была новая война, никто не хотел и не требовал власти, поддерживаемой штыками. Вся Джорджия жаждала одного – чтобы ее оставили в покое и она могла бы встать на ноги. Но инициатива губернатора, окрещенная «поклепом», явила Северу мятежный штат, который нуждается в сильной руке, и эта рука не замедлила появиться.

Наступала золотая пора для кучки проходимцев, которые держали Джорджию за горло. При них воровство достигло невиданных размеров, и уже все вокруг открыто, с горечью и холодным цинизмом говорили о продажности высших эшелонов власти. Протесты и попытки сопротивления ни к чему не привели, ибо правительство Джорджии поддерживала армия Соединенных Штатов.

Атланта проклинала Баллока с его иудами и республиканцами, но она также проклинала и всякого, кто связался с ними. А Ретт был с ними связан. Он участвовал во всех их темных делах, в чем никто не сомневался. Но с некоторых пор он повернул против течения, с которым совсем недавно двигался легко и свободно, и вот, прилагая неимоверные усилия, развернулся на сто восемьдесят градусов.

Свою кампанию Ретт Батлер начал медленно, осторожно, не возбуждая подозрения Атланты, памятуя о библейском изречении, что барсу не дано переменить пятна свои. Он старательно избегал сомнительных друзей, и его больше не встречали среди офицеров янки, иуд и республиканцев. Он посещал собрания демократов и первый голосовал за их программу. Он бросил картежные игры, где ставки были весьма велики, и оставался относительно трезвым. Если он и направлялся в заведение Красотки Уотлинг, то возвращался от нее поздно ночью и тайком, как это делали большинство уважаемых горожан, и уже не оставлял днем свою лошадь у ее двери на виду у всех.

Прихожане епископальной церкви едва не попадали со скамей, когда он появился в конце службы, ступая на цыпочках и ведя Уэйда за руку. Прихожан не меньше удивило и появление маленького мальчика, исповедовавшего, как все полагали, католическую веру. По крайней мере, эту веру исповедовала Скарлетт. Точнее говоря, должна была исповедовать. Но она не была в церкви несколько лет, религия давно выветрилась из ее головы вместе с другими правилами хорошего тона, преподанными Эллен. У горожан сложилось мнение, что Скарлетт пренебрегает религиозным воспитанием сына, и Ретт возвысился в их глазах, когда решил исправить этот недостаток, хотя привел мальчика не в католическую церковь, а в епископальную.

Ретт умел казаться необыкновенно серьезным и обаятельным, когда не давал воли языку и сдерживал лукавый блеск глаз. Годы прошли с тех пор, когда он в последний раз нацеплял на себя личину серьезного и обаятельного человека; вот и теперь подоспело время, когда нужно было менять пестрый жилет на более скромный. С теми, кто считал себя обязанным ему жизнью, нетрудно было оказаться на дружеской ноге. Эти люди давно выразили бы Ретту признательность, не поведи он себя так, словно их чувства и в грош не ставит. И вот теперь наступил час, когда Хью Элсинг, Рене, братья Симонсы, Энди Боннел и другие обнаружили в его лице милого, неуверенного в себе человека, который смущал их словами благодарности.

– Об этом не стоит и говорить, – возражал он. – На моем месте вы бы поступили точно так же.

Ретт внес значительную сумму на ремонт епископальной церкви и сделал крупное, хотя и не настолько, чтобы оно было воспринято вызывающим, пожертвование Ассоциации по уходу за могилами павших героев. Он добился встречи с миссис Элсинг и уговорил ее тайно принять его скромный дар, прекрасно понимая, что та поставит всех в известность. Миссис Элсинг очень не хотелось брать эти деньги – деньги спекулянта, – но ассоциация крайне нуждалась в средствах.

– Уж от вас-то я никак не ожидала такого подарка, – едко заметила она.

И когда Ретт с выражением глубокой скорби на лице поведал ей, что им движет память о бывших соратниках по оружию, которые оказались смелее его, но несчастнее и теперь покоятся в братских могилах, аристократическая челюсть миссис Элсинг отвисла. Долли Мерривезер поведала ей, что узнала от Скарлетт о боевом прошлом капитана Батлера, но она конечно же не поверила ее словам. Да и никто не верил.

– Вы воевали? И в какой же роте какого полка?

Ретт назвал номера частей, в которых служил, и миссис Элсинг воскликнула:

– Ах, артиллерия! Все, кого я знала, служили в кавалерии или в пехоте. В таком случае это многое объясняет… – Она осеклась, опасаясь встретить вызывающий взгляд Ретта, но тот, опустив голову, поигрывал цепочкой для часов.

Пропустив мимо ушей ее намек, он заметил:

– Я тоже предпочел бы пехоту, но, когда выяснилось, что я учился в академии Уэст-Пойнт, – правда, не окончил ее, миссис Элсинг, из-за глупого ребяческого проступка, – меня направили в артиллерию, в регулярные войска, а не в милицию. В последнюю кампанию был большой спрос на специалистов. Вы и сами знаете, какие тяжелые мы понесли потери, особенно среди артиллеристов. В артиллерии мне было очень одиноко. Ни одной знакомой души. Я и предположить не мог, что за всю службу не встречу ни одного человека из Атланты.

– Ну что ж… – растерянно протянула миссис Элсинг. Если Ретт Батлер был на фронте, выходит, она не раз и не два понапрасну упрекала его в трусости, и, припоминая сейчас свои резкие слова, она не знала, куда девать глаза. – Ну что же… А почему же вы никогда не рассказывали, что воевали? Словно чего-то стыдились?

Ретт посмотрел на нее в упор, при этом лицо его оставалось непроницаемым, и убежденно ответил:

– Миссис Элсинг, поверьте, я горжусь, что служил на благо Конфедерации, и ничем уже не буду так гордиться. Но я полагал…

– Но почему же вы это скрывали?

– Мне стыдно было говорить об этом… из-за некоторых моих тогдашних поступков.

Миссис Элсинг не преминула во всех подробностях передать свой разговор с капитаном Батлером миссис Мерривезер.

– Ах, Долли, когда он признался, что ему стыдно, я увидела слезы в его глазах. Честное слово, слезы! Я и сама чуть не прослезилась.

– Вздор! – воскликнула миссис Мерривезер, не веря своим ушам. – Его слезам я верю не больше, чем его службе в армии. И выясню это очень быстро. Если он служил в артиллерийских частях, я узнаю правду: полковник Карлтон, который командовал ими, женат на дочери одной из сестер моего деда, и я напишу ему.

Отослав письмо полковнику Карлтону, она к своему ужасу получила ответ, в котором тот характеризовал Ретта исключительно с положительной стороны: прирожденный артиллерист, храбрый солдат, безропотно сносивший все тяготы службы джентльмен, скромнейший человек, который даже отказался от предложенного ему офицерского чина.

– Я потрясена! – неуверенно проговорила миссис Мерривезер, показывая письмо миссис Элсинг. – Вероятно, мы ошибались в отношении этого подлеца, и он действительно был солдатом. Пожалуй, нам следовало поверить Скарлетт и Мелани, когда они говорили, что он пошел воевать после падения города. Но все равно он негодяй, и я не люблю его!

– А мне кажется… – с сомнением произнесла миссис Элсинг, – мне кажется, что он не так уж и плох. Человек, который сражался за Конфедерацию, не может быть абсолютно плохим. Вот Скарлетт и в самом деле плохая. Знаете, Долли, я уверена, что он стыдится жены, но слишком порядочный человек, чтобы говорить об этом.

– Стыдится! Фу! Да они одного поля ягоды! Как такая странная мысль могла прийти вам в голову?

– Мысль вовсе не странная, – с негодованием возразила миссис Элсинг. – Вчера, в проливной дождь, он с тремя детьми, представьте себе, даже с малюткой, разъезжал вверх и вниз по Персиковой улице в своем экипаже, он подвез меня до дома, а когда я сказала: «Капитан Батлер, вы что, потеряли голову, катаете детей в такую сырую погоду? Почему не отвезете их домой?» – он смутился и ничего не ответил. Зато их няня все разъяснила: «В доме полным-полно белой дряни, и детям куда лучше мокнуть под дождем, чем сидеть там!»

– А он что?

– Капитан Батлер только покосился на няню и будто пропустил ее слова мимо ушей. Вы же знаете, вчера, после обеда, у Скарлетт собралось много этих вульгарных женщин поиграть в вист. Так вот, я уверена, что он не хотел, чтобы они целовали его девочку.

– Ничего не понимаю! – продолжала стоять на своем миссис Мерривезер, но через неделю и она капитулировала.

Вскоре у Ретта появился свой письменный стол в банке. Чем он занимался за этим столом, озадаченные служащие не знали, но владельцу слишком большого пакета акций никто не смеет выразить протест по поводу нежелательности его присутствия. Со временем клерки забыли о своем негативном к нему отношении, так как этот человек был воспитан, вел себя тихо и неплохо разбирался в банковском деле вообще и вкладах в частности. Во всяком случае, он весь день, не разгибая спины, сидел за столом, желая быть на равных условиях с респектабельными согражданами, которые работали в поте лица своего.

Миссис Мерривезер, желая расширить свою пекарню, попыталась получить в банке кредит на две тысячи долларов под залог дома. В займе ей было отказано на том основании, что дом ее уже перезаложен. Тучная пожилая дама, кипя от возмущения, собиралась покинуть банк, когда ее остановил Ретт и, узнав о ее затруднении, участливо произнес:

– Произошла какая-то ошибка, миссис Мерривезер. Какая-то досадная ошибка. Кому-кому, а уж вам не следует беспокоиться об обеспечении. Знаете что, я одолжу вам деньги под честное слово! Любой даме, которая собственными руками создала преуспевающее предприятие, можно доверять. Банк стремится ссужать деньги таким людям, как вы. Пожалуйста, присядьте здесь, на моем стуле, я пока займусь вашим делом.

Вернувшись через несколько минут, Батлер, мягко улыбаясь, сказал, что, как он и полагал, произошло недоразумение. Две тысячи долларов ждут ее, и она может их получить, когда пожелает. Что касается ипотеки, то не будет ли она так любезна поставить на документе свою подпись?

Миссис Мерривезер, раздосадованная и оскорбленная тем, что была вынуждена прибегнуть к услугам человека, которого терпеть не может, сквозь зубы поблагодарила Батлера.

Но Ретт сделал вид, что не заметил ее чувств, и, провожая мисс Мерривезер к выходу, спросил:

– Миссис Мерривезер, я всегда с уважением относился к вашему богатому жизненному опыту. Не могли бы вы ответить на один вопрос?

Перья на ее шляпе слегка качнулись, когда женщина кивнула.

– Как вы поступали, когда ваша Мейбл в детстве сосала большой палец?

– Что?!

– Моя Бонни сосет палец. Я никак не могу отучить ее от этой привычки.

– Отучить надо обязательно, – безапелляционно заявила миссис Мерривезер. – Иначе у нее будет некрасивый рот.

– Я понимаю, понимаю. Сейчас у нее очень красивый ротик. Не знаю, что и делать.

– Но Скарлетт должна это знать, – отрывисто ответила миссис Мерривезер. – У нее же есть старшие дети.

Ретт уставился на свои ботинки и вздохнул.

– Я попробовал мазать ее ноготки мылом, – сказал он, оставляя без внимания колкости в адрес жены.

– Мылом! Ну что вы! От него мало толку. Я мазала пальцы Мейбл хинином и скажу вам, капитан Батлер, она очень быстро отвыкла от этой привычки.

– Хинин! Вот о нем-то я и не подумал! Даже не знаю, как вас благодарить, миссис Мерривезер. У меня прямо гора свалилась с плеч.

Ретт мило и так благодарно улыбнулся, что миссис Мерривезер застыла в нерешительности. И, попрощавшись с ним, она уходила уже с улыбкой на лице. Ей не хотелось признаваться миссис Элсинг в своем заблуждении, но миссис Мерривезер всегда была честна и потому сказала, что в мужчине, который любит ребенка, конечно же есть что-то хорошее. Какая жалость, что Скарлетт слишком мало внимания уделяет такой красивой девочке, как Бонни! Как это трогательно, когда муж пытается в одиночку воспитать ребенка! Ретт прекрасно знал, каким наигранным пафосом будет отдавать устроенный им спектакль, но ему не было никакого дела до того, что тем самым он очерняет репутацию жены.

Как только девочка стала ходить, он стал часто брать ее с собой, отправляясь куда-нибудь в экипаже, или сажал впереди себя на лошадь. Возвращаясь под вечер из банка, он брал Бонни за руку и гулял с ней по Персиковой улице, приноравливаясь к ее коротким шажкам и терпеливо отвечая на бесконечные вопросы. Местные жители всегда выходили на передний двор и на крыльцо во время заката, и редко кто не заговаривал с красивой, доброй девочкой с копной черных кудрей и сверкающими голубыми глазами. Ретт никогда не вступал в их разговоры, стоял поодаль, гордый тем, что все любуются его дочерью.

У Атланты была хорошая память; город отличался подозрительностью и неохотно приветствовал изменения. Время выдалось тяжелое, и осуждали всех тех, кто хоть как-то был связан с Баллоком и его прихлебателями. Но Бонни, в которой чудесным образом сочетались очарование Скарлетт и лучшие качества Ретта, помогла отцу пробить брешь в стене холодного отчуждения горожан.

Бонни росла быстро и с каждым днем все больше и больше походила на своего деда, Джералда О’Хара. У нее были короткие крепкие ножки, широко поставленные глаза, в которых отражалось голубое небо Ирландии, и упрямый подбородок, верный признак своеволия. Ее отличала вспыльчивость Джералда, проявлявшаяся в истошных криках, которые тотчас стихали, едва ее желания исполнялись. А они всегда исполнялись с потрясающей быстротой, если рядом находился отец. Он портил дочь, несмотря на все усилия Мамми и Скарлетт, ведь девочка служила неиссякаемым источником его радости. И только одно огорчало Ретта: Бонни боялась темноты.

До двух лет она быстро засыпала в детской, которую делила с Уэйдом и Эллой. Потом, неизвестно по какой причине, стала всхлипывать всякий раз, когда Мамми покидала комнату с лампой в руках. Боязнь темноты переросла в настоящий страх, и часто глубокой ночью раздавался полный ужаса крик девочки, который пугал не только детей, но и взрослых обитателей дома. Вызванный доктор Мид констатировал, что девочке просто снятся дурные сны, с чем Ретт решительно не согласился. Все попытки разговорить Бонни заканчивались одним словом: «Темно».

Скарлетт ребенок раздражал, и она готова была отшлепать дочку. Она не хотела угождать Бонни, оставляя в комнате зажженную лампу, мешавшую засыпать Уэйду и Элле. Встревоженный Ретт пытался осторожно расспросить дочь, чего она так боится, а жене холодно заявил, что если кого и нужно отшлепать, так это нерадивую мать, что он сам с удовольствием сделает.

Наконец выход был найден, Бонни из детской перевели в комнату, которую занимал отец. Ее кроватку поставили рядом с большой кроватью Ретта, и теперь лампа под абажуром, стоящая на столе, горела всю ночь. Проведав об этом, Атланта загудела. Многим показалось странным, что маленькая девочка, которой исполнилось всего два годика, спит в комнате отца. Возникшие пересуды были вдвойне обидны Скарлетт. Во-первых, они неоспоримо доказывали, что супруги спят в разных комнатах, что само по себе всех шокировало, а во-вторых, издавна считалось, что если ребенок боится спать один, то его место должно быть рядом с матерью. Не могла же Скарлетт объяснять всем и каждому, что не уснет в освещенной комнате, да Ретт и не позволит ребенку спать с ней.

– Ты не проснешься, пока Бонни не закричит, а проснувшись, дашь ей подзатыльник, – констатировал он.

Скарлетт раздражало, что муж придает слишком большое значение ночным кошмарам дочки, но она считала, что в конце концов все образуется и она переведет Бонни обратно в детскую. Все дети боятся темноты, и единственное средство справиться с этим – твердость. А Ретт просто проявляет упрямство, выставляя ее плохой матерью за то, что она выгнала его из своей спальни.

Он ни разу не переступил порог ее комнаты, ни разу не дернул ручку двери с того самого дня, когда она заявила, что больше не хочет иметь детей. Пока страхи Бонни не заставили Ретта сидеть дома, она почти не видела мужа за обеденным столом. Порой он где-то пропадал всю ночь, и Скарлетт, лежа с открытыми глазами за запертой на замок дверью, прислушивалась на рассвете к бою часов, размышляя над тем, где это его носит. Невольно на ум приходило брошенное им: «Есть другие кровати, моя дорогая!» Эта мысль заставляла Скарлетт корчиться от досады, но она ничего не могла поделать. Любые ее слова могли обернуться неприглядной семейной сценой, и тогда Ретт непременно припомнил бы ей и закрытую дверь, и Эшли, который мог иметь к этому прямое отношение. Ну конечно же глупое поведение мужа, связанное с тем, что Бонни не может спать в темной комнате, есть не что иное, как гадкий способ расквитаться с ней.

Она не отдавала себе отчета в том, что Ретт превыше всего заботился о здоровье девочки, ради которой он готов был пожертвовать всем, пока не наступила ужасная ночь, о которой в доме еще долго вспоминали с содроганием.

В тот день Ретт встретил знакомого контрабандиста. Мужчинам было что вспомнить. Где они говорили и пили, Скарлетт не знала, но подозревала, что встреча отмечалась у Красотки. Муж не пришел днем погулять с Бонни, не появился он и к ужину. Несмотря на бесконечные уговоры, Бонни в ожидании отца весь вечер просидела у окна, горя желанием показать ему свою коллекцию покалеченных жуков и тараканов, вконец раскапризничалась, и укладывать ее спать пришлось Лу.

То ли служанка забыла зажечь лампу, то ли та выгорела – точно никто не знал, но когда Ретт, наконец, в явном подпитии вернулся, дом был охвачен волнением, а крики Бонни слышны были даже на конюшне. Ночью девочка проснулась в темноте и стала звать отца, а его не оказалось. В детском воображении сразу возникли все ведомые ей одной страхи и ужасы. Ни увещевания, ни ярко вспыхнувшие лампы, принесенные Скарлетт и слугами, не могли успокоить ребенка, и Ретт, перепрыгивающий через три ступеньки, походил на человека, который только что повстречался со смертью.

Схватив Бонни на руки и разобрав сквозь рыдания только одно слово «темно», он в бешенстве повернулся к Скарлетт и неграм:

– Кто погасил огонь? Кто оставил ее одну в темноте? Присси, я шкуру с тебя спущу!

– Боже праведный, мистер Ретт! Это не я! Это Лу!

– Господи Иисусе! Мистер Ретт! Я…

– Молчать! Вы знаете мои распоряжения, да. Черт, я… Убирайся вон, чтоб я тебя больше не видел. Скарлетт, расплатись с ней и убедись, чтобы она убралась отсюда до того, как я спущусь вниз. А теперь все… уходите. Все!

Негритянки в панике разбежались, а следом за ними ушла и Лу, вытирая слезы передником. Но Скарлетт осталась. Ей было тяжело видеть, как ее ребенок мгновенно утих на руках мужа, тогда как у нее девочка истошно кричала. Ей было тяжело видеть, как крохотные ручонки обвили его шею, и слышать, как дочка срывающимся голосом рассказывает, что напугало ее, а она, родная мать, сколько ни старалась, ничего путного не смогла от нее добиться.

– Значит, оно сидело на твоей грудке, – тихо переспросил Ретт. – И оно было большое?

– О да, ужасно большое. И с когтями!

– Ох, да еще с когтями тоже. Ну ничего, ничего. Я буду сторожить тебя всю ночь и, если чудище опять появится, застрелю. – Голос Ретта звучал так тепло и умиротворяюще, что Бонни понемногу успокоилась. Рыдания стихли, и вскоре она уже спокойно рассказывала о посетившем ее монстре на языке, который был понятен одному только отцу.

Не в силах сдержать раздражение от того, что Ретт совершенно серьезно говорит о потусторонних вещах с малюткой, Скарлетт заметила:

– Ретт, не впадай в детство!

Он жестом велел ей замолчать, а когда Бонни заснула, положил ее в кроватку и накрыл простыней.

– Я удушу эту черномазую, – прошипел он. – Но ты тоже виновата. Почему не поднялась наверх и не проверила, горит ли свет?

– Не сходи с ума, Ретт, – также шепотом ответила Скарлетт. – Ты сам довел ее до этого. Все дети боятся темноты, но потом у них это проходит. Уэйд тоже боялся, но я не потакала его капризам. Пусть она покричит одну-две ночи.

– Пусть она покричит? – Скарлетт показалось, что сейчас он ее ударит. – Ты либо полная дура, либо самая жестокая из женщин, которых я когда-либо видел.

– Я не хочу, чтобы она выросла нервной и трусливой.

– Трусливой? Черт возьми! В ней нет ни капли трусости! Да у тебя напрочь отсутствует воображение, и тебе не дано понять страдания тех, кто им обладает, и особенно ребенок. Если нечто с когтями и рогами появляется и садится тебе на грудь, ты пошлешь его к черту, верно? И с большим удовольствием! Но позвольте напомнить вам, мадам, что я был свидетелем того, как вы, проснувшись, орали, словно ошпаренная кошка, из-за какого-то там тумана, в котором бежали во сне. К тому же это случилось не так уж давно!

Скарлетт растерялась, потому что не любила вспоминать тот дурной сон. Кроме того, смутившись, она припомнила, как Ретт, словно маленькую Бонни, утешал ее. Ей не оставалось ничего другого, как броситься в атаку с другого края:

– Ты просто ублажаешь ее и…

– И буду ублажать впредь. Со временем она забудет своего монстра.

– В таком случае, – не преминула заметить Скарлетт, – если ты собрался играть роль няньки, может быть, соблаговолишь приходить домой не среди ночи и трезвым?

– Домой я буду приходить пораньше, но пить стану столько, сколько захочу и когда захочу.

После этого разговора Ретт стал приезжать домой задолго до того времени, когда полагалось укладывать спать Бонни. Он садился рядом с дочерью, брал ее за руку и ждал, пока сон не сморит малышку. Только потом осторожно высвобождал руку и на цыпочках спускался вниз, оставляя на столе ярко горящую лампу, и не закрывал дверь, на случай если девочка проснется от испуга. Ретт поклялся, что больше никогда не допустит, чтобы она испытывала страх перед темнотой. Отныне все домочадцы старательно следили за тем, чтобы в его комнате горел свет; и Скарлетт, и Мамми, и Присси, и Порк время от времени, затаив дыхание, поднимались по лестнице проверить, не погасла ли лампа.

Ретт также бросил пить, но отнюдь не благодаря увещеваниям Скарлетт. Последние месяцы он сильно пил, хотя всегда умел контролировать себя, и однажды, набравшись виски, взял дочку на руки и спросил:

– Ты поцелуешь своего папочку?

Бонни наморщила вздернутый носик, попыталась было слезть с плеча отца и выпалила:

– Нет, противно.

– Что противно?

– Запах противный. Дядя Эшли не пахнет так противно.

– Будь я проклят! – печально заметил Ретт, опуская девочку на пол. – Вот уж никак не ожидал увидеть в тебе поборника трезвого образа жизни!

Однако с этого дня он позволял себе только бокал вина после ужина. Бонни, которой всегда разрешалось допить последние капли, вкус вина вовсе не считала противным. С отказом от обильных возлияний у Ретта постепенно исчезла одутловатость щек, и круги под глазами выделялись уже не так резко. Поскольку Бонни нравилось ездить верхом, сидя на седле впереди отца, Ретт много времени проводил на открытом воздухе, и его смуглое лицо потемнело еще больше. Теперь он производил впечатление совершенно здорового человека, часто смеялся и вновь был похож на того молодого и лихого искателя приключений, который в первые годы войны взволновал всю Атланту.

Люди, которые прежде его не любили, теперь улыбались, завидев в седле с маленькой дочкой. Женщины, ранее считавшие, что рядом с таким мужчиной ни одна из них не может чувствовать себя спокойно, стали останавливаться на улице и заговаривать с ним, выражая свое восхищение Бонни. Даже самые строгие дамы в возрасте признавали, что мужчина, с которым можно обсудить болезни и проблемы воспитания детей, не совсем безнадежен.

Глава 53

На день рождения Эшли Мелани решила преподнести мужу сюрприз. О сюрпризе все знали заранее, исключая, разумеется, самого виновника торжества. Знали даже Уэйд и маленький Бо и поклялись молчать, гордые тем, что взрослые оказали им столь высокое доверие. На торжество были приглашены все милые и добропорядочные граждане Атланты. Генерал Гордон и его семья с благодарностью приняли приглашение, Александр Стивенс тоже обещал прийти, если позволит здоровье, ожидалось даже прибытие Боба Тумбса, буревестника Конфедерации.

С утра Скарлетт вместе с Мелани, Индией и тетей Полли носились по невзрачному дому, не переставая давать указания неграм, которые вешали новые занавески, чистили столовое серебро, натирали полы и готовили угощения. Такой возбужденной и радостной Скарлетт давно не видела Мелани.

– Понимаешь, дорогая, – сказала ей Мелани, – Эшли, если ты помнишь, не отмечал свой день рождения с того дня, когда мы все собрались в «Двенадцати дубах». В тот день как раз мистер Линкольн обратился с воззванием о наборе волонтеров в армию. И с тех пор мы ни разу не отмечали день его рождения. А он так много работает и вечно устает. Я уверена, что вечером он явится, забыв о том, какой сегодня день. И даже не удивится, когда после ужина станут съезжаться гости.

– А как же вы собираетесь вешать на лужайке фонарики? – проворчал Арчи. – Мистер Уилкс уж точно их заметит, возвратясь с работы.

Арчи все утро с интересом наблюдал за суетой и приготовлениями, не желая никому признаваться в этом. Он еще ни разу не видел, как городские отмечают дни рождения, и необычайное оживление было ему в диковинку. Арчи отпускал критические замечания по поводу того, что женщины из-за какой-то вечеринки носятся как на пожаре, но убираться со двора не желал ни в какую. Фонарики из цветной бумаги, которые для этого случая сделали и раскрасили миссис Элсинг и Фанни, особенно заинтересовали Арчи, никогда не видевшего «таких чудных штук». Они были спрятаны в его подвале, и он поминутно спускался туда, чтобы лишний раз их рассмотреть.

– И впрямь! Я не подумала об этом! – воскликнула Мелани. – Арчи, какой ты молодец, что подсказал. Господи, господи! Что же делать? Их надо развесить на кустах и на деревьях и вставить в них маленькие свечки, а зажечь потом, когда начнут собираться гости. Скарлетт, ты не могла бы попросить Порка, чтобы он зажег их, как только мы сядем за стол?

– Миссис Уилкс, мозгов у вас больше, чем у иных женщин, вот только любите вы суетиться из-за ерунды, – продолжал ворчать Арчи. – Что до этого черного дурака, Порка, то к этим штуковинам его нельзя подпускать и близко. Того и гляди устроит пожар. Они красивые, ничего не скажешь. Я сам развешу их для вас, пока вы с мистером Уилксом будете кушать.

– О Арчи, как это мило с твоей стороны! – Мелани подняла на него по-детски простодушный взгляд, полный благодарности и доверия. – Даже не знаю, что бы я без тебя делала! Ты считаешь, что лучше сейчас вставить свечи, тогда одним делом будет меньше?

– Пожалуй, – не очень вежливо ответил Арчи и заковылял в сторону лестницы, ведущей в подвал.

– А я все не знала, как подъехать к нему, – хитро улыбнулась Мелани, когда старик, тряся бакенбардами, спустился к себе. – Я давно хотела предложить, чтобы Арчи развесил фонарики, только все не решалась. Попросишь прямо – он ни за что не согласится. Теперь хотя бы на время скроется. Негры так его боятся, что ничего не могут делать, когда он поблизости, стоит у них над душой.

– Мелли, я бы не потерпела этого головореза в своем доме, – сердито заметила Скарлетт. Она ненавидела Арчи так же сильно, как он ненавидел ее, и они почти не разговаривали. Дом Мелани был единственным, который он не покидал при ее появлении. И даже в доме Мелани он смотрел на нее с недоверием и холодным презрением. – Он принесет тебе несчастья, попомни мои слова.

– Да он совершенно безвредный, если ему польстить и делать вид, что без него не обойтись, – возразила Мелани. – И потом Арчи так привязан к Эшли и Бо, что я всегда спокойна, когда он поблизости.

– Ты, Мелли, хочешь сказать, что он очень привязан к тебе, – вступила в разговор Индия, и на ее холодном лице мелькнула слабая улыбка, когда она взглянула на невестку. – Мне кажется, ты первая женщина, к которой старый грубиян питает симпатию, после… после своей жены. Мне даже кажется, он ждет не дождется, чтобы кто-то оскорбил тебя, и тогда он убьет обидчика, чтобы доказать, как сильно уважает тебя.

– О боже! Ну ты, Индия, придумала! – покраснела Мелани. – Он принимает меня за простушку, сама знаешь.

– А по-моему, что там думает эта старая деревенщина, не имеет никакого значения, – резко произнесла Скарлетт, которая никак не могла простить Арчи его высказывания насчет заключенных. – Ну, я побежала. Дома еще нужно заняться ужином, потом поехать в магазин, расплатиться с клерками, побывать на лесном складе и там расплатиться с возницами, а также с Хью Элсингом.

– О, ты будешь на складе? – спросила Мелани. – Эшли собирался в конце дня встретиться там с Хью. Ты сумеешь задержать его часов до пяти? Если он явится домой раньше, то увидит, как мы готовим пирог или еще что-нибудь праздничное, и тогда уже сюрприз не получится.

Скарлетт едва удержалась, чтобы не улыбнуться и, воспрянув духом, пообещала:

– Да, конечно, я задержу его, обязательно задержу!

Заметив, как Индия сверлит ее глазами с короткими ресницами, Скарлетт подумала: «Она всегда так странно смотрит на меня, когда я произношу его имя».

– Нет, лучше задержи его там подольше, – попросила Мелани. – А Индия тогда заедет и заберет его… Скарлетт, приходи вечером пораньше. Ты ничего не должна пропустить из нашего семейного торжества.

По дороге домой Скарлетт мрачно рассуждала: «Мелани хочет, чтобы я ничего не пропустила из их семейного торжества? Хм! Тогда почему она не пригласила меня принимать гостей вместе с ней, Индией и тетей Полли?»

Вообще-то Скарлетт не слишком беспокоило, будет ли она присутствовать на скромных вечеринках Мелли или нет. Но такую большую компанию Мелани еще никогда не собирала, к тому же это был не просто прием, а день рождения Эшли, и Скарлетт очень хотелось стоять рядом с ним, встречая прибывающих гостей. Но она знала, почему не приглашена для встречи гостей. Даже если бы она и не знала, слова, брошенные Реттом, как всегда, били не в бровь, а в глаз.

«Пригласить перевертыша принимать гостей, когда там будут присутствовать все видные бывшие конфедераты и демократы? Твои представления, Скарлетт, очаровательны до глупости. Ты приглашена по той простой причине, что мисс Мелли связывают с тобой родственные чувства».

Отправляясь в магазин и на лесной склад, Скарлетт оделась с необыкновенной тщательностью. На ней было новое тускло-зеленое платье из тафты, которое отливало сиреневым при свете свечей, и новая светло-зеленая шляпа, украшенная темно-зелеными перьями. Какая жалость, что Ретт не позволил ей подстричь и завить волосы, – как бы выиграла от этого ее шляпа! Но он заявил, что обреет ее голову наголо, если она прикоснется к своим волосам. И судя по тому, как ее муж ведет себя в последнее время, он вполне на это способен.

День выдался прекрасный; солнечный, но не слишком жаркий, и от приятного теплого ветра, шелестящего в кронах деревьев на Персиковой улице, радостно плясали длинные перья на шляпе Скарлетт. И в такт им билось ее сердце. Оно всегда так билось, когда ей предстояло увидать Эшли. Может быть, она сумеет пораньше расплатиться с возницами и Хью, и те отправятся по домам, и они с Эшли останутся одни, в его тесной квадратной конторке, расположенной в центре склада. Теперь ей так редко удавалось видеть Эшли наедине. Невероятно! Мелани сама просила ее задержать мужа! Очень забавно!

Сердце Скарлетт билось в упоении, когда она подъехала к магазину, расплатилась с Уилли и всеми служащими, даже не поинтересовавшись у них, как прошел день. Была суббота, самый прибыльный для магазина день торговли, потому что в конце недели в город съезжались все фермеры, но Скарлетт не хотелось тратить время на расспросы.

По дороге на лесопилку она несколько раз останавливалась, чтобы перекинуться парой фраз с женами саквояжников, ехавшими в прекрасных экипажах – и все-таки не таких прекрасных, как ее, не без удовольствия отметила она, – и с мужчинами, которые, стоя в красной уличной пыли и сняв шляпы, делали ей комплименты. Что и говорить, день выдался изумительный; Скарлетт пребывала на седьмом небе от счастья; все обращали на нее внимание, и ее поездка больше походила на передвижение по улицам города венценосной особы. По причине своего триумфального проезда Скарлетт позже, чем предполагала, въехала на лесной склад и обнаружила Хью с группой возниц, сидящих на бревнах, поджидая ее.

– Эшли здесь? – на ходу спросила она.

– Да, он в конторе, – ответил Хью, и привычно хмурое выражение исчезло с его лица при виде искрящихся глаз хозяйки. – Он пытается… короче говоря, сидит за книгами.

– О, сегодня ему совсем не обязательно сидеть над ними, – понизила голос Скарлетт. – Мелли просила меня задержать его тут как можно дольше, чтобы подготовиться к приему гостей.

Хью, оказавшийся в числе приглашенных, понимающе улыбнулся. Большой любитель шумных веселых сборищ, глядя на довольную Скарлетт, он понял, что она тоже приглашена. Расплатившись с рабочими и Хью, Скарлетт резко повернулась и направилась к конторе, давая всем понять, что сопровождать ее необязательно. Эшли встретил ее у дверей. Он стоял в лучах послеполуденного солнца, и его светлые волосы казались совершенно белыми.

– И что это ты здесь делаешь в такое время? – спросил он с блуждающей на губах улыбкой. – Почему ты не у меня дома и не помогаешь Мелли готовить мне сюрприз?

– Что такое ты говоришь, Эшли Уилкс! – негодующе воскликнула она. – Ты ничего не должен знать. Мелли очень огорчится, она ведь так старается тебя удивить.

– Ничего страшного, я отлично умею притворяться, – смеясь одними глазами, ответил Эшли.

– И кто же это, интересно знать, проболтался?

– Многие из приглашенных мужчин. Первым оказался генерал Гордон. Он сказал, что по собственному опыту знает: если женщина решила устроить вечеринку с сюрпризом, то она непременно придется на тот вечер, когда мужчина соберется перечистить все свои ружья и пистолеты. Затем последовало предупреждение от дедушки Мерривезера. Он рассказал мне, что миссис Мерривезер тоже как-то собралась устроить для него сюрпризом вечер, но сюрприз-то оказался преподнесен ей, потому что дедушка, тайком лечивший себя от ревматизма бутылкой виски, так напился, что не смог встать с кровати. В общем, меня предупредили все мужчины, которые прошли через такие сюрпризы.

– Вот пустомели! – воскликнула Скарлетт, заставляя себя улыбнуться.

Когда Эшли вот так улыбался, она видела его прежнего, которого знала еще по «Двенадцати дубам». Но в эти дни улыбался он очень редко. Как все хорошо складывается: и дышится свободно, и ярко светит солнце, и лицо Эшли такое веселое, и говорить им легко. Сердце Скарлетт учащенно забилось, готовое выскочить из груди, и слезы навернулись на глаза. Она вдруг вновь почувствовала себя шестнадцатилетней девушкой, у которой душа поет от избытка чувств. Ее охватило безумное желание сдернуть с головы шляпу и подбросить ее вверх с криком «Ура!», но она тут же подумала, как удивится ее чудачеству Эшли, и неожиданно расхохоталась, да так, что слезы навернулись на глаза. Он тоже рассмеялся, запрокинув голову, считая, что ее веселость вызвана дружеским предательством мужчин, которые выдали секрет Мелли.

– Входи, Скарлетт. Я как раз занимался бухгалтерией.

Она прошла в небольшую комнату, залитую полуденным солнцем, и села на стул, стоящий у шведского бюро. Эшли вошел следом и устроился на краю грубо сколоченного стола, свесив длинные ноги.

– А давай, Эшли, сегодня не будем разбираться в цифрах! Оставим их на потом. Когда у меня на голове новая шляпа, мне уже не до цифр.

– Да, цифры пасуют перед красивыми шляпами, – согласился Эшли. – Скарлетт, ты хорошеешь день ото дня.

Он встал со стола, смеясь взял ее руки и развел в стороны, рассматривая платье.

– Ты очень красивая. Я не представляю тебя старой.

Ощутив прикосновение его рук, Скарлетт поймала себя на мысли, что все утро, напоенное счастьем, она надеялась почувствовать тепло его рук, увидеть нежность в его глазах, услышать от него слова, которые не оставят сомнений, что она дорога ему. Эта встреча оказалась первой с того холодного дня в саду «Тары», когда впервые их руки сплелись не в обычном протокольном пожатии, и она все долгие месяцы жила ожиданием повторения. Но почему же теперь…

Как странно, что прикосновение его рук ничуть не взволновало! Хотя когда-то при одном приближении Эшли ее охватывала нервная дрожь. Сейчас же она чувствует только дружеское расположение. От прикосновения Эшли ее больше не бросает в жар, и сердце бьется ровно и спокойно. Это открытие озадачило и удивило Скарлетт. Эшли все еще принадлежит ей, она не может жить без него, она любит его больше всего на свете. А тогда почему?..

Нет, об этом лучше не думать. Достаточно того, что она с ним, он держит ее руки и улыбается как старый добрый друг – ни прежней скованности, ни лихорадочного напряжения… Все происходит как-то на удивление странно, а ведь им так много надо сказать друг другу. Его глаза, ясные и сияющие, смотрели на нее, и он улыбался той неотразимой улыбкой, которую она так любила; улыбался, словно, кроме счастья, они ничего и никогда не испытывали. В его глазах уже не было непреодолимого препятствия, не было в них и прежней отрешенности, сбивавшей ее с толку. Скарлетт снова рассмеялась и сказала:

– Ох, Эшли, скоро я стану старой и немощной.

– Нет, Скарлетт, даже в шестьдесят ты останешься для меня прежней. В моей памяти ты навсегда запечатлелась такой, какой я увидел тебя в день нашего последнего пикника в «Двенадцати дубах», когда ты сидела в окружении молодых людей. Я даже могу сказать, как ты была тогда одета. На тебе было белое платье с крошечными зелеными цветами, и на плечах – белая кружевная шаль. На ногах у тебя были маленькие зеленые туфли с черными шнурочками, а на голове – огромная шляпа из итальянской соломки с длинными зелеными лентами. У меня до сих пор стоит перед глазами то твое платье, оно помогало мне в заключении, когда приходилось особенно туго, и тогда я предавался воспоминаниям, мысленно перебирая каждую складку твоего… – Эшли умолк, и его лицо потухло. Он отпустил руки Скарлетт, но она осталась сидеть, напряженно ожидая продолжения. – Мы оба прошли долгий путь с того дня, разве не так, Скарлетт? Мы шли дорогами, которыми никогда и не собирались пройти. Ты шла прямо и быстро, а я – медленно и нехотя.

Эшли снова опустился на стол, посмотрел на Скарлетт, и слабая улыбка опять появилась на его лице. Но это была не та улыбка, которая минуту назад осчастливила Скарлетт, потому что Эшли улыбался печально.

