Евгений Сергеевич Красницкий, Денис Евгеньевич Варюшенков

Сотник. Бывших не бывает

© Евгений Красницкий, 2023

© Денис Варюшенков, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Вместо пролога

Солдат, не спрашивай. зачем…

Неяркое осеннее солнце скупо дарило последнее тепло городу Архангельску – стольному граду Великого княжества Росского и Поморского. Молодой город в своей высокомерной суете удачливого юноши не замечал последней солнечной ласки. Скоро зарядят дожди, а потом и зима – ну и что? Спеши жить, спеши создавать, и воздастся тебе, а старость и смерть – когда они ещё будут?

Но не всех в городе захватила деловая суета. В келье архиепископского подворья у окна, выходящего на залив, за столом сидел человек. Он был стар, почти дряхл, но даже сейчас в стоящем на закате своей жизни монахе внимательный наблюдатель увидел бы бывшего воина. Перед ним на столе лежала открытая тетрадь в кожаном переплёте. Глядя на покрытый парусами залив, монах шёпотом проговаривал то, что сейчас положил на бумагу.

«Так как же начинался мой путь? Нет, не мой – наш! Сейчас, на самом его завершении, я чётко понимаю, что эту дорогу мы ломали вместе. Мы все: я многогрешный, великий князь Михаил, адмиралос Георгий, его ученик и княжеский крестник адмиралос Василий, зодчий Кондратий, доместик схол – великий воевода Дмитрий, мастера Тимофей и Косьма[1], великий посадник Дамиан[2] и иные прочие… Иных уже нет с нами, на их место пришли другие; иные, как я, стоят на пороге своей земной жизни, и скоро этот путь продолжится без нас… У пути нет конца, но для каждого вступившего на него есть начало, первый шаг… А где же был мой?

Поливот… Да, Поливот! Триумф нашего оружия, триумф Варды Вурца и Камицы, последняя победоносная война базилевса Алексея… Только для меня это кончилось плохо. Впрочем, не ропщи на судьбу, солдат. Это могло случиться в любой момент. Если взял меч и щит, будь готов к смерти и увечью. Мне слишком долго везло, так не могло продолжаться бесконечно».

Последний поход в жизни императора Алексея Комнина начинался хорошо, да и закончился он для империи очень неплохо. Турок разбили при Ампуке. Враг без боя сдал крепость Кедрея. Султан Пухей и его варвары бежали перед победоносным войском империи, как трусливые шакалы, а ведь о стены Кедреи ромеи могли хорошо обломать зубы. Но турки сделали ноги. Началось преследование. Никто под страхом смерти не смел брать добычу, не мог покинуть рядов. Ночной марш на пределе сил, когда отставших не ждали. Люди и лошади падали замертво от усталости, но варваров догнали и застали врасплох. Пехота ударила по лагерю в лоб, а конница охватила с флангов. Началась резня, и меньше чем через час всё было кончено. Уцелевшие турки бежали, никто их не преследовал – не было сил. Солдаты падали прямо в страшную грязь смертного поля – жуткую смесь размолотой ногами и копытами земли, крови, мочи и той мерзкой жидкости, что сочится из распоротых кишок. Люди засыпали прямо в этом месиве, положив голову на труп врага или товарища – невозможно было понять, живой или мёртвый лежит перед тобой. Такое бесполезно рассказывать тому, кто не был в бою сам.

Утром солдат поднимали палками. А как сумели сохранить своих коней катафракты и конные лучники – знали только они сами. Отдыхать было некогда, мера Камицы так и оставалась в авангарде. Шла настоящая загонная охота, варваров вытесняли на равнину возле Поливота. Урока, полученного при Ампуке конийскому султану Малик-шаху и его подручным оказалось мало. Турки потерпели поражение, но сдаваться не собирались. Солдаты неделями не снимали доспехов, не знали отдыха. Лёгкая конница противника не давала покоя наступающим колоннам, а в довершение всего турки сожгли все посевы и забили падалью колодцы.

«Адские муки, пекло… Не знаю, испугают ли они меня теперь? В то лето все мы испытали их на своей шкуре. Запах гари, хруст смешанного с пеплом песка на зубах, предел мечтаний – глоток вонючей воды из взятого с боем колодца. И стрелы, стрелы, стрелы… Лёгкая конница варваров не принимала боя: лишь осыпала издали стрелами. Наши конные лучники метались взад и вперёд вдоль колонны, отгоняя их, а пехоте и катафрактам оставалось только теснее сжимать строй, охраняя обоз. Ветер крутил смерчи из пепла, а солнце, такое ласковое и доброе дома, стремилось сжечь то, что пощадил огонь.

Вонь, боль, смерть… За годы службы солдаты натирают доспехами роговые мозоли, но тогда не выдерживали и они. Железо безжалостно вжимало пропитанные солью поддоспешники в открытые гноящиеся язвы. Кто-то падал убитый безжалостным солнцем, кого-то находила стрела, кого-то жизнь покидала на обочине дороги, исходя из иссохшего тела кровавым поносом. Но мы шли вперёд, шли через ад.

Чего мы хотели тогда – отплатить за Манцикерт, вернуть имперские земли, стереть с лица земли варваров-магометан, освободить единоверцев или просто отомстить за погибших товарищей? Да всё вместе! Но больше всего мы хотели пить, жрать и спать! Только пока не сломан хребет варваров, отдыха не будет – это все тоже хорошо понимали.

Вурц тогда крепко вляпался, впрочем, не по своей вине. Как я узнал потом, базилевс нарочно подсунул варварам меры его и Камицы как приманку. Эти немытые иконийские задницы не могли долго терпеть то, что Варда Вурц проделывал с их землями. Да и сам дука знал, что встреча с главными силами варваров неизбежна, иначе он не потащил бы с собой в набег пехоту. Итог закономерен: мы столкнулись с ними лоб в лоб. Разведка сработала хорошо, нам хватило времени не спеша развернуться в боевой порядок.

Байраки, по своему обыкновению, стояли, как шлюхин забор[3], вот только тех, кто обманулся бы их неряшливым построением, в живых давно уже не осталось. Эти почти бездоспешные оборванцы были страшны своим натиском, ловкостью и презрением к смерти. Как мягкая волна во время шторма дробит несокрушимые каменные волноломы, так и пехота варваров могла разносить в пыль железные фаланги таксиархий, стоило стратигам допустить малейшую ошибку. Истошно визжа, налетали они на строй, одни с невероятной ловкостью старались протиснуться между сариссами, другие умело били остриями своих длинных пик в лица бойцов первого ряда, третьи змеями проползали под ногами и пускали в ход клычи и скимитары. А когда на фалангу наваливались ещё и спахи, становилось совсем кисло.

Войска столкнулись, издав тот ни с чем не сравнимый звук, возникающий, когда две большие массы людей, движимые стремлением поубивать друг друга, наконец-то соприкасаются и приступают к делу, ради которого они оказались на смертном поле. Кто его слышал, тот не забудет до конца дней своих, а кому не довелось, тот никогда не поймёт, какие ощущения он вызывает.

Варварская орда наносила удары то в центр, то по одному, то по другому флангу, мы стояли, а наши катафракты бросались в контратаки. Солнце светило безжалостно, нас теснили. Особенно туго приходилось тогда, когда дука был вынужден отпускать часть катафрактов на водопой и прикрывать водоносов, но выбора не было. Если падут кони тяжелой кавалерии, вся остальная армия долго не выстоит. А если пехота не получит свои бурдюки с водой, то солдаты умрут от жажды прямо в строю, и козлотрахам не придётся даже ничего делать. Мы и так уже не могли ни потеть, ни мочиться. Нечем!

Так продолжалось весь день. Стрелы, удар конницы, пехота, а потом всё повторялось. Грохот сталкивающихся щитов, треск ломающихся копий, чавканье поймавшей железо плоти, топот копыт, лязг оружия, свист стрел, брань, крики, молитвы, стоны, пыль, жара, жажда, и так без конца.

Две стройные некогда линии пехоты превратились, если смотреть на них сверху, в огромную уродливую дельту. Каждая таксиархия зацепилась за какое-нибудь препятствие, которое позволяло сдерживать вражеский натиск и не пропускать противника по дороге, а конница кружила вокруг нас, выбирая момент, когда враг подставится под контрудар.

Солнце ползло по небу как черепаха. Казалось, этот день никогда не кончится. И вдруг атаки прекратились, а со стороны варваров послышался звук рога, зовущего на переговоры. От строя турок отделилась группа богато одетых всадников, несущих скрещенные копья и зелёную ветвь. С нашей стороны хрипло ответил буксин. Дука Варда Вурц соглашался на переговоры.

До врагов было не меньше четырёх стадий, и я разрешил своим солдатам сесть. «Жаворонки» плюхнулись прямо в липкую вонючую грязь. Она доходила солдатам до щиколотки, так размесили каменно-твёрдую землю солдатские калиги и конские копыта. Плюхнуться-то они плюхнулись, но каждый был готов по первой команде занять место в строю. Щиты на подпорках у левого колена, так чтобы одним движением продеть руку в лямки, копьё воткнуто в землю остриём вверх рядом с правой рукой, каждая задница на своём месте в ряду.

Водоносы, пользуясь передышкой, как муравьи заспешили к иссохшим таксиархиям и тагмам. Вместе с ними шли раненые, которые нашли в себе силы вернуться в строй. Мне уже некем было затыкать прорехи в рядах. Все пельтасты давно отложили пилумы, взяли копья и встали в строй, больше обученных драться как тяжёлая пехота у меня не было, да и стрелки понесли тяжёлые потери. Места погибших пращников занимали оруженосцы, благо чуть ли не каждый мальчишка в империи с детства учился крутить пращу, а вот лучников заменять было некем. Из почти тысячи двухсот солдат, стоявших в рядах «Жаворонков», этим утром на ногах осталось чуть больше половины. Во время предыдущих боёв и стычек мы не понесли больших потерь, но сегодня судьба решила исправить это упущение.

Меж тем группа турок достигла середины ничьей земли и остановилась там. Рог снова протрубил вызов на переговоры. С нашей стороны вновь отозвался буксин, и перед строем «Волчат» два оруженосца установили скрещенные сариссы. Варвары ждали, однако дука не спешил встретиться с ними. В сопровождении своих сильно поредевших ипаспистов он отделился от строя катафрактов и медленно поехал по направлению к нам. Солдатский глаз видит далеко, и я рассмотрел, что главный ублюдок, разряженный как старая шлюха, начал терять терпение. Конь под этим выродком просто плясал из-за того, что всадник без причины дёргал его то уздой, то шпорами.

Я стоял на своём месте под знаменем. Роскошь опустить свою задницу в грязь и дать хоть краткий отдых измученному телу командиру недоступна. «Как хорошо быть таксиархом» – какой идиот это сказал? Вот и сейчас из всех «Жаворонков» на ногах оставались только часовые и я. Дука со свитой медленно приближался. Ветер стих, и знамя империи с ликом Христа Пантократора бессильно повисло вдоль древка. И Вурц, и его ипасписты являли собой картину смертельной усталости. Иссечённые щиты и доспехи, окровавленные повязки, корка из пыли, пота и крови на лицах. Им досталось не меньше, чем нам. Сколько раз дука сегодня водил катафрактов в атаку, не мог сказать и он сам.

Я отсалютовал ему мечом. Вурц устало ответил мне тем же.

– Не надо церемоний, хилиарх, сейчас не до них, – прохрипел он, спешиваясь. – Давай лучше поговорим.

– Слушаю тебя, светлейший!

– Макарий, оставь все эти титулы палатийским евнухам, а ещё лучше засунь себе в задницу! – раздражённо махнул рукой дука.

– Как скажешь, дука. Может, тогда отойдём в сторону?

Но то, что он хотел сказать, предназначалось не только мне.

– Слушай меня, хилиарх. И твои солдаты пусть тоже слушают. Ты давно понял, что я не просто так засунул всех нас в эту тёмную и вонючую жопу, но вот зачем я это сделал, ты можешь только догадываться. Догадался?

– Мы приманка? – Я в упор взглянул в глаза Вурца.

– Верно! Только рыбка на нас клюнула очень крупная. Я послал с вестями к базилевсу несколько отрядов, кто-то да пробьётся, но, судя по тому, что солнце уже вон где, до наших доберутся только те, кого я послал совсем уж окольными путями. Иначе базилевс с войском уже появился бы здесь.

– Ты думаешь, что прижавшие нас вшивые засранцы об этом не догадываются?

– Догадываются, скорее всего, но, похоже, не обо всём. Иначе они бы не предложили переговоры, – усмехнулся дука. – Они думают, что мы навалили полные штаны и зовём на помощь, а базилевсу придётся либо собирать отряды со всей округи, либо идти нам на выручку с теми, кто будет под рукой.

– А у базилевса под рукой всё войско, и оно готово выступить немедленно?

– Верно! Ублюдки думают, что у них есть время, и не собираются класть слишком много своих. Поэтому и переговоры. А может, собираются показать нам путь к спасению, ведь, по их мнению, мы обречены, и, как только мы сдадимся, они смогут без хлопот занять Поливот и уже там встречать базилевса. Для нас это ничего не меняет. Мы должны стоять тут.

– Значит, будем тянуть время?

– Да, сейчас мы с тобой поедем и послушаем, что нам скажет вон тот магометов выродок, который уже замучил своего жеребца, и постараемся как можно лучше заморочить ему голову. Думаю, нам это удастся, им тоже нужна передышка, они тоже хотят пить. Скириты докладывали мне, что им до реки ещё дальше, чем нам.

– Почему я? – вопрос вырвался помимо моей воли, хотя я уже знал ответ.

– Ты остался старшим из пехотинцев, хилиарх. Таксиарх Анфимий убит, Лука Заяц тяжело ранен, у хилиархов шестой и седьмой таксиархий нет твоего опыта, а палатийский петушок, которого тебе сосватали в таксиархи, хвала всем святым, остался в лагере базилевса. С этого момента ты командуешь всей пехотой, оплитарх моры! Командиры «Волчат» и «Сладких девочек» получили на этот счёт письменные приказы, чтобы не вздумали кочевряжиться.

– Слушаюсь! – непроизвольно вытянулся я.

– Не тянись, не на плацу! – хмыкнул мне в лицо Вурц. – Тянуться мы будем, если выживем. Сейчас ты и твои щитоносцы мой главный козырь. Пока вы колом сидите у турок в заднице, они у нас в руках. Знаю! Вас осталась половина! Я уже приказал травматам выгнать из лазарета всех, кто способен поднять щит и копьё. Потерявшие коней катафракты тоже достанутся тебе, по крайней мере у тебя будут люди для задних рядов. Это всё, что я могу для тебя сделать.

– Спасибо, Варда! – Я впервые назвал светлейшего по имени.

– На том свете угольками сочтёмся, Макарий, – улыбнулся дука. – Теперь ты третий в командной цепочке, мерарх Камица принял командование конницей и заменит меня, если со мной что-то случится. Он, как теперь и ты, знает всё. Приказ прост – держаться! Если вас сомнут, кавалерия отступит к обозу и будет обороняться там. Хотелось бы мне и пехоту вытащить туда, но, боюсь, вас раздавят на марше, не те у тебя сейчас бойцы, чтобы прорываться с боем, а на этом холмике среди валунов и трупов вы устроились весьма уютно. Так что будем танцевать прежний танец. Я тебе оставлю несколько своих ипаспистов, они тебе понадобятся.

– Ещё раз спасибо!

– С тебя ещё горсть угольков, Макарий! А теперь поехали, пока этот иконийский петух там на поле не кончил от нетерпения! – расхохотался Вурц и, обернувшись к своим ипаспистам, приказал: – Коня хилиарху!

– Подожди, я должен отдать приказы.

– Валяй, оплитарх, не думаю, что тебе понадобится много времени для этого.

Мне подвели рослого гнедого жеребца. Уже сидя в седле, я послал теперь уже моих ипаспистов к Никанору и Марку, хилиархам «Волчат» и «Сладких девочек». Никанору я приказал оттянуться чуть назад, а Марку усилить свою позицию валом из трупов, раз он до сих пор этого не сделал. Ну и, разумеется, стоять до конца. После моей смерти командовать предстояло Марку. Чудом выживший под копытами спахов кентарх лучников Дамиан получил приказ принять командование над всеми уцелевшими стрелками. На время моего отсутствия командовать «Жаворонками» оставался кентарх первой сотни Афраний.

Ипасписты устало отсалютовали и отправились развозить мои распоряжения, а наша небольшая кавалькада двинулась на переговоры. Со стороны мы смотрелись довольно неважно. Дука, справа от него я, слева трубач, позади нашей тройки знаменосец – мальчишка из аристо[4], повзрослевший за сегодняшний день на полтора десятка лет, и пять ипаспистов дуки. Все в изрубленных доспехах, покрытых пылью, кровью и грязью, уставшие, голодные и злые. Зрелище это не очень-то сильно походило на героические выдумки палатийских писак, в которых воины базилевса, сверкая начищенными бронями, сотнями повергают врагов…

В отличие от турок, мы никуда не спешили: каждый миг передышки сейчас стоил дороже, чем тысячи литр золота.

– Я тебе не всё сказал, Макарий, – обратился ко мне дука.

– Я понял это, Варда. То, что ты мне скажешь сейчас, не для солдатских ушей. Попробую угадать: ни один из твоих гонцов мог не пробиться, и теперь ты хочешь отдать мне приказы на этот случай?

– Верно. Ты не зря столько лет натирал подбородок ремнём каски, Макарий. Действительно, мог не добраться ни один, но базилевс предусмотрел и это. Он в любом случае двинется завтра после первой стражи. Если так, войско окажется здесь в лучшем случае к вечеру, а может, и к утру, что для нас уже слишком поздно. Но, подыхая, мы должны сделать так, чтобы иконийские засранцы не успели поставить укреплённый лагерь. Тогда базилевс придёт и вышибет из них всё дерьмо. Делай что хочешь, Макарий, но сдохнуть до завтрашнего вечера мы не имеем права. Жаль, что мы встретили их раньше, чем хотели.

– Я понял тебя, дука.

– Ничего ты не понял, Макарий! Наши друзья-козлотрахи тащат с собой нечто настолько ценное и громоздкое, что его невозможно пропереть в обход. Им нужна дорога, а на дороге торчим мы. Поэтому они и вызывают нас на переговоры. Ставлю ста-тер против обола, мы сейчас услышим необыкновенно почётные условия сдачи. Мы поймали их со спущенными штанами, Макарий! Даже если мы все сдохнем, они не надолго переживут нас!

– Что ж, это меня утешило, Варда. Напомни, сколько угольков я тебе должен на том свете? – ухмыльнулся я.

– Гамо́ти Панагио́су![5] – богохульство дуки могло вогнать в краску лошадь, но не солдата. – Жаль, что я раньше не познакомился с тобой получше, Макарий! Если нам суждено выжить, клянусь, я исправлю это упущение!

– Всегда к услугам светлейшего! – преувеличенно чётко отсалютовал я.

– Иди в задницу! – махнул рукой дука, и на этой возвышенной ноте наша светская беседа сама собой прекратилась, слишком близко мы подъехали к варварам.

Наступило время переговоров – время врать, пыжиться, запугивать и торговаться.

Мы остановились в шести шагах от турок. Их посольство выглядело куда нарядней нашего. Новехонькие богато украшенные доспехи, чистая одежда из хлопка и шёлка, ухоженные бороды, кони нисийской и арабской породы в богатой сбруе. Особенно ярко сверкал их предводитель – настоящий петух! Мне стало интересно, сам ли это султан почтил нас своим присутствием или нам выпало сомнительное счастье лицезреть кого-то из целой кентурии его сыновей?

– Ты звал меня, я здесь и слушаю, – кивнул султанёнку Вурц.

– Всемилостивейший, возлюбленный Аллахом, храбрейший из храбрых, доблестный из доблестных, наследник султана царевич Уюб говорит тебе, ромей, назови своё имя! – проблеял на нашем языке жирный как боров евнух-толмач. – Царевич хочет знать, достаточно ли ты знатен, чтобы говорить с ним!

– Скажи царевичу, евнух, что перед ним патрикий империи дука Варда Вурц. Вам хорошо известно это имя. – Ледяной голос дуки смог бы заморозить ад.

– Царевич приветствует тебя, дука, – проблеял боров.

– Скажи царевичу, что и я приветствую его и хочу знать, о чём он желает говорить со мной. – Вурц вёл себя нагло.

– Царевич велит тебе повесить свои уши на гвоздь внимания, ромей, ибо сейчас он желает передать тебе слова своего отца, возлюбленного Аллахом потомка Пророка, потрясателя вселенной, меча ислама, благочестивого султана Абдул-Мелика! – Евнух прямо на глазах раздувался от собственной важности.

– И что хочет сказать мне султан? – Дука попытался почесать задницу, но не преуспел.

Султанский выродок посерел от бешенства. Остальные варвары возмущённо загомонили. Вурц даже бровью не повёл. Дука откровенно наслаждался лёгким ветерком, трепавшим его светлые волосы, доставшиеся ему от матери-норманки. Он вёл себя так, будто явился сюда принять капитуляцию сельджуков. Турки продолжали гомонить и корчить зверские рожи. Наконец султанёнок справился с собой и, прошипев что-то сквозь зубы, заставил свою свиту заткнуться.

– Ну же, я устал ждать! – И Вурц демонстративно зевнул.

– Царевич приказывает тебе быть почтительнее, ромей, если не хочешь, чтобы тебе отрезали язык! – Боров уже не блеял, а пищал.

– Мне может приказывать только базилевс! – отчеканил дука. – Что до моего языка, то пусть твой царевич придёт и возьмёт его. А пока пусть говорит то, что велел ему сказать отец.

Турецкий щенок зло кивнул евнуху. Тот набрал полную грудь воздуха, отчего раздулся как жаба, и заголосил торжественным фальцетом:

– Возлюбленный Аллахом потомок Пророка, потрясатель вселенной, меч ислама, защитник веры, покоритель тысячи царств, муж тысячи жён, благочестивый султан Абдул-Мелик говорит тебе, ромей, – ты славно бился. Султан ценит мужество даже в гяуре и потому предлагает тебе спасти свою жизнь и жизни тех, кто идёт за тобой.

– И какова же цена этой милости? – бесцеремонно перебил евнуха дука.

– Возлюбленный Аллахом не станет оскорблять твоего мужества предложением сложить оружие, – продолжил блажить толмач. – В безграничной своей милости он предлагает тебе вернуть захваченных тобой подданных султана и их имущество, после чего невозбранно уйти в свои земли. Взамен меч ислама требует от тебя поклясться именем пророка Исы[6], что ни ты, ни твои воины не поднимут больше меч в этой войне, и тогда благочестивый и милостивый султан позволит вам уйти и забрать с собой всё, что вы сможете увезти на седле или унести на спине.

– Ты слышал слова моего отца, Вурц-паша, – неожиданно на ломаном греческом подал голос царевич, – и я советую тебе согласиться. Ты храбр, гяур, но Аллах всегда на стороне правоверных. Ты и твои воины обречены. Спаси себя и их. А ещё лучше – стань на сторону правоверных, произнеси: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его», и тогда отец отдаст под твою руку любой вилайет по твоему выбору. Те воины, что последуют за тобой, получат золото, землю и женщин. Каждый из вас, кто примет истину, станет нам братом и будет в чести у султана. Если же ты отвергнешь милость всемилостивейшего, то вы все будете преданы мечу, а тебя за наглость будет ждать толстый кол, и палач постарается, чтобы ты не умер до тех пор, пока кончик кола не покажется из кончика твоего распущенного языка.

– Не грози мне, царевич, – усмехнулся дука. – Пока лучшие твои воины отправились на бой с нами при яйцах, а вернулись без яиц. Поле за нами. Так что твоему отцу следует быть щедрее. И я должен спросить войско.

– Я даю тебе два часа на размышление, что ты выбираешь – жизнь или смерть! – Иконийский петушок откровенно любовался собой. – Иди и подумай. До встречи через два часа на этом месте.

Султанский выродок повернул коня и поскакал в сторону своих. За ним потянулась свита. Последним, держась в седле с изяществом бурдюка с квашеным поносом, трусил жирный толмач.

– Как тебе спектакль, Макарий? – хлопнул меня по плечу дука.

– Годится. Ты за просто так выторговал два часа передышки, а там уже и ночь, – искренне восхитился я.

– Тогда поехали, постараемся провести это время с пользой. Только сначала вот что, – Вурц обернулся к одному из ипаспистов. – Аркадий!

Молодой ипаспист протянул дуке небольшой кожаный мех. Варда вытащил затычку и обратился к нам:

– Давайте выпьем вкруговую, друзья! Здесь нет сейчас светлейших, стратигов и стратиотов, есть только братья по мечу, солдаты, у которых мало шансов пережить завтрашний день.

Я пью за вас, друзья, и желаю вам остаться в живых, а эти поганые козлотрахи пусть сдохнут! – И дука приложился к бурдюку.

Сделав добрый глоток, он передал мне вино. Я с поклоном принял мех, оглядел всех и сказал:

– Будем живы, братья!

В бурдюке из козлиной шкуры было косское вино, крепкое и вкусное. Терпкий аромат наполнил меня, хмель ударил в голову. Жизнь всегда кажется прекрасной, когда её остаётся так мало…

Я наслаждался вкусом, ароматом, самим ощущением жизни, которое оно мне дарило. Тогда я думал, что, скорее всего, это последний глоток вина в моей жизни, но не жалел ни о чём. Я солдат. Как и мой отец, дед, прадед… Все мужчины моего рода в свой черёд брали меч и щит для того, чтобы стояла империя, чтобы сиял Город, чтобы под ветром с Пропонтиды мирно шелестели серебристой листвой оливы, а на холмах паслись кудлатые овцы. Солдат редко умирает в своей постели. Если бы мне суждено было умереть тогда, то я умер бы и за то, чтобы виноградарь с острова Кос спокойно вышел осенью собирать виноград, за то, чтобы молодое вино до срока скрылось в недрах бурдюков и амфор, а когда придёт его время, веселило сердца тех, кто придёт за мной.

Сделав самый долгий в моей жизни глоток, я оторвался от меха и протянул его трубачу. Он принял, кивнул и повторил мою здравицу: «Будем живы, братья!» За ним пришёл черёд старого седого ипасписта. Он расправил усы, улыбнулся чему-то и сказал:

– Помнишь, дука, как мы встретились в первый раз?

– Помню, – грустно улыбнулся Вурц.

– И я помню. Тогда я думал, что мне придётся держать за штаны очередного знатного сопляка, но я ошибся. Ты с первых дней доказал, что ты солдат. И вот уже двадцать лет я прикрываю твою спину. Чёрт возьми, я знаю о тебе больше, чем твоя жена и духовник, вместе взятые! Сегодня или завтра нам, скорее всего, предстоит прищурить задницу, поэтому я хочу, чтобы ты знал: для меня было честью служить тебе. И всё же я хочу жить, поэтому за тебя, дука, за тебя, хилиарх, за вас, парни, за меня и за всех, кто пришёл сюда вместе с нами глотать железо! Будем живы, а если нам суждено сдохнуть, сдохнем так, чтобы магометовы выродки надолго нас запомнили! – Седой ветеран приложился к бурдюку.

– Это была самая длинная и прочувствованная речь, которую я слышал от тебя за двадцать лет, Леон! – рассмеялся Вурц, а потом посуровел лицом и продолжил торжественно: – Я тоже хочу, чтобы ты знал, старый друг, все эти двадцать лет я был спокоен за свою спину, потому что знал – её прикрываешь ты. Ты мог уйти, мог сделать карьеру, но ты все эти годы был моей тенью. Твою верность нельзя купить за золото, её можно только заслужить. Спасибо, что счёл меня достойным своей верности, это честь для меня!

Мальчишка-знаменосец слушал разговор старых товарищей широко распахнув глаза и даже приоткрыв рот. Он немало видел и понял сегодня, повзрослел на годы и годы, но сейчас молодой катафракт снова стал тем, кем являлся на самом деле – мальчишкой, попавшим на войну прямо из Магнавры. Когда мех оказался в его руках, он долго не мог найти слов. Наконец, густо покраснев, парень заикаясь сказал:

– З-з-знаете, я д-д-думал, что г-герои н-н-не испытывают с-сстраха, – тут его голос окреп. – Ты назвал меня сегодня юным героем, светлейший, а я боюсь, очень боюсь! И не хочу умирать. Только, наверное, придётся… Может быть, я трус?

– Ты не трус, мальчик, – ласково произнёс Леон. – Мы все боимся, и даже больше тебя. А ты не трус, я бы хотел иметь такого сына!

– Правда? – совсем по-детски спросил юный знаменосец.

– Правда, мальчик, – кивнул Леон.

Глаза мальчишки гордо блеснули. Он вытянулся во весь рост – тростинка, солнечный лучик, наряженный в доспехи:

– Я хочу выпить за жизнь! Ведь мы здесь для того, чтобы жили другие, так, братья?

– Так! – не сговариваясь ответили все.

– За жизнь! – И мальчик поднёс мех к губам.

Тонкая рубиновая струйка прочертила его не знавший прикосновения бритвы подбородок. «Как кровь», – подумалось мне. Бурдюк перешёл к одному из ипаспистов.

– За всех нас! И за тех, кто придёт за нами! Чёрт возьми, за то, что из козлотрахов окончательно вышибут дерьмо, не жалко и помереть, но всё же хотелось бы самому посмотреть, как базилевс это сделает. Вот за это и за жизнь! – солдат запрокинул голову, выливая в себя вино.

– Хорошо сказал, Марк, – улыбнулся его товарищ, в свою очередь принимая мех. – Чтоб мы жили, а они сдохли!

Бурдюк снова сменил хозяина.

– А я выпью за то, чтобы это война была последней, чтобы этим уродам с разработанными задницами наконец сломали хребет навсегда! Что при этом будет со мной, мне всё равно, а вы живите, братья! – ипаспист резко махнул рукой и приложился к вину.

– У Константина турки вырезали всю семью, – ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс Леон.

– Да, ублюдки не пощадили никого, они даже не пытались ловить рабов. Просто резали. От уха до уха… – Константин смотрел в сторону варваров колючим, полным ненависти взглядом. – Но ничего, базилевс придёт, и настанет их черёд. Всех. Чтобы и на развод не осталось! До единого! Вот за это я умру с радостью.

– Хватит, Константин! Не зови смерть, сама придёт! Нам нужен будет каждый, кому удастся выжить. За этими ублюдками придут другие. Последних войн не бывает! – не на шутку рассердился дука. – Дай мне слово, что не будешь искать смерти! Поклянись памятью своей семьи!

– Клянусь, дука! И простите меня, братья! – ипаспист смотрел на нас так, будто очнулся от кошмарного сна.

– Прощаем, – ответил за всех Леон.

– Аркадий, скажи что-нибудь повеселее. – Константин протянул мех последнему из ипаспистов.

– Круг замкнулся. – Аркадий с улыбкой взвесил на руке бурдюк. – Я смотрю, дука, вина изрядно убыло с того момента, как я отдал тебе этот мех. Не гневайся, светлейший, ты сам сказал, что сегодня здесь только солдаты, а солдаты любят вино!

– Ну это я по себе знаю! – рассмеялся Вурц. – Давай дальше!

– Тогда я хочу выпить за то, что мы любим в жизни: за это вино, за солнце, за ветер, за друзей, за всё! Не знаю, сколько нам осталось, но пока мы живы, это с нами! За то, что любим, братья!

После Аркадия пили уже без здравиц. Просто каждый молча делал глоток и передавал мех товарищу. Слова больше не требовались. Все уже обнажили перед товарищами свою душу, сказали, что хотели. Сейчас мы остались наедине с собой и в то же время вместе. Для того, чтобы говорить, не всегда нужны слова. У любого мужчины хватает приятелей, с которыми хорошо поболтать и распить кувшин вина, но очень мало, а то и вовсе нет друзей, с которыми можно помолчать. На эти короткие мгновения все мы: солдаты и командиры, патрикии и простолюдины, старики и юноши, стали такими друзьями. Общая судьба сблизила нас.

Мех опустел. Жизнь снова вступала в свои права. Предстояло сделать ещё уйму дел. О чём Вурц не замедлил нам напомнить:

– Спасибо, что не отказались выпить со мной, друзья, но пора вытащить палец из жопы![7] Аркадий, твой конь выглядит лучше всего, дуй галопом к нашим и передай приказ – выборным от всех сотен собраться у позиции «Жаворонков». Я хочу, чтобы войско знало, как за дёшево нас пытаются купить.

Закончив раздавать распоряжения, дука развернул коня и бросил через плечо:

– Остальные сопровождают меня к позиции «Жаворонков». Макарий, держись поближе. – И дука пришпорил своего жеребца.

Шпор у меня не было, и я изо всех сил ударил своего жеребца пятками по бокам. Вороной красавец возмущённо всхрапнул и рванулся вслед за белым конём светлейшего. Хоть хилиарху и положен конь, кавалерист из меня неважный, но на то, чтобы догнать дуку и встать с ним стремя к стремени, моего умения хватило. Знаменосец, буксинщик и Леон держались в пяти шагах позади нас.

– Макарий, вместе со скиритами я пришлю «чеснок» и «сороконожки»[8]. Проследи, чтобы они не забыли как следует отметить места, где они их выставят, чтобы наша кавалерия, контратакуя, не вляпалась в это дерьмо.

– Слушаюсь!

– И позаботься о знамёнах. Они не должны достаться туркам!

– Позабочусь, дука!

– И ещё, постарайся остаться в живых. Если дело будет совсем плохо, сдавайся. Базилевс выкупит тебя за любые деньги. Я позабочусь об этом.

– Спасибо, Варда, но нет. Вся моя жизнь теперь – «Жаворонки», я разделю их судьбу.

– Идиот! Неужели ты не понимаешь, что нужен империи?! Твоя жизнь не принадлежит тебе!

– Понимаю, дука, но я принял решение. Я спасусь или погибну только вместе с «Жаворонками».

– Тогда я приказываю тебе выжить!

– Вряд ли меня сильно расстроит повешение на оглоблях, если я не выполню твой приказ, – усмехнулся я.

– Упрямый осёл, тогда соверши чудо!

– Слушаюсь, светлейший!

Мы остановились возле расположения «Жаворонков». Начальник обоза Серапион Старый Хомяк явно не стал дожидаться приказа дуки. Лагерная прислуга и обозники, нагруженные сверх всякой меры, сновали везде. Кто-то раздавал оруженосцам огромную охапку запасных копий, кто-то шёл, шатаясь под весом груды бурдюков с вином и водой, кто-то пёр на спине циклопическую корзину с едой. Пехоту заправляли водой, едой и снаряжением.

Сидя на своих местах, солдаты подкрепляли силы. Немудрящая пища: ячменные лепёшки, сыр, лук и каменно-твёрдая вяленая козлятина. Только вот тому, кто весь день держал строй, она дороже любых явств с палатийских пиров, а главное, впервые за этот день все могли пить вволю. Вода и дешёвое кислое вино – кому что досталось.

Не сравнимое ни с чем острое наслаждение – протолкнуть в иссохшее, запёкшееся горло первый глоток, почувствовать, как он катится вниз, как разливается по брюху, а потом пить, пить, пить до тех пор, пока тебя не прошибёт первый за много часов пот. На смену жажде приходит зверский голод, и ты, как бродячая собака, жрёшь всё, что попало на зубы: колкие от половы ячменные лепёшки становятся слаще медового пирога, вяленая козлятина, по сравнению с которой подошва калиг кажется мягкой, тает во рту, а вонючий овечий сыр превращается в амброзию. Ты весь отдаёшься набиванию брюха до тех пор, пока в нём не стихнет недовольное урчание, а место зияющей пустоты займёт ласковое тепло. Вот тут остановись, солдат! Обожраться нельзя, сумей призвать своё нутро к порядку. Вспомни, как тебя зелёным ещё новобранцем за попытку съесть лишнего до изнеможения гоняли по кругу древками копий ветераны. Они не жалели еды, как ты тогда думал по соплячьей своей глупости, они спасали твою никчёмную ещё жизнь, не давая тебе отяжелеть и опьянеть от жратвы, потерять скорость реакции… Набив брюхо, можно и подремать, привалившись к копью. Цени эти краткие мгновения сна, солдат! На войне всегда приходится спать, когда можешь, а не когда хочешь. Быть может, тебе повезёт, и краткий чуткий сон унесёт тебя со смертного поля домой. Спи, пока приказ командира или властный зов мочевого пузыря не вырвет тебя из ласковых объятий сновидений…

Вот и «Жаворонки» отозвались на этот зов. Поодиночке, спросив дозволения оставить ряды, выбегали они на ничейную землю и отдавали дань природе. Кто шёл степенно, кто бежал скачками, а декарх Пётр по прозвищу Ослиный Член, как всегда, попытался стяжать славу мима:

– Дозволь оставить ряды, лохаг?! – рявкнул он, как на императорском смотре.

– Валяй, только не утони там, – приоткрыл один глаз Павсаний.

– Благодарю лохага! – Ослиный Член, вытянувшись во весь свой огромный рост, замаршировал в сторону варваров. Отойдя шагов на десять от строя, он встал по стойке смирно, чётко выполнил поворот направо, отсалютовал мечом дуке и всем, кто его окружал. Вурц, ухмыляясь, вернул салют. Он явно ждал продолжения. Пётр был известен всему войску своей страстью к непристойным шуткам. Именно благодаря своему чувству юмора Ослиный Член уже пятнадцать лет ходил в декархах, впрочем, жаловаться ему не стоило, иные попадали на виселицу и за меньшее.

Дука и все остальные не обманулись в своих ожиданиях. Самозваный мим правой рукой вновь выбросил меч в приветствии, а левой одновременно с этим извлёк из штанов свою оглоблю.

В рядах «Жаворонков» уже мало кто спал. Все, затаив дыхание, следили за развитием спектакля. Свита дуки, сам Вурц и выборные от войска тоже замерли в ожидании зрелища. А я в который уже раз хотел прибить этого паразита!

Так и стоя с мечом и собственным мужским достоинством наголо, Ослиный Член обратился с речью к своему, покоящемуся в левой руке приятелю:

– Приветствую тебя, дружище! Ты не представляешь, как я рад, что мы до сих пор вместе! Мы многое пережили, часто рисковали собой, но ты, приятель, храбрее меня! Ты куда чаще моего врывался в крепостные ворота! Слава тебе, храбрейший! Надеюсь, завтра вечером мы всё ещё будем вместе! Жаль, что мне нечем сейчас тебя побаловать, так насладись хоть этим, – и Ослиный Член под громкий хохот собравшихся принялся мочиться.

Закончив, он убрал своё хозяйство, вновь отсалютовал Вурцу и промаршировал на своё место. Проходя мимо кентарха своей сотни, этот засранец не приминул демонстративно отклячить задницу, по которой тут же и получил.

– Благодарю тебя, отец мой! Умервщляя бренную плоть, ты спасаешь мою бессмертную душу! – начав хохмить, декарх Пётр останавливался с трудом.

– Гамото Христосу! – как всегда выразительно рявкнул лохаг Павсаний. – Ослиный Член, я вырву тебе елду и прочищу ею через уши твою безмозглую башку! А потом займусь твоей задницей! И когда я закончу, в неё строем пройдёт тагма катафрактов и протащит с собой крепостной таран! После этого то, что от тебя останется, будет до скончания века чистить лагерные отхожие рвы!

Все собравшиеся, наблюдая за этим, веселились вовсю. Кое-кто рухнул на четвереньки и слабо повизгивал из грязи, не имея уже сил ржать. Сам дука раскачивался в седле и вытирал выступившие от смеха слёзы.

Солдата считают грубым, неотесанным и безнравственным чурбаном, у которого нет ничего святого. На первый взгляд, так и есть. Чего только стоит прозвище, данное седьмой таксиархии – «Сладкие девочки». Этим именем её зовут только в войске, в пергаментах хронистов она значится как «Победоносная». А солдатским прозвищем седьмая обязана своему знамени. На нём вышиты фигуры Богородицы и Марии Магдалины под крестом Спасителя, так повелел несколько сот лет назад базилевс Анастасий. Это и есть сладкие девочки!

В войске никого не смущает, что Богородицу и Марию Магдалину зовут кличкой шлюх из армейского лупанара. Так называть их могут только христиане, и любой солдат знает почему. Чтобы это понять, надо самому встать в строй, сойтись щит к щиту, отобрать чужую и чуть не потерять свою жизнь. И вот тогда, когда вражеское железо проскрежещет по твоему доспеху, на тонкой грани между жизнью и смертью и вырвется из твоей глотки и чёрное подсердечное проклятье, и жуткое богохульство. После ты поймёшь почему. Это крик твоего тела и твоей солдатской чести. Первое хочет жить, а вторая – победить. Вот они в едином порыве и взывают к Богу, чтобы обратить на себя Его внимание. А раз не доходит молитва, дойдёт чёрная брань, лишь бы заметил и помог! А грех потом отмолим. Господь нас поймёт и простит, ведь мы его беспутные, но любящие дети!

Так что напрасно ханжи обвиняют солдат в богохульстве! Им следовало бы помнить, что только благодаря нашим мечам волна магометан и франков до сих пор не захлестнула империю. Что богохульники, пьяницы и развратники в доспехах умирают ради того, чтобы в Патриаршей школе могли спорить о том, сколько ангелов поместится на острие иглы. Нам, честно говоря, глубоко плевать сколько! Для солдата куда важнее, какое древко копья лучше – ясеневое или кизиловое! Мы умираем за то, чтобы другие могли сеять хлеб, давить вино, строить дома и храмы, писать книги, рассуждать о высоком и считать этих чертовых ангелов!

Неужели этим книжным червям, никогда не высовывавшим нос из пыльных келий и всю жизнь проводящим в интригах, не понятно, почему солдаты шутят так? Да потому, что иначе сойдёшь с ума! Циничный и грубый юмор встряхивает лучше любой оплеухи и помогает пережить бесконечную муштру, скудную кормёжку, тухлую воду и смерть, всегда стоящую за плечом. Пусть кто-нибудь из них предложит иной способ сохранить здравый рассудок, когда твоему товарищу вражеское копьё вошло на два фута в кишки, а на обратном ходе вывернуло их тебе на калиги… Молитва? Нет! Помолимся мы позже, когда придёт время поблагодарить Создателя за то, что он в этот раз отвёл от нас железо, и попросить мужества на следующий бой. Говорят, Господь дарует победу достойному, но все, кроме солдат, забывают, что достойным необходимо стать! И стать достойным можно только самому. Бог за тебя этого делать не будет.

Ослиный Член сотворил непристойность? Да как бы не так! Старый декарх вытаскивал своих товарищей из кровавого кошмара. Каталепсис – этим словом испокон веков обозначают одержимость. Только солдат после боя одержим не бесами из житий святых. Жажда убийства, ослепление кровью, боль от потерь, смертельная отупляющая усталость – вот наши демоны! И главный среди них – страх!

Фобос и афобия – страх и бесстрашие. Что кроется за этими словами? Страх понятен всем, а вот бесстрашие… Само это слово лишено смысла – в нём только отрицание. Но отрицание явления не может быть его противоположностью. Должно быть что-то другое, сутью своей отрицающее страх.

Я долго думал об этом и наконец нашёл. Противоположность страху – любовь! Бог есть любовь! Движимые любовью к отечеству, мы уходим на смерть, движимые любовью к нам, наши жёны и матери с сухими глазами провожают нас в поход и, вручая щит, говорят только: «С ним или на нём!», а сами остаются ждать, ждать, ждать… Нам никогда не понять, чего им стоит не вцепится в этот момент в сына, мужа, брата, что может быть более противно женскому естеству, чем молча стоять, глядя, как их мужчины уходят на смерть. Как могут они не крикнуть: «Нет! Только не мой! Спасите его!»? Но наши женщины молчат. Своим любящим сердцем понимают они, что солдат должен уходить со спокойной душой, и отпускают нас. В этом высшая форма любви!

Какой-нибудь ритор спросит меня: «Так что же общего между возвышенной любовью, о которой ты говоришь, и мерзкой выходкой грубого солдата?» Я мог бы ответить: «Возьми щит и копьё, пройди бесконечные стадии военных дорог, взгляни в бою в глаза смерти, и ты сам всё поймешь», но я не стану этого делать. Если хочешь, чтобы тебя поняли, надо разговаривать с собеседником на его языке. Поэтому слушай, мой воображаемый собеседник.

Когда бой кончается, первая мысль, которая пробивается в твою голову сквозь боевое безумие: «Я жив!» Вот только радость от этого бывает недолгой. Ты оглядываешь поле и видишь обезображенные трупы товарищей, кровь, вываленные в грязь кишки, серые брызги мозга. Твои уши слышат вопли и стоны раненых, слышат, как они просят воды, плачут, умоляют спасти их или добить… Но страшнее человеческого плач смертельно раненных лошадей, вся вина которых в том, что они доверились своим хозяевам. Не зеленей лицом, ритор! Такого не пишут в книгах, это жизнь. В этот момент солдатом овладевает отупление и чувство вины, любовь не способна пробиться в его сердце, как не способны на это и другие светлые чувства. Мы оставляем их позади, когда звучит команда на построение…

Единственным противоядием от отупления и озверения является привычка. Прежде чем ты пойдешь в бой, декархи по капле выдавят из тебя мальчишку и сделают солдата. Бесконечные пинки, тумаки и придирки – вот жизнь роария. Ты виноват всегда и во всём. Ты всегда хочешь жрать и спать. Но эта безжалостная муштра создаёт привычку преодолевать всё. Но ты ещё не знаешь этого. Ты спишь и видишь, как бы насолить своему мучителю, и тебя не останавливает перспектива быть за это беспощадно выпоротым. Исполосованная плетью спина – малая плата за то, что твой декарх остался в дураках. Ты счастлив.

Так же был счастлив двадцать пять лет назад роарий Пётр, сотворив на строевом смотре такую же выходку. Наградой ему была спущенная со спины шкура, перекошенные рожи всех без исключения декархов и прозвище Ослиный Член. А как ржали все остальные новобранцы…

В жизни каждого солдата было что-то подобное. Вот о чём напоминал всем Ослиный Член. Теперь ты понял меня, ритор? Грубый солдат пускал в ход привычку и тем освобождал сердца товарищей от боли и отупения, для того, чтобы эту пустоту могла заполнить любовь! Так что засунь свой язык в задницу и иди считай своих ангелов, а на всю оставшуюся жизнь запомни – прежде чем судить, надо узнать!

Выборные от войска собрались. Среди них не было новичков, только заслуженные промбахи, декархи и лохаги – цвет и соль войска, его костяк. Иным бы товарищи и не доверили говорить за них. Они стояли в свободных позах и ждали, что скажет им полководец. Все знали, что без нужды ни один стратиг не будет так обращаться к войску. Они не ошибались.

Дука поднял руку, привлекая внимание. Буксинщик, повинуясь его жесту, сыграл сигнал «Слушай все!». Головы повернулись в сторону Варды, гомон стих. Несколько мгновений дука молчал, потом набрал в грудь воздуха и начал речь:

– Слушайте меня, сенаторы![9] Да, это поле у меня за спиной – ловушка! Но не для нас! Нам на помощь со всем войском идёт базилевс! Надо всего лишь дождаться его! И мы продержимся! Любой ценой и вопреки всему! Сегодня я не призываю вас умереть во славу базилевса, я приказываю – не смейте умирать, пока не подойдет базилевс, а если умрете, не смейте падать! Они не должны пройти! Нам некуда отступать! За нашей спиной земли нет! Слышите меня, сенаторы?!

– Барра! – грохнул в ответ боевой клич. Вурц снова поднял руку.

– Сенаторы, я хочу спросить у вас совета! Иконийский петух предложил мне отдать ему нашу добычу, тогда он выпустит нас с оружием и барахлом. Ещё он сказал, что те, кто согласятся предать империю и обрезаться, получат золото, землю и шлюх. Мне же он обещал любую провинцию на выбор. Я знаю, что мне ответить засранцу, но хочу спросить вас – как?

– Эй, дука! – Ослиный Член был неугомонен. – Скажи этому магометову πούστης[10], что мы так и быть отпустим его, если он вместо кобылы при всех обслужит твоего жеребца!

Ответом ему стали хохот и грохот мечей о щиты. Вурц ржал вместе со всеми:

– Спасибо, солдат! Так я и сделаю! Вы согласны, сенаторы? – Дука обвел взглядом остальных.

– Согласны! – выдохнул строй в ответ полководцу.

– Тогда идите и расскажите своим товарищам всё! И помните – мы уже победили! Ника! – Вурц сорвал с головы шлем, приветствуя выборных.

– Ника! Ника! Ника! – за ветеранами клич подхватило всё войско.

Выборные разошлись, крики стихли. Началась работа. К дуке подлетали вестовые, что-то докладывали, получали какие-то приказы, да и мне стало не до того. Тысяча и одно дело требовало внимания: разместить прибывших скиритов, распределить запасное оружие, пополнение, воду, оруженосцев, обойти строй, переговорить с хилиархами и кентархами. Короче, я метался как укушенный тарантулом.

В середине нашего треугольника по моему приказу разложили костёр. Рядом с ним, на самой вершине холмика, служившего нам позицией, поставили знамёна. Все понимали зачем. И тут из лазарета начали прибывать раненые, способные вернуться в строй. Они шли, перевязанные окровавленными тряпками, многие не могли держать щиты и просто привязали их к рукам, вытекшие глаза, выбитые зубы, сломанные носы и челюсти, отрубленные пальцы – таким было моё сегодняшнее пополнение.

– Приветствую хилиарха! – услышал я голос, который сначала и не узнал.

– Феофил, ты?

Наверное, я не смог скрыть удивления и ужаса. Мы с Феофилом дружили с детства. Я знал, что он тяжело ранен и унесён в лазарет, но такого не ожидал. Весь пах и низ живота у него был перебинтован так, что юбка доспеха топорщилась, на месте левого глаза – грязная тряпка…

– Почему ты здесь?! Тебе уже достаточно! Отправляйся обратно! – всё, что накопилось во мне за этот день, выплеснулось криком.

– Не ори, Жёлудь! На тебя уже сопляки оборачиваются! Мне конец, наконечник дротика порвал кишки. Я не могу срать, но ещё способен драться! Так дай мне умереть здесь, а не сдохнуть там!

– Принимай свою сотню, Фео, и прости меня!

– Сочтёмся, Жёлудь! Прощай!

– Прощай, Фео!

Мой старый друг повернулся и поковылял к своей кентурии. Даже вино со смирной и настойкой опия не могло до конца заглушить ту нечеловеческую боль, что испытывал сейчас Фео. Но не дурманное зелье привело его сюда, а честь. Мы с детства знали, что нам предстоит стать солдатами, и сейчас Фео хотел умереть как солдат. Уйти из жизни не воющим от боли куском мяса, а воином! И как последнее причастие принять глоток собственной крови, отворённой вражеским железом. Он был таким всегда – упрямец Фео, таким он оставался и сейчас. «Что встали, калеки?! Ползите за мной! Здорово, Архип! Давай, двигайся! Рано тебе ещё в кентархи, подождешь, пока я не сдохну!» – слышал я его голос. Таким он и остался навсегда в моей памяти.

Боевой порядок установился. Люди ждали на своих местах. Только лучники и пращники в извечной жадности стрелков продолжали собирать стрелы, пули и камни. Свои или чужие – без разницы. Стрел в бою в избытке не бывает. Истекали последние мгновения перемирия.

Со стороны варваров опять мерзко завыл рог, вызывая на переговоры.

– На коня, Макарий! Поехали, повеселимся напоследок! – Вурц улыбался.

– Слушаюсь, светлейший! – отозвался я и, отстранив ипасписта, сел в седло.

– За мной! – Дука дал шпоры коню.

Мы отправились тем же составом. Маленькая кавалькада под знаменем империи. Сейчас мы сами были империей.

Турки ждали нас на том же месте. Остановившись, дука как равному кивнул султанскому выродку. Тот ответил тем же. Жирный толмач, понукая свою кобылу, выехал вперёд.

– Возлюбленный Аллахом потомок Пророка, потрясатель вселенной, меч Ислама, защитник веры, покоритель тысячи царств, муж тысячи жён, благочестивый султан Абдул-Мелик спрашивает тебя, Вурц-паша, согласен ли ты на его милостливые условия?

– Нет! – лязгнул голос Вурца.

– Ты отказываешься от милости потрясателя вселенной?! – поразился жирный евнух.

– Да, отказываюсь.

– Подумай, Вурц-паша, – вмешался султанёнок, – я даю тебе последний шанс. Ты и твои воины заслуживают лучшей участи. Спаси их и себя. Вы храбры и сильны, но смертному не дано противиться воле Аллаха. Примите истину и идите к нам. Щедрость султана не будет знать границ, он окажет вам великую честь, вы все станете спахами в том вилайете, который выберете сами, а править им будешь ты, Вурц-паша! В том нет бесчестья! Многие гяуры до вас уже узрели свет истины и теперь в почёте у султана!

– Нет!

– Ты спросил своих воинов?

– Да, и они просили передать их слова тебе.

– Говори!

– Если ты вместо кобылы обслужишь моего жеребца, солдаты согласны выпустить тебя живым! – рассмеялся в лицо варвару дука.

– Сыновья шлюхи и шакала, – турецкий петух в бешенстве схватился за саблю, – солнце не успеет зайти, как я брошу к ногам моего отца ваши головы! А ты, Вурц, будешь смотреть на это, корчась на колу! Пощады никому не будет!

– Мы не привыкли её просить! До встречи в поле, царевич. Посмотрим, насколько хорошо ты владеешь мечом! – Вурц развернул коня и, махнув нам рукой, поскакал в сторону наших позиций.

Не успели мы подъехать, как со стороны магометан раздались звуки рогов, игравших сбор, и вопли муэдзинов, созывавших правоверных на молитву. Знаки перемирия уже убрали.

Готовились к богослужению и мы. Перед фронтом соорудили походный алтарь, возле которого суетился священник «Жаворонков» отец Порфирий – известный всему войску пьяница, сквернослов и бабник. Ходили слухи, что архимандрит монастыря, из которого он к нам попал, уже десять лет ежедневно возносит хвалу Господу за то, что Создатель позволил сплавить брата Порфирия в войско.

Видом наш пастырь и его добровольные служки совсем не походили на торжественный клир Святой Софии. Грязная, драная, заскорузлая от крови ряса, обмотанные вокруг рук кожаные ремешки для накладывания на конечности, холщовая сумка травмата через плечо, свалявшиеся в колтун волосы и борода да смертельная усталость на лице. Весь этот долгий день он вместе с травматами таскал раненых, перевязывал, поил, исповедывал, причащал, соборовал…

Я стоял в общем строю на правом фланге. Было самое время обратится к Богу. Сейчас каждый вспоминал свою жизнь, считал грехи, мысленно просил у Спасителя утешения и поддержки. Через несколько мгновений нам всем предстояло слиться в хоре общего моления, но сейчас каждый был с Богом один на один.

– Миром Господу помолимся! – начал отец Порфирий.

Солдаты опустились на колени, осеняя себя крестным знамением. Сотни склонённых голов, сотни губ, повторяющих за священником слова молитвы, запах ладана, чудом пробивающийся сквозь вонь смертного поля…

– Даруй, Господи, воинству православному победы! – напевно выводил священник, но тут случилось непредвиденное. Один из пельтастов, крестясь, задел свой щит. Символ солдатской гордости позорно упал лицевой стороной в грязь.

– Засранец! – отец Порфирий среагировал раньше декарха провинившегося. – Ты что, решил, что это и вправду тарелка для сыра?[11] Трахнутый богохульник!

Несчастный пельтаст готов был вскрыть себе горло, чтобы избавиться от позора, но священник не знал пощады:

– Стадо дерьмоедов! Думаете, Господь отпустит вам все грехи только за то, что вы притащили сюда свои задницы?! Не надейтесь! Он милостив и прощает вам, засранцам, пьянство, сквернословие и обжорство! Чёрт меня возьми, драные богохульники, Спаситель прощает вам даже то, что вы не пропускаете ни одной шлюхи, даже то, что вы пердите и втихаря играете в кости во время богослужения. Он даже тебя прощает, Ослиный Член, за то, что ты не можешь удержать на привязи свою елду! Вот только не думайте, что Он простит вам, если вы побросаете щиты! Хрен я вам отпущу этот грех! Не возьму я его на себя! Что вылупились, как монашки в лупанаре?! Думаете, если меня не пускают в «Две дыры», так через меня уже и благодать не сходит?! Не надейтесь! Всё равно течёт, как через засранный акведук! А теперь заткнулись все и припомнили свои грехи! Я отпущу их вам скопом, чтобы вы, засранцы, предстали перед Господом в приличном виде!

Я первый подошёл к причастию. За мной почти бегом двинулись солдаты. Время позволяло причастить всех. Варварам тоже нужно сначала воззвать к своему Аллаху, а потом одурманить себя гашишем. Без этого они сегодня в атаку не пойдут.

Солдаты сменялись возле отца Порфирия. Подходя к причастию, они улыбались священнику, а он им. Несмотря ни на что, «Жаворонки» любили и уважали своего непутёвого пастыря. Кому-то может показаться, что любить эдакого проходимца не за что, только «Жаворонки» считали иначе. Мы все не один раз видели, как он выносил с поля раненых, как в лазарете силой своего слова вытаскивал, казалось, уже обреченных, к жизни, заставлял бороться и тем спасал, как помогал умирающим преодолеть страх смерти и уйти достойно. Каждый из нас хотя бы однажды приходил к нему за утешением и надеждой, и всегда старый греховодник находил те слова, в которых нуждался наш истомлённый дух, а если временами это была площадная ругань, так что с того? Он делил с нами всё, что выпадало на нашу долю, и как мог старался облегчить нашу ношу. Вот поэтому нас и не смущало, что святого отца не обслуживают в долг в борделе «Две дыры».

Богослужение закончилось. Солдаты стояли в строю и ждали боя. Однако варвары не торопились. С их стороны слышались какие-то крики, неясный гул, рев рогов, но атака так и не начиналась. Ожидание становилось нестерпимым. Взгляды невольно устремлялись на врага, а вот отвести их удавалось не всем. Пришлось браться за дело самому.

– Снять, чтобы быстро взять! – скомандовал я, выехав перед строем.

Начальствующе повторили мою команду. Солдаты привычно воткнули копья змеиной колючкой[12] в землю, сняли щиты и прислонили их к левому колену. Правые руки ослабили подбородные ремни и сдвинули шлемы на затылок. Я развернулся спиной к противнику.

– Смотреть на меня, парни! Не смотреть на ублюдков! Чтобы понять, что они делают, не нужны глаза, достаточно ушей. Смотреть на меня, я сказал! Кто там вцепился в щит, как в мамкину титьку? Снять, я сказал! Сдвинуть шляпы, поставить тарелочки!

Постепенно взгляды солдат сосредоточились на мне. Нужно было продолжать.

– Сейчас они уже накурились гашиша и потихоньку дуреют. Когда их мозги окончательно превратятся в навоз, они вообразят себя бессмертными и попрут на нас. Смотреть на меня! Пускай прут! Чем дурнее они будут, тем легче нам. Никакого геройства! Стоять на месте и убивать засранцев! Нам надо убить всего тысячу, и они побегут! Вы убьёте для меня эту тысячу?!

– Да, хилиарх! – раздались отдельные голоса.

– Громче, засранцы! Отвечать разучились?!

– Да, хилиарх! – дружно рявкнул уже весь строй.

– Так-то лучше! – Я кожей ощущал, как солдат отпускает напряжение, осталось немного дожать. – Продолжим, парни. Сейчас их паши и баши палками загоняют вшивых недоносков в строй. Слышите, как орут эти безмозглые бараны?! То-то! Это орёт их страх! Это их страх дурманит себя гашишем! Это их страх даёт им ложное мужество! Убейте тысячу, и страх раздавит их!

– Барра! – взревели таксиархии. Орали даже оруженосцы и лагерные рабы.

Варвары наконец построились. Беспорядочные взвизгивания турецких рогов на мгновение затихли, а потом их дружный рёв возвестил о начале атаки.

– Началось, парни! – я махнул рукой в сторону вражеского войска. – Надвинуть шляпы! Поднять тарелочки! Буксинщики, сигнал «К бою»!

Звук вибрирующей меди поплыл над полем, буксинам тяжелой пехоты отозвались фанфары кавалерии и рожки стрелков. «Наступил ныне час, когда каждый из нас должен честно свой выполнить долг! Долг! Долг!» – к этой мелодии невозможно привыкнуть, она каждый раз проводит черту под твоей жизнью, и никому не дано знать, что будет потом – ты или короткая фраза «списан по смерти»…

Как всегда, в турецких войнах спор между собой вели ярость и дисциплина. Сегодня ни одна из них не могла взять верх. Стрелы, конница, пехота, конское ржание, крики, звон оружия, кровь, боль, смерть. Дьявол хохотал и потирал руки, принимая в аду пополнение.

Конец этому положил Вурц. С оставшимися у него тремя тагмами он врезался в правый фланг турок, опрокинул спахов, вцепившихся в «Волчат», краем задел пехоту и вышел в тыл тяжёлой кавалерии на нашем правом фланге. Такого турки вынести уже не могли, их линия рухнула и в беспорядке бросилась назад. Мы не преследовали. На сегодня дело закончилось.

Темнота стремительно вступала в свои права. Скириты змеями уползали в ночь. Оставшиеся на ногах солдаты жались к редким кострам, над которыми висели котлы с немудрящим варевом. Травматы и оруженосцы несли стонущих раненых. Люди чистили доспехи, точили и правили оружие, а закончив, ложились спать. Сегодня не было разговоров у лагерного костра, мы понимали, что утро потребует всех наших сил без остатка.

Я нашёл время проститься с Фео. Судьба дала мне царский подарок – несколько минут для себя. Такая удача редко выпадает стратигам. Я молча смотрел на спокойное лицо своего погибшего друга. Мне удалось выполнить его последнюю просьбу, кентарх Феофил погиб от честной раны в грудь, сражаясь в первом ряду, а не умер от боли и лихорадки на пропитанной кровью, мочой и блевотиной соломенной подстилке в лазарете. Больше некому было назвать меня Жёлудем. Из стайки дочерна загоревших мальчишек, игравших когда-то на берегу Пропонтиды, в живых остался я один. Темнота скрыла слёзы, катившиеся по моим щекам, но мне некого было стесняться – есть моменты, когда и мужчины имеют право плакать…

Солнце медленно вставало над невысокими каменистыми холмами. Не было никаких багровых туч, кровавых сполохов и зловещих знамений, о которых так любят писать хронисты. Обычное утро. Солдат подняли до света, так что мы встречали восход, уже набив животы кашей из дроблёного ячменя, вяленым мясом, луком и сыром. Бойцы сидели на земле – незачем утомлять их раньше времени.

«Наша позиция осталась прежней, да и варвары утром обнаружились на старом месте. Только вот сегодня сельджуки будут умнее и не наступят дважды на одни грабли. За вчерашний день они убедились, что одним натиском нас не взять. Сегодня нами сначала займутся конные лучники. Мы потеряли слишком много конных и пеших стрелков, и у нас слишком мало стрел, чтобы им как следует противостоять. Так что они сначала размягчат нас, и только потом пойдут в атаку, а Вурца и Камицу до времени свяжут боем, чтобы они не смогли прийти к нам на помощь», – такие мысли бродили у меня в голове, впрочем, как выяснилось, не у меня одного.

Вурц на неизменном белом жеребце подскакал к нам.

– У меня две новости, Макарий – хорошая и плохая! – попытался спрятать беспокойство за показным весельем дука.

– Начни с хорошей, светлейший, плохую я сам вижу. Похоже, львиная доля конных лучников сегодня достанется нам.

– Верно, но мне есть чем тебя обрадовать – базилевс на подходе. Георгий Левун пробился. Час назад до меня добрался гонец от базилевса, войско будет здесь чуть позже полудня. Нам надо выстоять пять-шесть часов.

– Только это будут дерьмовые шесть часов.

– Согласен, но это лучше, чем двенадцать! Строй солдат на молитву, скоро ублюдки пронюхают о подходе базилевса, и тогда начнётся…

– Слушаюсь, светлейший!

– Макарий!

– Да, светлейший!

– Я мало что смогу сделать сегодня, чтобы помочь пехоте, у меня нет резервов, но что смогу – сделаю!

– Спасибо, светлейший!

– Береги себя и своих, хилиарх! Империи нужен будет каждый меч!

– Да, светлейший!

Служба шла торжественно и сурово. Молитва об одолении супостата была одновременно и благодарственным молебном и панихидой, и неважно, какие слова произносил при этом священник. На пороге смерти каждый сердцем обращался к Создателю. На самом деле здесь и сейчас обряд был неважен, он просто создавал настрой, волну, поймав которую человек может беседовать с Богом сам, без помощи священников, епископов и патриархов. Именно это и придавало последнему для многих и многих из нас богослужению неземное и суровое величие…

Оглядываясь на прожитую жизнь, я думаю, что долг каждого священника стремиться к тому, чтобы его паства могла открыть Господу своё сердце и всегда беседовать с Ним без слов, как дети могут разговаривать с родителями – сердце с сердцем.

Завывания муэдзинов на той стороне смолкли. Теперь и они были готовы. Рев карнаев – огромных, в рост человека рогов – возвестил, что пришел наш собственный судный день. Конные лучники турок двинулись на нас.

– В «черепаху»! Стрелкам приготовиться! – резко бросил я.

– Да, хилиарх! – отозвался декарх трубачей, и буксины повторили мой приказ.

Щитоносцы сбились тесными прямоугольниками и закрылись щитами со всех сторон. Те, кому выпало стоять в глубине строя, подняли свои «сырные тарелочки» над головой и подпёрли копьями. Никто не знал, сколько придётся стоять вот так под стрелами, каждый миг ожидая, что свистящая смерть просочится в щель между щитами и найдёт тебя. Не больно-то весело, но только так тяжёлая пехота может долго выносить такой обстрел, какой нам уготовили сегодня магометане.

Если гоплиты сбивались щит к щиту, то стрелки, наоборот, старались встать как можно реже, чтобы не мешать друг другу и не быть слишком уж заманчивой целью. Эти храбрые парни прекрасно понимали, что не смогут заставить замолчать своих противников, но собирались сделать всё возможное, чтобы не позволить варварам спокойно стрелять. Кожаный доспех стрелка или скирита не спасёт от стрелы, так что лёгкая пехота надеялась на свою подвижность и меткость. Мы были готовы.

Рысью доскакав до рубежа уверенного выстрела, турецкие ублюдки разом вскинули луки. Я приготовился рухнуть на колено и поднять щит, как только станет понятно, куда придётся первый залп, но не успел.

– Бей! – рявкнули хором Дамиан и Ипатий, рожок взвизгнул, и туча стрел и пращных ядер понеслась в сторону турок, на удар сердца опередив их залп.

– На колени, хилиарх! – рука одного из ипаспистов рванула меня за плечо, а нога второго в тот же момент ударила под колено. Когда такой трюк проворачивают с тобой неожиданно, защититься от него крайне трудно, и я в мгновение ока оказался на коленях, закрытый со всех сторон щитами ипаспистов.

– Чёрт вас возьми, засранцы! – вызверился я, но мой гнев не произвёл на телохранителей ни малейшего впечатления.

– Прости, хилиарх, но уговаривать тебя было некогда, да и бесполезно. Вы со светлейшим слеплены из одного теста, так что мы привыкли в случае нужды поступать по-своему, – ухмыльнулся старшина ипаспистов.

– Я тридцать лет назад научился самостоятельно вытирать задницу, декарх! – мой гнев никак не желал отступать.

– Сожалею, хилиарх, но у нас приказ защищать тебя любой ценой, даже если ты будешь мешать нам это делать, – старый ипаспист был непоколебимо спокоен.

– Какого чёрта?!

– Когда дука приказывает, его приказ следует выполнять, – терпеливо пояснил мне декарх, – а теперь пригни голову и не всовывайся!

Стрелы, стрелы, стрелы… Воздух загустел от них, как сироп. Свистящая смерть. Только когда стрел много, они не свистят. Вместо свиста какой-то неведомый великан раз за разом раздирает гигантский холст. Треск, шорох, визг, а потом удар! Стрела с хрустом впивается в дерево щита или отскакивает от бронзовой оковки. Раз за разом тяжкий удар отдаётся в руку и остаётся в ней навсегда. Терпи, если хочешь жить, солдат!

Тяжёлая пехота сжималась под щитами. Ощущение времени пропало. Я не мог сказать, сколько мы уже стоим под обстрелом – час или год. Раз за разом стрелы находили дорожку, и тогда в строю кто-то падал. До смерти убило немногих[13] – мы носили хорошие доспехи и крепкие щиты, но мало кто остался не попятнанным. Лицо, руки, шея, ноги – от потери крови многие стали слабее больных детей. Вурц и Камица раз за разом бросали свои истомлённые тагмы в атаку, но их останавливали. Врагов было слишком много, у них хватало бойцов на всё.

Сжавшись под щитом, я думал об одном – не прозевать атаку конницы. Султанёнок не дурак и под прикрытием стрелков наверняка подтянет спахов, а те, подобравшись на расстояние копейной атаки, ударят клином. Если вовремя не заметить этого, кулак доспешной конницы разметает «черепахи» по полю, как ветер сухие листья.

Мне повезло. Каким-то неведомым чувством опытного солдата я уловил изменение в ритме обстрела и успел скомандовать перестроение. Повинуясь сигналу буксинов, солдаты рассыпали «черепахи» и построились для отражения конной атаки. Вовремя. Ливень стрел утих, конные лучники врага бросились в стороны, а в образовавшиеся промежутки галопом влетели клинья спахов. В этот раз валы не создавали такого препятствия для конницы, как накануне вечером. Варвары под прикрытием своих стрелков сумели проделать в них изрядные бреши, хоть и обошлось им это недёшево.

Наши уцелевшие стрелки, жертвуя собой, старались выпустить последние стрелы и камни в упор, чтобы хоть немного сбить порыв варварской конницы, и им это удалось. Через бреши влетели уже не стройные клинья, а плотные толпы, и скорость у них была всё же поменьше, чем в начале атаки. Из-за валов врагу пришлось атаковать только в лоб, места для манёвра не хватало, и мы этим воспользовались сполна. Каждая таксиархия заткнула свою брешь. Конницу встретил плотный строй глубиной в семь щитов. От слитного удара конной массы его качнуло, но и только. Длинные пики спахов бессильно ломались о щиты, и редко какая находила цель, а упёртым в землю сариссам промбахов ничто не мешало вонзаться в конские груди. Лошади дико ржали и валились наземь, увлекая за собой всадников. Солдаты задних рядов до отказа отводили свои копья назад, а потом выбрасывали на всю длину руки. Кавалерия застряла. Теперь те, кто успел проскочить внутрь кольца валов, не могли даже отступить, но они и не собирались этого делать.

Варвары старались с высоты седла достать солдат пиками, рубили мечами копейные древки, некоторые заставляли обезумевших лошадей прыгать прямо на стену щитов, чтобы ценой своей жизни пробить в ней брешь для товарищей. Спахи демонстрировали сегодня высокое умение и истинное воинское мужество, но в этот раз мы оказались сильнее. Прорвавшихся кавалеристов перекололи, ни один не отступил, вот только цена этой маленькой победы оказалась слишком высока.

Не успевшие прорваться внутрь валов конники откатились, и в нас снова полетели стрелы. Таксиархии вновь свернулись в «черепахи». Враг продолжал размягчать наш строй и разбирать построенные нами валы. Теперь даже самому тупому болвану из лагерной прислуги стало ясно, что рано или поздно эта тактика принесёт им успех. Ирония судьбы, мы терпели поражение накануне победы!

На этот раз обстрел продолжался дольше, правда Вурцу и Камице несколько раз чудом удавалось отогнать вражеских стрелков и дать нам передышку. Один раз мне даже показалось, что счастье сегодня вопреки всему улыбнётся нам. Командовавший спахами паша прозевал манёвр Камицы, и железная колонна катафрактов во весь конский мах ударила им во фланг. Грохот, лязг и треск столкновения двух масс закованных в железо всадников на мгновение заглушил все остальные звуки. Попавший под удар табор в мгновение ока был втоптан в грязь. Передовая тагма, не задерживаясь, прошла через них, а следующие за ней развернулись в лаву и ударили по застигнутым врасплох стрелкам. Левое крыло сельджуков зашаталось, но для того, чтобы оно рухнуло, не хватило самой малости. Вражеский резерв, топча своих и чужих, ударил по катафрактам Камицы. Те устояли, но темп был потерян. Расстроенные внезапной атакой варвары пришли в себя. Огрызаясь короткими наскоками и прикрываясь конными стрелками, Камица отступил.

На нас снова посыпались стрелы. Теперь наша конница не могла нам помочь. Разозлённые потерями спахи безжалостно навалились на неё. Поле скрылось в клубах пыли. Катафрактам пришлось драться с трёхкратно превосходящим противником, а превосходство варваров в стрелках было ещё больше. Нам вновь пришлось справляться самостоятельно.

Снова зазвучали варварские рога и на нас опять бросились спахи. Однако на этот раз турки придумали что-то новенькое. На стремени каждого спаха висел пехотинец. Ублюдки сообразили, что даже изрядно разрушенные валы не дадут им набрать разгон и строй придётся прогрызать, вот и захватили с собой пехоту, чтобы нам было веселее.

Нам и впрямь стало совсем не скучно. Опасность грозила теперь отовсюду. Сверху нас били пиками кавалеристы, а снизу со скимитарами и саблями лезла пехота. Мы с трудом держали стену щитов. Все понимали, что стоит только бою превратиться в беспорядочную свалку, как нас вырежут за несколько мгновений. Каким-то чудом мы их всё же теснили. Я стоял в окружении ипаспистов под знамёнами и, скупо расходуя свой жалкий резерв, затыкал намечающиеся в строю прорехи.

Они все же подловили меня. Таксиархии слишком далеко разошлись друг от друга, защищая каждая свою брешь, чем турки и воспользовались. Я слишком поздно заметил, что они уже почти растащили вал еще в одном месте и через мгновение ударят в стык между «Жаворонками» и «Сладкими девочками». Счет шёл на удары сердца, выхватив копьё у ближайшего оруженосца, я взмахнул им в сторону намечающегося прорыва и бегом бросился вниз по склону. Ипасписты бросились за мной, а за ними спешила лишь на мгновение замешкавшаяся неполная сотня резерва.

Немного не добежав до симпатичной каменной гряды, я рухнул на одно колено и вытянул левую руку, обозначая положение строя, а затем сжался за щитом и упер копьё «змеиной колючкой» в землю, направив остриё в направлении врага. У меня ещё мелькнула мысль: «Давненько, Макарий, тебе не приходилось быть промбахом!». Мелькнула и ушла. Рядом со мной, со стороны копья, загибая фланг, встал старшина ипаспистов, а со стороны щита примкнул незнакомый декарх «Сладких девочек». Мы успели сбить ряды, почти успели…

Вал рухнул. Уже не с криком, а с визгом «алла» толпа варваров ринулась в открывшийся проход. Пешие и конные вперемешку – засранцы почуяли шанс наконец-то задрать подол фортуне. На наш поневоле рыхлый строй катился вал перекошенных, вымазанных грязью и кровью харь, распяленных в крике пастей и выпученных глаз, во главе которого, прямо на меня, нёсся огромного роста турок на гигантском вороном жеребце. Его крашенная хной борода пламенела поверх доспехов. Мой взгляд против воли прилип к этой бороде, и у меня не хватало сил отвести его.

Руки всё сделали сами. Широкий листовидный наконечник вошёл в грудь коню. Смертельно раненная зверюга взвилась на дыбы, чуть не вырвав меня из строя. Рыжебородый, дико вереща, вылетел из седла, и его накрыла набегающая толпа. Я вскочил на ноги и лихорадочно рванул меч из ножен. Свалка разошлась вовсю. Многие промбахи, подобно мне, потеряли копья, но первый удар конников мы остановили. Для первого ряда пришёл черёд мечей. Теперь надо прижаться, прильнуть к бойцам противника ближе, чем к любовнице, почувствовать на лице их смрадное дыхание и пустить в ход меч. И никаких размашистых рубящих ударов, которые так любят варвары! Со времён Старого Рима пехота Империи только колет. В этом проникновении есть что-то от соития, только солдат не зачинает, а отнимает жизнь.

Один из спахов безжалостно заставил своего коня прыгнуть вперёд. Еще в полёте благородное животное получило в брюхо сразу несколько копий. Бьющаяся в агонии туша рухнула вниз, сметая своих и чужих. Я даже не почувствовал боли, просто левая нога вдруг перестала поддерживать тело, но я почему-то не падал. Мой меч на фут вошёл в брюхо очередного козлотраха, я резко освободил оружие и вдруг обнаружил, что сижу на заднице на чём-то теплом и мягком. Внезапно время стало тягучим, как смола, а звуки смолкли. Краем глаза я видел, что ипасписты тянутся ко мне, чтобы прикрыть щитами и выдернуть из свалки, и успел подумать: «Я что, ранен?», а потом стало уже не до мыслей. Всё поле зрения заслонила конская грудь, пересечённая алыми полосами богато украшенной сбруи. Оставалось только одно – я, как мне казалось, медленно прикрылся щитом и ещё медленнее выбросил меч вперёд и по самую крестовину погрузил его в конское тело. Колени коня подогнулись, круп взлетел почти до небес, а потом вся эта груда плоти рухнула, погребая меня под собой. И тут мир со всеми его звуками и запахами внезапно обрушился мне на голову. Но спустя краткий миг какофонию сражения сменили боль и темнота.

Я очнулся от льющейся на голову холодной воды. Было тяжело дышать, в голове гудело, а левая нога пульсировала почти невыносимой болью. Зрение понемногу возвращалось, и прямо над собой я увидел наши знамёна. Битва шумела в отдалении, слышались звуки труб и буксинов, крики, лязг оружия.

– Очнулся, слава богу! – услышал я знакомый голос. – На-ка, хлебни, это поможет.

Седой декарх ипаспистов поднял мою голову и поднёс к моим губам кружку с вином и помог напиться. «С маковой настойкой», – подумал я и был прав.

– Что с нашими?! Как бой, как войско? – Боль отступала, а её место занимала тревога.

– Мы устояли, хилиарх! На одной ноге, но устояли! Зацепились за самую вершину и уже прощались с жизнью, но базилевс всё же пришёл! Сейчас козлотрахов уже добивают! Ты провалялся без памяти несколько часов, – голос ипасписта дрогнул.

– Какие потери?

– Тяжёлые, очень тяжёлые, хилиарх. Во всех трёх таксиархиях на ногах осталось меньше тысячи.

– А «Жаворонки»?

– Неполные две сотни.

– Понятно. Кто принял командование?

– Всей пехотой командует хилиарх Никанор, а «Жаворонками» лохаг Евстратий.

– Ни одного кентарха на ногах?!

– Да, «Жаворонки» затыкали тот прорыв, который ты остановил.

– Значит, я погубил таксиархию, а сам выжил?!

– Не говори так, хилиарх! Ты сделал всё как нужно! Такова судьба! Лучше бы ты спросил, что с тобой.

– И что?

– Тебе попало по голове и придавило упавшей лошадью. Как она тебя не раздавила, я не знаю. У тебя сломано ребро, вывихнута рука, но её я уже вправил.

– А что с ногой? Что-то она сильно болит.

– С ногой плохо.

– Насколько?

– Очень плохо. Какой-то ублюдок воткнул тебе клинок прямо под поножи, а потом по ноге прошлись копыта. Там месиво. Я наложил жгут и, как умел, пристроил ногу в лубки, а в остальном уповай на травматов. На, хлебни ещё, и мы понесём тебя.

– А как твои люди?

– Чудом все живы! Только Николай ранен, но жить будет.

– Как вы меня вытащили?

– Не знаю, не спрашивай! Как-то! Никто не помнит!

– Спасибо!

– Сочтёмся, хилиарх! А ну, парни, взяли его!

Трудно найти слова, чтобы описать полевой лазарет, но я попробую. Это страшное место. Невообразимая смесь бойни, пыточного застенка, богадельни и храма. Кровь хлюпает под ногами, травматы, подобные адским духам, корзинами выносят отрезанные ноги и руки, суровые бойцы бредят, плачут и зовут своих матерей, под ножом хирургерона орёт какой-то бедолага. Ад, только правят в этом аду не дьяволы, а ангелы-хранители! Эти мясники и мучители, мастера резать и вышивать по живому телу, спасают жизнь! Их мужество не меньше, а то и больше нашего, они каждый день выходят на бой со смертью, смотрят ей в глаза так, как никогда не посмотрит солдат, и костлявая[14] отступает перед ними.

Сегодня мне выпала судьба вновь попасть в их безжалостные и благословенные лапы. Впрочем, не мне одному. Кто-то прибывал подобно мне на носилках из плащей и копий, кого-то вели товарищи, кто-то ковылял сам. На входе моих носильщиков встретил травмат.

– Кого несёте?

– Хилиарха «Жаворонков». Ему срочно нужен лекарь!

– Кладите здесь.

– Ты не слышал меня?! – в голосе ипасписта прорезалась угроза.

– Слышал, но здесь нет ни рядовых, ни начальствующих – только раненые! Хочешь помочь своему хилиарху – помоги снять с него железо.

Когда с меня стаскивали доспех и поддоспешник, я громко ругался от боли. Потом дело дошло до моей искалеченной ноги. Перед болью, что пронзила меня, когда травмат начал снимать поножи, спасовал даже маковый дурман. Сознание милостиво отключилось. Я снова очнулся уже на столе пред светлыми очами хирургерона. Он был чёрен от усталости, а одежду с ног до головы покрывала кровь. Мастер медленно перевёл взгляд с моей ноги на лицо и спросил:

– Очнулся, хилиарх?

– Да.

– Тогда слушай. Если всё пойдёт хорошо, ты будешь жить, но ногу спасти я не смогу. Её придётся отнять ниже колена. У тебя сломаны рёбра, так что привязать тебя нельзя. Вырубить тоже – тебе попало по голове. Так что придётся терпеть. Ты меня понял?

– Да.

– Если дёрнешься – зарежу к чёртовой матери!

– Понял.

– Тогда выпей, а закусишь вот этим, – хирургерон показал мне обмотанную тряпками палку и кивнул травмату.

– Выпей, хилиарх, это поможет. – Вино со смирной и маковым дурманом в какой уже раз потекло мне в горло.

– Довольно! – стегнул кнутом голос лекаря.

Лекарский помощник отнял от моих губ фиал[15] и вставил между зубов палку.

– Помолись, хилиарх, мы начинаем, – хирургерон дал знак своим подручным.

В мои плечи, руки и ноги вцепились травматы. Последнее, что я успел разобрать перед погружением в омут боли, был голос лекаря: «Нож!»

Боль, всюду боль! Если бы не дурман, я бы, наверное, умер. Тело против моей воли пыталось вырваться, убежать, прекратить эту пытку – тщетно, травматы держали крепко. Я не мог разобрать слов, но отчётливо слышал звуки, с которыми инструменты входили в моё тело: треск кожи, разрезаемой ножом, щелчки зажимов и самое страшное – визг пилы, вгрызающейся в кость.

Я просил Бога послать мне забытьё, но ОН не слышал, я богохульствовал и просил смерти, но ОН остался глух. Свет в моих глазах то вспыхивал, то гас, звуки то разрывали череп, то стихали совсем. Я кричал и не слышал своего крика. Сердце пыталось выскочить из груди, взорваться, но я жил. Это было начало кары, которую мне предстояло понести за то, что я погубил своих солдат, но, господи, какой малостью была физическая боль по сравнению с болью душевной!

Хирургерон тем временем срезал лишнее мясо, перевязывал жилы, натягивал кожу на культю. Он знал своё дело, и я, как и многие прошедшие в тот день через его руки, обязан ему жизнью. Наконец лекарь закончил со мной. Травмат поднёс ему плошку с водой прямо к лицу. Хирургерон пил, как загнанная лошадь. Напившись, он посмотрел на меня:

– Ты с нами, хилиарх?

– Д-да.

– Однако! Ты силен! Но тем лучше, я сделал всё что мог, теперь всё зависит от тебя и Бога. Молись всем святым и цепляйся за жизнь. Ты понял?

– Да.

– Удачи тебе, хилиарх, – лекарь развернулся к помощникам и приказал: – Уносите! Следующий!

Меня отнесли в угол шатра и бережно уложили. Прислужник дал мне напиться. Я балансировал на тонкой грани между явью и забытьём, перед глазами проходили странные видения. Зрение стало нечётким, а слух многократно обострился – я слышал всё.

Из этого состояния меня вырвала возня вокруг соседней охапки соломы. С трудом повернув голову, я увидел носилки, влекомые отцом Порфирием и одним из травматов.

– Осторожнее, отец, осторожнее! – травмат был не на шутку встревожен. – Кладём так, чтобы парень лежал на правом боку. Может, ещё и выживет.

– Сейчас, сейчас, – священник бережно начал опускать свой край носилок.

Я узнал раненого: тот самый мальчик – знаменосец Вурца. Судя по тому, как часто и хрипло он дышал, ему прорубили правую сторону груди до самого лёгкого. На губах выступала розовая пена. Парнишка что-то еле слышно бормотал в бреду. Каким же он был маленьким и тонким сейчас, без доспехов и оружия, прибавлявших ему лет. Совсем ребёнок!

Хрупкое тело сотряс приступ мучительного кашля, на губах снова выступили розовые пузырьки. Отец Порфирий осторожно промокнул мальчику губы. Тот на мгновение открыл глаза, но так и не очнулся. Он снова заговорил в бреду, и я подумал, что схожу с ума: в еле-еле различимом шёпоте слышался бронзово-чёткий топот гекзаметров:

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:

Многие души могучие славных героев низринул

В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным

Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля),

С оного дня, как, воздвигшие спор, воспылали враждою

Пастырь народов Атрид и герой Ахиллес благородный.

Кто ж от богов бессмертных подвиг их к враждебному спору?[16]

Грезил ли он о славе или снова сидел в аудиториуме Магнавры, кто знает? В любом случае, там ему было лучше, чем здесь.

Пошатываясь, подошёл хирургерон. Мрачно посмотрел на юного знаменосца, присел на корточки и долго вслушивался в частое хриплое дыхание. Промакнул пену с губ, кончиками пальцев коснулся груди, поднялся и медленно провел ладонью по своему лицу, как будто снимал с него липкую паутину. Мальчик вновь зашёлся в кашле.

– Он твой, отче, – лекарь обречённо кивнул головой в сторону раненого. – Осколки рёбер проникли в лёгкое. Я ему уже не нужен.

– Сделай, хоть что-нибудь, Афинодор! Он же ещё мальчишка! – на отца Порфирия было страшно смотреть.

– Что бы я ни сделал, это лишь добавит ему мучений, отче. Помоги мальчику уйти, умирать – не простая работа, да ты и сам знаешь…

– Знаю.

Хирургерон развернулся и заспешил к следующему раненому. Парнишка открыл глаза. По бившим из них боли и ужасу мы с Порфирием поняли, что он слышал слова лекаря. Однако ему было не занимать мужества.

– Я умру, отец мой? – слабый голос мальчика не дрожал.

– Да, сынок, – не стал лгать священник.

– Отче, я хочу исповедаться, – слова с трудом проходили сквозь клокочущую в горле пену.

– Да, сын мой, – Порфирий опустился на колени и приник ухом к самому лицу умирающего воина.

Мне казалось, что исповедь длится долго, хотя с чего бы? Много ли успел нагрешить шестнадцатилетний парнишка? Просто ему было тяжело дышать и говорить. Священник несколько раз останавливал его и стирал с губ кровавую пену, а со лба липкий и холодный предсмертный пот. Я хотел отвести взгляд – не мог, хотел хоть как-то ободрить мальчика – не мог произнести ни слова… Наверное, такова была воля Божья, чтобы я на всю жизнь запомнил то, что мне пришлось увидеть.

Исповедь закончилась. Умирающий солдат с усилием лизнул с ложечки Святые Дары. На несколько долгих ударов сердца юный знаменосец закрыл глаза, а потом попросил:

– Поговори со мной, отец мой, мне страшно.

– Не бойся, мальчик, я рядом, – голос отца Порфирия дрогнул.

– Отче, я боюсь. Я всегда мечтал о славе, а сейчас… Так не хочется умирать…

– Вот моя рука, сынок, держись за неё, тебе будет легче, – священник взял паренька за руку.

– Скажи, отче, Бог простит меня? Простит мне мою гордыню, жажду славы, трусость?

– Ему не придется прощать тебя, в этом ты не грешен. Ты не трус и не гордец, а что до славы, так ты честно заслужил её. Ведь это ты увлёк за собой катафрактов, когда под дукой убили коня. Но ведь ты не о славе тогда думал?

– Нет, отче… – мальчик захлебнулся кашлем.

– Тихо, тихо, сынок. Дыши. Вот так, спокойно, спокойно, – тихий голос священника впитывал в себя чужую боль.

– Так Господь примет меня?

– Примет, мальчик, обязательно примет. Ты воин и станешь воином в войске небесном. Сам Архангел Михаил будет твоим дукой, а святой Георгий друнгарием, и он доверит тебе знамя.

– Правда?

– Правда, сынок, правда! – в голосе отца Порфирия стояли слёзы.

– Спасибо тебе, отче… Я не думал, что умирать так больно и страшно. Не уходи, отче!

– Я не оставлю тебя, мальчик! Ты поплачь, так будет легче. Это не стыдно. Вспомни дом, родителей… У тебя есть братья, сёстры?

– Братик и сестричка.

– Вот и вспоминай их. Закрой глаза и вспоминай. И не стыдись слёз!

Мальчик закрыл глаза. По его щекам текли слёзы. Тонкие пальцы в последнем усилии стиснули грубую руку священника. Отец Порфирий плакал вместе с ним. Слёзы чертили дорожки на его покрытом грязью и кровью лице. Дыхание умирающего становилось всё тяжелее. Тонкая струйка крови сбежала из угла рта. «Как вино, там, на ничьей земле», – подумал я. Он ещё успел прошептать «мама», и началась агония…

Отец Порфирий сквозь слёзы читал отходную. Тело юного знаменосца затихло. Жизнь ушла из него. Тяжелыми камнями падали заключительные слова «Последования по исходе души от тела». Для меня перестали существовать и лазарет с его болью и стонами, и страдания моего собственного тела, и даже империя. Весь мир сузился до умершего мальчика и коленопреклоненного священника над ним…

Вдруг отец Порфирий вскочил на ноги. С каким-то рычанием он погрозил кулаком закрытому парусиной шатра небу.

– Ублюдок! Почему ты забрал его?! – Бешеный крик заставил всех обернуться на священника. – Почему его, а не меня?! Это меня заждались в аду черти! А ты забрал его! Что он видел?! Почему, ублюдок?!

Два травмата навалились на обезумевшего священника и повалили на землю. Третий ножом разжал сведённые челюсти и сунул между ними горлышко фляги. Плечи отца Порфирия вдруг обмякли. Не раз видевший ад воинский пастырь рыдал как ребёнок. Его подхватили на руки и поволокли вон из шатра. Тут судьба наконец-то сжалилась надо мной – я потерял сознание».

Дверь без стука отворилась, прерывая воспоминания бывшего воина, и в келью вошёл седой монах. Гость пылал праведным гневом, и хозяин кельи сразу же ощутил его на себе:

– Чтоб тебя! Опять пишешь?! Скоро как крот слепой станешь! – скрипучий старческий голос заполнил собой помещение. – Тебе лекарь чего велел?! И окошко раскрыл, застудиться хочешь? А ну вставай, пошли, я, что ли, за тебя есть-то буду? И не проси, сюда не принесу – вставай да сам иди, а то небось корни тут скоро пустишь!

– Пишу! Иного мне уже не осталось! – В голосе хозяина кельи прорезалось раздражение. – Оставить память о том, что видел – хоть какая от меня польза!

– Во-во! Писатели! Что ты, что Сучок – зодчий хренов! Тьфу! – вошедший в сердцах плюнул. – Одна песня: «Память оставить, науку передать, торопиться надо, пока жив!» Что один, что второй! А сами-то не молоденькие! Так нет – ты по службам, да по монастырям, да по проповедям, а он по стройкам своим! А чуть минутка свободная – писать! Жрать я за тебя буду, твоё преосвященство?!

– Иду, иду, цербер! – хозяин снял очки и с видимым трудом поднялся с места.

– Вот и иди, да тулупчик на, накинь.

– Спасибо.

Два старца покинули келью, в которой, казалось, все еще жило прошлое, и даже доносившиеся с улицы невнятный шум и голоса, среди которых ухо старого солдата легко бы выделило воинские приказы и звон железа, звучало словно эхом той битвы … И хотя среди солдат Лисовинова полка воинства великого княжества Росского и Поморского, чьи казармы располагались недалеко от покоев архиепископа и откуда сейчас и принесло эти звуки, не было – ну или почти не было – греков по крови, именно они могли считаться наследниками по духу тех, кто стоял насмерть там – уже много-много лет и зим назад при Поливоте…

Часть 1

Дорога

Глава 1

Конец ноября 1125 г. Окрестности Ратного

Снег поскрипывал, неказистая каурая лошадёнка неторопливо тащила сани по накатанной дороге. Возница её не подгонял, да и зачем? До Ратного оставалось ходу всего ничего, так на что животину мучить. Так же, видимо, думал и обозный старшина, поэтому сборный обоз Младшей стражи и купца Никифора из стольного града Турова, предводимый бояричем Михаилом, десятником Егором и самим Никифором, растянувшись длинной змеёй по узкой лесной дороге, медленно приближался к столице Погорынского воеводства.

На четвёртых от головы обоза санях, тех самых, что с философской неторопливостью влекла вперёд каурая лошадёнка, лежал человек. От легкого, но ощутимого морозца его защищал длинный тулуп, в который путник временами зябко кутался. Из-под тулупа выглядывали сапоги, а голову венчала мохнатая овчинная шапка. Большие чёрные глаза на смуглом лице, прямой нос и черная кучерявая борода, щедро тронутая сединой, выдавали в нём иноземца, скорее всего, грека. Простая тёмная одежда странника и торчащий из-под тулупа край рясы позволяли стороннему наблюдателю предположить, что видит он перед собой лицо духовного звания.

Новый ратнинский священник отец Меркурий ехал к месту своего служения, к будущей пастве, чтобы встать на место павшего от руки ляшских находников отца Михаила, которого уже начали именовать страстотерпцем и святым мужем не только односельчане, но и на епископском подворье.

Отцу Меркурию хотелось знать, каков был на самом деле его предшественник. «Славянин древнего рода, обучался в Константинополе, да где! В Патриаршей школе и в Магнавре, в вере стоял твёрдо, сердцем горел, как воину Христову и надлежит, в схватке один на один поверг колдунью и вырвал из тенет диавольских невинного отрока, сотнями крестил язычников», – об этом поведали ему в Турове, где отцу Меркурию пришлось обретаться аж с мая месяца, ожидая решения о своем назначении. Правда, там случались и другие разговоры, полные туманных намёков и прямых приказов…

* * *

После представления епископу и беседы с ним молчаливый и почтительный до подобострастия служка, ни о чём заранее не предупредив, привёл отца Меркурия из епископских покоев в ярко освещённую келью, поклонился чуть не до земли и исчез. Жаркий свет свечей и масляных ламп ослепил шагнувшего в него прямо из темного коридора монаха. Деревянная нога привычно нашла устойчивое положение на полу, а вот зрение никак не желало служить отцу Меркурию. Понял только, что келья велика, а изрядную часть её занимает постель с лежащим на ней человеком. Лица хозяина рассмотреть пока не удавалось, в глазах плавали цветные круги.

– Здравствуй, хилиарх, – раздался с кровати странно знакомый голос, – давно не виделись.

Вот уж кого не ждал тут встретить бывший первый сотник тяжелой пехоты базилевса, так это друнгария арифм Георгия. Конечно, он слышал краем уха, что тот за участие в очередном заговоре против Алексея Комнина пострижен в монахи и, по слухам, будто бы ослеплен, но что их пути когда-нибудь пересекутся, да еще здесь, в далекой Скифии – даже и предположить не мог… Кого поддерживал тогда Георгий: сродственных ему Дук, Диогенов, Гаврасов, Палеологов, или базилевс просто решил избавиться от неблагонадежного и амбициозного командира гвардейской тагмы, хилиарх Макарий не знал и знать не хотел. К тому времени он, как и многие другие увечные воины, принял постриг в монастыре святого Георгия и стал братом Меркурием…

– Здравствуй, друнгарий, – как ни велико оказалось потрясение, но бывшего хилиарха четвертой таксиархии «Жаворонков» Макария сбить с ног было не так-то просто, во всех смыслах.

– Ну теперь не друнгарий, а брат Илларион, – насмешливо раздалось в ответ.

Зрение наконец вернулось, и только тут гость смог разглядеть своего собеседника. Из клубка повязок на него смотрело знакомое хищное лицо. И хотя истерзанный увечьями калека мало напоминал былого циничного красавца, с одинаковой лёгкостью игравшего женскими сердцами, алчностью и честолюбием сановников, чёрной злобой и властолюбием евнухов гинекея, жизнью солдат и своей собственной, отец Меркурий не мог его не узнать. За годы, что они не виделись, на этом лице появились морщины, кожа побледнела, но глаза, холодные и жестокие, не изменились. Жажда власти светилась в них ещё сильнее, чем раньше. Власти явной и тайной. Власти любой ценой!

– Как видишь, оба мы теперь служители Божьи: ты отец Меркурий, будущий настоятель храма в скифских лесах, а я смиренный брат Илларион, граматевс[17] епископа Туровского, – продолжил меж тем собеседник, – и оба не по своей воле. Только тебя в монахи определили сельджуки, а меня всемилостивейший базилевс Алексей, царствие ему небесное.

Вот теперь кое-что прояснилось. О подвиге брата Иллариона, получившего увечье от подлых язычников, когда он нес им в глушь и тьму лесов свет христианства, отец Меркурий уже наслушался, а потому быстро нашелся с ответом.

И хотя не допустил при этом ни голосом, ни выражением лица и тени насмешки, не смог совсем уж удержаться от некоторой двусмысленности.

– Что ж, я рад встрече, брат Илларион, и молюсь о твоём избавлении от телесной немощи. Я слыхал, что увечье своё ты получил, огнём и мечом искореняя языческую мерзость? Это дело богоугодное и для тебя не новое.

– Да, хилиарх, язык твой – враг твой, – усмехнулся Илларион, вполне уловив намек в словах собеседника. – Присядь, нечего изображать статую на ипподроме.

Отец Меркурий пересёк келью и опустился на лавку так, чтобы раненому было удобно на него смотреть. Он уже успел понять, что же случилось с его собеседником. Крепки оказались язычники, раз сумели сломать спину командиру двух сотен катафрактов здешнего властителя. Однако коли не умер сразу, то может и встать со временем, всякое бывало – такие мысли посетили между делом голову бывшего сотника, а Илларион, дождавшись, пока отец Меркурий усядется, продолжил:

– По талантам своим и храбрости ты мог бы стать таксиархом, и кто знает, может, закончить свою жизнь доместиком схол Востока или Запада. Паренёк, в шестнадцать лет вставший в строй, а в восемнадцать уже произведённый в декархи и отмеченный золотой похвалой, способен на многое. И командиром лоха ты стал быстро, только вот беда – в этом чине и застрял. Не любят стратиги, когда пехотный лохаг оказывается прав, не любят… Чтобы забраться наверх, приходится время от времени лизать чью-то задницу. А ты эту истину так и не понял, брат-солдат.

Слова бывшего друнгария лились спокойно и неторопливо, но каждое жгло не хуже калёного железа. Илларион умел бить по больному.

– Я ведь всегда присматривался к тебе, с тех самых пор, как мы шатались по самым тёмным и вонючим дырам, которые для нас умудрились отыскать наш всемилостивейший базилевс и его стратиги, – и я знаю, кто на самом деле командовал «Жаворонками» после гибели таксиарха Николая.

Ты думаешь, почему моя тагма так часто оказывалась рядом с «Жаворонками»? Друнгарий арифм легко может шепнуть кое-что на ушко доместику схол, а если повезёт, то и базилевсу. Не подумай, что я хочу сказать, будто чином хилиарха ты обязан мне, нет, ты стал им сам. Но у тебя нашлись влиятельные недоброжелатели. Именно недоброжелатели; были бы они врагами, ты бы давно стал падалью на обочине дороги или развлёк зрелищем своей смерти толпу на Месе.

– Зачем ты говоришь мне это, брат Илларион? И не боишься ли ты, что о твоих словах узнает хотя бы епископ? – В монастыре святого Георгия, что во Влахернах, бывший хилиарх хорошо научился играть словами и скрывать свои настоящие мысли, но иногда прямота оказывалась лучшим оружием.

– Нет, не боюсь, – ответил епископский секретарь. – У Комнинов руки длинные, но не настолько, чтобы дотянуться до меня тут. Да и что можно найти в моих словах? Только то, что я тайно покровительствовал хорошему солдату и верному слуге базилевса. Не думаю, что даже друнгарий виглы способен найти тут какую-то вину. Кроме того, брат-солдат, я бы не сказал тебе этого, если бы не был в тебе уверен.

В келье стало тихо. Илларион молчал, давая своему собеседнику осознать услышанное, а отец Меркурий ждал продолжения. Несколько долгих мгновений собеседники молча смотрели друг на друга. Первым нарушил молчание хозяин.

– А вот вопрос «зачем» куда более важен… – Положение примотанного бинтами к доске тела не изменилось, но Илларион весь как будто подобрался, а лицом снова стал донельзя похож на хищную птицу.

– И что же ты ответишь мне на этот вопрос? – отцу Меркурию с трудом удалось сохранить выражение спокойствия и безразличия.

– Не будь нетерпелив, мой брат во Христе, – усмехнулся Илларион, не обманувшийся видимым равнодушием собеседника. – Я отвечу, но сначала ты ответишь мне. Согласен?

– Согласен. Спрашивай.

– Вот и хорошо. Скажи, для чего мы вместе глотали пыль в Фиргии, Киликии, Фракии и ещё чёрт знает где?

Для чего сражались в десятке крупных битв и осад, а стычкам давно потеряли счёт? Зачем мы голодали, загаживали своим помётом, частенько кровавым, обочины тысяч дорог и троп, да отмывали задницы от дерьма после боя, за что ты потерял ногу и положил своих верных «Жаворонков» под Поливотом, а, брат-ромей?

– Единая вера, единая мера, единая империя! Един Бог на небе – один базилевс на земле! – как будто кто-то другой произнёс за отца Меркурия эти слова. Для него они значили всё: белённый известью дом под красной черепичной крышей, где он родился и вырос, маленький виноградник, клочок каменистой земли, старые оливы, синеву Пропонтиды[18], маленькую церковь святого Георгия, громаду города на севере, соседей, друзей, товарищей, с которыми он двадцать лет стоял плечом к плечу в строю, сказки, которые когда-то рассказывала ему мама, всё, что было ему дорого, и всё, за что не жаль отдать свою жизнь. Казалось, он давно забыл их в сонном болоте монастыря, где чтили несколько иные догмы, но, как выяснилось, они только ждали своего часа…

– Верно! Так должно быть, и так когда-то было. Но сейчас стало по-другому. Нас заставляли воевать за Комнинов, за великого логофета, за то, что латиняне хозяйничают на землях империи, а Комнины отдают им всё: земли империи, власть, золото веру, всё… И ведь они ещё ничего – вспомни Никифора Вотаниата[19], который отдал варварам всю Малую Азию! И что, мы воевали за них?! Нет, хилиарх, за своих товарищей, за семью, за тот клочок земли за длинными стенами, где стоит твой домик… Где сейчас твой дом, хилиарх?! Где твоя семья?! – Голос Иллариона взлетел чуть не до крика. – Их нет, венецианские наёмники убили их, сожгли твой дом, пока ты воевал с турками. А кто привёл их на священные земли империи? Комнины!

– Вот ты и сказал то, что заинтересует друнгария виглы, брат мой, – ответ отца Меркурия прозвучал спокойно, вот только чего стоило ему это спокойствие! – Но ты прав, я не доносчик. Ты не был бы собой, друнгарий, если бы откровенничал со мной, не зная точно, что я не донесу. – Меркурий чуть помедлил и решительно взглянул в глаза собеседника. – Ты прав: за что мы должны были сражаться и за что сражались на самом деле – совсем разные вещи, – язык его произносил эти слова, а душа корчилась в адском пламени. Хотелось схватиться за меч, убивать, душить, рвать зубами, вот только кого?

«Елена, Николай и Маврикий, мама – их нет и больше никогда не будет, на месте дома – давно остывшее и, наверное, застроенное новыми хозяевами пепелище. Что толку с того, что убийц потом покарали…

Их смерть никого не воскресила! Да, нанял венецианцев базилевс Алексей, но где была гвардия? Почему пьяным наёмникам позволили бесчинствовать? А может, кому-то было выгодно, чтобы венецианцы резвились именно там? Не договариваешь ты, друнгарий, не договариваешь…»

Вслух, однако, ничего не произнёс и продолжил разговор, загнав боль так глубоко, как только смог:

– И правду сказал о том, кто в этом виноват. Я ведь тоже присматривался к тебе, друнгарий. И видел, что не просто так ты больше времени проводишь на войне, чем в Палатии. А также помню историю Иоанна Цимисхия и Никифора Фоки.

– Да, я не ошибся в тебе, – Илларион слабо и осторожно покивал головой: большего ему не позволяли повязки, – только я стараюсь не для себя, а для законного базилевса Никифора Дуки[20], веры и империи.

– Согласен, империи нужен новый базилевс, молодой и энергичный, способный вернуть её былое величие, – отец Меркурий говорил то, что от него и хотели сейчас услышать, но думал о другом.

«Ну, Георгий, всё очень просто: посадить на трон слабовольного мальчишку, а самому править из-за его спины… Дальнейшее известно и случалось не один раз в палатийском змеюшнике – в одно прекрасное утро базилевс Никифор проснётся отдельно от головы, а на троне будет сидеть базилевс Георгий».

Впрочем, обмануть опытного интригана ему не удалось.

– Не прикидывайся идиотом, хилиарх, я не потратил бы три года жизни, чтобы затащить сюда недоумка. Ты не хуже меня знаешь, что мой дальний родич Никифор Дука сопляк и тряпка, если на то пошло, ныне царствующий Иоанн Комнин и его сын Алексей куда лучше! За душой у Никифора нет ничего, кроме самомнения, похоти и стремления к удовольствиям. За него будет править тот, кто посадит его на трон. Не скрою, когда-то я сам мечтал стать базилевсом, но теперь понял свою ошибку. Да и какой из меня базилевс? Я монах, а теперь и калека. Неизвестно, смогу ли я когда-нибудь ходить, – лицо Иллариона оставалось спокойным, голос звучал ровно и уверенно. Казалось, он воспринимал своё увечье как досадную, но не слишком важную помеху своим планам. – Да, раньше я любил ликующие толпы, приветствующие меня, но теперь поумнел и смогу обойтись без этого. Но доживать свою жизнь безногим калекой в монастырской келье я точно не хочу. Я предлагаю тебе, хилиарх Макарий, не просто заменить одного базилевса на другого, да отсюда этого и не сделаешь, – криво усмехнулся Илларион.

Неожиданно голос бывшего друнгария окреп. Келью заполнил уже не шёпот страдающего от телесной немощи монаха. Нет, от стен, потолка, даже от пола кельи отражался голос стоящего на кафизме императора!

– Христос Пантократор! Я предлагаю тебе большее. Ты можешь встать у истоков силы, которая спасёт империю, укрепит и защитит веру и даст в руки тем, кто создаст её огромную власть. Власть, о которой базилевсы могут только мечтать! – Глаза у Иллариона сияли, лицо покрыл лихорадочный румянец.

Отец Меркурий понял, что слышит сейчас сокровенные мысли бывшего друнгария. Он не прятался больше за недомолвки и полунамёки. Видимо, все случившееся с ним здесь заставило Иллариона пустить коней галопом. Секретарь заштатного епископа из затерянной в скифских лесах епархии шёл напролом, не тратя времени и сил на хождение вокруг да около, он позволил себе быть откровенным. Или счел, что так скорее и вернее достигнет желаемого.

– Эта сила сможет менять базилевсов и патриархов в случае нужды, эта сила сможет восстановить величие империи и веры! Она будет хранить империю и церковь, пресекать ошибки, бороться с ересями, держать в повиновении и знать и чернь!

– И во главе этой силы ты? – отец Меркурий не столько задавал вопрос, сколько утверждал очевидное.

– Да, я, – просто ответил Илларион. – Может, у тебя на примете есть кто-то получше, а, хилиарх?

– Да нет, – Меркурий позволил себе слегка скривить губы в подобии ироничной усмешки. – По крайней мере, никого, кому бы пришла в голову идея создать что-то, способное менять базилевсов по своей воле, я не знаю. Все как-то хотят сами усесться на трон. В том, что ты представляешь, что делаешь, я тоже не сомневаюсь. – Странно, но отставной хилиарх вдруг начал относиться к этому разговору, как к диспуту, упражнению в логике. – Но ты еще не сказал мне, что это за сила, и как можно создать её тут, в Скифии?

– Мы с тобой были ещё молоды, брат-солдат, когда воевали в Киликии против Боэмунда и его франков, но именно там я впервые об этом задумался, – продолжил тем временем Илларион. – Ты помнишь франкских катафрактов, одетых в чёрные туники с белыми крестами поверх доспехов? Тех, что прикрывали бегство франков при Диррахии?

– Помню. – Перед отцом Меркурием как наяву встали полсотни чёрных катафрактов на вороных конях, бросившихся в самоубийственную атаку на пять полных тагм имперской кавалерии и полегших в этой схватке до последнего человека. – Они дорого продали свою жизнь и такой ценой дали всему этому варварскому сброду убраться в свой лагерь. Они были солдатами!

– Подай воды, брат-солдат, сам я напиться не способен, – в голосе Иллариона звякнул металл.

– Сейчас, друнгарий! – Солдат в отце Меркурии откликнулся на эту просьбу – приказ быстрее разума. Нельзя отказать в помощи раненому, даже чужому. Можно милосердным ударом избавить от мучений и тем оказать воину последнюю почесть, но отказать в просьбе – никогда. Этому его учил ещё отец.

Поить раненого из покрытого затейливой резьбой деревянного ковшика оказалось весьма удобно. Бывший друнгарий пил жадно, крупными глотками. Напившись, он откинулся на тонкую подушку. На лбу выступили капельки пота.

– Спасибо, брат-солдат, – кивнул Илларион и, дождавшись, когда отец Меркурий вновь утвердится на лавке, продолжил:

– Да, они умерли достойно! Но разве тебе не интересно, кто они такие? – В голосе Иллариона прорезалась усмешка. – Ты не задумался, почему одни варвары-франки бежали, а другие, жертвуя собой, прикрывали их бегство? И почему они одевались, подобно нашим катафрактам, в одинаковые плащи и туники?

– Нет, друнгарий, не задумался. Как-то было не до того. Ты же помнишь, «Жаворонкам» тогда здорово досталось…

– Помню… – Раненый с легким вздохом опустил веки. Потом открыл глаза и прямо взглянул в лицо собеседнику. – Ну, если не задумался тогда, задумайся теперь, хилиарх. В тот раз ты видел, как сражаются и умирают рыцари ордена святого Иоанна Крестителя, монахи-воины… Они подчиняются только отступнику-папе и своим командирам. И, опираясь на них, отступник римский может разговаривать с варварскими цезарями на равных. – Илларион поморщился.

– А теперь подумай, хилиарх, что случилось бы, если бы православная церковь имела такой орден, такое братство?! Ты же немало знаешь о Спарте, брат-солдат, немало знаешь о равных… А теперь представь православных равных, но не отягощённых ни семьей, ни имуществом, спаянных железной дисциплиной, отдающих всё своё время войне, молитве и воинскому обучению. Никаких обязанностей, кроме войны во славу Господа и империи… – бывший друнгарий тяжело сглотнул. – Какая это будет сила! Кто сможет противостоять им? И какую власть обретут те, кто встанет во главе их? Сможет ли тогда патриарх искажать веру, базилевс разрушать империю и уклоняться в латинскую ересь, а прониары рвать себе куски пожирнее? Смогут ли поднять голову ереси? Смогут ли папские ублюдки, варвары и язычники хозяйничать на имперской земле?! – Казалось, Иллариона не удержит даже доска, к которой его примотали, так сильно и уверенно звучал теперь его голос. – Кто сможет нанести вред Церкви и Империи, когда у них будет такой страж?!

Отцу Меркурию в какой-то момент даже почудилось, что на лице его собеседника остались одни глаза.

– Никто не сможет! – Илларион остановился и нервно сглотнул.

– А почему ты мне рассказываешь об этом здесь и сейчас? – этот вопрос бывший хилиарх задал вполне искренне.

– Ты ведь тоже не готов довольствоваться всего лишь монашеским клобуком и смиренно пасти овец Божьих – слишком хорошо я тебя знаю! Именно здесь и сейчас мы с тобой и начнём создавать наш орден! Орден Михаила Архангела! Сам архистратиг небесных сил бесплотных поведёт нас во славу империи! Мы станем его огненным мечом, и этот меч своим священным пламенем сначала очистит империю от скверны, предательства, ереси и слабости, а потом сотрёт с лица земли всех её врагов! Как един Бог на небе, так и на земле будет один базилевс, одна империя, на страже которой будет до скончания веков стоять орден Михаила Архангела!

– Я ещё не согласился, друнгарий! – ответ отца Меркурия прозвучал чётко.

– Ты согласишься, оплитарх ордена! Согласишься! Потому что сам господь ведёт меня! – Нет, Илларион не бредил, как сначала показалось его собеседнику. – Этой весной мне было знамение!

– Знамение?! – Тут отец Меркурий в очередной раз поразился сверх меры. Дело пахло уже не подземными нумерами Буколеона и не Месой, а патриаршим судом и костром. И никакое увечье от этого не спасет…

«Ничего себе! А не попало ли от язычников моему старому знакомому ещё и по голове? Во что он решил меня втянуть? И ведь это уже не в первый раз, Георгий и раньше делал мне интересные намёки. Но сегодня он прёт напролом. Оплитарх – главнокомандующий пехотой, ставки-то на этот раз больно уж высоки… Но знамение? Прости меня, Господи, в последние годы ты что-то не часто посылаешь знамения своим детям, однако шутить с такими вещами слишком даже для друнгария. Значит, он или сам в это верит, или хочет, чтобы поверил я. Ну что ж, старайся, Георгий, а я послушаю!»

– Да, знамение! – решительно, как гвоздь забил, продолжил Илларион. – Слушай меня, брат Меркурий! Этой весной, перед самым началом великого поста, сюда приехал сотник катафрактов архонта, или, как тут говорят, князя Вячеслава.

– А при чём тут этот несомненно достойный муж? – Меркурий пожал плечами, не скрывая своего недоумения.

«Какой-то скифский кентарх (или как он тут называется) вряд ли сможет стать силой, способной хоть как-то повлиять на дела империи. И при чём тут знамение?»

Илларион, не обращая внимания на жест собеседника, спокойно продолжал рассказывать.

– Этот достойный муж потерял ногу в сражении с половцами, и, само собой, нашлись желающие занять его место, но кентарх Кирилл оказался далеко не дураком. Да и трудно ждать глупости от человека, сумевшего жениться на внебрачной дочери своего князя… Не нынешнего, Вячеслава, а предыдущего – Святополка, – счел нужным пояснить Илларион, отвечая на удивление в глазах Меркурия. – Так что наш сотник – родич опальной ветви здешнего правящего рода. Но дело не в этом. Сотню, которой ныне командует Кирилл, больше ста лет назад отправили в самый глухой угол здешних земель, чтобы мечом нести язычникам слово Божье. Пока у них это получается, но и это не главное.

«Интересно, а что же тогда главное? Ты же ведь не просто так рассказываешь мне о скифском сотнике. Не спорю, возможно, он смел, ловок, удачлив, похоже, далеко не дурак, но в делах империи кентарх здешних катафрактов, будь он хоть трижды родственник правящей тут династии, не значит ничего – песчинка. Однако мой старый знакомый никогда ничего не говорит просто так. Послушаем».

– Кирилл прекрасно понимал, что должен произвести на князя впечатление, и для этого взял с собой внуков, из которых особенно выделяется старший.

– А при чём тут внуки? Неужто князь столь чадолюбив? – Меркурий позволил себе усмехнуться. Впрочем, он искренне не усматривал связи между необходимостью старому увечному воину убедить архонта в своей полезности и его внуками, будь они хоть сколько угодно многочисленными и смышлеными, не говоря уж об отношении всего этого к ранее сказанному.

