Селим Исаакович Ялкут

Американский альбом

© С. И. Ялкут, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

Сан-Франциско, вид на город с моста Золотые Ворота (Golden Gate)

Посвящается Ире

Фотоальбомы есть в любой американской семье. Трудно представить без такого альбома ячейку общества. Наверно, это не очень комфортная ячейка. Другое дело, к альбому требуются дополнения и комментарии. Но главное нельзя не заметить. Люди – те, кто на снимке, счастливы, сами о том не догадываясь. Даже, если прыгают вниз головой с моста (есть такой способ получения удовольствия) или ползут на нескончаемую гору, настроение у них хоть куда. Фото здесь в самый раз. Важно остановить мгновение, а восторг можно выразить дома, когда все прекрасное уже позади.

Фотография ограничивает воображение, сводя его к простой констатации факта. А какие факты могут быть среди безмятежного растворения в природе, где лакировка действительности происходит без нашего участия, где море, пальмы, березы, крем для загара, осы над шашлыком и все такое… Ведешь пальцем по снимку, тычешь в прически, носы, пляжные туалеты, угадываешь, где кто.

Фото расставляет все по местам с точностью документа. И наоборот, без фото никакой документ – не документ. Вот если бы заснять мамонта до того, как он сбежал в Африку и стал слоном. Иначе как докажешь? А было бы фото, и все окончательно прояснилось. Мамонт изловчился, а овца не успела. Потому ее стригут, и все знают, что это овца и ее нужно стричь.

Современные фотоальбомы – стандартные, блестящие, с конвертиками для снимков. Чистый Макдоналдс. Съесть нельзя, а сравнить можно. Отчасти похоже, но часть не заменяет целого. Если приложить к снимку сюжет, это, безусловно, послужит делу. Отсюда приходит мысль, объединить фото с путевыми заметками. Мысль старинная, как берестяная грамота, когда еще никакого фото не было, и новости плыли по широкой реке от деревни к деревне. Что ни говори, даже бесшабашный мот и транжира остается эгоистом в литературно-художественном смысле. Разумным эгоистом – как определили просветители, пытающиеся примирить атеизм с моралью. Увиденное хочется унести с собой, чтобы при случае суметь использовать повторно, оживить воспоминание.

Так и в нашем альбоме. Все места, о которых идет речь, мы с Ирой посетили вдвоем. Не скажу, что ели из одной тарелки, обошлось без крайностей, но впечатления были общими. Поскольку Ира вела машину, записывать пришлось мне. Для этого моего зрения хватало, а комментарии поступали с обеих сторон. По крайней мере, теперь есть, что вспомнить о чем рассказать.

Озеро

Предполагалось, что цель поездки – здоровый отдых не даст много пищи для воспоминаний. А иная пища в машину едва поместилась, даже на обратном пути возникли трудности с размещением кулеров, кастрюль и неизрасходованных калорий. Страшно подумать, если бы нам удалось поймать рыбу. В каком-то загадочном для рассудка смысле такова была воля свыше.

На яркие впечатления мы особо не рассчитывали, но что-то должно было сохраниться. Настоящие гарантии дает государственная служба, так учит мой товарищ Марик. Он много лет живет в Америке, любит ее, и, более того, знает жизнь (это он о себе) не слабее, чем Кожаный Чулок окрестности Великих Озер.

– Госслужба – хорошее дело. – Размышляет вслух Марик. – Здесь это называется работать на гавермент (правительство). Вот серб Стефан. Лет ему восемьдесят, не меньше. Спрашиваю:

– Стефан, что ты здесь киснешь? Пенсия приличная. Насладись жизнью. Самое время.

– Это зачем? – Отвечает Стефан. – Чего дома сидеть? Жена возит…

– Но сколько можно? Освободи место, открой дорогу молодежи.

– Я погляжу на тебя в моем возрасте.

– Ты что, рассчитываешь дождаться?

– А чего? Если жена будет возить…

В общем, на правительство работать можно. Кстати, Ира и Валя работают на правительство. Мы с Мариной на правительство не работаем. Приходится думать о себе.

– Я еду за удочкой. – Звонит Марина. – Там рыбы полно. Мне сказали. Тебе купить?

– Удочку? Купи.

– Ты ловил?

– Один раз. Сорвалась у самого берега. У меня есть свидетель.

– А я ни разу. Но лески у них нет.

– Без лески нельзя.

– Я знаю. Купим по дороге. И червей. На автозаправке. В общем, ты согласен? Я Вале предлагала, она отказалась. Если что, я договорилась с Юрием Ивановичем. Он будет на связи.

– Кто такой Юрий Иванович?

– Ты его не знаешь.

Так даже лучше. Без лишних вопросов. Как Юрий Иванович скажет, так и будет. Теперь кажется, вспомнить почти нечего. В этом коварство заблуждения. Известное выражение – у памяти хороший вкус следует понимать буквально, память сама выбирает нужное, как собачка целебную травку. Никакой мелочью пренебрегать не стоит.

Едва мы выехали, Ира выразила недоверие навигатору. Его (ее?) скрипучий голос предельно обезличен. Таким голосом в мультфильмах озвучивают тещу. Я с Ирой согласен, когда форма раздражает, содержание теряет значение. В семейных отношениях это мало понять, нужно выстрадать.

– Ну что она такое говорит? – Возмущенно комментирует Ира. – Нужно в ист, а она на вест. И еще на норд. Совершенно в другую сторону.

– Мох на деревьях растет с северной стороны. – Сообщаю я.

– Зачем ты это сказал? – Спрашивает Ира.

– На крайний случай. Сама видишь, наугад едем. Мало ли-где ночевать придется…

Конечно, лучше помолчать, но не всегда удается. Душевный покой Ира обрела на задах автозаправки, у магазинчика с большой надписью ICE. Крепыш с косичкой на затылке заталкивал в машину огромную упаковку колы. Он все объяснил.

– Ну вот, – говорит Ира. – Теперь все ясно. Сейчас на пятьсот шестьдесят вторую. Три мили на двести шестидесятую, и поворот, главное, не пропустить.

Возможно, цифры другие. Навигатор и дальше пытался вставить слово, но мы его не слушали. Мы съехали с хайвея и погрузились в провинцию. В ухоженные, гладко убранные поля за бесконечными изгородями, отделяющими дорогу от аграрной действительности. Природа выглядит празднично и даже несколько кокетливо, будто в ожидании гостей. Кое-где под перелесками лежит наверченное на катушки сено. Сходство с бигуди – не первое, что приходит в голову, но отказаться потом от сравнения трудно. Машины у крыльца чистеньких домиков сменили лошадиную силу. Народ, как элемент окружающей среды, себя не обнаруживает. Буквально, никого, пейзаж безлюден, семья собралась у кондиционера и читает Библию. Едят блинчики с кленовым сиропом. Тихо вокруг. Если вы народник, у вас сейчас спокойно на душе за народ. Никто не развешивает белье, не кормит кур, не дымит на тракторе, не глядит вдаль, приложив ладонь ко лбу. Не пылит дорога. Коровы гуляют понемногу, пасутся, наверно. А человеческий фактор попрятался, будто стерли с бумаги резинкой. Пусто.

Конфликт движет сюжет, но искать конфликт на отдыхе неразумно. Потому и сам отдых проходит так быстро. Среди волнующегося, как небрежно наброшенная простыня, простора можно отметить беседующих мужчин, группками, по двое-трое. На милой родине такие картины можно наблюдать за окнами гастронома в конце трудового дня. По крайней мере, такое приходит в голову. А что здесь? Новичку вникнуть непросто. Марик объясняет так.

– Америка – симметричная страна. Без сюрпризов. Если слева от дороги церковь, значит, справа будет поле для гольфа.

Или бензоколонка. Может быть наоборот. Исключения маловероятны. Американцы живут по правилам и стараются избегать исключений. Поэтому, если справа автозаправка, слева – сам понимаешь что.

Это – поле для гольфа. Едва проехали, объявилась церковь, с той же стороны. Если мячик после удара неопытного игрока попадет на местное кладбище – оно рядом с церковью – не беда. Просто там лунки другого формата. Поэтому главное не спешить, хорошо прицелиться, и рано или поздно обязательно попадешь, куда нужно. Люди, прижившиеся в Америке, теряют охоту к перемене мест. Внутри страны – сколько угодно, а наружу нет смысла. И главное, не тянет. Время идет быстро. Отсюда и отношение к жизни, и ее оправдание задним числом, ближе к закрытию занавеса. Расклад такой, что становится немного не по себе. Новые иммигранты еще мечутся, булькают, стараются наверстать упущенное. А большинство уже давно здесь. Так зачем еще куда-то?..

Церквей много, скромных, не кичливых, заметных по белой иголке шпиля над подобием портика. Собственно, других гражданских зданий не видно, а на церкви есть спрос. Все это равномерно распределено по сельской местности, придавая неожиданное толкование известной формуле: Ты – мне, Я – Тебе. Адресат, если вы правильно понимаете, с большой буквы. Господь берет молитвой и богоугодными делами.

Мелькнул неожиданный дом с колоннами. Колониальный, вроде бы, стиль. Далее, в тень деревьев можно вписать по вкусу: детей в панамках, джентльменов в белых полотняных костюмах, обсуждающих цены на табак и хлопок, леди под выписанными из Парижа зонтиками. Блестящие черные спины на плантации. Поют хором. Весело им, наверно… А в целом, сельская идиллия…

Это прежде, а сейчас особняк стоял сам по себе, на обочине, печальный, как отбившийся от своих слон. Надпись Sale ему шла. Выхожу один я на дорогу… Вот, и он вышел. И она вышла. Гендерное равенство. Почему нет?

– Ничего удивительного. – Просвещает Ира. – Приспособили для Бэд – энд – брэкфэст (Вed and breakfast). Ночлег и завтрак. Распространенный тип гостиниц. Сейчас продают.

Ира верит в здравый смысл. В Америке иначе нельзя. Но Ира дерзко заглядывает за пределы разумной аргументации и неизменно оказывается права. Идеализм здесь практикуют в универсальных магазинах. Здесь вы убеждаетесь в ущербности собственной фантазии. Человек (особенно женщина), который любит мечтать, должен долго бродить в таких местах, упиваясь моментом и пренебрегая реальностью, как заблудившийся наркоман. Добирать кайф – не совсем, но все же… вдыхать весь этот воздух. От ряда к ряду, от отдела к отделу, с этажа на этаж, взмывать на эскалаторе, наслаждаться прохладой, вниманием и заботой. От вас не ждут многого, довольно, если вы просто бросите взгляд. А если купите… Но это – крайность, можно просто грезить, ловя себя в зеркалах. А потом задумчиво покачать головой, и спросить еще. Точно такое же, но другое. Можете не объяснять, вас поймут правильно.

– С тобой скучно на шопинге. – Говорит Ира. Это серьезно. И это правда. Я знаю за собой этот недостаток. Экологически чистое приключение – магазинный туризм. Просто ходишь, смотришь, щупаешь, загоняешь ногу в кроссовку, снимаешь, вертишь, поправляешь носок, зовешь близкого человека, рассматриваешь подошву пристальней, чем себя после бритья, принимаешь задумчивый вид, укладываешь в коробку, сидишь, устало встаешь, запоминаешь это место и идешь дальше. Я могу продержаться на шопинге (ничего не купив!) около получаса или даже больше, если с примеркой.

Но сдают нервы, и вот результат – я купил кроссовки на размер больше. И широким пролетарским жестом чек выбросил. Обменяли бы и без чека, но сильна туземная натура. Я затолкал внутрь обновки кусок поролона и убедил себя, носить можно. Женские комментарии я забыл, иначе жить было бы трудно…

Конечно, возможны варианты. Здесь их много, и все хорошие. Около Вали открылся большой магазин натуральных продуктов Холфуд. (whole food). Валя любит там бывать. Мы пользуемся ее советами. С ее помощью Ира нашла особенный норвежский рыбий жир, чтобы добавлять в тертую морковь. Обычный тоже хорош, но норвежский еще лучше. Потому что норвежская сельдь толще в талии, если сравнить, например, с русалкой. Допустим, на кастинге. Странное сравнение, если поспешить с выводами, но вообразить не мешает. Неизвестно, что и где пригодится, если эволюция (а то и сам Господь) спохватится, глядя на результаты нашей бурной деятельности, и вздумает отыграть назад.

В общем, мы берем Валю с собой, когда ездим к оптовикам в COSTCO – торжище с другой стороны хайвея, Валя не любит скоростные дороги. Она подъезжает к нам и пересаживается в нашу машину…

– Нам должны платить комиссионные за доставку перспективного клиента. – Говорю я, ни к кому не обращаясь…

Ира кипит. У людей совестливых, – а Ира именно такова, – врастание в здешнюю среду вызывает этическую дезориентацию. Система требует опыта и навыков, у Иры этот процесс проходит через комплекс вины. Не совсем, но все же… Не знаю, как лучше объяснить, но это так.

– Как ты можешь, Валя обидится.

– Валя прекрасно понимает шутки.

– Это возмутительно. – Говорит Ира с надрывом. Тут лучше не спорить. Раскаяние (между осознанием и искуплением) – это я сейчас чувствую. Но промолчать трудно. Я это уже говорил, но объяснить за раз непросто…

Ира позвонила из машины хозяину, предупредила о нашем вселении, но он встречаться с нами не стал. Зачем? Куда? Номер домика, шифр на дверях мы знали. Что еще требуется?

Зато стоило нам появиться на веранде, с соседнего домика пришла Карен – симпатичная толстушка. У нас с ними общий дoк, то есть причал, и место для купания. Мы как раз вытащили на веранду удочки и стали готовить снаряжение. Пока Ира выспрашивала дорогу, Марина купила леску, и несла покупку над головой, чтобы побыстрее меня обрадовать. Червей мы не купили. Это был просчет. Вот тут и появилась Карен, принесла сосиску для будущей путины.

Мы сидели с озабоченным видом и мотали леску. Леска наматывалась подозрительно хорошо, но разматываться не хотела, делала бороду. Марина не отрывала трубку от уха. Далекий Юрий Иванович давал советы. Ира взялась помогать, и утверждала, что у нее все получилось. Валя объявила, чтобы на нее не рассчитывали. Незнакомый Юрий Иванович (я тоже с ним переговорил) обещал, что будет на связи.

Трагедия назревала, слишком хорошо все началось. Ира с Валей обменялись средствами от комаров. В магазине здоровой пищи Валя купила индийские свечи с отпугивающим дымом. Свечу зажгли у Ириного изголовья, и столб огненного пепла не меньше, чем от извержения Везувия, обрушился Ире на руку. Кстати, ни одного комара за все время я так и не видел. А тогда Ира не растерялась и обмазала руку куриным желтком. Во сне Ира держала руку над головой, будто провожала моряка. На утро мы вздохнули с облегчением. Боль стихла. Поразительно, если бы в Помпеях знали подобный способ, люди не метались бы, в чем мать родила (смотри картину Карла Брюллова), натерлись куриным желтком, а на пепелище стоял бы сейчас цветущий город с современными лупанариями…

Наш сосед Майкл ловит рыбу современным способом. Марина выяснила досконально. С каяка этот хитрец спускает в воду трубу с линзой и обследует рыбье царство, расчетливо, вверх-вниз, продвигаясь на нужную глубину. Когда цель поймана, Майкл вводит в пучину крючок с наживкой – помахивающей хвостиком пластмассовой рыбкой. Проплыть мимо равнодушно нельзя…

– Исключительное коварство. – Говорю я. – Еще и хвостом крутит. Ясное дело.

– Четыре, пять вот таких, – Марина разводит руки на ширину плеч… Не меньше…

У Вали свой опыт. За двадцать лет работы в международной лаборатории она навидалась детей разных народов.

– Япона-сан, – спрашивает Валя, – ты почему такой грустный? Не ешь ничего. Сделай ням-ням, япона-сан, и тебе станет веселее. – Разговор происходит во время застолья. В лаборатории принято отмечать научные достижения.

– Валя-сан, – отвечает сосед по столу, Валя трогательно опекает новичков, – как я могу, когда не поймал никакой рыба?

– Что ты, Япона-сан, – говорит добрая Валя. – Съешь вместо рыбы барбекю и тебе станет весело.

– Нет, Валя-сан. Япона-сан не станет делать ням-ням, пока не поймает свой рыба. Вместе суббота ехал, потом опять ехал, они поймал много рыба, моя ни один не поймал. Удочка берег стоял, они далеко ехал, труба вода пускал, видел, как рыба живет. Я честный ловил, никого не поймал, они нечестный ловил, много поймал.

– Ты еще поймаешь, Япона-сан. – Уговаривает Валя. – А пока съешь барашка, Япона-сан.

– Нет, Валя-сан. Япона-сан не станет есть барашка, пока не поймает свой рыба…

– Так ничего и не съел. – Рассказывает Валя.

– Как бы он харакири не сделал. Острые предметы нужно убрать. – Волнуюсь я.

А каяк то стоял, то исчезал. Отплывал Майкл на рассвете, устраивался с другой другой стороны озера, и запускал в воду зловещую трубу.

Карина и Майкл – люди на редкость приветливые. Улыбчивость для Америки – не показатель. Здесь все улыбчивые. Я это понимаю. В COSTCO от входа и вглубь катит и валит толпа. Металлический лязг, разнообразный шум и галдеж – рядом, вокруг и дальше. Уши закладывает. Люди приятно возбуждены. Товар громоздится гималаями. За японской лапшой небольшая очередь. И еще за чем-то. И еще… Дают пробовать. Обычно тележку толкаю я, но с некоторых пор Ира стала ее отбирать. Я требую объяснений.

– Ты плохо видишь и постоянно наезжаешь женщинам на пятки. Погляди, как они тебе улыбаются.

– Может, у них другой повод.

– Не выдумывай. Я повезу, пока ты кого-нибудь не переехал. Только этого не хватает…

Что тут возразишь… Озеро наше искусственное. Перегородили реку плотиной, построили электростанцию, образовалось огромное водохранилище. На местной карте мы находим себя с большим трудом, в самом углу. Неудивительно, что наши дамы решили все разведать. И мы отправились на марину. Марина – это пристань и центр местной тусовки, поменьше харбора – пристани настоящей, транспортного назначения.

Погода невероятно жаркая. Никто никуда не спешит. Мужички уселись в тележку под тентом и куда-то завеялись, тараторя на всю округу. С воды треск моторов. Фургон какой-то. В ресторанчике безлюдно и тихо. Не знаешь, куда себя деть. Стоишь, сидишь, находишь себя на какой-то тумбе… Голова плавится, не угрожающе, а как-то празднично, готовясь к солнечному удару. Звук отключается, но зрение пока работает. Иру я увидел около машины. Тип с рюкзачком. Странник.

– Дурак какой-то, – удивляется Ира. – Спрашивает: – Это Хонда? А какой багажник? А сколько бензина? А что? А куда? Вот он, сидит, как ни в чем не бывало.

Я глянул, и никого не увидел.

– Где?

– Ты совсем слепой. На скамейке…

Я не стал спорить, я сделал снимок.

Полюбуйтесь видом. И главное, если вы кого-то здесь заметили, обязательно позвоните. Можно даже ночью. Меня это волнует…

Нам дают моторную лодку. На четыре часа. Объедем озеро, насколько хватит времени. Но нужно ждать. А пока мы вернулись к себе, поели. Дамы объявили, что с них достаточно. Жарко. Лучше провести время у воды.

Пока мы болтались у пристани, Марина отлучилась и вернулась с небольшой коробкой. – Зря не открывай, – предупредила Марина. Поставь пока в холодильник.

К этому дню мой рыбацкий стаж возрос, обогатившись приобретениями и потерями. Удачей была поимка рыбы, потерей – выход Марины из артели. Марина разочаровалась в рыбалке. Энтузиазм без результата следует назвать упрямством, а Марина была человеком здравомыслящим. Лишних усилий она не совершала, но считала нужным поддерживать меня морально.

Начиналось все замечательно. Сосиска сработала. Поплавок дернулся, едва коснувшись воды. Рыба забилась на доке. С ладонь величиной. Врать не буду. Марина ахнула. Готовилось невероятное. И тут, как отрезало. Рыба слизывала сосиску с крючка, как мороженое с палочки. Марины хватило на час, а я не сдавался, менял приманку, но рыба не шла. Я рассуждал здраво. Наживка слабо держится, рыба насмехается. Одну я видел сквозь воду, ненадолго задержалась у крючка, позавтракала и поплыла дальше. Мне было обидно. Что делать? Заменить колбасу на более твердую. Не скажу, что это удалось сразу. Колбасу брали для еды. Я встретил молчаливое сопротивление. Но победил… Результат – ноль, хоть колбаса на крючке сидела прочно. С горя я съел наживку, взбодрился и решил сворачивать.

А тут черви. На следующее утро я открыл холодильник и увидел коробку. Судьба меня позвала. Марина спала (или притворялась), отвернувшись, лицом к стене. Дело было в общей большой комнате. Ира уже встала и изводила на руку очередную порцию куриного желтка. – Дай нож. – Попросил я.

Ошибка неопытного рыболова! Снаряжение нужно готовить самому. А пока, вооруженный удочкой, ножом и коробкой, я отправился на док. Было начало седьмого. Каяк отсутствовал, Майкл ловил где-то далеко. Я пристроил удочку к торчащей из воды свае, освободил крючок, уселся удобнее и открыл коробку. Лучше бы я этого не делал. Клубок распался, и огромные черви, торопясь, поспешили кто куда. Во сне такое зовется кошмаром. Метались, разбрасывая во все стороны комья черной жирной земли. И это на чистеньком доке. Самые бодрые пытались забраться под настил. Их приходилось тянуть за хвост, пока остальные улепетывали, кто как мог. Адское занятие, нужно признаться. Кое-как я восстановил порядок. Черви возвращаться в коробку не хотели, но их никто не спрашивал. Я ожесточился. Наконец, я остался один на один с самым большим и понял, что мне предстоит нарезать его на куски. По крайней мере, так получалось. Я уложил червя и достал нож. Нож не резал, червь извивался. Ира вместо ножа дала пилку с мелкими зазубринами. Пилить червя – это слишком. Наконец я насадил истерзанную плоть на крючок и забросил… Потом я следил за поплавком, дергал, снова забрасывал, кромсал несчастного червя. Без результата. На душе появилось неприятное чувство, не процеженное сквозь жизненный опыт. Конечно, я хорошо соображал, но психика давала сбой, картины беззаботного ужения не получилось.

– Что ты сделал с доком? – Капризно спросила Ира, она вышла, беззаботная, смыть желток. – Тут можно картошку сажать…

Я сдержался и горжусь этим. Я забрал коробку, помыл док и поднялся в дом.

А Марина, закончив путину, не теряла времени зря. Она высмотрела соседний док. Он пустовал и имел явное преимущество по сравнению с нашим. Комфорт. Навес (не нужно забывать, жара стояла невероятная), столик. Постоянная тень. Лодка на берегу. Никто всем этим не пользовался. И в домике над доком было пусто. Женщины немедленно перебрались. Ира с Валей читали, а Марина достала дощечку с бортиками, высыпала на нее разнообразные бусины и принялась нанизывать их одну за другой, заглядывая в книжку с готовым узором.

– В детстве я с родителями и младшей сестрой жила в Одессе. – Рассказывала Марина, расправляясь с бусинами. – Как раз за спиной у Дюка. Наши окна на него выходили. Мама была учительницей, а папа – морским начальником. Он очень любил море. И мне это, видно, передалось. Потому что я все время сбегала в порт. Не так, как другие дети, нагулялся и обратно, а сразу на весь день, до вечера. И дни я не пропускала. В школе я не задерживалась. Учителя говорили маме, что у них, кроме меня, есть и другие дети. Короче, отвечать они за меня отказались. В порту у меня было много друзей: моряки, грузчики, контрабандисты, с интересными рисунками на груди и спине, и все мы весело проводили время. Папа за меня совершенно не волновался, а мама совсем наоборот, если в семь лет со мной такое, что же будет в пятнадцать? Или в тринадцать. Голос у мамы дрожал. Я быстро развивалась. Слова новые легко запоминала. И меня отвели к психологу, пока еще не поздно. Психолог стала со мной работать, я оказалась очень трудным ребенком. В отличие от моей младшей сестры, единственное мамино утешение. Психолог вызвала маму и сказала, что в Одессу привезли энцефалограф. Это такой прибор. И мне нужно сделать энцефалограмму, пока еще не поздно. Вокруг только и повторяли, пока еще не поздно, шептались и оглядывались, слышу я или нет. Мама требовала, чтобы папа, наконец, вмешался. Может быть, уже поздно. В общем, меня отвели на этот энцефалограф. Я оказалась самая здоровая из всех, кого там обследовали. Маму поздравляли, она была счастлива. Доктор сказал, что хочет сделать энцефалограмму моему психологу. Но психолог (это была женщина) энцефалограммы испугалась. Я ей рассказала, что теперь у меня в голове ползают страшные змеи, как на электрическом щите с надписью: Не влезай, убьет! Только хуже. И психолог влезать отказалась. К ней как раз поступила новая методика, на таких, как я, хорошо действует музыка. Меня отвели в музыкальную школу, и у меня оказался очень музыкальный слух. Абсолютный, самый лучший – так маме сказали. Ее снова поздравляли. Мне выбирали музыкальный инструмент, а пока стали учить пению. Вы видели Одесскую оперу? Правда, красивая? Одесское бельканто. Мама была счастлива, она считала, что я уже там. Но я была еще здесь, я качалась на качелях, ударилась головой и случайно откусила язык. Самый кончик, но петь без него я не могла. Мы как раз сидели тогда за столом, я – рядом с папой, а сестра возле мамы, напротив. Мама поглядела на нас с папой, достала платок, вытерла глаза и сказала: – Боже мой, какая генетика страшная наука, неужели ничего нельзя сделать?..

Мы уехали из Одессы, и я, представьте себе, стала паинькой. Видно, это море и порт на меня влияли.

– А что сестра?

– Она была очень спокойная. Потом, уже в институте познакомилась с мальчиком, и они вместе стали ходить по дну Москва-реки.

– Почему именно по дну?

– Нужно же где-то гулять…

С этим нельзя не согласиться. Когда задаешь много вопросов, начинаешь испытывать неловкость. Чрезмерное любопытство – свойство предосудительное. Но здесь уговаривать было не нужно…

– Когда я была маленькой, – откликается Валя, – мы жили в удобном микрорайоне. Не военная часть, но похоже. Дома стояли друг против друга. А посреди – удачное место для детей. Выпускали нас туда на целый день, и зазывали в дом, только, чтобы поесть. О всяких педофилах никто понятия не имел, хотя мы – юные пионеры их не боялись. Совсем наоборот, они прятались, когда нас видели. Мы бы такого сразу схватили и доставили в милицию. Тогда много фильмов про разных шпионов шло. Посреди этого огромного двора стояла эстрада. Такая себе площадка, как на средневековой площади. Как раз тогда новое кино показывали про английскую королеву Елизавету и Марию Стюарт. Мы – девочки в них играли. Как-то я зимой простудилась и долго сидела дома. Скучала, как вы понимаете. Мама мне говорит. Дочь, погляди в окно. Я влезла на подоконник, а все мои друзья и подружки выстроились на этом помосте и смотрят в мою сторону. Заметили меня, взялись за руки и мне поклонились. И потом еще долго подавали мне всякие знаки. Чтобы я быстрее поправлялась и выходила. Целый спектакль. Я сидела на подоконнике, смотрела и была очень счастлива.

– Ты, наверно, была Елизаветой?

– Нет, у нас по очереди. Одна из мам была театральным режиссером, и все это придумала.

– А меня, – вспоминает Ира, – помогала воспитывать мамина сестра Ленка. Она по возрасту приходилась как раз между мамой и мной. Когда Ленка учила меня играть в шахматы, это считалось хорошее воспитание, а когда в карты – плохое. Чистить щеточкой бижу и водить гулять Жужу… Может быть наоборот, это мы с Ленкой хором пели. Однажды Ленка обернулась ко мне и говорит: – Погляди на свою маму, она белая, как милиционер на первомайском празднике…

– Действительно, мама стояла с белым лицом. Рот у нее открывался, но из-за шума ничего не было слышно, а ноги, видно, плохо слушались, и она держалась за электрический столб. Это мы с Ленкой катались на велосипедах поперек Ленинского проспекта в конце рабочего дня. Было мне пять лет.

– Как раз характер формируется. – Это я сказал, не очень подумав.

…Без естественной истории в таких местах не обойтись. Кое-что сохранилось в краеведческом центре. Из старых фото выглядывали местные земледельцы с плоскими натруженными лицами в разнообразных морщинах, напоминающих детскую игру в крестика-нолика. Не хватало нашего графа Льва Николаевича, но он был сейчас по другую сторону глобуса. А вообще, все труженики похожи. Сам не знаю, почему я так люблю краеведение с пыльными чучелами медведя, лесной кошки (их пылесосят по праздникам) и живыми змеями откровенно неприятного вида. Я где-то читал, что Джордж Вашингтон встретил в этих местах (то есть, в Вирджинии) гремучую змею. Что там случилось, осталось неясным, но старина Джордж не позволил Гаду (именно так, с большой буквы) встать на пути американской истории. Не иначе, как хорошо поговорили. Почему нет? И все прочие англичане были теперь нипочем…

Перед отъездом мы взялись наводить порядок. В холодильнике нашлась пойманная мной рыбка. Я расщедрился: – Давайте подарим Юрию Ивановичу.

– Дети устроили бы рыбке похороны. – Сказала Валя.

Как трогательно! Подсознание – особенная часть души. Никогда не знаешь, что отзовется в одном из ее уголков, где скрипнет дверца, дрогнет неподвижный воздух, где прозвенит звоночек. Где-то там золотым лепестком обнаруживает себя несчастная рыбка, ее светлые похороны (на манер песенок Александра Вертинского), под взволнованное перешептывание подружек… Правда, правда…

На следующее утро мы выехали. Пошел обратный отсчет. Проехали особняк у дороги, выставленный на продажу (если есть желающие, поспешите), миновали поля для гольфа, церкви, дома и домики, разбросанные в пространстве виргинских гор. Несколько раз преодолевали полосы дождя. Машина буквально выплывала из них, будто рожденная заново. Греки ничуть не преувеличили, увязав рождение с игрой стихий. Греки все уже знали. Ходили в стоптанных сандалиях, без носков, не переодевались к обеду, а остались передовыми людьми. Философ и должен жить так, на босу ногу. Только тогда и может придти в голову что-то стоящее…

Потом мы увидели гору. Большую гору, покрытую всякой растительностью. Наверно, вечнозеленой, отчего гора выглядела торжественно. Пожалуй, даже, мрачновато, если бы не лучи света. Солнца не было, был большой летний свет. У самой вершины сияло облако, под ним клубился прозрачный туман. Вирджиния давала бал. Внизу все блестело и переливалось, расцвеченное мириадами капель. В каждой и во всех сразу стояла радуга.

Храм

К Мормонскому храму можно подъехать, преодолев могучую трассу, а дальше отправиться по шоссе или рядом, по лесной тропе. По шоссе носятся велосипедисты, они здесь в своем праве. Особенно в воскресенье.

– Едет посреди и дороги не уступит. – Обижается Ира.

Так оно и есть. К велосипедисту нельзя подобраться ближе, чем разведенному папаше к собственному дитяти после судебного решения. Наслаждайся издали, а ближе не смей.

Разноцветные шлемы, похожие на пасхальные яйца, кожистые спины, энергичные ноги – рычаги, вертящие колеса. Изобретать велосипед не так просто, как кажется некоторым умникам.

– Что, так и будем ехать? – Спрашиваю я.

– Представь себе, среди них могут быть приличные люди, – тут Ира уточняет, – когда они пешком ходят.

Действительно, представить трудно. В лесу хорошо, на тропе вдоль ручья, который дал название этому месту. В Америке природа заботится о себе сама, и это лучшее из того, что человек может с ней сделать. За лесом ухаживают, но тактично, не мешая ему жить. В общем, мы идем по тропе. Золотые иглы возникают неожиданно поверх леса, за разговором их сразу не замечаешь. Белесое весеннее небо, голые верхушки деревьев, и эти иглы. Даже если знать, что они здесь, эффект внезапности присутствует. Какая-то странная картина. Сравнение из реальной жизни подобрать трудно, а сказка во взрослом возрасте – не первое, что приходит в голову. Нет разных ворон и галок, они бы подсказали, придав пейзажу похмельную достоверность. Их – бесцеремонно галдящих и каркающих здесь нет, а для более деликатных пернатых время еще не наступило.

Можно, конечно, совсем не иметь воображения и считать, что так и нужно. Чтобы посреди леса вдруг возникли иголки, воткнувшиеся в небо, как в подушечку для вышивания. Не мешает, однако, еще раз оглядеться, еще раз отметить разлегшийся среди кустарника ручей, спутанные ветви, песчаную отмель, себя на тропе в новых кроссовках, дома на холме по другую сторону дороги, обморочного цвета небеса, все это… Хоббитам промаршировать к этим иглам было бы в самый раз. Это с реальностью трудно совладать, а с фантазией – сколько угодно.

– Ты разве не видишь архангела на острие? – Спрашивает Ира.

– Это Ангел Мороний. – Уточняю я. – Вижу или нет – не имеет значения. Я знаю, что он там.

– Это Архангел Гавриил. – Стоит на своем Ира. – Он с трубой. Возвещает о приближении Страшного Суда…

Извечный конфликт познания: я знаю историю вопроса, Ира видит своими глазами. Где-то в 1821 году молодому крестьянину с простецким именем Джозеф и такой же фамилией – Смит явился Ангел Мороний и дал наказ – бросить копать картошку и провести изыскания на ближнем холме. Крестьянину всегда есть чем заняться и помимо картошки, но Джозеф послушал Ангела, все дела отложил, и извлек из земли горшок с непонятными письменами, написанными чистым золотом на золотых страницах. Подобные подарки случайным людям не достаются, если мне не верите, спросите у Ротшильдов. Джозеф письмена прочел, он умел читать, а если бы не умел, все равно бы прочел. Так ему было назначено. Эти письмена стали Священной книгой, Библией мормонов, в которую уверовали миллионы американцев. А начинал Джозеф и его приятель, оба из штата Нью-Йорк. Куда подевались золотые листы неизвестно, но дело свое они сделали. Перечеркнули Джозефу Смиту аграрную биографию и наставили на Путь истинный. Слово это – Путь пишется по такому случаю с большой буквы. Небеса все еще открыты – так там указано. А что за ними на этом Пути?..

Детективная астрономия, мерцание душ среди далеких созвездий. Очень хочется отыскать щель в глубинах прошлого и заглянуть, как все начиналось при лучине и свечах, с уборки картошки под Нью-Йорком и волшебного горшка, зарытого на пригорке.

Церковь последних святых. Звучит захватывающе. Оказалось, коренной народ Америки – беженцы, добравшиеся сюда из Иерусалима. Это их учение Ангел Мороний вручил Смиту. Индейцы и их бледнолицые братья подоспели позже, а первыми были нефийцы – ученики и последователи пророка Мормона, которому ангел Мороний приходился сыном.

И вот теперь Смит. История имеет со сказкой много общего. Хочешь верить – верь, перескажи товарищу и не сомневайся…

Дорога минует лес, когда сквозь деревья проступает огромный белый куб. Он на горе, а внизу сквозь сухую прошлогоднюю листву пробиваются нарциссы. Пока немного, но есть. Весна проснулась и приходит в себя. Нарциссы здесь своевольничают, растут, где попало. И вобще, лучше, чем сейчас, уже не будет. Летом мы достигли этого места в состоянии близком к солнечному удару. Тоже неплохо, но как-то слишком. Зато сейчас дышится легко, полной грудью. Мы обходим холм, обнесенный проволочной сеткой, и начинаем подъем.

Летом жара невыносима, накрывает и давит, солнце жжет, как рэкетир, выбивающий мзду с нерадивого должника. Это летом. Хоть и теперь хочется поскорее добраться. Вот белые ворота, они открыты для посетителей. И мы вступаем.

Летом без бумажного полотенца не обойтись. И родничка с прохладной водой за спиной многометрового Иисуса в здании Просветительского центра. За конторкой, в углу недвижимо присутствует седовласый джентльмен в костюме и при галстуке, ясно, американец. Он не реагирует. Дремлет. А гостей встречает улыбчивая немка.

Почему немка, объяснить не могу, но точно – немка. Наверно, стажируется. Сейчас мечта одна – быстрее к фонтанчику, а после устроиться у ног Мессии и замереть, слушая, что творится там, Наверху. Вокруг никого.

Это летом. Но и весной пустынно. Затянутое в камень подворье. В углу уже что-то благоухает. Пройдешь дальше, ароматы сгущаются, периметр храма обсажен цветочками, весна для них в самом разгаре.

Людей не видно, а машин полно. Где все? Ау. Похоже, они внутри куба. Они сейчас там и возносят хвалу. Посторонним вход запрещен. До освящения храма – заходи, кто хочет, по этому случаю даже устраивают День открытых дверей. А после – извините, только своим. Проходишь крещение, посвящение и получаешь специальный билет – право на вход в любой точке земного шара, где есть Храм. Там ты среди своих. Внутри, для них – душевно, снаружи, для нас – впечатляюще и непривычно. Огромный куб в пустынном пространстве. Без окон. Источники света скрыты в ребристых вертикалях. Храм похож на взволнованного дикобраза. Ни пламенная готика, ни позолоченное византийство, ни чопорный скромняга протестантизм – недостаточны для сравнения. Здесь вызов. Сесть на иглу – это не только про наркомана, для ангелов тоже годится. Применительно к нашей теме, для ангела даже предпочтительнее. Простые люди – других среди отцов-основателей новой религии не было, стремились воздать небу хвалу в обмен за истину. Времени на теологические дискуссии у них не было. Аргументы требовались понятные и наглядные. Хотелось всего и сразу. Так возник этот храм.

Мормоны – беспокойные и задиристые среди чужих не приживались, заводили свои порядки. Продрались с востока на запад сквозь вcю Америку. Встречали их неприязненно, провожали со стрельбой. Так они кочевали, пока не добрались до Большого соленого озера, где обосновались окончательно. Джозефа Смита – того самого парня, откопавшего горшок, и первого апостола церкви, убили по дороге. Насильники с зачерненными сажей лицами вломились, будто из преисподней, в кутузку, где Джозеф отбывал арест за неуживчивый характер. Не иначе, как за идею. Нужны ли другие доказательства апостольского служения убиенного Смита?

Вот мормонский храм. В мрачноватую погоду. Вообще, храм веселее. Похож на взволнованного дикобраза. Вход на территорию открыт, цветов много.

А можно и вовсе без доказательств. Веру выбирают, как профессию или жену. Вернее, жен, потому что мормоны практиковали многоженство. Теперь это вызывающее расхождение с христианской моралью отменили законодательно. Хочешь быть мормоном? Будь, но создавай семью, как положено, не подавай дурной пример, не смущай моногамную Америку. Конечно, мормонская вера понесла урон. Дело не в количестве жен, а в принципе, вера не терпит изъятий и вырванных страниц (тем более, золотых).

Сейчас в Америке торжествует равенство полов. Sexual harassment. Лекции на госслужбе читают с обязательным посещением. Обучают, как не задеть ненароком волнующие ландшафты женского естества, а заодно и гендерное достоинство. На посягательство в свой адрес мужчины пока не жалуются (там свои дела). В письме, после слов обнимаю следует указывать, за что именно, и длительность экспозиции. Мормонам было явлено свыше, а как теперь?.. Вера крепнет в испытаниях, повидимому, этим ее и испытывают – харазментом и моногамией… Каково? Если кто отвык, привыкать потом трудно.

Особенно храм хорош с хайвея при ночном освещении. Иглы раскалены, как шампуры под шашлыком, небо над ними сияет. По этому свету хорошо возвращаться из долгой поездки. Дом уже близко.

Церковь на холмах Покантико

Мы добрались до местной достопримечательности – Церкви Всех Святых на холмах Покантико. Таково полное название – эйкуменическое, примиряющее последователей разных конфессий. Бог един, и не о чем спорить. Можно не париться – если пользоваться современным сленгом. Когда-нибудь все прояснится окончательно, но благим намерениям нужно способствовать уже сегодня, не откладывая. Члены семьи Рокфеллеров (они заказчики) уходили в мир иной (иногда трагически, как сын Нельсона Рокфеллера), и церковь посвящена их памяти. Первоначально оформление поручили Анри (Генри для американцев) Матиссу. Больной художник руководил работами из Франции, успел за три дня до смерти сделать эскиз светящегося окна над алтарем. Окно так и именуется Роза Матисса и подлежит уважительному разглядыванию. Досужие посетители (и мы, в том числе) – люди добродушные, живущие благодарной памятью о горячем завтраке. Нам хорошо. Роза – украшение этого безмятежного утра передает привет от умирающего художника. Путник, остановись. В детстве мы играли в такие игры – замри и загадай желание. У взрослого на это просто нет времени. Разве что здесь, в церкви.

Главная достопримечательность – горящие в дневном свете церковные окна принадлежит Марку Шагалу. Как бы отнеслись к ним первые поселенцы, возносившие хвалу Господу на месте будущей усадьбы всемирно известных богатеев? Вера новоприбывших была безкомпромиссна и крепка, зачем иначе жечь на костре местных ведьм? Сумеречные тайны женскоео естества, заключившего союз с самим Дьяволом – вот что заставляло судей проявить суровость. Без Зигмунда Фрейда – адвоката человеческих страстей (понять – значит простить) женщинам трудно было рассчитывать на снисхождение, но Фрейд жил в Вене совсем в другое время. Хотя костры горели и при нем, жгли на них книги самого Фрейда и едва не убили его самого. Бдительности не бывает много, и повод проявить ее всегда найдется. Казалось бы, лучше остановиться, но как? Разве старушка с вязанкой хвороста на костер для Джордано Бруно, не совершает богоугодное дело?.. Последние гроши отдала только бы занялось, как следует, оделась, как на праздник. Он самый и есть… Дров на всех хватит, и еще поднесут, хоть жгут теперь не только дровами…

Шагала рука сама вела. Художник выбрал сюжеты из Ветхого Завета, ему было близко, а протестанты, заселившие этот край, не в обиде. И с Рокфеллерами заодно. Мистика какая-то, хоть слово такое в церкви лучше избегать.

А как с верой? Начинаешь с озабоченным лицом искать, будто что-то потерял. Можно объяснить, но как-то не в первую очередь. Религия нашла культурную маску и живет в ней, икона стала картиной и обрела эстетическую ценность. Можно, конечно, отнестись по-разному, но умные люди сошлись на том, главное здесь – памятник культуры. Время откровений миновало (будто бы), а то, что можно осмотреть, каждый волен принять самостоятельно (плюс старания экскурсовода). Хочешь воспарить – дождись конца экскурсии и воспари. По моим ощущениям (а в церкви они особенные) – даже если Благодатный огонь на эти стены не сходит, из Розы потягивает сквознячком. Сейчас век модерна и его многосмысленных последствий (постмодерна), все, что есть (и чего еще нет), рождается из полноты натуры, как душеньке угодно.

Вот именно, не душе, а душеньке. Мы здесь, разве этого мало? Где каждый сам себе – и Гегель, и Цезарь. Пришел, увидел, ушел. Что-то съел по дороге, пожевал слегка, чтобы не перебить аппетит. В нашем лучшем из миров…

Фотография

Я не доверяю фотоаппарату. Отношения с ним у меня не сложились, фотолюбителем я так и не стал. Хоть само по себе это занятие увлекательное, есть большой соблазн перевести окружающий мир в личное пользования, не затрачивая на это больших усилий. Просто потому, что Кодаки и Кеноны потрудились и низвели фотолюбительство до уровня легко утолимого искушения.

Фотолюбитель – существо эгоистичное. Мало того, что он хочет присвоить окружающую действительность, ему еще нужно остаться с ней наедине, подождать, пока отойдут посторонние и только тогда отпустить улыбку навстречу фотокамере или сделать подобающий случаю реверанс. Чаще всего любитель фотографируется на фоне неподвижных объектов, так называемых, исторических памятников, или пейзажа: морского или горного, позволяющего подчеркнуть поэтические, а значит, лучшие свойства натуры. Фотография соответствует глубинным свойствам человеческой природы, позволяя представить любовь, дружбу, выполнение воинского долга в лучшем виде и с лучшей стороны. Даже порнография, порицаемая за пренебрежение нормами морали, не составляет здесь исключения, а служит своего рода открытием, ранее доступным лишь посвященным. Вон оно как…

С появлением фотографии число тайн на земле уменьшилось, времена ширм, вееров и фиговых украшений отошли в прошлое, современные средства изображения перевели символы демократии в картинку с пожиманием сановных ладоней и целованием в пупок безропотных младенцев. Миры верхов и низов слились воедино благодаря фотографии. И самого Господа не удалось сфотографировать отнюдь не потому, что его нет. Просто Повелителю Мира нельзя запретить шевелиться, просить сложить руки на животе, вытряхнуть крошки из бороды или попросить постоять спокойно, если где-то чешется или зудит. Выберите, как вам приятнее, отряхнитесь и попробуйте сделать чи-и-з. Изображение выходит расплывчатым, неясным, про него так и говорят: вышло непонятно что, не задумываясь. А зря. Дух являет себя, где хочет, включая фотокамеру, и потому непредсказуем даже для опытного фотографа. По крайней мере, пока.

Для утоления страстей в мир посланы цветы, бабочки и пернатые, в первую очередь, павлины и попугаи. Они удерживают мир на своих хрупких лепестках и перьях, цветастых до умопомрачения, как английские гвардейцы. Пусть приблизительно, но так это выглядит. А теперь еще фотография. С ней мы все больше становимся детьми. Возможно все! Нужно лишь выждать, поймать подходящий момент. Хочешь сделать себе приятное? Сделай. Если не удается удивить мир, удиви хотя бы несколько человек, которым ты небезразличен. И возрадуйся!

Братья наши меньшие это чувствуют, хоть некоторых можно назвать так – меньшими – с большой долей подобострастия. Например, львов. В огромном открытом вольере за гигантским рвом бродят, играя мускулатурой, полусонные хищники. Они сыты, ухожены и величественны. А гривы какие – без всякого щампуня. Вот бы нашим дамам так, да, и мужчинам не лишнее. С другой стороны, из-за ограды (рва мало) во львов целятся со штативов десятки фотокамер. Скорченные за камерами фотолюбители не щадят сил и здоровья, хоть здоровье, благодаря рву, в полной безопасности. Если бы вместо львов были верблюды, можно было бы сказать, им на наши старания далеко наплевать. Про львов так не скажешь. Они щурятся на фотографов и никакая эмоция, кроме полнейшего равнодушия, не посещает их косматые головы. Ров им не нужен, ров нужен нам – фотографам.

А неподалеку стоит суслик. Он вылез из норы. Увидел дневной свет. Встал, присел на задние лапки и застыл. Он хочет фотографироваться. Он сделал для мира все, что мог, и теперь жаждет внимания. Он не ищет славы, он всего лишь хочет сохраниться в нашей памяти не высохшей шкуркой, не скелетиком в жаркой пустыне, а живым и бодрым индивидом. Таким, как сейчас. Лапки свисают вдоль туловища, очевидно, стойка смирно была изобретена природой изначально, а человек лишь придал ей осознанную необходимость. Под сусликом песчаный холмик, за ним нора, впереди весь мир, по его периметру – досужие зеваки и фотографы.

И старое колесо валяется рядом, как знак воинской доблести, как трофей с мест былых сражений. Давно это было, а помнится и сейчас. До звона в ушах. Уместен был бы барабан, но барабана нет. Все ясно и без барабана. Стволы еще дымятся. Он такой, он – покоритель пустынь. Суслик.

В садах

Опыт английского детектива

Должен сразу предупредить: – Этот текст, что называется, с двойным дном. Самоуверенные люди (крепко стоящие на трезвых ногах) его не прочувствуют. Им и не нужно. А всем остальным лучше оставаться начеку. Хороший пример, чего следует (или чего не следует) ждать от действительности, если к ней внимательно присмотреться.

Мы побывали в Ladew Topiary Gardens, так называются эти сады. Местный латифундист Harvey S Ladew (1887–1976), Харви Ладью, если на русском, создал свой парк под впечатлением от неоднократных посещений Англии. Он любил охоту на лис – забаву английских джентльменов, и сам был из их числа. На фото он похож на Кларка Гейбла, Соммерсета Моэма и еще на кого-то из той же оперы. Светский лев. В Англии (во Франции он тоже бывал) сэр Харви посещал местные парки и решил воспроизвести увиденное в Америке. Поэтому его парк считается английским. Вначале сэр Харви хотел организовать клуб для охоты на лис, купил в глубинах Мэриленда (дело было в 1929 году) 250 акров земли (примерно 100 гектаров) с ветхим домом, но страсть к садоводству (еще одна английская черта) со временем взяла свое, и часть поместья (около 10 гектаров) сэр Ладью пустил под парк, за что мы ему благодарны. Причудливо подстриженные под собак и лис кусты – дань былому увлечению хозяина – их можно видеть, как и мчащегося вдогонку зеленого всадника. А лисы природной окраски каменно сидят перед входом в сувенирную лавку.

Сэр Харви умер, оставив этот мир лучше, чем он был до него, по крайней мере, в районе Мэрилэнда. Американцы совершают похвальные поступки, оставаясь при этом прагматичными, и не доводят себя до нервного истощения. Они явно рассчитывают дожить до конца света. А там будет видно. Безвыходных ситуаций не бывает.

Пример вдохновляет, но он не для всех. Поэтому не спешите. Красоты здесь налицо, легко убедиться. Но и обмануться опаснее, чем чихнуть во время гриппа. И будем считать, что вам повезло. Здесь все и происходит, если дочитаете до конца, поймете, о чем я. А если нет, и ваш труп с ножом в спине найдут прежде, чем я соберу улики, ну, что же. Пусть будет самоубийство. Так ведь? Вы согласны? Тогда пойдем дальше.

Аромат преступления в саду сэра Харви так и витает. Я сразу насторожился – что-то не так… Можете возражать сколько хотите, на простаков оно и рассчитано. Без заколотого, задушенного, отравленного незнакомца, без неопознанного бродяги английский парк останется пресным, как манна небесная. Питательный гарнир воображения, только и всего. А где основное блюдо? Оставим доверчивость женщинам, они умеют ею пользоваться. Все как-то слишком просто. Я заглядывал под каждый куст, но несчастного конюха с благородными чертами, искаженными предсмертной гримасой, не обнаружил. Плод запретной любви графини Брайтонской и заезжего гардемарина – он где-то здесь в тенистых аллеях, где любят бродить поэты, ведь хорошую рифму, если вы не лорд Байрон, тоже найти не просто. Стыдно признаться, я был рядом и не споткнулся о тело красавицы аристократки или ее вероломной горничной – она же подброшенная в приют дочь, вернувшаяся, чтобы отомстить. Не будем отворачиваться от фактов, не станем отмахиваться и водружать на алтарь справедливости пальмовую ветвь наивности. Не рано ли? Здешние старые девы (и преступницы в одном лице!) знают, чем занять себя после чашечки чая с молоком. Он возбуждает их, как валерианка кошку.

Как вам эти вазы с крышками? На самом видном месте. Не иначе как погребальные урны. Но не спешите. В Египте это уже было – нашли, открыли… и вся экспедиция присоединилась к мумии. Вы никуда не торопитесь? И не нужно…

Прислушайтесь, пока не поздно. Встряхнитесь. Протрите очки, поправьте слуховой аппарат. Подтяните гульфик на бриджах (чтоб счастье шло) и ждите. Ждите! Вот он – звук далекого выстрела, звон разбитого стекла, взлет потревоженных птиц. Еще кусты шевелятся. Что-то продолжает происходить буквально, пока доверчивые посетители, (они же – случайные свидетели) бездумно разгуливают, не желая ничего замечать. Кто откроет их доверчивые глаза?

Я не преувеличиваю, здесь только факты. Не нужно сильно напрягаться (ланч не скоро, а силы понадобятся!), но и расслабляться не следует. Слушайте, слушайте! Негодяй рядом, затаился и ждет. Сейчас важно себя не выдать. Язык можно не показывать, но молнию на брюках нужно проверить. Что там? Нагнешься, будто невзначай, и обнаружишь тот самый обрывок письма с мрачной угрозой, пузырек с остатками мутной жидкости, кулак, торчащий сквозь прошлогоднюю листву. Кулак – особенно, с зажатой пуговицей от охотничьего костюма. Остается выяснить, кто вернулся из леса, кто закатал окровавленные манжеты, и можно посылать мальчишку в Скотланд ярд. За фунт он возьмется. Крестьянский ребенок. Аристократы не умеют, как следует, прятать улики, хорошие манеры не позволяют. Тем лучше для нас, людей попроще (надеюсь, вы не обиделись). Пока крестьяне стригут овец, а пролетарии сбиваются в профсоюз, бароны и герцоги крутят часовую стрелку, готовя себе фальшивое алиби, и занимаются кровосмешением на полный желудок.

Следите за дедукцией, и вы все увидите. Все встанет на свои места. Вот он – садовый домик, доступный для обозрения сквозь стеклянную дверь. Здесь бывала жена хозяина. Она любила личную жизнь, и все такое. Здесь же, надо полагать, и завещание подделали. Удобное местечко, ничего не скажешь… Вернее, не успеешь сказать…

День бессолнечный, туманный, раскрашенный в цвета английского сплина. Самое время кого-нибудь замочить, завалить или прикончить – если вы предпочитаете обходиться без вульгаризмов. Я вас понимаю. Причудливые заросли, подстриженные на манер шахматных фигур и древних камбоджийских храмов, поражают таинственной многозначительностью. Не хватает длиннохвостых обезьян, хотя подошли бы и короткохвостые, дело не в размере, по крайней мере, хвоста.

Вот вам пример. И такого здесь много. С тропинки лучше не сходить… и не забудьте оставить записку, что просите никого не винить. И подпись разборчиво…

Везде торчат ворота и воротики, фонтаны, фонтанчики, роднички. Есть где отмыть нож для разрезания бумаги. Почему бумаги? Чтобы подумали на секретаршу. И, конечно, кораблик с красными парусами посреди пруда с розовыми рыбками. Без китайца, как всегда, не обошлось. Им больше всех нужно. Младенцем привезли из Гонконга в бумажном пакете из-под кальмара. Потому руки такие, буквально, щупальцы. Способен на все. Предан, как собака. Тихий, бесшумный, в тапочках на босу ногу.