– Да, ты летела вперед, волоча меня за своей колесницей. Знаешь, я порой задаюсь вопросом, что бы случилось со мной, не будь тебя.

Скарлетт бросилась защищать Эшли от самого себя, припомнив в этой связи слова Ретта, предательски подсказанные памятью.

– Но, Эшли, я ничего не сделала для тебя. Не будь меня, ты остался бы таким, каков есть. В один прекрасный день ты разбогатеешь, станешь великим, как тебе на роду написано.

– Нет, Скарлетт, семена величия не проросли во мне. Думаю, что без тебя я был бы забыт, как бедная Кэтлин Калверт и многие другие, чьи имена в свое время были у всех на устах.

– О, Эшли, не говори так. Мне горько слушать.

– В моих словах нет ни капли горечи. Уже нет. Когда-то… когда-то я огорчался. Но теперь…

Эшли умолк, и Скарлетт сразу догадалась, о чем он думает. Впервые поняла его, когда задумчивые и кристально прозрачные глаза устремились вдаль. Раньше любовная страсть, полыхавшая в ее сердце, мешала ей проникнуть в ход его мыслей. Теперь, в спокойной и дружеской атмосфере, которая между ними установилась, она сумела разобраться в нем, лучше понять. Нет, Эшли больше не было горько. Ему было горько после того, как Юг капитулировал. Он испытывал чувство горечи, когда она умоляла его перебраться в Атланту. Но теперь Эшли смирился с действительностью.

– Эшли, мне тяжело слышать это, – горячо произнесла Скарлетт. – Ты говоришь совсем как Ретт. Он наводит на меня такую скуку своими разговорами о выживании сильнейших, что кричать хочется.

Эшли улыбнулся и спросил:

– Тебе, Скарлетт, никогда не приходило в голову, что у нас с ним много общего?

– Нет, ну что ты! Ты такой деликатный, такой благородный, а он… – И она замолчала смущенно.

– А ведь мы с ним одного поля ягоды. Нас одинаково воспитывали, научили одинаково мыслить. Но потом наши жизненные пути разошлись. Мы остались теми же, только действуем каждый по-своему. К примеру, ни один из нас не верил в войну, но я сразу ушел на фронт, а он отправился воевать почти в самом ее конце. Мы оба понимали, что война ничего не решит. Мы оба понимали, что борьба будет напрасной. Но я готов был вести эту борьбу, а он – нет. Порой я думаю, что он оказался прав, но, с другой стороны…

– Господи, Эшли, и когда ты перестанешь рассматривать вещи со всех сторон? – спросила она, но теперь уже без прежнего нетерпения, как это не раз бывало. – Так можно ничего и не заметить.

– Это верно, но… Скарлетт, чего ты добиваешься? Я не устаю тебе удивляться. Понимаешь, я никогда не стремился пробиться. Мне хотелось только одного – оставаться самим собой.

Чего она добивается? Что за глупый вопрос? Денег и положения, конечно. И еще… Мысли Скарлетт спутались. Деньги у нее есть, есть и положение, положение, которое позволяет ей вполне спокойно себя чувствовать в это беспокойное время. Но, может быть, этого мало? Если поразмыслить как следует, то ни деньги, ни положение не сделали ее счастливой, хотя и избавили от мучительного страха перед завтрашним днем. «Будь у меня деньги, положение и ты – больше мне ничего не нужно было бы», – подумала она, тоскливо глядя на Эшли, не решаясь произнести эти слова, чтобы не нарушить очарование, под власть которого они оба подпали, и опасаясь, как бы Эшли снова не замкнулся в себе.

– Тебе просто хотелось остаться самим собой? – печально улыбнулась она. – А для меня самым тяжелым испытанием оказалось то, что я никогда не оставалась самой собой!.. Ты спрашиваешь, чего я добиваюсь? Да, кажется, я добилась того, чего хотела. Я хотела быть богатой, уверенной в себе и…

– Послушай, Скарлетт, ты никогда не задумывалась над тем, что богатство мне безразлично?

Нет, она даже представить себе не могла, чтобы кому-то не хотелось быть богачом.

– Тогда чего ты хочешь? – спросила она.

– Пока не знаю. Раньше знал, но как-то почти забыл. Больше всего мне хотелось, чтобы меня оставили в покое. Чтобы мне не докучали люди, которых я не люблю. И чтобы меня не заставляли делать все то, что мне не по душе. Возможно, мне хотелось, чтобы вернулось прошлое, но оно не возвращалось, и воспоминания терзали мою душу, когда я видел, как рушится окружающий меня мир.

Скарлетт недовольно поджала губы. Нет, не то чтобы она не понимала, что Эшли имеет в виду. Сам тон его голоса, как ничто другое, воскрешал в памяти иные времена, заставляя сильнее биться ее сердце. Но с того самого дня, когда она в отчаянии бросилась на траву в «Двенадцати дубах» и сказала себе: «Я не буду оглядываться», Скарлетт приказала себе не думать о прошлом.

– Эти дни мне нравятся больше, – произнесла она, отводя глаза. – Сейчас жизнь гораздо интересней… эти вечеринки, приемы и все такое… Вокруг все блестит и сверкает. А тогда мне было скучно. О да, разве забудешь ту размеренную жизнь и те теплые летние сумерки в «Таре»! Негромкий мягкий смех, долетающий из многочисленных комнат большого дома! Золотистый багрянец лесов и спокойное осознание того, что и завтра ничего не изменится! Как вычеркнуть из памяти эти воспоминания? Нет, эти дни мне все-таки больше нравятся, – дрожащим голосом повторила Скарлетт.

Эшли соскользнул со стола и недоверчиво рассмеялся. Взял ее за подбородок, повернул к себе лицо и сказал:

– Ах, Скарлетт, ты совсем не умеешь лгать! Да, сейчас все блестит и сверкает… как ты выражаешься. Но в этом-то и беда. В дни нашей юности не было столько блеска, зато они были полны очарования, красоты и неторопливого обаяния.

Взволнованная Скарлетт опустила глаза. Звук его голоса, прикосновение его руки неслышно открывали двери, которые она давно и навсегда затворила для себя. За этими дверями была спрятана красота прежних дней, и тоска по ним всколыхнула ее душу. Но как бы ни была притягательна эта красота, она должна там и оставаться. Невозможно двигаться вперед с грузом причиняющих душевную боль воспоминаний.

Эшли отпустил подборок Скарлетт и осторожно взял ее ладонь в свои руки.

– Так ты все помнишь… – проговорил он, и в ее мозгу зазвучало тревожное предостережение: «Не оглядывайся! Не оглядывайся!»

Но Скарлетт отмахнулась от этого предостережения, чувствуя, как волна охватившего вдруг счастья уносит ее в прошлое. Наконец-то она поняла Эшли; наконец-то их взгляды совпали. Это мгновение дорогого стоило, какими бы потом оно ни обернулось для нее новыми страданиями.

– Так ты все помнишь, – повторил Эшли, и как по мановению волшебной палочки растаяли стены убогой конторки, время повернуло вспять, вот они с Эшли снова скачут бок о бок по лесу той далекой предвоенной весной. Продолжая говорить, Эшли все крепче сжимал ладонь Скарлетт, и его голос воскрешал печальное волшебство полузабытых песен, и звон уздечки, когда они мчались среди кизиловых деревьев, спеша на пикник к Тарлтонам, и ее беззаботный смех, и отливающие на солнце серебром волосы Эшли, гордо сидящего на коне. В его голосе слышалась музыка, музыка скрипок и банджо, под звуки которых они танцевали в белом особняке, которого уже не существует. В его голосе невозможно было не узнать лай опоссумов на темных болотах холодными осенними вечерами и аромат пунша, приправленного остролистом и подаваемого на Рождество, и мелькание улыбающихся черных и белых лиц. Старые друзья возвращались, смеясь, словно много лет тому назад: длинноногие и рыжеволосые Стюарт и Брент с их вечными проказами; Том и Бойд, точно два необузданных жеребца; Джо Тонтейн с горящими черными глазами; Кейд и Рейфорд Калверты, умевшие двигаться с резким ленивым изяществом. А вот Джон Уилкс, и раскрасневшийся от выпитого коньяка Джералд, и благоухающая Эллен с шуршащими юбками, и все ощущение уверенности, что о завтрашнем дне не стоит беспокоиться и с наступлением нового утра праздник жизни продолжится…

Эшли умолк, и они долго смотрели в глаза друг другу, связанные общими воспоминаниями об ушедшей солнечной юности, которую провели так бездумно.

«Теперь я знаю, почему ты не можешь быть счастлив, – с горечью подумала Скарлетт. – Раньше я не понимала этого. А еще я не понимала, почему сама могла быть счастливой. Ох, да мы болтаем как два старика, – ужаснулась она. – Старика, вспоминающих, что было пятьдесят лет тому назад. Но мы же совсем не старые! Просто слишком многое переменилось с тех пор. Все так сильно изменилось, что, кажется, минуло полвека. Нет, мы не такие уж и старые!»

Но, посмотрев на Эшли, Скарлетт уже не увидела перед собой того светловолосого юношу, каким он был когда-то. Он рассеянно смотрел на ее руку, которую все еще держал в ладони, склонив сильно посеребренную голову. И сразу красота апрельского дня померкла перед глазами Скарлетт, сердце забилось ровнее и печальная сладость воспоминаний обернулась горькой полынью.

«Я не должна была позволять ему возвращать меня в прошлое, – в отчаянии продолжала размышлять она. – Я была права, говоря, что нельзя оглядываться. От прошлого слишком больно. Оно иссушает сердце, и ты уже ничего не можешь делать, ни на что не способен, и только смотришь и смотришь в него. В этом беда Эшли. Больше он не способен смотреть в будущее. Он не видит настоящего, он боится будущего и поэтому смотрит назад. Прежде мне это было непонятно. Прежде я никогда не понимала Эшли. О Эшли, мой милый, ты не должен смотреть назад. Какой от этого толк? Напрасно я позволила ему увлечь меня разговорами о прежних днях. Вот что происходит, когда оглядываешься на ушедшее счастье. Это оборачивается страданиями, сердце начинает разрываться от боли, и ты уже не находишь себе места!»

Скарлетт поднялась, но Эшли продолжал держать ее руку. Надо уходить. Она больше не может здесь оставаться, предаваясь грезам минувшего, и видеть его лицо, с которого теперь не сходит усталость и грусть.

– Мы прошли долгий путь с той поры, Эшли, – заговорила она, стараясь придать голосу уверенность, стараясь преодолеть теснение в груди. – Мы так красиво мечтали, верно? – И неожиданно для себя выпалила: – О, Эшли, вышло совсем не так, как мы хотели!

– Так всегда и бывает, – заметил он. – Жизнь не обязана давать нам то, что мы от нее ожидаем. Мы берем, что можем, и с благодарностью говорим себе, что случается и хуже.

Его слова тупой болью отозвались в уставшем сердце Скарлетт, когда она подумала о той длинной дороге, которую прошла с тех пор. В ее воображении возникла юная Скарлетт О’Хара, которая любила поклонников и красивые платья и которая намеревалась в будущем превратиться в такую же знатную даму, какой всегда оставалась ее мать.

Из глаз Скарлетт сами собой потекли слезы, и она молча, как невинно обиженный ребенок, смотрела на Эшли. Не говоря ни слова, он осторожно обнял ее, положил ее голову на свое плечо и припал к ней щекой. Она сразу успокоилась, и тогда его руки обвили ее стан. Сколько утешения было в этих руках, и слезы у Скарлетт мгновенно высохли. Как было хорошо находиться в его объятиях и не испытывать при этом ни страстного влечения, ни скованности; как будто тебя обнял старый и верный друг. Один только Эшли, с которым ее связывали воспоминания юности и который знал ее прошлое и настоящее, мог ее понять.

До слуха Скарлетт донесся звук шагов во дворе, но она, с замиранием прислушиваясь к медленному биению сердца Эшли, не придала этому значения, решив, что рабочие отправились по домам. Но внезапно он отпрянул, приведя Скарлетт в замешательство. Она подняла на него глаза и с удивлением заметила, что Эшли смотрит не на нее, а в сторону двери.

Скарлетт обернулась и увидела Индию, бледную, с горящими глазами. Рядом с ней стоял Арчи, злобный, как одноглазый попугай, а за их спинами маячила фигура миссис Элсинг.

Все, что произошло впоследствии, Скарлетт помнила смутно. Она как ошпаренная выскочила из конторы, подстегиваемая приказным тоном Эшли, который остался о чем-то мрачно шептаться с Арчи в конторе, и мимо повернувшихся к ней спиной Индии и миссис Элсинг бросилась к своей карете. Ее подгонял страх и стыд перед Арчи с бородой патриарха, представшего в образе ангела-мстителя, сошедшего со страниц Ветхого Завета.

Ее дом был пуст в лучах тихого апрельского заката. Все слуги отправились хоронить кого-то из знакомых, а дети играли во дворе у Мелани. Мелани…

Мелани! Поднимаясь к себе в комнату, Скарлетт похолодела, подумав о ней. Мелани все узнает. Индия обещала все ей рассказать. Индия с упоением передаст мельчайшие детали, не заботясь о том, что очернит имя Эшли, не заботясь о том, что причинит боль Мелани, – лишь бы досадить Скарлетт! И миссис Элсинг наверняка распустит язык, хотя, стоя позади Индии и Арчи в дверях конторы, мало что заметила. Той только дай предлог поговорить. К ужину эта новость будет на устах у всего города. А завтра утром и негры ее услышат. Уже сегодня в доме Уилксов женщины примутся жадно и злорадно шептаться по углам. Надменная Скарлетт Батлер упала со своего высокого пьедестала! История будет обрастать новыми и новыми подробностями. И ничего не поделаешь. Факты упрямая вещь – трое людей своими собственными глазами видели, как Эшли обнимает плачущую Скарлетт. Вечером только и будет разговоров о ее прелюбодеянии. Но ведь все было так невинно, так мило! В мозгу Скарлетт мелькнула горькая мысль: «Лучше бы нас застали, когда Эшли приезжал в отпуск на Рождество и я поцеловала его на прощание… или когда в саду «Тары» я умоляла его бежать со мной. Как бы это было кстати! Будь мы в самом деле виноватыми… Но только не сейчас! Сейчас, когда он только хотел утешить меня…»

Теперь ей никто не поверит, никто не встанет на ее сторону, никто не скажет: «Я не сомневаюсь, что она не могла совершить чего-либо предосудительного». Слишком долго она оскорбляла в лучших чувствах старых друзей, чтобы искать среди них того, кто бы мог встать теперь на ее защиту. Новые друзья, молча проглатывавшие все ее оскорбления, будут только рады облить ее грязью. Ну конечно, все охотно поверят чему угодно, хотя и выразят сожаление, что такой прекрасный человек, как Эшли Уилкс, оказался замешан в столь неблаговидном поступке. Как обычно, всю вину свалят на женщину; что до вины мужчины, то последуют многозначительные пожатия плечами. И в данном случае люди окажутся правы. Она сама бросилась в его объятия.

О боже, она готова вынести нападки, неуважение, насмешки, все, что бы ни сказал город, если заслужила, – но только не от Мелани! Только не от Мелани! Не зная почему, но Скарлетт больше всего на свете не хотелось, чтобы грязная сплетня достигла ушей Мелани. Возможно, потому, что над ней довлели страх и вина за прошлые прегрешения, которые мешали понять это. Она расплакалась, подумав о том, какими глазами Мелани будет смотреть на Индию, рассказывающую, как они застали ее мужа, ласкающего Скарлетт. А как поступит Мелани, когда узнает? Оставит Эшли? А что делать женщине, у которой есть еще хоть немного уважения к себе? «В таком случае, что делать нам с Эшли? – глотая слезы, пыталась собраться с мыслями Скарлетт. – О, Эшли умрет от позора и возненавидит меня за то, что я втянула его в эту историю». Она вдруг перестала плакать, чувствуя, как страх закрадывается в ее сердце. Ретт?! А как поступит он?

Не исключено, что он ничего не узнает. Как это говорят циники? «Муж всегда узнает последним». Не исключено, что никто ничего ему не расскажет. Нужно быть очень смелым человеком, чтобы сообщить эту новость Ретту, который, как известно, прежде стреляет, а потом задает вопросы. Господи, сделай так, чтобы не нашелся ни один такой смельчак! Тут она вспомнила лицо Арчи, стоявшего в конторе лесного склада. Холодные тусклые глаза, не знающие пощады, полные ненависти к ней и ко всем женщинам в мире. Арчи не боится ни Бога, ни черта, и он всегда ненавидел безнравственных женщин. Настолько их ненавидел, что даже убил одну. И он обещал все рассказать Ретту. Как бы горячо ни разубеждал его Эшли, тот непременно все расскажет Ретту. Если только Эшли не убьет Арчи, тот с радостью поделится с Реттом неслыханной новостью, следуя своему христианскому долгу.

Сорвав с себя одежду, Скарлетт легла в постель и попыталась разобраться в кружении мыслей и чувств. Будь ее воля, она заперлась бы в этой комнате, чтобы никогда и никого не видеть. Возможно, к вечеру Ретт все еще будет оставаться в неведении. Тогда она скажет, что у нее разболелась голова, и это станет достойным поводом не пойти к Уилксам. А утром что-нибудь придумает в свое оправдание.

«Сейчас я не буду думать об этом, – в отчаянии сказала она себе, зарываясь лицом в подушку. – Сейчас я не буду думать об этом. Я подумаю об этом потом, когда приду в себя».

С наступлением сумерек в дом вернулись слуги, и Скарлетт показалось странным, что они не шумят на кухне, готовя ужин. Может быть, это говорит ее нечистая совесть? Мамми подошла к двери и постучалась, но Скарлетт отослала ее прочь, сказав, что не будет ужинать. Время тянулось томительно медленно, пока, наконец, на лестнице не послышались шаги Ретта. Скарлетт сжалась, прислушиваясь к его шагам в коридоре, но он прошел к себе, и она с облегчением перевела дух. Пронесло! Слава богу, он держит слово и не нарушает ее холодную просьбу больше не переступать порог ее комнаты, а то, взглянув на нее, мог бы пристать с расспросами. Надо собраться с духом и сказать ему, что она чувствует себя неважно и поэтому не пойдет на день рождения. Ну что же, времени вполне достаточно, чтобы успокоиться. Ах, время… время. С того ужасного момента оно как будто остановилось. Скарлетт слышала, как Ретт долго расхаживал по своей комнате, изредка что-то говоря Порку. А у нее все не хватало смелости позвать его. Она лежала в темноте, и ее била дрожь.

После долгого ожидания Ретт сам постучал в ее дверь, и Скарлетт, стараясь придать голосу уверенный тон, сказала:

– Войдите.

– Меня и впрямь приглашают в святая святых? – заметил Ретт, открывая дверь. В сгустившихся сумерках его лица не было видно, а по тону голоса трудно было определить, как он настроен.

Войдя в ее спальню, Ретт закрыл дверь и вежливо поинтересовался:

– Ты готова?

– Извини, но у меня разболелась голова. – Скарлетт и самой показалось странным, что голос ее звучит совершенно естественно. Слава богу, что в комнате темно! – Кажется, мне нездоровится. Ты, Ретт, иди и извинись за меня перед Мелани.

После долгой паузы в сгустившихся сумерках раздался его размеренный язвительный голос:

– Какая же ты подлая и трусливая сука!

Он все знает! Скарлетт лежала, трясясь от страха и потеряв дар речи. Она слышала, как в темноте Ретт нащупал подсвечник, чиркнула спичка, и в комнате вспыхнул свет. Он подошел к кровати, и она увидела, что муж облачен во фрак.

– Поднимайся, – спокойно продолжал он. – Мы идем в гости. Поторопись.

– О, Ретт. Я не могу. Понимаешь…

– Я все понимаю. Вставай.

– Ретт, неужели Арчи посмел…

– Посмел. Арчи храбрости не занимать.

– Ты должен был убить его за…

– У меня нет странной привычки убивать тех, кто говорит правду. У нас мало времени, и сейчас не до разговоров. Вставай.

Скарлетт села, кутаясь в халат, и изучающее вгляделась в его лицо. Оно оставалось мрачным и бесстрастным.

– Я не пойду, Ретт. Я не пойду… пока мы не выясним это недоразумение.

– Если ты не покажешься сегодня вечером на людях, то всю жизнь не сможешь никому прямо смотреть в глаза. Я готов терпеть гулящую жену, но не трусливую. Ты пойдешь со мной, даже если все, начиная от Алекса Стивенса и кончая Арчи, будут игнорировать тебя, а миссис Уилкс попросит нас покинуть их дом.

– Ретт, позволь мне объяснить…

– Я ничего не хочу слышать. Нет времени. Одевайся.

– Они не так все поняли… Индия, миссис Элсинг и Арчи. Они меня ненавидят. Индия так сильно меня ненавидит, что готова облить грязью родного брата, лишь бы выставить меня в дурном свете. Если бы ты только позволил мне объяснить…

«Боже мой! – ужаснулась Скарлетт. – А вдруг он скажет: «Хорошо, объясни, пожалуйста!» – какие слова я тогда скажу? Как я смогу все ему объяснить?»

– Меня станут обливать грязью, никуда я не пойду.

– Пойдешь. А будешь стоять на своем, я схвачу тебя за горло и пинками под твой прелестный зад спущу с лестницы.

Глаза Ретта холодно сверкнули, он рывком поднял жену с постели и, схватив корсет, бросил ей:

– Надевай. Я зашнурую тебя. Не бойся, я знаю, как это делается. Нет, я не пойду звать на помощь Мамми – тогда ты запрешься и будешь трусливо здесь отсиживаться.

– Я вовсе не трусиха, – обиделась Скарлетт, забыв о страхе. – Я…

– Только избавь меня от твоей саги о пристреленном янки и целом отряде Шермана. Ты труслива… вдобавок ко всему. И дело вовсе не в тебе, сегодня ты обязана идти ради Бонни. На кон поставлено ее будущее. Быстрее влезай в свой корсет!

Скарлетт поспешно скинула халат и осталась стоять в одной сорочке. Если бы Ретт видел, как идет ей эта сорочка, выражение его лица не было бы таким ужасным. Все-таки он очень давно не видел ее в ночной сорочке. Но нет, он не оборачивается. Роется в шкафу, выбирая платье. Наконец остановился на новом желтовато-зеленом из муара, с глубоким вырезом и огромным турнюром из нежных роз.

– Наденешь его! – приказал он, швыряя платье на постель и направляясь к ней. – Для сегодняшнего вечера ничего скромного и сдержанного, в серых и лиловых тонах. Ваш флаг должен быть гвоздями прибит к мачте, иначе вы его спустите, если уже не спустили. И побольше румян. Я уверен, что та женщина, которую фарисеи поймали на прелюбодеянии, была не так бледна. Повернись.

Он взялся за шнуровку корсета и так сильно дернул ее, что Скарлетт испуганно вскрикнула от такой бесцеремонности.

– Что, больно? – рассмеялся Ретт. – Жаль, что этот шнурок не на твоей шее.

Дом Мелани был залит светом, и звуки музыки, доносившиеся оттуда, оглашали всю улицу. Подъехавшую чету Батлеров встретил возбужденный гул собравшихся гостей, которые расположились на верандах и скамьях, поставленных в освещенном фонариками дворе.

«Я не могу идти… не могу… не могу, – твердила про себя Скарлетт, сидя в экипаже и комкая в руке носовой платок. – Не могу и не пойду! Я лучше выпрыгну сейчас и убегу куда-нибудь… Хотя бы обратно в «Тару». Почему Ретт насильно привез меня сюда? Что скажут люди? Как поведет себя Мелани? И какова будет Мелани? О, я не могу смотреть ей в глаза. Надо бежать!»

Словно прочитав мысли жены, Ретт грубо схватил ее за руку и проговорил:

– Никогда не думал, что ирландцы трусы. Куда девалась твоя хваленая храбрость?

– Ретт, прошу тебя, давай уедем и объяснимся.

– У тебя вечность для объяснений и только один вечер для того, чтобы побыть мучеником на арене амфитеатра. Вылезай, дорогая. Я с удовольствием посмотрю, как тебя будут терзать голодные львы. Вылезай!

Словно во сне, Скарлетт проследовала по дорожке под руку с мужем, обретая от его твердой, как гранит, руки, уверенность в себе. Она должна выдержать это испытание, и она выдержит! Кто эти женщины вокруг нее? Просто визжащие кошки, выпустившие когти из ревности к ней. Она им всем еще покажет! Пусть они думают что хотят. Вот только Мелани… только Мелани…

Чета Батлеров поднялась на крыльцо, и Ретт, сняв шляпу, принялся раскланиваться направо и налево, спокойно здороваясь с гостями и отвечая на их приветствия. Когда они вошли в гостиную, музыка смолкла, и гул веселой толпы, как подсказало Скарлетт ее воспаленное воображение, подобно грохочущей океанской волне, окатил ее, чтобы через мгновение, стихнув, отхлынуть. Вот сейчас все набросятся на нее. «Да чтоб мне провалиться! Пускай набрасываются!» Скарлетт гордо откинула голову и улыбнулась с надменным прищуром.

Прежде чем она успела заговорить с ближайшим из гостей, стоявшим в дверях, собравшиеся как-то странно стихли, расступаясь, и сердце Скарлетт упало. В образовавшемся проходе она увидела Мелани, которая, торопливо перебирая маленькими ножками, шла навстречу Батлерам, пока никто из собравшихся не успел раскрыть рта. Мелани направлялась к ним, расправив худенькие плечи и решительно выставив подбородок, всем своим видом давая понять, что Скарлетт была и остается для нее самой желанной из гостей. Подойдя к Скарлетт и обняв ее за талию, она тихо, но отчетливо произнесла:

– Какое на тебе красивое платье, дорогая. Не будешь ли ты моим ангелом-спасителем, а то Индия не смогла прийти? Пожалуйста, помоги мне встречать гостей.

Глава 54

Вернувшись от Уилксов, Скарлетт укрылась в своей комнате и, нисколько не заботясь о муаровом платье, турнюре и розочках, упала на постель. Некоторое время она неподвижно лежала и думала о Мелани и Эшли, встречавших гостей. Какой ужас! Легче было смотреть в лицо солдатам Шермана, чем испытать такое еще раз. Она поднялась и нервно зашагала по комнате, сбрасывая с себя одежду.

Напряжение вечера начало сказываться, и Скарлетт охватила дрожь. Заколки выскользнули из ее пальцев и упали на пол, а когда она, как обычно, занялась долгим и тщательным расчесыванием волос, больно задела щеткой висок. Несколько раз она на цыпочках подходила к двери и прислушивалась, но из холла внизу, как из глубокой чернеющей ямы, не доносилось ни звука.

По окончании званого вечера Ретт отослал ее домой одну в экипаже, и Скарлетт возблагодарила Бога за передышку. Хвала Всевышнему, мужа не видно. Опозоренная, запуганная, взбудораженная, в эту ночь она просто не выдержала бы второго с ним разговора. Однако куда он отправился? Наверняка к своей Красотке. Впервые в жизни Скарлетт была рада, что на свете существуют женщины вроде Красотки Уотлинг. Рада тому, что, помимо их дома, есть еще одно место, где Ретт может прогнать от себя прочь леденяще-убийственную хандру. Конечно, не годится радоваться тому, что твой муж проводит время с проституткой, но ничего не поделаешь. Она наверняка обрадовалась бы даже внезапной смерти Ретта: лишь бы не видеть его в эту ночь.

Вот утром… Недаром говорится, утро вечера мудренее. Утром она придумает себе какое-нибудь оправдание, какое-нибудь обвинение в адрес Ретта, какой-нибудь ловкий ход, который позволит свалить всю вину на него. Завтра от воспоминаний об этом ужасном дне ее уже не будет трясти. Завтра ее уже не будет так сильно пугать лицо Эшли, его уязвленная гордость и его позор – позор, причиной которого явилась она, позор, к которому он был почти непричастен. Возненавидит ли ее теперь милый сердцу и благородный Эшли, потому что она опозорила его? Конечно, возненавидит… Особенно сейчас, когда их обоих спасла Мелани, которая вышла Скарлетт навстречу, негодующе расправив худенькие плечи и открыто заявив о своей любви и доверии, обняла Скарлетт и спокойно встретила любопытные, злобные, косые взгляды окружающих ее людей. Как ловко Мелани сумела погасить скандал, ни на секунду не отходя от Скарлетт в течение всего кошмарного вечера! Гости, ошеломленные поведением Скарлетт, конечно, держались с ней холодно, но достаточно учтиво.

Унизительнее всего было чувствовать, что она, Скарлетт О’Хара, спряталась за спину Мелани от тех, кто ее ненавидел, кто готов был оплевать и охаять! И своим спасением быть обязанной слепому доверию Мелани – Мелани, которая отняла у нее Эшли!

Скарлетт похолодела при этой мысли. Нет, надо обязательно выпить, и выпить побольше, иначе не заснуть. Она набросила халат на ночную рубашку и быстро вышла в темный, погруженный в тишину коридор, громко стуча каблучками шлепанцев по полу. Спускаясь по лестнице, Скарлетт заметила, что полоска света пробивается из-под закрытой двери столовой, и сердце екнуло. Горел ли там свет, когда она вернулась домой? Она была слишком расстроена и ничего не заметила. А может, Ретт давно пришел, неслышно проскользнув через черный ход? Если Ретт дома, она тихо вернется в свою комнату и ляжет в кровать, пусть и без желанного виски, но зато не столкнется с мужем. Там, наверху, запершись на ключ, она уже никого не будет бояться.

Она нагнулась, чтобы стащить с ног шлепанцы и тихо удалиться, как дверь столовой вдруг распахнулась, и в неясном мерцании свечи, горевшей за его спиной, возникла страшно большая, черная и безликая фигура Ретта, нетвердо стоявшего на ногах.

– Миссис Батлер, прошу вас присоединиться ко мне, – слегка заплетаясь, произнес он.

Он был пьян и не пытался этого скрывать. Такого за Реттом прежде не водилось: сколько бы он ни выпил, всегда умел контролировать себя. Скарлетт молчала, нерешительно застыв на месте. Тогда он махнул рукой и скомандовал:

– Заходи же, черт тебя возьми!

«Да он совсем пьяный», – подумала Скарлетт, и сердце ее затрепетало. Обычно чем сильнее Ретт напивался, тем изящнее становились его манеры. Ухмылка все чаще появлялась на его лице, слова звучали все резче, но при этом вел он себя сдержанно… слишком сдержанно.

«Я не должна показывать, что боюсь его», – решила Скарлетт и, кутаясь в халат, спустилась по лестнице, гордо подняв голову и звонко стуча каблуками.

Ретт посторонился, пропуская ее в комнату, и отвесил шутовской поклон, от которого Скарлетт передернуло. Ей бросилось в глаза, что на нем нет фрака, развязанный галстук неряшливо болтается, а из распахнутой на груди сорочки торчат густые черные волосы. Голова Ретта была взлохмачена, глаза сузились и налились кровью. Горящая на столе свеча отбрасывала на высокий потолок страшные тени от буфета и серванта, похожие на изготовившихся к прыжку зверей. На серебряном подносе стоял хрустальный графин с вынутой пробкой в окружении нескольких бокалов.

– Садись, – бросил Ретт, следуя за женой.

Неведомый доселе страх овладел Скарлетт, страх, перед которым меркли все ее прежние страхи. Он выглядел, говорил и действовал как совершенно чужой человек. Никогда прежде она не видела невоспитанного Ретта. Никогда, даже в самые интимные моменты их жизни, он не был таким, – в крайнем случае казался безразличным. Даже в гневе он всегда оставался вежлив и язвителен, и виски обычно только обостряло эти качества. На первых порах это раздражало Скарлетт, и она пыталась сломить его безразличие, но вскоре поняла, что такая его манера держаться – очень удобная вещь. Все эти годы она считала, что его глубоко ничто не волнует, что он все в жизни, включая ее, воспринимает как шутку, полную иронии. Но сейчас, глядя на стоящего перед ней мужа, она с чувством горечи осознала, что наконец и он взволнован, глубоко взволнован.

– С какой стати тебе отказываться от своего бокала на ночь, даже если я по своей невоспитанности оказался дома? – произнес Ретт. – Так тебе налить?

– Я пришла не за этим, – холодно ответила Скарлетт. – Услышала шум и спустилась…

– Ничего ты не слышала! И ни за что ты не спустилась бы, зная, что я дома. Я сидел здесь и слышал, как ты мечешься по комнате из угла в угол. Тебе обязательно надо выпить. Бери бокал!

– Я не…

Ретт взял графин и, расплескивая вино на стол, налил полный бокал.

– Держи! – Он насильно сунул бокал в ее руку. – Ты дрожишь как осиновый лист. Только не строй из себя важную персону. Я прекрасно знаю, что ты пьешь втихаря, знаю и сколько выпиваешь. Одно время я хотел сказать тебе, чтобы ты перестала притворяться и пила, если захочешь, в открытую. Думаешь, я стал бы ругать тебя за коньяк? Черта с два!

Скарлетт взяла бокал, в сердцах проклиная Ретта. Он читал ее как раскрытую книгу. Он всегда видел ее насквозь и оставался единственным в мире мужчиной, от которого ей хотелось скрыть сокровенные мысли.

– Говорят тебе – пей!

Она поднесла бокал к губам и залпом его опустошила, держа руку так, как это делал ее отец, когда прикладывался к бутылке с чистым коньяком, и только потом сообразила, что со стороны выглядит беспросветной пьяницей. Ее жест не ускользнул от Ретта, который скривился презрительно и сказал:

– Садись и давай, милая, по-семейному обсудим прекрасный прием, на котором только что имели честь присутствовать.

– Ты пьян, – холодно заметила Скарлетт. – Я иду спать!

– Да, я пьян и собираюсь упиться в этот вечер. Но спать ты не пойдешь… пока… Садись!

Его голос звучал по обыкновению ровно и медленно, но за произносимыми словами она ощутила ярость, готовую вырваться наружу, сметая все на своем пути. Скарлетт заколебалась, не зная, что делать, и в следующее мгновение Ретт резко схватил ее руку. Он чуть сжал пальцы, и она, вскрикнув от боли, поспешно села, опасаясь, как бы не было хуже. В следующую секунду Ретт наклонился, и Скарлетт увидела его потемневшее разгоряченное лицо и страшные глаза, которые выражали нечто более глубокое, чем гнев, нечто более сильное, чем боль, нечто такое, что заставляло пылать их, как два раскаленных угля. Он долго смотрел на нее, так долго, что от ее вызывающего вида не осталось и следа, потом рухнул в кресло напротив и наполнил свой бокал. Скарлетт лихорадочно принялась соображать, какой способ обороны ей избрать. Но Ретт молчал, и она не представляла, что сказать, так как не знала, какие обвинения он предъявит ей на сей раз.

Ретт пил медленно, глядя на нее сквозь стекло бокала, и Скарлетт сидела как на иголках в ожидании развития событий. Выражение лица Ретта долго оставалось непроницаемым, пока, наконец, он, не спуская с жены глаз, не рассмеялся, но от этого у нее не стало легче на душе.

– Согласись, что сегодняшний вечер больше походил на забавную комедию?

Скарлетт предпочла смолчать и только пошевелила пальцами ног, пытаясь унять дрожь.

– Приятную комедию, в которой все персонажи были налицо: жители села, собравшиеся, чтобы до смерти забить камнями падшую женщину; опозоренный муж, содержащий жену, как и положено джентльмену; опозоренная жена, ступающая с несгибаемой волей христианина и широко раскинувшая свои одежды незапятнанной репутации, дабы прикрыть ими совершенный грех, а также любовник…

– Прошу тебя!

– Не надо меня просить. Нет, только не сейчас. Я просто в восторге от такого представления… А также любовник, представленный сущим дураком и готовый провалиться сквозь землю от стыда. Моя милая, может быть, вы опишете мне, какие чувства испытывали вы, когда стояли рядом с женщиной, столь ненавидимой вами, которая старалась вас же выгородить? Да сядь ты!

Скарлетт опустилась в кресло.

– Я полагаю, теперь ты не стала любить ее еще больше. Ты не можешь не терзаться вопросом, а что, собственно говоря, известно Мелани о ваших с Эшли отношениях… и почему, если она все знала, пошла на это? Возможно, ради того, чтобы спасти свое доброе имя? Вы, верно, думаете, какая же она дура, если решила поступить подобным образом, пусть даже ради спасения твоей шкуры, но…

– Я не хочу слушать…

– Нет уж послушай! Я говорю это для того, чтобы облегчить твои страдания. Мисс Мелли – дура, но не в том смысле, в каком ты это себе представляешь. Очевидно, кто-то ей все рассказал, но она не поверила в это. Она бы не поверила, даже если бы увидала эту сцену своими глазами. Она слишком горда, чтобы заподозрить в чем-то плохом тех, кого она любит. Мне неизвестно, что за ложь ей преподнес Эшли Уилкс… впрочем, сгодилась бы самая неуклюжая, потому что она любит Эшли и любит тебя. Я не понимаю, почему она любит тебя, но тем не менее это так. И пусть это будет для тебя еще одним крестом.

– Если бы ты не напился и не стал оскорблять меня, я бы все объяснила, – сказала Скарлетт, к которой вернулось самообладание. – Но теперь…

– Меня не интересуют твои оправдания. Мне известно больше, чем тебе. Господи, если ты хоть раз еще встанешь с этого кресла… Меня гораздо больше, чем сегодняшняя комедия, забавляет тот факт, что, лишая меня радости разделить с тобой постель, вследствие моих многочисленных грехов, ты сама в душе вожделеешь Эшли Уилкса. «Вожделеешь в душе». Неплохо сказано, признайся? В той книге есть много хороших фраз, разве не так?

«В какой книге? В какой книге?» – некстати завертелось в голове Скарлетт, и она принялась лихорадочно озираться, отмечая и мрачный блеск тяжелого серебра, и пугающую темноту углов.

– И я, – продолжал Ретт, – оказался изгнан, поскольку мои грубые страсти вступили в явное противоречие с твоим благонравием… поскольку ты не захотела больше иметь детей. Как сильно ты меня огорчила, моя дорогая! Я буквально не находил себе места! Мне не оставалось ничего другого, как отправиться налево и поискать там приятное утешение, оставив тебя наедине с твоим благонравием. А ты тем временем выслеживала многострадального мистера Уилкса. Черт возьми, что его гложет? Мыслями он не может оставаться верным жене, зато в плотском отношении сохраняет ей верность. Почему он никак не решится сделать выбор? Ты не возражала бы против детей от него, не правда ли, выдав их за моих?

Вскрикнув, Скарлетт вскочила, но Ретт усадил ее обратно со смехом, от которого она похолодела. Он вжал ее в кресло, наклонился и, пошевелив пальцами перед ее глазами, сказал:

– Посмотри на мои руки, дорогая. Я легко мог бы ими разорвать тебя на кусочки, чтобы заставить не думать об Эшли. Но есть иное решение. Я просто сожму твою голову, как грецкий орех, и буду жать до тех пор, пока из нее не улетучатся все мысли об Эшли.

Он взял голову жены в ладони, осторожно погрузил пальцы в ее распущенные волосы, и вдруг резко приподнял ее лицо к себе. Скарлетт видела глаза совершенно незнакомого человека, пьяного и говорящего с нарочитой медлительностью. Животной смелости в ней всегда хватало, и в минуты опасности это чувство всегда возрастало стократно.

– Ты пьяный кретин! – сузив глаза и сжавшись, прошипела она. – Убери руки!

К ее удивлению, Ретт послушно сел на край стола и снова наполнил бокал.

– Я всегда восхищался твоим боевым духом, моя дорогая. А сейчас, когда ты оказалась загнанной в угол, он восхищает меня еще больше.