– Наберись терпения, будущий оплитарх, – усмехнулся Илларион, – терпение тебе понадобится. – Важны не все внуки, а только тот, самый старший – Михаил. Хоть и было ему тогда всего тринадцать лет, именно он смог произвести впечатление на князя, да как! Ему пришло в голову показывать представления, вроде тех, что устраивают бродячие акробаты в империи, или того, как демонстрируют выучку схоларии и эскувиторы на ипподроме. В империи к такому привыкли, а тут это стало делом невиданным. Словом, через несколько дней о них судачил весь город.

– И что из того? – Отец Меркурий попытался замаскировать интерес сомнением. – Парнишка неплохо заработал. Ты обещал мне рассказать о знамении.

– Будет тебе и знамение, оплитарх. – Илларион стал очень серьёзен. – Владыка послал меня проверить, не скрывается ли в этих представлениях языческая мерзость. Я не без интереса посмотрел действо, а потом имел с Михаилом долгую беседу. Он необычный отрок, весьма необычный, особенно для мальчишки, родившегося и выросшего в скифской глуши.

– И что же тебе сказал сей необычный отрок? – отец Меркурий не смог удержаться от прямого вопроса.

– Его ответ поразил меня. В том числе и разумностью и ученостью, кою трудно ожидать в отроке из столь глухого уголка Скифии, но главное – тем, что именно он сказал. Потому я и запомнил всё почти дословно, так что – суди сам. Илларион прикрыл глаза и не сказал, а чётко продекламировал:

– «Я, отче, восьмое колено воинского рода, потому и мыслю как воин… В войске крестоносцев, которое Гроб Господень освободило, многие рыцари пожелали служить Господу, но с оружием расставаться не захотели. Так появились рыцарские ордена, которые никому, кроме Папы римского, не подчиняются. Страшная сила в руке католической церкви. Вот бы и православной церкви такой иметь. Можно было бы и княжеские усобицы пресечь, и драчливых соседей образумить, и новые земли под руку истинной веры привести».

Ничего удивительного, что Илларион запомнил эту встречу: слова неведомого скифского отрока потрясли и отца Меркурия. Пожалуй, схожие ощущения испытал когда-то лохаг Макарий, получив по башке болгарской булавой. Окружающий мир утратил чёткость и поплыл, в ушах шумело… Только, в отличие от той стычки, свет в глазах не померк и мысли не пропали. Наоборот, они принялись скакать подобно голодным блохам в казарме:

«Как?! Как такое могло прийти в голову тринадцатилетнего сопляка, ничего не видевшего в жизни, кроме своих лесов? Чёрт меня возьми, прости господи! Лучшие мужи империи не смогли прийти к этой мысли, только Илларион – Георгий, этот хищный властолюбец, додумался. И то через полтора десятка лет размышлений… У самих франков этих орденов всего один или два, как я слышал, и они только становятся на ноги. А тут… Так не бывает… В таком возрасте думают не о судьбах мира, а о том, как добиться доступа к ηουνί[21] подружки… Несомненно, кто-то внушил мальчишке эту мысль, но вот кто?

Его дед? Возможно, но тогда он бы заговорил об этом сам… А что, если незнакомый мне скифский кентарх куда хитрее, чем кажется на первый взгляд? Тогда он мог научить внука тому, что и кому следует сказать. Какой спрос с парнишки в случае неудачи? Может быть и так… Судя по всему, этот кентарх не падаль на обочине дороги и отлично знает, что не стоит совать голову в пасть живого льва… Жениться на женщине из рода цезарей, пусть и внебрачной дочери, и остаться после этого в живых способен не каждый. И повод попасться на глаза и архонту и епископу он придумал необычный, но действенный. Очень действенный, и при этом не вызывающий подозрений… Да, этот сотник Кирилл совсем не прост… Вопрос в том, откуда об этом мог знать он сам?

Приехал, называется, к неиспорченным палатийскими нравами варварам… Это тебе не трепаться о политике возле лагерного костра или в винном погребке и даже не сторониться заговоров, в которые тебя пытались когда-то втянуть из-за пяти сотен гоплитов, что были под твоей рукой… Тот же Георгий и пытался.

Но если предположить, что дед не вкладывал свои мысли в голову внука, а только использовал его выучку для того чтобы самому попасться на глаза властям предержащим? Тогда выходит, что эти мысли в голову отрока вложил кто-то другой. Кто?

В селе тех, кто посвятил свою жизнь защите веры, обязательно есть священник… Маловероятно. Каким бы ни был этот священник, ему нет нужды задумываться о таких вещах. Не лишённый же сана митрополит у них там, в самом деле…

Не митрополит… Но ордена только зарождаются… Макарий, ты осёл! Парень говорил об орденах как о чём-то давно существующем, а они ещё не отучились гадить под себя и сосать титьку!

Кто мог рассказать мальчишке такое?! Или Господь, или сатана! Но зачем врагу рода человеческого давать в руки Церкви разящий меч против себя? А что, если это не меч, а отравленный кинжал евнуха из стражи базилиссы? Тот самый, у которого два острия, направленные в разные стороны от одной рукояти… Вон как друнгарий заговорил о власти. Возмечтал стать выше базилевса и патриарха… И ведь это возможно, ещё как возможно! Но если во главе этой силы станет человек, для которого благо империи превыше всего? Тогда империя действительно способна восстать из пепла… Пути Господни неисповедимы… Господи, дай мне мудрости познать волю твою! Дай мне сил творить её к вящей славе Твоей!»

– О чём задумался, оплитарх? – голос Иллариона вернул отца Меркурия к реальности. – Впрочем, не отвечай – я вижу по твоему лицу о чём. Такие мысли посещали и меня после разговора с отроком Михаилом.

Отец Меркурий уставился на собеседника в немом удивлении.

– Не смотри на меня так, брат-солдат и брат мой во Христе. Нельзя не сомневаться когда Господь испытывает нас! Я знаю, какие вопросы ты хочешь мне задать, и отвечу на них. Это нетрудно, оплитарх, после того как сам прошёл тот же путь. Слушай: ты хочешь знать, кто вложил такие мысли в голову отроку Михаилу? Я отвечу – Господь, Христос Пантократор, и ты сейчас поймёшь почему.

«Не заметил, слава богу! “Я вижу, о чём ты думаешь” Я-то чуть было не поверил, что он и впрямь читает мои мысли, а он просто приписал мне свои. Теперь нужно показать сомнение, и он выложит всё!»

– Почему? Сатана хитёр, брат Илларион.

– Хитёр, брат Меркурий, но недаром Господь дал нам разум, чтобы мы познавали волю Его и противостояли козням врага рода человеческого, так что давай рассуждать, – Илларион облизнул губы и продолжил: – На такие размышления мог натолкнуть отрока его дед, кентарх Кирилл. Это было бы ему выгодно, но я в это не верю. И знаешь почему?

Отец Меркурий только вопросительно взглянул на собеседника.

– Через несколько дней местные бродячие артисты, которых тут называют скоморохами и которых наш отрок оставил без заработка, устроили засаду на него, его братьев и моего помощника брата Феофана. Они ранили брата Феофана, но мальчишки сумели убить двух разбойников и одного ранить, а после этого кликнули стражу…

– Однако! – Меркурий удивлённо вскинул брови, – Отроки, похоже, и впрямь не простые – положить вооружённых разбойников не шутка. Интересно, каковы же тогда их отцы?

Но Илларион, увлеченный своей идеей, продолжал рассказ:

– Стража схватила татей, при обыске у них нашлись краденые вещи и колдовские предметы. Причём не для каких-нибудь любовных приворотов, а для смертного колдовства. Под пыткой раненый разбойник покаялся и обещал указать дорогу к языческим капищам, а два его товарища – старик и девка – только изрыгали хулу на Господа…

«Ты веришь в колдовство?! В эту чушь? Похоже, сказки про Палатий вовсе не сказки!»

– Что с ними стало?

– Старика и девку владыка приговорил к очищению огнём и передал в руки светской власти, а проводника я приказал повесить, когда надобность в нём отпала.

– Ты хочешь сказать, что владыка верит в такую глупость, как колдовство?![22] – изумился отец Меркурий. – Это суеверие осудили лет сто тому назад!

– Владыка, конечно, болгарин и мог набраться всякой дряни у богумилов, но не думаю. Он просто решил с помпой поджарить языческого жреца. По мне так зря! Надо было тихо удавить и забыть!

– Почему? – спросил было отец Меркурий, но передумал. – Да чёрт с ними! Одни разбойники сгорели, а другой сумел взять щедрую плату за свою жизнь, но мы говорим не о них, а об отроке Михаиле и его деде.

– Я помню. Но это как раз имеет касательство к деду. Когда скоморохов сжигали, старик, сгорая, славил языческих богов. Кентарх Кирилл был среди тех, кто, стоя в толпе, подпевал ему. Мне доложили достойные доверия люди.

– Значит, он тайный язычник? – насторожился отец Меркурий.

– Здесь все тайные язычники в той или иной степени, включая и князей, – Илларион усмехнулся. – Привыкай, брат мой во Христе. Свет истинной веры борется в душах этих людей с поклонением бесам, которых они считают богами предков. Нам предстоит ещё очень много работы. Только, оплитарх, не забудь случайно, что кентарх Кирилл, или вернее называть его теперь патрикий Кирилл, воин до мозга костей. А теперь вспомни, брат-солдат, чьё благословение ты призывал на свою голову перед боем? Христа Ника или Ники Крылатой, а может быть, вообще гадал о судьбе по игральным костям и звёздам?

– Значит, патрикий Кирилл добился своего? – Бывший хилиарх счёл за лучшее проигнорировать вопрос.

– Добился. Но ведь я задавал тебе не этот вопрос, – странно, но усмешка Иллариона на сей раз была доброй. – Впрочем, можешь не отвечать, я знаю ответ. Не бойся, Господь прощает нам этот грех без покаяния за тяжесть доспехов и оружия, так же, как прощает солдатам грехи пьянства, сквернословия, обжорства и распутства, если мы совершаем их в походе.

– Даже так?

– А ты забыл? – И бывший друнгарий, к удивлению отца Меркурия, тихо пропел: – Ну что поделать, в лагерях не может жить святой![23] Кроме того, патрикий Кирилл не любит священников и нас, ромеев, хотя в его благочестии и твёрдости веры никто не сомневается, – иеромонах откровенно развлекался, наблюдая недоумение отца Меркурия. – Снова скажу тебе, брат мой – это Скифия, тут возможно и не такое. Здесь одной рукой могут крестить язычников, а другой приносить жертвы какому-нибудь идолу.

– Значит, дед не мог научить внука? – не то спросил, не то подытожил отец Меркурий. – Тогда кто?

– Не спеши. Многие язычники превращались в ревностных христиан, когда вера позволяла им занять высокое положение. Блаженный Августин, помнится, сильно негодовал по этому поводу. А язычество кентарх Кирилл, несмотря на свои истинные убеждения и мысли, искореняет весьма успешно. Вот только о рыцарских орденах он сам узнал от внука. Однако есть ещё один человек, который мог просветить нашего отрока, – усмехнулся Илларион.

«Ничего себе, попал, называется к бесхитростным варварам. И чего стоят твои мечты о Pax Germanica или в твоём случае о Мире Скифском, которые ты лелеял, подражая Тациту. Но кого же ещё он мне назовёт?»

– Приходской священник села Ратное, в котором проживает наш необычный отрок. И ты думал об этом, оплитарх, – ответ оказался вполне ожидаемым.

– Тогда это должен быть незаурядный священник.

– Ты прав, иеромонах Михаил и есть весьма незаурядный священник. Таких немного даже в Константинополе. Начнём с того, что он скифский патрикий древнего рода, но этого мало, его образованием занимались в Патриаршей школе и в Магнавре, причём наставники отзывались о нём только хвалебно. Но это человек, искренне горящий верой, и именно поэтому он не мог натолкнуть своего ученика на мысли об ордене.

– Почему же? Подобная мысль достойна мужа столь высокого происхождения и столь блестящей учёности.

– Наш брат во Христе Михаил не знает и не понимает воинов. – Отец Меркурий ожидал любого ответа, только не того, который услышал. – Он живет среди них, но в глубине души своей считает зверями, которых следует обуздать христианским смирением. Вот он и обуздывает, не замечая, что тем самым убивает их. Нет-нет, я не хочу сказать, что отец Михаил плох как священник, – ответ епископского секретаря предвосхитил вопрос, повисший на языке у отца Меркурия. – Как священник он очень хорош, но он не на своём месте. Паства уважает его, особенно за школу, в которой он обучает детей стратиотов, и хорошо обучает, да и в глубине и искренности его веры никто не сомневается, только вот, сдается мне, что к уважению этому примешивается изрядная доля снисходительной жалости. Для них он блаженный…

– И на основании этого ты делаешь вывод, что отец Михаил не мог прийти к мысли об ордене?

– Именно! Он не понимает, как можно нести Божье слово мечом! Отец Михаил, не дрогнув, благословит воинов на разгром языческого капища, но в глубине души содрогнётся от ужаса и омерзения перед зверствами, которые при этом будут твориться. Идея ордена никогда не придёт ему в голову, а ведь Господь наш сказал: «Не мир я принёс, но меч!» И не только о мече духовном говорил Господь!

– Ты хочешь сказать, что он не понимает этого?

– Понимает, но только разумом. Сердце же его противиться этому. Он считает, что можно обойтись без меча… Это наивно, но отцу Михаилу кажется, что Божьим словом можно превратить всех людей в кротких овец. Вот только овцы не создают и не сохраняют империй. Овец можно только резать или стричь!

Выдержка отца Меркурия дала трещину. Совсем небольшую. Не то чтобы старый солдат не разделял мнения своего собеседника об обывателях, но нельзя же так – всех под одну гребёнку и в руки стригаля! Ему впервые за время этого разговора до чесотки захотелось спорить и возражать. Горячо и искренне, как в молодости. Чем бывший хилиарх выдал себя: движением бровей, выражением глаз, положением тела? Но от Иллариона это не укрылось.

– Молчи! Да, большинство людей действительно овцы, но этому стаду нужны не только кроткие пастыри, но и суровые пастухи, а пастухам – овчарки! И где-то в глубине души отец Михаил это понимает, только вот он не любит нас, ромеев, и уж пастухами и овчарками точно не желает видеть!

– А орден и должен ими стать?

– Верно! Ты идёшь моим путём, оплитарх… И теперь ты понимаешь, почему я не могу дать отцу Михаилу превратить будущих овчарок в овец. Мне нужна неоскоплённая сотня кентарха Кирилла!

– Так значит, орден будет не только ромейским?

– Почему же? Именно ромейским. Империя давно нуждается в притоке свежей крови, а любой принявший истинную веру рано или поздно станет ромеем. А орден поможет им в этом. Так что мне нет дела до крови члена нашего братства, мне важна его вера!

Отца Меркурия одновременно возмущала и восхищала страшная логика Иллариона, только что доведшего до логического конца дело патриарха Мены и безжалостно превратившего слово Божье в инструмент своей личной власти. Вообще этот разговор заставил взглянуть на бывшего друнгария арифм по-новому. Нет, хилиарх Макарий никогда не обманывался насчёт друнгария Георгия. Он давно понял, что этим блестящим катафрактом движет в жизни одна страсть – всепожирающее неутомимое властолюбие. Достижению власти он приносил в жертву всё: незаурядный ум, железную волю, талант, храбрость, свою любовь, свою честь и верность… Что уж говорить о такой мелочи, как жизни солдат…

Но вместе с тем и не восхищаться им Меркурий не мог. Георгий в самом деле был чертовски хорошим солдатом. Он не щадил себя, его белый плащ всегда развевался впереди, на острие атаки, а отходил друнгарий последним. Военная удача любила его. За ним шли охотно, повиновались с радостью, и он отвечал солдатам любовью и заботой, пока не приходила нужда принести их в жертву. А на место погибших, привлечённые блеском смельчака патрикия, приходили новые…

«Солдат, не спрашивай, зачем…» Среди стратиотов эта присказка ходила испокон веку… Сам Макарий, тогда ещё зелёный новобранец, осознал в своём первом бою, что его в любой момент могут послать на верную смерть, чтобы такой ценой вырвать победу. Как в шахматной игре жертвуют пешку, чтобы поймать противника в ловушку. Ну а если пешкой выпало быть тебе – такова твоя судьба, солдат…

Надейся на то, что стратиг, посылающий тебя на смерть, знает что делает, и исполняй свой долг…

Только друнгарий Георгий приносил жертву не столько империи, сколько себе. Он любил своё отечество любовью собственника, великая империя требовалась ему для себя, ведь мало радости властвовать в убогом и беспомощном государстве, ставшем лишь тенью былой империи… Увы, понимание этого пришло к Макарию не сразу, а ко многим не придёт уже никогда. Понадобилась смерть многих товарищей, гибель семьи, чтобы начать думать, начать отличать вождя и командира от чудовища, пожирающего тех, кто ему доверился.

Солдат странное существо, в нём гармонично уживается проницательность философа и наивность младенца, и ты сам не знаешь, кем окажешься в следующий момент… Солдат честолюбив, без честолюбия не бывает воина, а тем более стратига, но где грань между честолюбием и властолюбием? Как отличить, когда тобой жертвуют ради империи, а когда – ради личных амбиций? Для солдата нет ответа на этот вопрос. Присягают один раз, а, присягнув, идут до конца…

Хилиарх Макарий понял это и принял как есть, смирился. Кто сказал, что этот мир справедлив? Есть империя, есть вера, и она освящает присягу, приносимую империи. Именно империи, не базилевсу… А Илларион нашёл способ послать на заклание в храме своего властолюбия и империю, и веру…

А теперь этот демон предлагает ему встать рядом с собой?! Нет!

К счастью, опыт оказался сильнее эмоций.

«Стой, дурак! – грянуло в голове. – Если ты сейчас гордо откажешься, то живым отсюда уже не выйдешь! Тебе и так повезло, что Илларион захвачен своими фантазиями, уверен в тебе и поставил всё на кон, а то ты уже был бы трупом». – Логика вступила в свои права, оттесняя возбуждение. – И хорошо, что ты не согласился сразу, а высказал сомнения. Этот πούστης убеждает тебя, ты ему нужен. Ну что ж, я сам себе нужен, должен же кто-то разобраться, что этот мерзавец затеял на сей раз, а для этого желательно оставаться живым. Теперь аккуратно, как тогда в этом чёртовом скальном городе, где ловушка была на ловушке… Он должен поверить!»

– Ты идешь моим путём, – повторил Илларион, по-своему истолковав молчание отца Меркурия.

– Ты прав, я иду твоим путём, но конца пути пока не видно. – Ответ, видимо, понравился иеромонаху, он удовлетворённо кивнул и продолжил:

– Разумеется, я ещё не убедил тебя. Ты не был бы тем упрямцем Макарием, которого я знал, если бы согласился сразу. Да я и не стал бы тогда тебе ничего предлагать. Ни мне, ни ордену, ни империи бесхребетные тряпки не нужны. Но ты согласишься, обязательно согласишься и выйдешь отсюда навсегда принадлежащим мне и нашему делу.

– А если нет, то и не выйду? – бывший хилиарх играл с огнём, но эта игра давно была ему привычна.

– Может быть, и выйдешь… – усмехнулся Илларион. – Кто тебе поверит? Здесь нет друнгария виглы и его соглядатаев. А местным князьям палатийские дела интересны куда менее собственных. Но я не собираюсь угрожать тебе. Ты не из тех, кого можно запугать или купить. Так что остаётся только убедить. Спрашивай.

– А не мог ли наш отрок узнать об орденах из книг? У отца Михаила должна быть немалая библиотека, а отрок Михаил наверняка выучился читать и понимать прочитанное, да и думать его два таких наставника, вероятно, научили.

– А ты что-нибудь читал о франкских рыцарских орденах? – насмешливо вскинул брови Илларион. И припечатал, отвечая сам себе: – Ни-че-го! Меж тем в твоём распоряжении была библиотека монастыря святого Георгия во Влахернах, которая немного побольше, чем у приходского священника, и ты имел в неё свободный доступ. Ты же сам избрал своим послушанием переписывание книг, разве не так, брат Меркурий? И не ты ли частенько оказывался в монастырской темнице на хлебе и воде, за то что, зачитавшись, опаздывал на службы? Так откуда такой книге взяться у отца Михаила?

– Мальчишка знает, что они существуют. Вспомни его слова! Откуда? – отставной хилиарх понимал, что горячится, но останавливать себя не стал.

– Хм, ты прав, знать он мог. Его дядя купец, и очень непростой. Дядюшка мог услышать что-то и случайно рассказать племяннику. – Казалось, Илларион несколько обескуражен, видимо, эта мысль только что пришла ему в голову.

– Ну вот, не стоит вмешивать божественное провидение туда, где можно обойтись без него, брат мой во Христе, – бывший хилиарх не скрывал иронии. – Но расскажи мне о купце, который знает о рыцарских орденах больше, чем выученик Магнавры.

– О, купец Никифор хитёр как лис и скользок как угорь, – улыбнулся в ответ Илларион, нисколько не удивившись смене темы разговора.

– Ты знаешь других купцов? – не остался в долгу отец Меркурий.

– Да, ты прав, они все пройдохи, – опять улыбнулся епископский секретарь, – однако этот мошенник сильно выделяется на общем уровне. Для начала, он куда богаче и влиятельнее, чем кажется. И немало пошатался по свету. Но о нём мы поговорим позже, сейчас это не столь важно.

– Да, не стоит уходить в сторону.

– Не будем, нетерпеливый брат мой. Отрок Михаил, как только что мы с тобой выяснили, в лучшем случае мог что-то слышать от дяди о рыцарских орденах, но ничего не мог знать о них точно. Ты согласен?

– Согласен, друнгарий. Но сомнения по-прежнему терзают меня.

– А ты ведь в душе уже согласился, и только твоё ослиное упрямство не даёт тебе сказать об этом вслух. Ты всегда был упрямее мула, Макарий, в этом и твоё достоинство, и твой недостаток. Впрочем, скорее, достоинство. Ты всегда был умён и всегда умел думать, так что твоё упрямство неизменно оставалось в подчинении у разума. Но временами ты просто несносен! – Говоря всё это, Илларион широко улыбался, – Ты хочешь знать как можно больше, чтобы принять разумом то, что уже принял душой. Что ж, я дам тебе пищу для разума!

– Ну так дай мне её наконец! – отцу Меркурию даже не пришлось изображать раздражение, – Я оценил твою лесть под маской грубости, но давай вернёмся к главному!

– Хорошо, тогда попробуй ответить мне, почему тринадцатилетний сопляк сказал мне то, что сказал? Он ведь первый начал этот разговор, и начал его сам. Его дед был страшно удивлён, что я отослал всех, и его в том числе, когда беседовал с Михаилом. А отрок меж тем говорил обдуманно, так может говорить много видевший и понявший муж. И с кем он говорил – со мной. Не с князем, не с его боярами, не с владыкой. С единственным человеком, который тут способен это понять и оценить. Не бывает на свете таких отроков, не бывает! Тебе мало этого, оплитарх?

– Мало! Враг рода человеческого хитёр, не принимаешь ли ты дьявольские козни за божественное откровение, брат мой? – отец Меркурий сам не мог бы сказать, где в его словах кончалась игра и начиналось подлинное сомнение.

В келье повисла тишина…

«Господи, ты не посылаешь нам непосильных испытаний, так дай мне сил с честью вынести то, что Ты мне уготовил! Дай мне мудрости прозреть замысел Твой! Не для себя прошу, Господи, для тех, кто сгинет без следа, могилы и покаяния, если я ошибусь!» – так не по канону, но от чистого сердца мысленно обращался бывший хилиарх к своему Создателю. Но Бог хранил молчание, или не хранил, кто знает? Но откуда тогда в голове отца Меркурия появилась мысль: «Спроси свою совесть, солдат, и поступи так, как она велит!»

И, как когда-то в бою, решение пришло мгновенно: «Кто-то должен остановить Иллариона и этого непонятного отрока. И этот кто-то – я!»

Отцу Меркурию давно не приходилось принимать решения вот так – мгновенно, на инстинктах, но солдату нельзя по-другому. Когда свистят стрелы, грохочут сталкивающиеся щиты, а вражеский клинок норовит поставить в конце твоей жизни жирную точку – не до философии. Однако, как он давно убедился, принятое вот так по-боевому решение чаще всего оказывается верным, как будто разум заранее, без ведома хозяина, просчитал все возможности и выбрал наилучшую. Воин Макарий знал, а отец Меркурий вспомнил, что такому решению-озарению следует повиноваться беспрекословно, а обоснование и дополнение придёт потом, когда появится время на обдумывание. Так случилось и сейчас. Принятое решение не требовало немедленных действий, и мысли священника потекли спокойнее:

«Нет, пожалуй, неверно, не остановить, а направить в правильное русло. Я несправедлив к тебе, Илларион. Ты действительно хочешь вернуть блеск и величие ромейской державы времён Константина и Юстиниана и готов положить жизнь ради этого. Империя и для тебя превыше всего, правда, империя во главе с тобой. Но пока меня это устраивает. А к отроку надо присмотреться. Ты видишь его орудием, которое послал тебе Бог, друнгарий. Вот только если мальчишка действительно избран Господом, то неизвестно, кто кому станет служить, а если он порождение Сатаны, то ты, Илларион, со своей мечтой о власти уже попал в его сети. В любом случае, чтобы понять это, надо быть рядом».

– Значит, мало? Ну что ж, Фома Неверующий, вот тебе окончательное доказательство! – произнёс епископский секретарь после длительной паузы, необходимой обоим собеседникам, чтобы собраться с мыслями. – Отрок Михаил основал в своём медвежьем углу воинскую школу, которую повелел называть Академией Михаила Архангела, причём учат там не только драться. Невиданное тут дело – внук патрикия из скифского захолустья начал учить будущих воинов семи свободным искусствам! Сразу скажу тебе, что отец Михаил к этому не причастен. В его донесении каждая строка просто вопиет об удивлении, которое вызвало у него деяние воспитанника. А теперь вспомни, кому посвящён наш орден, и ответь, нужны ли тебе ещё доказательства?

Отец Меркурий встал, шумно выдохнул, шагнул к посудине с водой, не видя, нашарил ковшик… Пил бывший хилиарх долго, одного ковшика оказалось мало, чтобы хоть немного притушить полыхавший в груди пожар. Окружающий мир исчез. Мысли, мысли, мысли… Они бились в голове так, что казалось – ещё чуть-чуть и проломят череп изнутри.

«Да, это знамение! Только вот тебе ли, Георгий?! Ты слишком увлечён миражом собственной власти, чтобы заметить, что у тебя под носом безвестный скифский мальчишка совершил деяние, достойное императоров Старого Рима, достойное самого Константина Великого! Уже бездну лет никто, кроме базилевсов и патриархов, не основывал академий!

Ясно, что не простых воинов собирается учить этот отрок. Он начал возделывать поле, на котором произрастают военачальники и государственные мужи. Прав был Константин Багрянородный – образованность есть высшая добродетель. Империи строятся мечом и пером! И это понял юнец, которому нет ещё и пятнадцати! Так что же задумал и кем станет этот мальчишка в будущем? Новым Цезарем, новым Константином или новым Атиллой, бичом Божьим?

Сам Господь привёл меня сюда, чтобы либо стать факелом, который будет светом веры освещать путь того, кто создаст новую империю, новый и вечный Рим, либо уничтожить нового Атиллу. Благодарю Тебя, Господи, за то, что ты дал мне испытание, достойное солдата! Благодарю Тебя за то, что и калекой я смогу служить империи до последнего вздоха! Аминь! Я принял решение. Моё место рядом с этим отроком!»

В душе отца Меркурия росло ощущение, что исполнилось то, ради чего он и принял когда-то монашеский сан, но на что уже и не надеялся, просто следуя своему долгу. А теперь он снова стал цельным; солдат, которого сам не желая того разбудил Илларион, и священник наконец-то слились в его душе в единую сущность, родился новый человек, у которого была теперь одна страсть и одна цель в жизни – служить и созидать.

Отец Меркурий повернулся к терпеливо ожидающему его ответа Иллариону. Всплеск восторга от осознания своего предназначения прошёл, на смену озарению явился холодный расчёт. Мир вернулся на своё место. Бывший хилиарх чувствовал, что его борода и ряса на груди мокры от пролившейся воды, видел, что глаза Иллариона упёрлись в него подобно наконечникам копий, слышал, как потрескивают, сгорая, фитили свечей и масляных ламп. Мысли теперь не мешали звукам, ощущениям, запахам… Они стали другими, холодными и острыми, подобно клинку верной спаты – обоюдоострого пехотного меча, который воин Макарий двадцать лет носил на поясе.

«Ты ждешь моего согласия, Георгий? Ты его получишь, не сомневайся. Такую гниду, как ты, всегда следует держать в поле зрения. Но ордена не будет, я уж постараюсь. Не хватало еще, чтобы монахи правили империей. Только тебе, πούστης, знать об этом пока не следует. Ты хочешь приставить меня к отроку Михаилу? Очень хорошо, никаких возражений с моей стороны. Для начала нужно не дать тебе развратить его, как старая шлюха растлевает неопытных юношей… А ты это умеешь, Георгий. Я знаю, во что ты превращал своих подручных – в не имеющие собственной воли, покорные лишь тебе инструменты, для которых честь и совесть заменял твой приказ.

Мне жаль для тебя даже рваного хитона, а такое оружие, как этот парень, я тебе уж точно не дам. Хорошо, что ты недооцениваешь мальчишку, раз не понял, на что он замахнулся своей Академией.

Парень взрослеет, и у него хорошие наставники. Одного ты решил убрать, и возможно, в этом ты прав, такому отроку нужен в духовные отцы не философ, а тот, кто знает эту жизнь получше.

Что ж, мы будем работать вместе, брат Илларион, только вот цели наши различны. Ну, пора отвечать друнгарию ордена!»

Отец Меркурий поднял глаза на своего собеседника. Тот спокойно ждал.

«Надо же, как он уверен в себе. Не буду его разочаровывать!».

– Ты убедил меня, друнгарий, – голос старого солдата прозвучал твёрдо.

– Я не сомневался, что ты согласишься, – удовлетворённо ответил иеромонах. – Ты достаточно умён для этого, и ты один из немногих, для кого служение империи всегда останется смыслом жизни. Господь недаром сводил нас вместе все эти годы.

– Похоже, это действительно так. Мы должны были встретиться: ты, я и этот скифский отрок. Каюсь, до последнего момента я не верил в то, что мы избраны Им, чтобы спасти империю и веру, но тому, что ты рассказал, не поверить нельзя.

– Мне было бы куда приятнее, если бы ты сказал, что я избран, – ответил бывший друнгарий, – однако смирение паче гордости, ты прав, оплитарх! Избраны мы все, все трое. Значит ты со мной?

– Да.

– Ты готов служить мне ради торжества веры, ради величия империи и ради создания ордена, который будет стоять на их страже?

– Да.

– Даже против базилевса и патриарха?

– Да. Они всего лишь люди и могут ошибаться. Долг ордена исправить эти ошибки, но скажи, друнгарий, кто не даст совершить ошибок нам самим?

– Господь, Христос Пантократор! Он избрал нас, так как мы сможем выйти из воли Его? – Казалось, самозваный друнгарий не созданного ещё ордена искренне верит своим словам, – Никто в ордене не сможет оставить наследство своим потомкам, ибо потомков не будет! А люди, которым не нужно пристраивать сыновей, ублаговолять жён, заботиться о родителях, смогут отбросить суетное и думать только об ордене. Ведь орден и есть империя! Её страж, её хранитель, сила, стоящая над всеми! И Господь дал эту силу в руки нам! В том числе и тебе, оплитарх ордена… Ты готов к этому?

– Да.

– Ты готов повиноваться?

– Да, друнгарий!

– Хорошо! Я не буду требовать от тебя клятв, брат Меркурий. Слишком часто любая клятва лишь сотрясение воздуха. Ты будешь верно служить мне, потому что сам так решил.

– Да, друнгарий!

«Хорошо, что тебе сломали спину, гнида! Телесная немощь немного затуманила твой разум, и ты, валяясь тут, сам убедил себя в моей безусловной преданности. Хотя ты не так уж и не прав. Несколько лет назад ты смог бы подчинить меня себе, но сейчас я стал умнее… Что ж, пора учиться ремеслу мима, и делать это быстро! Что-то мне стала очень дорога собственная голова!»

– Тпру! – Голос возницы вернул отца Меркурия в реальный мир. Каурая лошадёнка, не заставила просить себя дважды и встала как вкопанная.

Остановился весь обоз. Возницы и немногочисленные ездоки начали вылезать из саней с вполне естественной целью размять ноги. Соскочил с облучка и возница отца Меркурия.

– Размялся бы ты, батюшка, – обратился он к священнику.

– Почему мы остановились?

– Ну так старшина обозный Илья Фомич приказал, вот и… – развёл руками возница. – Сам посмотри, время-то обеденное. Оно, конечно, кашеварить нынче не станем, до Ратного всего ничего, да живот-то, злодей, еды просит. Не помнит брюхо старого добра. Да и до кустов наведаться дело совсем не лишнее. Ты, батюшка, к нашим местам ещё непривычный, морозец-то лёгонький, да тебе и такой, поди, в новинку. Так что сходи в кустики-то, сходи, а то прижмёт нужда ненароком на въезде, и смех и грех. А я после тебя сбегаю. И поесть надо бы. Я рыбки копчёной запас, хорошая рыбка!

– Уговорил, речистый! – усмехнулся отец Меркурий, выбираясь из саней. Его забавляла грубоватая заботливость возницы и обращение «батюшка», которое тот, несмотря на все попытки священника исправить на «отец», более подходящее для монашествующего, упорно использовал в разговоре. Обозник, похоже, был свято убеждён, что за священником следует смотреть как за малым ребёнком.

Огромные присыпанные снегом ели подходили вплотную к узкой лесной дороге. Отец Меркурий в восхищении смотрел на плотный зелёный строй лесных исполинов, так похожих и непохожих одновременно на знакомые ему с детства кипарисы. Здесь всё было по-иному, чем на Родине, но эта суровая земля предков его матери нравилась бывшему хилиарху. Чувствовалось в ней и народе, её населяющем, что-то цельное. Здесь рождались сильные люди, и они нравились старому солдату. Раньше он знал их только по сказкам, которые в детстве рассказывала ему мама, а теперь пришло время знакомиться с ними самому. Взять хотя бы возницу, невысокого коренастого человека, так трогательно опекавшего священника. От другого отец Меркурий не стерпел бы такой заботы, а тут на душе становилось теплее, когда Харитон, или Харитоша, как звали его другие обозники, с неизменной смесью ворчания и сюсюканья старался облегчить своему «батюшке» дорожные тяготы. Никто бы с первого взгляда не посчитал этого неказистого возницу сильным, но, приглядевшись внимательнее, отец Меркурий понял, что с ещё большей заботой Харитон ухаживает за ранеными, и наверняка не один скифский катафракт поминает в своих молитвах похожего на пегобородую наседку обозника, который однажды не дал ему умереть.

Снег весело скрипел под сапогами, и мысли в голове отца Меркурия неспешно текли под стать скрипу: «Ну как тебе здесь нравится, старина? Не находишь, что Скифия оказалась весьма не скучным местом? Сначала тебя втянули в заговор против базилевса, а теперь сажают на горшок и собираются кормить с ложечки. Ещё и сопельки вытрут пегой бородой! Как там сказал Харитоша – и смех и грех? Да уж, точнее не скажешь. Что же дальше?»

Пока отец Меркурий разминал ноги, возница успел пристроить на морду лошади торбу с овсом и вытащить короб с припасами и, увидев священника, разулыбался ему навстречу по своему обыкновению.

– Вернулся уже, батюшка?

– Вернулся, Харитоша.

– Тогда за кобылою пригляди, я быстро обернусь.

– Не спеши, никто же не торопится.

– Как же не спешить? А поесть? Не ровен час тронемся, а на ходу какая еда?

– Иди уже, – рассмеялся отец Меркурий, – А то за разговорами и вправду ничего не успеем.

– Бегу, батюшка, – возница шустро направился в сторону леса.

Священник присел на облучок. Вокруг деловито суетились люди. От хвоста обоза, где шли основные силы Младшей стражи, к головному дозору пролетел вестовой. Бывший хилиарх пехоты базилевса смотрел по сторонам. Не часто в прошлой жизни ему удавалось так вот просто посидеть и посозерцать. Жизнь солдата подчиняется одному слову – «Бегом!». А монастырь… Уж на что, казалось бы, мирное место, но нет: службы, молитвенные бдения, работа в немалом монастырском хозяйстве почти не оставляли времени для того, что монах Меркурий неожиданно для себя самого там действительно полюбил – учиться.

Книги стали его страстью, его друзьями. Хоть и немало повидал на своём веку хилиарх Макарий, в книгах он открыл для себя новый мир. Софокл, Платон, Аристотель, Пифагор, Демокрит, Эврепид, Эзоп, Плутарх, Цезарь, Цицерон, Гомер, Лукреций Кар, Овидий, Тацит, Светоний, Прокопий Кесарийский, Иоанн Дамаскин, Лев Математик, Иосиф Флавий, Иустин Философ, Климент Александрийский, Тертуллиан и многие-многие другие. Они перевернули мир отставного солдата, научили размышлять о вещах, представлявшихся ранее непостижимыми.

Он смеялся и плакал вместе с героями трагедий и комедий, стоял в рядах трёхсот при Фермопилах, над ним реяли орлы римских легионов, числа раскрывали пред ним свои тайны, явной становилась природа вещей. Он страдал от любви и тоски вместе с Овидием, вслед за Цицероном вопрошал: «Доколе, Каталина, ты будешь испытывать наше терпение?», вместе с Тацитом и Светонием беспощадно судил императоров, пытался познать вместе с Иустином Философом и Тертуллианом божественную природу и вместе с Прокопием отвечал им: «Не берусь я судить о высоких вещах. Сумасбродным я считаю исследование божьей природы, какова она есть. Трудно нам с какой-либо точностью понять человеческое, к чему же рассуждать о божественном? Ни в чём не противореча установленному, думаю, лучше молчать о том, что предназначено лишь для благоговейного почитания!»

Отец Меркурий знал, что всегда будет молиться за брата Никодима, смотрителя монастырской библиотеки, открывшего ему этот мир. Старый седой книжник сумел понять мятущуюся душу потерявшего всё солдата и снова вдохнул в него жизнь. Именно он научил брата Меркурия латыни, риторике, арифметике, геометрии, началам философии, и самое главное – научил читать не только то, что написано в строках, но и то, что незримо пишут между ними. Так бывший солдат обрёл друга и наставника. Именно брат Никодим смог выстроить лестницу, по которой душа хилиарха Макария поднялась из бездн чёрного отчаяния. По этой лестнице к свету пришёл уже брат Меркурий, готовый жить и служить, человек, нашедший новый путь и свою новую стезю.

Их объединяло общее дело: дни и ночи они переписывали книги, чтобы тонкий ручеёк знания не истаял в пустыне общего невежества. Читали и обсуждали прочитанное. Отец Меркурий знал, что никогда не сможет забыть этих ночных диспутов при свете тусклой масляной лампы (чего стоило добывать масло у скупого отца келаря – знал только брат Никодим). Жаркие споры двух зрелых мужчин – книжника и солдата. Они были разными, очень разными, но стали друзьями. Отец Меркурий потом часто слышал в своих ушах шёпот брата Никодима: «Запомни, друг мой, крепко запомни! Труд и знание, знание и труд, только они способны сделать наш мир лучше. Это истинные божества, истинный свет, и Христос был воплощением труда и знания. Чего стоят по сравнению с ними все базилевсы и патриархи? Да они пыль на сандалиях! Только так можно прийти к царству Божьему, только так!» Шепот, только шепот оставался им для таких разговоров, среди братии хватало доносчиков…

На седьмом году монастырской жизни брата Меркурия друг ещё раз круто изменил его жизнь. Стояла ранняя весна. Солнце пробивалось сквозь узкие зарешёченные оконца монастырской библиотеки, ветер с Пропонтиды приносил с собой запах соли и водорослей даже сюда, в царство пыли, пергаментов и папирусов. Брат Меркурий как раз закончил переписывать очередную страницу «Деяний Апостолов» и блаженно потянулся. В этот момент в помещение вошёл брат Никодим и с порога заявил:

– Я долго думал, друг мой, и нашёл тебе новое дело!

– Какое?

– Тебе давно тесно тут. Ты полюбил знание, полюбил книги, но книжным червём подобно мне тебе никогда не стать. Пришло тебе время идти в мир, нести истинный свет людям.

– Почему мне? И почему сейчас?

– Потому что ты наполовину скиф! Поезжай на Родину своей матери и неси свет её соплеменникам. Надо спешить, пока их не успели развратить, надо посеять в их души семена того, что приведёт их к царству Божьему!

– Но…

– Никаких «но», с отцом архимандритом я уже говорил, и он согласен благословить тебя на это послушание. Пока он мне верит… Передаю тебе его слова: «Это дело поглотит всю неуёмную энергию брата Меркурия!»

– Никодим…

– Не говори ничего, друг мой, мне будет не хватать тебя, но тебе надо идти. Слишком темно и душно становится здесь, слишком! И ещё: теперь уже тебе придётся стать учителем, пришло и твоё время…

– Я понял тебя. Просто я слишком часто терял друзей… Спасибо тебе, Никодим!

«Боже, как тяжко осознавать, что твой единственный друг жертвует собой, выводя тебя из-под удара. В империи становится нечем дышать… Симеон Новый Богослов торжествует над Евстратием Никейским… Снова хотят убить знание, убить мысль! А убивая мысль, имеют обыкновение избавляться и от тех, кто носит её в своей голове. Так поступили и с Евстратием, и с его учителем Иоанном Италом – объявили впадшими в несторианскую ересь. Евстратий даже отрекался от учителя, как Пётр, – не помогло. Базилевс заступался – тщетно! Чёрная братия не отступилась от добычи… Никодим знал это и решил спасти меня от такой судьбы. Ты считал себя книжным червём, друг мой, а сам поступил как воин. Твоя осторожность не подвела тебя, и ты спасся от темницы и костра. Если бы у них были доказательства, Илларион не смог бы выцарапать тебя на Русь. Но как бы это спасение не оказалось страшнее опасности – ты попал в руки тех, кто во сто крат хуже патриарших дознавателей, и они точно знают, кто ты. Пришёл мой черёд спасать тебя, друг мой. Господи, дай мне сил и мудрости сделать это, и да минет чаша сия раба Твоего Никодима!»

* * *

Какое-то движение в кроне ближайшей ели привлекло внимание отца Меркурия. Серебристо-серый зверёк с пушистым хвостом сидел на еловой лапе и смотрел на людскую суету. Странно, но белка совершенно не боялась людей. Отец Меркурий с удовольствием наблюдал за ней. Вот она почесала голову задней лапой, дёрнула украшенным кисточкой ухом и уставилась на иеромонаха. «Чего пялишься? – казалось, спрашивала её мордочка. – Припёрлись сюда, шумят, шастают, а мне, между прочим, на другую сторону надо! Ишь, ходят тут, воздух портят! А на этой стороне шишки кончились, так что мне из-за вас теперь – голодной оставаться?!»

Отец Меркурий смотрел на божью тварь, отчего-то привлекшую его внимание.

«Я тебя понимаю, зверёк. Мы тут совсем некстати, с твоей точки зрения, но такова жизнь. В ней всегда найдётся что-то, что помешает исполнению наших хотений. Какой-то неведомый философ давным-давно сказал: «Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о том, что задумал». Дураки считают это богохульством, а те, кто поумнее, видят в этом свидетельство величия божественного замысла, по сравнению с которым все наши желания, честолюбие, интриги, войны не более чем возня червей в навозной куче. Так что и черви, и ты, и я – все мы суть творения Божьи, и Создатель определил путь для каждого из нас. Вот только людей Он наделил еще и страшным даром свободы воли. Ему ведом любой путь, который я выберу, но право этого выбора ОН предоставил мне. Это на самом деле страшно, куда проще и спокойнее жить, когда кто-то решает за тебя, только я не хочу, чтобы за меня решали те, кому я не давал этого права. Ерисиархи говорят, что Господь не всемогущ и не всеведущ, раз допускает свободу воли, но я с ними не согласен. Я благодарен ему за то, что ОН дал мне свободу. Свободу решать и поступать сообразно этим решениям. А ещё Создатель дал мне право отвечать за последствия моих решений и действий. Он, всемогущий и всеведущий, сам ограничил пределы своего всемогущества, наградив человека свободой воли. Я знаю и чувствую что без Него, без исходящей от Него благодати невозможно спастись, но спасение возможно лишь когда усилия к этому прилагают двое: Он, в неизреченной своей милости изливающий свою благодать на всех, не делая исключения ни для кого, даже для самого последнего грешника, и человек, свободно и осознанно принимающий Его дар. Только ничего в этой жизни не достаётся просто так. Господь испытывает нас и через эти испытания возвышает. Я верю, что ОН никогда не даст человеку испытания, которого тот не в состоянии выдержать, а посему каждый из нас должен достойно и безропотно нести испытание жизни, чтобы по завершении своего пути без стыда взглянуть в глаза Создателя и своих предков. Трусливо уклониться от своего испытания – смертный грех! Дьявола зовут отцом лжи, а я назову ещё и отцом трусости. Может это тоже ересь, но в ней я покаюсь перед престолом Господа, когда придёт мой час. Он сам дал мне это право!

Вот так-то, зверёк! Перед нами обоими стоит выбор. Только тебе проще – на той стороне много еды, значит, тебе туда и надо. Осталось только перейти Рубикон – дорогу, на которой мы так некстати для тебя оказались. А вот мне сложнее. Я топчусь на берегу своего, не зная, что делать, ведь выбор человека не так однозначен, да и Рубиконов у меня несколько».

– Вот и я, батюшка! – раздался за спиной голос Харитоши.

– Быстро же ты, я и присесть толком не успел, – отец Меркурий старался правильно выговаривать славянские слова, но по улыбке возницы понял, что получается пока не очень. С момента гибели матери, обучившей сына языку своей родины, бывшему хилиарху не приходилось говорить по-славянски, так что в Киеве он начал учить язык считай заново. – Что, я опять сказал что-то неправильно?

– Да нет, батюшка, сейчас-то всё хорошо, да уж прости ты меня, смешно вы греки говорите. Шипите да свистите, а ещё щёлкаете временами, ровно та векша, что вон на ёлке устроилась. Народу полон лес, а она не боится, да ещё лается будто, – обозник опять улыбнулся.

– Так её векша зовут? – отец Меркурий порадовался возможности узнать имя бесстрашного зверька, который сподвиг его на размышления о свободе воли.

– Ага, векша, а ещё белкой кличут – ответил Харитоша. – Весёлая зверушка. Скачет день-деньской по веткам. И ещё запасливая. Орехи, шишки собирает да по дуплам прячет, чтобы, значит, зимой чего поесть было. Я ещё мальцом на них смотреть любил. Это сейчас они серые, а летом-то рыжие все. Будто огонёк по веткам скачет. А эта бесстрашная совсем.

Белка тем временем разразилась серией недовольных щёлкающих звуков.

– Ишь какая! – восхитился обозник. – Точно лается, совсем страха нет! Дескать, чего вы, охальники, в мой лес незваными пришли, подите вон! Эх ты, дурья голова, тебя же враз на шапку пустят, хвостом махнуть не успеешь.

– Эту я бы не пустил – ответил отец Меркурий. – Она храбрая! Да и начеку держится, не возьмёшь её просто так.

– Верно говоришь, батюшка, – согласился возница. – А теперь давай закусим чем Бог послал. Ты присаживайся.

Отец Меркурий пересел с облучка на край саней. Харитоша тем временем извлёк из короба чистую тряпицу и начал выкладывать на неё припасы, главное место среди которых занимала обещанная «хорошая рыбка». Бывший сотник базилевса ещё не научился различать местных рыб, особенно когда они представали перед ним в копчёном состоянии. Эта широкая и плоская рыбина казалось жирной даже на вид, чешуя отливала золотом, а запах, который исходил от неё, заставлял рот наполняться слюной. Остальные части трапезы образовывали свиту базилевса по имени копчёный лещ: несколько круглых жёлтых печёных репок, краюха ноздреватого чёрного хлеба, луковицы. Отец Меркурий давно хотел спросить, как Харитоше удаётся на таком холоде сохранять припасы непромороженными, но всё как-то забывал. Вот и сейчас вопрос мелькнул в голове и скрылся, вытесненный внезапно возникшим голодом.

– Помолимся, брат мой во Христе! – священник, поднялся, осенил себя крестом и первым начал произносить слова молитвы: – Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго.

Возница присоединился к молению мгновением позже, а после того как прозвучало «аминь», истово перекрестился вслед за отцом Меркурием и остался стоять, ожидая, когда священник благословит трапезу. Тот не заставил себя долго ждать:

– Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матери и всех Святых Твоих, яко благословен еси во веки. Аминь.

Отец Меркурий перекрестил тряпицу с разложенной на ней едой и, улыбнувшись Харитоше, снова присел на край саней. Обозник опустился следом. Бывшему хилиарху жутко хотелось есть. Он сам не понимал, что разбудило в нём такой зверский голод. Но уж чего-чего, а поголодать ему в жизни пришлось немало, и отставной сотник сдерживал себя. Невежливо приступать к трапезе до того, как хозяин оделит гостя и сам возьмет первый кусок. Хозяином же здесь, несомненно, являлся Харитоша. А тот то ли проголодался не меньше своего попутчика, то ли жизнь, проведённая в разъездах, научила не терять времени даром, то ли ещё по какой причине, но себя ждать не заставил. Узловатые пальцы с треском обезглавили его копчёное величество, те же пальцы, но уже помогая себе ножом, располовинили обезглавленную тушку вдоль хребта, а затем и разрезали две полутуши на равное количество аккуратных кусков. Отец Меркурий, исходя слюной, наблюдал за этим действом. Харитоша же тем временем бережно взял в руки краюху хлеба и, стараясь не уронить ни крошки, начал её резать. Водрузив на отрезанный ломоть кусок рыбы, он с поклоном протянул снедь священнику.

– Откушай, батюшка.

– Благодарствую, Харитоша, – отец Меркурий, дождавшись, когда сотрапезник откусит первый кусок, жадно впился зубами в еду.

Некоторое время они молча отдавали дань несомненным достоинствам копчёного леща, не забывая, впрочем, и о других составляющих их простой, но сытной трапезы. Отец Меркурий уже привычно отметил предупредительность своего попутчика. Действительно, всю дорогу от Турова Харитоша не выставил на стол ничего скоромного, более того, и сам питался постной пищей, хотя до начала поста было ещё далеко. Делал это обозник не из какого-то особенного благочестия, а исключительно из деликатности. Ему казалось невежливым есть то, что из-за принятых обетов недоступно его сотрапезнику. Даже когда отец Меркурий прямо сказал, что нисколько не будет страдать оттого, что на их столе появится запретное для него самого мясо, Харитоша замахал на него руками:

– Что ты, батюшка, разве ж это дело когда одни едят, а другие глядят!

Меж тем, снеди на тряпице изрядно убыло. Челюсти двигались уже не столь бодро и, как всегда, когда первый голод оказался утолён, сотрапезники стали превращаться в собеседников. Первым начал словоохотливый, как большинство обозников, Харитоша:

– Ну как тебе рыбка, батюшка, по нраву пришлась?

– Хороша. Царскому столу впору. – Отец Меркурий порадовался про себя, что на сей раз казавшееся ему таким странным слово «царский» всплыло в памяти без малейших усилий.

– Царскому? – переспросил возница – А ты что, батюшка, с самим греческим царём за одним столом сиживал?

– Нет, конечно, царь простого сотника за свой стол не сажает. А вот видывать приходилось. Не знаю, как во дворце, а в походе покойный царь Алексей ел просто, так же, как и его дружина.

– Ну надо же! – У обозника от удивления даже глаза вылезли из орбит. – Так купцы да ладейщики сказывают, что у царя злата да рухляди всякой не меряно и не считано, и живёт он в тереме каменном, да таком, что и за день не обойдёшь! Вот и думал я, что при таком богатстве ест он яства невиданные, а подают ему их на золотом блюде.

– Может, в Па… тереме своём и так, не знаю. Но в походе он ел ячменную кашу из глиняной миски, отругиваясь при этом от лезущих к нему со своими докуками воевод.

– Вот те на! – ещё больше удивился Харитоша.

– Так царь ведь тоже человек, хоть и помазанник Божий, – усмехнулся священник. – Так что не сомневайся, и ест он, и пьёт, и в отхожее место ходит. Тем более царь Алексей с юности воином был.

– Ха! Эк ты, батюшка, царя-то вашего приложил! – хохотнул Харитоша. – И ведь верно!

– Скажи мне, Харитоша, отчего ты меня всё своими припасами кормишь? – сменил тему разговора отец Меркурий. – Мне ж в монастыре целый короб в дорогу дали.

– Э-э-э, батюшка, разве ж то припасы? Тухлятины и завали насовали, скареды!

– Так уж и тухлятины! Не твоя рыбка, конечно, но есть можно. Мне и не таким кормиться приходилось, да и тебе думаю тоже, – заступился за епископского келаря отец Меркурий.

– Приходилось, батюшка, – не стал отпираться Харитоша, – только год нынче не голодный, а хлеб у тебя считай из одной половы, рыба лежалая, крупа затхлая. И ведь не бедствуют на епископском подворье, могли бы и получше тебя в дорогу собрать. В варево ещё так-сяк годится, а сырьём есть-то противно.

– Не ропщи, брат мой во Христе, – остановил обозника священник, – не пристало это христианину. Лучше вспомни о тех, кому и такая трапеза за радость.

– Верно, батюшка! Кто-то и такому рад-радёшенек. Мы-то в Ратном сытно живём, хотя всяко бывает, а кто-то и с голодухи воет. Помню, как отроков из лесных селищ в Воинскую школу привезли, так у них глаза ровно плошки были, когда дошло до них, что теперь каждый день досыта есть станут. Я там как раз был, снасть кузнечную из Ратного привёз, вот меня с отроками в трапезной и кормили.

– И как кормили?

– Хорошо кормили, батюшка, грех жаловаться. А ребятишки как увидали, что на столе щи с убоиной, да каша с молоком, да сыто – обалдели вовсе! У них-то в лесу коровёнки худые, да мало их, так что молока каждый день не бывает. По чести сказать, и в Ратном такое не в каждом дворе, но воин досыта есть должен.

– Это верно. С пустым животом много не навоюешь, – не стал спорить с очевидным отец Меркурий. – Для боя силы нужны.

– Истинно, батюшка! И боярич Михаил так же отрокам сказывал, и еще про иноземного воеводу вспомнил, который говаривал: «В здоровом теле – здоровый дух!»[24]

«Я не знаю, про кого рассказал мальчишкам мой поднадзорный, что само по себе удивительно, но несомненно, что этот стратиг начал свой путь солдатом. Те, кто прямо из колыбели прыгнули наверх, как-то больше думали, что голодный солдат злее воюет!»

– Разумен не по годам боярич Михаил, как я заметил. Умудрённому мужу пристали такие суждения, а он ведь отрок ещё. Опять же сотня стрелков под рукой в такие годы не шутка. – Отец Меркурий в очередной раз за дорогу попытался перевести разговор на боярича, который весьма интересовал его. Вот только не всегда получалось расспросить – на иные вопросы даже простодушный Харитоша язык прикусывал, но тут вроде сам заговорил, а потому можно надеяться, что и дальше особо таиться не станет, – И отличился уже, как не каждому по силам, надо же – князя пленил!

– Верно говоришь, батюшка! Сами дивимся, откуда это у него берётся? – Харитоша на этот раз легко заглотил предложенную наживку – Ты, батюшка, еще не всё знаешь! Хоть и кличут его кто подурнее да со зла Бешеным Лисом, не верь этому. Я и сам по первости так думал, а потом понял – добрый он, а что в гневе страшен, так то с врагами. А самое расчудесное, людей он насквозь видит! Вот как ты, батюшка, в книгах своих читаешь, так и он в душе у человека!

– Даже так?

– Истинно так, батюшка! Сам посуди, ты старшину обозного нашего Илью Фомича ведь знаешь уже?

– Ну насколько за несколько дней узнать можно, знаю. Муж достойный, дело своё понимает, словоохотлив, но не болтлив, умён. Ещё умеет дух упавший поднять, раненых, наверное, лечит очень хорошо, редко они у него умирают. Верно?

– Верно, батюшка, всё ты прозрел! Только неведомо тебе, что года не прошло, как был Илья Фомич Илюхойобозником, как и я, да ещё и пил крепко. От тоски пил. Правда дело своё он и тогда знал и раненых выхаживал на удивление, самых тяжёлых к нему клали.

– И как же он смог так измениться?

– Да боярич Михаил его как подменил! Аккурат как на Кунье сходили. Тринадцать лет Михайле тогда минуло!

– Удивительно! Я уже понял, что ваш боярич может то, что не под силу ни одному из его сверстников, одно пленение князя Всеволода чего стоит, но в таком возрасте и столь круто изменить судьбу взрослого мужа! Я не перестаю ему удивляться, – отец Меркурий с готовностью включился в разговор.

– Верно говоришь, батюшка! Удивительный он отрок. Другим бы в его годы с девками по кустам шастать, а боярич такими делами ворочает, что князю впору. И людей насквозь видит, ну да об этом я тебе уже сказывал, – было видно, что Харитоше не терпится поведать свежему человеку свои наблюдения.

– Знаешь, Харитоша, когда я разговаривал с бояричем, мне казалось что беседую с умудрённым мужем, а не с мальчишкой, – вполне искренне согласился с собеседником отец Меркурий.

– Верно, батюшка. Вот и Илья после того случая так же сказывал! Суди сам, пристроил сотник Корней своего раненого внука к Илье в сани, так оно и понятно, Илья-то у нас по лекарским делам дюже способный. – Харитоша потянулся за куском снеди, выдерживая драматическую паузу.

– Это понятно, на месте сотника я поступил бы так же, но как боярич сумел изменить судьбу Ильи? Лёжа бревном этого не сделаешь, – отец Меркурий задал вопрос, которого от него, вне всякого сомнения, ждал собеседник.

– То-то и оно, что Михайла не просто лежал. Зацепились они с Ильёй языками за полон, что в Куньем набрали, и боярич стал с Ильёй книжной премудростью делиться, да не хвастовства ради, а по делу. Рассказал, как холопами править, как людей понимать. Крестами с ним обменялся, крёстным братом стал. Вот с того и начал Илья выбиваться. Холопов у сотника Корнея на добычу купил, Корней ему по-родственному цену-то скинул. А Илья, не будь дурень, когда холопов торговал, к Корнею хитро так подъехал, мол, собрался ты, Корней Агеич, Младшую стражу возродить да купеческую охрану за серебро учить, а им обозное дело знать надобно, и старшина обозный им нужен, так я по-родственному готов… Корней и согласился, но до того с Михайлой совет держал, вот оно как!

– А не сам Михаил надоумил Илью проситься в наставники? – попытался снова перевести разговор на боярича отец Меркурий, уже понявший, что его собеседник склонен больше поговорить о чудесном возвышении Ильи.

– Может, и так, – не стал спорить Харитоша. – Илья сказывал, что боярич как ему про задумку свою, про Воинскую школу да Младшую Стражу рассказал, так его и осенило. Удачу свою за хвост ухватил! Да и не дурак, недаром боярич его в совете своём старшим поставил и его совета слушать велел, чтобы, значит, ни сам Михайла, ни ближники его по малолетству дурости какой не натворили. Вот и я, на Илью глядючи, в обоз Младшей Стражи сам в походе напросился, Илья давно звал, дескать, мне одному уже несподручно а ты мне в помощь в самый раз будешь. Мы ж с ним сызмальства дружим, вот и позвал.

– Верно, удачу надо хватать быстро и держать крепко, – кивнул отец Меркурий. «Интересно, случайно или нет проговорился тогда мой поднадзорный о своих планах? Похоже, что нет».

– Истинно, батюшка! Вот Илья схватил и держит, а другому в руки само пришло, а он и удержать не может, как Афоня! Вот и я свою удачу ловлю, может, и мне судьба в наставники выйти да сыновей выучить, а не обозником помереть. Да и дышится у них в Михайловом городке вольнее.

– Верно ты рассудил, Харитоша, всегда надо стремиться к лучшему, только сама лучшая доля не придёт, за ней побегать приходится, – одобрил отец Меркурий. – А что это за Афоня?

– Ратник, что у Ильи тогда в санях вместе с Михайлой пораненный лежал. Они вместе в дозоре были, только Ми-хайла о засаде упредил и один против десятка лесовиков оборону держал, а Афоня со всем дозором назад подался. Их тогда десятник Лука Говорун доли лишил, а Михайла так устроил, чтобы холопскую семью Афоне всё же дали. А этот дурень чуть не в первый же день к холопке новой под подол полез, ну она ему всю рожу и раскровянила, чуть глаза не выдрала. Вот же кобель блудливый, и девку загубил и холопов лишился! Девку-то сотник Корней по обычаю казнить велел, а холопов у Афони Михайла, почитай, с боем выкупил, чуть не прибил его тогда. А и надо было, кобеля блудливого!

– По делам ему и награда!

Отцу Меркурию сейчас совсем не хотелось вспоминать про «не судите, да не судимы будете». Солдаты в кровавом безумии штурма и всеобщего грабежа творили с женщинами всякое, и воин Макарий не был исключением, но вытворять такое под крышей своего дома, пусть и с рабыней? Этого он принять не мог.

– Во-во, батюшка, по делам! – согласился обозник. – Мало того, что холопов лишился, так и с бабой теперь у него разлад. Сказывали, что жена ему серебро, что Ми-хайла за холопов отдал, в кашу высыпала – жри, мол! И Лука Говорун на Афоню взъелся – шпынял, как новика, и по улице проходу нет – всяк кривым кобелем величает. Так-то вот!

– А что стало с теми рабами, которых выкупил боярич?

– Так Михайла им волю дал и при воинской школе пристроил: бабу стряпухой, мужа её по хозяйству – принеси-подай, а сын их в Младшей страже на рожке играет.

– А почему вдруг взрослого мужа да на побегушках оставили? Неужто дела ему достойного не сыскали? – Отец Меркурий сильно удивился тем, как не по-хозяйски распорядился боярич судьбой своего вольноотпущенника.

– Так ведь у того Простыни ума вовсе нету, как дитя малое, при бабе своей пребывает. Силы медвежьей, работящий, а телок телком. Уж за что бабе такая судьба досталась, не знаю, – Харитоша развёл руками.

– Тяжкое испытание ей выпало, но Господь не посылает нам непосильной ноши, и тот, кто несёт свой крест без ропота, с мужеством и достоинством, в конце концов будет Господом вознаграждён, не в этой жизни, так в будущей. Вот и ей уже Он дал надежду и утешение – её сын станет воином, достойным человеком, может быть достигнет высоких чинов, прославит свой род… А дочь её, без вины принявшая муку, сейчас в Царствии Небесном!

– Эк ты, батюшка, повернул – «без ропота, с мужеством и достоинством»! Отец Михаил покойный по-другому сказывал, дескать, смирение нужно. – Харитоша удивился так искренне, что стало понятно – от священника он ничего подобного услышать не ожидал.

– А разве не роптать не есть смирение? – вступился за своего погибшего предшественника отец Меркурий. – Смирять себя, не роптать на беды и горести, а преодолевать их – требует мужества. Отчаяние тяжкий грех, брат мой во Христе, а ропот и есть отчаяние, а отчаяние есть трусость. Так что верно учил вас отец Михаил, а я лишь сказал о том же другими словами.

Собеседники замолчали. Харитоша явно что-то переосмысливал для себя, а отец Меркурий вновь, по въевшейся в кровь привычке, мысленно разговаривал сам с собой.

«Да, Илларион оказался прав. Мой предшественник совсем не подходил в пастыри этим людям. Я сейчас разговариваю с обозником, но и у него рабское смирение вызывает протест, хотя этого слова он и не знает. Смирение же как преодоление себя, как мужество перед лицом испытаний, что посылает нам Господь, ему понятно. Да и я понимаю смирение именно так: смирение глупой гордыни, именно гордыни, не гордости, – это разные вещи, смирение глупых и пагубных страстей, смирение своего страха и отчаяния – вот истинное значение этого слова. И Господь не мог учить людей иному, мы сами извратили Его слова! Простой обозник понимает это, что же говорить о воинах.

Я видел лишь малую часть тех, кого мне придётся наставлять, но декарх Егор и его люди именно воины. Они держатся со мной настороженно, хотя и выказывают внешнее почтение, но при каждом удобном случае пытаются меня прощупать. С одной стороны, это понятно, я человек тут новый, и что несу с собой – неизвестно, а с другой – уж очень этот интерес пристрастен. Мне как будто пытаются указать моё место. Ну-ну, не они первые…

Да и Харитоша при всей его словоохотливости разоткровенничался со мной только сейчас, в последний день пути. Мы говорили раньше о всяких пустяках, а вот о том, кто есть кто в Ратном и кто чем дышит, он не сказал мне ни слова. То ли чего-то боится, то ли считает, что есть вещи, которые мне знать не надо, а может, и то и другое.

Похоже, мой предшественник оставил после себя не только хорошую память, раз меня встречают столь настороженно. Что ж, со всем этим придётся разбираться на месте, но сесть себе на голову я точно не дам. Надо ставить себя сразу и жестко, благо как это делается, я не забыл. Неплохо будет вспомнить молодость!»

– Значит, бояться грешно, батюшка? – Харитоша, сделав для себя какие-то выводы, решил продолжить разговор.

– Нет, в том, что ты испытываешь страх, нет греха, сын мой, – отец Меркурий сам не заметил, как перешёл на пастырский тон. – Грешно другое: поддаваться страху, не преодолевать его. Человек струсивший впадает в ещё более тяжкие грехи, например, когда воин бежит с поля боя, он совершает грех клятвопреступления, когда христианин не может пересилить страх перед мукой от рук иноверцев и отрекается от веры, он впадает в грех отступничества, когда ребёнок, в страхе перед наказанием, скрывает свою шалость, он впадает в грех лжи. Вот так трусость способна погубить душу, сын мой! Только страх и трусость разные вещи. Господь дал нам страх, чтобы он предупреждал нас об опасности, чтобы мы сумасбродно не губили себя, а также для того, чтобы мы боролись с ним, закаляя свою волю и веру!

– Истинно, отче! – раздалось сверху.

Отец Меркурий поднял глаза. Рядом с санями высились в сёдлах боярич Михаил и десятник Егор.

– Здравствуй, боярич! И ты будь здрав, десятник! Как твоя рана? – поприветствовал отец Меркурий нежданных собеседников.

– Здрав будь, отче! – почти одновременно отозвались всадники, спешиваясь, а Егор, оказавшись на земле, добавил: – Спасибо Илье с Матюхой, уже не докучает. В седле сидеть могу.

– Рад это слышать, сын мой.

– Благодарствую, – десятник коротко склонил голову.

Харитоша с интересом наблюдал за этим обменом любезностями. Отцу Меркурию показалось, что возница чего-то ждёт. По крайней мере, в его глазах, по очереди останавливающихся то на бояриче, то на десятнике, то на самом священнике, светилось любопытство.

– И в чём же я, по-твоему, прав, сын мой? – отец Меркурий взглянул в лицо отрока.

– В том, что трусость – смертный грех, отче, – зелёные глаза боярича бестрепетно встретили взгляд чёрных глаз священника.

– И почему же, сын мой?

– Ты уже сказал, отче, а я от себя добавлю: страх, ничем не сдерживаемый, лишает разума.

– А разум отличает нас от зверей, не так ли, сын мой?

– Так, отче!

– А ты как считаешь, десятник? – отец Меркурий перевёл взгляд на Егора.

– Нет у труса разума, – морщась, словно от зубной боли, зло буркнул тот, будто отвечал не священнику, а каким-то своим мыслям.

– Верно, у труса нет разума, но бывает, что и холодный разум ведёт к погибели. Вспомните историю Понтия Пилата, братья мои. – Отец Меркурий по очереди оглядел своих собеседников: Харитоша слушал разинув рот, десятник Егор смотрел на затеявшего проповедь попа со скептическим интересом, а в глазах боярича Михаила светились – священник чуть не поперхнулся – уверенность и ирония, как будто отрок точно знал, что сейчас скажет бывший хилиарх, и интересовался только тем, как новый ратнинский пастырь это сделает. Однако сбить с толку отца Меркурия было непросто, он справился с собой за долю мгновения и продолжил как ни в чём не бывало:

– Имперский прокуратор пытался спасти Господа нашего от креста, но когда пригрозили ему доносом в Рим, а толпа кричала «Распни его!», умыл руки, потому что пытался успокоить свою скованную страхом совесть! Мол, не я невинного на крест отправляю, а они, а сам до дрожи боялся доноса в Рим! Вот так страх вкупе с холодным разумом лишили совести достойного человека.

– И душу его погубили, ибо ведал Пилат, что творит! – с непонятной злостью отозвался на слова священника отрок. И бросил почти так же зло, что и Егор перед этим: – Да ещё из всех возможных выходов выбрал самый неудачный!

– Неудачный?! – Меркурий не на шутку заинтересовался. – Почему именно это слово, сын мой?

– А потому, отче, что самый удачный выбор из нескольких, особенно если они все разумны, это когда по совести поступаешь. Тем более, если ты сам – власть!

– Предал Пилат, да не как Иуда, не Христа. Себя он предал, совесть свою, честь! – десятник Егор вытолкнул из себя слова, будто сплюнул.

Собеседники молча смотрели друг на друга.

«Однако есть над чем подумать! Отрок рассуждает, как следует поступать разумному властителю, а декарх, сдаётся мне, говорит отнюдь не о Пилате. Моя случайная проповедь оказалась созвучна их мыслям, но каким? Занятно… Декарх взвился так, будто предали его самого, а мой поднадзорный говорил о власти, совести и принятии решений… Нет, Пилат тут ни при чём – кто-то имеющий над ними власть их предал… или они сочли это предательством.

Но здесь и сейчас они сами власть… А может, на такой поступок толкают их? Я строю своё здание на песке, но чувствую, что прав или почти прав… Ладно, с этим разберёмся потом.

И вот еще что, пора бы тебе, приятель, перестать всему удивляться и начать думать, а то ходить с жизнерадостной улыбкой младенца, познающего на ощупь окружающий мир, как-то не очень! Сочтут блаженным идиотом – много ты тогда тут напроповедуешь!»

– Что ж, братья мои, каждый из вас понял мои слова по-своему, и каждый верно, – Меркурий одобрительно кивнул своим собеседникам и остановил взгляд на юном сотнике: – Но вот скажи мне, боярич, почему, пойдя против своей совести, поддавшись страху и оправдав свой страх холодным рассудком, Пилат поступил неверно? Не только как грешный человек, но и как властитель? Ты сам власть, вот и рассуди о делах власти!

Меркурию в какой-то миг показалось, что в лице юного сотника промелькнуло нечто вроде усмешки. Впрочем, возможно, это случилось лишь из-за шрама, пересекающего бровь и придающего мимике отрока мрачноватое своеобразие. Во всяком случае, с ответом тот не промедлил и заговорил с подобающим почтением:

– Да, отче. Отправив вопреки своей совести на смерть невинного, Пилат мало того, что совершил преступление перед Сыном Божьим, мало того, что погубил свою бессмертную душу, но и допустил несколько непростительных для властителя ошибок. Во-первых, пошёл на поводу у первосвященника и толпы, чем подорвал уважение к власти, во-вторых, показал всем свой страх и явил слабость, чем ввёл народ иудейский в соблазн силой проверить крепость римской власти, что иудеи и сделали. Вот что случается, когда властитель забывает о совести и поддаётся страху!

– Верно, сын мой! Отрадно мне видеть, что ты, в столь юном возрасте, правильно понимаешь долг христианского властителя. Совесть, понятие греха для обличённого властью даже более важно, чем для простого человека. Властвуя над другими, легко поддаться соблазну вседозволенности, дьявольскому искушению счесть людей игрушками в своих руках. Властителю легко впасть в грех гордыни, забыть о том, что он лишь человек, грешный и несовершенный! Лишь ежечасно помня об этом, можно осознать свой долг властителя!

Говоря это, священник смотрел бояричу прямо в глаза, и то, что он там видел, вызывало страх. Не могло быть у отрока такого взгляда. На отца Меркурия смотрел ровесник, проживший тяжёлую жизнь, много видевший и понявший. В этом взгляде причудливо смешивались жажда борьбы и воля, ярость и боль, мудрость и понимание, и годы, годы, годы… Но не только это видел в глазах отрока отставной хилиарх – где-то в глубине малой, но неугасимой искоркой светилось жизнелюбие и лукавство…

«Изыди, сатана! Не может быть у мальчишки таких глаз! Спокойно, спокойно, обмочить штаны всегда успеется. Не может быть у парнишки таких глаз, говоришь? А вообще такие отроки бывают? Ах, нет? А кто тогда, позволь спросить, стоит перед тобой вполне себе во плоти и от креста и святой воды не шарахается? Не знаешь?! Ну так думай, изучай, а не верещи, как монашка в лупанаре! Объяснять всё непонятное кознями дьявола оставь недоумкам. Вспомни наконец, что Господь дал тебе голову не только для того, чтобы в неё есть!»

– Благодарствую на добром слове, отче! – отрок смиренно склонил голову, а когда распрямился, его глаза вновь стали обычными – умными, проницательными, волевыми, но и только.

Отец Меркурий перевёл взгляд на десятника. Тот смотрел на священника с уважением и вызовом одновременно. Было заметно, что он согласен с тем, что услышал, но имеет и собственное мнение. Сейчас десятник ждал, что же скажет священник в ответ на его слова. Отец Меркурий не замедлил удовлетворить его любопытство.

– Ты, сын мой, сказал, что Пилат предал, но не так, как Иуда, и в этом ты прав. Он действительно предал себя, свою совесть и честь. Не по совести осудить насмерть невинного и противно чести бросить дело, не доведя его до конца. Пилат сделал и то и другое. В его власти было избавить Господа нашего от креста, но он убоялся. Нет в таком деянии чести, а поступить против чести – предать себя!

Десятник Егор не успел ответить. Харитоша, о котором все забыли, вдруг решил подать голос.

– Как же так, батюшка, всё честью мерить? Ежели по чести поступаешь, так выходит и безгрешен вовсе? Отец Михаил сказывал – гордыня это, нужно смирение, а не воля.

– Ты невнимательно слушал наставления отца Михаила, сын мой! – разворачиваясь к обознику, отец Меркурий успел заметить, что оба воина крайне неодобрительно отнеслись к словам о смирении и воле. – Да и меня слушал без должного внимания. Вспомни, я говорил тебе, что испытания жизни следует переносить без ропота, с мужеством и достоинством, и в этом есть смирение. А что есть честь, как не мужество и достоинство? Ответь мне, сын мой?

– Так отец Михаил говаривал…

– Не клевещи на почившего в бозе пастыря своего! Не мог священник учить тебя быть скотом бессловесным! Не пытайся оправдать свою леность мысли! Ты говоришь, что отец Михаил учил тебя, что нужно смирение, а не воля, так?

– Так, батюшка.

– Не ты первый, кто смирением считает униженность и забитость! Только смирение есть не самоуничтожение человеческой воли в потворстве злу и беззаконию, а просветление, свободное и сознательное подчинение её Истине. Смириться – значит жить с чистым сердцем! Не о воле человеческой говорил тебе отец Михаил – о гордыне, о воле диавольской! А смирение есть противоядие от неё. Так следует понимать его слова. Воин поднимает меч и за други своя сам на смерть идёт! Пахарь в поте лица своего хлеб растит, зодчий красоту мира божьего неустанным трудом преумножает. Способен на это безвольный?! Способен скот бессловесный?!

– Н-нет, наверное… – По лицу обозника было понятно, что он впервые задумался о таких вещах.

– Верно, не способен скот на такое. Подумай о моих словах, сын мой. Господь для того и дал нам разум.

Отец Меркурий по очереди обвел взглядом своих собеседников. В глазах десятника впервые с момента знакомства читалось уважение, а отрок смотрел задумчиво и изучающе. В позах, в движениях, даже во взглядах чувствовалось напряжение. Менее опытный взгляд не смог бы его заметить, но отставной хилиарх слишком хорошо знал это состояние натянутой внутри тебя тетивы:

«Осёл! Они же ждут боя! Ты совсем потерял нюх в монастыре, если не понял этого сразу. Чудо, что твоя проповедь случайно совпала с их мыслями, иначе они вообще не услышали бы тебя. Твой поднадзорный вступил в разговор не потому, что его заинтересовала тема, а чтобы показать всем, что всё в порядке – командиры о высоком беседуют. Сколько раз ты сам проделывал этот трюк, чтобы солдаты раньше времени не маялись ненужными мыслями… Как там говорили: «Бегущий таксиарх в мирное время вызывает смех, а на войне панику»? Здешние командиры не дурнее, вот и работают на публику. Что ж, хватит тогда занимать их время, но дать им понять, почему я оборвал разговор, тоже не вредно. Значит, их всё же толкают на недостойное, а они решили противиться. Бог им в помощь, ну и я, грешный, что смогу – сделаю!»

– Не стану вас более задерживать, дети мои, – отец Меркурий пристально посмотрел сначала на боярича, потом на десятника. – Ведомо мне, сколь много забот у воинского начальника в походе.

Выражение лиц воинов неуловимо изменилось, из него ушла особого рода озабоченность, которая бывает у людей, торопящихся закончить одно дело, чтобы приступить к новому, более важному. Сотник и десятник, прощаясь, склонили головы, и тут священник сказал то, чего они не ожидали от него услышать.

– Верши что задумал, юный сотник, а ты, десятник, помогай бояричу во всём. Господь и правда на вашей стороне, дети мои! Благословляю вас на достойное дело! – отец Меркурий размашисто перекрестил склонившихся в поклоне воинов.

Михаил и Егор выпрямились. Священник оценил, насколько хорошо они владеют собой – много ли нужно времени поднять склонённую голову, но им хватило этого, чтобы справиться с собой. Лица боярича и десятника выражали лишь соответствующие моменту признательность и благочестие.

– Благодарствуем, отче! – молодой сотник оценивающе взглянул на отца Меркурия, а десятник Егор снова коротко поклонился.

– Идите с миром, дети мои!

Боярич с привычной лихостью опытного конника взлетел в седло, а Егор, видно контузия ещё давала о себе знать, вознёс себя на конскую спину с основательностью и достоинством. Утвердившись в седле, он нашёл взглядом глаза отца Меркурия, несколько долгих мгновений смотрел не отрываясь, а потом кивнул, признавая. Священник ответил таким же кивком, без слов приветствуя собрата по мечу.

Глава 2

Конец ноября 1125 г. Окрестности Ратного

Остаток обеда прошёл в молчании. Ни отцу Меркурию, ни Харитоше разговаривать больше не хотелось. Каждый занялся своими мыслями. А вокруг кипела обычная для короткого привала суета. Кто-то поудобнее перекладывал груз на санях, кто-то, как и они, доедал немудрящую походную еду, кто-то куда-то шёл, кто-то просто болтал с соседями, наслаждаясь тем, что монотонное однообразие дорожной жизни на время отступило. Но отец Меркурий не мог отделаться от ощущения, что на этот раз все происходит не так, как обычно. Сегодня над всей этой мирной и уже ставшей привычной за дорогу картиной, будто грозовая туча в летнем небе, нависло напряжение. Оно незримо растекалось над людьми, проникало в каждую щёлочку, в каждую пору тела. Даже лошади, казалось, как-то иначе, без прежнего энтузиазма, поглощали овёс из подвешенных к мордам торб. Отставной хилиарх нутром чуял – что-то будет.

Напряжение и впрямь висело в воздухе, вот только ощутить его мог лишь тот, кто, как отец Меркурий, привык ходить по грани между жизнью и смертью, и поэтому подмечающий мелкие, на первый взгляд незаметные детали. Ставший уже привычным походный порядок поменялся. Зачем-то перегнали скотину в голову колонны. Взрослые ратники во главе с десятником Егором заняли место передового дозора, а Младшая стража в полном составе оттянулась в хвост обоза. Отроки торопливо седлали заводных коней, проверяли оружие, ослабляли ремни щитов, чтобы мгновенно можно было перебросить их со спины на руку. Все это слишком походило на то, что Младшая стража готовилась к бою. Но с кем – на последнем коротком переходе до своего села? И в то же время за обоз – это тоже бросилось ему в глаза – никто как будто особо и не опасался, во всяком случае, видимых мер по его охране не предпринимали.

Впрочем, обозники поопытнее тоже не могли не заметить всех этих приготовлений. Отец Меркурий видел, что возницы, как бы невзначай, старались переложить поклажу так, чтобы она прикрывала спину, доставали из-под соломы кто тяжёлый боевой нож, кто топор, кто кистень и укладывали их так, чтобы оружие не бросалось в глаза, но находилось под рукой. Глядя на старших товарищей, зашевелились и те, кто помоложе. Но вопросов никто не задавал, и особо озабоченными люди не выглядели. Возможно, потому, что за время пути боярич Михаил и десятник Егор успели приучить всех к частым и внезапным учениям. Делалось это при полном одобрении хозяина обоза купца Никифора.

Отроки Младшей стражи по очереди то устраивали засады на обоз, то обороняли его, то под руководством егоровых ратников учились нападать на него в конном строю, то отбивать «захваченный» обоз, и так до бесконечности. Фантазия боярича, наставника Стерва, десятника Егора и его ратников не знала границ. Да и сам Никифор, его компаньон купец Григорий, ехавший вместе с женой навестить сына и племянника, обучавшихся в Академии, и сопровождавший их не то друг, не то родич воин Путята, боярин Фёдор и приказчик Никифора Осьма, спасаясь от дорожного однообразия, с удовольствием приняли участие в такой забаве и внесли свою лепту в общее дело. Доставалось во время этих учений всем, и если немногие ратнинские обозники относились к подобному времяпрепровождению с ворчливым пониманием, то работники Никифора поначалу попробовали лаяться.

Отец Меркурий не мог без улыбки вспоминать, как старшина Никифоровых возчиков, ражий детина огненно-рыжей масти, носящий звучную кличку Огузок, попытался оспорить приказ о проведении учения. Старшина ратнинских обозников – тот самый Илья, про которого с таким воодушевлением рассказывал Харитоша, по всей видимости, не внушал Огузку никакого уважения. Когда невысокий и хлипкий на вид Илья подошел к нему на привале, то встретил только презрительную ухмылку. Впрочем, говорил старшина уверенно, и чувствовалось, что нисколько не сомневается в своем праве распоряжаться.

– Ты тут за старшего в обозе-то состоишь? – Илья деловито выставил вперед свою бороду, чуть не уперевшись ею в обширный живот своего собеседника. – Ну так тогда своих упреди, что боярич Михайла, сотник Младшей стражи повелел нынче учения провести. А потому не пугайтесь – на переходе наши отроки воинскому делу учиться станут – одни из засады на обоз как будто бы нападать, а другие оборонять его, значит. Учатся отроки наши всерьез и шутковать не приучены, а потому и нам нельзя ворон ловить. Убить до смерти не убьют, а огрести можете знатно – был у нас тут один случай… Хмм… Ну да, – перебил сам себя на полуслове Илья, хотя Меркурию показалось, что еще чуть-чуть, и тот собьется с назидательного тона и начнет что-то рассказывать. – Где они засаду учинят – нам неведомо, так что смотрите в оба: по моей али боярича команде сани в круг, если дорога позволит, а сами за поклажу схоронитесь и снасть воинскую под рукой держите, будто и в самом деле тати насели. Сейчас я тебе всё в подробностях обскажу, чего делать надобно…

На этих словах Огузок возмущенно перебил Илью:

– Еще чего! Ежели тебе, дядя, с сопляками в игрушки играть не надоело, так играй, а нам недосуг! У нас дело торговое, а не дурь всякая, – упёр он совершенно по-бабски руки в боки, радуясь поводу утереть нос «лесовикам чумазым», о которых восхищённо гудел весь Туров. – Да и чего тут ты командовать взялся? Я не твоему бояричу служу, не ему подряжался, а хозяину своему – купцу Никифору Палычу. Вот ежели он мне чего скажет, так я сделаю, а ты, дядя, с нами по одной дороге идёшь и только, и чего вы там вытворять – ворон смешить собрались, мне до лампады!

– Да, не зря тебя Огузком прозвали, как я погляжу, – усмехнулся в густую бороду не оробевший от такого напора Илья. – На чём сидишь – тем и думаешь. Ты куда едешь, понял? Нет? Ну так наши отроки-то засаду уже, поди устроили, и коли не желаешь, чтоб тебя и твоих обозников кнутами поучили, либо меня послушай по-хорошему, либо иди к хозяину, коль охота. Не пожалей только потом – я тебя упредил…

– Не твоя забота, дядя! – казалось, Огузок от сознания собственной значимости заулыбался даже тем местом, в честь которого получил своё звучное прозвище. – И пойду! Никифор Павлович – муж смысленный и враз на ваши игрушки укорот сыщет!

– Лети, голубь! А я отсюда посмотрю, – хмыкнул ему вслед Илья.

Огузок, не утруждая себя больше разговором, с важным видом направился к саням, на которых ехал Никифор. Дойдя до места, он, не ломая шапки, нарочито громогласно обратился к купцу, как раз вылезшему из саней размять ноги:

– Что ж это делается, Никифор Палыч?! Лесовики чумазые, мало того что, как дети малые, в игрушки играть взялись, так и нам с ними ихней дурью маяться велят! Учиться они вздумали! Лошадей напугают, товар перепортят! – Рыжий возчик размахивал руками и орал так, что его услышал бы даже глухой.

– В чем дело, Огузок? – недовольно дёрнул щекой купец, однако рыжий скандалист, упиваясь всеобщим вниманием, не заметил столь явно выраженного недовольства собственного начальства.

– Так, Никифор Палыч, пришёл тут ко мне обозный старшина этих вот, – мотнул он головой куда-то в сторону, – и говорит, мол, одни сопляки сейчас обоз охранять учиться станут, а другие нападать на него, так что ты смотри мою команду слушай. Нет, каково, а? Из-под ёлки вылезли, а торговых людей с обозом ходить учить берутся! Ты им скажи, что недосуг нам, торговым людям…

Хрясь! Кулак купца без лишних слов впечатался в скулу рыжего возчика. Бить Никифор, несмотря на весь свой невоинственный облик, умел, ох умел, так что всё последующее Огузок воспринимал уже, сидя на заднице и часто хлопая глазами.

Рыжий скандалист не мог придумать худшего момента для того, чтобы показать характер. Сборный обоз скорее следовало называть сбродным. Приученные к воинской дисциплине тыловики Младшей стражи были вынуждены идти одной колонной с купеческой вольницей и наёмными возчиками, которых подрядили для перевозки семей плотников, строящих Михайлов Городок. Финальным штрихом, придающим законченность картине передвижного бардака, являлось стадо из двух десятков коров, примерно сотни овец и свиней да кудахтающие в клетках куры, с которыми наотрез отказались расставаться семьи плотников. Так что лица начальствующие – сам боярич, десятник Егор и купцы по степени душевного спокойствия легко могли дать фору цепным кобелям.

Никифор меж тем, отведя душу и начав воспитательную работу делом, продолжил её словесно:

– Ты кого сопляками и лесовиками чумазыми назвал? Княжих воинов? Людей боярина Корнея Агеича Лисовина – родича моего? – тихий, почти ласковый голос невероятным образом долетел до всех.

– Ыыы… аааа… – попытался что-то ответить Огузок.

– Значит, сыновьям моим да сыну и племяннику товарища моего – купца Григория учиться у них обозы водить не зазорно, а тебе поперёк горла? Или ты, голубок, не слыхал, как эти сопляки ляхов побили, князя пленили, княгиню с детьми из заточения вызволили? А коли и не слыхал, опарыш, так кто тебе, закупу, дал право хозяина твоего перед покупщиками[25] да перед роднёй позорить? Кто тебе право дал на княжьих воинов да на боярский род Лисовинов хулу возводить? Игрушки! Да не будь тех игрушек, не побили бы отроки ляхов и остального не свершили бы! – Купец недобро усмехнулся, пнул сапогом копошащегося у его ног в грязном снегу Огузка и уже будничным голосом закончил: – Значит, так: за поношение отдашь обозному старшине Илье Фомичу пять кун и за язык длинный вира на тебе десять кун. Да моли Бога за то, что дёшево отделался! Иди работай, а будешь ещё язык распускать, я тебя сам пришибу!

– Во, так его! – одобрил боярин Фёдор.

– Не мягковато ты с ним, Никифор? – усмехнулся в бороду купец Григорий, – Гляжу, совсем оборзел рыжий.

– Ладно, что я не додал – ты добавишь, – махнул рукой Никифор, – поважнее его дела есть. Ты займись им, Григорий, возчик-то он хороший, а норов обламывать надо. Ты у нас по сухому пути товар возить дока, так что тебе Огузка и объезжать.

– Сделаю, Никифор.

После такой науки Огузка будто подменили – старшине ратнинского обоза он только что в ноги не кланялся. Вот и сейчас любо-дорого было посмотреть, как Огузок рысью подбежал к Илье, сдёрнув с головы шапку, выслушал его указания и ещё быстрее бросился передавать их своим возчикам.

– Собираться надо, батюшка, – сказал Харитоша, провожая взглядом рысящего мимо них Огузка.

– Верно, только сначала помолимся, сын мой, – поднялся с саней отец Меркурий.

Молитва не заняла много времени. Пока Харитоша взнуздывал кобылу, отставной хилиарх прибрал остатки трапезы и восстановил своё дорожное ложе. Примерно тем же занимались и возле других саней. Быстро, но без спешки объединённый обоз подготовился к выступлению. Ждали только команды.

– Харитоша, поди-ка сюда! – раздался вдруг от головных саней голос обозного старшины Младшей стражи.

– Иду, Илья! – возница отца Меркурия, недоумённо пожав плечами, покосолапил на зов, пробурчав под нос что-то весьма похожее на «делать Илюхе нечего».

И тут белка, о которой все забыли, разрядила повисшее над обозом напряжение и отвлекла внимание Меркурия от Ильи с Харитошей. Видимо, устав ждать, когда наглые и шумные двуногие уберутся из её леса к своей двуногой матери, пушистая бестия решила действовать. Она неожиданно прыгнула и, вытянувшись в воздухе в струнку, в отчаянном броске полетела прямо в гущу людей и лошадей. Немного не долетев до саней Огузка, белка приземлилась, подняв небольшое облачко снежной пыли. До спасительной и такой заманчивой чащи леса на другой стороне оставалось совсем чуть, но дорогу ей загораживали те самые Огузковы сани. Это обстоятельство, впрочем, совершенно не смутило маленькую путешественницу – не теряя времени даром, она в два скачка преодолела расстояние, отделявшее её от досадного препятствия, и, игнорируя дёрнувшуюся от такой наглости лошадь, вскочила прямо на сани, а оттуда птицей взлетела на ближайшую ель. Полёт белки сопровождал дружный хохот обозников и яростный вой Огузка: во время отчаянного рейда отважного зверька ни одно животное, включая напугавшуюся резкого движения лошадь, не пострадало, но вот её зазевавшийся хозяин получил в морду оглоблей от своей собственной коняги. К живой радости зрителей он еще долго матерно излагал своё мнение о несправедливом устройстве вселенной. Пушистая нахалка, устроившая весь этот переполох, тем временем с удобством уселась на усыпанной шишками ветке и радостно трещала, наслаждаясь результатом своей каверзы.

За учиненным белкой переполохом никто не обратил внимания на разговор Ильи и Харитоши, а улыбку, блуждавшую по лицу обозника, вернувшегося к саням по окончанию этой беседы, отец Меркурий списал на мстительную радость возницы, оттого что нелюбимый всеми Огузок попал в глупейшее положение.

Рыжему обознику впрямь досталось – хуже не придумаешь: торец оглобли попал Огузку прямо в лоб. Вскоре оба его глаза заплыли чёрно-лиловыми синяками, как у очковой змеи, о которой рассказывали когда-то юному стратиоту Макарию арабские купцы. Да и шипел он не хуже.

«Не повезло рыжему, хотя это как сказать! Сейчас судьба наказала его за лень и наглость довольно мягко. Обозники могли приласкать и покрепче – слишком уж его невзлюбили, и, надо заметить, поделом. Это ж надо настроить против себя всех! И куриной задницей просто так не назовут…»

– Трогай! – пресёк всеобщее веселье голос Ильи. Смех разом утих, и обоз под крики возчиков, понукающих лошадей, и скрип снега под полозьями саней двинулся в сторону Ратного. Лес медленно пополз назад. Постепенно дорожная скука вновь вступила в свои права. Вот и отец Меркурий привычно оказался в плену воспоминаний.

Память возвращала отставного хилиарха то в детство, то в ряды «Жаворонков», то домой, то в монастырь, на роковое для него поле битвы при Поливоте… Много лет отставной хилиарх гнал от себя эти воспоминания. Они мешали на монашеской стезе, да и просто тяжело было даже в мыслях снова оказаться на том поле, где накануне победы окончательно оборвалась его прежняя жизнь. Только вид закованных в воинское железо мальчишек, которые смотрели на мир сквозь маски шлемов недетским взглядом готовящихся к бою воинов, властно вернул отца Меркурия в то жаркое лето.

Перед мысленным взором проносились картины того страшного боя. Он видел «Жаворонков», видел стройную линию щитов с буквами «Χ» и «Ρ»[26], видел накатывающийся на строй вал варварской атаки, гибель товарищей, переговоры, собственное ранение, ад лазарета и то, что было после него.

«Да, старина, выздоравливал ты тогда тяжко. Недели пути в бреду и лихорадке на тряской повозке – то ещё удовольствие! Правда, иногда становилось легче. Не умирать и не выздоравливать – мерзкое состояние. Помнится, всё наше сборище калек здорово приободрила весть о Филомелионе. Тогда казалась, что ублюдкам конец. Не вышло. По итогам войны империя получила только Дорилей[27] с округой. Получается, что мы погибали почти что зря.

От этого можно было тронуться умом. Не ври себе, Меркурий, ты бы и тронулся, если бы не Ослиный Член! На твоё счастье, остаткам «Жаворонков» поручили прикрывать обоз с ранеными, да и «Волчат» со «Сладкими девочками» тоже отправили домой. Толку от нас в войске всё равно уже не было. Только прикрывать обозы от мародёров. Вот поэтому свежеиспечённый кентарх Пётр мог столько времени проводить с тобой. Он-то тебя и спас. Не дай Бог, на его месте оказался бы какой-нибудь душеспаситель-непротивленец, который попрекнул бы тебя пролитой кровью! От тебя остался бы тогда только маленький холмик на обочине дороги с крестом из обломков копий… Ладно, хорошо то, что хорошо кончается».

Дорога неспешно стелилась под копыта обоза. Отец Меркурий стряхнул с себя воспоминания и огляделся. Лес медленно проплывал мимо. Это вообще была лесная страна. Для отставного солдата стало шоком осознание того, что значит для местных жителей этот бескрайний зелёный океан. В империи он не видел ничего подобного. Тамошние леса были какими-то домашними и никогда не вызывали того трепета, который он испытывал сейчас.

«Да, лес здесь альфа и омега! Никогда не видел ничего подобного! Неудивительно, что скифы превосходят все народы в работе с деревом! Как же иначе, если оно вокруг них от рождения до могилы! Но ведь лес здесь не просто множество деревьев. Недаром все здесь говорят «лес», как будто это одно огромное живое существо с труднопостижимым и невероятно сложным сознанием и языком. Даже я сейчас готов в это поверить! Неудивительно, что здешние жители верят во всех этих леших, кикимор, русалок и прочих демонов… Хотя кто знает, может, они и на самом деле существуют? Дьявол силён, а в этой зелёной бездне может скрываться кто угодно. Здешние леса похожи на жизнь, в них так же, как в жизни, причудливо сплетены добро и зло. Да для здешних людей лес и есть жизнь! И если я хочу понимать их, я должен у них же научиться понимать лес! Ну не могли эти непредставимые мной ранее массы живого не сформировать характер выросших в их окружении людей! Как нас, ромеев, создало море, так скифов – лес!»

Полозья саней переехали несколько не успевших замёрзнуть коровьих лепёшек. Отец Меркурий усмехнулся, глядя на эту картину. В самом деле, контраст сияющего белизной снега и благоухающего навоза забавлял. Непослушная мысль сразу взяла картину в оборот:

«Занятно, ни с чём не сравнимая чистота свежего снега и дерьмо. Две крайности мира. А сам мир посередине. Только неверно думать, что наша Вселенная состоит из смеси этих субстанций. Она куда сложнее…

Вот сейчас меня стойко преследует ощущение того, что, как любил говаривать Ослиный Член, дерьмо грядёт. Слишком много странностей. Отроки готовятся к бою, скотину, которой сам Бог велел болтаться в хвосте обоза, перегнали вперёд, Михаил и декарх Егор натянуты как тетива. Перед учением так не бывает! Что-то будет, и я должен понять что».

Священник ещё раз огляделся. Младшая стража сжалась в плотную колонну в хвосте растянувшегося обоза. Щиты взяты на руку, гастафеты[28] взведены, но болты не наложены. Коноводы держали заводных коней товарищей. Мальчишек больше не было, за личинами и бармицами исчезли лица, глаза, веснушки, юношеские прыщи – всё, что отличало парней друг от друга, всё, что делало их людьми, пропало, скрылось за железом доспеха.

«Солдаты, зубы дракона из языческих легенд, дети Ареса… Однако, брат Меркурий, ты не находишь, что сравнение не очень-то подходит для монаха? Только вот другое в голову не приходит. Поразительно, как каска меняет человека… Помнишь, как мальцом ты до дрожи испугался, когда отец надел шлем и застегнул бармицу? Ты тогда ещё закричал: «Сними, сними это!» Немудрено, только что перед тобой стоял отец – самый сильный и надёжный человек на свете, и вдруг его не стало, а на его месте оказалось закованное в железо чудовище без лица. Даже глаза, такие добрые и лучистые в обычное время, превратились в два копейных острия. Потом ты сам осознал, как смотрится со стороны строй гоплитов – стена одинаковых щитов и касок, а в щели между ними – горящие боевым огнём глаза, как провалы прямиком в ад. Неудивительно, что у иных варваров штаны были мокры от мочи. Вот и эти мальчики уже познали таинство превращения из людей в боевые машины, отречения от себя, от всего светлого и доброго в себе. Иначе нельзя, иначе смерть. Остаться должен только обузданный зверь, готовый убивать с холодной головой и не задумываясь пожертвовать собой, чтобы прикрыть такого же зверя, стоящего рядом в строю. Человек вернётся потом, когда бой закончится. Всё правильно, вот только не рано ли им? Раньше мне не приходилось видеть столь юных воинов…»

А снег всё скрипел и скрипел под полозьями… Мысли, мысли, куда деться от них? Слишком часто берут они власть над тварной оболочкой, в которую заключены. Отставной хилиарх снова философствовал, хотя ему было, в общем-то, не до философии. Хватало и насущных вопросов. Священник ехал к незнакомым людям, и не в гости. Отцу Меркурию предстояло стать духовным пастырем воинов народа, кровь которого текла и в его жилах, вот только духовной связи с этими людьми старый солдат не чувствовал. Пока.

Любой разумный человек в такой ситуации скорее размышлял бы о том, как вести себя, как тебя примут, как завоевать уважение своей будущей паствы. С кем стоит иметь дело, а с кем нет. Кто есть кто на новом месте. Да и о том, где предстоит жить и что есть, задуматься тоже было бы не вредно. Есть тысячи мелочей, дел, делищ и делишек, встающих перед каждым человеком, обустраивающимся на новом месте. Особенно если этот человек – власть. Но мысли сами выбирали, как им течь.

«Странно, но при всех внешних различиях мы очень похожи. Дело не в крови, хоть я и скиф по матери, я не чувствую себя частью этого народа, может быть, пока не чувствую. Да и осознают ли сами скифы, что являются одним народом?

Так что же объединяет этих мальчишек, декарха Егора, его людей, Михаила и меня? Братство меча? Взаимное уважение воина к воину? Отчасти. Турки ведь тоже были воинами, и хорошими, надо сказать, но к ним я не чувствовал такого уважения. Мы уважали мужество и воинское умение варваров, но не их самих. Вера? Пожалуй, тоже нет, я знавал много куда более истовых христиан, которые не стоили даже ослиного навоза, и вера не мешала мне сражаться со скифами, а им со мной. Быть может, я скрещивал оружие с теми, кого теперь буду наставлять в вере. Да ведь и сейчас скрещу, призови меня базилевс каким-то чудом под знамёна прямо из этих саней. Присягают один раз. Я присягнул империи!

Значит, не вера и не кровь… А может? Точно! Старый осёл, ты не заметил того, что лежит у тебя прямо под носом! На каждом из них печать долга! Вечного и неизбывного. Не просто верности вождю, характерной для всех варваров, а служения чему-то высшему и непреходящему. Мученики долга, солдаты в душе, хоть они и не похожи на тех, кого в империи принято называть акритом – солдатом. Я вижу по глазам, что даже самые юные из них осознают, что есть вещи важнее их собственной жизни и есть люди более родные, чем собственные родители. А еще есть нечто, способное заставить пойти против и того и другого. Вот это «нечто» и есть долг.

Откуда я это знаю? Да знаю – и всё! Сердцем чувствую! Никодим научил. Это же он принес мне свиток без начала и конца и сказал: «Прочти, друг мой, это про тебя!» Я тогда ещё плохо знал латынь и здорово помучался с переводом. Простое письмо домой, написанное когда-то патрикием из Старого Рима, но в нём были стихи, даже не стихи – песня. Именно тогда я понял, что империя и в самом деле вечна. Меняются языки, меняется даже вера, но империя остаётся. Я понял, что солдаты, жившие во времена Спасителя, были такими же, как я сам.

Пусть я погиб под Ахероном,

Пусть кровь моя досталась псам,

Орел шестого легиона

Все так же рвется к небесам.

Все так же горд он и беспечен,

Все так же он неукротим;

Пусть век солдата быстротечен,

Но вечен Рим, но вечен Рим[29].

Разве не такими были Фео, тот мальчик-знаменосец, Ослиный Член, кентархи Дамиан и Ипатий, лохаг Архип, все мы: гоплиты, стрелки, скириты и катафракты, что вышли тогда на поле близ Поливота? «Пусть кровь моя досталась псам», главное – что стоит империя. Вот и для этих воинов, и зрелых, и юных, для обозников даже, есть главное, которое превыше не только жизни, но и чести. Мученики, которые мучениками себя не осознают, не гордятся своей ношей, не выставляют её напоказ, как многие, на кого я насмотрелся в монастыре. Для этих же нести свой крест, своё предназначение – всё равно что дышать. Не могут они иначе, и я не могу, как не мог Фео, не может Вурц, который из-за этого и угодил в опалу…

Вот оно! Вот что связывает нас! Теперь бы только понять, что для них это главное. Их Ратное? Может быть и так. Старый Рим начинался как деревушка бродяг и разбойников, а из него выросла империя – хоть грубое и несовершенное, но отражение Царства Божьего на земле. Понимают ли они это? Михаил, похоже, понимает. Недаром он основал свою Академию, да и то, что он говорил о власти и долге властителя… Нет, о Михаиле надо будет подумать отдельно. Остальные, наверное, не понимают, да и я сам раньше не понимал – чувствовал. Вот и они, похоже, чувствуют…

Но что они чувствуют? Одной любви к отечеству мало, для любого человека естественно любить родину, но одним патриотизмом империи не создаются. У строителей империи должна быть цель. У империи должна быть цель. И не просто ограбить чужих в пользу своих, нет! На этом и погорел Старый Рим, и это подтачивает Рим Второй. Нужно что-то высокое, вечное и неизбывное, что-то на все времена! А в Ратном это есть. Вон даже Харитоша говорит: «Нас сюда Ярослав Мудрый послал веру нести». И это обозник, который едва-едва может написать своё имя!

Неужели я нашёл что искал? Свежую кровь империи? Или я нашёл большее – зародыш того, чему суждено придти на смену падшему Старому Риму? Неужели на смену империи Западной придёт империя Северная, связанная с моей многострадальной Родиной общей верой, общим делом и общими интересами? Неужели Господь показывает мне путь к спасению отечества, да такой, какого я и измыслить не мог? Господи, правда ли это? Неужели Ты наградил меня служением? Создатель, Ты читаешь в душе моей, я не ищу ничего для себя, но как же я хочу стоять у истоков такого дела! Неужели Ты избираешь меня, старого солдата и неважного монаха, своим орудием в построении Царства Твоего?

Стой, Макарий, стой! Попридержи коней! Уж больно ты разогнался! Вот так в грех гордыни и впадают. Возомнил себя чуть ли не Константином Великим. Сначала добейся уважения своей паствы, сумей стать необходимым для них, сделай так, чтобы они слушали тебя. Только и этого мало. Мало стать своим для них, надо чтобы они стали своими для меня! Может, и не стоило терзаться, что я остался в душе солдатом? Что если вот такой дерьмовый монах здесь и нужен?»

* * *

Отец Меркурий ненадолго вынырнул из омута мыслей. Снег по-прежнему скрипел, а заснеженный лес медленно проплывал мимо. За долгую дорогу от Турова такая картина стала уже привычной. Отставной хилиарх пошебуршился, устраиваясь поудобнее, перекинулся с возницей несколькими ничего не значащими словами и снова углубился в воспоминания.

«Говоришь, дерьмовый монах, Макарий? Это смотря кого таковым считать. В монастырях обитает много разного люда. Помнишь брата Феофана, которого не дал зарезать мой поднадзорный? Интересный у нас с ним получился разговор».

Отец Меркурий как наяву увидел полутёмное кружало рядом с туровским торгом, в которое он время от времени заходил, пока жил в Турове. Вроде бы и не совсем прилично монаху, но здешние жители смотрели на такие вещи проще, а отставного хилиарха после монастыря тянуло на люди, да и язык лучше изучать там, где он живёт, а не там, где над ним издеваются, загоняя в темницу высокого стиля, каким пишут хроники. Вот и толкался отец Меркурий по торгу, заходил в мастерские ремесленников, отирался на причалах, бывал и в дружинной избе, где жили княжьи стратиоты, словом, изучал людей, среди которых предстояло ему теперь жить, и страну, что была их домом.

Вот и сейчас он зашёл в полутёмное кружало, сел за стол, заказал себе поесть и квасу – день выдался жаркий.

«Кажется, придётся ждать. Слуга застрял возле компании княжьих катафрактов. Самого князя в городе нет – ушёл в степь на половцев, вот оставшиеся и расслабляются без начальственного пригляда. Нет, войско везде войско!»

Звук вина, льющегося в чашу, отвлёк отца Меркурия от размышлений. Оказывается, пока он разглядывал дружинников, за стол к нему подсел монах. Более того, отставному хилиарху уже приходилось его видеть.

«Брат Феофан, помощник Иллариона. Что ему здесь надо?»

– Здрав будь, брат мой во Христе, – кивнул меж тем новоприбывший. – Грех не угостить гостя из дальних краёв. Это не по-христиански и уж вовсе не по нашему обычаю. Ладно бы купец – тот и сам угостится, но служивый из самого Константинополя – редкий гость. Не побрезгуй угощением!

Отец Меркурий слегка поклонился. Гостеприимство и любопытство скифов было известно и в Константинополе, так что отставной хилиарх приготовился отвечать на обычные в таких случаях вопросы. Однако монах только улыбнулся в бороду той добродушной и благостной улыбкой, какой учат в монастырях, и за которой как за стеной прекрасно скрываются истинные чувства. Впрочем, отец Меркурий тоже умел так улыбаться.

– Благодарю! Твоё здоровье, брат мой. – Отставной хилиарх пригубил чашу и, сделав глоток, удивлённо вскинул глаза на собеседника: – Косское?!

– Оно, родимое. Точно такое же, что подают у Диомида в Мече святого Георгия, что напротив базилики Святой Марии во Влахернах. Помнится, амфоры с ним попадали в подвалы прямо из порта, ещё пахнущие корабельной смолой и солью…

– Доводилось бывать, брат мой? – отец Меркурий взглянул на собеседника с неподдельным интересом.

– Доводилось, доводилось. И бывать, и живать, – лицо монаха так и светилось благодушием, – и молитвы возносить в Базилике Святой Софии, и в Большом дворце над свитками корпеть, и на рынках с продувными бестиями да с латинянами и сарацинами дела вести, и в термах Андроника, того, мыться, – совсем не по-монашески хмыкнул собеседник, но тут же натянул обратно постно-благочестивую маску. – Однако наши баньки, хоть так и не изукрашены, а получше будут. При наших зимах без мрамора оно пользительней. Доводилось пробовать, или опасаешься, как иные иноземцы?

– Доводилось, а как же, – кивнул головой отец Меркурий. – Хотя, верно, к вашим термам привыкнуть надо. Но мне понравилось!

На стол опустилось большое блюдо с едой. Дорогая рыба, раки, орехи, каша на меду – всего этого отставной хилиарх не заказывал и вопросительно поднял глаза на сотрапезника.

– Угощайся, угощайся, – улыбнулся тот. – От души это, и отказываться не по обычаю. Да и сердцу моему праздник – ровно в молодые годы на миг вернулся.

– Давно ли из Магнавры, брат мой? – отец Меркурий взглянул собеседнику прямо в глаза.

– Давно, брате, давно! Больше двух десятков лет минуло. После того как базилевс Алексий латинян под Диррахием поверг. Как Евфимия мерзостного в быке на Месе зажарили, так мы Град Константина и покинули… – Монах помолчал, а потом уточнил: – Того Евфимия, что рыжее мясо[30] на бунт подбил да усадьбы по берегу Понта и Пропонтиды дымом пустил.

«Однако как-то выборочно он вспоминает, а, Макарий? Словно сначала думает, что именно вспомнить… или показывает, что вспомнил. И даже не скрывает этого, причём, нарочито так не скрывает…

Тебе не кажется, что это неспроста, а? Да и вообще, с чего бы Илларионовой ищейке поить тебя косским вином, которого в здешнем погребе не может быть ни за какие деньги? Гостеприимство гостеприимством, но тебе по прошлой жизни хорошо знакомы такие повадки. Ладно, пока это заботы твоего брата во Христе. А я послушаю – от меня не убудет!»

– Эх, юность, юность, – продолжал меж тем собеседник отставного хилиарха, – чисты все, на всякую скверну душа восстаёт! Искоренить стремится! А не познав истины – как со скверной бороться? Вот и ищем мы ту истину. Каждый по-своему и каждый свою… То и тебе ведомо! – Монах ткнул пальцем в сторону отца Меркурия. – Потому и стезю воинскую избрал, что своей силой чужую злую силу одолеть думал, да! И потому сейчас к духовной силе вернулся…

«Ч-чёрт! Если бы не двадцать с лишним лет службы, я бы сейчас точно подавился! Вот уж точно, на пиру лучше жевать, чем говорить! Слушаем и жуём, Макарий, слушаем и жуём – так выражение лица скрыть проще!»

– А я вот в книжной мудрости долго свою истину искал, – собеседник отца Меркурия покрутил ладонью в воздухе, – покуда не уразумел, что и книги люди пишут. Такие, как ты и я. И истина у них своя. У каждого. Собрать же ту истину – подвиг воистину вселенский. Одному такую тяжесть ни за что не поднять. Так ли я мыслю, стратиот? – глаза у монаха были уже какие угодно, только не благостные.

«А глазки-то у моего брата во Христе какие! Помнишь Афрания, Макарий? Того самого, что был священником “Жаворонков”, когда ты ещё только начинал службу? Про которого шептались, что он работает на друнгария виглы? То-то и оно…»

– А стало быть, надо, чтобы не один за весь мир радел… Тогда, глядишь, и истина каждого в общую вольётся, как одинокая молитва в общий хор милости божьей просящих… Но и молитву надобно с воем волчьим не перепутать. На то воля Божия! И наша воля тоже. Ты ешь, хилиарх, ешь. Братья твои всегда к яствам слабость имеют, за что им у врат райских искупление назначено будет. Если то искупление в этой жизни принять не доведётся… – Монах уже не скрывал интереса, а Меркурий кивал, пытаясь изобразить на лице если не благочестие, то хотя бы почтительность, только занятые работой челюсти не больно это позволяли.

Собеседник отца Меркурия поднялся.

– Прости, брат мой, но дела зовут. Коли понадобится что, брата Феофана спроси, меня то есть. – Монах повернулся к корчмарю: – За трапезу собрата моего с меня получишь! – После чего поклонился отцу Меркурию и не оглядываясь вышел из кружала.

Отставной хилиарх проглотил кусок и дал челюстям немного отдохнуть.

«Не находишь, Макарий, что над этим разговором стоит крепко подумать?»

Ни к каким определённым выводам отставной хилиарх тогда не пришёл. Кроме одного – им заинтересовалась тайная стража. Вот только чья? С равным успехом брат Феофан мог работать на князя, церковь и на Иллариона.

* * *

С того приснопамятного разговора минуло несколько недель. Феофан больше никак не проявлял ни себя, ни своих намерений – только кланялся низко при встрече и проходил мимо. Правда, того мгновения, что разделяет щелчок в выпрямившейся спине и первый шаг по своим делам, помощнику епископского секретаря хватало чтобы бросить на отца Меркурия один взгляд. Отставной хилиарх знал такие взгляды и давно научился встречать бестрепетно, однако беспокойство как прыщ на заднице отравляло жизнь старого солдата. За годы службы сначала хилиарх Макарий, а потом иеромонах Меркурий хорошо изучил повадки людей из тайной стражи.

«Я ему нужен. Это была не просто попытка прощупать, напугать и посадить на поводок – нет, ему нужно что-то иное. Значит, последует предложение. Скорее всего, такое, от которого трудно отказаться. То есть живому трудно, а мёртвому – сколько угодно. Вроде того, которое мне сделал мой брат-солдат Георгий. Кстати, он тоже что-то замолчал с того самого момента как лекари разрешили ему вставать. И стал подозрительно часто наведываться за реку в женский монастырь, где настоятельницей служит Порфирородная[31] Варвара. Духовник, гамо Христо су! Если я не забыл, как добыли трон Анастасий и Роман Диоген, то эти голубки тем более! И что с того, что Варвара – вдова позапрошлого великого князя и монахиня, а Георгий-Илларион – монах? Клобук к голове прибит гвоздями, но не у всех, как показывает история…

А как же орден? Он тогда был вполне серьёзен! Похоже, Георгий, как и раньше, не ставит на одного возничего. Надо бы и мне под каким-нибудь предлогом засвидетельствовать своё почтение Порфирородной. Она не может помнить солдата, которого видела один раз, ещё будучи ребёнком, но она тоже не ставит только на одного возницу…

Да, Макарий, знаешь ты ещё слишком мало! Ходишь кругами, как слепой мул на мельнице. Хотя бы знать, кто стоит за этим Феофаном: епископ, Илларион, митрополит, князь, та мутная личность по имени Антип, что держит за горло местных мелких торговцев и припортовую сволочь? А может, чем чёрт не шутит – Константинополь? Я уже ничему не удивлюсь…

Ладно, Макарий, вертя круг без точила, меча не наточить. Смотрим, слушаем, осторожно спрашиваем и взглядов брата во Христе не замечаем. Такой дешёвкой меня не пронять. Сам всё скажет!»

Сказано – сделано. Отец Меркурий отучился откладывать дело в долгий ящик, ещё будучи роарием. Усиленные поиски, разговоры, а кое-где и расспросы обогатили отставного хилиарха массой сведений, более похожих на сплетни, из которых, однако, можно было в общих чертах понять, кто есть кто в Турове. Вот об этом отец Меркурий и размышлял, пыля по кривой пыльной улице, застроенной сараями, амбарами и какими-то покосившимися халупами.

«Нет, ей-богу, рыжее мясо везде одинаково – хлебом не корми, дай перемыть кости властям предержащим, да ещё наврать при этом отсюда и до Геркулесовых столбов. Не то чтобы история про Антипа, по ночам в образе волка пробирающегося в княжеский дворец и пьющего кровь княжьего наследника, меня не позабавила, но надо же меру знать! Нет, Макарий, вливать третью кружку в эту падаль совсем не стоило – всё ценное он рассказал после первых двух!

Итак, что мы имеем? Князь слаб. Часто становится игрушкой различных придворных партий, главные из которых назовём «местные» и «княжеские». Сейчас, похоже, в фаворе местные, по крайней мере, место тысяцкого – местного магистра миллитиум[32] и великого логофета[33] одновременно у них. Под их же дудку пляшет и народное собрание – вече, а оно здесь много значит! Это не наш Синклит – от Старого Рима остались лишь здания и звания… Сенат и народ Рима – где вы теперь? Здесь не так, и это надо учитывать.