А вот и след. Близко не подходите. Наглотаетесь китайской еды с лапшой, никакая больница не примет.

Заметно, что я волнуюсь? Если нет, так и будет… Мое дело предупредить. Надеюсь, вы успеете выбраться отсюда живым. Простакам везет, хотя кто их пересчитывал – простофиль эдаких. Глядите, вон птичка пролетела. А тот, будто живой, остывает понемногу. Успокойтесь. Никто никуда не спешит. Взгляните пока на эти омытые дождями статуи. Все, как в раю, если вы еще там не были…

Перед вами сливки общества. Еще не одевались. Тоже красиво. А где муж? Уехал на охоту и исчез. Неделю, как нет. Ничего не трогаем, ждем месье Пуаро.

Если честно, он хотел, чтобы его разоблачили. Настрадался, устал. Ночью вздрагивал, ждал, сейчас громко постучат. И зашумят во дворе, займутся собаки, и срывающийся голос молодого констебля объявит, что под циновкой нашли лопату. Земля свежая. Огня, закричат, огня…

Все кончено! Правосудие лязгает зубами. Самое время удалиться в кабинет с потайной дверью, закутаться поглубже в халат, достать из ящика стола старый кольт. Заглянуть в ствол. Не подвел ни разу, и сейчас не подведет. Джентльменский обмен с сэром Уинстоном на ящик коньяка. Пьет, как лошадь. Остается смахнуть в пепельницу последнего негритенка. Дело сделано. Негодяи получили свое…

Все так и было. И нам пора. Как вы поняли, я с пользой провел время. Экскурсию мы завершили в кафе. Подавали молодые женщины, нагулявшие ланиты на свежем воздухе. И перси хороши, но у нас (англичан) не принято отвлекаться.

В путеводителе есть снимок сэра Харви. Он в саду, с лопатой! Что-то он закапывает? Но главное – сравните с этим фото, лопата исчезла!

Наверно, ни о чем не догадываются, курицы мэрилэндские. Таким легко живется, им много не нужно. Зато я не дал себя обмануть, пил кока-колу из самолично вскрытой банки, пока остальные жевали с изрядным аппетитом. Обошлось без судорог (я бы заметил), современная фармакология способна творить чудеса. Дома нужно что-нибудь выпить, чтобы лишнее отошло с желчью. Майкл забыл ключи от машины. Но они нашлись быстро. Подозрительно быстро, я бы сказал.

Значит, и Майкл…

Жена спросила. – Не правда ли, прекрасный получился день?

Я согласился. Надеюсь, вы всё поняли…

Рудник

Дорога свернула за Сакраменто, и вскоре появился указатель. GOLD BAG MINE.

РУДНИК ЗОЛОТОЙ МЕШОК – примерно так это выглядит в переводе. Золото, твою мать…

С тех пор, как безымянный индеец лет сто семьдесят назад решил закусить диким луком и вместе с полезным корнем вытащил из земли блестящий камешек, спокойная жизнь здесь закончилась. Дернул за зеленый хвостик и разбогател. Проще не бывает. Хотя дотошные краеведы считают, все началось раньше и первым был белый человек, но тогда открытие прошло незаметно. Применительно к золоту в это верится с большим трудом. Зато индейцу поверили. Луком он успел закусить (это обстоятельство придает рассказу достоверность), а дальше история понеслась с гиканьем и стрельбой.

Вот золотоносный ручей – голден крик, едва тащится по дну неглубокого оврага. Иссохший, будто от жара людских страстей, заросший по краям, живущий бессильной памятью. Вход в рудник в склоне горы, прикрыт двумя добродушными персонажами золотоискательского фольклора. Немолодые ребята. Остается получить каски и можно отправляться. Вступаешь на ржавые рельсы, ощущаешь скальные зазубрины над головой, идешь на неясный свет в глубине тоннеля. Люди гибнут за металл начиная с этого места. И далее везде – вплоть до нью-йоркской биржи, до золотой цепи на могучей шее рэкетира, до взволнованного лепета красавицы. О, майн гот… Поэт оформил гибель метафорически, певец гремел, публика теряла номерки от гардероба…

В шахте все нагляднее и проще, находясь внутри скалы, ощущаешь ее прозаическую твердь. Сейчас это не заброшенный рудник, а отлаженный туристический маршрут. Сатана справил бал и удалился. А с туриста что взять? Тычась каской в своды, я приобретал первые золотоискательские навыки и будил дремлющее воображение. Вот она – вожделенная добыча, под тем самым камнем, который дарит мне сотрясение мозга. Ира не пострадала ничуть, алчности в ней оказалось меньше. В нужном месте крупно выведена на скале цифра добротной масляной краской. Нажимаешь кнопку механического экскурсовода, и голос в трубке рассказывает об особенностях золотодобычи. Вот сюда закладывали динамит, и так – взрыв за взрывом пробивались вглубь, пытались угадать ход заветной жилы. Еще не осевшая пыль после взрыва (ну, что там?), вагонетка с разорванной на куски скалой. Трудовой энтузиазм. Камнедробилка. Паркинг бесплатный. Измельчение скальной породы, промывка, кузница, ржавые клыки. Железный век.

Старый рудник находится по другую сторону шоссе от Плезентвилля, нарядного, жаркого, блестящего под полдневным солнцем до рези в глазах. Температура золотой лихорадки измерялась здесь. Если бы не автомобили, город и сейчас смотрелся в традициях Дикого Запада. Деревянные домики с крытыми галерейками вдоль фасадов заменяют тротуар, укрывают от солнца. Цветочные гирлянды стекают с подпирающих галерею столбиков. Креслица для послеобеденного отдыха ждут пропыленного дилижанса со следами индейских стрел. А купидоновые – полный колчан – при красавице вдове. У вдовы все только начинается. Где он, мужчина? Тащите его сюда. Выворачивайте карманы. Будем жениться…

Эх, если бы не бесчисленные бамперы и кузова, что толкутся вдоль дороги… Как они здесь некстати. Где розовые девушки в папильотках, протирающие прекрасные глаза для скучной дневной жизни? Где сама Мадам, бескорыстный воспитатель молодежи? Почему не выглядывают из окон? Почему никого не приземляют вперед головой перед салуном? Где это все? Почему не падает с крыши на пыльную площадь тень бравого молодца под широкополой шляпой? Не дымятся стволы, не бренчит расстроенное пианино. Не стучат молотки, не ладят виселицу.

– За мной придут через полчаса, – взывает узник голосом Джонни Кэша. – Это несправедливо. Когда пристрелили того ублюдка, я грабил банк в Арканзасе… За что?..

Сейчас, когда виселица не закрывает пейзаж, картина стала совсем тусклой. Что дальше? Жалкие авто, забившие улицу, как мусор после схлынувшего наводнения…

Хоть банки грабят не только в Арканзасе… И все равно. Скучно жить на свете, джентльмены…

К руднику ведет дорога, на укрытых пыльным кустарником склонах прячутся дома, у выезда на шоссе являет себя Общество любителей Шекспира. Вносит ясность. В золотоискательской хронике о тех временах (мы купили книгу) изображение виселицы (Г – образная, кокетливо изящная конструкция со свисающим колечком) постоянно присутствует. Как знак семафора. Путь хакрыт. Страх, петля и яма… (Н.С.Гумилев).

Все так просто. Когда видишь шахту золотодобычи, а рядом Общество любителей Шекспира, понимаешь, мир устроен не столь хаотично, как кажется простакам…

Выйдя из шахты, я вернул спасительную каску и проверил набор эмоций. Катарсиса не случилось, хоть голова побаливала. В лотках, где прежде промывали песок в поисках крупиц драгоценного металла, теперь плескали ручонками невинные дети. Учились жить. Неужели, разомлевшие от жары, мы усядемся в машину и покатим дальше? Вот так, запросто. И оставим все, как есть? В прошлом, и только…

– Ты не знаешь, как выглядит дикий индейский лук? – Спросил я Иру.

– Ты же не любишь лук.

– Это в винегрете. А здесь я бы съел.

Дизайнер

Приличные люди не доверяют интерьеры дилетантам. Если вы думаете иначе, бросьте эту мысль и затопчите комнатными туфлями. Интерьер – удел специальных людей – дизайнеров. Дизайнер подбирает и передвигает мебель, красит стены и развешивает на них картины своих любимых художников (дизайнеру полагается процент с продажи). Вульгарное перечисление трудозатрат не учитывает главного – дизайнерского вкуса. И вдохновения в придачу. Настроение дизайнера во время работы крайне важно. Вообще, дизайнер (это может быть женщина) лучше других ощущает чувственное начало, хоть не чужд, когда нужно, строгого, делового, подчеркнуто мужского стиля. Кстати, люди нетрадиционной ориентации, так сказать, эстеты по природе, очень хороши в этой профессии. Дизайнер объясняет хозяевам, как подобрать туалетный столик под цвет глаз хозяйки, как важен узор коврика для любимой собаки, что изображено на картине. Возможно, вы ошибаетесь, а гости обязательно станут спрашивать. Дизайнер добивается четких ответов и правильной трактовки своего детища. Недостающие детали интерьера докупаются на распродаже или, если позволяют средства, аукционе антиквариата. Это всегда редкая удача, победа над конкурентами запоминается особо и становится семейной легендой.

Досадных мелочей и упущений быть не должно! С дизайнером не принято спорить, его можно тактично просить, и, без сомнения, просьба будет услышана. А если нет, то по очень уважительным причинам. Впрочем, люди, проникшие (хотя бы отчасти, но все же) в глубины дизайнерской мысли, растут быстро и жаждут поделиться собственным пониманием. Дизайнеры относятся к таким попыткам снисходительно и терпеливо. Дизайнер в меру консервативен, но внимательно следит за новинками. Никто не отворачивается от ноу-хау, но сомнительные достижения в виде модернизированных писсуаров не поощряются. Впрочем, любые фантазии заказчика должны быть удовлетворены. Таков суровый закон профессии. Интерьер – не чехарда рассованной по углам мебели, а реализация единой концепции. Это важно объяснить клиенту, а затем он дозреет и сам.

В конце работы дизайнер, кряхтя, на корточках или ерзая на животе, расписывается в углу на скрещении вертикали стены с горизонталью пола и маскирует свое творение ножкой дивана (желательно, антикварного). Факсимиле должно быть надежно скрыто. Место это не показывают, а только уточняют, направляя палец. Там.

На церемонию освящения готового объекта допускаются хозяева дома и близкие родственники (не всегда!). Вообще, это церемония камерная. Для своих. Пьют шампанское. Выписывают чек. Дизайн долго обсуждают на званых обедах. Он уподобляет хозяев владельцам родового замка, и, не исключено, дух самого творца разгуливает по дому, как фамильное привидение, оберегая воцарившуюся гармонию.

В соборе

При слове собор появляется мысль о средневековье. А как строить собор сейчас – не из мокрого пляжного песка, а всерьез, в строительной каске для защиты от сотрясения мозга? Европейская история значительно опережает американскую (ту, что после Колумба), а прибавка к европейцам разных египтян и греков, делает различие вовсе астрономическим. Возможно, собор представляет собой нечто вроде гандикапа, попытку сократить разрыв на дистанции, в том смысле, догонит ли американский Ахилл европейскую черепаху. Успеет ли? И кому достанется главный приз в конце времен. Не исключено, такое желание у строителей собора могло возникнуть, пусть даже неосознано. Догадка выдерживает критику, но вера этого и не требует, главное, чистота намерений и полнота воплощения. Удачно или нет – в любом случае это вопрос факта, а факт, как явление Христа народу, преодолевает самое скептическое к себе отношение. Так и этот собор. В неоготическом стиле, без привычной иглы (шпиля), на острие которой любит отдыхать и плодиться нечистая сила. Иглы здесь нет, и не жаль. Зловещий счет там идет на тысячи (так утверждает богословие), потому на каждого вашингтонца с пригородами может найтись свой метафизический негодяй. Это, если с иглой. Но и плоские навершия вертикалей собора (с мини иголками по краю) жизнь внизу не упрощают. Такое складывается впечатление. Лукавый найдет, чем себя порадовать. Есть и другое объяснение, более реалистическое. Наивысшая точка собора, как и любого другого сооружения в этом городе, не должна превышать купол Капитолия. Мамма миа (что ближе всего к латыни). Так решили Отцы основатели, и Господь отнесся к ним снисходительно вплоть до недавнего землетрясения, обрушившего одну из башен. Это как понимать? Ведь ни с того ни с сего кирпич на голову не падает, тем более, башня. Если бы грохнуло епископа, тогда понятно. Был бы сильный аргумент. Но обошлось без чудес. Не иначе, наверху решили промахнуться к вящей славе Создателя. Материалисты, конечно, усомнятся, ну, и пусть. Жалкие люди.

Горгульи – средневековые болячки, выползают из стен собора. Завезли их со старого континента, в обмен на картошку. Нескольких тетушек (считается, что и вправду, ведьм) колонисты успели отправить на костер (без пролития крови, конечно), на этом все закончилось. Люди чисто конкретно гибли за металл, не хотели отвлекаться, стало не до чертовщины. Или, как подсказывает литературная и оперная классика, наоборот. Чертовщина взяла верх и теперь празднует. Время – деньги – чем не аргумент из практической метафизики.

Объявился некий Дар Вертер – посланник Сил Вселенского Зла. В Америке все должно быть свое, вплоть до Люцифера. Дар из местных, здесь его произвели на свет. Путеводитель объясняет, подсказывает скептикам и слабовидящим, где найти Дара на фронтоне собора. Вот он красуется – изящный и неслучайный, как мушка в декольте. Всерьез увековечить Вертера предложил американский подросток. Его имя и фамилию хранит история. Умный мальчуган, надеемся, у него все будет хорошо, но пальчики на ножках не мешает пересчитать уже сейчас. В облике Дара есть нечто ницшеанское, по крайней мере, брюнетом его вообразить трудно. Но в целом, Дракула (тоже, кстати, местного производства) не слабее, по крайней мере, так мне кажется. Дракула знает, где укусить даму (или девицу), чтобы ей стало приятно и томительно. Тем более, мужчина с усами. Щекочет. Но это романсы с хорошим одеколоном, а фишка в другом. Дар слишком благообразен, слащав, не тянет на отъявленного мерзавца. Что подлец – вполне может быть. Скорее всего, именно так и есть. Если бы только молодежь (с теми все ясно), но ведь и фемины с репутацией – такие, что никогда не подумаешь, а они интересуются. Брачный аферист, альфонс с опытом, и ведь доверяют чертовщине с хорошей внешностью. Такова женская природа, ее не исправить. Даже без галстука в полоску и туфель за пятьсот баксов, а все равно желающих хоть отбавляй…

– Ходишь, в чем попало. – Говорит мне Ира, как всегда, удачно и кстати.

Что тут скажешь?.. Явился господин приятной наружности, высокий, седой, обвешанный камерами, как пляжный фотограф. Солидный. И сразу к делу. – На что похож этот собор?

– На Собор Парижской Богоматери. – Без запинки отбарабанила Ира. В американцах живет миссионерское желание просветительства. Они любят получать правильные ответы, потому не задают трудных вопросов. Главное, чтобы слушали внимательно, не перебивали, не вытягивали навстречу шею, как индюшка перед Днем Благодарения. И так дойдет, пусть даже не сразу, и все будет хорошо, и приятно. Потому фотограф отошел, довольный.

Как пел Владимир Высоцкий, она была в Париже. Ира была. Я не был, потому не знал, что здешний собор – копия парижского. Остается набраться скромности и помалкивать. Тоже непросто, но так лучше. Зато можно не креститься, здешнее благочестие этого не требует. Здесь по-простому. Женщинам разрешено являться с непокрытой головой, чтобы не повредить прическу. Видно, решили, так лучше. И вообще… Если женщинам в брюках можно, почему мужчинам в юбках и в туфлях на высоких каблуках нельзя? Не обязательно шотландцам. И другие хотят, и желание такое крепнет. Мир идет вперед, вера – залог прогресса, чем вернее вера, тем прогрессивнее прогресс. С английской епископальной церковью именно так и случилось. Папа Римский не разрешил развод Генриху VIII. У того было шесть жен, не гаремом, как у магометан, а по очереди… и тут Папа. Да, кто он вообще такой? Так родилась новая церковь, от страстной любви, буквально. А будь Генрих неразборчивее по женской части, могла бы и не родиться. Но случайность – непостижимая часть Божьего промысла. Папа (фигурально выражаясь) утерся сутаной, а камни из Кентерберийского собора лежат в алтаре Вашингтонского. Любовь возвышенная и любовь земная объединены здесь, как нигде.

Теперь, как говорят экскурсоводы, пройдем внутрь. Там особость Собора хорошо чувствуется. Впечатляет огромность и значительность пространства. Ребристые конструкции напоминают корабль, не нынешний – пузатый, как арбуз, прогулочный лайнер, а где-то из времен Ноя. Атмосфера под каменными ребрами не совсем земная. Воздух шелестит, ласкает, будто ангельскими крыльями. Они здесь повсюду, как японские туристы. Что-то постоянно наплывает из мрака. Сумерки растворяют предметы, витражи процеживают свет, как разноцветную, похожую на ликер, микстуру. Начинаешь соответствовать моменту. В других местах об этом особо не задумываешься. Электричество нас избаловало. Рассчитался за свет в конце месяца и ходишь довольный. А здесь? Кому платить? Когда, где и чем? За свет солнца и луны. Далеких звезд, окольцованных незримыми планетами. Бог знает, где… Гарантий, конечно, нет, но впечатление обнадеживает – места наверху хватит с избытком. И пожелания всех юбилеев непременно сбудутся, даже если пить на них одну воду, или наоборот – набраться до беспамятства. Примут всех. Кашель доносится откуда-то сбоку, деликатный, без надрыва, подсказывает, формирует благостное настроение. Акустика хорошая, если хочешь глубоко вдохнуть – здесь самое место, полезнее швейцарского санатория. Вся инфекция осталась снаружи. Молоко священной коровы не нуждается в кипячении. А здесь ее доят непрерывно.

Казалось бы, нелепые мысли, но они к месту. Любая, на выбор, раз пришла в голову (а куда же еще?), значит, так и нужно.

Любое соображение, с чего бы не началось, постепенно обретает масштаб. Хочется рассуждать, разогреваясь на ходу, о благе, о любви к ближнему… В других местах над этим думаешь меньше. Или не думаешь совсем.

Себя немного жаль. Голоса шумят, спорят, подсказывают… вся она здесь – свобода выбора, налево или направо, и куда потом… Так здесь устроено, взболтать дремлющее сознание, перевернуть, подержать в перевернутом виде. Поглядеть на лопающиеся пузырьки. Прислушаться. Чей это голос? Ваш? Или нет? И тот ваш, и этот? Говорите, так не бывает? Это вы зря. Еще как бывает…

Интересное занятие, путешествовать в полумраке, да еще с плохим зрением (это я про себя). Бредешь наощупь, или почти наощупь, держась за стену. Тут ступенька, там ступенька. Впереди что-то блестит. И тишина поддавливает, особенная тишина подземелья. Даже с намеком для самых впечатлительных. Поглощает и окутывает. Притягивает и не отпускает. А ты кто такой? Конечно, сомнений не возникает. Мы пока здесь, среди современников. И собор современный, хоть кое-кто в стенах уже расположился. С персональными надписями и датами. Не так, как в родственном парижском соборе, где обладатели безымянных костей и черепов послушно ждут Страшного Суда. Парижане ждут, все ждут, цыганский барон ждет с лазерным телевизором в гробу. Лежит, щелкает переключателем и ждет, когда пригласят. Скучно ему. Вроде бы, мысли нет, только невнятное ощущение. Но для того и собор, чтобы придать этому ощущению правильный ход и определенность.

– Осторожно. Здесь ступенька. – Говорит Ира. – Еще одна… Как ты себя чувствуешь?

А как можно себя здесь чувствовать? Хорошо, наверно. Вокруг мрамор. Облицовка. Отсюда и холодок. Наверху тяжелый летний жар, а здесь прохлада. Пустые коридоры с бесплотными тенями, по одной и где-то вдалеке. Если есть настроение (а оно появляется), можно что-нибудь вообразить из Вечной жизни, хоть напрягаться не хочется, вокруг строго, благочинно и не располагает к фантазии. В любом случае хочется быть на светлой стороне, ухватиться и продержаться. Думаю я, осторожно перебирая ногами.

Разное может придти в голову, если думаешь не только о земном. Капелла (одна из трех) на манер античных цирков, спускаешься по ступеням амфитеатра к центру. За ним алтарь. Святой Отец посреди. Аккуратный, с глухим воротником. Беседует с пилигримами. Верблюды щиплют травку неподалеку, но отсюда не видно. Слабовидящему, вообще, кажется больше, чем есть на самом деле. Можно, конечно, сказать, сделано со вкусом. Даже если не очень уместно именно здесь, но общее впечатление таково. Торжественно. Богато (для Господа не жаль). Чего не хватает – истории, она (матушка) не успела пока состояться. Время реликвий еще не наступило. Рановато. Хочется вернуться сюда лет через триста. Поглядеть, что прибавилось. Что нового в теологии? Обменяться мнениями с умными людьми. Что есть истина? И куда с ней? Должно за это время проясниться. Зато сейчас много знамен. Целый коридор знамен, с обеих сторон. Каждый штат со своим знаменем. Проходишь, расправив плечи. Труби горнист. Бей барабан… Собирайтесь, сходитесь вольные каменщики… Надевайте кожаные фартуки… Берите в руки циркуль и мастерок. Готовьте раствор. Кладите стены. Крепите грядущее…

Неуместно признаваться именно здесь, но православные мне привычнее и ближе. В рясах до земли. Лица более земляные, корневые. Бородатые, но не курят. Жаль. Господь бы простил. Не нужно думать, что я иронизирую. Идите сюда, а я на вас погляжу. Если вы не поглощены изначально и недостаточно сосредоточены, чтобы открыть душу Господу, тогда ирония безусловно лучше безблагодатного любопытства. Непонятно, что и когда может случиться, если вы еще пользуетесь кислородом. А пока это просто экскурсия.

Мы выбрались из подземелья и отправились в часовню в боковом приделе. Там шла служба. Было тихо, свободно и как-то еще, без точного определения. Мы сидели в горящих полях. Не так, как в церкви – свечами перед иконой, а рядами приземистых плошек, раскинувшихся сквозь всю капеллу – от входа к алтарю. Патер делал свое дело спиной к нам, как учитель у школьной доски. Человек пять стояли ближе, повидимому, вовлеченные в службу. А может быть, просто любопытствующие, как и мы – сидя с поджатыми под себя ногами. Хоть некому было о них спотыкаться. Мы просто сидели. Девочка какая-то, японка с виду, проплыла, помахивая хвостиком… Душа обменивалась с чем-то вокруг без участия разума. Разум только бы мешал и портил. Осознание присутствовало, не отвлекая. И достаточно. Ира разожгла плошку, продлила огненное плато. Служба закончилась. Капеллу стали закрывать. Патер затворил за нами скрипучую решетку. Отслужил свое и проводил. Ничего не случилось. Действительно, ничего. Полумрак. Чистота и порядок. Места много. В праздничные дни, наверно, все занято. А сейчас пустынно.

Сильное впечатление ожидало нас под порталом собора. Вход караулил двухметровый верзила, черный, как драгоценное африканское дерево, и исполненный невероятной красоты. Буквально, из притчей Соломоновых. Просто дотронуться (женщинам, конечно), и то – благо. Архангел – не иначе, была бы труба, я бы точно знал. Но даже без трубы… Я и теперь так думаю. Наверно, наверху что-то готовилось, потому его прислали. Пояснял что-то взволнованным лилипуткам, будто корм курам сыпал, снисходительно и ласково. При его росте, внешности и улыбке иначе было просто нельзя. Не получилось бы иначе.

До этого мы заглянули в большой церковный магазин. Два или три зала (сейчас не помню) были сплошь заставлены и завешаны сувенирами. Не хватало только золотой кареты из тыквы и сапог скороходов. Индульгенции должны были вскоре подвезти. С Микельанджело сам Папа такими расплачивался, значит, настоящие. Надо и себе взять. Грешить пока не хотелось, но до вечера было далеко, мало ли, как сложится. Злодейское начало представляли горгульи. Когтистые и длинноклювые – они зловеще таращились сквозь витрину. До этого в подземельи, близ туалета я провел рукой по камню с горы Сион. Камень был встроен в стену. Табличка рядом извещала – именно оттуда. Порыжелый квадрат на бледном мраморе, цвет пустыни и исхода. Никакие горгульи мне были сейчас не страшны, но не хочу брать на себя лишнего, и осторожность не помешает. Такое осталось впечатление.

Ира высмотрела блестящий, будто покрытый инеем, шар, раза в два больше билиардного. Намек на модель Творения, когда увели из-под нее слонов (черепахи удрали раньше) и подвесили на небосвод, на котором мы с тех пор вращаемся. Как в цирке, под куполом, без страховки. И хорошо, хоть так, потому что другие варианты не просматриваются. Разве что слоны вернутся. В Англии, говорят, специальное общество этим занимается. Скорей бы…

Но сейчас шар зачем? В соборе этот вопрос просто неприличен. Тем более недорого. Ударило в голову, значит, так нужно. Именно такой шар. В других местах дороже. Сильный аргумент даже для церкви. Но здесь без коробки. В Америке форма ценится не меньше содержания. К религии это тоже относится, терпимость – слово универсальное, хоть в церкви, хоть где…

– Коробку мы найдем. – Заверила Ира. – Получится хороший подарок на Рождество…

Я еще размыщлял, но Голос решительно прозвучал и избавил от сомнений:

Аминь!

Сомнения

Х-ха. И еще раз. Х-ха. Какие тридцать паундов с сентября, когда ты меня увидел только в октябре? Говорит, я чувствовал. Прямо как из пулемета, он мне: да, да, да, я ему: нет, нет, нет. И все с начала. Почему? Не сильно нужно. Хорошо, пусть я узнаю итальянца. Такое мое счастье. А теперь скажите, что с этим счастьем делать? Вы знаете?

Американцы помешаны на танцах. Если вы не в курсе, я вам рассказываю. Особенно в определенном возрасте. Он для меня потерял тридцать паундов, он поменял весь гардероб, потому что я сказала, у меня никогда не было толстых мужиков. Он не спал неделю, сбросил тридцать и собирается еще столько же. Я его не узнала, по сравнению с октябрем. И он танцует. Он хочет иметь фигуру. И так он танцует семь раз в неделю. Я сказала, танцую вальс, о¢кей, он хочет вальс, танго? о¢кей, будет танго, и фокстрот и чача, и мумба, и юмба, и с кольцом в носу, в полоску и клеточку, на молнии и на пуговицах, на липучке и резинке, что хочешь. Иди, учись. Запишись и ходи на танцы. Американцы все танцуют. Особенно филиппинцы и китайцы. Заказывают специальные шуз, чтобы не было эмерженси. У него таких три пары. Шуз-денс. Чтобы у партнерши нога не отлетела, если что. У него есть свободное время. Он брокер. Где-то не просчитал один трейд. Клянется, никогда не обманывал. Вы думаете, я наивная? Так нет, но ему я верю. Всегда бывает первый раз. А программа дала по рукам. Продать он может, но не может делать трейд. Девяносто дней. Не знаю с выходными или с рабочими. Быстренько, чтобы не сидеть без дела, он записался на десять разных танцев. Пятьдесят минут от дома, он едет на сауз, там новый инстрактор, откуда-то из Манхаттена, и днем он едет туда. А вечером он едет на норд, в другую сторону. Там есть постоянная партнерша. Но только, чтобы я ничего не подумала. Привез мне программу, устроил тарарам. Запишись…

У меня полно работы, я не разрешаю звонить, когда попало. Нет. Ему все срочно. Поездка на шесть дней. Куда? Круз на Бермуды. Танцевальная группа. В середине октября. Специальный танцкруз. Где все собираются. Что те Бермуды, когда есть дэнс. Еще трахнуть кого-то по дороге. Он клянется, что нет. А если да? Но допустим, я поверила…

Вообще, он хороший человек, я чувствую. Но лучше оставаться друзьями. Он едет сто сорок миль в один конец, я представляю, это надоедает. Он терпел здесь много крахов. Он чуть не поломал себе плечо, у него отобрали машину. Ночью, это очень неприятно. Он не там запарковался, сосед сволочной вызвал. Потом я ездила забирать. Платил он, но машина была набита документами, кэшем… А плечо! Он принес мне корзину цветов, какую-то еду. И зацепился за входную дверь. Вместо праздника вышло много стонов и охов. И все равно, пусть скажет мне спасибо. Тридцать паундов. Потому что, когда я увидела его первый раз, скажу честно, я испугалась. Это у меня такая натура. Рэглесс. Бесшабашная. Штаны он переделывал, пояс. Раньше нужны были новые дырки, теперь со старыми спадают.

Я предлагала, подшить. Но ему неудобно при мне в трусах. Ну, так сиди в одеяле. Не хочет. Хоть что такого. Вы бы видели, что я подшивала. Дальше тишина. Потому что я – хорошая портниха. И здесь это – профессия, можете мне поверить. Доктор не знает того, что я знаю. И не говорите мне, что Америка все может, и у нее все есть. У нее есть такие люди, как я, это верно. А отсюда все остальное – и талия, и рядом с талией…

Нужно понимать, что он за человек. С Нис он создал проблему. По-русски, Нис – это племянница, я так ее и зову, с большой буквы. Она за него, но к себе не пускает. Дерево на бэкярде обещал распилить, она ждала. Теперь он рвется, хотя бы траву подстричь, а ей уже не надо. Мерси и ауфидерзейн. Он клянется, что заблудился. Белла донна, кара миа. А сам играет в игру на компьютере. Но бабы от него без ума, берут на полное содержание. Нужно только двадцать четыре часа быть под рукой. И еще кое-где. Так это ему не подошло. Гордый, как Муссолини. В восемь часов ей нужен горячий завтрак, потому что она богатая и сидит дома. Ему уже лодка была куплена и что-то она на него переписала. А вышел большой бэнц. Теперь она всюду звонит и рассылает мессидж, какая он дрянь. Мужикам нельзя верить, а бабам еще меньше. Если он дрянь, так что ты хочешь его вернуть? Зачем?

Скажите, разве нет? Люди выбрасывают рекламу в корзину, не читая. Ненормальные. Там больше правды, чем у СиЭнЭн. С возрастом начинают расти уши. Представьте себе. Каждый год они немного добавляют. Профессор из Кембриджа, какой-то китаец открыл. Допустим, китайцу можно верить. Нужно набраться терпения, но для таких случаев оно есть. Она его спрашивает, Казанова, что ты там встал с линейкой? Что ты там собрался мерять? Женщины все одинаковы. Что он может ей сказать? Это не то, что ты думаешь. Иди, становись рядом, будем мерять вместе…

У вас есть ощущение праздника жизни? У меня пока нет. К нему приехать? Вы так думаете? Это два часа рулить. И потом он живет не один, у него сестра. В каком-то жутком месте. Так чего туда ехать, если он оттуда удрал? Сын у него религиозный, Библию читает целый день. А тенант, жилец, которому он сдал комнату, не работает, не платит. И сейчас имеет какие-то дела с наркотиками. Каждый раз нужно звонить, ехать, не ехать, вообще давно пора это все продать. Но он почему-то не хочет. Сын – супервайзер в строительстве, раньше делал шипы для рыбной ловли. Ему что-то сказали, он что-то ответил. Такой характер. Можно подумать, характер у него одного. В общем, на большой скорости и с большим дымом. Потом он красил мост в Нью-Йорке. Вы знаете, что такое, красить там мост? И на какой высоте он разгуливал. До Бога ближе, чем до нас с вами, если вы еще здесь.

Можете поверить, душевно я одинокий человек, но я должна двигаться. В этом мое счастье. Моя любимая дочь, моя любимая Нис этого не понимают. Есть такие, усядутся и станут себя жалеть, будто кому-то это интересно. Покажи зеркалу большую дулю и сиди себе дальше. Я так не умею. Наверно, когда-нибудь будет иначе, а пока, как есть. Лишь бы не хуже.

Он так меня любит, что мама миа. Считайте, я поверила, как в первый раз. Нис говорит, что ты хочешь. Нормальный мужчина для жизни. Такой, как есть. Да? Если хочешь, возьми себе. Нет, она еще подождет. А мы с ним едем на океан. Три дня. Он уже номер заказал, за месяц вперед. Так дешевле. Хорошо, а откуда он знал, что я соглашусь? А если нет? Он говорит, знаешь, я догадался…

Польский парад в Нью-Йорке

Шли на концерт органной музыки в церкви Святого Фомы, и вышли на Польский парад на Пятой авеню. Церковь как раз там.

Насмешливые языки называют поляков нацией сантехников. Пусть даже так, хотя вранье, конечно. Злоязычныки есть везде, легко шутить, пока унитаз целый. Участники парада успели переодеться и гаечные ключи оставили дома. Если где-то протекает, это не здесь. И не теперь. Все исправили, починили, все наладили. И теперь гуляют…

Сейчас праздник. Много девушек, молодых женщин и приятных с виду фемин загадочного возраста. У полячек это как-то так устроено с расчетом на лучшее, что ни надень – все впору. И они это знают. Понятно, почему польские кавалеристы бросались с пиками на немецкие танки. Иначе в дом не пустят, к утке с яблоками. Так любой бросится и еще спасибо скажет. Характер гоноровый, а урода такая, что никакой танк не страшен. Урода – это красота по-польски, специальное пояснение для русскоязычных, которые все понимают по-своему.

Вот они идут – широко, свободно, подминая авеню породистыми ногами. Белые юбки, алые жакеты. Пожарные машины (в цвет), и они здесь, никуда не спешат, парад – не пожар. Хотя звона много. Платформы с оркестрами, пешая музыка. Все с паузами, с настроением. Без портретов, только название на транспаранте. Городки вокруг Нью-Йорка. Во главе колонн – осанистые мужи, еще не старые, но с опытом и, похоже, не сантехники (хотя, кто знает). Трое в ряд. Люди видные. Коррупционеры, не иначе, но с заботой о народе. Это, как кормление младенца, ложку себе, ложку ему, ложку себе… Народ – он и есть младенец. Все съест, что дадут, а не дадут – значит, завтра… Народ чувствует – совесть есть (а много ли надо?), народ промыл горло и поет. Катят детские коляски, машут флажками. Мостовая лоснится от электрического света. Реклама бьет со стен. Помашешь с тротуара, из-за ограждения, тебе помашут в ответ. Прежде так было. А сейчас хар-размент кругом. Любуйся, сколько хочешь, а рукам воли не давай…

Ладно, не будем о печальном. Зато стоим, как в Лувре. Эх, если бы не хар-размент, конная полиция бы не уберегла. Такая урода. Сейчас выстроились, как зеваки на богатой свадьбе, и глазеем. Глазеем. Тепло и поощрительно.

Сан-Франциско

Жителей Сан-Франциско уместно называть францисканцами или францисканками. А как иначе? Когда францискане гроздьями висят на подножке городского трамвая, напоминая низвержение в ад с фрески Микельанджело, мысль о необычности города легко приходит в голову. Если бы местные жители по примеру своего небесного покровителя разделись догола и раздали имущество прокаженным, я бы немного удивился. Хоть я не самый грубый материалист, по крайней мере, не грубее какого-нибудь банкира, и верю во все хорошее, в людях особенно. Но ведь и прокаженного с колокольчиком теперь не встретишь запросто, значит, и повода для сравнения нет. Зато жители славного города, чье содомское клеймо затерто и смыто неумолимым прогрессом, выходят на парады с мэром во главе. Чтобы не утверждали ортодоксы, здешнее слияние голубого и розового в единый радужный цвет совсем не случайно. Если ждать дополненного текста Кама Сутры, то именно здесь. Святой Франциск оберегает горожан от участи Содома и Гоморры. А за понимание и солидарность всем спасибо.

Еще одна местная достопримечательность – обилие китайцев. Что-то роднит их с евреями, хоть я не готов поддержать эту мысль публично. Всего лишь неотчетливое прозрение без должного наведения на резкость, будто при пользовании сломанным театральным биноклем. Евреи берут умением, видно, знают как, китайцы – числом и тоже умением. Евреи написали Священную книгу, китайцы изобрели для нее бумагу, теперь Библию можно полистать на сон грядущий в любой американской гостинице. Даже просто подержать в руках, и то благо. Сказать, что китайцы здесь не причем, было бы нечестно. Когда евреи, как им предписано, станут закрывать занавес мировой истории, китайцы непременно будут при этом присутствовать. Они между собой разберутся, но обоюдное участие неизбежно. Просто сейчас не хочется об этом думать. Воскресным днем в китайском городе торговая суматоха, в будни – тишина и покой, но по улицам ходят китайцы, вывески заполнены иероглифами (внизу мелко по-английски) и, вообще, все вокруг говорит, общается и ведет бизнес по-китайски, как в самой Поднебесной. Если бы ген однополой любви (говорят, его открыли) удалось пересадить китайцам, заботу о перенаселении планеты можно было бы отложить. Пусть цветут сто цветов, как предсказал Великий Кормчий. Лучшего места, чем Сан-Франциско, для этого не найти. Город на полуострове, расти ему некуда, восемьсот тысяч населения, из них геев – сто семьдесят тысяч и китайцев никак не меньше… Все к лучшему в нашем лучшем из миров. К Сан-Франциско это относится прежде всего. Нужно иметь воображение, чтобы придумать в ином месте то, что здесь является само собой. И неплохо живет.

Два праздника украшают город: китайский Новый год и парад приверженцев нетрадиционной любви. Флаг на столбе. Скоро парад. Громы оркестров. Шествие в ряд. Заполненные народом тротуары – зеваки, католические епископы (в штатском), сочувствующие, явные и тайные исповедники со всей Америки. Никому не скучно.

Испанцы знали, что открывали. Сан-Франциско раскинулся на крутых холмах, в перспективе улиц где-то под ногами виден залив. Лыжный трамплин – вот что приходит в голову (простим неожиданность сравнения), вид с высоты, с места старта. Внизу вместо снега водная гладь. Автомобиль осторожно выкатывает к краю, замирает, бодро съезжает на квартал, берет паузу и осторожно подбирается к следующему откосу. Он не спешит, как летящий по небу лыжник, главное, удачно приземлиться. При подъеме видно небо и ничего больше. И задранный в поднебесье капот собственного автомобиля. Легко можно вообразить восхождение пророка Ильи, за подъемом вполне может оказаться облако. Главное, хорошо разогнаться, и мы уже там. Известие о том, что земля круглая, местные францискане приняли без большого удивления. Они это всегда знали.

Совершенной декаденткой выглядит улица Ломбардини. Смотришь и не верится. Поле цветов, по пояс взрослому человеку, пестрое, как скатерть, и поставленное на попа, как стол во время пьяного скандала. По полю зигзагами – от края к краю движутся машины, упрятанные в цветах по крышу и похожие на гигантских божьих коровок. Ира не стала фотографировать, ссылаясь на популярность этого места. Ничего нового мы не добавим – так она сказала. Я согласился, а теперь, спохватившись, вспоминаю, как счастливый сон, с изрядной долей сожаления.

Наш гостиничный номер оживляла цветистая доска c информацией.

Свистать всех наверх. По утрам это будоражило.

Рыжие холмы Сан-Франциско. Начало июня, а они уже выгорели. Солнечный город. Смерть кажется не слишком удачным продолжением хэппенинга. Свернул не туда и оступился. Только и всего. Случается ведь всякое. Бетонные скамейки с табличками на дорожке вдоль океана хранят память об ушедших. Сидишь расслаблено, глядишь, куда глаза глядят, и ловишь спиной бесплотные прикосновения. Метафизический массаж. Почему нет? От этого ощущения непросто отделаться. И зачем? Не нужно! Драгоценный мистер Смит, любимый дядя Джон, незабвенная тетушка Дзинь сообщают, что они тоже здесь, совсем рядом…

Вид на нашу гостиницу с ближнего пригорка. Хорошо и как-то совсем просто. Будничность пейзажа впечатляет. Хотя океан под боком. Так, наверно, и должно быть рядом с тем, что трудно вообразить. Плещется, ну, и ладно.

Мы сидели на такой скамейке, смотрели на выкатывающую к нашим ногам стихию (не совсем, но близко), и я приучал себя не называть океан морем. Планетарный провинционализм присущ жителям бывшего Союза. Сейчас я размышлял, куда упадет перпендикуляр, проведенный из Сан-Франциско на другую сторону океана. В Сингапур? В Малазию? Глобус вращался. Как я раньше этого не замечал?! Азиатская или еще какая суша, человеческий муравейник, россыпь джонок в багровых лучах заката. Слово джонка было известно из художественной литературы. Знания были, не хватало опыта. Конечно, хотелось чего-то необычного, чего-то такого…

Парочка леди подкатила к гостинице на белом лимузине. Седые, с буклями, поджарые, энергичные, в брючках чуть ниже колен, радующие друг друга и оживленные, как птички.

Чувствовалось, им хорошо вдвоем. Шерочка с маншерочкой. Совершенно одинаковые, не поймешь, где пастушка, где овечка. Что за пара? Традиционная или не очень? И стоит ли об этом думать? И вообще…

Клеймо провинциала залепило серое вещество. Скрипят извилины. Почему так хочется праздника? Но с приключениями нам не везло. Все шло как-то буднично, даже скорее тянулось, чем шло, пока Ира не проехала на красный свет. Ира – прекрасный водитель и не склонна прощать себе ошибки. Их не было до того случая. Вспоминаю потрясенное лицо мотоциклиста под белым шлемом. Он успел затормозить и правильно сделал. И чернокожего верзилу помню, который, подпрыгивая от возмущения, указывал на светофор. Я думал, он на него взберется, но опасность миновала, эволюция удержала за штаны, и крикун остался на земле. Транспорт вокруг почтительно замер. Люди понимали, у Иры не было злых намерений, но хотели убедиться, что с добрыми все в порядке. Что это было? Особенно деликатным оказался полицейский офицер, его машина стояла тут же и не сдвинулась с места. Ира еще долго себя пугала. Конечно, в знаменитую тюрьму Алькатрас с таким нарушением ее бы не взяли, но все прочее… – Дома нас ждет крупный штраф. – Предсказала Ира. И ошиблась…

Путь на мост Золотые Ворота мы начали с местного пляжа. Припарковаться в городе совсем непросто, мы оставили машину на шоссе, возле автобуса с задумчивым китайцем. Что-то подсказывало, он здесь надолго, так в конце концов и оказалось. Пляж был пуст, уборщики готовили его к сезону, любители прогуливали собак, одинокий серфингист с доской под мышкой никак не решался войти в воду. В океан, если совсем точно. Так и бродил вдоль берега, искал, где теплее. Провели ораву детишек. Дети кричали. День сиял. Жара прибывала. Увязая в песке, мы топали к далекому мосту. Мы искали дорогу. Ира спросила мужчину без возраста, тонкого, как трость, с косичкой из гладко зачесанных полуседых волос. В синем джинсовом костюме, с тряпичной сумкой через плечо он был похож на свалившегося с небес ангела. Отработал смену, прикорнул на краю облака, его и сдуло к нам, грешным… Ире было приятно у такого спросить.

– Прямо Питер О’Тул. И совершенно без зубов. – Огорчилась зоркая Ира. Голливуд для того и существует, чтобы женщины могли бескорыстно восхищаться мужской красотой.

– Он идет к дантисту. – Утешил я. – Давай подождем. Вот увидишь, сделает тебе чи-и-з на обратном пути. На ногах не устоишь…

Приятно сделать женщине приятное. Надеюсь, вы понимаете, тавтология здесь не случайна. Но Ира ждать отказалась (может, и правильно), и мы стали выбираться с берега на шоссе, дальше к мосту. Туда вела бесконечная, погребенная под песком лестница. В ней было что-то античное. Где-то оттуда. Ступени когда-то были мраморными, вокруг журчали фонтаны, патриции, возлежа, вкушали мороженое серебряными ложечками. Античные женщины в чем-то воздушном перебирали струны. Примерно так… Сейчас не то. Только песок. Утопая в нем, мы стали подниматься.

По пути на мост. Много спокойного и какого-то умиротворяющего солнца. Как в отделении физиотерапии во время лечебного сна. Только здесь наяву. И не скажешь, что специально для нас. Похоже, так здесь всегда…

Вдоль шоссе было проще и жарче. По обочине мы добрались до моста и вступили на него в приподнятом настроении. Жара разыгралась. Впереди был добрый километр пути. Несмотря на будний день, наш энтузиазм разделяло немало народа. Праздность в Сан-Франциско – обычное, с виду, явление, нехарактерное для прочей Америки.

– Чего они от нас хотят? – Удивляются францискане…

Ничего не хотят, просто завидуют. Кажется, небоскребы в Даун-тауне выстроены для хэппенинга. Так, наверно, и есть (загляни в начало Альбома). Вверху – ресторан, под ним – именины сердца (если вы способны вообразить), ниже – турецкие бани, и снова ресторан, бравая чатануга чуча, и так далее до самого швейцара (тоже мужчина не промах)… Деловая жизнь таится глубоко внутри и стыдится себя. Так когда-то купеческий сын Франциск устыдился собственного папаши, не пожелавшего бесплатно обуть, одеть и накормить несчастных прокаженных. Нужно суметь занять место в истории и не подмочить при этом репутацию. НЕ оставить лужу. Не каждому удается.

На мосту праздничное оживление. Гуляющие валят толпой. Наезжают тучами беспардонные велосипедисты. Всем весело. На перилах висит телефонная трубка Emergency and counsel. На случай, если кому-то захочется сигануть с моста в приятные с виду воды залива. Место весьма популярное, более тысячи двухсот прыжков за историю моста (с 1937 года). Для начала можно снять трубку и позвонить. Попрощаться с неблагодарным человечеством. Очереди сейчас нет, хотя звонок бесплатный, и можно пользоваться. Мэрия берет расходы на себя. Звоните. Ласковый голос, ввинчиваясь штопором в душу, станет взывать к прелестям жизни, будто здесь в Сан-Франциско для этого еще нужны аргументы. Хоть, бывает, и любовь зла, но, чтобы так… Потому какие могут быть советы… Мост высоко, вода далеко, лететь четыре секунды, только передумать уже не получится. Даже в Сан-Франциско…

К концу дороги мы изрядно устали. Ира нашла автобус, и в компании беспечных французов мы проделали обратный путь. До этого заехали в городок на берегу залива, созданный для какой-то совсем райской жизни. Видно, и там, в раю не все однозначно. Мечтать можно, а спешить не стоит, даже если вы убежденный шахид и хотите попасть на небо без очереди. Шербет в холодильнике, а гурии подождут. Еще успеете… Мечту о сытом безделье и праздности разделяет все передовое человечество, а прочее мечтает о том же в нетрезвом виде и слегка подкурив. Здесь то самое место, чтобы задержаться. Мы взяли по огромному сэндвичу и вернулись к бетонным укреплениям, стерегушим вход в залив от злющих японцев. Когда это было, а сейчас, раздирая рты многослойной едой, мы заново проживали счастливые часы. От этого и мост, и залив, и даже небо над заливом виделись в некотором искажении. Желать было уже нечего, и картина приняла иконописный вид с избытком золота и лазури.

Ира мечтала побывать среди секвой. Секвойя названа по имени индейца, который отождествлял себя с этим могучим леревом. Этот индеец исключительно точно метал во врага томагавк, осчастливил бесчисленное количество скво, и до ста лет раскуривал трубку на совете мудрейших. Как иначе заслужить подобную честь? Можно, кстати, сравнить с собой (а почему нет?), но это крайний случай, не говоря уже о штрафе за курение…

Полагается видеть у дерева вершину, но у секвойи вершины нет. Вернее, есть, но где-то, куда не достигает взгляд бледнолицего. Внизу приходится верить на слово. От этого мир выглядит как-то иначе и тревожнее. Не хочется бродить одному, перетирая в голове ямбы и хореи, а со словом мезозойский, которое как-то годится, ничего путного до сих пор не придумано. Так далеко даже поэзия не заглядывает. Будь Гомер зрячим, и то вряд ли. Другое дело – сказка. Там можно вообразить эти секвойи с жилищем людоеда посреди и себя в роли Мальчика-с-пальчика. Вперемешку с морковкой и луком под острым каннибальским соусом. Рядом с секвойей всякое может случиться.

Среди секвой чувствуешь себя сиротой. Куда ни глянь, взгляд упирается в могучую древесину. Хочется глотнуть гоголь-моголь с коньяком и грянуть ДУБИНУШКУ. Стволы будто из музея космонавтики. А там, мало ли куда занесет…

Внизу, у подножия секвой дощатый настил. На нем своя жизнь. Экскурсовод вещает. Разгуливают интересные женщины. Мужчины фотографируют, встав на колено. Сначала на одно, а дальше, кому как. Белого здесь больше, чем в салоне молодоженов, среди штанов, в частности. И совсем не обязательно стремиться в Рио-де-Жанейро, чтобы насытить мечту явью…

Сумеречно, деревья закрыли небо. Ступени ведут в гору. Пик легкомыслия приходится на начало путешествия, так я потом сообразил. Зато Иру не нужно было уговаривать, если кто любит передвигаться пешком, то именно автомобилисты. Тропа была расхожена, мы тащились, переступая через наползающие отовсюду огромные корни. Народ убывал, но только не китайцы. Эти шли сплоченной группой: молодой китаец прижимал к груди новорожденного младенца, за ним, осторожно ступая, брел старик, а дальше карабкалась, опираясь на палку, сложенная, как перочинный ножик, древняя старушка. По ходу они менялись, старушка даже выходила вперед. Мы затесались в середину, тропа не позволяла сделать обгон, мы так и плелись, пока папаша с новорожденным из-за нашей спины не подсказал старушке уступить дорогу. То была его мать. Или бабушка. Или дух китайских предков, можно было предположить, что угодно. Но где мать прижатого к мужской груди младенца? Может, они шли, развеять ее прах на вершине? Как это вам? Ничего удачнее не приходило в голову. Тропа все тянулась, стали появляться встречные. Lost trail – Потерянная тропа – так она называлась. Мрачновато, однако. Мы вышли на последний поворот к вершине, но табличка просила туда не ходить. Там было что-то таинственное. Мы встали. И тут сверху появился китаец с новорожденным младенцем, не тот, которого мы обогнали, а другой. С этим была жена, она же мать младенца, так нужно полагать. Белая. Не китаянка. Что там? На вершине, где нас просили не появляться. И заранее благодарили за понимание. Это как?

Есть загадки и вопросы, до решения которых лучше не доискиваться. Джордано Бруно помните? Крайний тому пример. Разумно оставить все, как есть. Сказали не ходить, значит, не нужно. Мы спускались по другому склону, смущенные тайной, но довольные собой. Это тогда. А теперь я жалею. Ведь, почти достигли, добрались… и отошли. Что там? Не вкусили с древа. Тем более с секвойи…

Представьте себе, память и воображение открыли фреску Изгнание из рая. Мазаччо, Микельанджело. Я эти события хорошо запомнил. Он и Она покидают райские кущи, бредут опечаленные по церковному своду. Вид виноватый, хуже некуда. но упрямый. Идут, не падают, без страховки. Вы скажете: какая страховка, церковь – не цирк, здесь хором поют, а там на трубе играют. Ну, и что. Пусть, даже на трубе. Ангелы срываются (грешные), а эти держатся. Гардероб, если не видите, можете представить. В раю он ни к чему, а здесь, на земле жизнь научит. Важно косметичку не забыть, когда слезы высохнут.

Вот ведь, привидится такое.

А теперь… если кто помнит:

… – В пролеты улиц вас умчал авто. И снится мне теперь, в притонах Сан Франциско лиловый негр вам подает манто!.. – Это цитата. Выпевается близко к мелодекламации, чуть в нос, финал энергичный под звучный фортепьянный аккорд. Ман-то! Подавал! Примерно так.

Классику (Александра Вертинского) хочется примерить на себя в сходных обстоятельствах. Авто мы действительно пользовались. Манто Ире не подавали. Я был рядом и лилового негра непременного бы заметил. К тому же, свое манто Ира оставила дома, а чужое мы бы вернули. Не нужно думать о людях плохо!

А пока мы осматривались. Китайская еда. Не совсем притон, но все же… Какая-то женщина, о поведении не скажу. Трудно судить, пока не стемнело. Пожилой китаец хлебал суп. Как-то увиделось, что это суп с лапшой. Было пусто и тихо. Не плясала на столе мулатка с огненными губами, никто не палил в потолок, не сыпалась штукатурка в стакан с виски. И дальняя комнатка, отделенная бамбуковой занавеской от страстей и тягот мира, наверно, была сейчас пуста. Никто не разогревал трубку над масляной лампой, не вдыхал из уст самого Бога. Так или нет? Последнее оставляю без ответа. Вы спросите, откуда я это знаю? Знаю и всё!

Теперь насчет меню. Много сказать не могу, вам же спокойнее, но намек дам. Именно после этой трапезы Ира едва не переехала мотоциклиста…

Купер и другие

Описание наших соседей лучше начать с жены. Японка. Странная женщина, родилась в Америке, языком владеет, а, можно подумать, немая. Улыбается и молчит. Три слова за всю жизнь: Джон… лучше… знает… Сами подсчитайте. Джон – ее муж. Мы его так и именуем одним словом. Джон-лучше-знает. Японские гены преодолеть американским воспитанием невозможно. Будем считать, что Джону-лучше-знает повезло. В шляпе и мешковатых штанах, прогуливает двух собак. О собаках рассказ впереди, я пока не останавливаюсь. На людей Джон-лучше-знает не глядит, только в землю, и, не глядя, поднимает руку в знак приветствия. Он тебя видит. Охватывает периферическим зрением.