Скарлетт стянула полы халата, соображая, как бы поскорее оказаться в своей комнате, запереть прочную дверь и остаться одной. Она должна как-то осадить Ретта, заставить его подчиниться; такой Ретт ей был совершенно незнаком. Она медленно, борясь с дрожью в коленях, поднялась, поплотнее запахнула халат и, откинув с лица волосы, резко сказала:

– Я не загнана в угол. Тебе, Ретт Батлер, никогда не загнать меня туда и не запугать. Ты всего лишь пьяное животное, которое привыкло плохо обращаться с женщинами и уже не может вести себя иначе. Тебе не дано понять ни Эшли, ни меня. Ты слишком долго жил в грязи и ничего, кроме грязи, не знаешь. Ты ревнуешь к тому, чего тебе никогда не понять. Спокойной ночи.

Скарлетт небрежно повернулась и направилась к двери, но взрыв смеха за спиной остановил ее. Она обернулась и увидела, как Ретт, пошатываясь, направляется к ней. Проклятье, только бы он перестал так ужасно смеяться! Что смешного он нашел во всем этом? Пятясь, она уперлась спиной в стену. Подойдя к жене, Ретт тяжело опустил руки на ее плечи, прижав к стене.

– Перестань смеяться!

– Я смеюсь, потому что мне жаль тебя.

– Жаль… меня? Себя пожалей.

– Да, моя очаровательная дурочка, мне жаль тебя, и Бог тому свидетель. Мой смех тебе неприятен, не так ли? Признайся, ты не можешь терпеть ни когда над тобой смеются, ни когда тебя жалеют?

Ретт перестал смеяться и, до боли сдавив плечи Скарлетт, приблизил к ней перекошенное лицо, и она, ощутив тяжелый запах коньяка, отвернулась.

– Думаешь, что я ревную? – спросил он. – А почему бы и нет? О да, я ревную к Эшли Уилксу. Почему бы нет? Только ничего не надо мне объяснять. Я знаю, что физически все эти годы ты оставалась мне верна. Ты это хотела мне сказать? Я и без тебя знал. Все эти годы. Как мне удалось узнать? К твоему сведению, мне знакома порода, к которой принадлежат Эшли и ему подобные. Я знаю, что он порядочный человек. Чего, моя прелесть, я не могу сказать о тебе… равно как и о себе, между прочим. Мы с тобой люди непорядочные, у которых нет чести, ведь так? Потому-то мы и цветем, подобно вечнозеленому лавру.

– Отпусти меня. Я не хочу стоять тут и выслушивать твои оскорбления.

– Я не оскорбляю тебя. Наоборот, я восхваляю твою плотскую добродетель. И меня не обведешь вокруг пальца. Ты, Скарлетт, принимаешь мужчин за дураков. А это всегда опасно – недооценивать силу и ум противника. Я не дурак. Ты думаешь, я не догадывался, что, лежа в моих объятиях, ты в это время думала об Эшли Уилксе?

От удивления и испуга Скарлетт даже открыла рот.

– Приятная штука… да. Хотя на самом деле – ужасная. Все равно что лежать втроем в кровати, где место только двоим. – Ретт встряхнул ее за плечи, икнул и насмешливо улыбнулся. – Ну конечно, ты была мне верна, потому что не принадлежала Эшли. Но, черт возьми, я не против того, чтобы он обладал твоим телом. Я знаю, как мало значат тела… особенно женские. Но я совершенно против того, чтобы ему принадлежало твое сердце, моя милая, и твоя глупая, упрямая, бессовестная душа. Твоя глупая душа ему, дураку, не нужна, а мне не нужно твое тело. Женщины дешево мне обходятся. А мне нужно твое сердце вместе с душой, хотя они никогда не будут моими, точно так же, как душа Эшли никогда не достанется тебе. Вот почему мне жаль тебя.

Эти слова Ретта так больно задели Скарлетт, что она забыла о своем изумлении и страхе.

– Жаль… меня?

– Да, жаль, поскольку ты, Скарлетт, сущий ребенок. Ребенок, который плачет, потому что ему не могут достать луну. А что ребенок делал бы с луной, окажись она у него в руках? И что бы ты делала с Эшли? Да, мне жаль тебя… больно наблюдать за тем, как ты обеими руками отмахиваешься от своего счастья и тянешь их к тому, что никогда не сделает тебя счастливой. Еще мне жаль тебя, потому что по своей глупости ты не в состоянии понять, что счастье возможно только между двумя родственными душами. Умри я, умри мисс Мелли и окажись драгоценный и благородный возлюбленный в твоем распоряжении, думаешь, ты была бы с ним счастлива? Черта с два! Тебе никогда не понять его, тебе никогда не узнать, о чем он думает, никогда не проникнуть в его душу, поскольку ты мало что смыслишь в музыке, поэзии, книгах и во всем том, что не имеет отношения к долларам и центам. В то же время ты, моя дражайшая половина, могла бы быть совершенно счастлива, предоставь ты себе и мне хоть полшанса, – ведь мы так похожи друг на друга. Мы оба, Скарлетт, подлецы, и, когда чего-нибудь захотим, нас уже ничто не остановит. Мы могли бы быть счастливы, потому что я люблю тебя и понимаю тебя, Скарлетт, как самого себя, а Эшли никогда бы не понял. А если бы понял, то стал бы презирать… Но нет, ты готова всю жизнь страдать по тому, кого тебе не дано понять. Ну а я, моя драгоценная, продолжал бы бегать по шлюхам. Уверяю тебя, мы оказались бы лучше многих супружеских пар.

Ретт резко развернулся и, шатаясь из стороны в сторону, направился к графину. Скарлетт стояла как вкопанная, пытаясь разобраться в вихре мыслей, проносившихся в ее голове. Муж сказал, что любит ее. Говорил ли он серьезно? Или спьяну? Или это одна из его новых и ужасных шуток? А Эшли… ребенок… плачущий по луне. Она выскочила в темный коридор и побежала, словно все демоны ада гнались за ней. Только бы успеть добежать до своей комнаты! Внезапно ее нога подвернулась, и одна туфля соскочила. Пришлось остановиться, чтобы сбросить вторую, но в ту же секунду ее настиг Ретт, бесшумно, словно индеец, возникший из темноты. Его горячее дыхание обожгло лицо Скарлетт, а руки, распахнув халат, грубо обхватили обнаженное тело.

– Гоняясь за ним, ты выгнала меня из города. Ей-богу, сегодня ночью в моей постели окажутся двое!

Ретт подхватил Скарлетт и стал подниматься по лестнице. Ее голова оказалась прижата к его груди, и Скарлетт услышала, как сильно стучит его сердце. От боли и испуга она вскрикнула. Не церемонясь, Ретт в кромешной темноте тащил ее наверх, и безумный страх охватил Скарлетт. Она в руках сумасшедшего! Пришел ее смертный час! Скарлетт закричала, но крик застрял в горле. Тогда Ретт остановился на площадке, повернул ее лицом к себе, наклонился и поцеловал с такой дикой яростью, что она перестала что-либо соображать и провалилась в чернеющую бездну. Дрожа с головы до ног, как будто на сильном ветру, Ретт губами впился в ее рот, руки заскользили вниз, туда, где трепетала обнаженная грудь. Словно во сне она слышала его голос, не понимая, о чем он говорит, испытывая неведомые ранее ощущения. Тьма поглотила ее, но она поглотила и его; в этой неведомой ей до сих пор черной бездне не существовало ничего, кроме его жадных губ, ласкающих ее тело. Скарлетт хотела было что-то сказать, но своим страстным поцелуем Ретт не позволил ей открыть рот. От этого поцелуя она испытала неведомое прежде волнение, в котором смешалось все: радость, страх, безумие, желание подчиниться этим слишком сильным рукам, этим губам, до боли обольстительным, этому стремительному напору. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что наконец-то она столкнулась с тем, что кто-то или что-то сильнее ее; что нашелся тот, кого не запугаешь и не подчинишь себе; что этот человек сам способен запугать и подчинить. Невольно ее руки обняли шею Ретта, она ответила ему поцелуем, и супруги продолжили свой путь в сладостно-кружащей темноте, которая обволакивала их.

Когда утром Скарлетт проснулась, Ретта рядом не было, и, если бы не смятая вторая подушка, она решила бы, что бурные фантастические события минувшей ночи ей приснились. Покраснев от этих воспоминаний, Скарлетт натянула одеяло до подбородка и, нежась в солнечных лучах, попыталась разобраться в своих впечатлениях.

Две вещи поразили ее. Она прожила с Реттом несколько лет, ела с ним за одним столом, спала с ним, ссорилась с ним, родила ему ребенка… но так и не разобралась в нем. Мужчина, несший ее на руках вверх по темной лестнице, оказался совершенно незнакомым человеком, о существовании которого она даже не подозревала. И теперь, как ни старалась она заставить себя возненавидеть Ретта, как ни старалась вызвать в себе негодование к нему, у нее ничего не получалось. Да, он унизил ее, причинил ей боль, жестоко использовал ее в эту безумную, но и упоительную ночь.

Ей следовало бы устыдиться, ужаснуться, припоминая ту вертящуюся перед ее глазами чернеющую бездну, в которую она оказалась ввергнута. Женщина, уважающая себя женщина, после подобной ночи не посмела бы поднять голову. Но воспоминание о пережитом восторге, о восхитительном чувстве подчинения чужой воле было сильнее стыда. Впервые в жизни Скарлетт остро почувствовала жажду жизни, ощутила страсть, поглотившую ее целиком, без остатка, страсть, сродни тому паническому страху, который охватил ее во время побега из Атланты, и сродни тому пьянящему чувству мести, когда она с холодной ненавистью убила солдата янки.

Ретт любил и любит ее! По крайней мере, он так сказал, да и как она может сомневаться теперь? Как это странно, неожиданно и невероятно… он любит ее, этот дикарь-незнакомец, к которому она всегда холодно относилась. Она не была полностью уверена в своем откровении, но следующая пришедшая в голову идея заставила Скарлетт рассмеяться. Он любит ее, а значит, в конце концов, попался в расставленные сети. Странно, но она почти забыла о своем стремлении обманным путем увлечь его, добиться, чтобы чересчур гордая спина Ретта согнулась под ее хлыстом. Это желание вернулось к ней снова, и Скарлетт почувствовала полное удовлетворение. Одну ночь она была в его власти, но теперь ей ведомо его слабое место. С этого дня он будет делать все так, как она захочет. Его издевательствам пришел конец, отныне он запрыгает у нее через горящие кольца.

При мысли о предстоящей встрече с мужем, лицом к лицу и днем, Скарлетт охватило нервное смущение с привкусом приятного возбуждения.

«Я взвинчена, как невеста, – подумала она. – И из-за кого? Из-за собственного мужа!» – и глупо хихикнула.

Но Ретт не появился к обеду, и за ужином его место пустовало. Прошла ночь, долгая ночь, заставившая Скарлетт уснуть только под утро, в ожидании, когда звякнет ключ в замочной скважине. Ретт все не шел. Когда минул второй день и от него не было ни весточки, ее охватил страх и разочарование. Она направилась в банк, но там его не было. Придя в свой магазин, она была резка со всеми, кто в тот день открывал дверь, с замиранием сердца надеясь в каждом посетителе увидеть долгожданного мужа. На лесном складе она довела Хью до такого состояния, что бедному парню пришлось прятаться в досках. Однако и туда Ретт не явился за ней.

Унижаться до расспросов друзей Ретта Скарлетт не могла. Также не могла она и наводить справки у слуг, не известно ли им, где он скрывается, хотя догадывалась, что они знают нечто такое, чего не знает она. Негры всегда все знают. Вот и Мамми последние два дня как в рот воды набрала, следит краешком глаза за Скарлетт и ничего не говорит. Когда миновала вторая ночь, Скарлетт решила обратиться в полицию. Не исключено, что с Реттом случилась беда, не исключено, что его сбросила лошадь, и он, беспомощный, лежит в канаве. Не исключено – о, что за ужасное предположение! – он даже мертв.

На следующее утро, когда Скарлетт, кончив завтракать, в своей комнате надевала шляпу, на лестнице послышались быстрые шаги, и она, утратив силы от радости, села на кровать. В комнату вошел Ретт. Он был чисто выбрит, подстрижен и трезв, но по воспаленным глазам и одутловатому лицу было видно, что накануне сильно пил. Взмахнув рукой, он бросил:

– Привет!

Как может муж небрежно говорить «Привет!», не объясняя, где он пропадал два дня? Как можно с такой беспечностью относиться к тому, что произошло между ними три дня назад? Это невозможно, если только… если только… Страшная догадка мелькнула в голове Скарлетт. Если только эти ночи не вошли для него в привычку. Скарлетт онемела, мгновенно забыв обо всех ужимках, которые собиралась пустить в ход. Он даже не удосужился подойти и по обыкновению чмокнуть ее в щеку, а остался стоять, держа сигару и усмехаясь.

– Где… где ты был?

– Только не говори, что ты не догадываешься! Я уверен, что весь город уже знает. Весь город, кроме тебя. Как говорится: «Жена всегда узнает последней».

– Что это значит?

– Я решил, что после того, как полиция явилась с визитом в дом Красотки…

– В дом Красотки… этой… этой женщины! Ты был с…

– Конечно. Где еще мне быть? Надеюсь, ты не очень переживала за меня?

– От меня ты отправился к… Господи!

– Перестать, Скарлетт. Не разыгрывай из себя обманутую жену. О Красотке тебе было известно давным-давно.

– От меня ты отправился к ней после того… того…

– Ах, это… – небрежно пожал плечами Ретт. – Я начинаю забывать о хороших манерах. Прошу меня извинить за неподобающее поведение во время нашего последнего свидания. Я перебрал, как вы, несомненно, поняли, и не устоял перед вашими чарами… мне их перечислить?

От обиды у Скарлетт появилось непреодолимое желание упасть на кровать и дать волю слезам. Ретт не изменился, ничто не изменилось, а она – дура, круглая дура, решила, что он любит ее. Ретт опять отпускает свои мерзкие шуточки. Он взял ее силой и, напоив, использовал, как использует тех, кто находится в доме Красотки. А вернулся, чтобы оскорблять и зло выясмеять. И такой… такой далекий. Она проглотила слезы и овладела собой. Ретт никогда, никогда не должен узнать, что у нее на уме. Вот бы он смеялся, если бы узнал! Но не дождется! Бросив на мужа взгляд, Скарлетт увидела в его настороженных глазах такой знакомый и ставящий в тупик блеск. Он словно ожидал от нее каких-то слов… надеялся… на что же он надеется? Что она снова поставит себя в смешное положение, разревется и даст ему новый повод для насмешек? Дудки! Скарлетт нахмурила тонкие брови и холодно произнесла:

– Я, разумеется, догадывалась о твоих отношениях с этой дрянью.

– Только догадывалась? Почему же ты не спросила меня, чтобы удовлетворить свое любопытство? Я бы просветил тебя. Я начал жить с ней с того самого дня, как вы с Эшли решили, что нам следует спать порознь.

– У тебя хватает наглости стоять здесь, перед законной женой, и хвастаться…

– Избавь меня от своего негодования. Тебе было в высшей степени наплевать, чем я занимался, пока я оплачивал счета. Ты также знала, что мое поведение последнее время было далеко не ангельским. А что касается статуса законной жены… разве с появлением Бонни ты не перестала быть ею? Ты, Скарлетт, оказалась плохим капиталовложением. В отличие от Красотки.

– Капиталовложением? Ты хочешь сказать, что дал ей…

– Помог создать бизнес – так будет правильнее сказать. Красотка – деловая женщина. Я хотел видеть, как она достигнет успеха, а чтобы открыть свой дом, ей нужны были только деньги. Тебе следовало бы знать, какие чудеса способна творить женщина, располагающая пусть даже небольшой суммой наличных. Взгляни на себя.

– Ты сравниваешь меня…

– Ну… вы обе женщины практичные и обе преуспели в жизни. Но у Красотки, конечно, есть одно преимущество перед тобой. Она добрая, отзывчивая душа…

– Ты не уберешься из моей комнаты?

Ретт ленивой походкой направился к двери, удивленно подняв бровь. Как этот человек смеет оскорблять ее! – в душе негодовала обиженная Скарлетт. Он из кожи вон лезет, чтобы посильнее ее унизить. Она, идиотка, так ждала его, а он в это время пьянствовал и дрался с полицейскими в доме терпимости.

– Убирайся из моей комнаты и не смей больше никогда в ней показываться. Раз я уже предупреждала, и джентльмен это сразу бы понял. Отныне моя дверь будет всегда закрыта.

– Можешь не беспокоиться.

– И будет закрыта на ключ. После того, как ты повел себя в ту ночь… напился… как это было отвратительно…

– Да что ты, милая! Определенно, не так уж отвратительно!

– Вон!

– Можешь не волноваться. Я ухожу. И обещаю, что впредь ни разу не побеспокою тебя. Бал окончен. Мне только что пришла в голову одна мысль… Если мое постыдное поведение тебе слишком тяжело, я охотно дам развод. Только отдай мне Бонни, и я не буду возражать.

– Я не собираюсь позорить семью разводом.

– Ты бы быстро опозорила ее, если бы мисс Мелли умерла, разве не так? У меня голова идет кругом при мысли, как бы стремительно ты развелась со мной.

– Может, ты наконец уйдешь?

– Да. Я ухожу. Я вернулся домой, чтобы сообщить тебе это. Я отправляюсь в Чарлстон и Новый Орлеан и… да, поездка предстоит весьма продолжительная. Я еду сегодня же.

– О!

– И Бонни поедет со мной. Вели этой глупой Присси собрать ее вещи. Я забираю Присси тоже.

– Я не отдам тебе моего ребенка.

– Это и мой ребенок, миссис Батлер. Вы, разумеется, не можете запретить дочери навестить родную бабушку?

– Родную бабушку! Ври больше! Я не позволю, чтобы ребенок видел, как ты напиваешься каждый вечер и водишь ее по домам вроде дома Красотки…

Ретт зло швырнул сигару на пол, и она задымила на ковре, распространяя едкий запах. С разъяренным лицом он подскочил к жене и раздельно произнес:

– Будь ты мужчиной, за такие слова я свернул бы тебе шею! Но ограничусь тем, что скажу, чтобы ты заткнула свой поганый рот. По-твоему, я так не люблю Бонни, что поведу ее туда, где… поведу мою дочь! Какая ты все-таки дура! А ведь с таким набожным видом изображаешь из себя хорошую мать. Да из кошки мать лучше, чем из тебя! Что ты вообще сделала для своих детей? Уэйд с Бонни до смерти тебя боятся, и, не будь Мелани Уилкс, они так никогда не узнали бы, что на свете существует любовь и нежность. Но Бонни, моя Бонни! Ты думаешь, я не способен заботиться о ней лучше, чем ты? Ты думаешь, что я позволю тебе запугать и сломить ее, как ты запугала и сломила Уэйда и Эллу? Ну уж нет! Собери ее в дорогу за час, или предупреждаю: небо покажется с овчинку тебе. Я всегда считал, что хорошая порка пойдет тебе только на пользу.

Ретт развернулся на каблуках и, прежде чем Скарлетт успела что-либо сообразить, быстро вышел. Она слышала, как он пересек коридор, подошел к детской комнате и открыл дверь. Его встретил радостный визг, и Скарлетт услыхала, как Бонни, стараясь перекричать Эллу, спросила:

– Папочка, а где ты был?

– Охотился на зайчика, чтобы из него сделать шубку для моей маленькой Бонни. Подари мне свой самый сладкий поцелуй, Бонни… и ты тоже, Элла.

Глава 55

– Дорогая, я не хочу никаких объяснений и не стану их выслушивать, – решительно сказала Мелани, осторожно касаясь тонкими пальцами искусанных губ Скарлетт и не давая ей говорить. – Ты оскорбляешь нас с Эшли и себя, даже предполагая, что нам с тобой надо объясниться. Зачем! Мы трое были… были солдатами, которые бок о бок много лет сражались против всего мира, и ты обижаешь меня, полагая, что пересуды досужих сплетников могут разлучить нас. Неужели ты могла подумать, что я поверю, будто бы между тобой и Эшли… Что за вздор! Да пойми же, я знаю тебя лучше всех на свете! Ты думаешь, я забыла, как ты, не щадя себя, помогала Эшли, Бо и мне… не дала мне умереть и спасла нас от голодной смерти! Ты думаешь, я забыла, как ты шла по борозде за лошадью янки чуть ли не босая и с волдырями на руках… чтобы прокормить меня и моего маленького… и потом поверила во все те гадости, которые рассказывают о тебе? Нет, Скарлетт О’Хара, я ничего не хочу слышать. Больше ни слова.

– Но… – промямлила Скарлетт и осеклась.

Час назад Ретт с Бонни и Присси покинули город, и к стыду и негодованию Скарлетт прибавилось чувство одиночества. К тому же невыносимо тяжело было осознавать свою вину перед Эшли и слушать, как его жена пыталась ее выгородить. Если бы Мелани поверила Индии и Арчи, не желала ее замечать или хотя бы холодно с ней держась на дне рождения, Скарлетт могла бы ходить с гордо поднятой головой и пустить в ответ любое оружие из своего богатого арсенала. Но теперь, вспоминая, как хрупкая Мелани, словно Жанна д’Арк, веря в справедливость творимого ею дела и с обнаженным мечом храбро бросившая спасать ее от бесчестия, Скарлетт ничего иного не оставалось, как честно во всем признаться. Да, выложить все, начиная с того далекого дня, когда она стояла на освещенном солнцем крыльце «Тары».

Скарлетт мучила совесть, которую она так старательно заглушала, но которая, как у каждой истинной католички, могла заговорить в любую минуту. «Покайся в грехах своих и понеси расплату за них со смиренной печалью», – сотни раз повторяла ей мать, и в тяжелую минуту наставления Эллен всплывали в сознании, проникая в самое сердце. Она покается… да, во всем, в каждом взгляде и слове, тех редких проявлениях нежности… и тогда Бог облегчит ее страдания и дарует ей покой. А расплатой явится лицо Мелани, когда с него исчезнет выражение кроткой любви и отразится недоверие, ужас и отвращение. О, это будет горькая расплата, горестно подумала Скарлетт, ведь потом всю жизнь ее будет преследовать изумленное лицо Мелани, которой открылась вся низость и двуличность той, которую она знала с детских лет.

Когда-то Скарлетт пьянила мысль, как дерзко она выскажет чистую правду в глаза Мелани и упьется, рискуя потерять все, крушением ее призрачного счастья. Но после того жуткого вечера Скарлетт меньше всего хотелось говорить о правде. Почему – она и сама не могла объяснить. Ее голова была забита противоречивыми представлениями, в которых невозможно было разобраться. Скарлетт знала только то, что когда-то очень хотела, чтобы мать считала ее скромной, доброй, чистосердечной, вот и теперь ей страстно хотелось, чтобы Мелани сохранила о ней высокое мнение. Она понимала, что не очень дорожит мнением всего света, даже не очень дорожит мнением Эшли или Ретта, но Мелани не должна думать о ней иначе, как думала всегда.

Скарлетт страшилась говорить Мелани правду, но сегодня наступил один из тех редких моментов, когда в ней возобладал инстинкт честности, инстинкт, не позволяющий рядиться в фальшивые одежды перед женщиной, которая выиграла для нее не одну битву. Поэтому в это утро, как только Ретт и Бонни покинули дом, она поспешила к Мелани.

Однако после первой сбивчивой фразы: «Мелли, я… должна… объяснить тебе…» – Мелани решительно остановила ее, и, когда Скарлетт, сгорая от стыда, посмотрела в ее темные глаза, светящиеся любовью и гневом, она с упавшим сердцем осознала, что мир и покой, которые, как грезилось ей, должны воцариться после признания, никогда не наступят. Мелани раз и навсегда пресекла все ее попытки оправдаться, и Скарлетт, умевшая порой хладнокровно разбираться в своих чувствах, поняла, что если сейчас отведет душу, то это будет проявлением крайнего эгоизма с ее стороны. Она переложит свою безмерно тяжелую ношу на плечи доверчивого и невинного человека. Она в неоплатном долгу перед Мелани за ее заступничество, и этот долг может быть оплачен только молчанием. Было бы жестоко разрушить жизнь Мелани, сообщив ей малоприятную весть о неверности мужа, с которым связалась ее самая близкая подруга.

«Я не могу ей сказать, – тяжело вздохнула Скарлетт. – И никогда не скажу, даже если совесть изведет меня». Некстати ей вспомились слова, брошенные пьяным Реттом: «Она слишком горда, чтобы подозревать плохое в тех, кого любит… Пусть это будет твоим крестом».

Да, на этот крест она обречена до самой смерти. В молчании и страданиях, с позором будет носить свою власяницу, чувствуя, как из года в год все сильнее сжимается сердце от каждого нежного взгляда и жеста Мелани, когда душа вопиет: «Да не будь такой доброй! Не защищай меня! Я не стою того!»

«Если бы ты не была дурочкой, милой, доверчивой и простодушной дурочкой, тогда мне было бы не так тяжело, – полная отчаяния, рассуждала Скарлетт. – Я много всего перенесла, но это будет моя самая тяжелая ноша, и она изведет меня».

Мелани сидела напротив нее в низком кресле, поставив на скамеечку ноги с острыми, как у ребенка, коленями. В такой позе, при гостях раньше ее невозможно было представить, но бушевавшая в душе Мелани ярость заставила забыть ее о приличиях. В руках она держала плетеное кружево и стремительно, как рапирист, дерущийся на дуэли, орудовала иглой.

Вспыхни такая ярость в душе Скарлетт, она, по примеру родного отца в его лучшие годы, принялась бы топать ногами и бушевать, призывая Бога в свидетели перед проклятой двуличностью и подлостью рода человеческого и исторгая леденящие душу угрозы неминуемого возмездия. Но только мелькающая игла и сведенные брови выдавали душевное волнение Мелани. Непривычно холодно и сухо звучал ее голос. Экспрессия в словах была чужда Мелани, которая редко высказывала свое мнение, а худого слова от нее и вообще невозможно было услышать. Однако Скарлетт пришла к неожиданному выводу, что Уилксы и Гамильтоны по силе страсти не уступают семейству О’Хара, если даже не превосходят его.

– Дорогая, я устала слышать, как люди ругают тебя, – сказала Мелани, – и моему терпению пришел конец. Я собираюсь кое-что предпринять. Все дело в том, что люди завидуют тебе, твоей расторопности и деловитости. Ты преуспела там, где многие, и тем более мужчины, потерпели неудачу. Не сердись на меня, дорогая, за эти слова. Я не стану утверждать, что ты, по мнению многих, занимаешься не женским делом. Все это совсем не так. Люди просто не понимают тебя, они вообще не выносят расторопных женщин. Но твоя расторопность и твой успех не дают им права утверждать, что ты и Эшли… Вот окаянные!

Сдержанный пыл последнего восклицания, сорвавшегося с губ мужчины, означал бы легкий укор, не более, но Скарлетт удивленно уставилась на Мелани, встревоженная прежде невиданным проявлением чувств с ее стороны.

– И они являются ко мне со своими грязными выдумками… Арчи, Индия, миссис Элсинг! Да как они посмели? Нет, миссис Элсинг здесь, конечно, не было. Разумеется, она струсила. Оно и понятно. Она всегда ненавидела тебя, дорогая, потому что ты пользуешься большим успехом, чем ее Фанни. К тому же она пришла в бешенство, когда ты отстранила Хью от управления лесопилкой, хотя ты поступила абсолютно правильно. Он разгильдяй и бездельник! – Мелани быстро разделалась со своим другом детства и бывшим поклонником. – Что касается Арчи, то я во всем виню себя. Напрасно я приютила этого старого негодяя. Мне все на это указывали, но я не слушала. Он невзлюбил тебя, милая, из-за осужденных, но кто он такой, чтобы тебя критиковать? Убийца, и к тому же убийца женщины! И после того, что я для него сделала, он приходит ко мне и выкладывает… Я ничуть не жалела бы, если Эшли его пристрелил. Ну, я и устроила ему разнос, доложу тебе! И он покинул город.

А что до Индии… сколько в ней злобы! Дорогая, в первый раз, когда я увидела вас вдвоем, я сразу заметила, как она завидует тебе, потому что ты очень хорошенькая и вокруг тебя вьются кавалеры. А возненавидела она тебя из-за Стюарта Тарлтона. Индия так долго страдала по Стюарту, что… знаешь, не хочется говорить подобные вещи о сестре Эшли, но от переживания она тронулась умом! Другого объяснения ее поступку я не нахожу… Я сказала ей, чтобы ноги ее больше не было в моем доме, и если я еще раз услышу, что она решилась на подобные гнусные инсинуации… я публично назову ее лгуньей!

Мелани замолчала, и на ее лице, пылавшем гневом, отразилась грусть. Как у всех уроженцев Джорджии, накрепко связанных родственными отношениями, от семейных ссор ее сердце разрывалось на части. Молчание Мелани было непродолжительным, ведь Скарлетт оставалась самым дорогим для нее человеком, поэтому Мелани продолжала:

– Она всегда ревновала к тебе, милая, потому что тебя я любила больше. Теперь она не покажется в моем доме, и моей ноги тоже не будет там, где ее принимают. Эшли согласен со мной, хотя ему очень неприятно, что родная сестра разносит…

Едва прозвучало имя любимого человека, натянутые нервы Скарлетт сдали, и она залилась слезами. Перестанет ли она когда-нибудь терзать его? Думая о том, как сделать Эшли счастливым, она только всякий раз причиняла ему боль. Она исковеркала ему жизнь, заставила поступиться своим самолюбием и гордостью, разрушила его внутренний мир, его спокойствие, которое основано на честности. А теперь еще и разлучила его с любимой сестрой. Для спасения репутации Скарлетт и счастья жены он принесет в жертву Индию, представив ее в образе полоумной, лживой и ревнивой старой девы… Индию, которая имела все основания подозревать Скарлетт и была права в каждом обвиняющем слове. Отныне Эшли, глядя в глаза сестры, увидит в них, сияющих чистотой, правду – правду, укор и холодное презрение, которое было в крови у всех Уилксов.

Эшли превыше жизни ценит свою честь, и, зная это, Скарлетт понимала, что сейчас творится у него в душе. Ему, как и ей самой, пришлось, спасаясь, спрятаться за спиной Мелани. Хотя Скарлетт понимала, что это был единственный выход и что вина в его двусмысленном положении целиком лежит на ней, тем не менее… тем не менее… Как женщина она больше уважала бы Эшли, если бы он разделался с Арчи и чистосердечно все рассказал Мелани и окружающим. Она отдавала себе отчет в том, что несправедлива к нему, но, чувствуя себя глубоко несчастной, не вдавалась в такие тонкости. Она припомнила презрительные слова Ретта и с удивлением подумала: а так ли уж по-мужски вел себя Эшли в этой неприглядной истории? С этого мгновения сиявший над головой Эшли ореол, вспыхнувший в тот самый день, когда она влюбилась в него, стал незаметно меркнуть. Тень позора и вины, упавшая на Скарлетт, задела и его. Чем старательней она гнала эту мысль, тем сильнее лились слезы из ее глаз.

– Не надо! Не надо! – отбросив рукоделье, воскликнула Мелани и, пересев на диван, прижала голову Скарлетт к своему плечу. – Мне не надо было говорить об этом и расстраивать тебя. Я знаю, как тебе тяжело, и мы никогда больше не будем говорить про это, не только между собой, но и с другими. Как будто вообще ничего не было. Но, – прибавила Мелани с тихой злобой, – я покажу Индии и миссис Элсинг, где раки зимуют. Пусть не думают, что могут безнаказанно поливать грязью моего мужа и невестку. Я так устрою, что в Атланте ни одна из них не посмеет поднять голову. И каждый, кто поверит им и станет их принимать у себя, – отныне мой враг.

Скарлетт, печально представив себе долгую череду лет, поняла, что стала причиной вражды, которая расколет надвое город и семью Уилкс на многие поколения.

Мелани сдержала слово. Она ни разу в разговоре со Скарлетт и Эшли не коснулась болезненной темы. В общении с людьми она также ее не затрагивала, сохраняя холодное безразличие, которое всегда оборачивалось ледяной вежливостью, если кто-то осмеливался хотя бы мимоходом задеть щекотливую тему. В последующие недели, минувшие с устроенного ею вечера с сюрпризом, в течение которых Ретт таинственным образом отсутствовал, а весь город гудел от противоречивых слухов, она ни разу не приняла у себя клеветников на Скарлетт, будь то старинные друзья или родные. Мелани умела не только говорить, но и действовать.

В Скарлетт она вцепилась железной хваткой, заставляя ту вместе с ней каждое утро появляться в магазине и на лесном складе. Мелани настаивала, чтобы Скарлетт вместе с ней ездила в карете по городу, насколько бы той ни претило ловить на себе любопытные взгляды прохожих, и брала ее с собой, отправляясь с официальными визитами, и осторожно подталкивала Скарлетт в спину на пороге тех гостиных, в которых та перестала бывать два года тому назад. И Мелани с решительным выражением лица, означавшим что-то вроде «любишь меня, люби и мою собачку», заводила разговор с потрясенными хозяйками.

Нанося эти визиты, Мелани заставляла Скарлетт прибывать пораньше и оставаться до тех пор, пока не разъедутся последние гости, дабы не предоставлять дамам (к некоторому их неудовольствию) возможность почесать языки. Эти визиты особенно мучили Скарлетт, которая терпеть не могла сидеть среди женщин, втайне гадавших, действительно ли она изменила мужу, но она не смела отказать Мелани. Она ненавидела этих женщин, которые не заговорили бы с ней, если бы они не любили Мелани и не боялись лишиться ее дружбы. Но Скарлетт знала, что, если однажды ее приняли в доме, дверь перед ней в следующий раз уже не захлопнут.

Скарлетт поставила себя таким образом, что немногие готовы были держать ее сторону или критиковали исходя из ее личных качеств. «От такой можно ожидать чего угодно», – гласил вердикт, вынесенный обществом. Слишком много врагов нажила себе Скарлетт, поэтому ее защитников можно было пересчитать по пальцам. Ее слова и поступки вызывали горькие чувства у слишком многих людей, и всем было безразлично, как отзовется на ней разразившийся скандал. Зато чуть ли не каждый пекся о судьбах Мелани и Индии и хотел знать, действительно ли Индия сказала неправду, которая привела к невиданному взрыву страстей.

Те, кто выгораживал Мелани, торжествующе указывали на тот факт, что в последнее время она повсюду появляется со Скарлетт. Будет ли женщина с высокими, как у Мелани, принципами брать под защиту виновную женщину, особенно женщину, виновную в связи с собственным мужем? Как можно! Индия – это просто выжившая из ума старая дева, которая из ненависти оболгала Скарлетт, заставив поверить в свою ложь Арчи и миссис Элсинг.

Позвольте, возражали сторонники Индии, если Скарлетт не виновата, куда делся капитан Батлер? Почему он не рядом с женой, чтобы поддержать ее в трудную минуту? Вопрос повисал в воздухе, и по мере того, как текли недели и ширились слухи о беременности Скарлетт, группа поддержки Индии удовлетворенно кивала, утверждая, что к этому ребенку капитан Батлер не причастен. Слишком долго их холодные отношения являлись достоянием общества, слишком долго общество шокировали их раздельные спальные комнаты.

Сплетни разрастались, разделяя город пополам и также пополам разрывая связанные тесными узами семьи Гамильтонов, Уилксов, Бэрров, Уайтменов и Уинфильдов. Так или иначе, но каждый член этих семей был вынужден занимать ту или иную позицию – третьего было не дано. Мелани следила за происходящим со сдержанным чувством собственного достоинства, а Индия – с горьким злопыхательством. Независимо от позиции, занятой любым из родственников, все были единодушны в том, что причиной разлада в семьях явилась Скарлетт и она не заслуживает того, чтобы о ней так много говорили. И независимо от позиции, занятой любым из родственников, все открыто сожалели о решении Индии заняться стиркой грязного семейного белья у людей на глазах, вовлекая Эшли в мерзкие пересуды. После откровенных признаний Индии многие бросились на ее защиту, единым фронтом выступая против Скарлетт, однако другие, любя Мелани, заняли сторону ее и Скарлетт.

Половина жителей Атланты состояла, или по крайней мере утверждала, что состоит, в кровном родстве с Мелани и Индией. Родственные связи между двоюродными и троюродными братьями и сестрами, свойственниками и свойственницами, прочими близкими и дальними родственниками были настолько запутанными и сложными, что никто, кроме потомственного жителя Джорджии, не мог в них разобраться. Эти люди всегда были прочно спаяны между собой, выступая монолитной фалангой и прикрываясь щитами перед всем миром в тревожное время, когда отдельное мнение воина уже ничего не значило. За исключением партизанской борьбы, которую вела тетя Питти против дяди Генри у себя в семье, – что в течение многих лет служило предметом постоянных насмешек, – открыто миролюбивые отношения никто не рвал. Это были мягкие, спокойные, сдержанные люди, которые даже дружески не судили ближних, в отличие от большинства семей, живших в Атланте.

И вот наступило время, когда и эта семья раскололась надвое; Атланта не без злорадства наблюдала за тем, как происходит разделение родственников в шестом и седьмом колене на два лагеря в столь громком скандале, какого город еще не знал. Эта затяжная борьба между Мелани и Индией не могла не отразиться на второй половине города, не связанной с ними родственными отношениями, заставляя его население проявлять предельный такт и терпение, учитывая, что разгорающаяся вражда привела к развалу практически всех общественных организаций. Любители талии, Кружок белошвеек для вдов и сирот Конфедерации, Ассоциация по уходу за могилами павших героев, Музыкальный кружок субботнего вечера, Дамское общество любителей котильона, Библиотека молодых людей – все оказались втянуты в некрасивое разбирательство, равно как и четыре церкви с их обществами миссионеров и дам-попечительниц. И не дай бог, чтобы сторонники воинствующих фракций вошли в состав одного комитета или комиссии.

Матроны Атланты, привыкшие с четырех до шести часов пополудни принимать у себя гостей, пребывали в страхе, опасаясь, что в одно и то же время к ним в гостиную могут нагрянуть Мелани со Скарлетт и Индия со своими сторонниками.

Из всей семьи, обитавшей на Персиковой улице, наибольшие страдания выпали на долю бедной тети Питти. Питти, которая ничего не желала так сильно, как спокойно жить среди любящих ее людей, всегда придерживаясь принципа, что волки должны быть сыты и овцы целы. Но ни волки, ни овцы не хотели ее слушать.

Индия жила с тетей Питти, и если Питти займет сторону Мелани, а она хотела занять ее сторону, то Индия уйдет. Но если Индия от нее уйдет, что, в таком случае, делать старой женщине? Жить в одиночестве она не могла, тогда пришлось бы брать незнакомого человека или запирать дом и перебираться на житье к Скарлетт. А тетя Питти смутно догадывалась, что капитану Батлеру она не по нутру. Правда, еще можно было переехать к Мелани и спать в закутке, отведенном под детскую Бо.

Питти недолюбливала Индию, страшась ее сухих чопорных манер и страстных убеждений. Однако Индия не вторгалась в спокойный мирок тети Питти, для которой соображения личного благополучия всегда значили больше, чем нравственные критерии, поэтому они и жили вместе.

Но теперь присутствие Индии в доме тети Питти послужило источником разногласий, поскольку Скарлетт с Мелани решили, что старушка переметнулась к врагу. Скарлетт сухо отказалась увеличить содержание Питти, пока та живет под одной с Индией крышей. Каждую неделю Эшли посылал Индии деньги, и каждую неделю Индия гордо и молчаливо отсылала их обратно, к большому огорчению и сожалению старой женщины. Финансовое положение в доме из красного кирпича оказалось бы в плачевном состоянии, если бы не помощь дяди Генри, хотя Питти чувствовала себя оскорбленной, принимая от него деньги.