Княжеские этим, разумеется, недовольны – этой ненасытной саранче сколько ни дай – всё мало, но она кормится исключительно из княжеских рук, а их щедрость не беспредельна – сколько князь может взять податей, решают обычай и вече. Более того, убивать слишком жадных князей тут прекратили чуть больше ста лет назад, но выгнать могут до сих пор, так что князь сам бьёт по слишком загребущим рукам. Нет, сребролюбие по праву считается смертным грехом – некоторые из княжеских крутят носом и потихоньку налаживают отношения с местными – хотят обзавестись тут виллами и землями в наследственное владение, и непонятно, кого они поддержат в случае чего – князя или местных, с которыми уже и породнились.

Теперь самое интересное – часть местных и те княжеские, о которых, Макарий, ты уже вспоминал, захотели странного. Ну по крайней мере, для Скифии странного. Они не хотят, чтобы князья ездили с места на место, а сидели в княжестве постоянно. Не находишь, что это похоже на прониаров в империи? Угу.

Кто там ещё? Владыка Симеон? С одной стороны, усиленно делает вид, что он никто и звать его никак, а с другой стороны – зол, цепок и своего не упустит. Как-то незаметно получилось так, что в споре местных и князя с княжескими третейским судьёй выступает Владыка. А из-за его плеча торчат длинные уши моего приятеля Георгия. Да, когда вече высказало своё недовольство наглостью княжьего мытника, замятню гасил опять епископ. И вот что интересно – в вечевом бурлении была замечена вся местная купеческая верхушка, кроме дядюшки моего поднадзорного – купца Никифора. А в этой земле есть хорошая поговорка: «В тихом омуте черти водятся». Похоже, что в омуте этого Никифора чертей столько, что для его очистки надо звать архангела Михаила и все небесные силы бесплотные… Словом, я не удивлюсь, если всю вечевую бучу дядюшка и устроил!

Феофан и Антип – эта парочка между собой связана… Стоп! Это кто это за нами крадётся, Макарий?»

Иеромонах, будто бы найдя наконец нужное место, свернул уж в совершенно неприметный проулок, больше похожий на щель и как по заказу отходящий от улочки вправо, прижался к стене за углом, вытащил засапожник и принялся ждать.

«Удобный обычай – носить в обуви оружие! Жаль, что с нашими калигами такой номер не пройдёт. А теперь посмотрим, кто это у нас такой любопытный и стеснительный, что подойти не решается?»

Однако любопытный и стеснительный не появлялся. Наоборот, из-за угла послышались звуки, обычно сопровождающие борьбу: глухой звук от столкновения тел, короткое сопение, вскрик, а потом стон.

«Повезло тебе, Макарий! И похоже, не в ту сторону»!

Отставной хилиарх прикинул, по какому пути будут огибать угол пришедшие по его душу, и чуть отодвинулся, чтобы способнее было ударить ножом в незащищённый бок противника. В памяти всплыло наставление старого Льва – его первого декарха: «Запомни, сопляк, прижмись к нему ближе, чем к девке, и коли!».

Колоть, однако, не пришлось. По улице прошлёпали нарочито громкие шаги, а потом низкий и хриплый мужской голос произнёс:

– Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков, аминь! – отцу Меркурию не без труда удалось скрыть удивление.

– Дозволь подойти, отче? – продолжил неизвестный.

– Только руки держи на виду! – отозвался священник.

На входе в проулок показался ражий детина, одетый добротно, но неброско. Пустые руки новоприбывший держал, как велели: наотлёт от пояса, ладонями к отцу Меркурию. Входить в переулок незнакомец не стал, остался на улице шагах в трёх от отставного хилиарха.

«Да, парень не дурак! Но откуда он взялся, пёс его побери?!»

Некоторое время они молча рассматривали друг друга.

– Здрав будь, отче! – детина слегка поклонился. – А ты, гляжу, хорош! Тёртый!

– И тебе здоровья, – не опуская оружия, отозвался священник. – Ты кто?

– Дык, присматриваю за тобой, отче, хоть, гляжу, ты и сам за собой неплохо приглядеть можешь, – ухмыльнулся незнакомец. – Велено, чтоб у тебя под ногами никто не путался, да и так – мож, надо тебе чего будет.

– Невежлив ты, сын мой, не хочешь имени своего открыть. Грех это, – Меркурий в свою очередь усмехнулся.

«Гамо́ти су! Интересно, сколько он за мной следит? И он ли один? Кстати, а что стало с другим любопытствующим, которого я поджидал? Дождался, гамо́то му! Никого ведь на улице не было! Нет, во всём этом городишке таких ищеек может иметь только один человек – мой брат во Христе и выученик друнгария виглы по совместительству. Уел, собака!»

– Прости, отче, моё имя тебе без надобности, – слегка развёл руками соглядатай. – Я сегодня есть, а завтра меня нет. Да меня как бы и вообще нету.

«А, будь что будет! Попробую! Может, что и пойму».

– Хороших людей на службе Феофан держит, – Меркурий опустил нож. – Передашь ему мою благодарность.

Детина едва заметно моргнул, и, сделав вид, что не заметил приказа Меркурия, произнёс с лёгким поклоном:

– Благодарствую, отче!

– Что с тем бродягой, что за мной следил?

– Тут он, отче, рядышком, – человек Феофана указал рукой за угол.

– Живой? Говорить может?

– Может, отче, – кивнул детина. – Взглянуть любопытствуешь?

– Любопытствую. Показывай.

– Сюда, отче, – детина посторонился, давая дорогу, и сделал рукой приглашающий жест.

Отец Меркурий в ответ указал взглядом в сторону улицы, как бы говоря «иди-ка лучше вперёд, мил человек, а я после пойду». Феофанова ищейка ухмыльнулся, повернулся к отставному хилиарху спиной и сделал шаг. Священник двинулся за ним, взяв, на всякий случай, нож наизготовку.

На улице старому солдату открылось занятное и поучительное зрелище: посреди улицы в пыли на коленях стоял давешний любопытный и стеснительный, а за его спиной возвышался низколобый детина очень внушительных размеров. Однако бугай не просто стоял, любуясь видами – он держал руку неудачливого доглядчика вывернутой за спину, причём так, что нос пленника едва не чертил пыль.

Первый Феофанов соглядатай подошёл к своему товарищу, повернулся и светским жестом указал отцу Меркурию на пленника:

– Вот он, отче, в лучшем виде.

Отставной хилиарх оглядел пленника. По виду – обычная сволочь, что ошивается при торге или в порту. Из тех, кто всегда готов срезать кошель у ближнего своего. Ну или отобрать, если ближний окажется послабее. А ещё такие готовы за скромную плату на всякое грязное дело.

– Подними его! – приказал отец Меркурий. – Хочу на рожу посмотреть.

Низколобый посмотрел на напарника. Тот прикрыл веки, разрешая. Бугай по-иному повернул руку пленника, и тот, зашипев от боли, резко прогнулся в спине и поднял голову.

– Ты кто? – осведомился отец Меркурий.

Пленник молчал.

– Кто послал? Зачем? – в старом солдате явно проснулся суровый и лаконичный спартанец.

Допрашиваемый опять не ответил.

– Не хочет, – отставной хилиарх перевёл взгляд на старшего из Феофановых людей.

– Не хочет, – со вздохом согласился тот и кивнул напарнику.

Бугай слегка повернул руку пленника. Тот сначала взвизгнул, потом застонал, а потом и вовсе тихонько завыл. Подождав немного, отец Меркурий слегка кивнул, показывая, что хватит. Низколобый ослабил хватку.

– Ты кто? – повторил отставной хилиарх.

– Да пошёл ты кобыле в трещину! Отпусти, залупа конская!

– Грубит, – сокрушённо обратился Меркурий к старшему соглядатаю. – В грех гнева и злословия впадает.

– Грубит, – согласился тот и снова кивнул напарнику.

– Ну что же ты, дурашка, – подал вдруг голос тот.

Священник вздрогнул – уж больно не вязался с внешностью пытошника этот тонкий и ласковый голос.

«Ничего себе голосочек! Как у доброго дедушки…»

– Да вертел я вас, погань помойную! Дерьмо жрать заставлю! Ты знаешь, на кого наехал, стерво?! Сами себе кишки на столб мотать будете, недоноски! – дёргался и орал в это время пленный.

– Не груби, дурашка, вишь, батюшка пред тобой. Ты сейчас лаисси, а отче святой за грехи наши лоб расшибши отмаливаючи… И не совестно тебе? – с этими словами узколобый вывернул многострадальную руку грубияна под каким-то вовсе непредставимым углом.

Поток ругательств оборвался на полуслове. Пытаемый задёргался, попытался отползти и тоненько завыл. Пытошник ещё чуть-чуть довернул руку. Глаза у пленника начали закатываться, а по портам расплылось пятно мочи.

– Довольно, – тихо сказал старший.

Узколобый ослабил хватку. Пленник судорожно втянул воздух и тихо заскулил.

– Кто? – вновь поинтересовался отставной хилиарх.

– Бесстуж[34] я, отче! Бесстуж! – затараторил, захлёбываясь, допрашиваемый.

– Кто послал?

– Антип!

– Зачем?

– Велел следить, куда ходишь, с кем говоришь, о торговых делах не спрашиваешь ли!

– Ты один?

– Один, отче, один!

– Врешь!

– Не врёт он, отче, просто дурень, – подал голос старший. – Антип половину сволочи, что вокруг торга ошивается, настрополил, только мы им, гм, мешали…

– Благодарю, сын мой, – кивнул отец Меркурий. – И хозяина своего ещё раз от меня поблагодари.

– Сделаю, отче, – старший поклонился. – А с этим что?

– Пусть проваливает! – отец Меркурий обнаружил, что так и стоит с ножом в руке и, слегка смутившись, сунул клинок за голенище. – Всё, что знал, он уже рассказал.

Узколобый, повинуясь кивку напарника, отпустил Антипова доглядчика. Тот кое-как, со стонами и всхлипываниями, поднялся на ноги.

– Пшёл вон! Что Антипу соврать – сам придумаешь. И пеняй на себя, если он тебе не поверит! – Старший поднёс к носу освобождённого пленника кулак.

Тот кивнул, соглашаясь. И чуть не рухнул – это узколобый от души влепил ему пинка по заднице, указывая направление движения и добавляя прыти.

Когда пыль за ускакавшим Бесстужем осела, старший повернулся к отцу Меркурию:

– Счастливого пути, отче! Ежели что, мы рядышком. Ты нас не видишь, но мы есть, не сомневайся.

– Погоди, – остановил его отставной хилиарх. – Скажешь Феофану – надо встретиться. Через два дня от этого. После обедни. В кружале. Он знает в каком.

– Сделаю, – склонил голову доглядчик. – Ты иди, отче, а мы следом.

Отец Меркурий кивнул, повернулся и пошёл своей дорогой. Шагов через пятьдесят он не выдержал и оглянулся. На улице никого не было.

* * *

На встречу отец Меркурий собирался со всей тщательностью. Во-первых, добыл лёгкую короткую кольчугу. Правда, для этого пришлось войти в некоторое противоречие с восьмой заповедью – «не укради», но отставной хилиарх успокаивал себя следующими притянутыми за уши соображениями: первое – кольчугу и два кинжала он не украл, а взял попользоваться из монастырской скарбницы, и если будет жив, то вернёт; второе – монахам оружие, конечно, ни к чему, а ему, хоть он тоже монах, без него сейчас никак; третье – отца келаря неплохо бы наказать, ибо заносчив и нагл без меры, а за пропажу доспеха его взгреют так, что вовек не забудет. Во-вторых, переплёл кольца кольчуги тонким кожаным шнурком, чтобы не звенела и хорошо держала колющий удар, а то ведь могут и шилом в бок ткнуть; в-третьих, приспособил к ножнам кинжалов ремешки, чтобы по опыту палатийских евнухов спрятать оружие в рукавах; в четвёртых, тщательно обдумал сложившуюся ситуацию. Когда же размышления в десятый раз пошли по одному кругу, отец Меркурий усилием воли выкинул их из головы. День пройдёт – утро присоветует. Чтобы найти выход, не обязательно постоянно крутить ситуацию в голове – она иной раз без хозяина лучше думает.

Но вот во время обедни в день встречи мысли вернулись.

«Что ж, брат во Христе, посмотрим, что ты мне скажешь… Похоже, я ему очень нужен, и он хочет мне нечто предложить, и это «нечто» – не приказ поставлять информацию. Если и будет поводок, то длинный, и за который при случае я тоже смогу дёрнуть. Феофан этого не понимает? Сомневаюсь! Тогда зачем ему это? Что он задумал? Просто забраться повыше? Не похоже. Как он там говорил: «Истина у них своя. У каждого. Собрать же ту истину – подвиг воистину вселенский. Одному такую тяжесть ни за что не поднять». А ещё: «Надо, чтобы не один за весь мир радел». Значит, будет предлагать радеть вместе? Что-то мне не по себе… Когда союз предлагает ищейка из тайной стражи, да ещё такая непростая – жди беды!

И всё же интересно, в чём же его вселенская истина и как он предлагает за неё порадеть? Сегодня узнаешь, Макарий, даже если это знание будет последним в твоей жизни. Теперь ему придётся открыться достаточно, чтобы я начал хоть немного понимать, что к чему! Да и этот ядовитый гриб Антип тоже! Придётся везде ходить с опаской и ждать нападения – такие, как он, в Константинополе склонны к простым и надёжным решениям. Есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы.

Или с этим Бесстужем мне показали спектакль, а Антипа приплели сюда для декорации? И это всё же проверка от Иллариона? Хотел бы я знать!

Ошибиться нельзя, Макарий! Нет у тебя такого права»!

* * *

Через два дня, отстояв вместе со всем епископским клиром обедню, отец Меркурий покинул церковь Рождества Пресвятой Богородицы, что служила стольному граду Турову кафедральным собором, и вместе с не очень большой, но и не очень маленькой толпой монахов, епископских служек и просто всякой сволочи, что кормилась на епископском подворье, направился в сторону Борисоглебского монастыря, служившего резиденцией епископу. Вот только туда он не дошёл. Бочком, бочком протиснулся в задние ряды, отстал, а потом и вовсе нырнул в симпатичный узкий переулок, который должен был вывести как раз к торгу.

«Фух, Макарий, пожалуй, выбраться из собора было самым сложным! Хотя какой это собор? Так, не слишком большая деревянная церковь, но надо признать, построенная весьма изящно. И до чего же приставучая эта свора епископских прихлебателей. Как репейник на собачьему заду! Свадьба шлюхи, ей-богу!

Ладно, надеюсь, я не зря выбирался оттуда, и сегодня наконец-то узнаю, что от меня нужно Феофану. Думаю, что не списать меня – для этого у него возможностей, как показала жизнь, более чем достаточно. Та милая парочка, с которой я свёл знакомство, легко устроила бы так, что все поверили, что шёл по городу одноногий старый грек, споткнулся, упал в выгребную яму, да там и захлебнулся… Стало быть, будет делать предложение. Убей меня Бог, если я знаю какое!»

За размышлениями дорога пролетела незаметно. Однако мысли мыслями, а о предосторожности отставной хилиарх не забывал: под рясой он был одет в хорошо подогнанную и смазанную кольчугу, смиренная монашеская поза позволяла хорошо охватывать боковым зрением окрестности, а руки, сложенные на животе и засунутые в широкие рукава, позволяли в случае чего мгновенно выхватить два кинжала, в тех рукавах до времени скрытые.

Переулок меж тем вывел отца Меркурия на торг. Тут смотреть пришлось в оба – народу ради воскресного дня толкалось на площади изрядно.

«Тут уж Антиповых ищеек не миновать, но и чёрт с ними – надо только не забыть надраться хорошенько после разговора! А иначе зачем монах в кружало ходил да рожу прятал?»

Возле самого входа в памятное питейное заведение к отставному хилиарху подскочил ободранный нищий:

– Отче святый, благослови, бо ты согрешимши – в кружало пивище трескать идёшь! Да не вервицей благослови – жрать хочу! – попрошайка ухватил священника за полу.

– Прими Христа ради, брат мой, – отец Меркурий сунул руку в кошель и оторопел – из-под личины сгорбленного и ободранного нищего ему подмигнул давешний здоровяк из переулка.

– Иди смело, отче, – зашептал здоровяк, не забыв цапнуть резану из ладони оторопевшего монаха, – всё готово, лишних нет, а всякой швали все уши продудели, что ты за ворот заложить любишь. Уже рассказывают, кто из какой канавы тебя вылавливал.

– Спаси тебя Бог! – поблагодарил монах.

– А пусть и тебя спасёт, долгогривый! Пропью за твоё здоровье в лучшем виде! – опять заблажил дурным голосом Феофанов доглядчик.

Отец Меркурий, подивившись напоследок тому, как такой здоровяк сумел перевоплотиться в голодного и злого бродягу, шагнул за порог.

Тут же подскочил хозяин:

– Сюда, отче!

Меркурий поспешил за быстро семенящим хозяином. Миновали одну дверь, короткий переход, и остановились перед другой.

– Здесь. Ждут, – поклонился хозяин, а потом развернулся и ушёл.

Отец Меркурий глубоко вздохнул, проверил, как вынимаются из ножен кинжалы, и без стука толкнул дверь.

– Здравствуй, брат мой! – Феофан поднялся из-за накрытого стола.

Меркурий сделал несколько шагов от двери.

– И тебе здоровья! Говори, что хотел?! – Застарелая нелюбовь солдат к ищейкам вдруг помимо воли прорвалась наружу.

– Так ты же меня на встречу позвал, вот и спрашивай, – усмехнулся Феофан.

– Мы не дети, друнгарий. Давай к делу. – Меркурий решил, что менять тон уже поздно.

– А почему ты назвал меня друнгарием, хилиарх? – Феофан усмехнулся в свою недлинную бороду.

«Макарий, ты осёл! Короткая борода! Как у солдата! Значит, доспех не в новинку. Не только в Магнавре ты учился, Феофан! Ладно, чего теперь – в бой уже ввязались…»

– Могу называть и светлейшим, если ты предпочитаешь такое обращение, друнгарий виглы! Мы тайно служим базилевсу, даже если базилевс не ждёт от нас службы и боится её – так, кажется, говорили у вас, брат мой? – Старый солдат сделал шаг вперёд и ткнул пальцем в сторону собеседника.

– Да, монастырь не изменил тебя, – Феофан усмехнулся и вдруг бухнул себя кулаком в грудь напротив сердца, а потом выбросил руку вперед и вверх и рявкнул по-гречески: – Повиновение базилевсу, мой хилиарх!

Меркурий машинально вернул салют.

– Вот видишь, хилиарх, в этом ты весь, – усмехнулся Феофан. – Только тут не империя. И я не друнгарий виглы, хотя что-то общее в нашей с ним службе есть.

– Тогда кто ты? – отставной хилиарх взглянул собеседнику прямо в глаза.

– Аз есмь человек, – только сейчас отец Меркурий сообразил, что говорят они по-гречески, и лишь последняя фраза прозвучала по-славянски.

– Микрокосм в макрокосме? – усмехнулся Меркурий.

– Большое в малом? Что ж, можно и так сказать, – отец Феофан вновь перешел на греческий. – Чьё это? Ни у апостолов, ни у отцов церкви, ни у древних философов я такого не помню.

– Это сказал… один человек, которого я знавал раньше, – отец Меркурий сделал рукой неопределенный жест.

– Это верно, не будем называть имён, – согласился Феофан. – Или этот человек ты сам?

– Не важно! Ты уходишь от вопроса, друнгарий. Если ты служишь не базилевсу, то кому: церкви, патриарху, князю, епископу, себе? – Меркурий не отпускал взглядом глаза собеседника.

– Да, тут не империя, – повторил Феофан. – У нас другая земля, другие законы, а там, куда ты скоро отправишься, и вовсе вместо Кодекса лес, а вместо магистра медведь!

– Ты опять уходишь от ответа!

– Не ухожу, скорее, подхожу, – Феофан поднял руку в примирительном жесте. – Ты помнишь историю старого Рима и начало Рима Второго?

– Что именно? – Меркурий начал терять терпение.

– Кем был отец Константина Великого Констанций Хлор?

– Цезарем! – Меркурий не смог скрыть удивление.

– А кто его им назначил? – улыбка Феофана уже бесила старого солдата.

«Да он играет со мной, как сытый кот с мышью!»

– Августы Диоклетиан и Максенций, соправители Старой империи! – Меркурий раздражённо взмахнул рукой.

Широкий рукав рясы всколыхнулся, и в нём на миг мелькнула рукоять кинжала.

– А вот это правильно! – одобрил с улыбкой Феофан. – И кольчуга тоже! Бережёного бог бережёт.

Отец Меркурий запнулся на полуслове.

– Чего уставился? – помощник епископского секретаря от души забавлялся. – В Писании сказано: «Да опасно каждый ходит!» На чём мы там остановились?

– На Диоклетиане и Максенции, – обескураженно произнёс отец Меркурий.

«Да что ему надо? Я уже ничего не понимаю! Не пугает, не давит, ничего не хочет… Исторический диспут ему подавай! Геродот в рясе, малака![35]

– Вот именно – на соправителях. Диоклетиан взял себе Восток, а Максенцию оставил Запад, – Феофан говорил как будто через силу. – И что-то Максенций тогда сделал не то… Помнишь что было дальше, грек?

– Ромей! – вскинулся старый солдат.

– Да, ты ромей, римлянин, – последнее слово Феофан произнес на латыни. – Так что же было дальше?

«Малака! Ещё и латынь!»

– Константина избрал Господь, дал победу в смуте, Константин принял Христа сам и крестил империю, основал Город… Но к чему, убей меня Бог, ты меня об этом допрашиваешь?

– Сейчас поймешь, – не то усмехнулся, не то оскалился Феофан. – Теперь я за тебя продолжу. Константин дал империи единую веру и с ней единый закон, который выше человеческого! В Писании сказано, что царство, разделившееся в себе, падёт. Константин это ещё язычником понял! Оттого его Господь и отметил. Не спорь! Потом уже другие подгадили! Аркадий и Гонорий! Небось знал бы отец их Феодосий, чего детки учудят – в колыбели удавил бы! Разделилось в себе царство!

– Ты хочешь сказать… – Брови отставного хилиарха вздёрнулись от удивления.

– Хочу. И скажу! – Феофан остановил Меркурия. – Ты слушай! Потом я тебе отвечу.

– Я слушаю. – Отец Меркурий даже подался вперёд.

– Не в том дело, что они державу на двоих поделили – такое и раньше бывало. Сам поминал про Диоклетиана и Максенция. Одной головой о такой громаде не помыслить.

– А в чем тогда?

– В том, что они разделились в себе! Ладно, брат на брата пошел – такое не редкость, но они забыли, что у них враги общие! И вот тут начало конца!

– Но империя устояла! – старый солдат сжал кулаки.

– Одна из двух, ромей! А должно быть две!

– Ты хочешь сказать, что… – у отца Меркурия перехватило дыхание.

– Владимир дал Руси закон, который выше человеческого. За это его отметил Господь. И у нас один закон, ромей. Общий! И враги тоже общие. Ты подумай над этим, подумай…

Некоторое время собеседники молчали, а потом отец Меркурий тряхнул головой и произнёс:

– Сказки! Красивые, мне хочется в них верить, но сказки!

– И почему же? – Феофан изобразил крайнюю заинтересованность.

– Империя и Скифия не были под одним скипетром, так что и разделиться в себе и между собой не могли, а интересы и поменяться могут… Так зачем?

Повисла неловкая пауза. Нарушил её Феофан:

– Русь, хилиарх! Русь, а не Скифия! Привыкай. И знаешь что, давай-ка за стол присядем, не по-русски это – на ногах глотку рвать.

«Всё интереснее и интереснее, Меркурий! Ну что ж, давай присядем – что я теряю? И ты заметил: перейдя на греческий, брат во Христе не столь высоким стилем изъясняется, как в прошлый раз. С чего бы это?»

Собеседники разместились на лавках друг напротив друга. Феофан налил вина из кувшина.

– Косское, как в прошлый раз.

– Благодарю! Непросто, наверное, его тут раздобыть? – подчёркнуто светским тоном осведомился отец Меркурий.

– Непросто. Через купцов знакомых из самого Константинополя, – кивнул Феофан. – Давай выпьем, брате, за разум.

Отец Меркурий поднял чашу, взглянул поверх неё на собеседника и сделал добрый глоток.

«Не травить же он меня собрался, в самом деле?»

Феофан ответил тем же, поставил посудину на стол, хорошо крякнул и сказал:

– Ну, будем думать, что после такой здравицы Господь нам ума малость добавил, стало быть, и поговорить можно. Вот ты говоришь «сказки», а отчего? Знаешь, у нас тут говорят: «Сказка ложь, да в ней намёк…»

– Мы не дети, Феофан, – отец Меркурий сам не заметил, как в задумчивости начал пристукивать пальцем по столу, – не бывает дружбы между державами, а если и бывает, то одни имеют, а других имеют. Ты знаешь другие примеры?

– Не знаю, да и кто говорит о дружбе? – усмехнулся Феофан. – Я говорил об общих интересах и об общем законе, что выше человеческого.

– Общие интересы между державами живут меньше, чем вода на горячем песке, – в свою очередь усмехнулся отец Меркурий. – А что до Закона, так я не припомню, чтобы общая вера помешала нам вцепляться друг другу в глотки. Что у нас, что у вас, что между собой. Наверняка мне пришлось рубиться на Дунае с кем-то из катафрактов князя Вячеслава…

– Не понимаешь пока, – кивнул головой, как бы соглашаясь с собой, Феофан. – А вот базилевс Алексей, царство ему небесное, тот понял… Да, первую битву мы тогда выиграли, так после кровью умылись хорошо… Может, и через тебя, хилиарх… Сказывали, что копейщиков ваших пеших пройти не смогли.

– Я был там, – подобрался отец Меркурий. – Не поверишь – командовал пятью сотнями из тех копейщиков, что не смогли прорвать ваши катафракты, только к чему всё это? Разве это всё не подтверждает мой тезис?

– Нет, не подтверждает! – Феофан улыбнулся во весь рот, как ребёнок перед тем, как крикнуть «попался» осаленному товарищу по игре. – Базилевс Алексей понял! И Мономах, упокой его Господи, понял! Ох и умны были – такую войну свернули! Алексей Мономаха Цезарем и Августом признал – себе равным. А ведь не проиграл! И Мономах скрутил наших в бараний рог – зорить ваши земли не дал, а войску ох как хотелось!

– Но вы тогда выжгли немалую часть Болгарии! – отец Меркурий не мог скрыть недоумения.

– А ты не помнишь, кто жил в этих землях? Не богомилы[36] ли, с которыми ты воевал за несколько лет до того? – Феофан подмигнул.

– Ты хочешь сказать, что базилевс договорился с цезарем Владимиром?

– Может, так, а может, и нет, но тем, кто жил вокруг Доростола пощады ни от вас, ни от нас быть не могло! Уж больно ядовиты! Вот и первый общий враг – тогда ваша кованая рать еретиков вместе с нашими ловила, когда в поле с нашими же не ратилась. А в землях твёрдых христиан мы ни-ни!

– Но самозванец Лжедиоген[37]!

– Да кому он нужен-то, убогий! – Феофан аж всплеснул руками. – Зарезали его ваши, и слава богу. Он Мономаху как предлог понадобился, чтобы от патриарха и базилевса признания добиться. Не для себя – для Руси. Чтобы не о герцоге Киевском латиняне говорили, а о втором христианском императоре!

– Он же дочь свою за него выдал!

«Что же я несу? Как ребёнок, право слово!»

– И что? У царских дочерей от века судьба такая. Или ты не знал?

– Знал.

– Вот то-то! – усмехнулся в очередной раз Феофан. – Может, вашим того Лжедиогена зарезать-то и дали оттого, что Мономах понял – договоримся.

– Так война же ещё два года шла! Всё кончилось, когда вы Доростол взять обратно не смогли, – отставной хилиарх дёрнул щекой.

– Так переговоры по-разному вести можно, – выставил руку в примирительном жесте Феофан. – Всё понимаю – при твоей службе тебе такое поперёк сердца, а вот при моей и так приходится. Оба мы с тобой служим, только каждый на свой лад.

– Я встречал врага лицом к лицу! – вскинулся бывший хилиарх.

– А теперь будешь и к заду подбираться, – хохотнул Феофан. – Или не понял ещё? А ведь начал уже! Ладно, в сторону мы ушли. А знаешь ты, почему так Алексей и Владимир порешили?

– Ну, расскажи, – отец Меркурий всем видом продемонстрировал подчёркнутое внимание.

«А ведь мне и в самом деле интересно! Даже с Никодимом мы не говорили о том, что движет державами. Не базилевсами, а именно державами».

– Ну, первое просто – их обоих купчишки за место мягкое взяли. Ты знаешь, сколько товаров и серебра между Русью и империей ходит?

– Нет.

– И я не знаю. Но догадываюсь. И от той догадки иной раз ум за разум заходит – столь много получается! – Феофан снова разлил вино и кивнул Меркурию, а выпив, продолжил: – А без серебра державе, как без крови – не жить. Вот то купчишки базилевсам-то нашим и объяснили. Торговля – она шума не переносит. Да не скачи ты – знаю, каким Алексей ваш покойный был! Наш Владимир или сын его Мстислав, поверь, не слабее, только купчишки, когда в стаю собьются, чертовски убедительными бывают. Запрячут серебро и всё – ни войско набрать, ничего. Так что умеют торгаши невыгодные себе войны прекращать, а выгодные – наоборот. Вот тебе и первая причина – серебро войны между нами не любит.

А вот со Степью или на Востоке повоевать очень даже согласно. Вам ведь магометане путь на Восток заступили? Заступили! От того торговле худо и империи худо, да и нам худо – с вашей торговли у нас тут тьмы народу кормятся. Недаром купчишки и наши и ваши на Волгу-реку лезут, аж писк стоит. Тропа на Восток торная. Только там Булгар торчит как пробка и Степь не пускает. А Степь, зараза, ещё и давит. И вас и нас – плату кровью берёт, да такую, что и проторговаться можно. Печенегов ты небось не забыл?

– Забудешь их!

– То-то и оно! Давай, что ли, по третьей, а то в горле у меня пересохло, – Феофан принялся наливать.

Собеседники снова выпили. Феофан отёр усы и продолжил:

– А ещё вас давят с востока и юга арабы и турки. Да ещё как! Сколько земель побрали! Больно уж их много, – начальник тайной стражи сочувственно кивнул отставному хилиарху. – Вы для того латинян и позвали, чтобы на них часть оттянуть. Поначалу оно и неплохо вышло в Палестине-то. Только верить латинянам ни на грош нельзя – обманут. Так оно и вышло. Но тут, думаю, Алексей покойник знал что делал: пока крыжаки с арабами режутся, вам всё легче – часть буйных в Палестину сплавили, и арабы при деле… На нас латиняне тоже прут – лезут как тесто из кадки! Да не только с оружием – торговлю тоже перебивают. Вон сговорились серебра на Русь не возить… Вот у нас и второй враг, и враг страшный – эти ещё и на наш общий закон покушаются, и на язык, да на всё! Как бы не хуже магометан!

– Всё верно, Феофан, – отец Меркурий заглянул в глаза собеседнику. – Только беда в том, что меняются и враги и интересы со временем. От века так. И что тут может сделать человек, я не знаю.

– А я, кажется, знаю, – Феофан подался к собеседнику. – Ты халаружное железо, его ещё змеиным кличут, видал?

– Конечно, видал! – кивнул отставной хилиарх. – До чего ж из него клинки хороши! Особенно дамасские! Только стоят…

– А отчего его змеиным зовут, знаешь?

– Оттого, что делают его из прутьев твёрдого и мягкого железа. Фасцию эту свивают, проковывают, складывают, проковывают, опять свивают, опять проковывают и так без счёта, вот оно в конце с узором навроде змеиной шкуры становится. Но к чему это?

– А к тому, что надо ваши и наши интересы свивать и проковывать, свивать и проковывать, пока они, как в змеином железе, не перепутаются до полной неразделимости, чтобы о войне на северном рубеже у вас и на южном у нас никто и помыслить не мог, бо эта война по всем так ахнет! Но и этого мало – клинку ковка и закалка нужна! Ковка – это общая война, а закалка – общая кровь! Такой клинок закалку только в крови примет! Ты сам про дамасские говорил, а их в живом рабе закаливают, ежели не врут…

– Может, и не врут…

– И ведь до чего умны Алексей-то с Владимиром были! Жальчее жалкого, что померли! – продолжал тем временем Феофан.

«А ведь греческий ты начал учить не в Магнавре, Феофан! “Жальчее” – пахнет кабаками возле порта или у гончаров… Эка после высокого греческого! Кто же ты, Феофан? Откуда поднялся?»

– Прости, я не понял тебя, – отец Меркурий понял, что, отвлекшись на свои мысли, прослушал собеседника.

– Допетрили про закалку Алексей с Владимиром, говорю, – казалось, Феофан обрадовался возможности вырваться из тисков высокого койне[38]. – Ты заметил, что как у нас какого князя со стола погонят, так он у вас в войске всплывает, да в чинах немалых, а ваши всякие разные, что с базилевсом чего не поделили – к нам бегут? И тоже ведь не ямы выгребные чистят! Думаешь, случайно? Сам знаешь, какие у вас ищейки. И у нас тоже ничего, уж можешь поверить!

– Верю! – Отец Меркурий передёрнул плечами, вспомнив знакомую парочку.

– То-то! А ещё попы, зодчие, книжники, мастера, воины… Да сволочь всякая, без неё тоже никак – ладей не хватает туда-сюда возить! Кто сам по себе, а кого и с намерением, вот как тебя, например…

– Так что же ты считаешь, что они это устроили? – Меркурий всем своим видом показал сомнение.

– Нет, не устроили, а поняли и не мешали! Оно, знаешь, иной раз не мешать – великое дело. Только мало – надо устраивать. А они не понимают!

– Кто – они? – для порядка спросил отец Меркурий.

– Они, – Феофан ткнул пальцем вверх. – Помазаники Божьи!

«Да что он, чёрт побери, задумал? И зачем ему я?»

– Ты что же, бунт предлагаешь?

– Нет, не бунт, – усмехнулся Феофан. – Хватит нам всем усобиц! Тут умнее надо.

– И как умнее? – отец Меркурий подался к собеседнику.

– Хороший вопрос! – в этот раз Феофан улыбнулся донельзя грустно. – Не знаю. Что делать – знаю, а вот как – нет. Хотя догадываюсь… Вот ты бы на моём месте что делал?

– Откуда мне знать? Я солдат! – отставной хилиарх не смог скрыть разочарования.

– А ты подумай! – отец Феофан подпустил в голос металла. – Солдат-то ты солдат – такое навечно, только теперь ты и служитель Божий. Пастырь душ, как в Писании сказано. Вот и подумай, как упасать стадо Господне будешь, да не забудь, что не с овцами дело иметь придётся.

– С овцами было бы проще, – отец Меркурий невольно поддался напору собеседника.

– Это точно, – кивнул Феофан. – Ты не стесняйся – неси, что в голову взбредёт, тут дело такое, что любая дичь на пользу может обернуться. Считай, что диспут у нас – Писание толкуем!

«Писание толкуем… Хорошо ж ему говорить! Хотя… А почему бы и нет? Мы тут и так наболтали… На столб с перекладиной… Оба! Диспут так диспут! Мы о многом говорили с Никодимом!»

– Знаешь, протоспафарий[39], – отец Меркурий отметил, как его собеседник приподнял бровь, оценив иронию, вложенную в титулование, – один мой друг, ещё там, в империи, говорил, что Христос проповедовал труд и знание…

– Верно! – кивнул отец Феофан. – И какой же ты делаешь из этого вывод?

– Наше дело как пастырей – утишать пагубные страсти, что ведут к прискорбной вражде между двумя православными державами, так?

– Не спорю, ибо рознь есть происки Диавола, – Феофан перешёл на высокий койне, показывая, что включился в игру.

– А как, брат мой, действует Диавол? – отец Меркурий погладил бороду.

– Смущая нетвёрдый в вере и непросвещённый разум, как учил Блаженный Августин, ибо Отец Лжи неполон – ведь он тоже Божье творение, и оттого не может творить, а может лишь смущать и сбивать людей с пути истинного, от бессильной зависти к Господу, – Феофан с каким-то новым интересом взглянул на Меркурия.

«А вот теперь я тебя удивлю! На эту тему мы с Никодимом говорили достаточно! И ведь тут есть инструмент, есть! Меркурий, а не обратил ли он тебя в свою веру?»

– А кто у нас легче всего впитывает знания, и кто в своей жажде нового может легче всего быть смущён? – отец Меркурий пристально взглянул на собеседника.

– Дети? Ты что же, школу предлагаешь?! – в голосе отца Феофана прозвучало некоторое сомнение.

– Школу, – кивнул отставной хилиарх. – Или школы. И у нас, и у вас. Если ты, конечно, прав в своих умозаключениях. Начинать надо с этого.

– Ты прав, с этого, – кивнул, в свою очередь, Феофан. – Только мало одних школ.

«А вот о том, что ещё надо, думай сам, любезный протоспафарий. Или друнгарий виглы – кто тебя знает! Ты же ведь вполне мог меня к этой мысли и подводить. Ну и радуйся – подвёл. Но тут я остановлюсь. Мол, вижу своё предназначение в том, чтобы детишек учить – дело богоугодное. Илларион вон прямо сказал про Академию, что этот самый отрок Михаил создал, а брат Феофан темнит… Ну и пусть темнит – сам расколется со временем. Руку дам на отсечение – про Академию этого Михаила Феофан знает не хуже Иллариона!»

– А что ещё? – с интересом спросил Феофан. – Архонты, патрикии, стратиги, купцы?

– Не знаю, – развёл руками отец Меркурий. – Знаю только, что и они когда-то детьми были, да выросли. А тебе, брат мой, спасибо! Нашёл ты мне тут дело – детей учить, это Богу угодно и душеспасительно!

Повисла неловкая пауза. Феофан долго смотрел в лицо Меркурию, а потом сказал:

– Не веришь! Вижу – не веришь! Не хотел я тебе раньше говорить, но теперь скажу. Ведь не люблю я вашу империю! Страсть как не люблю – паук хищный! Но выхода нет – сожрут нас поодиночке. Оттого и делаю. И делать буду! Может, империя ваша ещё не безнадёжна – пока такие, как ты, у вас ещё встречаются!

«Ничего себе!»

– Даже так?! – отец Меркурий не смог скрыть удивления.

– Да, так! – с нажимом произнёс Феофан. – Только дело делать всё одно надо.

– Надо! – неожиданно для себя согласился отец Меркурий. – И что теперь?

– А теперь мы упьёмся до визга поросячьего и риз положения! – хохотнул Феофан. – Не хватало только, чтобы два монаха трезвыми из кружала вышли! Еще содомитами на епископском подворье ославят! Наливай!

* * *

Отец Меркурий чуть повернулся, поудобнее устраиваясь в санях. Лес несколько отступил от дороги.

– Мы подъезжаем, Харитоша? – Священник уже знал, что безлесные пространства здесь являются признаком близкого жилья.

– Да нет, батюшка, вёрст пять ещё, а может, и все шесть, – чувствовалось, что Харитоше в охотку почесать языком. – Мокрая елань[40] это. Косить-то тут косят, как же без этого. Боровики, бывает, табунок свой на выпас гоняют, а вот пахать – нет, мокнут по весне хлеба-то. А ежели пахать нельзя, кто ж поселится?

– Верно, никто, – кивнул отставной хилиарх.

– Так что не росчисть это, батюшка, – возница развёл руками, – сам по себе лес тута не растёт. Бывает у нас такое. Помнишь поляну, где вчерась ночевали?

– Да.

– Вот тут так же! – Обозник вдруг хлопнул себя по колену. – Как же я тебе сказать-то забыл?! На той поляне боярич Михаил себя впервой-то и показал! Помнишь, я тебе сказывал?

– Это когда на него и эпарха Кирилла напали язычники? – отставной хилиарх приподнялся.

– Точно! – Харитоша каким-то образом умудрялся править санями, полностью развернувшись к собеседнику. – Корней тогда с семейными в Туров к родне гостевать ездил да товары продать – торга у нас в тот год из-за мора не было, вот на обратном пути их и подловили…

«Господиии! Да будет воля твоя! За что наказуешь ты раба своего Меркурия? Молю, зашивай рот обозникам хоть иногда! Я эту историю раз двадцать уже слышал!

Но как он сказал – «Михаил впервые проявил себя»? Хорошо сказано! И сам проявил, и если из того, что Харитоша мне рассказал об этом случае, правды хотя бы половина, то и дед моего поднадзорного проверил по полной! Экий финал для кровной мести – как в древних трагедиях!»

– Вот тогда Михайла из своего самострела мечника того и уложил, да и остальные тоже не плошали! Вон Роська, то бишь поручик Василий, – заливался соловьём возница.

Отец Меркурий принялся кивать с заинтересованным видом.

«Да, смотрю я, мой поднадзорный только и делает что показывает себя: на той поляне он показал себя деду и сотне, незадолго до этого Феофану, Иллариону, да и князю тоже, а в походе, после того как пленил другого князя – вообще всем, кроме уж вовсе слепых… Да и мне тоже. И ведь делает это он, судя по всему, с холодной головой и намеренно. И не боится, хотя понимает, в какую змеиную яму засунул голову. И это не юношеская дурь – мой поднадзорный ведёт себя, как опытный и хладнокровный игрок в шахматы. Кажется, мы все: и я, и Феофан, и Илларион нашли себе дело на всю жизнь, знать бы только, насколько долгой она выйдет. Такие игры долголетию не способствуют – мы все сели играть в кости, и даже не знаем, с Богом или дьяволом…»

Харитоша наконец замолчал, а отца Меркурия воспоминания опять унесли в Туров.

Глава 3

Конец ноября 1125 г. Там же

Легенду, как и говорил Феофан, монахи поддержали добротно – до положения риз, так что обратную дорогу до монастыря отставной хилиарх помнил смутно. Да и насладиться похмельем ему тоже не дали – Илларион внезапно пожелал его видеть. Вот и пришлось отцу Меркурию, наскоро приведя голову в порядок полпивом[41], отправляться на встречу с бывшим сослуживцем.

С того момента как лекари разрешили Иллариону вставать, обстановка в его келье переменилась: изрядных размеров ложе, на котором лежал во времена оны прибинтованный к доске епископский секретарь, исчезло, а его место заняла обычная спальная лавка, появился большой, заваленный книгами, свитками и письменными принадлежностями стол, и только изобилие свечей осталось неизменным.

– Здравствуй, оплитарх! – Илларион довольно бодро поднялся с лавки навстречу гостю. – Проходи, садись. Разговор у нас будет долгим.

– И ты будь здоров, друнгарий, – поклонился отец Меркурий и сел на указанное место.

«Оплитарх… Значит, разговор у нас пойдёт о делах Ордена. Интересно, что он задумал на сей раз?»

– Думаю, ты удивился тому, что последнее время я избегаю встреч с тобой брат-солдат? – Илларион посмотрел в глаза собеседнику и, не дождавшись ответа, развёл руками. – Прости. За то время, что я тут валялся, у меня накопилась куча работы, которую письмами решить нельзя. В том числе и той, что касается нашего дела.

– Я так и подумал, – склонил голову отставной хилиарх.

– Вот и хорошо, – губы Иллариона чуть дрогнули в улыбке. – Раз так, то давай выпьем и поговорим о высоком, оплитарх.

– Ты хочешь диспута? – улыбнулся отец Меркурий. – Тогда точно стоит выпить!

– Согласен! – Илларион с улыбкой протянул собеседнику кубок с вином и отхлебнул из своего. – Давай начнём. Вот скажи мне, что есть базилевс?

– Хороший вопрос, друнгарий. – Меркурий тоже отпил из кубка. – Мы с тобой, помнится, в разных видах видывали и базилевсов, и тех, кто очень хотел ими стать…

«Что за ч…! Сладкое вино! Как палатийской шлюхе! Уж не пристрастился ли в монастыре мой драгоценный друнгарий к содомскому греху? Да ещё два кувшина на столе… Вот будет потеха, если он решил напоить меня и склонить к сожительству!

Хватит ржать! Не нравится мне это! Совсем не нравится!»

– Это верно, – кивнул Илларион, – и часто они бывали похожи на хорьков…

– А должны быть Солнцем Рима, – грустно улыбнулся отставной хилиарх.

– Солнце Рима? – бывший друнгарий вскинулся, потянулся было к левому кувшину, но отдёрнул руку. – Постой, кажется, я уже где-то слышал это.

– Возможно, тебе тоже попадалась книга одного ритора из Старого Рима. – Отец Меркурий прикрыл глаза и начал читать по памяти: – «Они ни разу не видели тебя. Не целовали перстня на руке, не удостаивались устной похвалы или венка, не слышали твоего голоса, не стояли рядом, замирая от счастья. Только по монетам они знают твой профиль.

Все эти германские наёмники, балеарские пращники, иберийские копейщики, сирийские лучники, нумидийские всадники – тысячи и тысячи людей, которые встали в римские ряды, людей, чьи деды сражались с легионами твоих дедов, а дети уже считают себя настоящими римлянами… Все уроженцы Капуи, Ариминума, Рима, Аррециума, заброшенные твоим велением на границы по Рейну и Дунаю, живущие в укреплённых лагерях, затерянных в песках Иудеи и Египта… Они верят в тебя, они ставят тебе статуи рядом со статуями богов, они умрут с твоим именем на устах.

Ты – солнце, без которого их нет.

Ты – то, что соединяет их всех, на каких бы языках они ни говорили, каким бы богам ни молились.

Империя – это ты.

Но император – не только человек. Это не багряный плащ на плечах, не меч с рукоятью из слоновой кости…»

– «Это идея. Это то вечное, за что можно умереть!» – подхватил Илларион. – Да, я читал… Вот только вместо идеи мы получаем хорьков!

– И что же с ними делать?

– А кого ты имеешь в виду, брат-солдат? – прищурился епископский секретарь. – Идеи или хорьков?

– Да, пожалуй, и тех и других, – задумчиво произнёс отец Меркурий. – Я как-то раньше не особенно задумывался над этим. Из строя такие вещи смотрятся по-другому.

– Выращивать, оплитарх! – Илларион пристукнул кулаком по столу. – Выращивать идею из хорьков. Это тоже дело для ордена, и как бы не главное!

«Вот как? Идею из хорьков! А вопрос, что делать с уже имеющимися зубастиками, ты обошёл. Оно и не удивительно – ты сам зверюга той же породы, только наглее и зубастее, но я был к тебе несправедлив, Георгий, всё же ты думаешь не только о себе, но и об империи. Она натерпелась от мерзавцев на троне: Михаил, Никифор Вонтаниат и прочая сволочь – они вообще не должны были править… Выращивать, говоришь? Может, ты и прав, Георгий, мой новый знакомый Феофан толкует о том же, только он собрался растить не императоров… Но кто будет определять достойного порфира? Ты, Георгий? Орден? А кто будет сторожить сторожей?»

– И как ты собираешься это делать, друнгарий? – отец Меркурий подпустил в голос не то интереса, не то сомнения.

– Учить, наблюдать и выбирать достойнейшего из многих, – ухмыльнулся Илларион. – Порфирородных детей нельзя оставлять на попечении евнухов из гинекия, да и их матерей тоже. Самки хорьков будут воспитывать хорьков, а злобные скопцы – аспидов и скорпионов.

Отец Меркурий, действительно задумавшись, начал скрести в бороде.

«Интересно, интересно… Прошлый наш большой разговор пах плахой, а этот воняет колом, колесом, ножом под ребро в переулке. Или ядом… Ядом! Два кувшина! Господи, помоги, я иду по нитке над пропастью! Чего он ждёт? Самое малое – интереса и сомнения…»

– А сам базилевс? – отставной хилиарх наморщил лоб. – Он способен?

– Вот тут надо смотреть, брат мой, – по лицу Иллариона пробежала еле заметная гримаса озабоченности. – Не всегда тот, кто сам может править, оказывается в силах воспитать правителя. Надо найти баланс, чтобы в том, кто займёт трон, оказалось в достатке льва, лисы, хорька, скорпиона и змеи. В достатке, но не чрезмерно!

– Но ведь может случиться, что порфирородные окажутся неспособны?

– Значит, на кафизму должен подняться тот, кто не рождён в пурпуре, но может править! И лучше при этом обойтись без крови.

– В палатийских делах и без крови? – невесело усмехнулся отец Меркурий.

– Понимаю тебя, брат! Мы ведь оба были с базилевсом Алексеем, когда он брал занятый Вонтаниатом Константинополь, – кивнул головой Илларион. – Да и я сюда попал не просто так… Я не говорю, что будет просто… Хотя такое бывало даже на нашей памяти: усыновление, соправительство… Если способного будут вести на кафизму с детства, то можно. Всегда найдётся императорская дочь, которая предпочтёт замужество монастырю, а сыновья могут воспылать страстью к монашеству… Если их тоже вести с детства и направить, как только станет понятно, что не смогут. Или подобрать соправителя… Много способов…

– Ты сам веришь в это, Георгий? – вполне искренне спросил отставной хилиарх.

– Верю, Макарий! – В глазах Иллариона загорелся фанатичный огонёк, а рука снова чуть дёрнулась к кувшину. – Это возможно! Хоть, понятное дело, и не всегда. Но в любом случае, если мы сделаем это, то кровь не выйдет за пределы Палатия, а не прольётся реками по всей империи! Вот для этого нам и надо будет всегда иметь достойную замену базилевсу. Всегда!

«К правому или левому? И в каком из них яд? Что ему сейчас понравится? Брат-солдат? Ну и рубанём по-солдатски»!

– И кто же будет выбирать достойнейшего? Ты?

– Да, Макарий, царедворца в тебе ни на грош! Обходителен и смиренен, как кол в заднице! За это и ценю! – рассмеялся бывший друнгарий. – Не обязательно я. Всё же я не Господь и не безгрешен. Так что, возможно, решать будешь ты. Или некий синклит, но уж, будь уверен, с моего ведома и согласия. Или того, кто придёт за мной.

– Думаешь, у нас получится?

– Если Бог с нами, то кто против нас? – Нехороший огонёк в глазах Иллариона разгорелся ещё ярче.

– Я всё ещё не уверен, друнгарий… – Отец Меркурий огладил бороду.

– Макарий, я не говорил тебе, что ты упрямее мула? – неожиданно Илларион широко улыбнулся. – По-моему, сотни раз! Христос сказал Фоме: «Блаженны верующие да не проверяющие!» Но без таких неверующих на свете жить нельзя, оттого и Христос Фому не отверг, и тебя мне послал! Нельзя в этом мире без тех, кто сомневается!

«Приплыли! Похоже, он всерьёз вообразил себя апостолом. С одной стороны, это легче, а с другой…»

– Вот ты всё и проверишь, и остановишь меня, если я затею несбыточное, – продолжал, меж тем Илларион. – Для этого я сначала намерен познакомить тебя с одной матёрой самкой хорька. Так сказать, для понимания того, с кем придётся иметь дело.

– И кто же она? – отец Меркурий приподнял бровь.

– Порфирородная Ирина, в монашестве Варвара.

Отставной хилиарх не удержался и присвистнул.

– Не свисти, оплитарх, – Илларион явно наслаждался удивлением собеседника. – Жизнь выкидывает и не такое. Отвечаю на твой невысказанный вопрос – что её выдали за киевского мегаархонта Святополка, ты, конечно, помнишь.

Отец Меркурий кивнул.

– Так вот, она рано осталась вдовой, после чего из Киева ей пришлось бежать. Куда подальше. Например, сюда, – ухмыльнулся Илларион.

– Почему? Чего она боялась?

– Горожан, – опять усмехнулся епископский секретарь. – Они отчего-то решили, что покойный мегаархонт Святополк обобрал их до нитки с подачи жены и при помощи ростовщиков. Надо сказать, не без оснований – Порфирородная любит деньги, как будто родилась не в Палатии, а на Фанаре[42].

– Я слышал, что был бунт. Кажется, рыжее мясо топило еврейских ростовщиков в Борисфене[43], – наморщил лоб отец Меркурий, – а прекратил это безобразие цезарь Владимир, прозванный Мономахом, с которым мы дрались потом на Дунае.

– Ну киевляне были не столь разборчивы, так что грабили и топили не только проклятое племя[44], но и всех, кто давал деньги в рост, да и вообще всех, кто побогаче. Надо сказать, они это заслужили. Возьми на заметку, оплитарх – здешний народ горяч и легко поднимается с оружием на защиту справедливости, как он её понимает. Так что забудь про рыжее мясо – здесь мало охлоса даже в городах. Это надо всегда держать в голове.

– Благодарю, друнгарий, – отставной хилиарх склонил голову. – Я это запомню.

– Не благодари, – Илларион махнул кистью руки. – Мономах воспользовался моментом и на плечах бунтовщиков сел на престол в Киеве, благо тамошние патрикии обделались от страха по самые уши. У него не было прав, зато были слава и сила. А ещё он знал, кому и что обещать. Более того – он сдержал свои обещания.

– Даже так?

– Да, боярам и купцам он обещал порядок, народу – что приструнит ростовщиков и прочих лихоимцев, оставшимся в живых ростовщикам – что не даст их вырезать, если будут вести себя прилично… После чего ввёл своё войско в Киев, повесил сотни полторы самых буйных и стал великим князем. И первое, что сделал в этом качестве – ограничил размер лихвы и установил предельные сроки долгового рабства. Другим претендентам осталось только утереться, хотя кое-кто попытался решить дело мечом.

– Ну каково было воевать с Мономахом, мне известно, – кивнул отец Меркурий. – А что с Ириной?

– А она быстренько постриглась в монахини и с помощью Мономаха основала монастырь здесь, в Турове. Вроде бы и в глуши, но и на торной торговой дороге между Новгородом и Киевом… И имеет через княгиню немалое влияние на князя Всеволода. А это нам на руку.

«Не было печали! Попал к неиспорченным палатийской гнилью, называется! Но и деваться уже некуда. Кувшинчик – вот он… И сбежать не получится».

– Что я должен делать? – Меркурий попытался встать с лавки.

– Не скачи, Макарий, – рука Иллариона легла Меркурию на плечо. – Скоро я представлю тебя Варваре. Лучше звать её так. Учти, она тяжело болела и ещё не оправилась, но на остроту ума это не повлияло. Но и у неё есть слабости – всё, что связано с отцом, для неё свято, так что предстанешь перед ней солдатом, расскажешь что-нибудь о базилевсе Алексее, может быть, вспомнишь её маленькой девочкой…

– Да я и видел-то её один раз, и то из рядов!

– А это не важно! – Илларион подмигнул Меркурию. – Ты, главное, вспомни, а уж я сделаю так, что она вспомнит тебя. Даже если никогда не видела.

– И как ты это устроишь? – отец Меркурий отрицательно помотал головой. – Да и вообще, кто меня пустит в женский монастырь?

– Ну, у меня свои способы, – усмехнулся Илларион. – Во-первых, я её духовник, а во-вторых, она настоятельница и вольна решать, кого пускать в свою обитель, а кого нет.

«Только духовник? И в какой позе ты её исповедуешь? Тебя ведь постригли, а не оскопили»!

– Я понял. Но зачем она Ордену? – отставной хилиарх решил играть на повышение.

– Она Комнина. И она вдова великого князя. Всегда найдутся те, кто захочет оказать ей услугу. И дома, и здесь. Главное, правильно попросить, – серьёзно ответил Илларион.

– Ты хочешь? Но зачем? Времена Пульхерии[45] давно прошли!

– Нет, упаси Бог! – взмахнул руками епископский секретарь. – Я не собираюсь сажать её на престол в Константинополе! Но она любит власть, а её имя притянет к ней других таких же. А это поддержка, деньги, люди – то, что нужно Ордену сейчас.

Отец Меркурий задумчиво почесал в бороде.

– Подумай сам, Фома неверующий, – вдруг горячо заговорил Георгий, – не может быть случайностью, чтобы она, отрок Михаил, я и тот, кого ты сменишь на посту настоятеля храма в Ратном, оказались в одном месте в одно время! Это воля Божья! Всё, что нужно для того, чтобы начать Начало!

«Хм, не знаю, чья это воля, но обстоятельства действительно сложились исключительные… Особенно если принять во внимание Феофана. И ключ ко всему этому тот самый отрок Михаил»!

– Да, такое не могло получиться просто так, – кивнул отец Меркурий. – А что с моим предшественником?

– Я его уберу.

– Даже так? – отставной хилиарх удивлённо вскинул брови. – Думаешь, стоит?

– Ты не понял, – ухмыльнулся Илларион, – убрать можно и на повышение. В пастыри воинам он не годится, но воинам надо есть. Вот он и будет окормлять корм. Я присмотрел одну округу, в которой требуется пресвитер. Владыка против не будет. Я для этого немало постарался.

– Вижу, ты всё предусмотрел.

– Не всё. Только поставил вехи. А торить путь по этим вехам путь будешь ты. Я помогу.

«Раскололся! Ну что ж, Макарий, послушаем, послушаем! Со вниманием»!

– Так расскажи мне, что это за вехи?

– Для начала мне нужна ратнинская сотня. Может, и не вся, но её костяк – точно.

– Ты думаешь, они согласятся на постриг? – искренне удивился отставной хилиарх.

– А кто говорил о монашестве? – цинично усмехнулся Илларион. – Не всё сразу. Для начала достаточно, чтобы они согласились стать владычным полком.

– Владычным полком? Что это?

– Здесь, в Скифии, бывает, что епархия содержит за свой счёт воинский отряд, частенько немалый, который является частью княжьего войска, – терпеливо пояснил Илларион. – Вот и я хочу сделать то же. Церкви нужна сила. На словах это будет княжеским войском, а на деле…

– Но ведь ты тогда отдашь войско в руки епископу! – отец Меркурий развёл руками. – Не думаю, что это разумно!

– Пусть епископ так думает, – ухмылка Иллариона стала откровенно недоброй, – и князь пусть так думает. В конце концов, сходить в поход под княжеским знаменем полезно – войско должно воевать. И выжечь язычников тоже полезно – крещёные, они станут данниками. Нашими данниками, хотя все будут думать, что платят монастырям и епископу. Или ты думаешь, что орденские братья будут пахать сами?

– Нет, не думаю, – отец Меркурий отрицательно мотнул головой.

– На чём я остановился? – наморщил лоб Илларион. – Ах да, данники. Они станут кормом. Для того твой предшественник отец Михаил поедет окормлять более населённые и более христианские земли, но тоже находящиеся на границе с язычниками. Там мы будем собирать плоды земные. Поверь, кир[46] Михаил как никто лучше справится с превращением людей в овец – это его дар, который он попусту растрачивает в Ратном. Там он свою работу сделал – нашёл и дал начальное воспитание отроку Михаилу, пусть и случайно.

– Значит, ратнинская сотня будет только прикрытием? – отставной хилиарх решил, что уточнение не помешает.

– Не совсем, – Илларион наклонился к собеседнику. – Я долго размышлял, и понял, что Орден должен состоять из двух частей – светской и духовной. Сотня станет зародышем светской. Так мы навсегда решим вопрос с пополнением наших рядов.

– Каким же образом? Я не понимаю тебя! – отец Меркурий опять развёл руками. – Ты же говорил…

– Сейчас поймёшь – доброе вино обостряет ум! – Илларион поднял свой кубок и кивком велел Меркурию сделать то же.

«Что-то мне стало бздляво…»

Епископский секретарь с видимым удовольствием допил вино. Волей-неволей отставному хилиарху пришлось сделать то же. Илларион повертел кубок в руке, посмотрел на каплю вина, оставшуюся на дне, поставил на стол и заговорил:

– Да, я и сейчас скажу то же самое. Нам нужно братство равных, не отягощённых ни семьей, ни имуществом, спаянных железной дисциплиной, отдающих всё своё время войне, молитве и воинскому обучению. И новых братьев нам дадут младшие сыновья. Здесь, в Скифии, скоро станет так же, как у нас или латинян – младший сын не будет получать недвижимого имущества. Но у нас младшие идут в войско или на гражданскую службу, а тут этого нет. У латинян тоже. И нам это на руку.

– Каким же образом? – хмыкнул отец Меркурий. – Ты что, мало дрался с этими младшими сыновьями? Да их в войске франков больше половины! Чем здешние или, если на то пошло, наши лучше?

– Как ты думаешь, оплитарх, что будет, если искушённый в богословии священник скажет такому младшему сыну, что оставление латинской ереси даст ему ещё славу, почёт и сытую жизнь? Особенно если перед этим отче выбьет его копьём из седла? – Илларион сделал жест, будто цеплял рыбу на крючок. – Православных, кстати, это тоже касается.

– И что это даст? – не унимался отец Меркурий.

– Лучших, Макарий, лучших, – Илларион повысил голос, – тех, кому есть к чему стремиться и нечего терять. Именно поэтому приносить обет будет не каждый. Сначала придётся послужить. Просто в орденском войске. А потом уж правящие будут решать, кого оставить в этом войске простым солдатом, кому дать землю и превратить в светского стратиота – пусть плодит сыновей для войска и братства, а кому-то придётся тихо исчезнуть. А братьями станут лишь лучшие. Вот тут мы и подходим к отроку Михаилу.

– Академия, что он основал, будет готовить новых братьев?

– Не только, – Илларион слегка покривился. – Точнее, не столько. Главная задача Академии – готовить тех, кто будет решать.

«А сам Михаил? Не может быть, чтобы у тебя не было на него планов! Пожалуй, надо спросить».

– А сам Михаил? – отставной хилиарх поймал взгляд собеседника. – Какая роль уготована ему?

– Пока не знаю, – Илларион не отвёл глаза, – но точно не простая. Может, он когда-то заменит нас с тобой, доверено решать, или будет учить их; не исключено, что именно он станет воспитывать идею из хорьков… Или исчезнет. Тихо или со славой – Бог ведает. Это от тебя зависит, оплитарх!

– От меня? – отец Меркурий не смог сдержать удивления.

– Да, от тебя, – отставной друнгарий просто давил взглядом, – ибо ты первый, кого я наделяю правом решать! И ты первый, кому выпало воспитать идею из хорька. Михаил умён, храбр, неплохо для своего возраста образован, сумел замахнуться на несбыточное и показал, что может выполнять свои замыслы, но он пока хорёк, и от нас зависит, кого мы из него вырастим. В первую очередь – от тебя, ты будешь рядом, будешь следить за каждым его шагом, будешь направлять его, будешь учить его! И будешь следить. Каждый миг, чтобы не пропустить тот момент, когда Михаил попытается выйти из-под контроля. А он попытается. И тогда нам надо будет решить – сможем мы вернуть его в нашу упряжку, или он должен будет исчезнуть. Из хорька не должен вырасти хорь, который сожрёт нас. А насчёт идеи или чего ещё – сам решишь… Ты понял меня?

«Гамо́то Христо́су! Ничего себе! Теперь он примет только один ответ!»

– Да, друнгарий! – отец Меркурий весь подобрался.

– Иного я и не ожидал, старый друг! – Илларион, нет, друнгарий Георгий улыбнулся так, что отец Меркурий наконец понял, почему многие битые жизнью воины слепо шли за этим человеком, не задавая вопросов.

«Вот это да! Даже мне хочется упасть на колени и заорать: “Приказывай!” От него веет, веет… Не знаю чем! Да, такому сладко повиноваться – прав был один из его бойцов! Но у меня от сладкого зубы болят, да так, что никакого терпения нет!»

– А теперь давай выпьем за успех нашего дела! – Илларион налил один кубок из правого кувшина, еле заметно запнулся и налил из того же кувшина второй и протянул Меркурию. – Выпьем за то, что мы обязаны сделать!

Отставной хилиарх собрал всю волю в кулак и медленно выцедил сладкое, как смерть, вино.

– Ну вот, старый друг, теперь мы будем видеться куда чаще – пришла пора многое тебе объяснить. – Илларион поставил кубок на стол. – А сейчас иди, мне пора к владыке. Будь здоров, оплитарх!

– И ты, друнгарий! – отозвался отец Меркурий.

Едва закрыв за собой дверь собственной кельи, отставной хилиарх опустился на лавку и в изнеможении привалился к стене.

«Не знаю, Господи, сколько ты отмерил мне этой жизни, но я точно уверен, что до конца дней своих буду бояться отхлебнуть из левого кувшина!»

Глава 4

Там же. В то же время

Дорога воспоминаний вела отца Меркурия дальше: промелькнули и сгинули монахи и миряне, учившие его славянскому языку, письму и обычаям, мелькнул Илларион, растолковывающий хитросплетения политики на Руси и генеалогию правящих родов, всплыл даже епископ, настойчиво интересовавшийся, с чего бы это грека из самого Константинополя понесло проповедовать на Русь… Впрочем, епископа отцу Меркурию удалось убедить в своём миссионерском рвении без особого труда. Как только владыка понял, что одноногий грек жаждет смыться из Турова в лесную чащу поближе к язычникам, он сразу потерял интерес к отставному хилиарху – пусть скачет по болотам, убогий. Собственно, это не слишком куртуазное мнение архипастыря об отце Меркурии озвучил в одном из разговоров брат Феофан.

С Феофаном бывший полутысячник теперь беседовал не то чтобы часто – это вызвало бы подозрения, но регулярно. Начальник тайной стражи посвящал отставного хилиарха в то, о чём Илларион предпочитал умолчать. Отец Меркурий часто задавался вопросом, как Феофану удаётся обставить их разговоры так, что они не у кого не вызывают подозрений и кажутся случайными, но так и не разгадал секрета. А ещё больше отставного хилиарха изумляло, что немалую часть разговоров Феофан обставляет как публичные диспуты, и при этом умудряется вплести в нить общего разговора то, что понятно только им одним.

Словом, жизнь у иеромонаха была сложной, но интересной, и портили её только две вещи: необходимость таиться, постоянно взвешивать каждое своё слово, жест и шаг, и чистая, незамутнённая ненависть со стороны отца келаря. Последний, похоже, подозревал, кто облегчил скарбницу обители на кольчугу. Доказательств у монастырского хомяка не было, но тщательно выпоротая за утрату ценного имущества задница и заключение в «холодной» на хлебе и воде требовали отмщения. Так что на скуку отцу Меркурию жаловаться не приходилось. Вот только потом стало ещё веселее…

Стоял погожий летний день, из тех, когда смертельно не хочется сидеть в душной келье и слушать журчание седого как лунь монастырского книжника, вещавшего о христианских подвигах местных проповедников. Особую пикантность этому занятию придавал тот факт, что книжник от старости потерял все зубы и оттого шепелявил. Кроме того, учёный муж заикался и постоянно терял мысль разговора.

«Господи, смилуйся если не надо мной, то хоть над этим старцем! Я понимаю одно слово из десяти, а он, похоже, не понимает вообще ничего. Ещё бы – выносить такую жару в его возрасте!»

Дверь отворилась, и на пороге возник послушник.

– Отче Меркурий, тебя к себе отец Илларион требует, – оттараторил парень, отмахивая поклон.

Отставной хилиарх встал и поклонился наставнику. Тот поднял на него осоловевшие глаза и прошамкал нечто похожее на «Иди-иди, нутякбесу хотьквасувыпью. Холодного».

– Веди! – кивнул отец Меркурий послушнику, ещё раз поклонился старцу и вышел из кельи.

Епископский секретарь выглядел довольным. Настолько довольным, что потирал руки и мурлыкал что-то себе под нос. Отец Меркурий прислушался и узнал старую солдатскую песню, столь целомудренную и благонравную, что даже старые шлюхи краснели, услышав её слова.

«Эка Георгия разбирет! И раз сорок провернул… Тьфу, хватит! Ведь привяжется – не отстанет! С чего это он так развеселился?»

– Слышал я, ты пытался ездить верхом, а оплитарх? – Илларион подмигнул вместо приветствия. – Как успехи?

– Не слишком, – отставной хилиарх подхватил игривый тон, – я и с двумя ногами держался на коне чуть лучше мешка с шерстью! Но мне же не в атаку, а шагом можно и с одним стременем, да и рысью, пожалуй, тоже. А приход, твоими молитвами, у меня намечается обширный.

– Ну мешок с шерстью, это ещё хорошо, – кивнул бывший друнгарий, – когда этот могильщик Ананий[47] на днях разрешил мне сесть в седло, я был похож на бурдюк с квашеным поносом! Вот и подумалось мне, что надо бы нам с тобой прокатиться учёбы ради, а заодно проведать игуменью Варвару…

«Та-аак, теперь они будут рвать меня вдвоём… Стало быть, ты ей, Георгий, проворачиваешь! Ну ничего, в Палатии такие мелочи никого не волнуют – все жрут всех, не переставая при случае друг с другом кувыркаться. На этом и сыграем. Вот только не переиграть бы – кувшинчик у них недалеко!»

– Я готов! – отец Меркурий вытянулся. – Если для дела надо повеселить здешний люд, то повеселим. Говорят, это помогает смирению.

– И давно ты так проникся смирением, а, Макарий? – рассмеялся Илларион. – Помню, ты как-то очень смиренно пытался утопить в отхожем месте хозяина харчевни, налившего тебе вместо вина чего-то похожего на прокисшую мочу. Забавное и поучительное зрелище было, надо сказать! Бедняга нырял не хуже ловца губок!

– А какой у него был выбор?! – фыркнул отец Меркурий. – Помнится, я хотел отрезать ему уши, но и так тоже неплохо вышло. Хотя жаль, что не получилось! Но когда я пытался достать его мечом, этот паршивец резво погружался в дерьмо! Не прыгать же за ним!

– Ладно, смиренный, пошли к коновязи! – епископский секретарь со смехом махнул рукой в сторону двери.

– А как же?..

– Ступай как есть, так будет даже лучше, – со всей серьёзностью кивнул Илларион и добавил: – Во всех смыслах лучше.

Во дворе монахов ждали два уже осёдланных мерина, довольно спокойных на вид.

«Ага, друнгарий решил не красоваться. Спина, видимо, дороже. Но Георгий изменился – на родине он умер бы, но не показал виду. И на мерина не сел бы! Только белый жеребец и белый плащ… Даже когда у него под наплечником засела стрела, а из раны на ноге сошло пропасть крови… Всё равно прямой, как будто ему в задницу забили древко копья, всегда с улыбкой… Да, он изменился! Хотя древко в заднице осталось – спина, как обычно на людях, неестественно прямая».

Копыта лошадей мягко стучали по дорожной пыли. Отъехав подальше от монастырских ворот, Илларион с наслаждением потянулся:

– Как же хорошо снова сесть в седло! Даже если приходится ехать шагом и на этом одре!

– И чем же тебе не угодили наши мерины? – вступился за животных отец Меркурий. – Спокойные, сильные, надёжные, сидеть удобно, как в кресле.

– Нет, старина, ты не поймёшь! – усмехнулся отставной друнгарий. – Прости, но ты до мозга костей пехотинец. Коч-ко-лаз! Не понять тебе доброй скачки! Ну ничего – будет время как спина окончательно заживёт, и я тобой займусь! Не пристало тебе ездить шагом на холощеной скотине.

– Монаху?

– Нет, оплитарху Ордена, – Илларион отрицательно покачал головой. – Начальствующие одним видом своим должны внушать низшим должное почтение.

– А как же монашеское смирение?

– Смиряемся мы перед Богом и волей Его, оплитарх. Остальных же следует смирять!

– Да, друнгарий!

«Гамо́то ко́лосу, гамо! Ты верен себе, Георгий!»

– Тебе придётся смирить ратнинских катафрактов и повести их за собой, а для того нужно быть наездником, – Илларион похлопал своего мерина по шее. – Мы гораздо больше говорим другим без слов, и если ты сможешь управиться с жеребцом, это даст тебе уважения больше, чем сотня проповедей. Конечно, у тебя честная рана, с которой верхом не покрасуешься, но у их сотника такая же! Так что придётся.

– Да я уже понял!

– Вот и хорошо, – кивнул отставной друнгарий. – Тебе ещё многому предстоит научиться. Вот сейчас и начнём – кем ты собираешься предстать перед Варварой?

«Вопросец! И правду сказать нельзя, и не сказать нельзя…»

– Собственно, собой, – усмехнулся отец Меркурий, – хилиархом пехоты базилевса.

– Это хорошо, – кивнул Илларион. – А точнее?

– Да куда уж точнее, – отставной хилиарх вновь усмехнулся. – Я зад империи, предназначенный получать пинки. Вот только я был бы не прочь раздавать пинки многим, а получать от одного. Ну от двоих…

– Хм, – Илларион на минуту задумался, – я это оценил. И она тоже оценит… И ещё – я в тебе не ошибся. Закваска у нас с тобой одна – ты её только что выразил точнее любых философов. Орден будет раздавать пинки империи время от времени, а вот получать предназначенные ей ежедневно! А что с самой Варварой?

– Я воспользуюсь твоим советом – вспомню ту девочку в слишком тяжёлом для неё парчовом платье, которая изо всех сил не показывала виду, как ей тяжело. Клянусь Богом, тогда мы все любили её!

– Даже так?

– Да, Георгий, так, – грустно усмехнулся отец Меркурий. – Этого уже тебе не понять – ты аристо, и с детства видел порфирородных вблизи. А для нас эта девочка была символом… В ней тогда слились наши дочери, младшие сестрёнки, подружки…

– Вот как? – Илларион задумался. – Я не думал над этим. Ты прав, я патрикий и привык к ним с детства. Но и у меня был такой символ, когда я уходил на войну…

– У всех, друнгарий, у всех, – отец Меркурий посмотрел в глаза собеседнику. – Умирать страшно, и хочется знать за что, а империя – это слишком общее понятие. Хочется чего-то одновременно и более приземлённого, и возвышенного…

– А мы стали сентиментальными в монастыре, старина, – невесело улыбнулся Илларион, – и полюбили философствовать. Стареем?

– Скорее умнеем, Георгий…

– А раз мы такие умные, то не стоит нам забывать, что дело предстоит иметь с матёрой самкой хорька, которая выросла в Палатии, и мы для неё опарыши, копошащиеся где-то там, внизу. В дерьме, – Илларион поморщился. – И для неё нет разницы между мной и тобой.

– Я знаю, друнгарий.

– Хорошо! Ты решил правильно – будь собой. А я тебе помогу в случае чего. Ирину я знаю давно.

«Гамо́то Христо́су! Он проговорился! То, что сейчас они с Ириной-Варварой любовники – и так понятно, но, похоже, их связь тянется из дома. Значит, маленькая девочка вспомнит меня, даже если не видела? Ну тогда тебя она помнит хорошо – как товарища по «скачкам»! Не думал я, что Георгий запустил своего змея так глубоко в Палатий!»

Довольно скоро монахи добрались до Свято-Варваринского женского монастыря. Однако, попасть внутрь просто так не получилось – старая грымза, приставленная к воротам вместо Цербера, обвинила иеромонахов ни много ни мало как в отсутствии «должного почтения к святой обители и матушке-настоятельнице». Похоже, карга сослепу просто не разобрала, кто находится перед ней. Делать нечего, Илларион с Меркурием спешились, и епископский секретарь, прошипев сквозь зубы что-то очень похожее на «малакизмени палио пута́на»[48], пошёл к калитке на переговоры, а отец Меркурий остался держать лошадей и размышлять.

«Хм, Свято-Варваринский монастырь и настоятельница тоже Варвара – занятно… У порфирородных свои понятия о смирении. Судя по поведению этой отставной порни[49] Порфирородная Ирина не собирается следовать своей святой покровительнице и «закутаться в стыд, словно в одежду»[50]: «Нет должного почтения к матушке-настоятельнице». Занятно, занятно… Похоже, для начала надо будет вообще не заметить, что она монахиня. Да, так и сделаю».

Наконец старуха в воротах узнала Иллариона и, униженно кланяясь и рассыпаясь в извинениях, пропустила монахов внутрь. К удивлению отца Меркурия, они оказались не единственными мужами на монастырском подворье – во дворе деятельно копошились около дюжины трудников, один из которых и принял у иеромонахов коней.

После долгого блуждания по каким-то переходам в сопровождении молеподобной монахини Илларион и Меркурий добрались до покоев настоятельницы. Провожатая впустила иеромонахов внутрь богато, но вместе с тем неброско обставленной горницы. Чувствовалось, что хозяева, а точнее, хозяйка не старается произвести впечатление на каждого встречного-поперечного гостя, а только на того, кто способен понять и оценить.

«Ведь тебе не впервой тут ходить, а, Георгий? Ты даже под ноги не смотрел. И обстановка не в диковинку – стоишь не озираешься. Интересно, куда нас привели? Похоже, что в приёмную. Какая, однако, интересная обстановка – даже курульные[51] кресла есть. Интересно, для кого? И почему комната освещена так странно – один угол почти совсем тёмный? А, вспомнил – она же болела. Бьюсь об заклад – в этом углу она и будет сидеть! А появится вон из той двери – там тоже сумрак. Только оклады икон в свете лампады поблёскивают.

А теперь, Макарий, срочно вспоминай, что все женщины красивы! Если ты хоть на миг усомнишься, что Порфирородная прекраснее Елены Троянской… И умна, зараза – мы на виду, она в тени!»

Дверь с почти неслышным скрипом отворилась, и в горницу вступила стройная женщина в чёрном монашеском одеянии. Лица в сумраке было не рассмотреть – только глаза блестели.

– Приветствую вас, братья мои во Христе, – приятный голос, подобно ладану, обволок помещение.

«Ну сейчас я вас удивлю, голубки!»

– Приветствую Порфирородную! – громыхнул отставной хилиарх, принимая предписанную уставом позу «воина, твёрдо обладающего полем»: ноги на ширине плеч, грудь вперёд, взгляд перед собой. Одновременно с этим возгласом старый солдат бухнул себя кулаком в грудь напротив сердца, а потом выбросил правую руку вперёд в освящённом веками римском воинском приветствии. Краем глаза отец Меркурий сумел заметить, что Илларион машинально повторил его жест.

Глаза Порфирородной Ирины вспыхнули в темноте. Пальцы рук, которые она держала сложенными перед грудью, ощутимо хрустнули.

– Не пристало нам, брат мой, вспоминать о суетном мирском блеске, – Варвара-Ирина даже выступила на шаг из полосы полумрака.

«Чёрт возьми! Потрепала её жизнь, но она… она прекрасна! Это не свежесть юной прелестницы – это кровь! Взгляд, поворот головы, спина, голос… Базилисса, не меньше!»

– Как прикажешь, Порфирородная! – отец Меркурий поклонился, но имперского титулования не оставил.

– Отче Илларион, поведай мне, как зовут брата нашего? – настоятельница улыбнулась епископскому секретарю улыбкой, которую иначе как милостивой не назовёшь.

– Прости, кирия[52], но, с твоего позволения, пусть лучше мой старый друг сделает это сам, – Илларион поклонился, но не слишком низко.

– Как же тебя зовут, брат? – теперь улыбка Варвары выглядела подбадривающей.

– Хилиарх четвёртой таксиархии «Жаворонки» Макарий, кирия! – отчеканил отец Меркурий, а потом добавил на тон ниже: – В монашестве Меркурий.

– Я рада знакомству с тобой, доблестный, – Варвара величаво кивнула. – Но не стоит, наверное, тебе более так титуловать меня – скромную настоятельницу затерянного в глуши монастыря.

– Порфир снимается только вместе с головой, кирия! – рубанул отставной хилиарх и краем глаза заметил, как расширились глаза Иллариона.

Дочь императора владела собой лучше отставного друнгария, хотя и в её глазах проскочила молния, но лицо осталось совершенно спокойным.

– Здесь говорят, что в ногах правды нет. Присядьте, светлейшие, – рука игуменьи изящно указала на два курульных кресла.

Игуменья опустилась на стул с высокой спинкой. Илларион последовал её примеру, а отец Меркурий остался стоять.

«Поверила! Пока поверила. Уселась не в свою тёмную нору, но и не совсем на свет – уверена, что я попал под её чары, но привлекать внимание к следам болезни на лице не хочет. Женщина! Вот только свет всё равно у неё за спиной, а мне светит в глаза…»

– А что же ты, брат мой? – Ирина приподняла бровь.

– Прости, кирия, но не смею, – произнёс отец Меркурий извиняющим тоном. – Твой отец не удостоил меня титула светлейшего и не ввёл в синклит, так что я пока не имею права сидеть в курульном кресле.

В наступившей тишине послышалось еле слышное хмыканье Иллариона. Игуменья пристально посмотрела в глаза отставного солдата, задумчиво перебрала несколько зёрен чёток, а потом совершенно будничным тоном произнесла:

– Считай, что в этой келье твоё «пока» уже наступило, хилиарх. Садись!

– Повинуюсь, кирия! – отец Меркурий постарался, чтобы это звучало как можно натуральнее.

«Теперь надо раздуться от важности, как гусаку весной! Только не переиграть – всё должно выглядеть, будто я скрываю, что готов лопнуть от гордости».

Порфирородная Ирина с нескрываемым интересом наблюдала, как отец Меркурий устраивается на почётном седалище. Илларион занимался тем же самым.

«Эка хорошо сели – Ирина смотрит мне прямо в лицо, а её сердечный дружок сзади – справа. Как на допросе. Ну так это и есть допрос».

Достойно сидеть в курульном кресле – целая наука, особенно если на тебе длинное одеяние вроде монашеской рясы или римской тоги. Складное седалище с Х-образными изогнутыми ножками в виде львиных лап почти лишено подлокотников и вовсе лишено спинки. Оттого, чтобы не выглядеть кучей навоза, приходится держать спину очень прямо. Тяжело с непривычки. Но порода воспитывается, в том числе и так.

Оттого так внимательно следили за отставным хилиархом императорская дочь и потомственный аристократ – справится или нет, способен или нет? И отец Меркурий не подкачал – принял классическую позу: правая нога подогнута под кресло, левая выставлена вперёд, спина прямая, руки спокойно сложены на коленях. Сенатор, да и только.

Ирина некоторое время рассматривала монахов, а потом нарушила молчание:

– Что ж, я рада, что могу хотя бы в пределах этой кельи исправить несправедливость, допущенную советниками моего отца по отношению к тебе, кир Макарий, – игуменья кивнула просто царственно. – Брат Илларион много рассказывал мне о твоих подвигах. Вы ведь служили вместе?

– Да, кирия, судьба и воля базилевса Алексея часто сводили нас на поле боя. Везде: от самых тёмных малоазийских дыр до Диррахия. Даже на Острова[53] заносило. Только я не делал ничего исключительного – воевал, как и все.

– Ну, предоставь судить об этом другим, старый друг, – Илларион внезапно вмешался в разговор. – Прости меня за то, что я осмелился перебить тебя, кирия, но я должен тебе сказать, что не каждый становится лохагом и получает золотую похвалу[54] из рук базилевса, едва начав бриться. Макарий получил.

– Я прощаю тебя, кир Илларион, – крылья носа Варвары несколько раз взлетели и опали, но голос звучал спокойно. – Я рада, что ты напомнил мне о подвигах нашего брата во Христе.

Илларион склонил голову, а Ирина обернулась к отцу Меркурию и источающим мёд голосом попросила:

– Твоё смирение похвально, кир Макарий, но всё же расскажи мне о своей службе. Я хочу больше знать о воине, который столько лет защищал меня.

«Ну, пронеси Господи, пора ставить на кон жизнь! Господи, пусть мне выпадут корабли![55]»

– С твоего позволения, Порфирородная, я расскажу о том, как базилевс отметил меня золотой похвалой. Я видел его тогда в первый раз. Боже, как же я боялся – как никогда в жизни! Не спал всю ночь – полировал паноплию, щит, каску, меч и копьё…

– Продолжай, кир Макарий, продолжай.

– Утром войско построилось возле Длинных стен, и у меня захватило дух! Как у Гомера – «мужей медноблещущих стены». На войне-то войско выглядит не столь красиво.

– Как интересно, кир Макарий!

– Думаю, не я один тогда трясся. Знаешь, кирия, такое зрелище поражает своей силой и величием. Особенно нас, не привыкших к блеску, тех, кого зовут… – отставной хилиарх запнулся.

– Что же ты остановился, кир Макарий? – Ирина тепло улыбнулась.

– Прости, кирия, у меня чуть не сорвались с языка слова, которые не пристало произносить в присутствии Порфирородной, – старый солдат смущённо развёл руками.

– Я позволяю тебе произнести их, – игуменья опять улыбнулась. – Мне известно, что солдаты говорят не на высоком койне.

– Повинуюсь, Порфирородная, и прошу ещё раз простить меня, – отставной хилиарх склонил голову. – Мы говорили о себе, что мы зад империи, предназначенный получать пинки.

– Что ж, вы были правы, кир Макарий, – Ирина кивнула головой. – Но ещё вы её щит. Оттого мой отец так и ценил вас. Жаль только, что не всем он смог и успел воздать по заслугам.

– Благодарю тебя, кирия!

– Пустое, – отмахнулась игуменья, – прошу тебя, продолжай.

– Я стоял тогда в строю, а меня распирало от гордости и трясло от страха. Об этом невозможно рассказать, кирия – это надо почувствовать… Ты часть силы, осенённой Божьей благодатью. Ты меч Господа и империи, не знаю, не хватает слов… Прости, кирия!

– Ты ни в чём не виноват, кир Макарий, – Порфирородная вновь одарила отставного хилиарха улыбкой. – Человеческий язык слишком несовершенен, чтобы поведать о таких вещах. Но скажи, чего тогда боялся ты – бесстрашный?

– Базилевса, кирия! Точнее, того, что ударю перед ним в грязь лицом и опозорю всех. Это было очень страшно, кирия! И чем ближе был грохот мечей о щиты, тем больше у меня подкашивались ноги!

– Вот как? – Ирина удивлённо вскинула брови. – Никогда бы не подумала! Ведь я нередко сопровождала отца, когда он чествовал воинов. Вы мне тогда казались героями Гомера, драконьими зубами из языческих легенд или солдатами Константина, впервые победившими под знаком креста! Я, тогда ещё девочка, в восхищении смотрела на вас – могучих мужей в блестящей броне. И мне от этого было так хорошо и спокойно на душе… Но я перебила тебя!

– А совсем из моих ног исчезли кости, когда выкликнули моё имя! – отец Меркурий покачал головой. – Не помню, как я подошёл к базилевсу, что он говорил и что я отвечал… Помню только, что кто-то из стратигов незаметно пнул меня, чтобы я опустился на колено, чтобы твой отец смог возложить на меня фалеры… А потом я увидел тебя, Порфирородная…

– Меня?! – маска Варвары дала чуть заметную трещину, а Илларион с шумом втянул в тебя воздух.

– Тебя, Порфирородная, – с достоинством склонил голову отставной хилиарх, – юную девушку, почти девочку в слишком тяжёлых для неё парче, золоте и камнях. Но ты держалась прямо и не показывала своей усталости – достойная дочь своего отца! Видит Бог, тогда мы все, все два мириада[56] солдат, и я тоже, любили тебя – ты для нас была символом наших возлюбленных, дочерей, сестёр… Всего, что нам дорого!

Повисла тягостная пауза. Тишину нарушало только тяжёлое дыхание Иллариона.

«Господи, пусть мне выпадут корабли!»

Ирина отвела взгляд от отца Меркурия. На её лице появилось выражение светлой грусти. Полуулыбка несколько раз тронула губы. Щёки чуть-чуть порозовели. Дочь императора несколько раз глубоко вздохнула и взглянула старому солдату прямо в глаза.

– Благодарю тебя, воин, за эти воспоминания! Благодаря тебе я на миг снова стала той девочкой… Мне снова было так же хорошо и светло… Как же я тогда гордилась! И своим отцом, и тем, что стою рядом с ним и братьями, и вами тоже, доблестные стратиоты! – Порфирородная снова грустно улыбнулась. – Слава Господу, что Он обычно не даёт нам прозреть будущее – теперь я могу хотя бы вспоминать ту девочку, ещё не отравленную злом и предательством взрослой жизни!

– Порфирородная!

– Подожди, кир Макарий! – игуменья внезапно тряхнула головой и улыбнулась весело, даже с озорством. – Признание за признание. Ещё я могу вспоминать, как на эту девочку смотрел молодой красавец в сверкающем доспехе, на шлеме которого топорщился смешной хохолок из перьев[57].

Гамо́то Христо́су!

– Да, я наконец вспомнила тебя, воин! – Ирина энергично кивнула. – Тогда ты не был сед, да и морщины со шрамами появились у тебя позже… А глаза остались прежними, да… Как и у тебя, Георгий! – настоятельница впервые с начала разговора взглянула на епископского секретаря. – А раз не изменились глаза, то и душа осталась прежней, светлейшие! Надеюсь, кир Макарий, ты больше не считаешь себя недостойным этого титула?

– Нет, Порфирородная, твоей волей более не считаю! – отец Меркурий склонился в поклоне. За спиной сквозь зубы выпустил воздух Илларион.

Ирина одарила собеседников улыбками: Макария тёплой и почти искренней, а Иллариона успокаивающей, а после продолжила:

– Как причудлива судьба, светлейшие, тогда мы все трое собрались на поле возле Длинных стен, чтобы служить империи, и сейчас она снова собрала нас здесь уже в иноческом достоинстве ровно для того же. Собственно, в этом ведь вся наша жизнь, не так ли?

Илларион с Меркурием послушно кивнули.

– Вы, светлейшие, грудью защищали империю, а я, многогогрешная, выходила замуж за скифского архонта, чтобы обезопасить её границы, – Порфирородная кивнула собеседникам. – Теперь господь приводит нас на монашеское поприще и вновь собирает вместе. Безусловно, это знак. Нам предстоит вновь послужить моему брату базилевсу Иоанну, а через него Богу. И кто знает, может быть, нам снова суждено увидеть Город[58]. Но это нам знать не дано, так что сосредоточимся на выполнимом, светлейшие.

Илларион и Меркурий снова кивнули.

– Нам предстоит упрочить своё влияние здесь, в Скифии, – в глазах у Ирины появился огонёк. – Вознестись над здешними архонтами, но не для себя, а ради империи, ибо достигнутое нами положение надо употребить в пользу Господу и построению Царствия Его на земле, которое и есть империя.

– Ибо Твое есть Царство и сила, и слава во веки, – отец Меркурий решил, что слова из «Отче Наш» будут тут вполне уместны.

– Аминь, – отозвалась Ирина. – Ты хочешь что-то сказать, кир Макарий?

– Да, Порфирородная, – поклонился отставной хилиарх. – Я считаю, что мы облегчим себе задачу, если будем привлекать на нашу сторону талантливых здешних юношей. Империи не помешает свежая кровь, а такая тут есть. Недавно кир Илларион рассказал мне об одном, кажется, его звали Михаил.

– С твоего позволения, кирия, – отозвался епископский секретарь и после кивка Ирины продолжил: – Брат Меркурий, безусловно, прав, но он забывает о взрослых мужах, а меж тем среди наставников этого Михаила есть вполне незаурядные люди. И их можно сделать нашими.

– Вижу, вы понимаете меня, светлейшие. Я довольна, – Ирина кивком поблагодарила собеседников. – На сегодня достаточно о делах.

– Как прикажешь, кирия, – ответил за двоих Илларион.

– А раз с делами мы покончили, то я желаю потешить своё любопытство, – Порфирородная лукаво улыбнулась, и эта улыбка совсем не понравилась отцу Меркурию. – Вот скажи мне, кир Макарий – юный Патрокл из моей девичьей мечты, чему ты улыбался, когда рассказывал о нашей первой встрече? И чему улыбаешься сейчас?

– Carior est auro jventus[59] – таков ответ на твой первый вопрос, кирия, – отец Меркурий грустно улыбнулся.

– Молодость дороже золота… Да, ты прав, кир Макарий, об этом времени отрадно вспоминать, но чему ты так иронично улыбался, когда я упомянула Патрокла?

– Судьбе, Порфирородная. И тому, в какие причудливые узоры свивает она человеческую жизнь…

– Я не поняла тебя. Кажется, ты куда более философ, чем кажешься на первый взгляд.

– Прости, кирия, никакой философии в моих словах нет. Просто при Поливоте над моим телом тоже шла битва, только я, в отличие от Патрокла, уже не был юн, да ещё и выжил. И тут ты в шутку называешь меня этим именем – что тут сказать, кроме избитого «ирония судьбы»?

– И всё же ты философ, кир Макарий! – рассмеялась Ирина. – Но скажи мне, где ты учился? Ты свободно цитируешь Гомера и языческих философов, говоришь на высоком койне и латыни, знаешь Писание и труды Отцов Церкви. Откуда? Неужели этому учат в рядах?

«К чему она клонит?»

– О нет, кирия, в рядах такому не учат! – отставной хилиарх позволил себе улыбнуться. – Науки я постиг в монастыре святого Георгия во Валхернах, тамошняя братия, как тебе известно, славится своей учёностью.

– Не под ферулой[60] ли смотрителя тамошней библиотеки брата Никодима – известного всему Городу мудреца? – игуменья улыбнулась, как кошка может улыбнуться мыши, с которой решила поиграть.

«Как? Господи, как они пронюхали? Тихо! Никодим и правда известен. Его даже прочили в консулы философов[61]».

– Да, кирия, под его, – кивнул отец Меркурий. – Это муж великой учёности. Я не устаю благословлять Господа за то, что он позволил мне учиться у брата Никодима.

– Тогда с нечаянной радостью тебя, кир Макарий! – казалось, что Ирина сейчас расхохочется. – Твой наставник в скором времени приедет в Туров! Владыка был счастлив выписать в свою епархию столь учёного мужа. Ты рад, брат мой?

– Безумно, кирия! Не могу поверить в такое чудо! – отец Меркурий изо всех сил изобразил изумление. – Как же игумен Фотий отпустил брата Никодима в Скифию?

– Представляешь, Никодима обвинили в ереси! – Ирина придала лицу возмущённое выражение и даже осуждающе сложила губы клювиком. – Но это оказалось сущей неправдой! Ведь не может же твой учитель быть мерзким еретиком, правда, брат Меркурий?

– Нет, кирия, не может! – твёрдо ответил отставной хилиарх.

– Вот и я так думаю! – игуменья сочувственно кивнула головой, но тут же полоснула отца Меркурия взглядом, как бритвой по горлу. – Епископский суд, хоть и не нашёл в душе его диавольской ереси, определил, что большие города опасны душе брата Никодима, и повелел подвергнуть его покаянию смирением да отправить в дальнее место. А тут как раз владыка искал книжника в епархию. Так что всё удачно совпало. Вот только из-за чьего-то злобного навета будет брат Никодим под епископским надзором и тяжким послушанием.

– С твоего позволения, кирия, – подал голос Илларион, – мы поможем брату Никодиму оправдаться и восстановить своё доброе имя. А особенно этому поспособствует его ученик – брат Меркурий. Ведь сказано, хоть и язычником, но мудро: «Учителя своего не предай, даже если он убьёт». Не так ли, брат мой?

– Так, брат Илларион, только так, – твёрдо ответил отец Меркурий.

– Вот и хорошо, – Ирина поднялась со стула. – Теперь ступайте. Всем нам нужно обдумать услышанное. Храни вас Господь, братья мои.

Монастырь Меркурий и Илларион покинули в молчании. Только отъехав на изрядное расстояние от монастырских стен, Илларион заговорил:

– Ну что, брат-солдат, теперь ты понял, с чем придётся иметь дело?

«Вот и ещё одна проверка. Не оплошай, Макарий!»

– Да, друнгарий, – кивнул отец Меркурий, – по крайней мере, в общих чертах.

– Это хорошо, – кивнул епископский секретарь. – Значит, дальше ты пойдёшь с открытыми глазами, старина.

– Ты прав, – отец Меркурий позволил себе улыбнуться. – Впрочем, они у меня и так не были зажмурены. Я ведь выбрал сторону, и ты это знаешь.

– О чём ты, старина? – Илларион нахмурился.

«Вот сейчас! Надо убедить его, что я опасен, но верен, и верен сознательно. В идейного дурачка он не поверит, а в то, что у меня свой интерес в его деле, должен».

– О крючках, на которые умные люди сажают глупую рыбу, друнгарий, – в тон ему ответил основной хилиарх. – Порфирородная Ирина на то и Порфирородная, чтобы самой решать, что делать, но то, что мы с ней сегодня вспомнили, сожгло для меня все мосты.

– Надеюсь, объяснять, что вспоминать об этом и называть её иначе, чем игуменья Варвара… – перебил епископский секретарь.

– Не надо, – закончил за него отец Меркурий. – Такая откровенность может стоить мне сначала всех конечностей, включая срамные, а потом и головы. В мои планы это не входит. Это должно успокоить твою подозрительность.

«Давай, давай, соображай, друнгарий! Я же тебе правду сказал. Ну, почти…»

– Я верю тебе, старый друг, – кивнул Илларион. – Если бы не верил…

«Угу, и это правда. А сейчас я удивлю тебя, старина!»

– То меня не было бы в живых, – опять закончил отставной хилиарх. – Всё правильно – в нашем деле по-иному не выйдет. Слишком много поставлено на кон. Но скажи, зачем ты насадил меня ещё на один крючок – Никодима? Умно, не спорю, только излишне… Но всё равно – благодарю тебя за учителя! Я на самом деле люблю этого старого книжного червя за тот мир, что он мне открыл. И он мой друг.

– Я не сомневался, – кивнул Илларион. – Да и идея не совсем моя.

– А должна быть твоя, друнгарий, – отец Меркурий осуждающе взглянул на епископского секретаря. – Никодим умеет учить, и я тому неплохой пример. Ты сам говорил, что мы должны воспитывать идеи из хорьков.

Если помнишь, то мой поднадзорный Михаил основал Академию. Тебе не кажется, что для нашего дела будет лучше, если консулом философов там будет наш человек, всецело преданный нашему делу? Теперь ты понимаешь, мой друнгарий, почему это должна была быть твоя идея?

Некоторое время Илларион молчал, а потом расхохотался и хлопнул отставного хилиарха по плечу:

– А ты куда опаснее, чем я думал, старина! Общение с этим Никодимом пошло тебе на пользу. И хорошо, что ты на моей стороне!

– Я тоже так думаю, Георгий…

«Общение с Никодимом и правда пошло мне на пользу!»

* * *

«Н-да, Макарий, бодрился ты здорово. И изворачивался – не всякая змея сумеет! Только вот Ирину это лишь позабавило. Она таких, как ты, видала по десятку в день. Как они изворачивались – тоже. И как палачи превращали их в куски мяса – куда там мясникам! Из базилики святой Ирины можно наблюдать не только за скачками на ипподроме…

Получается, что ты добился лишь одного: пробудил у Иллариона – да, он больше не Георгий, и оттого стал только опаснее – уверенность в том, что Никодим имеет ценность сам по себе, а не только как гарантия твоей верности. Но Ирина… Эта су… самка уничтожит и меня, и Никодима, как только сочтёт, что это ей выгодно. Или просто хочется… Гамо́то Христо́су! Здесь, конечно, холоднее, чем дома, но греться на костре я не хочу! И еще больше не хочу, чтобы там погрелся Никодим! Впрочем, наказание стеной[62] как бы не хуже…

И ничего в голову не лезет, я – как рыба на кукане. Отставить панику, стратиот! Что вообще можно сделать? Для начала надо оказаться как можно дальше от Турова и вытащить из него Никодима – хоть будет возможность удариться в бега, даже если в бегах придется зарабатывать на пропитание собственной задницей, прости меня, Господи, но мой учитель заслужил чтобы ради него я пошел и на такую жертву!

Ладно, будем надеяться, что таких жертв за други своя не понадобится – сюда, вроде, специфические нравы Палатия и монастырей Города еще не добрались, и слава Богу! Но куда можно вырваться из Города? Разве только в Академию этого самого Михаила? А что? За неимением лучшего. Благодарю тебя, Господи, что надоумил меня сказать об этом Иллариону, да ещё обвинить его в недостаточно серьезном отношении к нашим планам – он такого не забудет. Но и Никодима он из рук не выпустит – пока он в Турове, я не смогу рыпнуться даже в мыслях. Занятно…

А кто вообще может сделать это в обход Иллариона? Епископ? А с чего ему отпускать от себя такого книжника? Не с чего… Значит, надо его убедить что это выгодно ему самому… Ага, «мыши, вы должны стать кошками! Но как нам это сделать, о Ворон? Что вы лезете к философу с презренной практикой?!». Вот-вот… Этот чёртов болгарин[63] в каком-то родстве с Асенами[64] и, следовательно, готов три раза в день жрать ромеев, желательно жареными, но можно и сырыми!

Хотя Иллариона он вроде слушает. Или нет? То, как наш доблестный друнгарий попал в языческую засаду, сильно смахивает на подставу, после которой ему даже щенка не доверят, не то что солдат. Но, что интересно, среди сотни катафрактов, которых Илларион положил по лесам, не было ни одного княжеского, а только боярские, причем только тех бояр, что не в ладах с князем. Может, и с епископом тоже? Не знаю, надо бы распросить Феофана… Феофана?! Благодарю тебя, Господи, за эту мысль – Владыка должен послушать своего друнгария виглы! Осталось только убедить моего брата во Христе, заговоре и тайной службе, а для этого ему придётся выложить всё! Полно, Макарий, ты и так уже выложил если не все, то многое, и вступил ещё и в заговор Феофана, а голову тебе можно отрубить только один раз!

Главное, чтобы он поверил тебе и в этом… Вот только как это сделать, а? Мы уже дважды пили с Феофаном в одном кружале, и если будет третий, да сразу после разговора с Ириной, – опасно. Смертельно опасно!»

Утром решение пришло само. «Что я теряю?» – хмыкнул вслух отец Меркурий и отправился прямиком в Илларионову келью.

– У тебя ко мне дело, брат мой? – Илларион встретил отставного хилиарха по-деловому.

– Да, брат мой, – кивнул отец Меркурий, – и не терпящее лишних ушей.

– Тогда пойдём прокатимся верхом, оплитарх! – Епископский секретарь поднялся.

– Кхм, кхм, – прокашлялся отец Меркурий.

– Я слышал насчёт ушей, оплитарх, – усмехнулся Илларион. – В моей келье их нет, но я обещал сделать из тебя наездника, так что пошли.

Отец Меркурий пожал плечами и покорился.

В поле за стенами монастыря отставной друнгарий вдоволь воспользовался возможностью поиздеваться над пехотинцем и загонял отставного хилиарха до полусмерти. Понукаемый язвительными замечаниями сослуживца, отец Меркурий приступил к освоению всех аллюров разом. Спина и ноги у него болели, пот лил ручьями, а отбитый о седло зад превратился в пылающую сковороду. Но Иллариону было мало:

– Р-р-рысью! Бросить стремя!

«Гамо́то ко́ло су, гамо! Малака! То га́мо тис пута́нас! Гамао капион, Георгий!» – подумал отец Меркурий, и только по хохоту Иллариона понял, что, увы, не подумал, а сказал вслух.

– Прекрасная и прочувствованная речь, старина! – бывший друнгарий прильнул к шее лошади и истерически всхлипнул, пытаясь восстановить дыхание. – Вообще-то за такие слова обо мне тебе следовало бы отрезать уши, но ты старший в чине, а Устав запрещает поединки между начальствующим и подчиненным. Или теперь я начальствующий, а ты подчинённый? Всё равно! Завтра в награду за дерзость ты целую стражу будешь болтаться в седле без стремян!

– Я же после этого неделю на задницу не сяду! – возмутился отставной хилиарх.

– Вот и хорошо – отринешь гордыню! Это монаху необходимо! Но вообще ты хорошо держишься для кочколаза[65], – хохотнул Илларион и резко оборвал смех. – У тебя было дело не для посторонних ушей. Излагай!

– Повинуюсь, мой друнгарий! – отец Меркурий вытянулся в седле и тут же поморщился от боли в натёртой заднице. – Ко мне проявляет пристальный интерес друнгарий виглы Феофан. Он несколько раз вызывал меня на острый разговор.

– Да? И что дальше?

– Я хочу получить твои распоряжения насчет того, как мне вести себя с Феофаном дальше и что ему отвечать. Больше отделываться ничего не значащей болтовнёй у меня не получится. Он настойчив.

– Хм, а я уж начал думать, что у тебя завелись с ним какие-то делишки, – хмыкнул Илларион. – Долго ты ждал, чтобы доложить.

– Мы не дети, друнгарий, и давно умеем распознавать ищеек. Да и я плохо подумал бы о тебе, если бы посчитал, что тебе об этих беседах не донесли.

– Ну да, ну да, – кивнул Илларион. – Только у меня два вопроса: почему ты ждал и о чем вы беседовали в кружале? Не просто же вы там нализались?

– Собственно, ответ на первый вопрос проистекает из второго, – усмехнулся Меркурий. – Сначала было простое прощупывание: кто, что, зачем… Не стоит внимания – дело обычное. Да и попойка меня сначала не насторожила, хоть и поили меня косским вином.

– Ого! – Илларион поднял бровь. – Это дорого даже дома.

– Да, – кивнул отставной хилиарх, – но и это было в рамках. В тайной службе любят иной раз пустить пыль в глаза. Но мне тогда задали вопросы, а недавно потребовали ответы. Настойчиво. Со мной работают, друнгарий.

– Что за вопросы?

– Во-первых, наша ищейка поразительно хорошо знает отца Михаила, в преемники которого ты меня прочишь. Более того, Феофан давил на то, что мне придётся, как он выразился, продолжать его дело.

– Хм, – Илларион почесал бороду, – разумеется, знает, Феофан – вольноотпущенник Михаила.

– Твою мать!

– Вижу, ты не теряешь времени на занятиях скифским языком, – усмехнулся бывший друнгарий. – Именно. Жизнь бывает причудлива. Феофан был мальчиком рабом в услужении у отправленного учиться в Константинополь юного патрикия. Мальчик оказался резвым.

– Это точно!

– Но к чести Феофана надо сказать, что он хоть и ревниво следит за своим бывшим господином, но всегда его опекает, почти по-братски. Если бы не Феофан, боюсь, чересчур пламенная вера Михаила довела бы его до беды. Его и так засунули в… Засунули, в общем. Могло кончиться и хуже.

– Я понял.

– А насчет дела я тебя успокою – речь идет не о нашем деле. Всего-навсего есть подозрения, что где-то в тех краях готовится языческий мятеж. Михаилу дано задание. Кое-что полезное он сумел разнюхать, но ничего критичного. Тебе придется копать лучше, но это не главная твоя задача.

– Ясно.

– А ещё что?

– А ещё Феофан много чего рассказал мне о кентархе Корнее и вообще о ратнинской сотне. Надо сказать, это весьма занятная банда[66]. Пожалуй, мы в их лице имеем трапезундских засранцев, только в меньшем масштабе[67].

– Ты прав. Потому я и положил на них глаз. Они сейчас свои собственные, а это в корне неправильно – должны быть нашими, – кивнул Илларион. – А насчёт Михаила?

– Упоминал, но ничего особенного: умный и резвый отрок в руках хорошего воспитателя. Пойдёт далеко. Рекомендовал присмотреться, но и только.

– Что ж, пока не догадался… – Илларион нахмурился. – Или старался тебе показать, что не догадался?

– Не думаю, друнгарий, – отрицательно покачал головой Меркурий. – Михаил его интересует в будущем, а сотня и Корней сейчас. Ему, похоже, тоже нужна сотня.

– Интересно! И зачем этому засранцу войско? Для епископа?

– Не думаю, друнгарий, – для себя.

– Он меньше чем никто – вольноотпущенник. Быть кем-то он может только в Церкви. Или ты хочешь сказать, что он решил стать епископом?

– Думаю, он от этого не откажется. Для начала.

– Даже так? Почему? – во взгляде Иллариона появилась сталь.

– Он слишком много говорил мне о важности торговых связей империи и Скифии, причём проявил в этой области такие познания, что я диву давался! Я и не подозревал, насколько мы связаны со Скифией! А ещё сетовал, что князья и, главное, митрополит не понимают этого. И в империи не понимают. А вчера задал мне вопрос, не осознал ли я важности этого вопроса, а если осознал, то как я мыслю исправлять сложившийся беспорядок. Особенно будучи приходским священником в прихожанах, у которого почти бесхозные катафракты…

– Гамо́то Христо́су! – Илларион сплюнул. – Этот дерьмоед не зря протирал подрясник в Магнавре! Деньги тоже власть. И какая! Но он меня поразил – оказывается, в этой дыре кроме нас троих есть еще один человек, способный мыслить по-настоящему! Подмять под себя хотя бы ручеек из того потока серебра, что течет между империей и Скифией… Да, после этого можно стать и епископом, а потом и митрополитом, а потом… Шею свернуть, конечно, просто, но это его единственный шанс. Хорош, засранец! Он нам нужен, Макарий! Живым или мёртвым! Но лучше живым.

– Это будет непросто.

– Само собой, – ухмыльнулся Илларион. – Нам с тобой такая роскошь, как простые задачи, недоступна, старина.

– Тогда я хотел бы услышать твои приказы. Что мне говорить и что обещать.

– Нет, тут ты не прав, – друнгарий ордена покачал головой. – Не сейчас, по крайней мере. Для начала давай вместе подумаем, чем мы можем зацепить нашего пронырливого соглядатая. Ты говоришь, что он хочет власти и денег?

– Нет, боюсь, что денег он как раз не хочет, – отец Меркурий наморщил лоб, – точнее, не считает их конечной целью. Они только средство. Ему нужна власть, но не ради самой власти, а еще ради чего-то, чего я не смог понять.

– Неудивительно, – кивнул Илларион. – Феофан не вылез бы из рабов в главные ищейки здешней епархии, если бы был прост и понятен. Давай подумаем, что ему нужно от власти. Начинай.

– Ну он не любит нас, – неуверенно начал отставной хилиарх.

– Нас с тобой? – Илларион нехорошо ухмыльнулся. – Что ж, я не расстроен – этот порок меня точно не прельщает.

– Меня тоже, – кивнул отец Меркурий. – Только Феофану несимпатичны все ромеи скопом, а не только мы.

– Что лишний раз говорит о том, что он умён, – Илларион погладил бороду. – Между нами, оплитарх, временами я тоже не люблю наших соплеменников. Не всех, правда, но большинство точно. А у скифов причин для любви к нам ещё меньше. Они всегда были слишком смышлеными варварами, а теперь ещё научились у нас многому. Поразительно многому. Пожалуй, варварами их считать уже нельзя. Не ромеи, конечно, но, по крайней мере, умеют читать, писать, регулярно моются и умеют пользоваться при еде вилкой, а не хватать горстью из общего блюда, как дикие франки. И ещё они очень целеустремлённые: всюду лезут с доказательствами святости своих соплеменников, которых они считают святыми, особенно князя Владимира и княгини Ольги, и, я думаю, хотя бы одного скоро продавят, как продавили Бориса и Глеба; заводят своих философов, и подчас весьма недурных; пишут книги, мечом вырвали цезарские инсигнии для Владимира Мономаха. Весьма умный и целеустремлённый народ.

– Да уж, мечом они пользоваться умеют, – мрачно усмехнулся отец Меркурий.

– Умеют. Я тоже не забыл Доростол.

– И потому они… – начал отставной хилиарх.

– Опасны для империи, – закончил за него Илларион. – Но тем и ценны. Боевые псы тоже порвут тебя, если дать слабину, но нет в бою товарища вернее.

– Феофан не пёс. Да и скифы тоже.

– Угу. И потому они должны стать нашими. Орден будет состоять не только из ромеев. А со временем ромеями станут все.

– Я помню.

– Вот и хорошо, что помнишь. Потому что мы должны будем показать Феофану хороших ромеев.

– Думаешь, он поверит? Вольноотпущенник, закончивший Магнавру и ставший начальником ищеек?

– Ты прав, – Илларион выставил руку в примирительном жесте. – Я неверно выразился. Не хороших – полезных. И для того мы ему дадим немного улик против себя.

– Ты в своём уме, Георгий?! – отец Меркурий дернулся в седле так, что чуть не свалился с лошади.

– Вполне, Макарий, вполне, – Илларион улыбнулся и довольно потёр руки. – Если мы дадим ему то, за что нас можно отправить на плаху, он не станет копать дальше. Не вращай глазами, старина, у сирийских фокусников это всё равно получается лучше.

– Ладно, допустим, – отец Меркурий помотал головой, будто отгоняя докучливую муху. – Но что затем?

– А потом ты напомнишь ему о величии церкви, оплитарх Ордена!

– Я?!

– А кто же ещё? – Илларион издал короткий смешок. – Если мне не изменяет память, это ты пришел ко мне за приказами. Вот и принимай их к исполнению.

– Слушаюсь, друнгарий! – Меркурий вытянулся в седле.

«Чёрт меня возьми, если я что-нибудь понимаю!»

– Вот и слушайся, – кивнул Илларион. – Напомнишь ему о величии церкви. Церковь, будь уверен, он тоже не любит, но хорошо научился использовать. А потом расскажешь об Ордене.

Отставной хилиарх подскочил в седле и чуть не взвыл от боли в сбитой заднице.

– Именно, – кивнул Илларион, – расскажешь об Ордене. Не всё, а только то, что он должен стать мечом и щитом церкви Христовой, церкви воинствующей.

– Но зачем?! Что помешает ему сдать нас хотя бы епископу?!

– Если он это сделает, то очень меня разочарует, – грустно произнёс Илларион. – Тогда Феофан исчезнет, а мы будем работать с епископом, хоть это и затруднит выполнение нашего плана. Будем, будем, не сомневайся – владыка Симеон, хоть и принадлежит к автокефальной партии[68] и, как болгарин, терпеть нас не может, но такую возможность для себя не упустит ни за что!

– Но почему ты хочешь раскрыть эту тайну ищейке? Я не понимаю!

– Макарий, ты что, растряс в седле все мозги? Я думал, что пострадал только твой зад! Ты знаешь это не хуже меня – самый надёжный союзник тот, кого ты крепко держишь за яйца! Нам с Феофаном придётся предложить их друг другу.

– Но Феофан тоже сторонник русских автокефалов!

– И что с того?! Пускай, – Илларион пренебрежительно махнул рукой. – Нам это даже на руку. Пусть здесь, в Скифии, будет своя поместная церковь, пусть даже будет свой патриарх, как в Антиохии или Александрии – тем проще Ордену будет держать их в кулаке! Так что намекнёшь Феофану, что мы совсем не против, если митрополита Киевского будут избирать на Руси.

Последнюю фразу Илларион произнёс по-славянски.

– Даже так?

– Даже так, – кивнул Илларион. – В конце концов, почему бы Феофану и не стать митрополитом, если он принесёт Ордену столь необходимое серебро? А мы принесём ему военную силу.

– Мне так и сказать?

– Нет, это я скажу ему сам. Но он умный и сам поймёт после твоих намёков. Так что рассказывай ему о том, что Орден видит своими врагами латинян, магометан и язычников. Не забудь упомянуть, что добро всех вышеперечисленных по справедливости должно принадлежать истинным христианам. Ему понравится, особенно если, как ты говоришь, он столь поднаторел в торговых делах.

– Я понял, друнгарий, – Меркурий склонил голову.

* * *

Отец Меркурий постучался и, не дожидаясь ответа, открыл дверь Феофановой кельи. Хозяин оторвал глаза от заваленного пергаментом и берестой стола, взглянул на гостя и вопросительно приподнял бровь.

– Отче, я пришел доложить тебе о непорядке! – громко объявил отставной хилиарх, стоя на пороге.

Служка, проходивший мимо кельи, бросился прочь чуть ли не бегом.

– Дверь закрой. Дует, – махнул рукой Феофан, дождался, пока Меркурий вошел, кивнул и указал глазами на лавку: садись, мол.

– Ну? – хмыкнул начальник епископской службы безопасности. – И кто же у нас напортачил?

– Похоже, я, – невесело усмехнулся Меркурий. – Имел глупость ввязаться в заговор против базилевса, а теперь по приказу пришел втянуть в него тебя, друнгарий виглы.

– О как! – произнёс Феофан без удивления и почти без интереса, почесал нос и равнодушно поинтересовался: – И кто же тебе приказал?

– Илларион.

– И почему я не удивлен? – хмыкнул монах и уселся поудобнее. – Ну давай, раз приказано. А во что втягивать будешь?

– В воинствующий монашеский орден.

– Куда-куда?

– В братство монахов-воинов, призванных охранять православную веру от язычников, магометан, еретиков, а если понадобится, то и от базилевса.

– Да-а, Илларион по мелочам не разменивается – размахнулся, так от души… – Феофан поскрёб в бороде. – Как у магометан, значит…

– Не только у них, Феофан.

– А у кого ещё?

– У латинян. У римского отступника.

– И наш носатый друг решил занять в православном мире место римского отступника? А не надорвётся?

– Он считает, что нет.

– Смело, – кивнул Феофан. – Он может. И чем же он купил тебя?

– Не купил, – вскинулся Меркурий. – Я не продаюсь!

– Вот и я так думаю, – снова кивнул монах. – И смерти не боишься. Так чем покупал?