Я думаю, это профессиональное. Джон-лучше-знает работал в какой-то секретной службе, выявлял укрывательство от налогов. Меньше миллиона – это не деньги. А за миллион он брался, смыкал челюсти. Чемодан зеленых. Замочек щелкает, крышка распахивается, внутри миллион. Фокус, в кино показывают. Я всегда отворачиваюсь, чтобы не видеть. Святого Антония легче искушали, а я не святой. Наблюдаю и жду, сейчас желающие появятся…

Но это к слову. Шутка юмора. Теперь Джон-лучше-знает живет на одну пенсию. Если не верите, я повторю, на одну пенсию. Они от нас через забор. Вся троица. Джон-лучше-знает, немая жена-японка и непутевый сын, который зарабатывает непонятно чем. Во дворе две-три машины, кроме тех, что в разъезде. Спилили деревья вдоль забора. На их месте сарай, в котором они что-то крутят. Японка ночью без света не спит. Они включают прожектор, свет бьет прямо в окна нашей спальни. Раньше деревья прикрывали, теперь их нет. В четыре утра свет, как бешеный – белый, красный, это въезжает сын, добавляет свое к прожектору. Свет лупит в пейзаж на стене нашей спальни. Лес начинает шевелиться. В этом свете можно увидеть мою фигуру. Без лица, только фигуру. Я встаю и смотрю.

– Все легально. – Говорит из постели жена, она тоже не спит. – У них все легально.

Откуда известно, легально или нет? Просто жена любит точность. Сидим в машине на молу (торговой площади), она говорит: – У здешних барышень все отлично. Одежда, волосы прекрасные, ноги ровнейшие, буквально у всех. (У жены хороший глазомер.) А походка у половины… что вам сказать… Идет вся из себя, а качает ее, как матроса в увольнительной.

Я – человек домашний, и, должно быть, унылый. Из-за меня жена перестала общаться с шестидесятью процентами друзей. Цифра прописью выглядит убедительно. Именно с шестьюдесятью, я переспрашивал. Кто входит в остальные сорок? Три подруги (это святое!), еще одна пара, недавно мы их приглашали. Теперь они отведут нас в ресторан, и будем квиты. Зато племянница жены не забывает. И особо приглашать не нужно. Если бы она командовала русским войском под Бородино, Москва бы осталась цела, французы побросали ружья и удалились в прекрасную Францию. Это в лучшем случае. О худшем я не говорю, достаточно глянуть на ее мужа. Я помню его цветущим мужчиной, но моя жена говорит, он счастлив. Наверно, так и есть. Я верю. Вижу своими глазами, верю, как никогда, а вы можете включить воображение. Наполеон бы ей не подошел, пришлось бы убрать каблуки. Коротышка – мог о такой только мечтать. Зато муж оказался в самый раз.

С утра лучше поддерживать благорастворение. Уверяю вас, именно его. Разойтись по позициям, занять места. Первый вопрос не должен быть дискуссионным. Лучшее – враг хорошего. Это мое неправильное мнение. Жена считает ровно наоборот. Хорошего она вообще не признает. Что остается? Если вы уверены, что морковь к завтраку нельзя тереть без фартука и рукавиц с рыцарского турнира, значит, вы на ее стороне.

Так мы живем. Все при деле и как всегда. До тех пор, пока Лиза с мужем Майклом и дочерью Женечкой не отбывают в отпуск и нам достается их собака Купер. Лиза (чуть с надрывом) предупреждает, если тяжело, тогда не нужно. Они найдут выход. Купер – член семьи, а не какой-нибудь подкидыш, и отношения к себе требует соответственного. Мы c женой наперебой уверяем, что готовы принять Купера, как родного. От одиночества Купер станет страдать, мы готовы заменить ему семью. Это звучит громко и внятно. И, главное, правдиво. На таких условиях Купер переходит в наш дом.

Майкл – романтик. Жена считает, что в Америке слово романтика используется исключительно для сердечных взаимодействий, потому Майкл – романтик в русском понимании. Мечтатель на всю голову. Пока Майкл рулит, Купер на заднем сиденьи расправляется с мясом, которое добавляют ему в рацион. Майкл показывает пакет со следами выеденного деликатеса, печально вздыхает и остается ждать Лизу. Майкл – кудожник с образованием, получил когда-то огромный заказ – перерисовать всех рыб, которые еще сохранились в мировом океане. С упором на реализм, чтобы видна была каждая чешуйка и рыбий глаз. У нас дома таких рыб несколько, на видных местах, как в пивном ресторане. Иначе, считает жена, Майкл обидится. Рыбье рисование на нем как-то сказалось, и, повидимому, Лиза права, что не отпускает его далеко одного. Он и не стремится. Ему хорошо: особенно теперь, когда он обзавелся Купером. Кроме того, Майкл с Женечкой играет на гитаре, поет и рисует, его пейзажи пользуются успехом в местной галерее. Пусть, не рекорд продаж, но его знают. В университете Майкл был ударником местной рок-группы – две поющие девицы-гитаристки и он. Теперь вся троица изредка выступает в местных барах в пользу онкологических больных. Героев настоящей литературы узнаешь в путешествии во времени. Том Сойер, если кто помнит, мечтал купить собаку, барабан и жениться. Майкл сначала обзавелся барабаном, потом женился на Лизе, а Купера завел только сейчас. Отличие существенное, но не принципиальное, за сто пятьдесят лет со времени Тома Сойера разное случалось.

Вместе с Купером прибывает его имущество – круглый вязаный коврик, миски для еды и питья и большой мешок с кормом. Есть еще мешочки для сбора того, что у коров зовется навозом, и фонарик с той же целью. Чтобы ничего не пропало, если Купер вздумает облегчиться в темноте. Как показывает практика, даже лунный свет не спасает от потерь, хоть, конечно, под луной сбор идет живее. Купер понимает, что сборщик занят, и не торопит. Мешочки приобретает жена. Это нам доверяют. Хоть жена сомневается при выборе размера. Живем в такое время – даже туалетную бумагу нельзя брать без примерки. Вообще, я – лирик, но бывает, что без крайностей не обойтись, и это как раз такой случай…

Вот, кстати. Для полноты картины уместно вспомнить Марата. В прошлом успешный русский бизнесмен. Дети приехали в США погостить, осмотрелись и затребовали родителей. Здесь Марат стал баптистом, а дома мог опочить (склеить ласты – так теперь говорят) очень скоропостижно, без исповеди и причастия. В лифт Марат заходил с ножом наготове для защиты от недобросовестных конкурентов по бизнесу. С остальными Марат договаривался на улице и тоже не без дискуссии. Америка отнеслась к Марату сочувственно. Здешнюю жизнь Марат воспринимает, как сплошной курорт. Он – труженик. Умеет буквально все, кроме ремонта компьютеров и настройки ударных инструментов (это я уточнил). Носится по району (здесь они называются графствами) на новом автобусе с лестницей на крыше. Лестница раздвижная, при случае Марат может, как новообращенный баптист, взобраться на небо, поблагодарить своего ангела (есть, за что) и вернуться назад, не покидая транспортное средство. Но зачем тревожить ангела? На былой родине они сейчас нужнее.

Дом Марата в районе аэропорта Даллас, можно, лежа на боку, наблюдать, как взлетают и садятся огромные самолеты. Действительно, красиво. Мечта уже здесь, в готовом виде, как кукуруза в банке, открывай и пользуйся. Но нет времени. Нужно трудиться. Вернее, получать удовольствие и вознаграждение за труды разом, так Марат воспринимает здешнюю работу после прошлого бизнеса. Жена дружбой с Маратом дорожит, по нашей просьбе он приезжает немедленно. И вообще человек хороший. При взгляде на меня глаза его теплеют. Пока вокруг Вашингтона селятся интеллигенты (говорит Марат), он всегда заработает. Кстати, и на местных умельцев Марат глядит с оптимизмом. В городе эскалатор метро неделю не могли починить. Не нашлось чего-то или кого-то, а, возможно, того и другого.

Пользуясь нашей дружбой, жена отвела Марата к Лизе, крепить крышу, пока ее не снесло от детонации больших барабанов. Майкл иногда репетирует дома. Все начиналось удачно, внизу стоял good-looking ударник и давал ценные советы, пока Марат елозил голым животом по раскаленной кровле. Правда, недолго. Марат сполз на землю, пожелал Майклу удачи и отбыл. У нас на эту тему не говорят. Крыша пока на месте, это главное, а жизнь – она такая, держится, ну, и ладно…

Вернемся, однако, к Куперу. Кто-то умный заметил, чем лучше он узнает людей, тем больше любит собак. На нашу семью это не распространяется. Здесь все хороши. Купер – дворняга. Не будем бояться этого слова. Оно имеет бесспорное достоинство, как рабоче-крестьянское происхождение в Советской России. Сравнение выдерживает критику. Можно объявить себя снобом или полюбить голубого собрата, обчистить доверчивых соотечественников, стать большим человеком – депутатом, губернатором, бандитом или всем этим вместе, но изменить породу не удастся. И не нужно углубляться в детали или расширять границы суждения до масштаба журнала Форбс. Это лишнее. Скажем просто, у каждого вида свои дворняги. И это не в укор или в поощрение, это – факт. Купер готов выдержать любой кастинг без предъявления Свилетельства о рождении или родословной, заверенной в Палате лордов. Вырождение впрочем видно на глаз, и тут у Купера и его беспородных соратников свои аргументы.

Никто не понимает окружающую действительность, а, значит, самую жизнь, полнее дворняги. Породистые собаки занимают положенное место и не претендуют на лишнее. Порода не предоставила им выбора. Они сторожат, охотятся, водят непоседливых слепцов или просто украшают жизнь хозяев. Они при деле. Позволяют себя расчесывать, стричь и гладить. Им позволяется забираться грязными лапами на диван и спать рядом с красавицей хозяйкой, огрызаясь на живого мужа. Считается, что это смешно. Породистая собака знает цель жизни, это знание у нее в генах, и она его расходует изо дня в день, как записано в родословной.

Другое дело, дворняга, дитя подлинной любви, а не коммерческой селекции и династических расчетов. У дворняги нет паспорта, сведений о родителях, в лучшем случае (как у Купера) это название приюта (шелтера), откуда берет начало безродная биография. Дворняга рассчитывает исключительно на свойства собственного ума. Она заведомо сообразительнее хозяина (о породистых так не скажешь), круг ее общения полнее и разнообразнее, от мусорника в родном дворе и до съемочной площадки знаменитого режиссера. С породистой ничего подобного не может случиться. Зачем? Зато дворняга везде уместна, ее никто не спросит, кто она, и откуда. Она просто пришла, завернула из ближнего переулка и теперь глядит на вас, помахивая хвостом и взывая к лучшим чувствам. Ее воспитывает суровая среда, а не казенный собаковод. Дворняги, безусловно, актеры, изучив свойства этой профессии, нельзя не удивиться. Помните знаменитое Не верю!? Это не про дворнягу. Эпохальный режиссер К. Станиславский поверил бы, не усомнился, актеров призвал брать пример именно с дворняги, и был бы прав. Да, точно так, потому что со временем искренность дворняги становится сутью, и никто не смеет упрекнуть ее в лицемерии. Порядочность служит свойствам натуры, дворняга всегда остается сама собой и не вырождается, как порочные аристократы и потомки верных ленинцев. Конечно, и дворняга может одичать, вернуть себе первобытную сущность, но от этого никто не застрахован. Ведь все мы, если честно, млекопитающие. Или вы с тарелки выпали? Зато дворняга быстро понимает, что нравится хозяину, и берется оттенить его лучшие свойства. Это не меркантильность или, наоборот, бескорыстие, дворняга умеет свести эти характеристики в единое целое, как плюс и минус в электрическом шнуре. И получить нужный результат…

Жена именно так и попалась. Она перед Купером в долгу, и, чтобы она не делала, этот долг будет только расти. После прогулки и кормежки Купер располагается на ковровой дорожке посреди комнаты. Он выспался, наелся, доволен жизнью и готов выслушать прения сторон. За завтраком мы скрещиваем копья.

– Мне не жаль майонеза, мне жаль тебя. – Начинает жена, видя, как я тянусь к банке. Жена считает, что майонез губит кровеносные сосуды.

Еще недавно мое положение было безнадежным, пока Витюша – старый приятель жены не признался с застенчивой улыбкой, что любит майонез. Он ничего не ест без майонеза. Витюша был проездом и остался ночевать. Утро этого признания я считаю счастливым.

– А Витюша? Сама говоришь. Приличный с виду человек. И любит майонез. Лучшее его качество, кроме, конечно, успеха у дам.

– Не трогай Витю. – Обрывает жена театральным голосом. Витюша ей дорог. – Ты сам в гостях ешь, что попало.

Разговор набирает силу. У меня свое оружие – сахар. Сахар вреден, не меньше майонеза. Считается, что жена его не ест.

– А в инжире сахара нет? – Задаю я коварный вопрос. Жена молчит, я усиливаю давление – И в дыне нет? И в папайе… – Сам не знаю, почему я взъелся на папайю. Но папайя меня раздражает. С виду похожа на мяч для американского футбола. Жена прижимает папайю к груди и пытается занести снаряд на базу. То есть в продуктовую тележку. Я стою в защите. Примерно так это выглядит.

– Папайя? При чем здесь сахар? – Гневно возражает жена. – В папайе есть полезный фермент. Расщепляет пищевой белок. Мог бы знать…

Спор, как правило, заканчивается вничью. Мирно. Не всякая волна рождает цунами. Купер находит момент, плюхается перед женой и начинает сеанс гипноза.

– Купер скучает. – Говорит жена, заметно волнуясь.

– Похоже на то. – Подтверждаю я.

– Собака целый день одна.

– Я дома.

– Можно подумать, ты обращаешь внимание на собаку. Ему нужно больше гулять. А не формально…

– Давай сводим его в Национальную Галерею.

Это, конечно, шутка. Но Купер тонко понимает юмор. Он вскакивает и, помахивая хвостом, показывает, что готов. В Галерею, пожалуй, лучше всего… Но туда с собаками не пускают, даже с такими умными, как Купер. Увы. Говорят, в программе кандидата в президенты есть нечто дельное по этому поводу, в сравнении со всем остальным. Если так, мы за него проголосуем. А пока всюду несправедливость. Поэтому жена идет на кухню за грудинкой, дополнительно к собачьему меню. Конечно, это слабое утешение взамен культурной программы, но, возможно, Куперу поможет. На аппетит он не жалуется.

Мои отношения с Купером сложнее. Жену ведет самоотверженное чувство к бедной собаке, я пытаюсь вступить с Купером в диалог. Как равный с равным. Не дать ему развить моральное превосходство. И чувствую, что уступаю. Купер ложится у рабочего стола и начинает изучать, на что я трачу бесценное время вместо того, чтобы заняться делом. Выйти на задний двор и бросать палку, которую он – Купер будет поднимать и возвращать мне – хозяину. И так до тех пор, пока ему не надоест.

– Так тебе и нужно. – Говорит жена, когда я решаюсь прибегнуть к третейскому суду. В ее голосе нет сочувствия. Она всегда на стороне Купера.

– Сидишь целый день в темном углу.

Это не так. Днем мы с Купером выходим на прогулку. Дом на углу, следующий за Джоном-лучше-знает, продают, он теперь на сэйле. Дом, конечно, снесут. И начнут строить особняк в три этажа. Вид из нашего окна окончательно исчезнет. Раньше, из-за забора нас с Купером облаивала белая собачонка. Забор потемнел от дождей, оброс диким виноградом, ветки старых деревьев тянутся над улицей. В щели видна детская площадка, разбросанные игрушки, в общем, весь этот милый привычный беспорядок, когда живут, не гонясь за временем, просто и негромко. Для себя. И рассчитывают впредь так жить. Когда маленькая собака тявкает, кажется, так будет всегда. У других уши закладывает, меня этот лай успокаивает. Настраивает на особенное состояние. Дома – посудомоечная машина, стиральная машина, сушильная, фен, кофемолка, холодильник и прочие привычные звуки. Только утюг молчит, хотя появились со встроенной музыкой. Можно не сомневаться, скоро и у нас будет. Иисус Христос – суперстар. Из утюга. Жена это любит. Говорят, звук распространяется волнами, вроде морских, то громче, то тише. Громче – да, я согласен, а насчет тише… наверно, есть и такое, где-то должно быть, не может, чтобы совсем не было. Потому меня собачий лай успокаивает. Конечно, дом могут купить под жилье, но это вряд ли. Оставим мечту птицам для долгого перелета. Земля здесь дорогая, если покупают, значит, будут сносить и строить. Дом снесут, забор снесут. Живого места не оставят. Сначала грохот и пыль, потом пыль и грохот, а потом новый дом. Окно в окно. Наш последний. Скромный, хороший домик, напоминает старые сказки и всю такую музыку. Шуберта, примерно. Светлую, радостную, чуть печальную. Вам хочется трагизма? Мне – нет. Если есть такое желание, примите к сведению и отложите в сторону. Вас не забудут, а пока берегите, что есть…

Такой вот домик. С улицы – один этаж, с тыла – два. Смотря, с какой стороны налоги платить. Шутка в духе времени.

Жизнь, если так случилось, достойна любопытства. Это, так сказать, нейтральная, поучающая эмоция.

А пока я рассеянно наблюдаю характер Купера. Белки носятся вверх-вниз. Те, которым удалось сохранить нервную систему во время взросления Купера, теперь могут быть спокойны. Купер утратил к ним интерес, и при встрече не пытается вывихнуть мою руку, удерживающую поводок. Бродячие коты нам не встречаются, кроме местного придурка. Нужно потерпеть, так говорят, он влюблен. Или это она. Тут не знаешь, что подумать. Мы с Купером пока решили не вмешиваться. Общество защиты животных не одобряет проявлений межвидового антагонизма, а о сердечных чувствах влюбленные должны заботиться сами.

Тут бы с родственниками разобраться. При встрече с собаками Купер рвется, но больше для вида. Я подозреваю, именно так, для вида, но не собираюсь делиться своими наблюдениями. Чувство преданности Купер демонстрирует прекрасно. Это важно. И не следует требовать большего, по крайней мере, без нужды. Там будет видно, а пока, если хочешь поверить, повод найдется. Поэт справедливо заметил, обмануть любящее сердце не трудно. Сладость мечтаний того стоит.

Дворняги, как известно, склонны к конформизму. Они готовы дружить и способны для этого пожертвовать принципами, которыми славятся питбули, мастифы и другие славные молодцы. Когда-то с целью оздоровления организма я бегал вокруг футбольного поля и изо дня в день наблюдал за терьером, который со злобным рыком грыз основание футбольных ворот. Каждый день без выходных. Терзал штангу из металла. Вот это породистый характер. Уверен, сейчас терьер добрался до перекладины, и насилует ее, сплевывая стальные опилки. Такой своего добьется. Готов поспорить, Куперу ничто подобное в голову не придет. Достаточно глянуть ему в глаза, исполненные доброты и печали. Как раз то, что сводит жену с ума. Конечно, для сравнения можно заглянуть в глаза терьера. Но делать этого не хочется. Зачем? Подобное можно встретить у разных существ. Эволюция, как самовоспроизводящаяся матрица, добралась до самой вершины, растерялась и стала клепать всех подряд, вплоть до злобных безумцев, и бухгалтеров, рассчитывающих допустимый процент потерь…

На уик-энд мне легче. Утром жена возит Купера гулять в парк. Куперу полезно, так она считает. Они с Купером хорошо понимают друг друга. Сегодня Купер издали заметил олененка с мамашей, собравшихся перейти дорогу. Олени здесь не обращают внимания на машины, а велосипедистов вообще не считают за людей. Но только не сегодня. Купер улегся у края трассы и показал, что готов обсудить правила дорожного движения. Уверен, без всяких дурных намерений, но олененок оробел, а мамаша стала от возмущения бить копытом, показывая, на что способна, когда окажется поближе. Материнские чувства понятны и простительны. Жена (тоже, ведь, мать) не вмешивалась. Встала над Купером, как пограничник на фотографии к любимой девушке, и соблюдала нейтралитет. И все это, пока олениха скандалила, вместо того чтобы отвести свое чадо подальше и спокойно преодолеть препятствие. Судьбу конфликтной ситуации решил Купер (а что я говорил насчет его ума?). Ему надоело изображать законника (для дворняг это несвойственно), и он потребовал ехать домой. Когда Купер объявился в дверях, я обнаружил, что не успел по нему соскучиться. Признаюсь в этом со стыдом.

А недавно лицо жены приобрело совсем трагическое выражение. Когда она оторвалась от телефона, я понял, случилось нечто ужасное. Так и было. Подруга фактически оказалась на улице в том самом, в чем женщины выходят из душа. Хорошо, что летом, и фигура кстати оставалась. Но все остальное…

Что… как? Термиты съели балку, на которой держится дом. Заползли внутрь и съели. Это невозможно вообразить, по крайней мере, я отказываюсь. Вы спите, или смотрите телевизор, загружаете стиральную или посудомоечную машину, объедаетесь майонезом или сахаром, а какие-то негодяи в жуткой тьме жуют, жрут и переваривают в ненасытных утробах ваш дом. С урчанием и отрыжкой.

Как вам такое? В совмещении разных биологических процессов, идущих в глубинах материи, и не осознаваемых нами, есть своя мистика, хотя что может быть реальнее съеденного дома. С невыплаченой ссудой. Или даже с выплаченной.

В общем, история произвела сильное впечатление. Пока я примерял образы конца света, жена позвонила куда следует. Здесь тоже есть такое. Терминатором термитов оказался молодой человек, похожий ростом и цветом на нынешнего президента. Если судить по цвету, первого в истории Америки. В шортах, майке и с прибором в руках. Взялся за работу, слегка приплясывая, и не обращая на нас никакого внимания. Мы почтительно шли следом, а Купер приклеился к эбонитовой ноге и находился при ней неотлучно. Иногда оглядывался, призывая нас быть смелее. Хоть и так все были заодно. Мы обошли дом, внимательно разглядывая полы и потолки, в которых могли скрываться злодеи. Терминатор вертел прибором, щелкал, засекая врага, и поглядывал на шкалу. Там была какая-то стрелка, так мне показалось. Какое она имела отношение к термитам, я не понял. Языковые возможности не позволили уточнить ситуацию, а жена обособилась и держалась авторитетно. Все уверовали, для точных измерений этого достаточно. Наконец, терминатор уселся за стол и объявил торжественно, что термитов нет. Удержал паузу и подтвердил: – Пока еще нет, но обязательно будут. Спасти может только он. Гарантирует – задушит любого. Терминатор поднял угольную руку, пошевелил пальцами. Купер, который устроился поближе, повернул к нам голову и подтвердил. Так и будет. Терминатор взял чек и гордо удалился.

Теперь наш дом защищен. Из травы выглядывают зеленые кружки, это ловушки. Время от времени является неказистый человечек, сбежавший от пиратов Карибского бассейна. Он обходит дом и меняет содержимое кружков.

Купер этого не видит. Сейчас он у себя, Майкл забрал. Как это было? Машина подъехала, и Купер все понял. Дверь была закрыта, Купер стал подлетать под потолок. Становилось не по себе. Купер разносил дом. Снаружи что-то шло своим чередом. А к нам неожиданно пришла тишина. Купер, тяжело дыша и стеная, отбежал на середину комнаты, рухнул и замер, только хвост ходил ходуном, молотя ковер. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Женечка. Она обрушилась на Купера, и стала кататься с ним по полу. За Женечкой набежал Майкл, и плюхнулся сверху. Я пожалел, что нет Лизы, красивая женщина украсила бы композицию. Но Лиза дома готовила для всей компании еду.

– А ты чего стоишь? – Спросил я жену. – Там еще есть место. Присоединяйся…

Купера нет. Немного грустно, но пока можно терпеть. Зато у нас живут птицы. Дек – терраса со стороны двора. За завтраком жена не сводит с нее глаз. Как ребенок перед мультфильмом. И вот он здесь, уселся на перила. Кардинал. Красавец. Круглый год он хозяин, но особо хорош зимой, когда дек под снегом. Является позировать. Красный кардинал на белом снегу. У нас есть фотография. А недавно явилась колибри, зависла вплотную над цветком и стала раскачиваться. Весь день у меня было хорошее настроение. Из-за этого колибри. Это нужно умудриться, раскачиваться на цветке. У каждого свое родео.

В кружевах, что хранятся у жены, еще ее бабушка венчалась. И дальше по всему списку, кружева и сейчас, как новые. Семейная реликвия. Сколько лет. Можете вообразить? Я представил себя на фоне этого кружева. То, что было до меня, что сейчас со мной, и останется после меня. Отдельная мысль, но в ней есть оптимизм. Вообще, кто сказал, что оптимизм в радости? Там и так хорошо. Как зимой у теплой печки. А если поверить в нечто, что случится где-то там, в незримом отсюда будущем, буквально, вопреки биологии и здравому смыслу, это и есть оптимизм.

Поздним вечером, перед сном мы с женой любим посидеть на деке. Покуриваем, просто разговариваем. Или молчим. Сейчас у нас тихо. Днем стригут газоны, с дымом и треском, долбят барабанные перепонки, с утра наезжают бравые мусорщики, вдалеке тарахтит поезд. Я люблю слушать ночную тишину. Раньше трещали цикады, летали светляки, искали себе пару. Сейчас пошла осень, и летняя жизнь закончилась. Разбирают декорации. У них свои игры, у нас свои. И это наилучший вариант, можете поверить. Это я так себе мыслю в масштабах нашей планеты. С атмосферой впридачу, пока еще есть, чем дышать.

Флорида

В Америке нужно переучиваться. Не ФлорИда, как говорят по-русски со времени подростковых романов о доблестных английских головорезах и галеонах с испанским золотом, а ФлОрида. Пишется и читается одинаково, но ударение меняет все дело. Если по-взрослому, то Флорида.

Несмотря на обилие экзотики, окрестный пейзаж полностью не насыщал. Путешествие оказалось небогато событиями. Большую его часть мы провели на одном месте. Это входило в планы. С балкона открывался исчерпывающий вид. Ничего лишнего. Белый песок, и заполненное до краев водное пространство, в которое по вечерам погружалось дневное светило. Можно упомянуть Рай, хоть этот полюс метафизической географии не предполагает его разглядывания сверху. А мы располагались именно там – сверху с чашкой чая и глядели. Светило тонуло не спеша, будто пробуя температуру воды, от огненного диска тянулась, меняя цвет и постепенно угасая, золотистая дорожка. Здесь ее встречали.

На берегу, погружаясь во мрак, рассыпались солнцепоклонники. Они переживали остроту момента. Так недалеко и до вечности, присутствие человека кажется досадным недоразумением, вроде залетевшей в глаз мошки. Библия пытается прояснить вопрос, по крайней мере, создание человека из глины (вплоть до серого вещества мозга) выглядит вполне убедительно. Вряд ли это случилось именно здесь, на песчаном пляже, ввиду отсутствия подходящего материала. Хотя, что лучше в голове – песок или глина, ответить я затрудняюсь. Немного обидно, прочие условия под нашим балконом лучше, чем где-нибудь на Тигре с Ефратом. Один закат чего стоит. В общем, у нас было спокойно. Если бы Ира что-то заметила, я бы знал. Тем более, я интересовался. Но нет. Люди просто вышли поглядеть, поднять себе настроение перед сном. Человек выпал из природы, как младенец из колыбели, и возвращается в нее по недоразумению или счастливому случаю, вроде нашего. Постояльцам в гостинице выдают ключ от дверцы, ведущей к пляжу. Сначала к бассейну, где плещутся детишки и сладко грезят, раскинувшись под цветными зонтами, зрелые матроны. Мужчины разобрали копья и отправились на охоту. А здесь млеют и ждут.

Зрелище неземное, но люди наши. На месте космонавтов я бы дальше не летал. Приземлился здесь и присоединился к празднику.

И далее, сквозь еще одну дверь с узорным металлическим окошком – прямо к океану. Страшно вообразить, если бы доисторические головастики не смогли заползти на сушу и отбросить ненужные жабры. Где бы мы тогда были? Конечно, на все это ушли немалые годы, не меньше, чем песчинок на здешнем берегу. Сравнение приблизительное, и, если кто-то захочет уточнить и пересчитать, я не возражаю. Хорошо, что заборы появились только сейчас, когда работа эволюции уже не так бросается в глаза, а из воспоминаний о головастиках сохранился только костный отросток на позвоночнике, пониже спины. Можно проверить и убедиться. Это там. Он всех нас сближает – мужчин и женщин. Чисто эволюционно, хоть рукам лучше воли не давать. Преждевременно. Сейчас это автограф Того, кто всех нас вылепил, поставил на ноги и рассеял по миру с берегов Тигра и Ефрата.

Ира знает, где-то есть тайный ход, сквозь который сюда, на солнечную дорожку пробираются дикари. Вот они на берегу, перед нами. А прочие – благоразумные обитатели здешней реальности сидят в номерах с ключом в кармане и никуда не спешат. Все равно он наступит – новый день, а с этим покончено. Океан способен растворить не только солнце, но самое время. Наивные безумцы, собравшиеся на берегу, только учатся этому пониманию. Себя мы к ним не относим, мы просто заканчиваем день. А утром солнце снова встанет за нашими спинами, из-за бульвара Круазетт, опоясывающего линию гостиниц. Буквально, как в Ницце. Так значилось в гостиничном рекламном буклете, а реклама, как известно, не обманывает.

Американцы любят общаться. Тут и вежливость, оставляющая приятнейшее впечатление, и, возможно, что-то еще, особенное – рудименты коллективизма, не нашедшие более обстоятельного применения. Улыбаться крайне желательно. Сухопарая, немолодая дама (вроде тетушки Тома Сойера) оглядела нас – безучастных и удивилась, чего это мы встали и молчим, как на карикатуре? Это ее слова. Среди американцев полно простаков. Все дружно рассмеялись и продолжали молчать. Было это в гостиничном лифте, плюс чемоданы и безразличная ко всему толстуха в коляске. Она жила сейчас в отдельном мире, но спутник (или наемный поводырь), вцепившийся в спинку коляски, разулыбался за двоих.

Ира меня часто упрекает, вид такой, будто съел что-то не то и теперь пытаешься переварить. Даже если так, улыбка облегчит переваривание. И будет приятно наблюдать со стороны… Возможно, когда-нибудь так и случится. Но я пока не тороплюсь…

Сегодня с утра философическое настроение. По погоде. Пальмы похожи на перевернутую швабру и смотрятся под дождем печально. Они так и рифмуются, пальмы-печально, хоть к пальмам это должно относиться не больше, чем, например, к осине. Крайний случай, но пусть. Там совсем грустно, а здесь просто такой день. Ветер метет верхушками по низким облакам. Черные птицы на столбах сидят в ряд и с полнейшим равнодушием пережидают непогоду. Настораживают. Похоже, что-то не так, решили мы, как-то непривычно. Пальмы не создают эмоциональной глубины, не будоражат воображение. За ними все плоско: пустыня, скорпионы, ряды сусликов с услужливо поджатыми к груди лапками. Конечно, верблюды, бедуины, женщины в черном, сбившиеся вокруг костра – это тоже там, где пальмы. И слишком много солнца. Это не каприз привередливого наблюдателя, так оно и есть. Потому рифма с участием пальмы не пробуждает воображение. Но образ дороги без нее не полон. Не зря пальма стоит в кадках в вокзальных ресторанах вдоль всей России. Пусть не пальма – фикус. Тоже кстати, и идея та же. Они вписываются в образ долгой разлуки, как печаль или татуировка. По крайней мере, у нас – северян это так.

Мы были во Флориде в декабре, старый год уходил. Вдоль дороги под пальмами стояли скромные Санта Клаусы, одетые по-зимнему, в красных шапках с багровыми носами. По-видимому, они сознавали собственную нелепость и старались не выделяться. За пальмами тянулись каналы, по каналам проплывали катера, заметные по высокому насесту с фигурой, смахивающей на ямщика, спешащего после бани в трактир. Скромность туалета это подсказывала. Самого катера не было видно, и неспешно плывущий среди пальм силуэт будоражил. Попадались большие хижины, крытые почти до земли многослойным тростником. Напоминание об Африке и громе больших барабанов. Каналы отделяют шоссе от знаменитых эверглейтских болот. Английский язык рационален. Эвер – всегда, глейдс – поляны. Таких полян во Флориде хватает. С виду ничего особенного. Плоская равнина до горизонта с блестящими лужами и разбросанными поодиночке безжизненными деревцами, наводящими на мысль о последствиях лесного пожара.

Здесь так, где-то иначе… Иначе в центре заповедника Эверглейдс. Тут полным-полно воды, причал со столбами, на которых восседают скучающие птицы.

– Пеликаны. – Определила Ира. Столбов четверо и пеликанов столько же. Будто сговорились заранее, и теперь важно сидят, уставившись друг на друга и прижав к груди толстые клювы – преферансисты c виду, берегут карты от нескромного взгляда. Если преувеличение, то совсем небольшое.

Мы погрузились в лодку и отправились. Плюс американские супруги с сыном подростком, семья признала в нас инородцев, обособилась и стала держать дистанцию. В лодке трудно не попадаться на глаза и не раздражать друг друга, если уж так вышло, тем более, Ира в синей штормовке устроилась на самом носу, на манер Богини Победы (Ире это удается даже сидя). Дело решил подросток, он плюхнулся рядом (чуть сзади), и вытянул длинные ноги перед Ириным носом. Идиллия может принимать разные формы, главное, ее прочувствовать и не напрягаться. Здесь так и было.

В общем, мы поплыли. Женщину шкипера (капитана, боцмана) можно было узнать безошибочно, что украшает эту профессию – впечатляющая хрипота от постоянного орошения голосовых связок туманами и влагой различной степени крепости. О табаке можно догадываться. Даже кашель – долгий, со вкусом – какой-то музыкально особенный, идет от широты натуры. Настоящий морской волк, плотная, морщинистая, жаль, тельняшка (говорят, в рябчик) здесь не в моде, в дополнение к образу…

Мы мчали вдоль стены мангровых деревьев. Этим без разницы, где стоять, на воде или на суше, им везде неплохо. Есть с кого брать пример по части жизнеустройства: стой, где поставили, и получай удовольствие.

– Это нужно видеть. – Сказала Ира, настраиваясь на зрелище. – Сейчас мы попадем в самые непроходимые места…

Женщины любят пускать по спине мурашки. И это неплохой вариант. Я подобрался. А пока мы закладывали пенные виражи по широкой протоке в сопровождении бравых дельфинов. Те выскакивали неожиданно с разных сторон, под темной водой наше присутствие было замечено, тарахтели мы сильно. Всем стало весело. Но праздник закончился неожиданно быстро, дельфины отработали номер и разом исчезли, а мы, потревожив больших неуклюжих птиц (они перелетели с ветки на ветку, только и всего), и, раздвигая лезущие в лицо прутья, втиснулись в узкую протоку. Было тихо и сумеречно. Вода лениво шевелила ползущие со всех сторон тени. Потом появился аллигатор.

– Крокодилов здесь нет, – пояснила на ходу Ира, – одни аллигаторы.

Возможно, это хорошо, что аллигаторы, а не крокодилы, если кому-то сильно хочется праздника. Все они отличаются друг от друга по цвету глаз. Не из кокетства, просто так решила природа, чтобы в роддоме не перепутать. Поэтому с дамами лучше не сравнивать, даже сгоряча. Это то, что нужно знать твердо. В худшем случае вы останетесь, с чем пришли. Крокодилы красивы по-своему, но не для мужских комплиментов.

Небольшой, упитанный аллигатор (так я прикинул) лежал, посреди ветвей, можно сказать, в профиль, и был полон неясной грусти. На нас он никак не реагировал. Темная вода хранила его отражение, но и туда он не глядел. По-моему, аллигатора тошнило, вид у него был зеленый, и все вокруг было таким же. Мы, не спеша, проследовали мимо, чуть ближе и безучастное существо можно было бы погладить. В следующий раз обязательно, пообещал я себе.

А пока мы с трудом разъехались со встречной лодкой. Два молодца прокладывали дорогу, увираясь в дно протоки длиннющими шестами. Старались. И был повод. Посреди лодки нерушимо восседала богиня. Длинная юбка была распахнута до самых надпочечников, примерно там, где их находят у блондинок. Нога выделялась среди общего сумрака, как на большой церковной картине. Можно сказать, нога светилась. Все вокруг как-то задвигались, о себе могу сказать точно.

– Закрой глаза. Отвернись. Не гляди в их сторону. – Это я Ире. Она не выносит кровавых зрелищ, нужно было предупредить.

– Я тебе потом расскажу… – Торопился я. – Только не оборачивайся… Она подмигивает тому, в красных подштаниках. Сейчас он навернет кучерявого по башке и отправит аллигатору, пока тот не завтракал. Я видел в кино. Эдесь все так делают.

– Не говори чепухи.

Конечно, легче смолчать (если недолго), но тема не отпускала.

– Я думаю – это муляж. Аллигатор, то есть. Он даже глазом не повел. Не может живое существо быть таким безучастным. Не иначе, искусственный. Их располагают вдоль маршрута. Спроси у капитанши.

– А дельфины тоже искусственные?

– Дельфины боевые. На переподготовке. Отрабатывают захват сомалийских пиратов.

– И птицы?..

– Ведут оперативную съемку. Можешь не сомневаться. Камера под хвостом. Ты там уже есть. Хорошо, что голову помыла.

– Глупости. – Ира фыркнула. Каждый остался при своем. Сейчас этот аллигатор глядит на меня с экрана компьютера. И хранит свою тайну. Но не везде выходит так складно. Не везде истории любви заканчиваются беспечально, если в них участвует аллигатор.

Вот что известно на этот счет из документов. Счастливые любовники остановились неподалеку и решили перекусить. Люди бывалые. Поселок дачный. Дома пустовали, жильцов не видно. Хорошее время. Юноша поцеловал подругу и отправился на промысел, прихватив монтировку, она хорошо подходила для чужих замков. Пока подруга дремала, юноша проник в темный дом и занялся осмотром холодильника. То ли сработала сигнализация, то ли проявили бдительность соседи, но завыла сирена, дом блокировали полицейские машины. Ударил прожектор. Зычный мегафонный голос разбудил природу. Выходить с поднятыми руками. Ага… Нашли дурака. Юноша воспользовался окном, пустился наутек и угодил в болото. Совсем рядом с домом. И аллигатор со сна отхватил романтику ногу. Только ногу (уточняю, потому что люди интересуются), с остальным повезло. И все закончилось в лучшем виде. Если вы подумали иначе, значит, вы не знаете Америку. Влюбленные сошлись, чтобы уже не расставаться, откушенная нога только мешала. А без нее все отлично, и даже лучше. Никогда не знаешь, где повезет. Любовную историю рассказывают в местных барах, а вечерами выпевают под гитару. Юноша пишет сценарий, говорят, заинтересовался сам Спилберг. Об актерах пока речи нет, но россияне тоже участвуют и просят уточнить размеры протеза. Кстати, если вы захотите пожертвовать на ортопедию, вас встретят с пониманием. И не вы, кстати, один. Или, скорее, одна. Женщины приняли эту историю близко к сердцу…

Мы подошли к пристани. Пеликаны сидели, уставясь друг на друга и ничуть не сменив позы. У них все было хорошо. Если так жить, то только в заповеднике. Эверглейтс – надеюсь, вы запомнили…

Стали высаживаться. Юнец, наконец, убрал ноги с Ириных глаз и бодро запрыгнул на причал.

– Эх, Тарзан не видит. Какой красавчик…

– А Джейн? – Спросила Ира.

– Джейн теперь с Джульеттой. Ромео просили не беспокоиться. Новое прочтение Шекспира. В туалетах Евы. Реклама на весь фасад. Масса режиссерских находок. Спонсорам бинокли закупили с цейсовской оптикой…

– Чушь. – Возмутилась Ира.

– И я говорю. Нам свое нужно…

Что еще запомнилось. Еврейская девочка в длинном платьице выходит из океана. Майами, вечереет. Мамаша ждет с простынкой, чтобы не простудить дитятю.

За дощатым променадом, совсем уже в райских кущах великолепно поет скрипка. Светят фонарики сквозь листву.

Днем на базаре Ира купила двух каменных котиков с таким зверским выражением, что не увидишь даже у отъявленных хищников. Там же она не поскупилась на обломки клише с каким-то орнаментом. Я не спорил. Был сильный ветер, пальмы гнулись, рекламные щиты летали по бульвару. Наступило время безумств, утраты рассудка, торжества инстинктов. Здесь нечего стыдиться. Самое время что-нибудь приобрести и спустя полчаса удивленно разглядывать. Не может быть… Зачем?

Многопалубная громадина, сверкая, как облитый глазурью торт, отплывала поодаль. Цветные огни вдоль каналов, теплая темень и ощущение нереальности происходящего. В общем, ничего особенного. Машинка для измельчения бумаги может выдать больше…

Вслед за Майами пошел сплошной хэппенинг. Воды прибавилось, по сторонам шоссе замелькали лодки. Осень чувствовалась как-то совсем вяло. – Ну, что ж, – говорила Осень. – Если пришла, посижу где-нибудь в уголке. Но мешать не буду.

И не мешала…

Всюду лодки и пальмы. Праздность и трудовой энтузиазм. Лавки c местными сувенирами. Рыбы и кувшины. Дорожные рабочие в оранжевых робах, наряднее Санта Клауса. Вода повсюду, справа и слева, дорога от поселка к поселку тянется ниткой между океаном и заливом. Здесь они трутся друг о друга боками, по воле человека, потому что это вовсе не дорога, а мост. Сын Человеческий ходил по водам, мы едем. И это не кощунство. Здесь все так делают. Старая дорога на покосившихся сваях тянется рядом. Теперь она закрыта. Волны со временем довершат за человека работу. Хотя жаль. Памятник эпохи, слегка смахивает на Азию, там гора Фудзи на заднем плане, восходы над рисовым полем, здесь лодки и лодки, разбросанные до самого горизонта и слепящий свет от воды и неба.

Вот она осень на Мексиканском заливе. Нам отвели бунгало. Наверно, вы думаете, что в бунгало нельзя сломать ногу? Отвечу уклончиво: скорее – да, чем – нет. Но зато снаружи, каков вид..

На Ки Весте не строят, а переделывают и подкрашивают. Немые особняки за оградой, замершие улицы, тень, пустота и пронзительный свет – память об испанцах, нынешние хозяева к этому мало что добавили. И, возможно, угадали. Частокол голов на постаментах в сквере близ главной площади – местная достопримечательность – бюсты особо уважаемых граждан Ки Веста, среди них – президент Гарри Трумен и писатель Эрнест Хемингуэй. Разрисованный трамвай для туристов. Фаэтончики. Еще что-то в том же духе. Ира купила кусок сладкого теста, хоть нацеливалась на мороженое. Почему, объяснить не смогла. Что-то странное. Слишком много солнца. Человек сбивается в обстоятельствах времени и места. Каждый шаг грозит катастрофой. Поэтому важно взять бутылочку холодной воды и передохнуть в сторонке. Сидишь, глядишь и понемногу приходишь в себя…

Возле устремленного в океан плаца пристроился, закрыв небеса, круизный лайнер. Повсюду, презирая машины, разгуливают жилистые, горластые петушки – здешние мачо и бесстрашно клюют голые ноги. Куры сидят дома и на улицу не суются. Таки есть порядок. С балкона приятно мечтать о чем-то личном, шевеля веером горячий воздух. Ждать вечера. Внизу мир мужчин, процеженный сквозь время и гендерную политику.

К дому Хемингуэя нужно тащиться от городской площади. Другой здесь, похоже, нет. Поклонники писателя в Советском Союзе были бы разочарованы, не зря Политбюро сюда не пускало. Кроме поэта Евгения Евтушенко, тот отдувался за всех, но терпел. К мужественности Эрнеста нет претензий. Хоть быт смущает. Ничего аскетического. Внушительная каменная ограда, за ней парк, заснять дом не удается. На бассейн ушли немалые средства (зато первый во всем Ки Весте!). Океан неблизко, хоть здесь не так просто от него отдалиться. Если удастся вообразить себя плантатором, и есть, чем это подтвердить, дом будет в самый раз. Жена, дети, рыбная кухня, полезная и необременительная для пищеварения, размеренная жизнь. И пишется хорошо. Но легенду лучше оставить за воротами. На Кубе, куда писатель перебрался, все было по-другому. И море, и старик, невиданных размеров рыба, и злобные акулы кругом. Вот там жизнь.

А покинутой женщине вместе с домом достались шестипалые кошки. Прародительницу писатель выкупил у проплывающего мимо капитана. Наверно, посидели в баре неплохо. Кошачье потомство в нескольких поколениях дремлет в саду, не обращая внимания на посетителей и выложив на всеобщее обозрение лапы. Действительно, шесть когтей на каждой, мы не поленились, пересчитали. Древние египтяне обожествляли кошек, была бы у Нефертити подружка, или у Клеопатры, есть из кого подобрать компанию. Темперамент разный, а природа одна, с шестью когтями они не пропадут даже без маникюра. Раз в несколько месяцев кошек собирают для осмотра. Ветеринар следит. По завещанию, наверно. Или от души. А почему бы нет? Жизнь прекрасна. Бассейн полон синей воды. Ветерок с океана колышет в окнах занавеси. Дом красив и безлик, по крайней мере, в сравнении с другим музейно-писательским жильем – Генри Миллера, Джона Стейнбека… У писателей особая карма. Ходишь кругами, присматриваешься, ищещь понимания и ловишь из-за книжных стекол снисходительную усмешку… Пусть не совсем так, но в общем… Любимый Ирин прием для сворачивания дискуссии. Ну, в общем. Точнее не скажешь.

К Флориде нельзя придраться. По крайней мере, сейчас – поздней осенью и в начале зимы, когда не рискуешь получить солнечный удар. Или не слишком рискуешь. Немного провинциальной пыли, где-то ремонт, ну, это везде так. Чего, собственно говоря, хотеть от рая, тем более, если уже знаешь, как в него попасть. Кока-колу завезли позднее и тоже кстати. А в остальном все именно так.

Дорога на Ки Вест, Автозаправка. Харчевня. Наживка, креветки. В клетке огромный попугай, позади заправки вода, лодка, рыба. Полусонный хозяин. Скучает. Сейчас ему принесут. Что еще? Когда все есть.

Конечно, это впечатления проезжего зеваки. Ворованый воздух, как заметил Осип Мандельштам по другому поводу. А Ира выразилась более определенно.

– Хорошо, что мы это увидели. Но жить здесь я бы не смогла.

Меня можно не убеждать. Я вижу эту картину. Буквально до мелочей, до деталей. Дверь с веранды открывается с трудом. Впереди снег – на ступенях, перильцах, на елях, на заборе и далее везде. И бьющая в уши тишина. Так может быть. Покой. Щелчки далекой электрички, отмеряющей время. Сказочные звуки, если забыть, что ты в двадцать первом веке. Машка рвется из-под ног, расталкивает, летит с разгона, снег укрывает ее с головой до угольно черной макушки. Она мечется, взлетает и пропадает, разбрасывает снежные хлопья и не может остановиться.

Сон о России

Сохранилось давнее воспоминание из тех, однако, которые не гаснут, и значат больше, чем просто пустяк. От него не отмахнешься, и присмотревшись, можно за давним следом разглядеть свой образ и смысл. Ехали мы с товарищем из Кириллова в Ферапонтов монастырь по лесной дороге, где, наверно, расхаживал еще Дионисий. С тех пор немного она изменилась, эта дорога, сохранила вид, только тележный след сменила глубокая автомобильная колея. Ни асфальта, ни щебенки, и можно вообразить, каково здесь осенью, впрочем, в песчаном месте, в сухом, с виду, лесу.

Маленький автобус настырно полз, утопая тракте по самую подножку, и зелень травы и кустов была неожиданно близко, как вода под лодочным веслом.

В середине июля природа буйствовала. Несмотря на день, внутри автобуса стоял молочный непрозрачный свет, предвестник близкого дождя. Небо над деревьями было обложено плотно. И капли уже ложились на стекла, пока редко, срываясь по одной, дробили темными пятнами белую осыпь обочины, прокладывали дорожки на окнах в мучнистой пыли. Среди нас – пассажиров стояло затишье, особенное состояние настороженности, которое присутствует на пороге дождя. А сам дождь пока медлил.

Народ вокруг был, что называется, простой, в крестьянских серых пиджаках со скрученными в трубку лацканами, в телогрейках, несмотря на лето, в синих плащах с заметным запахом резины, издающих ломкий звук и шуршание. Ковчег был заполнен, не свирепо, но до отказа, так что повернуться было невозможно. Раскачивались все разом, проживая момент за моментом вплоть до самых печенок. Автобус тащился натужно, а внутри каждый отстаивал свое выстраданное пространство, упершись плотно плечами, локтями, лопатками в соседа. Стояли, не испытывая ни симпатии, ни раздражения, само это время можно было считать потерянным для эмоций. Скорей бы доехать…

И тут начал движение к выходу мужичок с огрубелым, упрямым, сосредоточенным чрезмерно лицом. Мало того, что сам, но тащил через плечо корзины, стянутые за ручки веревкой и ремнем. Способ этот освоен издавна, поныне не переводится, и, похоже, нескоро исчерпает себя, несмотря на завоевание космоса и прочие героические достижения. Народное бытие складывается из таких мелочей, как прогноз погоды из примет, и узнается безошибочно. Мужичок пропахивал корзинами борозду среди пассажирских тел, уворачиваться от него приходилось, вжимаясь спинами в тех, кто стоял подальше, а те кипятились и дергались, не видя причины неожиданной толкотни. Люди выплывали из скорлупы сосредоточенного автономного существования и, ясно, не испытывали от этого удовольствия. Хорошо, что народ был расслаблен к середине долгого летнего дня и относился терпимо к дополнительному и досадному неудобству. Задняя корзина – объемная, извечно крестьянская из прутьев, передняя – из черного брезента, такие в городе вывелись даже у старух, и обе были плотно забиты укутанным в тряпки крестьянским добром. Ясно, возмутителю спокойствия выговаривали, куда забрался с таким багажом, вместо того чтобы дожидаться где-нибудь у выхода и не будоражить население. Говорили сердито, но мужичок не отвечал, делал дело, продирался понемногу, только громко сопел. И правильно, что молчал, негодовать начинали уже загодя, а когда вступали в общение с поклажей, тем более. Остановка впереди предполагалась небольшая, никто сходить не собирался и корзинщику приходилось трудиться изо всех сил. Что он и делал, будоражил терпящих насилие пассажиров.

Наконец, встали. За деревьями открылся дощатый заборчик, темные бревна избы, еще непонятно какие стены, укрытые в зелени почти тропической. По глубокой колее подрулили к остановке, как к причалу. На пятачке, отвоеванном у зарослей, сидели две дворняги – здоровая рыжая и чернявая поменьше. Дожидались, а при подходе автобуса подбежали к самой дверце. Из окошка, промытого редкими каплями, они были хорошо видны. Мужичок прямо выпал навстречу, слитый со своими корзинами, будто вытряхнули его наружу. Он один и вышел. Автобус еще замешкался, но больше желающих не было. Народ меланхолично разглядывал заоконный пейзаж и открывшуюся сцену, которая разворачивалась буквально тут же за приоткрытой рамкой окна.

Собаки разрыдались от счастья. Рыжая бросилась приехавшему на грудь и принялась лизать лицо, вторая поменьше крутилась сзади, прыгала, перебирая лапами по краю куртки, оббегала круг за кругом. И обе разрывались таким неистовым счастливым лаем, который способен растревожить самое унылое создание. Встряхнет, хоть бы из зависти, отозвавшись на неразличимый толчок биологической памяти, которая не даст себя обнаружить иначе, а именно так в малозначащий для обыденной жизни миг. С кем бы не случился такой момент, минута, с человеком, со зверем, а, может быть, с растением, с цветком – смысл их ясен в общемировой душе, в которой все слиты, не потеряны друг для друга, для природы, мира, для самих себя. Эти собаки буквально погибали от счастья. А мужик, изнемогающий под грузом корзин, стоял, пытаясь обхватить одну и другую, перебирал наугад руками и громко мычал. Ему удалось поймать обеих сразу, сошлись головами среди корзин и встали, раскачиваясь, одним слитным существом. Человеком, зверем ли, как в раю. Лай и громкое мычание неслись к нам, неожиданным наблюдателям, глядящим почти в упор и даже как-то смущенным. Мы бываем смущены этой неожиданной радостью, будто стыдимся признаться, что сами являемся людьми.

Автобус еще стоял. Потом, когда стали отъезжать, кто-то местный прояснил.

– Глухонемой он. Здесь живет.

И тут густо ударил дождь…

Уроки природы

Женщина отправилась отдохнуть в места, где встречаются крокодилы. Конечно, не путаются под ногами, не надоедают, а живут в специально отведенных для них болотах. Сделали из крокодилов героев мультфильмов, тычут в них пальцем и рады. Потомки древних ящеров не вызвали у женщины добрых чувств, душа у нее была отзывчивая и места крокодилам там не нашлось. Но общая картина южной природы ее поразила, особенно, множество разноцветных пернатых, которые стояли, сидели и летали на животе, на боку, в общем, в самых разных позах. Гора впечатлений от поездки росла очень быстро, и они удивительно гармонично дополняли друг друга, будто нанизанные на волшебную нить.

Каждое утро женщина шла на берег океана. Что такое океан? Это когда нельзя вообразить, заканчивается ли эта вода где-нибудь вообще. На море запросто, если, например, Крым, то на юге от него – непременно Турция, а если позади Африка, то впереди – Испания или Франция. Пусть не разглядеть из-за пены и брызг, все равно они там. С океаном так невозможно. Знаешь, где что, и все равно как-то не верится. На берегу моря можно представить истоки цивилизации, голоногих греков, галеру, похожую на сороконожку. На берегу океана ничто подобное на ум не приходит, зато можно вообразить, как развивалась жизнь задолго до появления нашего сородича – обезьяны. Торжественный выход белковых тел из лона вод. Начала вселенского пробуждения.