Питти любила Мелани больше всех на свете, исключая, возможно, себя, и вот Мелани с недавних пор превратилась в холодно-вежливого и постороннего человека. Хотя дворы Мелли и Питти граничили, она ни разу не перешла на ее территорию, тогда как прежде по десяти раз на дню навещала соседку. Питти сама приходила к ней и со слезами на глазах уверяла, что продолжает ее любить, но Мелани решительно отказывалась говорить и не наносила ответные визиты.

Питти никогда не забывала, чем она обязана Скарлетт, – в сущности, своим существованием. Да и как забыть послевоенные черные дни, когда пришлось выбирать между братом Генри и голодной смертью, – не кто иной, как Скарлетт, тогда приютила ее, кормила, одевала и помогла сохранять положение в светском обществе Атланты. И даже после того, как Скарлетт вышла замуж и переехала в свой дом, она оставалась воплощением щедрости. А взять этого ужасного, но такого очаровательного капитана Батлера… частенько после его визитов с супругой Питти обнаруживала на столике совершенно новые кошельки, набитые купюрами, или кружевные платочки с завернутыми в них золотыми монетами, незаметно сунутые в коробку с шитьем. Ретт всегда клялся, что не имеет к ним никакого отношения, и открыто заявлял, что у нее завелся тайный обожатель, которым обычно оказывался бородатый дедушка Мерривезер.

Да, Питти была обязана Мелани любовью, уверенностью в завтрашнем дне – Скарлетт, а чем она обязана Индии? Ничем, если не считать, что присутствие Индии обеспечивало приятную жизнь и исключало возможность самой принимать решения. Все это было ужасно и слишком, слишком вульгарно, и Питти, которая за всю жизнь сама не предприняла ни одного важного шага, ничего другого не оставалось, как махнуть на все рукой и подолгу безутешно рыдать.

И все-таки кое-кто искренне верил в невиновность Скарлетт, не по причине ее личной добродетели, конечно, а потому, что так считала Мелани. Другие, правда, верили с оговорками, вежливо вели себя со Скарлетт и даже заходили к ней в гости, поскольку любили Мелани и дорожили ее вниманием. Сторонники же Индии холодно кланялись, а некоторые открыто не замечали Скарлетт. Эти последние ставили ее в неудобное положение и бесили, хотя она понимала, что без своевременной поддержки Мелани, которая пользовалась безоговорочным авторитетом в городе, все отвернулись бы от нее, как от прокаженной.

Глава 56

Ретт отсутствовал три месяца, и за все это время Скарлетт не получила от него ни одного письма. Она не знала, где он находится, как долго будет в отъезде и собирается ли вообще вернуться. Все это время она занималась своими делами, высоко подняв голову, хотя на душе у нее скребли кошки. Чувствовала она себя неважно, но, понукаемая Мелани, каждый день заезжала в магазин и делала вид, что интересуется лесопилкой. Впервые магазин ей наскучил, и, хотя он приносил втрое больше против того, что давал год назад, и деньги текли рекой, Скарлетт охладела к нему, вымещая недовольство на служащих. Лесопилка, где управлял Джонни Галлегер, тоже процветала, и на лесном складе готовый лес расходился моментально, вместе с тем все, что бы ни сделал или ни сказал Джонни, ее не устраивало. Терпение Джонни, который, как и его хозяйка, был ирландцем, лопнуло, и он, устав от ее колкостей, пригрозил уходом, произнеся длинную тираду, закончившуюся словами: «…Так и знайте, мэм, и пусть на вас ляжет проклятье Кромвеля». Скарлетт не оставалось ничего другого, как успокоить его, принеся самые унизительные извинения.

На лесопилке, где работал Эшли, Скарлетт появляться перестала. И в его конторе на лесном складе тоже, полагая, что может там с ним столкнуться. Она видела, что Эшли избегает ее общества, видела, что ее постоянное пребывание в его доме (а от приглашений Мелани невозможно было отказаться) причиняет ему страдания. Оставаясь наедине, они молчали, хотя Скарлетт очень хотелось узнать, продолжает ли он ее ненавидеть и что именно он сказал Мелани, но к Эшли было не подступиться, и всем своим видом он давал понять, чтобы она ни о чем его не спрашивала. Его постаревшее и осунувшееся лицо, измученное угрызениями совести, тяготило Скарлетт, но она ничего не говорила. Не говорила она и о том, что от его работы одни убытки.

В свете создавшейся ситуации его беспомощность раздражала Скарлетт. Она не знала, как он мог бы ее исправить, но чувствовала, что ему надо что-то предпринять. Вот Ретт обязательно что-нибудь сделал бы. Ретт всегда что-то делал, даже если принимал ошибочные решения, она его невольно за это уважала.

Немного отойдя после бурной сцены с мужем, Скарлетт почувствовала, что ей не хватает его, и в отсутствие известий от Ретта с каждым днем эта грусть усиливалась. В смятении чувств, когда самым причудливым образом перемешались восторг, гнев, разбитое сердце и уязвленная от того, что он бросил ее, гордость, она почувствовала, как депрессия, точно стервятник, опустилась ей на плечо. Сейчас ей очень недоставало Ретта, недоставало его фривольных анекдотов, от которых она взрывалась смехом; его насмешливой улыбки, делающей неприятности не такими уж страшными; недоставало даже его издевок, которые больно жалили и заставляли ее огрызаться. Но самое главное, рядом не было человека, который умел так хорошо ее понимать. В этом Ретт был незаменим. Она могла без зазрения совести и даже с гордостью говорить ему, как ловко обобрала дочиста какого-нибудь клиента, а он только аплодировал бы ей. А намекни она другим людям о вещах такого рода, те пришли бы в ужас.

Без мужа и Бонни было очень одиноко. Скарлетт даже не предполагала, что может так сильно скучать по дочке. Помня резкие слова Ретта, брошенные по поводу того, что она плохая мать, теперь она старалась каждую свободную минуту побыть с Уэйдом и Эллой. Увы! Скарлетт открылась пугающе горькая правда. Когда дети были совсем маленькими, ей было не до них. Тогда она носилась по городу, добывала деньги, раздражалась по любому поводу и ругала детей за любую провинность, не сумев снискать ни их доверия, ни любви. А теперь было слишком поздно, или ей не хватало терпения и мудрости проникнуть в маленькие потаенные сердца.

Элла! Скарлетт пришла к неутешительному выводу, что ее дочь – глупенькая, и ничего тут не поделаешь. В ее головке мысли не задерживались, перескакивая с одного на другое, подобно птичке, порхающей с ветки на ветку; когда же Скарлетт пыталась рассказывать дочери сказки, Элла вела себя довольно странно, начинала задавать вопросы, которые не имели никакого отношения к сказкам, а через мгновение девочка забывала, о чем спрашивала, когда мать принималась объяснять ей, что к чему. Что касается Уэйда… пожалуй, Ретт оказался прав, мальчик боялся матери. Ей это было странно и обидно. Почему ее сын, ее единственный мальчик боится матери? Когда же она пыталась поговорить с ним по душам, он глядел на нее мягкими карими, как у отца, глазами и принимался смущенно переминаться с ноги на ногу. Зато рядом с Мелани без умолку тараторил и показывал, что лежит у него в карманах: от червяков для рыбалки до старых шнурков.

Мелани умела обращаться с этими паршивцами, надо отдать ей должное. Ее сын был самым воспитанным и обожаемым ребенком Атланты. Вот с ним, а не с родным сыном Скарлетт быстро нашла общий язык, потому что маленький Бо, в отличие от взрослых, не умел смущаться и всякий раз, когда тетя Скарлетт оказывалась рядом, без приглашения забирался к ней на колени. Красивый белокурый мальчик удивительно походил на отца! Ах, если бы Уэйд был бы таким же, как Бо… Впрочем, оно и понятно: у Мелани один ребенок, и ей не нужно было надрываться ради куска хлеба. Таким образом Скарлетт пыталась оправдаться перед собой, в душе признавая, что Мелани была без ума от детей и охотно завела бы их с десяток. Переполнявшая ее любовь к детям изливалась на Уэйда и соседских сорванцов.

Скарлетт долго будет помнить тот шок, который испытала, заехав к Мелани, чтобы забрать сына домой. Когда она направлялась по дорожке к дому, раздался крик Уэйда, почти неотличимый от боевого клича конфедератов… крик Уэйда, который у нее сидел тихо как мышка. Тут же крик ее сына отважно подхватил писклявый голосок Бо. Войдя в гостиную, она увидела, как мальчишки, вооружившись деревянными саблями, атакуют диван. Заметив Скарлетт, они сконфузились, и Мелани, поднявшись из-за дивана, за которым пряталась, смеясь и поправляя шпильки в волосах, пояснила:

– У нас сражение под Геттисбургом. Я – янки, и мне, конечно, досталось на орехи. Это генерал Ли, – указала она на Бо, – а это генерал Пикетт, – прибавила Мелани, обнимая Уэйда за плечи.

Способность Мелани понимать детей так и осталась навсегда тайной для Скарлетт.

«По крайней мере, – утешала она себя, – Бонни любит меня и играет со мной». Но, говоря откровенно, признавалась самой себе Скарлетт, Бонни больше нравилось играть с отцом. И возможно, что она больше не увидит свою дочь. Кто знает, вдруг Ретт отправится с дочерью в Персию или Египет и останется там навсегда.

Когда доктор Мид сообщил ей, что она беременна, Скарлетт была поражена: она-то свое плохое самочувствие объясняла раздражительностью и расшатанными нервами. Вот, оказывается, чем обернулась бурно проведенная ночь с ее ужасными последствиями. От стыда она покраснела и одновременно обрадовалась, что у нее родится ребенок. Хорошо, если бы это был мальчик! Красивый и не похожий на мямлю Уэйда. Как бы она его холила, нежила и лелеяла! Теперь, когда у нее появилось больше свободного времени и завелись деньги, с какой бы радостью она занялась его воспитанием! У Скарлетт возникло непреодолимое желание написать Ретту в Чарлстон на имя его матери и сообщить радостную весть. Конечно, он примчится домой! А если муж приедет после того, как ребенок появится на свет? Как потом все объяснять? Но если ему написать, Ретт решит, что она просит его вернуться, и ее письмо только его позабавит. А он не должен думать, что она хочет его видеть или нуждается в нем.

Скарлетт была очень рада, что не поддалась первому порыву, когда получила письмо от тети Полин из Чарлстона, где Ретт, судя по всему, остановился у своей матери. Она с облегчением вздохнула, узнав, что муж не выехал из Соединенных Штатов, хотя в целом полученное письмо сильно ее разозлило. После визита Ретта с дочкой к ней и к тете Юлайлии первая не могла нарадоваться маленькой гостьей.

«…Девочка просто прелесть! – писала тетя Полин. – Когда она подрастет, станет настоящей красавицей. Я полагаю, тебе известно, что любому молодому человеку, который примется ухаживать за ней, придется схватиться с капитаном Батлером, потому что более преданного отца я в жизни не встречала. Дорогая, разреши мне признаться тебе кое в чем. До знакомства с капитаном Батлером я считала твой союз с ним ужасным мезальянсом, потому что никто в Чарлстоне не мог о нем слова хорошего сказать и все только глубоко сочувствовали его семье. По правде говоря, мы с Юлайлией сомневались, следует ли принимать его… Но что ни говори, а милая девочка приходится нам внучатой племянницей. Когда же он появился, мы были удивлены, приятно удивлены, и уяснили, что христианам не подобает верить вздорным сплетням. Он – само очарование. К тому же это очень красивый мужчина, такой серьезный и вежливый. А как он любит своего ребенка.

Ну а теперь, моя дорогая, я должна коснуться того, что дошло до наших ушей… и чему мы с Юлайлией вначале отказывались верить. Мы слышали, конечно, что ты работаешь в магазине, который мистер Кеннеди оставил тебе. До нас доходили какие-то слухи, но мы им не верили. Мы понимали, что в первые годы после войны это было необходимо, учитывая тогдашние условия жизни. Но теперь в этом нет никакой надобности, так как, насколько я могу судить, капитан Батлер материально вполне обеспечен. Он мог бы легко управлять твоими предприятиями и распоряжаться собственностью, которой ты располагаешь. Нам хотелось развеять эти слухи, поэтому мы были вынуждены говорить с капитаном Батлером начистоту, прибегнув к расспросам, которые всем нам были весьма неприятны.

Он с неохотой сообщил нам, что по утрам ты пропадаешь в своем в магазине и никого не подпускаешь к бухгалтерским книгам. Он также подтвердил, что у тебя есть лесопилка или лесопилки (мы не стали наседать на него, поскольку расстроились от этой новости) и туда тебе приходится ездить одной или в сопровождении какого-то бандита, который, как уверял нас капитан Батлер, является самым настоящим убийцей. Мы не могли не заметить, как он переживал, говоря все это, и я думаю, что он очень снисходительный… точнее говоря, слишком снисходительный муж. Скарлетт, этому надо положить конец. Твоей матери больше нет на этом свете, и только я одна могу наставить тебя. Подумай о том, что скажут твои дети, когда повзрослеют и узнают, что ты занималась торговлей! Они ужаснутся, когда поймут, чего только о тебе не говорили грубые люди и какие только не распускали сплетни, связанные с твоими поездками на лесопилки. Не подобает женщине…»

Чертыхнувшись, Скарлетт отбросила недочитанное письмо. Она живо представила себе тетю Полин и тетю Юлайлию, сурово осуждающих ее в своем ветхом доме на Бэттери; обе тетки ничего не имеют за душой и живут на подачки, которые она, Скарлетт, высылает им каждый месяц. «Не подобает женщине?..» Да если бы она вела себя так, как подобает женщине, они в этот самый момент оказались бы без крыши над головой. А проклятый Ретт еще растрепал им о магазине, бухгалтерии и лесопилках! «С неохотой им сообщил?..» Как бы не так! Кому, как не ей, знать, с каким наслаждением он преподнес себя старым дамам в образе серьезного, вежливого и очаровательного мужчины, а также преданного мужа и отца! Наверняка разбередил их раны, расписывая, как она мотается между магазином, лесопилками и салуном. Это дьявол, а не человек! Что хорошего он находит в своих извращенных понятиях?

Но вскоре даже злость на Ретта перешла в апатию. В последнее время у нее почти пропал вкус к жизни. Если бы только вернуть тот восторг, который охватывал ее при встрече с Эшли… если бы поскорее вернулся Ретт и заставил ее смеяться.

Вернулись Ретт и Бонни неожиданно. Скарлетт поняла это по глухому шуму выгружаемого багажа в холле и звонкому крику дочки: «Мама!»

Скарлетт выбежала из своей комнаты на лестничную площадку и увидела, как девочка, перебирая короткими пухлыми ножками, карабкается по ступенькам, прижимая к груди покорного полосатого котенка.

– Его мне подарила бабушка, – радостно сообщила Бонни, поднимая котенка за шкирку.

Скарлетт подхватила девочку на руки, радуясь тому, что присутствие ребенка избавляет ее от разговора с Реттом наедине. Взглянув поверх головки Бонни, внизу, в холле она увидела мужа, который расплачивался с извозчиком. Ретт поднял голову, снял шляпу и привычным широким жестом поприветствовал жену. Когда глаза их встретились, сердце Скарлетт радостно забилось. Каким бы он ни был, что бы он ни делал, муж вернулся, и она была рада этому.

– Где Мамми? – спросила Бонни, вертясь на руках матери.

Та неохотно опустила дочку на пол.

Кажется, будет труднее, чем она предполагала. Скарлетт хотела встретить мужа довольно сдержанно и вскользь сообщить ему о ребенке! Вглядываясь в лицо Ретта, поднимающегося по лестнице, в его смуглое непроницаемое лицо, на котором ничего невозможно прочесть, Скарлетт решила, что сразу не стоит говорить о сокровенном. Конечно, мужьям полагается поскорее сообщать о таком радостном для них событии. Но судя по выражению его лица, оно вряд ли его обрадует.

Прислонившись к перилам, Скарлетт стояла наверху лестницы и гадала, поцелует ее Ретт или нет. Но он не поцеловал, а только сказал:

– Вы бледны, миссис Батлер. У вас кончились румяна?

Ни слова о том, что он скучал в разлуке, пусть даже для приличия. Хотя бы поцеловал ее перед Мамми, которая, неуклюже присев в реверансе, увела Бонни в детскую. Ретт остановился рядом и смерил жену небрежным взглядом.

– Не означает ли эта бледность, что ты скучала по мне? – спросил он улыбаясь.

Значит, он решил держаться так, быть по-прежнему ненавистным. Внезапно ребенок, которого она носила под сердцем, вместо желанного превратился в обузу, а этот в небрежной позе стоящий перед ней мужчина с широкополой шляпой в руке – в злейшего врага, причину всех ее несчастий. Глаза Скарлетт злобно сверкнули, что не ускользнуло от внимания Ретта, и улыбка сползла с его лица.

– Если я бледна, то по твоей вине, а не потому, что по тебе скучала. Можешь не обольщаться. Дело в том… – О, она не хотела говорить подобным образом, но слова сами слетели с ее губ. И, не думая о том, что их могут услышать слуги, она громко продолжала: – Дело в том, что я жду ребенка!

Ретт шумно вздохнул и скользнул взглядом по ее фигуре. Затем сделал шаг вперед, собираясь коснуться руки жены, но она отшатнулась, с ненавистью глядя на мужа.

– Вот как! – холодно сказал он, лицо его было непроницаемое. – Ну и кто же счастливый отец? Эшли?

Скарлетт вцепилась в стойку перил так, что уши резного льва больно вонзились в ее ладонь. Даже зная Ретта, она не ожидала от него такого чудовищного оскорбления. Конечно, он сказал это в шутку, но есть шутки, которые нельзя прощать. Ей захотелось броситься на него и выцарапать острыми ногтями его бесстыжие глаза.

– Будь ты проклят! – выдохнула она, обезумев от ярости. – Сам… сам знаешь, что твой. И я хочу его не больше твоего. Ни… ни одна женщина не захочет детей от такого, как ты, негодяя. От кого… о боже, от кого угодно, но только не от тебя!

Лицо Ретта потемнело, передернулось, точно от нервного тика.

«Получай! – злорадно подумала она. – Получай! Теперь тебе тоже больно!»

Но через секунду он нацепил привычную непроницаемую маску и, поднимаясь по лестнице, бросил через плечо:

– Не унывай. Не исключено, что у тебя случится выкидыш.

Сначала до сознания Скарлетт не дошел смысл слов. Предстоящие месяцы были для нее уже связаны с тошнотой, томительным ожиданием, растолстевшей фигурой и многочасовыми страданиями, которых не понять ни одному мужчине. И он еще смеет шутить? Скарлетт была готова вцепиться ему в горло. Только вид крови на этом темном лице может облегчить боль в сердце. Она бросилась на мужа, но тот увернулся и, обороняясь, выставил руку. Скарлетт, которая оказалась на краю натертой воском верхней ступеньки, налетела на выставленную руку Ретта, поскользнулась, попыталась было ухватиться за перила, но промахнулась и покатилась вниз по лестнице, чувствуя страшную резь в боку.

Скарлетт впервые серьезно заболела, если не считать дней, связанных с появлением на свет детей, но тогда было легче. Если раньше она не испытывала ни страха, ни одиночества, то теперь, истерзанная болью, была совершенно слаба и сбита с толку. Близкие боялись говорить ей правду, но Скарлетт догадывалась, что чуть было не умерла. Сломанное ребро мешало дышать, разбитое лицо и голова болели, а все тело ныло, как будто демоны раскаленными клещами рвали его на части и резали тупыми ножами, оставляли ее на короткое время и снова принимались за истязания. Нет, рожать детей было куда легче. После появления Уэйда, Эллы и Бонни уже через два часа она набросилась на еду, но сейчас могла только пить холодную воду, а от съестного ее воротило.

Как легко завести ребенка и как тяжело лишиться его! Странно, но мучительнее физической боли было сознание того, что у нее не будет ребенка. Еще горше оказалось то, что у нее не будет ребенка, которого она действительно хотела. Скарлетт пыталась разобраться в этом, но усталый мозг отказывался работать. В ее подсознании прочно засел страх смерти. Смерть витала в комнате, и у нее не осталось сил бороться с ней, прогнать ее прочь, и Скарлетт была напугана. Ей хотелось, чтобы кто-то сильный стоял рядом, держал ее руку и отгонял смерть до тех пор, пока она не окрепнет и сама не прогонит ее.

Бессильная ярость растворялась в боли, и Скарлетт хотела видеть Ретта, но мужа не было рядом, а послать за ним у нее не хватало духу.

Она смутно помнила, как Ретт смотрел на нее, поднимая с пола в темном холле, и как бросилось ей в глаза его побелевшее лицо, на котором был один лишь страх. Помнила, как он хрипло звал на помощь Мамми. Еще в ее сознании запечатлелся момент, как ее несли наверх, а затем она куда-то провалилась. Очнувшись, Скарлетт почувствовала нестерпимую боль и в приглушенном шуме взволнованных голосов уловила плач тети Питти, отрывистые команды доктора Мида, топот на лестнице и осторожные шаги в холле наверху. Затем мелькнувший ослепительно-яркой молнией страх смерти заставил ее испустить крик, обращенный к одному человеку, крик, обернувшийся шепотом.

Ее сдавленный шепот был мгновенно услышан в темноте, и голос того человека, к кому она взывала, мягко и умиротворяющее прозвучал над ее ухом: «Я здесь, дорогая. Я не отхожу от тебя».

Смерть и страх отступали, когда Мелани брала ее руку и осторожно подносила к своей холодной щеке. Скарлетт пыталась повернуться на бок, чтобы увидеть ее лицо, но не могла. Мелли вот-вот должна была родить, а янки того и гляди ворвутся в город. Город охвачен огнем, и они должны бежать, бежать. Но Мелли с минуту на минуту родит, и ей нельзя бежать. Она должна остаться с ней, пока не появится ребенок, и быть сильной, чтобы облегчить мучения Мелли… Раскаленные клещи и тупые ножи опять впились в тело Скарлетт, но она не должна выпускать руку Мелани.

Наконец появился доктор Мид, хотя в нем очень нуждались солдаты, лежащие у железнодорожной станции. Потом до нее донеслось:

– Горячка. Где капитан Батлер?

В кромешной тьме перед Скарлетт вдруг вспыхивал свет, и тогда ей казалось, что у нее появился ребенок, потом выяснилось, что это вскрикивает Мелани, которая не отходила от нее ни на шаг, успокаивая ее своими холодными руками, а не всплескивая ими понапрасну, как это делала рыдающая тетя Питти. Всякий раз, открывая глаза, Скарлетт окликала: «Мелли?» – и слышала в ответ знакомый голос. Но, принимаясь шептать: «Ретт… я хочу видеть Ретта», она припоминала, что Ретт не хочет видеть ее, и тогда перед ней представало лицо Ретта, темное, как у индейца, и его белые зубы скалятся в усмешке. Она хочет видеть его, и он ее нет…

Однажды, позвав Мелли, Скарлетт услышала в ответ: «Это я, моя девочка», и Мамми положила холодный компресс ей на лоб, но она продолжала возбужденно звать: «Мелли… Мелани!» – снова и снова, но та долго не появлялась. Мелани в это время сидела на краю кровати Ретта, и пьяный Ретт, сидя на полу, рыдал, положив голову ей на колени.

Каждый раз, выходя из комнаты Скарлетт, Мелани видела, что Ретт сидит на кровати в своей комнате с широко распахнутой дверью и не сводит глаз с двери напротив. Его комната была не убрана, повсюду валялись недокуренные сигары и стояли тарелки с нетронутой едой. Сидя на смятой постели, небритый и исхудавший, он курил одну сигару за другой и только молча смотрел на нее. Мелани на минуту останавливалась в дверях и сообщала: «Извините, но ей хуже», или «Нет, вас она пока еще не звала. Понимаете, у нее горячка», или «Вы не должны отчаиваться, капитан Батлер. Позвольте, я приготовлю вам кофе и что-нибудь поесть. Вы совсем изведете себя».

Доброе сердце Мелани разрывалось от сочувствия к нему, хотя сама она, полусонная, от усталости валилась с ног. Как люди могут рассказывать всякие гадости про Ретта… утверждать, что он бессердечный, испорченный и изменяет жене, когда она видит, как он тает на ее глазах, видит по его лицу, как он мучается. И валившаяся с ног Мелани спешила сообщить капитану Батлеру о состоянии Скарлетт. Он совсем осунулся, являя собой пропащую душу в ожидании Божьей кары… или маленького мальчика, столкнувшегося с враждебным ему миром. Впрочем, в глазах Мелани все представали детьми.

Но когда, наконец, Мелани с легкой душой остановилась в дверях Ретта, желая сообщить ему, что Скарлетт очнулась, она была поражена увиденным. На столе у его кровати стояла полупустая бутылка коньяку, и от спертого воздуха трудно было дышать. Ретт поднял на нее тусклые глаза и, стиснув зубы, попытался овладеть собой.

– Она умерла?

– Нет, нет. Ей гораздо лучше.

– Боже мой, – простонал он, обхватывая голову руками, и Мелани увидела, как его широкие плечи затряслись, точно от нервного озноба. Она с жалостью смотрела на этого молодого и сильного мужчину, пока, к своему ужасу, не поняла, что он плачет. Мелани никогда не видела, чтобы мужчины плакали, и меньше всего ожидала это от Ретта, такого обходительного, такого насмешливого, всегда уверенного в себе.

Мелани испуганно вздрогнула, когда он закашлялся. У нее мелькнула страшная мысль, что Ретт пьян, а Мелани не терпела пьяных. Но когда он поднял голову, она, взглянув ему в глаза, решительно вошла в комнату и быстро закрыла за собой дверь. Да, она ни разу не видела плачущего мужчину, зато не раз смахивала слезы у ревущих детей. Когда она осторожно положила руку на плечо Ретту, он неожиданно обхватил ноги Мелани. Не понимая, как это могло случиться, она опустилась на кровать, а Ретт, сидящий на полу, уронил голову ей на колени, до боли сжав их руками.

– Все будет хорошо! Все будет хорошо! – принялась успокаивать Мелани, поглаживая черные волосы Ретта. – Все будет хорошо! Она поправится.

От ее слов пальцы Ретта еще сильнее сжали колени Мелани, и его словно прорвало. Он заговорил хриплым голосом, торопясь, как будто стоит на краю могилы и стремится излить свою душу, зная, что она никогда не выдаст его тайны; торопясь впервые в жизни рассказать правду, безжалостно обнажая себя перед Мелани, которая, вначале этого не понимая, предстала перед ним в ипостаси матери. Он говорил не останавливаясь, не поднимая головы, дергая складки ее юбок. Время от времени его слова звучали нечленораздельно, а порой она отчетливо слышала грубые резкие слова признания и самоуничижения, слова, выражающие такое, чего она не слышала ни от одной женщины, сокровенные признания, от которых кровь ударяла в голову, и она была благодарна судьбе, что не видит его глаза в это время.

Мелани водила рукой по волосам Ретта, как водила ею по головке маленького Бо, приговаривая:

– Замолчите, капитан Батлер! Подобное вы не должны мне говорить! Вы забылись! Перестаньте!

Он, не останавливаясь ни на секунду, продолжал изливать душу, вцепившись в ее платье, как будто от этого зависела его жизнь.

Ретт винил себя в том, чего она не могла понять; наконец, он произнес имя Красотки Уотлинг и, тряхнув Мелани, воскликнул:

– Я убил Скарлетт! Я убил ее. Вы не понимаете. Она не хотела этого ребенка и…

– Немедленно замолчите! Вы вне себя! Не хотеть ребенка! Да каждая женщина хочет…

– Нет! Нет! Вы любите детей. Она – нет. Только не моих…

– Прекратите!

– Вы не понимаете. Она не хотела ребенка, а я заставил ее. Этот… этот ребенок… моя ужасная ошибка. Мы давно не спали вместе…

– Тише, капитан Батлер! Вам не подобает…

– Я напился, потерял голову и хотел расплатиться с ней… потому что она причинила мне боль. Я хотел… и сделал… но она не хотела меня. Она никогда не хотела меня. Не хотела, а я старался… так старался…

– Умоляю, прекратите!

– Я ничего не знал о ребенке до вчерашнего дня, пока она не упала с лестницы. Она не имела возможности связаться со мной и сообщить мне… да она и не стала бы мне писать, если бы даже знала куда. Поверьте… поверьте, я примчался бы домой… если бы знал… и не важно, хотела ли она видеть меня или нет…

– О да, вы обязательно приехали бы.

– Я словно сорвался с цепи и все эти недели беспробудно пил! А когда она сообщила мне… там не ступеньках… что я сделал? Что я сказал? Я рассмеялся: «Не унывай, не исключено, что у тебя случится выкидыш». И она…

Мелани побелела и расширенными от ужаса глазами посмотрела на черную голову, бьющуюся у нее на коленях. Сквозь растворенное окно в комнату светило полуденное солнце, и внезапно она обратила внимание на сильные и загорелые руки Батлера, покрытые густыми черными волосами. Невольно она отпрянула. Эти руки показались ей руками хищного, безжалостного злодея… и вместе с тем они беспомощно тянулись к ней, пытаясь найти спасение.

Возможно ли, чтобы он услышал и поверил нелепым слухам о Скарлетт и Эшли и в нем вспыхнула ревность? Он немедленно покинул город, как только разразился скандал, но… Нет, одно с другим не связано. Капитан Батлер всегда неожиданно куда-то отбывал по своим делам. Он не мог поверить этим слухам. Этот человек слишком благоразумен. Но будь у него основания, не попытался бы он застрелить Эшли? Или по крайней мере потребовать объяснений?

Нет, это не укладывается в голове. Просто он много выпил, сказалось большое напряжение, мозг не выдержал, и теперь его преследуют буйные фантазии и он несет невесть что. Мужчины, в отличие от женщин, плохо справляются с нервным напряжением. Что-то расстроило его, вероятно небольшая ссора с женой, а он раздул ее до вселенского масштаба. Возможно, в его словах есть доля правды. Но все они, конечно, не могут быть правдой! В особенности последние. Ни один мужчина не скажет их женщине, которую любит, а Ретт страстно любит Скарлетт. Мелани никогда не сталкивалась с проявлением зла и жестокости, но, впервые столкнувшись с этими пороками, не могла в них поверить. Нет, этот человек пьян и болен. А с больными детьми надо говорить на их языке.

– Спокойно! Спокойно! – тихо и мягко произнесла она. – Ну, успокойтесь. Я все понимаю.

Ретт резко поднял голову и, посмотрев на Мелани налитыми кровью глазами, резким движением отбросил ее руки.

– Нет, ей-богу, не понимаете! Вы не можете понять! Вы… вы слишком хорошая, чтобы понять. Вы мне не верите, но это правда, как правда то, что я дрянь. Вы знаете, почему я сделал это? Я обезумел, сошел с ума от ревности. Ей всегда было наплевать на меня, но я думал, что переделаю ее. Напрасные старания. Меня она не любит. Никогда не любила. Она любит…

Страстные помутненные глаза Ретта остановились на лице Мелани, и он замолчал, как бы осознав, с кем разговаривает. Она побледнела, сжалась, но ее карие глаза, полные жалости и неверия, смотрели на Ретта прямо. Они были ясны и невинны, и их бездонная глубина поразила Ретта как удар молнии. Он мгновенно протрезвел и перестал говорить несвязно. Пробормотав что-то себе под нос, он опустил глаза и быстро заморгал, стараясь окончательно прийти в себя.

– Я мерзавец, – тихо сказал он и снова устало опустил голову ей на колени. – Но не законченный мерзавец. И если я рассказал все это вам, вы мне не поверили, ведь так? Вы слишком добрая, чтобы поверить всему этому. Я еще не встречал по-настоящему добрых людей. Вы мне не поверили, правда?

– Нет, не поверила, – согласилась Мелани, гладя волосы Ретта. – Скарлетт поправится. Ну же, капитан Батлер! Не плачьте! Она обязательно поправится.

Глава 57

Месяц спустя Ретт посадил худую и бледную Скарлетт в поезд, направляющийся в Джонсборо. Уэйд и Элла, которым предстояло совершить поездку с матерью, испуганно молчали, глядя на ее неподвижное побелевшее лицо, и жались к Присси. Даже своим незрелым умом они улавливали холодную и пугающую атмосферу равнодушия между матерью и отчимом.

Ослабевшая Скарлетт решила вернуться в родную «Тару», чувствуя, что, пробыв в Атланте еще один день, сойдет с ума от вихря беспорядочных мыслей в голове. Измотанная душевно и физически, самой себе она казалась ребенком, очутившимся в краю кошмаров, из которого не знает, как выбраться.

Как и несколько лет назад, спасаясь от наступавших оккупантов, Скарлетт бежала из Атланты, призвав на помощь испытанное оборонительное оружие против враждебного мира: «Сейчас не стоит об этом думать. Я не вынесу это, если стану думать. Я подумаю об этом завтра в «Таре». Утро вечера мудренее». Ей казалось, что, достаточно вернуться к зеленеющим хлопковым полям тихой и милой «Тары», все ее несчастья отступят, и тогда она сможет собраться с мыслями и решить, как жить дальше.

Когда поезд скрылся за горизонтом, задумчивое лицо Ретта ожесточилось. Он вздохнул, отпустил карету и, сев на лошадь, поскакал по Плющевой улице к дому Мелани.

Утро выдалось теплое, и Мелани сидела на увитом виноградной лозой крыльце с корзинкой, полной дырявых носков. Смущение и испуг охватили ее, когда она увидела, как Ретт перебросил поводья через руку отлитого из чугуна негритенка, стоявшего у дороги. Они не встречались наедине с того ужасного дня, когда Скарлетт еле выходили и он был в таком состоянии… ну, в общем, совершенно пьяный. Ей было противно даже вспоминать об этом. Пока Скарлетт поправлялась, они сталкивались мимоходом, и в эти редкие моменты Мелани старательно отводила глаза. Ретт всегда оставался исключительно вежлив с ней, ни словом, ни взглядом не дав ей понять, какое тяжелое объяснение произошло между ними. Эшли как-то заметил, что мужчины часто не помнят, что говорили за кружкой вина, и Мелани всей душой надеялась, что память у капитана Батлера окажется короткой. Ей было бы легче умереть, чем узнать, что Ретт помнит все свои излияния чувств. От робости и волнения Мелани покраснела, глядя на приближающегося Ретта. Но, может быть, он пришел лишь затем, чтобы узнать, не мог бы Бо провести день с Бонни? Разумеется, было бы дурным вкусом с его стороны приходить и благодарить ее за то, что она сделала в тот день!

Мелани поднялась навстречу гостю, с удивлением отметив про себя, что его походка, как всегда, необыкновенно легка для такого крупного мужчины.

– Скарлетт уехала?

– Да. «Тара» пойдет ей на пользу, – ответил он улыбаясь. – Время от времени мне приходит в голову мысль, что она – Антей, который черпает силы, касаясь ногами матери-земли. Скарлетт нельзя надолго отлучаться от ее красной пашни, без которой она жить не может. Вид зеленеющих хлопковых полей принесет ей гораздо больше пользы, чем все снадобья доктора Мида.

– Вы не присядете? – несколько нервно предложила Мелани.

Перед ней стоял очень большой мужчина, а слишком большие существа мужского пола всегда ее тревожили. От них веяло силой и энергией, и рядом с ними самой себе она казалась крошечной и слабой. Его загорелое лицо, широкие плечи, натягивающие белый льняной пиджак, пугали ее. Ей уже не верилось, что этот человек, обладающий исключительной физической силой и безмерным высокомерием, стоял перед ней на коленях, а она гладила его склоненную черноволосую голову.

«О боже!» – взволнованно подумала Мелани и снова покраснела.

– Мисс Мелли, – мягко продолжал Ретт, – мое присутствие вас обременяет? Вы хотите, чтобы я ушел? Пожалуйста, будьте откровенны.

«О! – вздохнула Мелани. – Он все помнит! И понимает, как я расстроена!»

Она умоляюще посмотрела на него, и внезапно ее смущение и растерянность пропали. Его глаза смотрели на нее совершенно спокойно; они были добрыми и проницательными, и Мелани с удивлением подумала, как глупо с ее стороны было волноваться. На его лице читалась усталость и, как ни странно, грусть. Как только она могла подумать, что сейчас он примется ворошить старое, которое они оба предпочти бы забыть?

«Несчастный, он все еще переживает из-за Скарлетт», – подумала она и с вымученной улыбкой предложила:

– Да садитесь же, капитан Батлер.

Он тяжело сел и, видя, что Мелани снова взялась за штопку, криво улыбнулся и спросил:

– Мисс Мелли, я пришел просить вас об очень большом для меня одолжении. Помочь мне в одном обмане, который вам определенно не понравится.

– В… обмане?

– Да. Фактически я пришел к вам с деловым предложением.

– Ну что вы! С этим лучше обратиться к мистеру Уилксу. В деловых предложениях я ничего не смыслю. Я не такая сообразительная, как Скарлетт.

– Боюсь, сообразительность Скарлетт скорее вредит ей, – сказал Ретт. – Вот о ней я и хотел бы поговорить с вами. Вы знаете, как… что ей пришлось вынести. Вернувшись из «Тары», она снова примется мотаться, как ломовая лошадь, между магазином и лесопилками. Чтобы они обе сгорели! Я боюсь, как бы она не надорвалась, мисс Мелли.

– Да, она работает слишком много. Вы должны оберегать ее и заботиться о ней.

– Вы же знаете, как она упряма, – рассмеялся Ретт. – Я никогда даже не пытался образумить ее. Это капризный ребенок. Она не примет мою помощь… ни от кого ее не примет. Я уже пытался убедить ее продать свою долю в лесопилках, но она ни в какую. А теперь, мисс Мелли, я перехожу к сути дела. Я знаю, что Скарлетт продаст свою долю в лесопилках только мистеру Уилксу, и я хочу, чтобы мистер Уилкс приобрел ее.

– Господи! Это было бы прекрасно, но… – Мелани прикусила губу. Она не могла говорить о деньгах с посторонним человеком. Почему-то, несмотря на то что Эшли днями пропадал на работе, им постоянно их не хватало. Мелани очень тревожилась, что у них почти ничего не отложено на черный день, и не понимала, куда деньги деваются. Эшли давал ей достаточно, чтобы содержать дом, но ничего лишнего они не могли себе позволить. Конечно, много уходило на гонорары докторам, книги и мебель, которые он заказывал в Нью-Йорке. Им приходилось кормить и одевать бродяг, которые спали у них в подвале. И потом Эшли никогда не мог отказать тем, кто служил в армии конфедератов, если у него просили в долг. А еще…

– Мисс Мелли, я хочу одолжить вам денег, – сказал Ретт.

– Это очень любезно с вашей стороны, но мы никогда не сможем рассчитаться с вами.

– А я и не хочу, чтобы вы со мной рассчитывались. Не сердитесь на меня, мисс Мелли! Пожалуйста, выслушайте. Мы окажемся квиты, если я буду знать, что Скарлетт не загоняет себя, каждый день наезжая по многу миль. Одного магазина ей вполне хватило бы для полного счастья… Вы так не считаете?

– Да… считаю, – неуверенно ответила Мелани.

– Вы же хотите, чтобы у вашего мальчика появился пони, верно? А также хотите, чтобы он поступил в университет, окончил Гарвард и увидел Европу?

– О, конечно! – воскликнула Мелани, и ее лицо оживилось, как оно оживлялось всегда, когда речь заходила о ее сыне. – Я хочу, чтобы у него было все, но… видите ли, в наше время так много бедных людей, что…

– Мистер Уилкс мог бы заработать кучу денег на лесопилках, – продолжал Ретт. – И я хотел бы, чтобы Бо воспользовался всеми своими преимуществами, он это заслужил.