– Да не покупал он, тут другое… – Меркурий помолчал. – Много причин, друнгарий. Первая – я хочу его остановить.

– А еще что?

– Еще я хочу взять то полезное, что может дать его идея. Нет, не подумай, не сам воинствующий Орден – такого быть не должно! Но, пользуясь его начинаниями, можно укрепить и мою Родину, и твою, и весь империум![69] Мы об этом много говорили – общие интересы, общее понимание и противостояние общим врагам. Поодиночке нас сомнут, магометане или латиняне – всё едино… Если они победят, то нашего с тобой мира больше не будет. Прости, не умею объяснить лучше.

– А третья причина? Есть ведь и третья. Настоящая! – Феофан полоснул по Меркурию не слишком добрым взглядом. – Чем он тебя за яйца прихватил? Не бывают в таких делах высокие причины главными.

– Не только это! Сначала я решил его остановить, а потом он мне удавку сплёл!

«Господи, что же я делаю?! А-а, будь оно!..»

– Значит, все-таки прихватил, – удовлетворенно кивнул Феофан. – Да не сверкай ты глазами, брат Меркурий. У тебя, может, и бывают, а у Иллариона – нет. Если бы у него на тебя удавки хорошей не нашлось, он бы тебя для своих дел не выбрал. А главное, ты бы ко мне не пришел. Так что говори, не стесняйся. Чем, а вернее, кем он тебя держит? За свою жизнь ты бы так не боялся…

– Никодим.

– Какой еще Никодим?

– Мой учитель и друг. Бывший смотритель библиотеки монастыря святого Георгия во Влахернах. Ученик Иоанна Итала.

– Как такое возможно? – Вот тут Феофана наконец пробрало, он нахмурился и подобрался. – Что такому человеку может сделать Илларион?

– Может, к сожалению… Илларион сумел устроить ему обвинение в ереси и ссылку под надзор в «дальнее место». Сюда, в Туров.

Феофан удивленно присвистнул.

– Не свисти. Илларион не прост, сам понимаешь. И связей у него по-прежнему достаточно. Я сюда его стараниями попал, – криво усмехнулся отец Меркурий. – Догадываешься, через кого он это провернул?

– Варвара! – монах вытолкнул имя из себя, как ругательство. – Сука старая! Снова власти захотелось! Мало ей было в Киеве крови… Предупреждали ведь её!

«Как он смеет так о Порфирородной?! К чёрту, Макарий, он прав! И, значит, Ирину предупреждали… Интересно!»

– А кто предупреждал?

– Погоди, позже, – отмахнулся Феофан, – дай подумать!

Некоторое время они молчали. Потом начальник епископской тайной службы, видимо, пришёл к какому-то выводу, потёр ладонью лицо, как будто снимал прилипшую паутину, и ворчливо обратился к собеседнику:

– Давай, выкладывай, что у тебя с Илларионом? С самого начала, как его здесь увидел.

«С самого начала, говоришь? Придётся с самого и обо всём… А ты чего ждал, Макарий? Или не знал, к кому шёл? Вот теперь и исповедуйся…»

Феофан слушал внимательно, иногда кивал, но не перебивал ни словом, ни жестом.

«Ну что ж, Макарий, кажется, ничего лишнего ты не сказал…»

Видимо, глаза выдали старого солдата.

– Да не бойся ты! – епископский доглядчик неожиданно закряхтел по-стариковски, усаживаясь поудобнее. – Рассказывал ты – я аж заслушался, но ничего лишнего не сказал. Ну, мне твои тайны без надобности, а потребуется – так в лоб и спрошу. И расскажу, зачем мне то знать надо. Вот тогда и ответишь.

– Уверен, протоспафарий?

– Уверен, уверен, – кивнул Феофан. – Я сегодня много про тебя понял. В том числе и то, что в пыточную тебя тащить без пользы, а если всё как следует объяснить, то нужное сам скажешь, но ничего сверх того. Ну, мне и так хватит. Да и тебе тоже.

– А что ещё ты про меня понял?

– Понял, почему Ларион так тебе доверился. Я не в укор тебе и не в обиду – и мыслей нет насмехаться. Скорей, сочувствую – тебя ведь в гадючье гнездо затащили. Неважно, сами ли затащили или загнали… Нужен ты им сейчас, очень нужен. Вот только закавыка в том, что ты им чужак, а они в своем гнезде стороннего не потерпят, даже если это свой чужак.

– Ну для меня это не новость, – невесело хмыкнул отставной хилиарх. – Она Порфирородная, он патрикий, а я потомственный варикозус[70].

– Думаю, ты был хорошим солдатом, – Феофан будто не заметил реплики собеседника, – Илларион таких, как ты, знавал немало и привык использовать. Он думает, что видит тебя насквозь, дескать, что там такого может быть – мозоль от каски на подбородке и в башке та же мозоль. Прямой, как копейное древко. Это полезно. Гадюка в темноте хорошо если не видит, так чует, а на свету, бывает, и промахивается.

Рядом с такими друзьями, как он, выжить порой труднее, чем на поле боя, но ты не зря прожил столько лет в монастыре – сумел убедить его. Научился хитрить, ловчить и кланяться. Десять мыслей зараз думать научился – и ни одной правдивой. Так и надо!

Отец Меркурий распрямился на лавке – до того показались обидными слова епископской ищейки.

– Чего скривился? – опять усмехнулся Феофан. – Обиделся? Зря. Это тебе не щит к щиту сходиться. Тут оружие другое – палатийское, а оружие нельзя презирать… Слыхал я разок, как старый десятник новиков поучал, мол, голуби, в первом бою вы все поголовно обсеретесь, так в том позора нет. Позор будет, если кому из вас случай представится тем говном, что у него по портам течёт, ворогу глаза залепить, а он не воспользуется. Оно хоть и воняет, а чем ворога приложил, то и добро… Вот и ты, брат, так же обязан. За себя и своих людей.

«Вон как он повернул. Палатийское оружие… И ведь прав, πούστης!»

– Ты не таился от меня, но этого мало… – Феофан улыбнулся, как улыбается учитель способному ученнику. – Ты же мне, как стратигу на поле боя докладывал – кратко, четко и без лишних подробностей. Но ты же сюда не командира искать пришёл, а союзника. Да и я не могу дать тебе четкий приказ, решив сразу все твои сомнения – не тот случай. Так что давай снова попробуем.

– Что?

– Разобраться в этой каше, брат Меркурий, что же еще? – мягко усмехнулся Феофан. – Забудь про доклад, давай рассказывай. Что вспомнишь. Самые мелкие мелочи. Нам надо понять, что они задумали. И что нам с этим делать. А я, чтобы тебе легче было, спрашивать стану.

Давно у Меркурия не случалось таких разговоров. Ни духовник в монастыре, ни многочисленные ищейки друнгария виглы, обретавшиеся при войске, ни даже Никодим не сумели так вывернуть его наизнанку и выжать до капли, как сделал это Феофан – и всё это с заботливым выражением лица. Его интересовало все – от того, где стояли свечи в келье у отца Иллариона, и обстановки в гостиной Варвары, до того, о чем Меркурий беседовал в свою бытность в монастыре с Никодимом. Даже насчёт списка книг, имеющихся в монастырской библиотеке, полюбопытствовал, проявив при этом недюжинные знания и в этой области, и в настроениях тамошней братии и настоятеля. Огромного труда стоило отставному хилиарху не свернуть в разговоре на обсуждение философских теорий и не выложить своему собеседнику совсем уж лишнего.

Но зато и прояснилось кое-что. Феофан не только расспрашивал, но и сам на вопросы отвечал, зачастую предугадывая их.

– А ведь обманул тебя Илларион, – заключил он, выслушав рассказ о первой встрече Меркурия с епископским граматевсом. – Вернее, напрямую не обманывал, да так повернул, что ты сам сделал нужные ему выводы и в них уверился.

Никак не мог он стать причиной твоего к нам прибытия. Не успевал просто. И отрока Михаила он первый раз увидал тогда же, когда и я – нынешней весной, а до того о его существовании даже не подозревал. Да и сотней ратнинской не особо интересовался – я бы знал, поверь. Нет, о том, что есть такая, он знал, и об отце Михаиле тоже. Но вот судьбой их без Иллариона распорядились – всё шло к тому, что не будет больше сотни…

По словам Феофана, сотня та сидела в лесах Погорынья, вроде в Туровском княжестве, но подчинялась князю Киевскому, ибо когда-то из Киева её прислали, а князь Туровский над сотником власти не имел. Со временем Киеву она стала не нужна, а Туровскому вовсе без надобности, скорее, лишняя. Раньше помогала поместному боярину дань собирать, но сейчас он уже и сам справляется, зато приходится выделять сотне прокорм из той дани. И хоть князю после того достаточно остаётся, а всё равно жалко, да и ртов хапужистых вокруг него с избытком, и не заткнуть те рты нельзя. Да и выбили ратников в последнем походе. Сильно. А кого не повыбили, те до того без дела застоялись, что кольчуга им жать стала – начали подумывать, что ремеслом жить прибыльнее и спокойней.

– …Отец Михаил к таким настроениям тоже руку приложил, пастырским словом сердца смирял – он это умеет. И не по приказу, просто сам душой болеет за то, что воины против христианских заповедей живут. Будь его воля, всех бы от причастия отлучил, Августин Блаженный[71], прости господи! И ведь понимает, что нельзя им иначе, а вот не приемлет, хоть ты тресни! Себя переломить не может и не хочет, хотя человек учености редкой и ума недюжинного. Я, признаться, боялся, что не примут его там. Однако зацепился как-то. И приняли, и уважают даже.

Но сейчас сотня зачем-то снова понадобилась Киеву, вроде поход большой замыслили. На кого – не спрашивай, не наше это дело, княжье. И все силы собирают, какие только есть. Вот тут про сотню и вспомнили. Старый сотник Корней, кого уже покойником почитали, как раз вовремя у нас появился и сумел убедить нашего князя, что сотню поднимет и сделает снова нужной. Мало того, он с собой внуков привез. Да не просто так, а научил их перед князем показать, на что способны. Тут такое было! Циркус. Весь город ломился смотреть. Тогда и мы с Илларионом с тем отроком познакомились.

– И как тебе отрок Михаил показался? – заинтересовался Меркурий.

– Занятный… – задумчиво проговорил Феофан. – Не скрою, мне он тоже интересен. Вот только ему еще надо дожить до того времени, когда он что-то решать будет вместе с дедом. Или вместо него. Он воин, а ты сам знаешь, как воинов воспитывают – в бою. И беречь его не станут, в самое пекло кинут. Сколько таких молодых да ранних до первой бороды не дожили… И от чего Илларион так возбудился – пока непонятно, но на сотню он глаз положил после разговора с Михаилом, не раньше. Сам говоришь, ты ему для воспитания этого отрока и потребовался. Подарок ему, а, таксиарх?

– Хилиарх.

– Ты тут целку-то не строй! Думаешь, не выяснил я, кто на деле полком командовал?

– Но как?

– Да Илларион и рассказал, когда хлопотал, чтобы тебя сюда из Киева направили, а не куда-то еще.

– Как?

– Да вот так. Врал, конечно. И умно врал, только я его враньё нашим воеводам, что с вами на Дунае ратились, пересказал, ну и понял, что к чему. Объяснили люди знающие. А когда с тобой познакомился, так и вовсе уверился. Привык ты сам решать, а не команды ждать. Такое не спрячешь.

– А ты, протоспафарий, опаснее, чем я думал.

– Ты тоже. Безопасному я бы того не сказал. Удачно ты Иллариону подвернулся. Уж когда он про тебя пронюхал – когда ты в Корсуни язык учил или когда в Киев попал, не знаю, но из Киева он тебя в лучшем виде зацапал – никто и пискнуть не успел. Ну и ты ему подыграл – на каждом углу пел, что свет веры во тьму язычества нести жаждешь. Вот тебя за уд и взяли, причём по твоему же хотению.

– Точно не он все это устроил с Никодимом? И меня сюда прислали без его ведома?

– Руки у него коротки. Он сюда своих давно подтянуть пытается, но нет у него того влияния в Городе – только письма писать и может.

– А с Никодимом тогда как? Его сюда вытащить сложнее, чем меня грешного.

– А вот тут интересно. Пока не знаю, но предполагаю. Раз Варвара с Илларионом в открытую заодно, то дело другое. Вместе справятся. Сожрать-то твоего Никодима в Городе сами сожрали, но эта парочка могла надоумить нужных людей сослать его на Русь, тем более, такой выход всех устроит. Небось, если осудить твоего Никодима, а тем паче казнить, так и другие головы полетят, и не простые. Так?

– Так…

– То-то и оно, – кивнул Феофан. – А сослали к варварам в Задрищево – и всем хорошо: светлейшие на крючок попали, Никодима с глаз долой, а Илларион наш тебя на кукан подсадил с его помощью, да заодно себя усилил. У нас тут и простых-то священников недостача, а уж таких… Епископ за этот подарок Иллариона точно не забудет. Ну во всяком случае, так сам Илларион рассчитывает, – Феофан нехорошо усмехнулся. – Ну и не станем его разочаровывать. Напротив – пусть он все свои и Варварины связи подключит, чтобы твоего наставника сюда из-под носа митрополита Киевского вытащить. Не зря же он письма пишет, читают их в Городе, читают. А уже тут мы друга твоего прикроем. Думаю, если Никодима для начала под личный надзор епископа пристроить, а не Лариону с Варварой отдать, то это уже хлеб. Как считаешь?

– На первое время да, – согласился отец Меркурий. – Епископу при таких раскладах в заслугу, если Никодим оправдается или раскается, и в хулу, если будет осуждён. Тут и самому в дальний монастырёк навечно загреметь можно. Грехи замаливать.

– То-то и оно, – Феофан погладил бороду. – Так что мы его с тобой на первое время так прикроем, а потом постараемся куда-то из Турова убрать. На время или насовсем – это уж потом посмотрим.

Меркурий молча кивнул.

– Вот только есть у нас одна загвоздка – сам епископ. Ему с чего такой почечуй[72] на свою лелеемую задницу наживать, а?

– Ну ты же знаешь, кто такой Никодим! – возмутился отец Меркурий. – Многих ли в здешней епархии прочили в Консулы философов?

– Поверхностно, брат, судишь, – покачал головой Феофан. – Не в обиду тебе, но как солдат. Это раньше Никодим твой в Консулы философов метил, а сейчас он еретик раскаявшийся, для исправления в дальнее место сосланный. И наша задача – убедить епископа, что и в таком качестве твой учитель будет ему полезен, а вот в лапках нашего носатого знакомца вреден или даже опасен. Убедить в полезности – это моя задача, а вот убеждать во вреде тебе придётся. Ты же понимаешь, что для этого мне к епископу с чем-то идти надо будет?

– Не мальчик, понимаю, – хмыкнул отставной хилиарх.

– Вот и хорошо, – кивнул Феофан. – А потому я все знать должен, что там в змеюшнике ихнем происходит. С подробностями. Конечно, Илларион тебе всего не расскажет, а что расскажет, то соврет. Ну или не договорит. Но и враньё может правду открыть – главное, уметь его правильно слушать. В любом случае ты для них хоть и не свой, но почти равный. Не врала Варвара, когда тебя светлейшим назвала – признала. Скрипя зубами, против воли, но признала.

– Ясно.

– Мы же, грешные… – Феофан скривился и вдруг переменил тему. – Знаешь, почему я ваших не люблю? Знатные матроны в Городе собачонок держат – мелких, ровно крысы. Или обезьян ещё.

Грек кивнул.

– Некоторые с ними носятся, чисто с детьми, – Феофан всем своим видом продемонстрировал презрение. – И слуг к ним приставляют для забот. И позволяют скотине этой вытворять что ни попадя… У других псы охотничьи или для охраны в заботе и сытости живут, хозяева ими дорожат, некоторые многим штукам научены, могут палку приносить или ходить на задних лапах. Но все одно – и те, что на подушках спят, и те, что двор сторожат или охотятся, псами остаются. Ни у кого из хозяев и мысли нет их с собой равнять. Бабы дурные со своего стола их могут кормить, но даже они их продолжают считать тем, что они есть, и не более. Вот и Илларион с Варварой… Для них все, кто не ромеи, хоть ученые, вроде отца Михаила, хоть епископ наш, хоть князь – по сути варвары. Такие же, как рядовой ратник воеводы Корнея или вовсе лесовик-язычник. Только и разница, что кто-то научен палку таскать или их добро стеречь, а потому полезен. Но с псами империю не строят. Псов используют, а потом на шкуру пускают. А мне, как и тебе, нужна империя, а не псарня.

«Красиво говоришь, протоспафарий. Будем надеяться, что искренне. Выбора у меня всё равно сейчас нет. Но это сейчас…»

– Принято, – отец Меркурий склонил голову. – Только Иллариона ты недооценил. И всех ромеев тоже.

– Это в чём?

– В том, кто вы для нас. И для него.

– Ну-ка, поясни, брат мой во Христе, – Феофан посмотрел на отца Меркурия с прищуром, то ли хитрым, то ли оценивающим.

– Посылая меня сюда, Илларион заявил мне следующее: «Между нами, временами я тоже не люблю наших соплеменников. Не всех, правда, но большинство точно. А у скифов причин для любви к нам ещё меньше. Они всегда были слишком смышлеными варварами, да ещё и научились у нас многому. Поразительно многому. Пожалуй, варварами их считать уже нельзя. Не ромеи, конечно, но, по крайней мере, умеют читать, писать, регулярно моются и умеют пользоваться при еде вилкой, а не хватать горстью из общего блюда, как дикие франки».

– Ну и где тут противоречие с тем, что говорил я? – в голосе Феофана, как показалось отцу Меркурию, промелькнуло разочарование. – Одни палку умеют носить, а другие нет.

– Чтобы понять разницу, надо быть ромеем, брат мой во Христе, – отставной хилиарх выделил голосом слово «брат». – Ты слыхал о готском возрождении во времена базилевсов Льва и Зенона?

– Это когда вы даже волосы в рыжий цвет красили, как у готов? – усмехнулся Феофан. – Слыхал. Только это полтыщи лет назад было!

– Угу, – теперь пришла очередь Меркурия усмехаться, – Красили. Только впитав готов вместе с их волосами, империя воспрянула. И вот готов нет, а ромеи есть.

– Ты это к чему? – Феофан прищурился откровенно нехорошо.

– А к тому, что участь готов Илларион приготовил вам, – грек наставил палец на собеседника. – Волосы мы, так и быть, в русый цвет покрасим.

Повисла нехорошая пауза.

– Вот, значит, как, – Феофан посмотрел Меркурию прямо в глаза. – А сам об этом что думаешь?

– Несть ни эллина, ни иудея пред Господом, – отставной хилиарх не отвёл взгляд. – Когда-нибудь на свете останется одна Церковь и одна империя как отражение царства Божия на Земле, только это будет не на нашем веку, протоспафарий. И на каком языке станут говорить в той империи, я загадывать не хочу, хоть и надеюсь, что на греческом. Но сейчас моей родине нужна не столько свежая кровь, сколько соратник, с которым можно встать спина к спине в бою.

Отец Меркурий поднялся.

– Куда, торопыга? – Феофан внезапно расплылся в улыбке. – Лариосю чего обо мне врать будешь?

Гость сел и вопросительно уставился на хозяина кельи.

– Значит, так, – Феофан наклонился к отцу Меркурию, – для начала скажешь, что я тебе в подробностях рассказал историю Туровской епархии, о епископах, кафедру сию прославивших. Не забудь упомянуть, что Туров Христа раньше Киева принял. Сам-то эту историю знаешь?

– Знаю.

– Вот и добро, – кивнул монах. – Потом про княгиню Ольгу расскажешь и про святость её.

– Она же не канонизирована.

– А зря. Так и скажешь, мол, упирал ищейка, что зря. Не верят в Константинополе чудесам на могиле её. По недомыслию, а может, и злокозненности. И про внука её князя Владимира, что Русь крестил и по праву должен Апостольноравным зваться, тоже не верят. Зря.

– Кажется, я начинаю понимать, – кивнул отец Меркурий.

– Ясно дело, понимаешь, – согласился Феофан. – Не дурнем уродился. Потом скажешь, что на митрополитов киевских я свернул. Каждого по косточкам разобрал.

– И особо упирал на тех, кто стоял за автокефалию?

– Ага. А также вещал я, каким достойным христианином должен быть тот, кто занимает епископскую и митрополичью кафедру, ибо тяжек крест любого христианина и вдвойне тяжек крест пастыря душ, а уж пастыря пастырей и вовсе мало кому вподъём.

– Я оценил, – усмехнулся отец Меркурий. – Губа не дура. Для начала епископскую панагию, а потом и митрополичий клобук с крестом.

– Вот и наш носатый друг так поймёт, – Феофан подмигнул, – и оценит.

– Не сомневаюсь. У него самого немалые амбиции. И у тебя, как он понимает, тоже.

– А разве он не прав? – усмехнулся Феофан. – Но и это не всё. Потом скажешь, что я долго страдал о судьбе патриархов Александрийского, Иерусалимского и Антиохийского, стенающих под гнётом магометан и латинян.

– Это понятно, – кивнул отставной хилиарх. – А что взамен?

– А взамен царство Русское, кое стоять будет лишь на одну ступень ниже царства Ромейского, даст на общее дело золото и железо. И Церковь Русская, что по справедливости должна быть первой сестрой Церкви Вселенской, тоже. И ещё скажи, что не только царство и церковь, но и смиренный служитель Божий в меру своих скромных сил поспособствует. Есть чем.

Глава 5

Конец ноября 1125 г. По дороге в Ратное

Отец Меркурий зябко передёрнул плечами и огляделся – ничего не изменилось: обоз, ёлки по обеим сторонам дороги, жёлтый от мочи снег да сгорбленная спина Харитоши, поклёвывающего носом на облучке. Разговаривать не хотелось, спать тоже, и отставной хилиарх вновь нырнул в воспоминания.

* * *

Илларион внимательно выслушал пришедшего с докладом отца Меркурия, покивал головой, задал несколько уточняющих вопросов о поведении Феофана во время разговора, хмыкнул и подвёл итог:

– Ты справился даже лучше, чем я думал, оплитарх. Я доволен!

– Благодарю, друнгарий, – отец Меркурий церемонно поклонился. – Я могу идти?

– И даже не задашь ни одного вопроса? – Илларион приподнял бровь.

– Я быстро учусь, ты знаешь, – Меркурий улыбнулся одной половиной рта. – Что мне нужно знать, ты мне и так скажешь со временем.

– А что ты сумеешь узнать сам сверх того, то твоё, – кивнул головой епископский граматевс. – Да, ты быстро учишься. Вот только у кого?

– Посмотри в кадку с водой, друнгарий, – отставной хилиарх улыбнулся с преувеличенной сердечностью, – а ещё вспомни, где я был в последние годы и с кем ты меня давеча познакомил. Ведь ты же не думал, что я остался тем же двадцатилетним лохагом, каким был в пору начала нашего знакомства, а?

– Уел, старина! – Илларион рассмеялся. – Действительно не думал, но и всего не знал. Думаю, что и теперь не знаю, ведь правда?

– А тебе нужен оплитарх, про которого ты знаешь всё?

– Ты прав, идиот в качестве правой руки не нужен, светлейший…

– Кстати о светлейшем, – отец Меркурий принял позу почтительную, но подчёркнуто далёкую от уставной, – что мне говорить Порфирородной, когда она захочет поговорить со мной с глазу на глаз?

– Думаешь захочет?

– Уверен в этом, светлейший!

Илларион по-дружески обнял отца Меркурия за плечи, притянул к себе, заглянул в глаза и прошептал:

– Ты и правда вырос, старый друг. Очень вырос. Но пусть об этом никто кроме меня не догадывается. Особенно Варвара. Со временем я поведаю тебе всё. А теперь иди, мне надо подумать.

Отец Меркурий кивнул и вышел из кельи, не оглянувшись.

* * *

Взаправду ли отставной друнгарий собирался не иметь больше тайн от отца Меркурия или по палатийской привычке лгал, так и осталось неизвестным, и виной тому стали события, понесшиеся, как закусившая удила лошадь.

Сначала пришли вести с литовского рубежа, что в своих лесах зашевелились дикие жмудины и под началом кунигаса Живбунда отправились в набег. Ну, собственно, отправились и отправились – литовские набеги давным-давно проходили в Турове по разряду погодных явлений. Есть литвины, жрать им в лесах нечего, оттого что ни год набегают – всё одно дальше Городно не дойдут, крепость для того и поставлена, а взять её литвинам не под силу.

Но это были ещё цветочки. Ягодки созрели чуток погодя. Сначала прискакавший на взмыленном коне гонец принёс вести о том, что с литвинами идут и ляхи, и Город-но они прошли, хотя саму крепость вроде не взяли. Куда подевался князь Городненский вместе со своей дружиной, гонец не знал.

Сразу поползли слухи один другого нелепей. Говорили всякое: не то князь Всеволодко с малой дружиной бросился на перехват жмудинов, чтобы, как обычно, наподдать им и загнать обратно в леса, да на сей раз попал в ловушку и погиб вместе с войском, не то переметнулся к литвинам, соблазнённый возможностью княжить над ними, а чтобы княжеский титул его признали, стакнулся с ляхами и перешёл в латинство.

Но и на этом неприятности не закончились. Из-под Пинска и Клёцка вместе с перепуганными купцами дошла весть поистине страшная – полочане. Оказалось, что жму-дины с ляхами набежали не просто так, а в союзе с полоцкими Рогволдовичами, которые исполчились и в силах тяжких явились уже не в набег, а земли брать под себя.

И что среди полоцкого войска замечены городненские стяги, а значит, князь Всеволодко переметнулся, а Городно пало, и очередь теперь за Пинском и Клёцком, где князьями сидят недобитые Святополчичи, коим Мономашичей любить не за что.

Туров замер. Тысяцкий велел закрыть ворота, кое-как исполчил градское ополчение, но за городские валы выходить не спешил. Зато подати на одоление супостата потребовал в лучшем виде.

Откуда ни возьмись повылезли юродивые, предрекающие мор, глад, язву, падение звезды на воды и прочий конец света. Впрочем, епископ справился с ними на диво быстро – взял да и засадил в поруб, где проповедовать конец света они могли разве что мышам. Свято место пусто не бывает, и на место юродивых полезли мрачные экзальтированные личности, вещающие о том, что война и следующие за ними мор и глад есть кара древних богов за отступничество. Личности отправились вслед за юродивыми. В тот же поруб. Феофан рассказывал, что после этого философские диспуты в сём мирном месте достигли невиданного накала и только чудом не закончились смертоубийством. Владыка, посчитав, что у узников остаётся слишком много сил, постановил установить сидельцам три постных дня в неделю, исключив в эти дни из рациона репу. Так как диета арестантов и в скоромные дни состояла из репы и воды, теологические споры в порубе быстро сошли на нет.

Что творится в княжестве, никто толком не знал. Даже брат Феофан, когда отец Меркурий сумел его отловить в безлюдном месте и задать вопрос в лоб о военной обстановке, в ответ разразился такой речью, что отставной хилиарх впечатлился, проникся и быстро ретировался в свою келью, где постарался записать особенно удачные пассажи, искренне надеясь, что верно их запомнил. А потом вытащил из тайника кольчугу и кинжалы, тщательно их смазал и убрал на место.

Словом, творился тот самый пожар в лупанаре во время наводнения, который отец Меркурий неоднократно наблюдал в годы своей воинской службы.

«И это пройдёт», – привычно процитировал царя Соломона отставной хилиарх и постарался занять себя делом так, чтобы и на сон времени не оставалось.

Меж тем ситуация в городе несколько успокоилась: крикунов повыловили, снабжение наладили, запасы на случай осады собрали, посад пока решили не жечь и выслали разведку. Разведка, беря пример с воеводы-тысяцкого, далеко не пошла, но, слава тебе господи, сумела найти и привести в город беженцев, которые действительно что-то знали. Оказалось, что не всё так страшно: Святополчичи не переметнулись к полочанам, а сели в осаду и успешно отбиваются, полочане, жмудины и ляхи пошли в зажитье и земли, конечно, зорят, но смерды бегут в леса и при случае истребляют находников, да и бояре со своими дружинами чувствительно щиплют врагов.

Вдохновлённый этими вестями воевода-тысяцкий всё же вышел из-за стен и пошёл искать ворогов. Даже два раза. Первый раз отошёл от Турова на семь вёрст, а во второй, расхрабрившись, на все пятнадцать. Ни ляхов, ни поло-чан, ни литвинов не нашёл, а потому громогласно объявил о своей славной победе. Сотники скрипели зубами и тихо матерились. Рядовые ополченцы матерились уже в голос.

А потом грянуло. По всему городу со скоростью ветра прошелестела весть, что некий боярин, называющий себя воеводой Погорынским, исполчил своё Погорынье и так навалял вторгшимся к нему ляхам, что последних и на развод не осталось. Так сей богатырь на том не остановился и в силах тяжких двинулся к Пинску и вроде бы побил ляхов и там. По крайней мере, ходили упорные слухи, что погорынские витязи то ли захватили, то ли потопили все вражеские ладьи, и полоцкое войско застряло под Пинском, аки рак в мерёже[73] – и ни туда ни сюда.

Весь Туров принялся выяснять, что же это за воеводство такое и откуда, собственно, в Погорынском медвежьем углу вообще завёлся воевода, ибо кроме как от болотной сырости взяться ему там не с чего. Поразительно, но имени былинного героя никто из вестников назвать не мог. Так и величали – Воевода.

«А ведь ты догадывался, Макарий, кто это мог быть! Но боялся признаться себе в такой удаче. Где дед объявляет себя эпархом[74], собирает из ничего войско и побеждает, там рядом должен быть и незаурядный внук. Интересно, а когда об этом узнали Феофан и Илларион? Тогда, когда сказали тебе, или раньше? А если раньше, то насколько? Да так ли это важно? Важнее другое… Да, важнее другое!»

Брат Феофан, как всегда, сумел обставить разговор так, чтобы не вызвать подозрений. Вот и сейчас он быстро задурил головы всем потенциальным свидетелям, а потом разогнал их кого куда.

– Ты знаешь, как зовут нашего погорынского Святогора? – Феофан не стал ходить вокруг да около.

– Догадываюсь.

– Правильно догадываешься, – кивнул Феофан. – Корней Агеевич Лисовин, во Христе Кирилл его зовут.

– Угу, – в свою очередь кивнул отставной хилиарх. – Ты лучше скажи, где он взял чуть не пять сотен стратиотов, о которых болтают? Или врут?

– Похоже, не врут. А если врут, то не сильно. Видать, недооценили мы с тобой деда с внуком.

– Похоже, что так, – согласился отец Меркурий. – А про внука вести есть?

– Есть, как не быть, – Феофан зло мотнул головой. – Сказывают, что в войске воеводы Погорынского чуть не полторы сотни конных и оружных отроков, а предводительствует ими внук воеводы боярич Михаил.

Отец Меркурий присвистнул.

– Угу, я вот тоже, когда узнал, – мрачно кивнул Феофан. – Ты дальше послушай. Говорят, что под Пинском эти ухари отличились. А потом исчезли. Нет их при Корнеевом войске. Вроде как услал их воевода полочан и ляхов бить. Одних!

– Куда?!

– Вот и я знать хочу, – Феофан поскрёб бороду. – Страсть как интересно. И не только куда, но и зачем?

* * *

«Илларион тогда тоже сумел удивить. Да, сумел. Причём, как я сейчас вижу, в его словах много правды. Больше, чем хотелось бы… Но это мы ещё посмотрим».

– Надеюсь, Феофан рассказал тебе последние новости, и мне нет нужды повторяться? – бросил Илларион вместо приветствия.

– Про кентарха Кирилла Лисовина и его внука?

– Значит, рассказал, – кивнул Илларион. – И как он на это смотрит?

– Его интересуют ответы на вопросы «куда?» и «зачем?»

– Касательно твоего подопечного Михаила?

– Да.

– Что ж, – улыбнулся Илларион, – меня тоже. А ещё «кто?», «как?», «за чей счёт?» и «что дальше?». Причём, не столько даже в отношении внука, сколько деда и его осаждённых племянников, к которым наш одноногий кентарх столь резво бросился на выручку с появившимся ниоткуда войском.

– Думаю, Феофана они тоже интересуют, – в свою очередь улыбнулся отец Меркурий. – Иначе он был бы никуда не годной ищейкой, а мы оба знаем, что это не так.

– Да, ищейка он что надо, – Илларион поморщился, – но полезная ищейка.

«Какое любопытное признание…»

– Из твоих слов я заключаю, что Феофан принял наше предложение, – отец Меркурий выделил голосом слово «наше», – а также то, что у тебя имеются собственные неплохо информированные ищейки. Я рад.

– Ты прав, оплитарх, – кивнул Илларион. – В обоих предположениях. И я тоже рад. В том числе и тому, что и ты завёл своих информаторов.

– Я не сомневался, мой друнгарий, – улыбнулся отец Меркурий.

– Да, а что ты скажешь о второй вести? – Илларион взглянул на отставного хилиарха со странной смесью интереса, досады, насмешки и как бы не надежды.

– Какой вести? О том, что мой поднадзорный получил от деда самостоятельное командование?

– О нет, оплитарх! – Илларион невесело усмехнулся. – О твоём предшественнике – ратнинском священнике отце Михаиле, упокой, Господи, его душу.

– Упокой, Господи, – отец Меркурий перекрестился. – Этого я не знал. Как он погиб?

– Значит, Феофан тебе этого не сказал? Интересно, почему? – Илларион на секунду замолчал. – А брат наш во Христе Михаил был убит стрелой во время нападения на Ратное. Выносил в безопасное место раненого.

– Он умер достойно.

– Да, достойно, но глупо! – Илларион зло мотнул головой. – Он был нужен живым. Особенно в свете того, что он сам не понимал, какое влияние оказывает на ратнинских катафрактов, а главное – на Михаила и его архонтопулов![75]

– Почему не понимал?

– Ты ухватил суть! – епископский граматевс невесело усмехнулся. – Потому что, узнав о ранении учителя, твой поднадзорный приказал перебить всех пленных, а его волчата с радостью исполнили приказ. Как мне сообщили, они оплакивали своего пастыря и резали его убийц.

– Действительно архонтопулы! Мы с тобой видели их и в бою, и после, – отец Меркурий на миг задумался. – Но ведь это хорошо! Надо лишь внушить им правильные идеи.

– И опять ты ухватил суть, – кивнул Илларион. – Но, надеюсь, ты помнишь, что внушать правильные идеи придётся тебе. А вот готов ли ты?

– Не готов, – усмехнулся отец Меркурий. – И времени на подготовку мало – ровно до окончания этого безобразия. То есть до зимы. Но скажи, друнгарий, когда империя вообще бывала готова к войне? Я даже не читал о таком, не то что видел.

– У тебя язык хуже, чем жало скорпиона! – Илларион расхохотался. – Ты прав – вечно мы садимся голым задом на дикобраза. Мы уже поминали тут архонтопулов. Но, согласись, смерть отца Михаила здорово ударила по нашим планам. Кто будет окормлять корм? Ты не сможешь оказаться в двух местах одновременно, а если бы и смог, у тебя есть задача поважнее. А со священниками тут туго. Пока найдёшь нужного…

– Придётся выращивать самим, – невесело усмехнулся отец Меркурий. – Кстати, а наш друг-ищейка не сможет поспособствовать?

– Похоже, он уже поспособствовал, – кивнул Илларион. – Он намекнул, что у почившего в бозе брата нашего во Христе был ещё один ученик помимо Михаила, и этот ученик горит сердцем так, что способен стать огненным мечом во длани ангельской…

– Как интересно-о-о, – протянул отец Меркурий.

– Именно! – отрубил Илларион. – Этот отрок должен стать нашим! Он будет первым орденским братом и, случись что, сможет исправить ошибки, которые непременно допустит Михаил из-за своего чрезмерного человеколюбия. Найди его, оплитах, и сделай нашим, а не Феофановым. Это приказ!

– Повинуюсь, мой друнгарий!

Отец Меркурий вынырнул из воспоминаний, осмотрелся и задержал взгляд на поручике Василии, объезжавшем своих людей.

«Да, вот так я и узнал про лохага Василия. Действительно он может крестить огнём и мечом, а Бог на небе отличит своих. Может, да я не дам! У парня здорово загажены мозги, прости, Господи, этот грех моему предшественнику. Но я видел его на туровском причале, в монастыре и тут… Он знает, что Бог есть любовь, и понимает, что такое честь. Так что поправим мозги лохагу, хотя просто ни мне, ни ему не будет».

* * *

Под скрип полозьев думалось хорошо, а жизнь приучила отца Меркурия пользоваться благоприятными обстоятельствами по полной. Вот он и думал.

«Ладно, бог с ним, с лохагом Василием – стучит отцу духовному в неофитском задоре – и пусть стучит, тем более что теперь в духовных отцах ходишь как раз ты, Макарий, так что это дело поправимое. Он неглупый парень, а остальное дело наживное. Есть вещи поважнее.

Итак, первое – мой поднадзорный и тот переполох, что он учинил в Турове и не только своим геройством и просто невероятной удачей; второе – его любимый дедушка эпарх Кирилл, придавший безобразию масштаб и законченность, особенно хорошо было то, что об его пожаловании в эпархи объявили его племянники Святополчичи – побочная и проигравшая борьбу за власть ветвь рода здешних мегаархонтов, это само по себе как удар грома, но мало того, они публично назвали его дядюшкой, так что теперь и мой поднадзорный, и его дед де-юре Рюриковичи, хоть и не из-под венца. Чем такое часто кончается, ты, Макарий, прекрасно знаешь на примере империи. Итак, многие в Турове, включая нашего дорогого Иллариона-Георгия, после этого известия три дня не вылезали из латрины[76], хотя друнгарий, как я понимаю, исключительно от злости. А ещё у деда с внуком сотня катафрактов, полторы сотни конных скиритов и сотни две либурнариев[77]. Более чем серьёзно. Ты помнишь, Макарий, что мы творили такими силами на Островах, когда Жаворонков на время превратили в либурнариев? Угу… А тут людей куда меньше, чем в империи, и такая сила значит куда больше.

Так, что там у нас дальше? Ах да, третье – едущий в этом же обозе дядюшка поднадзорного Никифор. Богатая и хитрая сволочь, вроде солеторговца Вассоса, о котором в годы моей молодости болтали, что ему принадлежит через подставных лиц половина Города. Этот из той же породы и так же любит играть в политику. Нет, пожалуй, не играть – делать! Феофан о нём много чего рассказал. Просто превосходно! Это ещё один компонент для удачного заговора – большие деньги.

Список закончился? Как бы не так! Четвёртое – погорынский логофет[78] патрикий Фёдор. Это сейчас он забытый богом логофет в заднице мира, а во времена мегаархонта Святополка – почившего в бозе мужа игуменьи Варвары – был синклитиком[79] и служил по части иностранных дел. Даже апокрисиарием[80] бывал, несмотря на молодость. А в юности служил эскувитором[81] у уже упоминавшегося Святополка, причём в одной банде с эпархом Кириллом и сыном великого князя архонтом Ярославом. Говорят, это была та ещё троица… По слухам, именно с помощью своих друзей Кирилл смог жениться на внебрачной дочери мегаархонта, да ещё против воли отца, и остался при этом жив, здоров и счастлив в службе и браке. Сейчас этот достойный муж следует в одном с тобой обозе, Макарий, и, как ты можешь видеть, он и сейчас ещё ого-го. А в довесок целиком и полностью в рукаве эпарха Погорынского. Занятно, правда?

Пятое – спафарий Путята. Я съем свою скуфью, если он не имеет никакого отношения к тайной службе цезаря Мстислава. Без соли. Иначе зачем бы он увязался с моим поднадзорным? Проведать детей побратима, которых после гибели родителей взял под покровительство эпарх Кирилл? Ты ведь не веришь в сказки, Макарий?

Шестое – купец Григорий. Дядя тех самых сирот, к которым едет Путята. Вроде бы он компаньон Никифора, а на деле бог его знает, но у него явно есть какое-то дело к дядюшке моего поднадзорного. Или к нему самому?

В высшей степени достойная компания! И до сих пор не укорочена на голову. Как, кстати, и архонт Городненский Всеволод, которого за прямую измену не казнили, не ослепили, а наоборот, встретили с почётом. Поч-чему? Нет, конечно, его измена была вынужденной – у него семью похитили и держали в заложниках, но этот малозначительный факт никого не остановил бы. Отсюда следует, что архонт сумел чем-то купить себе жизнь, свободу и даже почёт вкупе с увеличением влияния. А по рассказам Феофана, Никифор частый и почётный гость при дворе деспота городненского архонта Всеволода – нашего прощёного изменника. Да ещё и его торговый агент до кучи.

Теперь про моего поднадзорного. Деспот, тьфу, пора бы поместному – князь Всеволод – пленник боярича Михаила. А это значит выкуп. А от выкупа наш резвый вьюнош весьма благородно отказался. Невместно, мол. В этом сходятся Феофан, Илларион и Варвара. Он идиот? Не думаю. И они так не думают. И даже мне об этом сказали. Каждый порознь.

Кстати, княгиня Туровская тоже высокого мнения об умственных способностях моего поднадзорного. Вообще гинекий взял нашего юного сотника в оборот. Не хотел бы я предстать перед таким синклитом: Порфирородная, две княгини и языческая боярыня из Погорынья, с которой Порфирородная ведёт беседы о вере и почти склонила к крещению. Да, особенно любопытно то, что мой поднадзорный, оказывается, служит у этой язычницы воеводой, а она сама является одним из прониаров Погорынской эпархии. Постараемся не сойти с ума, а, Макарий?

И что же они предлагали моему поднадзорному? Руку и сердце воспитанницы князя Всеволода Евдокии. Особенно усердствовала законная супруга последнего. Мол, хочет устроить счастье своего спасителя от похитителей и своей воспитанницы, которая ей как родная дочь. Ослу понятно, что Евдокия – внебрачная дочь Всеволода, Варвара это особенно подчеркнула. И обмолвилась, что если Михаил себя покажет, то отец может дочку и признать… Интересно, как себя должен показать мой поднадзорный? Гине-кий, как известно, такое место, по сравнению с которым змеиная яма кажется вполне милой компанией, а интриги, что там плетутся, поставят в тупик самого Отца лжи… Да, Варвара прямо и просто сказала, что сердце оной патрикии Евдокии наш удалец уже имеет. Короче, влюбилась девчонка как кошка – розовеет ланитами, выгибает спину, задирает подол, тьфу, прости господи, хвост. Словом, поднадзорный с успехом продолжает славное дело деда и по этой части. Превосходит даже…

Но вот что интересно, Макарий: ему же всего четырнадцать, и он почти не вылезал из своих болот! В этом возрасте о девках думают исключительно нижней головой, а верхней думают о славе. И тут такое предложение – стать княжеским зятем. Куда уж выше? И славы выше крыши, и почёт, и девица вполне себе, а года через два вообще расцветёт. Тут и вполне состоявшемуся мужу впору голову потерять, схватить свою награду и, размахивая готовой к делу елдой, тащить её к алтарю. А что делает наш герой? Соскакивает, засранец! И как красиво! Прямо сразу под венец не пошёл, помолвкой ограничился и насчёт приданого торговался как жид, и похоже, не только за себя. Успешно, кстати. На пиру, Макарий, ты сам всё видел: княжий сотник, золотая похвала, деда воеводой сам князь поименовал, а сказанного слова сам базилевс назад воротить не может. И к Евдокии под подол не слазил – Варварины монашки проверили.

Да и на пиру – помнишь, как он держался? Спокойное достоинство опытного и заслуженного стратига, привычного и к войне, и к почестям, и к интригам. И всё это под маской начитавшегося Гомера и Плутарха юного аристо, сумевшего отличиться в своей первой войне. Хорошо, что не многие это поняли, но кое-кто сумел… Особенно после того, как он со сверстниками обошёлся. Они его по-мальчишечьи задирали, а он с ними играл, как девчонки играют с куклами. Наука базилевсов… Иллариона чуть удар не хватил! Да и остальные думающие люди в смущение пришли, ага…

Ну как, Макарий, обратно в монастырь не хочешь? Нет? Тогда продолжим!

Феофан имел с поднадзорным продолжительный разговор. Отца Михаила, упокой, Господи, его душу, поминали. Хорошо поминали. Громко. Мне, кстати, песня понравилась. Но вот других подробностей я не знаю – Феофан не посвятил. Однако после этих поминок случились примечательные вещи: мне он настоятельно посоветовал помогать Михаилу во всём, но при этом следить, чтобы не зарвался по молодости; сдал мне с потрохами лохага Василия, сказав, чтобы я с ним поступил по своему усмотрению, и получил благословение владыки на то, чтобы телесно здоровые сироты отправлялись прямиком к моему поднадзорному. Мало того, епархия даже какие-то средства на их прокорм воеводе Погорынскому выделяет.

А что это значит, Макарий? Правильно – Церковь тоже приняла сделку и взяла на себя обеспечение пополнением личного войска моего поднадзорного. Вот ещё бы кто сказал мне, в чём эта сделка заключается?

Кстати, Илларион по поводу сирот с Феофаном чуть не в дёсны целовался, да… А мне говорил, что Бог с нами, и приказал воспитывать сирот в нужном нам духе: «Это первые братья Ордена, оплитарх!» А потом велел помнить, что Хорёк оказался куда матёрее, чем мы думали. Спасибо, я догадался…

Порфирородная, а она выступила в разговоре со мной отнюдь не игуменьей Варварой, тоже велела воспитать «достойного юного патрикия в духе истинно христианском и должных понятиях чести». А ещё подготовить его к «истинно христианской семейной жизни». Словом, сделать ромейским мальчиком из хорошей патрикианской семьи. Невыполнимая задача, по-моему – из львят не вырастают комнатные собачки.

Даже владыка, отправляя меня сюда, был поласковее. Говорил, как важно привести лесовиков ко Христу и, что ещё более важно, окормлять христианских воинов, спасших княжество от иноплеменного нашествия.

И – да! Библиотека моего покойного предшественника – отца Михаила. Интересно, откуда она там могла у него взяться? Но о ней особенно настойчиво поминала Варвара. Несколько раз повторила, что надо непременно узнать судьбу книг и списков, что были у этого почтенного мужа. Илларион тоже упоминал, хотя больше вскользь, но глаза смотрели настороженно. И Феофан не забыл. Даже владыка, и тот помянул! Поглядеть-то я погляжу, да и где там можно спрятать библиотеку? Главное, чтобы она во время нападения находников не сгорела, а то, чувствую, мне её самому писать придётся – с живого меня не слезут…

Ну хватит о великих мира сего. Посмотрим и на малых сих. Как тебе декарх Егор и его люди? Очень напоминают тех ипаспистов, что Вурц и сам базилевс Алексей держали, скажем так, для особых поручений, правда? То-то и оно, что правда. Давай, Макарий, пока оставим вопрос о том, кто вырастил в захолустье таких волков. В конце концов, может, и жизнь заставила – в акритских клисурах[82] тоже встречались интересные парни, о службе которых трепаться было не принято, а то и смертельно опасно. Скажем так, они есть. И что же мы видим? Их декарх и его люди вполне серьёзно называют моего подопечного сотником. Без всякого внутреннего или внешнего сопротивления. И приказы его выполняют как должное. А если молодой сотник ошибается, то со всем возможным уважением дают ему понять, что он, возможно, не прав. И делают это так, чтобы рядовые не дай бог ни о чём не догадались. И это люди для особых поручений, не стесняющиеся послать в задницу мерарха или дуку! Чем он заслужил такой авторитет? Дед тут ни при чём – завоевать уважение подобных людей не поможет никакой дед. Слава тебе, Господи, кажется, я вызвал у них пристальный, недобрый, но всё же уважительный интерес. Похоже, они признали во мне собрата по мечу, что может быть врагом, но которому всегда окажут последнюю милость. Осталось убедить их, что я им, по крайней мере, не враг – мелочь какая!

И вот ещё мелкое такое наблюдение. Совсем. Какой интересный кружок собрал вокруг себя мой поднадзорный… Лохаг Василий туда, кстати, входит, что тоже весьма интересно. Боюсь, Михаил прекрасно осведомлён о роли своего крестника. Но от себя не удаляет, а так как мы с тобой, Макарий, признали, что наш юный сотник совсем не идиот, то этот факт показывает, что Илларион с Феофаном его по-прежнему недооценивают, да и я, грешный, недалеко от них ушел…

Но вернёмся к Михаиловым гейтарам – если это не садок, где мой поднадзорный выращивает своих мегадуксов и великих логофетов, то я турецкий гаремный евнух! И натаскивает он их сам, причём, насколько я могу судить, весьма необычно и при этом действенно. Историю того, как, для чего и почему лохаг Василий и хирургерон Матвей попали в обучение к брату Ананию[83], я в общих чертах смог выяснить. Меня впечатлило. До самого естества. Да и Ананий впечатлился, хотя ему-то ничего из подноготной учеников известно не было. Кстати, а от кого Феофан мог узнать историю этой ссоры? Дело, насколько я понял, происходило без лишних глаз и ушей на подворье дядюшки Никифора. И что стало причиной ссоры, Феофану неизвестно. Подробности из своего послуха ему выцарапать не удалось, что само себе крайне примечательный факт. Я чувствую, что наш протоспафарий мне не врал, и дело обстояло именно так, как он мне рассказал. Архизанятно!

И вот ещё забавнейшее дело – дядюшка Никифор оказался грузом в своём собственном обозе. Нет, конечно, почтенный купец ходит с важным видом, указывает, покрикивает, но приказы отдаёт не он, а мой поднадзорный или его начальник обоза Илья. А сделал это Михаил всего за одни сутки и с поразительным изяществом – никто даже не пискнул, кроме этого убогого Огузка. А того с блеском поставил в ярмо уже сам Илья. В стиле, надо сказать, своего патрикия, сотника и крёстного брата. Да, базилевса играет свита, что ни говори…

Кстати, об Илье и том, как мой поднадзорный разбирается в людях. Начнём с того, что это первый тощий обозный хомяк, которого я встречаю в своей жизни. Во-вторых, это очень опытный и правильный хомяк – у такого ни люди, ни кони никогда не будут голодать и ходить в рубище, уж я-то на это племя насмотрелся. В-третьих, как мне раз сто поведал Харитоша, года не прошло с того времени как сей оптимат[84] был простым обозником и довольно-таки горьким пьяницей. Однако мой поднадзорный сумел разглядеть этого человека и приблизить к себе настолько, что сделал его частью своего рода, ведь крёстное родство равно кровному. Поступок в духе Юлия Цезаря, ты не находишь, Макарий? И Илья скорее даст себя изрезать на куски, чем предаст своего патрона и крёстного брата. А Илларион собирается играть отроком Михаилом. Ну-ну…

Ну как, Макарий закончил? Хороший списочек… Навевает скорбь и томление духа… Господи, Создатель мой и Спаситель, за что наказуешь ты столь тяжко раба своего Меркурия? В смятении пребываю! Смилуйся, разреши мои сомнения – подай знак, от Тебя отрок Михаил или от Диавола?

Хотя… Прости меня, Господи, за уныние! Не пристало монаху и солдату от креста своего дезертировать! И… спасибо тебе, Всемилостивейший, за новый смысл в жизни! Я опять в привычной позиции – глубоко в заднице, а путь к Солнцу далёк и тернист. Жить интересно! Спасибо!»

Часть 2

Ратное

Глава 1

Декабрь 1125 г. Село Ратное

– Вот оно, Ратное, батюшка! – рука Харитоши взлетела вверх и застыла в указующем жесте.

– А? Что? – вскинулся отец Меркурий, не вполне ещё понимая, где он и что с ним.

– Да ты никак задремал, батюшка? – усмехнулся обозник. – Подъезжаем уже, говорю, Ратное показалось!

– Где?

– Да вон же! – Харитоша снова указал кнутовищем вперёд.

Священник жадно впился глазами в свой будущий дом. Посреди обширнейшей поляны, на высоком берегу не замёрзшей ещё до конца речки расположилось большое село. Оно было серым, приземистым и… основательным. Серый бревенчатый частокол, чуть виднеющиеся из-за него серые драночные крыши… Село скрылось за тыном, как солдат за щитом. Из общей массы выбивались только колокольня церкви да высокое здание на дальней окраине.

Обоз медленно выполз из леса и остановился. Под недовольное мычание и блеяние почуявшей жильё скотины возницы и ратники начали снимать шапки и креститься на колокольню. Устыдившись своей забывчивости, их примеру последовал и отец Меркурий.

– Значит, добрались, Харитоша? – отставной хилиарх удивился волнению в своём голосе.

– Добрались, батюшка! – лицо обозника расплылось в улыбке. – Сейчас в село въедем, отведу тебя в твой дом, обустроиться помогу, да и к себе отправлюсь, больно детишек да бабу свою повидать охота, с лета в походе!

– Дом всегда дом, Харитоша, и вернуться в него – счастье! – священник тяжело вздохнул.

– Верно, батюшка, ох, верно. Тебе-то небось тяжко было свой навсегда покидать?

– Нет у меня дома, – гримаса боли на миг исказила лицо монаха. – Может, теперь снова появится.

– Как это нет?! У всякого быть должен! – возница даже покачал головой, как будто отгоняя неуместную мысль.

– А вот так! Мой дом сожгли лихие люди, они же убили мою семью, и что с того, что разбойников нашли и покарали?! – Отец Меркурий стиснул кулаки так, что ногти врезались в ладони, он сам не понимал, почему вдруг выпустил свою боль наружу перед почти незнакомым человеком, но остановиться не мог. – После этого единственным домом для меня остался мой полк, но он почти весь полёг в битве, а я лишился ноги. Монастырь же домом так и не стал.

– Эк тебя жизнь-то ушибла! – сочувственно засопел обозник. – Только не кручинься, понравится тебе у нас, приживёшься! Народ у нас тут хороший! И священника ждут не дождутся! Да ты сам всё увидишь, в село только въедем… Вон, встречают нас уже!

– Трогай, чего встали?! – раздался с головных саней голос Ильи.

Щёлкнули кнуты, недовольно взревела попавшая под раздачу скотина, и обоз вновь пополз по направлению к селу. Отца Меркурия опять охватило непонятное беспокойство, а когда его взгляд упал на ехавших впереди ратников, беспокойство превратилось в тревогу. Скифские катафракты были сосредоточенны и готовы к бою, да и в селе явно происходило что-то не то.

Голова обоза приблизилась к нему уже на расстояние полёта стрелы, и отставной хилиарх заметил мелькавшие кое-где на заборолах верхушки шлемов, на крышу ближайшего к воротам дома кто-то лез, да и в открытых воротах народу толпилось многовато. Священник впился глазами в открывающуюся ему картину, силясь понять, что же там затевается, но прежде чем он что-то уразумел, события понеслись вскачь.

Ратники десятника Егора не торопясь въехали в ворота. Меркурий невольно ожидал какой-то опасности именно оттуда, однако по поведению Егора и его воинов понял, что ничего угрожающего вроде бы не происходит. Но не успел он перевести дух, как его хлестнула раздавшаяся позади неожиданная команда:

– Стража, щиты на руку! Болт наложи! В походную колонну! Направление – мост! Рысью! Ступай! – разнёсся над полем звонкий голос юного старшины.

– Запевай, дармоеды, в рот вам дышло! – внезапно, будто отвечая ему, донёсся откуда-то из-за тына не то человеческий глас, не то звериный рёв, от которого ощутимо несло хмельным.

– Мууу!!! – вступил в общий хор здоровенный бычара, возглавляющий стадо. Подчиняясь команде вожака, стадо с ревом, мычанием, визгом и хрюканьем дёрнулось во все стороны разом, однако ворота, сани обоза, толпа встречающих, стены и заборы села помешали «скотскому полку» рассеяться.

– Да едрит твою! Скотину держите! – отозвался ему с почти добравшихся до ворот головных саней голос Ильи. Часть обозников и хозяева скотины ринулись исполнять команду обозного старшины, в результате чего беспорядочное движение в воротах села разупорядочилось вконец. Повисший в воздухе густой мат совершенно заглушил топот копыт летящей к мосту в обход села Младшей стражи. Люди, лошади, коровы, свиньи, овцы, сани, короба с поклажей, снег, ругань, женский визг, тумаки и оплеухи смешались в одну громадную кучу, полностью закупорив как вход, так и выход из села.

Отец Меркурий ожидал… Он и сам не знал, чего ожидал, но точно – не такого. И сейчас он в полном обалдении наблюдал этот вселенский бардак, не представляя, что сказать и о чём думать. Старый солдат впервые в жизни не знал, что делать, хотя в душе его зародилось смутное подозрение, что этот переполох возник не сам по себе и, вероятно, как-то связан со всем ранее происходящим. Но делать выводы пока было рано. Тем более что из-за тына, довершая всеобщее сумасшествие, вдруг грянула песня. Голоса, далёкие от ангельских, изо всех сил возвестили «городу и миру»:

Отец Макарий ехал на кобыле карей

С набитой харей!

Удивительно! Удивительно! Удивительно!

Отец благочинный

Пропил тулуп овчинный и пояс дивный,

Омерзительно! Омерзительно! Омерзительно!

А монашенки святые

Забрались в кусты густые.

Подозрительно! Подозрительно! Подозрительно!

– Гамо́то Христо́су! – отец Меркурий так и не понял, вслух или про себя он выругался, – Значит, так тут гостей встречают?! Гамо́то ко́ло су, гамо! То га́мо тис пута́нас!

– Господь с тобой, батюшка! Это ж Бурей на крыше сидит, напился, видать… Он старшина обозный, а не бес вовсе! Хотя, чур меня, иной раз и не поймёшь! Не человек – леший! А пьяный так и вообще! Он у нас один такой, подожди, уймут его сейчас! – Харитоша, услышав поминание Христа, решил, что священник читает какую-то молитву об изгнании бесов и попутно укоряет всё Ратное в непотребном поведении. Вот только его оправдания запоздали. Из отца Меркурия, сминая и раздирая в клочья монаха, наружу лез пятисотенник пехоты базилевса.

– Бурей?! Гамао капион Бурей! – Священник выскочил из саней, выдернул из соседних неведомо как оказавшийся в них дрын и, хромая, устремился в сторону свалки.

– Куда ты, батюшка?! – только и смог пролепетать в спину священнику обалдевший возница.

Надо отдать должное Харитоше, его растерянность продолжалась всего несколько мгновений.

– Стой! Затопчут! – взревел он и, схватив кнут, бросился выручать непутёвого попа.

Тщетно. Здоровый и не старый ещё муж о двух ногах не смог догнать одноногого монаха. Впрочем, уже не монаха, а воина. Ускоренный шаг, быстрый шаг – тело отставного хилиарха само, без помощи мозга набирало скорость перед схваткой. Рывок, переход в темп, чуть заметное изменение положения корпуса, и обезумевшая от происходящего корова проскакивает мимо, палка впечатывается в тощий коровий зад, направляя рогатую прямиком к свободе. Вот дрын взлетает над головой, отбивая случайный удар кнута, вот обутая в сапог деревянная нога лупит в брюхо недостаточно расторопного барана так, что тот с жалобным блеяньем валится с копыт. Отец Меркурий со скоростью тонущей в нужнике гривны погрузился в скотско-людское столпотворение в воротах. Харитоша безнадёжно отстал и, опустив кнут, в немом изумлении наблюдал, как калека-священник идёт сквозь толпу, аки Христос по глади моря Галилейского.

– Куды прёшь, поп?! Не видишь, люди торговые… – Огузок, как всегда, выбрал не то время и не то место для своего выступления. Священник не стал отвлекаться на то, что там бормочет препятствие, и, как эфесом меча, двинул кулаком с зажатой в нём палкой прямо в рыжую бороду.

Обозник неопрятной кучей осел там, где стоял, а отец Меркурий, благословив палкой ещё несколько скотских задниц, боков и морд, прорвался наконец в ворота. О прибытии нового священника к месту служения возвестил истошный визг борова, вырвавшегося из толпы секундой раньше.

Несчастный свин не знал, что своим гимном свободе запускает цепь событий, последствия которых находятся далеко за пределами его свинского разумения.

Во-первых, вырвавшись из толпы, он бросился прямо под ноги коня, на котором восседал сам воевода Погорынский Корней Агеич Лисовин. Всякое видел строевой конь, не одну сечу прошёл, но «пронзительный визг свинца» под ногами переполнил чашу его терпения. Жеребец взвился на дыбы и, развернувшись на задних ногах, передними нацелился размозжить башку хрюкающего нахала. Не вышло.

– К-куда, козлодуй! – Между ушей коня грохнул кулак, заставляя животное вспомнить о дисциплине.

– Уиии! – боров дёрнул с места событий во все лопатки.

– Гыыы, Кондраш, Корней свинью покрыл! – рыкнуло с крыши похожее на безрогого Минотавра существо. «Это, наверное, и есть Бурей», – догадался священник.

– Где?! – отозвался сидящий на той же крыше невысокий лысый человек в распахнутом полушубке, не переставая при этом зачем-то махать руками в воздухе.

– Вон! – Минотавр одной рукой за шиворот поднял товарища в воздух, а другой указал на всадника. «Всадник, надо думать, эпарх Кирилл», – подумал отец Меркурий.

– Хрясь! – сказала не вынесшая такого издевательства обрешётка крыши сарая, и чудище рухнуло вниз, увлекая за собой товарища.

А над всей этой сценой из-за забора Буревой усадьбы продолжал греметь хор, исполняя куплеты совсем уж похабного содержания, и только бабий вопль «Хозяин убился!», отразившись от низкого зимнего неба, нарушил благостность картины…

«То га́мотис пута́нас! Я ждал всякого, но такой встречи и представить не мог! Ну что ж, какие кости выпали, с такими и играем, Макарий. Надо пользоваться удобным случаем поставить себя, и неплохо бы начать с этого Минотавра. Как его там, Бурей? Вот и займусь этим засранцем на глазах у эпарха Кирилла, что немаловажно. Ну, к мечу, солдат»!

Отец Меркурий решительно направился к непонятно почему открытым настежь воротам Буреевой усадьбы. Краем глаза он успел заметить, что воевода Корней спешился и направился в ту же сторону. «Это будет ещё интереснее», – успел подумать монах. За Корнеем потянулась организованная группа зевак.

Зрелище, открывшееся взору отставного хилиарха за воротами, выглядело презабавным. У стены хозяйского дома полтора десятка крайне испуганных певцов обоего пола и разного возраста, широко разевая рты, орали те самые непристойные куплеты. В тот момент, когда священник появился во дворе, они как раз пошли на второй круг в своих вокальных упражнениях, и отец Меркурий вновь услышал историю о том, как он ехал на карей кобыле с лицом, далёким от идеала.

– Молчать! – с наслаждением рявкнул отставной хилиарх, – Гамо́то ко́лосу, пустарас! Где хозяин?!

Певцы от изумления застыли с открытыми ртами. Один из них, здоровый лоб, безмолвно вытянул ощутимо дрожащую руку и указал на сарай, поглотивший в своих недрах Минотавра.

Из сарая послышалась невнятная ругань, стон, ругань погромче, возмущённое кудахтанье, громкая похабная брань, а потом пьяный мужской голос относительно внятно произнёс:

– Етить меня во все кочерыжки! Серафим, ты живой?! Отзовись, ершить тебя долотом! Глянь, свет! Туда надо!

– Гыы, Кондраша, прозрел! – отозвался в глубинах сарая голос Минотавра, а потом, после очередного гыканья, дверь сарая с треском распахнулась, слетев с нижней петли и оставшись висеть на верхней. Судя по звуку, открыли её лбом.

В дверном проёме на четвереньках стоял обозный старшина ратнинской сотни Серафим Ипатьевич Бурей. Был он огромен, волосат и страшен. «Да это не Минотавр, а Циклоп. Только с двумя глазами. Второй ещё не выбили», – мелькнула в мозгу священника шальная мысль. Сходство с циклопом усиливалось ещё и тем, что стоял Бурей на трёх конечностях, а четвёртой прижимал к себе лысого коротышку, которого утащил за собой с крыши в тёмные недра курятника. Лысый, задушенный дружеской лаской, слабо трепыхался и уже начинал синеть. Оба красавца с ног до головы были покрыты куриным помётом, перьями и соломой.

– Кондраш, выбрались, кажись! Завалили нас, сволочи! Всех убью, тебя оставлю! Вот сейчас выпьем – и убью! – Бурей тряхнул своего товарища, как собака встряхивает пойманного зайца.

– Ыыы, Серафим, ёрш те в грызло! Чуть не придушил, лешак! Драть тебя задом и передом, вдоль, поперёк и наискось! – вместе с воздухом к лысому коротышке вернулся и дар матерной речи.

– Кондраш, я ж любя! Прости! – обозный старшина, как был на трёх костях, так, не вставая, и облобызал друга, чуть не сломав ему при этом рёбра. – Люблю я тебя, Кондраша, ты ж вон какой, таинством целкости, ик, владеешь! Песню сочинил благонравную, ик! Мастер ты на все руки, Кондраша! Вон как холопов моих петь научил, ик! Ангельски! Не хуже, этих, михайловских! Век не забуду! – Бурей снова сгрёб своего друга в охапку и смачно расцеловал в лысину, – Руками повёл и научил!

– Сер-рафиииму-ушка! – Лысый коротышка крепко обнял Бурея, и слёзы пьяного умиления покатились по лицам приятелей, смешиваясь в бородах с куриным дерьмом.

– Научил! Истинно мастер! Во… По гроб жизни не забуду, Кондраша… Хор у меня теперь! И песня… – обозный старшина проникновенно хрюкнул, прислушался и перевёл враз налившиеся кровью глаза на так и стоявших с открытыми ртами холопов.

– Песня где?! Кто разрешил?! Ур-рою!!! – от рёва Бурея толпившиеся в воротах зеваки мигом замолкли и принялись расползаться, а несчастные певцы попытались слиться с бревенчатой стеной дома. Некоторые даже посерели в тон брёвнам.

«Ну, Макарий, пора! Самое время прекратить этот балаган. Обуздать местного Циклопа, судя по всему, не просто, но необходимо. Вот этим и займёмся. Хорошо бы построить его без битья, но тут уж как получится. Приступаем!»

– Молчать! – рявкнул бывший хилиарх и удивился тому, как при этом прозвучал его голос. Впрочем, в следующий миг он удивился еще сильнее, так как понял, что сделал это одновременно с воеводой Корнеем.

– Чо?! – Бурей от удивления выпустил приятеля и сел на задницу, – Корней, ты чо орёшь-то?! – обозный старшина перевел взгляд с воеводы на священника. – И почему тебя двое, ик? – Бурей помотал головой, протер глаза, несколько мгновений подумал и сообщил собравшимся:

– Едрит твою! Не двоится! Раздвояется! Корней, ты когда успел-то?

– Молчать! Встать! Смирно! – не сговариваясь, снова рявкнули дружным хором отец Меркурий и воевода Корней. От рыка двух привыкших и умеющих командовать воинов все обитавшие в Ратном вороны поднялись на крыло, щедро орошая помётом столицу Погорынского воеводства.

– Гамо́то Христо́су! Малака! Кто такие?! Имя?! То га́мо тис пута́нас!..

– Козлодуи! Хрен вам в рот через задний проход! Смирно, я сказал! Распустились, дерьмоеды! Тереть-скрипеть в перед и в зад, в бога душу, архангела Михаила и святых отцов наших гнойных и помойных… – Голоса двух старых солдат слились в гармоничном единстве, нисколько не мешая друг другу, а лишь дополняя и усиливая. Перун, Арес, Один и иные боги-воители сейчас говорили устами воеводы Корнея и отца Меркурия… Зеваки у ворот внимали этому дуэту, как в будущем их далёкие потомки будут внимать оперным певцам – целиком отдаваясь магии голоса и растворяясь в ней…

– Ну, я вас поправлю! – закончил в наступившей тишине совместное выступление воевода Корней.

Речь проняла всех. Лысый коротышка стоял навытяжку, качаясь, как кипарис в грозу, Бурей отлепил свой зад от снега и относительно прямо утвердил себя на задних конечностях, несчастные холопы окончательно слились со срубом, зеваки потрясённо молчали, даже скотина, так и застрявшая в воротах села, не подавала признаков жизни. Так же потрясённо будут молчать зрители после концертов Карузо и Шаляпина, пока кто-нибудь не хлопнет в ладоши, сорвав лавину аплодисментов и криков «бис».

– Харитош, гляди, как поп-то новый словом Божьим шпарит, не хуже Корнея! – раздался от ворот голос Ильи.

Так и рухнуло волшебство, порождаемое иной раз солёным словом. Все, кто толкался на Буреевом подворье и в воротах села, будто очнувшись от сна или забытья, огляделись вокруг. Не стал исключением и воевода Корней. Скользнув по фигурам Бурея и его приятеля, взгляд старого воина наконец упёрся прямо в отца Меркурия. Ох и неласково же смотрел воевода. Глазами зверя. Хладнокровного, опасного и разъярённого. Под стать взгляду был и вид: багровое от прилившей крови лицо и жуткого вида шрам, пробороздивший бровь и щёку и теряющийся в бороде…

«Д-а-а, хорош! Из настоящих! Хотя кто бы сомневался! Ну, держись, Макарий, сейчас тебя будут ломать, и подчиниться тебе придётся, если хочешь жить и делать своё дело – командир может быть только один. Не подчинишься – труп, других вариантов тут нет. И правильно! Только вот отучить эпарха Кирилла лазить в мой огород надо раз и навсегда. И сделать это требуется здесь и сейчас, другого шанса не будет. Пусть знает эпарх, что в миру командует он, а в церкви я, и там он мне не указ! Впрочем, он солдат, и мы с ним в конце концов поладим, если сейчас не поубиваем друг друга по милости этих двух пьяных засранцев…»

Отставной хилиарх не видел себя со стороны, а если бы видел, то очень бы удивился. Он не отдавал себе отчёта, что и сам выглядит, как почти полная копия сотника – готового к смертельной схватке и прошедшего не один бой ветерана. И выдававшая отсутствие ноги характерная хромота это сходство только усиливала. Со стороны воевода и хилиарх походили на двух волков перед дракой. Казалось, сейчас они, подобно оборотнями из сказок, вдруг превратятся в крепко стоящих на лапах серых зверей, спины чуть заметно изогнутся перед прыжком, а клыки рванутся к горлу противника в поединке, у которого может быть только один исход – смерть одного из них.

Сходство их поражало, но опытный глаз сразу заметил бы и различия. К схватке готовились пехотинец и кавалерист. Без помощи разума тела бойцов приняли то положение, которое за годы боевой жизни стало для каждого естественным: отец Меркурий стоял, повернувшись левым боком к противнику, правый кулак с зажатым в нем дрыном опустился чуть ниже пояса, готовый колоть, а воевода Корней, наоборот, развернулся к сопернику правым боком и положил руку на эфес, чтобы в любой миг выхватить меч и обрушить смертельный рубящий удар.

Кому-то может показаться, что выходить с палкой против меча несерьёзно. Однако это не так. Хоть ни Корней, ни Меркурий слыхом не слыхали о знаменитом японском фехтовальщике Миямото Мусаси (да он, собственно, ещё и не родился), который едва ли не половину поединков выиграл, выходя с тренировочным деревянным мечом против холодной стали, однако они оба отчётливо представляли, на что способна в умелых руках простая палка. Особенно хорошо это знал отставной хилиарх. Ему не раз приходилось отбиваться обломком копья и от конных, и от пеших.

И вовсе не собирались они поубивать друг друга прямо здесь и сейчас, но натура, сидящий внутри у каждого настоящего солдата зверь, не мог иначе отреагировать на сопротивление, не мог не приготовиться к бою, когда на кону важнейший вопрос – кто здесь главный, кому командовать, а кому подчиняться. Отец Меркурий умом понимал необходимость подчинения и готов был признать главенство старого сотника, вот только не мог он, заслуженный хилиарх, не один раз водивший в бой не только пять сотен гоплитов, но и целую таксиархию, вот так просто подчиниться простому сотнику. По крайней мере, следовало сразу определить условия, на которых придётся признать верховенство воеводы Погорынского. Такие вопросы в случае близких по силе противников без драки никогда не решались. А уж какой будет эта драка, физической или умственной – дело десятое. Вот и сейчас оружие не скрестилось.

– Ты кто таков? – дернув искалеченной бровью, вопросил «владыка всея Погорынья.

Вопрос не блистал оригинальностью, но другой в этой ситуации был бы, наверное, неуместен. Священник решил так же и поэтому ответил. Вот только не уследил отец Меркурий за хилиархом Макарием, не уследил.

– Полутысячник тяжёлой пехоты базилевса Мака… – разнёсся над подворьем командный голос и вдруг запнулся в конце фразы.

– Какой, к хренам, тысячник?! – только и смог вымолвить обалдевший Корней, впрочем, наблюдавшие за всем зеваки и вовсе онемели.

– Полутысячник, – машинально поправил священник и, справившись с собой, продолжил, сопроводив свои слова неглубоким поклоном: – Здрав будь, воевода Кирилл. Дозволь представиться, я новый настоятель здешнего храма отец Меркурий. Вижу, встречают меня, как князя…

Боярин Корней побагровел, как варёный рак. Было от чего. Даже средней трухлявости осиновый пень уловил бы в словах священника неприкрытую издёвку. Однако воевода сумел справился с собой, хоть и не сразу, вновь шевельнул искалеченной бровью, хмыкнул и неожиданно спокойным голосом произнёс:

– Здравствуй, отче! – И… подошёл под благословение.

«Да-а, недаром этот безногий скифский кентарх удержался на своём посту. Владеть собой он умеет. Похоже, мы сыграли вничью. Поглядите на него, стоит как ни в чём не бывало. Ну, твой ход, эпарх Кирилл».

Не успел сделать свой ход боярин Корней. Жизнь в очередной раз решила напомнить, что она, к сожалению или к счастью, не шахматы. И орудием своим избрала Бурея.

– Да в бога душу! Нечистый морочит! Всех поубиваю! Корней раздвояется, лается тут на два голоса! Теперь сам с собой заговорил! Грррыых! – обозный старшина помотал башкой и продолжил: – То тысяцким, то попом величается! А ну, перекрестились! Оба!

– Молчать! – уже привычно рявкнули в унисон Корней и Меркурий.

Отставной хилиарх набрал было в грудь воздуха, чтобы продолжить вразумление безрогого Минотавра, но вдруг как на стену натолкнулся на взгляд воеводы. «Даже и не думай! – говорили глаза старого воина. – Он мой, а не твой, и мне его в порядок приводить!»

Бурей тем временем поковырялся в ухе, потряс головой и вопросил:

– Да что ж ты орешь всё, Корней?! И опять в две пасти, тьфу!

– Видишь ли, Серафимушка, голубь ты мой пьяный, не раздвояюсь я, – с ласковостью ядовитой змеи начал Корней и вдруг рявкнул так, что усевшиеся было на ветки вороны в окрестностях Ратного снова взмыли в небо. – Это тебе, козлодую, с пьяных глаз мерещится! – снова перешел на тихий, почти ласковый голос. – Радость у нас: священник новый приехал, отец Меркурий зовут. А ты что учинил, паскудник?!

Лысый приятель воспитываемого таким способом Бурея аж подпрыгнул от рыка воеводы.

«Ну, Макарий, как тебе этот спектакль? Плешивый коротышка только подпрыгнул, а кто послабее – мог и обделаться. Крепок. От «ласки» эпарха Кирилла явственно несёт смертью. Так общались со своими клиентами люди друнгария виглы. Но Минотавр-то каков! Каким бы он ни был пьяным, от такого трезвеют в момент. Нет, без драки сегодня точно не обойдётся»!

– Фух, Корней, ты чего?! Ну хоть раздвояться перестал! – Бурей помотал башкой, утверждаясь на ногах, и взглянул все еще мутными, но уже почти осмысленными глазами на воеводу. – Не ори! Хочу и пью! Не в походе… – И тут уперся взглядом в Меркурия. – Поп?.. Корней, это ты, что ль, попа приволок? Где взял? Он точно поп? Лается, как ты с перепою, ик… – и неожиданно почти задушевно не то гыгыкнул, не то рыкнул. – Хр-р-рым… Ик… Слышь, поп, хочешь в лоб? Гы-ы-ы…

– Бурей! – хлестнул как кнутом голос боярина.

«Поздно, эпарх Кирилл! Снова ничья! Теперь этот урод мой, а не твой! Главное – не прозевать его первый скачок. Схватит – сломает! Такую силищу не одолеть. Только он слишком привык на неё полагаться. Хорошо, что он пьян, как портовый забулдыга. Двигаться слишком быстро не сможет. Сейчас он узнает, что не всегда решает сила!»

– Скажи, эпарх Кирилл, ты этого волосатого хряка для потехи держишь? Если да, то убери его, а то ведь пришибу ненароком. – Услышав такое, толпа дружно ахнула.

«Ну, давай соображай быстрее, скотина! С тобой мало кто так разговаривал, не можешь ты мне этого спустить, не поймут. Сейчас ты заревешь раненым в задницу быком и рванёшься к моему горлу. Выхода у тебя нет. А вот тут-то и будет тебе подарочек. Не знаешь ты, сколько я махал такой палкой, учась попадать в щели в доспехах. А если не попадал, то тут же получал ею по хребту. Очень помогало меткости… Ну, мой ласковый, выбирай: кадык, печень или просто по лбу? Спасибо друнгарию Георгию, рубить я тоже умею неплохо… Убивать всё же не стоит, а у этого кабана башка крепкая, выдержит… О, кажется выбрал»!

– Гр-р-р-ха! – Бурей пригнулся, жутко ощерил зубы, опустил голову и вытянул руки, готовясь к прыжку и одновременно стараясь обезоружить страхом своего противника ещё до схватки.

Было от чего испугаться. Человек, пусть и уродливый, исчез. Перед отцом Меркурием к броску готовился даже не зверь, а горбатое и жаждущее крови исчадие ада. За спиной священника шарахнулись в стороны испуганные зеваки, но старый солдат не слышал их. Глаз привычно оценил расстояние, мозг просчитал, как бросится в атаку противник и как при этом откроется, рука доложила, как ей удобнее благословить палкой волосатое чудище.

Вряд ли кто-то из зрителей сумел разглядеть подробности, слишком быстро всё произошло. Палка встретила озверевшего горбуна в самом начале движения, когда тело уже пошло вперёд, а ноги ещё оставались на месте. Страшный секущий удар пришёлся Бурею прямо в лоб, как раз между маленьких, налитых кровью и бешенством глазок. До толпы долетел треск и звук упавшего тяжёлого тела.

Зеваки ахнули ещё раз. Случилось невозможное – хромой священник играючи свалил самого Бурея. Такого не ждал никто. Несколько мгновений стояла изумлённая тишина, а потом все загомонили разом. Однако представление ещё не закончилось. Бурей поднимался! Утробно рыча, он подтянул под брюхо сначала одну, потом другую ногу, приподнялся на четвереньки, не переставая рычать, помотал башкой и попытался встать, но неудачно. Отец Меркурий поднял палку, собираясь добить поверженного…

– Стоять. Оба, – воевода Корней шагнул между противниками и чуть выдвинул меч из ножен.

– Слушаюсь, эпарх! – отец Меркурий опустил палку и непроизвольно вытянулся.

Произнесённому таким тоном приказу нельзя не повиноваться. Даже Бурей застыл на четвереньках и перестал рычать. Разбегающимися глазами он вперился в стоящего перед ним Корнея, напоминая в этот момент кошмарную помесь дикого кабана и лохматой собаки.

– Ну что, Буреюшка, наигрался? Или ещё добавить? – людоедски-ласково осведомился воевода. – Только добавлять-то уже я буду. Кхе!

– Х-р-р-а-а, – произнести что-то членораздельное Бурей не мог, но отвечать следовало.

– Значит, наигрался, – констатировал Корней. – Тогда скажи, голубь, что мне с тобой делать? Может, сразу прибить?

– Да пошёл ты! Убивай!

– Серафим! – лысый коротышка, выйдя из столбняка, рванулся к другу, но был тут же остановлен рослым воином, в волосах и бороде которого щедро серебрилась ранняя седина.

– Не-ет, ты у меня ещё поживёшь, помучаешься, – столь же доброжелательно сообщил воевода, – Ну убью я тебя, а на кого ты Сучка – друга своего оставишь? Вся вира на нём повиснет. Тебе-то хорошо, лежишь в могилке, червяки тебя жрут, а ему в холопы навечно? Не выкупится ведь никогда. Кхе! А на попа-то не он кидался, и не его холопы песню поносную орали.

Ответить Бурей не успел. За забором послышалась какая-то возня, донёсся звук крепкой оплеухи, возмущённый гомон, толпа в воротах колыхнулась, и над притихшим в ожидании бури Ратным разнёсся могучий, но – о чудо! – женский голос:

– Да что ж вы творите, антихристы?! Бурей, ты куда Кондрата моего потащил?! Не видел, что ли, раненый он! Сам морду разбил и его за собой?! Настёна, ты только глянь!

Собравшиеся у Бурея во дворе обернулись на шум. Как щука, врезавшаяся в стаю плотвы, в толпу у ворот ворвалась огромного роста ражая баба, за которой поспешала хоть и дородная, но сильно уступавшая ей статями товарка.

– Куда, баба?! – дорогу женщинам заступил невысокого роста муж в полушубке, перепоясанном воинским поясом, на котором висел меч.

Остановить богатыршу ему не удалось – отец Меркурий и не понял, что там произошло, но в следующий миг ратник с ругательствами полетел под ноги прочим зевакам, а женщина продолжила свое движение. Из толпы вслед ей неслись одобрительные реплики.

– Во баба даёт! Ну, Алёна, грудями пришлого зашибла!

– Не говори, сосед, мелковаты Лёхины огрызки супротив наших!

– Алён, а меня не приголубишь?! Я бы под такие-то титьки!

Алёна ничего не слышала. Сейчас для неё существовал только лысый коротышка, которого держал в захвате седой воин. К ним она и устремилась.

– Куда прёшь, лахудра?! Яйца твоего заморыша потом получишь, а сейчас сгинь! – рявкнул седоголовый, удерживая отчаянно брыкающегося Сучка.

Возмущённый рёв лысого недомерка не уступил давешнему рыку Бурея. Как-то извернувшись, он сумел лягнуть по колену своего пленителя и вырвался, когда тот, шипя от боли, ослабил свою и без того не слишком уж крепкую (много ли надо, чтобы удержать вдрызг пьяного заморыша) хватку. В мгновение ока коротышка оказался между Алёной и седоголовым, вырвал из-за пояса топор, который умудрился сохранить во время всех своих приключений, и осведомился:

– Ты кого лахудрой назвал? – удивительно, но взгляд плешивого забияки волшебным образом прояснился, а от пьяной неуклюжести не осталось и следа – на истоптанном снегу двора стоял боец, привыкший выходить с топором против меча.

– Ну, сам напросился, опарыш! – ратник привычно-ловким движением выхватил меч.

Однако кровь не пролилась: воевода Корней вмешался в последний момент.

– А ну, стоять! Сучок, брось топор! Лёха, меч в ножны! В ножны, я сказал! Куда полез?! Ты кого лахудрой назвал? Вдову ратника?! Винись перед Алёной и иди, подбирай своего… кхе… титькой битого!

– Ой, держите меня! Титькой… битого! – вдруг зашёлся в хохоте Сучок, роняя топор и сгибаясь пополам.

Смех охватил толпу со скоростью лесного пожара. Жуткая и пахнущая кровью каша завершилась балаганом:

хохотали все, даже отлипшие от стен Буреевы холопы. Красный как рак Алексей бросил меч в ножны, обвёл бешеными глазами толпу, играя желваками, стащил с головы шапку, поклонился до земли Алёне…

– Не держи обиду, Алёна Трофимовна, не со зла я. Винюсь, – воин как будто вытолкнул непослушным языком слова.

Женщина рассеянно кивнула в ответ на извинения. Её внимание целиком поглотил плешивый коротышка, только что доказавший, что чем-чем, а храбростью его бог, в отличие от роста, не обидел. За несколько шагов преодолев расстояние, отделявшее её от возлюбленного, она с лёгкостью оторвала его от земли и заключила в объятия. Целиком.

– Кхе! – комментарий воеводы не прояснил ничего.

– Да пропустите, леший вас забери! – спутница богатырши вырвалась наконец из толпы и решительно направилась к так и стоявшему на четвереньках Бурею. – Серафим, кто это тебя так? Или с крыши сверзился? А ты, Сучок, чего ржёшь, жеребец стоялый?! Я тебя для чего из-за кромки доставала?! Чтобы ты по крышам лазил и под Алексеев меч подставлялся? Алёна, тащи своего домой и хоть привязывай его там, но чтоб лежал, поганец! Из дому ни ногой!

– Матушка, ну ты чего? – невероятно, но голос Бурея был ласков и полон искреннего почтения и даже беспокойства.

– Да как всегда, дурость вашу мужескую разгребаю, – чувствовалось, что женщина нисколько не сомневается в своём праве так говорить, – Обопрись на руку, вот так, садись теперь! Посмотрим, что там у тебя, – в руках у неё невесть откуда появилась чистая тряпица, от которой остро пахло каким-то лекарством.

– Так заживёт, матушка, – бешеный горбун на глазах превращался в кроткого агнца.

– Заживёт, заживёт, дай посмотрю. – Женщина умело принялась бинтовать пострадавшую голову. – Шить придётся, само не зарастёт. Кровь сейчас остановлю, а в избе зашью. – Лекарка обернулась к Буреевым холопам и распорядилась: – Эй, кто-нибудь, воды вскипятите побольше, да лучин со свечами приготовьте, свет будет нужен. Шевелитесь!

Холопы, обрадовавшись, что могут наконец-то скрыться, со всех ног кинулись выполнять распоряжение.

– Кондратушка, соколик ты мой, что с тобой? – тем временем причитала Алёна, чуть отстранившись от Сучка и вертя его в руках, как отрез дорогой ткани на ярмарке.

– Алёнушка, да цел я, цел! Тьфу, пусти, баба, последние рёбра переломаешь!

– Ах ты, сволочь ты плешивая! Аспид подколодный! Брагой насосался, аж из ушей льётся, а я-то бегу! На, ирод! – смачная оплеуха повергла коротышку наземь.

– Кхе! – на этот раз универсальный комментарий воеводы прозвучал заинтересованно.

– Алёна! Убьёшь ведь! Слаб он ещё! – лекарка, оказывается, внимательно следила за происходящим.

– Слаб?! А хмельное жрать не слаб?! Настёна, да ты глянь на него!

– Алёна, я тебе что сказала?! – властности в голосе лекарки слышалось не меньше, чем у воеводы.

– Алёнушка, трясогузочка моя, ну ты чего дерёшься, рыбонька моя маленькая? Ну выпили чуток с Серафимушкой, с другом моим душевным, ей-богу, по напёрсточку!

– С полведра напёрсточек-то, небось? – вопросил кто-то из зевак.

– Не с тобой говорю! – мгновенно вызверился Сучок в ту сторону, но, взглянув на Алёну, тут же скорчил умильную рожу и пьяно-медовым голосом возгласил: – Ну по два напёрсточка… Вот те крест! С радости! А ты что?! – тональность голоса коротышки резко сменилась, – Счас как дам обухом промеж глаз, баба!

«Господи, не дай сойти с ума! За сорок с лишним лет я повидал всякого, но такого и представить не мог! Куда там Аристофану и Эсхилу! Нет, ну что за бред наяву? Помнится, Макарий, ты решил, что Скифия, то есть Русь, весьма нескучное место. Поздравляю, ты был прав! Вот только не подозревал насколько…

Но, черт меня возьми, кто эти женщины? Одна явно хирургерон, что само по себе удивительно. Мало того, Минотавр-Бурей называет её матушкой, хоть сам явно старше и командует она как архонтесса. Непонятно! Вторая похожа на помесь языческой богини с крепостным тараном… И этот мелкий плешивый забияка её муж? Но эпарх Кирилл назвал её вдовой… Или не муж? Тогда кто? Господи, помоги мне, иначе я окончу свои дни, сидя на цепи[85] и пуская слюни в уголок!

Хотя – а чему ты удивляешься, а? Помнишь списочек, что ты составил всего час назад? Ну так поздравляю – ты окунулся в первоисточник всего этого невдолбенного счастья! Тут стоило бы обыденности удивляться, а всё, что ты видишь, в порядке вещей. Нет, надо будет напоить этого Минотавра, когда оклемается. Не будь его, я точно бы умом тронулся!»

– Ах ты… витязь мой ненаглядный! – Алёна шагнула к Сучку, заботливо подняла его, не обращая внимания, что ноги коротышки опять оторвались от земли, и… при всём честном народе поцеловала.

Отец Меркурий почувствовал, что его скручивает в бараний рог от хохота. Впрочем, он был не одинок: рядом трясся в беззвучном смехе воевода Корней, толпа зевак распалась на слабо повизгивающие кучки, сотрясалась дородным телом Настёна, гыгыкал немного пришедший в себя Бурей.

Не смеялись только Алексей и стоящий рядом с ним десяток вооружённых людей да Алёна с Сучком. И если от Алексея несло бешенством, а от его людей страхом, то для комичной в своей несоразмерности пары остальной мир просто не существовал. Какое им было дело до всех насмешников, ратников, воевод и священников на свете? Да никакого!

– Корней, это ты его так? Или Алексей? – отсмеявшись, Настёна зачем-то решила выяснить этот вопрос.

– Нет, Настена, не я. Вот он Серафима нашего благословил. – Корней мгновенно посерьёзнел и кивком указал на священника: – Пастырь это наш новый – отец Меркурий. Такие дела, ядрёна Матрёна!

– Врага ты себе нажил, поп! – голос Настёны был сух, но в глазах, которые она подняла на священника, ясно читались настороженность и что-то ещё, чему отец Меркурий не смог подобрать определения, но очень похожее на глубоко запрятанную неприязнь, – Не простит он тебе.

– Не делай поспешных выводов, дочь моя. Не тебе судить о том, что делает мужей врагами. И что друзьями! Иди с миром, исполняй свой долг, а мне дай исполнять свой. Тебя болящие ждут. Спаси тебя Бог! Благословляю тебя, дочь моя! – отец Меркурий размашисто перекрестил чуть склонившую голову женщину.

«Ну вот – ещё и язычница! Лупанар-с!

Хотя если она здесь, значит, полезна настолько, что на её язычество закрывают глаза. Причём мои предшественники тоже… Попробуй не закрой… Она хирургерон, а когда тебе в брюхо вгонят фут[86] железа, тебе будет всё равно, христианин или нет не даст тебе подохнуть! Интересно, а мои предшественники тоже прониклись этой солдатской философией, или их просто заставили? Ты хотел нести свет веры? Вот тебе и первое испытание – неси!»

– Алёна, хватит миловаться! Тащи Кондратия домой, я с Серафимом закончу и к тебе наведаюсь, – Настёна перебросила руку Бурея себе через шею и помогла ему подняться.

– Кхе! Стоять! – воевода Корней обвёл взглядом толпу, собирая внимание. – Бабы, отпустите-ка этих. Не бойтесь, не свалятся! А вы, голуби, ползите сюда!

Сучок и Бурей нетвёрдой походкой подошли на зов. Корней смерил их долгим, очень долгим взглядом, кхекнул, заложил руки за пояс и будто между делом осведомился:

– Ну и что мне с вами, козлодуями, делать? Вы хоть поняли, что наворотили?

– А чего? Песню пели. Благонравную! А тут… – с изумлённо-невинным видом выдал Сучок, разводя руками.

– Благонра… – воевода аж поперхнулся, – Кхе! Какие ж у тебя тогда матерные?

– Хватит изгаляться, Корней! Говори, зачем звал? – хрипло прорычал Бурей.

– Скажу, Серафимушка, скажу, голубь, – ухмыльнулся Корней, – хрен забудете! За поношение отца нашего духовного вира на вас такая будет…

Отец Меркурий непроизвольно дёрнулся, чтобы возразить, но так и не стал. Ему совсем не по нраву пришлось, что воевода полез не в своё дело. Как-никак за оскорбление священника должна карать духовная власть, а светская лишь исполнять приговор. Но с другой стороны, в воинском поселении главенствовать должен воинский начальник, и невместно священнику возражать ему при подчинённых. Однако воевода оказался наблюдателен, или это была очередная проверка?

– Кхе! – Корней вопросительно взглянул на священника.

– Позволь сказать, эпарх Кирилл?

– Говори, отче, – в глазах воеводы мелькнул лукавый огонёк.

– Эпарх Кирилл, собираясь наказать серебром сих рабов Божьих, ты в своём праве, но помнишь ли ты евангельскую притчу «отдайте Богу – Богово, а кесарю – кесарево»?

– Кхе! Помню! – Корней явно заинтересовался.

– А коли помнишь, то отдай Богу – Богово и позволь священнику карать за оскорбление церкви! Впрочем, последнее слово – утвердить или нет мой приговор – всё равно за тобой. Люди-то твои, и моими духовными детьми ещё не стали. – Что-то в голосе священника заставило Сучка поёжиться.

– Богу – Богово, кесарю – кесарево, говоришь? А чем же тебе вира негожа? – Воевода, похоже, сам не мог решить, разозлиться ему или посмотреть, чем всё это закончится.

– Отдав виру, они не познают своей вины, эпарх! Серебро всего лишь прах и не очистит их души от греха, а стыд очистит! – отец Меркурий картинно повёл рукой.

– Кхе! И как же ты их стыдить будешь?

– Сейчас увидишь, эпарх! – отец Меркурий развернулся от изрядно протрезвевших виновников торжества, уже начинавших догадываться, что заплатить серебром вышло бы дешевле, к замершим в ожидании зрителям.

– Кхе! – воевода явно предвкушал развлечение.

– Слушайте меня, христиане! Два наших брата согрешили вознесением хулы на служителей Божьих и на Церковь Христову! Мой долг пастыря помочь им осознать всю непотребность и греховность их деяния! И потому я налагаю на них епитимью! Пусть через две седьмицы, после воскресной службы, воспоют они хвалу Церкви и служителям её в стихах перед храмом места сего! Это научит их смирению, а в свидетели призываю всех вас, православные! – по обалдевшим лицам священник понял, что его первая проповедь имела колоссальный успех, что немедленно подтвердил эпарх Кирилл:

– Уй, б…! Кхе! Ядрёна Матрёна! Быть по сему!

– А где ж стихи взять? – пролепетал изумлённый Сучок и вытер перемазанное лицо собственной шапкой.

– Сами придумаете, козлодуи! – отрезал Корней. – А ты, С-сучок, ещё подумай, что семьям артельных своих скажешь. Вон они скотину свою ловят, ядрёна Матрёна!

Лысый коротышка побледнел, потом покраснел, потом позеленел и только после этого почти уже трезвым голосом прошептал:

– Как?

– Да вот так, – хмуро отозвался воевода. – Опять ты, брат, обосрался!

– Стой! – Сучок вырвался из рук Алёны, подскочил к лекарке и рухнул перед ней на колени. – Настёна, Христом-богом тебя молю, светлыми богами заклинаю, сделай что-нибудь! Трезвым я сейчас должен быть! Что хошь за это проси!

И Сучок ткнулся лбом в снег у ног лекарки.

– Кхе! Вот так и живём – никаких скоморохов не надо. Циркус, ядрёна Матрёна! – воевода указал рукой на разворачивающееся действо, а потом совершенно серьёзным тоном спросил священника: – Ты выпить хочешь?

– Молочка, что ли? – отставным хилиархом овладело какое-то бесшабашное веселье.

– Ядрёна Матрёна! Ты б ещё хлебушка горбушку попросил! Пошли!

* * *

Глядя из глубин нашего послезнания и с высот нашего самомнения, бывает трудно поверить, что и среди наших предков встречались люди, которые мыслили и планировали на десятилетия, а то и столетия вперёд, далеко за пределы собственной жизни. И ещё труднее смириться с тем, что в самой серёдке высокого средневековья хватало и талантливых, и амбициозных, и им, в общем-то, удавалось реализовывать свои планы и создавать нечто, переживавшее своих создателей. Тем не менее это так. Урожайным выдались XII и XIII века на таких людей. Немного времени прошло с того момента, как умерли Алексей Комнин и Владимир Мономах – соперники и союзники, посвятившие всю жизнь строительству своих держав. Через двадцать лет в Японии родится первый сёгун Минамото-но Ёримото, а через тридцать семь в завшивленной монгольской юрте – Чингисхан. А ведь эти люди изменяли кто страны, а кто и весь мир до неузнаваемости. Хроноаборигены, не попаданцы какие, прости господи.

Но кто сказал, что на это способны только императоры, сёгуны, князья и прочие великие ханы? Нет, в принципе верно – монарху менять мир посподручнее, чем простолюдину. Однако, как показывает практика, и не император может, ежели захочет и обстоятельства сложатся, а примером тому некий Бернар из Клерво, вполне здравствующий в нынешнем 1125 году от Рождества Христова. Но он всё же дворянин, а вот его почти современник Франциск из Ассизи вовсе простолюдин. Или ещё один представитель дворянства, посвятивший себя служению церкви – Доминик де Гусман, более известный как святой Доминик. Всю Западную Европу мехом внутрь эта милая троица вывернула – любо-дорого посмотреть. Одна Святая инквизиция чего стоит! Так одной инквизицией дело не ограничилось – они к созданию нищенствующих, а главное, воинствующих монашеских орденов ручки приложили. К Крестовым походам, в том числе и против славян – тоже. Да ещё и продажа индульгенций с их подачи завелась, хоть они бы с этим не согласились. Богатства, награбленные в крестовых походах, привели к эпохе Возрождения, а недовольство торговлей индульгенциями стало одной из главных побудительных причин Реформации. Произведение Возрождения на Реформацию дало Буржуазную Революцию и протестантскую этику, которую весь мир до сих пор хавает полной ложкой. И недовольство этой самой этикой сдвинуло пласты истории в веке XX. Так что аж до XXI века дотянулись товарищи. Стало быть, происхождение изменению реальности не помеха.

Вообще, если посмотреть внимательно на то время, в котором действует отец Меркурий, то выяснится, что концентрация тех, кто меняет реальность в мире, необычно высока, и это с учётом того, что мы сейчас знаем лишь о тех, у кого получилось. Те же, у кого не вышло, мертвы, прокляты и забыты. Но они пытались.

Вот и Меркурий, Илларион, Феофан, Корней и иные прочие тоже пытаются. Пока существует порода людей, мыслящих далеко за пределами своей жизни, будет меняться и развиваться мир. Таковых немного, но они есть всегда. А когда их масса превышает критическую – наступает время, когда возможно всё.

Время, когда возможно всё – это ветер, которому нельзя противостоять. Он подхватывает и тех, кто его вызвал, и тех, кто его услышал, и просто малых сих и несёт… Куда? А куда кривая выведет! Или не кривая… Случается даже, что маленький человек, запущенный этим ветром в величественное здание империи, разносит её к чёртовой матери. Или наоборот – влетая в ровное сонное болото, перебаламучивает его и из этой мутной взвеси создаёт империю. Бывали и такие примеры в истории.

С этим ветром невозможно бороться, но можно управлять. Точнее, создать систему, в которой ветер управляет тобой, а ты ветром. Не всем дано управлять этим ветром, и уж точно никому не дано подчинить его себе целиком. Но этот вихрь наделён сознанием и несёт тех, кто его услышал, туда, где они могут что-то сделать. Чингисхана, например, через половину Евразии, Иллариона и Феофана в Туров, Меркурия в Погорынье, Корнея – да бог знает куда, но на месте точно не оставит…

И самое занятное в этой истории то, что тем, кто меняет мир и слышит ветер, зачастую невдомёк, что лавина перемен, изменившая всё на свете, начинается с невинного разговора под молочко и горбушку хлеба. Давайте его послушаем…

Глава 2

Декабрь 1125 г. Село Ратное

Собственно, разговор случился далеко не сразу. Сначала воевода Корней распорядился разыскать пожитки отца Меркурия и доставить в дом при церкви, где обитал предыдущий священник, а сам вызвался проводить отца духовного к церкви. И проводил, ведя коня в поводу.

Потом был молебен по случаю благополучного прибытия, потом священника одолели новые прихожане и особенно прихожанки. Словом, отец Меркурий смог отправиться на воеводское подворье только вечером, зато в специально присланных за ним санях.

На подворье они, по выражению Корнея, накатили по маленькой в компании полусотника Луки, боярина Фёдора, десятника Егора, купца Никифора и Лавра – сына воеводы, да закусили чем Бог послал. Бог послал обильно, но строго постное. А потом воевода пригласил священника в баню.

«Терма – это прекрасно! Особенно после долгой дороги. Но ты заметил, Макарий, что эпарх Кирилл подчёркнуто ограничивается ничего не значащей приятной болтовнёй. И остальные тоже. Может быть, тут, как в старом Риме, принято решать вопросы политики, жизни и смерти в бане? Почему бы нет – этот обычай не умер и дома, и даже дикие франки потихоньку его перенимают. А что, в бане люди размякают и не пытаются сразу поубивать друг друга. Переговорам это обычно на пользу».

Зашли в парную, поддали пару, истово хлестались вениками. Отец Меркурий чувствовал, как с каждой каплей пота его покидает дорожная усталость, а вот напряжение, наоборот, растёт – разговор всё не начинался. Когда терпеть не стало мочи, вывалились через предбанник во двор и с блаженными воплями рухнули в специально натасканный для этой цели гигантский сугроб. Отец Меркурий уже достаточно познакомился с русскими банями, чтобы получать удовольствие от процесса, тем более что одноногих, ведь на деревяшке в парную не полезешь, деятельно опекали Лавр и Егор. Ну как опекали – вытащили из парной волоком, метнули в сугроб, ухнули рядом, а потом достали воеводу и священника из сугроба и уволокли обратно в баню.

Только после третьего раза Корней решил передохнуть:

– Хорош, Лавруха! – возопил он, когда сын выловил его из сугроба. – В предбанник волоки. Отдышаться надо!

В предбаннике все чинно расселись на лавках. Откуда-то появились квас и пиво. Отец Меркурий жадно выхлебал ковш квасу – после парной тело просило воды. В прямом смысле слова жаждало.

«Однако, Макарий, ты заметил, что к пиву приложились только Фёдор и Никифор, а воины довольствуются трезвым квасом? Не думаю, что дело тут в воздержанности. О! Господин логофет тоже перешёл на квас. Как интересно!»

– А давно ты в монашестве, отче? – вдруг спросил воевода Корней.

– Да уж скоро семь лет, – светским тоном отозвался отец Меркурий. – После битвы при Поливоте призвал меня Господь к сему служению.

– Ногу там? – с видимым участием спросил Лука.

– Там, почтенный аллагион[87], – кивнул священник. – Конём турки стоптали.

– И мне конём, – усмехнулся воевода, – только половцы на Палицком поле. По роже там же попало. Сына Фрола тоже там потерял.

– Упокой, Господи, душу воина Фрола, живот свой на брани положившего, – отец Меркурий перекрестился.

– А у тебя, отче, прости, дети есть? – вдруг вступил в разговор боярин Фёдор.

– Были. Жена тоже.

– Померли? – спросил боярин Фёдор с видимым участием. – Как звали-то их?

– Нет, убили. А звали жену Еленой, а сыновей Николай и Маврикий.

– Сарацины? Али печенеги? – влез в разговор Никифор.

– Наёмные фряги[88].

– Понятно, – протянул воевода. – Ты в походе тогда был?

– Да.

– Небось в том, где ногу оставил? Домой вернулся, а вместо дома головешки?

– Нет, раньше ещё.

– Понятно… Давай тогда и твоих, и моих помянем, – воевода кивнул сыну.

Выпили на помин души. Помолчали. Потом Корней встряхнулся:

– Кхе! Чего это мы, мужи? Не время сырость разводить, да и не место. Лавруха, волоки меня в парную!

Отец Меркурий лежал на полке, подставляя венику то один, то другой бок, и думал. Как ни странно, раздающиеся сверху экстатические звуки, издаваемые боярином Фёдором, которого Лука безжалостно охаживал веником, мыслительному процессу очень даже помогали.

«Итак, что мы имеем в этой бане? Самого воеводу Корнея, полусотника Луку, боярина Фёдора, купца Никифора, десятника Георгия и Лавра, который за всё это время не произнёс ни слова. Почему именно они? Давай думать, Макарий. Итак, что нам вывалили во время разговоров почтенные матери семейств? И как это соотносится с тем, что мы с тобой узнали другими путями. Давай-ка последовательно…

Первое – умирает староста. Умирает не от старости, а оттого что его сильно ранили во время недавнего бунта рабов. Рабов подбили на бунт какие-то заболотные, из чего следует, что тут есть болото, а за болотом живут некие личности, не питающие к моей пастве братских чувств. А ещё прихожанки поведали, что у старосты бунтовщики убили жену, и это его подкосило. Говорят, что, когда вернулся в село после боя, держался, хоть и ранен был тяжко, а как про жену узнал, впал в беспамятство и не выходил из него несколько дней. А как вышел, всё молчит…

Второе – староста воеводе Кириллу друг детства, товарищ, брат и соправитель, но его по понятным причинам тут нет. Значит, кто-то за него. Кто? Может быть, рыжий полусотник по прозвищу Говорун? Не знаю, не знаю. Он скорее похож на правую руку Корнея, но руку, а не вторую голову. Значит, полусотника пока определим в заместители, префекты претория.

Третье – боярин Фёдор. Сборщик налогов и представитель князя. Друг юности воеводы Кирилла. Похоже, что и сейчас друг и соратник, но, видимо, всё же до определённых пределов – он сейчас по другому ведомству служит, и это не может не сказываться. Зачем он здесь? Постой-ка, Макарий, тебе же рассказывали, когда воевода ещё не оправился до конца от ран, его власть хотел перехватить некто Пимен и уже начал смазывать колёсики при княжьем дворе, но раб божий Кирилл успел раньше, представив ко двору себя и внуков, после чего князь передумал распускать ратнинскую сотню… А обеспечил эту комбинацию не кто иной, как боярин Фёдор, предупредив друга и щедро сыпанув песочка в смазанные Пименом колёсики. В результате всего этого Пимен скоропостижно умер. Феофан предполагал, что от острого отравления железом. Понятно, значит, боярин здесь ради обсуждения политических вопросов.

Четвёртое. Купец Никифор. Богат, любит лезть в политику, но не явно, а дёргать за ниточки. Осторожен. О том, насколько он богат и какие ниточки у него в руках, догадываются немногие. Дядюшка поднадзорного. Подозрительно много крутился в Турове вокруг князей и владыки. К Варваре тоже захаживал. Паникадило пожертвовал. Но больше всего обхаживал князя Городненского. Даже снял на время привычную личину средней руки купчишки. Видимо, много поставил на это дело. Очень много. Может быть, что и голову. Похоже, имеет непосредственное отношение к помолвке поднадзорного. Что он хочет с этого поиметь? И что хочет поиметь с поднадзорного и его деда? И что дед с внуком хотят от него?

Пятое. Бунт рабов был не единственным бунтом в селе. Летом случился ещё один, и бунтовали уже ратники. Вскоре после безвременной кончины Пимена. Бунтовщики хотели другого базилевса, тьфу, сотника. Но Кирилл опять успел раньше – на подворье бунтовщиков ждала засада. А мой поднадзорный отличился при подавлении бунта – со своими волчатами взял на копьё усадьбу главы заговора и перебил всех оставшихся изменников. Причём сам был ранен так, что едва не умер.

Шестое. Десятник Георгий. Обладает повадками разведчика-акрита, причём такого, которому никто не указ, кроме его командира, хотя тщательно это скрывает. Если бы я не служил бок о бок с подобными ему и не ходил с ними в разведку глубоко в варварские земли, то я бы этого не понял. В юности Георгий был наёмником, но не в империи. Интересно, где? Во время бунта рабов его жена убила двух мятежников, но после этого лежит в нервной горячке, однако её муж здесь, а не с ней, хотя жену носит на руках. Во время бунта ратников Георгий держал нейтралитет, как, кстати, и отсутствующий здесь староста. Не от старосты ли он? Вполне возможно. Особенно если предположить, что тайной службой тут ведает как раз староста. И ещё один примечательный факт: после бунта ратников состоялся поход за то самое Болото, и с этого похода Георгий вместе с десятком всегда находился при моём поднадзорном. Видимо они увидели там нечто, заставившее их на полном серьёзе величать Михаила сотником и подчиняться ему. Это при том, как разведчики склонны к чинопочитанию… И ещё. К Михаилу Егора приставил не кто-нибудь, а сам добрый дедушка Корней, чем вызвал удивление многих. А Егор взял да и пошёл, что удивило всех ещё больше.

Седьмое. После бунта рабов воевода зверствует. В особом неистовстве пребывает оттого, что ранен его друг и соправитель, и неизвестно, выживет ли. Бунтовщиков казнили страшно, и закончили недавно. Вот только неистовства я в эпархе Кирилле не заметил: спокоен, расчётлив и размягчить меня разговором о ранах и смерти близких пытался вполне грамотно и даже почти в этом преуспел. Определённо в здешних вениках, которыми меня сейчас хлещут, есть что-то такое, что проясняет сознание. По крайней мере, мне.

Восьмое. Несколько рабов, замешанных в бунте, всё ещё живы. Говорят, что их не казнили только потому, что они родственники волчат моего поднадзорного. Оказывается, он набирает себе бойцов в том числе и из рабов, обещая им свободу, гражданские права и возможность выкупить свою родню. В случае смерти такого бойца мой подзащитный выкупает его семью из рабства. Михаил поклялся в том, и клятву держит, за что его бойцы платят ему беззаветной верностью. Интересно, что же тогда сподвигло этих несчастных бунтовать?

Восьмое с половиной. Кроме вольноотпущенников среди Михаиловых волчат много подданных той самой языческой боярыни, о которой мне говорила Варвара как об оглашенной. Однако здесь её считают языческой жрицей и колдуньей, причём в её колдовской силе не сомневаются самые твёрдые христианки, ибо христиане предпочитали об этом помалкивать. Но тем не менее новобранцев Михаилу предоставила она и против крещения отроков не возражала.

Девятое. В селе есть пришлые ратники. Ратников привёл некто Алексей, побратим отца моего поднадзорного. И по утверждениям нескольких христианок, прости им, Господи, любовник его матери. Пришлых в селе не любят. Особенно после того, что они сотворили с приговорёнными к казни за бунт бунтовщицами. Смертников не трогают, а они насиловали этих несчастных всю ночь, да так, что некоторые до палача просто не дожили. Кстати, этого Алексея ты видел, Макарий, – это тот самый седоголовый, что хватался за меч на Буреевом дворе. И одного из его людей тоже – того самого титькой битого…

Постой, а кто сидел с луками на крышах? Не Алексеевы ли люди? А зачем?

Макарий, ты не осёл, ты задница! Почему поднадзорный увёл своё войско к себе в замок? Да потому, что, войди он в село, ему бы приказали выдать родственников бунтовщиков, которых тут же бы и убили, а лучники на случай сопротивления! А он этого сделать не мог – это сразу превратило бы в ничто все клятвы, что связывают его и его бойцов. Да и не отдал бы он, а это открытый бунт, и деду пришлось бы резать внука. Эпарх Кирилл, это кто же тебя так подставил? Видать, не дорезал ты бунтовщиков, и они стали умнее…

Макарий, но это твой шанс! Ты здесь только потому, что благословил Михаила и Егора на достойное дело. Похоже, их тогда только что предупредили, а тут ты встрял, и, как оказалось, к месту. Господи, благодарю тебя, что ты ведёшь меня, недостойного, через тьму египетскую! Эпарх хватается за меня, как за единственный шанс погасить бунт на приемлемых для всех условиях, пока никто не понял, что бунт вообще был. А я ему нужен потому, что здесь пока чужой и от того беспристрастен. Стой, не гони коней, Макарий! Единственный шанс, ха! Кирилл – старый седой волк, и никогда не поставит всё на один бросок костей.

Наверняка у него в запасе ещё есть варианты, но вот беспристрастного посредника, похоже, кроме тебя, нет. И это хорошо!

Потому что я всё же знаю как – я бунтовал и подавлял бунт, и убедился, что когда требования солдат обоснованы, с ними лучше договориться. У моего поднадзорного обоснованы! И это сейчас твоё первое дело. О туровских интригах подумаем потом. В конце концов, утишать гибельные страсти и наставлять на путь истинный твоя прямая обязанность!»

Отец Меркурий резко сел на полке и демонстративно почесал шрам, пересекающий половину груди. Потом ещё раз.

– Отче, шрам болит? – раздражённо-почтительно осведомился Егор.

– Нет, просто устал лежать, да и не настолько я привык к вашим баням, чтобы париться наравне с вами, досточтимые.

– И верно, – согласился Корней. – Пора бы и охолонуть. Лавруха, подсоби отцу нашему духовному, а ты, Ни-кешка, уж уважь сродственника.

– Об чём разговор, Корней Агеич! – Никифор масляно улыбнулся и перекинул руку воеводы себе через шею.

То же самое проделал с отцом Меркурием Лавр. Парная – место не слишком просторное, особенно когда там враз оказываются пятеро здоровых мужей и двое одноногих, но тоже не мелких, так что Корней и Меркурий оказались чуть не нос к носу.

– А это тебя где? – воевода Корней довольно бесцеремонно ткнул отца Меркурия в тот самый шрам, что священник давеча демонстративно почёсывал.

– На Дунае. От вас подарок.

– Кхе!

– А у меня от вас имеется, – встрял в разговор Лука. – Тоже с Дуная. А ты, Корней, тогда без отметины вышел.

– Да, было дело, – воевода улыбнулся, но глаза остались неласковыми. – Крепко тогда пешцы ромейские встали, что твой ёж. Помнишь, Лука, у них ещё у каждого хохол из перьев на шлеме был? Ты ещё…

– Вроде как у жаворонка? – перебил отставной хилиарх.

– А ты знавал из них кого, что ли?

– Я ими командовал, эпарх!

– Кхе, старые знакомцы мы с тобой, значит, – Корней ткнул веником в сторону отца Меркурия. – Бывает же.

– Бывает, эпарх, – кивнул отец Меркурий. – Я ведь ваши щиты тоже запомнил. Друг мой на том поле остался. Копьём в лицо.

– Кхе, то-то и оно. Знаешь, полутысячник, не надо тут никому об этом знать. Мы-то с Лукой понимаем… Другие тоже понять способны, да не все. Особенно те, кто там своих схоронил. Потому, – Корней обвёл тяжёлым взглядом присутствующих, особо задержавшись на Никифоре, – кто об этом болтать будет – язык вырву.

– Не боись, Кирюха, – прогудел боярин Фёдор, – не детишки чай. Да и не пора ли нам вылезать отседова за стол. Разговор есть, а отче с утра не жравши.

* * *

– А поведай-ка нам, Никеша, как ты за племяшем своим по Неману гнался, – утирая усы после третьей чары вопросил боярин Фёдор. – Сказывают, чуть портки не потерял поспешаючи.

– Верно, Никеш, – подхватил боярин Корней, – ты чего, в гребцы задохликов косоруких нанял или кормить их позабыл, что Михайлу только у самого волока нагнать сподобился? У него ж парни и вдвоём весло ладейное не поднимут, а половина и ладью второй раз в жизни видели, как так?

– Выдумщик у тебя внук, Корней Агеич, – на лице Никифора не дрогнул ни один мускул, но каким-то напряжением от него всё же повеяло, – он, не поверишь, на ладьи паруса невиданные пристроил, что чуть не против ветра ходить можно. Ну и поскакал под теми ветрилами…

– И не косые латинские, другие какие-то, – вырвалось против воли у отца Меркурия. – Я таких не видал.

– А ты, отче, откуда про такое знаешь? – недобро прищурился воевода.

– Пришлось в либурнариях послужить, – усмехнулся отставной хилиарх. – В ладейной рати, то есть. Сам не моряк, но парус от весла отличу. Да и вырос я рядом с морем.

– Кхе, ясно, – протянул Корней. – Сказывай дальше, Никеша.

– Значит, полетел на тех ветрилах – не угонишься. – Купец даже чуть привстал с лавки. – Мы ведь за ним даже по ночам гнали! Думал я, всё – сгинул племяш и князя с семейством загубил! Сердце кровью обливалось!

– Погодь, – перебил родственника воевода, – ты как прознал, что Михайла княгиню с детьми вызволил, князя полонил и со всем этим табором на ладьях в Туров подался?

– Так, Корней Агеич, я ж от войны в Городно отсиживался, – зачастил Никифор, – а туда Веселуха – полусотник порубежников князя Всеволода возвернулся и княжича привёз. Он мне знакомец давний, вот и обсказал. Так вот он рассказывает про отрока лихого, что князя взял, княгиню с детьми освободил и самого Веселуху провёл, и тут меня как обухом по голове – Михайла ведь это! Второго такого ухаря днём с огнём не сыщешь. Ну я и подхватился: лучших гребцов нанял, за тройную плату, между прочим, в ладьи припасы и одежду, что князьям прилична, загрузил, ну и тем же днём вдогон пошёл. Думал, нагоним быстро – ну какие из Михайловых отроков гребцы? А тут день гоним – нету, второй – нету, третий пошёл – тут у меня уже на сердце погано стало и ножонки подгибаться начали – сгинул племяш!