И вот сейчас. Пляж был пустынный. Солнце взошло, и собиралось взобраться еще выше. И на этом праздничном фоне занялось и стало крепнуть какое-то шуршание. Было от чего насторожиться. Женщина обратила рассеянный взгляд не только вглубь себя, как свойственно меланхоличной натуре, но и наружу. И вот что она увидела. Весь пляж был усеян огромным количеством ракушек, довольно больших, например, с кулак, а некоторые и больше. Такие ракушки встречаются в теплых водах. Накануне был небольшой шторм, их выбросило на берег, и теперь они открывали и закрывали створки своих раковин, наслаждались, как казалось со стороны, солнечным теплом. И, можно себе вообразить, блаженствовали. И шуршали от этого блаженства. Каждый выражает свои эмоции, как может. Не исключено, они делали утреннюю зарядку, от того шуршание было равномерным, шло волнами. Знающие люди очень советуют делать зарядку на берегу океана. Не каждому так везет, а ракушкам повезло. Такое было первое впечатление, будничная и одновременно гармоническая картина…

Это для невежды и простака. Обычный человек в обращении с природой чаще всего простак, и не чувствует, что ее красота часто скрывает печаль – чувство человеческое, природе не присущее. Просто иное слово подобрать трудно. А здесь была смерть во всем ее гибельном торжестве. Ракушки, выброшенные на сушу, были уже не жильцы, им было суждено непременно умереть под знойными лучами и укрыть пляж костяными останками. Женщина это поняла, и сейчас стала спасать несчастные существа, забрасывая их назад в воду. Делала то, что в народе называется отнюдь не поощрительно – идти против природы. Таково было первое движение доброй души, к тому же, на отдыхе, который сам по себе способствует благородству. В лучшем его виде – без всякого смысла и цели. Так женщина сражалась с неизбежностью, оспаривала приговор, который выносит равнодушная природа всему живому, и вдруг обнаружила, что интересуется ракушками не только она. По пляжу неторопливо расхаживали чайки, здоровые пернатые существа, у которых под жирными перьями угадывались большие, пропитанные океанской солью мышцы. Чайки были заняты. Деловито, как мародеры на поле боя, переходили они от ракушки к ракушке. Неизвестно, слышали ли они это шуршанье, эту возвышенную симфонию смерти, но, если слышали, их поведение выглядит еще более отвратительным. Чайки застывали, нацелив беспощадный клюв, и… ждали… И когда ракушка в отчаянии открывалась навстречу солнцу, чайка сильным и точным ударом перебивала скрепляющий створки мускул. Несчастные ракушки уже не могли захлопнуться, замирали, еще живые, навсегда, а чайки опустошали свою добычу, расклевывали изнутри. Хладнокровно и безнаказанно. Потому что наказывать должен кто-то третий, кроме убийцы и жертвы. Третьей оказалась женщина. Ее потрясло вероломство, она стала подбирать камни и швырять в чаек с криком, ну, пошли отсюда. При этом она не забывала спасать несчастные ракушки, возвращая их в родную океанскую стихию, и работа шла живо. Чайки лениво отходили, кося на обидчицу недобрым глазом, и продолжали палаческий труд чуть поодаль. Они знали точно, потребность в добрых делах – всего лишь забава, а природа требует постоянного напряжения, борьбы и убийства. Чайки были уверены в себе. Природа быпа на их стороне. Даже Чарльз Дарвин – человек, наверно, не злой, должен был бы с этим согласиться. Правда факта – против правды сердца, тем более, женского. И кто кого? Можно не отвечать. Хотя, возможно, вы не угадали…

Так оно и шло, но тут объявилась старушка в панамке и в красных штанах до колен. Возникла неожиданно, на ходу, как сказочный персонаж, бывшая фея (по виду, на пенсии) для подведения поучительных итогов. Фея притормозила старческий бег и сказала добродушно: – Бросай, бросай. Я тоже когда-то бросала…

И исчезла…

А теперь справка… Угадайте что происходит, пока мы вот так воюем, спорим, и предаемся эмоциям? Кто вырвался вперед?

Жуки. Вот кто. Они не просто удовлетворяют инстинкт, а образуют новые виды, плодятся с дальним прицелом, на перспективу, пока гомо сапиенс не спохватился (и вряд ли спохватится) и не сказал своего запоздалого слова. Поэтому про предприимчивую особь мы так и говорим: – Ну и жук, – видя в этой особи прообраз нашего будущего. Пусть не буквально и еще непонятно, в каком обличье, с какими усами и рогами, но именно так. Жуки умеют жить. А то, что съедают друг друга, это их личное дело, от этого едоки только здоровеют, хрустят хитином и дают здоровое потомство. В мире жуков царит взаимовыгодное сотрудничество, и вектор развития строго определен в самом позитивном для них смысле. Поэтому разговоры о том, что тараканов не будет, представляют нелепую фантазию, а то, что из них возникнет непревзойденное и изумительное совершенство – вполне может быть…

Что-то подобное пришло в голову женщине, когда она осознала бессмысленность своей затеи. Все идет своим чередом. Женщина подумала, что и она, как промелькнувшая старушка, так же скажет кому-то лет через пятьдесят. Смирись… Что будет, неизвестно, а пока нужно устроиться тут, на пляже, подтянуть под подбородок красивые колени, положить на них голову. Вспомнить, зачем пришла. Смотреть в океан. Ловить момент, думать о чем-то очень приятном. Допустим, о Португалии, ведь есть она где-то там… Или, еще лучше, мечтать о счастье. Это не первостепенное назначение океана, размышлять на его берегу о счастье, но, если есть такая возможность, стоит воспользоваться. И за этим занятием женщина провела некоторое время. Она еще поднимала камни, бросала в деловитых чаек, но по инерции, не рассчитывая на результат. С безнадежностью поражения. И шуршание куда-то ушло, ракушки затихли, помощь не пришла…

Женщина вернулась из поездки. Достоинства комфортного отдыха вполне ожидаемы (гарантированы). Но иногда случается нечто большее. Здесь нет заслуги фирмы, просто путешествие дает опыт самопознания. Что-то такое передвигает внутри, расставляет по-новому, как мебель в квартире носле ремонта. И вот итог. В разговоре с подругой женщина неожиданно спросила: – Как ты думаешь, я – стерва?..

Откуда и что берется? И имеет ли подобная чушь отношение к рассказу? Ясно, что нет, ведь история совсем о другом. О лучшем, в каком-то смысле. А женщина спросила. Выслушала взволнованный протест подруги, вздохнула и занялась домашними делами. Накопились за время отпуска.

Далеко-далече

Жена должна вскоре приехать, привезти внука, а пока художник Ручьев принимал собрата по профессии. Просмотрели работы и перешли к столу.

– Сусанночку твою я запомнил. Хороша чертовка, простынкой прикрылась. И старички ретивые. Ишь, как глядят, рты пооткрывали, глазки выкатили. Забавно. – Хвалил гость. – Скажу честно, я тебе завидую. Такая энергия.

– Спасибо, конечно. Только не покупают. Сусанку из галереи вернули. Не продается. Хоть на базар неси.

– Не спеши. Имей выдержку. – Гость оглядел стол.

– Если бы я знал. – Огорчался Ручьев. – Жену дожидаюсь. Завтра пойду в маркет, запасаться.

Угощение выглядело по-холостяцки. Литровая бутыль кубом, похожая на мусульманский мавзолей, хоть вряд ли Джэк Дэниелс (так значилось на мавзолее) был святым с большой белой бородой. Моченый арбуз ломтями, плавающий в мутном рассоле.

– Бери арбуз. Сейчас курицу из супа достану.

– Не нужно. Я с парохода, там неплохо кормят. Видишь, как, дай, думаю, заскочу, пока стоим. – Гость подцепил ломоть, стряхнул. Оглядел вялый край.

– Из холодильника. – Заверил Ручьев. – Не сомневайся.

– Наше дело такое. – Приятели выпили, взялись за арбуз.

– Правильно, рукой его. Я все-таки курицу достану. Не хочешь, сам съем.

– Не спеши. Дай продохнуть. А на продажу я бы пока не сильно рассчитывал. Зато помрешь, сразу явятся и все скупят. Вспомнишь мои слова. Оглянуться не успеешь.

– Откуда, извини, я оглянусь?

– А ты не удаляйся далеко. С ясного неба все видно. Хвалить будут. Это, как водится. Не сомневайся. Жена все и получит.

– Я дочери хочу оставить.

– Еще лучше. Реальная перспектива. Потому не спеши.

– Я достану курицу.

– Доставай. – Гость с сомнением разглядывал арбузную бахрому. – Только налей сначала…

– Это c удовольствием. Молодец, что выбрался.

– А как же, думаю. Сутки стоим. Негр привез. Ловкий малый.

– Ты его негром не называй. У нас не принято. Они обижаются.

– Это как? На негра? А кто он теперь?

– Афроамериканец. Или блэк. Черный, то есть.

– Обидчивые какие. Пусть к нам переезжает. Мне батюшка рассказывал, Игорька моего крестил. Мамаша гулящая в церковь младенчика черненького подбросила. Так очередь выстроилась на усыновление, больше, чем на Николая Чудотворца. Будет этот… афрорусак. И еще нарожают. Наши барышни добрые, против черных кавалеров ничего не имеют. Вырастет футболист, считай, семья обеспечена. Или Александр Сергеевич. Вполне может быть. Ладно, давай еще по одной. А суп свежий?

– Не сомневайся. Сам варил.

– Потому и спрашиваю. Выставка скоро в Товариществе художников. Ты бы свою Сусанку отправил. Я прослежу.

– Не слишком ли?

– А чего? Как раз на религиозную тему. Ты же крещеный?

– Крещеный.

– Сейчас без этого нельзя. Пиши адрес. Встретим, как родную.

Недавно один ко мне заглядывал. Деньжищ немеряно. Жена молодая. Домину в Лондоне обставляет. Как раз ему и будет.

– Хотелось бы.

– Не сомневайся. Давай по последней.

– А больше и не осталось. И вместе выйдем. Я в маркет, а тебя в такси посажу. Ей Богу, на душе праздник.

Монтерей

За неделю монтерейской жизни трудно набраться впечатлений, тем более, немало времени было отдано застолью. Если бы не Марик и Лена… Картина понятна. Вы просто сидите, выпиваете, закусываете, говорите и говорите. Буквально, ни о чем. Что это? Старая дружба… иначе не объяснить…

Я стою на склоне холма. За спиной дом, перед дверью креслица, в которых Лена и Марик отдыхают после дневных трудов. Видно далеко. Крыши домов прозаические, переулок, дорога съезжает на шоссе, Прундейл (сливовая долина), предместье Салинаса. Горизонт скрыт за зеленой массой, небо затянуто белесой пленкой, кажется, Калифорния живет в огромной теплице, которая греет ее, кормит, оберегает от превратностей погоды и судьбы.

Монтерейские туманы холодят рассветный воздух и воображение, ждущее палящего солнца и курортного неба. Юг, как-никак. Но это не здесь. К полудню туман теряет плотность, истончается и истаивает без следа. Все вокруг заливает ровный свет, солнце подобно бестеневой лампе, не слепит, не греет до одури, оно именно светит, как ни в каком другом месте. Небо, океан и суша общаются между собой, как стороны треугольника. Кажущаяся заброшенность этих мест проистекает от обилия пространства. Мягкие контуры гор позволяют взгляду свободно путешествовать по цветистой поверхности, похожей на ткань огромного индейского одеяния. А рядом плоская, как тарелка, слепящая поверхность океана. Все это кажется немного неправдоподобным в сравнении с привычной геометрией, дробящей линию горизонта линейками небоскребов, цилиндрами труб и прочим штрих-кодом урбанистической цивилизации. Здесь этого не видно.

Так он и зовется – Кармель, нынешний городок миллионеров с неправдоподобно белым песком на океанском пляже. Библейский Кармель, что в Израиле, что здесь – пещера в горе, святое место, отсюда во плоти вознесся на небо пророк Илья. Хороший пример, заразительный.

Здешним миллионерам остается подобрать сбрую и вожжи к огненной колеснице, и можно трогаться в путь. Но не спешат. Лучше, чем здесь под затуманенными, белесыми от обилия света небесами, не бывает. Самое подходящее место задержаться подольше.

Вот памятник монаху-доминиканцу, который, долбя посохом камень, первым добрался до этих мест, и основал миссию, дав ей название Кармель. Тут же на территории нынешнего монастыря находится впечатляющая гробница первопроходца

На Калифорнию обратили внимание, как бы спохватившись, когда эпоха великих географических открытий иссякла, и добыча была рассована без остатка по империям. Американцам пришлось поработать локтями, чтобы вырвать кусок из чужого рта. От прошлых времен сохранились испанские названия с обильным упоминанием святых – грустная память об утраченном рае. Жизнь промчала мимо и понеслась дальше, как та самая огненная колесница с пророком на облучке.

В молодые годы (и другую эпоху) наш товарищ Марик отсидел полтора года в исправительном лагере, что называется, за правду, но светлым идеалам не изменил, за что мы с Ирой ему благодарны…

– Я сейчас мало читаю, времени нет. – Сообщил мне Марик и пообещал. – Пиши обо мне, я буду читать.

Так, под честное слово, я приобрел читателя. Если бы не наши хозяева, впечатления вряд ли бы сложились. А так все было нарядно и празднично на выгоревших золотых холмах, не зря здешним пионерам всюду мерещилось золото. Отчасти, так и было, хоть повезло не всем.

Удачная парочка – Лена и Марик. Лена любит ловить рыбу, водить машину и, вообще, покорять природу. Марик много читает, наблюдает жизнь и пересказывает нам ее содержание.

– Миллионеры – особенные люди. Их на монтерейском полуострове много, места подходящие. – Рассказывает Марик. – Я сколько здесь? Двадцать три года, а понять психологию не могу. Отдельные люди. Хоть общался часто, когда на такси работал. Самая большая машина была моя. Теперь таких нет. Подъезжал к рейсам в аэропорт. Старушки сыпались, как грибы в корзину. Болтали всю дорогу. А что-то главное я так и не уловил. Вот Боря, был у меня приятель…

Марика можно слушать долго.

– Ты же дома не пьешь. – Удивляется Ира. – А здесь оторвать от бутылки нельзя.

– Причем здесь бутылка. Мы сидим, разговариваем…

– Так вот, – продолжает Марик, – если вы считаете, что таксисты крутят баранку для собственного удовольствия, то, скорее всего, ошибаетесь. Людям нужны деньги. Но кислый вид – это не в Монтерее. Совсем нет. Таксист Боря – мой приятель был бодрым и беспечным с виду, клиенты его любили. Один миллионер никого знать кроме Бори не хотел. Боря этого человека ценил. Иметь постоянного клиента важно. Тот был человек немолодой, скорее старик, в Монтерее миллионеры живут долго и умирают, как бы, зазевавшись, случайно. А при жизни занятие всегда найдется. Сыграть в гольф на Палм Бич, подышать океанским бризом, побеседовать, плох или хорош нынешний президент, вспомнить добрые, старые времена. Даже просто прокатиться с ветерком вдоль океана по сотому шоссе, попетлять на головокружительных поворотах – и то дело.

Отношения складывались приятно, как-то старик сказал Боре, что тот напоминает ему собственную молодость, и Боря поставил себе плюс. Когда старик вызвал Борю в четыре утра, тот был готов. Здесь вообще встают рано, тем более летом. Грех спать среди такой благодати, ведь время течет и во сне.

– Я хотел, чтобы ты приехал именно с утра. – Сказал старик, когда Боря объявился на пороге и стал искать глазами клюшки для гольфа. – Иди сюда. – Старик жил сам, прислуга, ясное дело, была, но в большом доме на глаза не попадалась.

Вышли на террасу. Дом стоял на горе, над городом, видно далеко. Плывущий над океаном туман, сахарная полоса пляжа, пальмы под легким ветерком, линия итальянских магазинчиков вдоль главной улицы. Глядели, молча.

– Красиво. – Сказал, наконец, старик. – Нигде не могу жить, только здесь.

Боря легко согласился, красиво.

– Ты – хороший парень, Борис. – Сказал старик. Боря не возражал.

– Видишь, сколько всего. Нет, ты сюда смотри. Гляди, вон изгородь, а до нее – все мое. Хорошая земля. Я вот думаю, зачем мне?

Боря отмолчался. Земля, действительно… но что Боре с того?

– Я думаю, можно построить приличный отель.

– Конечно. – Высказался Боря.

– Хорошая мысль?

Боря кивнул. Говорили они на равных, с паузами, серьезные люди.

– Так что, берешь землю?

– Я? – Только и мог спросить Боря.

– Я тебе скажу, – признался старик. – Ко мне разные подкатывают. Дают неплохие деньги. Но хочется, чтобы свой… Три миллиона. Как тебе?

– У меня нет. – Искренность далась Боре легко. Но стало неловко.

– Нет? – Переспросил старик – И теперь надолго замолчал. Может, удивился? – Ладно. Два с половиной. Ты понимаешь, лучше я тебе отдам, чем этой мафии. – Старик кивнул в сторону главной улицы.

– У меня двух с половиной нет.

– А сколько есть? – Спросил старик.

– Намного меньше. – Признался Боря. И шутливо объявил, чтобы закончить разговор. – Машина ждет.

– Я тебя специально вызвал. – Сказал старик огорченно. – Проснулся, встал, поглядел. Хотел сделать хорошее предложение. А ехать куда? Рано еще…

И Боря отправился домой. Досадовал по дороге. Нужно было спросить за вызов. Потом решил, все правильно. В конце концов, старик желал Боре добра. Откуда он мог знать, что Боря сейчас не при деньгах?

– Хороший человек. – Расчувствовался Боря. – Нормально. Зато сохранил клиента. За ним не пропадет.

Тем более, спать расхотелось. Утро занялось светлое, обычное утро в Монтерее.

Но больше старик Борю не вызывал.

И Боря надломился. От телефона (тогда еще не было мобильных) старался далеко не отходить. Долго у него болело, не сильно, но чувствительно. Потом постепенно успокоилось.

Социализм никогда не пустит свои корни в Америке по причине того, что бедные видят себя тут не эксплуатируемым пролетариатом, а временно бедствующими миллионерами.

Такой вывод сделал Джон Стейнбек – сам калифорниец. Его Дом-музей за пять миль от нашего жилья…

Для того, чтобы оценить эту истину (насчет бедствующих миллионеров), в Америке нужно родиться. В зрелом возрасте за ней трудно успеть. Как тогда расстаться с собственным прошлым? Ведь не рубаха, ее в новые штаны так просто ее не заправишь…

Подтяжки и белый стоячий воротничок – частые приметы облика золотоискателя тех далеких времен. Видно, готовятся к подаркам судьбы. Привычка фотографироваться в галстуке-бабочке производит впечатление. Кажется, американцы отделены от прочего мира не только двумя океанами, но пристрастием к этим принадлежностям гардероба.

– Важен подход. – Это я дополняю. – Живешь, не находя повода для отвлеченных размышлений. А потом встречаешь на картинке светило Альдебаран величиной в арбуз. При том наше родное солнце, в сравнении с этим арбузом, не более спичечной головки. Неприлично как-то. Поэтому человеку нужна уверенность насчет нашего – лучшего из миров. Это не для всех очевидно, но у миллионеров такая уверенность есть. Человек в подтяжках и бабочке эту уверенность разделяет, а остальные должны подтягиваться. На перспективу. За это нужно выпить…

– … и выбрать правильное направление. – Расширяет тему Марик. – Вот, пример из этнографии. У белого человека развился комплекс вины, может быть, малым народам без него – белого энтузиаста и благодетеля жилось бы лучше. Сложилась такая философия, и ее было решено развивать и поощрять.

Выделили под эту науку финансы. Приехали в тундру. Шатры стоят, яранга называются. Из трубы дымок идет. Олени жмутся друг к дружке. Собаки, понятное дело. Детишки бегают. Мир и покой.

– Как, – спрашивают, – живете, малый народ?

– Мала, мала, живем немного. – Отвечает народ.

– А будете жить еще лучше. – Бодро говорят гости. – Глядите, что мы привезли. Снегоходы… Сейчас мы покажем современное средство передвижения. Не налюбуетесь…

Запустили моторы, снег встал стеной, и рванули снегоходы прямо с места в белую даль. Сделали круг по целине, вздыбили искристую пыль, вернулись к яранге, заглушили моторы. И спрашивают. – Ну, как?

А народ безмолствует. Потом один с бородкой, не иначе, вождь, отвечает своим вопросом. – А олень где, мала, мала?

Действительно, снег осел, видно далеко, а оленей нет. Рванули врассыпную от шума-треска моторов, где искать – непонятно. И всех ли найдешь, волки кругом зубы точат, ямы всякие, иди, достань оттуда. У мамаш молоко пропало, детенышей кормить нечем. Потом это прояснилось, когда собрали, кого нашли.

В общем, неудачный эксперимент, мала, мала. Но белый человек – упрямый, как гвоздь, не такой, чтобы отступить. Деньги есть. Намерения благородные. Пришли в ярангу: – Скажи, отец. Что нужно, чтобы народ твой развить до нашего передового уровня? Проси, что хочешь…

– Знаешь, – говорит вождь. – Я вот в Белый дом ехал, с большой человек огненный вода пил, на двор курить ходил. Он говорил, я сказал. Мы – свободный люди. А что свободный человек хочет? Я тебе скажу. Телевизор хочет, такой, чтобы можно мала-мала. Захотел, не захотел, потом опять захотел. Быстро начнем развитие…

– Моисей сорок лет народ по пустыне водил, а как по тундре? – Это я размышляю. – С телевизором…

– Финансы на сорок лет не рассчитаны. Но будут продлевать. Пока не догонят.

За оптимизмом нужно ехать в Дом Генри Миллера Хижина на платформе похожа на плот Кон-Тики, исторгнутый бурей на твердую землю. А зимой, когда Биг Сур – горный район Калифорнийского побережья вдоль Тихого Океана заливают дожди, место это вместе с хижиной превращается в необитаемый остров. Кажется, еще немного и хижину смоет со склона в бушующий океан.

Вот хижина Генри Миллера. Не Париж, любимый писателем, но есть на что поглядеть. Сейчас обитель разрослась, добавились мусорные баки и объявления.

Со времен Миллера цивилизация изрялно потрудилась, опоясала горный склон автотрассой, оставив по другую сторону от хижины лес и ручей, вдоль которого гулял писатель Миллер, а теперь прошлись мы с Ирой. Буквально, по той же тропке и мостику. Исключительно светлый, пронизанный солнечными лучами лес. До прогулки мы зашли в кафе, на веранде я едва не наступил на собачий хвост. Ира уберегла. В кафе хозяйничали студенты. Американская молодежь, по крайней мере, белая, умеет соблюдать приличия при минимуме одежды. Теперь в лесу, я ощутил влажное прикосновение. Тот самый сеттер одарил меня мимолетным вниманием и вместе с молодой хозяйкой удалился по тропе, в смешении света и тени.

Быть здоровым и богатым везде хорошо, но тут и бедность не большой порок, а лишь терпимый вид существования. Потребности небольшие, жить можно. По крайней мере, в гостях. Пришел и живешь. Теперь и вовсе просто, достаточно доехать до места, перейти через шоссе, а тогда Генри приходилось преодолевать пару миль – за едой и прочим керосином. Вверх-вниз. Женщины не выдерживали, спешили назад, в цивилизацию. А он жил, куда дальше, когда космос совсем рядом?

Сейчас здесь много музыкантов, художников, студенческого и просто бродячего люда. Традиции предполагают обеспечить странника ночлегом и калориями (по возможности). Люди являются буквально ниоткуда. Миллер предложил свое понимание жизни. Сексуальная энергия – свет, который и во тьме светит. Банальностью здесь и не пахнет. И не обязательно брать плетку, идя на свидание с женщиной (Ф. Ницше). Конечно, каждому свое. И каждой тоже свое, это понятно. Но к философам разумно отнестись критически (диалектически, если хотите), когда они берутся изменять мир или укрощать женскую природу. Хорошо, если получится, и, как авторитетное мнение, его можно держать при себе. Но что дальше с такими советами, ведь в рай плеткой не загонишь. Или загонишь? А хочется именно в рай, при жизни для начала…

Зато каков вид. Шляпа набекрень. Мягкая шляпа с примятым верхом, чуть слвинута набок. Самый шик. Достаточно глянуть на фото Миллера. Сомбреро в сравнении со шляпой – чистая профанация. Человек под сомбреро – конченый тип, лузер, бессильно терпящий от наглых гринго, палит из револьвера, куда попало, или дожидается приговора за поножовщину. Вот удел обладателя сомбреро…

Другое дело – рейнджер. Наш герой. Благородный бедняк с загадочной биографией, деятельный любитель природы. Лесничий, проводник, спасатель и духовник романтических дам. К природе он ближе всех, но и с непременным почтением к частной собственности. Такой не утащит чужую простыню с бельевой веревки. Кто угодно, только не рейнджер. Жизнь предлагает ему миллион, наклонись и подбери, а он не берет, пренебрегает – свобода дороже. Плюс соль и спички. И дело даже не в деньгах, вернее, не только в них. Хорошо отпустить поводья, надвинуть на глаза шляпу и предаться воспоминаниям, которые долбят изнутри, как аббат Фариа тюремную стену.

Литературные аналогии украшают любую биографию, особенно, если к месту. А если нет – через стену, в соседней камере уже ждут со своим рассказом. В хорошем обществе время течет незаметно…

Вот хижина над береговым обрывом. Пришел человек, почти сто лет назад, построил себе жилье и поселился. И прожил здесь жизнь. Все так и сохранилось. Прибавилось имя, точка на карте – Поинт Лабас.

Жизнь в здешних местах противится всепроникающей цивилизации. Достаточно поглядеть на лежбище морских котиков в гавани Монтерея. Их не разводят, они просто живут или наслаждаются жизнью. Здесь это синонимы. Места хватает. Стоит поглядеть на белые скалы Поинт Лабаса, усыпанные тысячами птиц, уступить дорогу пережидающему у тропы олененку, забрести (или заехать) в безлюдную, казалось бы, брошенную людьми… что-то удерживает, назвать это место деревней. Хоть, по виду, схоже, но живут здесь как-то иначе.

Дом-музей Джона Стейнбека в Салинасе – прозрачный куб в центре города, заставленный машинами и рекламой. Не вяжется с ожидаемым, особенно для пристрастного взгляда.

Зато внутри интересно. Реконструкции по книгам Стейнбека. Объемные композиции, быт, работа, одежда, документы. Срезы времени, его дух, персонажи. Все собрались и ждут. Пустынно и по музейному хорошо, можно остаться одному, разгуливать с книгой Стейнбека, открывать наугад.

Писатель верит в нравственную силу Америки, без пафоса или умиления. Он в меру разочарован настоящим, ищет затоптанные следы. Но жизнь спешит. И взамен писатель находит сложившийся за двести лет единый американский народ. Даже как-то неожиданно. Очевидны отличия от прародителей, съехавшихся со всего света за переменой участи. Недавние немцы, итальянцы, греки, ирландцы, и все прочие – сегодня все американцы. Сто цветов в одном букете. Даже китайцы на себя не похожи. То есть внешне они те же самые, какие были, но с американской начинкой.

Лучший аргумент в пользу американского патриотизма. Живая ткань образов и сюжетов, характеров и судеб. Со временем история обновит декорации и уточнит результат. Придут те, кто сменит нынешнее поколенее, усядутся за стол, займут места…

Дверцу сквозь стену, отделяющую добро от зла, нужно искать самому. Или не искать, расположиться у этой стены, свесить голову и дремать. Преуспеть там, где сомнения просто вредны. Есть из чего выбрать, если откроется шанс. Или самому его открыть. Нужно успеть. У каждого свои фишки (здоровье, деньги, страсти, мораль). И обмен для игры у невозмутимого банкомета.

Умер Джон Стейнбек от сердечного приступа в шестьдесят шесть лет. Сейчас его бы поставили на ноги. Но он бы не уместился в любом времени. Ему было бы тесно.

Несколько ступеней, спуск по травянистому склону под фабричной стеной. Тишина, темная почти черная мертвая вода из старой сказки.

Консервный Ряд в Монтерее, что в Калифорнии – поэма, скрежет и смрад, собственный цвет, лад и характер, ностальгическое видение, мечта…

Утром, после удачного лова, сейнеры, полные сардин, тяжело вплывают в сонную бухту, оглашая утреннюю тишину пронзительными свистками. И тянутся к берегу, где их поджидают консервные цехи, опустив в воду металлические хвосты. Вслед за сейнерами начинает свистеть Консервный Ряд; по всему городу мужчины и женщины торопливо напяливают рабочую одежду и спешат к морю, где нужен их труд.

Обратите внимание на вывеску над улицей. КОНСЕРВНЫЙ РЯД. Это все, что случайно уцелело, нового не добавилось, старое исчезло…

В Монтерее много такого, что пригодно для скульптуры – неброской, ненавязчивой, слитной с течением здешней жизни. Такова особенность монтерейского света – не утомляющего глаз, будто музейного. От того реальная публика распадается на картинные типажи, тем более народа ходит немного и заняты люди чем-то своим…

Фото наугад. Набережная в Монтерее. Будничный день, не броский, не парадный. Неспешный. Впечатление театра. Тут я, возможно, фантазирую, но побывайте, и сами убедитесь.

Скульптура рыбака, тянущего сеть, на монтерейской набережной.

Чернокожий гитарист в цветной рубашке на парапете, спиной к лодочной стоянке.

Живописные бродяги в сквере. Квартал Тортилья-Флэт Дж. Стейнбека с поправкой на эпоху. Мне хотелось сфотографировать, но неприлично как-то. Люди живут – и какое нам со стороны до них дело…

Однажды в гараж запустили сырым яйцом. Марик вышел утром и увидел на новой двери желтый потек. Скорее всего, юнцы. Вчера в школе закончился учебный год, и машины с горланящей молодежью были слышны на улицах городка до глубокой ночи. Видно, кто-то из выпускников отличился.

Новые американцы отличаются подчеркнутым законопослушанием, хоть между собой относятся к этому с иронией. Марик – не исключение. Он набрал номер полиции. Через десять минут подъехал местный полисмен по имени Стив. Работы у него было немного. Городок маленький и законопослушный. Стив выглядел чуть сонным. Рослый увалень, одетый по всей форме, выглаженный, подтянутый. Полицейские дорожили работой. Марик дожидался у края участка рядом с гаражом. Мужчины обменялись приветствиями. Хорошо знакомы они не были, но радушное отношение друг к другу было здесь принято.

– Привет, Марк.

– Привет, Стив. – Марик указал рукой на дверь гаража. Стив помедлил, вникая. И догадался. – Кто-то яйцом запустил.

Марик молчал, картина говорила сама за себя.

– Наверно, школьники. Вчера был выпускной вечер.

Марик держал паузу.

– Гараж стоит с края участка, – развил мысль Стив. – Удобная мишень.

– Что ты предлагаешь, Стив? – Спросил пострадавший.

– Ничего не предлагаю, Марк. – Развел руками Стив.

– Может, мне перенести гараж в другое место? – Вкрадчиво спросил Марик. – Но я считал, на своей земле могу сам выбрать место для моего гаража. Как раз возле дороги. Ты не находишь, что это удобно? Да, Стив?

Стив только плечами пожал. – Что ты предлагаешь, Марк?

– Я ничего не предлагаю, Стив. Мое дело вызвать полицию. Если имело место нарушение закона. Как ты считаешь, я правильно поступил, Стив?

– Ты, правильно, поступил, Марк. Но я тебе скажу честно, вряд ли мы его найдем.

– Кого, Стив?

– Того, кто бросил это проклятое яйцо.

– И что ты предлагаешь?

– Ничего. Я просто сказал, что мы вряд ли найдем того, кто это сделал.

– Ты считаешь, дело не имеет перспективы, Стив?

– К сожалению, Марк, к сожалению.

– Ты считаешь, из-за возможных трудностей, мы должны отказаться от расследования?

– Конечно, нет. – Стив встряхнулся, в пренебрежительном отношении к закону он зашел слишком далеко.

– Отказаться от расследования и тем самым способствовать росту криминала? Они только и ждут, чтобы мы расслабились…

– Мы будем искать, Марк. – Четко отрапортовал Стив.

– Я тебя очень прошу, Стив.

– Не волнуйся, Марк.

– Найди их, Стив.

На этом расстались. Раз в три дня патрульная машина проезжает мимо участка. Проезжает она каждый день, но раз в три дня за рулем Стив. Марик возится во дворе. Завидев машину, выходит к дороге и стоит молча, ждет.

Стив выглядывает, поднимает мужественно сжатую в кулак руку. – Мы их ищем, Марк. Мы ищем…

Лошадей мы видели как-то неправдоподобно. Ехали пить вино, и, если бы видение застигло на обратном пути, не стоило упоминать. Объяснилось бы просто. Справа от дороги тянулось ослепительно желтое поле и по нему, неслись одна за другой вороные красавцы. Или красотки, или те и другие. Пространство уходило в гору, они летели, как изображение на экране, только экран был не белым, а желтым, а вместе с желтком включал в себя все остальное, вплоть до пронзительно голубого неба. Мы промчались мимо них, они мимо нас, я не успел достать камеру, и мгновение сохранилось в памяти сказочной картинкой.

Вайнери – место, где мы в тот день побывали. Винная лавка с дегустацией. Никто своего не упустил. Веранда обрывалась перед столиком, а дальше до самого горизонта, вернее от линии гор шли на нас виноградные шеренги, похожие на легионы из компьютерной игры. Вино было отсюда. Ничто так не бодрит зрение, как ряды винных бутылок за стойкой бара. Потому их так эффектно расстреливают, по крайней мере, в кино.

Изящный молодец, слегка небритый, cо снисходительной ухмылкой разливал вино для дегустации. Помешивали движением руки содержимое на дне огромного бокала, трогали губами, поднимали глаза к небу. Подставляли снова. Ира тайно приобрела бутылку для Лены с Мариком, Марик тайно приобрел для нас. Когда мы возвращались, желтый экран стоял пустым. Лошади пронеслись и исчезли.

Подлые мыши-землеройки грызут корни деревьев, саженец можно вытащить за ствол легче, чем зубочистку изо рта. Лена окружает деревца проволочной сеткой, загоняя ее глубоко в землю. Однажды в сетку попалась змея. Выбралась на охоту, протиснулась, как смогла, сквозь проволоку и застряла. Задний ход природа для змей не предусмотрела. Чувствуете характер? Змея встретила Лену злобным шипением. В любом случае, неприятно, когда на тебя шипят. Тем более, несправедливо. Супруги посовещались и решили оставить змею, как есть. Дать ей шанс. Тем более они уезжали на несколько дней. Непонятно, на что они рассчитывали, не иначе, как на свой педагогический опыт. Это, конечно, большое сокровище – опыт, но здесь оказалось зря. Змея оголодала и совсем озверела. Даже скованная железом, она оказывала моральное давление на окружающих. Лена что-то увидела в змеиных глазах, женщины такое чувствуют, и Лене стало нехорошо. Пришлось Марику вмешаться, хоть змея, как раз, относилась к нему терпимо. Марик попросил Лену удалиться и оставить его со змеей наедине. Что было потом, мы никогда не узнаем, но, когда Лена вернулась, сетка была пуста.

Не было печали. Известно, что американцы фанатичные приверженцы закона и не стесняются пресечь нарушение с его помощью. Даже мелочь, но все равно.

Интеллигентов из бывшего Советского Союза это коробит, хотя дети, выросшие в Америке, родителей не понимают.

Марик – в числе сохранивших идеалы. – Хоть каждый случай нужно разбирать отдельно. – Предупреждает он. – Потому что лучший учитель – сама жизнь…

Все было тихо-мирно. Соседка без особых примет и возраста, кажется, по фамилии Грин. Стоило поднять руку в знак приветствия, и миссис Грин поднимала свою в ответ. Возилась возле дома, потом куда-то исчезла, дом некоторое время оставался пустым и темным. Здесь жизнью по другую сторону зеленой изгороди (границы собственности) особо не интересуются.

Когда на веранде появилось кресло-качалка, Марик даже обрадовался. Дом ожил. Действительно, ожил. В кресле объявилась старушка, будто вырезанная из хороших пород дерева, принялась раскачиваться, и, будто от мелькания в глазах, старушек оказалось двое, совершенно одинаковых с виду. Потом объявилась собачка, сначала одна, потом другая. Они выстроились вдоль пограничного кустарника и стали энергично облаивать Марика. Им было, что стеречь, дом стал быстро заполняться, как сцена бала в оперном спектакле. Дом ожил. Откуда-то завезли детей. Их сразу стало много, дети играли с собачками, во дворе стало шумно. Не только во дворе, где играли, но и во дворе Марика. Возвращались с работы взрослые и гурьбой шли к дому. Музыка бодрила, ее включали сразу на полную громкость, энергичную латиноамериканскую музыку, под которую ноги приплясывают сами собой. Садились ужинать, ели во дворе, под навесом, около дымящего мангала. Шумели. Укладывались поздно, но сначала укладывали детей, которые спать не хотели. Взрослые не спали вообще. Марик засыпал, просыпался, снова пытался заснуть, а на соседнем дворе шла жизнь, над которой не властны солнце и луна. Настоящий праздник устраивали в воскресенье по возвращению из церкви. Съезжались друзья и родственники со своими детьми, и все веселились от души.

В общем, это была очень большая и дружная семья, или несколько семей одного корня, от старушек на веранде, которые покуривали и раскачивались с точностью метронома, и вплоть до молодежной компании, которая сходилась в углу участка, и тоже покуривала что-то свое. С молодежью везде трудно, хоть бы из-за шума. Дети были здоровы, кричали, когда их наказывали за плохое поведение, или просто так, когда вели себя хорошо. Такое тоже было. Коты от дома далеко не отходили. Люди пили вино. Играли в кости. Жены сидели на коленях у мужей. И зайди сюда священник (а он заходил) из католической миссии, он бы возрадовался. Потому что такой и должна быть мирская жизнь, пока живется, – похожей на праздник.

Нельзя сказать, чтобы Марика не звали. Конечно, звали, особенно, когда он просил быть потише. Детям он подавал мячик, который постоянно перелетал через изгородь, и дети хором кричали. Дядя, брось мячик. И он бросал.

Но голова болела. То есть, сначала разыгралась бессонница, а потом голова стала болеть.

Марик смирил натуру, и пошел в мэрию. Не жаловаться, нет, но что-то такое предпринять. Он план составил.

В мэрии его встретили приветливо и захотели помочь. По крайней мере, так это выглядело. Адрес нашли быстро. – Да, есть такая, миссис Грин. Да, она сдала дом. Все законно.

– Я хотел бы получить ее адрес или телефон.

– На случай чрезвычайной ситуации?

– Примерно так.

– Полицию вызывали? – Чиновник будто читал мысли.

– Нет. – Марик смутился. Непривычно как-то для интеллигента. И что он им скажет? Что шумят? Но ведь все законно.

– Тогда это закрытая информация.

– Но ведь шум, сутками. Жизни нет… Хотя бы телефон…

– Закрытая информация.

Всем стало грустно, без всякой бюрократии. Просто такой закон.

– От дома ничего не останется.

– Так и есть. – Чиновник ничуть не удивился. – Сначала сдают. Семьи большие. Дом развалят. А потом миссис Грин землю продаст.

– А мне? Пока они будут это самое… Если бы потише… а то ведь…

– Все легально. Они платят налоги… Санитарных норм не нарушают… – Чиновник странно поглядел. – А телефон – закрытая информация…

Санитарных норм… За окнами во всю гуляли дети. Они кричали.

– Если бы они были глухонемыми. – Нехорошо думал Марик. – Или я. Глухой, я бы стерпел. И старушек, и собачек, и детишек, и пап с мамами. И кого там еще… – Марик мысленно назвал всех, кто попал в поле его зрения. Остальные должны были подойти позже… И набрал номер санитарной службы.

Это был большой ярко красный автобус с лестницей наверху. Нет, не пожарной, хоть похожа. Автобус неторопливо развернулся и задним ходом подкатил к соседскому участку. Из распахнутых дверей стали выпрыгивать на твердую землю люди в скафандрах. Не в чем-то другом, а в скафандрах. Они деловито шевелились, не обращая внимания на дом. Разбирали длинные палки со щетками. Выкатили на край кузова катушку с кабелем. Или со шлангом. Взяли палки на плечо, выстроились и гуськом, один за другим прошагали на участок. Наверно, все это было в тишине, или у Марика заложило уши (как он и хотел), только осталась беззвучная картинка высадки на чужую планету. Или приземления на нашу. Собачки не тявкнули. Старушки замерли в качалках. Молодежь торопливо гасила окурки. А эти – в скафандрах сняли палки с плеч, устремили их к небу и стали окружать дом…

К вечеру все было кончено. Последним в пикап грузили деревянные клетки с курами. Оказалось, были куры. И наступила тишина. Настал мир. Можно было проснуться ночью и досматривать наяву остаток хорошего сна или встать, подойти к окну и глядеть на звезды. Раньше, еще до всей этой истории, казалось, чего проще. Только теперь стало понятно, как хрупок мир покоя и тишины.

Объявилась миссис Грин. Она потерянно расхаживала по участку, приводила в порядок уцелевшую флору. Конечно, цветы старались сберечь, но ведь дети… Выглядела миссис Грин хорошо, загорела, вернула увядшие кое-где черты.

– Вот так. – Пожаловалась миссис Грин Марику, тот молча наблюдал через изгородь. – Кто же мог знать, А эти куры. Неужели нельзя было без кур. Ведь ступить нельзя. Там все это… – И миссис Грин потерянно махнула загорелой рукой.

– Ай – я–яй… – Высказался Марик. – Можно представить. Неужели и стены?

– И стены, и потолок…

– Хорошо, хоть дом цел. – Утешил Марик. – Жить, наверно, нельзя…

– Посмотрим. – Упрямо сказала миссис Грин…

Берег какого-то озера. Пейзаж плоский и невыразительный.

Тем значительнее присутствие человека. Вернее, двоих – Иры и Марика.

Марик не захотел идти, он уже там был, Лена присоединилась к мужу, и мы с Ирой отправились на восхождение вдвоем, если не считать бодро снующих вверх-вниз американцев.

Внизу у начала трейла огромная, выше человеческого роста колода сообщала умопомрачительные сведения. Дерево спилили в 1937 году, а принялось оно расти в 1217. Если сможете отнять, хотя бы в столбик, отнимите. Я подожду.

От самого центра колоды сквозь древесные кольца шли красочные отметины, сопоставляющие рост дерева с ходом человеческой истории.

Великая хартия вольностей чуть опередила наше растение (1215 год), зато все прочие даты последовательно разместились в древесных кольцах. Открытие Колумба, высадка с Мейфлауэра, Бостонское чаепитие, кровопролития Гражданской войны. Если бы не Великая депрессия, дерево стояло бы и поныне. Депрессия доконала, видно, и у деревьев случается такое, от чего им не по себе…

Колода вызывала чувство глубокого уважения, оно особенно кстати, когда не хватает фантазии. А здесь вообразить трудно. Потом мы ползли по бесконечному трейлу (прогулочной тропе), миновали водопад, взобрались на плоскую вершину, спугнули парочку влюбленных юношей. Они любезно уступили нам скамейку на краю открытого во все стороны вида. Внизу безмятежно разлеглась Калифорния с ниткой шоссе на самом дне.

Потом мы спускались, полные эмоций. Собратья лежащей внизу колоды выстроились почетным караулом вдоль тропы. Стволы терялись глубоко в обрыве. Некоторые обгорели, только и всего.

– Лет четыреста тому назад. – Предположила Ира.

– Индейцы беспечные, забыли погасить. Как раз испанцы явились с военным туризмом. А местные, наверно, курили, и вот… Вредная привычка, но кто тогда знал…

Боги жаждут

Хоть это детектив, но может случиться, где угодно. Казалось бы, все – приличные люди, и вы – читатель, в том числе. Но не зарекайтесь – жизнь разнообразна и удивительна, приходится быть начеку.

Пропал ключ от сейфа. Был корпоратив, вечеринка. И ключ пропал. Пока искали, время шло. Открыли, глянули, а там пусто. Деньги, cамо собой, ценные бумаги. Приехали человека четыре. Ходили, вызывали по очереди, без результата. Блондинка секретарша могла знать. Худая, как форель после нереста. За нее взялись. Сидит, в одеяло укуталась, из Южной Америки.

– Мне это, в конце концов, надоело. – Говорит.

– В каком, извините, смысле?

– А в таком. Знать ничего не знаю. Зову адвоката…

Отпустили. А утром ее слел простыл. Сейф, как был, так и стоит. Детектив ходил, кряхтел, в лупу глядел… а завтра нет его, ушел на пенсию. Люди волком друг на друга глядят, шепчутся. Дело не имеет перспективы. Секретарша открытку прислала издалека, чтобы не искали…

Новый детектив с виду никакой, но за дело взялся. Первый – на кого подумали – милый, безвредный человек, выходил в тот вечер пиджак чистить. Он? Милли сразу сказала – нет. Такой будет дома сидеть, еще ноги под стул подожмет, чтобы никто об него не споткнулся…

У женщин своя логика. Не тот человек.

Был армянин. Новый детектив с него начал. Бойкий малый, перстень с яйцо, цепь на шее, женщинам подмигивает. Он в конце уходил.

– Мамой клянусь, не брал.

– Маму береги.

– Ашотиком клянусь.

– Ты еще жену вспомни.

– Нет жены. Временно.

– Видишь, как человеку без жены? А тут такая девочка. (Это про блондинку секретаршу).

Не верили. Но что с того?

Был еще один, между прочим, толковый работник. Разговорчивый, буквально, заслушаешься. Я, говорит, в этого детектива верю. В таком деле требуется выдержка и упорство. Главное, не опускать руки…

И сам не опускал, все время почесывался. Культурно, не привлекал внимания, но почесывание под культурой не скроешь. Природа свое берет. В Нью-Йорк клопы, говорят, заглядывают, но у нас ничего такого нет. Даже комары попрятались.

Новый детектив ничего лучше придумать не может: – Что вы чешетесь и чешетесь?

– Не знаю. Но, видите, как. Тут укусил и тут. Вы не обращайте внимания, если нужна помощь, я здесь, рядом.

– Вы бы к врачу сходили.

– Ходил. Таблетки пью.

– Выздоравливайте. – Детектив сочувствует. Тот как раз руки под пиджак запустил.

Дней пять прошло. Этот чесаться меньше стал. Помогли таблетки. Детектив говорит.

– Я все время вас расспрашивал, а теперь про себя расскажу. Есть такая мушка, буквально, микроб. Летает тихо, зигзагами. У меня из-за нее семейные неприятности.

Открывает бумажник и показывает фото молодой женщины с двумя детьми.

– Год назад жена стала чесаться. А когда человек чешется, нервы уже не те. Тем более, женщина, маникюр. Эгоист. Это – я, значит. До того дошло, ночью не спал, с фонариком сидел возле кровати. Муравья поймал. Он? Нет. Свечку индийскую от комаров жгли. И тогда, может, от индийского дыма, я Бога Шиву во сне стал видеть. Восемь рук, и все чешут: грудь, живот…

Но жена – настырная. Весь интернет перевернула. Зовет к окну, под которым у нас растение. Не помню, как называется, но корни у него стали гнить, и жена, чтобы спасти, решила по частям в мелкую тару рассадить. И вот сейчас… Пригнись, говорит. Ну, и что? А ты лучше погляди. Поглядел. Мушки какие-то, я бы внимания не обратил.

– Это они. – Говорит жена торжественно.

– Кто?

– Которые меня искусали. Я растение пересаживала, пока ты прохлаждался. Они на меня набросились..

– Не выдумывай.

– Я тебе говорю. Они самые. В земле живут. У меня по латыни название записано. Смотри сюда. Ты без меня пиво в холодильнике не найдешь.

– Так и сказала? – Спрашивает тот, кто чесался.

– Именно. И пришлось согласиться. Первый раз заснул спокойно и вижу, сидит Шива, руки на груди сложил. Вылечился, значит.

– Позвольте уточнить, – говорит тот, который чесался. – По-моему, это не Шива, а кто-то другой. Кришна или Вишну. Шива, я знаю, злодей.

– Может быть. – Отвечает детектив. – Просто женщины лучше знают, у кого сколько рук, и чем они ими занимаются. Но, возможно, вы правы. И вот что я еще подумал. Этой мошке жить где-то нужно. В земле, рядом с цветами и корешками. Здесь, у вас есть такое место. Цветочная клумба в дальнем углу сада. Я ходил, смотрел. Там она и живет. И укусить может того, кто землю перекапывает. Может быть, парфум или дезодорант эту мошку раздражают. Поэтому, джентльмены, берем лопаты и идем с этой мошкой бороться.

Раскопали клумбочку и нашли блондинку. Прямо в одеяле, как спала. Сообщница. Перепрятать ее собирался, дня не хватило. Главное, выздоровел, и такие неприятности. Ближе всего он именно к Шиве оказался по факту совершения преступления, хотя, кто из этих богов чесался, а кто просто руками размахивал, нужно в Индии уточнить. Там должны знать.

Миннеаполис

Марине и Мише

Мы побывали в Миннеаполисе. – Проведем там пару дней. Сначала у друзей в городе, – планировала Ира, – потом на озерах. Недели должно хватить.

Индустриальный пейзаж с участием укрощенной Миссисипи. Ощущаешь мощь несущейся мимо реки, видишь гигантские корпуса на противоположном берегу, пожирающие энергию усмиренной стихии, и проникаешься пафосом.

Сейчас время форм изящных, больше похожих на пудреницу, чем на техническое изделие. Сейчас век микроэлектроники и нанотехнологий, а грандиозные трубы, изрыгающие черный дым, обезумевшие в вечной гонке колеса, – промышленный футуризм столетней давности обрел завершенность и превратился в честного трудягу. Результат очевиден и воспринимается, как само собой разумеющееся. Мы идем вперед. Причем здесь унылые рассуждения некоего грека, будто в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Кому он это рассказывает? В инструкции по технике безопасности все это есть. Никто и не собирается входить, тем более, дважды, ни босиком, ни в сандалиях, люди поглощены бизнесом. Зачем он так сказал? Сидит на пособии и выдумывает…

Это о роли метафоры (пусть философского свойства) в практической жизни, которая течет и бурлит (примерно, как Миссисипи) без всяких фантазий. Пора научиться мыслить реально. Дверь из кухни открывается на зеленый лужок, обнесенный изгородью. Поменьше той, что отделяет зевак от бешеной Миссисипи, но все же. Посреди лужка большое дерево, под ним скамейка, на ней наш хозяин Миша. Подставив лицо утреннему солнцу, Миша трет щеки электробритвой. В бритве – энергия Миссисипи, другую часть использует Мишина жена Марина на кухне. Можно, конечно, ходить небритым, но хочется хорошо выглядеть. В Америке это связано с молодостью для тех, кто еще молод, и с деньгами для всех остальных. С деньгами можно хорошо выглядеть всегда и всюду, даже с последним букетом сверху, на крышке. И на этом лучше остановиться, расширение образа за пределы нашего мира лишает его достоверности. Может, когда-то прояснится, а пока так…

Водопады – квинтэссенция романтизма, такими мы их представляем где-нибудь в Альпах (кто был, подтвердит). Но и у нас есть где насладиться. Вода льется, коварно минуя счетчик энергетической компании, с шумом и брызгами. Спросите, в чем здесь польза? Природа живет по-своему, и наши капризы с ней не совпадают. Попробуйте пристроить пение соловья в сборник романсов для фортепиано. Романс с таким названием есть, но поет его не соловей. Даже, если под фанеру, но не он. Извините, я думал, вы в курсе. Просто не знаешь, как быстрее стать взрослым. Сегодня рано, послезавтра поздно! Для девиц это важный тезис. И вообще, революционная ситуация…

На плотинах электростанций народ основательный, с думой на лбу. Американцы умеют считать деньги даже в виде деятельного отдыха. Зато у водопадов легкость необыкновенная. Мысли самые воздушные (в голове и просто так). В нижней части водопадов (они идут каскадами) фигура-памятник в обнимку с лопатой. Вот это и есть герой. Во время Великой Депрессии такие ребята подняли нынешний заповедник с нуля. Пришли и сделали. Чего просто так сидеть, репу чесать?

Молодежь налегает на перила мостика, поток внизу шумит, зелено, весело и обдувает приятно, здешняя аура благоприятствует. И натуральный соловей в кустах ждет объявления номера.

В Миннеаполисе масса озер, мимо постоянно пробегает или крутит педали городское население. Без всякого насилия над собой. Добежать, остановиться, пережить момент и нестись обратно. Наши друзья – молодые пенсионеры бегают по три часа в день, пока у их собаки хватает сил. Действительно, пес выглядит довольным. Главное, не думать лишнего, тем более у собак это не принято.

С утра в воскресенье ритмично ухает барабан. Звучит впечатляюще и разносится далеко. Граждане собираются на Проводы махаона. Печальное событие, но большой скорби не наблюдается. Как раз накануне Ира подобрала в траве покойницу. Следов насилия и видимых повреждений мы не обнаружили. Бабочка просто сложила нарядные крылышки и подчинилась законам природы. Надеемся, они не заставили ее страдать. Приятно погибнуть во имя всеобщей гармонии, не патриотизм, конечно, но тоже кое-что. Поэтому праздник. Свезли со всей округи индейских детишек, разодетых по такому случаю во все индейское, сейчас они совершают ритмические телодвижения под зверское гупанье. Индейские наряды, раскрашенные перья из птичьих хвостов, кожаные юбочки, сапожки на коренастых ножках. Индейские девчата крепки в кости, и то, что мы знаем о них, – чистая правда. Звенящие вопли и пыхтящая трубка в натруженной руке – это не сейчас, а позже, когда придет время передать опыт молодежи. Приятно хорощо выглядеть в профиль с орлиным пером в затылке. А снятие скальпов оставим под вопросом. Может, и не было его вовсе? Сами видите, мода такая, прическа под бильярдный шар, еще и височки подбрить.

Исключительно для красоты. Бледнолицые придумали, а здешние простаки рады стараться.

Праздник Похороны махаона. Но печали на лицах не видно. Мы стояли за спинами индейских девчат, с наших мест печаль не просматривалась.