– Вы, капитан Батлер, настоящий змей-искуситель! – рассмеялась Мелани. – Умеете играть на чувствах матери. Но я читаю вас как раскрытую книгу.

– Надеюсь, что нет, – сказал Ретт, и на этот раз его глаза блеснули. – Итак, вы позволите мне одолжить вам деньги?

– Ну а в чем заключается обман?

– Мы должны будем выступить в роли заговорщиков, которые хотят обмануть как Скарлетт, так и мистера Уилкса.

– О нет, я не могу!

– Если Скарлетт проведает, что я действую у нее за спиной, даже ради ее же блага… вам ее темперамент известен. Боюсь, что и мистер Уилкс откажется от любого займа, предложенного мною. Следовательно, ни один из них не должен знать, откуда поступили деньги.

– Но я уверена, мистер Уилкс не откажется, когда узнает, в чем, собственно, дело. Он очень тепло относится к Скарлетт.

– Да, я уверен, что это так, – спокойно произнес Ретт. – Но все равно он откажется от них. Вы сами знаете, какие они, Уилксы, гордые.

– Крайне жаль! – огорчилась Мелани. – Я хотела… нет, правда, капитан Батлер, я не смогла бы обмануть мужа.

– Даже ради того, чтобы помочь Скарлетт? – обиженно спросил Ретт. – А ведь она очень тепло к вам относится.

Со слезами на глазах Мелани ответила:

– Вы знаете, что для нее я готова на все. Я в вечном… вечном долгу перед ней. Кому, как не вам, знать это.

– Да, – сухо согласился он. – Я знаю, что Скарлетт сделала для вас. А не могли бы вы сказать мистеру Уикесу, что деньги завещаны вам кем-то из родственников?

– О, капитан Батлер, ни у кого из моих родственников нет ни гроша за душой!

– Ну а если я перешлю деньги мистеру Уилксу по почте анонимно, вы проследите за тем, чтобы они пошли на оплату лесопилок, а не… разошлись бы среди сильно нуждающихся бывших конфедератов?

Ретту показалось, что его слова обидели Мелани, как будто в них сквозил упрек в адрес Эшли, но он так понимающе и сочувственно улыбнулся, что Мелани не могла не улыбнуться ему в ответ.

– Конечно, прослежу.

– Значит, решено? Сей секрет останется между нами?

– Но у меня нет секретов от мужа!

– Нисколько не сомневаюсь в этом, мисс Мелли.

Глядя на Ретта, она убеждалась, что всегда правильно судила о нем и что многие люди относительно его ошибаются. По их отзывам, это жестокий, презрительный, плохо воспитанный и даже нечестный человек. Хотя теперь многие порядочные граждане Атланты признаются, что ошибались на его счет. Но не она! Мелани с самого начала поняла, какой он замечательный. С ней он всегда был исключительно обходителен, внимателен и чуток. И потом, как он любит Скарлетт! Как хорошо он это придумал – избавить жену от непосильного бремени!

Помимо своей воли Мелани воскликнула:

– Как повезло Скарлетт с таким милым мужем!

– Вы так думаете? А мне кажется, она не согласилась бы, если бы слышала вас. Кроме того, я хочу быть милым к вам тоже, мисс Мелли. Вам я собираюсь дать больше, чем Скарлетт.

– Мне? – удивилась она. – О, это ради Бо…

Ретт взял шляпу и поднялся. Несколько секунд он смотрел на простое в форме сердца лицо с предвещающим раннее вдовство мыском волос на лбу, над серьезными темными глазами. Какое необыкновенное лицо, лицо человека, мало приспособленного для жизненных битв.

– Нет, не ради Бо. Я постараюсь дать вам нечто больше, чем Бо, если вы в состоянии представить это.

– Нет, я не в состоянии, – недоумевая, сказала Мелани. – Для меня в мире нет ничего более ценного, чем Бо, кроме Эша… кроме мистера Уилкса.

Ретт молча смотрел на Мелани, и по его непроницаемому лицу нельзя было понять, о чем он думает.

– Спасибо вам, капитан Батлер, за заботу, но, честное слово, я вполне счастлива. У меня есть все, о чем только может мечтать женщина.

– Вот и отлично, – внезапно помрачнев, произнес Ретт. – Я хочу сделать так, чтобы все это осталось при вас.

Когда Скарлетт вернулась из «Тары», на ее лице уже не было нездоровой бледности, щеки округлились и порозовели, а зеленые глаза снова искрились; впервые за много недель она громко и недовольно рассмеялась, увидев на вокзале встречающих ее Ретта и Бонни. Шляпу Ретта украшали два индюшачьих пера, торчащие в разные стороны, а на Бонни было порванное выходное платье, щечки украшали две синих полосы, а в кудряшках красовалось длинное перо павлина. Очевидно, игра в индейцев была у них в самом разгаре, когда пришел поезд, и по озадаченному лицу мужа и плохо скрываемому негодованию Мамми Скарлетт поняла, что дочь наотрез отказалась переодеваться к приезду матери.

Поцеловав ребенка со словами «Что за оборванка!», Скарлетт подставила щеку для поцелуя мужу. Если бы не толпившийся на перроне народ, она ни за что не позволила бы себе подобного проявления нежности. Стыдясь за внешний вид девочки, она при этом не могла не заметить, что взгляды людей устремлены на отца с дочкой и что смотрят они на них доброжелательно, нисколько не осуждая. Всем было известно, что младшая дочь Скарлетт вертит отцом как хочет, и Атланта, путь и изумленная, ничего против этого не имела. Столь сильная любовь Ретта к дочке переменила общественное мнение, прежде негативное отношение к нему общества.

По дороге домой Скарлетт, не останавливаясь, рассказывала, что интересного произошло в «Таре» за последнее время. От жаркой сухой погоды хлопок стремительно пошел в рост, но Уилл считает, что цены на него этой осенью окажутся низкими. У Сьюлен должен скоро появиться второй ребенок (Скарлетт сказала это так, чтобы дети ничего не поняли). Элла ни с того ни с сего взяла и укусила старшую девочку Сьюлен. Впрочем, добавила Скарлетт, так маленькой Сюзи и надо, – вылитая мать. Но Сьюлен очень рассердилась, и матери всласть поругались, как в прежние времена. Уэйд своими руками убил ужа. Ранда с Камиллой Тарлтон преподают в школе, ну разве это не смешно? Прежде никто из Тарлтонов не мог даже слово «погода» правильно написать! Бетси Тарлтон вышла за толстого однорукого парня из Лавджоя, и теперь они с Хетти и Джимом Тарлтонами выращивают отличный хлопок в Фэйерхилле. Миссис Тарлтон обзавелась хорошей кобылой и жеребцом и теперь совершенно счастлива, словно ее озолотили. В старом доме Калвертов поселились негры! Их там несметное количество, и дом теперь принадлежит им! Они купили его на торгах. Усадьба, конечно, в таком запустении, что на нее даже страшно смотреть. Никто не знает, где Кэтлин и ее непутевый муж. Алекс собирается жениться на вдове своего брата! И это после того, как они столько лет прожили в одном доме! Ходят слухи, что это брак по расчету. Люди уже давно сплетничают по поводу того, что они, после смерти старой хозяйки и молодой хозяйки, остались в доме одни. Их брак чуть было не разбил сердце Димити Манро. Ну и поделом ей! Будь она посмелее, давно бы отхватила себе мужа и не мучалась в ожидании, когда Алекс раздобудет деньги, чтобы жениться на ней.

Скарлетт весело болтала, предпочитая не касаться того, о чем ей было тяжело думать. С Уиллом она объехала почти все плантации графства, с горечью обозревая обширные некогда плодородные и зеленеющие земли, которые мало-помалу уступали место мрачным зарослям ракитника, дубовым рощам и карликовым соснам, наступавшим со всех сторон на безмолвные руины и заброшенные хлопковые поля. В «Таре» теперь возделывают всего лишь акр земли, а раньше под плугом их было сто, не меньше. Она словно побывала в загробных пределах.

«Этот край возродится лет через пятьдесят, а то и вовсе не возродится, – сказал Уилл. – «Тара» – лучшая ферма в округе, благодаря вам и мне, Скарлетт, но это только ферма, ферма с двумя мулами, но не плантация. Следом идут Фонтейны, а за ними – Тарлтоны. Доходы у них небольшие, но они стараются, не жалея себя. Ну а большая часть людей… большая часть ферм…»

Нет, Скарлетт не хотелось вспоминать разоренную «Тару» и окрестные поместья. После бурлящей процветающей Атланты вспоминать о ней было еще горше.

– А что у вас слышно? – спросила она, когда они, наконец, оказались дома и уселись на парадном крыльце.

Скарлетт не закрывала рта, пока они не доехали до Персиковой улицы, так как боялась, что возникнет гнетущее молчание. С того самого дня, когда она упала с лестницы, супруги Батлер не разговаривали, оставаясь вдвоем, и теперь очутиться с Реттом с глазу на глаз у нее не было ни малейшего желания. Она не знала, как Ретт к ней отнесется. Когда она, страдая, лежала в постели, он был само воплощение доброты, но это была доброта безразличного и незнакомого ей человека. Он старался предугадать все ее желания, следил за тем, чтобы дети не беспокоили больную мать, сам отправлялся в магазин и на лесопилки. И ни разу она не услышала от него: «Прости». Ну что ж, возможно, он и не считает себя виновным. Возможно, по-прежнему полагает, что ребенок, которому не суждено было появиться не свет, не его. Как узнать, о чем думает этот человек, прикрываясь маской изысканной вежливости? Похоже, он настроен вести себя вежливо, чего за время их супружеской жизни за ним никогда не водилось, и выражал желание жить дальше так, словно ничего неприятного между ними никогда не было… словно, безрадостно подумала Скарлетт, между ними вообще ничего не было. Ну что же, если он так хочет, она сумеет ему подыграть.

– Так что у вас слышно? – повторила она. – Ты обшил новой дранкой магазин? А мулов обменял? Господи, Ретт, да вынь ты, наконец, из шляпы эти перья. В ней ты похож на клоуна. Забудешь и станешь разъезжать в ней по городу.

– Нет, не надо, – встала на защиту отца Бонни, забирая у него шляпу.

– У нас все идет очень хорошо, – ответил Ретт. – Мы с Бонни прекрасно проводили время, и боюсь, со дня твоего отъезда ей не расчесывали волосы. Не соси перья, милая, они грязные. Да, дранка у нас новая, и мулов я выгодно обменял. А так, по правде говоря, никаких новостей. Скука и однообразие… – Немного помолчав, он как бы невзначай добавил: – Вчера вечером здесь побывал достопочтенный Эшли. Он пришел справиться, не продашь ли ты ему свою лесопилку и свою долю в его заведении.

Скарлетт, которая тихо покачивалась в кресле, обмахиваясь веером из перьев индюшки, замерла.

– Продать? Черт возьми, откуда у Эшли деньги? Сам знаешь, они беднее монастырской мыши. Мелани мигом тратит все, что он зарабатывает.

– Я всегда считал ее женщиной бережливой, – пожав плечами, ответил Ретт, – но, видимо, мне, в отличие от тебя, известны не все интимные подробности из жизни семейства Уилкс.

Пущенная шпилька была в духе Ретта, и Скарлетт разозлилась.

– Пойди поиграй, милая, – сказала она дочери. – Мама хочет поговорить с папой.

– Нет, – решительно заявила Бонни, залезая к отцу на колени.

Скарлетт сердито посмотрела на ребенка, но дочь ответила ей недовольным взглядом точно так, как это делал Джералд О’Хара, и Скарлетт едва удержалась от смеха.

– Разреши ей остаться, – спокойно попросил Ретт. – Что касается происхождения его денег, мне кажется, их ему прислал тот парень, которого он спас от оспы, когда они сидели на Скалистом острове. Моя вера в людей возрождается, когда я узнаю, что на свете все еще существует благодарность.

– Кто он? Мы его знаем?

– Письмо пришло из Вашингтона и не было подписано. Эшли терялся в догадках, кто бы это мог быть. Ведь Эшли бескорыстен; он стольким помогал везде и всюду, что всех мог и не упомнить.

Если бы Скарлетт не была поражена свалившейся на Эшли удачей, она обязательно подняла бы брошенную перчатку, хотя, находясь в «Таре», решила, что больше не будет вступать в перепалку с Реттом из-за Эшли. Сейчас в первую очередь надо определиться, как вести себя с тем и другим, и самое главное – ни во что не впутываться.

– Он хочет купить мои лесопилки?

– Да. Разумеется, я сказал ему, что они не продаются.

– Я сама хотела бы вести свои дела.

– Но я был уверен, что ты ни за что не расстанешься с ними. Я сказал ему, что мы оба знаем, как ты любишь вникать во все мелочи, а если лишишься своих лесопилок, кто же тогда будет указывать ему, что делать?

– Ты посмел так обо мне отозваться?

– А что? Разве я не прав? Я уверен, что он целиком оказался на моей стороне, но, конечно, будучи джентльменом, открыто не мог сказать этого.

– Вранье! Я продам их ему! – рассердилась Скарлетт.

До последней минуты она не собиралась расставаться с плодами своих трудов. У нее было несколько причин не продавать их, и уж менее всего она решилась бы на это из-за денег. В последние несколько лет она могла бы с большой выгодой продать их, но отвергла все предложения. Ее лесопилки служили весомым доказательством того, чего она сумела достичь без посторонней помощи и почти без надежды на успех; и Скарлетт по праву гордилась ими и собой. Нежелание продавать лесопилки главным образом объяснялось тем, что они служили единственной дорожкой, которую она могла бы проторить к сердцу Эшли. Потеряв над нами контроль, она сможет лишь изредка видеться с Эшли, да и то на людях. А ей еще многое надо сказать ему. Невозможно больше гадать, как он теперь относится к ней… мучиться сознанием того, что его любовь умерла, покрытая позором, в тот злосчастный день его рождения. Лесопилка предоставляла массу предлогов для откровенного разговора, и никто не заподозрил бы, что она домогается встреч с Эшли. Со временем она сумела бы снова завоевать его сердце, но, лишившись лесопилок…

Нет, она не хотела их продавать, но, поняв, что Ретт выставил ее перед Эшли в истинном и неприглядном свете, Скарлетт быстро сообразила, что ей надо делать. Эшли получит эти лесопилки, и они обойдутся ему так дешево, что он не сможет не оценить ее щедрость.

– Я продам их! – яростно воскликнула она. – Ну, что ты на это скажешь?

В глазах Ретта, наклонившегося, чтобы завязать шнурок Бонни, мелькнула искра торжества.

– Я думаю, ты будешь жалеть, – сказал он.

Скарлетт уже и впрямь жалела о вырвавшихся словах.

Выскажи она их кому-нибудь другому, без зазрения совести взяла бы обратно. И кто ее дернул за язык? Она хмуро посмотрела на мужа и увидела, что он наблюдает за ней. Как хорошо ей был знаком этот взгляд, взгляд кошки, притаившейся у мышиной норки. Глядя на ее рассерженное лицо, Ретт от души рассмеялся, а у Скарлетт мелькнуло подозрение, что ее облапошили.

– Ты здесь не замешан? – резко спросила она.

– Я? – Брови Ретта удивленно поползли вверх. – Я полагал, ты хорошо меня изучила. Не в моем характере творить добро везде и всюду без особой на то надобности.

В тот же вечер обе лесопилки целиком и полностью перешли к Эшли. Скарлетт на этом ничего не потеряла, потому что Эшли отказался от предложенной очень низкой цены и приобрел их за самую высокую сумму из тех, что ей раньше называли. После того как она подписала документы, безвозвратно лишившись лесопилок, и Мелани поднесла небольшие бокалы вина Эшли и Ретту, чтобы обмыть сделку, Скарлетт почувствовала себя так, как будто продала одного из своих детей.

Лесопилки были ее детищем, ее гордостью, результатом цепкости ее рук. Она начала с маленького лесопильного заводика в те черные дни, когда Атланта только стала подниматься из руин и нужда схватила ее за горло. Она отчаянно боролась, пускалась во все тяжкие и лелеяла их в то мрачное время, когда янки грозили конфискацией, когда невозможно было достать деньги и когда многие деловые люди разорялись. И вот теперь, когда Атланта залечила свои шрамы, повсюду вырастают новые дома, каждый день в город прибывают толпы народа, она располагала двумя большими лесопилками, двумя лесными складами, дюжиной мулов и арестантами, которые ей почти ничего не стоили. Прощание с ними было равносильно отказу от прожитых лет, горьких, тяжелых лет, но тех, о которых потом вспоминаешь с ностальгическим удовлетворением.

Она создала свое дело и теперь продала его, предчувствуя, что кормчий из Эшли окажется никудышный и корабль, который она так успешно вела долгие годы, пойдет ко дну. Эшли доверяет всем и даже не может отличить кругляк от доски. И она уже ничем не сможет ему помочь – а все потому, что Ретт сказал ему, что она любит командовать.

«Проклятый Ретт!» – подумала она, все больше и больше убеждаясь, что за всем этим стоит он. Но каким образом ему удалось это устроить и для чего? Прислушавшись к разговору мужчин, она вдруг услышала, как Ретт спросил Эшли:

– Надо думать, вы откажетесь от заключенных?

Отказаться от заключенных? С какой это стати отказываться от них? Ретт прекрасно знал, что своей огромной прибылью лесопилки обязаны дешевому труду каторжников. И почему он с такой уверенностью говорит о том, как поступит Эшли? Что ему известно о нем?

– Да, и немедленно, – ответил Эшли, стараясь не смотреть в изумленные глаза Скарлетт.

– Ты в своем уме?! – воскликнула она. – Аренда съест все деньги, да и потом… а кто будет работать?

– Я найму вольных негров.

– Вольных негров! Чепуха! Сам знаешь, сколько им придется платить. Каждую минуту тебя будут дергать янки, проверяя, кормишь ли ты их три раза в день курятиной и спят ли они у тебя под одеялами на гагачьем пуху. А если ты дашь пару затрещин черному лентяю, янки примутся орать во все горло и ты окончишь свои дни в тюрьме. Только на каторжниках…

Мелани смотрела на свои сплетенные руки. Эшли выглядел грустным, но непреклонным. Помолчав, он посмотрел на Ретта и, словно прочитав в его глазах понимание и поддержку (что не ускользнуло от внимания Скарлетт), спокойно произнес:

– Скарлетт, у меня не будут работать заключенные.

– Однако, сэр! – опешила она. – Почему не будут? Ты боишься, что люди примутся осуждать тебя, как они в свое время осуждали меня?

Эшли поднял голову и ответил:

– Я не боюсь людской молвы, пока считаю себя правым. И я никогда не считал, что использовать труд заключенных – это правильно.

– Тогда почему…

– Я не могу строить счастье на принудительном труде и несчастье других.

– Но у тебя самого были рабы!

– Они не были несчастными. И потом я их всех освободил бы после смерти отца, если бы война не освободила их раньше. Не надо путать разные вещи, Скарлетт. При твоем управлении было много злоупотреблений. Возможно, ты о них не знаешь, но я знаю. Мне очень хорошо известно, что в своем лагере Джонни Галлегер убил человека… может, не одного. Но кому какое дело? Одним заключенным больше, одним меньше. Он сказал, что тот человек пытался бежать, но я слышал другое. Мне также известно, что он заставляет работать больных. Можешь назвать это предрассудком, но я не верю, что деньги, заработанные на чужих страданиях, кого-то осчастливят.

– Чтоб мне провалиться! Ты хочешь сказать… вот те на, Эшли, ты наслушался разглагольствований преподобного Уоллеса, в которых он клеймит грязные деньги?

– Я никого не наслушался. К этому я пришел задолго до его проповедей.

– В таком случае ты, должно быть, думаешь, что все мои деньги грязные, – вскричала Скарлетт, начиная выходить из себя, – потому что я привлекла к работе заключенных, у меня есть салун и… – Она замолчала, заметив, что Уилксы смутились, а Ретт широко улыбается. «Черт с ним, – зло подумала она. – Пусть они с Эшли считают, что я опять лезу туда, куда меня не просят. Чихала я на них!» Проглотив обиду, она без особого успеха приняла гордый вид и заявила: – Впрочем, мне все равно.

– Скарлетт, не думай, что я порицаю тебя! Вовсе нет. Просто мы смотрим на вещи под разными углами, и то, что хорошо для тебя, мне может не подходить.

Скарлетт охватило непреодолимое желание остаться с Эшли вдвоем, и чтобы Ретт с Мелани оказались на другом краю земли, и тогда она заявила бы ему: «Но я хочу смотреть на вещи под твоим углом! Лишь скажи мне, что ты хочешь, чтобы я поняла это и была такой, как ты!»

Но в присутствии Мелани, явно огорченной происходящим, и Ретта, небрежно стоящего и ухмыляющегося, Скарлетт, призвав на помощь все свое умение изображать холодность и оскорбленную добродетель, проговорила:

– Конечно, не мне тебя учить уму-разуму, Эшли, но я должна сказать, что не понимаю твоего отношения и твоих выпадов.

Господи, окажись они одни, ей не пришлось бы произносить эти холодные слова, слова, которые не могут его не расстроить.

– Я не хотел оскорбить тебя, Скарлетт. Ты должна мне поверить и простить меня. В том, что я сказал, нет ничего загадочного. Просто я верю, что деньги, заработанные определенными способами, редко приносят счастье.

– Ты ошибаешься! – повысила она голос, выходя из себя. – Взгляни на меня! Тебе известно, откуда у меня деньги. Тебе известно, откуда у меня деньги! Тебе известно, что было с нами до того, как они у меня появились! Ты ведь не забыл ту зиму в «Таре», когда было так холодно, что мы пустили на обувь ковры, было почти нечего есть, и как мы ломали голову над тем, где получат образование Бо с Уэйдом. Ты должен помнить…

– Я помню, – устало отозвался Эшли, – но предпочел бы забыть.

– Ты не станешь утверждать, что любой из нас был счастлив в то время, разве не так? А взгляни на нас сейчас! У вас приличный дом и хорошие перспективы. Разве есть у кого-нибудь такой красивый дом, как у меня, или такие красивые платья и такие красивые лошади? У меня самый богатый стол, самые роскошные приемы, и у моих детей есть все, что они пожелают. Ну и откуда, по-твоему, у меня взялись деньги на все это? Свалились с неба? Как бы не так! Арестанты, салун плюс…

– Не забывай убитого янки, – тихо заметил Ретт. – С него все началось.

Скарлетт резко повернулась, и злые слова уже готовы были сорваться с ее губ.

– И деньги сделали тебя очень, очень счастливой, разве не так, дорогая? – спросил он, гадко улыбаясь.

Скарлетт замерла с открытым ртом, попеременно глядя в глаза каждому из троицы, стоящей перед ней. Мелани от смущения едва не плакала, Эшли обмяк и ушел в себя, и только Ретт сквозь дым сигары следил за ней с отрешенным любопытством. Она хотела было крикнуть: «Конечно, они сделали меня счастливой!», но слова почему-то застряли в горле.

Глава 58

Выздоровев, Скарлетт заметила, что поведение Ретта изменилось, но не была уверена, что это ей нравится. С некоторых пор муж оставался трезв, спокоен и чем-то озабочен. Теперь он чаще ужинал дома, хорошо относился к слугам и больше времени проводил с Уэйдом и Эллой. О прошлом он не вспоминал, будь то приятное событие или не очень, как бы молча давая понять жене, чтобы и она не ворошила былого. Скарлетт соблюдала предложенные им правила, поскольку ее это вполне устраивало, и семейная жизнь супругов Батлер внешне текла тихо и мирно. Отстраненная вежливость Ретта к Скарлетт, проявившаяся в период ее выздоровления, осталась неизменной, он перестал задевать ее за живое язвительными шутками. Только сейчас до нее дошло, что, отпуская злые шутки, приводящие ее в ярость и заставляющие отвечать колкостью на колкость, он хотел знать, что она делает и думает. В последнее время Скарлетт часто задумывалась, интересно ли ему вообще то, чем она занимается. Ретт оставался вежлив, но безучастен, а Скарлетт хотелось, чтобы муж, как в прежние дни, проявлял к ней интерес, пусть даже превратный; она чувствовала, как ей недостает прежних их разговоров, полных пререканий и дерзостей.

Ретт продолжал держаться с ней неизменно вежливо, как держатся с незнакомым человеком. И если раньше его глаза следили за ней, то теперь они следили только за Бонни. Бурный темперамент Ретта словно устремился по одному узкому руслу. Порой Скарлетт думала, что, удели он ей половину того внимания и нежности, которыми так щедро одаривал дочку, жизнь была бы другой. Она заставляла себя улыбаться, когда слышала, как люди говорили: «Капитан Батлер просто боготворит своего ребенка!» А не улыбаться она не могла, чтобы люди не сочли ее странной. И как неприятно Скарлетт было признаваться самой себе в том, что она испытывала чувство ревности к маленькой девочке, особенно если эта маленькая девочка – ее любимый ребенок. Скарлетт, всегда стремившейся овладевать сердцами тех, кто окружал ее, теперь стало ясно, что отныне Ретт и Бонни навсегда овладели сердцами друг друга.

Ретт часто возвращался поздно вечером, всегда оставаясь трезвым. Не раз она слышала, как он, тихо насвистывая, идет к себе по коридору мимо ее закрытой двери. Время от времени он приходил ночью с компанией мужчин, и они за графином с коньяком подолгу беседовали в гостиной. Это были не те мужчины, с которыми он пил в первый год их совместной жизни. Среди его гостей уже не было саквояжников и республиканцев. Скарлетт, не раз подкрадывавшаяся на цыпочках к перилам лестницы, с удивлением узнавала голоса Рене Пикара, Хью Элсинга, братьев Симонсов и Энди Боннела. Среди них обязательно присутствовали дедушка Мерривезер и дядя Генри. Однажды, к своему изумлению, она услышала голос доктора Мида. А в свое время все они говорили, что такого человека, как Ретт Батлер, повесить мало!

Эта группа людей в воображении Скарлетт всегда была связана со смертью Фрэнка, и то, что в последнее время Ретт где-то подолгу задерживался, невольно напоминало ей дни накануне набега ку-клукс-клана, в ходе которого погиб Фрэнк. Она не забыла, как Рэтт говорил, что для завоевания авторитета среди граждан города даже вступит в эту тайную организацию, правда, потом добавил, что, возможно, Бог не возложит на него столь тяжелую кару. Предположим, Ретт, как и Фрэнк…

В один из вечеров он задержался особенно долго, и Скарлетт уже больше не могла переносить напряжение. Услышав, как в замке его двери звякнул ключ, она набросила халат и, выйдя в освещенный газом коридор, увидела мужа наверху лестницы. При виде жены на задумчивом и рассеянном лице Ретта отразилось удивление.

– Ретт, я должна знать! Я должна знать, если ты… если ты в клане… Почему ты приходишь так поздно? Ты состоишь…

В свете ярко горящих газовых ламп он безо всякого удивления взглянул на нее и, улыбнувшись, ответил:

– Ты отстала от жизни. В Атланте давно нет ку-клукс-клана. А возможно, нет и во всей Джорджии. Ты наслушалась рассказов своих друзей из числа саквояжников.

– Нет клана? Ты лжешь, чтобы успокоить меня?

– Моя дорогая, разве я когда-либо старался тебя успокоить? Да, клан перестал существовать. Мы решили, что от него больше вреда, чем пользы, потому что он будоражил янки и лил воду на мельницу его превосходительства губернатора Баллока, давая ему повод для клеветы. Он понимает, что будет находиться у власти только до тех пор, если сможет убеждать федеральное правительство и прессу северян, что Джорджия кишит смутьянами и куклуксклановцы прячутся за каждым углом. Для того чтобы оставаться у власти, ему отчаянно нужно выдумывать небылицы о злодеяниях куклуксклановцев, которые подвешивают верных республиканцев за большие пальцы и линчуют честных негров за изнасилования. Но он палит по несуществующей цели и прекрасно знает это. Спасибо за заботу обо мне, но активность клана пошла на убыль сразу после того, как я из перевертыша превратился в скромного демократа.

Большая часть сказанного мужем о губернаторе Баллоке влетала в одно ухо Скарлетт и вылетала из другого, но она с облегчением узнала, что ку-клукс-клана больше нет. Ретта не убьют, как убили Фрэнка, и, значит, она не лишится ни своего магазина, ни его денег. Все же одно слово застряло в ее голове. Он произнес слово «мы», причисляя себя к тем, кого когда-то называл «старой гвардией».

– Ретт, – резко спросила Скарлетт, – а ты не приложил руку к роспуску клана?

Он пристально посмотрел на нее, и глаза его блеснули.

– Любовь моя, приложил. Эшли Уилкс и я – главные виновники этого.

– Эшли… и ты?

– Да. Как это ни банально звучит, хотя и абсолютно верно, но в политике с кем только не приходится водить дружбу. Ни я, ни Эшли не питаем друг к другу дружеских чувств, но… Эшли никогда не верил в ку-клукс-клан, так как он против любого насилия. А я не верил в него, поскольку все это – явная глупость и не даст нам получить то, к чему мы стремимся. Клан означал бы, что янки будут сидеть на нашей шее до второго пришествия. Тогда мы с Эшли решили убедить горячие головы, что, если наблюдать, выжидать и работать как надо, то можно достичь большего, чем прибегая к белым балахонам и пылающим крестам.

– Не хочешь ли ты сказать, что ребята вняли совету бывшего…

– …Спекулянта? Прихлебателя янки? Вы, миссис Батлер, забываете, что отныне я – занимающий видное положение демократ, который до последней капли крови предан идее вырвать дорогой нашему сердцу штат из рук тех, кто его грабит. Мой совет оказался дельным, и они воспользовались им. Мои советы по другим политическим вопросам в равной степени оказались дельными. Мы располагаем демократическим большинством в законодательном собрании, разве не так? И вскоре, любовь моя, кое-кто из наших добрых друзей-республиканцев окажется за решеткой. Последнее время они стали чересчур жадными, хапают в открытую.

– Ты поможешь упрятать их в тюрьму? Они же были твоими друзьями! Они дали тебе заработать тысячи на железнодорожных акциях!

На лице Ретта мелькнула прежняя хитрая улыбка.

– О, я не держу на них зла. Но я уже по другую сторону баррикады, и, если я хоть как-то смогу способствовать тому, чтобы они оказались там, где им положено быть, очень этому порадуюсь. Представляешь, как возрастет доверие ко мне! Кухня этих темных дел мне хорошо знакома, и я окажу неоценимую услугу прокуратуре, когда она начнет копать… а это произойдет очень скоро, судя по тому, как все зашевелились. Расследование коснется также губернатора, и его постараются упрятать за решетку. Ты бы поскорее предупредила своих друзей, Гелертов и Хандонов, чтобы готовились в любую минуту покинуть город, ведь если схватят губернатора, то и им крышка.

Много лет Скарлетт была свидетелем того, как республиканцы, за спинами которых стояла армия янки, хозяйничают в Джорджии, и вскользь брошенным словам Ретта не поверила. Никакое законодательное собрание не сможет скинуть губернатора, не говоря уже о том, чтобы отправить его в тюрьму.

– Очень во всем этом сомневаюсь, – сказала она.

– Если его не засадят, то все равно провалят на выборах. Для разнообразия неплохо иметь губернатора из демократов.

– Надо полагать, и здесь не обойдется без твоего участия? – с сарказмом спросила Скарлетт.

– Обязательно, птичка моя. И я уже действую. Потому-то вечерами и появляюсь поздно, помогая организовывать выборы. Так тяжело я не орудовал лопатой даже на золотых приисках. Знаете… миссис Батлер, с огорчением вынужден вам сообщить, что на эту организацию я тоже ухлопал кучу денег. Помните, в свое время в магазине Фрэнка вы говорили мне, что некрасиво хранить у себя золото Конфедерации? Наконец-то я вынужден согласиться с вами, и теперь золото Конфедерации идет на то, чтобы Конфедерация снова пришла к власти.

– Ты выбрасываешь деньги на ветер!

– Что я слышу? Негоже так отзываться о демократической партии, – усмехнулся Ретт, но сразу его лицо приняло спокойное, даже равнодушное выражение. – Мне наплевать, кто там выиграет выборы. Главное, чтобы все знали, что я работал на них и потратил свои деньги. А в будущем это зачтется Бонни.

– Я почти испугалась, слушая твою проникновенную речь о демократах, и решила, что ты изменился к лучшему, но теперь вижу: остался таким, каким ты был.

– Я ничуть не изменился. Возможно, моя шкура приобрела иную окраску. Леопарда, наверное, можно перекрасить, но он все равно останется леопардом.

Бонни, разбуженная громкими голосами родителей, стоявших в коридоре, сонно, но требовательно позвала:

– Папочка!

Ретт, не теряя ни секунды, повернулся, чтобы идти на зов дочери, но Скарлетт остановила его:

– Ретт, вот еще что. Прекрати таскать с собой Бонни на политические совещания. Это никуда не годится. Маленькая девочка – и в таких местах! Да и ты выглядишь глупо. Я и не предполагала, куда ты ее возишь, пока дядя Генри не просветил меня. Он, видно, считал, что я в курсе…

Ретт сурово посмотрел на жену и спросил:

– Что дурного в том, если маленькая девочка сидит на коленях отца, когда он разговаривает с друзьями? Ты можешь считать, что это глупо, но я ничего глупого не вижу. Пройдут года, и люди вспомнят, что Бонни сидела на коленях у отца, который помогал выгнать республиканцев из нашего штата. Они долго будут помнить… – С его лица исчезло жестокое выражение, и глаза хитро сверкнули. – А тебе известно, что она отвечает, когда ее спрашивают, кого она больше всего любит? «Папочку и декратов». А кого больше всего ненавидит? «Юд». Люди, слава богу, такие вещи не забывают.

Кипя от негодования, Скарлетт потребовала:

– И надо думать, ты говоришь ей, что я иуда?

– Папочка! – послышался возмущенный тонкий голосок, и Ретт, продолжая улыбаться, заспешил к дочери.

В октябре того же года губернатор Баллок оставил свой пост и бежал из Джорджии. Манипуляции с государственными ценными бумагами, растраты и коррупция при его правлении достигли таких огромных размеров, что величественное знание администрации рухнуло под собственной тяжестью. Негодование общественности было столь велико, что даже в его партии произошел раскол. В результате всех потрясений законодательная власть перешла к демократам, и это имело одно весьма существенное последствие. Понимая, что ему грозит расследование с неизбежной отставкой, Баллок не стал мешкать. Он пустился наутек, обставив дело так, чтобы его отставка получила огласку только после того, как он оказался на Севере.

Когда через неделю было объявлено о его уходе с занимаемого поста, Атланта пришла в необузданное возбуждение. Народ высыпал на улицу, мужчины улыбались и пожимали друг другу руки, женщины целовались и плакали. В знак знаменательного события повсюду устраивались вечеринки, и пожарные сбились с ног, гася языки пламени от костров, разведенных ребятишками.

Трудности почти миновали! С Реконструкцией почти покончено! Правда, исполняющим обязанности губернатора поставили республиканца, но в декабре предстояли выборы, и никто не сомневался, какими окажутся результаты голосования. И когда прошли выборы, несмотря на отчаянные усилия республиканцев, Джорджия снова обрела губернатора-демократа.

Опять волна радостного возбуждения охватила весь город, но это уже была радость другого рода, и толпы людей не сходили с ума, как это было после бегства Баллока. На этот раз они выражали свою радость более сдержанно, с глубоким чувством благодарности, и в переполненных церквах священники истово воздавали хвалу Богу за спасение штата. Теперь уже чувство радости и всеобщего ликования было неотделимо от гордости за Джорджию, которая вновь оказалась в руках тех, кому она по праву принадлежала, несмотря на все происки Вашингтона, несмотря на его армию, саквояжников, иуд и коренных республиканцев.

Семь раз конгресс принимал сокрушительные законы против мятежного штата, стараясь навязать ему статус покоренной провинции; трижды армия отменяла гражданский закон. Если раньше негры валяли дурака в законодательном собрании, жадные отщепенцы вставляли палки в колеса административной машины, частные лица обогащались за счет государственных средств и Джорджия казалась беспомощной, истерзанной, униженной, раздавленной, то теперь, несмотря ни на что, она возродилась, и этим была обязана только своему народу.

Внезапное падение республиканцев не всем пришлось по душе: саквояжники и республиканцы испугались не на шутку. Гелерты и Хадсоны, очевидно предупрежденные о побеге Баллока за несколько дней до его официальной отставки, спешно покинули город, канув в забвение, из которого возникли. Те саквояжники и перевертыши, которые остались в городе, не знали, что делать, и пребывали в страхе, сбиваясь в кучки и гадая, к чему приведет законодательное расследование их личных дел. С них мигом слетела спесь. Они были напуганы, обескуражены и сбиты с толку. И дамы, которые наезжали к Скарлетт, не уставали повторять: «Кто мог предположить, что все так обернется? Нам казалось, что губернатор всесилен. Мы думали, он здесь надолго. Мы думали…»

Скарлетт тоже была ошеломлена неожиданным поворотом событий, хотя Ретт и предупреждал ее, в каком направлении они могут развиваться. Нет, она не сожалела о бегстве Баллока и возвращении демократов. Никто в Атланте не поверил бы, но она с яростной радостью восприняла известие о долгожданном падении режима янки. Еще слишком свежи были воспоминания о мытарствах, которые выпали на ее долю в первые дни Реконструкции, о страхе, который она пережила, когда солдаты и саквояжники были готовы отнять у нее и деньги и имущество. Как забыть страх, бессилие и ненависть к янки, которые ввели унизительные для Юга порядки. Она не переставала ненавидеть их все это время. Тем не менее нужно было как-то выжить, обеспечить себя и семью, и ей пришлось пойти на поклон к завоевателям. Всей душой их ненавидя, она окружила себя ими, порвала все связи со старыми друзьями, распрощалась с прежним образом жизни. Теперь правлению завоевателей пришел конец. Она поставила на то, что режим Баллока надолго останется у власти, и проиграла.

Оглядываясь назад и вспоминая Рождество 1871 года, самое счастливое Рождество, которое штат знал за последние десять лет, Скарлетт не находила себе места. Она не могла не заметить, что Ретт, некогда едва ли не самый ненавистный человек в Атланте, превратился в одного из ее идолов, когда отрекся от республиканской ереси и помог Джорджии, используя свои деньги, ум и связи, возродиться. Когда он проезжал по улице, улыбкой приветствуя прохожих, с голубым комочком – Бонни, уверенно державшейся у луки седла, все улыбались в ответ и с умилением глядели на маленькую девочку. Тогда как она, Скарлетт…

Глава 59

Никто не сомневался, что Бонни Батлер сверх меры избалована и нуждается в твердой руке, но все так ее любили, что ни у кого не хватало характера проявить необходимую твердость. Впервые она проявила своеволие во время долгого путешествия с отцом. Когда они с дочерью находились в Новом Орлеане и Чарлстоне, отец позволял ей засиживаться допоздна, и она часто засыпала у него на руках в театрах, ресторанах и за карточным столом. Впоследствии ее только насильно можно было уложить спать в одно время с послушной Эллой. Вдали от родного дома Ретт позволял дочери носить любое платье, какое она только пожелает, и с тех пор девочка каждый раз принималась капризничать, когда Мамми пыталась надеть на нее хлопчатобумажные платья и передники, а не платья из голубой тафты с кружевными воротниками.