– Угу, – кивнул Фёдор. – А как про князя с княгиней подумал, так и в нужник припёрло – князинька-то, благодетель твой, сгинул. С кем делишки свои обстряпывать будешь, а, Никешка?

– Обидные слова твои, боярин! – Никифор вздёрнул голову и выгнул грудь колесом. – Это когда я от чести купецкой и слова купецкого отступал? Или от родни отрекался? Напраслину возводишь!

– Давай, Никеша, вещай дальше, – поспешил прекратить намечающуюся ссору воевода. – А ты, Федька, не цепляй его. Пусть рассказывает.

Никифор обиженно шмыгнул носом.

«Что-то ты переиграл, почтенный купец. Чего ты боишься? Того, что взятку князю заносил? Так тебе то не в укор – все вы так поступаете. Или у тебя с князем ещё какие дела? За которые ни тебя, ни князя по головке не погладят? А воеводе и остальным что до того? Они ведь тебя не о твоих торговых делах с язычниками допрашивают – срать им на них, они угрозу от тебя чувствуют. Для себя самих. И ты это понял. Так что ты скрываешь, почтенный купец?»

– Ну, нагнали мы Михайлу, когда уж не чаяли, – купец продолжал, храня вид оскорблённой невинности. – Сначала и не поняли, что это они – больно уж ладья чудная. Думали, ляхи али ещё кто.

– А у тебя народу в ладьях до пупа, и все оружные да к бою ладейному привычные – грех не попользоваться, – опять съязвил боярин Фёдор.

– Федька! – Корней пристукнул ладонью по столу.

«Как интересно! Главный в этой паре патрикиев, безусловно, Корней, а не Фёдор. Хотя погубить своего друга эпарха Фёдору раз плюнуть. Но терпит. Значит, связывает с другом юности свои надежды, и надежды эти явно немалые. Он сюда с больших высот упал, если верить Иллариону и Феофану».

– Молчу, молчу, – погостный боярин примирительно выставил ладони.

– Ух и озлился я, когда понял, что Минька это! – как ни в чём не бывало продолжил Никифор. – Хотел велеть перепороть всех сопляков, а Миньку втрое! Чего упорол – князя при смерти чёрт знает куда поволок, княгиню – она ему башку откусить готова была, по реке, реки не зная, попёрся, кормился, у медведей христарадничая! А ну как занемог кто или, упаси господь, помер? Всех бы тогда!

– Перепороть, говоришь? – с ухмылкой осведомился десятник Егор. – Умный ты, Никифор Палыч, умный, а дурень. У нас на ладье три десятка самострелов было, и все с огненными болтами. Факелы уже горели – поджигать. Два раза стрельнуть – и коптился бы ты, Никифор Палыч, что твой угорь! Свечку святому Василию[89] поставь – Роська ладьи твои опознал.

– Болты огненные действенные, Егор? – вдруг подал голос Лука.

– Ещё как, – кивнул тот. – В деле опробовали – штука страшная!

– В бою на воде, Никифор, хуже огня ничего быть не может, – назидательно загудел полусотник, накручивая свои усищи на палец, – ежели у одного супротивника огненный снаряд есть, а у другого нет, то пиши пропало. Однако с огневой снастью с осторожностью надо – как бы себя не спалить, а от того лучше становиться так, чтобы ветер от тебя к супротивнику дул…

«Когда мы воевали на Островах, на нашем дормоне[90] был такой же наварх[91]. Любил рассказать, как на море воевать следует. И так же заговаривал насмерть. Но дело своё знал отлично. А тут аллагион катафрактов – и такие познания. Откуда? И когда же он заткнётся, прости меня, Господи.

Но что это за огненные болты? Только не говорите мне, что мой поднадзорный изобрёл греческий огонь! Упаси господи!»

– Кхе! Всё-то ты у нас, Лука, ведаешь, всё постиг, – хохотнул воевода Корней, безжалостно обрывая Говоруна посреди фразы. – Дай сродственнику моему поведать, что дальше было, будь ласков. Вещай дальше, Никеша!

– Ты уж прости, Корней Агеич, но дурень у тебя внук, – Никифор развёл руками. – Не потому что дурень, а потому что молод ещё! Это ж надо – князя хворого, да княгиню в летней одежонке аж в Туров потащить. В рубище, считай! И с одной боярышней Евдокией в прислугах. Да с кормёжкой не пойми какой. Ух и зла на него княгиня была! Ух и зла! Еле поправил! Но молодец он у тебя всё же – внял моей науке, послушал. Понял, что поклон спины не ломит, ну и оттаяла княгинюшка. Да и я про племянника в лучшем виде расписал. А князь на Миньку и так зла не держал, говорил, что хорошо витязь князю Вячеславу служит.

– Так и говорил? – Корней нехорошо прищурился.

– Так и говорил, Корней Агеич, – кивнул купец. – И беседовал с Минькой подолгу, и хвалил его потом. Так что сумел я всё загладить, княгиню уломал гнев на милость сменить, да и она оттаяла, когда увидела, что внук твой боярышню Евдокию обаял. Так что к лучшему всё разрешилось: на Миньку не гневаются, а наоборот, в чести у обоих князей – в сотники в его годы выскочил, с княжьей воспитанницей помолвлен, и приданое за ней княжеское дадут, о выкупе с князем Всеволодом я договорился – Миньке с князя брать не по чину, а с меня запросто. Ну так я и заплачу, и немало – триста гривен. Невместно меньше за князя, ну а меня князь удоволит – всё честь по чести.

– Честь по чести, говоришь? – воевода обвёл глазами Фёдора, Луку и Егора. – И князь удоволит?

– Верное дело, Корней Агеич, – Никифор энергично закивал головой. – Нешто я когда родне худо сделал? А что Михайле пенял матерно – винюсь, но он мне кровь родная. Как же его не учить? А он учится быстро – сразу схватил что я ему говорил. От того князьями и княгинями обласкан, а игуменья Варвара – вдова великого князя Святополка – его и вовсе сродственником назвала. Так что разрешилось всё благополучно. В чести теперь Лисовинов род. А ты, боярин Фёдор, уж извини меня – не знал я про то, что вы с Корней Агеичем твою Катерину за Михайлу сговорили, а теперь против княжьей воли не попрёшь. А Катерина твоя в девках не засидится – у Корней Агеича ещё два внука есть!

– Слыш, Лавруха, в чести мы теперь, – воевода Корней подмигнул своему сыну, весь разговор просидевшему не открывая рта. – И боярин тебе в сваты светит. Ты рад?

– Слов нет, как рад, батюшка, – играя желваками отозвался Лавр, – только вот дума меня гложет – где второму сыну боярышню сыскивать? Может, и тут шурин поспособствует?

– Ну, налей нам тогда на радостях, – широко улыбнулся воевода. – Плохо дело началось, да гляжу, неплохо кончается. А вторую боярышню Кузьке мы теперь и без Никеши сыщем. Сами с усами!

– Благодарствую, батюшка, – поклонился Лавр.

– Погоди благодарить, – Корней просто лучился довольством. – Скажи лучше, согласен ты, как отец, сговорить сына своего Демьяна с дочерью боярина Фёдора Алексеевича Катериной?

– Согласен, батюшка, – опять поклонился Лавр, – если на то воля родителя её, боярина Фёдора Алексеевича, будет.

– Боярин Фёдор Алексеевич, а ты согласен с родом Лисовинов через внука моего Демьяна и дочь твою Катерину породниться? – Корней без посторонней помощи поднялся с лавки и поклонился боярину Фёдору.

За ним поклонился и Лавр.

– Согласен, боярин-воевода, – в свою очередь выбрался из-за стола для поклона погостный боярин, – честь великая мне с бояричем Лавром Корнеевичем в сватах быть. И сын его добрым мне зятем станет. Сговорено.

– Ну так за то и выпить не грех, – улыбнулся Корней и обратился к отцу Меркурию. – Благословишь, отче?

– Благословляю! – отозвался священник. – Отрадно Господу видеть, что верные чтут заповеди его, ибо свят брак христианский, нерушима воля родительская.

– Поздравляю, Корней Агеич, Фёдор Алексеевич и особо тебя, Лавр Корнеевич, – вскочил с лавки Никифор, лучась улыбкой.

– Поздравляю! Дело великое! – присоединились Лука с Егором.

«Рано ты расслабился, любезный купец! Думаешь, замазал всем глаза деньгами? Торгаш ты и есть торгаш – в таких делах золотом не откупишься. Чую, проторговался ты. Хотел всех купить и продать, а эти люди не покупаются. Так что не завидую я тебе – это тебя «мене, текел, фарес»[92]… А пока улыбайся, улыбайся… Неужели ты не понял, что заслушали сейчас только тебя. И недобро заслушали. Остальные уже успели переговорить между собой и собрались послушать, что ты будешь врать. А меня пригласили как независимого свидетеля, чтобы было кому подтвердить, что ты лгал. А ты лгал, купец! Пусть смилостивится Господь над твоей грешной душой!»

– Только уговор, – усмехнулся Корней, когда все выпили, – Михайле ни слова. Пусть покорячится, засранец!

– Что с ним делать будешь, Корней? – посерьёзнел вдруг Лука. – И с отроками его, чьи родичи в бунте замазались? По обычаю сам знаешь что. Вот этого самого и требуют, а против обычая не попрёшь. Ведь не отдаст их Михайла.

– А ты бы отдал? – отозвался со своего места Егор.

– Верно говоришь, не отдал бы, – кивнул Лука. – Но это бунт, а за бунт смерть!

– Ну, бунта ещё не было, – набычился воевода. – Не успел я приказ отдать. Увёл своих Михайла в Крепость. И Лёхины козлодуи, титькой битые, ушами прохлопали.

– И тем дал тебе немного времени, Кирюха, – прогудел боярин Фёдор. – Да и крикуны твои охолонут – на стены лезть и брюхами на их болты насаживаться дурных нет. Как они в городе воевать могут, все видели.

– Прости, эпарх Кирилл, – отец Меркурий бесцеремонно влез в разговор, – мне, как священнику, противно всякое нестроение, и мой долг утишать гибельные страсти. Бунт, конечно, есть бунт, но ведь его ещё не было – твой внук и его люди не нарушили присяги и не покинули твоих знамён. В войске империи такое случалось. И в случае, если требования солдат обоснованы, умные стратиги всегда старались решить дело миром. А правда, уж прости меня, на стороне твоего внука. Ты задумал недостойное, эпарх – убить без суда невиновных в бунте, тех, кто сражался под твоим знаменем! Кто после того поверит тебе и твоему внуку? Я понимаю, что тебя вынуждают закон и обычай…

– А ты умеешь слушать, поп! – зло перебил Корней. – Сам всё знаю. Для того Лёхиным и поручил – чужие они здесь, на них кровь будет, и если Михайла им отомстит, слова никто не скажет.

– Умею, эпарх, – кивнул отец Меркурий. – Но я священник, пастырь и мой долг решить дело по заповедям Божьим. В твоей деснице меч власти, и потому прояви милосердие! Понимаю, что тебя вынуждают поступить так. Назови мне кто, и я смогу убедить их простить врагов своих. За кровь можно взять виру. Я здесь новый человек и оттого беспристрастен. Мне поверят все. В том числе и твой внук.

– Не много на себя берешь, поп? – окрысился Лука.

– Пусть Господь простит тебе эти слова, сказанные в помрачении разума, полусотник. Нет, не много. Я сам бунтовал и сам подавлял бунт, так что знаю, как это делается.

– А с чего тебе мне помогать? – Корней вперился взглядом в отца Меркурия.

– С того, что распря лишь порадует дьявола, а мой долг в том, чтобы он радовался пореже, – священник поднялся с лавки. – Я не лезу в твою власть, эпарх, и не припятствую ей, но и не могу допустить усобицы между христианами. Таков мой долг, и теперь это моё дело. Готов хоть завтра ехать на переговоры к твоему внуку и узнать его условия.

– Во как! А не боишься?

– Боюсь! Грешен и слаб человек, но иначе поступить не могу.

– Корней Агеич, ты чего?! – вскочил с места побледневший Никифор. – Нельзя Михайлу резать! Князь за него не помилует – землю и воду от Ратного оставит! Да я кому хошь то скажу!

– Кхе, вот и я так мыслю, – усмехнулся Корней.

– Да не ты один, Кирюх, – опять прогудел боярин Фёдор. – Небось Егоровы орлы кому надо все уши прожужали уже, как князья твоего Михайлу под хвостом-то облизывали? А, Егор?

– Ну, я им не запрещал, – спокойно отозвался со своего места десятник.

– Кхе! Слушать воеводу! – громыхнул Корней. – Завтра соберу десятников, и ты им, Никешка, всё про Туров и Михайлу поведаешь, а ты, Егор, добавишь. И про то, как князя пленили и княгиню вызволяли тоже. Тебе, отче, никуда завтра ехать не надо. Чую я, завтра-послезавтра придут к тебе в попутчики проситься. И, если я всё правильно понимаю, просителя того ты знаешь – Бурей это. Он у нас, кстати, староста церковный. Не сказали ещё тебе?

«Оп-паньки!»

* * *

Домой отца Меркурия проводили с честью. Несмотря на поздний час и то, что ехать от лисовинского подворья до церкви всего ничего, в сани запрягли лошадь, а на облучок холопа – править. Воевода уселся вместе с гостем, а Лука и Лавр сопровождали дорогого гостя верхами.

«С чего бы такие почести? Так и загордиться недолго. Нет, не мне, Господи, но Церкви твоей! Однако, насколько я знаю, моего предшественника так не чествовали, а если намёки Феофана правдивы, то здешних священников, случалось, похваляли и поперёк хребта толстой палкой. Что же это, я так поразил эпарха Кирилла? Может, и поразил… Только любовью ко мне он вряд ли проникся, и это всё на публику. На тот случай, если меня в тёмном лесу растерзают волки. Не сомневаюсь, в этом случае эпарх Кирилл будет горевать больше других, а все подтвердят, как я был ему дорог… Ну что ж, будем опасаться волков. Хорошо ещё, что тут только волки, а не скорпионы, как в Палатии. Волк со спины не нападает! И возле логова не режет».

Церемонно распрощавшись с провожатыми и благословив их, священник зашёл в своё жилище и наконец-то как следует осмотрел его. Дом ему понравился: достаточно просторно, чисто, протоплено, горят лучины. Юродивая Ульяния, смотревшая за домом, молча хлопнулась на колени и сложила руки лодочкой над головой, прося благословения. Отец Меркурий благословил несчастную, как мог утешил и выпроводил вон.

«Бедняжка… Видимо, мой предшественник был всё же неплохим человеком. Слепому видно, что Ульяния любит его. И пыталась наложить на себя руки из-за любви. Хорошо, что дурёху спасли, не дали навеки погубить и себя, и свою душу. Отец Симеон из Княжьего погоста специально приехал и на три года отлучил её от причастия. Справедливо – грех тягчайший… Но всё равно, как же её жаль – совсем девчушка… И помочь почти нечем. Нет, возвращать её в мир нельзя, не сможет она там. Пусть годик поживёт тут, под моим присмотром, благо Бурей подарил церкви лачугу, в которой она и ютится, а там, если чуда не случится, отправим её к Варваре – замаливать грехи. Так будет лучше для всех. Думаю, Илларион не откажет мне в такой маленькой слабости».

Священник откинул занавес и прошёл за загородку, отделявшую спальный кут от собственно избы. Спальная лавка, чисто выскобленный стол, деревянные расписные подсвечники на нём, в углу теплится у икон лампада. Полка, на полке несколько книг: Молитвослов, Евангелие, Деяния Апостолов, Симеон Новый Богослов, Иоанн Златоуст. Возле лавки сундук, а в сундуке немного одежды, ещё несколько книг и списков и шахматы. Да ещё чистый пергамент. Вот и всё.

Отец Меркурий достал шахматы, расставил фигуры на доске и задумался.

«Да, брат мой во Христе, жил ты по апостольским заветам, не как иные прочие. Уважаю! Не прав был насчёт тебя Илларион. Вернее, не совсем прав… Ты искренне хотел выстроить общество по апостольским заветам. Без несправедливости и насилия, как сказано в Нагорной Проповеди. Увы, этот мир несовершенен…

Однако где же твоя знаменитая библиотека? Нет, конечно, полтора десятка томов – для частного лица это очень много, ты, наверное, тратил на книги всё серебро, что посылал тебе Господь, но среди них нет ничего, что объясняло бы такие знания моего поднадзорного. Хотя если бы он прочитал только то, что лежит у тебя в сундуке и стоит на полке, то уже выделялся бы не только здесь, но и в Городе, да. Спасибо тебе за него, брат мой, и пусть Господь упокоит твою душу.

А сейчас стоило бы пойти спать – завтра тяжёлый день. Хотя нет, не спать – я узнаю этот зуд, и ему нельзя противиться!»

Отец Меркурий отправился в церковь и там долго молился и беседовал с Богом. Когда хочешь поговорить с Ним или Он хочет поговорить с тобой, противиться этому нельзя.

* * *

Утро встретило священника привычной рутиной: сначала служить заутреню, потом обедню, потом вечерню, а в промежутке беседовать с прихожанами, наблюдать и делать выводы.

«Что ж, ратники меня поразили – я не ждал от них такой тяги к знаниям. Первое, о чём спросил меня десятник Алексей, когда сыновей на учёбу присылать. Обрати внимание, Макарий, не «можно ли?», а «когда?». Мой предшественник приучил здешний люд к хорошему, воздай ему за благое дело сторицей, Господи.

Но вообще удивительная тяга к знаниям! Обозники тоже спрашивали, можно ли? Ну а ты и согласился, Макарий! И как теперь будешь разгребать последствия своей доброты? Ладно, не поместимся все в доме – поместимся в церкви. Господу угодно благое дело. Лавок только надо будет добыть побольше. Учить – ладно, ты помогал Никодиму, так что как-нибудь справишься, но как быть если учеников будет много? А, Никодим тоже показывал выход – лучшие ученики из старших занимаются с младшими. Но вразуми меня, Господи, где взять столько розог?!

Ладно, оставим пока это в покое. Мужи мужами, но женщины! На первый взгляд обычные: и домовитые, и заполошные, и мечтательные, и мудрые, и с придурью, и наседки, и просто безмозглые куры. И девицы как девицы: ленты, наряды, парни, замуж. Но эти женщины и девицы положили взбунтовавшихся рабов. И удержали стены. Убивали и умирали, как солдаты. А на помощь им шли благородные девицы из училища, организованного матерью моего поднадзорного. Верхом, в броне и с гастафетами, малака! Не гневайся на меня, Господи, но чувства меня переполняют. Амазонки! Интересно, Варвара знает? Илларион нет – он бы не смолчал. Феофан знает, но считает, что девиц учат только женским наукам. Видимо, лохаг Василий ему не всё докладывает. И это хорошо!

Но, прости меня, Господи, я бы очень хотел посмотреть на рожи Иллариона, Варвары и Феофана, когда они узнают, чему ещё тут учат девиц!

Однако будет! Есть ещё одно неотложное дело – несколько человек лежит при смерти. Их надо соборовать. Чем быстрее, тем лучше. До вечерни времени достаточно. Литургию, слава Тебе, Господи, отслужили. Так что самое время озаботиться душами тех, кто по телесной немощи у литургии быть не смог!

И начнём со старосты».

* * *

На подворье ратнинского старосты Аристарха Семёновича Туробоя священника встретили с видимым почётом. Старший сын хозяина был с отцом Меркурием отменно любезен, щедро пожертвовал на церковь и спросил, нельзя ли отслужить панихиду по погибшей матушке. Разумеется, священник не отказал. Панихиду служили в той самой горнице, где боролся или, точнее, не боролся со смертью хозяин дома.

Отца Меркурия во время службы захватило то нечастое даже для священника чувство полного единения с Богом. Всеми фибрами своего существа желал он неизвестной ему женщине спасения и воздаяния за совершённый ею подвиг. Но на её мужа всё же поглядывал. Староста оставался безучастен. Будто бы и не жив вовсе. Похоже, мыслями он был уже там, за кромкой, где ждала его встреча с любимой женой.

Служба закончилась. Отец Меркурий, волоча ноги от внезапно подступившей усталости, подошёл к одру болящего. Обернулся к толпе родственников и как через силу произнёс:

– Выйдите, православные, мне исповедь принять надо.

Родичи старосты, поспешно кланяясь, повалили из горницы. Священник и Аристарх остались одни. Туробой по-прежнему смотрел в потолок. Отец Меркурий присел рядом:

– Мир тебе, сын мой. Я слушаю тебя.

Аристарх не шевелился. Только задышал чуть глубже.

«Как же достучаться до него? Он же не хочет жить. Не хочет оставаться в этом мире. Надо его как-то разозлить, но как? Он же не новобранец и знает, что я сейчас скажу. Сам говорил такое не раз. А ошибиться нельзя… Тут как по жёрдочке над пропастью – оступился и всё! Закроется, и ничем его уже не вытянешь… Уйдёт в смерть. Он же умеет. Все старые солдаты умеют это. Тебя самого чудом вытащил Ослиный Член. Ты ведь тоже сознательно уходил… Что же его заденет? Долг, друзья, дети? Долг – плевать ему сейчас на долг! И на друзей плевать. Дети взрослые, сами о себе позаботятся – ты их видел. Жизнь прожита. Постой, что там говорили прихожанки? Он впал в беспамятство, когда узнал о гибели жены! И с тех пор молчит… Помнишь что Ослиный Член сказал тебе тогда? Может быть, это сработает? Да, наверное! Господи, помоги!»

– Молчишь? Каяться не желаешь? Что ж, бывает… Вот только не могу понять, гордыня это или отчаяние? Оба греха тяжкие, очень тяжкие…

Аристарх молча отвернул голову.

– Значит, отчаяние, – кивнул отец Меркурий. – Не можешь простить себе гибель жены. Не одобряю, но понимаю тебя. Муж и жена – плоть едина. Стеной она для тебя была. Той, которую до последнего вздоха защищаешь. А теперь не стало её. Нечего защищать. Что имеем не храним… Понимаю… Только принять не могу!

– Да что ты понимаешь, монах… – с какой-то нечеловеческой усталостью прошептпл староста. – Тебе-то откуда знать?

«Слава тебе, Господи! Заговорил! На упоминание жены заговорил! Теперь давить и давить. Не останавливаться, не давать ему уйти обратно».

– У твоей жены есть достойная могила, её отпели по-христиански, за неё отомстили, – отец Меркурий возвысил голос. – Живы твои сыновья и внуки. Ты им нужен. А от моей семьи осталась только кучка пепла.

Аристарх молчал.

«Молчит. Но слушает. Слушает!»

– Так что я знаю, – продолжил отец Меркурий. – Знаю даже больше того. Ты спас село, людей, которым служил всю жизнь. Ценой своей крови и смерти жены, но спас. А я не смог спасти свой полк, который после гибели жены и сыновей стал моей семьёй. Они легли там, где я их поставил. Тысяча человек. Некоторые из них знали меня ещё мальчишкой. Другие играли вместе со мной, когда мы едва научились ходить. Для третьих я был крёстным отцом, а они мне были как родные сыновья. С четвёртыми я сражался плечом к плечу. Их больше нет, а я только остался без ноги. Однако я нашёл способ служить. Я – безногий калека.

Аристарх никак не отреагировал.

«Не отвечает, но все же слушает. Дальше, Макарий! Дальше!»

– А ты предал её. Сдал без боя. Стена, даже разрушенная, стеной остаётся. И стоять на ней до последнего вздоха надо. За стеной город, храмы, люди. А ты их на поругание отдать решил. В смерть сбежать! Предатель! Нам в последнем моём бою воевода сказал: «Сегодня я не призываю вас умереть во славу базилевса, я приказываю – не смейте умирать, пока не подойдет базилевс, а если умрете, не смейте падать!» Вот что ты должен делать! А ты что делаешь, трус?! Решил дезертировать?! Бежать со стены, бежать от строя, бежать от своей битвы?! Трус! Предатель! Клятвы забыл! Товарищей бросил! Память жены предал! Что ж, беги – покаешься у Господнего престола! Я не отпущу тебе этого греха! Не в моих слабых силах вдохнуть мужество в того, кто изгнал его из своей души. Сейчас я помажу тебя святым елеем, испрошу у Господа исцеления для тебя, а дальше всё в руце его и твоей.

Староста не шевелился.

– Хочешь умирать – умирай. Это не так уж больно и страшно. Только не жди того, что ты будешь с женой. Она приняла мученическую смерть, защищая свой дом, а ты… Трусов в рай не пускают. Никогда. Нигде[93]. Но один раз ты её увидишь! Чтобы она могла плюнуть тебе в глаза! За то, что бросил детей и внуков! За то, что бросил односельчан! Ты же не раз спасал их, когда сотня уходила в поход! На кого теперь их оставишь? Есть тот, кто примет твоё дело, кто сможет его делать? Да тебе-то что, ты же и так мёртвый! Пусть ратники вернутся к головешкам, как вернулся я! Пусть твоя жена увидит, как её дети падут в безнадёжном бою, а внуков поведут на рабский рынок! У нас такого, как ты, не было. Наших жён и детей некому было защитить, а ты своих бросил! Бог тебе судья, бывший воин. Воинский дух ты утратил…

– Ах ты в бога душу, печёнку и селезёнку мать через хомут в поперёк и наискось! – Аристарх даже приподнялся на лавке, глаза его заволокло даже не злобой, а какой-то бездонной, чуждой этому миру тьмой, он попытался цапнуть отца Меркурия, но сил не хватило, и с последними словами чёрной брани староста рухнул обратно, некоторое время лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал, а потом прошептал: – Ну ты и сука…

«Вылез! Рвать готов! Будет жить! Будет! Ну, теперь дожать надо! Даже магией пытался ударить, раз кулаком сил нет. Видал я этот фокус с тьмой в глазах у дервишей – и правда, не зная, обосраться можно! К счастью, дьявол не властен передать своим адептам силу творить сверхъестественное. Рогов и копыт я не вижу, а фокусами меня точно не напугать!»

– Ошибаешься, – зло усмехнулся отец Меркурий. – Я мужского пола и оттого сукой быть не могу. А вот ты трус, что от боя своего бежит, то истина. Только вернуться ещё не поздно. Я могу помочь.

– Иди ты в жопу, – с той же запредельной усталостью, что и в начале разговора, отозвался Аристарх, отворачиваясь к стене, – дай помереть спокойно.

– И закрыться там изнутри? – усмехнулся отец Меркурий. – Не пойду. Там тихо, темно, тепло, но уж очень воняет. А я вонь не люблю. Гамо́то муни́су![94] Гамо́то ко́ло су! Давай, гамо́то палиопаидо, отверни морду от стены, соборовать тебя мне всё равно надо, так что не мешай. Без причастия обойдёшься – знаешь, в чём грешен, но каяться не желаешь, гамо́то муни́су! Так что полежи, подумай, хасиклис, что с твоим родным селом без тебя будет. А я буду делать что могу. А ты беги, заяц! Беги от несделанного дела! Ты хоть знаешь, пу́цос, что ждёт сотню? Что ей предстоит? Какие силы пришли в действие и нацелились на неё? Я знаю мало, но даже мне хочется обосраться от этого знания! А ты, вместо того чтобы спросить, решил сдохнуть! Ста архи́дя му! Беги, прячься в смерть, когда всем нужен!

«Он как будто хрюкнул, или мне показалось?»

– Рожу поверни, я сказал! – отставной хилиарх рассердился по-настоящему. – Какой пример подаёшь? Сам подыхай, раз хочешь, но паству мне не смущай! И семью свою тоже! И покайся перед Ним, пока не поздно, хотя бы в мыслях невысказанных. Быть может, Он сжалится над тобой и призовёт тебя быстро и без мучений, раз уж ты решил бежать от своего боя. Он милосерднее меня и может простить твои грехи. Я буду молить его об этом. И о том, чтобы он добавил тебе разума и мужества, раз ты растерял свои!

Отец Меркурий подошёл к двери, открыл её и возгласил:

– Входите, православные!

«Послушается или нет? Хоть в этом смог я до него достучаться или нет? Господи, спаси его, поверни к жизни! Он здесь нужен, нужен и нужен…»

Священник обернулся и не смог сдержать вздох облегчения – староста всё же послушался и теперь лежал на спине, сложив руки на груди.

«Создатель, благодарю тебя!»

Домочадцы Аристарха заполнили горницу. Отец Меркурий тяжело вздохнул, помолчал, повернулся к ложу старосты и возгласил:

– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков! – после чего осенил болящего крестом.

– Аминь! – нестройно отозвались родственники.

Аристарх молчал. В глазах его вновь была лишь тоска да запредельная усталость. Даже злоба и тьма ушли.

«Господи, спаси и помилуй раба Твоего Аристарха! Вразуми его, Господи! Прости его, ибо он солдат, а ты милостлив к нашему не святому братству! Помоги ему, ибо он отчаялся! Дай ему смысл и надежду!»

Взгляд старосты не изменился ни когда отец Меркурий читал Канон, ни когда читал ектенью, ни когда святил елей, ни когда читал Апостола и Евангелие, ни собственно во время помазания. Аристарх просто смотрел в потолок и отличался от покойника лишь наличием дыхания.

«Господи, но почему? Он ведь из того же теста, что и я, эпарх Кирилл, декарх Георгий, дука Варда Вурц. Он сильный, он может справиться, я чувствую, Господи! Вразуми его, пожалей малых сих, которых он всегда защищал!»

* * *

Обласканный и дополнительно одаренный отец Меркурий вышел с подворья Аристарха и направился к дому десятника Егора.

«Стыдно! За что они меня благодарили? Я же ничего не добился! Бог не услышал меня, Аристарх как лежал, так и лежит, а они всё равно нанесли подношений. И не взять нельзя! Ну серебро не пропадёт и будет пущено на благое дело: нужны книги, иконы, священные сосуды, да и для школы много чего понадобится, но что делать со снедью? Сам я столько не съем, а нищих, чтобы им раздать, тут нет. Решено – ночью тайно оставлю торбу с едой возле самого бедного дома, какой увижу!

И всё же ты проиграл! А может, нет, и отчаиваться рано? Он ведь на миг вылез из своей скорлупы, в глотку вцепиться хотел… Может быть, Господь ещё смилостивится над ним и над своим недостойным слугой? Как же с такими тяжело – он всё знает… Сам, наверное, много раз вот так орал на уставшего жить… Да и говорил ты, правду сказать, все подряд – наобум словами бросался, как всегда, впрочем – тут никогда не угадаешь заранее… А с тобой Ослиному Члену легко было? Ты же тоже знаешь все заходы. И он знал, что ты знаешь, но ведь сумел! Так что завтра опять пойдёшь, Макарий! И послезавтра. И будешь ходить, пока не вытащишь его или пока он не умрёт. А сейчас надо идти к рабе Божьей Марине – жене декарха Георгия.

Вот только чего же так нога болит? Погода ломается, что ли? Не ко времени, ох, не ко времени!»

У Егора отец Меркурий застал в сборе всё семейство, плюс лекарку Настёну. Она что-то объясняла домочадцам, но тут же замолчала на полуслове, когда Меркурий показался в дверях. Старшая дочь, принявшая сейчас на себя роль хозяйки, хлопотала у печи, а хозяин сидел на лавке и молча слушал лекарку. При появлении священника он поднялся ему навстречу, но взглянул как-то без радушия. Священник размашисто перекрестился на икону, висевшую в красном углу:

– Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков, аминь, – нестройно ответили все, кроме Настёны.

– Ты зачем ко мне, отче? – не слишком ласково вопросил десятник Егор, закончив с приветствиями.

– Пришёл свершить соборование над твоей богоданной женой, десятник, – слегка поклонился отец Меркурий.

– Ну да ладно, Егор, пойду я, – нарочито спокойно проговорила лекарка, как-то незаметно оказавшаяся уже возле двери. – Все что надо, я тебе сказала, отвар допреет – девки твои Марьяну напоят, как я велела. А закончится питье, ко мне идут, а то и я загляну попозже к вечеру. – Поклонилась от двери хозяевам и уже почти в дверях удостоила вниманием и самого отца Меркурия. – Не мое дело, но торопишься ты… Бабы наши то ль чего наговорили? Так ты их слушай поменьше – у них языки впереди подола вьются. Не помирает еще Марьяна, да и не помрет уже – рано ее соборовать. А то вон девок напугал только…

Священник оглядел застывшие лица Егорова семейства.

«Малака! Сюда что, тоже добралось это суеверие? О том, что соборуют только безнадёжных? Латинская ересь, будь она неладна! Надо объяснять».

– Постой, почтенная целительница. Хорошо, что ты здесь, а то я уж хотел просить хозяев послать за тобой, – как можно приветливее проговорил священник.

«Не ждала от меня такого! Вон как переменилась – брови аж взлетели, но собой владеть умеет – снова натянула на себя постное личико и смотрит с умеренным интересом, как на забавную зверушку. Хотя я её удивил. Сильно удивил!»

– У нас одно дело – лечить. Тебе – тела, мне – души. А общее дело следует делать сообща! Ты не права, почтенная целительница, упрекая меня в поспешном соборовании, – отец Меркурий слегка поклонился, – но не права не по злобе, а от незнания. Таинством соборования призывается на человека благодать Божия, исцеляющая немощи душевные и телесные. И испрашивается прощение ведомых и неведомых грехов, кои суть первопричина всех немощей. Ответь, ты же целительница, бывают ли люди совсем и во всём здоровые?

– Не бывают! – вопрос Настёне явно не понравился, но лгать она посчитала для себя невместным.

– Так и безгрешных людей не бывает, один Бог без греха, – кивнул священник. – Оттого и соборуются верные, моля о прощении забытых и совершённых по неведению грехов, духовном и телесном исцелении. И больные и на первый взгляд здоровые.

– Значит, все грешны? – грустно улыбнулась лекарка. – И все виноваты?

– Все, – кивнул отец Меркурий, – как и больны все без изъятия. Только по-разному: у одного чирей на заду вскочил, а другой при смерти лежит. И каждому помочь надо.

– И как ты Марьяне помогать собираешься? – прищурилась лекарка.

– Настёна! – рыкнул хозяин дома.

– Погоди, Егор. Тут уже мое дело – в его дела не полезу, но и мешать себе не позволю, если что. У нас с отцом Михаилом любви не было, но и не мешали друг другу… Ну почти.

– Потому и хотел послать за тобой, – усмехнулся отец Меркурий. – Ношу разделить. Я духовные болезни врачую, ты – телесные. Без здорового тела даже здоровой душе держаться как-то не в чем. Меня-то Господь в лекарском деле не умудрил: лубок могу наложить, рану перевязать, гниющую плоть железом прижечь, углём из костра накормить от поноса злого, и всё.

Девицы зарделись, а Егор вполне отчётливо хрюкнул.

– У каждого своё дело, – священник слегка поклонился задумчивой Настёне, – у тебя своё, у меня своё. Нам друг с другом делить нечего, а иной раз и помогать надо. Сейчас, например. Скажи, почтенная, сильно смущён разум у рабы Божьей Марины?

– Это у Марьяны? – Настена вздохнула. – Да разум-то ее при ней, но до него сейчас достучаться непросто.

Горячка у неё. Не узнаёт никого. Она и до того не совсем в себе была – страхом пришибленная. – Целительница отошла от двери. Теперь она глядела на Меркурия с интересом и говорила обстоятельно. – Я тебе вот что скажу – я с ней билась не один год, вон спроси Егора… И получаться стало, но уж больно медленно дело шло, а тут… Но может, оно и к лучшему – переломилось в ней то, что раньше не давало в полную силу жить… Она же давно, еще до того, как к нам приехала, напугалась сильно – а этот испуг тот пересилил, выходит. И раз за детей кинулась – есть надежда. Поднимется – исцелится. И от старого, и от нового… Вот только чем ее вывести из того забытья – не знаю пока. Не помирает, но и лучше не становится. Ты говоришь – душу исцелять пришел – сумеешь до нее докричаться? Остальное я сделаю…

«И тут то же самое! И тоже – достучаться надо… Да уж, Макарий… тьфу, вот теперь – Меркурий, тут Макарию делать нечего. Попал ты… Это не покалеченные в первом бою сопляки. Они – страшно, жалко, иной раз невыносимо – но понятно и привычно. И даже не Аристарх – там я не знал, что говорить, но хоть понимал о чём, да и в словах не стесняля, а тут, Господи, помоги! Женщина, мать семейства. Много ли ты их знал? Мать, жену и лагерных шлюх… Тут тебе это знание не поможет – они не валялись в горячке от того, что оказалась на поле боя, от того, что стали своим дочерям стеной вместо мужа… Она убивала и готова была умереть… И чего ей это стоило – испуганной, слабой и беспомощной, тебе никогда не понять. Что она чувствовала, и чувствовала ли хоть что-то? Видно, надорвалась от того усилия. И её солдатской руганью и криком на ноги точно не поднимешь…

В занятное всё же место ты попал – тут даже женщины умеют сражаться и знают, что такое доблесть, но, как любые женщины на этом свете, нуждаются в помощи, защите и утешении. А помогать и утешать – твоя прямая обязанность! Господи, вразуми раба твоего!»

– Всё в Его власти, – отец Меркурий перекрестился, – Скажи, добрая женщина, ты закончила тут свои лекарские дела? Я могу приступить, или нужно подождать?

– Делай свое дело, поп, может, и впрямь ваш Бог поможет ей – Марьяна христианка твердая, меня из-за этого иной раз попрекала… – задумчиво отозвалась лекарка. – А я подожду – все равно снадобью на печи ещё долго допревать.

– Подожди в этой горнице, почтенная, – отец Меркурий поклонился, – Позвать тебя к болящей я сейчас не могу – таинство свершается лишь среди верных.

– Что нужно, отче? – Егор старался выглядеть почтительным, но удавалось ему это не слишком хорошо.

– Прости, почтенный декарх, что в твоём доме оказал честь не тебе первому, – священник поклонился, коснувшись рукой пола. – Но мне необходимо было поговорить с почтенной целительницей.

«Вот так, Макарий, смиряйся. Тут говорят, что поклон спины не ломит».

– Не на чем, отче, – десятник несколько подобрел. – Чего приготовить нужно?

– Вели согреть воды, вели поставить возле одра болящей лавку и накрыть её чистым полотном, возьми эти свечи, а когда всё будет готово, раздай их своим домочадцам и себя не забудь, а мне дай огня – кадило разжечь.

– Слышали? – Егор обернулся к дочерям.

– Сейчас, батюшка, – отозвались девчонки и деятельно зашевелились.

– Готово, отче, – спустя недолгое время (отец Меркурий едва успел разжечь ладан) доложил Егор.

– Следуйте за мной, православные, – возгласил отец Меркурий и, запалив свечу от лампады, пошёл в светлицу, где лежала Марьяна[95].

Служба шла своим чередом, отец Меркурий в искреннем стремлении помочь болящей всем своим существом устремлялся к Богу, однако это не мешало ему замечать, что происходит вокруг.

«Ты заметил, Макарий, что когда до больной доходит аромат ладана, у неё на лице появляется выражение спокойствия и умиротворения? Быть может, Господь так подаёт тебе знак? Но какой? Думай, Макарий, думай! Он никогда не даёт непосильных испытаний!»

Таинство совершилось. Черты Марьяны снова закаменели. Отец Меркурий задумчиво встал возле ее ложа, вглядываясь в неподвижное лицо…

«Нет, мне не почудилось! На её лице только что был отпечаток разума! Надо звать лекарку».

Священник обернулся, но звать никого не пришлось – Настёна обнаружилась в дверях. Отец Меркурий поймал её взгляд – то ли выжидательный, то ли вопросительный.

– Скажи, уважаемая, у нее такое лицо всегда? – осторожно спросил он. – Только что мне показалось, что на нем промелькнуло какое-то чувство, что-то неуловимое. Не знаю, как сказать точнее.

– Не показалось тебе, – покачала головой Настена, – бывает… А вот отчего – я понять не смогла… И так и этак уже думала и пробовала… Что ты заметил?

– Запах… – священник чуть раздул кадило, нагнулся над постелью Марьяны и направил сизый ладанный дым в лицо больной. Хотя в горнице и так стоял устойчивый аромат ладана, но женщина среагировала. Лицо расслабилось, хоть и на долю мгновения.

– Запах? – глаза Настены загорелись. – Да! Прошлый раз в доме хлеб пекли! Именно – запах ладана и хлеба… Поп, для нее это запах счастья и безопасности!

– Декарх! – отец Меркурий скомандовал, как в прошлые времена своим десятникам. – Как хлеб вынут из печи, вели положить его рядом с изголовьем твоей жены! Теперь ты сам! В любую свободную минуту садись рядом с ней, бери за руку и вспоминай то, что принесёт ей радость. Вслух вспоминай! Что вспомнить – ты знаешь лучше меня! Вот так и тащи её от страха обратно к счастью, к радости, к покою! Каждый миг! Руку не отпускать!

Священник выдохнул, но взгляда от Егора не отвёл. А тот смотрел обалделым взглядом, не зная, что ответить на такое.

«Сейчас что-то будет, Макарий… Вполне возможно, что и добросовестное избиение твоего преподобия».

– Егор, делай что сказано, – раздался из-за спины отца Меркурия голос Настёны. – Дело поп говорит! Ещё позови младшую, и пусть она тут играет! А старшие пусть матери о своих делах рассказывают, но только о том, что с ними случилось хорошего! Хуже оттого точно не будет, а польза может и случиться. А ты, отче, помоги мне Марьяну настоем напоить, а то обалдели все, тебя слушаючи!

* * *

Отец Меркурий и Настёна вышли с Егорова подворья.

– Ну что ж, целительница, что мог – я сделал, – произнёс священник. – Теперь она твоя. Я чувствую, что Господь исцелит её израненую душу и дело только за телом. Если нужна какая-то помощь от меня, только скажи.

– Помощь мне предлагаешь? – задумчиво протянула лекарка. – А почему? Болезни же вам за грехи посланы, а я против Бога вашего иду – людей лечу!

– Не вам, а нам, – отец Меркурий усмехнулся. – Всем. Всё верно, болезни есть кара за грехи, не кара даже, а предупреждение. Но Христос и сам лечил, и тех, кто лечит, благословляет. Избавлять ближних от страданий дело богоугодное и душеспасительное. Если я и жалею о чём, так это о том, что твоя душа пребывает в потёмках, добрая женщина. Ты живешь праведной жизнью и тут же отвергаешь истину. Неустанно молюсь о том, чтобы на тебя снизошла благодать и ты прозрела душой, целительница!

– Благодарствую на добром слове, – кивнула Настёна. – Там видно будет.

«Такой разум и в такой тьме! Горько… Не доверяет и боится… Ну да ничего, по крайней мере, мы трудились вместе, а это сближает. И она меня слушала. Не всё сразу, Макарий, не всё сразу. Как говорил Никодим – труд и знание. А ещё терпение. Ох и много же его понадобится…»

Лекарка и священник молча двинулись вдоль по улице.

«Её уважают, да. Вон как раскланиваются. Но и боятся тоже. Странно, почему? Очередное суеверие? Вера в колдовство? И как люди могут верить в такой бред? Тавматургия[96], магия – фокусы и всё. Нет, непознанного, конечно, много, и Существо, Душа в стремлении к Божественному Абсолюту, Святому Духу способна на многое и многое. Посвящённые могут отчасти управлять этим стремлением и тем выходить за рамки обыденного, прозревая и направляя. Можно узнать тайное в движении светил и взаимодействии чисел, но это чистое знание и чистое могущество, слишком утончённое для нашего грубого тварного мира[97]. И потому ещё никому не удавалось превратить врага в козла, а любимую тёщу в жабу! Вот только как убедить в этом непосвящённых? И в том, что, когда некто умер от наведённой порчи, надо звать лекаря, чтобы тот определил, чем умершего опоили. Страх рождает суеверие, а суеверие увеличивает страх, а из страха рождается ненависть. Да, ненависть от невежества.

Хотя… Ты же знаешь, Макарий, что некоторые силой своего Существа, силой Души могут подчинить своей воле другого. Ты это видел – страшное искусство. Тем более страшное, что владеющий им может, ослеплённый гордыней, сам отдать своё Существо во власть тёмных сущностей, во власть дьявола и сотворить через то великое зло… А что, если она тоже из посвящённых? Что, если ей открыта часть Знания? Оно ведь далеко разошлось по свету… И если её Существо способно подчинять другие, более слабые, то это действительно вызовет страх. Но ведь в ней нет тьмы, она не служит тёмным сущностям, хотя и язычница! Господи, ты не даёшь мне простых задач!»

– О чём задумался, поп? – прервала молчание Настёна. – Вон церковь-то!

– Мне нужно на подворье воеводы Кирилла, почтенная, – отозвался отец Меркурий. – Проведать и наставить раненых отроков боярича Михаила.

– Что ж, нам по дороге. Пойдём.

– Очень хорошо! – священник непритворно обрадовался. – Тогда будь добра, расскажи мне о них: как зовут, какой у кого характер, какие у них раны, тяжело ли они их переносят, словом, всё, что сочтёшь нужным. Мне нужно придать им бодрости, помочь жить.

– А ты знаешь как?

– К сожалению, знаю, – кивнул отец Меркурий. – Лучше, чем хотел бы. Это не первые роарии, тьфу, новики, что прошли через мои руки. Много их было за двадцать с лишним лет – тех, кто поймал железо, не начав ещё бриться.

– Смириться и молиться их склонять будешь? Мож, кому и поможешь. Случается такое, видела.

– Не угадала, почтенная! Злить я их буду! Чтобы на себя разозлились, на свою слабость духа.

– Совсем как наши вояки говоришь, поп.

– А я и есть вояка, женщина! Бывших не бывает! Вот это я парням объяснять и буду!

– Ну, тут тебе виднее, – вроде бы покладисто произнесла Настёна, но совсем скрыть удивление не смогла.

«Женщины! Ни одна из них понять этого не способна! Не стоит и пытаться объяснять!»

– Покалеченные среди них есть. Тяжко. Нескольким воинами больше не бывать.

– Ослепшие есть? С ними труднее всего.

– Нет, нету. Но один обезножел. Не встанет.

– Плохо… – кивнул отец Меркурий. – Но с Божьей помощью поможем и ему. Даже безногому есть, зачем жить. Жить, а не доживать!

– Экий ты бойкий, поп, – невесело усмехнулась лекарка.

– Какой есть, – хмыкнул в ответ священник. – Лучше расскажи мне о них всё, что знаешь. В самых мельчайших подробностях.

* * *

Отец Меркурий вышел с Лисовинова подворья и, из последних сил держа спину, зашагал в сторону церкви – непростой день выпил из священника все силы.

«Господи, как это тяжко! Они же и жить ещё не начинали. Но, кажется, кое-что удалось. У них на диво живое воображение, и сегодня мне это помогло, хотя могло и помешать. Благодарю Тебя, Господи, что надоумил рассказать им сказку про бросившегося в море раненого стратиота. Он не хотел попасть в руки врагов, а, упав в море, превратился в краба. И на морском дне освободил других крабов из сетей и ловушек, а они в благодарность помогли ему перегрызть якорные канаты вражеских кораблей, и те разбились о скалы. А сам стратиот в крабьем обличье и его новые друзья вылезли на прибрежные камни. И люди поняли, что крабы спасли их. С тех пор люди этого острова никогда не ловят крабов и знают, что если крабы во внеурочное время выходят на сушу – жди врагов.

И как только вспомнилось-то? Ведь полтора десятка лет прошло с того времени, когда ты, Макарий, воевал на Островах. Даже не вспомнить название острова, где тебе это поведали. Но всё пошло на пользу: сначала их заинтересовала сказка, потом пришлось объяснять, кто такие крабы, потом рассказывать о море и морских кораблях, потом об империи, Городе, Островах, о том мире, что могут открыть книги и учение. И между делом вбивать и вбивать в них, что жизнь не кончилась, что можно жить, быть полезными. Но они слушали и спрашивали, и это хорошо! Очень хорошо! Хотя работать с ними и работать… И всё равно, благодарю Тебя, Спаситель, за то, что дал мне сил и мудрости для этого дела!

Но, Господи, как же я устал за этот длиннющий день!»

* * *

Однако отдохнуть отцу Меркурию было не суждено. Возле калитки священника нагнал запыхавшийся холоп.

– Батюшка, – холоп сдёрнул с головы шапку и отмахнул священнику поклон, – хозяин опамятовал и тебя звать велел!

«Господи! Да будет воля Твоя!»

– Ты чей? – осведомился отец Меркурий.

– Старостин я, – закивал непокрытой головой холоп. – Аристарха Семёныча.

– С этого и надо было начинать, – буркнул отставной хилиарх. – Веди.

* * *

– Видать и правда ты мне помог, поп, – через силу усмехнулся Аристарх, едва отец Меркурий закрыл за собой дверь. – Отдумал я помирать. Кирюха тебя, что ль, научил про Беляну помянуть? Небось когда меня сам стыдил, не допёр, а потом осенило. Спасибо за то ему сам скажу. Но и тебе спасибо. Умеешь, поп. И не зассал, на диво! А теперь Егора позови, будь уж добр.

«Вот разулся и побежал, малака! Нет, теперь пора подумать и о себе, Макарий. Он нужен мне не врагом. Лучше, конечно, союзником. Пора показать себя. Заодно и ему о долге напомнить не помешает. Чтобы больше не забывал, дерьмоед!»

Отец Меркурий сел на лавку рядом с ложем Аристарха, задрал подол рясы, отстегнул деревянную ногу, выпростал её из сапога, взвесил на руке. В глазах старосты появился слабый интерес. Отец Меркурий поймал взгляд Аристарха и заговорил:

– Меня учить – только портить. Я своё дело знаю и сам. Ты мог бы и догадаться, не сопляк ведь. И знаешь чего мне сейчас хочется до зуда во всех срамных местах?

– Это чего же?

«Отец мой, дай мне силы не сделать того, что я хочу!»

– Да шарахнуть тебя этой деревяшкой по дубовой голове! Ради просветления! Господь меня за то не осудит! – священник потряс протезом перед лицом Аристарха. – Ты зачем меня звал – благодарностью осчастливить? Засунь эту благодарность себе в задницу так глубоко, как сможешь! Или ты думаешь, что я, твой ровесник, за декархом Георгием на деревянной ноге поскачу, как конь нетоптанный?! Помирать он раздумал, малака! Ты не раздумывать должен, а палец из жопы вытащить и дело делать! Бегом! Ты что, не понял, в какой всё заднице?! У Кирилла внук взбунтовался в довесок ко всему остальному. Что делать будешь? Я к тебе сам пришёл! У тебя ещё переговорщик, в вашем дерьме не замазанный, есть? Ась? Слушай меня внимательно. Я! Тебе! Не! Враг! И Ратному не враг! Говори, что делать будем?

Аристарх шевельнулся.

– Молчи и слушай! – отец Меркурий взъярился не на шутку. – Запомни: моё дело – это моё дело, и оно у нас сейчас общее. Рознь разводить – дьявола радовать. Думаешь, не знаю я, что священники у вас из отхожего места носа не казали? Меня в задницу не загонишь и закрыться там изнутри не заставишь. Убить можешь, но не загонишь. Я тебе сказал, а ты услышал. Хочешь, чтобы я тебе и воеводе союзником был – не кусай протянутую руку. Не хочешь – будем воевать, но я, пока жив, не дам вашей дурости сделать эту землю пусту. Я за людей пред Богом отвечаю. Ты тоже! Ясно тебе?!

– Вон ты как себя мыслишь! – слабым голосом, но твёрдо произнёс Аристарх. – Удивительно.

– Так и мыслю!

– Ну что ж, спасибо тебе, – тьмы в глазах старосты уже не было, а вот какой-то неясный огонёк появился. – А сейчас Егора всё же позови. Мне сначала с ним поговорить надо. Тогда и что делать подумаем.

– Погоди, воин Аристарх. Мы не закончили. Десятник Георгий тебя ждёт. Воевода тоже не задержит. Но ты позвал меня первого, так что ответь сначала на вопрос: принимаешь мою помощь и союз? Или воевать будем?

– Едрён дрищ! – усмехнулся Аристарх. – И правда, таких попов у нас ещё не бывало! Значит, перед Богом за людей отвечаешь?

– За всех и без изъятия!

– Добро! Тогда принимаю. – Староста слабо кивнул и по лбу его прокатилась капля пота.

– А раз принимаешь, то подумай, воин Аристарх, всё ли ты как должно совершил за последнее время? Покаяться не хочешь? Сам ведь знаешь, что есть в чём. По глазам твоим вижу.

Аристарх надолго замолчал, а потом твёрдо произнёс:

– Прими мою исповедь, отче, ибо грешен я.

– Слава богу, – отец Меркурий истово перекрестился. – Ты вернулся в себя, сын мой, и душа твоя на пути к исцелению. Слушаю тебя, воин Аристарх!

Исповедь постепенно перетекла в беседу. Отец Меркурий почувствовал, что много староста не договаривает, но виду не подал.

«Что ж, если Аристарху угодно утаить от меня большую часть, то от Бога тайн нет. Пусть его. Будем надеяться, Макарий, что таит Аристарх не грехи, а информацию, которая, попав в чужие руки, может стоить кому-то жизни. Наверняка так оно и есть – уж больно ловко староста устроил засаду. Точно знал где, когда и какими силами. Таких совпадений не бывает.

Тем более что и ты сказал ему далеко не всё. А ведь спрашивать он умеет не хуже моего брата-ищейки Феофана! Вот и пусть думает, дерьмоед! Надеюсь, Господи, ты простишь мне умолчания – в конце концов, это он мне исповедывался и каялся, а не наоборот!

Но каков хитрозадый засранец! Сначала основательно взбесил меня. Я ему что – сопляк, на одной ноге за декархом Георгием по сугробам скакать? Ведь действительно чуть не заехал ему деревянной ногой по черепу, прости меня за то, Господи. А потом снизошёл. И как красиво раскручивал меня на информацию! Как будто и не собирался подыхать два часа назад. И ведь чуть не преуспел! Я ему чудом не выложил того, что ему знать не надо. Мастер, малака!

Но это не важно! Важно, что он одолел отчаяние, и дьявол не смог овладеть его душой! Он вернулся – вот главное!

Но ведь это Чудо Господне! На самом деле! Таких, видевших всё и вся, не вытянуть, что ни делай. Они сами всё знают и всё умеют, и имели, прости меня, Господи, все эти заходы! Но тут получилось! Спасибо тебе, Создатель, что надоумил меня! Не за меня самого, не за моё дело, а за тех людей, что может спасти этот старый упрямый пердун! Укрепи и направь его, Господи!»

– Отпускаю тебе, воин Аристарх, грехи вольные и невольные, – отец Меркурий накрыл голову выздоравливающего епитрахилью. – Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Аристарх, как того требует канон, коснулся губами руки священника.

– Вот что я тебе скажу, брат-воин, – священник упаковал ногу в сапог и пристегнул обратно на культю, – не винись в том, в чём не виноват. Я не знаю, почему Он забрал твою жену, как не знаю, почему забрал у меня Елену, Николая и Маврикия. Его пути и правда неисповедимы. Но ты всё сделал, как должно. И она смотрит на тебя оттуда с гордостью. Живи и делай своё дело. Пока ты его делаешь, ты будешь жить, а как станешь не нужен, так и придёт к тебе смерть, и тогда ты отдохнёшь. А сейчас отдыхать некогда! За грех отчаяния налагаю на тебя епитимью – искупить отчаяние деянием! Сегодня к тебе придёт воевода Кирилл, десятника Георгия ты сам позвал, а завтра и иные прочие потянутся. Ты лучше меня знаешь, что с ними делать.

– А тебе-то откуда известно, едрён дрищ?! – даже с какой-то веселинкой в слабом голосе осведомился староста.

– Долго живу, много видел и о многом догадываюсь, – улыбнулся отец Меркурий.

– Догада, – прошептал Аристарх. – Точно, такого попа у нас отродясь не было.

– Всё случается в первый раз, – усмехнулся отставной хилиарх. – Я уже говорил тебе, воин – я тебе не враг. Ратному тоже. Мне нужен мир. Рознь лишь порадует дьявола. Я сказал, а ты услышал. А теперь я позову десятника Георгия.

Отец Меркурий направился к двери.

– Погоди, – окликнул его Аристарх. Спросить хочу, ты по-каковски меня обложил давеча?

– По-гречески, – усмехнулся священник.

– Да, едрён дрищ, ясно, что не по-телячьи! Сказал-то чего? Или послал куда? Всяко меня крыли, но по-гречески раньше не сподобился.

– Расскажу, когда выздоровеешь, – священник широко улыбнулся.

– Тьфу на тебя, едрён дрищ! – Староста и правда едва не плюнул. – Егора зови!

«Палиа эксипни малака!»[98]

* * *

Отец Меркурий был прав. На самом деле произошло чудо. Очень трудно, почти невозможно вытянуть обратно к жизни битого, ломаного и тёртого мужика, если он решил умереть. И вдвойне трудно, если этот мужик прошёл не одну войну, много раз переведывался со смертью, хоронил своих товарищей и спасал их. Он уже всё знает, всё умеет и всё видел. И уж если ему на жизнь плевать, то это на самом деле плевать, а не метания юной гимназистки, что от прохожего забеременела. Тут решение осознанное и окончательное. И всё равно находятся те, кто не отступается, кто в окопах, госпиталях или в насквозь прокуренных квартирах, хватаясь когда за соломинку, когда за бутылку, когда вообще стыдно сказать за что, вытаскивают таких вот, решивших поставить в своей жизни точку мужиков, обратно в наш неласковый мир.

Как у них это получается? Да кто ж знает? Они и сами не скажут – не знают. Словом. Когда Божьим, когда матерным, когда дружеским. Бывает, что и деянием. Оплеухой или добрым мордобоем – лишь бы подействовало. Но никто никогда не знает, подействует или нет, а если подействует, то что. А если подействовало, то это и есть чудо. Всегда!

Вот и отец Меркурий так и не понял, что вернуло Аристарха к жизни: упоминание о жене, напоминание о долге, обвинения в трусости и предательстве или ещё что – не дано это понять. Никому.

Глава 3

Декабрь 1125 г. Село Ратное. Михайлов Городок

Сразу после службы к отцу Меркурию протолкался Бурей. Точнее, не протолкался, а просто смёл стайку женщин, окруживших священника, одним своим видом. Видок, надо сказать, был что надо. Обозный старшина, и без того похожий на похмельного чёрта, после столкновения с вразумляющей палкой отца Меркурия приобрёл роскошнейшие фонари под обоими глазами. Так что разлетелись прихожанки чуть ли не с визгом.

– Благослови, отче, – Бурей поклонился, но отнюдь не низко.

Отец Меркурий перекрестил обозного старшину.

«Однако зашито прекрасно! На такой дублёной шкуре, может, даже и шрама не останется. Эта язычница великий лекарь – лишний раз убеждаюсь. Ни в коем случае нельзя оставить её в языческой тьме! Просто преступление отдать эту душу сатане!»

– Поговорить надо, отче, – прорычал обозный старшина, как только выпрямлся. – Отчёт тебе дать.

– Слушаю тебя, сын мой, – священник всем своим видом изобразил благосклонное внимание.

– По хозяйству приходскому, что значит тут как, – Бурей указал рукой в сторону выхода. – Пойдём покажу.

На удивление отца Меркурия доклад Бурея, совмещённый с экскурсией, оказался подробным, обстоятельным, чётким и при этом совсем немногословным. Попусту болтать Бурей явно не любил. Закончив непосредственно с церковью, материалами, запасёнными на её ремонт, пожертвованиями, порядком обеспечения священника и ещё кучей хозяйственных вопросов, церковный староста пророкотал:

– А теперь пошли, я тебе остальное хозяйство покажу.

– Да я видел уже, – попытался отмахнуться отец Меркурий. – Хвалю тебя, добрый христианин, за заботу о храме сём, общине и её хозяйстве.

Бурей удивлённо вскинулся.

«Видать, мой любезный Минотавр, сам ты себя добрым христианином не считаешь. Судя по тому, что про тебя говорят и что я видел, так и есть. Но погоди судить, Макарий, и в навозе случаются жемчужные зёрна».

– Не, отче, так не пойдёт, – страхолюдный церковный староста помотал башкой. – Порядок быть должон! Сейчас тебе ещё одну церковную избу покажу, девку Ульку – я пожертвовал, где Агриппина-просфирщица живёт, покажу, где Силантий-псаломщик, где певчие. Самих-то ты их знаешь уже, но всё одно не помешает. Потом к Алёне зайдём – она за предшественником твоим ходила. Тебе-то оно без надобности, здоровьем ты не шибко обижен, а уважить всё одно надо. Звонаря ещё надо – тебе без ноги на колокольню лазить несподручно. Найдём. Только учить его сам будешь – я не умею.

«Однако иронией наш Минотавр не обижен. Умом, похоже, тоже».

– Спаси тебя Бог, сын мой, – священник поклонился. – Хорошо обязанность свою блюдёшь.

– Благодарствую, – поклоном себя Бурей не утрудил. – Тут вот у меня ещё дело какое. Алёну ты знаешь, видел, как приехал. Её не заметить трудно.

– Это та богатырских статей, что твоего коротышку-приятеля обнимала? – уточнил отец Меркурий.

– Она самая, – кивнул Бурей. – Только насчёт Кондрата ты бы полегче, отче. Ты про холопий бунт слыхал?

– Слыхал.

– Так вот, Кондрат с плотниками своими вдесятером на толпу попёр. С одними топорами. А это тебе не в лужу бздануть. Ворота вынести не дал. Половина их полегла, а самого Кондрата искровянили так, что не знаю, как и выжил! Вот так-то!

– Понимаю, – построжел отец Меркурий. – Как товарищей-то его звали?

– Петр, Виктор, Пахом и Алексей.

– Упокой, Господи, души воинов Петра, Виктора, Пахома и Алексея, живот свой на брани за други своя положивших! – отец Меркурий истово перекрестился.

Бурей обнажил голову и перекрестился не менее истово.

– Когда то случилось? – спросил отец Меркурий.

– На апостола Матфея[99].

– Весь год стану поминать их, а на апостола Матфея особо!

Вот теперь Бурей поклонился, и поклонился низко. Но потом, будто спохватившись, перекосил рожу и принялся остервенело чесать в паху, а всласть начесавшись, громко пустил ветры и подытожил:

– Ну чего встал, отец благочинный, пошли!

– Идём, сын мой, – усмехнулся отец Меркурий. – Только дырку свою прикрой, дует.

«Эка его! Испугался. Не меня, явно. Себя он испугался. Души человеческой, что на миг показал вместо хари злобной. Как же помочь ему, Господи? Столько злобы в человеке… А помочь ему надо. И не только по долгу христианскому. Для дела надо. Его не просто так держат в церковных старостах и начальниках обоза. Надо понять почему. Это для начала».

В Бурея словно бес вселился. На своих коротких кривых ногах он пронёсся до обиталища юродивой Ульки с такой скоростью, что отец Меркурий за ним еле поспевал. Добравшись до места, церковный староста первым делом площадно обложил несчастную и прибил бы, наверное, если бы священник не встал между ними.

– Ты чего? – рыкнул Бурей.

– Не трогать! – отставной хилиарх рявкнул, как во времена оны перед строем. – Моих холопов я сам бить буду, а другим не позволю.

– Чего?!

– Не пугай, не боюсь, – Меркурий усмехнулся в оскаленную харю Бурея. – Ещё епитимью захотел?

– Тут Корнея нет, поп.

– Так и не надо. Всё одно не бросишься. Умён слишком. Ну а если я ошибаюсь, так на всё воля Божья. Я смерти не боюсь.

Перепуганная девка вжалась в угол, и из глаз у неё беззвучно покатились слёзы – даже плакать в голос боялась. Отец Меркурий, собрав волю в кулак, повернулся к обозному старшине спиной, подошёл к Ульке, поднял, погладил по голове и сказал:

– Не бойся, дочь моя, никто тебя не обидит. Иди к себе с миром.

Девчонка подняла на священника полные слёз и страха глаза и часто закивала.

– Иди, иди, не бойся, маленькая, – отец Меркурий слегка подтолкнул её в сторону каморки и, дождавшись, пока девка скрылась, обернулся к Бурею. – Не испугал и не испугаешь. Лучше спрячь своего зверя и достань воина, что о товарищах павших скорбел. Так оно приличнее будет. Ты серебряное кольцо[100] не за зверство носишь.

– Ну чего, годная изба-то? – как ни в чём не бывало отозвался Бурей. – Поправить не мешало бы, конечно. Её хозяин, покуда не помер, жопой безрукой был. Так Пентюхом и звали.

– Ну вот и поправишь, – усмехнулся священник. – Столов и лавок понаделаешь, окна расширишь, если возможно. О том с другом своим Кондратием посоветуешься. Он ведь плотник? Оплату из пожертвований возьмёшь, а если кто из христиан сам помочь решит, то это дело Богу угодное и душе полезное. Школа тут для ребятишек будет. Каморку, где Ульяния живёт, тоже в порядок приведёшь.

– Ладно, – кивнул Бурей. – Сделаем.

– А теперь пойдём к твоему другу, – священник кивком указал на дверь. – О школе поговорим, и на путь истинный его с Алёной наставить надо. В блуде живут. Нехорошо!

– Откуда знаешь?

– Да не слепой. Пошли.

«Господь, Бог мой! Я прошёл по краю. Это, похоже, уже входит в привычку. Сегодня повезло – я не ошибся, и человека в Минотавре оказалось куда больше, чем зверя. И он умён, очень умён. Но кто же так изувечил его душу? Надо понять, надо обязательно понять! И самое главное – зачем он ко мне пришёл? Чую, к делу мы ещё и не приступали».

Человек предполагает, а Бог располагает – добраться до Алёниного подворья в этот день отцу Меркурию было не суждено. Сначала их с Буреем чуть не сшибли несущиеся куда-то во весь опор Лавр Лисовин с сыновьями, потом от речных ворот кто-то дурным голосом завопил: «Убили! Убили!», потом в ту сторону пробежало несколько ратников, кто в чём, но все при оружии, а за ними пронеслись бабы.

– Хрр, что за хренотень? – удивился Бурей, развернулся и закосолапил в сторону речных ворот. – Пойдём поглядим, что ли?

Священнику ничего не оставалось, как последовать за обозным старшиной. Правда, далеко уйти они не успели – толпа повалила назад.

– Хрр, чего стряслось? – Бурей цапнул за плечо первую попашуюся бабу.

– Пришлые с крепостными схлестнулись, дядька Серафим, – выпалила баба и шмыгнула мимо.

– А на кой? – изрёк в пространство Бурей.

– Да леший их знает! – перед обозным старшиной остановился невысокий, крепко сбитый ратник. – Сыны Лаврухи Лисовина батьку проведать приехали, да не одни, а с десятком.

– Ну?

– Хрен гну! – ратник сплюнул. – Сами в село пошли, а десяток у ворот оставили. А утырки Лёхины тех из десятка, что на виду торчали, имать решили. Впятером.

– И чо?

– Да ничо! – ратник опять сплюнул. – Было пятеро, стало трое. В сопляков стрелы метнули, да промазали – одного только чуток зацепили, а Мишкины волчата, сам знаешь, не мажут, ну и положили лучников. Могли бы и всех – пожалели. А тут за крепостных Чума вписался. Меч, сказывают, достал, одного в зубы двинул и говорит: «Вы на кого, навозники, попёрли? Пёрнуть не успеете, как ежами поделаетесь, если я вас раньше не порешу!» Тут Лав-руха с сыновьями подоспел, и тоже за меч, ну и мы за ним. А Чума с Лаврухой коней у дохляков забрали и в Михайловск поехали сопляков провожать.

– А дерьмоеды те чего? – на роже Бурея проступило разочарование.

– Да дохляков своих к церкви волокут.

– А на кой ляд?

– Отпевать.

– Червяки и так сожрут! – рыкнул Бурей.

– Кхе! – постарался обратить на себя внимание отец Меркурий и сам вздрогнул – до того получилось похоже на воеводу Корнея.

– Етит! – ратник и Бурей дёрнулись одновременно.

– Прости, воин, не знаю твоего имени, – священник слегка поклонился, – распорядись, чтобы убитых несли сразу на кладбище. А тебе, раб божий Серафим, должно быть стыдно – самый последний из христиан всё же достоин христианского погребения. Потому прошу тебя, найди землекопов, распорядись отогреть землю и вырыть две могилы.

– Хрр, да под лёд говнюков спустить, и будет с них!

– Сделай, как я прошу, брат мой, – обманчиво кротким тоном произнёс отц Меркурий.

– Ладно, – Бурей махнул лапищей и покосолапил куда-то.

– Тебя попрошу, брат мой, – снова обратился к ратнику священник, – исполни мою просьбу. А я сейчас подойду.

– Хорошо, отче, – кивнул ратник и обернулся к толпе. – Эй, кто там, скажите пришлым, пусть своих покойников сразу на кладбище тащат! Отче туда подойдёт!

– Благодарю тебя, воин, – отец Меркурий слегка поклонился. – Как тебя всё же зовут?

– Прости, отче, – немного смутился тот. – Нестором крещён.

– Ступай с миром, воин Нестор, – отец Меркурий благословил ратника. – Благодарю тебя за рассказ и помощь.

Бурей оказался разворотливым. Когда отец Меркурий появился на кладбище, одна могила уже была готова, а вторую споро докапывали. Причём копали сами товарищи убитых, которых теперь было семеро, а несколько явных холопов грелись у костерка. Для покойников даже нашлись домовины[101]. Кроме Бурея на кладбище обнаружились десятка два ратников при оружии, некоторые даже в доспехе, десятники Егор и Игнат и командир пришлых Алексей. Чуть поодаль кучковалось несколько любопытных баб.

Алексей стоял перед десятниками и судорожно тискал рукоять меча, стоящий напротив него Егор лучезарно улыбался, Игнат хоть и не сушил зубы, но точно уж не грустил, а рядом с ним довольно лыбился Бурей.

– Не ори, Лёха, – Егор с ленцой растягивал слова. – Твоим Фаддей что сказал? Вот пусть и убирают что насрали. Скажи Серафиму спасибо, что велел своим холопам землю отогреть и заступы вам дал, а то бы удами сейчас ковыряли, ослы иерихонские. А ты, если охвостье своё в руках держать не можешь, сиди и не питюкай. И нечего мне тут меч тискать – он не девка.

– Угу, – кивнул Игнат, а Бурей радостно заржал.

Алексей сделал шаг вперёд.

– Ты мне тут не прыгай! Помнишь, что тебе Лука сказал? – продолжил Егор. – Может, где ты и Рудный, а тут примак корнеевский, и не более того. И меч, сказано, в покое оставь – не примет никто твоего вызова, а дёрнешься – завалим, и Корней не спасёт! Да и не будет. Вы на наших оружие подняли, и не ваше собачье дело, что у нас с ними замятня вышла – сами разберёмся.

«Пора, пожалуй, вмешаться, а то тут прибавится могил!»

– Мир вам, дети мои, – отец Меркурий благословил всех собравшихся.

Люди поклонились в ответ. Даже Рудный.

– Как звали новопреставленных рабов Божьих? – священник сразу перешёл к делу.

– Касьян и Силантий, – буркнул Рудный.

– Хорошо, – кивнул отец Меркурий и принялся раздувать кадило.

Пока священник возился, могилу закончили.

«Ну что ж, пора начинать. Все, кто взял меч и щит, не святые, но эти, судя по тому, что я о них слышал, и тому, что сам видел, явно не из лучших. Наёмники! Да смилуется Господь над их грешными душами!»

– Братья и сёстры, – отец Меркурий обвёл взглядом собравшихся, – мы собрались здесь помолиться о грешных душах новопреставленных рабов Божьих Касьяна и Силантия. Когда приходит предел земной жизни людей, которых мы знали, мы часто упрекаем себя, что не сделали для них того, что могло помочь им в земной жизни: не удержали, не наставили, не утишили страсти… Ныне земные средства не нужны более братьям нашим во Христе, отошедшим к Господу. Остаётся лишь напрячь сердца свои и искренней молитвой умолить Господа простить им грехи, совершённые в земной жизни. Помолимся же, братья и сёстры!

Люди повторяли за священником слова заупокойных молитв, отпевание шло своим чередом. Вот уже застучали по домовинам первые комья земли, вот выросли два холмика, вот на них встали кресты… Наступило время слова после отпевания:

– Братья и сёстры, Бог есть любовь, а враг рода человеческого есть ложь. О том надлежит во всяк час помнить каждому христианину и ежечасно изгонять из сердца ложь и рознь, ибо ведут они к трещинам на душах наших, и от того рушится здание спасения нашего. Ложь ведёт к розни, а рознь к вражде и сваре, а ведь сказано Господом: «Поднявший меч мечом и погибнет!» Лишь любовь христианская способна противостоять тому. Сказано: «Прости врагов своих», сказано: «Царство, разделившееся в себе, падёт».

По собравшимся пролетел лёгкий шепоток. Рудный со своими людьми сбились кучкой, тискали в руках шапки, хмурые и злые. Отец Меркурий продолжал:

– Гоните ложь из сердца своего – и обрадуете тем Господа. Молитесь за врагов своих – и обрадуете тем Господа, не поднимайте меча иначе как в защиту – и обрадуете тем Господа. Молитесь за усопших и тем сами спасётесь и поспособствуете их спасению. Ибо нет для Господа большей радости, чем согласие меж верными, чем любовь христианская. Помолитесь, православные, за спасение грешных душ рабов божьих Касьяна и Силантия! Храните мир христианский, встаньте над гордыней и обидами, гоните рознь из сердца, ибо такая жертва угодна Господу! Аминь!

Народ перекрестился, нахлобучил шапки и начал расходиться.

– Позволь проводим тебя, отче, – десятник Егор встал справа от священника.

Бурей пристроился рядом. До ограды кладбища дошли молча.

– Спасибо тебе, отче, – нарушил молчание десятник, – полегчало Марьяне немного. Узнавать всех стала.

– Там моей заслуги не много, – отмахнулся священник. – Лекарку благодари.

– А она тебя хвалит, – развёл руками Егор, – Говорит, что не подсобил бы ты, ничего не вышло бы.

– Счастлив это слышать, десятник, – отец Меркурий склонил голову. – Рад, что мои старания пошли на пользу. Но всё же благодари Настёну. Я только немного помог.

– Слышь, отче, – бесцеремонно влез Бурей, – как это у тебя получается? Давеча Аристарха вытащил. Корней бился, матушка Настёна старалась, я тоже не в дровах найденный – без толку, а ты пришёл и отдумал Аристарх помирать. Потом к парням увечным зашёл, и они повеселели, а Тришка, ну, обезножел который, чуть не впервой по-людски заговорил, а мы с матушкой Настёной над ними долго бились, и не сказать чтобы без толку, но нам-то не впервой, а ты-то где наловчился? Теперь вот Марьяне Егоркиной пособить сумел.

– Честно скажу, сам не знаю, – отозвался священник. – Просто очень хочу помочь – и получается. Ну и, бывает, знаю, что сказать. Вот и всё. Не смогу объяснить лучше.

– Вот оно, значит, как, – хмыкнул Бурей, – Что сказать знаешь… Может, и так…

Собеседники молча дошли до самой церкви и остановились у ограды.

– Слыхал, Серафим, о чём отец наш духовный на кладбище толковал? – Егор посмотрел Бурею прямо в глаза.

– Да не глухой, – прохрипел тот.

– И что думаешь про царство, в себе разделившееся?

– Чего тут после этих, – Бурей кивнул в сторону кладбища, – думать-то? Край! Ехать надо.

– Ну так поехали с утра.

– Угу, – мотнул башкой Бурей.

– А тебе, отче, никуда завтра не надо? – вдруг осведомился Егор. – Серафим свезёт.

– Надо, – кивнул отец Меркурий, – и уверен, что нам по пути.

* * *

Отдохнуть перед дорогой у отца Меркурия не вышло. Не успел священник добраться до своего обиталища, как в дверях возник дышащий будто загнанная лошадь холопчонок.

– Тебе чего, сын мой? – осведомился отставной хилиарх. – Ты чей вообще?

– Батюшка! – мальчишка наконец продышался. – Боярин-воевода тебя звать велел! Там, это, христиане пришли! Из лесу!

– Из какого леса?!

– Не ведаю, батюшка! Только боярин скоро велел!

– Они здешние?

– Нет, батюшка!

– А откуда тогда они взялись?

– Из лесу!

– Тьфу на тебя! – рассердился священник. – Беги передай, что со всей поспешностью буду.

– Батюшка, боярин мухой велел!

«Я тебе сейчас покажу муху!»

– Молчать! Отца духовного именовать «Отче»! Других слов не говорить! Смирно стоять! Ты понял меня?!

– П-понял, ба… отче!

– Воеводе Кириллу доложить, что прибуду со всей поспешностью! – отец Меркурий рубанул рукой воздух. – А сейчас кру-гом! Бе-гом!

Холопчонка вынесло из избы.

«Вот так вот, эпарх Кирилл. Мухой пусть твои рабы летают, а мне достоинство Церкви ронять не пристало. Да и отбегал я своё резвым кабанчиком. Но что это за христиане вышли из лесу? Пустынники какие-нибудь, что ли?»

Воевода Корней встретил священника во дворе в компании десятника Егора и ратника Арсения, подошёл под благословение, а едва разогнувшись, заявил:

– Ты уж прости, недосуг мне нынче. Егор с Сюхой сейчас всё тебе покажут и расскажут, тем более что Сюха их и нашёл. Ну, будь здрав! – И захромал куда-то в глубь усадьбы.

– Здрав будь, отче, – кивнул десятник. – Недолгая у нас с тобой разлука вышла. Вишь, Сюха сподобился – христиан беглых от боярина заболотного в лесу нашёл. Утесняют их там язычники.

– Ага, – ухмыльнулся ратник, – так и сидели рядочком под кусточком, хоть в лукошко складывай.

– Постой, язычники утесняют христиан?! – вскинулся отец Меркурий.

– Есть такое дело, – кивнул Егор. – Летом за Болото ходили боярина того воевать – сами видали. Хотели по зиме его совсем того, да вишь, ляхи помешали.

– Ясно, – отставной хилиарх непроизвольно провёл рукой по месту, где следовало бы висеть мечу.

Ратники понимающе переглянулись.

– Воевода сейчас думает, как без большой крови соседушку к ногтю взять, а тебя просит с их попом о делах ваших поговорить, мы-то о своих уже побеседовали, – Егор выдержал паузу. – А потом обустроить. Ну и остальное, что потребно. Что надо – говори Сюхе, он сделает.

– В лучшем виде, – снова ухмыльнулся ратник Арсений.

– Подожди, декарх! – отец Меркурий подался вперёд. – Среди них есть священник?

– Ну, он так говорит, – пожал плечами Егор, – а на деле кто его знает. Ты тут лучше нашего разберёшься, отче. А сейчас, прости, и мне недосуг – десятники на совет званы. Оставляю тебя на Сюху.

– Ступай, сын мой, – кивнул священник и повернулся к Арсению. – Расскажи мне, воин, о братьях наших, что ты в лесу нашёл.

– Еду я, значит, по тропке, – начал ратник, не переставая ухмыляться, – гляжу, сидят…

«Ведь умён исключительно, но всегда валяет дурака! Зачем ему это надо? Надоедает! Но ведь не просто же так балагурит, не находишь, Макарий? Язык дан человеку, чтобы скрывать мысли, да…»

– Сам, значит, поп длинный, костистый, бородёнка козлиная – ну никакой в нём солидности, аж плюнуть хочется, – разливался соловьём ратник. – Где такому жердяю достоинство сана блюсти и должное почтение гладкостью и благообразием внушать? Смех один! Вот отец Симон с Княжьего погоста: солиден, чревом обилен, крест наперстный на чреве, почитай, вдоль земли покоится. И шествует – сразу видно: муж солидный, с понятием.

– Ну я тоже не больно чревом богат, – улыбнулся отец Меркурий.

– Э, отче, ты дело другое, – маска весельчака и балагура с лица Арсения никуда не делась, а вот взгляд стал льдистым и цепким, как у выбирающего цель лучника. – Ты солидность не чревом… Отец Михаил, Царство ему Небесное, вот тоже, – ратник перекрестился, и отец Меркурий последовал его примеру. – Только иначе, чем ты…

– А со мной вообще не понятно, – отец Меркурий поймал взгляд Арсения. – Откуда и зачем взялся такой монах, у которого воинская мозоль[102] до смерти не сойдёт, верно?

– Не любишь ты, отче, вокруг да около ходить, – прищурился ратник.

– Не люблю, – согласился отставной хилиарх.

– А тогда скажи, отче, откуда ты и зачем? Как-то греческих воевод у нас раньше в отцах духовных не водилось.

– Верно всё понимаешь, акрит!

– Это кем ты меня сейчас, отче, похвалил-то? – взгляд Арсения стал ещё более цепким.

– Акритом назвал. Разведчиком то есть, – отставной хилиарх не отвёл глаза. – Ведь мы же ещё в дороге поняли, кто есть кто. Ваш десяток обо мне, а я о вас.

Арсений еле заметно кивнул и снова занялся игрой в гляделки.

– Тогда слушай, акрит Арсений. – Священник давил взглядом не хуже ратника. – Воина прислали к воинам. Первый раз за историю вашей сотни, я полагаю. Думаю, вы и сами догадались, что стали очень нужны. Подтвержу ваши догадки – стали. И очень многим. Живыми и способными воевать. По крайней мере, пока.

– Выходит, прав боярич Михайла, – хмыкнул ратник. – Щенок совсем, а умнее всех оказался. Это не он куда не надо полез, а его за жопу взяли и в дерьмо кинули – плыви, мол. Вот он и выплывал, как мог – по-щенячьи, но выгреб ведь. Пока. И не сегодня то купание задумали – тебя-то, отче, надо думать, сильно заранее выписали.

– Ну вот ты и ответил сам на свой вопрос, акрит, – невесело усмехнулся отставной хилиарх. – Почти. Тебе ещё знать надо, какой тут мой интерес. Что ж, отвечу – я тоже многим нужен. И даже живым. Но только до тех пор, пока вы живы и воевать способны. Вы все. Боярич Михаил и его отроки вошли. А дальше, прости, сын мой, уже не с тобой. Пусть твой начальник всё хорошенько обдумает, заодно и от ран немного оправится. Теперь он знает, какие вопросы мне задавать.

– Понял, отче, – Арсений коротко склонил голову.

– Так что там с нашими братьями во Христе, от язычников претерпевшими?

– А попадья у попа того на мужа ничем не похожа, – Арсений мгновенно натянул маску балагура, – кругленькая, крепенькая, будто репка. Ну и детишек с ними четверо. Еще причетчик – молодой, а на пугало похож. Парень с девкой ещё. У девки живот уж на нос лезет. Говорят, замуж её силком за язычника выдавали, ну так они с женихом до лесу и подались, а пузо молодухе уже в лесу соорудили.

– А священник их что?

– Так он говорит, что венчаные, – Арсений подпустил смешок, – могут плодиться и размножаться невозбранно.

– Ясно, – кивнул отец Меркурий. – Всё?

– Ещё ткач с дочкой. Почему ушёл, правды не говорит. Врёт, что от утеснения.

– Почему врёт?

– Пуганый сильно. От страху и врёт. Ничего, успокоится – разговорим, – ратник ухмыльнулся. – А вот дочка у него ягодка-малинка – так бы и съел!

– Нельзя тебе, брат-акрит, – с преувеличенным сочувствием отозвался отец Меркурий. – Когда я служил в войске базилевса, наш полковой священник говорил, что Господь прощает воинам в походе грехи пьянства, сквернословия, блуда и обжорства без покаяния за тяжесть доспехов и оружия, а во искупление насылает рвущий задницу понос.

– Экий поп-то понимающий был! – хмыкнул Арсений. – Истинно златоуст! Нам бы сюда такого.

– Я бы не отказался, – кивнул отец Меркурий. – А то не разорваться мне и сюда, и в Михайлов Городок. Вот только не помог бы тебе отец Порфирий. Грешить-то ты не на походе собрался, а за это Господь карает в жизни будущей, а в сей – жена богоданная. Всякой домашней утварью. Так что ступай и не греши, воин Арсений!

– Силён ты, отче! – заржал ратник. – Я прям до печёнок умилился!

– А раз умилился, пошли к братьям нашим во Христе.

Братья во Христе обнаружились в довольно тесной, но тёплой пристройке. Впрочем, удивляться тесноте не стоило – после прибытия каравана из Турова в Лисовиновой усадьбе стало не протолкнуться – больно много народу понаехало.

– Слава Иисусу Христу! – возгласил отец Меркурий, входя.

– Во веки веков, аминь! – довольно дружно отозвались беженцы.

«Однако насколько точно описал всех Арсений – все узнаются сразу и без труда! А вроде шуточки! Да, навык акрита не пропьёшь!»

– Храни вас Бог, православные. Я настоятель здешнего храма иеромонах Меркурий, – представился священник.

– Спаси тебя Бог, брат, – первым поклонился тощий измождённый человек с лихорадочно горящими глазами. – Я, недостойный, – иерей Моисей, а это…

Много времени взаимные представления не заняли.

«Похоже, это действительно священник. По крайней мере, церковный этикет в его исполнении выглядит вполне естественно: приветствовал как иерей иерея, спутников своих пропустил по старшинству, но не обыденному, а церковнослужительному – всё верно и, главное, всё привычно».

– Идёмте же в храм, братья и сёстры, – провозгласил отец Меркурий. – Возблагодарим Господа за ваше избавление!

– В настоящий?! – хором ахнула молодая пара.

– В настоящий, – кивнул отец Меркурий.

«Не Святая София, конечно, и не храм Святых Апостолов[103], но они не видали и такого. Хотя какая разница, «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них[104]» – вот что важно!»

– Брат мой, – Моисей жестом привлёк к себе внимание, – почти все мои чада духовные не воцерковлены и не миропомазаны. И в храме Божьем не бывали ещё.

– Вселенная есть храм Божий, брат мой! И я, ликуя, введу братьев и сестёр наших во храм и свершу над ними таинство миропомазания. А теперь идёмте!

– А после молебна на жительство определим вас в лучшем виде, – подытожил молчавший до сих пор Арсений. – Тут село христианское, и пропасть христианам не дадим!

* * *

Давно уже минули и молебен, и приходская трапеза[105], о подготовке которой, как выяснилось, успел распорядиться Арсений. И на самой трапезе ратник явил себя просто образцом христианского благочестия – куда только делась ухмылка и солёные шутки-прибаутки. И разместил всех, как обещал: молодых и причётчика в бывшую Пентюхову избу, отцу Моисею с семейством предложил своё гостеприимство отец Меркурий, а ткача с дочкой Арсений забрал к себе. Отец Меркурий долго прикидывал, зачем это понадобилось Арсению, но ни к какому выводу так и не пришёл.

Давно уже стемнело. Отец Меркурий сидел у себя в каморке и обдумывал предстоящую утром поездку в Михайлов Городок. По уму стоило бы лечь спать, но сон не шёл. Вот и сидел отставной хилиарх при тусклом свете лучины и пытался собрать свои разбегающиеся мысли. Мысли собираться не желали.

Стук в дверь отвлёк отца Меркурия от этого занятия.

– Молитвами святых отец наших Господи Иисусе Христе Сыне Божий помилуй нас! – раздалось из-за двери.

– Аминь! – отозвался священник.

Дверь отворилась, и в келью зашёл отец Моисей.

– Благослови, отец иеромонах, – поклонился он.

– Бог благословит! – отозвался отец Меркурий, вставая. – Чем я могу помочь тебе, брат мой?

– Говорить хочу! – выдохнул гость. – Истосковался сам с собой. Духом слаб, в сомнении и унынии пребываю! Выслушай меня!

– Так ты просишь об исповеди?

– Сам не знаю! Исповеди, суда, диспута… – Моисей помотал головой и застонал. – Разрешения сомнений ищу, а как они разрешатся, уже не важно. Будь мне судьёй, брат – выслушай мой рассказ, а там как решишь. Об одном молю, если решишь отдать меня на епископский суд, не оставь семейство моё, умоли здешнего боярина, чтобы сирот не призрел. Обещаешь?

– Клянусь в том!

«Язык твой – враг твой, Макарий! Но что же у него на совести?»

– Тогда слушай, – Моисей отёр пот с лица. – В лето Господне года шесть тысяч шестьсот двадцать пятое[106] рукоположил меня владыка Амфилохий[107] во священство и испоместил на приход на туровском рубеже. Всё бы хорошо, но началась война – князь Ярослав Святополчич сначала с Киевом схватился и стола лишился, а потом стол себе возвернуть решил. Не возвернул, а земля вся дымом и кровью пошла. Если первую войну мы всем селом в лесу пересидели, то когда вторая началась, поняли – край. Уходить надо – дымы в небе отовсюду, не отсидишься.

Моисей закашлялся. Отец Меркурий подал ему кувшин с квасом и чуть не силой усадил за стол. Заболотный священник жадно напился и продолжил:

– Решили уходить. Я благословил и с паствой своей вместе в путь отправился. От войны подальше. Давно слухи ходили, что в лесах за Горынью хорошей земли много. За Горынью нас и встретили. Люди боярина Александра Журавля. Отступника.

– Отступника? Отринувшего веру и святое крещение?

– Да.

– Значит, вот почему он так притесняет христиан! Я помню историю Юлиана Отступника"[108]

– Ты верно вспомнил про Юлиана, – кивнул Моисей. – Там что-то похожее. Да, отбирают кресты, да заставляют поклоняться Сварогу, но до Диоклетиановых и Нероновых гонений далеко, очень далеко. Многим христианам разрешают тайно исповедывать истинную веру. Мне, например, разрешали.

– Почему?!

– Я умею делать нечто полезное. Когда проходил послушание в монастыре, то научился от своего наставника огородничеству, и не просто разводить огород, а выводить овощи, которых ранее не было, скрещивать, отбирать и получать новое, лучше, больше, сильнее. А ещё научился возделывать греческую крупу[109]. Когда меня испоместили на приход, я не оставил своего увлечения и щедро делился знаниями с прихожанами. Это меня и спасло от более печальной судьбы. А может, погубило – как посмотреть.

– Я не понимаю.

– Сейчас поймёшь. Боярин Александр отринул Христа, но в своих владениях стремится построить то, о чём говорил Христос. Я сам слышал, как боярин говорил: «С каждого по способностям, каждому по труду». Понимаешь, он строит Христово царство, отринув Христа. Бывает в своём ослеплении жесток, беспощадно жесток, но заботится о людях.

– Теперь я понимаю ещё меньше!

– Сейчас поймёшь! Там каждого заболевшего, какого бы он ни был звания и достатка, пользует лекарь, а лекарям платит боярин; там учат детей грамоте, и платит за то боярин; там множество вещей, облегчающих жизнь, и сделано это по велению боярина; там люди, искушённые в земледелии, указывают, что, когда и как сеять, и оттого там забыли, что такое «не хватает хлеба до новинки»[110]. Там отбирают для посева лучшее зерно, а самое лучшее скрещивают между собой, чтобы качество закрепилось в потомстве. Боярин называл это селекцией и выведением новых сортов. Одним из таких выводящих стал и я.

– Уж прости меня, но ты рассказываешь сказки, брат!

– Может, и сказки, но сказки страшные. За это большинство людей не может без разрешения покинуть свою округу. Нарушивших жестоко наказывают, вплоть до смерти. За это боярин решает, кому и чем заниматься, и детей насильно разлучают с родителями для обучения ремёслам, и если мне – человеку там не простому и полезному – разрешали в тайне исповедывать истинную веру и не ходить на поганые капища, то простецов гнали туда кнутами. А после случилось и вовсе страшное…

– Что?

– Боярин завёл порядок, что рожениц, которым пора родить настала, собирают в лекарню, чтобы под присмотром у лекарей были и разродились благополучно, вот и в тот раз, – отец Моисей замолчал, а лицо его исказилось от натурального ужаса.

«Ничего себе! Я и не слышал, чтобы где-то был такой полезный обычай! Но что же его так накрыло-то? Что там случилось?»

Моисей справился с собой и продолжил:

– Часть моих старых прихожан, которых отселили…

– Как понять – отселили?

– Там таких, как мы, называют новосёлами и перемешивают между собой, не дают селиться вместе. Именно новосёлам запрещено покидать без разрешения свою округу. Тех, кто жил под властью боярина изначально, так не утесняют. Мне разрешалось передвигаться почти везде, только потому что меня причислили к полеведам – мы должны следить за полевыми работами и амбарами, отбирать лучшее зерно и плоды на развод, много разного, но речь не о том.

– Прости, брат, я перебил тебя. Продолжай.

– Значит, несколько семей моих старых прихожан во главе с приходским старостой Петром, дай ему, Господи, Царство Небесное, поселили в дальней веси. Нескольким бабам подходило время рожать, а Пётр сказал, что негоже им идти в сатанинский вертеп, где правят жрецы ложных богов – ведь все лекаря там и правда языческие жрецы.

– Да какая разница! – вскипел отец Меркурий. – Что на благо верным, то по Божьей воле! Бог в сердце! Ведь не заставляли же болящих приносить жертвы ложным богам?

– Не заставляли. Но Пётр решил иначе. И своей верой и твёрдой волей увлёк всех. Они бежали. Зимой. В самые морозы. В леса. А я ведь увещевал его не делать этого! – по щекам отца Моисея потекли слёзы. – Он охаял меня отступником и проклял. Многие погибли в лесах от холода и зверей. Бабы, дети… Детишек я сам в купель окунал! А те, кто выжил, приняли мученическую смерть. Рассказывают, что когда их поймали и привели к боярину, боярин увидел замёрзших младенцев, почернел лицом, первого, кто попался, голыми руками убил, а остальных мужей велел в каждом селище на кол посадить. По одному, по два… Так и приняли они смерть, а костяки на колах до сих пор висят – снимать не велено!

«Бог мой! Смерть на колу страшная! Но, Господи, я не знаю, как поступил бы сам! Разреши мои сомнения, разум мой смущён и дух в томлении!»

– Вот когда на моих глазах моих прихожан на кол сажали, я и решился, – бесцветным голосом продолжил отец Моисей, не утирая катящихся по лицу слёз. – Я кинулся к боярину, крикнул «слово и дело»… Меня избили, конечно, но перед очи боярские поставили.

– И что?

– И я сказал боярину, что я священник, и если он позволит христианам тайно исповедовать Святую веру, то я смогу сделать так, чтобы такое больше не повторилось, а если нет, то пусть и меня на кол. Ещё я сказал ему, что он делает Божье дело, молил прозреть, сделать последний шаг и вернуться ко Христу, тогда и в зверствах нужды больше не будет. Много чего…

– Тебе позволили?

– Не сразу. Боярин молча выслушал меня, а потом ударил. Такой боли я ни разу не испытывал – пламя в глазах вспыхнуло, и чувств лишился. Очнулся в холодной. Продержали меня там три дня без пищи, только воды давали малый глоток, а на четвёртый повели к боярину.

– И что он?

– А он спросил меня: «Не передумал, поп?» Я сказал, что не передумал. А он говорит: «И меня к своему Христу склонять не передумал?» – «Нет, – говорю, – не передумал. Вижу, что добро в тебе есть, вижу, что для людей трудишься, не до конца тебя одолел дьявол! Вернись к Господу!»

– И?

– А боярин мне: «А если нет, то на кол тебя?» Я ответить не смог, кивнул только. А боярин воям крикнул: «Выводите его». Как у меня ноги не подкосились – сам не знаю. Бог упас, не иначе! Выволокли меня во двор, а там боярин стоит, Домнушка моя с детишками – на колени их поставили, плачут, Домнушка к боярину руки протягивает, не губить меня просит, детишек не сиротить, а посреди двора яма, кол оструганный лежит и конь стоит – на кол меня тянуть. Тут укрепил меня Господь, страх пропал куда-то, прочёл сам себе отходную[111] и говорю: «Не тяни, боярин! Пусть Господь тебя простит, как я прощаю! Жену с детишками пожалей только».

– А боярин?

– А боярин расхохотался! Да не то что расхохотался – как жеребец в гону заржал, аж по бёдрам себя хлопал. А потом говорит, я и не понял половину, но на всю жизнь запомнил: «Ни хрена себе диссида пошла! Не забздел, Сахаров недоделанный! Ну живи тогда – вон твоя Бонерша в обмороке валяется. Забирай её и валите на хер. Как будешь стадо своё тараканье пасти, пастырь – тебе Медведь скажет. Убедил ты меня, может, и правда польза от тебя будет. Но не упасёшь баранов своих – всех на шашлык пущу! Вот тут у меня ноги и подкосились.

– Дальше что было?

– Дальше подхватили и меня, и Домнушку мою, и детишек, в сани покидали и домой отвезли. Там меня в оборот Медведь и взял.

– Какой медведь?

– Воевода Медведь, ближник боярина. Обсказал мне, как и что делать. Как людей на службы собирать, как следы прятать. Сказал, что от стражников Мироновых прикроет, но упасать не будет – если сами попадёмся, значит, судьба нам такая, но заверил, что нарочно искать не будут, а если будут, то не там. Взамен наказал паству от бунта и побега удерживать. И предупредил, чтобы о тех, кто увещеваниям не внемлет, ему немедля докладывать, для чего люди ко мне приходить будут. Особо упредил, чтобы врать ему не пытался – есть у него способы проверить. Вот тут и погубил я свою душу, брат – за годы, что с того дня прошли, отдал пятерых братьев своих на муки. Предал! Не слушали они меня – ярые были. Хотели народ поднять, побить боярских людей и бежать. Только знал я – не выйдет ничего. Ни стражу боярскую не побьёшь, не сбежишь никуда. Мне Медведь рассказал, как всё устроено, чтобы соблазна у меня не было. Утешал я себя, что меньшее зло творю, чтобы большего избежать – за бунт бы всех под меч положили. Да утешай не утешай, всё одно Иудин грех! Непрощаемый! Знаю, что трое из них в колодках из болота руду тянут, а что с остальными – не ведаю!

«Боже, благодарю тебя, что не послал ты мне такого испытания! Грешен раб Твой Моисей, велики его преступления перед Тобой, но не мне его судить. От лица Твоего суд ему да изыдет! Молю, будь к нему милосерден, ибо страдает он тяжко и от всей души кается! Не думал я, Господи, что буду просить за того, кто предал, но кому доступно прозреть замысел Твой? И в его словах есть правда, он не искал ничего для себя, и за ту правду прости его! Ведь и святой Пётр отрёкся!

Но он хочет ещё что-то сказать, прежде чем я его судьбу решу. Надо выслушать до конца. Он сюда за судом пришёл, за судьбы решением. Но не мне его судить, не могу, не в праве!»

– Ты ведь не закончил, брат, – отец Меркурий с трудом заставил себя говорить. – Прошу тебя, продолжай.

– Да, мне ещё есть что рассказать. Боярин держал слово – христиан не трогали. Мне даже удалось обратить несколько семей язычников, и это сошло мне с рук. Человек Медведя только погрозил мне пальцем и передал предупреждение «совсем уж не зарываться». У меня вновь появилась надежда, что боярин вернётся к Господу, что пошлёт за мной, чтобы говорить. Тщетно!

– Почему?

– Боярину не было до меня дела. А вот его ближникам – да! На нас стали охотиться. Неумело, но настойчиво. Несколько раз верным удалось спастись лишь из-за предупреждений Медведя. Вот так – язычник спасал христиан… – Моисей грустно улыбнулся. – Но раз уберечься не удалось. Предупреждения не было. Смотрящий Ловита со стражниками выследил нас. Мы тоже береглись и потому сумели спастись, но не все. Братьев Павла, Памфилия, Георгия и сестру Неониллу схватили. Их тяжко пытали, но они молчали. Потом Ловита выпустил братьев в лес и охотился на них, как на зверей, бил из лука, а сестру Неониллу… сначала сам… а потом отдал стражникам. Она умерла от того, что с ней сотворили.

– Дай им, Господи, Царство Небесное… – Священники перекрестились.

– Эти смерти тоже на моей совести, брат. – На отца Моисея было тяжко смотреть. – Я пытался добиться справедливости, даже сумел встретиться с Медведем, но тот только сказал: «Что ж, иногда и меня можно обмануть. Больше такого не случится. С Ловитой я поквитаюсь в своё время, но сейчас его не взять – Мирон успел раньше. Боярину доложено, что те четверо оружие на стражу подняли, за что их и перебили на месте».

– Кто такой Мирон?

– Боярский ближник, – в глазах заболотного священника разгорелся огонёк фанатичной ненависти. – Иуда истинный! Все стражники и смотрящие под его рукой ходят, порождения сатаны. Насилия и беззакония творят, а Мирон их покрывает, змей! И людоловы, что людей на стороне сманивают, а потом холопят, тоже под ним. Сказывали, что он с боярином сызмальства, оттого боярин ему во всём верит, аспиду!

– Понятно. А дальше что было?

– А дальше Бог покарал Ловиту и его стражников. Этим летом ратнинские воины перебили их всех, когда они опять на христиан охоту затеяли. А потом ратнинцы прошлись огнём и мечом по части земель боярина Журавля, Отишие взяли. Язычников похолопили, а христиан не тронули. После того мне Медведь через своих людей велел уходить с семьёй в лес. Сказал, что как боярин уехал, так Мирон и лютует, и если мне моя паства дорога, то мне надо прятаться. Не себя, а их спасать. Я поверил и послушался. Потом ко мне ещё несколько верных присоединились – им тоже опасность от Мирона и стражи грозила. Ну а третьего дня дал провожатых и велел идти в Ратное, к единоверцам. Нас мимо стражи провели, и вот мы здесь. Теперь ты знаешь всё.

Отец Моисей поднялся из-за стола, опустился на колени, склонил голову и произнёс:

– Отдаю себя в твою власть, отче Меркурий. Суди, как Господь тебе повелит. Я приму любой суд, ибо духом истомлён и винами тяжкими. Паки и паки грешен и жажду искупления!

Отец Меркурий поднялся, сделал шаг в сторону коленопреклонённого священника и застыл на полдороге.

«Я не в праве его судить! Могу лишь пожалеть. Тяжкое ему выпало испытание, тяжелее не бывает! Вроде бы ясно всё – смерть и проклятие Иуде, вот только Иуда ли он? На каких весах это взвесить? Не себе он искал спасения от мук – людям.

Спасением души пожертвовал ради них. Душу свою за други своя, и ведь буквально – себя обрёк на вечные муки. А те, кого он на пытку и казнь предал? Меньшее зло? А кто ему дал право судить, где большее, а где меньшее? Как тут быть? Не знаю, Господи, не могу, духом немощен! Но он ждёт, Господи! Твоего суда, через меня высказанного! Я лишь сосуд для слова Твоего, пустая оболочка… Так наполни же меня, Господи, ибо не ведаю, я как мне поступить!»

Отец Меркурий, повинуясь внезапному порыву, подошёл к отцу Моисею и возгласил:

– Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Cвоего человеколюбия да простит ти чадо Моисей вся согрешения твоя. И аз, недостойный иерей, властию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь[112]. – И перекрестил склонённую голову.

Отец Моисей поднял заплаканное лицо, но сказать ничего так и не смог. А отца Меркурия несло дальше тем незримым ветром, что коснулся его несколько мгновений назад. И он с восторгом подчинился его силе:

– Ты не будешь отлучён ни от причащения, ни от служения, раб Божий Моисей! Неси слово Божие и любовь Христову людям, христианской кротостью и смирением веди их за собой к горнему свету из тьмы язычества, и на этом пути ты поймёшь, в чём твоё искупление!

* * *

После ночи, проведённой совместно с отцом Моисеем в молитвенном бдении, спать отцу Меркурию хотелось зверски, однако поездку в Михайлов Городок ни отменить, ни перенести было невозможно. Пришлось духу снова превозмогать плоть. Нет, сначала отставной хилиарх собрался было малодушно продрыхнуть в санях всю дорогу, но разговор, который завели десятник Егор и Бурей, отшиб сон начисто.

– С чем к Михайле едешь, Серафим? – десятник решил не ходить вокруг да около.

«О как! Поспишь тут! Интересно, для кого десятник это сейчас говорит – для Бурея или для меня? Вернее, не так, только ли для меня этот разговор? Или Егору велено донести нечто не только до меня, но и до Бурея, и для тех, кто за ним стоит? Но это признание, Макарий. Тебе всё же решили доверять. Не обольщайся, очень ограниченно. Скорее всего, из тебя сейчас лепят беспристрастного свидетеля».

– С предложением. – Бурей шумно почесался. – Сооооотника голоштанного уважить. Как он в сотники-то залетел, а, Егорка?

– Соколом, – усмехнулся Егор. – Я вчера рассказывал как, ты чего, не слушал?

– Слушал, – обозный старшина повозился, устраиваясь поудобнее. – Красно ты баял. Я твоим рассказам поверил даже. Почти. Оттого и еду. Надо дать княжей игрушке, пока она князеньке не надоела, мордой в говно не упасть, а то как бы князенька не обиделся, что его сотника круглозадого да благообразного попортили слегка.

«Похоже, наш дорогой Минотавр не понимает кучи важных вещей… Мой поднадзорный кто угодно, но не мальчишка-педарион. И для князя не игрушка, а фигура. Но послушаем – Егор его не просто так водит».

– И не от себя ведь едешь, – констатировал десятник.

– А тебе, Егорка, что за беда? – хмыкнул Бурей. – От кого хочу, от того и еду.

– А тебе-то с того какая корысть? – вдруг подал голос сопровождавший Егора ратник Пётр.

В ответ Бурей с шумом пустил ветры.

– Гыыы, первый раз с жопой разговариваю – и всё понятно! – залился идиотским смехом Пётр.

«Тьфу, болван! Шутки у него лёгкие и изящные, как свинцовый якорь дормона! Но ведь держит его Егор ради чего-то? И с собой сейчас взял».

– С кем по уму, с тем и говоришь, – отрезал Бурей.

– Ну это как посмотреть, Серафим, – ухмыльнулся ратник, – неизвестно, кто тут жопа-то. Мож и я, может быть, что и ты. Думаешь, целый десятник тут перед тобой от скуки дорожной павой выплывает? Верно, десятник?

– Верно, – кивнул Егор. – И знаю я ведь, с чем ты едешь. И ты знаешь, что я знаю. Вчера на совете десятников дурню всё ясно стало, когда Фома сотоварищи в голос завыли после рассказа моего. Близок локоток, да не укусишь…

– Красно сказываешь, – хрюкнул Бурей.

– Гыыы, у нас Егор мастер, – зашёлся Пётр.

– Петруха, нишкни! – прикрикнул десятник и снова повернулся к обозному старшине:

– Так что везёшь ты Михайле такое слово: «Мы из-за уважения к князю резать твоих сопляков не будем и родню ихнюю тоже. Но сволочь эту в селе не потерпим. Так что давай, сотничек, за них холопскую виру[113] по гривне за голову и из села их вон. В изгои. И сказано то будет на суде, при всём народе. За то разрешим тебе жить и чиркать. И князю скажешь, что всё по справедливости было. Один хрен, деваться ни тебе, ни деду твоему некуда. А вздумаешь хвостом вертеть, так стрелы – они и сзади, случается, попадают. Так ведь?

«Пора, Макарий, пора!»

– Болваны! – презрительно бросил священник и сел в санях.

– Что, отче? Чего? – почти хором вопросили Егор и Бурей.

– Те, кто послал тебя, кир Серафим, полные болваны, – усмехнулся отец Меркурий. – Это ж надо быть такими глупцами, чтобы думать, что сотник Михаил согласится на подобные условия. Поздно!

– А ну поясни! – рыкнул Бурей, впиваясь в священника острым взглядом.

– Изволь, кир Серафим, – кивнул отставной хилиарх. – Молодому сотнику не нужно ничего делать, только сидеть у себя в крепости и ждать. Он может себе это позволить. Не ваша сила – штурмовать вы его не полезете.

– Обычай за Фомой, – буркнул Бурей.

– И закон, насколько я знаю, – кивнул отец Меркурий. – Только сила сама себе закон. Ну, кир Серафим, кто пойдёт на сотника Михаила?

– Многие своих в бунте потеряли, поп, – Бурей натянул на себя свою фирменную зверскую рожу.

– Ты рожи не корчи, Серафим, – отозвался с седла Егор. – Я, скорей, за Михайлу встану. Мои тоже. Десятки Луки, Лёхи Рябого, Игната за Лисовинов, может, и не встанут, но и против не пойдут. А за молодого сотника родня его впишется, его парни войны уже добро понюхали, Сучок со своими за него теперь до гроба, а что они умеют, ты знаешь. И рати водить Михайла умеет, и кой в чём этой науке и меня поучит. А может, и Корнея. Ну так чья сила?

«Ничего себе!»

– И князья про сотника Михаила не забудут, не надейтесь, – усмехнулся отец Меркурий. – Настолько не забудут, что им всё равно будет, откуда в него стрела попала. Да не то что стрела – если от лихоманки перекинется или в нужнике насмерть усерется, всё одно землю и воду тут оставят.

– Да откуда ему! – сплюнул Бурей, но уверенности в его голосе не чувствовалось.

– Десятник, будь добр, расскажи киру Серафиму, как воевал сотник Михаил, – обманчиво кротким голосом попросил священник.

Егор одарил отца Меркурия долгим и тяжёлым взглядом, но всё же кивнул и повиновался:

– Дело отче говорит. Ну так и не удивительно – ему самому рати тоже водить приходилось. Слушай, Серафим, как мы князя Городненского имали.

– Ты ж вроде вчерась рассказал, – хрюкнул Бурей.

– Да не рассказал – как, – дёрнул щекой десятник. – Укрепились Всеволодовы дружинники как следует. С настоящей сотней, и то кровью умоешься с головой, пока расковыряешь, не то что с Михайловыми парнями. Однако без потерь взяли. Матёрых воев. В крепком месте сидящих и своего князя берегущих. Ближнюю дружину. Не знаю, сумел бы Корней так.

– Корней да не сумел? – Бурей искренне удивился. – Заливаешь, Егорка!

– Если бы! – сплюнул десятник. – Ну я точно не знал, как быть. Сжечь разве. Да и то – они сырыми шкурами и дёрном стены и крышу прикрыли. Не сожжёшь. А нам князя живым имать надо было.

«Да, задача! Я сам не знаю, что делал бы на месте поднадзорного!»

– Ну и как, справились? – с отчётливым интересом спросил Бурей.

– Михайла справился, – рубанул рукой воздух Егор. – Поначалу он думать сел.

– Под кустик? – заржал Бурей. – Оно ему самое то!

– Погодь ржать! – оборвал десятник. – Мне потом рассказали, что вслух Михайла произнёс: «Мои только стрелять умеют, метко, но недалеко». Вот этим и взял. Дозорных убрали сначала, потом тишком, на брюхе на верный выстрел подобрались и с крыши стрелка сняли, потом вне выстрелов основную силу конно и оружно показали – издалека-то не видно, что отроки, а лучшим стрелкам велел по щелям, что княжьи дружинники для стрельбы оставили, огненными болтами садить. Ну а потом уж мне приказал на переговоры их вызвать. Ну и спеклись дружинники. Да и я бы спёкся – видали того бедолагу, в которого огненным болтом угадали. Страшную смерть он принял. Заживо сгорел! Чем так, уж лучше пусть железом порешат – быстрее и не так больно!

– И чо?!

«Э, кир Серафим, хорохоришься ты для порядку только! Проняла тебя история. Меня тоже!»

– Уд через плечо! – Егор опять сплюнул. – Дурня-то из себя не строй! Михайла на ходу уряд измыслил, как в таких случаях поступать надлежит! Я запомнил. И случись когда – так же воевать буду. А самое тут главное, Серафим, что такое с говённым войском провернуть можно! Он же никому из своих непосильной задачи не поставил, большое дело на кучу простых разбил, так что даже его отроки ничего перепутать не смогли бы. Только сейчас я понял – урядами Михайла думает! Для всего сразу уряд измысливает, чтобы раз научить, а потом чтобы само без него шло! И во всём так! С княгиней и князем он потом тоже… Видать для себя уряд придумывал, как с князьями быть. И ведь измыслил, мать его! Ну и что Фома со своими против него?

«Десятник прав! Но кого же мне это напоминает? Мыслит законами… Создаёт законы… Не может быть! Базилевс Юстиниан?![114] Но это невозможно! Вразуми меня, Господи!»

– Занятные ты, Егор, сказки рассказываешь, – Бурей в сердцах пнул правящего санями холопа. – Что ж, теперь Миньку в задницу целовать? Взасос?

– Ну так целовали уже, кир Серафим, – кивнул отец Меркурий. – В Турове. Понятно, что не только ради его самого.

– Сотня им нужна, – подтвердил с седла Егор. – Князю Туровскому, князю Городненскому, купцам, княгиням.

– А ещё Церкви, дети мои, – усмехнулся отец Меркурий. – Епископу, его ближникам, игуменье Варваре, в миру вдове великого князя Киевского Святополка. Так что в Турове сотника Михаила не забудут. И не простят. Клянусь в том спасением души.

– И тебя, надо думать, тоже? – осведомился Бурей.

– И меня, грешного, – кивнул отец Меркурий. – Ты же не думаешь, почтенный, что я попал сюда случайно?

– Не думаю! – обозный старшина принялся остервенело чесаться.

– А тебе чего надо, отче? – Егор снова пристально посмотрел на священника.

– Чтобы вы выполнили предназначенное вам и остались при этом в живых. По крайней мере, большинство, – отставной хилиарх бестрепетно встретил взгляд десятника. – И обеспечить, чтобы сотник Михаил далеко пошёл. Церкви и мне это выгодно. Вы хорошо научились склонять язычников ко Христу. Но надо ещё лучше. И потому мне нужно, чтобы промеж вас царил мир.

– Ишь ты, – хмыкнул Бурей, – и как ты меж нами мир и любовь наводить собрался?

– Помощью и советом, почтенные, – отец Меркурий выставил руки в примиряющем жесте. – И первый совет я дам тебе, кир Серафим. Бойся, если Михаил согласится на везомые тобой условия, если выплатит виру. Потом он затолкает это серебро тебе или вам в задницу и подопрёт колышком, чтобы не выпало. А может быть, и не он, а князь.

– Это точно! – вступил в разговор Егор. – Князья теперь каждый наш чих и пук ловить будут, чтобы знать, кто пёрнул, а кто и насрал. Будь уверен – я знаю! А как князья с теми, кто им на сапоги навалил, поступают, объяснить или сам знаешь?

– Тебе такое счастье надо, Серафим? – вдруг подал голос Пётр. – Твой-то тут прибыток в чём?

– Ну и что ты мне, умник, присоветуешь? – окрысился Бурей.

– Скажи Михайле, что пришёл договариваться, Серафим, – ответил за подчинённого Егор. – Спроси, на каких условиях он готов вражду оставить. Скажи, что не от Фомы пришёл, а от Ратного. За тобой ведь все, кто не в строю, а Михайла и их ценит. Ещё скажи, что Фома тебе, – последнее слово десятник выделил особо, – доверил о мире между Ратным и Михайловском говорить. Увидишь, молодой сотник выход найдёт. Ему вражда тоже не нужна.

– Это да! Михайла измыслит что на голову не налазит! – встрял Пётр.

– Послушай товарищей, кир Серафим, – поддержал ратников отец Меркурий. – Я не знаю ваших раскладов, но чувствую, что ты сила. И сотник Михаил тоже сила.

Кончился отрок. Теперь договариваются силы, а каждая сила заслуживает уважения. Послушай меня, брат мой!

– А ты, отче, тоже сила?

– И я тоже. Но не сам по себе, а теми, кто стоит за мной. Но ведь и ты так же, кир Серафим. Подумай над этим. Я уже говорил, что рознь лишь порадует дьявола, а царство, разделившееся в себе, падёт. Этого никому не надо.

– И думаешь, Минька простит? – вдруг спросил Бурей.

– Простит, не простит – это детские игрушки! – священник хлопнул себя по бедру. – Мальчишка вырос, и его больше нет! Договариваться будут сила Младших, сила Ратников и сила Обоза о том, как им жить дальше, и тут обидам не место. Я видел Михаила на пиру у князя, видел, как его задирали сверстники и старшие мужи. Над ним обида не властна!

– Теперь понял, Серафим, почему я сопляку подчинился? – снова вступил Егор. – Ни ты, ни я так не можем – урядами думать, от лица сил говорить. Да и Корней, похоже, тоже не всегда, хоть и тёртый калач.

– И не всякий князь, – кивнул отец Меркурий. – Это наука базилевсов, акриты. Я знаю. Видел.