Дети украшают пейзаж. Танцплощадка, эстрада с музыкальной группой, и, конечно, барабан. Натуральные индейцы маршируют. Младенцы ползут под ноги. Подростки резвятся. Всем весело. Добрая тетушка пускает на парковку бесплатно. Чернокожий малый ловко рулит механической тележкой, убирает мусор. Будет президент, не иначе. Солнце светит, извиняясь за недогрев, с бледного неба. Зябко, по-осеннему поблескивает озерная вода. Биотуалеты строем, как почетный караул. Экологически чистый праздник. Даже пива нет. Я выпил колы и потом долго приходил в себя. Привет тебе, махаон. Прощай, крылатый друг, и до встречи…

Если сравнивать себя (допустим, очень захотелось), то с великими. Так спокойнее. В любом случае не прогадаете. Они свое сделали, отличились, как смогли, теперь наша очередь. Будет повод для сравнения (и памятника, конечно). Вот, кстати, памятник Фицджеральду Френсису Скотту. Он отсюда – из города Сент Пол, напротив Миннеаполиса, с другой стороны Миссисипи. Молодость писателя здесь прошла, здесь Скотт влюбился в красавицу Зельду, отсюда отправился с ней в Париж.

Нынешний Ф. Скотт подчеркнуто скромен и, похоже, одинок по состоянию скульптурной своей натуры. В костюме и галстуке, с переброшенным через руку пальтецом. Вид скорее смущенный, улыбчивый – не просто так, а понимающе и деликатно. Рост небольшой, это верно передано, нелепо видеть писателя размером с генерала в круглой шляпе, витающего под облаками на большезадой кобыле. А Скотту подложили под ноги коврик и разрешили постоять у торговой точки, достаточно к тому же захламленной. В Америке не принято так запросто обращаться с памятью. Разве что для писателя, извлекающего судьбы героев из опыта собственной биографии. Какая ни есть, а дает тему. Бифштекс с кровью. Мрачновато, но питательно. По крайней мере, ничего точнее в голову не приходит. И читатель доволен. Здесь Ф. Скотт в летах (притом, что покинул наш мир сравнительно молодым), сейчас он заглянул в город юности перед переездом в Голливуд. Внешность без особенностей, хоть, чего ждать, неясно. Обычный мужчина средних лет. Он здесь как-то не при делах. Но чтобы именно Ф. Скотт?! Ау?! Где чарующие героини? Леди и сейчас в прекрасной форме. У них свое остановленное время. Сколько не набавь, как не оглядывайся вслед, не провожай взглядом, не разочаруют…

Я встал рядом с писателем. Мы были одного роста. Я старался не сутулиться и пригорюнился. Молодящиеся фемины сновали перед подслеповатыми глазами, они были прекрасны. В лица я не заглядывал, уверен, там было тоже самое. Отзвуки века джаза – определил Ф. Скотт видения собственной памяти. Доносится издалека… Женщины модной выкройки. Вот кого он вспоминал. Писатель умер в Голливуде от сердечного приступа.

От разрыва сердца – поправляет литература…

Если вы правильно угадали, это памятник Фицджеральду Скотту. На переднем плане наш хозяин Миша. Случайно затесался, так он говорит. Рядом с Ф.Скоттом лестно затесаться, побывать, постоять, хотя бы на фото…

Неподалеку, на скамейках вдоль аллеи отдыхают, лежа на чистых простынях, снаряженные по-походному бомжи (то есть люди без места жительства – эпоха подарила новое слово). Бомжи здешним не подходит, хоть по факту именно так и есть. Бодрые, татуированные, иногда не поймешь, мужчина, женщина, или кто-то еще. И не нужно понимать, не старайтесь, они сами разберутся. Вопросы пола воспринимаются, как бестактность. Здесь только практика. Если вам некуда девать руку, суньте ее в карман, проверьте себя. Там что-то есть (или как?). И сравните с увиденным. Возможно, ответ вас удивит, а, может, и нет.

А этих попросили на день из ночлежки, вечером они туда вернутся. Пока они немного отдыхают. Буквально, чуть-чуть. Собственность их не тяготит, поэтому люди выглядят свежо. Проживают биографию и не имеют претензий к окружающим. Без обид. В конце лета это понимаешь именно так. Сегодня здесь, завтра там, где пальмы шуршат… Это со стороны, а в жизни, конечно, по-разному.

Сильных впечатлений нет, все прочее распадается на фрагменты и требует равномерного внимания. Что, например, сказать о Великих Озерах (если спросят)? Это не море, несмотря на обилие воды. Вода в спокойном виде похожа издалека на раскатанное тесто, но штормы бывают, рыбаки гибли (наверно, и теперь гибнут). Как стихия, не впечатляет, а зрелищно – какое-то отдельное место, замершее, чуть сонное и очень приятное именно со сна.

С Дулутом категорически не хочется расставаться. Верх уюта – редкость для города, но здесь хочется выразиться именно так – именно уюта, вплоть до башни в парке, с пустыми окнами, на крутой горе, с которой не так просто съехать. Люди трудятся непонятно. Не иначе, как фокусники в цирке. Пилят по живому, а в результате из шкафа выскакивает мадемуазель с воздушными поцелуями и в купальнике с блестками. Вот вам и ответ. Понятно, что производительность высокая…

Башня в Дулуте. Вид романтический и даже загадочный. Для принудительного уединения строптивых невест. Они, наверно, и окна выбили. Но сейчас, как видим, пусто, даже танцплощадка не сохранилась… Горка высокая, я снимал сквозь верхушки деревьев. Далеко внизу повсюду озеро, одно из Великих озер. Даже неудобно спиной поворачиваться. Неприлично как-то.

На башню я не взбирался, уселся на парапет и сидел. Внизу, между верхушками деревьев, между крышами, столбиками и башенками, лежало озеро, причалы и разные мостики уходили далеко с берега. Наверно, можно было запомнить больше, всего я не разглядел, даже буксир, который, не спеша, тащил что-то личное по ровной, как стекло, воде. Все проистекало беззвучно, сквозь массу вечернего остывающего воздуха, серое на таком же сером, самый естественный, если хотите, защитный цвет, чтобы объединить природу и человека в единое целое. Пусть цветут сто цветов (от себя я готов добавить еще несколько), но вечером, когда время заканчивается, и далекие гудки оседают, не потревожив застывшую тишину, все становится (садится и ложится) на свои места. Господь забыл посолить воду, но ведь не под картошку. Значит, пусть остается, как есть. На море иначе, а здесь так…

Вдоль приозерной дороги тянется стена, без окон, без ничего, сплошь камень высотой с десятиэтажный дом. Едешь, едешь, и нет конца. Когда-то в этих краях работали мощные горно-обогатительные комбинаты, добывали руду, что-то совершалось масштабное. Отсюда руду куда-то везли, где-то извлекали из нее что-то полезное и везли дальше. Подробно я не интересовался. Сейчас все стихло. Бизнес уехал куда-то в Китай. А стена осталась, у Китая есть своя, китайская. Даже не верится, что может быть так просто, бизнес взял и уехал, рационально ориентированное воображение отказывается воображать.

– Такова Америка, – скажет широкоплечий пролетарий и сдвинутой на затылок шляпе. Похлопает себя по карманам и вспомнит. У нас, в Америке не курят…

Грант Марин… место, достойное сказки. Городок, глядящий в озеро. Все немного игрушечное. Для живости не хватает интриги, маленькие городки этим грешат – отсутствием сюжета, зубодробительных подробностей. За все сразу, однако, не поручусь, нужно читать Стивена Кинга, он лучше знает… Французы осваивали эти места, но холод их прогнал. Французы – неженки боятся холода, мы знаем из истории, они любят в тепле, с гусиной печенкой во рту. Культурная нация. К озеру привыкаешь постепенно, в него не влюбляешься сразу, как в море под пальмой. Зато озеро рядом, случайному гостю можно присесть у воды на камни, подставить лицо белесому солнцу, следить, как подпрыгивают на сверкающей ряби бойкие кораблики. Можно закрыть глаза и самому куда-то уплыть. Это только кажется, что трудно представить все сразу…

Тишина, спокойствие, благодать… Конечно, это беглый взгляд, который не замечает драмы, не конкретной, по случаю, а бытия в целом. Ну, и пусть. Люди разные, любят возражать. Это тоже доказательство, только от противного. Есть такое, и, если этого противного не слишком много, лучше согласиться, не спешить развивать дискуссию.

– Ну, в общем, – как говорит Ира. Приятнее согласиться, невзирая на истину. Тем более, что истин много, у каждого своя. Кто будет спорить? Зато правда одна, из-за нее столько неприятностей…

Напротив нашего жилья обитает парочка страстно влюбленных друг в дружку женщин. Если там начнут ссориться, мы совсем запутаемся. Сорвемся с якоря и выбросимся на скалы. Мир устойчив по-особому, примерно, как Пизанская башня. Сами видите, стоит долго, надеюсь, нас перестоит, а сколько осталось – Бог знает. Не иначе, он и дает подсказку.

На любви держится. И не падает… пока у влюбленных весело и шумно. По-хорошему шумно. Живут к общему удовольствию. Это только считается, что противоречия нужно преодолевать. Но, если подумать и прикинуть, пусть остаются. Для диалектики так лучше. Куда торопиться? Живешь, живешь, следуешь в прекрасное далёко, волнуешься, предвкушаешь, и вот – подъезжаем. Встали, узнали себя в зеркале. Когда еще придется, если будущее в мирской перспективе кончилось…

Ничего личного и лишнего, без обид и претензий. Ходят такие слухи, поэты распространяют, только любовь разрешается взять с собой. Пронести через таможню. А как там на самом деле? Поэтому, пока остается время, лучше не спешить с противоречиями. Мало ли как…

Или вот еще, ближе к философии, даже с оптимизмом (в самом конце), что, в общем, для таких рассуждений нехарактерно. Взбираешься повыше, на самый верх, осваиваешься. Наслаждаешься видом, не без гордости, до чего, однако, силен человек… глянул под ноги, а там пусто. И вокруг… Рабочий день кончился. Слышно, как уборщица мокрой тряпкой шлепает по линолеуму. А хотели паркет класть… Вот тут оптимизм и понадобится…

Сезонные мысли… Сегодня мы смотрим кино. Наши друзья любят экстремальные формы. Тем вечером мы смотрели, как овца рожает. Было что-то еще, но запомнилось только это. Хозяин хотел повторить эпизод, но я отсоветовал. А овца стала рожать снова. Возможно, это была другая овца, титры я пропустил. Но родила и в этот раз удачно, я подтверждаю, а подробности (они были) здесь ни к чему. И главный герой уехал в город, хоть ему советовали оставаться, где есть. В городе ему лучше, и еще много чего, жаль, что мы не увидим.

Переход от искусства к прозе жизни произошел незаметно (на то и искусство) – это не киногерой, а мы собрались уезжать. Впечатления сложились, и даже, если я что-то пропустил, остального вполне достаточно. Дрова лежат у камина, скоро их черед. Как устроена жизнь, чтобы объединить все сразу: Миннеаполис, Великие озера, и всех присутствующих. Наскрести что-то совсем впечатляющее (пусть даже из затылка) за несколько дней трудно, но и равнодушным оставаться никак не хочется. Отдельные моменты, один к одному стали памятью, и этого хватает. Наступает осень и так далее… представьте себе, память тоже годится для обогрева.

Ехали мы, ехали…

Ниже впечатления о поездке по заповедным местам Америки. О том, что удалось за неполные две недели. Мечтали мы давно, Ира исследовала проблему, я поддерживал энтузиазм, вдохновение было общим.

Цель была – увидеть и насладиться увиденным, но интересы различались. Ира любит природу. И разное зверье (желательно, травоядное) оказывает на Иру целебный эффект. Присутствие человека возможно, но не поощряется. Люди. как самостоятельный элемент пейзажа, Иру скорее раздражают. Зато по-настоящему ценно увидеть, как неспешно садится солнце, набрасывая вуаль на окружающую действительность, как меняет краски осенний лес, как толчется олень у дороги, тычась рогами в стекла машины… в общем, вы понимаете… Ради общения с природой Ира готова заночевать в чистом поле, и только случайность уберегла нас от этого удовольствия. В тот день небо было плотно затянуто и заклеено облаками, солнце пользовалось успехом где-то в других краях, и ничего не оставалось, как возвращаться в гостиницу.

Говорю об этом не без сожаления, каждое новое впечатление, кроме потери кошелька или ключей от машины, не бывает лишним. Но мне больше по душе безразличные наблюдения над встречными. Это хорошее занятие, нужно активировать объект наблюдения, придав ему соответствующую мотивацию. Или выявить скрытые намерения, так даже вернее. Человек полон нерастраченных страстей мрачного свойства, в часы досуга (именно тогда читают детективы) это ощущается. Если глянуть, прищурившись, то в гармонии с природой проявляется нечто зловещее. Пейзаж на пересеченной местности располагает к членовредительству, романтические утесы убаюкивают бдительность, извилистые тропы, обилие тяжелого красного – угрюмый ландшафт, если хотите. Прикончить хорошего человека здесь запросто. С мерзавцем сложнее (это, к сожалению, везде так), но если всерьез взяться за дело, то именно здесь. Думаете, я сгущаю краски и вокруг приличные люди? Не пьют, не курят, выражаются без многоточий. Согласен, не спорю. И больше сотни несчастных случаев в Большом каньоне за сезон, кроме тех, кого не нашли. Это как? У некурящих.

Большой каньон. Сколько не смотри, все равно мало. Трудно подобрать масштаб, чтобы соотнести себя со зрелищем. Вершины кое-где осыпались. Молодость горам как-то не к лицу. Хотя (вы не поверите) и среди гор есть молодые. С женщинами можно сравнить в лучшую для них сторону. А если добавить маникюр и косметику, то вообще…

А вот это самое. Мужчины средних лет, слившись, как сиамские близнецы, увековечивают себя при жизни. Синие джинсы съехали на крепкие ляжки. Позади пропасть и горные вершины, что тоже хорошо. Черные куртки – кожа, молнии, угрюмый реализм. Если не мафия, тогда кто? Жизнь превосходит мыслимые сравнения. Кроме орлов в полете. Эти умеют получить свое, кроликов вокруг хватает…

Фантазия имеет мрачные свойства, действительность лучше, если знаешь, куда с ней и зачем. Для этого здесь все предусмотрено. Несведущим, которых большинство, необходимо пояснение про трейлы и хайки. Трейл – пешеходная тропа, специально для прогулок, а хайкинг, хайк – пешая прогулка по трейлу для укрепления здоровья, любования видами и повышения самооценки. Пейзаж одобрен и нанесен на карту, прокладывать новые трейлы самому нет смысла. Здравого смысла, по крайней мере. Зато есть уверенность, именно вы – первооткрыватель. Хайкинг в процессе преодоления трейла обязателен, это к тому, что выкуренный косячок за прогулку по трейлу не засчитывается. У косячка свои преимущества (не будем спорить), но хайк здесь не причем, если не перебрать лишнего и не пойти гулять по облакам.

Американцы много времени проводят за рулем, опасаются за растущий живот и двигательный аппарат, пребывающий в бездействии. Хайки и трейлы предназначены, чтобы устранить эту опасность. У любителей свои легенды. Водные пространства, те, что пока не иссохли, преграждают маршрут. Ною не повезло. Он любил хайкинг (пески, оазисы, костер, женское шушуканье перед сном), а пришлось плыть – то ли в Армению, то ли в Турцию, они до сих пор между собой разбираются. Но нас (и Ноя в том числе) не всегда спрашивают. А на месте отплытия ковчега среди скал и раковин до сих пор находят скелеты разных динозавров. Пришли провожать корабль, и так на берегу остались. Могли бы без очереди, но гордость не позволила. Будто бы Ной обещал вернуться. Но ковчег не резиновый. А они ждали. Сейчас забрали бы всех. Но поздно.

Вот красоты каньона. Можно любоваться долго, особенно после Лас-Вегаса, он отсюда недалеко, по местным меркам. Можно съездить, поставить на удачу и вернуться назад миллионером. Главное, не забыть в кассе выигрыш…

Большой каньон поражает несовпадением географии с историей. Это, если судить по цивилизационным меркам, что кому как. В Пятигорске (там свои горы) Печорин успел сразиться с Грушницким, а здесь индейцы из племени навахо неспешно плели корзины из прутьев и готовы были растянуть это приятное занятие на ближайшее тысячелетие. Чем хороша такая жизнь? Времени на все хватает, его, собственно, нет. Солнце всходит и заходит, ну, и пусть, к этому привыкаешь даже в тюрьме (по впечатлениям очевидцев). Причем здесь время? Для чего? Эти гири, этот маятник…

Факт, как говорится, на лице, особенно в профиль с орлиным пером в затылке. Здешняя история застыла, как мушка в янтаре, казалось бы, навсегда. Но пришел белый человек с бутылкой.

А там, где наливают… сами понимаете… прогресс пошел даже без закуски. А с закуской тем более… и время понеслось вприпрыжку. И допрыгалось до самого Эйнштейна, который показал всем язык. Хорошо, что именно язык. Сам решил, или жена посоветовала? Знаменитая формула – само собой, но язык выглядит убедительнее. Влажный, чистый, без признаков сухости и трещин, зеркало здоровой печени. А скорость света? Можно, конечно, разогнаться, хоть в реальной жизни вряд ли, и, вообще, зачем, если хорошо сидим…

Заправка, закусочная, главная улочка с яркими вывесками, стекающая в распахнутое пространство. Вершина каменного плато, накрывшего несколько штатов. Места индейские, название испанское – Эскаланте. Дальше дорога ведет прямиком в Сад Дьявола, заповедное местечко из камня, воды и всевозможных причуд, которые способна позволить себе природа за многовековое ожидание человека. Индейцы – не в счет. Они были всегда, пока не объявились мормоны в поисках земного рая. Каждый себе на уме. Что-то нашли, а что – не говорят. Пустыня осталась на месте, и вот удивительно: – не берут денег за въезд. Это огорчило нас, купивших абонемент на посещение Национальных парков. А тут бесплатно. Именно в Сад Дьявола, в неизвестность, по проселочной дороге, похожей на очищенный банан. И куда дальше?

Самое трудное в путешествии – выбор. Что-то теряешь безвозвратно, хоть даешь себе слово вернуться и переиграть. Но это вряд ли, жизнь не подтверждает. И мы выбрали хайвей, вечером нужно было вернуться в гостиницу, миль за сто двадцать от Эскаланте. До сих пор воспоминания об этом дне отзываются сожалением. Если собраться в Сад Дьявола при жизни – это как раз сюда. Что-то случается с головой. Это честно. Тянет на мистику. Со встречными лучше не общаться. Если найдется карандаш, можно подправить Библию. Но лучше не пытаться.

Куда приятнее поговорить по душам со змеем (женщины это любят), приласкать льва (он сам к вам подойдет), и вернуться в мир другим человеком. Если, стоя перед зеркалом, вы трижды подмигнете и не дождетесь ответа, значит, вы побывали, где нужно, и ваша прежняя оболочка осталась под заветным камнем. Плоть кое-как сохранилась, но дух эмигрировал. Кто вы теперь? Об этом лучше не думать, по крайней мере, при этой жизни. А о дальнейшем подумают за вас.

В Эсколанте. Ира на берегу высохшего моря. Миллион лет назад Ира сидела бы здесь с удочкой и ведерком для улова. А что сейчас, понятно без вывески. Рыба кончилась.

Попав в Эскаланте, начинаешь всерьез задумываться о судьбе племен, красящих щеки и лбы сажей и петушиной кровью. Вокруг камень и низкая линия горизонта, свисающая набекрень. Вместо Сада дьявола – дно высохшего моря, что тоже неплохо. Тут и сейчас ничего не растет. По сторонам дороги, внизу под обрывами сухо, как в спущенном на зиму бассейне.

Когда-то эти места были акваторией, вроде Средиземноморья, волны кипели, пальмы шумели, весла скрипели, девушки пели… потом случилось нечто библейское, и море ушло навсегда. Слово навсегда следует понимать ближе к геологии и астрономии, к геологии даже ближе, миллионы лет буквально под рукой, спрессованные в камень. Здесь не музей, можно трогать экспонаты, и вопросы земного бытия кажутся легкомысленными. Вместо того, чтобы умиляться разным бабочкам и стрекозам, лучше подумать о себе. Ведь знаем, где-то сгорают звезды, прекращают светить, но масштаб этого знания, как иссохшее дно этого моря, слишком велик, чтобы озаботиться им всерьез.

Равнодушие к мезозойской или иной, сходной по звучанию эре, нельзя считать большим недостатком. И совсем не из эгоизма. Просто без этого знания можно обойтись. Но с чувствами, если вы сюда попали, нужно быть строже. В таком, неподходящем, вроде бы, месте становишься серьезнее, не куришь, не отпускаешь дежурные щуточки, даже разговариваешь вполголоса. Не церковь, но все же…

Встала на дыбы твердь, и головастики с бульканьем рванули на сушу. Спасайся, кто может! – и пошла эволюция. Каждый сам за себя, и происхождение видов в итоге. А неудачник пусть плачет. Что еще остается? Кричать бесполезно – не докричишься.

С актом творения было бы проще. Почему нет? Там все указано: материал, место изготовления, даже ребро, из которого образовалась первая женщина. И тут не всякий поверит, но, согласитесь, воспитать из обезьяны человека (homo sapiens – каково самомнение!) стоит немыслимых трудов. И огорчений, если честно. Человечество мучительно постигает тайну своего появления на свет. И сравнить не с кем…

Все эти древние горы в разноцветных заплатах – свидетелях эпох и потрясений, смотрятся как наглядное пособие. Молоточек постукивает, не отзовется ли полезный камешек. Люди все роются, все ищут. Бронтозавры вели себя скромнее, может, потому и не уцелели. А с нами как? Извлечь мораль пока не удается, это (мораль то есть) было бы полезнейшее из ископаемых.

И потом, как сговориться, что это такое – мораль? Чтобы всех все устроило и примирило? Проще дождаться конца света, но и там не праздник…

Чахлые деревца рассеялись по обочине, такой здесь порядок, как при эпидемии или диктатуре – больше трех не собираться. Зато полный набор земляных красок, с которых началась живопись. Разные охры и умбры. Природа расстаралась – клади палец в рот и рисуй. Пришла кому-то в голову дельная мысль – создать орнамент. Индейцы, пользовались прямыми линиями, без выкрутасов. Графолог сразу определит – характер простодушный. Индейский. А для истории одного простодушия недостаточно. Обманут, обведут. Так оно и вышло…

Дорога была когда-то гребнем подводного хребта, в отрогах резвились доисторические рыбы. Или рыб еще не было, а были ракушки – их потом стали использовать вместо денег. Было бы на что тратить. Сохранились отпечатки рыбьих скелетов, а людей не видать ни тогда, ни сейчас. Поневоле испытываешь эмоциональный подъем – за прошлое, сущее и грядущее, за все сразу. Не нужно куда-то улетать на рассвете, затягивать на животе скрипучие ремни, прощаться с простоволосой женщиной, крутиться вниз головой на центрифуге (кажется, я ничего не забыл). В Эскаланто все это доступно. Одичалое безлюдье завораживает. Даже ветра нет. Был и закончился. Картина не приспособлена для жизни, по крайней мере, для высших организмов, к которым мы c Ирой себя причисляем без ложной скромности, по факту отсутствия хвоста. Копчик – его жалкий остаток не в счет. Даже Эрос его не учитывает, а Эрос, извините, авторитет. Гендерное равенство на копчик прямо не ссылается, даже в комментариях. Как, впрочем, и на аппендикс. Говорят, их теперь пересаживают. Спонсоры деньги дают, но пока выжидаем. Народ недоверчивый, не спешит.

Тема полна загадок. Разве наши лопатки (те, что на спине) – не рудименты ангельских крылышек? Значит, и с нами это было когда-то, не все с дерева спустились, кое-кто и повыше побывал. Почему Библия угрюмо молчит? Есть нечто такое, быть может, главное, о чем нам – простым смертным знать не положено. Расхватали дубины (еще до полиции), а крылышки засохли и отпали. И где их искать? Поерзаешь возле печки, протрешь спину мочалкой, и прости-прощай былое ангельское бытие…

Тема такая, что горло перехватывает. Из обезьяны, значит, можно, а от ангела, пусть даже грешного, нельзя? Хочется такую возможность для себя сохранить. С Ирой мы этот вопрос согласуем. Зная меня, Ира давно подозревает что-то хорошее. Пусть теперь пользуется.

Стоит сильно задуматься, а пока Ира уселась на камень. Я был рядом, но даже вдвоем было одиноко. Хорошее местечко для размышлений метафизического свойства. Попробуйте расположиться рядом с Вечностью, и сами поймете… Тут машина встала неподалеку. Собственно, другого места не осталось. Обрыв, скала, иссохшая твердь далеко внизу. И ко всему эта машина, и двое мужчин мозолистого вида.

– Ты видела? – Спрашиваю Иру.

– Кого?

– На заднем сиденьи. С липкой лентой на рту. Мычит про себя.

– Не выдумывай.

– Не смотри туда. Бухгалтер нью-йоркской фирмы женской одежды. Мафия хочет сбросить со скалы, под видом самоубийства. Мы мешаем.

– Что они другого места не нашли?

– А зачем? Здесь в самый раз.

Мужчины глянули, косо сплюнули в пропасть, развернулись. Дверцы захлопали, и мы снова остались вдвоем. Я перевел дух.

– Нам полагается скидка на сезон или два. На эротический трикотаж и изделия из меха…

– А потом?

– Вопрос потом неуместен. О нас позаботятся…

Думайте, что хотите, но именно так все и было.

Милые ламы, бизоны, страусы, кто там еще… – волнуется голос чеховской героини. Фауна так и мелькает. Меланхолические лошадиные морды торчат из автомобильных прицепов. Лошадей везут на верховую прогулку. Трудящихся не видно. Природа справляется без них. Изначальные формы материи не предполагали эксплуатации себе подобных. Все, что должно сломаться, ломается само собой. Природа проживает свой срок без мироедства и классовой борьбы. Сплошь в золоте стоят леса. Местные березы, усыпанные крохотными листиками, волнуются, как плечики красавицы Земфиры. Эй, птицы залетные…

Время сбрасывать летний наряд. Зато вечнозеленые ели держатся торжественно, как гвардейцы. Эти ждут шампанского. Вдовы Клико. Почему именно вдовы? Так нужно для репутации. Про вдову плохо не подумают. Дух захватывает от мыслей. Ясно, природа может обойтись без нас, но, если мы уже здесь, почему не доставить всем приятное.

Вот пустошь. Пейзаж, в котором не за что уцепиться. Только коровы, но и они какие-то одинокие. Не романтичные, если с коровой такое случается. Пусть даже раз в год. Труженицы, одним словом. А может быть, мы просто отвыкли от идиллии? Гоним куда-то. Посидишь вот так, поглазеешь, и на душе легче.

Мы вскарабкались по осыпи, выбрались на холм. Уселись на камни. Внизу бродили безразличные ко всему коровы, дальше – белыми разводами – лежала пустошь, за ней темнели горы. В пейзаже было много английского. Не хватало многодумного (как все доктора) коллеги Ватсона, не раздавался из-за горизонта свирепый вой, никто не сигналил красным фонарем. Овец удачно заменили, на здешних просторах коровы смотрятся лучше, не сбиваются в кучу, растягивают композицию. Милые пастУшки не моют в ручье трогательные (источник поэзии) пятки и лодыжки, и самого ручья нет. Английский пейзаж от наличия коров непременно бы выиграл, но там и с овцами хорошо. По крайней мере, лорду-канцлеру есть на чем расположиться – на теплом и мягком, так, чтобы ничего не простудить. Надеюсь, вы понимаете. Империю нужно беречь не только сигарой и коньяком…

Народа в Эскаланте немного. И в кафе никого, кроме нескольких старожилов. Нам уложили в пакет остаток пиццы, и мы отправились домой. Становилось темно…

Вид в Канабе из окна машины включает разнооцветные холмы, плывущие поодиночке, как верблюжьи спины. Плоские навершия напоминают стены и башни разрушенных замков. Пейзажи из рыцарских романов. Дон Кихот был прав, приходится быть начеку. Считается, что избыток воображения переполняет натуру. Но и здравый смысл, объявленный скучным по какому-то недоразумению, требует фантазии не меньше.

Вечером мы проехались к близким холмам, и не нашли ничего примечательного под меркнущим небосводом. Обилие пространства, растворенное в сумерках, хорошо бы взболтать, поднести повыше, рассмотреть, как следует. Но нет… буквально, ни огонька. Провинция рано укладывается смотреть сны. Они разглаживают дневную явь и крутят картины перед закрытыми глазами. Зато далеко видно. Реализм по большей части, хотя статистики не ведется. Простота смущает, но и затягивает, здесь своя пустынь и тишина, свои звезды и долгая память. Знакомые лица – потерянные в дневной маете, полузабытые, казалось бы, ушедшие в никуда, и снова ожившие. Пусть так. Есть, где повидаться. Возвращаться не хочется, тут бы еще задержаться, побыть…

Петухи прочищают горло. Объявляют рассвет…

Зато гостиничные нравы! Пора воздать им должное. Если в стоимость номера входит бесплатный завтрак, считайте, вы достигли дна американской глубинки. Все эти кровати на толстых деревянных ногах с шишаками, тяжелый в цвет кровати шкаф с бесшумными дверьми, с утюгом и ночной грелкой на верхней полке, поскрипывающие деликатно ступени под ковровой дорожкой, старинные (или оформленные под старину) металлические ручки, приглушенный говор постояльцев, обуреваемых почти родственными чувствами. И на пределе – пожилая домоправительница в очках, угадывающая ваше любимое меню. Эту тетушку я бы не забыл. В первую очередь. Именно ее. Добрый мир должен покоиться на чем-то, кроме законов физики и бухгалтерии. Такую гостиницу можно рекомендовать. Омлет с ветчиной. Блинчики с кленовым сиропом, кофе с апельсинами. Если вы в розыске, скрываетесь от алиментов, какой-никакой шпион или вообще разлюбили человечество – пересидеть здесь самое время. Не зарекайтесь, послушайте хороший совет.

Привидения не встречались. Спалось хорошо, ничто не ерзало, не хихикало за шкафом и в дальнем углу, не падало на голову, унитаз работал исправно, пятки никто не щекотал, и не чесал, как какому-нибудь фараону. Предупреждаю на случай, если размечтается переплыть Нил после хорошего ужина. А почему нет?

– Проси номер английской королевы, – наставлял я Иру. – У них должен быть…

Представьте, все именно так и случилось.

Из Юты в Колорадо

Дорога из Юты в Колорадо – не иначе, как картина мира в разгар творения. Местная публика привыкла и не замечает. Но Господь еще не сказал им свое окончательное хорошо, язык не повернулся…

Многие хотели бы пройтись по Луне, но средства удерживают крепче земного притяжения. Может, пройтись пока здесь? Лететь никуда не нужно, а пейзаж вполне лунный. Никто не побеспокоит. Воткни флаг и гуляй. Топай изо всех сил. Осваивайся. Камень с редкими колючками. Родимое пятно на теле планеты. Чувствуешь себя немного не здесь, а там, где, может быть, еще придется побывать. Грешен человек, есть смысл заранее присмотреться.

Тяжелые, как похмельное утро, хребты, наползают друг на друга. Картина сводит с ума. Зрение не способно вместить всё сразу. Машина мечется в каменном мешке, вверх, вниз и куда-то еще. Под боком траки упрямо ползут, как спасающиеся от засухи слоны. Не по одному, а стадом. По одному они здесь не ходят. И мы с ними. Щиты на обочине просят не вступать в поединок с собственной психикой, не проявлять гордый характер, не спешить, а съехать с дороги (если есть, куда) и передохнуть. Остановиться, проверить себя, не испытывать судьбу. Господь не страхует от глупости.

Каменная пустыня – определение не исчерпывает сути. Распластанная твердь, лишенная свойств, пригодных для сравнения.

Где-то можно найти поэзию. Морские волны, шум леса. Только не здесь, в хранилище первичной материи. Природа равнодушна, говорим мы с наивной хитрецой, рассчитывая на толику понимания и сочувствия. Но не настолько же… Мизантропия в чистом виде. Для философии, пусть самой мрачной, нужен стимул. А здесь сплошной нигилизм, такая картина, что впору сесть и пригорюниться.

Серые бугры, старая шкура с клочьями щетины. Пузыри земли. Вот они где! Бездонные разломы, свинцовое небо… И тут же сюрприз – начальства нет! Как это – нет? Именно так. Только тот, кто все это создал, и нам преподнес. Наблюдает, а, может, отвернулся. Неинтересно ему, ждет, пока нефть найдут. Спрятал и ждет. Вот тогда и начнется. А сейчас едешь по глобусу, и пусто, как под шляпой фокусника. Ни кролика, ни блондинки, никого…

Когда-нибудь заглянешь в бездну… (поэт Борис Рыжий). Вроде бы метафора, но здесь уместно. И оттащить поэта от бездны, ох, как тяжело. Кого-то проще, а здесь так. И для безгрешных, и для всех остальных…

Дальше, в Колорадо видно, что в итоге. Горы, раскрашенные всеми цветами осени, в страстном поединке природы и техники. Начинается мирно – с воды и вздоха облегчения после каменной пустыни. Потом открывается ущелье с отвесными стенами, с кипящим потоком внизу, с двухъярусной дорогой, встречная полоса прямо над головой. Все это совсем не по-детски: движется, ввинчивается штопором и заливает вершины тяжелыми клубами тумана.

Два дня в городке Эвон (Колорадо) мы больше передвигались пешком, отдыхали от машины. Поднимались в горы, к лыжному курорту и независтливо восторгались местной недвижимостью. Нужно себя к этому приучить, что и сам когда-нибудь будешь богат и счастлив. Главное, успеть при жизни оправдать это замечательное предвидение. Нам было хорошо и сейчас, но это частный случай, а здешнее мирочувствование непременно включает в себя мечту. Вроде цветного зонтика для постоянного пользования, раскрыл, сел и мечтаешь… отряхнулся, отправил зонтик в багажник, но мечта не покидает. Затылком чувствуешь, а впереди само собой. Пока так. А вскоре еще изобретут, и миры окончательно сольются.

Нас телевизор предупреждал, у людей со средствами всегда что-то случается. Они не живут в унынии, среди сумрачных, скользких и мшистых будней. Как тут перебираться, переползать с одного на другой. Потому дома стоят пустыми. Ира категорически запретила мне фотографировать.

– Нужно проявлять такт. Тебе было бы приятно?

Я не нашелся с ответом. Не знал, приятно мне, или нет. Но дом у вершины горы я бы заснял. Будь дом моим, я бы разрешил его снимать. Размахивал с балкона, чтобы шли все сюда, или выскочил в халате, и стоял на крыльце босиком, почесывая друг о друга голые щиколотки. И звал, звал… Я бы пустил дым из трубы и думал, как быть дальше. Кого приютить? Говорят, Королевскую семью выселяют из Букингема за коммунальные долги. Мы готовы их принять, а если нет, пусть просто в гости приходят. Чай индийский, будет что вспомнить. Я так Иру и предупредил.

Навстречу, буквально, на крыльях, как богиня Ника (но с головой), взлетала молодая (бесспорно) женщина, не иначе, как мать. Коляску толкала. Тоньше тростинки, рейтузики и свитерок подчеркивали изящество исключительно индивидуального вкуса. А тут еще материнство… с утра это был добрый знак…

На обратном пути, нагулявшись, мы встретили нимфу (так я решил) снова. Взлетала на гору. Порхала. Тем более сейчас без коляски. Обменялись, как старые знакомые, улыбками. В Америке это принято.

– Лет тридцать. – Сказал я растроганно.

– Семьдесят, не меньше. – Откликнулась Ира.

– Шутишь.

– Ты что, совсем слепой?

– От двадцати восьми до тридцати двух, если по паспорту.

– Семьдесят, как минимум.

Осталась тема. А все вокруг понемногу готовилось к зиме – поле для гольфа, озерцо посреди поля, осенний желток на окрестных горах, креслица подъемника – пока пустые – над головой. Спорить не хотелось.

Жизнь распорядилась чуть позже, когда мы спустились с горы и растрачивали остатки дня. Ира сказала: – Оглянись, только незаметно.

И я вновь увидел незнакомку, уже вплотную. У нее было бесконечно старое лицо. Так в шутку переклеивают головы на газетных портретах. Как она умудрялась с такой резвостью носиться по здешним горам? Валькирии бы не угнались. Но фигура… Она прошла без улыбки, и встала. Что-то почувствовала, замерла. Женщина, как цапля, может долго удерживать позу. А здесь поза была. И я снова залюбовался…

– Американки все такие. Без возраста. Пора научиться различать. – Наставляла Ира.

Мужчины, по-видимому, склонны занижать этот показатель, женщины более реалистичны, по крайней мере, в отношении друг друга. Почему? Лучше не делать поспешных выводов. Оставим, как факт, со скидкой на мое плохое зрение. И джентльменство, конечно…

Ира высмотрела в интернете, где купить марихуану. К стыду своему, ни она, ни я не пробовали это интригующее блюдо. Мы были как дети. Другое поколение. Невинность тяготила, тот, кто прошел сквозь это испытание, знает. В Колорадо марихуана разрешена. Легально – без этого слова здесь не обойтись. Но не везде. При вселении в гостиницу мы подписали бумагу, что не будем курить на территории, то есть в номере и на парковке. Это осложняло дело. За рулем Ира курить опасалась, и я относился с пониманием. Мало ли, куда потом захочется прокатиться. И откуда полетать. Почему нет? Горы кругом. За пределы штата товар вывозить запрещено. В общем, непростое удовольствие.

Понятно, что желание от этого только крепло. Интернет подсказал адрес: по шоссе в сторону Эдвардса – соседнего городка, проехать, свернуть в гору, и второй поворот налево. Все так и оказалось, и дверь была на темной стоянке. Окошко светилось, как в сказочном лесу. Сейчас все будет…. Молодой человек понимающе улыбнулся – у него по медицинским показаниям, не само оно, а средства от неумеренного потребления. Нужно вернуться на шоссе, за третьей бензоколонкой, если отсюда. Под вывеской Nature roots. Природные корни. Был вечер. Проехали ориентиры, и ничего. Вернулись в гостиницу, и на следующее утро, перед походом на трейл (как было запланировано), попытались снова. Только, когда надежда иссякла, Ира обнаружила заветную вывеску… На парковке в машине дремал, свесив на руль голову, молодой человек с окурком в руке. Лучшую рекламу нельзя было вообразить. Ему уже хорошо. Нам еще нет. В прихожей большеротая блондиночка с блаженной улыбкой проверила сквозь окошко наши документы. Охранник спал в углу. Металлическая дверь отворилась, и мы вошли. Было много всего. Большой зал. Строго ритуального вида, хоть и не совсем. Без прислоненной к стене обтянутой черным крышки. Воздух будничный, стиль деловой. Курительные принадлежности на выбор. Нам не требовалось, трубку мы везли с собой. Курево решили не брать. Взяли бутылку с напитком и коржик с марихуаной. На дегустацию должно было хватить.

Бутылку распили рядом с пустующим теннисным кортом на склоне горы. Душа негромко запела. Потом шли вверх, долго и упорно. Любовались видами. Обходили могучие дома, пустые, с накрытыми столами. Сквозь окно я заснял оленя в просвеченном солнцем зале. Скульптуру с виду. Ничего особо подозрительного я не заметил. Последствий напитка не ощутил. Хотя в номере, когда вернулись в гостиницу, нас оказалось трое. Под кровать я пока не заглядывал, но стал мрачен. Ира уверяла, никого, кроме нас, нет. Хорошо, если так, не стану переубеждать. Ире я так и сказал: – Завтра возьмем еще бутылку, тогда все станет ясно.

Но не пришлось. С утра пошел сильный снег, и мы поспешили покинуть Эвон, чтобы не застрять до весны. Без лыж, к тому же. Ира героически вывела машину, я толкал сзади. Машина ползла, обдавая ноги снежной слизью и виляя задом. Подберите другое слово, если хотите. Рядом стыли могучие траки и не видать было ни неба, ни гор, ни обрыва. Так даже лучше, но спорить не буду…

Коржик с марихуаной достался Ире, но оказался слабоват, судя по тому, что мы благополучно съехали на равнину. Я не в обиде, но истина дороже. Музыка была тихая, как в приемной зубного врача. Французский пианист помогал переваривать гусиную печенку. Мы мчали по Колорадо, снежные вершины сияли, будто после евроремонта. Все по-домашнему. Банальность, но факт. Неподалеку проветривали бункеры для атомной войны. Где-то здесь был главный штаб. Коврики вытряхивали, лифты глубинные подметали. Ждали президента. Сейчас прилетит, выдвинет перископ над вершиной, станет крутить, осматривать глобус.

– Наши все спрятались? Тогда начинаем…

Может, как-то иначе, не буду спорить, или совсем наоборот, с той, другой стороны. Вылезешь из-под горы лет через десять, протрешь противогаз, и назад… рано еще. Тогда все и прояснится… А пока было празднично, как в первый день Пасхи. Хорошая примета, только бы не сглазить…

В Дуранго, где мы остановились, я проверил номер и задвижку на балконной двери. Потом снова пересчитал – сначала Иру, потом себя. Еще уточнил. Мелочей здесь быть не должно. Третьего я бы заметил…

В каньонах

На краю Большого (Гранд) Каньона торчит, вырываясь из плоского пейзажа, башня. За ней – пропасть, но отсюда она не видна и не угадывается. Только бодрое движение по дороге подсказывает – там что-то есть, уже близко. Иначе куда так спешить… Был это Северный Рим или Южный, я уже не помню. Рим – это обод, край. Заезжать на каждый Рим нужно с разных сторон: от одного края до другого – несколько суток пешего хода. Мы ехали в местном Шаттле (парковый автобус), позади мужской голос развлекал туристку из Европы. Десять лет он водит здесь группы по самым опасным тропам. Все здесь знает. И с другой стороны каньона – противоположного рима красот хватает. Но там он не был. Девять часов езды на машине. Зачем?

– О! – Говорила женщина с чувством. И еще раз – О-о!..

Зато нас не удивить. Мы были на обеих римах. Ира до сих пор не может решить, какой лучше. И мне вспоминаются оба сразу. Природа потрудилась на славу, даже с избытком, если рассчитывать на ее (то есть природы) известное к нам равнодушие. Обидно, конечно, но что поделаешь…

Факт тот, что мы это видели. Вообще, мы были везде, кроме Сада Дьявола, который не здесь, и вспоминается, непонятно к чему. Может, чтобы держаться от дьявола подальше? Или наоборот? У женщин свое, специальное отношение, не совпадающее с мужским. Не поддается поверхностному сравнению, в любом случае, дьявол один, а желающих пококетничать много. Прямо не признаются, но можете не сомневаться. О дьяволе мы жалеем, но здесь есть, чем его заменить. Каньоны способны ввергнуть в трепет. Только здесь. Возможно, где-то еще, но там опиум и автоматные очереди, а здесь отдельные комнаты отдыха (restrooms) с полотенцами для рук. И холодная кола в придачу, теплая теперь везде, даже там, где опиум и автоматные очереди.

Рассказ всего не может вместить, сказки, легенды и истории заполняют видимое пространство. И невидимое тоже – так нужно полагать. Гномы маршируют сквозь пропасти. Камбоджийские храмы прячутся в джунглях. Башни рыцарских замков строятся рядами. Все это почти не требует фантазии, лишь совсем немного, чтобы не спутать с реальностью. Виден трон короля Артура, или, если совсем расчехлить воображение, престол самого Повелителя Мира. Королевы, принцессы и другие приличные женщины бродят гурьбой, поют хором, собирают цветочки на дальних лугах. Отсылают возлюбленных на войну, обещают ждать. И веришь во все сразу.

Хорошо сейчас в конце лета, а в тумане или под снегом трудно представить. Зимой сюда не пускают, но время пока еще есть. Такова картина.

– О-ля-ля… – говорят французы за нашей спиной. Они умеют выразить мысль, зря не скажут. Как раз подъехала группа…

Здесь самый изменчивый ландшафт на земле. Геология спешит, насколько от нее этого можно ждать. Или не спешит, применительно к человеческой жизни. Взорвется где-нибудь вулкан, чихнет кто-то последний раз из-под пепла, и тишина… Человек не вмещается в рамку, даже если взять за ориентир собственного пра-прадедушку. Сначала море, землетрясение, трещины, в которые уходит вода, и только потом иссохшие, выдуваемые ветрами стены и отпечатки на каменном угле. Прости, прощай. Все было и миновало с точностью до миллиона лет, если считать от тиранозавров. Тоже ведь нам не чужие. Картина меняется очень неспешно и вместе с тем (вы удивитесь) буквально на глазах. Еще вчера было как-то не так. Сюда нужно приезжать за сенсациями. Старожилы расскажут историю, от которой затрепещет сердце, а глаза наполнятся жидкостью, годной для засолки огурцов.

Вот фото для иллюстрации. Годится на обои для помещения с высоким потолком. Соскучитесь по прошлому, будет, где прогуляться. Пока стоишь на балконе и любуешься, непременно захочется полетать. Но делать это не следует. И все закончится хорошо.

Печальная повесть про Деву – дочь сенатора, которая не дождалась возлюбленного, скромного парня из морской пехоты, и бросилась в бездну. Нашла себе, где повыше, и нырнула. Хорошо, если бы внизу было море, но древнее ушло, новое не натекло, в общем, моря не оказалось, а до реки Колорадо на самом дне каньона еще нужно было долететь. Хоть солдатиком, хоть ласточкой, но лететь долго. Для Девы сподручнее ласточкой. Так она летела-летела, любовалась природой, звала со страха маму, и приземлилась на верхушку скалы (под ней тут же проложили тропу), слепила из засохших слез гнездо и устроилась ждать. Люди видели, и зря не скажут. Фото любимого матросика было при ней, а что еще нужно приличной девушке кроме носового платка. Сенатор приезжал, уговаривал, все зря, но нашлись письма, квитанции и старый чемодан, забытый на вокзале. Не спрашивайте, как, но стало ясно. Циничный делец хорошего воспитания (после Гарварда) и редкой красоты рассчитывал, воспользовавшись Девой, втереться в сенаторскую семью. Именно он услал матросика далеко на Восток. Печально, конечно, но не спешите – матросик вернется. Скорее всего адмиралом, разоблачит негодяя и снесет невесту на руках со скалы. Прямо в церковь. Ласточка обратится в красавицу, для нашего рассказа это совсем не преувеличение. Зато все остальное – чистая правда.

Приблизительно так мы себе это и представляли. Хоть женщины интересуются, как выглядел негодяй. И что с ним сейчас? И можно ли получить телефон? Это убеждает более всего – житейская история…

Спуск в глубины Каньона занимает пять часов, с обратной дорогой за день не успеваешь. Там, возле реки живут счастливцы, с 20-х годов устроили отдых для состоятельных людей. Мы с Ирой не пожалели себя, добрались до середины спуска и побрели наверх, обходя следы не совсем конной экспедиции. С мулами (это были мулы) легче поладить. Половой вопрос для них решен, а все прочее им безразлично. Довезут послушно, даже если вы хохотушка с большой грудью. Таких девушек предпочитал (я запомнил из интервью) американский шахматист Бобби Фишер. Приятные воспоминания помогали удачно решать сложные комбинации.

Окончательно очеловечила Большой Каньон архитектор Мэри Колтер в прошлом веке. Справедливость существует, торжествуя. Мэри Колтер воздала должное индейцам – первым и законным обитателям этих мест.

Мзри Колтер много здесь настроила: башню у края каньона, деревню у реки Колорадо… Мэри Колтер не иначе как была социалисткой, специально мы (к сожадению) этот вопрос не изучали, но идеи по части коммунального (социалистического) бытия заметны. Фаланстер (то есть, коммуна) для счастливой и деятельной жизни. Индеец Кандид, герой Вольтера – образец простодушия и честности сюда просится. Про изощренных французов (соотечественников Вольтера) так не скажешь, а если скажешь, то не поверят. Зато индейцам простота в самый раз. И Мэри Колтер обустраивала индейское бытие, чтобы жили они дружно и с пользой (как в сказке), владели ремеслами, а не бродили гурьбой по окрестным лесам, пугая белых прохиндеев.

Дом, который выстроила Мэри, на фото. Мы куда-то спешили, пробежали мимо, не заглянули, о чем я очень жалею. Теперь там, вроде бы, музей. А, глянув снаружи, я это строение полюбил. Хорошего много не бывает. Так считается. А здесь было.

Вот удивительное строение неподалеку от въезда на Большой Каньон. Фаланстер – будто иллюстрация к роману Н.Г. Чернышевского Что делать? Общежитие для счастливой жизни при грядущем социализме. На террасе дома я бы изобразил Веру Павловну – героиню романа, пробудившуюся от своих знаменитых снов. В папильотках и ночном чепчике. Кто читал роман, знает, что снилось передовым женщинам до того, как Зигмунд Фрейд обратил внимание на этот вопрос.

В каньонах всего с избытком. Когда-то в этих местах мелькали красотки, занятые полезной деятельностью и поиском достойных мужей. В Америке такое возможно, тем более на свежем воздухе. Красоток звали девушки Харви (Harvey gerls) по имени некоего Фреда Харви (не путать с Харви Вайнштейном!), Фред создал здешний бизнес для людей с деньгами и хорошими манерами. Богатых холостяков доставляли железной дорогой и машинами, расселяли в тогда еще немногих гостиницах, спускали на безропотных мулах на дно каньона в сопровождении целомудренных герлс со знанием иностранных языков, геологии, философии, и много еще чего. Плюс самых строгих правил. В Америке таких полным полно, просто не все знают. А холостяки, в отличие от мулов, преисполнены энтузиазма. Одну из красавиц демонстрируют в стеклянном кубе местного музея. В натуральную величину. Тогда уже был Голливуд, казалось бы… но достигнуть любовной еармонии не просто. Фемида – разлучница. Вы считаете, это не так? Тогда скажите, чего бы вы хотели, и, возможно, слабый пол с вами согласится. Или покажет, кто сильнее…

Вот сугубо практическая история из тех, что на каждом шагу… Как славно, поспешив на омытый летним дождем перрон маленькой станции, устроиться в сторонке (но на виду) и мечтать о том, что непременно сбудется в награду за красоту и нерастраченную по пустякам добродетель. Затрепещет крыльями ангел (точь-вточь, как на бабушкином комоде), настанет долгожданная минута и подкатит строго по расписанию, окутанный паром Тихоокеанский скорый (Юнион Пасифик) с бархатными, как в восточной сказке, купе. И на ступеньке Пульман вагона появится Он в белых перчатках, широкополой мексиканской шляпе, в остроносых сапогах со шпорами. Дохнет сигарным дымком, оглянется в поисках последней биржевой сводки, бросит доллар мальчишке-газетчику и вдруг прозреет. Перед ним его судьба в скромном платьице с кружевными оборочками на рукавах, тонкими пальчиками и трогательными пятнышками ожогов от горячих кастрюль…

Именно так все в Америке и случается.

А были люди попроще. По крайней мере, с виду. Потому что и от простого человека не всегда понятно, чего ждать. Его имя Эбенезер Брайс. Со сложенными на коленях тяжелыми руками. И жена такая же. В черном, с белоснежным воротничком, наряд для церкви и похорон. И для этого редкостного снимка. А для чего еще?

Чета Брайс – мормоны. Застывшие лица. Ни о каком чизе нет речи. Баловство одно… Чиз придумали в двадцатом веке легкомысленные фотографы. То есть, улыбались и раньше, если повод был, а не так просто… Чи-из. Каньон назван в честь этой пары: Брайс каньон. Сам первопроходец бросил скупо, по-мормонски: Hell of place to loose a cow… Хреновое место, если потеряешь корову. Это для русскоязычных, которые всего навидались, и ад (hell) при жизни у них свой, само собой разумеется. Но, на всякий случай, лучше приехать без коровы, как мы с Ирой и поступили. Впрочем, вам виднее…

Где-то здесь старина Брайс потерял корову. Даже меня, пропитанного материализмом, розовые пики каньона привели в замешательство. Что тогда говорить об индейцах?

Праздное любование и индейская маета были не для Брайса. Все эти пики и стены, пропасти, отроги… Чего только природа себе не вообразит. Баловство одно. Корова где?..

В Брайс каньоне мы спустились на самое дно. Приятно и немного тревожно. Как-то не по себе. Наверх не сильно хотелось, но и ночевать здесь не было смысла. Это к тому, что скоро темнело. Где-то рядом, поглощенный временем, таился скелет пропавшей коровы. Пойдешь не туда, выйдешь где-нибудь в другом штате. Под высохшими ветками лежал мертвый ручей. Красные пики торчали над головой, внизу оказалось неожиданно просторно. Мы прошлись бесцельно и потянулись наверх, будто возвращались из паломничества. Миновали застывших вдоль тропы каменных истуканов. Индейцы утверждают, они были когда-то осмысленными существами, но не смирили натуру, и Тот, кто судит, обратил их в камень. Пропажа коровы все объясняла. Шерлок Холмс сразу бы догадался, но и я не сплоховал.

В сбывшейся мечте, помимо чувства глубокого удовлетворения (была такая, будоражащая воображение, формула), есть нечто. Переживание имеет привкус. Вы сделали, что хотели, растратили время с пользой для здоровья, сейчас возвращаетесь. Наверно, так и нужно. Философия пешего маршрута (трейла) на этом настаивает. Вы устали, наглотались пыли, чего-то достигли, и будете сегодня отдыхать с сознанием исполненного долга. Возможно, мистер Брайс не одобрил бы столь нелепую трату времени. Ему бы свое отыскать. Он и говорил скупо. Совершенно несовременный. Трудяга. Зато каньон значится под его именем. С ума сойти, как все просто. Геология не принимает шуток. Как-то несолидно с нашей скоропортящейся стороны.

В Седоне

Мы отправились в Седону. Времени было мало, и Седона сохранилась в памяти неисчерпанной, одним глотком, не утолившим жажду. Хотелось много больше. Пустыня – особое место, рвешься куда-то, непонятно куда. Хочется отдалиться от мира на некоторое расстояние и оглядеть его новым, придирчивым взглядом, примерно, как отвисевший в шкафу пиджак. Пустыня примет без путеводителя, свободные места есть, но образ с годами истончается, теряет интригу. Черствеет лепешка. Ничего лишнего, кроме змей и тарантулов не предвидится. Хоть они, если поразмыслить, здесь к месту. Смиряют гордыню паче чаяния, и хорошо, если только так. В отличие от гор, в пустыне не обретешь оптимизма. И вершина – цель и миг торжества – отсутствует. Пустыня – духовный вытрезвитель. Других тогда еще не было, пока Моисей не сообразил, как пользоваться. И провел за собой сквозь пустыню. Упирались, кряхтели, но шли. Зато сплотились. В пустыне такое возможно. Сверху хорошо было видно…

Я думал, название идет от Сидона, города в древней Финикии (он и сейчас есть), упоминавшегося в Библии. Оказалось, не так. А как? Вы не поверите. Седона – женское имя, город назван в честь жены местного почтмейстера. Коллизия буквально для венской оперетты. Или парижской, в общем, вы понимаете. Видно, хорошая была женщина. И душка муж – почмейстер. Молодцы американцы: назвали, как хотели, никто им мозги не вкручивал.