Перевоспитать Бонни после ее длительного отсутствия, болезни и отъезда Скарлетт в «Тару» уже не представлялось возможным. Мать пыталась держать в руках подраставшую избалованную Бонни, но, как она ни старалась умерить своеволие девочки, у нее мало что получалось. Ретт всегда вставал на защиту ребенка, как бы возмутительно девочка себя ни вела и какие бы глупые желания ни высказывала. Он развивал в ней способность говорить и действовать по-взрослому, внимательно выслушивал ее и делал вид, что поступает так, как говорит она. И Бонни встревала в разговор взрослых, когда ей заблагорассудится, часто перечила отцу и пыталась поставить его на место. Он же только смеялся и не позволял Скарлетт шлепать маленькую девочку по рукам даже в виде символического наказания.

«Не будь она такой хорошенькой, я сошла бы с ума, – сетовала Скарлетт, отмечая, что упрямством дочь пошла в нее. – Она обожает отца, и он, если захочет, заставит ее вести себя хорошо».

Но Ретт не имел ни малейшего желания переделывать характер Бонни. Что бы она ни вытворяла, ей все сходило с рук, и, пожелай она луну, отец, если сумел бы до нее дотянуться, достал бы и луну. Он безгранично гордился красотой дочери, ее локонами, ее ямочками на щеках, ее исполненными грации жестами. Ему нравилось ее озорство, непоседливость и своеобразная манера выражать свою любовь к отцу. Сколько бы Бонни ни капризничала и ни упрямилась, Ретт видел перед собой очаровательного ребенка, и у него просто не поворачивался язык прикрикнуть на нее. На отца, который служил для нее богом и центром ее маленького мира, дочка молилась, и Ретт не хотел лишиться бесценного сокровища из-за пары резких и необдуманных слов.

Бонни повсюду тенью следовала за отцом. Она будила его ни свет ни заря, сидела с ним за столом, попеременно орудуя то в его, то в своей тарелке, располагалась впереди него в седле и никому, кроме отца, не позволяла раздевать и укладывать себя спать в небольшую кроватку, стоявшую рядом с его постелью.

Скарлетт забавляло и трогало то, что ее крошка вертит отцом как хочет. Кто бы мог подумать, что из Ретта выйдет примерный и серьезный отец? Бывали дни, когда сердце Скарлетт пронзали стрелы ненависти, если она видела, что Бонни в свои четыре года понимает Ретта лучше, чем она, его законная жена, научилась его понимать за много лет, и помыкает им как хочет, о чем она, взрослая женщина, могла только мечтать.

Когда Бонни исполнилось четыре годика, Мамми принялась ворчать, что негоже маленькой девочке «сидеть в одном седле с отцом да в раздутом платье». Ретт прислушался к ее словам, как он прислушивался ко всем советам нянюшки, касающимся воспитания девочек. Вскоре для Бонни был приобретен рыжий пони с длинной шелковистой гривой и белым хвостом, а также миниатюрное дамское седло, отделанное серебром. Конечно, лошадка предназначалась для всех детей, поэтому Ретт купил седло и Уэйду. Но мальчик предпочитал играть с любимым сенбернаром, а Элла вообще боялась животных. Таким образом, пони, получивший кличку Мистер Батлер, поступил в полное распоряжение Бонни. Ей, правда, не понравилось, что приходится ездить в дамском седле, а не сидеть как отец, но, когда он объяснил, что сидеть в дамском седле гораздо труднее, она успокоилась и быстро овладела секретами верховой езды. Ретт гордился тем, что его дочь отлично держится в седле и лошадь ее слушается.

– Вот увидите, когда Бонни подрастет, ей не будет равных на охоте, – хвастался он. – Тогда я повезу ее в Виргинию – вот где настоящая охота. И в Кентукки, где ценят хороших наездников.

Когда пришло время выбрать амазонку, Бонни, верная себе, остановилась на костюме голубого цвета.

– Ну что ты, дорогая! Только не этот голубой бархат! Голубой бархат – для моих бальных платьев, – рассмеялась Скарлетт. – А для маленьких девочек черное тонкое сукно. – И, заметив, как насупились черные бровки дочери, прибавила: – Ретт, ради бога, скажи ей, что голубой бархат не будет смотреться, и потом он же очень маркий.

– О, пусть ездит в голубом костюме. Как только он станет грязным, мы сошьем ей новый, – беспечно заметил Ретт.

Вскоре у Бонни появилась амазонка из голубого бархата с длинной юбкой, ниспадавшей на круп лошадки, и черная шляпа с красным пером, которое поразило ее воображение, когда она, затаив дыхание, слушала рассказы тети Мелли о Джебе Стюарте. В солнечные дни можно было видеть, как отец с дочерью катаются по Персиковой улице, и Ретт старательно придерживает своего крупного вороного коня, чтобы за ним поспевала Бонни на толстеньком, идущем аллюром пони. Иногда они во весь опор мчались по тихим улочкам города, распугивая кур, собак и ребятишек, и тогда Бонни, с развевающимися кудрями, подгоняла Мистера Батлера хлыстиком, а Ретт твердой рукой натягивал повод, чтобы Бонни пришла первой.

Убедившись, что дочь уверенно держится в седле и не ведает страха, Ретт решил, что наступило время осваивать технику прыжков на небольшую высоту, учитывая короткие ноги Мистера Батлера. На заднем дворе он соорудил барьер и платил Уошу, одному из малолетних племянников дяди Питера, по двадцать пять центов в день, чтобы тот натаскивал Мистера Батлера. Начали они с планки, установленной на высоте два дюйма, и постепенно добрались до одного фута.

Такой расклад встретил неприятие со стороны трех наиболее заинтересованных лиц: Уоша, Мистера Батлера и Бонни. Уош боялся лошадей, и только предложенное щедрое вознаграждение побудило мальчугана возиться с упрямым животным, заставляя его по десяти раз на дню преодолевать препятствие; Мистер Батлер стойко сносил то, что маленькая хозяйка дергает его за хвост и постоянно осматривает копыта, считая, что Создатель не помышлял о том, чтобы он целый день переносил свое полное тело через планку; у Бонни сердце разрывалось, когда она видела, что кто-то другой сидит на ее лошадке, и она от нетерпения прыгала на месте в то время, как Мистер Батлер постигал науку конного спорта.

Когда Ретт наконец пришел к выводу, что пони усвоил науку и ему можно доверить Бонни, радость девочки не знала границ. После первого победоносного прыжка скачки на пару с отцом потеряли для нее всякий интерес. Скарлетт невольно смеялась, видя, какой гордостью и восторгом горят лица отца и дочери. Она считала, что новое увлечение быстро пройдет, Бонни обратит свое внимание на что-то еще, и тогда соседи вздохнут свободно. Однако Бонни очень понравилось прыгать через препятствие. Вскоре от беседки в конце заднего двора до барьера пролегла дорожка, и теперь каждое утро пронзительные крики подолгу оглашали окрестности. Дедушка Мерривезер, который в 1849 году колесил по всей Америке, припомнил, что именно так кричали индейцы, сняв с побежденного скальп.

Спустя неделю Бонни попросила отца поднять планку на фут с половиной от земли.

– Только когда тебе исполнится шесть лет, – возразил Ретт. – Ты будешь большая, сможешь высоко прыгать, и я куплю тебе лошадь покрупнее. У Мистера Батлера ноги не очень длинные.

– Очень даже длинные. Я уже прыгала через розовые кусты у тети Мелли, а они огромадные!

– Нет, надо подождать, – сначала твердо говорил Ретт, но постепенно его решительность таяла под непрекращающимися просьбами и капризами.

– Ну хорошо, – однажды утром со смехом сказал он и поднял белую планку выше. – Но если ты свалишься, не смей плакать и винить во всем меня!

– Мама! – прокричала Бонни в сторону спальни Скарлетт. – Мама! Смотри на меня! Папа мне разрешил!

Скарлетт, которая расчесывала волосы, подошла к окну и, улыбаясь, посмотрела на крохотную возбужденную фигурку, нелепую в испачканной голубой амазонке.

«Право слово, без нового костюма не обойтись, – подумала она. – Вот только как заставить ее снять этот грязный?»

– Мама, смотри!

– Я смотрю, дорогая, – улыбнулась Скарлетт.

Когда Ретт поднял и посадил дочку на лошадь, Скарлетт в приливе материнской гордости, глядя, как она уверенно и красиво держится в седле, крикнула:

– Ты очень хорошенькая, моя радость!

– Ты тоже, – расщедрилась Бонни и, ударяя каблуками в бока Мистера Батлера, галопом помчалась по двору к беседке.

– Мама, смотри, как я прыгну! – кричала она, нахлестывая пони.

«Смотри, как я прыгну!»

Скарлетт показалось, что она когда-то видела нечто подобное. Было что-то зловещее в этих словах. Но что? Почему она не может вспомнить? Она снова посмотрела на маленькую девочку, красиво сидящую на несущемся пони, и нахмурилась, ощутив холодный страх в груди. Бонни летела вперед, ее кудри развевались, голубые глаза горели.

«У нее папины глаза, – подумала Скарлетт. – Голубые глаза ирландца, и она вся в него».

Подумав об отце, она с замиранием сердца вспомнила сельскую местность, залитую необычайно ярким светом. Ей показалось, что она снова слышит ирландское пение, слышит топот стада, мчащегося по выгону «Тары», слышит беспечный голос, такой похожий на голос ее ребенка: «Эллен, смотри, как я прыгну!»

– Нет! – закричала Скарлетт. – Нет! Бонни, стой!

Высунувшись из окна, она услышала страшный треск дерева, хриплый крик Ретта и увидела голубую амазонку, мелькающую под копытами пони. В следующее мгновение Мистер Батлер вскочил и побежал трусцой с пустым седлом.

Вечером, на третий день после смерти Бонни, Мамми, тяжело переваливаясь с боку на бок, поднялась в дом Мелани по ступенькам кухни. Одета она была во все черное: от огромных мужских ботинок с обрезанными мысами, чтобы не жали в пальцах, до косынки, повязанной на голове. Ее старческие глаза налились кровью и покраснели, а грузное тело обмякло от свалившегося на нее несчастья. Выражение печального недоумения, застывшее на ее лице, делало нянюшку похожей на старую обезьяну, но упрямо выдававшийся подбородок свидетельствовал о ее решимости.

Она перебросилась несколькими словами с Дилси, которая любезно кивнула, как бы давая понять, что негласное перемирие пришло на смену старой вражде. Дилси поставила на стол тарелки, которые держала в руках, и, минуя кладовку, тихо прошла в столовую. Через минуту на кухне показалась Мелани с салфеткой в руке. С тревогой глядя на Мамми, она спросила:

– С мисс Скарлетт ничего не…

– Мисс Скарлетт крепка, как всегда, – прохрипела старая негритянка. – Так вы, мисс Мелли, зазря оставили свой ужин. Я-то могу и обождать, а уж потом выскажу, что у мене на сердце.

– Ужин может подождать, – сказала Мелани. – Дилси, неси, что у тебя еще осталось. Мамми, идем со мной.

Старуха заковыляла следом за Мелани. Выйдя в коридор, они миновали столовую, где во главе стола сидел Эшли с маленьким Бо, а напротив – двое детей Скарлетт, которые громко стучали большими ложками. Звонкие радостные голоса Уэйда и Эллы оглашали комнату. Затянувшееся пребывание в доме тети Мелли обернулось для них праздником. Тетя Мелли всегда была к ним так добра, а в последнее время особенно. Смерть младшей сестренки их почти не тронула. Бонни упала с лошадки, мама долго плакала, и тетя Мелли взяла их к себе, чтобы они могли играть на заднем дворе с Бо и объедаться булочками.

Мелани вошла в небольшую гостиную, заставленную книжными полками, закрыла двери и жестом пригласила Мамми сесть на диван.

– После ужина я собиралась зайти к вам, – сказала она. – Приехала мать капитана Батлера, и я думаю, похороны состоятся завтра утром.

– Похороны… Из-за них-то я и пришла, – вздохнула старуха. – Мисс Мелли, у нас стряслася большая беда, и я к вам за подмогой. Уж такая беда, что хуже некуда.

– Мисс Скарлетт слегла? – встрепенулась Мелани. – Я не видела ее с того дня, как Бонни… Она заперлась в своей комнате, а капитана Батлера не было дома, поэтому…

По черному лицу Мамми покатились крупные слезы. Мелани села рядом и принялась поглаживать ее руку. Поплакав, Мамми утерла слезы подолом юбки и продолжила:

– Вам, мисс Мелли, надо прийти к нам и помочь. Я сделала все, что могла, но проку никакого.

– Мисс Скарлетт…

Нянюшка выпрямилась и посмотрела в глаза Мелани:

– Мисс Мелли, уж нам ли с вами не знать мисс Скарлетт. Что суждено ей вынести, то добрый Бог дал ей силы вынести. Горе разбило ее сердце, но она со всем справится. К вам-то я пришла ради мистера Ретта.

– Я тоже хотела повидать его, но всякий раз, когда заходила к вам, он либо был в городе, либо запирался в своей комнате с… А Скарлетт стала похожа на приведение и не хочет ни с кем общаться… Говори скорее, что у тебя, Мамми. Сама знаешь, я сделаю все, что в моих силах.

Нянюшка утерла нос ладонью и ответила:

– Как я сказала, мисс Скарлетт выдюжит все, что посылает ей Господь, потому что выдюжила много чего, а вот мистер Ретт… Мисс Мелли, ему ни за что не стерпеть, коли что не по его. Ни в жисть не стерпеть! Из-за него я и пришла к вам.

– Но…

– Мисс Мелли, вам лучше пойтить к нам прямо сейчас. – Голос Мамми прозвучал настойчиво. – Может, мистер Ретт послушает вас. Он-то завсегда к вам прислушивается.

– О, Мамми, не тяни! Говори, что с ним.

Сердобольная негритянка распрямила плечи и продолжала:

– Мисс Мелли, мистер Ретт того… малость рехнулся. Он не отдает нам маленькую мисс.

– Рехнулся? Не может быть!

– Да не вру я, вот вам крест! Он не дозволяет нам схоронить дитя. Он так и сказал мне час назад.

– Но он не может… он не…

– То-то и оно! Говорю вам – он того…

– Но почему…

– Мисс Мелли, вам-то я все расскажу. Никому б другому не сказала, но вы нам как родная, только вам и могу открыться. Скажу как на духу. Вам ли не знать, как он любил свою девочку. Я в жизни не видела, чтоб мужчина, будь он черный или белый, так любил своего ребенка. Он впрямь обезумел, когда доктор Мид сказал, что Бонни сломала шейку. Схватил пистолет, выскочил из дому и застрелил бедную лошадку, а я-то, спаси Господи, было решила, что он сам собрался стреляться. Я прямо не знала, что делать! Мисс Скарлетт лежит без чувств. Все соседи сбежались в наш дом, а мистер Ретт кричит и плачет над дочкой и не пускает меня к ней, чтоб я смыла грязь с ее личика. Ну а когда мисс Скарлетт очнулась, я-то подумала – слава тебе, Господи! Теперь хоть утешат друг дружку.

Слезы опять потекли из глаз Мамми, но на этот раз она не стала их утирать.

– А как она вошла в комнату, где он сидел и плакал над мисс Бонни, тут же кинулась к ему да и говорит: «Отдай моего ребенка. Ты убил ее».

– Нет, нет! Она не могла так сказать!

– Сказала, мэм. Так и сказала: «Ты убил ее». А мне стало жаль мистера Ретта, и я расплакалась, потому что он был похож на побитого пса. Я и говорю: «Отдайте ребеночка его нянюшке. Негоже вести такие разговоры над моей малюткой». Тогда я забрала у него дитя и отнесла в ее комнату, там и обмыла ей личико. Я не слышала, чтоб они когда так ругались! Мисс Скарлетт обозвала его убивцем, ругала, что он дозволил девочке прыгать так высоко, а он-то сказал мисс Скарлетт, что она никогда не заботилась о Бонни и о других своих детях…

– Хватит, Мамми! Больше ничего не говори. Ты не имеешь права рассказывать мне это! – воскликнула Мелани, сжимаясь в комок от слов нянюшки.

– Известное дело, что мне нельзя так говорить, но у меня душа прямо-таки разрывается, вот и несу бог весть чего… Ну потом он сам отнес Бонни к гробовщику, принес ее назад и положил в кроватку у себя в комнате. А когда мисс Скарлетт сказала ему, что ее место в гостиной и в гробике, тут я решила, что мистер Ретт сейчас ударит свою жену. Но он так холодно говорит ей: «Здесь ее место», а потом повернулся ко мне: «Мамми, проследи, чтоб она оставалась здесь, пока я не вернусь». Выскочил из дому, сел на лошадь, а возвратился только к закату. А когда возвратился, я вижу, что уж больно он пьяный, но, как обычно, держит себя в руках. Ворвался в дом, никому ни слова: ни мисс Скарлетт, ни мисс Питти, ни дамам, что пришли выразить сочувствие, только бегом по ступенькам, распахнул дверь своей комнаты да как заорет, чтоб я пришла. Я со всех ног к ему, а он стоит у ее кроватки, в комнате темнота жуткая, и его-то самого едва видать: ставни-то закрыты. Тогда он говорит мне этак зло: «Открой ставни, здесь темно». А когда я их распахнула, поглядел на меня, и тут, боже мой, мисс Мелли, у меня коленки подкосились, когда я увидала, как он переменился в лице. И говорит: «Неси свечи. Много свечей. Пусть все горят. Ставни не закрывай и шторы не задергивай. Разве ты не знаешь, что мисс Бонни боится темноты?»

Полные ужаса глаза Мелани встретились с глазами нянюшки, и та мрачно кивнула:

– Так и сказал: «Мисс Бонни боится темноты». – Нянюшка вздрогнула и тяжело вздохнула: – Ну а когда я принесла ему с десяток свечей, он и говорит: «Уйди!» Потом заперся, долго так сидел с маленькой мисс и даже не открыл дверь мисс Скарлетт, когда она кричала и стучала. И так два дня подряд. А про похороны он ничего не говорит. Только утром запирает дверь, садится на коня и скачет в город. Под вечер приезжает пьяный, опять же запирается, ничего не ест, не пьет. Но тут приехала его матушка, старая мисс Батлер. Она приехала на похороны из Частона, а еще приехали мисс Сьюлен да мистер Уилл из «Тары», но мистер Ретт ни с кем из их не хочет даже разговаривать. О, мисс Мелли, страсти-то какие! Как бы хуже не было, а то люди бог знает что наплетут.

Мамми перевела дух и опять утерла нос рукой.

– А ныне вечером мисс Скарлетт подловила его на лестнице, когда он входил в свою комнату, вошла вместе с ним да и говорит: «Похороны назначены завтра на утро». Тогда он отвечает: «Только попробуй, завтра же я тебя убью».

– О, должно быть, он потерял рассудок!

– Да, мэм. Но потом они заговорили тихо, и я почти ничего не слышала, вот только разобрала, как он снова сказал, что мисс Бонни боится темноты, а в могиле страшно темно. Тут мисс Скарлетт и говорит: «Что ты так переживаешь, ведь сам убил ее, дабы ублажить свою гордыню». А он ей в ответ: «У тебя есть хоть капля жалости?» Тогда она ему и говорит: «Нет. И ребенка у меня тоже нет. Я устала от того, как ты ведешь себя после погибели Бонни. О тебе говорит весь город. Пьешь целыми днями, и если думаешь, что я не знаю, где ты околачиваешься, то дурак. Я знаю, что в доме у этой своей шлюхи, Красотки Уотлинг».

– Да что ты, Мамми!

– Да, мэм. Так и сказанула. Верьте мене, мисс Мелли, вот вам крест. Черные узнают все куда быстрее белых, уж а я-то всегда знала, куда он захаживал, да помалкивала. Он даже не отпирался. Так и сказал: «Да, там я был, но тебя это не должно волновать, тебе-то все равно. Публичный дом – тихая пристань после этого адского дома. А у Красотки золотое сердце. Она не винит меня в том, что я убил родного ребенка».

– Господи! – воскликнула Мелани, пораженная в самое сердце.

Жизнь Мелани была такой приятной, такой спокойной и оберегаемой теми, кто любил ее, наполнена такой добротой, что рассказ Мамми никак не укладывался в ее голове. Вместе с тем она припомнила Ретта, стоящего перед ней на коленях, и поспешно отогнала от себя это воспоминание, как отворачиваются от случайно увиденной наготы. Ретт говорил о Красотке Уотлинг, когда плакал, уткнувшись головой в ее колени. Но он любил Скарлетт. В тот день она убедилась в этом. И конечно, Скарлетт любила его. Какая кошка пробежала между ними? Как могут муж и жена полосовать друг друга острыми ножами?

Тяжело вздохнув, Мамми продолжала свое повествование:

– Вскорости мисс Скарлетт вышла из его комнаты, белая как полотно и очень решительная, увидела меня и говорит: «Похороны будут завтра, Мамми». И проходит мимо, точно привидение. Ну, у меня сердце так и оборвалось. Уж коли мисс Скарлетт сказала, так оно и будет. А коли мистер Ретт скажет, будет по его. А он-то сказал, что убьет ее, если она так сделает. Я боюсь, мисс Мелли, и совесть меня замучила. Мисс Мелли, это ведь я напугала маленькую мисс темнотой.

– Ах, Мамми, какое это имеет значение… сейчас.

– Да, мэм, очень даже имеет. В этом-то и вся беда. Тогда я решила: пойду-ка я к мистеру Ретту, все расскажу ему, и пусть он меня убивает. Виноватая я. Покуда он дверь не запер, шмыгнула в его комнату и говорю: «Мистер Ретт, я пришла повидаться». А он обернулся, точно безумный, и как цыкнет: «Вон!», и клянусь Богом, ох и испугалась я… Но все равно говорю: «Разрешите, мистер Ретт, сказать, а то я помру. Это из-за меня маленькая мисс стала пугаться темноты». Тут, мисс Мелли, я опустила голову и жду, когда он меня ударит. Но он ничего не сказал. Тогда я и говорю: «Я хотела как лучше. Но, мистер Ретт, ваша дочка ничего и никого не пугалась. Когда все лягут спать, она как примется носиться по дому босая. А я-то переживаю. Боюсь, что она ушибется, вот и говорю ей, что привидения с домовыми прячутся по темным углам».

Ох уж… мисс Мелли, знаете, чего он сделал? С лица подобрел, подошел ко мне и обнял, – никогда раньше так не делал! – да и спрашивает: «Она была очень смелой, правда? Кроме темноты, ничто ее не страшило». Ну я тогда разревелась, а он и говорит: «Успокойся, Мамми, – и гладит мою руку. – Успокойся, Мамми, не надо так горевать. Хорошо, ты это сказала мне. Я знал, что ты любишь мисс Бонни, а если ты любила ее, остальное уж не важно. Важно, что у тебе в сердце». Тут я малость осмелела и говорю: «Мистер Ретт, сэр, а как же похороны?» Он как зыркнет на меня и говорит точно чокнутый: «Боже правый, я думал, хоть ты соображаешь! Думаешь, я позволю, чтоб моя девочка находилась в темноте, если она так ее страшилась? Я как сейчас слышу, как она просыпается и кричит в темноте. И я не дозволю, чтобы она пугалась». Мисс Мелли, он точно потерял разум. Только пьет, не спит и ничего не ест. Вовсе рехнулся. Потом вытолкнул мене за дверь и говорит: «Пошла к черту!»

Ну, я спускаюсь по лестнице и думаю: он говорит, что похорон не будет, а мисс Скарлетт говорит, что они будут завтра утром, но тогда он застрелит ее. В доме собрались родные, да и соседи думают уже невесть что… кудахчут, словно куры, вот я и вспомнила о вас, мисс Мелли. Вы уж пойдите и помогите нам как-нибудь.

– Но, Мамми, я не могу вмешиваться!

– Если вы не можете, то кто может?

– А чем же я могу помочь, Мамми?

– Мисс Мелли, я не знаю. Вы можете поговорить с мистером Реттом, вдруг он вас послушается. Больно он вас уважает, мисс Мелли. Может, вы не знаете, но он вас очень уважает. Уж сколько раз я слышала, как он говорил, что вы одна-единственная дама из благородных.

– Да, но…

Мелани нерешительно встала, и ее сердце затрепетало от предстоящей встречи с Реттом. Ей придется переубеждать человека, потерявшего, по словам нянюшки, разум от горя, а он в таком состоянии способен на все. Ей придется войти в ярко освещенную комнату, где лежит маленькая девочка, которую она так любила! Что же делать? Что она скажет Ретту в утешение и как урезонит его? Мелани застыла, не зная, как быть, и в этот момент за закрытой дверью послышался звонкий смех Бо. Она испуганно подумала: не приведи Господи, Бо умрет. Что, если ее мальчик будет лежать наверху, безжизненный, и она уже больше никогда не услышит его веселый смех?

– Ах! – в испуге воскликнула Мелани, мысленно прижимая сына к сердцу. Ретта нельзя не понять. Если бы Бо не стало, разве она смогла бы расстаться с ним, отдав его во власть ветра, дождя и темноты? – Бедный, бедный капитан Батлер! Я немедленно иду к нему.

Она вбежала в столовую, тихо что-то сказала Эшли и удивила своего маленького сына, прижав к груди и горячо поцеловав его светлые кудри.

С непокрытой головой, продолжая сжимать в руке салфетку, Мелани быстро направилась к Батлерам, так что нянюшка еле поспевала за ней. В парадном холле, ведущем в апартаменты Скарлетт, она кивнула собравшимся в библиотеке перепуганной миссис Питтипэт, величественной миссис Батлер, Уиллу и Сьюлен, поднялась по лестнице в сопровождении тяжело дышавшей нянюшки и остановилась перед закрытой дверью, ведущей в комнату Скарлетт, но нянюшка успела шепнуть:

– Нет, не надо к ней.

По коридору Мелани шла уже медленно и, дойдя до комнаты Ретта, остановилась, как будто намереваясь повернуть обратно, по потом, собравшись с духом, как не вышедший ростом солдат, идущий в атаку, постучала и мягко произнесла:

– Капитан Батлер, впустите меня, пожалуйста. Это миссис Уилкс. Я хочу видеть Бонни.

Дверь распахнулась, и Мамми, отпрянув в тень коридора, увидела огромную черную фигуру Ретта на фоне ярко горящих свечей. Он стоял, пошатываясь, и Мамми почувствовала, как от него разит коньяком. Посмотрев на Мелани, Ретт схватил ее за руку, втащил в комнату и закрыл дверь.

Нянюшка осторожно подошла к стулу, стоявшему у его двери, и устало опустила на него свое грузное тело. Сидя неподвижно, она плакала и молча молилась, время от времени поднимая подол платья и утирая слезы. Как она ни вслушивалась, кроме неясного шума за дверью, ничего не могла разобрать.

Прошло довольно много времени, ей показалось, что целая вечность, пока дверь приоткрылась, и показалось белое озабоченное лицо Мелли.

– Принеси мне быстро чашку кофе и бутербродов!

Если Мамми приспичит, она могла двигаться с проворством шестнадцатилетней негритянки, а желание заглянуть в комнату Ретта было неодолимым. Но ее надеждам не суждено было сбыться. Мелани схватила поднос и тут же закрыла дверь. Как ни вслушивалась нянюшка, стараясь уловить хоть отдельные слова, ничего не могла разобрать. За плотно притворенной дверью слышалось лишь позвякиванье серебра и фарфора да приглушенный голос Мелани. Затем заскрипела кровать под тяжелым телом и раздался стук скинутых на пол сапог. Через минуту в дверном проеме возникла фигура Мелани, но за ее спиной нянюшка, как ни старалась, ничего не могла разглядеть. Выглядела Мелани очень усталой, на ресницах блестели слезы, но она спокойно прошептала:

– Пойди и передай мисс Скарлетт, что капитан Батлер согласен на похороны завтра утром.

– Слава тебе, Господи! – вырвалось у Мамми. – Как же вам удалось…

– Не говори так громко. Он сейчас должен уснуть. Да, Мамми, еще скажи мисс Скарлетт, что я пробуду здесь всю ночь, так что принеси и мне кофе. Неси прямо сюда.

– В его комнату?

– Да. Я обещала капитану Батлеру, что, если он уснет, просижу всю ночь при ней. Ну а теперь иди и предупреди мисс Скарлетт, а то она, бедняжка, испереживалась.

Нянюшка, под ногами которой скрипели половицы, заспешила к комнате Скарлетт. Душа у нее пела: «Аллилуйя, аллилуйя!» Перед дверью хозяйки дома она остановилась и, обуреваемая чувством любопытства и благодарности, пробормотала себе под нос:

– Ума не приложу, как мисс Мелли сумела? Видать, ангелы ей помогли. Я скажу мисс Скарлетт, что похороны завтра, но, пожалуй, умолчу про то, что мисс Мелли будет сидеть с маленькой мисс. Не по нутру это придется мисс Скарлетт.

Глава 60

С этим миром случилось нечто мрачное, пугающее и непонятное, точно густым туманом заволокло все вокруг, захватив и Скарлетт. И это оказалось даже тяжелее смерти Бонни, когда после первой невыносимой боли утраты пришлось свыкаться с мыслью, что она потеряла младшую дочь. Странное ощущение надвигающейся беды продолжало неотступно преследовать ее, как будто кто-то черный и скрытый капюшоном встал за ее спиной, как будто земная твердь под ее ногами внезапно превратилась в зыбучие пески.

Неведомый прежде страх охватил Скарлетт. Всю жизнь она твердо стояла на ногах, руководствуясь здравым смыслом, и испытывала страх только перед вполне понятными вещами: будь то телесная боль, голод, нищета, утрата любви Эшли. Прежде не способная к анализу своих поступков, сейчас она пыталась их анализировать, но без надежды на успех. Она потеряла любимого ребенка, но могла вынести это, как выносила до сих пор все сокрушительные удары судьбы. Она была здорова, очень богата и по-прежнему любила Эшли, хотя в последнее время видела его все реже и реже. Даже отчужденность, возникшая между ними после того злосчастного праздника, по случаю дня его рождения, устроенного Мелани, не волновала Скарлетт, так как она знала, что это пройдет. Новый страх не был связан ни с болью, ни с голодом, ни с разочарованием в любви. Нет, прежние страхи никогда так сильно не давили на нее, как это чувство чего-то мрачного, пугающего и непонятного… этот ужасный необъяснимый страх был сродни тому, давно испытанному кошмарному сну, в котором она, заблудившаяся девочка, бежала с бешено колотящимся сердцем сквозь густой туман в поисках пристанища, где могла бы укрыться.

Скарлетт вспомнила, как Ретт умел своими шутками прогнать ее кошмары. Она вспомнила, как легко находила успокоение в сильных руках мужа, склоняя голову на его широкую загорелую грудь. Несколькими неделями ранее Скарлетт взглянула на него другими глазами, поразилась происшедшей с ним перемене. Этот мужчина уже никогда не засмеется и никогда ее не утешит.

Некоторое время после смерти Бонни она была слишком сердита на Ретта, слишком занята собственными переживаниями и разговаривала с ним только ради приличия при слугах. Слишком свеж еще был в памяти топот резвых ножек Бонни и ее звонкий смех, чтобы задуматься над тем, что и ему эти воспоминания не дают покоя, и он страдает, возможно, даже больше, чем она. Все эти недели они встречались и разговаривали как воспитанные, но незнакомые люди, которые сталкиваются в безликих стенах отеля, живут под одной крышей, сидят за одним столом, но не доверяют друг другу сокровенных мыслей.

Теперь, испуганная и одинокая, Скарлетт была бы рада преодолеть разделяющий их барьер, но видела, что Ретт замкнулся в себе, не желая говорить с ней о том, что лежит не на поверхности. Теперь, когда ее гнев стал стихать, она хотела сказать мужу, что не винит его в смерти Бонни. Ей хотелось выплакать свое горе у него на плече, сказать, что она тоже очень гордилась тем, как ловко девочка сидит на лошади, и всегда старалась ей потакать. Теперь она была готова униженно признаться, что бросила ему в лицо обвинение потому только, что надеялась сильно задеть мужа, чтобы этим облегчить свое страдание. Но подходящий момент все никак не наступал. Его черные отсутствующие глаза исключали всякую возможность откровенного разговора. А извинение, не принесенное вовремя, с каждым днем становилось произнести все труднее, пока в конце концов это сделалось и вовсе невозможным.

Но почему, спрашивала себя Скарлетт, так случилось? Ретт – ее муж, они неразрывно связаны как мужчина и женщина, которые разделили одну постель, зачали и произвели на свет любимого ребенка и стали свидетелями того, как их ребенок слишком рано ушел в небытие. Лишь в объятиях отца этого ребенка она могла найти успокоение – в обмен на воспоминания, которые сначала могли бы причинить боль, а потом исцелить душу. Впрочем, при сложившихся обстоятельствах она скорее бросилась бы в объятия совершенно незнакомого мужчины.

Ретт изредка появлялся в доме. Когда они все-таки вместе садились за обеденный стол, он обычно бывал пьян. Если раньше, чем больше муж пил, тем изысканнее становились его манеры и злее шутки, которые невольно ее смешили, то теперь он пил молча, угрюмо и к концу ужина совсем тупел от вина. Иногда рано утром она слышала, как он въезжал на задний двор и принимался стучать в дверь дома для прислуги, чтобы Порк помог ему подняться наверх и уложил спать. Уложил спать его, Ретта, который всегда перепивал любого и сам укладывал спать свалившихся под стол.

В неопрятно одетом мужчине, которого Порк после долгих уговоров заставлял переодеться к ужину, теперь невозможно было узнать ухоженного аристократа. Следы неумеренного потребления виски стали сказываться на его лице; четкий медальный профиль расплылся, а под налитыми кровью глазами появились мешки. Располневший и обмякший Ретт больше не напоминал стройного и мускулистого красавца.

Часто он вообще не приходил домой и даже не удосуживался сообщать через кого-либо, что не придет ночевать. Конечно, он мог напиться и отсыпаться в одной из комнат над салуном, но Скарлетт была убеждена, что он в доме у Красотки Уотлинг. Как-то раз она увидела Красотку в какой-то лавке: та очень располнела, и от яркой внешности мало что осталось. Не будь на ней густой косметики и кричащей одежды, ее можно было принять за пышущую здоровьем и почти добропорядочную женщину. Вместо того чтобы опустить глаза или, наоборот, смотреть нагло, с вызовом, как это делали все представительницы древнейшей профессии, сталкиваясь с благородными дамами, Красотка ответила пристальным взглядом на взгляд в упор, и смотрела она с жалостью, заставившей Скарлетт покраснеть.

У Скарлетт язык не поворачивался упрекать Ретта, негодовать, требовать от него верности или пытаться его пристыдить, равно как она не могла заставить себя извиниться перед ним за обвинение в смерти Бонни. Она была зажата в тисках обескураживающей апатии, вернее, несчастья, причины которого не могла понять, несчастья, которое никогда так глубоко не проникало в ее сердце. Так сильно от одиночества она еще никогда не страдала. Возможно, раньше у нее просто не было времени чувствовать себя одинокой. Одиночество томило ее и пугало, и некому было излить душу, некому, кроме Мелани. Потому что даже Мамми, ее главная опора и поддержка, вернулась в «Тару». Вернулась навсегда.

Причину своего отъезда Мамми не объяснила. Ее старческие усталые глаза печально смотрели на Скарлетт, когда она просила выдать ей деньги на проезд. На слезы и уговоры Скарлетт остаться Мамми отвечала:

– Видать, мисс Эллен говорит мне: «Мамми, возвращайся домой. Ты исполнила свою работу». Вот я и возвращаюсь.

Ретт, который прислушивался к их разговору, дал Мамми деньги и, гладя ее руку, проговорил:

– Ты права, Мамми, и мисс Эллен права. Здесь твоя работа закончилась. Поезжай домой. Дай мне знать, если тебе что-то понадобится. – И когда Скарлетт хотела было возмутиться, он резко осадил ее: – Помолчи! Пусть едет! Кому хочется оставаться в этом доме… теперь?

Взгляд Ретта был таким злобным, что Скарлетт испуганно замолчала.

– Доктор Мид, как по-вашему, он… он не сошел с ума? – впоследствии спросила она, приехав к нему, чтобы узнать, как же ей избавиться от своего чувства беспомощности.

– Нет, мистер Батлер не повредился рассудком, – заверил ее доктор, – но он пьет как сапожник и убьет себя, если продолжит пить. Он любил свою девочку, Скарлетт, и, как мне кажется, пьет, чтобы забыть ее. Вот вам мой совет: подарите ему поскорее второго ребенка.

«Ха!» – с горечью подумала Скарлетт, выходя из его кабинета. Легко сказать. Она охотно родила бы еще одного ребенка, даже не одного, только бы исчез из глаз Ретта этот страшный блеск, а ее душа перестала томиться. Мальчика, который был бы таким же темноволосым и красивым, как Ретт, и еще одну девочку! Да, еще одну девочку, которая была бы хорошенькая, веселая, упрямая и всегда смеялась, не то что эта ветреная Элла. Почему Господь не забрал Эллу, если уж он решил взять себе одного из ее детей? В Элле она не находила утешения после ухода из жизни Бонни. Но похоже, Ретт не хочет заводить детей. По крайней мере, он ни разу не появился в ее спальне, хотя с недавних пор она перестала запирать дверь и даже заманчиво ее приоткрывала. Кажется, она перестала его интересовать. Кажется, его уже не интересует ничего, кроме коньяка и этой рыжей толстухи.

Если раньше Ретт приятно злословил, то последнее время просто злобствовал; прежние колкости, не сдобренные юмором, теперь звучали отвратительно. После смерти Бонни многие благовоспитанные дамы из соседних домов, очарованные его любовью к дочери, стремились выразить ему благожелательность. Они останавливали Ретта на улице, чтобы выразить свое сочувствие, или, стоя у своих изгородей, говорили о том, как близко к сердцу принимают его горе. Но с утратой Бонни, причины его хороших манер, были утрачены и сами хорошие манеры. Он резко и грубо обрывал дам, которые стремились принести ему соболезнования.

Как ни странно, но дамы не обижались, полагая, что понимают его, во всяком случае, тешили себя такой надеждой. Когда он в сумерках возвращался домой, еле держась в седле, глядя злыми глазами на тех, кто заговаривал с ним, дамы бросали ему вслед: «Бедняжка!» – и при следующей встрече с ним были еще добрее и участливее. Им было жаль мужчину с разбитым сердцем, который возвращается в дом, где встретит слабое утешение в лице Скарлетт.

Все прекрасно знали, какая она холодная и бездушная. Все были буквально поражены тем фактом, как быстро она пришла в себя после смерти Бонни; люди не понимали или не желали понять, чего стоило Скарлетт оправиться от тяжелой потери в столь короткий срок. Ретт вызывал у всех самое горячее сочувствие, но он либо не знал об этом, либо ему было все равно. Скарлетт же невзлюбил весь город, и только теперь она поняла, что значит лишиться поддержки старых друзей.

Не считая тети Питти, Мелани и Эшли, из старых друзей у нее никого не осталось. Зато новые друзья приезжали к ней в роскошных экипажах, чтобы выразить сочувствие, отвлечь разговорами о других новых друзьях, которые были ей совершенно безразличны. «Новые люди» были ей абсолютно чужды, все до одного! Они не понимали ее. Им никогда ее не понять. Откуда им было знать, как ей жилось раньше, до того, как она заняла высокое положение в свете и у нее появился особняк на Персиковой улице. И сами они не распространялись о том, как жили до того, как облачились в тугую парчу и обзавелись легкими двухместными экипажами с прекрасными лошадьми. Откуда им было знать о тех испытаниях и лишениях, обо всем том, что ей пришлось вынести, пока у нее не появился огромный дом, полный красивой одежды и столового серебра, в котором устраивались роскошные приемы. Откуда им было знать! Им нет до этого никакого дела, людям, невесть откуда взявшимся и порхающим по жизни, которым неведомо, что такое война, голод и борьба за существование, и у которых нет корней, глубоко уходящих в здешнюю землю.