* * *

Отец Меркурий стоял в трапезной возле наскоро приготовленного походного алтаря и готовил себя к служению. Отправление службы так и не стало для него рутиной – каждый раз готовил себя, как к бою, мысленно исповедуясь во всех грехах и превращая себя в один сгусток чистого пламени, в котором должно сгореть всё суетное – иначе нельзя ходить по кромке миров, не получится, не важно, бой это или общение с богом.

Вдруг в сознание священника пробились звуки музыки. Не простой – ритмичной, горячащей кровь, растворяющей в себе страх. Такой бывает только музыка военная. Нет, тут не свистели пронзительно флейты, задавая скорость шага, и не ревели буксины, как это принято было в войске базилевса, а пели суровыми, но при этом чистыми голосами рога и гулко и дробно грохотал какой-то неведомый инструмент, но ошибиться было невозможно – шёл воинский строй!

Ноги сами вынесли старого солдата из часовни. И вовремя: отроки, в колонну по три, как раз заканчивали захождение. Вот последние вытянулись в затылок товарищам, продолжая шагать на месте, пока из головы строя не раздалась команда «Стой!».

Оркестр смолк.

– Стража, нале-во! – гаркнул с правого крыла старшина Дмитрий.

Отроки одновременно, заученным движением, совершили полуоборот на месте и лихо, со щелчком, приставили ноги.

«Бог мой, прекрасно! Непривычный порядок, но прекрасно! Дисциплина и блеск стратиотов империи! Как там у древнего ритора? Фурии варваров противостанет Паллады холодное жало! Прости меня, Господи, как же я снова хочу туда! Ощутить плечо товарища, стать единым со всем строем… Однако мой поднадзорный удивил меня ещё раз! Интересно, он сам до этого додумался или подсказал кто? Русы знают строй и военную музыку, но на Дунае я не видел ничего близко подобного…»

– Стража, смирно! – прервал мысли отца Меркурия Дмитрий.

Чётко печатая шаг, старшина Младшей стражи двинулся к священнику с правого крыла строя.

«Аллагион Дмитрий прирождённый воин! И сам и его люди в примерном порядке! Но как и когда? Откуда? Год назад их сотник был подпаском, Дмитрий – нищим бродячим музыкантом, а эти роарии кто кем! А теперь они исполняют манёвры с блеском эскувиторов! Откуда всё это? Откуда совершенно неведомая система?»

Дмитрий меж тем встал перед священником, со щелчком, как давеча и его отроки, приставил ногу и вскинул руку к шапке:

– Отче, Младшая стража на молитву построена!

Отставной хилиарх едва успел остановить свою правую руку, самостоятельно сжавшуюся в кулак и направившуюся к сердцу, чтобы ответить на приветствие салютом, не изменившимся со времён старого Рима. Укротив непокорную конечность, священник вместо воинского приветствия благословил старшину и отдал вовремя подсказанную памятью команду:

– Вольно!

Дмитрий, не отрывая руки от шапки, шагнул вправо, потом вперёд, повернулся через левое плечо, оказавшись слева от священника лицом к строю и только потом повторил команду:

– Стража, вольно! – и опустил руку по шву.

«Как-то многовато сюрпризов, Макарий! Ты сейчас видел то, над чем нужно думать и думать. Но не сейчас, чуть позже. Они ждут. И Он ждёт!»

* * *

– Я видел твоё войско, юный сотник. Уже не в походе, а в лагере. И слышал музыку, – отец Меркурий одобрительно кивнул. – Достойно и похвально! Воину необходимо сродниться с дисциплиной – в этом его жизнь, а строй – зримое воплощение дисциплины. Тот, кто покинул строй без приказа – умрёт. В бою от руки неприятеля, а вне боя от рук палача. И это правильно! Но ещё больше я хвалю тебя за музыку. В империи идут в бой под звуки флейт, фанфар и буксинов. У тебя иные инструменты, иная муыка, но тот же смысл – объединять и вселять мужество. Похвально, юный сотник! Ты сам додумался до этого или воспользовался опытом деда и тех сенаторов, что учат твоих бойцов?

– И то и другое, отче, – Михаил слегка шевельнул искалеченной бровью. – Многое рассказывали воевода и наставники. У нас ведь, отче, и в бой и в поход с песней. Иначе не мыслим. Наставник Филимон говорит, что и в бой и в пляс надо идти, всё лишнее отбросив…

– Верно! У тебя хорошие наставники.

– Благодарствую, отче.

– А понял ли ты, сын мой, что делает музыка? И для чего она нужна стратигу?

– Понял, отче, хоть и не сразу, а после разговоров с отцом Михаилом, царство ему Небесное, – Михаил перекрестился, и отец Меркурий последовал его примеру. – Он рассказывал мне о вождях древности: Александре, Ганнибале, Цезаре, Константине, Сауле, Давиде, Гедеоне, Маккавеях… Читал из списков. Говорил, что мне это надо знать. Говорил, что христианскому воину надлежит уметь смирять в себе зверя.

– И что же он рассказывал?

«Представляю, что ему мог рассказывать мой предшественник! Тот не понимал солдат. Совсем не понимал. Но, сам того не желая, рассказал Михаилу куда больше, чем хотел. Но это ничего не объясняет. Совсем ничего. Откуда такая строевая подготовка? Откуда такое искусство войны? Положим, гастафеты можно перенять от франков, но франки воюют совсем не так!»

– Разное, отче, но везде и всегда была музыка, а в Писании и вовсе сказано, что Господь заповедовал верным идти в бой под звуки труб. От тех звуков и стены могут пасть, как стены Иерихона.

«Интересно излагает! Ты заметил, Макарий, что его слова можно понять, что при правильном использовании от звуков труб падут любые стены? Надо спросить. И заодно поделиться опытом. Глядишь, при этом удастся что-нибудь да выведать».

– Что ж, повторюсь, у тебя хорошие наставники, а ты хороший ученик, юный сотник! Ты же ведь понял, как любые трубы могут стать иерихонскими?

– Понял, отче, – боярич кивнул. – Трубы, точнее, не трубы, а музыка, способны сообщать мужество и объединять, а если войско знает цель, едино и горит сердцем, то против него бессильны любые стены.

– Не могу не согласиться с тобой, – улыбнулся отец Меркурий, – и даже немного завидую. Ты понял это, размышляя над поучениями наставников, а я – натирая подбородок ремнём каски. Что ж, добавлю немного к твоему обучению. Музыка способна не только сообщать мужество и объединять, но и управлять людьми. Танец, кстати, тоже. А ведь воинский строй со всеми его сложнейшими движениями не что иное, как танец, да такой, что плясунам и не снилось. Просто сдвоить ряды. Твоей сотне это уже непросто, пришлось долго учиться. А тысяче? Десяти тысячам? Пятидесяти?

– Привычка, – кивнул Михаил. – Достигается упражнением. В том числе и привычка к повиновению. В Древнем Риме это называли дисциплиной. Как и розгу, которой эти привычки прививали.

«Оп-паньки! И кто кого тут учит? Можно подумать, это я – мальчишка-роарий, а он – сенатор с солдатской мозолью, твёрдой, как панцирь черепахи, и поседевшими в походах яйцами! Но тем интереснее. Похоже, моего поднадзорного слегка понесло. Воспользуемся этим и попытаемся понять, чем он дышит!»

– Ты прав, юный сотник, – отец Меркурий одобрительно улыбнулся, – привычку и правда вгоняют через задние ворота, и куда чаще, чем хотелось бы обучаемым. Но ты уже командовал войском в походе и в бою, и знаешь, что пожалеешь…

– Похоронишь! – подхватил Михаил, непроизвольно дёрнув щекой и бровью.

«Из настоящих! Вождь! Хоть и зелёный пока, как незрелая фига. Готов поклясться, что сейчас он вспомнил каждого, кого потерял. Это хорошо. Но, малака, опять ничего не объясняет! Допустим, «пожалеешь-похоронишь» он впитал с детства, а потом убедился на своей шкуре, но ведь он создал систему подготовки! Совершенно иную, не похожую на имперскую, скифскую, франкскую и магометанскую! Как? Попробуем дальше, Макарий».

– А чтобы поменьше хоронить, не надо жалеть! – подхватил отставной хилиарх. – Вбивать, вбивать, вбивать! Чтобы ночью, не просыпаясь, могли выполнить любую команду, любой манёвр! Чтобы привычка шла не от разума, чтобы ноги при звуке боевой флейты сами шагали не шире и не уже, не быстрее и не медленнее, а так и только так, как надо! Чтобы заслышав буксин, поворачивали, куда он велит, раньше, чем поймут, что в него вообще трубили, и поворачивали не вразнобой, а все сразу, ну и чтобы страх растворялся в музыке – это тоже привычка. Вот такие у нас, юный сотник, песни и танцы, такая музыка!

– Ты ещё не всё сказал, отче…

«Интересно! Давай послушаем, Макарий. Может, он хоть чуть-чуть проговорится? Почему у меня такое чувство, что он со мной играет? Будто он наконец нашёл собеседника своего уровня, но говорить откровенно не может…»

– И что же я, по-твоему, упустил, сын мой?

– Немало, отче. – На лице боярича заиграла какая-то бесшабашная улыбка, мол, будь что будет, но я выскажусь. – Например, то, что не только воинский строй танец, но и литургия. Скажешь, нет?

– Не скажу, – вполне серьёзно согласился отец Меркурий. – Любое осмысленное движение двух и более творений Божьих, именуемых людьми, есть так или иначе танец.

– А ещё сих тварей Божьих часто и заслуженно именуют двуногими существами без перьев, потому что забыли они по чьему образу и подобию созданы…

«Свободно цитирует Платона, да ещё походя толкует, как ему угодно! Да, поднадзорный не устаёт удивлять…»

– А от того нуждаются они в благодетельном принуждении, создающем привычку к повиновению, – продолжал тем временем Михаил. – От зыбки и до могилы человека принуждают. Родители, соплеменники, старейшины, бояре, князья, воеводы, да и сам Господь. Те, кто поумнее, принуждают себя сами. Убери же принуждение, так не все, но многие на ёлки залезут шишки жрать! Стоило Моисею отлучиться, так тут же золотого тельца себе сотворили.

– Продолжай, сын мой, я весь внимание.

«Ничего себе! Не думал, что мой предшественник настолько научил поднадзорного думать, и думать совсем не так, как представлялось почившему отцу Михаилу правильным! Но Илларион всё же недооценил покойного, да! Окормлять корм, ну-ну… Такой мог и доокормляться Бог знает до чего! И тем не менее много поганых дел сотворил мой предшественик, сам того не желая, но вот за Михаила да простится ему всё!

Если, конечно, сила молодого сотника от Господа, в чём я до сих пор не уверен. Совсем не уверен!»

– И пока этой привычки повиноваться нет – толку не будет. Любой повиноваться должен. Господу, родителям, начальствующим, но главное – своей совести. Кто-то может сам, кого-то следует принуждать. Это жизнь, отче. От того и возникли обряды и уряды. Когда-то предки наши, пребывая в дикости, схожей со звериной, согласным воем приветствовали солнце, своим восходом избавлявшее их от ночных опасностей и страхов. То была первая песня, первый танец и первый уряд. С него всё пошло.

– Ты прав, пожалуй!

«Или не прав… Богумилы тоже немало говорили о совести, но считали дьявола Князем Мира Сего и творцом тварного мира. И этот ставит совесть выше Божьей воли, или мне показалось? Не знаю, не знаю…

Но вот слова о первом уряде, о том, что человек, даже пребывая в дикости, стремился к Господу, но и тут же стремился от него отпасть… И о благодетельности принуждения. Цивилизация, в отличие от варварства, есть принуждение и ограничение. Сам Господь смирял и жестоко карал народ свой. Мы говорили об этом с Никодимом, когда обсуждали Книгу Бытия. А впервые после языческих философов об этом заговорил Иоанн Итал. Лучшие умы империи и парень из скифской глуши – и они говорят на одном языке и оперируют одними понятиями!»

– Вот потому так и сильна музыка, так силён танец, – Михаил, казалось, и не заметил реплики собеседника. – А ещё у песен бывают слова… Но слова – это уже уровнем выше. Но выше уровень, ниже уровень – всё равно. Это инструменты управления. Хороший певец – тот, что не песней показывает красоту своего голоса, а голосом показывает красоту песни, способен настроить тех, кто его слушает, на единый лад. Даже толпу может, а ведь толпа – она дикая, как те предки, что на восход выли, и может испытывать или агрессию или страх.

– А как же восторг?

– А восторг – это тоже агрессия, только другая! Против зла в себе! – Михаил, оказывается, не только вещал, но и внимательно слушал собеседника. – Так вот, настоящий певец может даже у толпы другие чувства создать. Ты же видел, отче, как во время службы, слушая певчих, самые конченые, бывает, до слёз умиляются, и тогда и на них благодать снисходит. Помнишь языческую легенду об Орфее? Людям это чудом Господним представляется, да оно так и есть, хоть и есть этому чуду объяснение.

– И какое же?

– Человек, как Господом ему заповедано, к Господу стремится. Сначала просто на восход выл и плясал исступлённо, потом начал восхвалять языческих богов, пусть ложных, но и через это шёл к Господу, потому что восхвалял их уже членораздельной речью и строгим обрядом и урядом, а значит, мыслил и осознавал.

Сколько лет назад сказал Экклезиаст: «…и предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем». Вот и упражняются люди по сию пору. И музыканты мои упражняются и упражняться будут. И я с ними ношусь как дурень с писаной торбой, потому что музыка, а особенно музыка со словами, способна внушить человеку что угодно. И я уж постараюсь, чтобы мои музыканты моим людям внушали только достойное. Нельзя столь могучий инструмент управления оставлять без присмотра!

– Укрепи тебя в том Господь, сын мой, – только и смог вымолвить священник. – Мы с тобой ещё не раз поговорим, и не только об этом. Я буду наведываться в твою крепость часто.

– Милости просим, отче, – молодой сотник слегка поклонился, выпрямился, пристально посмотрел в глаза священнику и добавил: – У нас ещё очень много дел. Лёгкой тебе дороги.

«И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это – томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь… Вот так-то, Макарий… Ты желал учить, а поучили тебя. Ты уже сравнивал поднадзорного с Юстинианом Великим. Сейчас тоже можно. Он думает законами и делами власти. Даже в музыке и танцах. Хотя ты и раньше знал, что не всё с ними просто, но ты использовал их, как стратиг, а он – как властитель. Есть некая разница, не находишь?

Но всё же, чёрт меня возьми, откуда он этого набрался? Прости, Господи, недостойного раба Твоего и вразуми».

* * *

Снег скрипел под полозьями, медленно полз мимо лес, молчал Бурей, молчал возница, молчал Егор. Ратник Пётр остался в Михайловом Городке и тем более не мог нарушить молчание.

«Итак, Макарий, есть о чём подумать. Очень даже есть. Начнём с самого насущного вопроса «как?». Как паренёк из скифской глуши смог собрать своих волчат и натаскать из них такое войско? Нет, им, конечно, ещё учиться и учиться, и в поле две сотни твоих гоплитов раздавили бы их, а катафракты втоптали бы в грязь, несмотря на их меткость, но не скажу, что легко. Парни бы взяли за себя щедрую плату кровью. Но это в поле. В лесу, в горах, в укреплённом месте они опаснее скорпионов. Я не хотел бы командовать штурмом крепости, где они засели, совсем не хотел бы…

Продолжим задавать вопрос «как?» Как вообще организовано было обучение? Это же не таксиархии, ведущие свою историю от легионов Старого Рима. Это у нас декархи, лохаги и кентархи и котёнка заставят маршировать, не разрывая линию щитов. Рецепты за почти две тысячи лет непрерывной традиции отработаны. У русов, впрочем, тоже, хотя, может, и не столь древние. Загвоздка в том, что в империи так не учат и так не воюют. У русов тоже. И у франков, хоть они и любят использовать гастафеты и содержат большие отряды таких стрелков. А вторая загвоздка в том, что у Михаила декархи, лохаги и кентархи появились вот только что – после первой большой войны, в которой они выжили. Пусть и зелёные, но по сравнению с теми, кто придёт с пополнением – ветераны.

Наставники? Да, я их видел – старые седые волки. Такие же, как ты, Макарий. Их тоже раны заставили покинуть строй. И они, не жалея, натаскивают волчат. Но далеко не всему – слишком многое тут и для них новость. Ты слышал разговоры о том, как действовали парни в походе. Совершенно по-своему. Сенаторы, кстати, оценили. Но придумали эту тактику не сенаторы! И у меня нет даже догадок, кто придумал.

Ладно, зайдём с другой стороны – со строевой подготовки и ритуалов. Это вообще ни на что не похоже. Строевые приёмы, надо сказать, весьма сложны и задуманы явно не на сотню – на большое и разнообразно вооружённое войско, которое в бою будет совершать множество различных перестроений. Многое из увиденного отмерло уже и в империи.

А тут приёмам пешего строя учат конников – тех, кто даже помочиться и то с седла норовит! Какие из этого можно сделать выводы? Достаточно простые, хоть и приходить к ним не хочется: поднадзорный готовит офицеров. И все эти парни, по мысли их сотника, потенциальные начальствующие, способные командовать разными родами оружия. Те, кто выживут, естественно. А зачем юному кентарху Михаилу такое войско?

И ещё момент – все эти захождения, сдваивания и страивания рядов, смыкания и размыкания и прочее в войске империи известны, но выполняются не так. И у русов не так, да и арсенал поменьше, про франков и магометан вовсе промолчу… Кто научил? Кто надоумил?

С ритуалами так же. Такого приветствия я ни у кого не видел. Вот салют мечом похож на франкский, но тоже немного иной. Музыка тоже. Поклонение знамени – всё своё. Со стороны кажется, что Михаил долго служил в каком-то войске со строгими порядками и давней традицией, причём отнюдь не рядовым, а теперь ему приказано набрать и обучить ауксилариев[115]. Вот только ему всего пятнадцать лет! Как?

В том-то и дело, что так. Парни на исповеди дали мне пищу для размышлений. Язык за зубами держать их уже научили, но по молодости лет они всё же проговариваются, но, что важно, так, что отдельная оговорка ничего спрашивающему не скажет, а далеко не у всех есть возможность опросить их скопом. И из суммы случайно обронённых слов выходит, что наставники учат их владеть оружием, драться в строю, управляться с конём, но вся система плод только лишь одного Михаила, и даже ветераны-наставники – только её часть. Они тоже подчиняются установленным молодым сотником уставам. Ворчат зачастую, но подчиняются. И принимают заводимые им традиции. Хотя вводят и свои, и их в свою очередь принимает Михаил. Так обычай становится законом…

Дерьмо! Опять закон, опять мышление законами, опять создание уложений с прицелом на то, что они переживут своего создателя. Опять на память приходит Юстиниан? Приходит, чёрт возьми! И ещё, не ври себе, Макарий, тебе страшно. Очень страшно! После переговоров в бане, разговора по дороге, исповедей и вообще всего, что ты здесь увидел. У тебя множество вопросов и только один ответ на них – молодой сотник Михаил Лисовин. Он действительно «знает как», как сказал один из его волчат.

И никакой священник, языческая жрица и его весьма неординарный дед не научили его этому. Нет, он много от них взял, но не это главное – «знать как».

И в книгах он всего этого прочитать не мог, хотя начитан как минимум не хуже тебя. И от этого тебе тоже страшно, потому что такой библиотеки тут нет и быть не может, а сказка про пропавшие книги и списки покойного отца Михаила – это только сказка. Ничего не пропадало – всё лежит там, где и лежало.

Значит, снова эти проклятые вопросы «кто?» и «зачем?». Кто диктует поднадзорному эти знания и зачем? Зачем ему такое войско? Ведь то, что ты только что видел, сделано с замахом на легионы Цезаря, чьи орлы парили над всей ойкуменой.

Но этого мало – он создаёт Академию, он учит, и люди учатся у него. Нет, не совсем так – он создаёт людей по образу и подобию своему! Его волчата – они уже другие.

А ещё за Болотом обретается архонт-отступник, с которым Михаил явно черпает из одного колодца. Из исповеди Моисея и исповедей бойцов Михаила это следует с кристальной ясностью.

Надо признать, Макарий, ты с размаху ухнул мордой в дерьмо. Решил поучить молодого, подающего надежды аристо из скифской глуши, а он поучил тебя, да так, что ты только смог сохранить лицо, но не более.

И даже чуть было не подчинил себе. Это тебя-то! Ты давно не тот сопляк-роарий, грезивший о фалерах. Ты сам не знал, насколько вырос в монастыре – ты смог просчитать Иллариона, смог просчитать Порфирородную, а перед ним спасовал. И, заметь, он тоже читает в головах сильных мира сего, иначе не был бы до сих пор жив. Даже думать не хочу, в какой оборот его взяли Ирина, скифские архонтессы, Илларион и князья. И он не проиграл! В такой игре и с такими противниками это уже победа. Пусть только в первой партии, но победа! Более того, пусть ненадолго и не до конца, кентарх Михаил подчинил себе князя. А может, он заранее знал, до каких пределов можно подчинять себе этого князя?

А мог бы он подчинить тебя? Если бы захотел? Ведь сейчас он не желал этого, а просто знакомился с тобой. В отличие от Иллариона, Порфирородной, епископа и иных прочих, что встречались тебе на пути, включая, будем честны, даже Никодима, уж прости меня за это, Учитель.

Стоп! Не просто знакомился! В какой-то момент его прорвало. От интересного и чем-то затронувшего его душу разговора о музыке. И он раскрылся. Очень по-человечески. На дороге перед вступлением в Ратное не раскрылся, хотя, как позже выяснилось, тогда по струнам его души ты попал не хуже, Макарий. Удержал броню, удержал дистанцию… А что если он носит эту броню, чтобы случайно не подчинить себе людей полностью? Если мы, включая и тебя, Макарий, нужны ему следующими за ним сознательно, по своему свободному выбору и с невозбранно работающими мозгами? То есть он сознательно не подчиняет, а убеждает? А почему?

Даже Господь и Апостолы подчиняли себе людей, вкладывая в них божественную искру, а этот даёт свободный выбор. Некоторые Отцы Церкви учили, что человек лишь вьючное животное, которое может быть осёдлано или Богом, или дьяволом[116], а этот преувеличенно оставляет в неприкосновенности свободу воли каждого. Кто там у нас так любит направлять свободу воли к погибели? Ага, он самый – Отец Лжи. А с другой стороны, свободу воли нам дал Создатель, чтобы мы свободно, через труды и испытания, приходили к познанию воли Его… Ты сам священник теперь, пастырь… Вот только паства твоя отнюдь не овцы, и, если ты хоть чего-то стоишь как священник, то должен быть для них не пастухом, а учителем и проводником на тернистом пути к спасению…

Вот это на самом деле страшно! Здесь, в этих лесах, обнаружился источник неведомых сил, преследующих какие-то свои цели, и цели эти, судя по тому, что ты видел, вселенские. Да, знаю, что доказательств нет, но мы с тобой, Макарий, не в трибуналах Старого Рима, и потому строгие формальные доказательства опустим. Господь являет свою волю людям не только через тяжкий путь познания и осмысления, но и через вдохновение и озарение. Дьявол, впрочем, тоже.

А я чувствую, что столкнулся с неземными силами настолько отчётливо, что смогу скзать об этом «знаю». Эти силы из одного источника, и обе изменяют мир. Михаил, видимо, решил строить империю – ни для чего иного такое войско, Академия, законы, обычаи и новые люди не нужны.

И, заметь, в этом своём зародыше империи даёт каждому быть тем, кем он сможет стать. В отличие от франкского обычая, который всё глубже проникает на Русь и в империю, он не считает, что воинское мастерство и воинский дух может быть лишь у потомственного стратиота. У него и бывший козопас может стать стратигом, и аллагион Дмитрий тому пример.

Если этот росток окрепнет и даст плоды, это может привести… Да, не лги себе, даже к Последней Битве, к Армагеддону, и не ясно, на стороне каких сил станет это войско.

Теперь второй, тот, что за Болотом. Ты про него знаешь до обидного мало и из пристрастных уст, но главное понял – отступник, отринувший Христа, заботится о людях, как не заботятся о них нигде в известной тебе ойкумене. Но и берёт за эту заботу чудовищную плату – положение муравья в муравейнике или пчелы в улье.

Так же, кстати, как поступал с подданными Юстиниан Великий. Но у Юстиниана была цель – восстановить империю и привести её к пусть не совершенному, но отражению царства Божия на земле. А у этого заболотного отступника какая? Разрушить крепость Церкви Твоей?

Не уверен. Нет, он-то, может быть, этого и хочет, но не поступает ли он, сам того не желая, к вящей славе твоей? Прости, Господи, но я убедился, что у тебя своеобразное чувство юмора. У Сатаны, кстати, тоже – не один раз уже императоры и князья Церкви по наущению Отца Лжи и в ослеплении гордыни разрушали здание империи и Церкви.

И как понять, кто из них кто? Не ведаю! Так не в том ли Твоя воля, Господи, чтобы Никодим оказался тут? Оттого что раб Твой Меркурий один не справится? Если так, то благодарю Тебя, Создатель, ибо один я действительно не справлюсь. Что ж, вот ещё одна задача для тебя, Макарий, – выцарапать сюда Никодима!

Учителю дано… Нечто… Иное, нежели мне… Не могу объяснить словами, да и не в словах дело! Наверное, умение понимать силы… или чуять их… Да, точно! У меня этого нет, мой удел – мир вещный и тварный. И понять Михаила, которому этих надмирных сил кто-то отмерил с лихвой, мы сможем только вдвоём! Как и остановить его, если будет к тому нужда… Или, наоборот, помочь…

И именно поэтому я должен вытащить его сюда любой ценой! Теперь не только для того, чтобы спасти Учителя, а чтобы решить задачу, по сравнению с которой наши жизни, да что там жизни – души только полова на ветру».

А снег скрипел и скрипел. Отец Меркурий вынырнул ненадолго из размышлений – о слишком уж зловещих вещах приходилось думать и нужно было отвлечься. Вот только чем? Снег, ёлки по краям дороги да молчащие попутчики. Десятник Егор как будто почувствовал:

– Серафим, а что это за грек, с которым ты вчера гулеванил так, что парня Мишкиного зашиб? Говорят, что чуть смертоубийства не случилось, а потом отец Меркурий встрял и дело уладил. Говорят, вы ещё Роську-святошу до положения риз накачали?

– Угу, – кивнул Бурей.

Но Егору явно хотелось поговорить:

– Так было, отче?

– Так, сын мой, – улыбнулся отец Меркурий, – мой грех, не учёл я крепости пития, вот и лишили юного лоха-га Василия невинности в этом деле.

– Невинности! – заржал Бурей. – Мы ж ему девку не подкладывали! Да и на что ему, если он с полкружки в сопли нажрался.

– Ну, кир Серафим, это с каждым в отрочестве случалось – с кем раньше, с кем позже, – снова усмехнулся отставной хилиарх. – Когда ещё куролесить, как не в юности?

– А девку пусть сам себе сыщет, – хохотнул с седла Егор.

– Сыщет он, как же! – гыкнул Бурей. – Ему уд, небось, только в нужнике и потребен! Всё молиться пытался, да про пост вякал.

– Да, совсем парню покойный отец Михаил голову задурил, даже Святошей прозвали, – кивнул Егор. – Хотя в походе, тьфу-тьфу-тьфу, на человека похож был: и воевал хорошо, и командовал, и парней своих в строгости держал, и, когда нужда была, по матери и в морду тоже не стеснялся.

– Тебя, Егор, послушать, так они у Миньки все Святогоры-богатыри, – Бурей сплюнул. – Сопляки – они сопляки и есть. А этот-то лох… тьфу, не выговорить, у них кто?

– Поручик – навроде полусотника, только над тремя десятками – им так воевать способнее, – десятник улыбнулся в бороду. – Да и вообще не спеши судить, Серафим – не ратники ещё, но будут. И уже не сопляки точно. Сам ведь знаешь. Или ты не с ними договариваться ездил, а? И ведь договорился.

– Договорился.

– Вот и хорошо – одной бедой меньше, – Егор серьёзно кивнул. – Но учить ещё парней. Наши они теперь, как ни крути.

Бурей что-то неразборчиво пробурчал под нос.

«Бурчи, бурчи, любезный Циклоп, возразить тебе всё равно нечего, только гонор не даёт этого признать. И ведь этот случай с раскровяненным отроком и последовавшей пьянкой оказался очень кстати. Что ни говори, но Бурей умён – извиниться для него было непросто, но он это сделал. Кто знает, может быть, потому у него и вышло договориться с сотником Михаилом, а в том, что они договорились, я уверен – нет того напряжения, что вчера просто ощущалось кожей. Как бы я хотел знать, о чём они говорили…

Однако пора и мне вставить слово».

– Ты всё верно сказал, десятник! Молодых воинов сотника Михаила надо учить, и кому это делать, как не вам – ветеранам.

– Кому? – Бурей с интересом взглянул на священника. – Ты как нас назвал-то?

– Вам. – Отец Меркурий ткнул пальцем сначала в Бурея, а потом в Егора. – А назвал я вас ветеранами – так на моей родине зовут опытных, переживших не одну сечу воинов. Ты ведь тоже из таких, воин Серафим. – Священник голосом выделил слово «воин». – Я уже успел узнать, что значит серебряное кольцо на твоём пальце.

Бурей витиевато выругался, сплюнул и впал в задумчивость.

– Что, съел, Серафим? – ухмыльнулся Егор. – А отче дело говорит. Да ты и сам это понял. Понял ведь?

Бурей опять выругался.

– Ну что ж, подумай, воин Серафим, – священник опять выделил слово «воин». – Это всегда полезно. Ты уже принёс им извинение, чтобы загладить невзначай нанесённую обиду, преломил хлеб и разделил чашу вина. Ты сражался вместе с ними. Так кто они теперь?

Бурей пристально и с немалым интересом посмотрел на священника, подумал и выдал:

– А тебе-то что с того?

– Я уже устал говорить, что рознь между верными лишь порадует дьявола. Говорил и откровеннее, что вы нужны Церкви. Теперь скажу совсем откровенно – вы нужны мне. Едиными, сильными, способными пойти туда, куда вас посылают, победить там и осесть, а после этого и дальше приводить тамошний край под руку вашего князя и Святой Церкви. Это нужно и вам самим, и вашему отечеству, и моей родине, и мне лично.

– Почему? – Егор подобрался и нехорошо прищурился.

– Я кое-что узнал, десятник, – отставной хилиарх не стал отвечать столь же колючим взглядом. – Смотри, в землях франков, вы их зовёте немцами, латиняне собираются в крестовый поход, но не в Святую Землю, а на людей вашего языка, что держатся язычества и живут на запад и север от земель ляхов, которые тоже латиняне. Давно собираются, лет двадцать, но рано или поздно соберутся. Это первое. Смотри дальше: там, куда вас решили послать князья, посреди язычников сидят ляхи. И что, смирно сидят? Нет, аж досюда добежали с другими ляхами вместе и ещё литвинов-язычников привели. Думаешь, на этом успокоятся? Нет – раны залижут и ещё раз попробуют. Так что надо идти и давить их там, пока не укрепились, пока не крестили язычников в свою веру. Иначе хуже половцев будут. Те же латиняне и для моей родины и кость в горле, и кол в заднице – с запада и юга набегают. Земли зорят, города берут. Сам с ними рубился не раз. И на западе, и на юге. Вот и думай, почему Церковь хочет, чтобы тамошних язычников крестили в истинной вере? Что до меня, то враг моего врага – мой друг. У меня к латинянам свои счёты. Давние. А ещё сам я наполовину рус – моя мать славянка из Пантикапея, который вы называете Корчев. Её убили латиняне. Как и мою жену и детей. Латиняне – враги. Ваши и мои. А ещё я знаю, что не вы одни пойдёте со временем на запад, дай только Бог здоровья цезарю Мстиславу. Так и можешь передать своему начальству – старосте Аристарху, кир декарх акритов[117].

– Эка ты завернул… «Кир декарх акритов» – усмехнулся Егор. – Зови, как все – десятник Егор.

– Прости, десятник, – священник склонил голову. – Я учу язык, но пока часто сбиваюсь на родной. Я назвал тебя десятником разведчиков, так, кажется, правильно называется твоё воинское ремесло.

– Не ошибся ты, отче, – Егор опять усмехнулся. – Откуда прознал?

– Нетрудно было догадаться, – вернул ухмылку отставной хилиарх. – У нас есть поселения порубежников, весьма похожие на ваше село.

– А остальное откуда знаешь? – десятник поймал взгляд священника и не отпустил. – Такого небось и митрополит не знает.

– Знает, – отец Меркурий не отвёл взгляда. – А я знаю потому, что мне положено знать. Как и другим священникам, которых Церковь посылает противостоять латинянам. А вот сколько тех священников и кто они – не знаю. Не положено.

– Так чего мне теперь в самом деле этому ссыкуну Роське, лохагу недоделанному, девку, мать его, подкладывать? Единства и согласия ради? А уд ему не подержать? – вдруг осведомился Бурей.

– Сам справится, – заржал вдруг Егор. – Вот только отче башку ему прочистит. Прочистишь ведь, отче?

– Да куда же я денусь? – со смехом развёл руками священник. – Придётся.

– Гыыы! – присоединился к веселью Бурей.

«Что ж, честность и правда иной раз лучшая политика! Похоже, эти двое меня приняли таким, каков я есть, и решили, что со мной можно иметь дело и я им не враг, хоть и преследую свои цели. Но ведь так оно и есть, верно, Макарий?»

– А что всё же с тем греком? – Егор резко оборвал смех, и в его голосе послышались повелительные интонации.

– Погоди, Егор, с греком, – не принял разговор Бурей. – Значит, говоришь, сопляки Минькины воюют не как в сотне заведено, и у них получается?

– Не сомневайся, – кивнул десятник.

– Ну так рассказал бы?

– А я вчера и рассказывал, да ты не слушал, – ухмыльнулся Егор.

– Ты Корнею рассказывал, да Фоме по яйцам тем рассказом топтал, – Бурей хрюкнул, что-то вспомнив. – А мне поведаешь? С толком.

– Чего бы нет? – пожал плечами Егор. – Но с условием – ты мне про грека сейчас хоть чего скажи, а?

– А чего? – обозный старшина пришёл в благодушное настроение. – И скажу. Человек душевный, только мастер на всю голову, вроде дружка моего сердечного – Кондратия. Песню добрую опять же понимает. А яблоневка у него…

Бурей мечтательно прикрыл глаза, причмокнул и продолжил:

– И знает всякого. Такого, что и на голову не налазит. Небось врал половину, но складно – заслушаешься!

– И такой же бешеный, как твой Сучок? – с усмешкой осведомился Егор.

– Ты Кондратия не замай, Егорка, – окрысился Бурей. – У Кондрата храбрости на трёх ратников хватит! Сам знаешь, что он во время бунта сотворил!

– Не кипятись, Серафим, – десятник поднял руку в примирительном жесте, – знаю. Мне другое любопытно – ну как и он будет ни одной драки не пропускать да шутки шутить, вроде того, что вы с Сучком и с Петрухой моим аккурат перед ляхами учудили? Мало ли как у них там за Болотом заведено? Тем более ты сам сказал – на Сучка похож.

– И чего мы такого учинили? – хохотнул Бурей. – Гуляли – было дело.

– Ага, гуляли! – Егор обернулся к священнику. – Представляешь, отче, эти три охламона, пьяные, конечно, умыкнули у Касьяна-кузнеца ручные мехи и стали ими на Серафимовом подворье поросёнка через задний проход надувать. А всё оттого, что Сучок услышал, как Михайла своим парням сказку про крылатых коней рассказывал, вот они и решили посмотреть как скотина по небу летать может. Коня-то им жалко стало, а порося всё одно резать, а раз у него крыльев нет, то надуть надо, чтобы он, значит, на пердя-чьей тяге…

«Оооооо!!!»

– Ну а чо, – загыгыкал вдруг Бурей, – как ему, свину, летать-то ещё?

Хохот скрутил не только всех собеседников, но и возницу и, кажется, даже лошадей.

– Ну, Алёна на визг с помелом выскочила, Сучка у них отобрала да чуть не прибила сгоряча, – Егор вытер рукавицей выступившие слёзы. – Так они на следующий день с бочонком пива и половиной порося, от надувния околевшего, отправились к Касьяну мехи отдавать. Тоже дело было…

– Будя ржать, Егор, – оборвал веселье обозный старшина. – Ты про Феофана спрашивал. Так вот тебе мой ответ – не буйный он, но до мастерства и науки всякой дюже въедливый и жадный аж до потери себя. Но не смотри что тихий – нож у него знатный, и пользоваться им он умеет. Сам знаешь, такое сразу видно.

– А ты что скажешь, отче?

«Работаешь, декарх. И меня заодно проверяешь. Ну, тут мне таить нечего».

– Всё верно. Этот Феофан учён многим наукам и ремёслам. Думаю, образован не хуже меня. Много странствовал по миру. Родился в городе Бари, временно отторгнутом франками от империи. Когда он был юношей, семья его бежала в империю. Видимо, встрял в неприятности с Церковью – испугался, когда увидел мою рясу, но оттаял, когда я завёл разговор о древних философах…

– Плели невесть что – голова пухла, – вставил Бурей.

– Знает очень много. Умеет учить и учиться, – священник проигнорировал замечание обозного старшины. – В увлечении любимым делом не замечает никого и ничего, чем наверняка не раз навлекал на себя беды. При должном присмотре может быть полезен как никто.

– Умеешь ты смотреть и слушать, отче, – Егор взглянул на священника с немалым уважением.

– Умею, – кивнул отец Меркурий. – Как умею и держать язык за зубами.

Егор молча кивнул.

* * *

– Ну, Егор, рассказывай! – Аристарх уже полулежал на лавке, опираясь спиной на гору подушек. – Договорился Бурей с Михайлой?

– Договорился, – кивнул десятник. – Серафим назад довольный ехал, как упырь нажравшийся. По роже у него, сам знаешь, не видно, но понять всё же можно.

– А о чём договорился?

– О мире между Ратным и Михайловым Городком. И, мнится мне, сказал Бурею Окоромля что-то такое, что до самого Серафима касаемо, и этого от Михайлы Серафим точно не ждал. Видно было, что в задумчивость впадал.

– В задумчивость, говоришь? – староста задумался. – А о чём задумчивость-то? Знаешь?

– Не знаю, но догадываюсь, – Егор слегка подался вперёд. – О пророчестве. Помнишь, Добродея Бурею напророчила, что если новый Бешеный Лис родится, то не жить Серафиму – порешит.

– Помню, – Аристарх ухмыльнулся.

– А Михайла отказался Бурея кончать, хотя мог – Бурей Роське и ещё одному Михайлову парню кровь пустил и на самого Михайлу попёр. Михайла его на прицеле держал, да убивать не стал. Ну и поп новый вовремя встрял…

– Поп, говоришь? – староста усмехнулся, но взглядом ощутимо построжел. – И чего грек наш одноногий сотворил?

– Предложил Бурею извиниться перед Роськой и проставиться ему.

Аристарх хмыкнул.

– А Роське принять извинения и чару, – Егор наморщил лоб, припоминая, – «с почтением, которое лох… лоху…» Тьфу, не помню, чего он там по-гречески плёл! Короче, которое новику надо ратнику оказывать!

– Лихо! – Аристарх хрюкнул. – А дальше чего было?

– А дальше Бурей, пастырь наш хитрожопый и грек, из-за болота приблудившийся, о котором дядька Филимон рассказывал, Роську до поросячьего визга накачали, ну и сами, того, весёлыми ногами ушли. Точнее, поп ушёл, а Бурей с греком прямо там полегли, – Егор позволил себе улыбнуться. – Серафим утром проспался, похмеляться не стал и к Михайле потопал. Ну я рядом крутился, чтобы чего не вышло. Услышал, как Серафим зарычал, и туда, а они уже не то чтоб обнимались, но видно было – договорились. Бурей Михайлу сотником на полном серьёзе повеличал, хоть и нехотя.

– Сотником, говоришь, повеличал, – повторил за Егором Аристарх. – Значит, точно договорились, но не так, как Фома хотел. А вот чего хотел Бурей, похоже, явью стало, хоть, может быть, и не всё… Тебя Серафим ни о чём про Михайлу не распрашивал?

– А как же! – Егор гибко, как рысь, потянулся. – К себе в дом затащил и про то, как Младшая стража воевала, как князя имали, и про то, что в Турове было, до самого этого самого выспросил. Ну так я его на этот разговор сам зазвал, как давеча решили.

– И как, проникся?

– А то! Из кружки за весь разговор только один раз отхлебнул и даже по матери никого не послал, – Егор хищно усмехнулся.

– Занятно, занятно, – Аристарх задумался. – Недооценили мы с тобой Серафима, Егор. И Корней тоже. Да и Михайла, только иначе, чем мы.

– А Фома?

– А Фома полудурок, – хмыкнул староста. – Всё, кончился Фома! Теперь заместо него Бурей – вот такая петрушка. Хрена лысого Фомка и его подельники теперь без обоза сделать могут. Оно и раньше понятно было, раз Серафим договариваться к Михайле поехал, но теперь, когда договорился, Фомка чирикать будет только по Бурееву свистку. Никто он теперь без обоза, и звать его никак!

– Значит, и обозникам теперь на сходе стоять? – Егор нахмурился.

– Стоять, – кивнул Аристарх. – К тому давно шло. Помнишь, что Корней на сходе говорил, после Куньева говорил?

– Такое забудешь! – Егор машинально потрогал бороду, видимо вспомнив совет десятников, последовавший за сходом, с которого вперёд ногами вынесли соратника Фомы Пимена.

– Не о том вспомнил! – рассердился староста. – Корней сказал тогда: «Городок у нас получается!» Ну так поздравляю – получился! А в городе на вече всем хозяевам говорить можно!

– А обозников у нас как бы не втрое против ратников…

– Бурей так же думает, – кивнул Аристарх. – Только удом ему по всей харе. Новым Харальдом мы ему стать не дадим, и для того на сход обозников сами позовём. Только не всех!

– А кого?

– А только хозяев, что своим домом живут и от отцов выделились, – староста усмехнулся. – Надо же говно подобрать, что молодой сотник на пол уронил. Не, всё правильно он сделал, но лопухнулся малость по малолетству и от незнания. Ничего, подберём – мы тут для того и приставлены, чтобы сотникам жопы подтирать, едрён дрищ!

– Аристарх, так это же, считай, две трети обозников побоку! Они же, почитай, и не выделяются – если хозяйство делить, так по миру пойдёшь.

– Вот именно, Егорушка, вот именно! – Аристарх блаженно прищурился. – Супротив Русской Правды не попрёшь, а чтобы сомнений ни у кого не возникало, попросим Корнея боярина Фёдора на сход пригласить – он у нас законник, око и длань княжеская, и княжий корм на сотню через него идёт, с тех даней, что он собирает, – не пикнут.

– И всё?

– Ну какой всё, Егорушка? Видать, ни хрена ты в гласе народном, который глас Божий, не смыслишь, – начал староста тоном доброго дедушки, а потом прикрикнул: – Так учись, едрён дрищ!

– Чему?

– Зад сотнику подтирать! – староста больше не дурачился. – И гласом народным управлять, да так, чтобы ни одна сволочь о том не прознала!

– Слушаю, дядька Аристарх! – Егор едва не подскочил с лавки.

– Да сядь ты! – буркнул Аристарх. – Приучился у Михайлы козликом скакать и каблуком о каблук стучать! Не, со стороны оно красиво, только нам с тобой ни к чему. Понял, едрён дрищ?!

– Понял, дядька Аристарх, – Егор слегка понурился.

– А раз понял, то слушай, – староста перешёл на деловой тон. – Сейчас будем из-под Бурея обоз выдёргивать, чтобы он о себе лишнего не возомнил и Ратное подмять не пытался.

– Слушаю, дядька Аристарх!

– Перво-наперво ты, десятник, пробежишь по семьям обозников и присмотришь парней, годных в обучение, кого к вам с Лукой, а кого к Михайле. Кого куда – сам решишь. Поговоришь с отцами, скажешь, что справу и коня за счёт сотни или Младшей стражи. Не даром, само собой. Тех, кого в сотню – будут четверть добычи в сотенную казну вносить, пока не расплатятся, а тех, кого к Михайле – у него узнаешь, что запросит.

– Он тоже четверть берёт, – кивнул Егор. – Только, дядька Аристарх, я ещё хотел себе в ладейную рать тоже…

– Туда тоже можно! Растёшь, десятник!

– Аристарх, а как нам это против Бурея поможет?

– Тех отцов, чьи дети в воинские ученики пойдут, тоже на сход поставим, – староста ухмыльнулся. – В чью они дуду дуть будут, сам догадался или объяснить?

– Не надо. Видел я, как они Илье в рот смотрят, чуть не за чудотворца держат – из грязи в князи взлетел. И сами, если не себе, так детям того же хотят, а если мы им такую возможность дадим…

– Верно мыслишь, едрён дрищ! Но это только первое. Давай спроси, что второе.

– И что?

– А второе – те, кто не ратники и ратниками не были, у тех голос только в делах хозяйственных, но не в воинских. А что делом воинским считать, то решать Корнею. Ну и мне иногда.

– Понятно… – протянул десятник. – Лихо ты, дядька Аристарх, Бурею гирю к яйцам привесил…

– Во-во, – кивнул Аристарх. – Чтобы высоко не взлетел. Почёт у него будет, кланяться станут, а сделать ни шиша не сможет. Как бы не меньше, чем теперь.

– Так ведь Фома с присными завоет.

– Ну и хрен с ним, едрён дрищ! – староста недобро улыбнулся. – Пусть хоть воют, хоть поросём визжат, хоть белугой ревут – не их сила. Их Бурей за то, что ему кланяться станут, сам порешит и хорошо если не сожрёт, стоит им только рыпнуться. Нам и делать ничего не надо будет. А с Буреем договоримся. Он хоть и зверь зверем, но ума редкого, едрён дрищ! И буром никогда не попрёт, если в победе не уверен. А вот эту уверенность мы ему обломаем, как рога бодливой корове. Часть обозников из-под него выдернем, дружка его лепшего – Сучка – с его мастерами тоже на сход поставим, чай, кровь за Ратное лили; Михайлу как княжьего сотника; Андрюху Немого как княжьего десятника; поручиков, как только Корней их оженит – княжьи гриди, не хрен собачий. Много народу, и все если не наши, то делу нашему не враги.

Староста помолчал немного, будто о чём-то вспоминая, и продолжил:

– И это ещё не всё – за Никифором следи во все глаза. Не дай того светлые боги, снюхается с Буреем – будем хлебать дерьмо полной ложкой!

– Это почему, дядька Аристарх?

– А потому, что Фома и прочие наши, кто ремесличать и торговать намылился, без того, кто у них товар купит, никто и звать никак. И все они теперь под Буреем, хотя сами того не знают ещё. И если стакнутся мимо Корнея, а значит, и мимо нас, то, считай, никакой удавки у нас на них больше нету. Да и сам Никифор та ещё срань… Мотай на ус, десятник, раз в бояре захотел. Это потруднее будет, чем воевать.

– Захотел, дядька Аристарх. Спасибо тебе за науку!

– Не на чем, Егор, – Аристарх по-доброму улыбнулся. – Меня тоже учили. Долго.

В горнице повисла пауза. Егор думал, а староста не торопил, давая десятнику переварить свалившуюся на него информацию. Наконец Егор кивнул каким-то своим мыслям, выпрямился и произнёс:

– Про попа рассказывать?

– И в подробностях. Надо же знать, на кой хрен нам этого греческого воеводу подсунули и зачем.

– Непростой то поп…

– Да я и сам догадался, – хмыкнул Аристарх. – Только в чём его непростота-то?

– Ну, начать с того, что видел я его в Турове с епископским ближником Феофаном, а Феофан тот ведает у епископа делами тайными. Так боярин Фёдор сказывал, да и по самому Феофану видно, если знать, как смотреть. Затем с другим епископским ближником наш поп вась-вась – с Илларионом. И не просто вась-вась, а служили они когда-то вместе царю греческому. Про того Иллариона этого уже сам Корней кой-чего сказывал и боярин Фёдор…

– Откуда знаешь, что вместе служили? – перебил Егора Аристарх.

– Да подпоил кой-кого, – усмехнулся десятник. – Илларион из бояр греческих, и оттого слуг хоть и бережётся, но не замечает. Вот и разболтал один служка, что Илларион Меркурия нашего братом-ратником зовёт и сечи поминает, где они вместе рубились…

– Не было печали, едрён дрищ!

– А ещё другой служка разболтал, что ездили Илларион с Меркурием в женский монастырь к игуменье Варваре – вдове великого князя Святополка, и были там приняты ласково.

– Откуда знаешь, что ласково?

– Так служка тот монашку одну трёт, а игуменья не боярыня, а вовсе великая княгиня, и слуг тоже не замечает, особливо когда Иларион её саму… – Егор ухмыльнулся.

– О чём говорили, знаешь?

– Чего нет, того нет, – развёл руками Егор.

– Ладно, и того что знаешь, уже выше крыши, – буркнул Аристарх. – Дальше давай.

– А дальше, мыслю я, волки пастыря нашего в лесу задрать никак не могут. Вот не могут – и всё! Да он и сам об этом прямо говорил, когда в Михайловск ехали. И за сараями такого учить – он сам кого хошь поучит. А ещё получается, что на Пороги мы не то что пойдём, а вперёд коней своих побежим: и князья, и толстосумы туровские, и церковь в том заодно. Об этом он нам с Серафимом тоже поведал. Говорил, что его сюда послали с латинянами бороться, а чего от латинян ждать, мол, мы сами летом видели. И пришли те латиняне из тех самых земель, куда нас теперь засовывают. Оттого, мол, нужны мы: и сотня, и Младшая стража, ему самому, да не просто, а в мире и согласии живущими и воевать способными. Хочет он дело своё сделать и отомстить – семью у него латиняне убили. Мож, в чём и врал, но мирить сотню с Михайлой на полном серьёзе мирил – Бурея вместе со мной обрабатывал, будто платил я ему за это. И ведь обработал – Бурей его, может, и не всегда слушает, но всегда слышит – случай с Роськой то показал. Много кого Бурей у нас слышит?

– Едрён дрищ! – Аристарх постарался привстать, не смог, упал обратно на подушки, загнул уж совсем непотребно, немного отдышался и заговорил: – А с Михайлой как?

– И Михайла его слышит, – кивнул Егор. – С того самого случая на привале, когда Михайла бунтовать решил и мне о том поведал. Благословил он нас тогда на достойное дело. Как только догадался? Подслушать точно не мог. Никто не мог.

– Со всех сторон прикрылся, ворон чёрный! – сказал Аристарх, как плюнул.

– Угу, – кивнул Егор. – И Корней его слышит, и Лука. В бане давеча он себя заметить заставил – всех проняло, хоть вроде ничего из того, что попу говорить не положено, и не сказал, кроме того, что с сотней нашей на Дунае ратился и друга своего там похоронил. Так что, мол, знает, кто мы такие, и хочет, чтобы мы знали, кто он. И что он нам не враг. А ещё он про нас уже много понял – Бурею сказал, чтобы он боялся, что Михайла на виру холопью согласится – он тогда со временем серебро то в задницу и Фоме, и Бурею затолкает. А потом опять сказал, что ему выгодно, чтобы мир между нами был. Врал, думаешь?

– Может, и не врал. Пока… – Аристарх задумался и вдруг спросил: – А Кузнечик с ним как?

– Да никак! Не видал он его.

– Хоть от этого светлые боги уберегли! Или Христос – кто их богов разберёт?!

Егор приподнял бровь – староста хоть и потворник Перуна, на всех богов не очень-то по жизни надеялся. Считал, что богам в людские дрязги влезать не интересно и надо самостоятельно седалищем шевелить, о чём неоднократно Егору и говорил.

– Ты бровью не дёргай, – Аристарх заметил Егорову гримасу. – Считай, первый раз нам за сегодня свезло – не пронюхал наш грек про Заболотье.

– Пронюхал, – без радости в голосе доложил Егор. – Он попа заболотного, что Сюха под кустом нашёл, к себе в дом забрал. И если отче за ночь этого Моисея заболотного до самой задницы не вывернул, то я сапоги свои сожру без соли. Прости, но не укрыть заболотных от попа было – так блажили. Корней и распорядился.

– Эх, Кирюха, Кирюха, – Аристарх покачал головой. – Ну да сделанного не воротишь! Или Медведю того надо было? Недаром же он попа на Ратное вывел – не мог не понимать, что поп первым делом к другому попу побежит!

– Может, не знал, что поп к нам приехал?

– Это вряд ли… – Аристарх задумался. – Значит так, Егор, – влипли мы с тобой как кур в ощип. Похоже, что поп наш в наши игры не хуже нас играть умеет, а то и лучше. Знает он только про нас мало, и это нам на руку. Не было печали – ещё одна сила в Ратном появилась, и сила немалая. Теперь первое дело узнать, чего эта сила хочет, чего ей надобно? Тем и займёмся. Надо его раскрыться заставить, зашевелиться. И потому на сход теперь попа будем звать! И не спорь! Корнея уламывать вместе будем!

– Понятно…

– Пока наш поп себя не покажет, мы ничего сделать не можем. Надо дать ему себя показать. А чтобы ему служба мёдом не казалась, баб на него напустим, – в глазах Аристарха плеснуло горе. – Жаль, Беляны моей нет теперь… Придётся самим…

– А баб-то зачем?

– Чтоб ум за разум ему заплести, – недобро ухмыльнулся староста. – Он не дурак: знает, что баба в умелых руках сила страшная. А ещё знает, что бабы такое замечают, что ни одному мужу не заметить, и от того слушать их будет ой как внимательно. Ему про нас знать надо, и чем больше, тем лучше. Вот только не знает он, кого из баб наших слушать надо обоими ушами, кого одним, кого вполуха, а кого вовсе не надо. И самое главное, не знает какую когда. Так что пусть бабы на него все свои дрязги, сплетни и всё, что они про нас и дела наши вообразили и напридумывали, разом и вывалят. Фаддея к этому делу привлеки – пусть свою Чумиху накрутит, а уж она остальных баб сама взнуздает, что любо-дорого. Вот тут-то наш поп и задёргается, а мы на это посмотрим… Как они там говорят, во многие мудрости многие печали? Вот мы ему мудрости с печалями и обеспечим!

– Аристарх, как думаешь, врал поп про сотню? – Егор понимал, что вопрос звучит по-детски, но ничего с собой поделать не мог.

– Про то, что мы ему сейчас нужны сильными, едиными и воевать способными, скорее всего, не врал, – отозвался Аристарх после некоторого раздумья. – Но вот что он дальше с нами делать намерен? Вот это нам с тобой, Егор, и предстоит выяснить. Глаз с попа не спускай!

– Слушаюсь! – Егор всё же вскочил с лавки и вытянулся.

– Понабрался от Миньки, едрён дрищ! – буркнул Аристарх. – Иди, мне подумать спокойно надо.

Глава 4

Декабрь 1125 г. Село Ратное, Михайлов Городок, Нинеина весь

Едва добравшись до дома, отец Меркурий первым делом возблагодарил Господа за то, что день клонится к вечеру и сегодня можно и не служить – поездка отняла все силы. Уж больно много пищи для размышлений свалилось на отставного хилиарха в Михайловом Городке и по дороге туда и обратно. Всё это следовало крепко обдумать, но не вышло – едва священник сел за стол и вооружился вощёной табличкой и стилом, чтобы делать заметки, как поймал себя на том, что видит на столе три или четыре свечи. Хотя точно знал – свеча одна.

«Макарий, тебе не кажется, что это уже перебор? Ладно когда в глазах двоится, но когда четверится, причём на трезвую голову, это уже никуда не годится»!

Священник помотал головой, яростно протёр кулаками глаза и тут же зевнул, да так, что чуть не вывихнул челюсть.

«Не спать! Терпеть!»

Новый зевок чуть не разорвал отцу Меркурию рот.

«Малака! Некогда спать! Думать надо!

Высадив меня, Бурей и Егор отправились к Бурею. О чём они там говорили, в общих чертах понятно, но хотелось бы знать точно. Потом Бурей лёг спать, а Егор наверняка пошёл к Аристарху. Нет, наверное, тоже лёг спать, а утром…»

Священник опять с риском для здоровья зевнул.

«Дерьмо! Да что же это такое?! Похоже, старость, Макарий – пятый десяток за половину перевалил… Раньше по трое суток без сна – и хоть бы что… Эх, где ты, молодость?»

Отставной хилиарх рассеянно начертил на табличке не то сердце, не то задницу.

«Нет, не выходит ничего! Завтра! Утро вечера хоть и не мудренее, но на свежую голову легче думается. Надо только собраться и задать себе вопросы. Это полезно. На поставленные перед сном вопросы часто приходят ответы во сне, да…»

– А-а-а-м, – снова разорвал себе рот зеванием, да так, что в запечье замолк изумлённый сверчок.

«Итак, Егор расскажет Бурею много интересного, и Бурей сделает выводы. Или уже сделал, но хочет убедиться. Потом наш Циклоп с кем-то поговорит и что-то кому-то скажет, отчего может случиться всякое. Даже один или несколько трупов.

Потом Егор доложит Аристарху. Почему Аристарху? Потому что я чую задницей – именно староста заведует здешней тайной службой. Я эту чуткость развил на службе и отточил до совершенства в монастыре. А вот некоторые из моих товарищей не сумели. И исчезли, упокой их, Господи.

Кстати, то, что тут есть тайная служба, само по себе удивительно. В наших акритских селениях бывали иной раз и ищейки друнгария виглы, и лазутчики командующих провинциальными войсками, но вот чтобы тайную службу создали сами порубежники, я что-то не слыхал. Ладно, об этом позже.

Безумно интересно, о чём поговорят или сейчас говорят Георгий и Аристарх, но об этом я узнаю, только если они сами захотят мне рассказать. Однако попытаться догадаться определённо стоит. Первое, что приходит на ум, это Михаил и изменение внутренних раскладов в Ратном.

А чтобы начать фиксировать эти расклады, они поговорят ещё с кем-то. И Бурей поговорит. А потом… Потом вполне может появиться некто, желающий поговорить со мной, обо мне и о том, что я видел в крепости моего поднадзорного, то есть сотника Михаила. Теперь без всякой усмешки сотника. И сотников в Ратном теперь два, что чревато… А значит, один из сотников должен либо вознестись вверх, либо пасть вниз, либо лечь в землю. Но об этом я подумаю завтра!»

* * *

Завтра подумать не вышло. Местное женское население внезапно воспылало желанием кто исповедаться, кто спросить пастырского совета, а кто и всё сразу. Через несколько часов отставной хилиарх держался из последних сил. Нет, изложенье священных и не очень бабьих войн, тайных мыслей, фантазий, грехов и грешков, а также грешков, грехов и грешищ соперниц, истории многолетней вражды, беспощадной мести, сложнейшего кружева родственных связей и изобретательнейших сплетен давало обильнейшую пищу для пытливого ума священника, но не в таких же количествах, Господи!

Спасла отца Меркурия от неминуемого умопомешательства супруга заболотного священника матушка Домна. Просочившись в церковь, она как-то мягко и ненавязчиво, постоянно ласково улыбаясь и ещё ласковее приговаривая, пробралась к самому священнику и с поклоном произнесла:

– Пожалуй к трапезе, отче! Обед простынет!

Бабы посмотрели на пришлую неласково, но возразить не посмели – мужика надо кормить – это святое, поп он там или не поп. Так что ещё раз одарив неласковыми взглядами супругу заболотного священника, прихожанки начали расходиться.

«Правду говорят – мастерство не пропьёшь! Да уж, женатому на приходе легче…»

Отставной хилиарх со стоном сел на лавку и снял епитрахиль.

– Замучили тебя бабы, отче? – с улыбкой обратилась к священнику женщина, когда последние посетительницы покинули церковь.

– И не говори, сестра, – кивнул головой священник. – Едва разума не лишился. Спасибо тебе!

– Это я тебя благодарить должна! – Домна вдруг рухнула на колени. – Спаси тебя Бог! За мужа! Надежду ты ему дал на прощение!

– Он тебе рассказал?!

– Нет, отче! Во сне говорил, я слышала! А сам он ни-ни! Но мы с ним столь годов вместе – поняла я! Спаси тебя Бог! – Жена заболотного священника попыталась обнять колени отца Меркурия.

Отставной хилиарх не на шутку смутился. Если ему и обнимали колени женщины, то случалось это в молодости, да и цели тех обнимавших были далеки от благочестия.

Что-то бурча, священник оторвал от себя Домнины руки, а её саму усадил на лавку.

– Так что же он говорил? – поинтересовался отец Меркурий, после того как отошёл от лавки на безопасное расстояние.

– Послал, говорил, свет нести, искупать! Молится теперь неустанно, путь просит указать, к кому идти! – Домна попыталась снова рухнуть на колени.

– Сидеть! – инстинктивно рявкнул хилиарх. – Докладывай, чего просишь?!

– Скажи ему, к кому идти и куда! Ты же прозреваешь, ты можешь!

«Оппаньки! Как многого ты о себе не знаешь, Макарий!»

– Пригласи его ко мне, сестра!

– Уже бегу, отче! – Домна рванула из церкви, как призовая лошадь на ипподроме.

«И ведь приведёт! А что я с ним делать-то буду, Господи, вразуми раба твоего Макария?!

А пошлю-ка я его… к Аристарху – пусть расскажет ему то, что поведал мне. Чую, это будет… правильно».

* * *

Обед Домна и правда приготовила, только насладиться им у отца Меркурия не получилось. Пока инструктировал, напутствовал и наставлял отца Моисея, пока помогал ему преодолеть естественный страх, пока, сидя будто на иголках, ожидал его возвращения, еда успела остыть. И, вероятно, не один раз. Не до еды вдруг стало ратнинскому священнику – Моисей не возвращался.

«Малака! Что же ты натворил, Макарий? Зачем послал его? Почему решил, что это правильно? Ведь даже не подумал, что он может и не вернуться… Хотя если Моисей умрёт, то ты сильно переоценил Аристарха, посчитав его ищейкой не хуже Феофана, только подвизавшегося несколько в иной области этого почтенного ремесла…

Вот только не думаю я, что ошибся на его счёт! Засада, организованная им заболотным налётчикам, говорит сама за себя. Да и прихожанки тоже… рассказали… Нельзя, оставаясь с десятком выздоравливающих и десятком подростков, годами беречь окружённое врагами село и не быть разведчиком, дипломатом и аналитиком одновременно! Так что Моисею ничего не грозит, по крайней мере, пока. Так что, Макарий, перестань метаться, как залетевшая от бродячего мима монашка, и забрось хоть чего-нибудь в утробу! Тебе ещё к увечным отрокам идти, не забыл?»

Отец Меркурий наскоро похлебал неоднократно остывших рыбных щей и отправился на Лисовиново подворье. Шёл, уже привычно раскланиваясь и раздавая благословения, и вдруг перед самыми воротами встал как вкопанный.

«Малака! Ну ты и тупая задница, Макарий! Что ты скажешь эпарху Кириллу, когда он спросит, почему ты отправил столь ценного языка не к нему, а к Аристарху? Что-что – правду! Моисея нашли люди Аристарха, Моисея намеренно вывели на людей Аристарха те, кто опекал его на той стороне, ко мне Моисея привели люди Аристарха, а значит, это дерьмо Аристарха, вот пусть и разгребает, тем более что он для этого тут и приставлен!»

Отец Меркурий встряхнулся и взялся за щеколду.

* * *

Когда отставной хилиарх, еле волоча ноги, вернулся в дом при церкви, отец Моисей его уже ждал.

– Ну? – нетерпеливо спросил отец Меркурий.

– Был. Рассказал. Ничего не утаил, – заболотный священник зябко передёрнул плечами. – К страшному человеку ты меня послал, отче Меркурий! И ласков вроде, а взглядом василиску подобен… Как боярин Журавль, только иной…

– Как это понять «как Журавль, только иной»?

«Может, я не улавливаю какой-то тонкости из-за плохого знания языка?»

– А так и понимай, брат мой во Христе, – Моисей сделал шаг вперёд и заглянул отставному хилиарху прямо в глаза. – Нечеловечье в них есть. В обоих. И человечье тоже. Только Журавль того не таит – в дело пускает, как иной онучи перематывает, а этот нет – в узде держит. В крепкой! Если б я до того в глаза боярину не смотрел, кола от него ожидаючи, то в старосте здешнем и не учуял бы ничего!

«Проницателен ты, отче Моисей…»

– О чём же он тебя спрашивал?

– Обо всём! Даже о том, чего я и не помнил вовсе… Не ведаю, как у него такое получается! Ему было дело до всего, чем живёт Кордон, до самой малости…

– Какой Кордон?

– Земли боярина Журавля. Он, а за ним и все, зовут их Кордоном. Почему так – не ведаю.

– А на покаяние твоё что сказал?

– Сказал, что не ему меня судить. Мол, раз ты мне суд высказал, то ему поперёк тебя влезать невместно. Обещал помочь. Сказал, что всех, кто жителей воеводства Погорынского утесняет и в холопстве безвинно держит, воевода покарает, а тех, кто на христиан охотился, нам с тобой головой выдаст.

– Щедро! А что же ты?

«Ещё бы не щедро! Я тоже люблю дарить то, что мне не принадлежит!»

– А я только спросил, скоро ли кара утеснителям? И от мести отказался – не пристало христианину! Пусть их воевода своим судом судит по справедливости или на княжеский суд представит.

– И что же тебе Аристарх ответил на это?

– Сказал, что всему своё время. И снова про жизнь на Кордоне распрашивать начал. И так дотемна. Потом кликнул кого-то, велел мне гостинцев для супруги и детишек с собой дать. Целый мешок дали. Ну и отпустил восвояси. И холопа в провожатые дал. Не поверишь, брат мой, от того мне ещё страшнее сделалось. Боюсь я от таких людей ласки!

«Правильно боишься! Но сейчас, похоже, зря. Никто в здравом уме такого певчего гуся не тронет. Да и потом, скорее всего, тоже – ты слишком много знаешь, а здешние начальствующие слишком мало… И, похоже, Создатель действительно прощает тебя, Моисей – он направил тебя к искуплению…»

– Помолись, отче Моисей, – отец Меркурий поймал взгляд собеседника и уже не отпустил. – Истово помолись! Благодари Господа – Он тебя для чего-то нынче предназначил! А потом ложись спать – это лучшее лекарство от пустых страхов.

– Спаси тебя Бог, отче Меркурий, – заболотный священник склонился в поклоне, распрямился и ушёл.

А сам отец Меркурий, еле волоча ноги от внезапно навалившейся смертной усталости, зашёл в свою каморку, сел на лавку, снял сапог вместе с деревянной ногой, а вот живую разуть не успел – уснул.

* * *

Пробуждался священник тяжко. С мыслями о том, что неплохо бы передушить всех петухов, горластых пернатых паршивцев, и сожрать их тушёнными в красном вине…

Однако, встать всё же пришлось. Что тоже оказалось непросто – тело отставного хилиарха совсем затекло. В очень уж причудливой позе сморил его сон.

«Ох! Малака! Та-а-ак, теперь ногу… Гамо́то су! Рас-прям-ля-ем-ся… Ай! Малака! Встали наконец… Это старость, старина… Грустно, но делать нечего – помолодеть ещё никому не удавалось. Ладно, пора в церковь – надо служить».

Отец Моисей уже ждал отца Меркурия. Служили вдвоём в полупустой церкви – день будний, и в селе всем есть чем заняться. По окончании литургии, когда погасили свечи, отец Моисей вдруг обратился к отцу Меркурию:

– Ты бы пожалел себя, отец иеромонах! На приходе это не в монастыре – все службы по полному чину одному не выдюжить, а у тебя и других дел полно. Загонишь себя.

– А как же?

– Да вот так! Полным чином только в больших храмах, где священников много, служат, а на приходе… И прихожанам некогда, и самому о пропитании думать надо – одним даянием общины, может, и проживёшь, а вот детей не поднимешь. Это здесь, в воинском селе, богатые все, а у смердов лишнего нет. Да паства должна пастыря если не в поле, то в огороде видеть, что землю пашет… Так что я литургию трижды в неделю служил, если не Великий пост, Страстная седмица и Двунадесятые праздники. Неужель тебе о том никто не сказал?

– Не поверишь – никто! – усмехнулся отец Меркурий. – Это мой первый приход, да и в сан я рукоположен недавно, и служил только в монастыре.

– Оно и видно, – в свою очередь усмехнулся отец Моисей. – Все вы, иеромонахи, всё монастырским чином норовите, а мир – не монастырь!

– Ну спасибо за науку, брат во Христе… – начал ратнинский священник, но закончить не успел.

– Здрав будь, отче! – в церковь, на ходу сдёрнув шапку и трижды торопливо перекрестившись, влетел давешний воеводский холопчонок.

– Чего тебе, отрок? – спосил отец Меркурий.

– Отче! – парнишка вытянулся в струнку. – Боярин-воевода со всем уважением велел тебе не мешкая быть у старосты Аристарха! Меня в провожатые послал, отче!

– Так и сказал – «со всем уважением»?

– Так и сказал, отче! – Паренёк старательно ел глазами отца Меркурия. – Позвал меня и говорит: «Дуй к попу мухой. Скажешь, что я его со всем уважением к старосте зову. Пусть, значит, жопу в горсть и резвым кабанчиком быстрее собственного визга, только вежливо скажешь, а то уши вырву!»

«Это не тот, случайно, которого я обращению со своей особой учил? Наука впрок пошла. А вот мне сейчас ума-то под хвост напихать попробуют… Ну, пусть попробуют… Сегодня мы, пожалуй, кое-что для себя выясним. Оба!»

– Здрав будь, – по-простому кивнул воевода, едва священник появился в дверях. – Садись.

Отставной хилиарх сел на лавку и огляделся: напротив, подперев себя горой подушек, в полулежачем положении устроился староста Аристарх, а у него в изножии утвердил на табурете свой сиятельный зад воевода Корней.

– Ну? – лаконично поинтересовался Корней.

– Морозно сегодня, – пожаловался в ответ священник.

Аристарх молча улыбнулся.

– Что поделываешь, отче? – с подчёркнутой ласковостью осведомился воевода. – Не надо ли чего? Не донимает ли кто? Не обижают ли? А может, сказать чего хочешь?

– Ну я мог бы сказать, что дрова рублю, – ухмыльнулся в ответ отставной полутысячник, – но вроде бы с тобой разговариваю, и ты меня на разговор зазвал, да ещё при свидетелях. Так что давай к делу. Спрашивай!

– Говорил я тебе, Кирюха, что ласковостью твоей его не пронять, – староста подмигнул своему другу и соправителю. – Не со страху дерзит.

– Твой заклад, Репейка! – отозвался воевода, а потом резко повернулся к священнику. – Так что поделываешь, отче? Здесь – в Ратном?

– Вживаюсь, воевода, – отец Меркурий сам не понял почему употребил именно русский титул вместо ставшего уже привычным «эпарх Кирилл».

– Кхе! Вживаешься, значит? – Корней улыбнулся, подбоченился, но глаза остались льдисто-холодными. – И глубоко вжился?

– Меньше, чем хотел бы, но больше, чем рассчитывал за такое время, – развёл руками священник. – Ну уж как сумел.

– Кхе, сумел, – согласился воевода. – Без смазки в эту самую… Не рано в свои игры играть начал?

– Нет, не рано, – пожал плечами отец Меркурий. – Я ведь предупреждал, что буду. Только забыл ты, воевода, что я тогда в бане сказал: «Я вам не враг». Само собой, у меня и свой интерес имеется, и играю я за себя, вот только это «за себя» означает не всегда за вас, но никогда против вас.

– Кхе, откровенно, – Корней повернулся к Аристарху. – Веришь ему?

– Я, Кирюх, никому не верю, даже себе, – староста ухмыльнулся одними губами. – И себе нельзя верить. Сам видишь – лежу я тут пока бревном, по нужде и то встать не могу. И приключилась тут со мной нужда мелкая, да так, что терпежу нет.

– Ты это к чему? – дёрнул искалеченной щекой воевода.

– Пристала, значит, ко мне нужда мелкая, – Аристарх просто проигнорировал вопрос друга. – Я, само собой, ору, пособите, мол. Кинулись ко мне, корчагу, значит, суют, чтобы способнее, а из меня как попрёт – еле-еле в жопе удержал, пока лохань помойную совали… Так что верить никому нельзя – даже себе, а то не ровен час обвалишься, как титешник.

– Кхе! По-другому спрошу, – воевода прищурился и подобрался. – Ему ты доверяешь?

– Кой в чём… – староста помолчал. – Кой в чём… Людей по делам судят, и тут вроде корить его нечем… Но в начале было Слово, в Писании говорят. Так, отче?

«Малака! Мы добрались до сути! Ошибиться нельзя, соврать нельзя и всей правды сказать нельзя – просто не поверят. И одних высоких целей им не достаточно – идеалист для них равнозначен идиоту, а идиот на моём месте быть не может, хотя в моём случае как раз и есть… Так что нужно нечто зримое, земное, но и амбициозное… Так что сказать, а что опустить?»

– Так! – кивнул отставной хилиарх.

– Ну вот и скажи… – воевода нехорошо усмехнулся, а потом произнёс, как топором по шее ударил: – Слово… А уж мы, не обессудь, решим: стать ему плотью или как.

– Что ж, эпарх Кирилл, – отец Меркурий подчеркнул греческое титулование, – вот тебе моё слово. Ты многого хочешь для себя: прославить свой род, подняться по пути чести, встать лишь на ступень ниже трона. Достойная цель!

Но ещё большего ты хочешь для внука. Ты его любишь больше жизни, но и немного завидуешь ему, его крови – священному ихору цезарей, что течёт в его жилах, но не в твоих… И пусть эта кровь не из-под венца – это не важно, она всё равно даёт sacrum – священное право властвовать! Не знаю, как это правильно сказать на языке моей матери, но ты понял меня…

Корней побагровел, но священник не дал ему сказать слова.

– Именно потому ты так ухватился за возможность. Широкая река, богатый торговый путь и нет сверху власти. Именно там твой внук может осуществить своё право крови, проверить свой sacrum. Для этого всего и надо-то победить. Одному против десяти, но когда тебя это пугало? Ты всю жизнь так жил и внука воспитал в том же духе. То, что он взбунтовался – лучшее тому доказательство! У него есть sacrum, и он ведёт его!

Теперь ты, синкилитик Аристарх! Ты тоже хочешь вскарабкаться наверх. Но не к трону, а за трон. Ты хочешь решать, но не оглашать решения, а вот твой друг и соправитель хочет и того и другого, но тут уж каждому своё.

Теперь обо мне. Я, недостойный иерей, хочу стать епископом. Для начала. Когда-то я водил в бой таксиархию. Теперь у меня другой бой, но мне надоело быть в нём рядовым акритом.

А ещё я хочу отомстить. Очень хочу, но это может пока подождать – месть не то блюдо, что едят горячим. Есть дело поважнее – спасти моего единственного друга. Это то, что я хочу для себя.

И потому мне нужны вы и ваш успех. Я хочу его для всех нас. Малака, я его жажду больше, чем жаждал воды после недели марша по пустыне, и больше, чем по юности девку после трёхмесячного воздержания! Так что я пойду с вами туда, куда вас посылают, и сделаю всё, что смогу, чтобы вы утвердились на этих землях и привели их ко Христу. Вы, а не латиняне! Это будет хорошая, настоящая месть… Ну а потом я потребую и добьюсь честного дележа: земли и тела – вам, души – мне.

«Вот и всё. Слово сказано. Теперь или оно станет плотью, или ты, Макарий, перегноем. Смешно, но я к этому привык – полгода только тем и занимаюсь…

И ещё смешнее – Илларион и Порфирородная всё же отравили меня своим ядом. Никогда не думал о епископстве, а сейчас сказал и понял – хочу. Тесно мне на приходе, тесно… Неужели я действительно становлюсь светлейшим на старости лет? Кто бы мог подумать?

Ну чего они там тянут? Устал! Скорей бы всё закончилось. Так или иначе…»

Воевода поёрзал на табурете, несколько раз кхекнул, поскрёб в бороде, смерил отца Меркурия долгим взглядом и спросил:

– Седалище не треснет, отче? Не боишься?

– Боюсь, – кивнул священник. – Как раз того, что треснет. Только в говне себя похоронить ещё страшнее.

– Врёт? – воевода резанул взглядом по Аристарху.

Староста приподнялся на подушках, поймал взгляд священника и уже не отпустил.

Но старый солдат и не пытался избежать этой схватки. Взгляды встретились, между зрачками протянулись почти зримые нити, и начался поединок воль.

Чёрное, нечеловечески спокойное ничто плеснуло в глазах Аристарха, заполнило их все и потянулось к отцу Меркурию, но не к тварным его очам, а глубже: в мозг, в сердце, в душу. В этой тьме причудливо мешались безотчётный ужас и обещание покоя, отдохновения… И они тянули к себе душу священника. Медленно, по капле – тьме было некуда спешить… Она не торопилась. Зачем? Как бы добыча ни дёргалась – деваться ей некуда.

Священник был готов к удару, битве, звону незримых мечей и треску щитов, но не к такому высасыванию собственной сути. Его встречный удар пропал втуне – тьма не ответила на него, а мягко, без плеска приняла в себя и сделала собой. Тихо и почти незаметно – даже круги по поверхности не пошли. Разве что лёгкая рябь да чуть заметное довольное урчание. И притяжение услилилось.

Отставной хилиарх потянулся к такому ужасному и завлекательному ничто даже своим тварным телом, с ужасом и восторгом ощущая, что даже это тело ему больше не принадлежит, как вдруг в голове грянуло:

«Так! В жопу!»

Отец Меркурий покрепче впечатал упомянутое место в лавку. Практически до боли.

Боль стала якорным канатом, а сама лавка – такая деревянная, основательная, почти грубая – якорем, позволившим зацепиться за реальность.

Тьма недовольно заколыхалась и начала тянуть ещё сильнее. Но хилиарх опять осознал себя.

Теперь он снова сидел в келье учителя и слышал его голос: «Христос воплощение труда и знания, друг мой! Это наши главные орудия. Бог-Отец создал нас и вдохнул в нас жизнь, Бог-Дух Святой связал нас в себе и примет в себя наши души, а Спаситель, поправ смертью смерть, сделал нас по-настоящему бессмертными, научив сражаться с самым страшным нашим врагом. Кто же наш самый страшный враг?

Да мы сами! Наша леность, похоть, гнев, страх… Этим сатана совращает нас, и без нас он бессилен. Не он лишает спасения – мы сами!»

«Значит, страх? Вот сейчас он давит меня моим же страхом? И никакого наваждения нет? Это моё воображение? Невежество рождает страх, а знание ему противостоит? Господи, на Тебя уповаю! И на тебя Спаситель, и на тебя, суровый Бог Ветхого Завета! Дайте мне оружие, а драться я как-нибудь сам…»

Ничто на миг остановилось. Отец Меркурий физически почувствовал его досаду.

«Так оно чувствует! А раз чувствует, значит, и боится! Так оно тварное, и ничего хуже смерти причинить не может. Так верному ли бояться смерти? Ну-ка лизни:

Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!»

Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его».

Аристарх нахмурился, по лбу его стекла капля пота. Потом по виску ещё одна.

Сейчас священник мог это видеть. Теперь его воля рвала тенета чужой.

«Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень.

Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится: только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым.

Ибо ты сказал: «Господь – упование мое»; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему; ибо Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона.

“За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал Мое.

Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое”».

– Не врёт он, Кирюха, – Аристарх в изнеможении откинулся на подушки. – По крайней мере, верит в то, что говорит. Силён поп! В башку к себе меня не пустил, но главное не спрячешь – не врёт. Я б почуял.

«Прости меня, Господи, но, кажется, я только сейчас по-настоящему в Тебя уверовал…»

– Так мы договорились, почтенные? – отставной хилиарх с трудом заставил голос не дрожать.

Аристарх, преодолевая слабость, еле заметно кивнул. Как показалось отцу Меркурию, с некоторым уважtнием.

– Договорились, – багровея шрамом подтвердил Корней. – Откуда ты только взялся такой на мою голову, ядрёна Матрёна?!

– Из тех ворот, что и весь народ, боярин-воевода.

Староста непочтительно хрюкнул в бороду.

Сказал бы кто отцу Меркурию, почему он смог противостоять гипнозу Аристарха – отставной хилиарх не поверил бы. Не случилось на самом деле никакого чуда. И ратнинский староста не умел читать мысли, и молитва не помогла. И Господь тут ни при чём. Всё куда проще и одновременно сложнее.

Когда-то в существовавшей ещё тогда Перуновой слободе жрец Перуна заприметил талантливого мальчишку. Ну и развил его дарования: научил полубессознательно подмечать язык тела собеседника, понимать его мельчайшие эмоции и подчинять волю. Свою и чужую. Ознакомил с гипнозом и самогипнозом, говоря по-научному. Вот только ни жрец, ни сам Аристарх таких умных слов не знали и от того считали это даром древних славянских богов.

Время шло. Юный потворник Перуна вырос, заматерел, набрался опыта, похоронил учителя и начал развивать свой дар сам. Благо при его службе и образе жизни возможностей тому предоставлялась масса, а трудолюбия, упорства и храбрости Аристарху было не занимать. Вот и отточил свой дар почти до совершенства. А ещё понял, что не всесилен. Хоть и редко, но попадались ему на пути люди, которых не удавалось заморочить, подчинить своей воле.

И первым из них оказался друг детства – Кирюха, ныне известный как воевода Погорынский, боярин Корней Агеевич Лисовин, во Христе Кирилл.

Но прочесть Аристарх мог и его. Долго староста размышлял над этим и пришёл к выводу, что есть люди, наделённые необычно сильным духом и оттого способные сохранить свободу своей воли от грубого посягательства.

Нет, как показала практика, и такими можно управлять, вот только тяжёлое это дело: надо медленно, капля по капле, внушать им нужные мысли так, чтобы в конце концов эти сильномогучие начали считать внушаемые мысли своими. И то возможно такое воздействие лишь тогда, когда внушаемые мысли хоть немного, но созвучны стремлениям управляемого.

А вот над языком своего тела человек не властен. Умеющий смотреть – увидит. Только уметь надо очень хорошо. Даже не на лицо, руки, позу – это люди могут держать в узде, а на почти незаметные глазу сокращения мышц, на ровное на первый взгляд дыхание, да много на что. Иной раз и глаз этого не видит – только развитое постоянными упражнениями чутьё.

И вот этим самым чутьём Аристарх понял – священник не врёт. Недоговаривает многого, но не врёт. И есть в нём нужные Ратному стремления. Оттого и перестал давить. Чай не сопляк какой – ручкаться до тех пор, пока другой пощады не запросит. Больно сил много отнимает такое меряние удами, а силу на глупую забаву тратить ни к чему. Главное-то ясно: не враг, хочет быть союзником, силён, умеет себя защитить – для работы пригоден.

Отец же Меркурий сильно удивился бы, если бы узнал, что Девяностый Псалом, что читал он, если и помог, то только тем, что позволил сосредоточиться, а защитила его развитая привычка думать, анализировать и ко времени разозлиться. Да ещё то, что не верил он в колдовство.

Вот совсем. Как не верила в него и Церковь в лице своих философов, а с этой публикой отставной хилиарх общался плотно и продуктивно.

Когда-то, крепко подумав, лучшие умы империи пришли к выводу, что колдовства не существует. Совсем. Творить чудеса может только <ог. Ну или святые и пророки по божественному попущению. А дьявол и его присные могут только смущать разум и если и свершают нечто, то только руками обманутых людей. Резюме: всё колдовство и всякая тавматургия не более, чем фокусы, вроде глотания огня, что показывают на ярмарках бродячие мимы. Точка.

Вот эту парадигму и усвоил отец Меркурий крепко-накрепко, да ещё и отметил для себя, что ясность разума есть лучшее средство против любого морока. Надо лишь найти тот якорь, что позволит сохранить связь с реальностью. Вот и разошлись они с Аристархом при своих, да многое друг о друге поняли. Ну а воевода Корней всё это просто почувствовал. И оттого разговор дальше пошёл вполне по-деловому.

– Ну раз ты тоже оттудова, – усмехнулся воевода, – то поведай нам, чего за эти дни разнюхать и понять про нас успел? Попа-то заболотного, небось, до самого этого самого вывернул?

– Не без этого, – согласился священник. – Много любопытного рассказал отец Моисей.

– А чего ж ты его ко мне не послал, а к Аристарху?

– Ну тебе недосуг было – сам же сказал, – подъелдыкнул отец Меркурий. – Ты с десятниками совет держал, что с бунтом внука делать думал. А ещё думал, как яйца свои из чужих лап вырвать. Хотя бы тут – из туровских не вырвешься, да и не хочешь ты из них вырываться – уж больно завлекательно…

– Уел, ядрёна Матрёна! – хмыкнул Корней. – Про Аристарха тоже понял?

– Само собой, – кивнул отставной хилиарх. – Я базилевсу в немалых чинах служил. Я ведь говорил, что у нас есть что-то подобное вашему селу. Акритские клисуры – округа, населённая порубежниками, что не платят податей в обмен на службу. Сходные условия ведут к сходным решениям. Только у нас этим занимается тайная служба базилевса, а вы, гляжу, сами справляетесь. Да ещё у нас порубежники – это лёгкая пехота, стрелки, а не кованая рать. Ну так вам тут виднее, что нужнее на рубеже. Посмотрел я на сходство, посмотрел на различия, прикинул, кто есть кто, и решил, что Моисей – это дерьмо Аристарха, так что ему его и грести.

Староста хрюкнул, устроился поудобнее и вопросил:

– Только моё? А тебя, значит, совсем не касается?

– И меня касается, – священник выставил руки в примирительном жесте. – Ну так я его прибрал слегка да и посчитал, что теперь твоя очередь.

– Не пожалел, стало быть, дерьма ближнему своему? – усмехнулся Аристарх.

– Господь делиться велел, – в тон старосте ответил Меркурий. – Да и лопата у тебя побольше будет.

– Ну так чего понял-то? – пресёк потеху воевода.

– Главная наша беда сейчас – твой внук, – уже серьёзно доложил отставной хилиарх. – Он, поганец, есмь альфа и омега, начало и конец, чтоб его!

– И как же я не догадался! – хлопнул себя по коленям Корней в притворном удивлении.

– Ясное дело, ты лучше меня об этом знаешь, – согласился священник. – Но известно ли тебе, что сотник Михаил с заболотным боярином – врагом твоим – из одного колодца черпает?

Аристарх с Корнеем переглянулись, и староста при этом покивал головой, как будто говоря: «Ну и кто прав оказался?»

– Уверен? Или догадываешься? – Аристарх не стал скрывать своей озабоченности.

– Уверен, – кивнул отставной хилиарх.

– Разговорил, значит, земляка, – усмехнулся староста.

– Разговорил. Потом сравнил услышанное и увиденное и понял, что слишком много похожего. Само так получиться не могло. Так что теперь у меня к вам вопрос: не бывал ли за Болотом мой предшественник?

– Нет! – отрицательно мотнул головой воевода. – Куда ему!

– А ты что скажешь, Аристарх?

– Нет, не мог он мне глаза отвести, если ты об этом, – покачал головой староста. – Прям излишне был покойник. Да и веровал уж слишком пламенно.

– Это плохо, – согласился священник. – Такие к тайной службе не пригодны. А волхва, что у вас живёт? У которой Михаил числится воеводой и которая у игуменьи Варвары в Турове гостила? Отец Михаил встречался с ней, насколько я знаю, но без успеха.

– Откуда знаешь? – ратнинские лидеры заметно напряглись.

– Читал его отчёт, что он в Туров переслал.

– Понятно, – кивнул Корней. – Сам до него добрался или?..

– Ознакомили, – понимающе кивнул священник. – Даже два раза.

– Ну первый раз Илларион, – усмехнулся Аристарх, – а второй кто?

– Феофан. Слыхали о нём?

– Как не слыхать, слыхали, – ответил за друга Корней. – Значит, и епископский интерес тут есть.

– Не только епископский, – мрачно дополнил Аристарх. – Так ведь, отче?

– Так, – кивнул священник.

– Ты-то сам ещё письмецо в Туров не писал? – вдруг спросил староста.

– Нет, но скоро буду, – усмехнулся отставной хилиарх. Даже не одно.

– Ну как напишешь, так холопу моему Гришке отдай. Он к тебе сам подкатит. От отца Михаила всегда возил и от тебя свезёт. До Княжьего погоста. Дела у него там, вишь, торговые. А дальше с купцами пойдёт.

– Понятно, – кивнул головой священник. – Тогда тебе грамоты показывать не буду – ты и так прочтёшь и, если что, скажешь. Сребролюбив твой Гришка?

– Не, по-божески берёт – резану. За свободу старается. Он на брони взят, и цены на нём нет, так что воля его в моей власти. Не разорит.

– Мне возместят, – усмехнулся священник. – Но раз отец Михаил не бывал за Болотом и не держал связь через волхву, то откуда у сотника Михаила, такие знания?

– А что, они тайные? – поинтересовался Корней. – Минька говорил, что его отец Михаил учил, а сам он в Царьграде выучился.

– Нет, – отрицательно мотнул головой отец Меркурий. – Меня учил учитель учителей отца Михаила и я этого не знаю.

– Может, не всё тебе открыли? – Аристарх задумчиво огладил бороду.

– Открыли наверняка не всё, но совсем скрыть не смогли бы. Хоть что-то знакомое я увидел бы.

– Ах ты ж, ядрёна Матрёна! – воевода едва не плюнул. – Это что ж получается?

– Пока не знаю, – священник развёл руками. – Знаний на свете много. Есть мудрецы у арабов, у индов, в далёкой стране Син, что, говорят, находится на крайнем востоке, тоже есть. Мудрецы пишут книги. Другие мудрецы их читают. Так знания расходятся по миру. Вполне допускаю, что мой предшественник умел скрывать знания лучше, чем намерения. Но вот почему в нашей глуши забили сразу два источника такого знания, у меня ответа нет. Да, книги у отца Михаила не пропадали?

– Разве что Михайла прихватил чего, – отозвался Аристарх, на миг отвлекшись от напряжённых размышлений. – Всё, что на день смерти было – всё на месте. Хотя… Была ещё светёлка при церкви, так вот она сгорела. Что в ней было – не ведаю. Но в избе всё на месте.

– О как! – Корней подпёр кулаком щёку, от чего шрам превратил его лицо в просто-таки зверскую харю. – И чего присоветуешь, мудрец?

– С внуком надо мириться, воевода.

– Ну это я и сам понимаю, – усмехнулся Корней. – А как? Что у нас творится, ты уже разобрался?

– Испытываешь, воевода?

– Не без этого…

– Тогда вспомни, что ты власть. И внук твой тоже власть. Нет власти, аще не от Бога, а противящиеся Ему да умрут!

Корней и Аристарх переглянулись. Теперь уже с интересом.

– Среди своих распрю затеять советуешь? – продолжил допрос Корней.

– Прекратить распрю! – священник выделил голосом слово «прекратить». – И покарать ослушников, ежели таковые будут. Но не думаю, что придётся. Мнится мне, что ты, твой родственник-купец, твой друг-логофет, десятник Егор и Бурей рассказали всем множество интересного. Так что нынче только сам себе враг решится на мятеж, такого можно и нужно повесить – жизнь ему без надобности. Надо лишь подать это примирение правильно – случай так или иначе представится.

– Кхе! – универсальный комментарий воеводы прозвучал одобрительно. – Дальше вещай.

– А дальше надо исполчаться и идти за Болото! – рубанул отставной хилиарх. – Миром, войной, лаской, таской – как угодно, но ставить под твою руку всё, что сотворил у себя твой сосед. Знание – это большая сила, а такие – особенно. Боюсь, что и страшная.

– Кхе, про знания Михайла слово в слово говорит, – с заметной теплотой вдруг сказал воевода. – Умеет он, ядрёна Матрёна, коротко о непростом…

– А вот этому он как раз и научился у покойного отца Михаила! – усмехнулся священник. – Можешь мне поверить.

– Может, обойдётся и без исполчения, – вдруг подал голос со своей лежанки староста. – Ты ведь уже понял, что союзники у нас за Болотом есть?

– Воевода Медведь? – вопрос отставного хилиарха прозвучал, как утверждение.

– И впрямь попа до жопы вывернул, едрён дрищ! – с удовлетворением заметил Аристарх. – Не только. Есть и ещё одна кость, свинцом залитая… Пока сказать не могу, но со временем поведаю.

– Репейка! Твою ж в бога! – взорвался воевода Корней.

– Охолонь, Кирюха, – остановил друга староста. – Отче с нами теперь до самой домовины одной верёвочкой повязан. Если нам не жить, то и ему не жить. Так ведь, тысячник?

– Всё верно, – кисло усмехнулся отставной хилиарх. – Или я помогу вам наложить лапу на заболотное богатство и усилюсь своей и вашей силой, или меня закопают вместе с вами.

– О! – Аристарх поднял вверх палец. – Умный. Ну, дурня мы теперь никогда не дождёмся. Что ты там про друга своего говорил? Раз ты нам помочь решил, то и мы тебе подсобим.

Отец Меркурий резко перевёл взгляд на воеводу Корнея. Тот несколько мгновений держал взгляд священника, а потом молча кивнул соглашаясь.

– Это мой друг, мой учитель, – слова хилиарх цедил, как сквозь плотную маску. – Его обвинили в ереси и сослали сюда. В Туров. Ссылку устроил Илларион. Это крючок на меня.

– Кто ещё знает? – Аристарх уже работал.

– Феофан. Он обещал помочь.

– Уже хорошо, – усмехнулся Аристарх. – Иллариона он, сказывают, не любит. Поговорил бы ты с ним в Турове, Кирюх. Чую, нам с ним теперь по гроб дела иметь.

– Поговорю, – кивнул воевода. – Чую, он меня сам на разговор зазовёт, как Михайлу.

– А… – начал было отец Меркурий.

– Нишкни! – оборвал его Аристарх. – Идут сюда!

И точно – за дверью послышались приближающиеся торопливые шаги, грохот, визгливая бабья скороговорка, потом короткий и злой мужской рык, затем бабий не то восхищённый не то испуганный писк и наконец в дверь загрохотали кулаком:

– Батюшка, Листвяна рожает! – рыкнул Лавр, не переставая долбать пудовым кулачищем по доскам двери.

– Ах ты, Господи, ядрёна Матрёна! Иду, Лавруха! – подхватился Корней.

Воевода куда-то исчез. Остался только ошеломлённый отец. Боярин сначала рванулся к двери, чуть не снеся по дороге отца Меркурия, потом с полпути развернулся, схватил шапку и снова скакнул к двери, откинул засов, но отчего-то начал тянуть дверь на себя, потом сообразил и со всей дури толкнул её наружу.

– Убьёшь же, батюшка! – воскликнул еле успевший отскочить куда попало Лавр.

Куда попало сначала отозвалось грохотом рушащейся домашней утвари, а потом взвизгнуло дурным бабьим голосом. Но всю эту какофонию перекрыл бодрый стук деревяшки – воевода Корней рвался к своей женщине. Что он там будет делать и чем сможет помочь, погорынский властитель даже не думал.

– Батюшка! Куда без тулупа! – заревел Лавр. – Стой, батюшка, в рот те дышло! Застудишься к распротакой матери!

– Сдохну сейчас! – сообщил мелко трясущийся от смеха Аристарх. – Доконает Кирюха своими выходками! Ты-то чего столбом встал? Беги за ним – мож, уймёшь, пока башку себе не расшиб. Или помолись – всё больше пользы, чем сейчас от Кирюхи.

– Иду, – священник встал.

Напоминание о долге погасило все эмоции.

– Погодь, – остановил Аристарх. – Ты говорил, что случай помириться представится?

Отец Меркурий молча кивнул.

– Тогда крепко помолись, чтобы Лиська опросталась удачно! От самого естества помолись, чтобы тебя там и с засранными ушами услышали!

Отец Меркурий снова кивнул, развернулся и вышел.

* * *

На Лисовиново подворье отец Меркурий прихромал как раз к началу основных событий. Собственно, событий как таковых практически и не было. Настёна, злющая, как раненная в задницу рысь, на мгновение появилась во дворе и, наплевав на всяческую субординацию, заявила трясущемуся от своего бессилия воеводе:

– Корней, сгинь с глаз! Нечего тебе тут! Не путайся под ногами!

– Аааа… – попытался что-то сказать воевода.

– Сгинь! – рявкнула лекарка и, выцепив взглядом священника, указала: – Вон, к попу ступай! Помолитесь там – всё польза!

Воевода круто повернулся через левое плечо, шагнул к священнику и выдохнул:

– Пошли!

И они пошли. Через сугробы, хромая каждый на свою деревянную ногу, поддерживая друг друга, а временами и вытаскивая сотоварища из снежных куч. Отец Меркурий походя подивился тому, как, оказывается, резво могут скакать два инвалида на деревяшках, если объединены одной целью и помогают друг другу. По крайней мере, Лавр, всё ещё с отцовским тулупом в руках и матерной руганью на устах, отставал от них минимум на полкорпуса.

В церкви, как ни странно, обнаружился отец Моисей.

– В чём дело, отец Меркурий? – кинулся он к отставному хилиарху.

– Потом! – отмахнулся отец Меркурий. – Зажигай свечи – поможешь служить.

– Что служить?

– Молебен во благополучное разрешение от бремени рабы Божьей… – отец Меркурий повернулся к воеводе – крестильное имя воеводской любовницы вылетело у священника из головы.

– Листи, – выдохнул Корней.

– Во Христе! – рявкнул отставной хилиарх, чуть было не добавив чего покрепче.

– Ас…кле…пиз… – замялся Корней.

«Удружил предшественник… Царствие ему Небесное! Зачем нарекать именем, которое люди и выговорить не способны?»

– Ас-кле-пи-до-та! – отчеканил отец Меркурий. – Дитя заделал, а имени матери не выучил! Ничего, ты у меня его как титул базилевса затвердишь! Десять раз «Отче наш», десять земных поклонов – пошёл!

«Да что же я творю!»

Однако ко всеобшему удивлённому онемению, грозный сотник Корней, воевода Погорынский, а для знающих и вовсе Корзень, смиренно положил крестное знамение и зашептал: «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…», а со словом «Аминь!» истово ткнулся лбом в пол. После чего разогнулся, перекрестился и продолжил…

«Чудо Господне, не иначе!»

И отец Меркурий, наскоро напялив епитрахиль, поспешил к Царским Вратам.

* * *

Служил отец Меркурий истово. Что называется, с душой. Как и положено пастырю, предстоял во главе стада Христова и направлял хор молящихся к священному во Христе согласию.

Народ в церкви всё прибывал, и новые голоса присоединялись к сонму просящих Заступника и Утешителя воспомоществовать приходу в мир сей новой жизни во исполнение Завета Его. Хоть и отдался отец Меркурий служению целиком, но краем глаза всё замечал.

Вот, как в боевом строю, стали в ряд десятники во главе с воеводскими боярами, хотя, если внимательно посмотреть, с прорехами строй получился: воеводские бояре и Егор плечом к плечу, а вот Фома с Данилой немного, но наособицу и от остальных десятников, и друг от друга. И ратники, хоть и все вместе, но по десяткам разобрались.

Вот похмельным медведем ревёт вслед за священником «Господи, помилуй» страхолюдный циклоп Бурей, а ему вторит козлетоном лепший друг его – Сучок. Видать, опять от Алёны сбежал приключений себе на задницу поискать. За этой сладкой парочкой нестройной толпой пристроились обозные, но не все – кое-кто жмётся поближе к Фоме и богатеям из ратников, а Бурей смотрит на тех отщепенцев неласково. Хотя на кого он, кроме Сучка, ласково-то смотрит?

Вот по левую сторону Царских Врат волнуется бабье озеро. Кто у них с кем и за кем – один Бог ведает, но молятся усердно. Так оно и понятно – все на месте Корнеевой зазнобы бывали.

«Однако, Макарий, не прошли твои труды даром – ты их уже знаешь и даже немного чувствуешь!

Тьфу! Мысль, исчезни! Не до тебя сейчас!»

Оказалось, что голос у отца Моисея мало что не ангельский – бабы, что помоложе, даже коситься томно начали. Или он так от счастья, что в кои веки в настоящей церкви служит, хоть и за диакона?

«Уважают, однако, воеводу – по народу видно. Может, не все любят, точнее, явно не все, но уважают явственно! Ну, дай ему за то, Господи!»

Много можно в церкви увидеть, если смотреть умеешь. Одному только воеводе ни до чего – вознёсся суровый муж молитвенным взором к вершинам горним. И такое на свете бывает…

Но вот от паперти прокатился шепоток. Пошёл, пошёл, побежал прямо к Корнею.

Тот аж приподнялся, глаза вспыхнули, дёрнулся, но наткнулся на взгляд священника и смирился. Достоял службу, хоть и шебуршился, будто мурашей ему в порты кто напустил.

Наконец прозвучало «Аминь!», и народ, крестясь, повалил из церкви.

Впереди всех широко хромал воевода, которого Лавр наконец-то втряхнул в тулуп.

* * *

За каким лешим снова понесло отца Меркурия на Лисовиново подворье, он и под пыткой не рассказал бы. Потому что сам не знал. Но всё же приковылял зачем-то. Наверное, для того, чтобы увидеть, как лекарка Настёна выговаривает благостному и просветлённому воеводе:

– Корней, светлыми богами тебя заклинаю, где хочешь пей, только не здесь! Дай Листвяне отдохнуть. И сына пожалей – он едва народился. У тебя сейчас обалдение пройдёт, и вы на радостях тут всё по брёвнышку разнесёте, кобели!

– Поберегу, Настёна, вот те крест, поберегу, – Корней размашисто перекрестился. – Ведь сына она мне родила! Сына!

На эту сцену с предвкушением взирали десятники, несколько воев, видать, из особо авторитетных, трое или четверо обозных – явно ветеранов – и Сучок. Последний уже слегка поддатый. А вокруг деятельно суетились холопы, таская съестное и бочонки явно не с росой утренней.

– В учальне пусто! – вынырнул откуда-то Бурей, украшенный поверх шубы ожерельем из копчёных гусей и с немалым бочонком в лапищах.

– В какой учальне? – осведомился кто-то.

– В бывшей Пентюховой избе! – просветил Бурей. – Где поп сопляков учить собрался. Корней, командуй давай!

– А поп новый дозволит? – встрял какой-то скептик. – Изба-то теперь церковная!

– Уломаем! – потряс бочонком Бурей. – Корней сейчас кого хошь уломает!

– Отец Меркурий! – воевода наконец заметил священника. – Праздник у меня, сын родился! Будь моим гостем, не побрезгуй!

«Эх, Макарий, гореть тебе в геенне огненной! Рождественский пост, а ты не просыхаешь! И отказаться нельзя. Да и неохота отказыаеться, прости Господи! Особенно когда эпарх Кирилл столь благостен и вежив».

– За честь почту, боярин-воевода. – Священник с достоинством поклонился.

– Слушай меня! – рыкнул командно Корней. – Все в Пентюхову избу!

Въевшуюся за годы и годы дисциплину не пропьёшь: приглашённые резво построились по трое в ряд и двинулись с подворья. Сзади, как и положено обозу, потянулись нагруженные выпивкой и закуской холопы, предводимые Буреем с бочонком. Гусями обозный старшина украсил друга. Видимо, чтобы придать ему веса и статуса. А отца Меркурия Корней самолично подхватил под ручку и повлёк в сторону школы.

Сопровождали воеводу и священника десятник Лука Говорун и Лавр.

«Однако, Макарий, всяко с тобой бывало, но в гости к тебе самому тебя ещё не приглашали!»

Когда воевода Корней с отцом Меркурием и сопровождающими лицами доковыляли до бывшей Пентюховой избы, там уже вовсю распоряжался Бурей, сам себя назначивший распорядителем торжества. На подхвате у него оказался, конечно же, Сучок. Деятельность эта парочка развила просто-таки кипучую: ратники, невзирая на ранги, двигали столы, волокли лавки, принимали у холопов и громоздили снедь и выпивку на столы.

Кто-то даже озаботился посудой: разнокалиберными мисками, блюдами, ковшами, чарами, кружками, ложками и прочим едальным инвентарём разной степени чистоты, побитости жизнью и щербатости.

Корнея как главного виновника торжества даже не усадили, а просто-таки закинули на лавку в красном углу, чтобы не мешал, а чтобы воевода не скучал, сунули ему в руки здоровенный ковш с пивом, к которому Корней тут же и приложился.

От пива благостность и просветление с Корнея начали потихоньку слетать, и он принялся руководяще порыкивать, причём с каждым глотком пива всё громче.

Народ попытался было выполнять начальственные указания, но быстро сообразил, что так можно и до ночи провозиться. Уж кому пришла в голову эта светлая идея, осталось неизвестным, но из толпы суетящихся были выдернуты Лавр, как старший брат новорожденного, и Лука Говорун, как старший в чине, и засунуты к Корнею. В угол. После чего Сучок оторвал от своего ожерелья копчёного гуся и выдал угловым сидельцам.

Воевода обозрел птицу тоскливым взором, вздохнул, оторвал одну ногу и вручил сыну. Вторая нога досталась Говоруну.

Далее вышла некоторая заминка – третьей ноги у гуся не обнаружилось. Корней опять вздохнул, порвал труп пернатого пополам и взялся за ковш. Лука Говорун и Лавр догадливо подхватили первые попавшиеся посудины и сунулись к бочонку с пивом, у которого уже кто-то выбил дно.

Некоторое время отец Меркурий взирал на этот организованный бедлам в состоянии полного обалдения – сказались накопившаяся усталость, непростой разговор и молебен, но потихоньку природная наблюдательность взяла верх.

«А Бурей многое успел! Столы добротные, лавки тоже, в горнице прибрано – раньше тут только лягушки не квакали! Не забыть бы поблагодарить его и Ульянию – грязь тут выскребал явно не наш уважаемый Циклоп. Странно, при всей своей злобности зла на меня он, похоже, не держит, а ведь я унизил его дважды: сначала отлупил палкой при всём честном народе, а потом защитил от него Ульянию.

Гамо то су! Ульяния! Она же должна быть в своей каморке! Ведь со страху умрёт или последнего ума лишится!»

Там девчонка и обнаружилась. Насмерть перепуганная, тихо плачущая. К священнику она кинулась, как к самому дорогому человеку на свете.

Отец Меркурий как мог утешил её, велел одеться и отвёл в свою избу при церкви, где и сдал с рук на руки матушке Домне и отцу Моисею, после чего поспешил обратно в школу, стремительно превращающуюся в вертеп пьянства и чревоугодия.

Бурея отец Меркурий перехватил во дворе школы. Или Бурей отца Меркурия – тут уж как посмотреть. Обозный старшина только что вырвал у холопа какой-то короб и заорал на несчастного: «Грибов, язва лешачья! Галопом метнулся!». Холоп часто закивал и припустил с места. И правда, галопом. Вот тут Бурей и заметил священника:

– Ты где пропадал? – осведомился он, опустив ненужные титулы. – Пьянку задерживаешь! Корней без тебя не желает. Я сказал, что ты по нужде вышел.

– Благодарю, – поклонился священник. – И ещё больше благодарю за то, как ты, сын мой, привёл в порядок избу. Хорошо исполняешь свой долг пред общиной и церковью, как и надлежит христианину и церковному старосте. Чистота, столы, лавки – всё, что нужно.

Бурей удивлённо уставился на отца Меркурия.

«Похоже, Макарий, для него в новинку, что священник благодарит его и называет добрым христианином. Сейчас выкинет какую-нибудь гадость, засранец, если я правильно в нем разобрался».

И точно! Обозный старшина трубно высморкался при помощи двух корявых пальцев, вытер руку о дорогие порты и хрюкнул:

– Да хрена ли там, не на чем! А за столы с лавками Сучка благодари – он сделал.

– И его поблагодарю! – согласился священник. – Достойное деяние. Но не будем заставлять ждать нас.

– Эт верно! – кивнул Бурей.

В тёмных сенях отец Меркурий споткнулся о что-то, да так, что чуть не врубился носом в стену. Спасибо Бурею – поймал отца духовного за шиворот. Священник утвердился на ногах и в сердцах сказал:

– Понаставили дряни всякой на проходе! Так и жизни лишиться недолго!

– Какой же дряни?! – непритворно возмутился Бурей. – Для учёбы это!

– Что для учёбы? – священник напряг глаза и разглядел в темноте полубочку[118] обхвата в полтора, из которой что-то торчало, причём напихано это что-то в бочку было так, что места свободного не оставалось совсем.

– Розги для учёбы, – самодовольно пояснил Бурей. – Пороть. Самонаилучших холпы нарезали. На них и проверил.

– А зачем?

– Что ж я, какие попало, что ли, приволоку? – опять возмутился Бурей. – Невместно! Надо проверить было!

– Пороть зачем?

– А как ещё проверишь?

– Ну об этом мы с тобой ещё поговорим, – священник нахмурился. – Грех наказывать без вины и скота бессловесного, а что ж о человеке говорить? Ты лучше скажи, здесь розги зачем?

– Как зачем? Пороть!

– А пороть зачем?

– Как зачем? Учить!

– А почему как учить, так сразу пороть?

– Как по чему? По заднице!

– Да зачем?! – отец Меркурий начал терять терпение. – Ты лаской учить не пробовал? Палок бы ещё приволок! И по башке бы бил!

– По башке, тем более палкой, нельзя – пришибить можно! – совершенно серьёзно возразил Бурей. – А по заднице самое оно!

– Тьфу на тебя! – взорвался священник. – Пошли в горницу!

– И то дело! – кивнул Бурей.

За время отсутствия отца Меркурия стол успел организоваться. Все приглашённые утвердились на лавках, оснащённые питейными принадлежностями, закуску в какой попало посуде вывалили на столы, у бочонков повыбивали днища и пристроили между закуской, а Корней Агеевич Лисовин при помощи сына и старого товарища доел копчёного гуся. Может, конечно, и не всего, но самого птичьего трупа нигде не наблюдалось, а в бородах Корнея и его присных виднелись крошки гусятины.

Кстати, к обществу присоединились ещё боярин Фёдор, Путята, Григорий, Никифор и Осьма. Почему они замешкались и появились только сейчас, отец Меркурий хотел задуматься, но не успел.

– Я уж думал, тебя водяной прям в дыру уволок! – неприлично обрадовался появлению священника воевода.

– Не водяной там живёт, ой, не водяной, – отшутился священник. – Не так его зовут!

«Спасибо тебе, брат Иоанн! Я чуть не уснул вечным сном в твоей туровской келье – твоё бормотание усыпит кого угодно, старый, слепой ты книжный червь, но как зовут и кто кому кем приходится среди местных языческих божков, ты вбил в меня намертво»!

– А как? – хохотнул кто-то из десятников.

– Он не назвался! – торжественно объявил отец Меркурий. – Сказал, сами, мол, догадаемся.

– Ладно тебе, – со смехом махнул рукою воевода, – не задерживай! Прочти там чего надо, и поехали!

– Кхе! – передразнил священник.

Получилось похоже. Некоторые, в том числе и сам Корней, поперхнулись.

Убедившись, что внимание собравшихся завоёвано, отец Меркурий начал:

– Христе Боже, благослови ястие и питие рабом Твоим, яко свят еси всегда, ныне и присно, и во веки веков.

– Аминь! – хором рявкнули трапезничающие и принялись резво наливать.

Воевода же чуть не за шиворот затащил священника к себе в красный угол между собой и Лукой Говоруном, сунул в руки посудину с хмельным и какую-то закуску.

«Малака! Горит у эпарха Кирилла! Во всех местах, включая задницу.

Господи, помилуй мя грешного!»

– Ну, Корней! – Лука Говорун меж тем вскочил на ноги. – Вот же етит! Слава!

– Слава!!! – заорало общество.

«Ну, понеслось… Завтра голова в дверь не пройдёт…»

– Благодарствую, братие и дружина! – воевода поднялся, дал отгреметь приветственным крикам, потом оглядел притихших сотрапезников, обернулся к Луке и подмигнул ему: – А ты, Лука, чего поперёд батьки вылез? Так в глотке пересохло?

«Братие и дружина? Так обращаются к войску и синкилиту здешние архонты – князья. Эпарх оговорился случайно? Не думаю. И пирующие тоже – вон как притихли. А ещё Кирилл навсегда провёл черту между собой и ими – он более не первый среди равных, он над ними. Проглотят или нет?»

Говорун напрягся, шевельнул рыжими длиннющими усами…

«Таракан! Как Бог свят – таракан!»

Пауза затянулась. Лука изо всех сил старался совладать с собой. Получалось плохо. Но он сумел. Поднялся. Развёл руками:

– Да сил уж не было тебя ждать, боярин Корней! Сына породил, а всё в углу сычём сидишь! Да тебе плясать надо! Ну, винюсь, прости!

Воевода распахнул руки и сгрёб своего первого лейтенанта[119] в объятия, демонстрируя исчерпание инцендента, выпустил и обернулся к собравшимся:

– Братие и дружина! – и взял театральную паузу…

«Прими моё восхищение, эпарх Кирилл! Это сделано красиво! А твой заместитель тебе подыгрывал, или как? Похоже, что «или как» – вон как желваками играл и усами шевелил!

Так ты сейчас в первую голову его смирял? И смирил, однако. Пока смирил, но смотри за аллагионом Лукой в три глаза, эпарх»!

А «братие и дружина» смотрели меж тем на своего воеводу во все глаза, ожидая слова…

«Итак, эпарх Кирилл, здесь и сейчас твои друнгарии[120] и синкилитики[121], словом, все, кого надо всегда держать на виду. И враги, и друзья. Ну что ж, разумно – говорят же в Палатии «Держи друга близко, а врага ещё ближе». Некоторое открытие в том, что среди достойных внимания немало и «малых сих» – ремесленников, а не воинов. А уж что среди них оказался этот ходячий лысый геморрой Сучок, и вовсе открытие. Ну и поздравляю, Макарий, – тебя признали за силу, ибо случайных людей за этим столом нет!»

– Сын у меня родился! – отчеканил в нависшей тишине Корней. – О чём при всех и объявляю и сына признаю законным! Родился Лисовин. Прибавилось в первом в Погрынье роду мужей! Долгих лет и ему, и роду, и матери его!

– Слава! – торжественно и сурово отозвались сотрапезники и приложились к посудинам.

Боярин-воевода с достоинством поклонился, распрямился и кивнул, давая понять, что всё – можно. И понеслось…

* * *

Отец Меркурий поковырял пальцем в ухе – вроде звон уменьшился, но не ушёл совсем. Ещё бы, когда тебе в самое ухо разухабистую песню исполняет человек по прозвищу Говорун, недолго и оглохнуть.

И песня всем хороша: и весёлая, и к месту, и запоминается влёт, жаль только, что приличных слов в ней два или три в самом начале. И прославляет она, так сказать, плодородие. Во всех его проявлениях и со всеми подробностями. Так что орать её во всё горло священнику вроде бы и не стоит. Но собравшимся, похоже, такие человеческие слабости отца духовного пришлись по вкусу – священник не раз удостаивался и одобрительных кивков, и уважительных взглядов. Да и в общий разговор его затянули со всем уважением, часто привлекая в качестве арбитра в застольных спорах или апеллируя к его мнению.

Вот только воевода время от времени подпускал колкости, и отцу Меркурию совсем не по-христиански очень хотелось немного сквитаться.

«Н-да, неисповедимы пути твои, Господи! Священник, пьянствующий наравне с ними, во время до самого нутра языческого пира, завоевал уважение Христовых воинов… Малака!

Но что там эпарх-то наш говорит, а? Та-а-ак! Вот и сквитаемся! Кирилл намерен жениться на своей конкубине[122]… Это хорошо! Ты даже не понимаешь, эпарх Кирилл, как это хорошо для меня – твой внук и мой поднадзорный после этого акта окончательно лишится надежд на здешнее наследство и просто вынужден будет ворваться в большой мир!»

– А ведь ты кое о чём забыл объявить, воевода Кирилл, – тихо, но так, чтобы слышали самые ближайшие, произнёс священник.

– Кхе, объясни, – прищурился Корней вполне себе трезво.

– Ты не сказал, когда твоя свадьба, боярин! – усмехнулся священник. – А сына законным зовёшь.

– Я его перед людьми признал! – вскинулся Корней. – А на Листе женюсь! Хоть сейчас!

– Похвально, воевода Кирилл, похвально! – демонстративно одобрил священник. – Хотя следовало бы раньше. До того как. Хоть то, что ты держишь конкубину, не укор тебе перед людьми, воевода Корней, да и ей не в укор, но перед людьми опять же…

Корней начал наливаться дурной кровью, засопел по-бычьи, но пока молчал…

– А вот про Бога вы забыли! И про дитя любви вашей! – со стороны казалось, что священник вошёл в обличительный раж. – Каково ему с самых ранних лет ходить с клеймом незаконного? За что ему за ваш грех страдать? Каково смотреть на братьев своих и племянников, одного с ними семени будучи, но вовеки ниже их?