Седона, как фея из сказки, является внезапно и буквально ниоткуда. Хоть все известно заранее, но уследить трудно. Дорога отделяется от хайвея и виток за витком сваливается в каньон, укрытый плотной зеленой массой, с ручьем на самом дне. До него еще нужно добраться, спуск длинный и крутой. Просвеченные солнцем, смыкаются над головой густые кроны. Свет тускнеет. Затерянный мир. Мычание и рев, хруст веток и сучьев под стопудовыми ножищами. Этого здесь, вроде бы, нет. Все безнадежно измельчало. Нам, нынешним достались даже не микробы, а вирусы. С микробами мы кое-как разобрались, научились пользоваться, по крайней мере, мыть руки перед едой, а этих вообще нельзя разглядеть. Проще вообразить себя на зубах у какого-нибудь ящера, по крайней мере знаешь, кто тебя так… Крокодилы и акулы помогают поддержать настроение. И на том спасибо.

Это пока мы едем в Седону. Копошение – разное и неотчетливое, как и должно быть в лесу. Но машины носятся, дорогу так просто не перейдешь. Внизу ручей, рядом мы, вода в ресторанчике, попробуй перебеги… И вдруг все обрывается, будто скатерку со стола сдернули, и мы выкатываем в пустыню. Она же город. Розовые скалы, лес на расступившихся горах, распластанная на горячем песке плоская мексиканская архитектура. Солнце свирепствует. Малолюдно, как положено в пустыне. Ковбойские шляпы. Американские флаги. Голливудский пейзаж. Звезды любили сниматься в этих местах, или просто увековечить себя на фоне скал и природных монументов фаллического вида. Кто откажется? Как устоялось со времени апачей, так и сейчас. Седона – отдельная, затерянная страна с красными горами, с приветливыми кактусами и почти наркотическим жаром. Голова плывет, ноги сами несут куда-то.

Здешняя пустыня переживает второе рождение. Жена почмейстера оказалась удачливой не только при жизни. Седона полезна для пенсионеров. Им тут хорошо. Для здоровья само собой, и (вот еще!) почему заранее не познакомиться со Всевышним? Пусть присмотрится к нам, безгрешным, гольф-клуб с неба хорошо виден. С годами память выцветает, зализывает раны и ранки – свои и тех, кто был когда-то рядом. Перед которыми мы в долгу. Эх, если бы… Но не отовсюду возвращаются. Зато память в здешнем климате держится долго. Седона – город счастливых воспоминаний. Запотевший стакан с пьянящим питьем и ободком сахара на губах. Пей, не спеши…

Пребывание в астрале – модное словечко, в других местах непонятно о чем. А здесь, в Седоне астрал покрывает, как наволочка взбитую подушку, всю местную философию. Здесь место силы, если следовать за Карлосом Кастанедой – учеником индейского мага дона Хуана. Кактус, изменяющий сознание, растет где-то рядом. Вот только где? Конечно, можно пробовать подряд, кактусы повсюду и не страдают от скромности. Но лучше не торопиться. Кактус – не зубочистка. Сначала нужно проснуться. Спать на жаре вредно, хотя тут особый случай. В этих местах, среди красных скал обитает вортекс (vortex) – источник самозарождения энергии. Именно так, если верить индейцам, а кто мы такие, чтобы им не верить? Торнадо, смерчи, другие сюрпризы и крайности питаются чем-то подобным – вортексом, вихрями, рожденными от смешения разных и грозных сил. Здесь они, в Седоне. Нужно только отыскать место. Съесть ли при этом кактус или действовать натощак – не знаю (честно, не знаю). В любом случае, вортекс придаст силу. Вкус силе, чтобы было более понятно.

Ира, на что-то такое надеялась. Я тоже втайне размечтался, но как-то хаотично, без конечной цели. Нужно быть строже, вортекс не терпит легкомыслия. Это мы узнали уже дома, из фильма о чудесах Седоны. Два вортекса на семью, мы бы нашли, как ими распорядиться.

А пока нас не пустили в поселение пенсионеров. Мы и сами не хотели, подъехали лишь справиться, куда дальше. Промчали среди розовых гор и оказались на автостоянке. Машин много, людей – ни одного. Все куда-то ушли, отталкиваясь палками от красной земли. Норвежским стилем, так это называется. Небольшая толпа сгрудилась далеко вверху, над головой, в конце тропы, прорезанной в боку каменного великана. Под тропой пропасть, манит полетать, было бы желание. Но никто не летал, по крайней мере, при нас. А мы отправились вглубь чахлого леса с придорожными посадками кактуса. Земля была сильно красной и какой-то сугубо индейской. Легкомыслие было неуместно. А мы ступали на полную ступню, сдвигали камешки, оставляли следы. Конечно, на это не следует обращать внимание, но, если обратить, вернуться в прежнее безмятежное состояние трудно. Мы шли по тропе войны, и я воображал, как оно будет. Иру, как большой деликатес, преподнесут вождю, а меня раскрасят, натрут перцем и пустят по линии общественного питания. А потом на радостях будут плясать до утра…

Седона. Мы идем по лесу. Так это здесь называется. Кактусы кругом. Розовые горы. И совсем не холодно.

Энтузиазм вызывал красный рюкзак, Ира его постоянно снимала, развязывала, доставала планшет. Солнце жгло. Ира наводила планшет на гору, делала снимок, совала планшет обратно, завязывала рюкзак и возвращала на спину. Бог дал женщине терпение. Я плелся сзади. Кактусы гудели. Интересно, это они о чем? Красное на белом было моим ориентиром. Все прочее обесцвечено беспощадным солнцем. Розовые горы постоянно меняли очертания. Встречались подозрительные типы. Полифем с картины Пуссена расселся, подставил солнцу спину. Свирель молчала, видно, Полифем отдыхал в антракте. Потом исчез, в буфете, не иначе. В ушах заурчала и запиликала настройка какого-то оркестра, ждали дирижера, публика рассаживалась, доедала курицу, я взбодрился. Это все кактусы, они самые. Ничего особенного, корявые изломанные деревца с острыми листьями, красная пыль. Мы шли и шли в никуда, поднимаясь и спускаясь, присаживались на рассохшиеся стволы, дивясь разнообразию колючих красавцев. Встали строем трансформаторы и гудят. Иру я не посвящал, берег, а сам подключался.

Потом тропа уткнулась в ущелье. Можно было преодолеть и шагать дальше, но впереди открылся зеленый квадрат. Поле для гольфа. Ё-моё. Вортекс там точно не ночевал, пенсионеры загоняли бы его клюшками, и мы, несколько разочарованные, повернули назад.

Встретились милейшие дамы. Буквально, красотки. Обе с лучезарными улыбками, в шортах на длинных и крепких ногах. Выбрасывали их разом, тянули носок, Мулен Руж буквально. Вот ведь, бывает. Пусть без музыки и шампанского, и все равно. Скромницы. Живут полной жизнью. С такими ногами они бы не затерялись и на ипподроме…

Встреча оказалась не последней. Мы отдыхали возле автостоянки, они нас нагнали.

– Прошли, буквально, ничего. – Отметила Ира голосом заслуженного педагога. – И уже устали.

– Что ты хочешь. Лет по семьдесят. – Открою секрет. Жизнь научила меня комментировать женский возраст с осторожностью.

– Двадцать пять и не больше. – Ира как отрезала…

Значит, двадцать пять. Мало ли, что почудится… Потом мы расспросили знатоков. На мужчин энергия вортекса действует снизу вверх – это хорошо, на женщин – сверху вниз, что тоже неплохо, хоть нюансов больше. Тут много зависит от характера. Молодежь начинает буйствовать, пенсионеры гурьбой валят на танцы. Самое время. Каждый получает свое, вплоть до отшельников, живущих уединенным размышлением и испытаниями плоти. У них своя луна…

Плотина

Природа сама по себе, и мы примерно так же. Скажем честно, природа нас терпит. Пока еще терпит. Мы ей неинтересны. Сами собой любуемся, селфи щелкаем, так хотим себе понравиться. Пол собрались менять. И это не шутки. Опыт самопознания в известном смысле.

Но делаем и полезное. Плотина Хувер Дам (Hoover dam), как раз такое сооружение. Электростанция на реке Колорадо. Плотина перегораживает каньон. В штате Невада. В октябре, когда мы туда попали, было очень жарко. Каково летом – нужно постараться, чтобы вообразить. И врял ли получится. Но факт, что выстроили. В тридцатые годы. Заразили народ трудовым энтузиазмом. В Америке – плотины, в Советском Союзе – каналы. Расшевелили планету…

Крупнейшая плотина, гордость Америки. Сюда приезжают. Разгуливают по перемычке, осматривают музей, любуются усмиренной рекой. И мы прошлись, а потом, не дожидаясь теплового удара, проехали выше, на водохранилище. Серые, выгоревшие горы похожи на угольные терриконы, среди них блестит голубая гладь. Мы сидели в местном парке, среди редких, корявых деревцов. Вот кому не повезло с климатом. Ближе друг к дружке у них не получается, влаги не хватает. Если бы не жара, наверно, было неплохо. Но туристские палатки стоят и сейчас. Вынесли из палатки грудного младенца, усадили в коляску. Здешняя молодежь сызмальства приучает детей к испытаниям. Так принято. А что делать? С младенцами идут в поход, несут его на животе. В Африке носят женщины, здесь – отцы. Мать свое относила, теперь очередь папаши. Когда-нибудь еще что-то придумают, а пока так. Все честно. Обновление нравов в Америке легко приживается. Не забыть перевязать пуповину (это важно), и в путь…

Возвращение

Ночью в Лас Вегасе мы ждали самолет на Балтимор. В большом зале вокруг светилось, подмигивало и звенело. Все прочее было закрыто, кофейни, лотки с водой и сувенирами, буфеты. На внутренних линиях с пассажирами не церемонятся. Действующий туалет был далек, как истоки Нила, попробуй добрести до него от стрелки к стрелке. Выходить нужно заранее. С первыми лучами солнца. Это если захочется шутить…

За стеклом, в комнате автоматов горбилась фигура. Снаружи терпеливо дожидалась чернокожая женщина – полицейский. Одинокий игрок выбрал счастливое место, и сражался один на один с судьбой. Теперь главное – не спугнуть…

Под стеной, в коридоре, вытянув ноги, дремали бойцы проигранных сражений. Ватные куклы, брошенные небрежно после спектакля. Пережидали ночь, свесив на грудь буйные головы. Как их секьюрити пропустила? А почему нет? Ведь не террористы. Хочешь сыграть? Сыграй. Мечта – вот она, совсем рядом.

И прилетели мы в Вегас ночью. Фильмы Феллини еще были перед глазами, а когда ждешь чего-то схожего, особо не удивляешься. В холле гостиницы, оно же казино, девчушка с фигурой гимнастки плыла в пляжном нарядике, по-деловому обминая публику, Я шел следом, я старательно придавал себе бывалый вид. У выхода из казино девчушка вскарабкалась на тумбу и принялась дергаться, напоминая паучка, пытающегося выбраться из банки. Подруга дожидалась по другую сторону могучих ворот, и они заплясали вдвоем, ничуть не выделяясь из буйного пейзажа. Кино сыграло с Вегасом злую шутку. Все это уже было. Картинка опередила реальность и сделала ее какой-то ненастоящей. Во всем, кроме азарта.

Утром мы наспех завтракали в Мак-Дональдсе. Город вяло оживал, будто отходил от наркоза. Рядом человек допил кофе, встал, пошел к выходу. Третьестепенного какого-то вида, судя по рубашке и заношенным джинсам, длинный, худой – этим он выделялся. С потертым пакетом. Было воскресенье, спешить некуда. Он и не спешил. Бумажный стакан, вопреки правилам, не сбросил в мусор (трэш), а оставил на столе. Не скажу, чтобы волочил ноги, но в походке было нечто, наводящее на мысль о поражении.

И последнее, что запомнилось. Мы вернулись в Балтимор и торопились на автобус (шаттл), чтобы забрать машину со стоянки. Стоянка была и здесь, небольшая очередь на такси, а перед ней, разбросав руки и ноги, лежал человек в фирменной куртке аэропорта. Под самым тротуаром.

– Идем, идем. – Торопила Ира. Она умела на ходу оценить ситуацию. – Это служащий. Китаец. Мафия хочет втиснуться без очереди, он лег и не пускает. Непонятно, почему люди молчат…

Плимут

Променад на набережной Плимута в полном распоряжении туристов. Автобус как раз подкатил, пенсионеры разминаются. Не знают еще, как крепко их надули: Мейфлауэра (Майского цветка) – легендарного корабля первых эмигрантов, главной местной достопримечательности нет на месте. Это что, шутка? Возникают вопросы. Может, они назад подались в соответствии с современными обидами, упреками, претензиями и политкорректностью? Мол, мы вас не приглашали, не ждали, а вы явились. Выйдите за дверь, постучите культурно, а мы подумаем. Пускать или нет…

Это вряд ли. Раньше нужно было. Теперь не поймешь, кто куда первый эмигрировал, и кто кому занял место. Кто первый привез колесо, а кто – посадил картошку и наградил сифилисом.

На дне бетонированной ямы (прямо посреди тротуара) лежит камень, за который зацепился якорем исторический корабль. Тогда здесь было не так комфортно, и самой набережной не было, но цветок встал и стоял, а сейчас, когда все устроилось, его нет.

Корабль в ремонте. Это лучший вариант в многовековой ретроспективе. А то ведь… Соберут аборигенов на митинг, потрутся носами, и в путь, пока добрые скво не начали рожать от матросов. Чтобы все было по-честному, разбавим историю мемуарами. Послюним, как в старину, палец и перевернем страницу.

Колонисты – бедовые ребята сбросились на этот Мэйфлауэр, надули ветром паруса и поплыли на удачу, где пристанут, там и ладно. И пристали у известного нам камня. Здесь корабль встретил любознательный индеец по имени Масасоит, помог устроиться (кругом дремучие леса), его именем назвали штат Масачузетс, и это было справедливо. История позволяет себе справедливость, пока не узнаешь продолжение. Заодно можно оценить масштаб события, без шума и шотландской волынки, а просто, как увидел этот Масасоит. Откуда-то из пучин большой воды, будто из космоса, каким мы его теперь представляем, возникло нечто грандиозное и потянулось к берегу в чем-то белом и раздутом до сравнения с женской принадлежностью… даже если дамы тогда такого не носили. Тут важно, чтобы сравнение не сплоховало, и сомнений не осталось. В единстве форм кроется метафора. А содержание никуда не денется, главное, чтобы размер подошел…

Тем более, что сына или внука этого Масасоита колонисты таки повесили. Обычное продолжение истории про справедливость. Не убили по произволу, а повесили в соответствии с английскими законами. Именем короля или королевы. Кто тогда носил корону, от имени того и повесили. Люди, наверно, уже сами не помнят, но для повешенного Масасоита это была большая удача. Аборигены стали подданными Британской империи, буквально, на босу ногу, по факту нахождения в ближнем лесу. Приятный сюрприз, получить без всяких анкет, заявлений и пошлины английское гражданство, многие могут позавидовать, тем более сейчас, когда повешение отменили. Но все хорошо в свое время, просто Масасоиту тогда крупно повезло. Не удивительно, что он дергался от счастья.

Тут же, на набережной можно видеть памятник историографу и первому губернатору новой колонии. Родился в Англии, а почил американцем, как раз в те годы, когда шло братание с аборигенами. Нужно полагать, этот историк и повесил строптивого потомка Масасоита. За время совместного проживания сами индейцы вешать так и не научились. Здесь история ставит им твердую двойку. Как так? Проспали (столетиями!) на задней парте цивилизации, курили траву, раскрашивали друг другу щеки и носы, портили прически. Трудные подростки, одним словом. А тем временем из Африки черных работяг подвезли. Заполнили рынок труда. Все смешалось, и самих англичан отодвинули подальше. Курить теперь нельзя в помещении, добрую индейскую трубку не поднесут. Еще и в кутузку посадят…

Такая жиэнь. А вы не знали? По крайней мере, пока Мейфлауэр не вернут из ремонта.

На Брайтоне

Брайтон Бич. Вот где то, что надо. На первый взгляд, но второй здесь не нужен. Во втором больше прозы. За прозой пожалуйте в другие места, там этого хватает, а здесь – лишнее. Зачем, когда праздник? Вот именно, скромный каждодневный праздник. Жизнь преподносит, так что, нужно портить?..

Толчея начинается за автостоянкой, на улице, в шуме надземки. Там реальность, о-хо-хо. Топаешь по жизни, будто с камешком в кроссовке. И не вытряхнешь. А здесь? Неспешное преодоление времени. И наши пока побеждают, Брайтон дает шанс. Люди достигли, чего хотели, получили свое, закрепились и расширяют, что имеют. Возможности уже не те, но потребности сохраняются. Можно улечься на скамейку в легкой обуви и лежать. И будет счастье, как нигде. Почему нет, когда – да. Сбоку океан, сверху солнце. Мимо по дощатому променаду катят детские коляски. Женщины делают жизнь, готовят смену, дают надежду. Одинокие мужчины хлебают в ресторане суп. Без пива, без салата, только суп. Соль на столе. Пусть, сегодня так. Ну, и что? И слава Всевышнему… В павильоне под тентом перекличка пенсионеров, много шума, куда-то записывают, везде свои дела. Скажите, что вы хотите? Им принесли и вам принесут. Куда спешить?

Возможно, конец света наступит не так скоро и начнется не здесь. А там еще Страшный Суд, и тоже нужно пережить. Вы думаете, они управятся за один день? Если я вас знаю, вы меня знаете, и мы знаем друг друга. Вы поняли? И все за один день? Нет, лучше будем оптимистами. Чтобы сюда докатилось, должно пройти время. Еще поживем, подождем, поглядим… Все равно, без очереди не пустят. Люди – они такие, все хотят быть первыми. А что дают? Цуресы на вашу голову. Спросите сначала, если вы не знаете. Так что не будем спорить, лучше узнаем из газеты про эти подвиги. Пока все соберутся, можно неплохо провести время. Там дерутся, там взрывают, покой им только снится. Хорошо, если со снотворным… Это что – стихи? Про покой? Без снотворного? А кто сказал? Один человек? Тогда убедимся, надвинем кепочку, спрячем глаза от солнца и немного вздремнем. Пусть приснится, как обещает этот умник, что-то хорошее. Он не обещает? Тогда, как мама хотела. Вы будете возражать? Я – нет.

Толпа

Нью-Йоркская толпа, как плотный мазок на холсте, тянет за собой от перехода к переходу, застывает, голова ее набухает, первые уже готовы сорваться с места… но навстречу ломит такая же толпа. Сейчас налетят с грохотом, упрутся, как винторогие козлы, и пойдут давить… нет, проминают друг друга, не глядя в лица, проскальзывают сквозь платья, пиджаки и костюмы и устремляются дальше.

Не то в Бостоне. Здесь публика разбавлена вплоть до отдельных индивидов, это даже немного настораживает. Чего они так расслабились? Телевизор не смотрят?

И здесь спешат, но не скопом и не сильно, а по одному, каждый знает свой маневр, бережет драгоценное естество. Выделяются девушки, в нью-йоркской толпе их тоже хватает, но в бурлящем потоке они не так заметны. Бегут, торопятся и пропадают для бескорыстных мужских восторгов. Толпа усредняет и выравнивает. Зато в Бостоне, без спешки, находится нелишнее мгновение, чтобы себя показать. И во всем такая свежесть, не иначе как от воды в гавани, где утопили английский чай, чтобы не платить за него налог. Ясно, что к утренней свежести чай имеет прямое отношение. Хорошо, когда история начинается с чая, это придает бодрость и аромат, и голова потом не болит. Хоть налоги не любят платить и сейчас, вредная привычка.

А я посреди парковой аллеи едва не наступил на белку. Ира уберегла, хоть сама белка сохранила полное спокойствие.

Одежка, как перед зеркалом в магазине мехов, и ни малейших тревог за будущее. У красотки, выбравшейся вечером в новой шубке (только пройтись!), волнений больше. А белка, чуть отступив, уселась с недовольным видом. – Разуй глаза, старый хрен… Белки хрен не едят (так я решил), можно не обижаться.

Двести лет назад белок лупили почем зря (прочитайте у Вашингтона Ирвинга), видно, как времена изменились. А голуби – иждивенцы европейских площадей здесь не прижились. Здешняя обстановка сложилась не в их пользу. Трудиться нужно, а не крошки подбирать. Нельзя бесконечно разгуливать без дела, путаться под ногами и качать права, паразитируя на библейских заслугах. Если бы Ной не взял белок в ковчег – тогда другое дело. Без конкуренции голубям было бы проще. А так – клюй, что дают, и не жалуйся.

Рядом с Бостоном

В. Цывинскому

Когда-то Нахант – красивое местечко в окрестностях Бостона – был островом. История тех времен – почти легенда. Обустроилась здесь (по преданию) мафия, провела на остров дорогу, связала с материком. Мафия навела порядок, отправила подальше желающих порезвиться, а на Наханте воцарились покой, благорастворение воздухов и университетская станция слежения за экологией.

С годами (вернее, десятилетиями) мафия понемногу реабилитируется (знакомое слово здесь не должно настораживать), проявляются долговременные достоинства, не заметные с близкого расстояния, Аль Капоне не стал намного симпатичнее, но обрел респектабельность джентльмена и в таком виде является общественности, несколько смущенной его былыми подвигами. Подобрались конкретные специалисты (итальянская и еврейская мафия) и целый город отгрохали, Город солнца (это о Лас Вегасе) с учетом народных пожеланий и погодных условий. Сбылась мечта средневекового коммуниста и прожектера Томазо Кампанеллы (тоже, кстати, итальянца). Пусть без претензий на социальную справедливость, но люди не в обиде. Для денег так даже лучше. Без сантиментов. По-мужски, хоть и женщины пользуются. Когда памятник поставят Томазо перед казино, на главной площади Вегаса, утопия станет реальностью. Скажете, шутка в духе шоу? Напрасно. Просто никому пока в голову не пришло. Мне первому…

Двадцать семь лет выстрадал несгибаемый Томазо в каземате за идею равенства и братства, плюс триста лет ушло на последующее ознакомление аудитории. И вот, наконец, свершилось. Созрел перец. Теперь не только блондинки из джаза, но брюнетки всех мастей и жанров готовы открыть душу. А остальное за отдельное вознаграждение. Бедняга Харви Вайнштейн так и не понял, он думал, что вознаградил сполна, а дамы все равно обиделись Не сразу, а постепенно. На то они и леди…

Жизнь – подарок от заведения. Заходите и выигрывайте…

А на полуострове (к Наханту быстро привыкаешь) – спокойно, тихо, а в будни еще и пустынно.

На пригорке – тропа обводит его по берегу океана – громоздится внушительный камень, могильная плита. Рядом – сходный по высоте (чуть выше камня) выцветший американский флаг. Могила Генри Кэбота Лоджа – американского государственного мужа середины прошлого века. Место приметное, обдуваемое со всех сторон океанскими ветрами. Природный парфум для настоящих мужчин. Многие бы так хотели. Можете считать, что это шутка, если вам так легче…

Сквозь внушительное водное пространство чернеет штрих-кодом силуэт Бостона. Рядом с нами скромное зданьице – биостанция местного университета. Ученых не видно, катается взад-вперед машина экологического секьюрити, но задумчивой полноты пейзажа не нарушает. Можно встать и думать о чем-то возвышенном, или стоять, ни о чем не думая, кто как привык, и не поймешь, что лучше.

В изгибах берега прячутся бетонные обломки – давние развалины, былая твердыня. Это форт Мэрфи. Следы войны, по счастью, бескровные. Американцы, обеспокоенные возможностью немецкого нападения с моря, поспешно соорудили это укрепление. Но немцы сюда не дотянулись, им без Бостона хватило хлопот и огорчений.

На островках поблизости когда-то содержали пленных конфедератов. Поживите здесь, ребята, пока не поумнеете. Южане учились (на собственной судьбе) свободу любить. Хотя они любили ее и прежде, но как-то не так, как хотелось северянам (янки) во главе с папашей Линкольном. Остров убеждает не хуже хлопковой плантации, хоть белый, а, все равно, отсюда далеко не убежишь. Сами белые и поймают. Как-то так все устроено (если подумать), что лучше обойтись без крайностей. Вокруг идиллия ранней осени. Мы расположились на скамейке – смотреть в океан с близкого расстояния. Океан виден без очков, это его отдельное достоинство. Вид отдыха, близкий к психической реабилитации. Рядом на скамейке – запечатанное в целлофан приткнулось Евангелие. Не иначе, как санитары подбросили. Распечатаешь, а что с ним потом? Важно, однако, что оно здесь. Ну, и пусть, кто-то уже был, кто-то еще только собирается. А вот ветер постоянно напоминает о себе. Даже когда совсем тихо, он где-то здесь, живет рядом, как языческое божество. Сейчас отдых, прежде чем ему взяться за дело. Греки давно заметили, потому они и древние, мы сейчас только подтверждаем. Можете говорить, что угодно, но это не банальность. Просто каждый переживает заново. Время в нас (тикают часики), наше личное время, и открытое пространство вокруг, негде спрятаться, простор. Сейчас все ладят друг с другом. Камни, камешки, кустики, осенняя травка, водичка негромко плещет (океан как-никак), развлекает сама себя…

Крупье подбрасывает кости, скучает в ожидании игроков.

В Аннаполисе

Время зимнее, но холодно не слишком. Особенно если не стоять на месте, а прогуливаться. В воскресение здесь в Аннаполисе так и поступают. Очень много молодежи, не совсем толпой, но видно, что гуляют. Город привлекает досужую публику. Девущек, в частности. Они обращают на себя внимание по странному поводу. Многие с голыми ногами и в легкой обуви, вроде тапочек. Даже если такова мода, все равно странно человеку в зимней куртке, вроде меня, настроенному на нулевой градус по Цельсию. Казалось бы, осталось потерпеть пару месяцев, не бросая вызов природе, и все образуется само собой. Странные мысли приходят, нро йогов, в частности, разгуливающих босиком по горячим углям, без всякой показухи. Даже сейчас я не готов разделить их удовольствие, но какое-то понимание возникает. Просто раньше других приспособились к погоде, а здесь пока экспериментируют.

На таком фоне, курсантки Военно-морской академии смотрятся очень заметно. Скромно, и от этого заметнее вдвойне. Можно поспорить, насколько скромность украшает девушку, но здесь как раз тот случай. Способствует полноте образа. Невысокие, ладные, в брючной форме и белых морских фуражках на юных головках. По двое, трое, плотно сцепившись локтями, не разомкнешь. Вышли пройтись, в увольнительную. Почему нет?

Тащат бородатого нечесаного ризеншнауцера. Хвостом вперед. Бандитская голова под красным бантом вращает вытаращенными глазами, хрипит и требует скандала. Народа толчется много, есть где себя проявить. Окутанные свалявшейся шерстью лапы торчат, как штатив из вотоаппарата, согнуть невозможно даже в кузнице. Не каждая метафора доступна игре воображения, но иначе не объяснить.

И только при виде курсантов чудище замолкает. Честно скажу, я его понимаю. Молодежи в мирное время идет форма. На голоногих энтузиасток ризенштауцер смотрит совсем иначе. Похоже, пса долго не кормили, и он готов позаботиться о себе сам.

Но тут на смену морячкам выступают морские кадеты. С этими шутки плохи. Кадеты идут вразвалку. Их до сих пор качает. Они все еще на палубе, море штормит. Океан тем более. Пес теряется. Улица терпеливо ждет, когда его затолкают в машину и увезут подальше. Или куда-то еще, где пока тихо. Остались еще укромные места…

Я сижу на лавочке посреди небольшого бульвара и жду Иру. Она вместе с нашим приятелем Вадимом отправилась покупать мексиканскую керамическую тарелку. Именно такую, как нам нужно. Это выяснилось только сейчас, полчаса назад. Рядом молодежь ест мороженое. Становится совсем прохладно. Отсюда и мысли…

В Аннаполисе не суетятся. Старый американский город. Древних в Америке просто нет, а почтенный возраст городу к лицу. На карте Аннаполис можно найти между континентом и свисающим с него длинным языком полуострова. Если подмышку вставить градусник, в этом месте как раз и будет Аннаполис. Вслед за полуостровом шумит океан, а здесь залив, тихо, беззаботные утки плещутся у набережной.

Залив – идеальное природное укрытие, база флота. Здесь же Военно-морская Академия. В определенные часы на территорию Академии пускают экскурсии. Как рассказывают те, кто побывал (Ира была), там можно пощупать огромные морские якоря, похлопать по разогретому солнцем стволу старинной пушки, врезать от полноты бытия (лучше в обуви) по пушечному ядру. Каких-то специальных развлечений – баров и притонов с горланящими матросами не предусмотрено. Даже пива нет. И жаловаться некому. Поэтому я на экскурсию не пошел. Но на суше все не так, как в океане, и, возможно, Ира что-то забыла. С женщинами это случается. Иру океан укачивает, а бассейн, несмотря на формальное сходство, не дает полноты ощущений. Не спорьте, просто согласитесь, что это так. И все русалки вокруг бассейна с внуками, одной появляться неприлично даже с фигурой в купальнике.

В общем, в Академию я не попал. Тяжелые ворота были закрыты. Зато стоял сильный запах булочек с корицей, отдельный праздник для людей с обонянием. Несколько кадетов и их голоногие подружки оживляли февральский пейзаж. Что-то их связывало с кулинарными ароматами. Перечитывая книжку про Робинзона Крузо, я ничего не нашел про корицу. Ясно, что Робинзон не отсюда. Американцы про корицу не забыли бы даже на необитаемом острове. Так что все правильно. Ребята скоро уйдут в морской поход, а девушки останутся ждать у причала, вглядываясь в горизонт и потирая одна об другую голые щиколотки. И никакой компас не сможет заменить запах свежих булочек с корицей, хотя (никто и не возражает) компас тоже иногда кстати.

Вообще, чудес в Аннаполисе много даже на первый взгляд. Но здесь они чудесами не считаются. Это пришлого ротозея (я, как видите, открыт для критики) развозит от морской романтики. А здесь просто живут. Летом разные суденыщки взбираются буквально, на набережную. Будь фонтан, они бы залезли и в него. Утки и сейчас на месте, хоть в наше зябкое и сумеречное время все не так весело. Только пространство залива (Чесапик бей) никуда не девается. Одно слово – простор. В Америке это ощущение часто являет себя по разному поводу, здесь повод водный. От дощатой набережной уходят лодочные причалы, в другую сторону, на сушу – улица, плотная одноэтажная линия домостроений блеклой, размытой дождями окраски. Без макияжа и желания сильно кому-то понравиться. Но выглядит положительно. Старые крепости и башни с обломанными зубцами – это не здесь… Не хочется никого обижать, но не здесь. Просто, здесь иначе.

Не нужно забывать (и флаги на зданиях не дадут), Аннаполис – столица штата Мэриленд. Подчеркнутый провинционализм рассчетлив, желая сохранить все, как было. Городские часы, шпиль церкви в перспективе улицы. Разгуливая, здесь играют ногами, ходят взад-вперед, насыщаются сами и кормят уток, получают от всего этого удовольствие.

Смыслы (так теперь говорят) проявляются по разному поводу. В витрине сувенирной лавки красуется мужской бюст сплошь черного цвета, со старинными буклями и вздернутым кончиком длиннющего носа. Судя по цене – крашеный гипс. Конечно, это Сирано де Бержерак. Интерес к носу всегда был большой. Нос – отдельный элемент, знак, инструмент познания. Чипполины появились позже Сирано, хоть, как кажется, они были всегда и с давних пор неплохо социализировались и преуспели.

Досужие размышления (на прогулке в Аннаполисе им самое место) затягивают, как морковка на хвосте бредущего впереди осла. Возможно, сравнение выглядит слишком самокритичным, но пусть читатель подумает и о себе (женщин это тоже касается). Напротив местного Капитолия стоит колонна-памятник военизированному джентльмену времен Американской Революции. Это Барон Де Калб. Памятники барону есть и в других местах. И погиб он не здесь, но неподалеку. Бывалый солдат – барон добровольцем прибыл в Америку, помочь восставшим колонистам сбросить английское иго и обрести независимость. В свой последний бой барон вел ополчение Делавера и Мэриленда. Англичане всадили в Де Калба и его лошадь десяток пуль. Умирал барон мучительно, но покинул наш мир совершенно счастливым. Отдал жизнь За Свободу! Чем не Сирано, размахивающий шпагой, во главе Чипполлин с охотничьими ружьями, копьями и палками. Чтобы не переплачивать за чай, не пускать в свои дома английскую солдатню, не платить налоги в далекий Лондон. Язык, вера, место для жизни и сейчас в игре. Чипполинам нужен Сирано, и они ищут друг друга. Настоящих буйных мало… – определил время наш поэт В.С.Высоцкий. Но такие люди есть…

Cделать из истории сказку трудно, история сводит все к сухим датам и фактам. Но без крови нигде не обойтись. Романтики, как ни странно, убедительнее реалистов, хоть романтизм – жанр поэтический, разрывающий оболочку привычного мира. Легенды располагают к чувствительности. Даже ангелы пьют валерианку, не то что простые смертные. В Аннаполисе романтики полно. И воды здесь много. Есть, чем разбавлять по вкусу.

Первый раз, когда я побывал здесь, то наткнулся почти сразу… За старой каменной оградой был такой же старый сад, он был загружен прошлым, как декорация к спектаклю о из богатой латиноамериканской жизни. В саду была скамья с треснувшей от времени (уже тогда, двести лет назад) мраморной плитой, на скамье под белым зонтом сидела красавица креолка в пышном белом платье, в перчатках до локтя. Только наивным людям (вроде меня) кажется, что зонт в тенистом саду не нужен. Как раз наоборот. И книга, кажется, была. И тоже нужна. Перепутав верх и низ, это значения не имеет. Или даже имеет, с учетом момента. Креолка рассеянно (во все стороны) водила глазами. Рядом, полусидя, с упором на одну ногу примостился молодой господин со шляпой на отлете руки, и о чем-то взволнованно говорил и говорил…

Я видел этот сад во время первого посещения Аннаполиса. Я был здесь еще дважды, но сад исчез. Теперь я хотел отыскать то место и подглядеть, что дальше. Вопреки представлениям о собственной исключительности (никто и не спорит), мы живем в мире бесконечных повторений, дожидаемся своей очереди и присоединяем к ней собственную судьбу. Ничего личного. Таков порядок…

Когда наскучат ей лукавые новеллы

И надоест лежать в высоких гамаках,

Она приходит в порт, смотреть, как каравеллы,

Плывут из дальних стран на легких парусах…

Записано по памяти. Наверно, у автора – Эдуарда Багрицкого чуть иначе. Но Аннаполиса он не видел. А здесь все так и было…

Арбаретум, Арбаретум…

Арбаретум рассчитан на совершенство в самых разных формах, каких можно достичь, не удаляясь с нашей планеты. В Арберетуме все есть, вплоть до отвратительных гусениц, демонстрирующих изощренность зла. Конечно, прогуливаясь, можно об этом не думать, но так есть. Достаточно глянуть на погибшее дерево (таких, к счастью, немного), и сладкие мысли немедленно обретут привкус горечи. И это к лучшему.

Вашингтонский ботанический сад – Арбаретум имеет звание Национального, и, как все с именем Национальное в США, выглядит внушительно. Разные ландшафтные зоны, разные достопримечательности. Можно въехать сюда на машине и долго кружить по местным дорогам. А можно остановиться недалеко от ворот. Везде есть, на что поглядеть, а любителям прогулок – нагуляться вдоволь. Не просто так, а с познавательной целью. К стыду своему, я слабо разбираюсь во всякой растительности, Ира – намного лучше. А тут еще фотоаппарат. То есть, ты не просто наслаждаешься открывшимся видом, а стремишься его присвоить, унести на память. Для дилетанта – как раз то, что нужно. Вдохновение дилетанта и вдохновение знатока имеют разную природу. Дилетант поглощает все подряд, восторгаясь без меры, знаток насыщается, как гурман, с большим разбором, даже привередничая. То орхидеи не производят должного впечатления (осень, нужно было подъехать раньше, специально), то дог дерево похуже, чем дома, перед окном. Ясно, что свое лучше. Знатока вообще трудно удивить, он все это уже видел, везде побывал, и свежие впечатления имеют несколько ностальгический характер, в прошлом то же самое было ярче и живее. Но в любом случае, в Арбаретуме есть, на что поглазеть.

С растениями связано немало, и в том, что самые безобидные индивиды пренебрежительно называются ботаниками, есть много неточного и даже несправедливого. Не всякий ботаник готов порвать пасть льву, но это ему и не нужно. А льву тем более…

«Когда бы грек увидел наши игры». – Давно это было, и, возможно, поэт Осип Мандельштам имел ввиду нечто иное. Но в Арбаретуме так…

В Арбаретуме ботаники встречаются на каждом шагу поодиночке, парочками или целыми компаниями. На фоне здешних красот трудно выглядеть счастливчиком или неудачником, природа усредняет крайние состояния, и все смотрятся примерно одинаково. В конце концов, если вы не нравитесь самому себе, найдите что-нибудь поярче и попросите увековечить себя со спины, бредущим навстречу известной только вам цели. Возможно, вы даже лучше, чем кажетесь. Или сделайте селфи, нет ничего невозможного. Проявите характер…

Но, бывает, и фото не исчерпывает полноты… Мужчины средних лет, простецки, но чисто одетые, как одеваются американцы перед выездом на природу, стоят у дерева и, склонив головы навстречу друг другу, обсуждают нечто, известное только им обоим. Во всякой тщательно выполняемой работе, а любование – тоже работа, есть интимный момент, когда даже беглый взгляд постороннего кажется неприличным. В Арбаретуме такое бывает. Природа ждет слияния душ, и здесь это понимают.

Я не открою тайны, вдыхать в Арбаретуме заведомо лучше, чем выдыхать, даже будучи трезвым. Райские кущи выглядят банальней цветущей яблони. Призыв быть, как цветы, можно не упоминать, в Арбаретуме есть из чего выбрать для дам самого разного свойства. И на самый привередливый вкус дарителя – от Марселя Пруста до поручика Ржевского. Даже если что-то не то, дамы все равно останутся довольны. Тем более, других здесь нет. Такова здешняя атмосфера. Самая художественная печать не успевает за потоком флюидов. В армии или там, откуда мир виден в клетку, можно влюбиться по фотографии и даже нанести портрет любимой себе на грудь, но, располагая временем, лучше съездить в Арбаретум и подобрать букет самому. Потому и нужен этот сад, чтобы пробудить тягу к прекрасному, придержать в таком виде, а затем съездить снова.

Близость человека в природе – свойство совершенно естественное. С тех пор как нам, по-младенчески невинным открыли глаза на тычинки и пестики, восторгам нет конца. Не случайно феодальная аристократия любила переодевания в пейзан и пастушек и затевала амурные развлечения на сеновале. Буржуазия оказалась проще, если понимать романтику прозаически и по прейскуранту. Бизнес просит природу подвинуться, освободить место для кипучей деятельности, расчищает поляну, переносит фотосинтез в промышленные зоны и выдает кислород по предварительной записи, не сразу, а когда губы посинеют. Своим явлением Арбаретум как бы напоминает, все может быть иначе. Еще есть шанс. С природой, если отнестись к ней уважительно, можно сдружиться.

Итак, мы отправились в Арбаретум. Настоящие автомобилисты вспоминают дорогу раньше, чем соображают, куда ехать, они больше живут инстинктом, чем памятью. Ошибок практически не бывает. По крайней мере, у Иры. Сначала нам встретилась Икея – могучий магазин, похожий названием на эпический остров (минуя его, хочется привязать себя к мачте, чтобы не накупить лишнего), потом редакция Вашингтон пост, где нет ничего, кроме правды… и только правды для самых недоверчивых. Сворачиваем в распахнутые ворота. Если привыкнуть к названию – Арбаретум, Ботанический сад покажется простоватым. Вот Арбаретум – это да.

Можно сразу оказаться у открытого бассейна с тропическими рыбами. Природа выступает в роли абстракциониста, а абстракция должна радовать глаз. Иначе придется стать искусствоведом и рассказывать своими словами о том, что приятнее наблюдать без рассказа.

Вода у ног буквально кипит от рыб. Павильон с другой стороны бассейна смахивает на китайский, всё, что с неподвижной водой и торчащими из воды тростником, наводит на мысль о Китае. Напоминает об искусстве жить, поливая рис соевым соусом. Если этого мало, можно на несколько лет отправиться в путешествие, сносить пару сандалий, отыскать заветную дверь, убедиться, что она закрыта и, не спеша, вернуться домой. А еще лучше – послушать умных людей и никуда не ходить. Пусть бредет по небу ночная странница луна, легкий ветерок шевелит камыши, и удар гонга с другой стороны реки подтверждает, все уже состоялось там, откуда долетает звук. Китайская меланхолия связана с оптимизмом, как вареная утка с виноградинами в рецепте китайского супа. Главное, набраться аппетита и подтвердить на себе – возможно всё.

А тут еще рыбки. Ощущение жизни, которое можно себе позволить только на досуге. Описывать природу – дело неблагодарное. Не из желания ничего не упустить, просто эмоции не воспроизводятся равномерно. Что-то не то, или слишком, и у каждого по-своему. Все-таки мы тонкие натуры. Это факт. И не нужно спорить…

Широко раскрытые горловины ртов лишают процесс рыбьего кормления должной поэтики, отделяя примитивное и жадное насыщение от соблазнов, сопутствующих чревоугодию, медленным танцам и искусству обольщения. Китайцы и на этот счет имеют свое мнение. В их символике рыба напрямую связана с изобилием и счастьем без всяких предварительных условий и отсылов… не знаю, куда. И еще дальше, если вас неправильно поняли. Рыба служит символом и несет миссию с достоинством. Карп, плывущий против течения, превращается в дракона буквально на наших глазах. С очарованием золотой рыбки невозможно cпорить. Руссrая культура причислила ее поимку к радостям пожилого возраста. Последний сказочный шанс вспомнить, чего именно хочется. А в старости хочется всего. В желаниях тоже нужно преуспеть. У китайцев с этим просто. Рыбкин иероглиф похож на обглоданный скелет и представляет собой зашифрованную формулу счастья. Внутри может ничего не оказаться, но само обладание тайной дает такое право – на счастье. Оно существует не вообще, как представляется нам, а конкретно, что твердо знают китайцы. Чашка холодной воды в жаркий полдень. Этого достаточно. Шарманщик с обезьянкой и попугаем, вытаскивающими билетики счастья, выглядят рекламными агентами залежалого товара. Шуткой юмора. Вы свое получили и отвалите. Там будете разворачивать, а здесь не мешайте. Ваше счастье возврату и обмену не подлежит. То ли дело, рыба с икрой – символом плодородия. Почувствуйте разницу. Проверьте ощущения. Попробуйте. И расслабтесь. Ведь кайф? Или еше?

Китайская поэзия при образной простоте (цветов, камней, ветра, звуков) полна иносказаний и скрытых смыслов. Ей, кажется, несложно подражать. Но умение спрятать метафору на самом видном месте – достоинство чисто китайское. В общем, у рыбок можно провести немало времени, особо не парясь. Старость, если доктор не ошибся, еще предстоит, но присмотреться заранее не мешает…

На карликовые деревья стоит обратить внимание. Даже если вы не питаете страсти к разведению растений, здесь трудно остаться равнодушным. Бонсай – дерево в горшке. Вырастить его не сложнее и не проще, чем средневекового компрачикоса: подрезать корни, перетянуть проволокой ненужные ветви, подправить направление ствола. Воспитать из полноценной древесной особи карлика и урода, и этим гордиться. Вот где человек – царь природы. Спешите видеть. Остается вывести троллей, гномов, кого там еще, превратить слонов в тараканов, научить их ходить по стенам, и картина станет полной… И, конечно, не пить с утра.

Растут деревца в кадках, бестрепетно и безпечально, цепляются игрушечными пальчиками за игрушечные утесики, некоторые еще держатся, другие покорились безнадежно. Трогательно, пусть даже не до слез. Им хорошо (деревцам), и нам хорошо. Павильон, конечно, напоминает о Китае. Там этим искусством занялись более двух тысяч лет назад, оттуда оно приплыло в Японию, а совсем недавно, за какие-то сто лет оказалось в Сан-Франциско.

Ира неравнодушна к природе. За завтраком, рассматривая сквозь балконную дверь наш дворик, она находит повод для мелких огорчений. Нужно чаще поливать полезную растительность. Сорняки и прочие лианы вот-вот переберутся через изгородь и задушат ночью соседей. К этому мы пока не готовы. Бамбук – отдельная тема. Говорят, молодые побеги употребляют в пищу, но на нашей улице бамбук никого не интересует кроме мусорщиков. Зато душа отдыхает на комнатных растениях. Они чувствуют человека. Любовь к растениям – хорошее средство от мизантропии, выздороветь не получится, а подлечиться можно…

Вглубь Арбаретума ведут два маршрута. На самом деле их больше, но для начала можно ограничиться двумя. Как в сказке – через поле и через лес.

Колонны из Капитолия в глубинах Арбаретума. Если можете вообразить что-то подобное, милости просим. Поглядим, как у вас получится…

Если вы увидите впереди рощицу античных колонн и пасущихся рядом верблюдов, вам лучше поискать тень и приложить к затылку что-нибудь холодное. Но если колонны красуются без верблюдов, знайте, это правда. Конечно, вы можете проявить личное отношение к увиденному, вообразить ряды мусульманских рыцарей и броситься вперед с тем, что окажется под рукой. Надеюсь, вас поймут правильно. Но когда вы снова откроете глаза, колонны останутся на месте. Эти колонны из Капитолия. Когда число конгрессменов, сенаторов и журналистов разрослось до неприличной величины, старое здание расширили. Было это в… неважно, в общем, колонны мешали. И что делать с ними, было непонятно. Капители коринфские с завитушками, товар – первый сорт. Родилась счастливая мысль, перевезти колонны в Арбаретум. И пусть люди займутся философией, начнут дискутировать и выяснять размер интеллекта на единицу лба. Многого можно достичь, если правильно приложить усилия. Богатеи дали деньги. Имена жертвователей отмечены у подножия колонн.

C высокой платформы ступени ведут к водоему с застывшей водой. Сидеть можно сколько угодно, можно заморить червячка, если есть чем, можно просто подставить лицо горячему ветру. Все пространство между колоннадой и лесом тонет в травах, шляпы, шляпки, панамки, разноцветные зонтики будто плывут. У Клода Моне есть похожие сюжеты. Но до колоннады в степи художник не додумался. Жизнь богаче воображения, если не поскупиться на расходы.

Пойдешь ли в поле, в лес, в овраг,

Знай, фотограф слишком робкий,

Разнообразна Флора так,

Как от пустых графинов пробки.

А. Рембо. Что говорят поэту о цветах.

Пробки от графинов в Арберетуме не заметны, едят здесь много, но пьют иначе. Хоть прежде, наверно, могли и из графинов. А чего? Поэзия – продукт долговременного пользования и не обращает внимания на пустяки. И время в том числе. Можно пить даже из горлышка, если в рифму, а сосуд завернут в газету. И пусть наивная полиция ломает голову, что там внутри. Зато восторг! Слова о прекрасном, о наслаждении (особенно!) готовы сорваться с языка. Остается подобрать рифму, съездить в Африку, вернуться на носилках, сами не заметите, что заговорите, как А.Рембо.

Разнообразие здешних растений трудно вообразить. Вот гинко-билоба, говорят, помогает для оживления памяти. Неудивительно, это – старейшее из растений, динозавры им чревоугодничали задолго до нашего зачатия. Специально не доели, оставили, чтобы мы их не забывали. Головка у динозавров была маленькая, но ведь жили как-то, не переходя на животный белок. Первые вегетарианцы – это они. Раньше самого Будды. Даже шутить на этот счет не хочется. Где бы мы все сейчас разместились, если бы они уцелели, потребляя гинко-билобу. Вопрос эгоистичный, но в эволюции иначе нельзя. Ковчег бы перевернули, Ноя утопили, как бедняжку Муму, он, наверно, и плавать не умел. Никто бы не спасся. Назвать смерть своевременной, язык не повернется, но, похоже, для динозавров так и случилось. Мы должны быть благодарны. Да, да, благодарны именно динозаврам. Погуляли и ушли, освободили место. А представьте, каково, если бы сейчас с динозаврами. Умные люди и так с ног сбились: миллиард – сюда, миллиард – туда. А куда остальных? Поэтому в музее следует возлагать цветы. Прямо к скелетам динозавров. Хочется быть справедливым и великодушным. Хочется думать о динозаврах хорошо, надеюсь, и нас когда-нибудь так вспомнят. Не лично, а вместе со всем любимым человечеством. И фото можно приложить, хоть поверят даже так. Все, кто нас знал, особенно с лучшей стороны. Там, где комар укусил. Ну, как, вы готовы?

Конечно, снова натыкаешься на китайцев. Их пейзаж субтропический. Не совсем джунгли (или все-таки джунгли?), но выглядит торжественно. Потому что так оно и есть. Небо плотно закрыто деревьями. Облака выше, их от нас не видно. Рельеф местности изменчив, внизу в лощине можно легко вообразить упрямое движение каравана с грузом чего-то незаконного: наркотиков, зенитных ракет, мало ли еще чего… Караваны упрямо тянутся, верные коммерции и революционному долгу.

В конце китайской тропы – ограда Арберетума, за ней луг и река Анакостия, за ней город. До пяти часов можно резвиться на лугу. Ровно в пять калитка закрывается, и выбирайтесь, как хотите. Для романтиков все только начинается.

Потом мы попадаем в места совсем воздушные. Деревья будто позируют. Можно снимать с любой выдержкой. У самих деревьев выдержки хватит, пережить не только фотографию, но и фотографа. С этим никто и не спорит. Что-то отзывается, помимо любования, более тонкие струны. Разочаровавшиеся в жизни люди, вроде чеховского доктора Астрова, ценят красоту леса. Спасительное свойство. Для деятельного пессимиста лес служит лекарством, а всем остальным – приготовиться, достаточно сказочного ощущения, что когда-то мы уже здесь были.

Совершаешь замечательное открытие, когда, выйдя из леса великанов, оказываешься в нестесненном пространстве желтого, багряного и прочих цветов. Осенью природа достигает максимума изобразительных возможностей. Здесь неплохо побыть близоруким. Здоровые глаза поглощают все разом, зато, если вы пользуетесь линзами, воображение опережает живую картину. Вас ждут сюрпризы. Сначала вы попытаетесь угадать, а лишь потом рассмотреть угаданное, и прелесть каждого такого прозрения наполняет вас уверенностью. Мы заодно с природой, вы – свой человек, вам есть, чем гордиться. Конечно, природа равнодушна, никто не спорит, но присутствующих она выделяет особо, по крайней мере, здесь. В Арбаретуме.

Идем дальше. Большая зеленая лужайка. На таких раньше устраивали дуэли, приезжали в экипажах на рассвете, готовили пистолеты. Сходились или оставались на месте. Потом доктор громко объявлял, кого не хватает. В Америке мало кто стрелял в воздух, здесь это было не принято.

Времена переменились. На лужайке, где когда-то лилась кровь, сидит компания с прибором для измерения глюкозы. Русская рулетка. Сейчас проверят, объявят, и сразу за доктором. Если еще успеет… Даже женщин не щадят, может быть, в первую очередь. А холестерином добивают, чтобы наверняка…

Вот лужайка, вполне подходящая для решения вопросов чести. Особые услуги. Соблюдение ритуала и так далее…

Потом вы оказываетесь у небольшого пруда с фонтанчиком и мемориальной скамейкой. Здесь много разных. Вы не поверите, но так и есть, можно почтить память усопшего или усопшей не только поглотив в скорбящем организме изрядное количество спиртного. Человек пьющий (homo bucharicus) может с этим не согласиться. Никто и не спорит, но встречаются безутешные родственники и ставят мемориальные скамейки. Хотя и все остальное (с закуской, конечно) соответствует настроению. Люди мы пока живые или нет?

Бывают места, где банальность уместна. Добавим немного воображения, как в женском романе, приготовим свежий носовой платок, а остальное приходит само собой. Стихает дневной шум, черные охранники бережно провожают последних посетителей. Их время вышло… Бесплотная гостья приходит посидеть на собственную скамейку, Она здесь у себя. Если рассчитывать на эфирное присутствие кого-то еще, то лучше Арберетума места не найти. Кругооборот веществ… в общем, что-то обязательно проявится. Это без шуток…

Вот, как это выглядит. Шелестящий дол. Напоминание, кто еще в гостях, а кто уже дома. И не нужно ахать, не нужно никому завидовать, с какой стороны не погляди. Если вы меня правильно поняли…

Воздействие природы бесконечно разнообразно. Красота дает надежду. Красота рождает печаль. Бывает, что крышу сносит. И еще много чего. О спасении мира мы не говорим. Так далеко или, наоборот, близко мы не загадываем. Но должно быть нечто, пригодное для обобщения, для примера. Или НЕКТО.

Потому что без человеческой воли и упорства все наши разговоры, призывы и всхлипывания пропадут впустую.

Это Вильям Готелли (William Gotelli), который всю жизнь передвигался по миру, собирая коллекцию Сonifers.

Если вы не знаете. кто такие Кониферс, приглушите краску стыда, и слушайте… Кониферс – это хвойные, разные можжевельники, туя, в общем, все, кроме брюссельской капусты. Капуста – не хвойная и мистера Готелли не интересовала. Мистер Готелли, буквально, был сам не свой от этих Кониферс. Собрал более 1500 видов, если кто из них спрятался, то это вряд ли. И в 1962 году мистер Готелли подарил свою коллекцию Арбаретуму.