Как хорошо было бы развеять одиночество в компании Мейбл, Фанни, миссис Эшлинг и миссис Уайтинг. Или даже скоротать время со старой и грозной воительницей, миссис Мерривезер. Или с миссис Боннел… или… Господи, да с кем угодно из старых друзей и соседей. Они бы поняли. Они тоже изведали, что значит война с ее ужасами и пожарами; каково пережить, когда на твоих глазах гибнут близкие, как тяжело голодать и носить тряпье. И все они сумели встать на ноги.

Каким бы утешением явилось общение с Мейбл, схоронившей своего ребенка, который умер во время панического бегства от рвавшихся к городу солдат Шермана. Фанни, как никто другой, поняла бы ее, поскольку они с Фанни потеряли мужей в черные дни военного положения. Можно было бы горько посмеяться вместе со старой миссис Элсинг, припоминая, с каким ожесточением та, теряя на ходу добытый провиант, стегала старую кобылу на Пяти Углах в тот день, когда пала Атланта. Как бы было интересно поделиться воспоминаниями с миссис Мерривезер, которая достигла многого за последнее время благодаря своей пекарне, и спросить ее: «Помните, как тяжело пришлось после капитуляции? Помните то время, когда мы не знали, где взять пару хороших ботинок? А взгляните на нас сейчас!»

Да, было бы интересно… Теперь она поняла, почему двое бывших конфедератов, встретившись, с гордостью и ностальгическим чувством ведут нескончаемые и такие дорогие сердцу разговоры о войне. Это были дни, когда судьба испытывала их на прочность, и они выдержали свалившееся на их долю испытание. Они стали видавшими виды ветеранами. И она тоже стала ветераном, но оказалась без друзей, с которыми снова можно было бы броситься в схватку… О, как хочется снова очутиться среди людей, кто вместе с ней делил тяготы военного времени… людей, которые тоже испили горькую чашу сполна!

Но эти люди отстранились от нее. Скарлетт поняла, что во всем виновата она сама. Раньше ей не было дела до этого, пока… пока не умерла Бонни и она не осталась одна со своими страхами и не увидела перед собой, за сверкающим обеденным столом, смуглого и вечно пьяного мужчину, теряющего человеческий облик прямо на ее глазах.

Глава 61

Скарлетт находилась в Мариетте, когда от Ретта пришла срочная телеграмма. Через десять минут в Атланту отходил поезд, и она успела на него, захватив только свой ридикюль и оставив Уэйда и Эллу в отеле на попечение Присси.

Атланта находилась в каких-то двадцати милях, но в мокрую осеннюю погоду поезд еле тащился, подбирая пассажиров на каждой станции. Охваченная паникой от полученного от Ретта известия, Скарлетт готова была кричать всякий раз, когда состав останавливался. Поезд не спеша катил по начавшим желтеть лесам, мимо бурых холмов, изрезанных серпантином брустверов, мимо старых орудийных окопов и поросших сорняками воронок, – местам, которые батальоны Джонсона оставляли после яростного сопротивления. Каждая станция, каждый переезд, объявляемый кондуктором, были связаны с каким-то сражением, с какой-то стычкой с врагом. В другое время при одном упоминании этих географических названий Скарлетт пришла бы в ужас, но теперь ее мысли всецело были заняты телеграммой, которая гласила: «Миссис Уилкс заболела. Приезжай немедленно».

Смеркалось, когда поезд подъехал к вокзалу Атланты. В моросящем дожде город был почти не виден, и сквозь пелену тумана можно было различить только желтые пятна мерцающих газовых фонарей, освещающих улицы. Ретт в своем экипаже ждал ее на станции. Его лицо, лишенное всякой выразительности, испугало Скарлетт больше, чем присланная телеграмма.

– Мелани не… – воскликнула она.

– Нет. Пока жива, – ответил Ретт, помогая жене сесть. – К дому миссис Уилкс, и побыстрее, – приказал он кучеру.

– Что с ней? Я не знала, что Мелани больна. Еще на прошлой неделе она была вполне здорова. Это несчастный случай? О, Ретт, все действительно так серьезно, как ты…

– Она умирает, – оборвал Ретт жену, и в его голосе выразительности было не больше, чем на его лице. – И хочет видеть тебя.

– Только не Мелли! О, только не Мелли! Но что с ней?

– У нее был выкидыш.

– Вы… вы… но, Ретт, она… – Пораженная Скарлетт не нашлась что сказать.

– Ты не знала, что она ждет ребенка?

От изумления Скарлетт не могла даже качнуть головой.

– Ну да, – продолжал Ретт, – и не могла знать. Я не думаю, что Мелли сообщила кому-нибудь. Она хотела преподнести сюрприз. А я знал.

– Ты знал? Тебе определенно она не сообщала!

– Ей и не нужно было мне сообщать. Я знал. Она была… светилась от счастья последние два месяца, и я понял почему.

– Но, Ретт, доктор предупредил, что второй ребенок убьет ее!

– Он и убил ее, – сказал Ретт и, повернувшись к кучеру, бросил: – Черт, ты не мог бы ехать быстрее?

– Но, Ретт, она не может умереть. Я… я не умерла, а я…

– У нее нет твоей выносливости. Она вообще никогда не была выносливой. У нее вообще нет ничего, кроме доброго сердца.

Экипаж подкатил к невысокому скромному дому, и Ретт помог Скарлетт выйти из кареты. Дрожа от испуга, в приступе одиночества она схватила его за руку:

– А ты, Ретт, не войдешь?

– Нет, – ответил он, садясь в экипаж.

Скарлетт поспешно поднялась по ступенькам парадного крыльца и распахнула дверь. В комнате, где тускло мерцала лампа, она увидела Эшли, тетю Питти и Индию. «Что здесь делает Индия? – подумала Скарлетт. – Мелани запретила ей переступать порог этого дома». При появлении Скарлетт все три женщины встали; тетя Питти кусала губы, чтобы унять дрожь; Индия горестно уставилась на нее, но в ее глазах не было ненависти; Эшли, как лунатик, медленно приблизился к Скарлетт и, положив ладонь на ее руку, проговорил:

– Она спрашивала о тебе. Она спрашивала о тебе.

– Я могу ее видеть? – спросила Скарлетт, поворачиваясь к закрытой двери, ведущей в комнату Мелани.

– Нет. У нее сейчас доктор Мид. Я рад, Скарлетт, что ты приехала.

– Я примчалась с первым же поездом. – Скарлетт сняла шляпу и накидку. – Поезд… Ей правда… Скажи, сейчас ей лучше, да, Эшли? Отвечай! Не смотри так на меня! Ей правда…

– Мелли все время спрашивает о тебе, – сказал Эшли и посмотрел на нее, и в его глазах она прочитала ответ на свой вопрос.

Сердце Скарлетт замерло, и страшное подозрение закралось в душу. «Это неправда, – принялась она убеждать себя, стараясь преодолеть страх. – Доктора иногда ошибаются. Я не должна верить в худшее. Я не могу позволить себе верить в худшее. Если я поверю, у меня начнется истерика. Надо переключиться на что-то другое».

– Я не верю! – громко произнесла она, вызывающе глядя на скорбные лица, как бы ожидая от них опровержения. – И почему Мелани мне ничего не сказала? Знай, я ни за что бы не поехала в Мариетту!

Эшли очнулся, и в его глазах отразилась мука.

– Она не говорила никому, а тебе тем более, Скарлетт. Боялась, что если ты узнаешь, то примешься ругать ее. Она хотела подождать до трех… убедиться и удивить всех, чтобы потом вместе посмеяться над ошибками докторов. Она так радовалась. Сама знаешь, как она любила детей… и как мечтала о маленькой девочке. Все шло нормально, пока… неизвестно почему…

Дверь комнаты Мелани неслышно отворилась, и седобородый Мид вышел в холл. Притворив дверь, он остановился и медленно обвел взглядом притихшую четверку. Заметив Скарлетт, он направился к ней, и она, испуганно уловив в его грустных глазах неприязнь и презрение, снова почувствовала себя виноватой.

– Приехали-таки, – сказал Мид.

Прежде чем Скарлетт успела ответить, Эшли шагнул к двери.

– Вам пока рано, – остановил его Мид. – Она хочет говорить со Скарлетт.

– Доктор, – произнесла Индия, прикасаясь к его рукаву, и ее монотонный голос прозвучал убедительней всяких громких слов. – Разрешите мне на минутку зайти к ней. Я жду здесь с утра, но она… Разрешите всего на одну минуту. Я хочу сказать ей… я должна сказать ей… что была не права…

Говоря это, Индия не смотрела на Эшли и Скарлетт, но доктор Мид бросил холодный взгляд на Скарлетт и сухо ответил:

– Я постараюсь, мисс Индия, но при одном условии: вы дадите мне слово, что не будете утомлять ее своими признаниями. Она знает, что вы были не правы, а ваши извинения только усугубят положение.

– Доктор Мид, прошу разрешить и мне… – робко подала голос Питти.

– Мисс Питти, куда вам. Вы приметесь кричать и упадете в обморок.

Питти выпрямилась и стойко выдержала пристальный взгляд Мида. Вглядываясь в ее сухие глаза и маленькую полную фигурку, исполненную достоинства, доктор уже мягче добавил:

– Ну, хорошая, моя милая, чуть позже. Идемте, Скарлетт.

Они на цыпочках подошли к закрытой двери, и доктор, сжав пальцами плечо Скарлетт, грозно прошептал:

– Никакой истерики и предсмертной исповеди, иначе, клянусь Богом, я сверну вам шею! И оставьте эти невинные глазки при себе. Вы понимаете, о чем я говорю. Мисс Мелли должна умереть спокойно, и вы не должны снимать с души грех признаниями в том, что там у вас с Эшли было. До сих пор я не ударил ни одну женщину, но если вы сейчас скажете не то… получите у меня!

Мид открыл дверь и, прежде чем Скарлетт успела сообразить, что к чему, втолкнул ее в комнату и плотно затворил за ней дверь. Тесную комнатушку, обставленную дешевой мебелью черного ореха, слабо освещала прикрытая газетой лампа. Аккуратная комнатка, похожая на жилище школьницы, в которой стояла узкая кровать с низкой спинкой, на окнах висели простые тюлевые занавески и на полу лежали чистые выцветшие коврики из лоскутов, разительно отличалась от роскошной спальни Скарлетт с громоздкой резной мебелью, розовыми парчовыми драпировками и огромным цветастым ковром.

Мелани лежала, укрытая стеганым покрывалом, и сильная худоба придавала ей сходство с девочкой-подростком. Две черных косы обрамляли ее лицо, на котором лиловыми кругами зияли закрытые глаза. Пораженная видом Мелани, Скарлетт застыла на месте, прислонившись к двери. Даже в полумраке бросалась в глаза восковая бледность лица Мелани. Оно было лишено красок жизни, и заострившийся нос только усиливал это впечатление. Если несколько минут назад Скарлетт еще надеялась, что доктор Мид ошибся, то теперь ей все стало ясно. В госпиталях, во время войны, она видела слишком много таких вот изможденных лиц и знала, что они предвещают.

Мелани умирала, и это никак не укладывалось в сознании Скарлетт. Мелани не может умереть. Ей нельзя умирать. Бог не допустит, чтобы Мелани умерла, когда она, Скарлетт, так нуждается в ней. Ей никогда не приходила в голову мысль, что она будет нуждаться в Мелани. Сделанное открытие потрясло Скарлетт до глубины души. Она полагалась на Мелани, как на себя саму, но никогда не догадывалась об этом. Но Мелани умирает, и Скарлетт понимала, что без нее не обойдется. Дрожа и осторожно приближаясь к неподвижному телу, она поняла, что Мелани всегда оставалась для нее верным мечом и надежным щитом, той, в ком она находила утешение и черпала силы.

«Я обязана удержать ее! Я не могу позволить ей уйти!» – мысленно твердила Скарлетт, садясь у края постели. Она поспешно взяла безжизненно лежащую на одеяле руку и, испугавшись ее холода, тихо произнесла:

– Это я, Мелли.

Мелани открыла глаза и, видимо убедившись в том, что перед ней действительно Скарлетт, снова их закрыла. Немного помолчав, она шепотом попросила:

– Обещаешь?

– О, все, что угодно!

– Бо… присмотри за ним.

Скарлетт смогла только молча кивнуть и слегка сжала руку Мелани, подтверждая свои слова.

– Я передаю его тебе. – На лице Мелани мелькнула слабая улыбка. – Раз я уже передавала его тебе… помнишь?.. когда он еще не родился.

Помнит ли она? Разве такое забывается? Как наяву в памяти Скарлетт воскрес ужасный день с его удушающей сентябрьской жарой, наполненный ужасом перед янки, топотом сапог отступающих солдат и тихим голосом Мелани, обращенным к ней, умолявшим взять ребенка себе в случае ее смерти… когда она ненавидела Мелани и желала ей смерти.

«Я убила ее, – в суеверном страхе решила Скарлетт. – Я сколько раз желала ей смерти, что Бог услышал и решил наказать меня за это».

– О, Мелани, не говори так! Ты сама знаешь, что выкарабкаешься…

– Нет… Обещай…

– Да, – едва сдерживаясь, вымолвила Скарлетт. – Конечно, обещаю. Мне он будет родным.

– Выучишь? – тихим ровным голосом продолжала Мелани.

– О да! Университет, Гарвард и Европа, все, что он пожелает… и… и… пони… уроки музыки… О, прошу тебя, Мелли, держись! Соберись с силами!

Наступило долгое молчание, но по лицу Мелани было видно, что она силится еще что-то сказать.

– Эшли, – наконец произнесла она. – Ты и Эшли…

При упоминании имени Эшли сердце у Скарлетт замерло и едва не остановилось. Мелани все это время знала! Скарлетт уронила голову на одеяло, чувствуя, что еще немного, и она разрыдается. Мелани знала! Сейчас Скарлетт не было стыдно, потому что в эту минуту она вообще перестала чувствовать что-либо, кроме мучительных угрызений совести от сознания того, что она много лет мучила это мягкое и доброе создание. Мелани знала… и тем не менее оставалась ее верным другом. О, если бы только можно было вернуть ушедшие годы! Она ни разу даже не взглянула бы в глаза Эшли.

«Господи, – принялась торопливо молиться Скарлетт. – сделай, пожалуйста, так, чтобы она выжила. Я искуплю свою вину перед ней. Я больше никогда не омрачу ей жизнь. До конца жизни я не заговорю с Эшли, если только Ты сделаешь так, чтобы она поправилась!»

– Эшли… – чуть слышно повторила Мелани, касаясь большим и указательным пальцами ее волос.

Скарлетт поняла, что Мелани хочет, чтобы она взглянула на нее, но не могла поднять голову, не могла встретиться глазами с Мелани и прочесть в них понимание.

– Эшли… – в третий раз произнесла Мелани, и Скарлетт стиснула зубы. Предстань она сейчас перед Всевышним на Страшном суде и прочти приговор в глазах Его, ей было бы не так страшно. Собравшись с духом, она заставила себя поднять голову и увидела перед собой все те же, полные любви угасающие глаза, те же тонкие и устало шевелящиеся губы. В них не было ни упрека, ни обвинения, ни страха – одна лишь тревога за то, что у нее не хватит сил произнести последние слова.

Потрясенная выражением этих глаз Скарлетт сначала даже не почувствовала облегчения. Затем, слегка сжав руку Мелани, она испытала безмерную благодарность Всевышнему и впервые за много лет обратилась к Нему со смиреной молитвой: «Благодарю тебя, Господи. Я знаю, что не заслуживаю этого, но благодарю Тебя за то, что Ты сделал так, что не дал ей узнать».

– Что с Эшли, Мелли?

– Ты… будешь заботиться о нем?

– О, конечно.

– Он простуживается… очень легко. – Сделав паузу, Мелани спросила: – Смотри… за его делом… Ты понимаешь?

– Да, понимаю. Обязательно.

Мелани долго молчала, потом с трудом проговорила:

– Эшли… такой непрактичный. – Только приближающаяся смерть могла вырвать у Мелани это признание. – Смотри за ним, Скарлетт… но… всегда делай это незаметно.

– Я буду смотреть за ним, и он никогда ни о чем не догадается. Право выбора останется всегда за ним.

Мелани из последних сил улыбнулась, когда глаза двух женщин снова встретились, но это была триумфальная улыбка, означавшая, что скреплено негласное соглашение, в соответствии с которым защита Эшли Уилкса от этого жестокого мира переходит от одной женщины к другой и мужская гордость Эшли при этом не пострадает.

Лицо Мелани уже казалось не таким усталым, словно обещание, данное Скарлетт, придало ей сил.

– Ты такая сообразительная… такая храбрая… всегда относилась ко мне хорошо…

От этих слов Скарлетт чуть было не разрыдалась и, чтобы сдержать слезы, зажала рот рукой. Не хватало еще расплакаться, как ребенок, и воскликнуть: «Я была настоящей ведьмой! Я причинила тебе столько зла! Я ничего не делала для тебя! Все – ради Эшли».

Она резко встала, впившись зубами в большой палец руки, чтобы овладеть собой, и в памяти неожиданно всплыли слова Ретта: «Она любит тебя… Это будет твоим крестом…» Да, крест воистину оказался тяжел. Мало того что она разными хитростями пыталась отнять у нее Эшли, так еще на смертном одре Мелани, слепо верившая ей всю жизнь, продолжает говорить о своей любви и доверии к ней. Нет, она не может больше говорить с Мелани. Она не в силах даже повторить еще раз: «Прошу тебя, Мелли, держись!» Ей надо дать уйти спокойно, без напряжения, без слез, без огорчения.

Дверь приоткрылась, и доктор Мид остановился на пороге, властным жестом подзывая Скарлетт к себе. Скарлетт, едва сдерживаясь, склонилась над Мелани и, взяв ее ладонь, поднесла к щеке.

– Спокойной ночи, – попрощалась она, удивляясь тому, как ровно звучит ее голос.

– Обещай мне… – чуть слышно произнесла Мелани.

– Я все сделаю, дорогая.

– Капитан Батлер… будь добра с ним. Он… очень любит тебя.

«Ретт? – недоуменно подумала Скарлетт. – При чем здесь он?»

– Да, конечно, – машинально ответила она, осторожно поцеловала ладонь Мелани и опустила ее руку на одеяло.

– Передай дамам, чтобы немедленно шли, – прошептал доктор выходящей Скарлетт.

Сквозь слезы, застилавшие глаза, она увидела, как Индия с Питти проследовали за Мидом в комнату, придерживая юбки, чтобы они не шуршали. Доктор закрыл за ними дверь, и дом погрузился в тишину. Эшли нигде не было видно. Скарлетт, как провинившийся ребенок, уткнулась головой в стену, сжимая рукой горло.

Там, за этой дверью, уходит из жизни Мелани, а с ней и источник, из которого она, сама того не зная, черпала силы много лет. Ну почему, почему она не понимала раньше, как сильно любит Мелани, как нуждается в ней? Но кто бы мог подумать, что хрупкая и маленькая Мелани – надежная опора? Мелани, которая страшно робела перед чужими людьми, опасалась громко выразить свое мнение, боялась встретить осуждение со стороны старых дам… Мелани, которая мухи не обидит? И все же…

В памяти Скарлетт всплыл душный день в «Таре», когда серый дым стлался над распростертым телом в синей форме и Мелани, держа саблю Чарльза, стояла на верху лестницы. Скарлетт припомнила, как в ту минуту еще подумала: «Как глупо! Мелли даже не сможет поднять эту саблю!» Но сейчас она поняла, что, если потребовалось бы, Мелани бросилась вниз и убила бы этого солдата… или погибла сама.

Да, в тот день Мелани, сжимая маленькой рукой эфес, была готова вступиться за нее. И, оглядываясь назад, Скарлетт печально осознавала, что Мелани, незаметная как собственная тень, всегда находилась рядом с ней, любя ее и оберегая незримым оружием, сражаясь за нее со слепой страстной преданностью против янки, огня, голода, бедности, общественного мнения и даже дорогой своему сердцу родни.

Скарлетт почувствовала, как смелость и самоуверенность оставляют ее от сознания того, что оружие, которое защищало ее от всего мира, уже никогда не будет обнажено.

«Мелани была моей единственной подругой, – с горечью подумала она, – единственной женщиной, после мамы, которая по-настоящему любила меня. В сущности, она заменила мне мать. Все, кто знал Мелани, всегда тянулись к ней».

Значит, за этой закрытой дверью Эллен как бы во второй раз покидает сей бренный мир. Мысленно Скарлетт снова перенеслась в «Тару», в тот мир, где, увы, уже не будет той слабой, мягкой, доброй и наделенной необычайной силой духа женщины, которая помогала ей преодолевать жизненные невзгоды.

Скарлетт стояла в холле, нерешительная, испуганная, и яркий свет камина в гостиной отбрасывал мрачные тени на стены вокруг нее. Дом погрузился в ночную тишину, и это холодное безмолвие, капля за каплей, усиливало ее тревогу. Эшли? Где Эшли?

Как продрогшее животное, ищущее тепла, Скарлетт направилась в гостиную, но его там не было. Она должна найти его. Только что она открыла служивший ее единственной опорой в жизни источник силы Мелани, который вот-вот иссякнет, но ведь еще остался Эшли. Тот, в ком счастливым образом сочеталась сила духа с мудростью и способностью утешать других. Эшли и его любовь помогут ей преодолеть слабость и страхи; он поддержит ее и развеет печаль.

«Должно быть, он у себя», – решила Скарлетт и, неслышно миновав холл, постучала в дверь. Ей никто не ответил, и тогда Скарлетт толкнула дверь. Эшли стоял перед комодом и разглядывал чиненые-перечиненые перчатки Мелани. Сначала он брал одну перчатку и смотрел на нее так, словно никогда ее не видел, затем осторожно, как будто она была стеклянная, клал на место и брал другую.

– Эшли! – робко позвала его Скарлетт.

Он медленно повернулся и посмотрел на нее. Сонливая отрешенность исчезла из его серых глаз, и теперь они были широко открыты. В них отражались страх, беспомощность, растерянность. Таким она никогда не видела Эшли. Ужасное предчувствие, которое захватило Скарлетт в холле, еще больше усилилось при взгляде на его лицо. Она подошла к нему и сказала:

– Мне страшно. О боже, Эшли, обними меня. Мне так страшно.

Но он продолжал неподвижно стоять, сжимая в руках перчатку. Скарлетт положила руку ему на плечо и прошептала:

– Что с тобой?

Его глаза, полные отчаяния, долго смотрели в ее лицо и, видимо, не находили ответа. Наконец он чужим голосом произнес:

– Я хотел идти к тебе. Я хотел бежать к тебе… бежать как ребенок, который ищет утешения… а вижу еще более испуганного ребенка, прибежавшего ко мне.

– Нет, нет! – воскликнула Скарлетт. – Ты не можешь испугаться. Тебя ничего и никогда не пугало. Вот я… Ты всегда был очень сильный…

– Если я и был сильный, то лишь потому, что она стояла за мной, – срывающимся голосом сказал Эшли, глядя на перчатку и расправляя ее пальцы. – И… и… вся моя сила уходит вместе с ней.

В его тихом голосе было столько безумного отчаяния, что Скарлетт убрала руку и сделала шаг назад. Возникла тяжелая пауза, и ей показалось, что она по-настоящему поняла его только в эту минуту.

– Значит… – медленно спросила Скарлетт, – значит, Эшли, ты любишь ее?

– Она, – с трудом ответил он, – моя единственная мечта, которая жила, дышала и умерла, столкнувшись с реальностью.

«Мечта! – начиная, как обычно, закипать, подумала Скарлетт. – Всегда у него мечты! Ни капельки здравого смысла!»

А вслух горько и с тяжелым сердцем произнесла:

– Каким же ты, Эшли, был глупым. Как ты не понимал, что она стоит миллион таких, как я?

– Скарлетт, прошу тебя! Если бы ты только знала, что мне пришлось пережить после того, как доктор…

– Тебе пришлось пережить! Ты не считаешь, что я… О, Эшли, ты давно должен был понять, что любишь ее, а не меня! Почему ты не понял? Все было бы иначе и… О, ты мог бы сообразить и не дразнить меня своими разговорами о чести и жертве! Если бы ты раньше сказал мне, я бы… Мне было бы очень больно, но как-нибудь я пережила бы это. Но ты медлил, пока не наступил смертный час Мелли, а теперь уже слишком поздно что-либо менять. Эшли, Эшли, мужчинам полагается знать такие вещи – не женщинам! Ты должен был понять, что все это время любил ее, а меня только хотел, как… как Ретт хочет эту Уотлинг.

Эшли вздрогнул, но глаз не отвел, и Скарлетт увидела в них немую мольбу о молчании и утешении. Все черты его лица подтверждали справедливость ее слов. Ссутулившиеся плечи Эшли указывали на то, что от самобичевания он страдает гораздо сильнее, чем от ее жестоких упреков. Он так и продолжал молча стоять перед ней, сжимая перчатку, как будто это была рука того, кто понимает его, и в затянувшейся паузе негодование Скарлетт сменилось жалостью, к которой примешалось презрение, но она тут же устыдилась своих мыслей. Она пинает несчастного и беззащитного… хотя дала Мелани слово, что будет заботиться об этом человеке.

«Не успев дать ей обещание, я наговорила ему много обидного, хотя ни я, ни кто-либо другой не имеют на это никакого права». Кому, как не Эшли, знать всю правду, и она точит его изнутри, – в отчаянии сказала себе Скарлетт. – Но он так и не повзрослел. Это – ребенок, вроде меня, и он мучительно страшится потерять Мелани. Мелли понимала, чем это обернется… Она знала его намного лучше меня. Вот почему она просила следить за ним и одновременно за Бо. Как Эшли выдержит это? Я могу выдержать. Я могу выдержать все, что угодно. Я уже выдержала слишком много. Но ему не дано… без нее ему никогда и ничего не осилить».

– Прости меня, милый, – мягко проговорила Скарлетт, протягивая к Эшли руки. – Я понимаю, что творится у тебя на душе. Но запомни – она ничего не знает… она никогда ничего не подозревала… Бог уберег нас.

Эшли бросился к Скарлетт и, как слепой, обнял ее. Она приподнялась на цыпочки, прижалась воспаленной щекой к его щеке и погладила рукой его волосы.

– Не плачь, мой любимый. Она хотела, чтобы ты оставался храбрым. Через минуту она захочет увидеть тебя, и ты должен быть храбрым. Она не должна видеть твоих слез. Это расстроит ее.

Эшли так сильно сдавил ее, что Скарлетт чуть не задохнулась.

– Что мне делать? – тяжело дыша ей в ухо, спросил он. – Я не могу… я не могу жить без нее.

«Я тоже», – подумала Скарлетт, судорожно представляя себе, что долгие, долгие годы ей придется прожить без Мелли. Но нельзя предаваться унынию, потому что она в ответе перед Мелани за Эшли. Ей припомнилась та лунная ночь в «Таре», когда она, опьянев и смертельно устав, говорила самой себе: «Испытания выпадают на долю тех, у кого сильные плечи». Ну что же, плечи у нее оказались сильнее, чем у Эшли. Скарлетт выпрямилась, готовая взвалить на себя новую ношу, и нарочито спокойно, с материнской нежностью поцеловала его мокрую щеку, не чувствуя при этом ни нервного возбуждения, ни страстного желания.

– Мы справимся, – заключила она. – Справимся как-нибудь…

Дверь, ведущая в холл, с шумом отворилась, и доктор Мид громко позвал:

– Эшли! Скорее!

«Боже мой! Она скончалась! – мелькнуло в голове Скарлетт. – А Эшли не успел с ней попрощаться! Но, может быть…

– Беги! – воскликнула она, подталкивая Эшли.

Однако тот застыл на месте и только ошеломленно смотрел на нее.

– Беги!

Скарлетт резко распахнула дверь и жестом показала, чтобы он шел. Ее строгий тон заставил Эшли ожить, и он выбежал в холл, продолжая сжимать перчатку. Затем она услышала его торопливые шаги и скрип закрываемой двери.

«Боже мой!» – повторила Скарлетт, медленно подошла к кровати и, сев на нее, обхватила голову руками, чувствуя безмерную усталость. Со скрипом этой двери внутри у нее словно что-то надломилось – так сильно было напряжение последних часов, совершенно измотавшее ее. Пережитое потрясение истомило тело и душу Скарлетт. Она уже не чувствовала ни угрызений совести, ни страха, ни удивления. Исчезли все чувства, и только в висках продолжало механически стучать – тик-так… тик-так… тик-так…

Постепенно в глубине притупившегося сознания Скарлетт зародилась мысль, что Эшли ее не любит и никогда не любил, и она восприняла этот факт совершенно спокойно. Нет, она не должна была спокойно воспринимать его. Она должна чувствовать себя несчастной, убитой горем, сетовать на судьбу. Слишком долго она полагалась на любовь Эшли. Это чувство поддерживало ее в тяжелые дни. Да, от правды никуда не деться. Он не любил ее, и это мало волновало Скарлетт. А мало волновало потому, что она не любила его. Не любила, и поэтому, что бы он теперь ни сказал и ни сделал, не могло причинить ей боль.

Скарлетт легла на кровать и устало положила голову на подушку. Что толку бороться с собой, что толку говорить себе: «Нет, я все же люблю его. Я любила его все эти годы. Любовь за одну минуту не может смениться апатией».

Но, оказывается, может смениться и сменилась.

«Откровенно говоря, Эшли существовал лишь в моем воображении, – продолжала она рассуждать. – Я любила то, что сама выдумала… то, что теперь мертво, как мертва Мелли. Я выдумала красивую одежду, которая мне очень понравилась, а когда на белом коне приехал Эшли, такой красивый, ни на кого не похожий, я облачила его в этот костюм и заставила носить, не думая о том, впору он ему или нет. И я не сумела разглядеть, что это за человек. Я продолжала любить свои красивые одежды, а совсем не его».

Перенесясь на много лет назад, Скарлетт увидела себя в зеленом кисейном платье с цветочным узором. Она стоит на ярко освещенном крыльце «Тары» и с трепетом смотрит на молодого всадника с копной белокурых волос, сияющих на солнце, подобно серебряному шлему. Теперь она отчетливо поняла, что Эшли – это не больше чем плод воображения молодой девушки, сродни капризному желанию маленькой девочки поскорее приобрести аквамариновые сережки. Когда же отец, не устояв перед ее уговорами, купил эти сережки, они потеряли для нее всякий интерес, как и все остальное, что попадало ей в руки, за исключением денег. Так и Эшли упал бы в ее глазах, если бы в те далекие дни она испытала удовлетворение, отказавшись выйти за него замуж. Если бы он лежал у ее ног, томимый страстью и ревностью, донимая мольбами, как другие парни, безрассудная страсть, которая овладела ею, быстро бы прошла, растаяв, подобно утреннему туману при легком дуновении предрассветного ветерка, с появлением нового поклонника.

«Какой я была глупой, – с горечью заключила она. – Теперь за это приходится расплачиваться. То, чего я так часто желала, сбылось. Я желала Мелани смерти, чтобы завладеть им. И вот она мертва, он мой, но мне он не нужен. Из-за своей проклятой гордости он не спросит, не хочу ли я развестись с Реттом и выйти замуж за него. Выйти за него? Да я лучше выйду за черта! Но все равно он всю жизнь будет висеть на моей шее. И пока я жива, мне придется присматривать за ним, следить, сыт ли он и не обижают ли его. У меня появится еще один ребенок, держащийся за мою юбку. Я потеряла возлюбленного, но приобрела дитятю. И не пообещай я Мелани… глаза бы мои его больше не видели».

Глава 62

Услышав перешептывающиеся голоса, Скарлетт подошла к двери и увидела перепуганных негров, которые толпились в заднем холле: Дилси с тяжелым спящим Бо на руках, плачущего дядю Питера и кухарку, смахивавшую передником слезы. Все молча уставились на нее, как бы вопрошая, что им делать. Скарлетт перевела взгляд на гостиную и заметила, что Индия с тетей Питти безмолвно стоят, взявшись за руки, и Индия уже не держится высокомерно. Они тоже умоляюще посмотрели в ее сторону, ожидая распоряжений. Скарлетт прошла в гостиную, и обе женщины бросились к ней.

– О, Скарлетт, что… – начала тетя Питти, и ее по-детски пухлые губы задрожали.

– Ничего не говорите, иначе я за себя не ручаюсь, – нервно перебила ее Скарлетт, упирая кулаки в бока, и ее ответ прозвучал резко. При мысли, что сейчас придется говорить о Мелани и заниматься неизбежными скорбными приготовлениями, к ее горлу снова подступил комок. – Да помолчите вы обе!

Ее повелительный тон заставил обеих женщин обиженно и беспомощно отшатнуться. «Я не имею права плакать у них на глазах, – подумала Скарлетт. – Я обязана держаться. Если они станут плакать, завоют и негры, и мы все спятим. Я обязана собраться с духом. Предстоит многое сделать. Сходить к гробовщику и договориться насчет похорон, потом навести здесь чистоту и принимать людей, которые придут ко мне плакаться. Эшли для этого не годится, как не годятся Питти с Индией. Мне опять придется отдуваться! Я всегда за кого-то отдуваюсь».

Она обвела взглядом изумленные обиженные лица Индии и Питти и почувствовала раскаяние. Мелани не понравилось бы ее резкое обращение с теми, кто любил ее.

– Простите, но я не в духе, – через силу произнесла Скарлетт. – Это потому, что я… извините меня, тетя, за мою грубость. Я выйду на крыльцо на минутку. Мне надо побыть одной. Я скоро вернусь, и тогда мы…

Она мягко коснулась руки тети Питти и быстро направилась к парадной двери, чувствуя, что если простоит в этой комнате еще секунду, то потеряет над собой контроль. Ей надо побыть одной. И надо всплакнуть, иначе у нее разорвется сердце.

Скарлетт вышла на темное крыльцо и, закрыв за собой дверь, ощутила слабое дуновение влажного ветерка. Дождь перестал, и только падающие с карниза капли нарушали ночную тишину. Все вокруг заволокло густым, немного морозным туманом; туманом, в дыхании которого ощущались первые признаки уходящего года. Дома на противоположной стороне улицы скрылись в темноте, и только в окне одного дома горела лампа, отбрасывая свет на улицу, ведя неравную борьбу с туманом и пронзая его слабыми золотистыми лучами. Казалось, что неподвижная серая дымка окутала весь мир. И весь мир погружен в безмолвие.

Она припала головой к стойке и приготовилась плакать, но ей не плакалось. Горе было слишком большим, чтобы дать волю слезам. Скарлетт вздрогнула и затряслась, не веря в то, что на ее глазах рухнули и рассыпались в прах две несокрушимые цитадели. Она попыталась было прибегнуть к верному заклинанию: «Я подумаю об этом завтра, когда почувствую себя лучше», но оно потеряло свою силу. Значит, придется думать сейчас… о Мелани и о том, как сильно она любила ее и нуждалась в ней, а также об Эшли и о своей упорной слепоте, из-за которой она не смогла увидеть его в истинном свете. Хотя, конечно, эти размышления окажутся такими же тягостными завтра и все последующие завтра в ее жизни.

«Сейчас я не могу вернуться и говорить с ними, – продолжала внутренний монолог Скарлетт. – В такой вечер я не могу смотреть в лицо Эшли и утешать его. Только не в этот вечер! С утра пораньше я приду и сделаю все, что следует делать, и стану говорить слова утешения, которые положено говорить. Нет, не сегодня. Я не могу. Я пойду домой».

Ее дом находится в каких-то пяти кварталах. Она не будет ждать, когда плачущий Питер запряжет лошадь, не будет ждать, когда доктор Мид отвезет ее домой. Она больше не может терпеть слезы одной и молчаливое осуждение другой. Без накидки и шляпы Скарлетт быстро спустилась по темным ступенькам и растворилась в туманной ночи. Обогнув угол, сквозь неподвижный сырой туман она пошла по Персиковой улице, неслышно, как во сне, ступая по мостовой.

Когда Скарлетт поднималась в гору, ощущая в груди тяжесть от невыплаканных слез, ее охватило странное чувство, чувство, что она уже много раз была в таком же вот месте, сумрачном и холодном, и при схожих обстоятельствах. «Что за глупость», – беспокойно подумала она, ускоряя шаг. Должно быть, разыгрались нервы. Но странное чувство не проходило, наоборот, оно все глубже проникало в душу. Она нерешительно огляделась, но непонятное чувство, что она когда-то переживала все это, опять усилилось. Резко вскинув голову, как зверь, почуявший опасность, Скарлетт попыталась успокоиться, говоря себе: «Просто я слишком устала. Да и вечер какой-то очень странный – сплошной туман. Я в жизни не видела такого густого тумана, хотя… хотя…»

Как гром среди ясного неба наступило прозрение, а с ним пришел страх. Да, верно. В бесконечных ночных кошмарах она бежала точно в таком же тумане по растерзанной стране, силясь отыскать глазами знакомые ориентиры, но то холодное, окутавшее всю землю марево было населено одними лишь призраками и тенями, которые тянули к ней ужасные руки. Снится ли ей опять этот кошмар, или он превратился в явь?

Скарлетт, снова очутившаяся в мире ужасных грез, поняла, что заблудилась. Прежние страшные видения обернулись еще более страшными, и сердце ее учащенно забилось. Она опять столкнулась с застывшим миром и смертью, как когда-то повстречалась с ними в «Таре». Все, что имело значение в реальном мире, ушло из него, жизнь окончилась, и холодный панический страх сковал сердце Скарлетт. Страх перед тем, что ждало ее в этом тумане, и сам туман, в котором не было видно ни зги. Тогда она бросилась бежать. И как в минувших снах, помчалась сломя голову, подгоняемая неведомым страхом, в надежде отыскать в кромешной серой мгле спасение.

Пригнув голову, с бешено колотящимся сердцем, Скарлетт бежала по смутно различимой улице, хватая ртом мокрый ночной воздух и едва успевая уклониться от раскидистых веток. Где-то там… где-то в этой стороне, сводящей с ума своим безмолвием и сыростью, должно находиться укрытие! Тяжело дыша, она мчалась по длинному подъему, путаясь в холодных намокших юбках и задыхаясь от бега и тугой шнуровки корсета, врезающейся в тело.

Наконец вдали мелькнул огонь, за ним второй, третий; они горели слабо и то вспыхивали, то гасли, но тем не менее казались реальными. В преследовавших ее кошмарах не было никаких огней – один только серый туман. Все помыслы Скарлетт сосредоточились на этих огнях. Огни означали спасение, людей, реальность. Она перешла на шаг и, сжав кулаки, приказала себе не паниковать, осознав, что видит вереницу газовых фонарей, которые сигнализируют ее мозгу, что перед ней Персиковая улица, расположенная в городе Атланте, а не серый мир с его призрачными видениями.

Скарлетт опустилась на придорожный камень, чтобы успокоить расшалившиеся нервы и взять себя в руки.

«Я помчалась… помчалась как сумасшедшая! – подумала она, понемногу приходя в себя. – Но куда меня понесло?»

Переведя дух и оглядывая Персиковую улицу, Скарлетт сказала себе, держась рукой за бок, что ноги несли ее туда, где собственный дом. Вот и он – стоит на вершине холма! Ей показалось, что в доме ярко горят все окна, бросая вызов ночной мгле и туману. Дом! Он стоял и будет стоять. Она устремила взгляд, исполненный благодарности, на темнеющие очертания дома и почувствовала, как спокойствие возвращается к ней.

Дом! Дом! Вот куда она стремилась попасть. Вот куда она бежала сломя голову. Домой – к Ретту!