«Ха, а ведь мы оба играем, эпарх Корней! Я тебя обличаю, а ты злишься, но оба для людей. Всё ты уже решил, а я тут тебе такую легенду создаю: я – устыдил, ты – устыдился и, как итог, поступили все по-христиански. Киник[123] ты, эпарх! Прожжённый.

А ты сам кто, Макарий?

Но за все подколки я с тобой всё равно сквитаюсь!»

– Кхе! Племянники, говоришь? – с расстановкой произнёс воевода, а потом очень быстро подмигнул священнику и произнёс: – Спасибо, отче!

По горнице пронёсся ропоток. А отец Меркурий ощутил на себе цепкие и очень трезвые взгляды: Лавра – отстранённо-спокойный, Луки Говоруна – жгучий, десятника Фомы – ненавидящий, десятника Егора – заинтересованный и серьёзный, полусотника Филимона – осторожно-одобрительный и Бурея – понимающий.

– Слушайте, братия и дружина! – пророкотал вдруг воевода, обернувшись ко всем собравшимся.

Все, даже самые пьяные, примолкли и уставились на Корзня.

– Пред Богом и людьми именем своим, честью и оружием клянусь взять Листвяну в законные жёны и в церкви с нею венчаться!

– Иии…ать! – прокомментировал Фома.

– Когда венчаться будешь, Корней? – спросил Лука.

– Как Листя от родов оправится, – ответил воевода. – Чего тянуть?

«Вот ты и попался, эпарх! Теперь можно и разрядить обстановку и сквитаться. Хватит торжественности – всё, что хотели, мы с Кириллом сделали! И теперь ты мне заплатишь, старый засранец!»

– Придётся потянуть, воевода, – с усмешкой объявил отец Меркурий, демонстративно усаживаясь на лавке.

– Кхе! Это ещё почему? – уже с непритворным гневом осведомился воевода.

– Во-первых, Рождественский пост на дворе, – просветил его отец Меркурий, – потом Рождество Христово и Святки. Только после Крещения Господня.

Лица Корнея и ещё нескольких присутствующих вытянулись – все осознали масштабы задержки.

– Но оно и к лучшему, – опять усмехнулся отец Меркурий. – Как раз имя невесты выучишь. А то все слышали, как ты на молебне…

Взгляд воеводы вполне мог прожечь в отставном хилиархе две немаленькие дыры, но Корней молчал – конфуз был, все его видели, и крыть нечем.

– Так что завтра я о брачующихся оглашу, а ты поучишь, поучишь…

Горница взорвалась хохотом и топотом ног. Впрочем, вполне беззлобным.

«О месть! Как ты сладка! А тебе, раб Божий Корней, толика смирения не помешает…»

– Да… хрен тебе в рот через задний проход! – Корней, наконец, присоединился к всеобщему веселью и, похоже, вполне искренне. – Уел, попище, тереть тебя скрипеть! Ты сам-то Листино святое имечко произнесёшь?

– Легко! – хохотнул Меркурий. – Раба Божия Ас-кле-пи-до-та! Это не титул Базилевса.

– Ну тебе-то по-гречески, ясно, сподручнее, – хмыкнул Корней. – А по-нашему своего царя славить сможешь?

– Легко! – опять усмехнулся отставной хилиарх. – Благочестивейший Царь всех ромеев, Великий Царь царей, Самодержец, Август, Государь и Господин Царства Великого Рима, Защитник и Внешний Епископ Святой Апостольской Кафолической Церкви, Защитник Веры, Повелитель Востока и Запада!

– Ух! – сказал кто-то.

– Ловко! – хмыкнул Бурей. – Но я словечко знаю, что тебе нипочём не сказать!

– Вот! – согласился священник. – А ты одно слово не можешь! Чего я не смогу? – священник повернулся к Бурею.

– Гы, скажи «защищающийся», – от лыбящейся хари обозного старшины проняло даже не слишком впечатлительного отставного хилиарха.

– За-щи-ща-ю-щий-ся! – с трудом заставляя повиноваться непокорный язык, всё же произнёс священник.

– Етит! – разочарованно выдохнул Бурей, махнув лапищей. – Кондрат, а ты говорил!

– Говорил! – не стал отпираться Сучок. – А об заклад, что не произнесёт!

– Чего я там не произнесу! Давай! – пиво, мёд, брага и ещё чёрт знает что повлияли и на отца Меркурия. – Что в заклад ставишь?

– А епитимью нашу, – осклабился Сучок. – Или мы вдвое, или ты нас от позора избавишь!

– Принимаю! – рявкнул отставной хилиарх, протягивая руку.

Закисший от смеха Егор разбил рукопожатие.

– Давай! – взревел Сучок. – За мной повторяй, только скоро – соколом: «Ехал грека через реку. Видит грека – в реке рак. Сунул грека руку в реку. Рак за руку грека цап!

Боярин Фёдор, до того хранивший молчание, вдруг зашёлся смехом и выдал по-гречески, обращаясь к отцу Меркурию:

– Что, светлейший, попался?

«Хм, что логофет Фёдор владеет высоким койне как бы не диво, но вот титулование мне не нравится. Что он успел узнать в Турове?»

И тут, с небольшим опозданием, хором грохнули Никифор и Осьма:

– Ξεκινήστε, στο όνομα του Κυρίου![124] – выдавил Никифор, утирая слёзы.

Зрители хлопали глазами, слушая непонятные фразы, но пока молчали, а старый, седой, сгорбленный полусотник Филимон смотрел на происходящее непотребство скорбным взглядом и подпирал щёку кулаком.

«Проклятие! И эти тоже! Но делать нечего… И не нравится мне взгляд этого старика-ветерана – не так он постен, как хочет казаться! Надо узнать про него побольше… А сейчас придётся…»

– Ехал-грека-через-реку, – начал священник довольно бодро, но потом проклятый язык, вкупе с хмельным подвели отставного хилиарха, – видит-река-грека-в-реке срак!

Зрители взвыли и повалились с лавок. Воевода обнял сына и просто-таки плакал.

– Уй, не могу – в реке срак, – веселился Сучок.

– Гыы! – поддержал друга Бурей.

– Ыыыы! – забился в истерике десятник Егор, а потом добавил и вовсе нечто невразумительное. – Þýðendurnir eru fokking! Spekingar![125]

– Faðir Óðinn![126] – потрясённо вымолвил Лука Говорун.

«Ну, дерьмоеды! Сами напросились!»

– Молчать! – взревел, как когда-то перед строем, отставной хилиарх. – Гамо́то Христо́су! Малака! То га́мо тис пута́нас! Мать вашу! – Священник ненадолго задумался, припоминая. – В рот вам дышло, любомудры! А ну, кто произнесёт имя во Христе вашей будущей боярыни? Ты, эпарх Кирилл!

– Ас-клез-ди-ота! – язык уже совсем не слушался обалдевшего от такого напора воеводу.

– Понятно! – рявкнул отец Меркурий и ткнул наугад пальцем. – Ты!

– Не выговорить мне, отче, – повинно повесил голову десятник Игнат.

– Ты сиди! – остановил священник дёрнувшегося было боярина Фёдора. – Знаю, что знаешь! Почему друга не научил?

Общество пристыженно замолчало. Отец Меркурий обвёл всех взором победителя.

– Ас-кле-пи-до-та! – отчеканил он. – Повторить!

– Ас-кле-пи… – начал, покорно вздохнув, Корней, а остальные нестройно подхватили.

Раза с пятого начало получаться приемлемо.

– Вот! – удовлетворённо огладил бороду отец Меркурий. – А внук бы твой – боярич Михаил – справился бы с первого раза и без малейшей запинки.

– Внук? – переспросил Корней. – Михайла?

– Да, – чуть заплетающимся языком отозвался священник.

– Слушай меня! – вдруг раненым медведем взревел воевода. – Все к Миньке едем! В Крепость! Мириться! Велите запрягать! Чтоб все мне, как один, ядрёна Матрёна!

– Да… – начал было Фома, но получил кулаком в печень от Егора и затих.

– Лавруха, тащи меня домой, – продолжал распоряжаться Корней. – И справу вели кобеднишнюю[127] приготовить, пока запрягут!

– Понял, – кивнул Лавр и извлёк откуда-то отцовский тулуп. – Надень, батюшка. Сил больше нет его за тобой таскать.

– Угу, – кивнул Корней, влезая в рукава и продолжая раздавать указания. – Сбор здесь, как стража сменится! Смотрите у меня! Отче, ты со мной. И для сугреву захватите!

С этими словами воевода Погорынский в сопровождении сына двинулся вон.

– Гы, ну так чего с закладом? – возник перед священником ухмыляющийся Бурей.

– Ага! – подвалил с другого бока Сучок.

– Ваш заклад! – махнул рукой в ответ отставной хилиарх и расхохотался.

«Господи, прости меня, недостойного иерея, ибо паки и паки согрешил я! Но, кажется, с пользой!»

* * *

Десятники и Лавр оказались разворотливы – сани возникли как по мановению ока. Да и сами приглашённые успели принарядиться и нацепить мечи.

Но вот с рассадкой случилась заминка: народ то усаживался, то пересаживался, то галдел, то ещё что. До тех пор, пока Корней не рявкнул. Получив твёрдую команду, все попадали в сани как попало, но поезд, как ни странно, не тронулся.

Воевода, слез с облучка, подошёл к саням, на которых угнездился Меркурий, и ласково так спросил:

– Ты какого рожна тут сел? Я тебе где велел быть?

«Макарий, ты вляпался! Проклятая дурь! Ты позволил себе командовать эпархом Кириллом! Это чудо, что ты ещё жив, Макарий… На месте Кирилла ты бы убил! Надо исправлять ситуацию и, дай Бог, чтобы это было ещё возможно!»

– Виноват, боярин-воевода! – священник вскочил и вытянулся в струнку. Слушаюсь, боярин-воевода!

– Ну так бегом! – рыкнул Корзень.

Отец Меркурий резво потрусил к воеводским саням.

– Стой! – воевода остановил священника на полдороги, неторопливо подошёл, жестом велел наклониться поближе к себе и тихо прошептал. – Додумался мне подыграть или случайно так вышло? Не отвечай – ни к чему. Сегодня ты правильно сделал, но так в последний раз. Приказывает один – ты сам всё понимаешь.

– Слушаюсь, боярин-воевода, – так же тихо и серьёзно ответил священник, пропустил воеводу вперёд, дождался, когда он усядется, и только потом сел в сани сам.

* * *

Скажите, уважаемые читатели, вы комедию «Чародеи» смотрели? Да-да, ту самую, что показывают по каждому второму каналу на Новый год? Конечно, смотрели, хотя бы один раз – избежать этого в нашей стране невозможно. А песню «Три белых коня» помните? Не сомневаюсь. А видеоряд из фильма на эту песню? Ясен пень – кто ж это забудет, при всём желании!

Так вот, торжественный выезд воеводы Корнея в Михайлов Городок был несколько на всё вышеописанное похож. Самого воеводу, лучших людей сотни и приглашённых гостей уносило в звенящую, снежную даль…

Снежная даль в наличии имелась, а вот с остальным вышла, как теперь говорят, корректировка проекта: кони оказались не белыми, а, скорее, какими попало – запрягали в спешке, и о подборе по мастям как-то не подумали; народу оказалось тоже побольше, чем в фильме, да и одет он был не со скромной элегантностью советских семидесятых, а как кому показалось удобнее и глазу приятнее. Наиприятственнейшим из приятственных претендовал оказаться лохматый треух Сучка, задорно размахивающий на ветру ушами, чем составлял изрядную конкуренцию пёстрым конским попонам, ярким лентам, лисьим и куньим хвостам, навешанным для красоты на дуги саней. Но и остальные гости тоже не подкачали – на Святках не так причудливо бывает. Там-то все относительно единообразно рядятся: личины, шубы навыворот да рожи мазаные, причём у всех, а тут кто во что горазд – свобода!

Музыка тоже имелась, да не просто так, а купно с песнями. Правда, герои сего действа упомянутую комедию по понятным причинам не смотрели, и оттого над санным поездом не звенел чистый женский голос, славящий застывшие реки и застывшую землю, а ревели кто в лес, кто по дрова крепко поддатые мужики, причём чуть не у каждого имелось своё мнение насчёт того, какая песня лучше подходит к ситуации.

И молодого красавца Абдулова с трубой тоже не завезли, впрочем, его, точнее, её с успехом заменял Бурей, изо всех своих немалых сил дудевший в глиняную свистульку. От такого напора свистулька издавала звуки, что издаёт обыкновенно хряк в процессе превращения в борова[128]. А вот красавцем вне всякого сомнения работал сам воевода, облачённый в распахнутую дорогую шубу на волчьем меху, сдвинутую на затылок шапку, и правящий стоя головными санями – даже деревянная нога не мешала! Словом, выезд удался – санный поезд, сопровождаемый восхищённым визгом ни свет ни заря разбуженных баб и не менее восхищённым матом мужей, уносился в непроглядную темень зимнего утра.

Ну, точнее, готовился унестись. Пьяные-то седоки пьяные, но соображения не гнать по селу хватило. Да и открытие ворот и проезд через них тоже времени требует.

Но вот наконец обоз миновал ворота. Корней встал на головных санях, орлом оглядел празничную кавалькаду и радостно, по-молодому, крикнул:

– Эге-гей, залётные! Н-н-нооо!

Перестарался воевода, ой, перестарался: от его ликующего крика часть лошадей испуганно всхрапнула и присела на круп, часть забилась в оглоблях, а особо смелые попытались взвиться на дыбы. Ни одна с места не двинулась. А особо упорный и непокорный жеребец в воеводских санях, поняв, что вырваться из оглобель не удастся, зло захрапел, выгнул под невозможным углом лебединую шею, бешенно уставился злым лиловым глазом на воеводу и цинично с шумом помочился.

– Ах ты, падла! – сопротивления Корзень никому не прощал.

Неведомо откуда взявшийся кнут со свистом врезался в круп упрямца. Жеребец дико заржал, попытался встать на дыбы, но Корней рванул вожжи и оглушительно по-разбойничьи свистнул. Сани как ужаленные рванули вперёд, что-то мелькнуло в воздухе, а санный поезд рванул с места в галоп.

– Стой, Кондрата потеряли! – медведем заревел Бурей, удобно устраиваясь на священнике – от резкого рывка все в санях, кроме Корнея, повалились друг на друга, а Сучок выпал.

– Да хрен с ним! Подберут! – отмахнулся воевода, щёлкнул кнутом над головой и заорал: – Эге-гей, вольчья сыть!

Кони, как только этого и ждали, наддали, подняв вокруг себя облака снежной пыли. А Сучка за шиворот подхватил и втащил в сани ехавший замыкающим Егор сотоварищи. Плотницкий старшина заявил о своём спасении задорным матом, а Бурей, убедившись, что с другом всё в порядке, засунул в рот четыре толстых корявых пальца и засвистел не хуже, чем в свистульку.

– Φύγε με τριχωτό! Γαμώτο![129] – полузадушенно захрипел мало что не раздавленный отец Меркурий. – Άντε ρε μαλάκα, κουνήσου!![130]

– Извиняй, не нарочно, – хрюкнул Бурей и, не вставая, ухватил священника за что попало и волоком вытянул из-под собственной задницы.

Отставной хилиарх наяву услышал, как трещат его многострадальные кости, в глазах поплыли цветные круги, а дыхание перехватило так, что не мог даже выругаться.

– Живой? – осведомился обозный старшина, выдернув отца Меркурия наружу. – На, продышись! – И с этими словами Бурей сунул свою свистульку прямо в рот священнику.

Филимон, поддерживаемый с двух сторон Лукой и Лавром, зашёлся в беззвучном смехе. Тут сани подскочили на очередном ухабе, и отец Меркурий машинально дунул. Свистулька взвизгнула.

– Н-нноо, родной! – заорал Корней, а потом оглушительно свистнул.

Лошади ещё наддали.

– Ой, мороз, мороз, не морозь меня-я-а-а-а… – фальшиво завыли с замыкающих саней голосом Сучка.

– Моего коня-я-я-а-а-а белагривааа-гааа… – тут же заревел Бурей.

– У меня жена, ой, ревнивая, – красивым, но хрипловатым баритоном подхватил Егор.

– У меня жена, ой, красавица, – неожиданно присоединился Филимон.

– Ждёт меня домой, ждёт, печалится. – Хор сложился сам собой.

«Идиотизм какой-то! И при чём тут мороз?»

И отец Меркурий засвистел на своей свистульке сигнал: «Атаковать быстрым шагом».

Кавалькада пересекла окружающие Ратное поля и скрылась в лесу. На дозорной вышке вслед ей рыдал от хохота дозорный.

* * *

В лесу поневоле ход пришлось сбавить. Воевода присел на облучок, но вожжи не отдал. Ехали то шагом, то рысью. Петь в конце концов надоело, все затихли, а отец Меркурий поймал себя на том, что клюёт носом.

«Нет, спать нельзя! Есть что обдумать, да… Как нам притираться с Кириллом? Как забыть нутром, что он кентарх, а я хилиарх? Это сидит в костях… Да… Сидит… Пьёт… Потом спит… Потом проснётся и па-а-а-думает…»

Священник привалился в ложбину между Буреем и Лукой и заснул.

– Сморило попа? – спросил воевода полусотника Филимона.

– Сморило, – кивнул тот.

– Ну и как он тебе?

– Наплачемся мы с ним, Корней, – усмехнулся седой ветеран. – Нравный. Но лучше так, чем с отцом Михаилом покойным. Этот понимает. Видно – из настоящих. Говорите, он у греческого царя воеводой был?

– Был, если не врёт.

– Не врёт.

– Вот и я так мыслю.

– А дальше что мыслишь?

– Присмотреться к нему пока надо.

– А то я не знаю.

Некоторое время собеседники молчали, а потом вдруг без спросу подал голос сын воеводы Лавр:

– А может, батюшка, и заслужили мы такого попа за грехи наши, али за заслуги? Не знаю, как сказать, но есть в нём что-то… Как бы не талант… Вот только к какому ремеслу – убей меня не пойму!

Корней уставился на сына в полном изумлении – будто на его глазах бревно заговорило.

– А ведь прав ты, Лавр, – кивнул седой полусотник. – Христос или кто там ещё шершня нам в порты подпустил, чтобы не стояли. Жопу он, конечно, нажалит, но польза и от укусов бывает…

Филимон поймал взгляд Корнея, а потом перевёл глаза на спящего в обнимку с попом и Буреем Луку Говоруна. Воевода витиевато выругался и нахлестнул коня.

* * *

Проснулся отец Меркурий от невыразимо сладостного ощущения полёта.

Тело священника, потеряв весь свой вес, неслось сквозь стылый воздух.

«Интересно, сон это или уже не сон? Нет, наверное, сон – люди не летают, а жаль! Как же это сладко…»

– Корней, в бога тебя душу! – раздался вдруг над самым ухом голос Луки Говоруна, разрушая наваждение.

А потом отец Меркурий проснулся окончательно, да и трудно было бы этого не сделать, влетев головой прямо в сугроб.

Снег залепил нос, горло, глаза, проник за шиворот, в сапоги, даже в порты и то пробрался.

Отплёвываясь и отфыркиваясь, полностью проснувшийся священник выбрался из сугроба. Ему хотелось очень много сказать незадачливому вознице, воевода он там или не воевода, да вот беда – не получалось. Снег залепил все дыхательные отверстия, и горло оттого просто перехватило, так что отставному хилиарху только и оставалось, что очень грозно и выразительно мычать. Но рядом из сугроба вынырнул Лука Говорун и высказал всё за себя и за отца Меркурия:

– Корней! Короста слепая, чтоб тебя хряк заместо девки попользовал! – взревел рыжий полусотник. – Ты за уд себя так дёргай, а вожжи не трожь! Оглоблю тебе в зад и перед!

Залепленные снегом знаменитые Говоруновы усы при этом встали от гнева торчком, да ещё позванивали неведомо откуда взявшимися на них сосульками – грабли да и только.

– А не хрена было спать! – пресёк грязные инсинуации по поводу своей компетенции воевода, но всё же вылез из саней, доковылял до пострадавших, полой шубы вытер заснеженное лицо друга, постучал кулаком по спине священника, отчего отцу Меркурию дышать стало не в пример легче, а потом обернулся к Лавру и Бурею, так и сидящим в санях, судорожно уцепившись за детали конструкции. – Лавруха, Серафим, ползите сюда! Я что, один этих летунов волохать должен?!

Лука матерно отказался от помощи и вылез из сугроба сам, а отца Меркурия, как увечного, не спросили вовсе – выдернули, будто репку из грядки, отряхнули, чудом не переломав при этом рёбра, и дали чего-то хлебнуть. Чего – священник не понял, но по тому, что, докатившись до желудка, глоток ледяной жидкости взорвался там комком адского пламени, сообразил, что хмельного, и хмельного изрядно крепкого.

Обретя возможность дышать и членораздельно изъясняться, священник поинтересовался, а что, собственно, это было? Как оказалось, воевода решил внезапно заехать в Нинеину весь и тут же приступил к исполнению своего намерения. Сани от этого развернулись практически на месте и едва не опрокинулись. Мирно спавшие священник и полусотник от такого казуса улетели в ближайший сугроб, а дрыхнувший рядом Бурей сумел удержаться.

– Чудом, етит твою в грызло! – сообщил он воеводе в конце не менее эмоционального и красочного, чем у Луки, монолога.

– Серафим, ты чудо-то пощупай, – с абсолютно серьёзной миной посоветовал Филимон. – Распухнет чего доброго, ходить мешать будет. Мож, снежку там приложить надо, пока не поздно.

Несколько секунд суть совета доходила до Бурея, а потом он заржал. Остальные седоки подхватили.

Подобные сцены разыгрывались в тот момент почти у всех саней обоза. Увидев невероятный манёвр воеводы, часть возниц попыталась его повторить, а часть решила всеми силами не повторять. В результате на неширокой лесной дороге образовалась изрядная куча мала. Из каждых саней кто-то да вывалился, сани посталкивались, упряжь перепуталась, словом, только чудом никто из людей и лошадей не погиб и не покалечился.

Ладно, разобрались, расцепились, выпавших подобрали, облаяли матерно друг друга и начали рассаживаться. И тут к головным саням приплыл Сучок, выпавший ещё на выезде из Ратного из Корнеевых саней и втащенный на ходу в замыкающие – Егоровы, где и ехал до нового лихого манёвра Корнея.

Причём именно что приплыл. Во время дорожно-транспортного проишествия, вызванного владельцем транспортного средства на гужевой тяге, находящимся в состоянии алкогольного опьянения, плотницкий старшина опять вылетел из саней, но полетел почему-то не назад, а вперёд. Приземление прошло удачно – точно в глубоченный и мягкий сугроб, скрывший невеликого ростом Сучка с головой.

Поняв, что жив, плотницкий старшина попытался выбраться. Получилось не очень. Тогда Сучок позвал на помощь. Разумеется, никто, кроме сугроба, его не услышал. Тогда плотницкий старшина начал загребать конечностями изо всех сил и всё же выбрался на поверхность. Попытался встать, но опять провалился чуть не по уши. Огляделся. Понял, что находится где-то напротив середины обоза, и дела до него никому нет. И решил вернуться на головные сани к дружку сердешному – Серафиму.

Сказано – сделано: Сучок уже целенаправленно засучил ногами и руками, всплыл на поверхность сугроба и, здраво рассудив, что вставать не стоит, как был – на брюхе двинулся в сторону головы обоза.

Скажите, уважаемые читатели, вы когда-нибудь видели, как передвигается по глубокому и рыхлому снегу обыкновенная мышь-полёвка? Увлекательнейшее, надо сказать, зрелище – мышь не бежит, а плывёт по снегу, загребая передними и задними лапами и виляя задом. Даже след оставляет такой же волнистый, с точечками от лап по бокам. То нырнёт в снег, то вынырнет…

Вот и Сучок тоже пошёл к цели по зимнемышиному: и лапами загребал, и задом вилял, и след оставлял – в лучшем виде. То нырнёт, то вынырнет…

Народ у саней перестал ругаться, оставил мысли набить кому-нибудь морду и, затаив дыхание, принялся наблюдать за трудным путём мыши-переростка. Даже об заклад успели побиться: заблудится или нет. Понимали же, что у Сучка вся морда снегом залеплена так, что ну ни хренашечки он не видит.

Не подвёл плотницкий старшина тех, кто в него верил – вышел чётко к ногам Корнея! После чего под общий хохот выдернут был из снега, отряхнут, обруган, посажен в сани и напоен хмельным.

– Все… гыыыы, ик, гыы, на, гыыы, месте! – доложил с концевых саней давящийся хохотом Егор. – Ехать, гыыы, можно!

Корней щёлкнул кнутом, и обоз двинулся в сторону Нинеиной веси, правда, уже без прежней бесшабашной лихости.

* * *

К Нинеиной Веси подъехали степенно – шагом. Даже как смогли почистились и засупонились. Словом, на разбойников походить перестали и даже на скоморохов не очень.

«Господи, Ты мне ещё это припомнишь, но благодарю Тебя за этот кусочек той жизни! Будто вернулся туда: к лагерным кострам, молодости, друзьям, жизни на краю с её размахом и удалью, чтоб если драться, то до конца, а если гулять – так до последнего медного обола![131]

И не важно мне, караешь Ты меня этим или награждаешь – я счастлив! Вот только свистульку отняли. Жалко…»

Свистульку действительно первым нашёл в соломе Сучок и начал высвистывать на ней нечто, соответствующее его музыкальным вкусам. Вкусы у плотницкого старшины оказались обширными, но какими-то бессистемными.

Отец Меркурий улавливал то мотивы церковных песнопений без начала и конца, то, хоть и перевранную, но узнаваемую мелодию, под которую давеча маршировали отроки Младшей стражи, то какие-то, видимо, похабные песенки, слов которых священник не знал, зато, судя по гыгыканью, прекрасно знали остальные седоки. Весело ехали, словом.

И в весь въехали нескучно. Жители, вылезшие за ворота по своим утренним делам, встретили воеводский поезд щёлканьем отпавших от удивления челюстей. Оно, конечно, неудивительно – такое в дальней веси не каждый день увидишь. Однако кто-то догадливый всё же нашёлся и боярыню предупредить успел. Так что усадьба волхвы встретила воеводу со свитой распахнутыми настежь воротами.

Боярин Корней тоже не подкачал: спешил у ворот своё войско, построил по чинам, окинул соколиным взором и остался доволен. После чего встал во главе, оправил шапку, меч на поясе и кивнул – вперёд, мол. Только знамени и рога не хватало, но знамя неплохо заменяла рыжая бородища Луки Говоруна, а рог попытался заменить Сучок, дунувший с первым шагом в свою свистульку.

Однако первый писк стал и последним – Бурей закрыл своей лапищей всю Сучкову морду со свистулькой вместе. Так что вступили во двор без музыки, но торжественно, правда, слегка покачиваясь.

– Здрав будь, боярин-воевода, – Нинея, она же боярыня Гредислава, она же Великая Волхва Велеса, она же интимная подруга двух княгинь и одной бывшей княгини, а ныне игуменьи с широкими замыслами и по совместительству Порфирородной, с поклоном встретила воеводу Погорынского и ратнинскую элиту, как того и требовал этикет, посреди двора. – И вам здравствовать, бояре и честные мужи. Честь и радость для меня видеть тебя, воевода Корней, и сотоварищей твоих жданно и нежданно.

«Так вот ты какая, колдунья из отчёта моего предшественника… Ну, про колдовство это к неграмотным старухам – не бывает его. А вот с Силами ты можешь знаться… В книгах пишут, что были и у язычников общества Мудрых, глубоко познавших основы и законы мира сего. Впрочем, можешь и не знаться, а просто хорошо владеть ремеслом мима – дурить головы простецам хватит и этого. И неважно, сколько книг прочёл тот простец…

Но вот что точно, так это чувствуется в тебе Кровь. Древняя, властная… Наверное, такой была бы Медея, если бы дожила до твоих лет. Ты опасна, архонтесса… И умна! Но сейчас тебе хочется узнать, зачем мы припёрлись, немного развлечься и спровадить нас восвояси. Оно и правильно – хоть Кирилл и твой эпарх, но это не даёт ему права вламываться к тебе пьяным, как в портовый лупанар, и на твоём месте я бы справедливо опасался за целостность своих кладовых и винных погребов. Так что сейчас раб божий Кирилл будет вежливо высечен и выставлен вон. Со всем надлежащим уважением, разумеется.

Или нет? Ведь она кого-то ждала! Наряжалась для кого-то… Твой «скромный, вдовий наряд» стоит как бы не дороже моей паноплии с фалерами в придачу. Ну посмотрим, посмотрим…»

– И тебе здравствовать, светлая боярыня, – Корней снял шапку и с достоинством поклонился. – С радостью ныне я к тебе пожаловал. Сын у меня родился! Хочу с тобой радость ту разделить!

– Благодарю за честь, боярин-воевода, – волхва поклонилась павой. – Твоя радость – моя радость. Отрадно мне видеть в твоём роду прибавление. Но не сочти за дерзость, отчего же я не вижу среди достойных мужей, сопровождающих тебя, твоего внука и моего воеводу – сотника Михаила?

– Так к нему и ехали, Гредислава Всеславовна, – улыбнулся Корней, – да порешил я к тебе заехать по пути.

– Чем великую радость доставил мне, Корней Аггеич! – только что не пропела волхва. – Я, коль будет на то твоя воля, с тобой поеду. Давненько хотела я с воеводой своим свидеться, а тут радость такая.

И тут воевода удивил всех. Как будто и не на деревянной ноге, ловко и изящно пал на колено, принял руку волхвы и поднёс к губам.

– Окажи честь, светлая боярыня! – и глазами зыркнул лихо, по-молодому.

Нинея на мгновение утратила свой чеканно-строгий вид и улыбнулась.

«Скольких же девок ты в молодости перепортил, эпарх Кирилл? И где ты набрался обычаев франкских повес, да ещё стал столь ловок в их ухватках?

Но и ты, кхм, кирия языческая архонтесса, удивила! Лишь на мгновение отпустила свою палатийскую повадку, и вот – имеющий глаза да увидит, какой красавицей ты была в молодости. И сколько тогда мужей вот так же падали к твоим ногам… Что при твоём несомненном уме и властности… Мда… Почему же тогда ты в этой глуши, а?»

– Ить! – только и смог сказать Лука Говорун. А остальные так и просто окаменели.

– Встань, боярин Корней, – в поклоне и приглашающем жесте волхвы чудесным образом слились величественность и кокетство. – Невместно столь доблестному витязю мой двор коленями выглаживать. Это я за честь почитаю сопровождать тебя.

Корней уже вскочил на ноги, изогнул колесом руку и пристроил на неё руку волхвы. Та, кажется, даже слегка опешила от такого напора, но тут же нашлась:

– Будь же сотоварищи гостем моим малое время, пока возок мой запрягают.

И пара Корней – Нинея сама собой возглавила шествие к крыльцу.

– Кондрат, как думаешь, нальют нам тут? – шёпотом поинтересовался у Сучка Бурей.

– Мож и нальют, – так же шёпотом ответил Сучок. – Только я, Серафимушка, тут ничегошеньки бы не пил!

* * *

Увы, не налили. Боярыня Гредислава, вопреки всем женским привычкам, собралась стремительно – гости толком обогреться не успели. Снова погрузились в сани, построились и двинулись в сторону Михайлова Городка, благо недалеко уже, а лошади хоть чуток, но передохнули и спокойно шли рысью. Головными санями по-прежнему правил счастливый Корней Лисовин.

Воеводский обоз в Крепости заметили, едва головные сани показались из леса. Мелькнуло на заборолах какое-то быстрое мельтешение, и тут же во дворе рог заиграл «Сбор».

– Кхе! – с явным одобрением прокомментировал Корней и полуобернулся к Сучку. – А ты, смотрю, Кондрат не только хмельное жрать как не в себя умеешь! Понастроил, ядрёна Матрёна! И прям, знать десятник розмыслов, а не насрано!

– Сам ты насрано! – возмутился плотницкий старшина. – Да так, если хочешь знать, нигде не строят! Ни в Киеве, ни в Чернигове, ни в Переяславле, ни в Смоленске – у нас в Михайловском только! Погоди, по весне закончим – ахнешь!

– Грр-ха! – подтвердил слова друга Бурей.

– Верно Кондрат говорит, – веско заметил Филимон. – Ты, Корней, ещё внутри не был.

«Так этот скандальный засранец и есть архитектор крепости моего поднадзорного?

Чудны дела Твои, Господи! Кто бы мог подумать, что этот ходячий лысый геморрой столь старательно штудировал Ветрувия![132] И не только штудировал, но и сумел воплотить его идеи в свойственной славянам манере строительства! Теперь понятно, почему ему прощаются все выходки и безумства – такими мастерами не бросаются! Воображаю, что будет, когда он сведёт знакомство с другим адептом технэ – Феофаном: оба талантливые пьяницы, оба жадны до знаний и оба не дружат с головой!

А может, оно так и надо? Ведь техне это не только ремесло или искусство, но и весь мир сей тоже – высшее, божественное технэ, и Ты, Господи, архитектор его…»

– Ну так поглядим! – воевода крутанул ус, встал в санях и стегнул коня вожжами. Тот перешёл на размашистую рысь.

Корней правил прямо к воротам.

А ворота, как того и ждали, распахнулись, а по бокам от них вытянулось по отроку при доспехе, щите и мече. Все, включая отца Меркурия, одобрительно крякнули, а воевода отчётливо кхекнул, ухмыльнулся совсем по-молодому и снова хлестнул конягу, так что в крепость воеводские сани влетели птицей, обдав снежной пылью отдающих мечами честь отроков.

Воевода лихо остановился прямо перед равняющими ряды отроками Младшей стражи, бросил сыну поводья и, будто молодой и о двух ногах, соскочил наземь.

– Чего стоишь, сотник?! – гаркнул Корней торопливо спешившемуся внуку. – На стол вели накрывать – воевода женится! Сын у меня родился! Сын!

«Браво, эпарх! Ты сказал внуку и всем, кто умеет слышать, чистую правду, но вложил в слова столько… Ну, имеющий уши, да услышит!»

А воевода вдруг шагнул к внуку, сгрёб его за грудки, притянул к себе…

«Ха! Юный сотник по росту почти догнал своего немаленького деда!»

Михайла что-то сказал. Что – услышали только дед с внуком. Все замерли. Кое-кто из десятников непроизвольно схватился за рукояти мечей.

От почти скульптурной композиции «Воевода и сотник» раздалось вполне себе дедовское «кхе!», но в исполнении внука, воевода опять тряхнул сотника за грудки…

«Да что они там – сыромятню открыли?![133]»

Вдруг руки воеводы ослабли, сотник Михаил кинул поводья своего жеребца подскочившему отроку, бережно снял с себя дедовы руки, шагнул назад, поклонился шапкой до земли, выпрямился и, глядя деду в глаза, выдохнул:

– Благодарю за честь, господин воевода! Буду! А пока прими мои поздравления и не побрезгуй угощением…

«Итак, примирение состоялось! Об условиях можно поговорить и потом – ничего особенного в требованих поднадзорного нет, зато теперь тому, кто возжелает странного, дед с внуком натянут глаза на задницу. Отлично!»

– Чего стоим? Кого ждём? Слышали? Пир у нас нынче! – рявкнул меж тем сотник Михаил на своих урядников.

Отец Меркурий слегка вздрогнул.

«Как же они с дедом похожи – кровь! Вот только кровь никак, слышишь, Макарий, никак не может объяснить то, что ты сейчас видел!

Поднадзорному едва пятнадцать, а ведёт он себя будто прожил тяжёлые тридцать… Хм, вот сегодня Михаил здорово похож на Варду Вурца… И это возвращает нас к нашим дорожным размышлениям… Не свихнуться бы, Господи!

Ладно, Макарий, хватит сидеть и хлопать глазами – пора выбираться».

Подумать оказалось легче, чем сделать – тело затекло, и отец Меркурий, едва привстав, завалился в соседние сани, да ещё попал под громадную медвежью доху, которую, как назло, сбросил с себя десятник Игнат. Тяжеленная медвежья шкура накрыла священника с головой, и быть бы поруганию и поношению церковного авторитета, если бы не вовремя подскочивший отрок.

Сей юный воин по одному ему ведомым разведпризнакам стремительно определил, где под шкурой находится голова дорогого гостя, и одной рукой сдёрнул доху с отца Меркурия, а другой ухватил его за руку и со всем уважением выдернул из саней.

– Благодарю, роарий! – священник тем жестом, что так любят воинские начальники, потрепал молодого бойца по плечу.

Парень вытаращил глаза, пытаясь понять, что святой отец несёт. Вроде сначала похвалил, а потом обложил неведомым словом.

– Спаси тебя Бог, отрок, – поправился отец Меркурий и величественно благословил отрока.

– Не на чем, отче, – у парня явно отлегло от сердца.

– Поздорову ли добрался, отец Меркурий? – оказалось, что поднадзорный успел подойти и просит благословения. Давешний же отрок исчез, как и не было его.

«В который раз убеждаюсь – служба тут поставлена!»

– Здравствуй, юный сотник! – священник с искренней радостью поприветствовал боярича Михаила. – Не откажи, отдай приказ свободным от службы собраться на молебен.

«Я и в самом деле рад встрече с ним! Хотя так и не знаю, то ли предо мной новый Константин, которому я обязан служить, то ли Антихрист, которого я должен убить, пока он не воплотился, то ли плод моего и Илларионова больного воображения. По крайней мере, теперь я смогу начать догадываться!

Вот только попробуй догадайся.

«Сделаю, отче!» – прямо верный сын церкви и почтительный отрок!

Вот только за этим отроком сотня скиритов, которые только что доказали, что верны лично ему и пойдут за него против кого угодно. Хотя не похож он на того, о ком сказано в Откровении Апостола Иоанна: «И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно…И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его и жилище Его, и живущих на небе»[134]. Чего нет – того нет, но, быть может, это только пока? Слишком велика власть его слова – успел увидеть во время пути из Турова. Или ты просто перепил и пережрал скоромного, Макарий?

Ладно, малака, работать пора!»

– Поскольку дядюшка твой ещё не крещён, объяви, что молебен будет о здравии воеводы Кирилла и невесты его, рабы Божьей Асклепидоты, – отец Меркурий выразительно покосился в сторону воеводы. – Да и родителям новорожденного прежде стоит обвенчаться…

– Да хоть завтра! – воевода показал в улыбке все зубы.

«Лыбишься теперь, засранец! Если бы твоя конкубина родила дочь, то о свадьбе и речи не было бы – как же: после дочери архонта жениться на бывшей рабыне – фуу… Пожалуй, щёлкну я тебя по носу!»

– Завтра не выйдет. После Рождества, – отец Меркурий широко улыбнулся и развёл руками. – Потерпи, архонт.

– Тьфу на тебя, законник! – воевода в сердцах плюнул.

«Проклятье! Я проговорился! Церковь разрешает венчание между Рождеством и Крещением в особых случаях, а раньше я ему этого не говорил. Хотелось подержать его над углями подольше, но теперь делать нечего…»

– Господин сотник! Младшая сотня полка Погорынского для встречи воеводы Погорынского боярина Кирилла Лисовина и десятников ратнинской сотни построена! – подскочивший к Корнею старшина Младшей стражи Дмитрий вытянулся не хуже, чем императорские эскувиторы.

– Кхе… – воевода оглядел старшину Младшей стражи и ровный строй отроков с самострелами и заметно умилился от этого зрелища. – Видал? – обратился он к священнику. – Во как…

«Кхе! Действительно, впечатляет! Сопляки, роарии, ни один ещё не бреется, но хороши! Архонтопулы… Да, именно архонтопулы… Ты ведь помнишь, как они тогда пошли умирать и умерли, но каждый забрал с собой не меньше двух турок…»

– Да, архонт, отроки службу знают, – священнику не удалось скрыть грусть в голосе. – Никому я не советовал бы пытаться штурмовать эту крепость… Ну так, принимай смотр, устроенный в честь тебя внуком, а мне позволь заняться подготовкой молебна.

Корней на секунду удержал взгляд отставного хилиарха, понимающе ухмыльнулся и кивнул – валяй, мол.

Но отец Меркурий не смог отказать себе в удовольствии и дождался, пока воевода поздоровается с юными воинами.

И старый сотник не подвёл: хмыкнул, приосанился, оглядел своих десятников, потом отроков и рявкнул:

– Здорово, орлы!

С крыш с заполошным карканьем сорвалось несколько особо впечатлительных ворон. Строй Младшей Стражи выдержал приличествующую случаю паузу, синхронно набрал морозного воздуха и рявкнул в ответ:

– Здрав будь, господин воевода!

Тут уж все вороны взвились ввысь, оглашая воздух граем и орошая снег помётом.

«Малака! Выделываются, как ветераны!»

– Во как! – Воевода обернулся к десятникам и, по мнению отца Меркурия, с трудом удержавшись от того, чтобы показать им неприличный жест, заявил: – Учитесь, как службу понимать надо!

«Эх, Макарий, может, и не стоило в монахи? Или наоборот, стоило? Иначе сидел бы катепаном[135] в задрипанной крепости на краю ойкумены и подыхал бы от скуки, а сейчас оказался в начале странных и, возможно, великих дел…»

Отец Меркурий вздохнул, повернулся и пошёл в часовню. Но не дошёл. По пути его перехватили два отрока: один крепкий, похожий на медвежонка, и второй – рослый для своих лет, подтянутый, явно старше годами спутника и с мечом на поясе.

– Приказано к тебе на беседу доставить, отец Меркурий! – рослый вытянулся и бросил руку к шапке.

– Отрок десятка разведчиков Славко! – представился второй.

Священник непроизвольно принял строевую стойку. Парни продолжали стоять навытяжку и старательно ели глазами начальство.

– Вольно! – отставной хилиарх наконец-то вспомнил команду.

Отроки несколько расслабились.

– Ты, – кивнул отец Меркурий старшему, – представься и докладывай.

– Виноват! – парень опять вытянулся. – Младший урядник десятка разведчиков Тихон! Доставил для беседы новобранца Славко. Некрещён он ещё, отче, вот и приказано его к тебе привести.

– Понятно, – кивнул священник. – С отроком побеседую прямо сейчас. Свободен!

– Слушаюсь! – урядник опять кинул руку к шапке, ловко повернулся через левое плечо и зашагал восвояси.

– Вольно, вольно, – священник махнул рукой попытавшемуся снова вытянуться отроку. – Успеешь ещё. Давай лучше побеседуем. Значит, ты решил принять Святое Крещение. Почему?

– Здесь иначе нельзя, отче! – оттарабанил отрок. – Отец, когда сюда отправлял, согласие своё дал.

– Значит, ты нездешний?

– Нет, отче, я издалека.

– Хорошо, – кивнул отец Меркурий. – Значит, ты решил по воле отца. А что ты сам знаешь о вере?

– Молитвы знаю. Отче наш, Богородицу, Верую.

– Вот о последней и поговорим. Верую, иначе зовомая Символ Веры, это то, во что мы, христиане, верим. Если ты решил тоже стать верным, то должен знать и понимать её допрежь всего. Прочти.

– Верую во Единаго Бога Отца Вседержителя, творца небу и земли, видимым же всем и невидимым… – чётко, будто уряднику, начал докладывать отрок.

«Пока тараторит по заученному. Чувства нет, но это и не удивительно – оно придёт после или не придёт вообще. Надо сделать, чтобы пришло, а без понимания это невозможно».

– Молодец! – похвалил священник. – Хорошо выучил. Только как ты это понимаешь? Не по-заученному – мне важно, что ты думаешь сам. И не бойся ошибиться – вере тоже надо учиться, а учёбы без ошибок не бывает.

– Не всё я понимаю, – вздохнул отрок.

– Всё только Господь понимает, – улыбнулся отец Меркурий. – А мы хоть и созданы по Его образу и подобию, не Он. Но способностью мыслить по воле Его наделены и, значит, делать это обязаны.

– Когда-то, до начала времён, не было ничего, а Бог был, – начал Славко с некоторой не запинкой, а, скорее, расстановкой. – И он весь этот мир создал. Со всеми его законами.

«Оп-па! Парень мыслит, и не просто мыслит, а дорос до того, что мироздание подчиняется непреложным законам!»

– Кто с тобой занимался? – перебил священник.

– Поручик Василий, отче.

– Хорошо, продолжай.

– И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца Рождённого прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна не сотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша, – выдал отрок и запнулся.

– Ты здесь не понимаешь? – скорее почувствовал, чем понял природу запинки отец Меркурий.

– Да, – Славко вздохнул. – Как свет от света – это я понимаю, а как можно рождённым быть от отца и самим им быть?

«Знал бы ты, отрок, сколько голов слетело с плеч в спорах о природе Святой Троицы! Сколько городов и людей пеплом рассыпалось… Но об этом тебе знать пока рано!»

– Как это можно, знает один Господь, – развёл руками священник. – Я уже говорил тебе, что мы не Он. И потому верим. Непреложно, но не слепо. Недаром здесь сказано «Света от Света» – так Господь даёт нам пусть и несовершенный в сравнении с величием Его, но понятный образ. Ты сказал, что понимаешь, как свет происходит от света. Так вот подумай: свет, что порождён от света – это свет?

– Да, – ответил Славко после некоторого раздумья.

– А тот свет, что его породил, от этого светом быть перестал?

– Нет, – ответил отрок после продолжительной паузы.

– А сущность света от того изменилась?

– Нет, – Славко опять помолчал, а потом добавил: – Наверное.

– Молодец! – похвалил священник. – Вот и получается: рождён, не сотворён и всегда им был! Хоть это и грубо, но мы, люди, по крайней мере, способны это представить. И ещё раз скажу, что ты молодец, отрок! Не каждый может задуматься о таких вещах и тем более не каждый решится задать о них вопрос. Иди, мы с тобой ещё не раз побеседуем.

Славко вскинул руку к шапке, повернулся кругом и ушёл. А отец Меркурий привалился к стене ближайшего здания, снял шапку и вытер пот.

«Невероятно! Ни в какие ворота не лезет!

Парень из глухого леса при обсуждении Символа Веры заявляет, что понимает природу света – этого отражения божественного эфира, что пронизывает наш мир! И действительно понимает! После чего принимает объяснение божественной природы на примере природы света! Опасное и близкое к ереси, надо сказать. Тебе самому, Макарий, понадобилось для этого куда больше времени…

Где я? В Магнавре? Мне растолковывали это сам консул философов и Никодим, которого консул прочил себе в преемники. Интересно, я уже рехнулся или ещё нет?»

Лучшее лекарство от несвоевременных мыслей – это работа. И желательно в темпе «головы поднять некогда». Именно такую милостливая судьба отставному хилиарху и подкинула.

Вместе с несколькими отроками, что предусмотрительно выделил в помощь священнику поручик Василий, или, как за глаза звали его подчинённые, Роська-Святоша, отец Меркурий подготовил всё потребное для богослужения и принялся ждать. Ждать, к слову, пришлось недолго. Не успел он со своими помощниками и по совместительству певчими закончить, как к часовне потянулись вятшие люди Ратного и Михайлова Городка.

И вот тут священник несколько удивился: ни воеводы, ни его внука среди них не оказалось.

«Ага! Архонт и главный архонтопул решили не тянуть кота в долгий ящик и сейчас обсуждают условия мира. Что ж, испослать им.

И уж прости, Господи, им сие малое прегрешение, чай, они души от греха гордыни и противления власти спасают».

Однако удивительное отсутствием старого и молодого сотников не ограничилось.

Когда мужчины зашли в часовню и настала очередь женщин, челюсть у отца Меркурия едва не отвалилась: во главе женской процессии обнаружилась ни кто иная, как Нинея. Вид волхва имела поистине царственный, и остальные «крепостные бабы», не исключая матери поднадзорного – боярыни Анны, смотрелись на её фоне, как утки рядом с лебедем. И это при том, что и одеты остальные женщины были весьма достойно, и держали себя соответственно.

«О как! Да кто же она на самом деле? Языческая жрица, оглашенная или патрикия и верная дщерь Христова? Или по обстоятельствам? Ни с чем подобным я ещё не сталкивался!»

Но дальше больше: на входе в часовню волхва с изяществом, свидетельствующим о долгой практике, преклонила колена и осенила себя крестным знамением. Больше ни у одной из женщин столь же изящно не получилось. А Нинея легко поднялась и прошествовала, именно прошествовала в часовню.

Мужи через одного принялись протирать глаза или чувствительно щипать себя за всякие места. Остальные не смогли и этого.

«Иисусе! Вдовствующая августа на богомолье в забытом Богом городишке в окружении местных патрикий! Вот только как это понимать? Наша жрица не просто жрица, а отступница? Несомненно!

А что мы, Макарий, имеем удовольствие видеть сейчас? Отступница отринула заблуждение и вернулась в лоно Церкви? Паки и паки сомневаюсь! Хотя и это допустить обязан. Но сдаётся мне, мы сейчас наблюдаем, во-первых, голую политику, во-вторых, обучение патрикии Анны науке базилисс. Так и ждёшь, что эта старая, опытная самка хорька рявкнет патрикии Анне: «Делай, как я!». Да ещё насчёт – как новобранцев учат.

Интересно, а Порфирородная понимает, с кем дело имеет, или в Турове наша жрица носила иную маску? Тогда это должна была быть преотличнейшая маска!

Интересно, а Символ Веры она тоже читать будет, или исчезнет, как положено оглашенной? До каких пределов простирается её кинизм? Боюсь, до таких, что мне и не представить»!

Священник вздохнул и начал службу. Служил отставной хилиарх, как всегда, истово. Он и в самом деле желал всяческого добра и новорожденному, и его матери, да и вообще считал, что любое дело, а тем более такое, надлежит делать со всем тщанием.

Вообще, оказавшись на приходе, священник всё чаще убеждался в верности образа, найденного когда-то отцом Порфирием – священником «Жаворонков». Прав был старый пьяница, ругатель и бабник, и при всём при том – духовный отец и ангел-хранитель полутора тысяч очерствевших от войны, крови и смерти солдатских душ: «Священник лишь акведук, по которому течёт божественная благодать». Трижды прав! Может, от того и рыдали иной раз на его густо перемежаемых руганью и похабностями проповедях седоусые ветераны?

Но служба службой, а привычка непрестанно думать у отца Меркурия никуда не делась. Вот и думал. А объектом для размышлений избрал женщин.

«Итак, патрикия Анна. Мать сотника Михаила и невестка эпарха, нет, лучше – воеводы Кирилла. Один этот факт уже заслуживает внимания. Сильна. Красива. Умна. Амбициозна. Переступит через кровь, дерьмо и смерть, но при этом сделает так, чтобы не запачкать подол. Однако чувствуется в ней какой-то очень глубоко запрятанный страх. Рассказывали, что когда её муж погиб, а свёкр был ранен, семья скатилась на край нищеты. Не этот ли страх её гложет? И не от него ли амбиции? Возможно…

А ещё прихожанки поведали про неё такое, что блудница вавилонская перед ней дева чистая и непорочная. Не верю! Нет, в наличие любовников верю, но рассказы прихожанок тут надо делить на сто. Или на тысячу. Уж ей-то точно далеко до палатийских змей, что, едва зная, с кем засыпают, точно не знают, с кем проснутся. А вот власти жаждет не меньше их. И для сына, и для себя, и для рода. Ну и использовать любовника для достижения цели не погнушается. Хотя греха всё же боится – не напоказ молится. Словом, достойная патрикия из молодого рода. По меркам Палатия так и вообще почти святая.

Значит, главное тут «патрикия». Отсюда и школа для девиц, и материнское попечение над роариями сына, и ещё много чего. Не от того ли наша жрица взялась её обучать? Родственную душу почуяла? Подобное к подобному? Пока не знаю – надо разобраться.

Наперстница и помощница Анны Арина. Красавица, молодая вдова и, что немаловажно, вдова с очень хорошим приданым. Овдовев, потеряла ещё и родителей, убитых разбойниками. Однако смогла спасти маленьких сестёр и взять плату кровью за смерть родителей. Стрелами в горло и глаз. Артемида-охотница из языческих легенд, но твёрдая христианка. И если уж вспомнили олимпийцев, от Афродиты в ней не меньше, чем от Артемиды.

Как говорят, и похоже, говорят правдиво, влюблена в родича и телохранителя моего поднадзорного декарха Андрея, который и спас её от тех разбойников. Декарх суров, нелюдим, жесток, слывёт женоненавистником, да ещё лишился голоса после ранения, но отвечает Арине взаимностью. И правда, похоже на шутки Афродиты – это в её стиле. Тьфу, Макарий, ты точно перечитал когда-то древних легенд! Но факт есть факт – вон как эти двое переглядываются!

А ещё она зовёт дядей некоего Путяту – нашего попутчика из Турова. И пахнет от этого достойного мужа властью и тайной службой, хотя убей меня не пойму, отчего мне почудился сей запах. Только его на мою голову и не хватало!

Остальные… Трудно сказать что-то определённое. Кроме, пожалуй, одного – они возвысились, но со своим новым статусом ещё не свыклись и оттого излишне смотрят в рот патрикии Анне. И ещё одно – драться за своё новое положение будут люто, как только дщери Евины умеют. Понимают ведь, как им завидуют те, кто остались в Ратном. А у женщин завидуют равняется ненавидят. И потому они теперь верны и своей патрикии, и всему её роду, хотя кто из мужей способен разобраться в хитростях Евиного племени?

Так, а кто это там у нас? А-а-а-а, старый эпарх и юный кентарх! Довольные, как два пропойцы, укравшие целый пифос вина. Значит, договорились, и договорились к своему полному удовольствию, из чего я заключаю, что кто-то из здесь присутствующих будет хлебать прямо из латрины немаленьким таким черпаком! Интересно посмотреть. И вообще полезно и для понимания здешних раскладов тоже.

И как раз к Символу Веры успели. Ну-ка, Макарий, посмотрим, как себя поведёт наша языческая жрица?»

– Верую во Единаго Бога… – начал священник.

– Отца Вседержителя, творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, – невозмутимо подхватила Нинея, и сделала это как бы не первой.

Отец Меркурий едва не поперхнулся. Он бы и выругался, да нельзя!

– И во единаго Гопода Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца Рождённого прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна не сотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша, – как ни в чём не бывало пела в унисон священнику волхва.

Непотребство сие явно свершалось Божьим попущением, ибо Он как-то не спешил поразить кощуницу. Видимо, Ему, хоть и всеведующему, стало интересно, что же ещё способна выкинуть эта невероятная старуха. По крайней мере, это была вторая версия, что пришла в голову отцу Меркурию. Первая же состояла в том, что Господь в неизреченной своей милости испытывает веру одного изрядно грехопадшего нынче священника. Третья и вовсе заключалась в том, что некоему отцу Меркурию всё это с бодуна мерещится. На том версии и кончились.

«Верую» благополучно допели. Боярыня Гредислава нашла глазами вдову Арину и через малое время направилась к выходу, опираясь на руку молодой женщины. По всей видимости, старухе всё же стало нехорошо.

«Ну в её возрасте и неудивительно! Меня же попросили служить полным чином. Но дотерпела до того момента, когда службу можно в крайнем случае покинуть. Вот и покинула, но благочестие соблюла. Языческая жрица! Нет, я тут точно рехнусь!»

Долго ли, коротко ли, но молебен подошёл к своему завершению. В последний раз отзвучало «Аминь!», и молящиеся потянулись к выходу.

– Пожалуй на пир, отец Меркурий, – отрок, явно для этой цели тут и поставленный, сопроводил священника куда следует и, убедившись, что святой отец двери не перепутает, резво поскакал обратно к часовне – следующего гостя забирать.

– Отец иеромонах Меркурий! – возгласили два абсолютно одинаковых отрока, стоило только священнику переступить порог.

Парни сумели поразить отставного хилиарха трижды: во-первых, своей громкостью – в ушах ощутимо зазвенело, во-вторых – тем, что сумели выговорить без запинки его титул, и в третьих – своей полной одинаковостью. Потом священник подумал и добавил к списку четвёртый пункт: само наличие этих двоих тоже заслуживало удивления.

И опять долго удивляться священнику не пришлось. Сначала иеромонах принял величальную чару из рук молодого сотника, а потом к нему подскочил специально обученный отрок и со всем почтением сопроводил на место – за стол для почётных гостей и хозяев, красовавшийся на покрытом шкурами помосте.

«Интересно, а моего предшественника так же посадили бы, или это уважение оказано сугубо моей персоне? Нет, Макарий, побольше смирения – меньше разочарований будет! Не мне, Господи, но Церкви Твоей!»

Отставной хилиарх огляделся.

«Так, расположение столов копирует триклиний архонта Туровского Вячеслава, хотя, наверное, здесь вообще так принято. Зал убран с немалым вкусом и не без символики. Еловые ветви на стене, несомненно, заменяют пальмовые – вечная зелень символизирует жизнь вечную и власть, от Господа дарованную, красные стружки на ней – кровь Агнца.

Полотнища на стене: червень, лазурь, серебро… Интересно! Красный хоть и не пурпур, а марена, но всё равно весьма недёшево, как везде, это цвет крови Христовой и цвет власти, синий – цвет Мира Горнего, тоже дорог и совсем недавно начал входить в моду в империи. В высоком койне и древней латыни даже имени для этого цвета нет. Ну и серебро – цвет чистоты и святости, и он верхний. Довольно философская картина – для тех, кто понимает…

А понимают, похоже, только я, боярин Фёдор да Путята – вон как глазами зыркнул, да соседу объяснять принялся! Архонту Кириллу и остальным только красота убранства по нраву, а смысл ускользает. Хотя насчёт патрикии Гредиславы я не уверен, но по ней ничего понять невозможно – нацепила постную маску и сидит…

А что там господа декархи? Та-а-ак, вкушающие из латрины, похоже, определились – двое пьют как не в себя и рожи скорчили, будто у них болят разом все зубы. Остальные, кстати, тоже не слишком радостны: кто веселится натужно, а остальные сидят, как ежей оседлали. И аллагиону Луке, похоже, достался самый большой. Один декарх Георгий весел и доволен жизнью.

И обрати внимание, Макарий, декархи, за исключением Георгия, сидят ниже наставников академии. И двое недовольных в самом низу. Одного зовут Фома, а второго… запамятовал. А Лука, гляжу, прекрасно понял диспозицию – в Ратном сидели не так. Вот и шевелит усами, как истинный таракан.

Что ж, посмотрим, чем это закончится…»

* * *

Отец Меркурий зябко кутался в тулупчик. Мороз, к которому он вроде бы успел попривыкнуть, с похмелья ощущался особенно остро. А медленно проплывающие мимо заснеженные ёлки состояние «наутро после пира» только усугубляли.

«Да, Макарий, по части грехов ты стремительно приближаешься к старому греховоднику Порфирию… Разве что в лупанаре тебя ещё в долг не обслуживали, и то за полным наличием отсутствия стадий на тысячу окрест даже самого завалящего лупанара! Так что если кого ты и имел, то только в мозг. А уж тебя самого… Но оно того стоило!

Итак, что с последствиями всеобщего загула?

Загибай пальцы.

Первое: дед с внуком помирились, причём так, что оппозиция теперь если что и может, то только ублажать дохлую обезьяну. Нет больше оппозиции – из-под неё вырвали ремесленников и торговцев во главе с Буреем. И ты, Макарий, в этом в меру сил поучаствовал, что тебе зачлось – тебя приняли всерьёз и не убили. Уже хорошо.

Второе: ты сумел перепить нескольких ратников, чем сыскал немалую симпатию остальных. Сомнительная заслуга для монаха, но тут уж не знаешь, где потеряешь, а где найдёшь. Когда Данила упал под стол, остальные увидели в тебе брата-солдата. Надеюсь, что Господь и покарает тебя за это как солдата – голодом, жаждой и поносом.

Третье: Кирилл и Аристарх поверили в то, что ты не врёшь хотя бы в главном и с тобой, хоть и с оговорками, можно иметь дело.

Четвёртое: бунта язычников, которого так опасается владыка, можно не ждать. Если уж верховная языческая жрица вошла в храм и приняла от тебя благословение, то ей явно не до мятежа. Что-то пугает и заботит её куда больше, чем даже свет истинной веры, проникающий в души её паствы. Интересно, что могло так напугать её?

Пятое: надо обязательно попасть в таинственное Заболотье и самому посмотреть, что же там на самом деле происходит. Слишком много разного рассказали Моисей, беглый философ Феофан и, самое главное, сын заболотного друнгария Славко. Особенно последний. После него сомнений не осталось – знания поднадзорного и знания заболотного отступника имеют один источник. Слишком похоже мыслят и Михаил и Славко.

А похода за Болото не избежать. Друнгарий Медведь – один из старших стратигов и синкилитиков заболотного отступника, и если человек такого масштаба скрепляет союз с врагами помолвкой детей, то он или действует с ведома и по воле своего архонта, или жить тому архонту осталось недолго.

Однако я склоняюсь к мысли, что отступник об этом знает. Допускаю даже, что ему надоело быть отступником, и он хочет вернуться. Да и с гонениями на христиан всё оказалось не так просто. Кого-то гонят на поганые капища кнутами, кому-то дозволяют исповедывать истинную веру тайно, а кому-то и вовсе открыто, как Феофану, например. Эдакая избирательная свобода совести…

Постой, Макарий, а ведь на свете есть нечто подобное! Комес Сицилии Рожер Гвискар. Сицилийский Шершень, чьё неистовство стоило империи Калабрии и Сицилии. Неизвестно, кто хуже: он или его брат Роберт! Но в его владениях каждый может верить, во что пожелает. Конницей у него командует латинянин, пехотой – бывший катепан Иоанн Фока, изменивший базилевсу, но не вере, друнгарием флота служит араб, а великим логофетом иудей. Мало того, латинский и православный епископы делят кафедру в одном соборе. Даже магометане и иудеи могут невозбранно отправлять обряды своей религии! Говорят, среди его подданных есть даже те, кто придерживается древнего эллинского многобожия! А сам Шершень заявляет, что для него все равны, а честь или опалу он налагает только по делам.

У заболотного отступника, по всей видимости, не так, но похоже. Чем более ты полезен, тем больше у тебя свободы. Отец Моисей был полеведом, и ему разрешили собрать тайную общину. Думаю, его паства тоже состояла не из совсем уж простецов. А Феофан, если не врал спьяну, что-то вроде консула философов или одного из высших наставников. Может, и не врал – образован он прекрасно. Так вот, этот Феофан и вовсе не подозревал о гонениях на верных, а то, что у них нет священника, относил на счёт тяжёлого характера своего боярина, мол, не может пастыря по вкусу выбрать. А самого Феофана и ещё какую-то часть христиан никто не утеснял.

Шестое: род Лисовинов утвердил свою власть. Да, я повторяюсь, но оно того стоит. Власть утвердилась не только силой меча, но и силой осознания этой власти подданными, а это куда труднее завоевания. Эпарх Корней сказал «братие и дружина», и никто не возразил, а многие и вовсе почли за честь. И вот это последнее – самое важное.

Седьмое: Арина, теперь уже оглашённая невеста декарха Андрея Лисовина, очень непростая вдовушка. И приданое у неё очень непростое. Когда объявили о помолвке, дядюшка поднадзорного сидел с таким видом, будто его только что лишили гражданской девственности доселе неизвестным ему способом. А может, и не только гражданской. Надо бы разобраться, в чём там дело. И кто такой, в конце концов, её многоюродный дядюшка Путята? Что он ищейка, я уже почти не сомневаюсь, но чья?

Восьмое, но не по значению: ещё одна помолвка. Наставник Макар обручил дочь с тем самым Славко – сыном друнгария Медведя. Ты уже говорил, Макарий, что именно он окончательно убедил тебя в том, что Михаил и заболотный отступник черпают из одного колодца. Ещё один отрок из anus mundi, способный спокойно и с пониманием поддерживать разговор об устройстве мироздания, м-да…

Но и его будущий тесть не менее интересен. Увечный ветеран, ныне наставник в Академии поднадзорного этой помолвкой сделал заявку на то, чтобы войти в ближний круг. Вот только деда или внука? И занять там положение если не тождественное тому, что занимает при заболотном отступнике его будущий сват, то, по крайней мере, того же порядка. А эпарх Кирилл и не против. Более того, называет Макара родственником через крестника. Кто же тогда крестник?

Из восьмого проистекает девятое: кто как сидел. Ты же заметил, Макарий, что за одним столом с членами правящего дома – да-да, именно так – сидели наставники и декарх Георгий. А остальные на ступень, но ниже. Даже аллагион Лука. Делай выводы – влияние людей твоего поднадзорного, хотя они не в меньшей степени и люди его деда, превысило влияние декархов. Причём по доброй воле и желанию эпарха Корнея.

Кажется, мне понятен план деда. Передать по наследству внуку власть над селом и сотней он не может – закон и обычай на стороне сына. Значит, надо создать такое владение для внука, чтобы дядюшка сам вручил свой меч племяннику вместе с клятвой верности и службы. Внук явно не против. Более того, его замыслы идут дальше. Много дальше. Очень много дальше… Интересно, логофет Фёдор догадывается? Он по роду своей прошлой службы должен видеть тут дальше всех.

Десятое: какого дьявола тут вообще происходит?! Каждый ответ ставит в десять раз больше вопросов, и вопросы эти в десять раз сложнее! Где корень этих событий, этих желаний и этих совершенно необычных знаний? Библиотека покойного отца Михаила? Поднадзорный врёт! А может, и не врёт, а мой предшественник был куда изощрённее, чем казался, и сумел накласть на голову и в голову Аристарху? И списки с необычными знаниями и правда были, но в Ратном появлялись по мере надобности, а источник их за Болотом?

Мне срочно нужен Никодим! Без Учителя мне не разобраться в игре Сил. Вот только как объяснить это Иллариону так, чтобы он не примчался сюда сам, роняя от нетерпения кал, а прислал Никодима?

Ха, Макарий, ты, кажется, просил Господа ограничить твоё наказание поносом? Напрасно! За Болотом твоя епитимья. Или только преддверие её. Да будет, Господи, воля Твоя!»

Глава 5

Декабрь 1125 г. – январь 1126 г. Село Ратное, Михайлов Городок

Отец Меркурий смотрел на два десятка склонённых затылков разной степени вихрастости и белобрысости и мысленно утирал пот. Было с чего. Оказалось, что учить грамоте детей участь как бы не горшая, чем у галерного раба.

Все дни, прошедшие с достопамятного пира и примирения в Лисовиновом роду, прошли в трудах и душевных муках. Поначалу не получалось ничего. Дети просто не понимали, что хочет от них новый священник. Или делали вид, что не понимали. Даже такое простое вроде бы дело, как выяснение того, чему они успели научиться у покойного отца Михаила. Промучившись несколько дней, отец Меркурий оседлал своего мерина и двинулся в Михайлов Городок.

Мерин по кличке Плясун, коего священник в приступе иронии перекрестил в Пегаса, завёлся у отца Меркурия от щедрот воеводы. Через день после достопамятной поездки в Михайлов Городок у ворот священнической избы появился холоп, ведущий в поводу Плясуна, и доложил, что прибыл вместе с мерином в распоряжение священника.

Как раз в тот день священник впервые собрал учеников на занятие и после своего дебюта в качестве педагога пребывал в преотвратном и, главное, самобичевательном настроении, а потому отправил Плясуна с холопом обратно, велев на словах передать, что монаху иметь коня и ездить верхом не по чину.

Однако некоторое время спустя мерин с холопом вернулись в сопровождении воеводы, и боярин Корней в энергичных и недвусмысленных выражениях довёл до сведения отставного хилиарха несколько простых тезисов:

1. Дают – бери;

2. Это не конь, а мерин;

3. Бурея каждый раз просить невместно, а остальных – тем более;

4. Лишних саней нет;

5. Воспитанные люди, получая мерина, благодарят, а не выпендриваются.

Сам же подарок перебирал ногами в такт речам воеводы, полностью оправдывая своё имя.

Чувственная и проникновенная речь боярина Корнея в сочетании с мериновой пляской вдохновила отца Меркурия на поток благодарностей, с которыми он и принял подарок. Так священник обрёл транспортное средство, а холоп оказался приходящим конюхом, которому воевода велел ухаживать за скотиной.

Итак, отставной хилиарх взгромоздился на спину Пегаса и двинулся в сторону Михайлова Городка с твёрдым намерением вытрясти из поднадзорного если не то, чему покойный отец Михаил учил своего лучшего ученика, то хотя бы то, чему он учил остальных. Отец Меркурий подозревал, что ученики его дурят, и хотел или развеять это подозрение, или получить веские основания для того, чтобы пустить в ход Буреевы розги.

Сотник Михаил принял священника со всем почтением, обстоятельно, будто заранее подготовился, изложил всё, чему учил отроков покойный ратнинский священник, не менее обстоятельно ответил на вопросы отца Меркурия, а потом спровадил к Феофану Греку, мол, тот сам учитель и сумеет объяснить лучше.

Феофан оказался занят – вёл урок. Врываться и отрывать человека от дела отставной хилиарх счёл непозволительным. Но скучать, дожидаясь окончания занятий, священнику не пришлось – боярич Михаил, как выяснилось, озаботился времяпрепровождением иеромонаха и приставил к нему двух экскурсоводов: своего двоюродного брата городового боярина Демьяна и мастера Плинфу – каменщика из артели Сучка.

Экскурсия оказалась познавательной. Особенно поразили отставного хилиарха печи в казармах.

«Однако, Макарий, впечатляет! Тёплые стены в кубикулах… Нет, в Городе это удивления не вызвало бы. В термах, дворцах, богатых домах так делают со времён Старого Рима, но тут – в краю курных изб! Да и в Городе о солдатах так не заботились – держи жаровню с углём, и будь доволен. Если ты, конечно, не в палатийских войсках. Представляю, как это должно влиять на воображение местных. Да даже и ратнинских, хоть в Ратном и печи с трубой и не приходится кашлять от дыма.

Причём мастер Плинфа несколько раз сказал, что идею подал мой поднадзорный. Да ещё и дал несколько дельных советов, как её воплотить.

Кстати об этом самом Плинфе, во Христе Трифоне. Он знает каменное строение. Его патрон Сучок, во Христе Кондратий – тоже. Да и остальные в этой корпорации архитекторы редкого таланта и умения. Даже и особенно их корпорал, несмотря на то, что пьяница, забияка и бабник, каких поискать! Познакомить бы его с Ослиным Членом… И Бурея тоже… Это, это… да-а-а… Иллиада с Одиссеей померкли бы!»

И брат Михаила Демьян тоже удивил. В такие годы – катепан, и ведь справляется! Не без ошибок, но… Понятно, у него есть хорошие советники, но если у самого нет ума и мужества, то никакие советники не помогут.

И ещё показательно отношение к брату: «Минька сказал родить – надо рожать. Он зря не говорит. Тяжело? А кому легко? Это коров пасти было просто, только не тянет больше!»

И ведь тут же взял тебя в оборот! Расписание твоих посещений для окормления войска пожелал узнать. И на совесть давил весьма умело. Как он там сказал: «Без священнического пригляда сидят, как свиньи в берлоге – на ушах висит!» Красиво! Парень постиг искусство солдатской речи! Какая связь между норой медведя, свиньями и чем-то прилипшим к ушам – совершенно не понятно, но чувство собственного ничтожества должно акритам внушать… Даже ты, Макарий, не устоял… Хорошо, что Феофан освободился, а то мало ли к чему тебя ещё припрягли бы!

Священник вынырнул из воспоминаний, осмотрел старательно шебуршащих писалами по восковым табличкам учеников. Никто от дела не отвлекался – воспитательная порка, что устроил по возвращении иеромонах, ещё не выветрилась из голов и других частей воспитанников.

Отец Меркурий вздохнул от жалости к себе.

«Как ни горько, Макарий, но детей ты как следует учить не умеешь и, похоже, никогда не научишься… Оказывается, учить солдат это одно, взрослых – другое, а детей совсем даже третье.

И вот это третье тебе никак не даётся. Не можешь ты их увлечь – только заставить. Нет горящих глаз, нет желания выкладываться на пределе сил, и за пределами тоже. Хотя с роариями удавалось. Даже с ополченцами… А тут у большинства настоящий интерес, только когда ты рассказываешь о походах и о дальних для них землях. В остальном же отбывают урок…

Чего-то ты, Макарий, лишён… Того, что в избытке имеется у Никодима, Феофана и имелось у предшественника… Что ж, никто не совершенен, и остаётся благодарить Господа за то, что Он решил напомнить тебе об этом столь щадящим образом, а то зазнался ты, Макарий… Привык уже, что всё удаётся.

И ведь правда, удалось всё! Невозможное везение! Но так всегда продолжаться не может, вот Создатель и попенял тебе. Слегка.

Ладно, надеюсь, моих историй – этой морковки перед мордой осла – хватит до того часа, когда тут появится Никодим – уж он-то умеет ладить с детворой. И пожалуй, я во многом возводил напраслину на предшественника.

Но вернёмся к заболотному Феофану. Он, оказывается, Кантакузин! Хоть и принадлежит к Богом забытой ветви рода этих выскочек. Учился медицине в Салерно, толкался у Сицилийского Шершня, где учился у всех: верных, латинян, магометан, евреев и даже язычников! Да, у Гвискара даже такие водятся! Был в Риме, Равене, Эдессе, Александрии, Иерусалиме, Дамаске, Афинах, Фесалониках, Городе, Херсонесе и Пантикапее. И везде его за излишне длинный язык хотели либо укоротить на голову, либо вздёрнуть, либо сжечь… Хотя, как он с гордостью заметил, в Дамаске его собирались утопить.

К своему нынешнему патрону он прибился в Новгороде. Заболотный отступник отловил это чудо, когда оно, сидя на церковной паперти, решало геометрическую задачу. Наверное, боярин сильно удивился…

Примерно, как я, когда Феофан поведал мне о знаниях своего патрона и его брата. Оказывается, бояр за Болотом двое. Один воин, хотя и немало взыскан мудрости, а второй – мудрец и Мастер. Да именно Мастером он и велит себя звать. Удивительно.

Вот последний и взял Феофана в ученики и сделал из него учителя. Теперь учат уже его собственные ученики, а наш прыткий ублюдок Кантакузинов стал кем-то вроде консула философов.

Внимание, вопрос: откуда поднадзорный и его покойный наставник знают то, чему научили Феофана за Болотом? Кстати, знания весьма интересные – с сильным упором в арифметику, геометрию и натуральную философию. Какая-то секта пифагорейцев, бежавших на далёкий север полтысячи лет назад, когда базилевс Юстиниан закрыл языческие академии? Или знания арабских и индийских мудрецов? И что вообще мне с этим делать?

С «этим» – это с учениками Феофана, среди которых тот самый оглашенный Славко. Но ладно Славко – вот его друг Тимофей действительно диво. Он сирота, христианин, но кто его родители, я так и не смог вытрясти из Феофана – этот засранец умеет молчать, когда считает это нужным.

Так вот, язычник Славко всерьёз считает себя ипаспистом христианина Тимофея. Каково? А самого Тимофея явно учили науке базилевсов, но при этом совсем не учили быть воином. Как так? Даже в Старом Риме человек тоги в начале cursus honorum должен был быть человеком меча. И сейчас в империи синкилитик, не имеющий отношения к войску, за редчайшим исключением, либо монах, либо евнух.

Но и в монахи парня не готовили. С канонами он знаком не более чем сын неграмотного поселянина. И при этом знает очень много, умеет управлять, подчинять и вести за собой. А главное, он как-то по-иному мыслит. Все они, прислонившиеся к неведомому знанию, мыслят как-то неуловимо не так. Поднадзорный, его братья и крестники, включая сюда даже фанатично верующего Василия, архитектор Кондратий и его корпоранты, педагог Феофан, Тимофей и Славко. Кто больше, кто меньше, но во всех чувствуется некая инаковость, хотя сформулировать, в чём она заключается, я никак не могу. Но и тьмы в ней не чувствую!

Но, Господи, как, при всех их немалых знаниях и умениях, однобоко восприятие этими отроками мира! Конечно, они могут сделать эту летающую по ветру штуку, что так поразила меня, и не только меня, могут ведать тайны чисел как бы не лучше многих учёных Города и империи, но совершенно не воспринимают мира Горнего, Нетварного! Точно у истока их знаний стоял какой-то сумасшедший адепт Пифагора, доведший до абсолюта принцип своего учителя «Мир есть число». Вот, боюсь, и для них так. А Господь лишь Великий Архитектор…

Придётся избавлять их от заблуждений мягко и начиная с мелочей, ибо впали они в грех невольно и по неведению. А мелочи для этого всегда найдутся. Вроде того названия, что дали они своей придумке. Додуматься надо – «воздушный змей»! Аспид ядовитый, летящий в изначально чистой стихии! Тьфу! Пришлось исправлять и велеть называть херувимом. А заодно рассказать об Элохим, Серафим и Херувим. И о падении и о восстании того, кто стал отцом лжи, и о первом потопе… Даже нарисовать херувима на херувиме. Иконописец из тебя, Макарий, так себе, да…

Но вот тут я доверие отроков и отроковиц завоевать смог. Ещё бы понять чем… Да, и отроковиц тоже. Вокруг Тимофея уже сложилась занятная корпорация: от увечных роариев моего поднадзорного до его младшей и самой любимой сестры Евлампии. И вот с этим пёстрым обществом мы обсуждали тайны света Горнего, света Фаворского! Рассказал бы кто – не поверил бы, но было именно так.

И вот что выяснилось: если юной патрикии Евлампии, увечным роариям, да всем, кроме Тимофея и Славко, легче представить, со скидкой на возраст и знания, конечно, свет Горний и его божественную природу, заболотные разбираются в свойствах тварного света, как ни стыдно признаться, лучше тебя, Макарий, то, когда речь заходит о нетварном свете, они слепы, почти как кроты. Отроки пытаются измерить, взвесить и вообще понять его через число, а Горний свет надо чувствовать! Душой! Смотреть внутренним взором, а этого взора у них почти и нет. Слава тебе, Создатель, что только почти – Божья искра в душах их не угасла. Так дай, Господи, мне силы пробудить в них зрение души!

А этого пифагорейца, если поймаю – удавлю! Нет, не удавлю – ценен слишком, но выпорю, чтобы детей не уродовал! И держать буду на коротком поводке».

Отец Меркурий ещё раз тяжело вздохнул и двинулся меж столов – посмотреть, чего там ученики накарябали.

* * *

Как-то вечером, накануне Рождества, в ворота усадьбы священника кто-то тихо, даже деликатно поскрёбся. Ульяния, прижившаяся при матушке Домне и даже начавшая потихоньку оттаивать, выскочила открывать и остолбенела: за воротами обнаружились Сучок и Бурей. Трезвые. Серьёзные. Озабоченные чем-то. Но девка, увидев своего прежнего хозяина, всё равно обомлела и голоса лишилась.

Священник вышел из избы посмотреть, чего это девка так запропастилась, и остолбенел сам: Бурей ласково, именно ласково, выговаривал Ульке:

– Ну чего ты встала, дурёха? Не съедим же тебя. Дело к хозяину твоему есть. Ты уважь, девонька, отца Меркурия позови, – вторил ему Сучок.

Отставной хилиарх с шумом втянул воздух. Хмельного духа в нём не обнаружилось. Перегара тоже.

«Точно, трезвые! И не с бодуна! Знать, последние времена настают, Макарий!»

– Здравы будьте, люди православные! – возгласил священник, ещё не веря до конца в невероятное.

– Здравствуй, отец иеромонах, – старательно выговорила сладкая парочка и, невиданное дело, сдёрнула с голов шапки.

«Действительно, трезвые – пьяные ни за что не выговорили бы! И шапки долой – что ж их припекло-то так?»

Ульяния вздрогнула, очнулась, испуганно пискнула и вперилась умоляющим взглядом в отца Меркурия.

– Поди в избу, дочь моя, застудишься.

Девчонку просто унесло.

– За каким делом пожаловали, почтенные? – с улыбкой осведомился отставной хилиарх. – Пожалуйте в моё скромное жилище, ибо не пристало на пороге.

Бурей густо крякнул, а Сучок – невиданное дело – слегка покраснел, но оба, не забыв с достоинством поклониться, проследовали в избу.

Оказавшись в священнической горнице, гости истово перекрестились на икону, вежливо отказались от угощения и утвердились за столом напротив священника.

– Так какое у вас ко мне дело, почтенные? – даже не пытаясь скрыть любопытство, спросил отец Меркурий.

– Алёна хвостом крутить взялась, отче! – рубанул вдруг Сучок. – Замуж за меня идти не хочет!

– Кондрат, ети тебя семеро! – благостность с Бурея слетела во мгновение ока. – Ты какого лешего тут ляпнул, а? Сам про вежество да про расстановку вякал! Тебе сколь годов?

– Подожди, кир Серафим, – священник выставил ладони в примирительном жесте. – Я ничего не понимаю. Рассказывай с начала, мастер Кондратий. Насколько мне известно, твоим сватом был сам боярин Кирилл, и вдова Елена согласилась выйти за тебя замуж. Я сам был тому свидетелем.

– Да, хрр, хвостом крутит баба! – Бурей снова встрял в разговор и показал руками, как именно Алёна крутит. Судя по жестам, получалось, что Сучкова невеста совершает вращательные движения совсем не хвостом.

– Серафим! – в голосе Сучка послышались приказные нотки.

– Ладно, тады сам вещай! – согласился Бурей.

«И всё-то у них через задницу!»

– Значит, так, – плотницкий старшина внезапно подобрался, и в глазах у него зажёгся хорошо знакомый отставному хилиарху по прошлой воинской жизни огонёк, – совсем за меня идти Алёна не раздумала, но плешь переедать начала: то да сё, избу поставь, огород вспаши, хозяйств поставь… Знает ведь, что двор в Михайловском мне поставили не хуже прочих, и обзаведение есть, и вообще. Чую, боится рыбонька моя за волю свою бабью. Сколько лет вдовствовала, да не в семье, а своим двором жила…

– Во-во! – поддержал друга Бурей. – Привыкла, понимаешь, баба и себе, и своей…

Бурей осёкся, хмыкнул и продолжил:

– Словом, самой себе хозяйкой быть. А как в церкви окрутят – шалишь! Мужняя жена!

– Чем же я могу помочь? – отец Меркурий оценил глубину проблемы и с трудом сохранил серьёзное и сочувственное выражение лица.

– Можешь, – серьёзно кивнул Сучок. – Мы придумали. Только ответь сначала: ты меня пьяного венчать будешь?

– Пьяного? – брови священника против его воли полезли вверх.

– Ну, не то чтобы пьяного, а слегка поддатого, – уточнил плотницкий старшина. – Для запаху чтоб. Дури-то и самому хватит. Но без запаху нельзя – не поверят!

– Кто не поверит? – отец Меркурий поймал свою челюсть у самой столешницы.

– Все! – отрезал Сучок. – И Корней, и Листька его, и народ, и, главное, Алёна.

– А они при чём?!

– Так, давай, отче, по порядку, – ухмыльнулся Сучок. – А то ты так ничего не поймешь, а без тебя тут никак. Ты, если хочешь знать, тут самый наиглавнейший!

– Выкладывай уже, льстец! – рассмеялся отставной хилиарх.

«Прости меня, Господи, но если этот засранец не предложит совсем уж непотребного, я соглашусь! Ни разу не видел хорошо битого жизнью мужика, на четвёртом десятке лет так стремящегося под венец!»

– Значит, так, отче, – принялся излагать свой план плотницкий старшина, – на Святках, как ты Корнея с Листвяной венчать будешь, мы с Серафимом возле церкви околачиваться станем. Хлебнём, конечно, малость – для запаху. Как только колокол в честь молодых зазвонит, я сделаю вид, что ноженьки меня не держут, а Серафим меня на плечо взденет и возле паперти встанет, так чтобы Корней с молодой женой мимо никак не прошёл. В это поверят – Серафим на хмель меня крепче. Тут Корней выйдет и меня увидит на Серафиме-то…

– Ну и я чего-нибудь скажу про свадьбу, – встрял в разговор Бурей. – Хоть Корнея поздравлю. А он, какой бы ни был – ничего не забывает. И того, что Кондрат с ним в один день венчаться должен – тоже. А мы ещё и напомним.

– А тут я спьяну и с плеча на Алёну боярину-то и нажалуюсь, – хохотнул Сучок. – Жааалостливааа… Не стерпит Корней.

– Это как пить дать! – кивнул Бурей. – Корней сватом сам был. Это для него поношение. А он, ежели кто против него попрёт, жопу тому на коловрат порвёт. Так что пригонит Алёну в церковь, хучь лаской, хучь таской. Ну разве что Кондрату от избытка чувств в морду даст.

– А мне ради хорошего дела не жалко! – ухмыльнулся плотницкий старшина.

Священник несколько минут сидел в полном обалдении.

«О Аристофан! Зачем ты умер?! Сюжет достоин твоего гения! Но каковы хитрожопые засранцы…»

Наконец отставной хилиарх собрался с силами.

– Благославляю! И помогу. Но чтобы в сочельник на всенощной у причастия были все трое!

Сучок и Бурей синхронно выдохнули и, посидев для приличия ещё малое время за ничего не значащим разговором, принялись прощаться. Уже в дверях отец Меркурий вдруг спросил:

– А венцы-то над брачующимися кто держать будет?

– Над Кондратом я, – солидно прогудел Бурей. – А над Алёной Варька Чумиха. Самолично договариваться ходил. Чума, как услыхал, с лавки от хохота сверзился, а когда проржался, то Варьке строго-настрого велел помочь. А она и сама рада – харей расплылась, что твой блин масляный!

– Да у неё ж язык что помело! – священник в изумлении развёл руками.

– Плохо ты наших баб ещё знаешь, – подмигнул в ответ Бурей и выдал одну из самых зверских своих улыбок. – Чтобы Алёну эдак выставить, Варька и под кнутом молчать будет!

Проводив гостей, отставной хилиарх рухнул на свою лежанку и принялся совершенно недостойно ржать. Правда, для уменьшения громкости, он засунул в рот угол набитого сеном тюфяка.

* * *

Отец Меркурий вышел с Лисовинова подворья в приподнятом настроении. Было с чего. Искалеченные в пинском походе отроки, хоть и медленно, но возвращались к жизни. Пример безногого священника и искусство Настёны делали своё дело. В парнях медленно, нехотя, но просыпалось желание жить. Они потихоньку начинали смиряться со своим увечьем и понимать, что жизнь не кончилась.

Лекарка и священник трудились ради этого не покладая рук, но перелом наступил после визитов к раненым наставника Филимона и, как ни удивительно, Сучка. Вот уж кого отставной хилиарх не ожидал увидеть у увечных мальчишек.

Что сказал парням отставной полусотник, отец Меркурий так и не дознался, а на прямой вопрос получил ответ: «Да то же самое, что и ты, только меня они знают, а тебя пока не очень». Вот только с этого дня увечные отроки начали очень внимательно слушать рассказы священника о том, какие пути может открыть перед человеком учение.

А вот Сучок таиться не стал. Собственно, его речь, щедро сдобренную скарбезными шутками, похабными образами и примерами из собственной жизни, слышала половина Лисовиновой усадьбы. А ещё плотницкий старшина устроил урок резьбы по дереву, на который приволок с собой своего племянника Швырка, да не одного, а с резной шкатулкой из берёзового капа и с инструментами. Священник застал самый конец урока, когда плотницкий старшина, потрясая то шкатулкой, то племянником, объяснял увечным отрокам, что если уж Швырок, что ещё недавно пень пнём был, в мастера вырос и эдакую красоту делать выучился, то дела в жизни себе не найдёт только лентяй и на голову слабый, а таковых в этой горнице Кондратий Сучок не наблюдает.

Захаживали к раненым и десятник Егор, и его люди, навещал воевода, забегали проведать отроки Младшей стражи, сопровождавшие воспитанниц боярыни Анны во время поездок в церковь. И сами девки заходили. Всё это, как капля камень, потихоньку точило смертную тоску мальчишек, оставшихся калеками до того, как пух на их щеках сменился волосом. И уж совсем парни оттаяли, когда их навестил боярич Михаил.

«Бог мой! Ведь они ждали его, как солнца!

Юный сотник одним своим появлением придал мальчишкам уверенности. Они верят ему, как пророку. И поднадзорный действительно ведёт их за собой. И держит слово.

Оказывается, обезножевший Трифон из рабов. И семья его в рабстве. Была. Михаил привёл их уже свободными людьми.

А Трифон потом спросил у меня, что может и на что годен в жизни книжник! Он захотел кем-то стать, начал строить планы на будущее! Это, конечно, не лечение наложением рук, но явление одной природы. Я бы назвал то, что сделал Михаил, наложением ума… или духа вождя, если угодно. Как и дед, Михаил ведёт за собой, а не гонит перед собой, а это дорогого стоит. И ведь нечто подобное ты, Макарий, не только видел, но и ощущал на себе. Базилевс Алексий делал так же – был отцом солдатам и по велению сердца, и по холодному расчёту. Мы всё понимали, но верили в него. Вот и в этого верят…

А почему?

Sacrum – священное право повелевать, даруемое кровью или Божьим соизволением – или умение смущать разум, соблазнять, даваемое отцом лжи? Опять вопросы без ответов. И то, что поднадзорный действует на благо людям, ничего не доказывает. Ведь это его люди, его орудия для изменения мира. Падший тоже сперва заботится о своих орудиях…

Что поможет однозначно ответить на главный вопрос? Что? Или кто?

Вот тут приподнятое настроение священника и покинуло. И потому, едва добравшись домой, отец Меркурий отправился в церковь. На доклад верховному командованию, как он с некоторых пор начал называть свои беседы с Создателем о юном сотнике Михаиле.

Когда этот термин впервые родился в голове, отставной хилиарх несколько испугался – определение опасно граничило с богохульством и отчётливо отдавало гордыней. Но потом старый воин поразмыслил и понял, что, пожалуй, греха в этом нет, а вот рациональное зерно, наоборот, имеется: уж очень сильно положение отца Меркурия походило на положение лазутчика во вражеском стане. Священник в Ратном был один, права на ошибку не имел и уповать мог только на Бога. А если каждый священник есть воин Христов, то сам Создатель, как ни крути, получается верховный главнокомандующий.

Вот и докладывал отставной хилиарх образу Христа Пантократора, как некогда своему друнгарию.

Образ, надо сказать, для этой цели подходил как нельзя лучше. По приданию, эту икону дал первому ратнинскому сотнику сам великий князь Ярослав Мудрый. Строгий, суровый лик, багряные одежды базилевса, венец и меч в руках. «Не мир вам принёс я, но меч! И вы, воины, и есть тот меч – помните об этом!» Ничего не скажешь – умён был князь Ярослав, знал, что и кому подарить, а ещё лучше знал, кем и как распорядиться. Ну так кого попало Мудрым не назовут.

Сегодня Верховный сдержанно гневался на своего хилиарха. И без того суровый взгляд образа налился свинцом, меж бровей пролегла гневная складка. Священник почти наяву слышал слова полные удивления и разочарования: «И это говорит заслуженный хилиарх? Что значит «с одной стороны», «с другой стороны», «сомнения», «решения принять невозможно», «разъясни и наставь»? Ты старый солдат или круглозадый напомаженный и надушенный палатийский недоносок? Не знаешь – узнай, не понимаешь – пойми, не понял – разберись! Было бы просто – тебя бы тут не было! Я тебя послал не вино хлестать, а дело делать. Вот и делай. Исполнять!»

«Слышал, Макарий? Верховное начальство вставило тебе до самого основания, и вставило заслуженно. Так что думай и делай»!

И отец Меркурий принялся делать – подходило время служить всенощную.

На всенощной, среди прочего люда, обнаружились Бурей, Сучок с Алёной и Лавр Лисовин. Причём Лавра в церкви священник видел как бы не в первый раз.

Людей в храме набралось не то чтобы много, но и не мало.

«Понятно, спешат заранее к исповеди, чтобы в Рождественский Сочельник не толкаться. Суетность мирская, конечно, но простительная. Пусть исповедуются, причастие на Рождество примут. Даже эти два заговорщика при всех их несомненных талантах много нагрешить за оставшиеся дни не успеют!

А вот Лавр – это интересно. Зачем он пришёл один?»

И верно – народ пошёл к исповеди. Бурей в основном каялся, как катехизис читал, а вот Сучок священника поразил. И не только своей безудержной фантазией по части драк, пьянок и дурацких шуток. Сразу после того, как отец Меркурий услышал всю историю о зверском убиении поросёнка путём надувания скотины кузнечными мехами, плотницкий старшина явил священнику истинных демонов своей души. Сучок каялся в безумии, бездушии и себялюбии своей прошлой жизни, в том, что обрёк на кабалу своих людей, а паче всего в гибели своих товарищей во время бунта.

«Ничего себе! Вот уж действительно «есмь человек»! Как же причудливо в нём всё смешалось… То мелкий бес, то почти святой. Тяжкое ему выпало искупление, но через смерть он вернулся к Богу. Хотя совсем чудить он не перестанет, нет! Решено – женить паршивца срочно!

А ведь к Господу его вернул поднадзорный…»

Лавр подошёл к исповеди последним. Каялся обыкновенно. Как все. Но священник чувствовал, что недоговаривает старший сын боярина Корнея. Многого не договаривает.

«Что ж, пусть его… Молчит – его право, его выбор. Не передо мной же он кается, а перед Ним. Я же лишь свидетель покаяния. Дозреет – сам придёт. Надеюсь, должные мысли я в него заронил».

Потом настала очередь женщин. И тут отец Меркурий осознал, что искупление Сучку ещё только предстоит. Привыкшая ходить за покойным отцом Михаилом, Алёна особого пиитета к сану явно не испытывала. Хоть и каялась искренне, но в словах её отчётливо звучало невысказанное «Да, грешна. И что? Кто без греха-то?»

«Однако как тут говорят? О! Вспомнил, “бой-баба”! Вот она такая и есть. Похоже, единственным своим настоящим грехом раба Божия Елена считает то, что временами недостаточно головой подумала. Ну в общем-то, так оно и есть – думать головой душеполезное занятие. И ещё – я сочувствую и завидую тебе, архитектор Кондратий. Спаситель приготовил тебе великое счастье и тяжкое искупление.

Кхе, как говорит воевода Кирилл. Не убили бы тебя, Макарий, после того как вскроется вся правда о предстоящем венчании»!

Но вот служба окончилась, свечи погасли, прихожане и отец Моисей вышли вон, а отец Меркурий остался один в освещаемой лишь огоньком неугасимой лампады церкви. Точнее, священник думал, что остался один. Вдруг, в тишине раздались несколько твёрдых шагов и голос Лавра:

– Я тебе не всё сказал, отец Меркурий!

Отставному хилиарху стоило немалого труда не вздрогнуть и не отскочить, разрывая дистанцию.

– Я слушаю тебя, боярин Лавр, – священник медленно обернулся на голос.

В скудном свете фигура Лавра еле просматривалась, а лицо и вовсе сливалось с темнотой, но отец Меркурий всё же понял, что собеседник усмехнулся.

– Боярин! Эдак меня и холопы не зовут. Лавр-кузнец, а то и Лавруха! Да я не в обиде – не моё оно. Мастер я! Душу в железе могу видеть! Я могу, а никто не может: ни отец, ни Татьяна, ни Фрол покойник! Только сын Кузьма, да Михайла племяш. А ты можешь?

– Не могу. Но понимаю, каково это – видеть живое в неживом. Я вижу душу в книгах. И душу автора, и душу самой книги. Она ведь, когда написана, начинает жить своей жизнью.

– Вот как? Не знал! Ну так ты учёный, мудрости книжной взыскан, может, так оно и есть… – Лавр помолчал. – Но ведь ты и воевода! Хоть и греческий, но воевода ведь. Ответь мне: оно так от Бога заповедано, что или ты ратник, то ратник, боярин, князь, а если ты кузнец, то обозник, смерд?

– Я тебя не понимаю. Почему «или»? Бывают и два дара в душе!

– И на том спасибо, – Лавр опять усмехнулся. – Отец и такого утешения не дал. Всегда был Фролушка: витязь, сынок, красавец, и Лавруха – кузнец, кость чёрная. Говорят, грех так про отца и брата покойного… Если грех, то винюсь, хоть и с отрочества не пойму в чём. В том, что мастер во мне сильнее ратника? Так я и ратник не последний. Тогда, на Палицком поле, когда отца и Фрола срубили, сотня за мной пошла, пока Данила с Лукой вошкались. Отца отбили, а потом Данила опямятовал. Десяток меня в десятники крикнуть хотел, да я отказался – невместно на братнее место.

Лавр снова замолчал.

«Как же ты сына не рассмотрел, эпарх Кирилл? Ведь он не врёт и себя не выгораживает. Лисовинова кровь! Отчего же ты так слеп, воевода?»

– Я слушаю тебя, сын мой, – священник постарался произнести это намного мягче.

– Не судишь, не упрекаешь, каяться не велишь… Диво! – смешок в голосе воеводского сына прозвучал уже вполне отчётливо. – Неправильный ты поп, отец иеромонах.

– Какой уж есть, – теперь усмехнулся отставной хилиарх. – Да и не мне тебя судить. Ты с Ним говоришь, а я лишь свидетель.

– Ну так пусть слушает! – в голосе Лавра не было ни злобы, ни страха – только решимость. – Фрол не выжил. Отца я домой безногого и в горячке привёз. Думал, не довезу. Настёна выходила, да всё равно не ратник и не работник он был: по стенке ходит, голова трясётся. А тут ещё Минька племяш слёг: лежит бревно бревном, не говорит, не узнаёт никого. Анна чуть ума не лишилась. Сначала муж, а потом сын. И свёкр калека…

Лавр снова замолчал, сглотнул и опять заговорил:

– Выжил племяш. Уж не ведаю как, но выжил. И как-то не просто так выжил. Я Анну спрашивал – молчит и каменеет вся. А мы с Анной на себя хозяйство взяли: я по мужеской части, она по женской. Тут-то нас друг к другу и потянуло…

Лавр прокашлялся.

– Вот теперь, считай, каюсь. При живой жене с вдовой брата жил. И не знаю, чего тут больше было: мож, любил я её, мож, хоть так с братом-покойником вровень встать хотел, а может, почуял, что жена мне опостылела. А ведь больше жизни её любил! Замуж увозом взял. С её согласия, ты не подумай! Славомировна она, а Славомировичи нам враги кровные. Были. Весной батюшка, Андрюха Немой, Минька, Кузька, Дёмка да Минькины ближники со Славомировичами на дороге переведались. Яромир – Славомиров сын – тогда Кузьку и Дёмку стрелами побил, Дёмку чуть не насмерть, но отстояли… А его самого Минька из самострела…

«Вот это да! Чтобы это описать, нужен стилос Эсхила!»

– Любил я Татьяну… Может, и по сей час люблю! В глаза-незабудки её гляну и тону… Лада! Вот только рот откроет – не Лада, а курица безмозглая, и не глаза-незабудки, а буркалы куриные! Пустые! Вот и сошёлся с Анной. Вроде и грех великий, а если с другой стороны посмотреть, то и не знаю… Ну и покарал меня господь милосердный: и Татьяна мёртвого ребёнка родила, и Анна из саней выпала и ребёнка выкинула. За что их господь милосердный до рождения убил, а, поп? Почему не меня?

– Я не знаю, что тебе ответить…

– Ну хоть врать не стал, – Лавр опять хмыкнул.

«Да что ж он всё хмыкает? Весёлого мало! Он отчаялся и тем отчаянием тянет себя в ад. И если бы только себя!»

– Ну, слушай тогда дальше. Отец выздоравливать стал. И Михайла чудить. Он-то мне с женой и помог. На время. Сопляк сопляком, а слова нашёл. Вернулся я к Татьяне. Понесла она. Сидели вечерами… О дочке мечтали… Какая красавица и умница станет… Про мечты свои рассказывал…

Лавр скрипнул зубами.

– Да что ей те мечты! Слушает, молчит, а потом ляпнет невпопад дурь какую! И долдонит: «Лапушка, ну что ж ты всё в кузне? Со мной побыл бы, а там и работники сладят». Что я ей, дитёнок, за мамкину юбку держаться? И про сынов то же долдонила – не понимает, дура, что у сынов счастье редкое – мужеское дело на всю жизнь нашли! Вот кому завидую – мне бы так в их годах! Ладно, думаю, бабы в тягости как только не чудят. Родит – в разум придёт.

В церкви снова установилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым дыханием мастера.

«Да, не позавидуешь! Это даже не Ксантиппа, что отравляла жизнь Сократа хуже, чем цикута. Он о том даже пошутил перед смертью… А этот и шутить уже не может!»

– А потом занемогла, – Лавр с трудом вытолкнул из глотки слова. – А чего занемогла – молчит. Я к Настёне – та меня чуть не помелом погнала, мол, не надо мужам того знать. А меня гложет – ну как не ладно с Татьяной или с дочкой нерождённой? Не поверишь – подслушивать взялся! И слышу, как Лада моя ненаглядная, Солнышко моё ясное, ревмя ревёт и лекарку молит: «Матушка Настёна, я знаю, ты можешь! Бабы у колодца говорили! Наложи на Лаврушу зарок, чтобы на баб не смотрел!». Я чуть не заржал – на что мне те бабы, если она со мной? А она, курица, продолжает: «И чтобы в кузне своей день-деньской не сидел с железяками своими! Что они ему? На что? Ладно когда для прибытку или Сварога молотом славит, так он с ними, как с дитятей родным! Не хочу! Пусть со мной всегда будет! При мне! Сделай, матушка! Бабы говорили, что знаешь ты, как мужей смирять и узду на них накидывать. Сделай!»

Лавр опять замолчал, но собрался и продолжил с какой-то спокойной тоской:

– Плюнул я и в кузню ушёл. Так теперь в той кузне безвылазно. Там я Мастер, а не к юбке приложение, Лавр а не Лавруха, что всю жизнь брата хуже! Хозяйство удержал, усадьбу, как нужда пришла, в три дня расстроил – Сучок и тот дивился. Доброго слова от отца не услышал. Да ладно доброго слова – хоть бы Лавром, а не Лаврухой батюшка назвал… Так что кую теперь да пью… От браги не легче, но хоть забыться иной раз можно… И к бабам на Выселки бегал оттого же – забыться. Всё я про них понимаю: сын хозяйский, с женой неладно и здоровьем она слаба – как не пригреть, вдруг да обломится? Листвяне же обломилось… А мне и то за счастье… Было. Теперь и того нет – пеплом они рассыпались. Скажи, поп, проклятье на мне, что ли? Смерть да беду всем несу…

«Батюшка» – сколько же горечи вложил он в это слово! Что же ты, Кирилл? Неужели не знаешь, что не оценить по достоинству хуже, чем убить? И не кого-нибудь – сына! Зачем добиваешь его? Мало ему жены-дуры? Неужели ты не видишь, что он отчаялся?

Он и ко мне-то потому и пришёл, что больше не к кому. Чужому человеку рассказать – оно проще иной раз. Особенно когда родня слушать и слышать не хочет. Но если пришёл – совсем край, значит. Прости меня, Господи, и ты прости, эпарх Кирилл, но я уже знаю, что ему скажу. Только пусть выговорится до конца.

– Продолжай, боярин Лавр, – мягко попросил отец Меркурий. – И не казни себя. Нет в сих смертях твоей вины.

– Опять не коришь? – теперь в голосе воеводского сына звучало искреннее удивление. – Ну так слушай. Ох как хотелось мне отцу в морду дать! Кулаки чесались! Как по найму в чужом дворе работал – пришёл хозяин и всё по-своему перевернул, меня не спросясь и спасибо не сказав. Тут я впервые и подумал: «А долбись оно всё конём! Раз человек я только в кузне, то там и останусь. Жрите своё боярство с кашей, а мне моего мастерства хватит». Сказал-то сказал, а обида гложет! Не обида даже – бессилие. Я ведь могу! Силы в себе чувствую! Отец Михаил из Писания читал о царях-строителях. Может, я царей и похуже буду, но не оглоблей ведь деланный! Есть мастера и получше меня – за Болотом такие живут, что мне до них, как до неба, но конной косилки и они не измыслили. Или сделать не смогли. Я смог! Михайла надоумил, но сделал я! Я – Лисовин!

– Лисовин, – совершенно искренне согласился священник – сейчас от сына исходила та же сила, что и от отца.

– Так скажи, поп, что мне делать? Как себе и отцу доказать, что я не слизняк и не блудодей?

«Эка его! Ну это и хорошо! Злится – будет бороться!»

– Ну, положим, блудодей ты знатный, – священник ткнул собеседника пальцем в грудь. – На других баб смотреть запрещаю! Сам на дуре женился – сам свой крест и неси. Никто тебя силком не тянул. По вору и мука! Но это грех ещё малый! Большой грех – отчаяние и недеяние. Смертный! Себя жалеть – Господа гневить! Руки опустить – хулить его паки и паки! Говоришь, в морду отцу хотел дать? Так надо было дать! В своём праве был! Если позволяешь собой помыкать, так и будут. Говоришь, мастер ты? Вот и докажи, что мастер! Найди где и когда и не дай отцу в твои дела лезть. Не справишься – пусть казнит! Только так!

– Б…!

– За поносные слова ещё епитимью получишь! Но после. А теперь слушай. Был в Старом Риме такой боярин – Марк Витрувий Поллион. Вот он вроде тебя мастером был. Только не кузнецом, а зодчим. А тогда в Риме зодчие сплошь из холопов были. А он боярин! Так он сумел себя и боярином и зодчим поставить. Сам Цезарь его ценил и главным розмыслом в своём войске держал. Тысячи воинов под руку его ставил. И никто в его боярстве и помыслить сомневаться не мог. Да и в мастерстве тоже. Ты Днепр в Киеве видал?

– Видал. А при чём тут?

– Есть в землях немцев река Ренус[136]. Она Днепра нисколько не уже. Так он через ту реку мост поставил. Дважды. Видал ты такой мост? Я нет! А в старости собрал все знания по зодчеству и в книгах изложил. Вот и ищи, как свой мост через Ренус построить, а не вино жри и баб топчи, боярин! Докажи, что боярин. Не отцу – себе. Вот твоя цель, а на остальное плюнь!

– Лихо ты, отче…

– А иначе нельзя! Ладно, с отчаянием твоим немного разобрались, давай теперь с грехами поменьше. Кайся, боярин Лавр – тебе есть в чём. И помни: каяться – это не жалеть себя, а менять! Помыслы свои и деяния – Господь иного не примет!

* * *

Отец Меркурий украдкой вытер пот – трудиться священнику на Рождество пришлось хуже, чем галерному рабу. Сначала Всенощное бдение, потом упасть и поспать часа три, затем снова служить литургию, чтобы на службе могли побывать и немощные, например, Аристарх, который высидел службу на лавке, и родители с малыми детьми, а потом нахлынули брачующиеся…

Вообще-то, на Святках не венчают, но, если иерей считает, что имеется крайняя необходимость, то можно – принцип икономии. Отец Меркурий посчитал, что необходимость имеется – село провело четыре месяца без окормления священника, так что у половины невест живот уже нос перерос, а некоторые, например, раба Божия Асклепидота – будущая боярыня Лисовинова – так и родить успели. Непорядок! Да и вообще новопоставленный ратнинский пастырь к принципу икономии относился с немалым уважением – вообще-то людей с недостачей частей тела во священство не рукополагают, а отца Меркурия рукоположили, руководствуясь тем самым принципом: если нельзя, но очень надо, то можно.

Помнится, в монастыре едва принявший постриг и терзаемый комплексом выжившего брат Меркурий сильно удивился, когда узнал, что со временем ему предстоит принять сан. Нет, можно было и отказаться. Это в монахи иной раз могут постричь насильно, а священство – дело сугубо добровольное, не течёт благодать по приказу. Но отставной хилиарх не отказался. Брат Никодим, которого только что определили ему в наставники, сказал: «Ты можешь, следовательно, должен!», а отец игумен: – «Ты должен, следовательно, можешь!» Сражённый такой логикой, брат Меркурий по привычке бухнул себя кулаком в грудь возле сердца, выбросил руку вперёд и отчеканил: «Повиновение базилевсу! Я согласен!» Потом после небольшой паузы добавил: «С Божьей помощью». Брат Никодим расхохотался, а отец игумен от щедрот своих отмерил брату Меркурию неделю поста, после чего рассказал о принципе икономии.

Первыми к алтарю подошли воевода Погорынский и его невеста. Боярин Кирилл выглядел солидно и достойно – истинный боярин и воевода. Вот только в глазах черти плясали, да невесту поцеловал так, что некоторые особо впечатлительные бабы ахнули.

Сама же невеста плыла рядом с женихом, что называется, павой – будто родилась боярыней.

«Поразительно, Макарий! Пленница, рабыня, порни[137], разбойница… Кем там её ещё называли добрые прихожанки? Не важно – сейчас она патрикия. И ведёт себя как патрикия. Провинциальная, разумеется. Но сейчас её день, я физически ощущаю исходящие от неё радость и спокойствие. А взгляды завистниц – да она пьёт их, как дорогое вино! Но как положено патрикии – пристойно, незаметно и мелкими глотками.

Но вот на поцелуй мужа ответила, кхм, да… энергично. А потом мужа взглядом окинула… От таких взглядов Троянские войны приключаются. А эпарх-то как должное принял, да… Словом, завидуйте молча…

И поднадзорный… Нет, не поднадзорный – патрикий Михаил! Как он смотрел на деда! Право, неизвестно, кто из них старше… Будто пожилой и много видевший муж смотрит на свадьбу старого друга – радуется за него и немного завидует… Наваждение… Или нет?»

Следом подошли наставник Андрей Лисовин и Арина.

«Господи, как же он напряжён – воздух дрожит! Верит и не верит. Но ощущаю это, похоже, только я и, может быть, Моисей – он сослужает мне и стоит совсем рядом. А вот на лице у декарха Андрея не дрогнул ни один мускул – стоит памятником самому себе. Только глаза… Затрудняюсь сказать, что я в них вижу – там буря!

А она! Воплощение красоты и счастья! И сама от него светится. Но тоже держит себя более чем достойно.

И как они смотрят друг на друга… Как распахнулись его глаза, когда она сказала «да», и как её, когда он кивнул. И нет им никакого дела до остального мира. Особенно ей!

А вот патрикию Михаилу, или всё же поднадзорному – есть! Цепкий взгляд, не пропускающий ничего. И опять стариковский – на декарха Андрея смотрит, как на сына, а на Ирину, как на свою невестку. Как на детей!

Если это и морок, то очень уж хитро наведённый…»

За Лисовинами к венчанию одна за другой подошли ещё шесть пар.

«А где же Кондратий? Неужели вдова Елена раскрыла заговор? Тогда, Макарий, боюсь, мы скоро будем отпевать одного не по росту задорного архитектора».

И тут дверь в церковь с грохотом распахнулась, и внутрь ввалилось нечто, напомнившее отставному хилиарху штурмовую группу, только что высадившую крепостные ворота.

«Зачем архитектории[138] взяли вместо тарана архитектора?

Тьфу, пропасть! Это же Елена с Кондратием под мышкой, за ней Бурей, потом воевода Кирилл с женой, за ними Андрей с Ириной, а за ними, похоже, всё остальное село!

Но почему Кондратий прибыл на венчание в таком виде? Он же говорил, что только для запаху!»

Сучок же, будто услышав мысли священника, бессильно обвис в могучих объятиях подруги. И ножкой вяленько так дёрнул.

– Кхе! – прокомментировал воевода и подкрутил ус.

– Угу! – отозвался в тон ему Бурей.

Зеваки и оставшиеся в церкви, чтобы поглазеть на венчание, и ввалившиеся с улицы вслед за Алёной, Корнеем и остальными начали отворачиваться и фыркать. Пока ещё очень осторожно и тихо.

Корней, не выпуская руку Листвяны, шагнул вперёд. Рядом тут же встал Бурей. Оба синхронно вытянули руки и подтолкнули Алёну к алтарю. Бурей в спину, Корней чуть ниже.

Алёна сделала шаг вперёд. Листвяна, точнее, теперь уже боярыня Асклепидота, приподняла бровь и посмотрела на мужа. Сучок открыл один глаз и посмотрел на Алёну. Немой, невиданное дело, отчётливо хрюкнул. Арина, видимо, не в силах более сдерживаться, припала к плечу мужа. Варвара Чумиха выкатилась в первый ряд и пристроилась рядом с Буреем. Певчие смолкли. Лавр зажал себе рот ладонью. Фаддей Чума прыснул в кулак и приобнял Лавра.

Лицо боярича Михаила несколько перекосилось – кажется, он изо всех сил закусил губу. В задних рядах зевак чей-то полный сладкой муки голос тоненько затянул: «Ыыыы-и-и-и!»

Корней и Бурей сделали шаг вперёд и снова синхронно подтолкнули Алёну. На этот раз оба в спину.

– Ой, тятенька, рожу счас! – пропищала беременная молодуха, которую отец Меркурий обвенчал пять минут назад.

– Таперича валяй! Можно! – совершенно серьёзно дозволил отец.

– Я те рожу на людях-та – возразил молодой муж. – Домой придём, тады ужо!

Алёна сделала шаг вперёд. Корней и Бурей в ногу шагнули следом.

Боярич Михаил устремил свой взгляд к немногочисленным иконам.

С клироса послышались глухие звуки. Похоже, кто-то из певчих начал биться головой о стену.

«Терпи, Макарий, терпи! Пусть поближе подойдут!»

Алёна опять шагнула. За ней Корней, Бурей и Листвяна, причём последняя встала так, что совершенно загородила от мужа Алёнину задницу.

Чумиха обогнула боярскую чету и пристроилась к Алёне со свободной стороны.

– Кхе! – прокомментировал диспозицию воевода.

Боярыня Асклепидота обворожительно улыбнулась мужу. Бурей занял позицию со стороны Сучка и почесался. Арина всхлипнула. Её муж хрюкнул отчётливее. Лавр с Фаддеем застонали.

Боярич Михаил благоговейно прикрыл глаза. К звукам с клироса добавились очень похожие от входа в церковь. Алёна сделала шаг вперёд.

«Так, Макарий, пора! Да поможет тебе Господь!»

– Мир вам, православные! – нечеловеческим усилием отец Меркурий сумел не сорваться в хохот. – Что привело вас сюда?

Боярин Корней несколько раз глубоко вздохнул, открыл рот, закрыл рот, с шумом выпустил воздух сквозь сжатые зубы и, наконец, сказал:

– Вот их обвенчать надо, отче.

– Кого?

«Прости, Господи, но раз Твоим попущением из меня сделали мима, то и кривляться я буду по воле Твоей!

Но смотри-ка, Макарий, поднадзорный держится! И не за портки, как его роарии! Ликом благостен и светел… Только зачем ты губу-то себе так жуёшь, патрикий Михаил, – болеть же будет!»

– Кондрата с Алёной, – уточнил со стороны Сучка Бурей.

– Мастера Кондратия с вдовой Алё… Еленой, – поправил его воевода.

– Отрадно мне видеть, что стремятся они стать мужем и женою пред лицом Господа, но отчего ты, боярин, и старшина Серафим говорите за них? Таинство свершается лишь по доброй воле брачующихся.

– Кхе! Смущаются они, – Корней подкрутил ус.

– А-аааа! – затянул кто-то в толпе зевак, но поперхнулся на взлёте, оборванный звуком, весьма похожим на оплеуху, и грозным шёпотом: – Нишкни, тетеря!

Алёна выпрямилась во весь рост и величественно подошла к священнику. И тут случилась метаморфоза: Сучок, до того висевший, как дохлый заяц в пасти гончей, вдруг извернулся и оказался на ногах. Трезвый, молодцеватый, весёлый!

Подмигнул священнику, подмигнул Бурею, победно ухмыльнулся и…

– Алёнушка, лада моя, солнышко, рыбонька моя, выходи за меня! Нет мне без тебя жизни! – Кондрат махнул возлюбленной земной поклон.

Молодая женщина посмотрела на жениха. Плотоядно так. Обещающе. От этого взгляда у священника по спине пробежали крупные мурашки. А Сучку хоть бы что: если он чего и боялся, то только отказа Алёны. Но и явно был уверен, паршивец, что отказа не будет.

И тут Варька Чумиха не выдержала:

– Ты долго телиться-то будешь, подруга? Зря я, что ль, постилась да исповедывалась? Соглашайся, а я тебе дружкой буду!

Фаддей Чума от экспромта супруги взвыл дурным голосом, Бурей с Корнеем осклабились, Листвяна прикрыла рот свадебным платом, Андрей Немой принялся хрюкать безостановочно, боярич Михаил смиренно склонил голову, а Сучок слегка сбледнул с лица.