Привет Вам, мистер Готелли. Надеюсь, Вы нас хорошо слышите. Мы Вас помним…

Об американцах

Американцы – люди приветливые. За искренность не поручусь, тут, как везде, но искренности много и не требуется. По крайней мере, ни с того, ни с сего. Зато обхождение моей жене по душе, она, буквально, отдыхает среди изящества здешних нравов. И самой хочется соответствовать. Недавно в магазине извинилась перед пожилым афроамериканцем (или негром, если вы живете вчерашним днем) за акцент. Тот прямо расцвел, как герань посреди зимы. Просиял каждой черточкой.

– Ну, что вы, мадам. Вы не представляете, как акцент вас украшает.

Согласен. И к Тиффани за таким украшением ходить не нужно. Это к тому, что сказать человеку приятное не трудно, если захотеть. И у американцев такое желание есть.

Жена – замечательный водитель. Еще одно из многих ее достоинств (плюс акцент), особо ценное при моем слабом зрении. Недавно подъезжаем к толлу. Впереди платный участок дороги – четыре доллара с машины. Рядом, кто часто ездит, проскакивают по пропускам, а мы пристраиваемся в хвост длиннющей очереди, так что и самого толла почти не видно. Движемся очень не спеша. А тут еще сбоку подскакивают бодрые типы и вливаются в поток. Кто-то пропускает, кто-то нет. Я, конечно, за правду. Помните, как у Владимира Высоцкого: – Мы в очереди первыми стояли, а те, кто после нас, уже едят…

Это наш случай. Везде одно и тоже. Но жена сносит безропотно. Толерантно.

Тут и у нас клюет. Красный димузин. И белый одуванчик водителем. Черная американка. Все равно возмутительно. Но жена пропускает очень легко. Как само собой, без морального надрыва. Мы следом. Въезжаем на пост. Жена протягивает деньги… и зря. Чернокожая дама, что проехала впереди, за нас оплатила. И умчалась без очереди…

Хорошо жене, она приспособилась. А мне как?

Музейные прогулки

Картина есть предмет для наслаждения органа зрения.[1]

Замечательный подарок преподнесла мне жизнь в Вашингтоне – доступность Национальной Галереи. Предъявил за столом при входе содержимое сумки двум черным стражам, они стоят плечом к плечу и вызывают почти родственные чувства – будничность близкого праздника.

Вот как это было в первый раз. Поднялся на второй этаж, свернул в широкий коридор и сквозь арочный вход в анфиладу эалов увидел Наполеона. Того самого. Не живьем, но так даже лучше. Портрет работы художника Жака-Луи Давида. Портрет я хорошо знал по репродукциям и биографии художника, но чтобы вот так, сразу…

В МАСШТАБЕ ИСТОРИИ. Наполеон в своем кабинете. 1812-й год, летом начнется вторжение в Россию и Императору будет не до позирования. Зато сейчас полный парад. Горит свеча, видна рукоять императорской шпаги, горой свалены бумаги и свитки государственного значения. Позади часы, только они превосходят Императора. Его Величество (или Высочество?) с картинно выставленной вперед ногой. Рука, приводящая в действие армии, заложена за борт жилета. Мундир, ордена, эполеты, цезарианский чубчик. Европа у туфель с золотой пряжкой. Осталось подпоясаться шпагой, сыграть сбор и в поход. Таким он должен остаться в истории. С холодным равнодушным взглядом властелина. Никто, кроме него…

Все это так, но стоит немного прищуриться, и приходит сравнение, независимо от стараний художника. Пузырь. Как это вам? Просто похож. В эпохальных портретах так есть – желание хорошо выглядеть не в медицинском, а историческом масштабе. В медицинском само собой.

Конечно, сам Давид стал бы опровергать, но на то оно – искусство. Бури тех лет давно улеглись, можно поговорить спокойно. Будь на месте Давида Веласкез или Гойя – они бы что-то такое высмотрели и выразили сквозь фимиам непременного любования. Они бы передали что-то потаенное, отброшенную тень. Невольно, от своей природы, своего дара. А Давид не видит. Величие превзойти невозможно. Этого с избытком. Но он не провидец, он летописец, а время покажет.

Шарлю Сент-Бёву, чье детство пришлось на то время, довелось видеть Наполеона за вполне мирским занятием – великий император, пардон, мочился под деревом. Как простой смертный. Крестьянин какой-то. Пузырь напомнил о себе. Отроческое впечатление избавило Сент-Бева от преклонения перед сильными мира сего. Так он потом утверждал, хотя литературные критики – люди необъективные по существу профессии. Давид явно не наблюдал ничего подобного, тем более на портрете Император изображен лицом к зрителю, а, значит, и к нам. И памятного дерева не видно…

Наполеон назначил Давида главным художником империи. Освободил его из тюрьмы. Разное тогда случалось… Марию Антуанетту в телеге со связанными за спиной руками везли на казнь. А художник Давид бежал рядом и рисовал, рисовал… Творил историю. Женщины в тюрьме быстро теряют величие. Сейчас это просто женщина с измученным застывшим лицом. Хороший получился набросок. Заодно королеву гильотинировали. Но теперь, кто старое помянет… Наполеон произвел Давида в императорские художники, и тот расстарался. А ведь была еще Клятва Горациев, и Смерть Марата. Давид в день убийства своего соратника и друга народа (роялисткой Шарлоттой Корде, правнучкой драматурга Корнеля) председательствовал в революционном Конвенте. Он принял смерть Марата близко к сердцу и откликнулся знаменитой картиной.

Когда владеешь жанром, сама жизнь спешит навстречу. Слава и еще разное… как ответил аббат Сийес, портрет которого Давид написал уже в эмиграции: – Что вы делали во время Революции? – Оставался в живых… Аббата, как и Давида, не пустили во Францию после Реставрации монархии. А Жозефа Фуше с руками по локоть в крови пустили. Подлецам везет больше, чем романтикам. Это не только во Франции.

И вот еще, пожалуй, главное для этого рассказа – портрет 23-летней мадам Рекамье. Замечательной красавицы, хозяйки парижского салона и жены банкира (что тоже не лишнее). Шедевр мировой живописи. Мадам сидит на кушетке, вошедшей в историю мебели под ее именем – рекамье. Закругленная спинка кушетки, заимствованная у античности, неудобна для долгого позирования. Скамеечка у босых ног, свободно спадающие складки платья – античной туники. Такая тогда была имперская мода, ампир… Сейчас встанет и пройдется босиком в вакхическом танце.

Тонкое белое лицо, почти безжизненно вытянутая вдоль тела рука с раскрытой ладонью, черная лента во взбитых по моде волосах. Остановленные мгновения молодости и красоты, выхваченные у неумолимого времени.

Работа шла с трудом. Мадам утомлялась. Так тогда и остался портрет незаконченным. Но, как оказалось, само провидение остановило руку художника. Двадцать пять лет минуло, прежде чем портрет был представлен публике. И вот, что интересно. Мадам Рекамье отказала Наполеону (Их Величеству и Высочеству!) на его сугубо мужское предложение. Вообразите, если сможете. Даже пушки затихли. От удивления, не иначе. Все говорят – Ватерлоо, Ватерлоо… Англичане какие-то… Конфузия… Вы это серьезно? Сходите лучше в Лувр и гляньте на портрет мадам. Или вы уже были? Тогда, надеюсь, вы понимаете, где настоящая конфузия…

* * *

Сколько авторитетных суждений о несовпадении образов искусства, переданных словом, изображением, музыкой. Каждый вид искусств говорит на своем языке, сообразуясь с настроениями и запросами исторического времени. Но неравнодушному этого мало. Хочется слышать больше. Есть в именах художников своя аура. Или магия, если хотите. Так ли это или почудилось?

Имена художников итальянского Возрождения потрясают воображение. Фра беато Анджелико, Пьеро делла Франческа, Перуждино, Боттичелли, Филиппо Липпи… еще и еще … Мазаччо, Уччелло, Леонардо… Рафаэль, Микельанджело… Магия звука.

В сравнении с итальянцами, имена немцев (Северного Возрождения) сухие, ломкие, как хворост, обрывистые, подчеркнуто обыкновенные по звучанию: Дюрер, Кранах, Мемлинг…

Голландцы подкупают демократизмом: Хальс, Иорданс, Вермеер, Рембрандт…

Венецианцы звучат величественно, магия великолепия, роскошь и золото: Веронезе, Джорджоне, Тициан, Тьеполо…

Испанцы – гордецы, вызывающе воинственны: Зурбаран, Рибера, Мурильо… Веласкез звучит отдельно. К нему невозможно прислониться. И Гойя отдельно. Эль-Греко – особняком, грек, иностранец. Затесался, и тоже здесь, в Толедо, свой.

Имена французов, сменяя друг друга, перелистывают эпохи – классицизма: Пуссен, Лоррен, дела Тур; галантного века: Ватто, Фрагонар, Буше..; героического времени революций и войн: Шарден, Давид, Энгр, Делакруа…

Смысловое совпадение имен заметно. Или только кажется? Конечно, научных аргументов нет, а умных еще меньше. Но само художество похоже на сбывшуюся сказку. Буквально, на наших глазах. Совсем не обязательно счастливую. Жанр этого не обещает. Но самой реальности нам – зрителям мало. Значит, нужно пользоваться.

Человеку литературному кажется, сама живопись нуждается в дополнительном обобщении, поверх самого художества, как бы специально для истории. Магия имен – их совпадение не случайно. Природа заполнена отражениями – символами. Даже если под природой понимать работу нашего сознания, от этого ощущения трудно отказаться.

А знакомая художница ответила просто: Живопись – это волшебство.

* * *

Эпоха Возрождения увлекает цельностью исторического времени. Тянешь нить, и история обрастает судьбами и биографиями. Достоверная живая картина взросления и открытий неожиданно явленной жизни. Без взрослых поучений и готовых ответов в конце учебника, без ничего, кроме собственных прозрений. Логику созидания – мотив и побуждение к действию предсказать невозможно, но мы видим результаты. Искусство открывало мир, распознавая его очертания и образы в собственной природе, постигая человеческое в человеке.

Красота спасет мир. Это озадачивает. Но не все сразу. Может быть, уже спасла и еще спасет, если присмотреться, как следует. Факт тот, что мы до сих пор живы, несмотря на изощренность и масштабы исторического опыта. Но как с продолжением банкета?

Папа Римский попенял Микельанджело за наготу персонажей Страшного Суда. Папа оставался в сомнениях, много молился, но увидел дурной сон (подробностей мы не знаем, но что-то современное) и распорядился закрасить действующим лицам срамные места. Глядишь, легче станет… На что художник отвечал: – Передайте Папе, дело наше пустяшное. Пусть сначала мир приведет в пристойный вид.

Для нынешней культуры и растущего стремления к смене собственного биологического начала (как у плохого танцора), претензии Папы могут показаться наивными, но нельзя сказать, что Его Святейшество не предупреждали. По крайней мере, на языке искусств.

* * *

В начале краски имели четкие смысловые соответствия: красная – кровь Христа, синяя – голубизна небес, зелень – цвет земного рая, золотая – святость… С их помощью живописцам предстояло передать особый мир, где мысль (наследие античной философии) вступала во взаимодействие с евангельским откровением. И нужно было понять зрителей. Это не было заинтересованным рассматриванием и любованием картиной, а переживанием самой жизни, слиянием с Богом по его образу и подобию. Потому ретивые монахи взбирались на стены, добирались до фресок, выцарапывали и выкалывали демонам глаза. Их можно было понять. И в этом тоже проявлялось признание художника.

ЛЮБИМЦЫ ФЛОРЕНЦИИ. Два художника эпохи Возрождения, представленные в Галерее. Штрихи к их портретам.

Фра Беато Анджелико (Фра – брат, у монашествующих), получивший после кончины имя Блаженный – художник, обращавшийся перед работой за Божьим благословением.

Фра Анджелико любим русскими поэтами.

…На всем, что сделал мастер мой, печать

Любви земной и простоты смиренной.

О да, не все умел он рисовать,

Но то, что рисовал он, – совершенно.

Вот скалы, рощи, рыцарь на коне…

Куда он едет, в церковь или к невесте?

Горит заря на городской стене,

Идут стада по улицам предместий;

Мария держит сына своего,

Кудрявого с румянцем благородным.

Такие дети в ночь под Рождество,

Наверно, снятся женщинам бесплодным.

И так не страшен связанным святым

Палач, в рубашку синюю одетый.

Им хорошо под нимбом золотым:

И здесь есть свет, и там – иные светы.

А краски, краски – ярки и чисты.

Они родились с ним и с ним погасли.

Преданье есть: он растворял цветы

В епископами освященном масле.

И есть еще преданье: серафим

Слетал к нему, смеющийся и ясный,

И кисти брал, и состязался с ним

В его искусстве дивном… но напрасно.

Есть Бог, есть свет, они живут вовек,

А жизнь людей мгновенна и убога.

Но все в себя вмещает человек,

Который любит мир и верит в Бога.[2]

Большой удожник по натуре своей и лирик, и трагик. Когда он пытается передать собственные чувства, он их не просто рисует. Он пытается их остановить, сделать их видимыми. Сегодня для этого есть школа профессии, и художники, кто лучше, кто хуже, в этой школе учатся. А тогда это было собственным переживанием. Драматическим мироощущением без надрыва, без фальши. Как Бог направил.

Фра Анжелико никогда не дописывал и не исправлял свои работы. Когда писал сцену распятий, из глаз его лились слезы.

…Если б эта детская душа Нашим грешным миром овладела, Мы совсем утратили бы тело, Мы бы, точно тени, чуть дыша, Встали у небесного предела. Там, вверху, сидел бы добрый Бог, Здесь, внизу, послушными рядами, Призраки с пресветлыми чертами Пели бы воздушную, как вздох,

Песню бестелесными устами…[3]

Фра Филиппо Липпи. Во времена Возрождения личность художника выделялась особо. Здесь нельзя отыскать заурядную биографию, художник в нее не вмещается, зато жизнеописания захватывают.

Таков Филиппо Липпи – неуемный женолюб, смутьян, широкая натура. Вырос при монастыре, посвятил себя служению Богу, но так и не смог смирить темперамент и мужское жизнелюбие. Разрывал на веревки простыни и сбегал на свидание из закрытой кельи. По иронии судьбы, которая чужда благоразумным людям, был настоятелем женского монастыря. Выкрал из монастыря послушницу, произвел от нее сына – Филиппино Липпи, продолжившего отцовскую профессию. Папа махнул на Липпи святейшей рукой, освободил (по ходатайству герцога Козимо Медичи) влюбленных от монашеского обета и дал разрешение на брак. Жена вместе с младенцем позировала мужу для Святого семейства. Был слух, что Липпи отравили родственники соблазненной им женщины. Вообще, о Липпи много разного говорили, он этому способствовал.

Поражают и восхищают женские лица в работах Липпи. Они замечательно красивы, поэтичны, чувственны. И совершенно неподвластны ходу времени. Одежда, интерьер – это из прошлого, но сами лица живые. Или почти живые, если проснуться и досматривать сон уже наяву…

Сын – Филиппино Липпи иэготовил мраморное надгробие с бюстом на могиле отца (умер Филиппо Липпи в 1469 году) в соборе города Сполетто. И вырезал на мраморе эпитафию. Автор Анджело Полициано, на русский язык эпитафию перевел Александр Блок.

Здесь я покоюсь, Филипп, живописец навеки бессмертный,

Дивная прелесть моей кисти – у всех на устах.

Душу умел я вдохнуть искусными пальцами в краски,

Набожных души умел – голосом Бога смутить…

Было время (первая половина пятнадцатого века) – Фра Беато Анжелико и Фра Филиппо Липпи считались лучшими художниками Флоренции. В Национальной галерее в Вашингтоне есть их совместная работа Поклонение волхвов.

В стране, где тихи гробы мертвецов,

Но где жива их воля, власть и сила…[4]

Вот соображение, годное для судьбы всех музейных экспонатов. Зритель не способен надолго задержать взгляд на изображении. Просматривается сюжет, выхватываются детали… и взгляд уходит. Казалось бы, явная несправедливость. Художник пишет картину месяцами, а зритель рассматривает ее на ходу, в процессе того, что называется посещением музея. Как можно при этом оценить труд художника, даже если уразуметь под этим трудом уникальность и силу таланта. Эта несоответствие обидно художнику, если он вдруг задумается. Но, к счастью, эти картины, эти мгновения остановлены, время собирает минуты в часы и годы, возвращает их художнику, и справедливость торжествует…

* * *

Похоже, что мы – сегодняшние зрители нашли себе достойное общество, и наблюдаем за происходящим заодно с теми, кто расположился напротив и приглядывает из глубины изображения. За окнами наше время, мы никак не можем за ним поспеть. Но сейчас нам некуда спешить, мы не торопимся, и они (те, кто с картины) смотрят, наблюдают. Они делятся с нами своим прошлым. Они сохранили его для себя. А мы?.. Присоединяйтесь, если хотите. У нас все впереди. Не так ли?..

* * *

Они и мы – реальный и вместе с тем фантастический мир. Кто участники, а кто свидетели? Взгляд не снаружи, с небес, а из мирской круговерти. Возрождение доверило святость распутным Папам, а само озаботилось поисками красоты и смысла. Красоты хватало и в античные времена, но много воды утекло, нужно было осмыслить и пересказать жизнь заново. Темные века, войны, голод, эпидемии. Человек томился, ждал и прозревал. Это обновление зрения и мира стало Возрождением. Не только картина, а хроника открытий самого художника.

И пусть они десятки тысяч раз изображали мадонн и святых, и пусть иные из них творили, надевши рясы, стоя на коленях, и пусть их мадонны чудотворны даже в наши дни – все они были одержимы лишь одной верой, и лишь одна религия пылала в них огнем: тоска по себе самим. Для них наивысшим восторгом было – делать открытия в глубинах собственной души. Трепеща, доставали они оттуда на свет эти открытия. А поскольку свет тогда был Божьим, то Бог и принял их дары.[5]

КАК ЭТО НАЧИНАЛОСЬ. Вот Джотто ди Бондоне… учится преодолевать законы средневековой иконописи, старается оживить изображение, рассказать сюжет, передать характеры. Будущим поколениям художников это кажется само собой разумеющимся, но это не так, это нашел Джотто, он прошел путь впервые, еще наугад. Это было подобно чуду. Ведь плоскость изображения двухмерна. Но Джотто нашел способ, создал иллюзию пространства, и оживил действие. Придав изображению глубину, он превратил икону в картину. Люди шли в церковь не глазеть на картинки, они проживали в них важную часть собственной жизни. Наиболее важную – общение с Богом… И вот результат. Верующие толпой отправились в расписанную Джотто церковь, обезлюдив соседние приходы. Люди разобрались, а настоятелям покинутых церквей осталось жаловаться по начальству.

ОПЫТ ПЕРУДЖИНО. Художник рисовал, красил, искал средства и возможности изображения. Верующие (они же зрители) узнавали в этом изображении себя, не по одному, а все вместе. Ничего подобного раньше не было. И вот спустя сто пятьдесят лет после Джотто Пьетро Перуджино создает для Ватикана грандиозную фреску: Иисус вручает ключи от Царствия Небесного апостолу Петру. Какому писателю-фантасту этот сюжет придет в голову? Может быть Р. Брэдбери? А здесь все просто и очень всерьез. Главные участники действия – Иисус, Петр, прочие духовные лица, выстроившись навстречу друг другу, осваивают пространство картины. Это только ее часть. Подальше, в глубине изображения обитают горожане, разгуливающая и пританцовывающая публика, которой как бы не касается эпохальное событие. Передача ключей может состояться без них, так это выглядит. Зритель знает свое место. Не мы (мы – само собой), а тот зритель – со второго плана картины. Он должен узнать себя и разделить с главными лицами торжественность момента.

Еще бы. Материальное имущество переходит из рук в руки. Ключи от Царствия Небесного! У тех – на втором плане жизнь веселей. А заодно и мы присутствуем. Дело нешуточное, сам Христос вручает ключи коленопреклоненному апостолу. Куда как серьезно… Но, ведь, и весело. Стоит запомнить, хотя бы на всякий случай. Особенно, если вы католик. Вполне может случиться, именно с вами. А там и лев рядом возляжет… 1482 год, когда это написано – вручение ключей… Как все живо…

Есть у мастеров старинных

На божественных картинах

За фигурами святых

Дивный сад, где воздух тих,

Где безоблачные выси,

Травы и цветы, и листья —

Словно грезы, что подчас

Спящих переносят нас

На какой-то остров дальний, —

Чтоб, очнувшись в душной спальне,

Знали мы: за явью скрыт

Мир иной. Скрипит, кружит

Колесо… [6]

Дальние планы в картинах Возрождения – чистый сюрреализм, текучее пространство с подробностями, переданными до мелочей. Притом, что фигуры, участвующие в действии, совершенно конкретны, эти люди из невообразимо далекого прошлого заняты сейчас, в нашем присутствии собственным бытием. Ущипните себя, если вы иначе не чувствуете. И вы увидите себя там… Замки, замершие на скалах, застывшая поверхность вод, дороги, спиралью ввинчивающиеся в гору за спиной мадонн или святых в оконном проеме или за балконной решеткой, там вдали… насыщают картины совершенно реальной жизнью. Арки, уходящие одна в другую…

Вот и весь секрет. Сюрреалисты перенесли эту жизнь на передний план, убрав святость, заменив реальность многозначительностью декорации.

…Это к портрету Лоренцо ди Креди художника Пьетро Перуджино. Из Национальной Галереи. Не иначе, Лоренцо уже в раю (уж больно портрет хорош!) и ждет нас. Не торопит. На хорошие дела и пропуск в заоблачную вечность времени не жаль. Правила известны: бросить курить, честно вести бизнес, не огорчать и не обманывать милых дам, терпеливо дожидаться своей очереди. Не вы один такой безгрешный. Кстати, женщин это тоже касается, тем более они сами вызвались!

Еще о художнике Пьетро Перуджино. Прожил долгую жизнь – больше семидесяти лет, объездил Италию, вернулся в родную Перуджу. Женился на молоденькой, родил семерых сыновей, открыл живописную мастерскую с обучением. В общем, образумился. А когда-то купил землю во Флоренции, собирался жить в одном городе с Савонаролой (о нем ниже), слушать его проповеди. Как и для Боттичелли, взлет и падение Савонаролы имели для Перуджино важнейшее значение. Боттичелли так и не оправился, а Перуджино стал скептиком и остался им до конца.

И вот результат. Перуджино отказался от последней исповеди. Когда объявили, что пора, он отвечал: – Я хочу посмотреть, как будет вести себя на том свете душа, которая не исповедовалась… И отказался…

Смелый поступок для шестнадцатого века (художник умер в 1523 году). За такое могли не только в Рай, на тот свет по-хорошему не отпустить. Придержать здесь, в прижизненном коллективе. Так бы корчился с пиявками на носу (это мелочь, к примеру). Надеемся, что Апостол Петр простил Перуджино за дерзость и впустил в Царствие Небесное. Вход не более игольного ушка, но ведь и Перуджино не верблюд. И вы так можете. Напишите картину и вас тоже примут. Сейчас такое время, вторая пара Ключей от Царствия не будет лишней. В связи со всякими шгучками-дрючками из личной жизни и чудесных преображений из Василия Ивановича в Василису Прекрасную. А чего? Пусть даже с черного хода, мы согласны. А пока нужно успеть в Национальную Галерею. Постоять у портрета Лоренцо ди Креди. Передать привет от Перуджино.

О РАФАЭЛЕ. И вот, что еще. Перуджино был первым учителем Рафаэля Санти. С Рафаэлем связано понятие красоты в живописи, точнее, женской одухотворенной и чувственной красоты. В обобщенной мадонне Рафаэля каждый может найти свое представление на этот счет. И тропа не зарастет, несмотря на все превратности времени и достижения пластической хирургии.

Красота мадонн Рафаэля – явление особого свойства, своего рода эталон, представление о совершенстве, найденное раз и навсегда. Во все времена люди понимали, что такое красиво. Почему удалось передать это понимание именно Рафаэлю? Ответ в нем самом. Художники заимствовали друг у друга и использовали уже найденные и освоенные способы изображения, в том числе, изображения красоты. Путь Рафаэля – это тоже путь заимствования, но путь особый. Человек необычайно восприимчивый, он поглощал и перерабатывал понимание красоты сразу нескольких выдающихся мастеров: своего первого учителя Перуджино, Боттичелли, Леонардо, Микельанджело – всех сразу. Одним букетом. Он взял от каждого, замесил и сделал своим.

Это не просто заимствование, а восприятие и переработка сложившихся эстетических форм в собственную энергию художнического опыта и человеческой страсти. Путь Рафаэля – это процесс непрерывного насыщения. Но поток не бесконечен, он близится к пределу достижения красоты, включает в него все уже известное и возможное. И творчество Рафаэля является знаком того, что этот процесс завершен. При всем старании превзойти его невозможно. Человек так устроен, и женщина, в том числе. Были герои античные, были герои Микельанджело, носились во Вселенной и очеловечивали мир. И женские образы из этого числа. Школа исполнения должна соответствовать замыслу. И она дошла до своего предела. Выше просто не получится. У человека, по крайней мере. Хотя… гомо сапиенс это понимает, но сдаваться не хочет.

Я разглядывал мадонн Рафаэля и гнал от себя крамольную мысль – можно ли вставить их в новеллы Бокаччо? И как они там приживутся? Чем украсят бытие? Ветхозаветное больше? Или новозаветное? Я вспомнил женские образы Филиппо Лип-пи, его красавиц. Вот их можно направить, без ущерба для репутации, хотя злые языки везде найдутся. А с Рафаэлем так не получится. Здесь – твердое нет. Похоже, никому в голову не придет. Красота его Мадонн выше мирских соблазнов. Младенец убеждает. Материнство. Оно придает женским образам Рафаэля святость. С этим не то, что в Декамерон, в Анну Каренину не пустят. По крайней мере, есть предмет для дискуссии.

В этом особенная неповторимость Рафаэля. Впрочем, все хороши. В прямом смысле. Папа пригласивший юного Рафаэля расписывать свои палаты (станцы), поглядел на его работу, рассчитался с другими художниками, велел очистить стены от них дочиста… – А ты, мальчик, рисуй…

Рафаэль умер молодым, от любовной передозировки. Не знаю, как точнее указать посмертный диагноз. Наверно, неплохо провели время, если не считать конечный результат. Но ведь, хочешь, как лучше…

Юная подруга Рафаэля – не предмет роковой страсти, а законная жена – отказалась от мущества и ушла в монастырь…

* * *

Художник – индивидуалист по своей сути, и, тем не менее, следует некоему общему назначению. Он может прожить изгоем, остаться забытым на целые столетия, затеряться во времени, но он вернется и заполнит место, которые освободят для него собратья по профессии.

Подвинутся, найдут место в середине. Они получили признание современников, славно потрудились. Достойные, мастеровитые люди, и будет с них. Потому что вернулись Рембрандт, Эль Греко, Вермеер… В отличие от удачливых при жизни собратьев по профессии, эти мастера путешествуют во времени. Они сращивают звенья единой цепи, без которой нельзя представить историю живописи. И историю в целом…

Движение образов искусства во времени меняет их первоначальную оценку. Из каждого последующего времени образ воспринимается иначе. Сначала ценится кто и что, потом с течением времени проявляется как. Первое – кто и что представляют современники, они проглядели Вермеера и Рембрандта. Их персонажей они постоянно встречали на улицах. Стоит ли останавливаться? Они и не останавливались. А проявились эти, казалось, забытые художники, когда встал вопрос как. Когда за изображением стал виден портрет, психология вечного человека. Как это сделано? Тайна высочайшего мастерства, благодаря которой удалось всего этого достичь.

ВОЛШЕБНЫЙ БОТТИЧЕЛЛИ. Имя Сандро Боттичелли непременно возникает вслед за именами Леонардо да Винчи и Микельанджело, но его места среди титанов Возрождения вы не найдете. Даже как-то странно. И любят Боттичелли, не сравнивая ни с кем, отдельно от остальных. Любят бережно и трепетно. Он лирический и трагический герой эпохи. В самоистязательных поисках истины, в стойкости и мужестве Боттичелли не откажешь. Он не уступит. Но и рефлексии с избытком. Даже религия своя, между Данте и Савонаролой. И мы не знаем, кого из них он выбрал, где обрел собственный мир.

Состояние души Боттичелли и ее творческое воплощение настолько слиты друг с другом, что нас, умудренных жизненным опытом и ценой житейских компромиссов, это даже озадачивает. Обстоятельства и полнота бытия имеют свое измерение и глубину, их сумрачный лес – не метафора из Божественной комедии, это путь, который предстоит преодолеть. Твердое убеждение, что Боттичелли прожил несколько жизней. В каком-то поистине высоком смысле так оно и есть. Дар Божий не измеряется земным существованием. Совсем нет.

Автопортрет Боттичелли в молодости поражает дерзкой красотой. Вскинутый подбородок, горделивый взгляд через плечо, волевое лицо. Портрет романтического героя, баловня судьбы. Его мастерскую называют Академией бездельников, что говорит само за себя.

Мы знаем о двух близких друзьях Боттичелли. И ранних утратах. Симонетта Каттанео (в замужестве Веспуччи) умерла в 23 года от чахотки. Спустя два года Джулиано Медичи (его портрет работы Боттичелли мы видим в Национальной Галерее) был заколот наемным убийцей во время службы во Флорентийском соборе. Потеря друзей осталась для Боттичелли невосполнимой.

Творческую манеру Боттичелли спутать невозможно. Линия – его отличительный знак и более того – характер самого художника, природа его душевного устройства. Линия узнается сразу. Она непрерывно движется, ее текучесть и сомнабулическая пластика завораживают, она – не только контур, сама жизнь изображения. Наши впечатления очень реальны. Потому Боттичелли запоминается так ярко и отдельно. Когда говорят: как у Боттичелли, мы это ясно представляем.

Есть у Боттичелли впечатляющая странность. Он запоминается сразу и вместе с тем оставляет отдельное ощущение чего-то виденного ранее – обрывков сновидений и полуосознанных знаков, живущих в нас между разумом и чувством. Замершая ностальгическая нота, которая отзывается на красоту. Особое состояние души на пределе поэтической выразительности.

Образы Боттичелли задумчивы и печальны. Большой радости в его изображении нет, это – опечаленная красота. Изображение содержит особую энергию, в нем – совершенство античности и экзальтированная религиозность. Но и то, и другое неполно без ощущения мистического начала. Можно оставаться реалистом, но представить Боттичелли иначе, как волшебником, просто не удается.

Современный художник выстраивает изображение, зная, как это делалось прежде. Но у Боттичелли не было этого прежде, образ, созданный им, – его собственное открытие. Вход в живопись под надписью Боттичелли. Вход открыт, но никто не торопится, потому что Боттичелли трудно подражать. Вернее, подражать можно, сравняться нельзя.

Было время его профессиональных споров с Леонардо да Винчи (они были приятелями) о природе живописи. Леонардо искал средства для передачи материальности видимого, Боттичелли предлагал образ, созданный собственным воображением. Боттичелли – единственный из художников, которого Леонардо упоминает в своих записях (наш Боттичелли). Каждый убеждает по-своему, но достаточно поставить рядом Джоконду Леонардо и Рождение Венеры Боттичелли, и перед нами два самых совершенных женских образа за всю историю живописи.

Венера, выходящая из морской пены. Лицо, фигура, характер движений – это Симонетта Веспуччи в образе Весны, Венеры, и во многих других картинах. Боттичелли писал только ее при жизни и много лет потом. Написано с натуры, но совершенно условно, и поэтому образ запоминается, как поэтический символ одухотворенной красоты.

Таков Боттичелли. Его творческое наследие хорошо известно в отличие от биографии. То, что мы знаем, рождает вопросы – где искусство, а где сама жизнь художника?

Загадка, достойная интеллектуального детектива. Покинутая – образ, совершенно отличный от всего, что создал Боттичелли. Жанровая сцена, переданная всего одной фигурой женщины, уронившей голову на руки в беспросветном отчаянии. Лица нет, но все сказано с предельной выразительностью. Отчаяние и безнадежность. Это о чем? Ничего подобного не встречалось до Боттичелли и не скоро встретится после. Картину будто подбросили нам с опережением в несколько столетий. Женщина, убитая горем, на фоне глухой стены, на пороге закрытых тяжелых дверей, с разбросанными у босых ног одеждами, тряпками. И ничего от прежнего Боттичелли. Бездушные, как решетка, расчерченные квадраты камня. И это вместо трепетной, воздушной линии художника. Некуда деться.

Уточним даты: Рождение Венеры – 1482, Покинутая – 1495. Налицо полный слом мироощущения, депрессия, пессимизм, отчаяние. Но как родился этот образ? Нет другого ответа кроме судьбы самого художника. Замечательно чувствующий красоту и владеющий даром ее воплощения, он вдруг остановился и замер, застыл в пути.

История эта требует подробного, почти протокольного описания. Только так можно попытаться ее понять…

Но начнем с другого. При совпадении драматических обстоятельств времени и места, явление пророка ожидаемо и даже предрешено. Только его и не хватает. Выходец из провинции, правдолюбец и бунтарь Джироламо Савонарола мог состояться только во Флоренции, в городе образного воплощения духовных идеалов. Здесь он нашел свою аудиторию и судьбу.

Савонарола – человек глубокой и восторженной веры получил шанс убедить мир в своей правоте. Одна из его проповедей называлась: Об искусстве умирать красиво. Со временем он это подтвердил, не колеблясь шагнув в костер. По распоряжению Папы Савонарола и двое других монахов-бенедиктинцев Доминик и Сильвестр были сожжены на площади Флоренции, отказавшись от отречения. Трупы их были брошены в реку Арно. Но до этого более четырех лет Савонарола был идейным правителем Флоренции и властвовал над умами. Он был врагом роскоши и имущественного неравенства, восставал против зла, творящегося в Церкви и городской жизни, отстаивал преимущества честной добродетели. Искусство нашло в нем непримиримого врага.

Философы говорят, – обращался Савонарола к слушателям, – воображение – это движение, вызванное чувством… Но что в основе этого чувства – любовь к наслаждению и удовольствиям земной жизни или следование заповедям Христа?..

Аргументы не лишены смысла и проверены многократно. Демагогия, страстность, доходящая до фанатизма, но ведь это и реализм – бедности и социального неравенства. История до сих пор не может найти способ, золотую середину, чтобы угодить сразу – справедливости и красоте…

Теории не успевают за временем и наоборот. Теперь решает практика. Савонарола раздал имущество монастырей нуждающимся, ввел новый устав и заставил монахов заниматься полезным трудом. После его проповеди против роскоши дамы перестали надевать в церковь украшения. Торговцы возвращали в общественное пользование нажитое добро. Савонарола выселил из города ростовщиков, отменил долговые обязательства и облегчил налоги. Он бичевал алчность и жестокосердие и требовал искоренения угнездившегося в человеке зла. Он хотел создать из Флоренции, а потом из всего мира Царство Божие на земле. При этом он оставался бесконечно добрым и отзывчивым человеком. Он раздал все, что имел. Папа отлучил его от церкви. Савонарола ответил ему дерзким посланием и стал проповедовать на улицах.

На площади Флоренции запылали костры из предметов роскоши и произведений искусства, костры тщеславия – по определению Савонаролы. Костер представлял пирамиду из богопротивных предметов: маскарадных нарядов и масок, музыкальных инструментов, всевозможных украшений, косметики и благовоний, собраний эротической поэзии, живописи с нагими фигурами (художники приносили их сами, избавляясь от грехов), и многое еще… Венчала костер фигура Диавола.

Страсти бушевали. Пока одни искореняли алчность, другие (золотая молодежь) готовили заговор с целью убийства проповедника. Колесо, разогнавшись, не могло остановиться. Все закончилось на площади Флоренции 23 мая 1498 года… Сожжение или сначала повешение, а потом сожжение… существуют различные версии казни… Веревка, костер и непременная клевета вслед. Руководство к христианской жизни было дописано Савонаролой за несколько часов до казни.

Руководство и сейчас заслуживает переиздания (это к слову). Целое поколение художников – современников Савонаролы прошло через нравственное перевоспитание. Микельанджело держал при себе тексты проповедей Савонаролы и перечитывал их, работая над росписью Сикстинской капеллы.

По призыву Савонаролы Боттичелли отправил в костер несколько своих картин. После гибели проповедника он настойчиво расспрашивал свидетелей, искал объяснений. В судьбе Савонаролы, в его учении и мужестве он пытался отыскать истину…

Известен разговор (2 ноября 1499 года, из дневника брата Боттичелли Симоне) с неким Доффо Спини – одним из губителей Савонаролы и, вместе с тем, любителем картин художника. Боттичелли спросил, за какие грехи брат Джироламо был подвергнут позорной смерти? На что Спини отвечал: – Сказать тебе правду, Сандро? У него не только не нашли смертных грехов, но и вообще никаких, более мелких обнаружено не было…

И тогда Сандро спросил: – Почему же вы подвергли его смерти? а Спини сказал: – Если бы этот проповедник и его друзья не были убиты, то народ бы отдал нас им на растерзание, и мы были разорваны на куски. Дело зашло так далеко, и мы решили, что для нашего спасения нужно дать им умереть…

Конец пятнадцатого века, пробуждение от средневековья – еще застывшие фигуры, статичные композиции, обобщенные формы. Мировоззрение было религиозным, и подчиняло себе эмоции верующего. Но Боттичелли смотрел на мир своими глазами. Справедливость или красота? Он пытается объединить их в одной формуле.

Идея до сих пор висит в воздухе. Стрелки истории раз за разом отсылают ее в неопределенное будущее. Известное изречение Красота спасет мир вложено в уста смертельно больного юноши (Ипполита из романа Ф.М. Достоевского Идиот), и бурно обсуждается (Н. Бердяев и другие) по факту революций и перестроек. Наговорено много, но пазл не складывается…

Но погодите… А картины самого Боттичелли? Сколько нужно красоты для спасения? Из всех знаковых фигур эпохи Возрождения Боттичелли самый непосредственный, открытый. И он успел высказаться. он опередил свое время, преодолел сразу несколько столетий. Бесспорно, он наделил мир красотой, но как она сказалась на нашей участи? Английские прерафаэлиты вдохновлялись пластикой Боттичелли, выпустили манифест. Модильяни во Флоренции (в Свободной школе рисования обнаженной натуры), учился на картинах Боттичелли. И сделал свой выбор. Конечно, он придал ему современную форму. Но основа – это Боттичелли, его воздействие на нас сквозь время.

Но вернемся на несколько столетий, В трудные годы Боттичелли работал над серией рисунков к Божественной комедии Данте Алигьери. Большие листы пергамента, почти десятилетний труд. Флорентийцы считали, что Данте реально посетил потусторонний мир, который подробно описал. Теперь, спустя два столетия поэт служил Вергилием – путеводителем для художника. Можно уверенно предположить (достоверно мы не узнаем), Боттичелли без проблем преодолел Чистилище и стал подниматься к Раю. Почему мы не хотим в это поверить?

Вот что имеет к Боттичелли прямое отношение. Переживания его почти детские – обида, протест перед несправедливостью. Это – особенный, трогательный художник. Налицо расхождение между трагизмом мироощущения и лирической манерой рисования. Это поэтика. По заказу выполнена работа или нет – в любом случае Боттичелли не собирается преодолевать любовь именно к такому рисованию. Там его душа, иначе он не может. Знает ли об этом он сам? Или ему не нужно? Просто он прекращает рисовать и уходит незаметно, исчезает, истаивает на пятьсот лет…

В 1505 году Городской Совет Флоренции включил Боттичелли в состав комиссии по установке статуи Давида Микельанджело. Боттичелли предложил для этого верх лестницы, ведущей к Флорентийскому собору, Леонардо и Микельанджело – площадь Сеньории. Их мнение оказалось решающим. Боттичелли пришел на заседание больным, опираясь на костыли. Больше он на публике не появлялся.

Потом неравнодушные флорентийцы обнаружили Боттичелли приживальцем при какой-то больнице. Он сильно сдал и умирал от голода. С дружеским участием прожил еше немного. Умер во Флоренции в 1510 году. Похоронен на кладбище Церкви Всех Святых. Ведь не случайно именно там. Он был одним из них.

Имя Боттичелли – сына дубильщика кож пе настоящее. Настоящее имя – по-итальянски звучное и длинное нам сейчас ни к чему. Боттичелли – это прозвище. Бочонок. Ботичелли – Бочонок.

Бочка, бочонок – полезное средство при кораблекрушении. Можно за него уцепиться и продержаться. Или даже доплыть куда-то, если очень нужно. Вспомните хоббитов, коллективный портрет с нашим участием. Это к примеру, есть разные случаи. Поддерживает нас Бочонок, чтобы не утонуть…

НЕУКРОТИМЫЙ ЭЛЬ ГРЕКО. Любите ли вы обедать под музыку? Не в ресторане, а дома, возможно, в одиночестве. Так Хусепе Мартинес вспоминает о своем современнике, художнике Эль-Греко и благородном искусстве живописи. Когда есть дукаты, можно себе позволить. Эль Греко держал для трапез небольшой оркестр (без дирижера, по-видимому), пока не обеднел. Привык жить на широкую ногу, а тут сорвались два больших заказа и возраст о себе напомнил… Но это так, к слову. В Толедо это был очень уважаемый человек. В этом городе художник прожил большую часть жизни и обессмертил свое имя – ЭЛЬ ГРЕКО, то есть ГРЕК.

Без Эль Греко мировая живопись сильно бы потускнела. И поскучнела, как обед без музыки.

Но мыслимое ли дело… В конце девятнадцатого века тогдашний директор Прадо собрался удалить картины Эль Греко из собрания музея, причем названы они были «заслуживающими презрения» и недостойными висеть рядом с Тицианом. В то время аукционные цены на картины Эль Греко ненамного превышали стоимость их рам. Картины были большие, рамы стоили дорого.

Но вскоре Эль Греко одним махом преодолел двести пятьдесят лет равнодушного забвения. Он был отторгнут в семнадцатом веке, и вновь объявился в двадцатом, пришло его время, теперь навсегда.

Начало биографии объясняет многое. Доменико Теотокопули родился и вырос на Крите, в семье таможенников, людей, как понятно, не бедных. С детства увлекся художеством. Две принципиально разные художественные школы доминировали на острове – византийской иконописи и венецианской живописи (Крит принадлежал Венецианской республике). Доменико стал мастером иконописи, основная ее техника – темперная живопись по деревяной доске. Никакого проявления собственных эмоций и импровизаций. Образ утвержден и предписан к исполнению.

Живя на Крите, молодой Теотокопули был мало знаком с итальянской живописью, но, несомненно, уверен в себе. И в 26-лет-нем возрасте отправился в Италию. Провел там несколько лет, осмотрелся, побывал даже в мастерской Тициана и объявил, что все может и умеет. Минута молчания… Итальянцы оставались равнодушны, их было не удивить. Даже нахальством… Впрочем, отсутствие европейского образования – скорее плюс, ведь система не только готовит, но и «обтесывает». Молодой Теотокопули избежал школы итальянского Возрождения. Зато остался самим собой и выиграл.

Находясь в Риме, Эль Греко (тогда еще Доменико Теотокопули) предложил Главе Ватикана – он готов переписать заново фрески Сикстинской капеллы, у него будет лучше, чем у Микельанджело, а того сбить со стен, чтобы духа не осталось… Художник был немедленно изгнан из комфортного жилья у кардинала Фарнезе и подальше от Рима. Но уверенности азартному провинциалу было не занимать. Он хотел превзойти итальянцев в главном, в живописности.

Пышность, монументальность, движение – размах, летание. Все, казалось, было доведено до предела. А если усилить, добавить? Фигуры, ткани, жесты… цвет, потоки света… изображение утрачивает реальность, и это не просто эмоции, а осознанное желание выйти за известные пределы. Нарушение пропорций, другой, холодный колорит на смену золотистому и солнечному венецианскому. Жест вызова, возмущения, запредельность. И это совершенно осознано. Как в Италии, он тоже так может. И еще лучше.

Видение Филиппа II. Художник переезжает в Испанию, рассчитывает картиной покорить Мадрид. Божественное воинство осеняет Священный Союз против турецкой экспансии – Венеция, Ватикан и Испания, молящаяся паства… и тут же разверстая пасть Левиафана, пожирающая в аду грешников. Вот как бывает… Эль Греко начинает выступать из тени Теотокопули…

Но королю картина не понравилась. Жаль, психоанализа тогда не было, возможно, мы бы узнали больше. Стоит упомянуть, у Филиппа ІІ была живопись Иеронима Босха. Король этим художником увлекался, собирательствовал. Говорят, даже в королевской спальне Босх присутствовал. Не иначе, как и у современных олигархов Босх должен быть. Тем более, средства позволяют, и близко по состоянию души. И тоже в спальне.

А художник обосновался в Толедо. Там он нашел свою среду, своих почитателей и получил свое, теперь легендарное имя – Эль Греко.

Единственный автопортрет Эль Греко (предположительно) в группе скорбящих над телом графа Оргаса – одного из наиболее знатных и благочестивых жителей Толедо. На нас глядит человек с тонкими чертами лица, вернее, не глядит, а внимательно нас изучает. Не просто знающий себе цену, а бесконечно уверенный в своем рыцарственном достоинстве. Вокруг лучшие люди Толедо, и он один из них. Не самозванец, ничуть, ведь горожане видели эту знаменитейшую картину (Похороны графа Оргаса) и подтверждают – да, действительно, таков Эль-Греко и есть..

Стиль Эль-Греко настолько необычен, что не нашел последователей среди художников, зато для литераторов он – сильный раздражитель. Испанский философ Ортега-и-Гассет находит сходство творческого метода Эль-Греко и Ф.М. Достоевского. Тот же напряженный безостановочный ритм, экспрессия, крайняя эмоциональность. Казалось бы, так не бывает. Но, оказывается, это свойственно человеческой натуре. Были бы обсточтельства…

Соммерсет Моэм подтверждает. Люди примерно так себя и ведут, не нужно удивляться. Что есть, то есть. Случается разное, соответственно моменту. Если что, мы покажем. Это пока тихо.

И действительно, разное. Святой Мартин и нищий. Картина из собрания Национальной Галереи в Вашингтоне. Современники восхищались. Хоть что на картине? Отнюдь не живописно безупречная лошадь с ногами, удивительно схожими с ногами нищего. Все хороши, но не в этом суть. Не стоит судить, годится ли эта лошадь для ипподрома и одобрил бы ее стать усатый лошадник маршал Буденный. Хоть думаю, одобрил в силу революционной целесообразности. А на картине все приблизительно и даже небрежно – и белая лошадь, и персонажи. Это, если о правилах. Но таков смысл, картина надолго останавливает взгляд на главном. Святой Мартин разрезает мечом свой плащ и отдает нищему, чтобы тот согрелся. А за Мартином на белой лошади виден пейзаж, это Толедо – город Эль Греко. Все как бы приблизительно, праздник и не слишком всерьез. А за этим суть. Эмоциональная аура. Однако, просто, если захотеть увидеть… Как по мне, это очень испанская картина. Можно много говорить, придумывая на ходу, но не хочется. Зато хочется смотреть и вживаться в изображение. Весь Дон Кихот сделан из этого – из практики невозможного.

Вот еще пример на тему Эль Греко. Заказали картину для ризницы собора в Толедо. Эсполио. (Срывание одежд с мертвого тела Христа). Сцена каноническая. Сюжет известен. Эль Греко передает содержание действия, как он его видит – позиция у него всегда одна – своя собственная. А правила будут написаны потом, когда вдохновение оправдает себя, и художник докажет свою правоту.

Повышенная эмоциональность жестов кажется немного утрированной. Невозможно обращаться к небу бесконечными всплесками рук всякий раз и почти по любому поводу. Это прием, рассчитанный на массового зрителя. Кстати, массовому зрителю картина Эсполио (она и сейчас в соборе) очень понравилась, в отличие от церкви, которая нашла, к чему придраться и значительно снизила цену за картину – с девятисот до трехсот дукатов.

Эль-Греко предлагаемые поправки не принял. Отказался переделывать. Судился и проиграл. Объявил во всеуслышание с порога суда: Предпочитаю бедность несвободе.

Можно не сомневаться. Эль-Греко из этого состоит – духа независимости. И тут не просто слова, это демонстрация. В то время никто не мог позволить себе ничего подобного. Хоть рядом (в масштабах нескольких столиц Европы) работали замечательные итальянские, фламандские и другие мастера. Но помалкивали… Единственным, кто понимал Эль Греко и восхищался им, был Веласкез. Веласкез шел своим путем, но это не мешало ему оценить Эль Греко, как великого мастера.

А что сам Эль Греко? Крайняя выразительность. Изощренность жестов, поз, движений. Смешение религий и культур, происхождение, семейное воспитание, византийское наследие и европейский опыт. Уникальное художественное явление. В конце жизни Эль Греко заявлял, он католик. Ясное дело. Как можно иначе в Испании. Но ведь не только по кроне судят о дереве, а по корням.

Эль Греко нет смысла с кем-то сравнивать. В наше время, насыщенное визуальными образами, трудно бурно реагировать на далекое, казалось бы, прошлое. Но искусство силится выжать из истории нечто современное, к примеру, ядерную войну вместо апокалипсиса. Хочется шагать в ногу с прогрессом, чтобы гурманы (их много среди генералов) могли оценить вкус заготовленного блюда. Это вряд ли бы Эль Греко удивило. Он всегда был мистиком, и все это уже видел вплоть до конца света. Жаль, конечно, что люди так любят власть и деньги…

Культура отождествляет судьбы городов с вершинными художественными достижениями: Венецию – с Тицианом, Мадрид – с Веласкезом, Толедо – с Эль Греко. Тут не избежать «красивости» – художник становится олицетворением и, возможно, небесным охранителем города, наравне с его святыми. Толедо вполне подходит в качестве примера. Здесь Эль Греко был богом.

Вид Толедо. Музей Метрополитен, Нью-Йорк. Никто так не распоряжался небесным пространством, как Эль Греко небом над Толедо. Эти небеса всюду. И холодные тона, это визитная карточка художника. Чем больше Эль Греко отдаляется от Италии, тем более холодной становится его палитра.

Разразилась гроза и разом обрушилась позади города, который торопливо сбегает по склону холма к своему собору и еще выше – к замку, квадратному и могучему. Рваные полосы света бороздят землю, шевелят, раздирают ее и выделяют то здесь, то там вечно-зеленые луга, позади деревьев, – как видения бессонницы. Из-за скопища холмов появляется узкая и словно неподвижная река, и в ее иссиня-черных и мрачных тонах таится чудовищная угроза зеленому пламени кустов. Объятый ужасом, город вздымается рывком в последнем усилии, как бы для того, чтобы разорвать тоску, скопившуюся в атмосфере. Хорошо видеть такие сны.[7]

Лицо Эль Греко как художника – это его почерк. И больше в истории живописи он не повторяется. Эль Греко сначала создал его вопреки, а потом почерк обрел законченную самостоятельную ценность. Без Эль Греко в живописи не хватало бы очень большой и важной фигуры. Эль Греко представляет явление, которое может двигаться одновременно в любом из направлений (права литература!), легко выходя за рамки привычного. Привычное уходит.

Вот Лаокоон. Из собрания Национальной Галереи в Вашингтоне. Интерпретация мифа. Без всякого желания уложить сюжет в канонические рамки. Пикассо мог бы написать нечто схожее, но сколько лет еще бы пришлось ждать. А здесь – без плана, сюжет – всего повод, если рассказывать о смерти всерьез, из нашего времени. И почетный караул в кулисах – троянцы, и небо – хмурое, предгрозовое, холодное… Душа готова отозваться. Все кончено. Вкус трагедии на губах. Но на заднем плане нечто удивительное (только не для Эль-Греко) – бодрая лошадка, спешит в фантастический город Толедо.

ИСКУССТВО КОМЕДИИ. Художник Антуан Ватто живет с лихорадочным ощущением отпущенного в кредит времени, подгоняемый болезнью. И скоро он явится – кредитор. Нужно успеть…

Итальянские комедианты. Картина из собрания Национальной галереи, город Вашингтон.

Вот эти итальянские комедианты. вышли после спектакля на аплодисменты. Главный герой Жилль только что снял маску. Возможно, комическую, веселую. Или трагическую, печальную. Теперь уже не уэнаем. Являет нам усталое, будничное лицо. Рядом знакомые нам Арлекин, Коломбина… Всех собрал художник Ватто на свой бенефис. Не очень они радостны, больше грустны, пришло время расставаться. Последняя картина художника на любимую театральную тему. 1720. Еще год и Антуана Ватто не станет.

Вообще, его часто посещает меланхолия. Он с ней живет. Ему не хватает воздуха. Туберкулез неумолимо разъедает легкие. Он не может писать в помещении, там ему нечем дышать. Только на природе. Ему там хорошо, и со стороны праздник… За картину Паломничество на остров Киферу Ватто удостоин звания художника галантных празднеств. Кифера – легендарный остров платонической любви. Сейчас век поэзии. Автор Марсельезы еще не родился. Гильотину еще не изобрели. Время еще есть, историческое неосознаваемое время. Нет хлеба, будем есть пирожные. А пока дамы и кавалеры чинной процессией отправляются на корабль, И амуры резвятся над палубой, как чайки.

Но откуда грусть и столько меланхолии? Неизвестно. Комедия, одним словом…

И вот еще. Последние хрипы разрушенных легких. Подносят ему к губам крест, а он голову отворачивает. Рисунок ему не нравится. Боже мой, о чем только люди думают…

И снова пьеса. Вишневый сад. И тоже комедия. Антон Павлович Чехов специально указал жанр. Чтобы было понятно. Вот они вышли и встали на аплодисменты. 1903. Почти двести лет после итальянских комедиантов. Где главный герой? Ищут, время обеднело на клоунов. Зато есть автор. Вот он в центре с зажатым в кулаке носовым платком. А по сторонам… Бывшая хозяйка вишневото сада Раневская, только что из Парижа. Новый хозяин сада купец Лопахин, и брат Раневской добряк Гаев, и вечный студент Трофимов, девицы Аня, Варя и Дуняша, гувернантка Шарлотта Ивановна, помещик Симеонов-Пищик, и конторщик Епиходов по прозвищу двадцать два несчастья с билиардным кием, и подлый лакей Яша… Кажется, все?… Подождите, подождите, старика Фирса забыли в предотъездной суете. Но ничего, он отдохнет, отлежится и выйдет. Хоть дверь заперта, и дом брошен. Со старыми слугами всегда так. И проку никакого, и идти им некуда. Главное, чтобы барин (Гаев, то есть) пальто не забыл надеть, а то простудиться недолго.