Поняв это, Скарлетт почувствовала, что с нее спадают путы, а с ними пропал и страх, который преследовал ее в снах с той самой ночи, когда она, спотыкаясь, брела в «Тару», где обнаружила, что наступило светопреставление. В конце своего пути она поняла, что нет никакой уверенности в завтрашнем дне, ей не на кого больше опереться, жизнь лишена смысла, нежность и любовь исчезли, и невозможно ничего понять – пропало все, воплощенное в образе Эллен, что служило для нее оплотом в пору детства. И хотя с тех пор она добилась материального благополучия, в своих снах оставалась все той же маленькой перепуганной девочкой, стремящейся отыскать потерянную веру в жизнь в этом потерянном мире.

Теперь она поняла, где находится та спасительная гавань, которую она искала в этих снах; то теплое и уютное место, которое всегда было сокрыто от нее в тумане. Оно никак не связано с Эшли! Тепла в этом человеке не больше, чем в блуждающих огнях на болоте, надежности – не больше, чем в зыбучих песках. Ее спасение – это Ретт. Его сильные руки придавали уверенность; на его широкую грудь всегда можно было склонить усталую голову; только он один своими язвительными шутками помогал ей видеть все как есть, отчетливо все понимать, потому что он, как и она, умел видеть голую правду, свободную от непрактичных понятий чести, жертвенности или веры в высокое предназначение человеческой натуры. Он любил ее! Почему она не понимала этого, несмотря на все его насмешливые заверения в обратном? Мелани сумела это понять и, испуская дух, напутствовала: «Будь добра с ним».

«О, – подумала Скарлетт, – не один Эшли слеп до глупости. Как я не разглядела».

Многие годы с любовью Ретта она чувствовала себя как за каменной стеной, принимая ее на веру, как принимала на веру любовь Мелани, воображая, что черпает силы только в самой себе. И если этим вечером она осознала, что Мелани всегда была рядом с ней в тяжелых боях за существование, то теперь ей стало совершенно ясно, что, оставаясь в тени и понимая ее, как никто другой, Ретт, готовый в любую минуту прийти на помощь, всегда питал к ней самые нежные чувства. Ретт на благотворительном базаре, увидевший нетерпение в ее глазах и ведущий в виргинской кадрили; Ретт, помогающий ей избавиться от оков траура; Ретт, выводящий ее из объятой огнем Атланты в ту ночь, когда город пал; Ретт, одалживающий ей деньги, чтобы она могла открыть свое дело; Ретт, который утешал ее, когда она просыпалась по ночам, плача от испуга… господи, да ни один мужчина не сделал бы столько, если бы без памяти не любил женщину!

С деревьев на нее сочилась влага, но Скарлетт ничего не замечала. Не замечала она и пелену, продолжавшую висеть перед ее глазами. Вспоминая Ретта, его смуглое лицо, белозубую улыбку и темные настороженные глаза, она трепетала.

«Я люблю его, – шептали ее губы, и, как всегда, она восприняла это откровение без особого удивления, с непосредственностью ребенка, принимающего подарок. – Я не знаю, давно ли я люблю его, но это так. И не будь Эшли, я все поняла бы значительно раньше. Я не могла понимать, что творится вокруг, потому что Эшли преграждал мне путь».

Она любила его, этого негодяя, не знающего ни совести, ни чести… по крайней мере, в том смысле, в котором понимал слово «честь» Эшли. «Проклятая честь Эшли! Честь Эшли всегда подводила меня. Да, с тех самых дней, когда он приезжал ко мне в гости, хотя уже тогда знал, что в «Двенадцати дубах» ожидают его бракосочетания с Мелани. Ретт никогда не подводил меня, даже в тот ужасный вечер у Мелани, когда имел полное право свернуть мне шею. Даже бросив меня во время бегства из Атланты, он знал, что я буду в безопасности. Он был уверен, что я как-нибудь выкарабкаюсь. Даже сидя в тюрьме янки, он играл со мной, соглашаясь взять меня за деньги, ради которых я пришла к нему. Он не взял бы меня, просто дразнил. Все это время он любил меня, а я так подло относилась к нему. Сколько раз я обижала его, но он из-за своей гордости не подавал вида. И когда умерла Бонни… Боже, как я могла?»

Скарлетт встала и посмотрела на дом, стоящий на возвышении. Еще полчаса назад она решила, что потеряла все на свете, за исключением денег, все, без чего немыслима жизнь: мать, отца, Бонни, Мамми, Мелани и Эшли. Надо было лишиться их всех, чтобы понять, что она любит Ретта… любит его, потому что он сильный и неразборчивый в средствах, страстный и приземленный, весь в нее.

«Я расскажу ему все, – приняла решение Скарлетт. – Он поймет. Он всегда понимал. Я расскажу ему, какой была дурой, как сильно люблю его, и заглажу свою вину перед ним».

Она вновь почувствовала себя сильной и счастливой. Темнота и туман больше не пугали ее; душа пела от сознания того, что она навсегда избавилась от своего наваждения. В каком бы тумане она в будущем ни оказалась, Скарлетт знала, где кроется ее спасение. Она легко зашагала дальше, горя желанием поскорее миновать эти длинные, бесконечно длинные кварталы, и, подобрав юбки, даже побежала. На этот раз ее подгонял не страх, нет, она спешила к Ретту, который ждал ее с распростертыми объятиями в доме в конце улицы.

Глава 63

Парадная дверь была приоткрыта, и вбежавшая в холл Скарлетт, тяжело дыша, остановилась под хрустальной люстрой, переливающейся всеми цветами радуги. В залитом ярким светом доме царила тишина, но это была не безмятежная тишина сна, а настороженное, усталое молчание, таящее в себе скрытую угрозу. Скарлетт сразу заметила, что Ретта нет ни в гостиной, ни в библиотеке, и сердце ее упало. Возможно, его нет дома… застрял у Красотки или пропадает где-то еще, взяв за моду не являться к ужину? Впрочем, что толку гадать.

В поисках Ретта она поднялась по лестнице и тут заметила, что дверь столовой закрыта. При виде закрытой двери сердце у Скарлетт сжалось. Она со стыдом вспомнила, как долгими вечерами почти все лето Ретт сидел там один и так напивался, что Порку потом подолгу приходилось уговаривать его лечь в кровать. Это ее грех, но теперь все изменится. С этих пор все будет иначе… только бы он, упаси боже, не напился сегодня. Выпив свыше меры, Ретт не поверит ее словам, поднимет на смех и опять разобьет ее сердце.

Скарлетт осторожно приоткрыла дверь и заглянула в столовую. Муж, развалясь, сидел за столом, на котором стоял полный закупоренный графин и пустой бокал. Слава богу, он трезвый! Скарлетт распахнула дверь, едва сдерживаясь, чтобы не броситься к нему. Но вот Ретт поднял глаза, и было в его взгляде нечто такое, что заставило ее безмолвно остановиться на пороге.

Он долго смотрел на жену, и в его темных глазах она не заметила огня – ничего, кроме безмерной усталости. Хотя ее волосы были беспорядочно разбросаны по плечам, грудь тяжело вздымалась, а юбки оказались в грязи, на его лице не отразилось ни удивления, ни насмешки. Ретт сидел, вжавшись в кресло, в измятом костюме, и его располневшая фигура свидетельствовала о том, что от прекрасного тела и волевого лица ничего не осталось. Вино и беспутный образ жизни сделали свое дело. Некогда чеканный профиль молодого языческого князя на новой золотой монете превратился в изображение головы уставшего кесаря на затертом медном гроше. Ретт долго смотрел на жену, застывшую в дверях с прижатой к сердцу рукой, и этот спокойный, почти доброжелательный взгляд испугал ее.

– Проходи и садись, – наконец произнес он. – Она умерла?

Скарлетт кивнула и нерешительно направилась к столу, гадая, что может означать это новое выражение лица мужа. Не вставая, он подвинул ей ногой кресло, и она села. Жаль, что о Мелани он заговорил так рано. Скарлетт не хотелось заводить о ней речь сейчас и заново переживать мучительную боль, испытанную час назад. Впереди у нее целая жизнь, и времени помянуть добрым словом Мелани хватит. В этот вечер, в эту минуту ей хотелось крикнуть Рету: «Я люблю тебя!», чтобы он знал, о чем она думает. Но в его лице было что-то такое, что остановило Скарлетт, и ей стало вдруг стыдно говорить о любви, когда тело Мелани еще не остыло.

– Ну что же, упокой, Господи, ее душу, – тяжело вздохнув, продолжал Ретт. – Из всех, кого я когда-либо знал, одна она была абсолютно добрым человеком.

– О, Ретт! – горько воскликнула Скарлетт, сразу вспоминая все то хорошее, что сделала для нее Мелани. – Почему ты не пошел со мной? Это было ужасно… ты был так нужен мне!

– Я бы не выдержал, – просто ответил он и, помолчав, тихо прибавил: – Это была очень благородная дама.

Унылый взгляд Ретта устремился вдаль, и в глазах его опять мелькнуло выражение, которое она заметила в отблеске пылающей Атланты, когда он сообщил ей, что присоединяется к отступающей из города армии южан, – удивление человека, который прекрасно изучил себя, но неожиданно в самом себе открыл чувство преданности и душевное волнение и теперь стыдится этого.

Задумчивые глаза Ретта скользнули поверх ее головы, как будто он увидел Мелани, бесшумно вошедшую в комнату. В его прощальном взгляде не было ни сожаления, ни боли, только удивление самим собой, только волнение от тех острых переживаний, испытанных в юности, когда он повторил:

– Это была очень благородная леди.

Скарлетт вздрогнула, и радостное ощущение, с которым она как на крыльях летела домой, ушло из ее сердца. Она догадывалась, что творится в душе Ретта, когда он прощался с единственным на свете человеком, которого уважал, и отчаяние снова охватило ее, отчаяние от неутешной скорби, испытываемой уже не ей одной. Она не могла полностью понять или разобраться в том, что он испытывает, но ей показалось, что она слышит шуршанье юбок Мелани и ее тихий ласковый голос. Глазами Ретта она прощалась не с женщиной, а с легендой, воплотившей в себе образ тех чутких и скромных женщин Юга, наделенных непреклонной волей, на которых держался дом в годы войны и которые своими хрупкими, любящими руками после поражения сумели возродить родной край.

Но вот глаза Ретта снова остановились на Скарлетт, и уже холодным беспечным голосом он произнес:

– Значит, ее не стало. Ну что же, ты довольна?

– Как ты можешь так говорить! – возмутилась Скарлетт, и от обиды у нее выступили слезы. – Сам знаешь, как я любила ее!

– Нет, я не могу сказать, что знаю. Это крайне странно, но делает тебе честь, учитывая твою страсть к белой швали. Наконец-то ты смогла оценить ее.

– Что ты несешь? Конечно, я всегда ее ценила! Ты – нет. Я знала ее лучше, чем ты! Не тебе судить о ней… как хорошо она всегда…

– Не мне? Возможно.

– Она думала о людях, а о себе – в последнюю очередь… Знаешь, ее последние слова были о тебе.

Ретт с неподдельным интересом повернулся к жене и быстро спросил:

– Что она сказала?

– О, Ретт, скажу потом.

– Скажи сейчас.

Его голос прозвучал ровно, но он взял руку Скарлетт и сильно сдавил. Она не хотела отвечать, собираясь повести разговор о своей любви, но Ретт не отпускал ее руку.

– Она сказала… она сказала… «Будь добра к капитану Батлеру. Он очень любит тебя».

Ретт пристально посмотрел на нее и, разжав пальцы, опустил глаза. Его темное лицо снова стало непроницаемым. Внезапно он встал, подошел к окну и, раздвинув шторы, уставился вдаль, как бы пытаясь что-то различить в непроницаемом тумане, потом, не поворачивая головы, спросил:

– Что еще она сказала?

– Просила смотреть за маленьким Бо, и я пообещала, что буду смотреть за ним, как за родным сыном.

– Больше ничего?

– Она сказала… Эшли… Она также просила меня смотреть за Эшли.

Ретт задумался и затем тихо рассмеялся:

– Очень удобно – получить разрешение от первой жены, разве не так?

– В каком это смысле?

Он обернулся, и, даже находясь в состоянии замешательства, Скарлетт с удивлением отметила, что на лице Ретта не видно привычной насмешливой гримасы. Впрочем, и интереса на нем было не больше, чем на физиономии зрителя, который смотрит последний акт не слишком смешной комедии.

– Мне кажется, все ясно. Мисс Мелли мертва. Ты располагаешь всеми доказательствами, необходимыми для развода со мной, а учитывая твою репутацию, развод мало тебя заденет. К тому же религиозных чувств в тебе не осталось, так что церковь не помеха. Дальше – Эшли и осуществление твоих грез с благословения мисс Мелли.

– Развод! Нет, нет! – Мысли Скарлетт путались, она вскочила и, подбежав к Ретту, схватила его за руку: – О, ты не прав! Ужасно не прав. Я не хочу развода… Я… – Она замолчала, не находя нужных слов.

Ретт взял ее за подбородок, медленно повернул лицом к свету и внимательно посмотрел в глаза. Скарлетт устремила на мужа взгляд, вложив в него всю душу. Она беззвучно шевелила губами, слова застряли в горле, потому что она пыталась увидеть на его лице ответное душевное волнение, заметить в его глазах проблеск надежды или радости. Ну как он не может понять! Но ее пытливым жадным глазам в который раз предстала одна лишь непроницаемая и непонятная маска. Ретт убрал руку, повернулся и, дойдя до кресла, устало рухнул в него, уронив голову на грудь и, насупив черные брови, равнодушно и задумчиво уставился на жену.

Она последовала за ним и остановилась у кресла, ломая руки.

– Ты не прав, Ретт. Сегодня вечером я многое поняла и бежала к тебе, чтобы сказать это. Дорогой, я…

– Ты устала, – сказал он, продолжая внимательно следить за ней. – Тебе лучше лечь.

– Но я должна сказать!

– Скарлетт, – вяло заметил он, – я не хочу слышать… ничего.

– Ты даже не знаешь, что я хочу сказать!

– Птичка моя, все написано на твоем лице. Что-то или кто-то довел до твоего ума, что несчастный мистер Уилкс даже для тебя оказался красивым, но гнилым плодом. И это что-то внезапно так повлияло на тебя, что весь мой шарм предстал твоим очам в новом и привлекательном свете. – Ретт слегка вздохнул и заключил: – Что толку говорить об этом.

От удивления у Скарлетт перехватило дыхание. Ну конечно, он всегда умел читать ее мысли. И если раньше это выводило ее из себя, то теперь, после мгновенного шока, пережитого от способности Ретта видеть людей насквозь, чувство радостного облегчения переполнило Скарлетт. Он знает, он понимает, и, значит, ее задача упрощается самым чудесным образом. Что толку говорить об этом! Конечно, он сердится на нее за слишком долгое невнимание; конечно, он не доверяет ее внезапному превращению. К мужу следует подойти с нежностью, убедить его излияниями в любви, и с какой радостью она пойдет на это.

– Милый, я хочу открыть тебе душу, – сказала Скарлетт, кладя руки на подлокотник кресла мужа и наклоняясь к нему. – Я была совершенно не права, так глупо вела себя, что…

– Скарлетт, не надо продолжать. Не стоит унижаться передо мной. Я этого не выношу. Оставим нам немного достоинства, немного сдержанности, когда мы будем вспоминать о нашем браке. Исключим эту финальную сцену.

Она резко выпрямилась. Исключить эту финальную сцену? Что он имеет в виду, говоря о «финальной сцене»? Финальной? Это – их начало. Она – первая!

– Но я все равно скажу, – торопливо проговорила Скарлетт, словно опасаясь, что муж зажмет ее рот рукой. – О, Ретт, я так люблю тебя, милый! Все эти годы я, должно быть, любила тебя, но, глупая, не понимала. Ретт, ты должен мне поверить!

Он долго смотрел на стоящую перед ним жену, и этот взгляд проник ей в самое сердце. По глазам мужа Скарлетт поняла, что он ей верит, но она ему не интересна. Неужели в такой ответственный момент Ретт опять примется измываться над ней? Будет тянуть из нее жилы, платя ей той же монетой?

– О, я верю тебе, – наконец ответил он. – Ну а как же Эшли?

– Эшли! – поморщилась она. – Он… давно мне безразличен. Он превратился… в своего рода привычку, за которую я цеплялась с тех пор, как помню себя маленькой девочкой. Ретт, клянусь, я никогда не обратила бы на него внимания, если бы знала, какой он на самом деле. Это беспомощный и робкий мужчина, хотя умеет поговорить о правде, чести и…

– Нет! – перебил ее Ретт. – Уж если разбирать его по косточкам, надо быть откровенным до конца. Он – всего лишь джентльмен, оказавшийся в мире, к которому не принадлежит, но кое-как пытается найти себя в нем с помощью правил ушедшего мира.

– О, Ретт, давай не будем говорить о нем! Что он теперь значит? Разве ты не рад узнать, что… то есть теперь я…

Когда его усталые глаза встретились с ее глазами, Скарлетт смущенно, как девушка во время первого свидания, замолчала. Ну почему он так суров с ней? Ну почему бы ему не протянуть руки, взять и посадить ее к себе на колени, и тогда она благодарно прильнула бы к его груди! Ее губы сказали все яснее всяких слов. Но чем дольше Скарлетт смотрела на Ретта, тем отчетливее понимала, что за его отчужденностью не кроется злой умысел. Он выглядит совершенно истощенным, и казалось, что бы она ни сказала, для него уже не имеет никакого значения.

– Рад? – переспросил он. – Раньше я возблагодарил бы Бога постом за эти слова, но теперь мне это безразлично.

– Безразлично? О чем ты говоришь? Какое безразличие! Ретт, ты любишь меня, разве не так? Ты должен любить. Мелли сказала, что ты меня любишь.

– Она оказалась права, насколько могла судить об этом. А тебе, Скарлетт, никогда не приходило в голову, что даже самой вечной любви приходит конец?

Скарлетт от изумления раскрыла рот.

– Моя – кончилась, – продолжал Ретт, – из-за Эшли Уилкса и твоего безумного упрямства, которое заставляет тебя, как бульдога, бросаться за тем, на что ты положила глаз… Да, моя – кончилась.

– Но любовь не может кончиться!

– Твоя любовь к Эшли тому доказательство.

– Но моя любовь к Эшли никогда не была глубокой!

– В таком случае ты располагала ее хорошей копией… до сегодняшнего вечера. Скарлетт, я не упрекаю и не обвиняю тебя. Это время прошло. Поэтому избавь меня от оправданий и объяснений. Если можешь в течение нескольких минут выслушать меня, не перебивая, я объясню, что имею в виду. Хотя, видит Бог, объяснять тут нечего. Правда так очевидна.

Скарлетт села, и резкий свет газового светильника упал на ее побелевшее лицо. Она посмотрела в эти хорошо знакомые глаза (которые, в сущности, знала так мало), прислушиваясь к его спокойному голосу, говорящему вначале малозначащие слова. В такой манере Ретт еще никогда не говорил с ней – как равный с равным, как говорят люди между собой – без всяких подначек, шуточек и загадок.

– Задумывалась ли ты когда-нибудь над тем, что я любил тебя так, как только мужчина может любить женщину? Любил долгие годы, прежде чем ты стала моей? Во время войны я уезжал из города, чтобы забыть тебя, но не мог и поэтому всегда возвращался. После войны, рискуя быть арестованным, я вернулся и отыскал тебя. Я так любил тебя, что, кажется, убил бы Фрэнка Кеннеди, если бы он вовремя не умер. Я любил тебя, но не мог дать знать тебе о своем чувстве. Ты, Скарлетт, жестоко относишься к тем, кто любит тебя. Ты забираешь любовь у мужчин и размахиваешь ею, как кнутом, над их головами.

Из слов Ретта она поняла, что он ее любил, но это могло означать все, что угодно. Поймав слабое эхо страсти в его голосе, Скарлетт воспрянула духом и с замиранием сердца ловила каждое слово мужа.

– Когда женился на тебе, я знал, что ты не любишь меня. Видишь ли, я знал про Эшли, но по своей глупости считал, что смогу тебя переделать. Можешь смеяться, если хочешь, но мне хотелось заботиться о тебе, баловать тебя, дать тебе все, что ты пожелаешь. Я хотел жениться на тебе, оберегать тебя и предоставить полную свободу во всем – лишь бы ты была счастлива… с тем же успехом я старался осчастливить Бонни. Тебе, Скарлетт, многое пришлось вынести. Кому, как не мне, знать, через что ты прошла. Я хотел, чтобы ты перестала бороться с жизнью и предоставила это мне. Я хотел, чтобы ты резвилась, как ребенок, – ты и была ребенком, смелым, испуганным, своенравным ребенком. Сдается мне, им и осталась. Никто, кроме ребенка, не может оставаться таким своевольным и таким бесчувственным…

Ретт говорил устало, но спокойно, и было нечто такое в тоне его голоса, что пробудило в Скарлетт смутные воспоминания. Такой же голос она уже слышала и в один из самых драматичных дней своей жизни. Где это происходило?.. Тот голос принадлежал человеку, который смотрел на себя и окружающий его мир безучастно, стойко и безнадежно.

Да… да… Это был Эшли; тогда они встретились в запорошенном снегом и продуваемом всеми ветрами фруктовом саду «Тары»; он рассуждал о жизни и театре теней с усталым спокойствием, и в тоне его голоса больше слышалось безысходности, чем горестного отчаяния. Тогда, мало понимая, что говорит Эшли, она похолодела от одного его голоса; вот и сейчас сердце Скарлетт упало. Голос Ретта и его манера держаться беспокоили Скарлетт больше, чем смысл его слов, и испытанного пять минут назад чувства приятного возбуждения как не бывало. Что-то не так, совсем не так. Но что именно, она не понимала и, вся обратившись в слух, впилась глазами в смуглое лицо, надеясь услышать слова, которые развеют ее опасения.

– Было очевидно, что мы созданы друг для друга. Настолько очевидно, что я оказался единственным мужчиной среди твоих знакомых, который продолжал любить тебя, поняв, какая ты в действительности – жестокая, жадная и бессовестная, вроде меня. Но я любил тебя и решил рискнуть. Я считал, что Эшли выветрится из твоей головы. Увы! – Ретт пожал плечами и продолжал: – К чему только я не прибегал – ничто не помогало. И я очень любил тебя, Скарлетт. Если бы ты только позволила, я мог бы любить тебя так нежно и ласково, как ни один мужчина никогда не любил ни одну женщину. Но я не мог дать тебе знать об этом, потому что тогда ты сочла бы меня слабым и попыталась использовать мою любовь против меня. И всегда… всегда передо мной маячил Эшли. Я сходил с ума. Это была пытка – каждый вечер сидеть за столом напротив тебя, зная, что на моем месте ты хочешь видеть Эшли. Еще большей пыткой было обнимать тебя ночами, зная, что… впрочем, теперь уже не важно. Одно только интересно: почему мне было так больно. Таким образом, я оказался у Красотки. Есть какое-то свинское утешение в том, что ты связан с женщиной, которая без памяти любит тебя и уважает, как настоящего джентльмена… даже если она неграмотная девка. Это тешило мое тщеславие, а ты, моя милая, никогда особо не старалась тешить мое тщеславие.

– О, Ретт… – начала было Скарлетт, уязвленная тем, что Ретт упомянул имя Красотки, но он взмахом руки остановил ее.

– А потом, в ту ночь, когда я отнес тебя наверх… я подумал… я надеялся… так надеялся, что даже боялся утром столкнуться с тобой из страха ошибиться и узнать, что ты не любишь меня. Я очень боялся, что ты поднимешь меня на смех, поэтому сбежал и напился. А когда вернулся, меня трясло как в лихорадке, и, если бы ты только протянула руку, подала какой-нибудь знак, я готов был целовать твои ноги. Но его не последовало.

– Послушай, Ретт, я тоже очень хотела видеть тебя, но ты был такой гадкий! Моя душа рвалась к тебе! Я думаю… да, должно быть, в тот день я поняла, что люблю тебя. А Эшли… по правде говоря, после того дня он перестал меня мучить, но ты был таким гадким, что я…

– Ну хорошо, – согласился Ретт. – Кажется, мы действовали друг другу наперекор. Хотя так ли это важно сейчас? Я говорю тебе это для того, чтобы в будущем у тебя не было никаких сомнений на этот счет. Когда ты заболела по моей вине, я стоял под твоей дверью, надеясь, что ты позовешь меня, но ты не соизволила, тогда я понял, как нелепо выгляжу и что все потеряно.

Он замолчал, думая о чем-то своем и не замечая Скарлетт, точно так, как это раньше делал Эшли, когда видел то, что было ей недоступно. Ей не оставалось ничего иного, как безмолвно смотреть на задумчивое лицо Ретта.

– Но вот у нас появилась Бонни, и мне показалось, что не все еще потеряно. Мне нравилось видеть в маленькой дочке тебя такую, какая ты была до того, как война и бедность тебя переделали. Она была вылитая мать, такая же капризная, такая же смелая, веселая и полная жизни, и я не мог не баловать ее, но, балуя ее, я думал, что балую тебя. Но не в пример тебе… Бонни любила меня. Слава богу, что я мог перенести на нее мою любовь, которая не нужна была тебе… С ее уходом я лишился всего.

Внезапно Скарлетт стало жалко мужа, жалко до такой степени, что она забыла о своем горе и страхе, вызванных его признанием. Впервые в жизни она кого-то пожалела, не испытывая при этом чувства презрения, потому что тоже впервые подошла к пониманию другого человека. Так вот почему Ретт был таким хитрым и осторожным, как и она сама: его безмерная гордость не позволяла ему признаться в любви из страха получить отказ.

– Но, дорогой, – проговорила Скарлетт, приближаясь к мужу и все еще надеясь, что он привлечет ее к себе. – Дорогой, извини, но ради тебя я все искуплю! Мы можем быть счастливы, после того как узнали правду, и… Ретт… взгляни на меня, Ретт! У нас… появятся другие дети… не такие, как Бонни, но…

– Благодарю вас, нет, – произнес он, словно отказываясь от протянутого куска хлеба. – Третьего испытания мое сердце не выдержит.

– Не говори так! О, что мне сказать, чтобы ты поверил? Я уже сказала, что очень сожалею и…

– Моя милая, ты еще совсем дитя. Ты считаешь, что достаточно сказать «Я очень сожалею», и все ошибки и обиды прошлого исчезнут, сотрутся из памяти. Что многочисленные раны затянутся… Держи мой платок, Скарлетт. В самые ответственные моменты жизни у тебя никогда не было своего носового платка.

Она взяла протянутый платок, высморкалась и снова села, поняв, что Ретт не собирается брать ее к себе на колени. Видимо, все его слова о любви теперь мало что значили. Это был рассказ о далеком прошлом, на которое он смотрел так, как будто все происходило не с ним. И это пугало. Ретт почти с нежностью взглянул на Скарлетт и задумчиво спросил:

– Моя милая, сколько тебе лет? Ты никогда не говорила о своем возрасте.

– Двадцать восемь, – сквозь платок глухо ответила Скарлетт.

– Не так уж много. Это возраст для того, чтобы завоевать весь мир и продать душу дьяволу, не так ли? Не смотри на меня так испуганно. Я не говорю о муках ада, которые ожидают тебя за связь с Эшли. Я просто выражаюсь метафорически. Сколько я тебя знаю, ты всегда хотела иметь две вещи: Эшли и разбогатеть, чтобы послать весь мир к черту. Ну что же, в настоящее время ты вполне состоятельная женщина, смело посылаешь всех куда подальше и в твоем распоряжении Эшли, если, конечно, ты все еще хочешь его. Но как будто тебе этого мало.

Скарлетт вздрогнула, но не от страха перед адскими муками. Она подумала: «Ретт – моя душа, и я теряю его. И если потеряю, то все остальное не имеет значения! Ни друзья, ни деньги, ни… ничто. Я готова снова бедствовать, только бы он был моим. Да, я вытерпела бы стужу и даже голод. Но он не собирается… Господи, как он может!»

– Ретт, – вытирая слезы, в отчаянии проговорила она, – если ты раньше так сильно любил меня, то в тебе должна остаться хоть капля того чувства!

– Из всего этого у меня остались только две вещи, и эти две вещи наиболее ненавистны тебе – жалость и странное чувство доброты.

Жалость! Доброта! «Боже мой!» – отчаявшись, подумала Скарлетт. Что угодно, но только не жалость и доброта. С жалостью и добротой к людям рука об руку следует презрение. И ее он тоже презирает? Она предпочла бы все, что угодно, но только не это. Даже циничную холодность военных дней; пьяное безумие, которое охватило его в ту ночь, когда он нес ее на руках по лестнице, впиваясь стальными пальцами в тело; привычку говорить колкости, за которой, как она поняла теперь, скрывалось его горькое чувство любви. Все, что угодно, кроме этой равнодушной доброты, которая так явственно написана на его лице.

– Значит… значит, ты хочешь сказать, что я все испортила… что ты больше меня не любишь?

– Совершенно верно.

– Но… – упрямо, как ребенок, который решил до конца настаивать на своем желании, продолжала Скарлетт, – но я люблю тебя!

– Тем хуже для тебя.

Она всмотрелась в лицо Ретта, стараясь увидеть за его словами привычную насмешку, но он говорил серьезно. Просто констатировал это как факт. Факт, в который она никак не хотела поверить… не могла поверить. Скарлетт смотрела на него глазами, горящими отчаянным упрямством, и жесткие складки прорезали ее мягкие щеки, такие же, как те, что когда-то залегали на скулах ее отца.

– Не будь дураком. Я могу исправить…

Ретт в притворном ужасе вскинул руку и насмешливо, как прежде, поднял черные брови:

– Какая решимость, Скарлетт! Ты пугаешь меня. Я вижу, ты пытаешься перенести свои бурные страсти с Эшли на меня, и опасаюсь за свою свободу и душевное спокойствие. Нет, Скарлетт, я не несчастный Эшли, и меня трудно уговорить. К тому же я ухожу.

Чувствуя, как у нее задрожал подбородок, Скарлетт стиснула зубы. Уходит? Нет, все, что угодно, только не это. Как она будет жить без него? Все от нее ушли, все, кто был ей дорог, кроме Ретта. Он не может уйти. Но как остановить его? Она была бессильна против его холодного ума, его равнодушных слов.

– Я ухожу. Я собирался сказать тебе об этом, когда ты вернулась из Мариетты.

– Ты бросаешь меня?

– Не строй из себя покинутую истеричную жену, Скарлетт. Эта роль тебе не идет. Я полагаю, что ты не дашь мне развод и даже будешь против раздельного жительства? В таком случае я буду часто наведываться, чтобы пресечь сплетни.

– К черту сплетни! – выкрикнула она. – Мне нужен ты. Возьми меня с собой!

– Нет, – спокойно и твердо произнес Ретт.

Скарлетт так и подмывало, как в детстве, зареветь, броситься на пол, кричать и стучать по нему ногами. Но остатки гордости и здравый смысл возобладали. Она подумала: «Если я разрыдаюсь, Ретт только засмеется или презрительно уставится на меня. Я должна держаться. Униженно просить… Нет, я не хочу быть презираемой. Пусть он хотя бы уважает меня, даже… даже если не любит».

Скарлетт гордо вскинула голову и спокойно спросила:

– Куда ты собрался?

В глазах Ретта промелькнуло восхищение, и он ответил:

– Возможно, в Англию… или в Париж. Быть может, в Чарлстоне попытаюсь помириться с родными.

– Но ты их ненавидишь! Сколько раз ты смеялся над ними и…

– И продолжаю над ними смеяться, – пожал он плечами, – но моим скитаниям пришел конец, Скарлетт. Мне сорок пять… возраст, когда мужчина начинает ценить то, от чего он в юности только отмахивался: приверженность своему роду, честь, обеспеченность, корни, уходящие глубоко… О нет! Я ни от чего не отрекаюсь и ни о чем не сожалею. Я чертовски хорошо провел время… я так чертовски хорошо проводил время, что это начало приедаться и захотелось разнообразия. Нет, я никогда не собирался менять свой характер. Но мне теперь хочется, хотя бы для видимости, окунуться в прежнее время… изведать, что такое респектабельность с ее вечной скукой – респектабельность других, птичка моя, не моя собственная, – что такое жизнь, полная спокойного достоинства, когда ты живешь среди людей благородного сословия. Как приятно вспомнить старое доброе время, безвозвратно ушедшее в прошлое! Я прожил те дни, не отдавая себе отчета в том, как много в них нескончаемого очарования.

Скарлетт снова припомнила продуваемый ветром сад «Тары» и взгляд Эшли, неотличимый сейчас от выражения глаз Ретта. Слова Эшли продолжали звучать в ее ушах, как будто их произносил он, а не Ретт. Ей припомнились обрывки его фраз, и она, как попугай, принялась их твердить:

– Чарующее время… совершенное… симметрия, подобная эллинскому искусству…

– К чему ты это сказала? – резко спросил Ретт. – Именно это я имел в виду.

– Что-то в этом роде… однажды Эшли говорил о минувших днях.

Ретт пожал плечами, и его глаза потухли.

– Всегда и во всем Эшли, – заметил он и, немного помолчав, продолжал: – Скарлетт, когда тебе стукнет сорок пять, возможно, ты поймешь, о чем я говорю, и тогда ты тоже устанешь от фальшивого благородного сословия, вульгарных манер и дешевых эмоций. Хотя сомневаюсь. Я думаю, что тебя всегда будет привлекать не золото, а позолота. Как бы там ни было, я все равно не могу ждать так долго, чтобы увидеть, чем это обернется. Да и желания ждать у меня нет. Мне это просто не интересно. Я отправляюсь в старые города и по старым странам на поиски духа старины. Ничего не поделаешь, я стал сентиментальным. Атланта слишком груба для меня, слишком нова.

– Хватит, – неожиданно для себя сказала Скарлетт, почти не слушавшая мужа. Ее сознание плохо улавливало смысл его рассуждений о жизни, но ей уже было невмоготу слышать звук его голоса, лишенного любви.

Ретт замолчал, недоуменно глядя на жену, потом, вставая, спросил:

– Ну, так ты поняла, что я сказал?

Она с мольбой протянула к нему руки, и в сердцах воскликнула:

– Нет! Я поняла только, что ты меня разлюбил и покидаешь! Милый, если ты уйдешь, что мне делать?

Он заколебался, как бы решая, не будет ли в эту минуту добрая ложь лучше худой правды, потом пожал плечами:

– Скарлетт, я не из тех, кто терпеливо склеивает кусочки разбитой вазы, утверждая, что она окажется не хуже новой. Что разбито, то разбито… и лучше я стану вспоминать, какой она была, чем всю жизнь глазеть на ее трещины. Возможно, будь я помоложе… – Он вздохнул. – Но я слишком стар, чтобы верить в разные сантименты вроде «Перевернем страницу и начнем все заново». Я устал от груза постоянной лжи, которая неизбежна, когда живешь в атмосфере вежливого разочарования. Я не смог бы жить с тобой, лгать тебе и, разумеется, лгать себе. Даже сейчас я не могу лгать тебе. Мне очень хотелось бы спросить тебя, что ты собираешься делать и как будешь жить дальше, но я не могу. – Ретт вздохнул и небрежно, спокойно закончил: – Моя дорогая, мне наплевать на это.

Скарлетт молча проводила Ретта взглядом, когда он поднимался по лестнице, чувствуя, как боль сжимает ее горло. С каждым его шагом таяла ее последняя и единственная надежда. Она давно поняла, что ни эмоции, ни увещевания не заставят эту личность с холодным рассудком изменить принятое решение. Она знала, что Ретт отвечает за каждое свое слово, каким бы небрежным тоном оно ни было произнесено. Она знала, потому что чувствовала в нем нечто сильное, несгибаемое, неукротимое – все те качества, которые она старательно, но, увы, тщетно искала в Эшли.

Скарлетт никогда не понимала ни того ни другого, несмотря на то что сильно любила и потеряла обоих мужчин. В ее сознании начала смутно зреть мысль, что если бы она поняла Эшли, то никогда не полюбила бы его, а если бы сумела распознать Ретта, то никогда бы его не лишилась. И вообще дано ли ей до конца понять кого бы то ни было в этом мире?

Вскоре на нее нахлынуло спасительное безразличие, безразличие, которое, как она знала по собственному опыту, скоро сменится пронзительной болью, подобно тому как человек в первые секунды не чувствует острый нож хирурга и только после шока наступает реакция организма.

«Я не буду думать об этом сейчас, – мрачно призвала она в союзники свое верное заклятие. – Можно сойти с ума, если рассуждать, почему Ретт бросил меня. Наступит утро, и там видно будет».

«Нет! – с болью отозвалось ее сердце, как бы бросая вызов прежнему заклятию. – Я не могу отпустить его! Должен быть какой-то выход!»

– Сейчас не время думать об этом, – вслух повторила она, стараясь прогнать навалившееся горе, стараясь что-то противопоставить надвигающейся боли. – Я… ну да, завтра я отправлюсь в «Тару». – И, приняв такое решение, Скарлетт немного успокоилась.

Однажды она уже в страхе бежала в «Тару» после крушения всех надежд; тогда ее спасительные стены помогли ей стать сильной и вооруженной для победы. То, к чему она прибегла раньше, можно… с Божьей помощью повторить! Каким образом? Там будет видно. Пока рано об этом думать. Самое главное – передохнуть, пережить свою боль; найти спокойное место, где можно было бы зализать раны; отыскать то убежище, в котором удобно строить планы новой кампании. При мысли о «Таре» на Скарлетт словно повеяло спокойствием и прохладой милого сердцу края. Она представила благодатный дом, белеющий среди багряной осенней листвы; ощутила благословенное умиротворяющее безмолвие спящей в сумерках земли; увидела капли росы на безбрежных землях сплошь в усеянных белыми пушинками зеленых кустах; влажную красную землю и прекрасную унылую красоту сосен, чернеющих на пологих холмах.

С воспоминаниями о родном доме вернулось смутное чувство умиротворения; боль на сердце немного утихла, и отчаяние перестало терзать душу. Она еще долго стояла, вспоминая милые сердцу картины: аллею темнеющих кедров, ведущую в «Тару», пышные жасминовые кусты, ярко-зеленые на фоне белых стен дома, колышущиеся на ветру белые занавески. И конечно, там будет Мамми. Внезапно Скарлетт нестерпимо, как когда-то в детстве, захотелось увидеть старую негритянку и склонить голову на ее полную грудь, чтобы ощутить ее любящие шишковатые пальцы на своих волосах. Мамми… последнее звено, соединяющее ее с добрыми старыми временами.

Впитав в себя дух своего народа, тех, кто не признает поражения, даже если оно неизбежно, Скарлетт медленно подняла голову. Она заставит Ретта вернуться. Она уверена, что добьется своего. Еще ни один мужчина, который ей приглянулся, не ушел от нее.

«Я подумаю об этом завтра, в «Таре», когда буду в состоянии. Завтра я придумаю, как вернуть его. А завтра как-никак не за горами».

Сноски

1

Игра слов: в американском сленге перепелками именуют также старых дев.

2

Никогда не отчаиваться (лат.).

3

Аман – библейский персонаж, злобный и завистливый министр персидского царя Артаксеркса, построивший для своего врага виселицу высотой в пятьдесят локтей и сам же на ней повешенный.

4

Дополнительное обеспечение (лат.).

5

Фехтовальный термин – укол (фр.).

6

Теща (фр.).

7

Ретт опять дразнит ее непонятными словами. Он имеет в виду наклонность к приобретательству.

8

Олгторп – один из первых английских поселенцев в Америке, основатель Джорджии.

9

Шекспир, «Макбет».

10

Скарлетт произнесла на английский манер французское слово «шале».

Content

Маргарет Митчелл
Унесенные ветром. Том 2

Часть четвертая

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Часть пятая

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Сноски