Алёна пристально посмотрела на своего Кондратия. Плотницкий старшина побледнел ещё больше. Потом перевела взгляд на Бурея, и тот осёкся.

А после, видимо, догадавшись обо всём, взглянула и на священника.

Отцу Меркурию внезапно очень захотелось скрыться за добрым, надёжным дубовым щитом гоплита. Окованным медью и подбитым толстой бычьей кожей. Да не просто за щитом, а ещё чтобы с боков и сверху прикрыли товарищи по строю.

Но щита не было…

«Макарий, стой! Куда пошёл?! Не сметь прятаться за аналой!»

С трудом укротив непослушное тело, отставной хилиарх вновь встретил взгляд потенциальной невесты.

– Ответь же старшине Кондратию, честная вдова, – отцу Меркурию стоило немалых сил вытолкнуть слова из глотки.

По Алёне почти явственно струились искры. Священник видел их почти наяву.

«Огни святого Эразма[139] Формийского! Как на море перед бурей! Мне грезится, или на самом деле с её пальцев стекают косицы голубого света, как с концов мачт и реев? И треск вроде бы тоже слышен…

А чего это все так притихли?»

И действительно, в церкви наступила зловещая тишина. Даже на клиросе прекратили биться головой о стену.

– Благодарствую… ладо мой… – Оттого, как Алёна произнесла «ладо мой», по спине у священника пробежал ощутимый такой холодок. – Согласна я!

– Уууух! – дружно выдохнула вся церковь.

– Уй, точно рожу счас! – взвизгнула давешняя молодуха.

– Я те рожу! – хором вызверились на неё отец и муж, а третий, видимо, свёкр, добавил: – Погодь, дай посмотреть, чем дело кончится!

– А-а-а-а-а! Не могууу! – взвыл Чума и сложился пополам от хохота.

Смех скрутил всех быстрее лесного пожара. Даже у Алёны губы задрожали и попытались растянуться в улыбке. Боярич Михаил склонил голову ещё ниже.

«Ы! Ы! Ыыыы! Не могууу! А ты моги, Макарий! Держись! Вон поднадзорный как-то же справляется. Интересно, что он там шепчет? Надеюсь «Спаси, Господи, люди твоя»!»

Из накатывающей истерики священника выдернуло совершенно обалдевшее лицо отца Моисея.

«Ха, думаешь, кто здесь рехнулся? Все, заболотный мой брат! Все!

Ладно, пора к делу, пока кто-нибудь не напрудил в штаны от избытка чувств!»

– Значит, решение ваше добровольное и твёрдое? – самым ровным голосом, каким только смог, произнёс отец Меркурий.

– Да, отец мой! – серьёзно, почти сурово ответил Сучок.

– Да, отче! – в тон жениху отозвалась Алёна.

– Да будет так! – торжественно возгласил священник и принялся распоряжаться: – Отец Моисей, подай брачующимся свечи! Они вчера исповедались и причастились. Дружки, подойдите, примите венцы! Православные, расступитесь – надо ввести брачующихся во храм!

– Где же ты, подруга? – Алёна выцепила взглядом Варьку Чумиху. – Долго телиться будешь? Не задерживай – праздник у нас!

С лица Чумихи медленно сползла улыбка. Баба сначала побледнела, потом покраснела, потом вздохнула и молча посеменила к отцу Моисею, который вручил венцы ей и Бурею.

– Раб Божий Кондратий, раба Божия Елена, коль твердо и неизменно ваше решение, то следуйте за мной! И вы, православные, выйдите на малое время, ибо брачующимся надлежит первыми войти в храм! – возгласил отец Меркурий и протянул руку в сторону отца Моисея.

Тот вложил в неё разожжённое кадило. Отставной хилиарх трижды перекрестился на атарь и направился к выходу.

Люди, заполнившие церковь, потянулись туда же. Чуть ли не первым, зажимая ладонью рот, в двери выскочил боярич Михаил.

«Беги, беги! И так столько вытерпел! Проржись хорошенько, сын мой, ибо никто не всесилен. И вообще таким ты мне больше нравишься, чем на венчании деда – сейчас ты на человека похож!»

На паперти священник после неизбежной толкотни и ругани выстроил свадебную процессию: сначала сам, потом брачующиеся с зажжёнными свечами, за ними дружки с венцами, а после все остальные друг за другом по роду и знатности.

Оглядел всех, как во времена оны оглядывал строй своей таксиархии, задержал взгляд на красном, смахивающем слёзы и тяжело дышащем бояриче Михаиле, отметил, что таких красавцев и красавиц, едва сумевших остановить смех, чуть не каждый второй. Ещё раз окинул всех взглядом.

«Ну, Макарий, пора начинать! Кто бы мог подумать, что этого лысого засранца я буду венчать с честью большей, чем венчал эпарха Кирилла![140]»

– Блаженны все, боящиеся Господа! – с первыми словами стиха отец Меркурий взмахнул кадилом и сделал шаг вперёд. – Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

Со звонницы в честь новобрачных ударил колокол.

Венчание, ко всеобщему удивлению, прошло на редкость благолепно и гладко. Даже на лице Сучка счастье в должной пропорции мешалось с благоговейным страхом. Отцу Меркурию искренне хотелось надеяться, что с Божьим.

Только раз благолепие обряда оказалось под угрозой.

– …жена да убоится своего мужа, – закончил чтение Апостола священник.

– Да не дюже, – в тон ему, тихо, но так, что все услышали, пропел боярич Михаил.

– Мир ти! – отец Меркурий едва не поперхнулся, но сумел справиться с собой. – И духови твоему!

– Прему-у-удрость! – возгласил отец Моисей.

– Угу! – тоже вроде себе под нос, но на всю церковь прогудел Бурей.

Лёгкий шелест, будто гуляка ветер залетел в осиновую рощу, прокатился по толпе. Отец Меркурий напрягся, но, слава богу, обошлось.

Уже на паперти, провожая и напутствуя всех новобрачных чохом, а также обещаясь быть у всех на праздновании, отец Меркурий заметил, как муж, отец и свёкр с помощью ещё нескольких баб на воздусях уволакивают в переулок давешнюю молодуху.

И, как оказалось, не он один. Варвара Чумиха приставила ладонь ко лбу, закрываясь от солнца, проводила бедолаг взглядом и изрекла:

– Верно говорят: срать и родить – нельзя погодить!

По площади как коса прошла: люди, задыхаясь от хохота, падали где стояли.

Отец Меркурий несколько мгновений пытался воспротивиться общей участи, но не преуспел и со всхлипом сполз по стене к ногам Чумихи.

* * *

Миновали Святки, отмеченные примечательными событиями. Отец Меркурий оценил и бесшабашное, напоминающее мистерии Диониса, веселье своей паствы, и мудрость своих предшественников, не ставших насильно искоренять насквозь языческие обряды, а решивших медленно, исподволь, наполнить их новым христианским смыслом.

Нельзя запретить людям веселиться, как бы ни обличали веселье схимники и пустынники. Их послушать, так Христос не смеялся. Смеялся. И вино пил, и весёлой компании не чурался: и с мытарями пил, и с грешниками, и с девками беспутными. И вообще сказано: «Хвалите Господа в тимпамах и гуслях». Словом, как сказал отец Моисей, мир – не монастырь.

Но ещё больше отставной хилиарх оценил то, как боярич Михаил умыкнул замешанные в бунте семьи своих бойцов, а также то, как поднадзорный с ними поступил. Опытный воинский начальник, сам привыкший принимать непростые решения, понял, что молодой сотник умеет выбрать лучшее решение из худших.

Ну и летающих по воздуху херувимов тоже оценил. Точнее, не столько даже саму хитрую забаву, сколько эффект, который она произвела на зрителей. Хотя, услышав от отроков термин «змей шестикрылый» в адрес изделия и «хероносец» в адрес отрока, им управляющего, совсем не по-пастырски рассвирепел от души, дал доморощенным Цицеронам по шее, а их командиру в совершенно не благочестивых выражениях порекомендовал примерно выпороть словоблудов.

Как ни странно, этот эпизод изрядно поднял авторитет священника среди отроков Младшей стражи.

Уши у урядников вытянулись во время разноса хуже, чем у осла, а поручик Василий даже записал непереводимые греческие идиомы отставного хилиарха. Отца Меркурия бросило в пот, когда он услышал, как вышеупомянутый поручик, заслуживший своей религиозностью прозвище Святоша, орёт на провинившегося отрока: «Гамо то, ре малака!»

Нет, священник был рад, что парень выказал рвение в изучении греческого языка, но считал, что следует начинать с других слов.

А потом боярин Кирилл со свитой отправился в Туров. Ставить на кон сотню, свою голову и голову внука. По этому случаю отец Меркурий отслужил молебен.

«Однако, Макарий, остаётся только пожелать патрикию Кириллу удачи. Нахождение на плечах твоей головы теснейшим образом с этой удачей связано. Не говоря уже о куда более ценных головах поднадзорного и Никодима.

Воевода явно решил показать при дворе свою значимость и уверенность. И для того взял с собой зодчего Кондратия и его ближайшего помощника. Архонт Туровский пожаловал Кирилла землёй под усадьбу, а воевода решил показать, что он не только хороший стратиг, но и знает толк в устроении земель. Далеко не у каждого патрикия даже дома есть в клиентах хороший архитектор.

Что ж, умно. Имеющий глаза да увидит, имеющий уши да услышит, а умеющий думать – поймёт.

Кстати, о Кондратии. Он предстал в новой ипостаси: трезвый, собранный, деловитый. И топор заткнут за воинский пояс. Тоже знак – кому попало носить отличие воина не позволят. И помощник его так же отмечен – он был с Кондратием у ворот во время бунта. Стало быть, воевода даёт понять, что под рукой его не только зодчие, но и архитектории, или, как тут говорят, воинские розмыслы. Такие есть не у каждого князя.

В Турове архонту Вячеславу и его синкилитикам будет о чём задуматься. Надеюсь, те письма, что я передал для епископа, Иллариона и Феофана, лягут на нужную чашу весов. Я постарался.

И, Господи, сделай так, чтобы за время дороги у архитектора Кондратия зажили пострадавшие рёбра, а то он после венчания заметно скособочен и двигается бочком, по-крабьи. Удивляюсь, как он вообще пережил первую брачную ночь!»

Воевода уехал, а жизнь в селе вернулась в привычную колею.

Отец Меркурий служил, разбирал дрязги, утишал страсти, насколько хватало умения, учил детей, навещал раненых.

Вот там, у раненых отроков, и настиг его ещё один интересный разговор.

Священник беседовал со Швырком, который вполне серьёзно взялся учить покалеченных отроков ремеслу резчика, как вдруг, светя рыжими усищами, к ним подошёл Лука Говорун.

– Не найдёшь время для беседы, отче? – полусотник был сама вежливость.

– Охотно побеседую с тобой, почтенный аллагион, – поклонился отставной хилиарх, жестом отпуская Швырка.

– Тогда прошу сегодня ко мне на обед, – Лука с достоинством поклонился.

– Благодарствую, почтенный аллагион, – священник поклонился ещё ниже.

Не успел отец Меркурий расстаться с Лукой Говоруном, как его опять перехватили. На этот раз жена Лавра боярыня Татьяна. Выглядела боярыня совершенно не боярыней: под глазами тёмные круги, лицо опухло от слёз, нос красный, и сама вся какая-то мятая, что ли… Сначала священник счёл это последствиями тяжёлой беременности и родов, благо и в эти моменты посвятили его болтливые прихожанки.

Вообще прихожанки оказались сущей казнью египетской. Впрочем, некоторые прихожане от них не отставали, а то и фору дать могли. Не раз священника после общения с ними посещали малодушные и греховные мысли. Отставной хилиарх как-то раз даже посетовал на это отцу Моисею – тот хоть и не был духовником отца Меркурия, но всё же священником. Не перед мирянами же слабость являть, на самом деле.

– А ты как хотел? – с усмешкой ответствовал брат во Христе и воздел наставительно палец. – То бабки церковные, суть передовой полк воинства сатанинского. Привыкай. Это тебе не монастырь.

Однако бабки – бабками, а Татьяна – Татьяной.

– Отче Меркурий, помоги! – супруга Лавра подпустила сырости и попыталась поймать руку священника. – Боюсь! Грех мой!

– В чём дело, дочь моя? – отец Меркурий слегка опешил.

– Любавушка моя слабенькой родилась, – Татьяна заломила руки. – Помрёт из-за греха моего! Спаси, батюшка!

– Не я спасаю, Господь! – повысил голос священник. – В чём грех твой? Чего ты боишься?

– Гостёна – подружка моя куньевская – у боярина Луки в холопках, – Татьяна всхлипнула. – В том грех! Я уж батюшку-свёкра молила выкупить, Лаврушу тоже. Нет, говорят! Судьба, мол, такая. А меня бог карает – доченьку забирает!

– Подожди!

– Вот, возьми! – Татьяна вытащила откуда-то пригоршню разного серебра, в основном украшений. – Спаси Любавушку! Выкупи её и деточек! Он тебя послушает!

– Успокойся, дочь моя! – прикрикнул священник. – Я постараюсь уговорить аллагиона Луку. Спрячь серебро. Молись и держи себя в руках! От твоего отчаяния Ксении – дочери твоей – только хуже!

Татьяна совсем залилась слезами, часто закивала и спрятала серебро.

– Как во Христе зовут твою подругу?

– П-п-п-ри-и-и-и…

– Прискилла?

– Д-д-даааа, – сквозь всхлипывания выдавила Татьяна.

«Макарий, ты идиот! Кто тянул тебя за язык? Почему ты всегда влезаешь в дела, которые тебя не касаются? Но теперь делать нечего».

– Теперь успокойся и иди к себе!

– А…

– К дочери иди, дура! – не выдержал священник. – И сопли подбери! Ты ей нужна весёлой!

Татьяна, часто кивая и пятясь задом, скрылась в переходе.

«И это невестка эпарха Кирилла? Тьфу! Как я понимаю тебя, Лавр… Надеюсь, никто об этом случае Кириллу не доложит. Ты, брат-солдат, не совладал с гневом, и тем нанёс эпарху оскорбление, а это, Макарий, мягко говоря, нежелательно… Тьфу, прости меня, Господи, ибо паки согрешил я!»

* * *

Разговор с Лукой состоялся за богатым столом. Присутствовали только хозяин и священник.

«Заметь, Макарий, в этом доме гинекий держат в строгости почти арабской, но… Всегда это «но»! Интересно, есть на свете что-нибудь, не подчиняющееся этому закону?

Вот так и в роду аллагиона Луки. Кажется, что женщины его семьи не смеют поднять глаз от пола, а жена даже при посторонних зовёт только по имени отца – Спиридоныч. Это не слишком уважительно по местным обычаям. Скорее, совсем не уважительно. И муж терпит.

Постой, Макарий, может быть, дело в тёмной семейной истории, что мне давеча рассказала одна добрая прихожанка? Несколько лет назад Лука лишил жизни дочь, сбежавшую с пленником, за которого не дали выкуп. Догнал и убил обоих. Как в трагедиях старых времён…

Сам Лука, видимо, считает, что тем защитил честь рода. А вот жена, похоже, думает иначе. Или всё проще, и грозный аллагион сидит под каблуком у жены? Такое тоже бывает. Помнишь кентарха Аврамия, которого боялся сам таксиарх и лупила жена?

А вообще защита и поддержание родовой чести приняли у Луки формы просто-таки болезненные. Ему и власть, похоже, нужна прежде всего, чтобы потешить родовое тщеславие. Хотя остального он тоже не упустит, да… Ага, снова свернул на родословную. Послушаем».

– Род мой в Ратное позже других пришёл. Уже после Ярослава Мудрого. Пращур мой Сигурд Раундсон[141], во Христе Спиридон. Он был хускарлом Ингегельды – великой княгини Ирины, жены Ярослава Мудрого… конунга Ярислейва… Ярислейва Предателя, убийцы братьев, клятвопреступника и великого князя не только по имени, но и по сути… Ярослав был велик. Служить ему было почётно, выгодно и опасно… А предка моего звали Гримом…

– Адским псом?

– Знаешь?! – Лука ухмыльнулся. – Не то чтобы адским, но близко, близко. Грим – вестник беды и смерти, что является в облике чёрного пса. Почётное прозвище для воина. От кого прознал о том?

– Я часто стоял на одном поле с варангой – друнгом, составленным из варягов. А про Грима мне рассказал Торир из Хельсиголанда[142].

– Торир Чёрный Топор? – ратнинский десятник искренне удивился. – Сын Фремунда рода Гюлве из Лённюгера, что в Хельсиголанде?

– Да, так его тоже звали, – кивнул священник. – Откуда ты его знаешь, почтенный аллагион?

– Знавал, – Лука мечтательно улыбнулся. – В молодости. В Киеве прознались случайно. Мы из степи возвращались – половцев воевать ходили, а он из Новгорода в Царьград шёл. На Подоле, на торжище знакомство свели. Он умением своим похвалялся, а я и встрял. Сначала стрелы в цель метали, и тут мой верх был, а потом бороться взялись – тут он одолел. Две седьмицы как в угаре: пьянки, девки… Он говорил, что в Иерусалим пойдёт, а там все грехи смоет… Боярин, а простой… А ты хорошо знал его?

– Неплохо, – теперь настала очередь священника улыбаться. – Помотал нас базилевс Алексий по всяким тёмным задницам. Не то чтобы дружили, но уважение друг к другу имели.

– И как он теперь?

– До Иерусалима так и не дошёл. Стал друнгарием варанги. Его ценил покойный базилевс Алексий и ценит нынешний – Иоанн. Особенно после того, как четыре года назад варанга прорубилась сквозь стан печенегов и принесла империи победу.

Лука промолчал. Только на лице появилось по-мальчишески мечтательное выражение.

– После победы, щедро отмеченный базилевсом, он навестил меня в монастыре, – отставной хилиарх невольно хмыкнул. – С собой он захватил десяток ипаспистов, повозку с жареными баранами и повозку с вином. Ворота они тогда чуть было не высадили…

– И что было дальше? – Лука даже не пытался скрыть смех.

– А дальше мы напоили половину братии, пели любовные песни перед окном кельи игумена, а Торир пытался позвать непотребных девок в монастырь. Но их не пустила стража друнгария виглы. В тот день я как никогда хотел вернуться в мир, в войско, но поборол искушение.

– Почему?

– В монастыре мир предстал передо мной куда более глубоким и сложным. Я захотел его понять.

– И как, понял?

– Не уверен. Мир оказался ещё сложнее, чем я тогда думал.

– Мир прост не бывает, тут ты прав, хоть мой род возьми, – рыжий полусотник уселся на своего любимого конька. – Притечи мы, конечно, Притечи, только важно не когда притёк, а кем стал. Старший сын Спиридона Грима, Андрей, женился на Сванвейг Харальддоттир[143] – дочери первого сотника Харальда. Не удивляйся нурманским именам – многие в той сотне были викингами и в молодости сменили морских скакунов[144] и седые волны Волчьего моря[145] на коней и зелёное море степей. Пращуры уходили в хирд сначала Рорика-Рюрика, Ингвара-Игоря, Святослава, Владимира, Ярослава. Уходили и оставались.

– Как и твои предки?

– Как и мои, – Лука подкрутил ус. – Мы – Притечи – не стали сотниками, зато стали теми, кто создавал сотников.

– И как вы это делали?

– Притечи испокон веку учат новиков. Растят смену, – полусотник оценивающе посмотрел на священника. – Почитай, все сотники под началом мужей нашего рода кругом тына бегали да на палках рубились. Даже женились так, чтобы мастерство воинское в род привести. Ты ведь про то, что в сотне искусство кнутобойное издавна живёт, знаешь?

– Знаю.

– То-то и оно, – Лука кивнул. – То мастерство у нас не само завелось. Схлестнулись мы с уграми. Кровью умылись. И был среди них один искусник – кнутом хуже топора бил. Прапрадед мой Тихон того угра тупой стрелой ошеломил и скрутил. А когда очухался угр, предложили ему волю и казну, если нас кнутом владеть выучит. Согласился Ласло. Только недолго он Ласлом-то проходил. Женился да тут остался. Славкой звать стали. Славка Кат, да… На его внучке я и женился. Кровь его в моих сынах будет. Его-то род пресёкся. Вот так.

– Значит, будущих сотников вы учили? И только?

– А ты умный! – полусотник усмехнулся. – Не только. Как там, в Писании: «…соломинка, что ломает спину верблюда». Вот мы и есть та соломинка. Во всех замятнях, а их у нас немало было, род Притечей всегда принимал ту сторону, что на пользу сотне шла. Для её сохранения. Когда за сильного вставали, а когда и за слабого. Мы и Стужи ещё.

– А Стужи это кто?

– Филимона увечного помнишь?

– Помню.

– Вот он в роду Стуж ныне старший.

– Я понял.

– Вот и хорошо, – Лука наклонился к собеседнику. – Когда Митрофан-полусотник бунт поднял, мы против него встали. Понял он, что не его сила, и на Волынь ушёл. Там и сгинул. А потом твой предшественник подгадил. Расколол сотню, на бунт поднял. Лисовинов и Репьев резать благословил. Не им сила была, но Притечи и Стужи на сторону Лисовинов стали, ибо иначе сотне не стоять. Отец Корнея во главе встал. За отца и сынов мстил. Убийцу голыми руками ломал. И сотником стал. А имени того попа с тех пор у нас никто не называет. Понимаешь, к чему клоню?

«Вот, значит, как! Со мной беседует «создатель базилевсов». Даже если он и половину наврал – всё равно. Отнестись к нему надо со всей серьёзностью. Я понял невысказанный вопрос. Пора на него ответить».

– Ты хочешь спросить, почему князья и церковь положили глаз на вашу сотню? Чтобы не ошибиться с выбором стороны? Думаешь, я отвечу?

– Ответишь, – Лука опять усмехнулся. – Тебе это нужно не меньше, чем мне.

– Ты прав – отвечу, – отец Меркурий вернул усмешку.

– И что же ответишь?

– Сотня нужна – катафракты на дороге не валяются. Но воины не главное.

– Главное – Корней? И чем же он их так поразил?

– Не угадал, почтенный полусотник. Хотя именно ты как раз и должен бы догадаться.

– Не томи! – полусотник глянул неласково.

– Ты говоришь, что твой род учит молодых воинов? Тому, чему учили всегда?

– А как же!

– А боярич Михаил учит и старому, и новому. Неведомому. Это оценили. Его воинская школа не только воссоздаёт себя, она создаёт нечто, что будет лучше неё. Ведь ты уже это понял. Но князья и церковь поняли глубже. А ты так можешь? И понять, и повторить? Понять можешь, а вот повторить – не думаю. Но сможешь, если станешь учиться сам. И не только воинскому искусству.

– У сопляков?!

– Это сейчас они сопляки. Как и их вождь. Но они станут воинами уже через несколько лет, а через десяток – седоусыми ветеранами, которые прославят свою школу. И продолжат.

– Не долго ли ждать?

– Церковь мыслит столетиями, аллагион. И этого дела не оставит до Страшного Суда. Так что не ошибись.

«Молчит… Куда только словоохотливость делась! Но он всё понял. Только гордыня не даёт признать. Ничего, признает. Ибо умный…»

– Что ж, я тебя понял, – Лука усмехнулся. – Вон оно как повернулось. Что ж, несколько моих сопляков у Михайлы уже учатся. Ещё пришлю. И сам присмотрюсь, и новикам своим велю. Глядишь, и Михайлу чем удивлю…

– Вот и слава богу, почтенный аллагион. И, кстати, я тоже могу рассказать и показать тебе и твоим ученикам много интересного.

– Смотри, за язык поймаю, – усмехнулся Лука.

– Я от своего слова не пячусь, – вскинулся священник.

– Не кипятись, шучу я, – выставил руки в примирительном жесте Лука. – А вот теперь не шучу. Что за науку попросишь? И чему научить можешь?

– Могу научить премудростям пехотного строя. Тому, как следует совместно действовать пехоте, коннице и стрелкам. Что я умею, ты видел на Дунае. Могу учить грамоте – и славянской, и греческой, наукам, хоть это у меня получается плоховато. Зато воинскому делу учу хорошо. А ещё кое-что знаю о том, как следует обустраивать земли.

– Как совместно действовать? Мы ж конники – кованая рать. На кой нам, – Лука посмотрел на священника с хитрым прищуром. – А земли устраивать дело и вовсе княжеское.

– Не строй из себя недоумка, – отставной хилиарх не принял шутливого тона. – Тебе это не к лицу. Мне рассказывали, как вы воевали под Пинском. Большая часть ваших людей была пешей. Кажется, ты сам привёл полтора десятка стрелков из своей пронии. Если хочешь по-прежнему оставаться правой рукой боярина Кирилла, ты должен уметь командовать и конными, и пешими.

– Завлекательные вещи рассказываешь.

– И правдиво, – кивнул отец Меркурий. – Ты ведь уже понял, что отдельной сотни больше не будет, а будет, как это… полк Погорынский, где сотня станет только частью, пусть и главной, если не вообще дружиной Кирилла. А ещё будут дружины прониаров вроде тебя и ополчение из пахарей-стратиотов. Теперь про устроение земель. Это дело не только княжеское, но и боярское. И ты не забыл, куда и зачем вас посылают? И о чём поехал торговаться воевода Кирилл?

– Понял.

– Так зачем играешь со мной? Хочешь сохранить и преумножить своё могущество – учись учить и учиться. Кирилл и Михаил умеют. За то и замечены.

– Уел! – Лука развёл руками, признавая поражение. – Так что за науку хочешь?

«Надо бы попросить другое, но слово дано!»

– Продай мне для начала одну свою холопку и её детей.

– О как! – полусотник даже не попытался скрыть удивление. – Которую?

– Гостёну, во Христе Прискиллу.

– Да на кой она тебе? Сама, не спорю, ладная – даже жена моя богоданная взревновала и пилит потихоньку, да и невестки мои, гляжу, сынов тоже того, так ты монах. А для другого – вдовая, дети малы ещё. Только в прислуги. Так на то и получше есть!

– Это расплата за мою опрометчивось, почтенный, – невесело усмехнулся отставной хилиарх. – Если решишь принять моё предложение, то сообщи завтра свою цену. А сейчас, прости, мне пора. Да и подумать надо нам обоим.

– Что ж, доброго пути тебе, отец Меркурий, – Лука поклонился. – Завтра свидимся. А сейчас пойдём – провожу тебя. Только скажи, если ты Гостёну в задаток просишь, то чем ещё обязан буду?

– За знание платят знанием, почтенный аллагион.

– Умно, – кивнул Лука. – Договорились.

* * *

Народу на службу пришло немного, да оно и неудивительно – день будний. Но Лука явился, что называется, со чады и домочадцы, да ещё и вырядился по-праздничному. Остальные прихожане на него даже косились – чего это он, мол?

Ответа пришлось ждать до окончания службы. Едва отец Меркурий закончил, как Лука выступил вперёд.

– Отец Меркурий, дозволь сказать слово перед Господом, тобою и братьями во Христе?

Собравшиеся на службу слегка обалдели от такого обращения и принялись шушукаться.

– Дозволяю, сын мой! – священник сделал приглашающий жест.

– Раба божия Прискилла со чады, поди сюда, – величественно возгласил полусотник.

«Во чтецы его, что ли, поставить? Истинное благолепие во гласе, малака!»

Ничего не произошло. Лука побагровел.

– Гостёна, мухой ко мне! Бегом!

Заслышав это, молодая привлекательная баба, обхватила руками, как курица крыльями, нескольких невеликих ещё детей и, подталкивая их перед собой, резво посеменила к полусотнику.

– Звал, Лука Спиридонович? – баба заискивающе заглянула в глаза хозяину.

– Тут стой! – Лука посмотрел на неё, как на вошь, но сдержался, повернулся к остальным прихожанам и воздел руку, привлекая внимание. – Православные, желаю я, по примеру древних христиан, пожертвовать рабу свою с чадами её церкви!

– Совсем зажрался, рыжий, – прошелестело откуда-то. – Холопов девать некуда!

Лука, похоже, услышал. Он опять побагровел, глаза стали бешеными, взгляд обежал толпу, но никого не нашёл. Полусотник шумно выдохнул, но снова смирил себя.

– Сим передаю малых сих, – Лука величественным жестом обвёл закаменевшую в позе наседки Гостёну, – пастырю нашему – отцу Меркурию, дабы от имени церкви Христовой володел он ими во славу Божию!

«Истинно Говорун, малака! Златоуст, чтоб его вши сожрали! Но придумал хорошо – не отнять. Придётся не ударить в грязь лицом – только рабыни мне и не хватало. И теперь я ему обязан, малака!»

Отец Меркурий благословил склонившегося в поклоне полусотника и украдкой осмотрелся.

На лицах прихожан читалась разнообразнейшая гамма чувств: от восхищения до презрения.

Но особенно позабавило священника семейство Луки: большинство женской его части не смогло скрыть своего облегчения, а большинство мужской – разочарования.

«Так вот почему ты не захотел серебра, хитрый лис! Видать, заел тебя гинекий. Ну и поделом!»

– Слушайте меня, православные! – голос монаха перекрыл захвативший церковь шёпот. – Со смирением и благодарностью принимаю я от лица матери нашей – православной церкви сей дар, что преподнёс ей боярин Лука сын Спиридонов из рода Притечей. Господу угодна сия его жертва. Но не пристало монаху владеть рабами, и оттого в сей час, перед Богом и людьми, дарую я рабе Божьей При-скилле и детям её свободу и обещаюсь, что поспособствую тому, чтобы сия честная вдова имела достойное и богоугодное занятие для рук своих и добывала тем занятием себе и детям своим хлеб насущный.

– На волю, значит? – пролепетала Гостёна и села где стояла.

«Спасибо тебе, почтенный аллагион, за лишний геморрой на мою тощую задницу. Удружил, рыжий таракан!»

Глава 6

Январь 1126 г. Ратное. Земли боярина Журавля

Не успело Ратное вернуться в колею размеренной обыденности, как жизнь снова проявила своё своеобразное чувство юмора. В один прекрасный день тишину серого январского утра разорвал звонкий голос рожка, раздавшийся с колокольни. Этот сигнал отставной хилиарх хорошо знал ещё с Дуная – играли «сбор».

– Что случилось, отец Меркурий? Не пожар? – матушка Домна испуганно заламывала руки.

– Готовь чистое полотно, ремни, гайтаны – что найдёшь, – тут же принялся распоряжаться священник, – сложишь в торбу и дашь мне. Мужу соберёшь такую же!

– Да зачем?!

– Испа-а-алнять! – рявкнул отец Меркурий. – Метнулась кабанчиком! И мужа ко мне бегом, малака!

Домна с заполошным кудахтаньем сорвалась с места, а священник бросился в свою горницу, где резво вздел на себя стёганку и кольчугу, после чего выскочил во двор.

Возле церкви уже собирались ратники. Оружные, бронные и одвуконь. Строились, разбираясь по десяткам. Чуть в стороне обозники батовали[146] вьючных лошадей.

– А я за тобой! – грянуло сверху.

Священник поднял голову. Прямо перед ним возвышался на гнедом статном жеребце Лавр Лисовин.

– В чём дело?

– Гонец из Крепости прискакал. От дядьки Филимона, – Лавр дёрнул головой в направлении Михайлова Городка. – Михайла с опричниками, Егоровым десятком и дядькой Макаром за Болото пошёл. На переговоры.

– И что?

– Да пёс его знает! – Лавр сплюнул. – Дядька Филимон велел Луке передать: «Поднимай сотню в седло, бери попа и веди без роздыхов к Броду». Больше не знаю ничего – у Луки спрашивай. Коня я тебе привёл, на мерина конюх пусть поклажу грузит, кормёжка в обозе.

– Я понял тебя, боярин, – отставной хилиарх склонил голову. – Я готов.

– Да вижу, – усмехнулся Лавр и бросил священнику поводья. – Где кольчужкой-то разжился, отче?

– Ещё в Турове, – отец Меркурий не стал вдаваться в подробности.

– Понятно, – кивнул воеводский сын. – А в суме что?

– Полотно для перевязок, корпия[147] и другая лечебная снасть.

– Ясно, – Лавр опять кивнул. – Тогда езжай к Луке – вон он. А я конюха твоего наскипидарю.

Лавр отвернулся и заорал:

– Лёвка, седлай поповского мерина, грузи на него барахло и гони к обозу! Тулуп попу не забудь, а то помёрзнет к растакой матери!

Отец Меркурий сел в седло и дал коню каблуков за неимением шпор.

«Ну и зачем это, Макарий? Тут скакать три шага! Решил показать, чему тебя Георгий выучил?»

– Здрав будь, – как своему буркнул Лука, подавая священнику руку. – Где кольчугу взял?

– В Турове озаботился, – отец Меркурий пожал руку полусотника.

– Запасливый, – усмехнулся Лука, отвернулся от священника, кивнул десятнику Игнату, на что-то указал рукой десятнику Рябому, а потом рявкнул: – Филька!

– Тута я, дядька Лука! – парень, по виду – оружничий[148], соткался прямо из воздуха.

– Мисюрку[149] в торока положил?

– А как же, дядька Лука! – с некоторой обидой отозвался парень.

– Давай сюда!

Оружничий изогнулся в седле и достал из седельной сумки половецкую мисюрку с кольчужной бармицей и подал Луке.

– На, примерь, – полусотник протянул шлем отцу Меркурию. – Под клобуком не видно, а мне спокойнее будет. А то ценна нынче твоя головушка…

Отставной хилиарх пристроил шлем поверх скуфейки и накрыл клобуком.

– Годится, – одобрил Лука.

– Что случилось? Почему сбор? – отец Меркурий решил больше не ждать.

– Филька, исчезни!

Оружничий испарился.

– Жопа случилась! – просветил священника полусотник. – Аристарх так и сказал. Мишка в дерьмо по уши вляпался, сучонок, и нас под молотки подставил. На переговоры поехал, ушлёпок! Ладно он, а Егорка с Макаром где мозги просрали?

– И что?

– Уд через плечо! – Лука сплюнул. – Из-за Болота христианин прибежал. Пря[150] у них там. Какая-то слобода горит, каких-то мастеров режут, а какой-то Грым с сотней собрался Миньку убивать. Пойдём выручать говнюка. На рысях и без роздыхов. Седалище не отвалится?

– Не должно.

– Смотри, будешь задерживать – привяжем к седлу! – отрезал Лука. – При мне будешь!

– Слушаюсь, – священник слегка поклонился.

– Филька! – полусотник махнул рукой.

– Тута я! – оруженосец тут же появился.

«Хорош у аллагиона оруженосец! Очень хорош!»

– Щит отцу Меркурию раздобудь. И шпоры ему приладь. Всё из десятских запасов возьмёшь, – Лука указал рукой на отставного хилиарха.

– Сделаю, дядька Лука! – парень поворотил коня.

– Стой! – остановил его полусотник. – Петька псов своих взял?

– Взял, дядька Лука!

– Добро!

Филька обернулся быстро. Протянул священнику круглый щит, спешился и попросил:

– Вынь ногу из стремени, отче.

Отец Меркурий повиновался и одновременно закинул щит за спину, проверил, как рука входит в лямки.

– Меч возьмёшь? Или секиру? – Лука посмотрел на священника с видимым сочувствием.

– Нет… – отставной хилиарх сглотнул, помолчал и через боль продолжил: – Хочу, но нельзя… Обет дал… Не убий, даже если самого убивать будут… Не искушай, аллагион…

– Ну, – полусотник с сочувствием посмотрел на священника, – как знаешь… Не хотел бы я на твоём месте быть…

– Бог даст, не будешь…

– Спасибо на добром слове, – усмехнулся Лука. – Пора мне и речь держать.

Лука тронул коня шпорами, подъехал поближе к строю и поднял руку. Коротко пропел рожок.

– Други! – взревел полусотник. – Судьба нам выпала опять за Болото идти! Егоров десяток и боярич Михаил с отроками там вляпались! На переговоры зазвали, да обманули, язычники! Слово нарушили, сучьи потрохи! На святое дело идём – товарищей выручать! Пойдём на рысях и ждать никого не будем! А как дойдём – покропим снежок красненьким! Если не выручим, так отомстим! На кишках погань заболотную удавим!

Отец Меркурий подъехал к полусотнику, дождался, когда тот закончит, воздел руку с двоеперстным сложением и возгласил:

– Воины Христовы, если Бог с нами, то кто на ны?! Нет выше жертвы, чем душу свою положить за други своя! Истинно боярин Лука сказал – на святое дело идём! С Богом!

Священник истово перекрестился.

– Сотня! – командно заревел Лука. – Нале-во! С места рысью! Ступай!

«Почтенный аллагион, похоже, заранее считает поднадзорного покойником… Показательно… Судя по тому, что он сказал, так и есть. С двумя десятками стрелков-роариев и неполным десятком ветеранов против сотни можно продержаться только в крепком месте, да и то шансы невелики…

Дерьмо! Похоже, твоя миссия закончилась, не успев толком начаться, Макарий… Но вот почему у меня нет ощущения всепоглащающей задницы? Это чувство меня редко подводило! Поднадзорному кто-то ворожит… Я, правда, так и не выяснил кто… Но вот в том, что юный сотник умеет нырять в латрину и не запачкаться, сомнений нет.

Господи, на Тебя уповаю, на резвость коней и на удачу – поднадзорного и свою!

А ещё надеюсь, что ты крепко ошибся в своих расчётах, рыжий таракан! Здесь говорят, что те, кого заживо отпели, живут долго!»

* * *

Лука гнал сотню, как и обещал, не давая роздыху. Аллюром три креста, как сказали бы кавалеристы двадцатого века. Не галопом, разумеется, но размашистой рысью и без привалов. Останавливались только справить нужду, да поменять и переседлать коней.

Отец Меркурий многажды помянул добрым словом предусмотрительность Лавра, догадавшегося захватить для помощи священнику холопа-конюха. Если бы не он, отставной хилиарх ни за что не смог бы так споро управляться с седловкой. Тяжко пришлось с непривычки отставному пехотинцу: всё тело ломило, ноги горели огнём, а натёртые культя и седалище так и адским.

Несколько раз даже хотел попросить действительно привязать себя к седлу, как раненого: при помощи двух копий. Но совладал с собой – негоже при пастве слабость являть. Так что, шипя под нос самые чёрные ругательства на смеси греческого, славянского, турецкого, латыни и нескольких франкских наречий, отец иеромонах, скрипя побитыми суставами и скрежеща от боли зубами, взмывал и взмывал над седлом в такт конским шагам. Паства смотрела на муки отца Меркурия с жалостью, но и с уважением – поп сотню не задерживал.

День клонился к вечеру. Отставной хилиарх держался уже, что называется, на зубах – на голом самолюбии. Глаза то кровью заволакивало, то темнотой. А уж болело всё – даже то, что вообще болеть не может.

– Сотня, стой! – рыкнул Лука, поднимая руку. – Слезай! Ночевать будем!

Отец Меркурий даже не сразу понял команду полусотника и прогнал коня рысью ещё с десяток шагов, чудом ни на кого не налетев. Но всё же осознал происходящее, повернул жеребца и подъехал к Луке.

– Зачем? – язык с трудом повиновался старому солдату. – Там наши. Там Михаил. Надо идти!

– А то я, твою мать, не знаю! – вызверился рыжий полусотник. – Вокруг глянь! Темнеет, кони шатаются. А нам еще почти полдня пути! Попалим коней – что делать будем?! Мне только падежа конского и поповского не хватало! Сказал ночевать – будем ночевать! Всё!

– Как скажешь, аллагион… – отец Меркурий качнулся в седле.

– Филька! – Лука подхватил священника. – Бурея сюда мухой! Кажись, спёкся поп!

– Сейчас, дядька Лука! – отозвался оружничий.

– Давай, слезть помогу, – несколько подобревшим голосом предложил полусотник.

– Сам! – через силу ответил отставной хилиарх. – И… сначала… кони…

– А ты молодцом, отче! – усмехнулся Лука и распорядился: – Десятники, стражу выставить! Глеб, твои первые! Дальше по порядку! Петька! Складень! Ты где?! Возьми псов и осмотрись в окрестностях! Костры жечь без дыма!

– Сделаю! Слушаюсь! Понял! – раздалось отовсюду.

Пока полусотник распоряжался, отец Меркурий с помощью вовремя появившегося Лёвки-конюха, кряхтя и матерясь, слез с коня. Больше всего на свете священнику хотелось упасть прямо в снег и не шевелиться, а там будь что будет.

«Нет, поганый бурдюк дерьма, ты сделаешь всё, что нужно! Шевелись, старая рухлядь!»

Преодолевая сопротивление плоти, отец Меркурий, с помощью Лёвки сумел расседлать и обиходить коней, спутать их, накрыть тёплыми попонами и привесить к мордам торбы с овсом.

Тут-то силы священника и оставили. Едва успев влезть в принесённый конюхом тулуп, он со стоном опустился в снег. Хорошо ещё хватило соображения подобрать ноги и укутаться тулупом. Отставного хилиарха била крупная дрожь.

– Хрр, чего звал, Лука? – услышал иеромонах сквозь полузабытьё. – Где поп? Помер, что ли?

– Не, – в голосе полусотника смешались насмешка и уважение. – Но спёкся малость с непривычки. Коней обиходил и вон там повалился. Ты, Серафим, давай, подлатай его малость, чтобы к завтрему годен был. Ещё кто сомлел?

– Есть один, – Бурей трубно высморкался. – Из моих. Колька-сыкун. Ну я его полечил – дал в морду легонько. Он, хрр, и оздоровел. Слышь, дрова рубит? Остальные ничего: кряхтят, за караваи свои держатся, но воевать способны.

– А кони?

– С конями всё ладно.

– Добро! – кивнул Лука. – Починяй тогда попа, кашеварьте, будем кормиться и спать. Завтра до света подниму.

– Ладно.

По снегу заскрипели шаги. Отставной хилиарх попытался стряхнуть оцепенение, но не смог.

– Серафим Ипатич, тута он! – раздался совсем рядом смутно знакомый голос.

– Хрр, совсем, знать, сомлел, – поставил диагноз Бурей. – Счас поправим. Харитоша, стели тулуп.

– Готово!

«Это же Харитоша, что вёз меня из Турова… Что они собираются делать?»

– Тимоха, беритесь с Харитошей и кладите попа сюда, а то совсем обревнел – сам не встанет.

– Сам ты бревно! – от обиды отец Меркурий даже смог заговорить. – Имей почтение к сану, малака!

– Лается, – констатировал Бурей. – Хорошо. Беритесь, чего встали?

Крепкие руки оторвали священника от земли.

– На брюхо кладите! – распорядился обозный старшина.

Тимоха и Харитоша бережно опустили священника на подстеленный тулуп.

Бурей присел на корточки, одной рукой обнял отца Меркурия, без всякого усилия приподнял и сунул в рот горло кожаной баклаги. Обжигающая жидкость хлынула в горло священника. Он судорожно глотнул. Раз, другой… Дыхание перехватило, из глаз выдавило слёзы.

– Хорош! – Бурей отнял баклагу. – Ишь присосался! Странный ты, отец Меркурий: как в церкви, так поп попом, а как драться и яблоневку жрать, так ратник. И сейчас вон в мисюрке да кольчуге. А ну, помогите мне его из железа вытряхнуть!

В три пары рук с отца Меркурия стащили тулуп и доспехи.

– Культя сильно болит? – осведомился обозный старшина.

– Сильно, – спиртное прибавило священнику сил. – Здорово намял. И натёр, похоже.

– Угу, – кивнул Бурей и распорядился. – Скидайте с него сапоги и порты. И ногу деревянную тоже. Харитоша, горшок не замёрз?

– Не, Серафим, всю дорогу за пазухой держал. И сейчас тоже там, – отозвался обозник, стаскивая со священника сапог и разматывая портянки.

С другой ноги Тимоха уже отстёгивал культю.

– Света сюда! – рявкнул Бурей.

Кто-то подал факел. Обозный старшина осмотрел культю, поцокал языком и резюмировал:

– Ничо, и хуже бывает, – после чего мазнул по многострадальному обрубку хилиарховой ноги чем-то жирным и остро пахнущим.

Священника будто кипятком обварило. Он скрипнул зубами, а потом выдал такое, что и лошади небось покраснели.

– Баян! – заявил под общий хохот Бурей. – Истинно, сладкопевец! Я и то слов таких не знаю! Повторишь потом для памяти?

– Повффторюю, – прошипел отставной хилиарх и прислушался к себе – боль в культе быстро утихала.

Бурей с Харитошей тем временем споро бинтовали культю.

– Теперь порты! – распорядился обозный старшина, едва закончив перевязку. – Исподние тоже!

– Какого?! – вызверился священник.

– Твёрдого и красного! – удовлетворил его любопытство Бурей. – Думаешь, зад у тебя лучше?

Священнику ничего не оставалось кроме как покориться да скрипеть зубами, пока обозный старшина обрабатывал ему пострадавшие седалище и внутреннюю сторону бёдер.

– Облачайте отца духовного взад! – торжественно распорядился Бурей, закончив лечение. – Сапоги не надевайте, а ноги закутайте. Сейчас жрать будем.

– Не хочу, – с трудом ворочая языком и из последних сил стараясь не провалиться в сон, отказался священник.

– Я те дам «не хочу»! – обозный старшина поднёс к носу пациента огромный волосатый кулак. – Мне тебя ещё отваром поить, а тот отвар на пустое брюхо тебе все потроха сожжёт. Разговаривать он тут мне будет!

Отец Меркурий счёл за лучшее не спорить.

Котелок с горячей кашей появился почти сразу же. Священник, собрав последние силы, попытался сесть.

– Лежи, хвороба! – лапища Бурея пресекла движение в самом зародыше. – На, лопай!

Перед носом отца Меркурия зависла ложка с дымящимся куском мяса в окружении разваренного пшена.

– Мне нельзя. Мясо. Я монах.

– Ну и леший с ним! – не оценил такой щепетильности Бурей. – Ты что думаешь, бог такой дурень, что не разберёт, когда можно, а когда нет?

– Не богохульствуй!

– Харитоша!

Ложка ворвалась в рот священника, едва не выбив зубы, и разгрузилась там. Отцу Меркурию пришлось проглотить, просто чтобы не задохнуться.

– Вот так! – удовлетворённо проурчал Бурей. – Надо – и насильно накормим. Мы всяких видали. Так что давай жуй – сам говорил, что болящему можно.

«Господи, прости мне грех сей!»

Священник покорно протянул руку и взял ложку.

– Хватит, – остановил через некоторое время обозный старшина. – Много не надо. Завтра наверстаешь. На-ка, глотни.

Перед носом отца Меркурия снова возникла баклага. Уже не с яблоневкой, а с каким-то донельзя горьким и тягучим зельем. Но делать нечего – пришлось пить.

– Раз, два, три, – считал глотки Бурей, – шесть, семь. Хорош! Смотри не блевани только! На, запей.

Вот теперь была яблоневка.

Полеченного, накормленного и слегка пьяного священника укутали в два тулупа, поудобнее устроили натруженную культю, а Бурей напоследок присел на корточки рядом с пациентом.

– Сейчас тут нодью[151] разложат, – обозный старшина ткнул пальцем в два уложенных друг на друга бревна. – Как огонь уйдет, сам не дёргайся – буди Харитошу. Он тебя за огнём перетащит. По нужде тоже его тормоши. Понял?

– Спаси тебя Бог, добрый христианин, – искренне и смущённо поблагодарил священник. – Я понял тебя. Прости, что доставил тебе и твоим людям столько хлопот.

Если допустить невероятное – что Бурей может смущаться, то он смутился.

– Не на чем! – Обозный старшина скорчил зверскую рожу. – Дрыхни давай! Завтра чтобы мне козликом скакал!

Отец Меркурий хотел что-то сказать, но сон взял своё.

* * *

Проснулся священник от причин вполне естественных. Хорошо, что предусмотрительный Бурей оставил Харитошу в помощь отцу Меркурию, чтобы тот не трудил намятую за день культю. Словом, справились.

От нодьи шло ровное тепло, мохнатые тулупы перекрыли холоду все пути – спи, человече, набирайся сил – день завтра будет не легче. Однако отставному хилиарху, несмотря на зверскую усталость, не спалось. Есть у походного сна такое странное свойство: еле дотащишь ноги до ночлега, через силу поставишь лагерь, сготовишь и проглотишь немудрёное походное варево, доберёшься до своей лежанки, и тут тебя по темечку мягкой дубиной тюк… И тишина…

Это первый сон, и валит он человека быстро. Но ежели проснулся ты, не важно отчего, то вот так сразу уснуть не получится: то мышцы перетруженные болят, то камень или шишка в бок впивается, то комары пищат премерзостно, то ещё чего-нибудь. Не спешит второй сон овладеть человеком и долго держит его на тонкой границе между сном и явью…

Вот и отец Меркурий пребывал в такой сладостной дрёме, когда вроде и спишь и не спишь, и всё слышишь. А послушать было чего. Ночью мороз начал жать, и оттого стража и костровые менялись часто. А человек такая скотина, что вроде и не надо, а всё равно словом перекинется. Да ещё мороз подслушивать помогает. Есть у морозной ночи такое свойство: ближних слыхать хорошо, а дальних ещё лучше.

– Ты, Лаврух, не боись, – донеслось до священника на пределе слышимости, – выручим Михайлу. Не таков Фролухин сын и твой племяш, чтобы задарма пропасть. Отобъются, если дуром не подставятся. А они не подставятся – нюхнули уже войны-то. И Егорка с ними, да не один, а с десятком, а они мастаки хитровывернуто воевать. Это в поле десяток на десяток мы их стопчем, а в селе али в лесу – ну его к бесу.

– Так-то оно так, – отец Меркурий узнал голос Лавра, – да всё одно душа болит. Если в крепком месте – отобьются, а если на голом подловили? Ладно, спать давай, нам ещё под утро на стражу.

– Давай…

Священник впал в странное состояние раздвоённого сознания: одна его часть крепко спала, иногда постанывая во сне от переутомления, а другая всё слышала, всё подмечала и анализировала подмеченное холодно и отстранённо.

«Итак, десяток декарха Глеба верит в счастливую звезду поднадзорного. И выручать его идёт на полном серьёзе и с надеждой выручить. Для них это семейное дело и долг чести – спасти сына бывшего командира, погибшего в бою, и племянника сослуживца. Да большинство из них, надо думать, качало Михаила на ноге и играло с ним в «козу», когда наш юный кентарх был ещё младенцем. И это хорошо. Кстати, в боевых качествах роариев Михаила они не сомневаются – ратник не просто утешал Лавра, а верил в собственные слова.

Чу! Что там ещё?»

– Доскакался, соколик, – в голосе говорившего слышалась злая усмешка. – Ну так сколько верёвочке ни виться, а конец всё одно будет.

– И то на пользу, – священник узнал голос десятника Фомы. – Выручить воеводского внучка, само собой, попытаемся – говно, да своё, родное. Только пока до нас весть шла, да пока мы туда дойдём – это дня четыре пройдёт, как его убивать собрались. Он, не отнять, сопляк везучий, но за четыре дня даже эти неумехи заболотные сотней два десятка сопляков на ремни порежут. И я си-и-ильно удивлюсь, ежели так не будет…

– Верно говоришь, десятник, – тихо и солидно вклинился третий голос. – Миньку, конечно, жалко. Малость. Но за него разочтёмся – сделаем землю за Болотом пусту. Заболотные нам не ровня, да и сопляки сколько-то их побьют, а остальных раздавим. И вот тогда…

«А ведь я его исповедывал… Голос знакомый… Но убей – не могу вспомнить, кто это».

– Мечами разживёмся, доспехами, холопами, рухлядью, – принялся мечтательно перечислять первый. – Богатые они там, аж удивительно. А ратники говённые. Словом, спаси тя Бог, сотник Михайла Фролыч…

– Это да-а… Помню, как на сходе за те мечи за грудки друг друга рвали. Корней с присными, почитай, все себе загребли. Лучшим мечникам, тьфу! Голытьбе всякой! Теперь-то пыху посбавят.

– А ну, цыц! – шёпотом прикрикнул Фома. – Спать всем! Завтра в бой. И послезавтра тоже. И пока всё Заболотье не разорим, не до сна будет.

«Так, этим не столько пограбить, сколько раздавить эпарха Кирилла. Понимают, что гибель внука его подкосит… Но грабить хотят, аж потные ладошки зудят. А ведь в этом десятке одни богатеи.

Господи, спаси моего поднадзорного! Он достоин жизни! И, Создатель, я, недостойный раб Твой, очень хочу посмотреть на вытянувшиеся рожи Фомы и его акритов. Молю, доставь мне эту малую радость!»

Разговор затих, и священник уснул. К нему пришёл второй сон: сладкий, но чуткий. И снилось отставому хилиарху, что не потерял он ногу на том страшном поле, не полегли там его солдаты. Он снова видел себя на фланге строя, и могучее многорукое и многоногое, блещущее бронзой и сталью, чудище таксиархии вновь покорно его воле.

Огонь снова уполз дальше по нодье. Проснувшийся Харитоша подивился улыбке, блуждающей по лицу спящего отца Меркурия, пробормотал что-то под нос и осторожно, чтобы, не дай бог, не разбудить, перетащил священника вслед за огнём.

Второй раз отставной хилиарх проснулся перед самым рассветом и опять стал свидетелем интересного разговора.

Беседовали полусотник Лука Говорун, десятники Алексей Рябой и Игнат. Воеводские бояре.

– Дядька Лука, а выручим ли Михайлу? Четвёртый день пошёл, – в голосе Игната прозвучала нескрываемая тревога.

– Может, и выручим, – отозвался вместо Луки Рябой. – Вести те ещё. Прибёг-то христианин беглый, смерд. Или холоп – у них там не поймёшь. Сам ничего не видел – слышал только. В деле воинском ни хрена не понимает. Мож, наших там убивать никто и не хочет, а меж собой у заболотных пря вышла. Тогда живёхонек Михайла – никто на оружных просто так, когда сеча на носу, не попрёт. И тогда сидят наши где-нито станом и попугивают, если кто сунется. Только бы молодой сотник по дури юношеской сам не вписался. Но на этот случай там Егор есть – удержит.

– А если нет? – не унимался Игнат.

– Не ори! Не ровён час кто услышит! – шёпотом прикрикнул Лука.

– Не, храпят все, – успокоил Алексей Рябой. – А костровые далеко – не услышат.

– Если вляпался Михайла, – Лука понизил голос, – то жопа. Повезёт – сядут в крепкое место и отбиваться будут, а там как Бог рассудит. Не повезёт – понятно. Только вот что я вам скажу, бояре. Мы у Корнея из рук мечи и боярство приняли, и внука его искать будем, пока не отыщем. Живого или мёртвого. До тех пор никому ни добычу брать, ни жечь, ни баб топтать не позволю! Сам рубить буду и вам то же приказываю! Поняли?!

– Чего уж тут не понять, – хмыкнул Рябой.

– Вот и добро, – прогудел Лука. – А теперь слушайте в оба уха, бояре. Если Михайлу не вытащим, то делу его пропасть дать нельзя. Оно его головы важнее.

– Это какое?

– Школа воинская. Я-то думал, что дело Корней придумал, да с попом давеча поговорил, и он кой-чего завлекательного рассказал. Преизлиха умный нам поп попался, и послушать его не грех. Так вот сказал он, что мы, конечно, новиков учим, как издревле заведено, но того мало. И Ми-хайла с Корнеем то поняли. А Михайла как бы не лучше Корнея. Он своих отроков не только воевать учит, но и наукам, и ремёслам, и всякому, а главное – земли устроению, боярской науке. Так что лет через десяток-полтора те из его сопляков, кто выживет, будут готовые десятники, сотники, а то и бояре. В ятвяжских землях, куда мы летом пойдём, это ой как пригодится.

– Точно пойдём?

– Вприпрыжку побежим, задом взбрыкивая! И останемся там. И земли под себя брать будем. И выгрызем там такие боярства, что не у всякого князя эдакий удел сыщется. Если живы будем, само собой. Поняли, что Корней с Михайлой задумали?

– Поняли, – протянул Игнат.

– Ни хрена вы ещё не поняли, а потому слушайте. Ми-хайла у себя устроил, что каждый у него хоть в каком деле, но лучше оказывается, и тех лучших он остальных учить ставит. Вот этому пропасть дать нельзя, как бы ни повернулось. Убьют Михайлу или нет, то Бог ведает, но к делу его надо прислоняться, а то и под себя брать, если с ним худо обернётся. Как вернёмся из-за Болота, так Ведениных парней надо с Михайловыми сводить. Пусть по мордасам полупятся, да сдружатся. И учить теперь и тех и тех станем, и Корнея заставим, чтобы наших и Михайловой науке учили. И отроков в школу ещё дадим. Из родни или из холопов, тут у кого как. Ясно?

Ответа не последовало, а Говорун продолжил:.

– Теперь что за Болотом делать. Плевать на серебро, плевать на рухлядь, но всех учёных и мастеровых брать живыми! Особливо кузнецов, кто такие мечи и доспехи делать умеет. Ратников хороших по возможности тоже. Про Славку Ката – кнутобойца историю помните?

– Помним.

– Вот! Волхвов, жрецов, попов и вообще кто учёным выглядит – имать и живота на то не щадить. Книги, если найдём, брать все без разбора. И чтобы Фоме ничего из этого не перепало. Уд ему поросячий! Головой ответите!

– А если Фома или ещё кто?

– Мы в походе! – произнёс Лука очень тихо, но таким тоном, что у отца Меркурия по спине побежали мурашки. – За нарушение этого приказа буду не головы рубить – вешать.

– А сами меж собой не перережемся?

– Нет! На святое дело идём – своих выручать. Или мстить, если не удастся. И сотня это понимает. Все, кроме Фомкиных жирдяев. Не будет свары. Всё, поднимайте людей, но без рожка, тихо.

«Начинай храпеть, Макарий, – ты слышал слишком много! И Рыжий тоже услышал в твоих словах слишком много. А ещё больше додумал. И ведь угадал, мать его ети, малака!»

Десятники оказались расторопны. Да и ратникам, видать, не впервой было подниматься так – без сигнала, а от тормошения или пинка товарища. Сотня зашевелилась, разгорелись раздутые костры, забулькало на них варево, а перед священником возник Бурей в своей ипостаси хирургерона.

– Здорово! – обозный старшина ни лба не перекрестил, ни благословения не попросил. – Харитоша, как он спал?

– Добро, – отозвался обозник. – Не стонал, зубами не скрипел, по нужде только раз проснулся, а так всё спал. Верно говорю, батюшка?

– Верно, Харитоша. Здравствуй, кир Серафим.

– Здоровались уже, – буркнул Бурей. – Нога не болит? Жара не чувствуешь?

– Нет.

– А ну-ка сядь!

Отец Меркурий с кряхтением сел. Хоть тело после вчерашних упражнений и закостенело и отзывалось болью на самое малое движение, сесть удалось с первого раза.

– Ха, а ты молодцом! – одобрил обозный старшина. – Ногу давай!

Отставной хилиарх с трудом вытянул калеченую ногу. Бурей поймал её своей лапищей, поддёрнул порчину и принялся с помощью Харитоши снимать повязку.

– Гляжу, заживает на тебе как на псе, – одобрительно заметил обозный старшина, закончив осмотр. – Сейчас ещё разок намажу, и как новый будешь. Харитоша, ногу попову деревянную сюда давай!

– Твоими молитвами, кир Серафим, – отозвался священник. – Ты, гляжу, не только добрый воин, но и отменный лекарь.

– Слушай, отче, – Бурей скорчил зверскую рожу. – Засунул бы ты своего кира куда подальше. Зови по-людски Серафимом.

– Спасибо тебе, Серафим!

– Не на чем! На вот, ногу свою цепляй!

Отец Меркурий приладил протез и подивился тому, что он тёплый.

– Спасибо, Харитоша, – священник благодарно кивнул обознику.

– Да не на чем, отче, – замотал пегой бородой Харитоша. – Как же тебе на больное да с мороза? Вот и погрел, но так чтоб кожа, упаси бог, не ссохлась.

– Хрр! Вы ещё поцелуйтесь! – оборвал Бурей. – Ты, отче духовный, копыто своё приладил?

– Да!

– Тогда становись раком, да заголяйся.

– Как?

– Каком кверху! На четыре кости.

– Да имей ты уважение к сану!

– А чего, у попов половины, что ль, поперёк? – притворно удивился Бурей. – Нет? Тогда становись и скидай порты! Лечить буду. Уважение ему! А то тут никто в жизни жопы не видал!

«Господи, спасибо, что не попустил появления тут палатийских нравов! Вот только при чём тут рак?»

– Засупонивайся, – разрешил обозный старшина, закончив лечение. – Сегодня скакать меньше – выдюжишь. Харитоша, помоги ему подняться, а дальше пусть сам расхаживается! Бывай, отче!

Отец Меркурий ухватил протянутую руку, крякнул и оказался на ногах.

– Бывай, отче, недосуг мне, – Харитоша поклонился. – Вон и коней твоих ведут. Пойду я. Благослови только.

Харитоша сложил ладони лодочкой.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! – священник размашисто перекрестил Харитошу. – Ступай, сын мой, и благодарю тебя.

Надевание доспехов, скорый завтрак и седловка дались отставному хилиарху тяжело. Тело будто одеревенело: ноги не гнулись, руки не слушались, спина не сгибалась.

«Обленился ты, Макарий, в монастыре. Жиром зарос! Всего-то день верхом. А если бы этот день да быстрым маршем, да в полной паноплии, со щитом, с копьём, да по камням, да по жаре, да без воды, да под стрелами? Или под проливным дождём да по колено в грязи? Хорошая пехота должна идти со скоростью медленно рысящей лошади, а ты ползаешь, как беременная лобковая вошь!»

Неизвестно, сколько продолжалось бы такое самоистязание, но прозвучала команда «Садись!». Отец Меркурий с бранью закинул себя в седло.

«Макарий, ты заметил, что всё чаще ругаешься по-славянски?»

– Становись! – снова скомандовал Лука. – По-походному! Передовой дозор вперёд, остальные, с места рысью… Ступай!

Повинуясь командам, отставной хилиарх сначала занял своё вчерашнее место в строю, а потом тронул коня. И началось… Все мышцы взвыли. Но потом ничего, отошло. Вот только культя и седалище беспокоили. Да что там беспокоили – болели, и сильно. Но терпеть всё же можно. Вот отец Меркурий и терпел. Впрочем, если бы даже и нельзя, то всё равно пришлось бы – надо.

* * *

Скачка слилась для отставного хилиарха в одну бесконечную пытку: с коня, переседловка, на коня, рысью, и так без конца.

– Шагом! – вдруг распорядился Лука.

Отец Меркурий сначала настолько обрадовался передышке, что даже не задался вопросом, почему, мол. Однако полусотник просветил священника, не дожидаясь, пока тот поинтересуется сам.

– Гонец от Складня. Гонит.

Отставной хилиарх поднял глаза и увидел летящего во весь опор всадника. Им оказался Тихон – неудачливый племянник Луки.

– Тишка, что там?

– Нас ждут, дядька Лука! Конные. Поболе сотни. Кованая рать. Стяги не видать пока – ветра нет. Складень со Спирькой стеречь остались.

– Стооой! – Лука поднял руку.

Сотня встала.

– Слезай! Оправиться и седлать боевых!

Отец Меркурий начал спешиваться.

– Ты сиди! – остановил его полусотник. – В бой не пойдёшь. Будешь с обозом. Твоя задача смотреть. Уяснил?

– Да, аллагион!

Ратники тем временем уже заканчивали седловку.

– Садись! – скомандовал Лука. – Щиты на руку! Как из лесу выйдем, строиться в клин! Глеб, тебе и твоим в голову, как всегда. Мне место оставьте – сам поведу!

Десятник Глеб молча кивнул и скомандовал своим. Десяток встал в два ряда: сам Глеб и Лавр в первом ряду, остальные во втором. Между Глебом и Лавром остался промежуток для Луки. Остальные десятки тоже сомкнули ряды, но интервалы пока выдерживали, не смыкаясь в единый клин.

«Какой интересный доспех у десятка Глеба… Не кольчуга, а железная чешуя, только не связанная шнуром, как в империи, а наклёпанная на какую-то основу. А поверх чешуи широкая стальная пластина на ремнях, закрывающая грудь. И шлемы невиданной формы: с назатыльником, козырьком и высоким гребнем. А ещё поножи и наручи. И кони защищены железными налобниками и кольчатой попоной. Наверное, это и есть летние заболотные трофеи. В остальных десятках такой доспех кое у кого, а тут у всех. Промбахи…

А какой интересный шлем у Лавра! Явно сделал сам, добавив к традиционному скифскому козырёк, сегментный назатыльник, нащёчники и стрелку поносья, которую можно опускать и поднимать. Хитро!»

Вдруг от берега реки показались два несущихся во весь опор всадника. Долетели до Луки и резко осадили коней.

– Петька! Я тебе что велел?! – полусотник налился дурной кровью.

Однако Складень гнева полусотника не испугался.

– Не ори, Лука! На той стороне сотня с лишним конных, да стяг у них с лисом, как у Михайлы. А под лисом журавель со змеёй. И я Егора там рассмотрел.

– Кого?!

– Егора! Колоброда заморского. Того, что по соплячеству тебя тараканом дразнил, а ты его жучарой. Вспомнил, или рассказать, как вы юшку друг другу пускали?

– Да в бога тебя Савоофа… – по части ругани полусотник Лука ничуть не уступал сотнику Корнею.

– Лука, утихни!

«Оказывается, скирит по прозвищу Складень имеет право кричать на целого аллагиона! Но что он сказал? Заболотные под знаменем Михаила? Как это понимать?»

– Петька, в строй! – Говорун с трудом прервал поток брани. – Глеб, давай со своими вперёд! В открытую. Глянь, что там к чему.

Пятый десяток порысил к реке.

– Со-о-отня! Щиты на руку! Копья… товсь! Шагом… ступай! – Лука перекинул щит со спины и послал коня вперёд.

Чуть наособицу, но недалече двинулся и отец Меркурий.

«Прогнать тебя к обозу аллагион Лука, укрепи его святой Георгий в этой забывчивости, не успел. А ты, Макарий, и не против, правда?»

Не успели основные силы ратнинцев выйти к речной пойме, как десятник Глеб вернулся. Весёлый. С откинутой бармицей. Со щитом за спиной.

– С нечаянной тебя радостью, Лука Спиридоныч! – Глеб слегка поклонился. – Сюха с того берега приезжал. Сказал, что Михайла, заболотный боярин с войском и Егоров десяток нас уже заждались. Который час мудями на морозе звенят!

В рядах сотни послышались смешки.

«Поднадзорный жив?! И декарх Егор?! А заболотные с ними?! Не может быть! Слава Тебе, Господи! Слава Тебе, Господи! Слава Тебе!»

– Какой Сюха?! – от рёва Луки кони припали на крупы.

– Егоров, – как ни в чём не бывало с улыбкой доложил Глеб.

– Б…! – полусотник сплюнул. – Что они там делают?!

– Ждут, – ухмыльнулся десятник.

– Одни?! А сотня откуда?!

– Нет, не одни.

– А с кем?!

– С боярами.

– С какими, б… боярами?!

– С Михайлой и заболотным.

– Сколько их там?!

– Двое. Если с Михайлой.

– Б…! Галопом!

К счастью, рыжий полусотник быстро остыл. Или опамятовал – как знать. Так что из лесу ратнинская сотня вышла лёгкой рысью, неспешно развернулась в лаву. Сам Лука выехал перед строем. Отец Меркурий решил, что таиться больше нет смысла, догнал полусотника и встал с ним стремя к стремени. Боярин Говорун всхрапнул, как рассерженный кабан, но ничего не сказал. Вместо этого Лука поднял руку, привлекая внимание, и скомандовал: «Сотня! Стой!»

Строй остановился. Наступила тишина. Только кони изредка пофыркивали, да кольца на уздечках позванивали. Полусотник оглядел стоящих на противоположном берегу, задержал взгляд на уже довольно ясно различимом юном Лисовине и выдал:

– Опа! Срослась, – тут жеребец полусотника громко всхрапнул, – и жопа!

Что с чем срослось, отец Меркурий так и не понял, но со стороны сотни долетело несколько смешков.

– Десятники! Ко мне! – рыкнул Лука.

Те немедленно повиновались.

– Ну, чего стоим? Кого ждём? – полусотник выплюнул кончик уса. – Пошли!

С противоположного берега навстречу ратнинцам двинулась такая же кавалькада.

«Как бы почтенного аллагиона не хватил удар! Он выглядит, как краб, которого сажают в кипяток, только краснее. А глаза уже почти на стебельках!

Да чёрт с ним! Ты посмотри, Макарий, кто заболотный боярин! Тимофей, которого прозвали Кузнечиком! Тот, что так похож на поднадзорного!

Господи, вразуми раба Твоего! Как?! Значит, боярин Журавль мёртв, а поднадзорный прятал у себя его наследника? Значит, знания действительно из одного источника… Но… Ведь это означает, что поднадзорный не антихрист. Предтеч антихриста может быть множество. Восточные еретики верят, что предтеча приходит каждое столетие. Не знаю, так ли это, но Иоанн Итал утверждал, что от веры людей зависит, сможет ли воплотиться князь мира сего. Но предтеч не может быть двое одновременно! А их двое. Вывод? Угу!

Но тогда кто дал им знания и умения, что так меня пугают? Может быть, антихрист Журавль? Но если перед нами наследник Журавля, то предтеча умер, не воплотившись! Или нет? Узнаю позже! Сейчас важно, что в этих двоих нет зла!»

Группы всадников встретились посередине реки. Лука хотел что-то сказать, но не мог – только хватал ртом воздух да вращал глазами. А вот Михаил Лисовин сказать слово не затруднился.

– Не должно нам, боярич, с гостями, да ещё со старшими с седла разговаривать. Тем более что и отец Меркурий здесь… – Юный сотник кивнул Тимофею, а потом сделал знак своим сопровождающим.

Два зрелых, украшенных шрамами воина, соскочили с коней и подошли придержать стремя двум отрокам. Лука издал горлом странный звук.

«Да, так проявляется sacrum! Он действительно знает как! И ему надо помочь. А еще больше нужно удержать от ошибок! Решено!»

– А мы что в седлах, декархи? Тем более мне не пристало в силу моего сана, – отец Меркурий перекинул ногу через луку седла и, стараясь не слишком кривиться от боли и не повредить ненароком искалеченную ногу, спешился.

Ратнинские десятники остались в сёдлах.

«Да они совсем обалдели! Ничего, сейчас расшевелю. Уж извини, почтенный аллагион».

– Ну что сидим? Кого ждем? – отставной хилиарх широко улыбнулся.

На полусотника Луку напал приступ кашля. Не переставая кхекать и перхать, он махнул рукой – слезай, мол. И как только все спешились, боярич Михаил, не забыв со всем вежеством поприветствовать Луку и десятников, представил им своего младшего товарища. Тимофей явно волновался, но совладал с собой и начал заготовленную речь.

«Ничего себе, Макарий! Итак, тут, оказывается, правили братья-соправители. Старший – тот самый Журавль – смертельно ранен. А Тимофей – сын младшего боярина. Но у старшего тоже есть сын.

Занятно. Здесь к такому не привыкли. А как проняло нашего таракана:

– Так это твоя дружина?

– Ага!

Как про деревянную лошадку, малака!

Но это значит, что, похоже, и Журавль не антихрист, ибо их опять двое. Успеть бы застать его живым! Не самого спасти, а душу!

Стоп! Что?! Здешние бояре принесли присягу Лисовиным?! В лице поднадзорного?! Да это купить на обол драхм![152] Так не бывает! Не бывает, а есть! Ей-богу, почтенный аллагион сейчас лопнет! Отойти, что ли, в сторону, пока не забрызгал?

Ты куда полез, рыжий таракан? Обвиняешь мальчишку в утеснении христиан? Так не тебе это расследовать, а мне, и ты в этом случае лишь меч в руках Церкви, а мечу слова не дают, ибо инструмент суть. Но посмотрим, как парнишка справится…

Восхитительно! Обошлось же! Бунт подавили, бунтовщиков перебили, последние жрецы-мятежники осаждены и никуда не денутся. У мальчишки два корабля[153] – твой бросок, аллагион!»

Лука тяжко вздохнул, замер на месте, словно обдумывая что-то, и вдруг, воздев руки к небу, возопил:

– Господи Боже, да скажи мне, во имя всего святого, что тут творится?!

«Ну, почтенный аллагион, ты сам напросился! Хотя польщу я тебе напоследок…»

– Да ничего особого, – отставной хилиарх не смог сдержать улыбку. – В гости нас приглашают, архонт!

«Эх, до чего же Русь нескучное место! Мне здесь нравится, Макарий!»

Вместо эпилога

Размышление на отвлечённую тему

Больше ста лет назад Карл Маркс написал одну примечательную фразу: «Между тем каждый русский немец во втором поколении является живым примером того, как Россия умеет русифицировать немцев и евреев. Даже у евреев вырастают там славянские скулы…» Показательная фраза. Многозначительная…

Если напрячь память и вспомнить школьный курс истории, то всплывут имена Патрика Гордона, Роберта Брюса, Ивана Крузенштерна, Дениса Фонвизина, Ибрагима Ганнибала, Иосифа да Рибаса и иных, коим нет числа. А ведь все они иностранцы в первом-втором-третьем поколении. Немцы, как говорили когда-то. Немые, русского языка не разумеющие.

Только «немцы» – это не про них. В памяти народной и на страницах учебников они остались русскими. Парадокс? Не думаю. Недаром «русский» – это имя прилагательное. Если ты разделяешь судьбу и ценности этого народа, то будь ты хоть зелёный марсианин с антеннами на голове, тебя примут и признают за своего. А что зелёный – так чего в жизни не бывает. А внук твой сможет стать великим русским поэтом, несмотря на зачатки антенн и некоторую зеленоватость морды лица.

Так было всю нашу историю. Бил хазар под Саркелом нурман Свенельд – русский воевода; рубил во время Невской битвы шатёр шведского ярла Яков Полочанин – то ли уроженец Пскова, то ли половец; поднимал Русь на борьбу протв поляков, когда всё уже было потеряно, Козьма Минин – крещёный татарин, едва по-русски разумеющий; создавали на холсте лучшие образы русской природы еврей Исаак Левитан и грек Архип Куинджи; шёл сквозь льды и умирал от цинги ради славы России датчанин Витус Беринг; создавали музыку камня Бартоломео Растрелли, Карло Росси, Чарлз Камерон и Огюст Монферран – итальянцы, англичанин и француз – русские архитекторы.

Русский – имя прилагательное. Именно потому русские за границей не образуют диаспору. Разве что уехали они из России на время и собираются вернуться, или изгнаны с Родины насильно – такое тоже бывало в непростой нашей истории.

А вот если русский уехал из России сам и навсегда, перестал прилагать это гордое имя к себе, то очень быстро начинает он бежать от людей своего языка, мимикрировать под аборигенов страны пребывания да плеваться ядом в сторону бывших соотечественников. И исключений нет – русский не просто имя прилагательное, но и результат свободного выбора: быть им или не быть. Многие, не будучи по крови русскими, выбрали быть и потому остались в веках как гордость русской нации.

Dixi!

Глоссарий

Автократор – буквально «самодержец». Титул византийских императоров.

Адмиралос – адмирал. Это слово греческого происхождения, но в реальной истории пришло к нам из Голландии. Думаю, в альтернативной истории можно допустить и прямое заимствование.

Архонт – так в Византии называли русских князей и вообще представителей высшей русской знати.

Архонтопулы – буквально «дети архонтов» – войсковое соединение, ввиду тяжелейшего положения с резервами сформированное базилевсом Алексеем I Комнином из юношей и подростков – сыновей павших воинов. О них имеется исчерпывающий рассказ у Анны Комниной: «Отряд архонтопулов был впервые образован Алексеем. Так как из-за легкомыслия прежних императоров у Ромейского государства вовсе не было войска, Алексей собрал отовсюду сыновей павших воинов, обучил их обращению с оружием и искусству боя и назвал архонтопулами, то есть сыновьями архонтов. Он назвал их так, чтобы самое имя вызвало в памяти юношей благородство и мужество их родителей, чтобы они воспомнили бурную силу и проявили еще большее мужество, когда обстоятельства потребуют от них смелости и отваги. Таким был, коротко говоря, отряд архонтопулов, насчитывавший две тысячи воинов… И вот эти новобранцы-архонтопулы, построенные в боевой порядок, двинулись против варваров. Однако скифы, засевшие в засаде у подножия холма, подстерегли их и, увидев, что архонтопулы устремились к их повозкам, с неудержимой силой бросились на врага. В рукопашной схватке пало около трехсот беззаветно сражавшихся архонтопулов. Еще долгое время горестно оплакивал их император и, проливая горючие слезы, называл каждого из них по имени, как будто они лишь были в отлучке».

Базилевс – титул византийского императора.

Байрак – подразделение турецкой пехоты численностью 500–600 человек.

Блаженный Августин – Аврелий Августин Иппонийский, христианский богослов и философ, влиятельнейший проповедник, епископ Гиппонский, один из отцов христианской церкви. Защищал учение о предопределении: человеку заранее предопределено Богом блаженство или проклятие, но это сделано им по предведению человеческого свободного выбора – стремление к блаженству или отказ от него. Человеческая история, которую Августин излагает в своей книге «О граде Божием», первой мировой истории, в его понимании есть борьба двух враждебных царств – царства приверженцев всего земного, врагов Божьих, то есть светского мира (civitas terrena или diaboli), и царства Божия (civitas dei). При этом он отождествляет царство Божие, в соответствии с его земной формой существования, с римской церковью. Августин учит о самодостоверности человеческого сознания (основа достоверности есть Бог) и познавательной силе любви. При сотворении мира Бог заложил в материальный мир в зародыше формы всех вещей, из которых они затем самостоятельно развиваются. Отрицал оправдание убийства в любой его форме, в том числе и на войне, и считал, что христианин не может быть солдатом.

Буксин – сигнальный духовой инструмент, отдалённо напоминавший тромбон. Использовался для подачи сигналов в римской и византийской армиях.

Валхерны – район в Константинополе.

Вилайет (пашалык) – провинция (турецк.).

Вифлиофика – библиотека.

Гаврасы – византийский аристократический род армянского происхождения. Семья была известна своими антиимперскими настроениями.

Гамоти Панагиосу – богохульство, одно из самых грубых ругательств в греческом языке.

Гамото Христосу – богохульство, одно из самых грубых ругательств в греческом языке.

Гинекей – женская половина дома. Тут имеется в виду женская половина императорского дворца и двор базилиссы, игравший в придворных интригах Византии огромную роль.

Гоплит – тяжеловооружённый пехотинец, вооружение которого состояло из длинного копья (сариссы), большого щита, меча и паноплии – доспеха, включающего в себя пластинчатый или кольчатый панцирь, шлем с маской, боевой пояс, наручи и поножи.

Декарх – десятник, командир 10 воинов.

Диогены – влиятельный византийский аристократический род. Его представитель Роман IV Диоген был соправителем императоров Михаила VII Дуки, Константина Дуки и Андроника Дуки.

Доместик схол Востока, доместик схол Запада – титул главнокомандующего войсками Византийской империи в азиатской и европейской частях империи соответственно.

Друнгарий арифм – чин командира одной из гвардейских кавалерийских тагм византийской армии. Тагма арифм насчитывала около 400 катафрактов (тяжеловооружённых конников) и была расквартирована на территории Палатийского дворца, что делало друнгария арифм заметным игроком в придворных интригах. В отличие от других гвардейских частей часто участвовала в боевых действиях, для чего покидала Константинополь.

Друнгарий виглы – командир ночной стражи Палатийского дворца в Константинополе. Также исполнял обязанности начальника службы безопасности и шефа тайной полиции.

Дука (дук, дукс) – титул правителя области, начальника гарнизона крупной крепости и командующего морой (корпусом).

Евстратий Никейский (ок. 1050 – ок. 1120) – византийский церковный деятель, митрополит, полемист, просветитель, комментатор античных философов. Впервые упоминается в источниках в связи с делом своего учителя Иоанна Итала, когда Евстратий едва избежал обвинения в ереси. Однако вскоре стал митрополитом Никеи. Был одним из семи богословов, полемизировавших с миланским архиепископом Пьетро Гроссолано (1112) по вопросу об исхождении Святого Духа (filioque); в полемических трактатах против латинян Логос (Сын Божий) и Святой Дух представлялись Евстратием как две руки Бога-Отца. Дважды (1087 и 1114) участвовал в антимонофизитской полемике. Был вселенским дидаскалом (ок. 1115/16). Обвинения в ереси (соборное постановление 27 апреля 1117) были вызваны акцентированием Евстратием человеческой природы Христа; был реабилитирован и в 1157 причислен к высшим церковным авторитетам.

Автор комментариев к частям «Второй Аналитики» и «Никомаховой этики» Аристотеля. В определении бытия соединял номинализм с неоплатоновским учением об эманации. В богословии отдавал предпочтение смыслу (текста) перед свидетельствами традиции. В этических комментариях защищал платоновское учение против аристотелевской критики. Написал учебник по космологии и географии – трактат, посвященный Марии Аланской, жене императора Михаила VII Дуки. Содержит обсуждение вопроса о форме и положении Земли, существование антиподов, описание морей.

Заслужил безусловное одобрение моего героя о. Меркурия тем, что во время конфронтации между императором и Львом, митрополитом Халкидонским (1081–1082), Евстратий встал на сторону императора и полемизировал со Львом Халкидонским по догматическим проблемам иконопочитания. Суть полемики состояла в том, что по приказу императора отобранная у Церкви утварь и украшения с икон были переплавлены в монеты, а полученные средства использовались на военные нужды. Митрополит Лев выступил с догматическим осуждением этих действий. Он утверждал, что уничтожение священных изображений есть нечестие (ἀσέβεια). Евстратий стал его главным оппонентом. Полемика затянулась на несколько лет. В результате на Константинопольском Соборе 1086 г. митрополит Лев был обвинен в ереси и низложен. Такая позиция не могла не найти отклика у бывшего офицера – хилиарха Макария, который моей волей стал монахом – отцом Меркурием.

Империум – Византийское Содружество Наций. Пожалуй, этот термин будет верным. В разное время в это политическое объединение входили разные православные государства, подверженные культурному и политическому влиянию Ромейской империи (это более правильный термин, чем придуманная в Германии уже после падения Константинополя кличка Византия). Империум никогда юридически не оформлялся, но рассматривался византийской элитой и частью национальных элит как союз православных государств, которые со временем должны стать частью всемирной православной империи. Этот факт не мешал государствам, входящим в Империум, воевать и между собой, и с Византией, но тем не менее эти страны ощущали своё религиозное и духовное родство и противопоставляли себя католическим странам.

Иоанн Итал – византийский философ. Ученик Михаила Пселла и его преемник в сане консула философов. Довёл воспринятое им от учителя тяготение к античному идеалистическому рационализму (прежде всего к платонизму) до прямого конфликта с христианством и церковной ортодоксией. Его учение было по приказу императора Алексея I Комнина рассмотрено на церковном соборе 1082 г. и предано анафеме. В православном Синодике И. И. было вменено в вину отрицание воплощения Бога и принятие платоновской доктрины об идеях, отягощённое признанием предвечности идей и материи.

Ипасписты – избранные воины, исполнявшие обязанности ординарцев и телохранителей высших офицеров. Приносили присягу на верность лично тому, кому служили.

Катафракт – тяжеловооруженный всадник византийской армии. Здесь имеются в виду дружинники князя Туровского.

Кентарх (гекатонтарх) – сотник.

Кир (др. – греч.) – от κύριος – господин. В то время титулование высших церковных иерархов и государственных сановников. Употребляя это титулование в отношении отца Михаила, Илларион подчеркивает, насколько серьёзно он относится к ратнинскому приходскому священнику.

Литра – римский и византийский фунт, основная единица веса в империи – 1/120 таланта – 327,45 грамма. Здесь имеется в виду литра золота, из которой чеканилось 72 статера (византийская золотая монета).

Лохаг – в византийской армии командир лохоса – подразделения численностью 50–60 человек.

Лупанар (лупанарий) – бордель.

Магнавра – университет в Константинополе. Находился в одном из зданий Большого императорского дворца.

Мера – соединение византийской армии, состоящее из нескольких полков (пехотных таксиархий или кавалерийских тагм). В первом приближении можно считать дивизией.

Мерарх – командир меры.

Меса – площадь в Константинополе, где проводили публичные казни.

Михаил Пселл – византийский философ и общественный деятель. Выступал против клерикального подхода к образованию. Полагал, что программа образования должна предусматривать два главных этапа: освоение светских знаний, не противоречащих догматам церкви, и религиозное обучение. Пселл мечтал об идеальном человеке, который не был бы подвластен религиозному влиянию. Это должна была быть гуманистическая личность, физически развитая, светски образованная, чувствующая прекрасное, душевно благородная, с твердым умом.

Мора – соединение византийской армии, состоящее из нескольких мер. В привычных нам терминах – корпус.

Ника Крылатая – богиня победы в Древней Греции.

Никифор Вотаниат – византийский император (1078–1081). Представитель малоазийской землевладельческой знати. Будучи стратигом одной из фем (Анатолик), поднял мятеж против Михаила VII Дуки и сам стал императором. Борясь за власть, вступил в союз с турками-сельджуками, чем облегчил им завоевание Каппадокии, Киликии, Исаврии и основание султаната Рум (1080). При Никифоре III Вотаниате резко обострилось соперничество между малоазийской и европейской военной знатью Византии. Низложенный Алексеем I Комниным, принял монашество.

Нумера – самая страшная государственная тюрьма Византии. Располагалась в подвалах дворца Буколеон в Константинополе ниже уровня моря.

Оплитарх – главнокомандующий всей регулярной пехотой Византии (таксиархиями).

Обол (нуммий) – мелкая медная византийская монета.

Палеологи – последняя и наиболее долговечная династия императоров Византии, правившая на протяжении двух столетий – со времени изгнания Михаилом VIII из Константинополя крестоносцев в 1261 г. до взятия Константинополя турками в 1453 г.

Патрикий – титул представителя родовой знати в Византии. Ведёт свою историю от патрициев Древнего Рима.

Пельтаст – средневооруженный пехотинец, вооружение которого состояло из трёх пилумов, лёгкого панциря, шлема, лёгкого круглого щита и меча. Обычно атаковали противника метательным оружием, но обучались и бою в плотных построениях совместно с тяжёлой пехотой. В случае больших потерь среди тяжеловооруженных пехотинцев (гоплитов) вооружались копьями и щитами последних и заменяли их в строю фаланги.

Пилум – метательное копьё особой конструкции, которая препятствовала его извлечению при застревании в щите противника. В случае нужды пилум можно было использовать и как обычное короткое копьё. Изобретение этого оружия приписывают римскому полководцу Гаю Марию.

Промбах – воин первого ряда. В византийской пехоте являлся наиболее опытным бойцом и младшим командиром. Командовал колонной из четырёх-семи солдат, стоявших в строю позади него. Во время боя обязанностью промбаха было следить за сменой свежих и уставших бойцов в строю.

Прониары – крупные феодалы в Византии.

Пульхерия – Элия Пульхерия Августа (19 января 399–453) – регент Византийской империи с титулом августы при своём младшем брате императоре Феодосии II в период 414–421 годов. Вновь стала править империей (450–453) после его смерти, взяв в мужья и сделав императором полководца Маркиана. Прославилась, помимо прочего, частой сменой фаворитов.

Равные – сословие полноправных граждан в древней Спарте. Могли заниматься только военной службой.

Роарий – новобранец.

Ромеи – римляне. Так себя называли византийцы.

Сарисса – пехотное копьё с листовидным наконечником и бронзовым шипом – противовесом на комле древка.

Семь свободных искусств – грамматика, риторика, диалектика и поэтика, арифметика, геометрия, музыка, астрономия. Программа высшей школы в Византии.

Симеон Новый Богослов – византийский философ и богослов. Крайне отрицательно относился к светской образованности и ратовал за монастырское религиозное обучение и воспитание, считая монастырь миром духовного учительства и ученичества.

Скимитар – широкий кривой меч, заточенный с одной стороны. Был распостранён у турок и арабов.

Скириты – разведчики в византийской армии.

Спахи – турецкие тяжелые кавалеристы, набираемые из мелких феодалов. Слово «спах» являлось также личным титулом, подобно европейскому «рыцарь».

Стадий – древнегреческая мера длины. В Древнем Риме и Византии равнялся 185 м.

Статер (солид) – византийская золотая монета весом 4,55 г. Солид = 12 милиарасиев (серебро) = 24 силиквы (серебро) = 288 фоллисов (медь) = 11 520 нуммиев (оболов).

Стратиг – военачальник, старший офицер.

Стратиот – воин территориальных формирований Византийской империи, получавший за службу земельный надел, свободный от налогов, и небольшое жалованье. В более широком смысле воин вообще.

Схоларии – гвардейские части в Византии. Исполняли функции парадной стражи базилевса и дворцовой стражи.

Табор – подразделение турецкой конницы численностью около 400 человек.

Тагма – подразделение византийской тяжёлой кавалерии численностью от 200 до 400 человек.

Травматы – в привычных нам терминах санитары и фельдшеры.

Хилиарх – чин старшего из сотников (гекатонтархов) в таксиархии – высшей тактической единице византийской пехоты штатной численностью в 1000–1300 человек. Хилиарх являлся заместителем таксиарха (командира таксиархии) и командиром всех тяжеловооруженных пехотинцев (гоплитов) таксиархии. Чин и должность хилиарха ведёт своё происхождение от «примус пилус» – старшего центуриона римского легиона.

Хирургерон – хирург.

Христос Ника – Христос Побеждающий.

Христос Пантократор – Христос Вседержитель.

Эклога (от греч. εκλογή – выбор) – краткий свод византийского законодательства (лат. Ecloga Basilicorum). Представлял собой сокращённую выборку-компиляцию из кодификации императора Юстиниана (известной как Corpus juris civilis), а также последующих актов византийских императоров, с целью сделать законодательство более доступным для населения.

Эпарх (греч. επαρχος) – в Византийской империи гражданский и военный руководитель провинции (епархии), а также градоначальник столицы, Константинополя.

Эскувиторы – гвардейские части в Византии. Исполняли функции парадной стражи базилевса и дворцовой стражи.

Юстиниан I Великий – Юстиниан Флавий Петр Саббатий, – византийский император (то есть правитель Восточной Римской империи), один из крупнейших императоров поздней античности, при котором эта эпоха начала сменяться Средневековьем, а римский стиль правления уступил место византийскому. Остался в истории как крупный реформатор.

Родился примерно в 483 г., был уроженцем Македонии, крестьянским сыном. Решающую роль в биографии Юстиниана сыграл его дядя, который стал императором Юстином I. Бездетный монарх, любивший племянника, приблизил его к себе, способствовал образованию, продвижению в обществе. Исследователи предполагают, что в Рим Юстиниан мог прибыть ориентировочно в 25-летнем возрасте, изучал в столице право и богословие и начал свое восхождение к вершине политического Олимпа со звания личного императорского телохранителя, начальника корпуса стражи.

В 521 г. Юстиниан дослужился до консула и стал весьма популярной личностью, не в последнюю очередь благодаря организации роскошных цирковых представлений. Сенат неоднократно предлагал Юстину сделать племянника соправителем, однако император пошел на этот шаг только в апреле 527 г., когда его самочувствие значительно ухудшилось. 1 августа того же года, после кончины дяди, Юстиниан стал полновластным правителем.

Новоиспеченный император, питая честолюбивые замыслы, сразу же взялся за укрепление могущества страны. Во внутренней политике это проявилось, в частности, в проведении юридической реформы. Выпущенные 12 книг «Кодекса Юстиниана» и 50 – «Дигеста» сохраняли актуальность на протяжении более чем тысячелетия. Законы Юстиниана способствовали централизации, расширению полномочий монарха, усилению госаппарата и армии, усилению контроля в отдельных сферах, в частности в торговле.

Приход к власти ознаменовался наступлением периода масштабного строительства. Ставший жертвой пожара константинопольский храм св. Софии был перестроен таким образом, что среди христианских церквей многие века ему не было равных.

Юстиниан I Великий проводил достаточно агрессивную внешнюю политику, направленную на завоевание новых территорий. Его военачальникам (сам император не имел обыкновения лично участвовать в военных действиях) удалось завоевать часть Северной Африки, Пиренейского полуострова, значительную часть территории Западной Римской империи.

Правление этого императора ознаменовалось целым рядом бунтов, в т. ч. крупнейшим в византийской истории восстанием Ника – так население реагировало на жесткость принимаемых мер. В 529 г. Юстинианом была закрыта Академия Платона, в 542 г. – отменена консульская должность. Ему оказывали все больше и больше почестей, уподобляя святому. Сам же Юстиниан ближе к концу жизненного пути постепенно терял интерес к государственным заботам, отдавая предпочтение теологии, диалогам с философами и священнослужителями. Скончался он в Константинополе осенью 565 г.

Ятаган – колюще-режущее оружие с клинком волнистой формы. По размеру среднее между мечом и кинжалом. Национальное оружие турок. На самом деле ятаганы в этой книге анахронизм. Они появились только в конце XVI века. А в XII веке турецкая пехота в качестве вспомогательного оружия использовала клыч – особой формы кинжал, из которого потом развился ятаган. Проблема в том, что национальная турецкая сабля тоже носит название «клыч», и, чтобы не устраивать путаницу, я решил ввести привычные русскому читателю ятаганы.

Примечания

1

Косьма – церковнославянская и греческая форма имени Кузьма.

2

Дамиан – церковнославянская и греческая форма имени Демьян. Здесь имеются в виду Демьян и Кузьма Лисовины – двоюродные братья главного героя циклов «Отрок» и «Сотник» Михаила Лисовина.

3

В Российской армии данный способ построения принято описывать идиомой «как бык поссал».

4

Аристо – аристократ.

5

Гамоти Панагиосу – одно из самых грубых греческих ругательств.

6

Пророк Иса – так мусульмане называют Иисуса Христа.

7

Вытащить палец из жопы – греческая идиома, обозначающая «заняться делом».

8

«Чеснок» и «сороконожки» – мины Cредних веков. Чеснок представляет собой колючку, состоящую из четырёх шипов, скреплённых так, что в любом положении хотя бы один шип направлен вверх. Сороконожка – крючки на слабо натянутой верёвке, закреплённой к вбитым в землю колышкам.

9

Сенаторы – игра слов. Сенатор обозначает ещё и «старейшина». Так со времён римских легионов было принято обращаться к ветеранам. Употребляя это слово, Варда Вурц оказывает уважение к делегатам от подразделений войска.

10

Πούστης – грубое греческое ругательство, обозначающее пассивного гомосексуалиста.

11

«Сырная тарелочка» – прозвище пехотного щита в византийской армии, «шляпа» – шлема.

12

«Змеиная колючка» – бронзовый шип-противовес на комле копейного древка.

13

Убить до смерти – убить в нынешнем понимании этого слова. В те времена глагол «убить» без уточнений обозначал нанести телесные повреждения любой степени тяжести. До сих пор про ударившегося говорят «убился».

14

Костлявая – смерть.

15

Фиал – небольшой кувшин с узким горлом и двумя ручками.

16

Гомер «Илиада». Песнь первая.

17

Граматевс (ср. и др. – греч.) – секретарь.

18

Пропонтида – Мраморное море.

19

Никифор Вотаниат – византийский император (1078–1081). Представитель малоазийской землевладельческой знати. Будучи стратигом одной из фем (Анатолик), поднял мятеж против Михаила VII Дуки и сам стал императором. Борясь за власть, вступил в союз с турками-сельджуками, чем облегчил им завоевание Каппадокии, Киликии, Исаврии и основание султаната Рум (1080). При Никифоре III Вотаниате резко обострилось соперничество, между малоазийской и европейской военной знатью Византии. Низложенный Алексеем I Комниным, принял монашество.

20

Никифора Дуку автор просто выдумал, впрочем, не сильно погрешив при этом против истины. Любой представитель высшей византийской знати стремился усесться на трон базилевса и неустанно интриговал ради этого. Что уж говорить о представителе рода, который 18 лет занимал императорский престол.

21

Грубое греческое ругательство, обозначающее женский половой орган.

22

Действительно в то время православная церковь в колдовство не верила и осуждала это суеверие. Чудеса случаются лишь особым Божьим соизволением, а силы зла действуют только человеческими руками через смущение человеческого разума – такова была официальная доктрина.

23

Автор вложил в уста Иллариона цитату из стихотворения Редьярда Киплинга «Томми Аткинс». На взгляд автора, эти слова были и будут справедливы как в начале XX века, когда были написаны, так и в XII веке. Да и в XXI они явно не устарели.

24

На самом деле фраза «В здоровом теле здоровый дух» принадлежит Ювеналу и изначально имела более широкий смысловой оттенок, но в нашей стране широко известна благодаря генералиссимусу Суворову А. В. Вот почему Михаил говорил про «воеводу», а Меркурий оказался этим озадачен.

25

Покупщик (др. – рус.) – покупатель, деловой партнёр.

26

«Хи» и «Ро» – начальные буквы слов «Христос Пантократор». Отличительный знак византийской армии.

27

Дорилей – город в Малой Азии.

28

Гастафет – «брюшной лук», греческое название самострела.

29

К сожалению, мне так и не удалось установить автора этой песни. Знаю только, что родилась она в недрах истфака МГУ.

30

Рыжее мясо – прозвище городской черни в войсках Византии.

31

Порфирородная – титул дочери императора Византии. Происходит от Порфирной палаты в Большом дворце в Константинополе, где по традиции рожали византийские императрицы.

32

Магистр миллитиум – один из высших военных чинов в Византии.

33

Великий логофет – один из высших гражданских чинов в Византии. По значению приближается к нынешнему премьер-министру.

34

Бесстуж (др. – рус.) – личное имя и прозвище. Бесстыжий, не имеющий совести.

35

Малака (греч.) – в зависимости от контекста может быть просто эмоциональным возгласом, а может и грубым ругательством.

36

Богомилы – христианская дуалистическая секта, близкая по воззрениям к западноевропейским катарам (альбигойцам). В основе их учении, как и у катаров, лежал постулат, что видимый мир создан дьяволом. Отрицали государство, церковь и все христианские обряды, за исключением крещения, как порождения дьявола. Практиковали крайнюю аскезу.

37

Лжедиоген – византийский самозванец Лжедиоген II, выдававший себя за давно убитого сына императора Романа IV – Льва Диогена. Поддержку его мнимых прав на престол Владимир Мономах использовал для вторжения в византийские владения на Дунае.

38

Высокий койне – литературный общегреческий язык поздней античности. В Византии был языком науки, аристократии, государственных документов и проч. Для Меркурия и Феофана – людей не шибко благородного происхождения, сделавших себя самостоятельно, это «высокий штиль».

39

Протоспафарий (греч.) – византийский титул придворного или чиновника среднего ранга. Как правило, присваивался военным, перешедшим в гражданскую службу. В том числе в разведку или контрразведку. В ироничном смысле мог употребляться в значении, близком к современному русскому «гражданин начальник».

40

Елань – прогалина, безлесный участок.

41

Полпиво – старинный слабоалкогольный напиток, представлявший собой жидкое лёгкое пиво. Хмельным напитком не считался и потому являлся допустимым для монахов и женщин.

42

Фанар (Фанара) – исторический район на Южной стороне Константинополя, место компактного проживания ростовщиков.

43

Борисфен – греческое название реки Днепр.

44

Автор не антисемит. А вот византийцы ими вполне были. И Илларион с Меркурием дети своего народа и своего века. Из песни слова не выкинешь.

45

Пульхерия – Элия Пульхерия Августа (19 января 399–453) – регент Византийской империи с титулом августы при своём младшем брате императоре Феодосии II в период 414–421 годов. Вновь стала править империей (450–453) после его смерти, взяв в мужья и сделав императором полководца Маркиана. Прославилась, помимо прочего, частой сменой фаворитов.

46

Кир (др. – греч.) – от κύριος – господин. В то время титулование высших церковных иерархов и государственных сановников. Употребляя это титулование в отношении отца Михаила, Илларион подчеркивает, насколько серьёзно он относится к ратнинскому приходскому священнику.

47

Имеется в виду епископский врач отец Ананий. Подробнее смотри в книге Е. С. Красницкого «Сотник. Не по чину».

48

Малакизмени палио путана (греч.) – пользованная старая шлюха.

49

Порни (греч.) – проститутка.

50

Эпизод из Жития св. великомученицы Варвары. Чтобы путём унижений склонить её к отречению от Христа, Варвару обнажённой водили по городским улицам.

51

Курульное кресло – особой формы кресло без спинки, в котором со времён Древнего Рима имели право сидеть только высшие сановники – т. н. курульные магистраты. Этот обычай сохранился и в Византии.

52

Кирия, кир (греч.) – госпожа, господин. В женском роде общепринятое обращение к женщинам, принадлежащим к императорскому дому, а также к настоятельницам женских монастырей. В мужском роде – обращение к высшим сановникам и церковным иерархам, а так же к высшим офицерам вне строя.

53

Имеются в виду острова в Адриатическом море, которые в то время оспаривали друг у друга греки, арабы, турки, крестоносцы и сицилийские норманны.

54

Золотая похвала – набор из трёх больших золотых медалей – фалер. Одна из высших военных наград Византии.

55

В то время на гранях игральных костей рисовали не привычные нам точки, а изображения. Старшей мастью были корабли.

56

Мириад (др. – греч.) – десять тысяч.

57

Хохолок из перьев на шлеме авторским произволом назначен опознавательным знаком четвёртой таксиархии. Автор не знает, что на самом деле являлось знаком отличия этого полка – данные не сохранились, и потому срисовал хохолок с V легиона «Жаворонки» (Legio V Alaudae).

58

Ирина имеет в виду Константинополь.

59

Carior est auro jventus (лат.) – молодость дороже золота. Римская поговорка.

60

Под ферулой – в данном случае «под руководством» или «под наставничеством». Ферула – короткая розга, при помощи которой древнеримские учителя поддерживали порядок в классе.

61

Консул (ипат) философов – титул ректора Магнавры – первого по значению и престижу византийского университета.

62

Наказание стеной – замуровывание заживо. Один из самых эффективных способов «дисциплинарного воздействия» церкви на священников и монахов. Миряне этой казни не подвергались.

63

Существует гипотеза, что занимающий в описываемое время Туровскую кафедру епископ Симеон был представителем знатного болгарского рода и вследствие этого – представителем «русской» партии в церкви. Доказательств нет, но это ведь художественное произведение, правда?

64

Асены – знатный болгарский род, возглавивший сопротивление византийской оккупации. В 1185 году под руководством царя Петра II Асена Болгария смогла добиться независимости.

65

Кочколаз – освященное веками прозвище пехотинца. Не знаю, так ли звали кавалеристы пехотинцев в Византии, но аналог точно был.

66

Отец Меркурий не имеет в виду, что ратнинцы бандиты – слово «банда» (знамя) употреблено в исконном византийском его смысле – отдельное кавалерийское подразделение.

67

Имеется в виду Трапезундская фема – регион на берегу Чёрного моря, чья зависимость от Константинополя частенько была только номинальной. Будущая Трапезундская империя.

68

Автокефальная партия, более известная как «русская» – внутрицерковная партия в Киевской, а позже и во Владимирской и Московской митрополии, ставящая своей целью создание отдельной русской поместной церкви, независимой в политическом и административном плане от Константинополя.

69

Империум – Византийское Содружество Наций. Пожалуй, этот термин будет верным. В разное время в это политическое объединение входили разные православные государства, подверженные культурному и политическому влиянию Ромейской империи (это более правильный термин, чем придуманная в Германии уже после падения Константинополя кличка «Византия»). Империум никогда юридически не оформлялся, но рассматривался византийской элитой и частью национальных элит как союз православных государств, которые со временем должны стать частью всемирной православной империи. Этот факт не мешал государствам, входящим в Империум, воевать и между собой, и с Византией, но тем не менее эти страны ощущали своё религиозное и духовное родство и противопоставляли себя католическим странам.

70

Варикозус (лат.) – страдающий варикозным расширением вен на ногах. Со времён римского полководца Гая Мария это прозвище стало нарицательным именем пехотинца.

71

Блаженный Августин – Аврелий Августин Иппонийский, христианский богослов и философ, влиятельнейший проповедник, епископ Гиппонский, один из Отцов христианской церкви. Защищал учение о предопределении: человеку заранее предопределено Богом блаженство или проклятие, но это сделано им по предведению человеческого свободного выбора – стремление к блаженству или отказ от него. Человеческая история, которую Августин излагает в своей книге «О граде Божием», «первой мировой истории», в его понимании есть борьба двух враждебных царств – царства приверженцев всего земного, врагов Божьих, то есть светского мира (civitas terrena или diaboli), и царства Божия (civitas dei). При этом он отождествляет царство Божие, в соответствии с его земной формой существования, с римской церковью. Августин учит о самодостоверности человеческого сознания (основа достоверности есть Бог) и познавательной силе любви. При сотворении мира Бог заложил в материальный мир в зародыше формы всех вещей, из которых они затем самостоятельно развиваются. Отрицал оправдание убийства в любой его форме, в т. ч. и на войне, и считал, что христианин не может быть солдатом.

72

Почечуй (др. – рус.) – геморрой.

73

Мерёжа (морда) – ловушка для рыбы и раков. Особой формы корзина, в которую очень легко залезть и очень трудно выбраться.

74

Эпарх (греч. επαρχος) – в Византийской империи гражданский и военный руководитель провинции (епархии), а также градоначальник столицы, Константинополя.

75

Архонтопулы – буквально «дети архонтов» – войсковое соединение, ввиду тяжелейшего положения с резервами сформированное базилевсом Алексеем I Комнином, из юношей и подростков – сыновей павших воинов. В своём первом бою архонтопулы явили высокое мужество, оказав решающее воздействие на исход сражения, но понесли очень большие потери. Так что у Иллариона есть все основания назвать Младшую cтражу архонтопулами. Подробнее об архонтопулах см. глоссарий в конце книги.

76

Латрина (лат.) – отхожее место.

77

Либурнарий (лат.) – морской пехотинец. Византийцы заимствовали этот термин у римского флота и, насколько мне известно, так и не перевели его на греческий.

78

Логофет (греч.) – чиновник налогового ведомства, сборщик налогов.

79

Синклитик (греч.) – член синклита, аналога древнеримского Сената. Сенатор.

80

Апокрисиарий (греч.) – полномочный посол.

81

Эскувиторы (греч.) – одно из подразделений гвардии византийских императоров. Телохранители императора.

82

Акритская клисура – что-то вроде пограничного округа в Византии. Акрит – пограничник.

83

Историю смотри в книге Красницкого Е. С., Кузнецовой Е. А. и Град И. «Сотник. Не по чину»

84

Оптимат (лат.) – лучший. В Древнем Риме и Византии гражданский помощник старшего офицера, отвечал за снабжение и руководил обозом. Слово «командовал» к оптимату не применимо, так как де-юре военным он не являлся, хотя часто на оптиматов и их персонал возлагались обязанности по защите лагеря и обоза, если для этой цели не было возможности выделить воинское подразделение.

85

В те не слишком вегетарианские времена сумасшедших было принято сажать на цепь.

86

Имеется в виду римский фут pes naturalis, использовавшийся в Византии до конца её существования и равный 0,25 м.

87

Аллагион (ср. греч.) – командир аллагии, подразделения тяжёлой кавалерии численностью 50 человек.

88

Фряги (др. – рус.) – итальянцы.

89

Крестильное имя Роськи Василий. См. книгу Красницкого Е. С. «Отрок. Бешеный лис».

90

Дормон – крупный византийский военный корабль. Подробнее смотри глоссарий в конце книги.

91

Наварх (ср. – греч.) – командир военного корабля.

92

Мене, текел, фарес – «взвешено, сочтено, разделено». Таинственные слова, по библейскому преданию, начертанные невидимой рукой на стене во время пира у вавилонского царя Валтасара, пророчившие ему гибель. Употребляются для выражения предзнаменования гибели.

93

Сам того не зная, отец Меркурий задел очень чувствительную струну в душе Аристарха. Дело в том, что Аристарх принадлежит к жречеству. Он потворник Перуна (см. Красницкий Е. С. «Отрок. Стезя и место»), а трусов и предателей в Ирий не пускают. Тропа Перунова их не держит, и они вечно обречены прозябать в ледяном царстве Морёны.

94

По цензурным соображениям дословный перевод греческих идиом из речи отца Меркурия невозможен. Для интересующихся сообщаю, что отец Меркурий называет Аристарха мерзавцем и подонком и предрекает ему весьма насыщенную и противоестественную половую жизнь.

95

Жену десятника Егора называют то Марьяной, то Мариной. Вызвано это тем, что Марьяна – это одна из форм крестильного имени Марина, и если муж, а за ним и все остальные, зовут жену тем именем, каким, вероятно, её звали родители, то отца Меркурия положение обязывает именовать строго по крестильному имени. Остальных героев он называет тоже строго по крестильному имени.

96

Тавматургия (греч. θαυματουργία «чудотворение») – древнегреческое искусство магии и чудес; мастерство магов. Или мастерство фокусников. Оно тоже обозначалось этим словом.

97

Отец Меркурий в этом мысленном монологе обнаруживает серьёзное знакомство с неоплатоническими учениями и критикует веру в низменное колдовство вроде порчи и сглаза именно с позиций неоплатоников.

98

Старый хитрозадый засранец (греч.).

99

День памяти апостола и евангелиста Матфея отмечается церковью 29 ноября.

100

Серебряное кольцо – принятый в ратнинской сотне знак отличия воина, одержавшего победу в бою или поединке над десятью равными противниками. Как Бурей заслужил своё кольцо – см. книгу Красницкого Е. С. «Отрок. Бешеный лис».

101

Домовина – гроб.

102

Воинская (солдатская) мозоль – мозоль на подбородке от ремня шлема.

103

Крупнейшие храмы Константинополя и на тот момент – православного мира.

104

Евангелие от Матфея 18:19,20.

105

Совместная праздничная трапеза священника, служащего в данном приходе, и его прихожан по поводу какого-либо церковного праздника или по особому случаю. Проводится после богослужения.

106

В 1117 году от Р. Х.

107

Епископ Волынский Амфилохий занимал кафедру во Владимире-Волынском с 1105 по 1122 г.

108

Флавий Клавдий Юлиан (Юлиан II) в христианской историографии Юлиан Отступник – римский император в 361–363 годах из династии Константина. Последний языческий император Рима, ритор и философ. Пытался восстановить язычество в качестве государственной религии Римской империи. Во время его правления христиане были поражены в правах.

109

Гречиху. Забавно, но греки называют гречиху русским зерном.

110

До нового урожая.

111

Отходная молитва (полное название – Канон молебный ко Господу нашему Иисусу Христу и Пречистой Богородице при разлучении души от тела всякаго правовернаго) – используемый в православной церкви чин, совершаемый над христианином на смертном одре при приближении смерти.

112

Разрешительная молитва, очищающая кающегося от его грехов. Читается священником по окончании исповеди.

113

Холопская вира – штраф с хозяина за преступление, совершённое его холопом.

114

Имеется в виду византийский император Юстиниан I. При нём Восточная империя достигла пика своего могущества и территориального роста. Реформировал систему государственного управления, создал свод законов, известный как Кодекс Юстиниана – наиболее полный и всеобъемлющий свод законов вплоть до появления Кодекса Наполеона. Юстиниан действительно мыслил законами, и заложенная им система государственного управления в своих основных чертах просуществовала до самого конца Византийской империи и оказала огромнейшее влияние на развитие юриспруденции и госуправления. Многими юристами Средневековья и Ренессанса система Юстиниана воспринималась как недостижимый идеал. Подробнее о Юстиниане смотри глоссарий в конце книги.

115

Ауксиларии (лат.) – вспомогательные войска, набираемые во времена Рима и ранней Византийской империи из союзных народов и обученные на имперский манер.

116

Сознательный авторский анахронизм. На самом деле про вьючное животное сказал Мартин Лютер. Отцы Церкви всё же были лучшего мнения о человечестве. Но тут, по мнению автора, это утверждение очень даже к месту.

117

Господин десятник разведчиков (греч.).

118

Бочка, срезанная до половины по высоте.

119

Здесь словосочетание «первый лейтенант» употреблено в его исконном смысле – заместитель, старший помощник.

120

Здесь отец Меркурий употребляет слово «друнгарии» в смысле «высшие военачальники», «предводители войск».

121

Здесь употребляется в смысле «советники», «сенаторы», «высшие гражданские чиновники».

122

Конкубина (лат.) – официальная любовница (наложница). Как правило, из представительниц низшего сословия. Конкубинат по римскому праву не считался зазорным ни для женщины, ни для мужчины, пользующегося её услугами. Это явление даже считалось низшей формой брака, но дети, рождённые в нём, не наследовали своему отцу.

123

Киник – циник. «Киник» – исходная, греческая форма наименования адептов этого философского течения.

124

Ξεκινήστε, στο όνομα του Κυρίου! (греч.) – Начинай, во имя Господа!

125

Þýðendurnir eru fokking! Spekingar (др. – норв.) – Толмачи сраные! Мудрецы!

126

Faðir Óðinn (др. – норв.) – «Отец Один!» – обращение к верховному богу скандинавского пантеона – Отцу Дружин Одину. Вряд ли Лука Говорун хорошо владеет языком предков, но при его трепетном отношении к скандинавским корням уж это-то он знать должен.

127

То есть ту, в которой ходят к обедне – парадный костюм.

128

Боров – кастрированный самец домашней свиньи, а хряк, соответственно, самец, сохранивший свои причиндалы.

129

Φύγε με τριχωτό! Γαμώτο! (греч.) – Слезь с меня, волосатая задница! Прокляну!

130

Άντε ρε μαλάκα, κουνήσου!! (греч.) – Давай, засранец, двигайся!!

131

Обол (др. – греч. ὀβολός) – мелкая византийская медная монета. В золотом солиде на XII век считали примерно 11 520 оболов.

132

Марк Витрувий Поллион (лат. Marcus Vitruvius Pollio; I век до н. э.) – римский архитектор и механик, учёный-энциклопедист. Автор трактата «Десять книг об архитектуре», посвящённого архитектуре, фортификации и инженерному делу – фактически энциклопедии технических знаний Античности.

133

Греческая идиома «открыть сыромятню» означает заниматься онанизмом.

134

Откровение св. Апостола Иоанна Богослова, более известное как Апокалипсис.

135

Катепан (греч.) – в XII веке в Византии комендант пограничной крепости.

136

Ренус (лат. Rhenus) – древнеримское название реки Рейн.

137

Порни – так в Византии называли проституток.

138

Архитектории – так в римской и византийской армии называли сапёров.

139

Св. Эразм Формийский – святой, покровитель мореходов. Более известен как святой Эльм. Огни св. Эльма – коронные разряды, в виде пучков или кистей голубого или фиолетового цвета, что появляются на кончиках острых предметов перед или во время сильной грозы.

140

Корнея и остальных отец Меркурий венчал сразу после службы и по этой причине в храм их не вводил. Пары подходили к венцу сразу по окончании службы. А вот опоздавшие Алёна с Сучком удостоились полного чина.

141

Раундсон – сын рыжеволосого.

142

Торир из Хельсиголанда – Торир Хельсинг – хедвинг (вождь) из области Хельсиголанд, примыкающей к Ботническому заливу Балтийского моря. Отправился в паломничество в Иерусалим, но застрял в Византии, где сделал блестящую военную карьеру. На родину так и не вернулся.

143

Харальддоттир (иск. др. – норв.) – дочь Харальда.

144

Морские скакуны – одно из поэтических имён драккара – боевого корабля викингов.

145

Балтийское море.

146

Батовать – связывать поводья так, чтобы один коновод мог управляться с несколькими лошадьми.

147

Корпия – нитки, надёрганные из ношеной и прокипячённой ткани. В те времена корпию использовали при перевязках вместо ваты.

148

Оружничий – оруженосец.

149

Мисюрка – распространённый у степняков тип шлема, похожий на стальную тюбетейку.

150

Пря (др. – рус.) – распря, междоусобица.

151

Нодья – долгогорящий, а точнее, тлеющий костер, который чаще всего используется для ночевки в лесу без укрытия в зимнее время года.

152

Придуманная автором «византийская» версия русской поговорки «Купить на грош пятаков».

153

Старшая комбинация при игре в кости в Риме и Византии. Привычные нам точки на кубиках появились на закате Средневековья.

Content

Евгений Сергеевич Красницкий, Денис Евгеньевич Варюшенков
Сотник. Бывших не бывает

Вместо пролога Солдат, не спрашивай. зачем…

Часть 1 Дорога

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 2 Ратное

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Вместо эпилога

Глоссарий

Примечания