И аплодисменты. Автор раскланивается, подзывает актрис поближе. Смелее. Потом все отходят, пятясь, в глубину сцены, автор остается один. Смотрит на нас. Покашливает, трогает платком рот и мельком заглядывает в платок… Там сегодня все хорошо…

Наверно, так все и было.

Идет игра к концу! Добычи жаждет Лета.

Дай у колен твоих склониться головой,

Чтоб я, грустя во тьме о белом зное лета,

Хоть луч почувствовал – последний, но живой.[8]

А Епиходов кий сломал…

Комедия…

Гражданская война

Современная американская история началась сравнительно недавно. Войны индейских племен не вошли в анналы, количество пробитых голов неизвестно. Очевидно, немало, но поштучного учета не велось. Материальная культура впечатляет изготовлением париков из натуральной кожи поверженных врагов. Что еще?

Лодки каноэ, их можно видеть на Олимпийских играх. Индейцы первыми показали, как грести под себя, стоя на одном колене. Но счастья им это не принесло, и сейчас гребут под себя повсюду, не только с лодки. Но мы не об этом…

Моральные качества индейцев в сильно обобщенном виде известны из книг Фенимора Купера: делавары – бравые ребята, гуроны – cебе на уме (не хочется наговаривать), могиканин один, последний. Благородство – штучный продукт, потому и один. Гимназисты сбегали в Америку, чтобы ему помочь… Давно это было, так давно, что даже не верится…

А как в реальной жизни? История индейцев стыла, будто нашпигованная ядом кураре. В одну и ту же реку можно было входить бессчетно. Воды хватало. Так и шло, пока не высадились бледнолицые братья, огляделись, выменяли (удачно!) у дружелюбных аборигенов остров Манхеттен, и все вокруг решительно задвигалось и завертелось.

Пионеры были людьми с убеждениями, и Господь был на их стороне. Разошлись с Англией – царицей морей, определили границы земель (штатов), приняли Конституцию, завезли из Африки черных мужчин и женщин, и узаконили рабство. Годы шли, и из-за разногласий по этому вопросу разразилась Гражданская война между Севером и Югом страны (1861–1865 годы).

Американцы относятся к прошлому с уважением и осторожностью, не пытаясь разделить враждующие стороны на правых и виноватых. По крайней мере, так было до недавнего времени.

За несколько лет мы посетили некоторые исторические места вблизи Вашингтона и набрались впечатлений – обрывочных, но памятных.

ФРЕДЕРИКСБЕРГ. Речку c индейским названием Раппаханнок преодолевала армия северян (янки), пытаясь отрезать конфедератам (южанам) путь к отступлению в их столицу – Ричмонд.

Этот дом у реки напомнил (добавим цвет и настроение) работы импрессионистов. Позиции северян были с нашей (зрительской) стороны. Южане отстреливались из дома, не давали перейти реку.

Янки проиграли. Город был разрушен. А дом до сих пор стоит, во время паводка его подтапливает, река не безобидна, бои здесь шли в начале зимы, в период дождей.

В доме теперь частный музей, Владелец – местный энтузиаст, архитектор. Он арендовал дом, самолично восстанавливает и увлечен делом. Ворота распахнуты, рассказ обеспечен, жертвуешь, сколько хочешь, на местное краеведение, но это потом, а пока – заходи. Тебе здесь рады. Можно глянуть сквозь бойницы на другую сторону реки, откуда наседали янки, взвесить на руке чугунное ядро, оглядеться. Все очень живо. И общение редкого дружеского качества. Ты у себя.

Как все, вроде бы, просто. Этот замечательный человек взял в аренду дом, организовал в нем музей. Познакомьтесь при случае. От Вашингтона недалеко. Получите большое удовольствие.

Потом мы сидели возле реки и глядели на зеленую лужайку, которую неторопливо преодолевал сурок. Когда-то здесь был госпиталь. Ампутированные конечности грудой сваливали в яму, в земле еще находят человеческие кости. А там, где сейчас сурок, было кладбище. Жители разоренного города сумели на нем заработать. Штат Нью-Йорк платил по шесть долларов за тело своего земляка, доставленное для перезахоронения. Многим нью-йоркцам не повезло в тот день.

Фредериксберг, как все местные городки в воскресный летний день, малолюден. Собачники со всей округи съехались на свое мероприятие и толпой бродят по улицам, демонстрируя своих любимцев. Только они и встречаются. Даже собаки, а их собралось немало, ведут себя на удивление тихо. Все они здесь заодно.

ФРЕДЕРИК. Армия южан (конфедератов) под командованием генерала Ли в конце лета 1862 года готовилась начать отсюда марш на Вашингтон. Южан было меньше, снабжение плохое, солдат-ополченцев оторвали от крестьянских трудов, нужно было действовать решительно, чтобы одним ударом закончить войну. Армия северян была где-то рядом, противники искали друг друга с помощью кавалерии. Генерал Ли решился на рискованный маневр: разделить свою армию и двинуть сразу на Харперс-Ферри, Хагерстаун (в этих городках мы побывали) и Вашингтон. Генерал рассчитывал связать противника на второстепенных направлениях, захватить столицу и принудить северян к миру.

Все было продумано и просчитано. Адъютанты писали приказ командующим корпусами и дивизиями. Пишущих машинок тогда не было, копирку еще не изобрели, приказ писали от руки – экземпляр за экземпляром. Специальный приказ 191 – так он вошел в историю.

Приказ размножили, разослали в войска, а один экземпляр недотепа штабной забыл в свертке с сигарами – подарок с оказией. Спустя несколько дней этот сверток подобрали северяне, на этом месте теперь Памятный знак. Янки еще гадали насчет военной хитрости, но, в конце концов, приняли находку всерьез. Генерал Джордж Маклелан – командующий северян произнес для истории зловещую фразу: – Клянусь, я побью этого Бобби Ли…

К счастью для южан, этого не случилось, генералу Ли удалось сохранить свою армию, но от похода на Вашингтон пришлось отказаться. Все это случилось здесь в окрестностях Фредерика.

Разрисованные стены – местная достопримечательность, город этим славится. Так же оформлен мост через канал. В древней Греции был художник Апеллес. Творения его до нас не дошли, но, по свидетельству античного писателя Лукиана, художник был удивительно мастеровит, на его картины слетались птицы и клевали нарисованный виноград. Хорошо, что нынешний художник оказался предусмотрительным и изменил сюжет, иначе птицы расклевали бы мост по камешку. На эстраде под тентом на берегу канала играл джаз и пела чернокожая певица. Народа собралось немного, день был жаркий. Музыканты старались больше для собственного удовольствия. Слушатели расселись и разлеглись на траве. И мы среди них, картина была редкая, к идиллии ближе всего.

Я представил себе освобождение от рабства, как раскулачивание на американский манер. Нелепо, но все же. Вот где социальные корни. Человек трудился на своей земле, пахал, сеял, собирал в житницу, опять пахал… имел корову, лошадь, другую живность и, извините, раба. Или рабов, у тех, кто побогаче. Непривычно для современного глаза и уха, но так было. Раб стоил не меньше коровы, особо изнурять или загонять его до смерти не имело смысла. Убийство раба было в глазах белого общества явлением предосудительным. Четверть хозяйств на юге имели рабов, пусть по одному, но имели. Это были, нужно понимать, середняки, а бедняки жили американской мечтой, откладывали по никелю на долгожданную покупку. Будет и у них в сарайчике за домом чернокожая собственность. А там и на развод наберется…

Так сложилось за столетия, а рухнуло в одночасье по исторической прихоти янки. Наступил капитализм, проишла пора менять производственные отношения. А что южанам?

Вот сюжет, как можно представить из литературы. Богатая невеста, от женихов отбоя нет. С губернатором на балу танцует. Вильям с Джорджем стреляться готовы, чтобы кружевной платочек с пола подобрать. А утром просыпается… и что… на дворе только куры. И старушка няня, сморщенное, как сухофрукт, черное личико… А всё потому, что масса Абрахам (президент Линкольн, то есть) дал рабам свободу. И как дальше? И вообще… Только и остается благословить Вильяма и Джорджа на подвиг…

ГЕТТИСБЕРГ. Рабство навсегда. – так было прописано в Конституции отделившихся Южных штатов. Люди были с принципами. Хотели остановить жаркое южное солнце…

А о бедняках мы знаем из кино. В фильме Геттисберг эти люди хорошо показаны. Лица южан перед решающей атакой. Крестьяне, плохо одетые, многие в рабочем, видно, трудяги до седьмого пота. Встали и пришли. Они за старые порядки против сытых, в свежих мундирах солдат-янки. Не иначе, как одеколоном пользуются. А многие мятежники воевали босыми. Поход за обувью – один из их удачных маневров (при Фредериксберге), так он и вошел в историю.

Осень, пасмурный день, дождь моросил. Вдоль дороги, по которой бродят туристы, выстроились памятники, по названиям дивизий, бригад, батарей. Пушки нацелены на огромное, плоское, как стол, поле, перегороженное деревянными изгородями для определения границ собственности и предотвращения потрав. Изгороди вскоре заменили колючей проволокой, её тогда же изобрели. Военная инженерия сильно за войну продвинулась. Из перелеска, куда смотрят пушки, наступали южане. Здесь развернулся апофеоз сражения, унесшего пятьдесят две тысячи жизней. За три дня! Июль 1863 года. Самое кровопролитное сражение той войны.

В Геттисберге мы были со стороны северян. Перед дорогой громадное поле, оттуда атаковали южане. Изгородей тогда было полно, теперь их нет (сто пятьдесят лет прощло). За нашей спиной пушки северян.

Южане в тот раз проглядели вражеский маневр. Собственная кавалерия подвела, увлеклась дальним рейдом к окрестностям Вашингтона, прозевала подход армии северян и позволила ей занять выгодные позиции на высотах. Как южане не старались, а они добились успехов, даже взяли сам гГеттисберг, но обойти армию противника им не удалось. Пришлось атаковать в лоб, через открытое пространство, под палящим июльским солнцем.

Атака Пикетта – по имени генерала южан, так сохранила это событие история. Не больше тысячи из пятнадцати тысяч атакующих прошли поле под ядрами, пулями и шрапнелью, преодолели многочисленные заграждения, уцелели в штыковом бою, и сдались, обессиленные. Нет такого слова в истории – обидно. Это как раз про них. Южане продолжали сражаться еще два года, но судьба войны была решена в тот день.

Парень с флагом конфедератов объезжает позиции северян. Могилы и памятники южан через поле. Парень не согласен с приговором истории. Они могли тогда победить – сто пятьдесят лет назад. Так он считает.

Любопытный мальчик спрашивает старого солдата,

Сидящего перед овощной лавкой:

«Как получилось, что у тебя ноги не стало?»

И старый солдат поражен молчанием,

Или душа его уносится прочь,

И он говорит: «Медведь откусил ее».

И мальчишка удивляется, пока старый солдат,

Немея, едва-едва переживает

Оружейные вспышки, гром канонады,

Вскрики убиваемых,

И себя самого, лежащего на земле,

И хирургов госпиталя ножи,

И долгие дни в постели.

Эдгар Ли Мастерс. Молчание

Перевод Анны Ждановой

Это о Геттисберге.

Гипсовая фигура. Сохранилась со старых добрых времен. Облезла от дождей, но понять можно. Чернокожий слуга с факелом в руке освещает сбор гостей.

ХАГЕРСТАУН. Весенним воскресным днем мы побывали в Хагерстауне. Мы уже привыкли к дремотному состоянию местных городков, и все же были удивлены. Город был пуст, даже как-то слишком, только на ступеньках, перед чем-то неопределенным мемориального вида тусовалась стайка черных ребят. Мы сделали круг по вымершему городу. Возле церквей – пусто, магазины закрыты, клуб для леди – внутрь мы не загляды вали, а снаружи никого. Все леди в апартаментах, заняты чем-то аристократическим. Это я предположил, а Ира согласилась, что само по себе праздник.

Хагерстаун расположен у черты, расколовшей Вирджинию, часть штата примкнула к северянам, городку досталось от всех. Около домов небольшие стенды с фотографиями и текстом, кто за кого сражался. Это сейчас, а ведь сколько лет прошло… Не устаем удивляться. Как все живо. И пусто…

Сын Ириного приятеля – умелый врач, открыл в районе Хагерстауна практику, но перестарался и вылечил всех подряд. Сидит теперь без работы. Сам себе устроил. Печалится, наверно, и гордится своим умением.

Cтарые фотографий у домов Хагерстауна можно разглядывать долго. Не надоедает. Люди держат между колен ружья или опираются на них, если стоят. Это солдаты, смотрят они прямо. Фотопалатки появились тогда в военных лагерях. Офицеры позируют картинно, сидя, не снимая сабель, больше в анфас, нога за ногу. Кто-то перешел реку и лег отдыхать в тени деревьев, как герой Э. Хемингуэя, кто-то не вернулся, так за рекой и остался. Тогда такого ловкого доктора не было, чтобы всех вылечить…

БИТВЫ ПРИ БУЛЛ-РАН (BULL RAN) близ городка Манассас, так эти сражения вошли в историю. Bull ran river – небольшая река. Северяне (сторонники союза, янки) пытались подавить мятеж южных штатов (1861), прорвавшись к Ричмонду – столице южан (конфедератов), но потерпели поражение и едва не потеряли собственную столицу – Вашингтон. Следующее сражение спустя год вновь закончилось поражением янки. Кровопролитные бои шли по несколько дней, потери сторон исчислялись десятками тысяч. Несмотря на успехи конфедератов, стратегически они значительно уступали противнику, для длительной войны им катастрофически не хватало людей и ресурсов.

На холме – Дом вдовы Генри, сейчас – музейная реконструкция, а тогда – груда развалин. Вдова была прикована к постели, и покидать дом отказалась. Наверно, она и здоровая поступила бы так же. Вдовы – дамы упрямые, не все, но многие.

Конфедераты использовали вдовье владение, как удобную позицию. В результате не осталось ни дома, ни вдовы. Северяне разнесли дом из пушек, могила вдовы с тыльной стороны отстроенного дома.

Среди поля сражения памятник генералу Джексону Каменная Стена. Его слова Э. Хемингуэй использовал для названия повести.

Здесь при Булл-Ран генерал Джексон заслужил свое прозвище. В критические минуты сражения он призвал своих солдат стоять, как каменная стена…

Случайная, можно сказать, смерть. Генерал ночью верхом возвращался из разведки. Свои подстрелили, из боевого охранения. Еще двадцать дней Джексон Каменная Стена был жив и мечтал в бреду перед смертью: отдохнуть за рекой в тени деревьев…

Здесь много военных захоронений – на городских кладбищах и специальных, военных мемориалах. Вот Братское кладбище южан – столбики с названиями отдельных штатов: Теннесси, Луизиана… другие, флажки конфедератов…

Через дорогу кладбище северян. 258

ХАРПЕРС ФЕРРИ. Америка полна красот. Но если связать воедино географию с историей, более значительное место, чем городок Харперс-Ферри, трудно отыскать. Ферри – паром. Харпер – фамилия паромщика. Дом мистера Харпера сохранился и почитается.

В далекие времена Александр Гамильтон – один из отцов-основателей США взабрался на олну из местных гор, устроился на камне и долго сидел, зачарованный открывшейся панорамой. Теперь этот эпохальный камень – место для памятного фотографирования. А чуть выше – старое кладбище. Внизу остатки старой церкви (действующая церковь под ней). Можно представить, как похоронная процессия взбиралась на эту гору сто лет назад… двести… более… Вид отсюда – оправдание прожитой жизни, ее итог. Земля и вода в союзе царств – земного и небесного. Стиснутое горами слияние могучих рек: Потомака и Шенандоа, руины старого моста, упрямо выстаивавшие поперек течения, каменные стены с ниткой дороги и мечущимися по ней автомобилями, горловина железнодорожного туннеля, новые мосты. Трудно всё разом охватить. Хорошо, что осень, сквозь облетевшие деревья далеко видно.

Старое кладбище в Харсперс Ферри. Город внизу, у подножия горы.

Разливы рек около ста лет назад съели прибрежную часть города. Немного осталось от здания арсенала. Джордж Вашингтон учредил его в конце восемнадцатого столетия и тем самым лишил Харперс-Ферри провинциальной тишины. Первым ее нарушил Джон Браун, человек-легенда, проповедник, учивший, что Господь создал людей равными, и чернокожие – не исключение. Человек, понимавший Библию, как прямое указание к действию. Четырнадцать белых и трое черных проникли в город, захватили арсенал, чтобы вооружить будущую армию. Генерал Армии освобождения от рабства – так себя называл Браун. Единственного часового легко убрали, арсенал открыли… а дальше начались неприятности. Местные черные категорически отказались бунтовать. Налетчики остановили поезд, следующий в Балтимор, в суматохе убили поездного носильщика – черного, будто в насмешку. Провели экспроприацию (как положено революционерам) в ближайших домах. В общем, подняли шум. К городку стало стягиваться поднятое по тревоге белое ополчение. Ждали подхода армии. Еще можно было уйти, вернуться на свободную (от рабства) канадскую территорию. Но Джон Браун взял заложников, заложники проголодались, а Браун обещал их кормить, и вместо того, чтобы отступить, послал своих людей за провизией. Тут подоспела армия во главе с полковником Ли – будущим генералом и командующим армии южан. Мятежники забаррикадировались в здании арсенала и на предложение сдаться отвечали ружейным огнем. Когда терпение полковника Ли лопнуло, он приказал сокрушить двери арсенала тараном. Ворвавшиеся солдаты перекололи мятежников штыками. Два сына Брауна погибли при штурме, третьему удалось бежать, сам Джон Браун был захвачен раненым.

Его судили по закону, с адвокатами и обвинителем и приговорили к повешению. От исповеди Браун отказался, он не признавал священников, сочетающих служение Богу с оправданием рабства. Офицер, охранявший пленника и конвоировавший его на казнь, оставил о Джоне Брауне уважительные воспоминания.

Держался Джон Браун достойно. Но был ли он полностью готов к смерти? – Этот вопрос мемуарист оставляет открытым… И правда, откуда жандарму знать.

По закону, обвиняемый мог вести переписку, Джон Браун каждый день отправлял письма в газеты аболиционистского севера. Там их публиковали, как сенсацию. Общественное мнение было взбудоражено. В день казни Джона Брауна звонили все колокола севера, и шла ружейная пальба в его честь. До Гражданской войны оставалось меньше двух лет. Песня Тело Джона Брауна стала гимном армии северян (янки).

Иначе развернулись события во время Гражданской войны. Город занимали северяне, командовал гарнизоном полковник, сосланный сюда за пьянство. Командовавший южанами генерал Ли решил завладеть арсеналом и отправил в Харперс Ферри Джексона Каменная Стена. Тот действовал решительно. Нерадивый полковник не укрепил высоты над городом, южане сбросили оттуда неопытных нью-йоркских новобранцев и развернули пушки на город. Судьба Харперс-Ферри была решена. Полковник объявил капитуляцию и ударился в запой, офицеры напрасно призывали его сражаться, и, в конце концов, присоединились к общему веселью. В пьяного полковника попала случайная пуля, он скончался от кровопотери, и город пал.

Каменная Стена въезжал в Харперс-Ферри, а на обочинах дороги толпились разоруженные янки и уважительно рассматривали генерала. Тут Джексона догнал приказ генерала Ли. Северяне обнаружили Секретный план (смотри выше) конфедератов, и теперь навязывали сражение разделенной армии. Южане спешно переоделись в захваченную новую форму (это доставило им неприятности при опознании своими), расхватали амуницию и быстрым маршем вернулись на поле сражения. Подоспели они вовремя, южане устояли и удачно закончили военную компанию 1862 года.

Сейчас от Арсенала мало что сохранилось – пожарная часть и фрагмент приречных укреплений. Остальное разрушило время и река. Зато есть Музей Джона Брауна. В Харперс-Ферри всего триста жителей, но немало туристов. Среди них были и мы.

РИЧМОНД. В столицу Конфедерации мы отправились в середине апреля, рассчитывая на милость южной природы. Весна была затяжной и нещедрой. В Вашингтоне случилось несколько по-настоящему весенних дней, но приходилось быть начеку. Бдительности никогда не бывает много.

Нас сразу увело от центра города на другую сторону реки Джеймс. Панорама Даун-тауна оставила уважительное впечатление, несмотря на печальную заброшенность и запустение массы железнодорожных путей, и широкий речной разлив с неопределенной линией берегов. Небоскребы выстроились на берегу огромного пруда, и выглядели как-то заурядно, будто не туда попали. Такой себе урбанистический пустырь. Обидно, конечно, но так показалось. К тому же начинался холодный дождь. Южная весна запаздывала. Прежде город был крупным железнодорожным узлом, но теперь иные времена. Американский бизнес привык, как Мюнхаузен, вытаскивать себя за волосы из болот кризисов и депрессий. Ричмонд падал и поднимался, и теперь чувствует себя терпимо, благодаря страховому бизнесу и сфере услуг, которой мы с Ирой скромно воспользовались. Приятно думать. что утренняя чашка кофе в гостиничном номере способствует городскому процветанию, мелочей здесь быть не должно. В общем, понятно…

А начиналась здешняя деловая жизнь с производства табака, не случайно виргинцы, участвовавшие в Гражданской войне, получили прозвище: Табачные черви. Об этом мы узнали в Музее конфедерации. Достойное место, стоит побывать. Каждый из мятежных штатов имел свое прозвище, мы не удивились, что техасцы звались ковбоями.

Вершинным достижением местной промышленности стало изобретение машинки для скручивания сигар. Дело сильно продвинулось. Нужно полагать, и гостиничные плевательницы на высокой ноге вошли в обиход тогда же. Была еще Tredegar iron works – металлургическая компания, объединявшая несколько заводов, занятых производством чугуна. Расцвет компании совпал с началом Гражданской войны, что оказалось кстати. С оружием всегда так. А чугунные изгороди и сейчас остаются городской достопримечательностью. Возможно, на характере горожан это как-то сказалось. Чугун – материал основательный и не располагает к шуткам, хотя общий вывод сделать трудно и вообще ни к чему. Большинство населения (свыше пятидесяти процентов) составляют афроамериканцы, и это отдельный факт для осознания действительности.

Впечатляет монумент с колоннадой в честь Джефферсона Дэвиса – Президента Конфедерации, торжественно провозгласившего: Рабство навсегда. Что бы никто не сомневался. Сейчас эти слова трудно вообразить. но и человека с принципами южного джентльмена встретить непросто. Сэр Дэвис был именно таков. Он заботился о чернокожих, как добрый, но строгий отец, он искренне считал, что в рабстве черным будет лучше. И доказывал это собственным примером, продал плантацию своему рабу. Бывшему рабу, что следует подчеркнуть. Сам Дэвис к тому времени сидел в тюрьме (два года) за организацию мятежа. У каждой из сторон были свои аргументы. Поспешное согласие с победителями не проясняет сути. Белые южане примерно так и считают.

Итак, мы переехали реку Джеймс, свернули на проселок, оставили машину на стоянке и дальше отправились пешком. Захолустье везде одинаково, независимо от времени и части света, и этим радует. Ржавые рельсы в молодой траве – живописный штрих, открытая перспектива без задника с одиноким велосипедистом, щебенка, дорожная проселочная пыль… Зато есть, где полежать без смокинга. В запруде под голыми по-весеннему деревьями снуют утки. К запруде ведет дорожка с надписью, за чей счет проведено благоустройство. Это по-американски. Утки не спеша, поднимаются по ступенькам, отряхиваются, не обращая на людей (то есть, на нас) никакого внимания. Могли бы и полетать, была бы охота. В таком пейзаже трудно не расслабиться. жизнь приняла идиллические формы, подсказывает сюжеты для надкроватных ковриков и картинок в духе Уолта Диснея.

Ричмонд не торопится, 103 место среди городов США. Как Ричмонд так угораздило. Американская черта – постоянный бег за успехом, но, имея столь славное прошлое, можно не спешить. Ричмонду есть, что вспомнить, он – ветеран, суета ему не к лицу. Это чувствуется, особенно в прозрачную апрельскую субботу. Долгим весенним вечером все происходит неспешно, посреди полного безлюдья. Никто никуда не идет, не едет, не переходит улицу, к домам неизбежно прилагаются люди (так принято считать), а их нет. Белесый свет можно нарезать и продавать по цене рыбного филе. Зато все памятники на месте и имеют подобающий вид. Они торжествуют. Мы прошлись под гарцующим Вашингтоном, заглянули в аллею с местными знаменитостями и просветителями. Обнаружили памятник какому-то врачу, согласитесь, такое встретишь нечасто. Медиков нужно вдохновлять не только страховыми начислениями. Памятник в честь избавления человечества от геморроя значил бы не меньше. Можно даже представить, как бы он выглядел, есть, что предъявить скептикам…

По дороге мы открыли для себя особняк генерала Ли – седого джентльмена с печальными глазами. Толстовский образ Михаила Кутузова разошелся по миру. Ноша истории тяжела. По крайней мере, так генерал Ли выглядит в кино, не слишком отличаясь от своего фотопортрета. В наш век кино доверяешь больше. Человек Голливуда не имеет недостатков, он положителен изначально и всеобъемлюще, так хочется верить и знать твердо. В этом правда кино. Я даже отстал, чтобы ощутить полноту момента и что-то такое почувствовать. Что именно, я так и не понял, но почувствовал и остался доволен.

Остановились у длиннющей лестницы, ведущей в Даун-таун, чуть спустились. Тут было пустынно, вверху – никого, а внизу – вообще… Сбоку на нас таращились сотни темных окон. Мы погрузились в зловещее молчаниие. Ничего особенного, но это как-то действовало. Сюрреализм какой-то. Далеко внизу, у пруда нас никто не ждал. Сзади был местный Капитолий. Мы устроились под ним и перевели дух. Когда бродишь вот так, не спеша, теряешь смысл, даже если его особо и не было. Мертвый сезон. Замершую пожарную часть часть мы миновали, опять же – закрытые двери суда, теперь – Капитолий… Кто-то же должен оставаться на месте, и поддерживать тлеющую жизнь в беспробудно здоровом городском теле…

Потом мы оказались у дома Президента Дэвиса, бывшей губернаторской резиденции. Сэр Дэвис обосновался здесь во время войны, дом стал штабом конфедератов. Теперь он плотно зажат современными строениями, любителю героики это может показаться несправедливым, реалист пожмет плечами. Хорошо, хоть так. От прошлого остался штырь возле входа с чугунной головой лошади, это – коновязь. Адъютанты и фельдъегеря, придерживая на боку саблю, спешили с донесениями. Тогда, а сейчас никого.

Но на обратном пути в гостиницу нам встретилась леди. Она не потерялась бы в густой толпе, но в пустынной улице ее явление было похоже на сказку. Женщины аспидного цвета не тратятся на пудру. Они знают, как произвести впечатление, не прибегая к интересной бледности. Зато помада и краски из тропической орнитологии доводили до восторга. Особенно была хороша яркая с блеском изумрудная зелень и вся гамма красного. Я приложил чудовищные усилия, чтобы не обернуться вслед. Не иначе, как сам Президент Дэвис благословил прабабушку этой дивной леди разгуливать по сумеречному Ричмонду и будить дремлющие тени. Она шла, потряхивая и позвякивая бусами, серьгами, браслетами, вообще амуницией, и выглядела на миллион долларов, а то и два. Не хочется прибегать к банальности, но как иначе? Зато правда…

Я провел рукой, нашел себя, и стал мыслить рационально. Ричмонд, как утверждают местные знатоки, склонен к мистике. Встретить привидение тут не большая редкость, и совсем не обязательно – белое, прозрачное и колеблющееся, как марлевая занавеска. В нашей гостинице, где пьянствовали и орали до утра, ничего такого не было. Молодчики распугали бы даже динозавров. Но здесь на бесплотной улице, съеденной апрельскими сумерками – почему не встретить? Самое место для Ричмонда. Многая ему лета…

На следующее утро мы немного прошлись. Было холодно и готовилось нечто хуже. Памятники вдоль Аллеи славы (название приблизительное, по памяти) напоминали о героической истории и, как нам показалось, о характере Ричмонда. Отчетливо это не проявлялось, но взгляд мизантропа еще никого не подводил, а утренняя погода к нему располагала. Не могу сказать, что характер города мне нравился. В нем было угрюмое высокомерие, отстраненность и привкус горечи. Люди разного цвета, как инь и янь, сцеплены воедино и требуют непрерывного взаимодействия, чтобы удержать целое. Каково оно есть – подарок далеко не всегда. Город, который ни о чем не жалеет, живет обособленной памятью, куда нет входа посторонним. Можно назвать это местным патриотизмом. Попробуйте думать о чем-то добром, когда дождь льет за шиворот.

Вдоль улицы выстроились особняки. Плантаторы, нужно полагать, живут на плантациях, а здесь хозяйничают политиканы и трейдеры. Окна закрыты, не слышен счастливый женский смех и детские голоса, вопрошающие о тайнах мироздания. Взрослые уже не спрашивают, они пользуются жизнью и знают, что шутки кончились. Никто не разучивает гаммы, пожалуй, только это и остается в такую погоду. Если, конечно, вы хотите сохранить трезвость, что совсем не факт. Кислое к совсем кислому. Что еще? Но на прочее не хватало фантазии…

Потом стало еще холоднее, ноги промокли. Из гостиницы мы поехали на кладбище Голливуд. В Америке это название пользуется популярностью на разные случаи. Шанс всегда есть. На кладбище похоронен Президент Дэвис и генералы южан. Но мы их не нашли, вернее, не искали. Шел сильный дождь. Главной целью была пирамида из каменных блоков, память о восемнадцати тысячах конфедератов, солдат той войны. Молодые люди, погибшие в один год. По крайней мере, те, чьи имена попались нам на глаза. Здесь их называют по-родственному – Наши мальчики. Имя это дорогого стоит. Иногда – Мальчики в сером. Собрались по призыву со своими ружьями, в домотканой одежде. Потому в сером. Другой не было…

Памятник на кладбище в Ричмонде – каменная пирамида, видна в глубине снимка. Извините, так вышло. Дождь.

Строил человек, один, по своей инициативе, более десяти лет.

Невольники чести – здесь это подходит. Могилы, помеченные флажками Конфеделации, рассыпаны вокруг пирамиды, сплошь, по склонам холма. Без надгробий, вымокшая трава, в ней густо эти флажки с именами и датами. Подумать, сколько лет прошло, и как все живо. Говорят, пирамида обладает целебными свойствами. Хоть не смогла никого воскресить, но Воскресение возможно и там, куда указывает каменная вершина. Полтора века назад утешение выглядело более убедительным, и, все равно, в борьбе со временем строитель пирамиды оказался прав. Он строил год за годом, пока не уложил последний камень… Все вместе они преодолели одиночество смерти. Как бы это сказать, без пафоса? Но не получается. Пафос здесь к месту. И даже дождь к месту…

Потом мы проехали мимо кладбищенской достопримечательности – чугунной собаки на детской могиле. С этим памятником связаны легенды. За пятьсот лет в Ричмонде их набралось немало – легенд и привидений. Кое-кого нам даже удалось встретить.

В годы, к которому относятся эти краткие записки, с прошлым, как казалось, было улажено. Гражданская война осталась памятью. Сохранившись, будто все произошло только вчера, память не вызывает мстительного ожесточения. Нужно жить дальше. Сменились поколения, прошли мировые войны, далекие от Америки, раны зарубцевались и стали шрамами.

Но как ненадежено суждение дилетанта, как легко растревожить прошлое и оживить призраки.

Пространство памяти

… И есть молчание мертвых…

Почему ты удивляешься, что мертвые

Не рассказывают тебе о смерти?

Их молчание будет понято,

Когда мы приблизимся к ним.[9]

На кладбище нас приводит общая память. Здесь на православном участке покоится наш общий друг, он же Ирин первый муж Александр Караванов. Рядом его родители. Татьяна Михайловна и Аркадий Григорьевич. Аркадий Григорьевич врач-хирург, начальник фронтового госпиталя, позднее профессор. Кавалер ордена Почетного Легиона. Награду вручал генерал де Голль: – За лечение летчиков эскадрильи Нормандия. Татьяна Михайловна в прошлом тоже фронтовой хирург. Она оставила записки о своей жизни, сын и невестка попросили.

Теперь эти люди покоятся среди американского народа. Я так Ире и сказал:

– Население можно увидеть на улицах, а народ тут.

– Где? Никого нет.

– Вот здесь. – Я обвел рукой каменное поле. Мы объезжали его на машине. – Вот это и есть народ.

Вашингтонское кладбище ROCK CREEK СEMETERY, Washington, DC: Rock – скала, Creek – ручей

Народ здесь собирается с 1719 года, когда было основано кладбище вокруг церкви Святого Павла (St Paul’s Church, основана в 1712). Еще во времена Британской короны, более чем за десять лет до рождения Джорджа Вашингтона и задолго до основания города его имени (официальная дата – 1791).

Прихожане приняли деятельное участие в Войне за независимость. Это подтверждает мемориальный знак на церковной стене: От Дочерей Американской Революции, 1935 год. А возле церкви – почерневшие треснувшие плиты, поглощенные землей. Дату еще можно разглядеть, вернее, догадаться. Первые захоронения.

Американский народ пока осознавал себя, Конституция еще вызревала в головах Отцов-основателей, а кладбище уже было готово. Похвальная предусмотрительность. Впереди была Война за Независимость, создание Союза Американских Штатов, освоение страны и войны за новые территории, Гражданская война… Будущее становилось прошлым, и, если следовать размышлениям Блаженного Августина, кладбище служило и продолжает служить настоящим всех времен.

Казалось бы, путешествие вглубь трех веков требует игры воображения. Но что может быть однозначнее и неизменнее здешнего покоя. Писателям, которые не могут подобрать имена своим героям, советуют прогуляться в таких местах. Целые россыпи буквально под ногами – металлические таблички в траве, другие – под щитками с фамилиями и датами, наиболее заметные – с надгробиями, памятниками, монументами… Всех хватает…

Где дядя Айзек и тетя Эмили,

И старый Тауни Кинкейд и Сэвинь Хоутон,

С почтенными согражданами? —

Все, все спят, спят на холме.

Сюда принесли сыновей, которых убила война,

И дочерей, которых раздавила жизнь,

И сирот, оставшихся после их смерти. —

Все, все спят, спят, спят на холме.

Джон и Мэри лежат на холме… их имена блестят, как шляпки гвоздей в подошве сапога… Здесь можно найти фамилии персонажей на любой вкус – для положительных, сомнительных, невзрачных и проще простых. Массовая сцена за порогом небытия. Имена и память – последнее, что остается по нашу сторону.

Особенное, замершее поле, среда ровного, проглаженного временем настроения. Здесь хочется прогуляться, не спеша. Г. Честертон советует смотреть на великие храмы и гробницы не напрягаясь, рассеянно. Только так можно извлечь из увиденного поучительный смысл. А Дж. Рескин, мнение которого Честертон оспаривает, настаивает на полном сосредоточении. Возможно, мнение Дж. Рескина будет предпочительно для искусствоведов (он сам из их числа), но для досужего наблюдателя (зсо я о себе) небрежность взгляда, пожалуй, предпочтительна. Поэтому легко даются метафоры. Здешний гуляка – одинокий муравей. В современной поэзии этот образ маячит не случайно. Львов, орлов и буйволов разобрали на геральдику, а муравьев оставили для скромных современников, почему не воспользоваться? Отбиться от своих, ощутить собственный размер и поспешно искать обратный ход в общежитие, в кучу – не обязательно быть муравьем, чтобы это почувствовать.

Памятник сэру Томасу Гоффу. Среди вашингтонских достопримечательностей значится, как мужская фигура. Автор – французский скульптор-импрессионист Jules Déchin, 1922 год. Крест от соседей, но здесь кстати.

Остается гадать, кем был сэр Томас. И где он сейчас (допустим на минуту). Может быть, служит в администрации Страшного суда? А что, если рискнуть и пожать сэру Томасу руку? Литература знает примеры. Последствия непредсказуемы, впрочем, вы, как хотите….

Хочется настроиться по здешнему камертону. Стараться специально не стоит, что нужно, приходит без усилий. Иначе, что мы тут делаем? Ясно, все они заодно – заказчик (родные и близкие) и скульптор, хотят восстановить на свой лад оборванное время. Мы пришли позже, и сейчас, как бы, посторонние. Без личной заинтересованности. Но наша собственная смерть при нас, дожидается, а пока осознается бессознательно, и служит оптимизму или, точнее, желанию жить.

Свеча, голубь, ангел или опечаленная дева – весь образный реквизит. В других местах можно перестараться, сфальшивить, как в плохой пьесе, здесь – никогда. Хорошего много не бывает – это про кладбище. Куда больше, чем на юбилее, хоть и там можно наслушаться… И не скажешь, что банальность… Совсем наоборот. Смерть – подходящий повод даже для плохих стихов. По крайней мере, здесь за это не убивают, даже, как жертвоприношение.

В Вашингтоне много памятников апологетического (прославляющего) характера. Что ни генерал, то памятник. В сюртуке, на лошади в широкополой шляпе. От кутюр американского милитаризма, в хорошем смысле, конечно. Естественно, лица различаются, но кто станет в них заглядывать, когда есть надпись на постаменте. Забота о сохранении памятников доверена Смисоновскому институту, США (Smithonian institution) и распространяется на кладбища. Здешние достопримечательности являются достоянием народа. Личная память, за давностью лет, возможно, потускневшая, поблекшая или позеленевшая (свойство бронзы, а не несварения желудка), теперь служит культурным наследием и отправляется в историю на вечное хранение.

Чем станет тогда этот некрополь: подобием холма, под которым Шлиман обнаружил Трою, дном высохшего моря, пустырем в развалинах древнего города? Муза истории Клио шутя оставляет позади цивилизации, накручивает нить времени виток за витком. Кому достанется читать полустертые эпитафии? И когда это будет. Но сейчас мы пришли вовремя…

Frederick Keep монумент, 1920 год, известного скульптора (James Earle Fraser) – создателя нескольких вашингтонских памятников.

Сэр Фредерик – видный бизнесмен, его жена Флоранс – личность, известная в социалистическом движении. Вместе с тем, состоятельная дама, ее вечернее платье много лет демонстрировалось в Американской коллекции одежды. Памятник мог бы стоять в античном некрополе с лавровым венком на голове сэра Фредерика. Но теперь успешные бизнесмены значат не меньше былых триумфаторов, пусть даже не подлежат обожествлению. Не иначе, как из скромности, и, вообще, ни к чему. Религия переместила потусторонний мир из подземелий на небеса, решительно отделив дух от плоти. И перспективы здесь (в небесах), на пути к сияющему Абсолюту, куда определеннее, чем в бессветном царстве Плутона.

Звезды мерцают, подмигивают. Мы ждем, мечтаем… и готовы разбавить воображение смутными догадками. Когда перспективы, связанные с заоблачными мирами, прояснятся, рядом с кладбищами будут строить обсерватории, и мощные телескопы позволят наладить двустороннюю связь. Не потому ли так настойчиво ищут там, где мир (наш и потусторонний) может оказаться единым. В бесплотном состоянии добраться можно, куда угодно. Возможностей больше, чем дырок в перцовом пластыре, вокруг жжет, горит и не пускает. но интуиция подсказывает, каналы есть и сигналы идут. Вселенную можно сложить, как блин, полить кленовым сиропом, отправить в рот и медленно пережевывать. Главное, нагулять аппетит… Философия оставляет этот вопрос открытым и правильно делает, хоть чье-то одобрение не имеет здесь никакого значения.

Но не терпится, и начинать нужно уже сейчас, даже вчера… Спиритизм – французское изобретение, перекочевавшее в Англию, сэр Артур Конан Дойл написал на эту тему целый трактат. В Вашингтоне спиритизм пользовался большой популярностью и был по-американски демократичен. Дух Цезаря или Наполеона значил не больше, чем дух дядюшки Джеймса.

Все мы хотим хотя бы еще раз переговорить с ушедшими, попросить прощения, попрощаться… окончательно… А то и попенять за несправедливое завещание. И такое случается.

Конечно, люди встречаются разные. Такими они и остаются потом. Мавзолей Гейриха (Heurich), созданный в 1895 году, много лет служил его владельцу при жизни. Христиан Гейрих – немецкий эмигрант, пивной король, положивший начало династии.

На кладбище мавзолей попал из семейного поместья, где простоял пятьдесят лет. Не только гробы летают, но и мавзолеи. Третья, последняя жена короля продала поместье после смерти мужа. Но прежде Герр Гейрих дожил до 103 лет, в девяносто пять мы видим его за конторкой (есть фото в «Lost Washington») в позе неуемного труженика. Мавзолей заполнялся, а он продолжал трудиться. Вечерами, возвращаясь с работы, заглядывал, наощупь ловил рукой бронзовую плоть кариатиды, открывал дверь собственным ключом, заходил, осматривался, присаживался на пустующую скамью. Свою скамью! Будущее виделось ровно и ясно, а пока нужно было варить пиво. Здесь нет иронии, такова жизнь. Герр Христиан делал все основательно. Конечно, он любил композитора Вагнера.

Духовная практика постоянно совершенствуется. Кладбище открывает простор воображению, нужно только захотеть. И дорога сюда совсем не длинна. В Германии – сказки братьев Гримм, во Франции – гиньоль, кукольный театр ужасов. В англоязычной культуре мир духов обустроен совершенно по-взрослому, с привлечением реальных маньяков – браконьеров на поле страстей человеческих. Джек Потрошитель – фигура не слабее епископа. Оба на свой лад любили добрую, старую Англию, старались, как могли. И кое-что получалось! Борьба за мораль – задача почетная, но несколько двусмысленная. Спасайся, кто может! – Призыв актуальный для церкви и запоздалый для кладбища. Возможно, со временем придумают нечто иное, а пока так…

Создать настроение на кладбище – отдельная тема. Когда спадает покров, открывается тайна, которую точнее всего назвать поэтической. Мысль эта не покидает. Кажется, ее – эту тайну легче придумать или вообразить, но она реальна. Вот пример, трогательный до слез.

Кротость ангельская, и печаль, и нечто еще. Какой-то английский памятник, без достаточных аргументов, просто первое, что пришло в голову. Потому что сразу весь Диккенс. Можно не согласиться тем более, что сам Диккенс помнится слабо. Лишь общее ощущение – незащищенности, униженной добродетели, стоического упорства. И счастливый конец. В книге конец выглядит перспективнее, чем на кладбище. Лучше не спорить. Книга хороша тем, что способна вместить страсти человеческие, и оставить впереди свободное место для жизни…

Памятник стоит у дороги. С прижатой к груди пальмовой ветвью. Босая. На пороге другого мира женщины сбрасывают обувь. Лицо с выражением. Держится еще крепко, но пошатнулась… готова упасть. Или раскланивается на аплодисменты?.. Кому? Только подпись APPLЕВY. Думайте, что хотите. Неудивительно, что мы разошлись во мнениях. Мне хотелось, чтобы актриса. Певица. Смерть от чахотки и безутешной любви… Цветы повсюду… Сломанный веер… Опустевшая клетка от канарейки… Ира больше доверяла здравому смыслу. Верующая, монашка, благотворительница, светлое, безгрешное существо – так у Иры получалось… Цветы, конечно, и там, и тут в огромном количестве… В перечне Смисоновского института памятник не значится. Предельная скупость информации, анонимность. Так было задумано, не оставлять ничего в миру, нам – досужим зевакам. Лишь сам образ. Дверь неслышно затворилась. Пусть так, другого предложить нечего. Заодно и мы, кто разделяет волнующие свойства этого места, – положительные величины.

Странно, на первый взгляд, но так получается…

Есть памятники времен Гражданской войны в Америке. Вообще, девятнадцатый век представлен лучше всего. Для досужего наблюдателя важна ретроспектива – трамплин в прошлое. Здесь на кладбище покоятся северяне, пережившие войну, умершие в своей постели. Генеральские могилы выделены, как достопримечательность. Есть чины пониже – офицеры, добровольцы. Нельзя уклониться от исполнения долга. Это про здешних обитателей… А на кладбищах Теннесси, Миссисипи, Каролины, Техаса лежат южане. Вместе – одна страна. Тяжелая ноша истории.

Есть могила молодого авиатора из эскадрильи Лафайета, погибшего в воздушном бою над Францией. Первая мировая война. Этот – точно доброволец. Уильям Фолкнер так летал, ему повезло больше. Кажется, солдатам, погибшим в битве, не хватило любви. Не любви урывками, а сполна, рассчитанной на долгую жизнь. Время поторопило. Адмирал Нельсон, умирая на палубе корабля в разгар Трафальгарской битвы, просил адъютанта поцеловать его в губы. Он хотел уйти с этим ощущением. Возможно, он рассчитывал и дальше им пользоваться.

И вот еще, склепы. Кладбищенские мастодонты. Теснятся на главной аллее, заползают на холм, как стадо слонов, бредущих через саванну в сезон засухи. Сами, как живые. Так задумано. Стоит заглянуть, сквозь фигурную дверь и загорается волшебный фонарь. Светящееся окно в стене. Дневной свет, не свеча, не электричество. Витраж. Видение. Окно в другой мир. Они уже там. Мы пока здесь. Манящий сигнал.

Каждому видится свое. Фильм Однажды в Америке. Эпоха романтических гангстеров. Америке – сравнительно молодой стране не хватает эпоса, Робин Гудов, Дубровских, безземельных рыцарей, бедных, но амбициозных. Приходится довольствоваться обаятельными мафиози. Честными бандитами, если добраться до сути. В единстве несочитаемого – своя романтика, моральный кодекс. Хотя бы так. Те знают жизнь не понаслышке, не позволят обидеть беззащитную красавицу или горемыку труженика. Их удел – одиночество. В склепе таким самое место. Внутри чисто, опрятно, в жару прохладно, никто не беспокоит, можно побыть одному среди надписей на стенах и постаментах. Вспомнить славное прошлое. Пиф-паф. Музыка негромкая, проникновенно печальная. Дверь, как на средневековом баптистерии. Бронза или чеканка – больших денег стоит. За долгую память не жаль.

У каждого подросшего за столетия кладбища есть свой эпицентр, главная достопримечательность. Время так распорядилось. Здесь – мемориал Кловер Хупер Адамс.

Муж Кловер Генри Адамс был одной из наиболее значительных фигур политической жизни Вашингтона. Но и сама Кловер – «совершенный Вольтер в юбке» как назвал ее писатель Генри Джеймс, была яркой личностью. Жили в центре города, снимали особняк, пока строили собственный. И не дождались. Кловер впала в депрессию после смерти отца, с которым была душевно близка и находилась в постоянной переписке. Она увлекалась фотографией, экспериментировала и однажды (6 декабря 1885 года) выпила ядовитый раствор, цианиды использовались тогда для обработки фотоматериалов.

После смерти жены Генри Адамс несколько лет жил в Европе, но перед этим заказал памятник Кловер известному американскому скульптору (авторы мемориала: скульптор Август Сент – Годенс, архитектор Стэнфорд Вайт). Нужно полагать, он не ограничивал создателей в поисках и выборе решения. Памятник перед нами, за плотной стеной мемориальной растительности.

Мемориал Кловер Хупер Адамс

Сам Генри Адамс жил еще долго (умер в 80 лет в Вашингтоне, похоронен рядом с женой). От третьего лица он написал собственную биографию «Воспитание Генри Адамса». Книга стала американской классикой. Вот, что касается этого монумента:

Вернувшись в Вашингтон, он сразу же отправился на кладбище Рок-Крик, чтобы взглянуть на заказанное им Сент-Годенсу бронзовое надгробие – статую, которую тот выполнил в его отсутствие. Естественно, Адамса интересовала в ней каждая деталь, каждая линия, каждый художественный штрих, каждое сочетание света и теней, каждая пропорция, каждая возможная погрешность против безукоризненного вкуса и чувств.

С наступлением весны он стал бывать там часто, подолгу сидя перед статуей и вглядываясь в нее, чтобы уловить, что нового она могла ему сказать, но что бы это ни было, ему и в голову не приходило задаваться вопросом, что она означает. Для него она означала самое обычное – древнейшую идею из всех известных человечеству. Он был уверен: спроси он об этом любого жителя Азии – будь то мужчина, женщина или ребенок, с Кипра или с Камчатки, тому для ответа достаточно было бы одного взгляда. От египетского сфинкса до камакурского Дай-буцу, от Прометея до Христа, от Микеланджело до Шелли искусство вкладывало себя в эту вечную фигуру, словно больше ему не о чем было сказать. Интересным было не ее содержание, а тот отклик в душе, какой она вызывала у каждого, кто на нее смотрел. И вот пока Адамс сидел у надгробия, взглянуть на него приходили десятки людей: по-видимому, оно стало своего рода туристской достопримечательностью, и всем неизменно нужно было выяснить, что оно означает. Большинство принимало его за скульптурный портрет; остальные, за отсутствием личного гида, оценок не давали. И ни один не почувствовал то, что ребенку-индусу или японскому рикше подсказал бы врожденный инстинкт. Исключение составляли священники вот кто преподал Адамсу бесценный урок! Они приходили один за другим, обычно в обществе собратьев, и, явно под воздействием собственных измышлений, разражались яростной бранью, изобличая то, что казалось им пластическим выражением отчаяния, безверия и нигилизма. Подобно всем людям, слуги божии видели в бронзовой статуе лишь то, что несли в себе. Подобно всем великим художникам, Сент-Годенс преподнес им зеркало. Американское зеркало и ничего больше. Американская паства утратила идеалы, американские пастыри утратили веру. И те и другие были типичными американцами – типичнее даже, чем наивная до глупости солдатня былых времен, негодовавшая, что кто-то тратил на могилу деньги, которые можно было бы пропить.

Размышление смиряет, разглаживает память. Памятник это передает, вернее, пытается передать. Г. Адамс потому так внимательно вслушивается в то, что говорят посетители. Обратная проекция эмоций, которую он обнаруживает в услышанном – дань собственной природе, не желающей смириться с реальностью. Как можно передать пропасть без дна, не символом, не часами без стрелок, а буквально, в лоб? Он этим живет. Визионеры признали поражение, отступили и ушли, довольные собой. Адамс остался. Выбор сделала Кловер, он превратил ее в божество и стал дожидаться ее решения. Так он выбирался оттуда, где человек часто терпит поражение – из глубин отчаяния.

Единственно, кто мог ему помочь – сама Кловер. Судя по биографии, по его книге, ставшей классикой, в конце концов так и случилось.

А здесь. Кажется, смысловая (или образная, точнее?) антитеза памятнику Кловер Адамс. На стене памятника, вслед за сидящей женщиной – неспешная панорама прожитой жизни. Без аффектации. Просто зеркало треснуло. Женщина закончила дела, прикрутила фитиль в масляной лампе и тихо отправилась куда-то, совсем недалеко. Так это выглядит. Точной информации на этот счет нет и не нужно. Вполне достаточно того, что перед глазами.

…И еще ребенок. Вообще, детских надгробий здесь хватает. Но этот памятник особый. Возле камня с длинным перечнем имен. Возраст самый разный. Ребенок не иначе, ключ образной конструкции. О чем это? Детям, как известно, дают тянуть лотерейные номера. С цифрами. На счастье. Или на нечто иное? На судьбу? Как здесь. Главное, чтобы по-честному. Как жребий выпал…

Вы прожили много лет и прочли много книг,

Опытом и страданьями вы измерили

Терпенье, Мужество, Дружбу, Любовь.

И узнали, как много злобы на свете и почему,

И как много разбоя на свете и почему,

И как много неправды на свете и почему,

И как много ненависти, жестокости, себялюбья на свете и почему.

Прожив так долго, вы изучили свой век,

И если вы не можете объяснить, что вы узнали,

И если новому поколенью неинтересно, что вы узнали,

То разве вы не похоронены заживо под эпитафией из иероглифов?

И разве вы не голос мудрости,

Которая мало что оставляет в наследство

Грядущей эпохе?

Эдгар Ли Мастерс

Мы бываем на этом кладбище в разные времена года. Православная часовня. Мы объезжаем длинный участок вдоль кладбищенской ограды. На большой куче свежевырытой земли сидит кошка. Угольно черная, как черт после ночной смены.

– И без хвоста. – Дополняет Ира. – Ты видишь?

Зрение мне не позволяет. Но могу вообразить, что даже уместнее. Если без хвоста… Фотографировать кошку Ира не стала. Все равно ничего бы не получилось…

Примечания

1

Николай Эрдман. Пьеса «Мандат».

2

Николай Гумилев.

3

Константин Бальмонт.

4

Н. Гумилев

5

Р.-М. Рильке. Флорентийский дневник.

6

Уильям Батлер Йейтс В тени Бен-Балбена. пер. с англ. Г. Кружкова.

7

Райнер Мария Рильке. Перед видом Толедо.

8

Шарль Бодлер. Осенняя песня. Перевод В. Левика.

9

Поэтический текст здесь и далее: Эдгар Ли Мастерс. Перевод А. Ждановой.

Content

Селим Исаакович Ялкут
Американский альбом

Озеро

Храм

Церковь на холмах Покантико

Фотография

В садах

Рудник

Дизайнер

В соборе

Сомнения

Польский парад в Нью-Йорке

Сан-Франциско

Купер и другие

Флорида

Сон о России

Уроки природы

Далеко-далече

Монтерей

Боги жаждут

Миннеаполис

Ехали мы, ехали…

Из Юты в Колорадо

В каньонах

В Седоне

Плотина

Возвращение

Плимут

На Брайтоне

Толпа

Рядом с Бостоном

В Аннаполисе

Арбаретум, Арбаретум…

Об американцах

Музейные прогулки

Гражданская война

Пространство памяти

Примечания