Вулф Сара

Принеси мне их сердца

Сара Вулф

Принеси мне их сердца

Sara Wolf

Bring Me Their Hearts

Печатается с разрешения издательства Entangled Publishing LLC и литературного агента RightsMix LLC

First published in the United States under the title BRING ME THEIR HEARTS. This translation published by arrangement with Entangled Publishing, through RightsMix LLC. All rights reserved.

Дизайн обложки Екатерины Климовой

© 2017 by Sara Wolf

© Васильева Ю., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Для тех, кто потерял свои сердца и борется с собственным голодом

Тьма есть лишь в глазу смертного, считающего, что он видит все, однако не видит ничего[1].

Урсула Ле Гуин «Левая рука Тьмы»

Глава 1

Голодный волк и черная роза

Король Каваноса Среф наблюдает за мной стылым взглядом ворона, кружащего над трупом, – неусыпно, будто готов сожрать в тот же миг, как я потеряю бдительность. Я подумываю сообщить ему, что люди не особо хороши на вкус, но вспоминаю, что нормальные девушки не едят человечину. И не проникают обманом в королевские дворы.

«Нормальные, – говорю себе. – Целиком и полностью нормальные. Строй глазки. Смейся как пустоголовая дурочка. Какой еще чепухой, во имя зубов Старого Бога, занимаются нормальные девушки, а?»

Остальным лучше знать. Нас трое – три девицы в кремово-розовых платьях, преклонившие колени перед троном короля Срефа. Наши лица скрыты вуалями.

Я бы спросила у них, но мы слишком заняты: тонем в дорогих кружевах и внимании раззолоченных знатных особ. Ну, две другие заняты. Я же скорее внутренне ухохатываюсь над тем, как они манерничают и картинно склоняют свои чудесные головки.

«Старайся затмить соседку» – этой игре матери учат их с рождения.

Моя вот научила меня только умирать.

– Все вы прекрасны, словно розовые бутоны, – наконец говорит король. На его лице приятный отпечаток возраста, сеть благородных морщин разбегается вокруг глаз цвета стали. Но глаза эти не улыбаются: верный признак, что он искренен лишь наполовину. Он стар, он могущественен, и ему скучно – самое опасное сочетание, которое только можно представить.

– Спасибо, ваше величество, – синхронно отвечают девушки, и я тут же присоединяюсь.

Про себя я зову их Прелесть и Грация.

Прелесть и Грация не отваживаются смотреть куда-то, кроме мраморного пола, в то время как мой взгляд так и блуждает по дорогим шелковым нарядам придворных или золотым змеям, вырезанным на величественных каменных колоннах. Три года, проведенные в лесу в услужении у ведьмы, заставляют жадно вглядываться в любую мелочь, отличную от деревьев и оленьего помета. Я побаиваюсь поднимать голову слишком высоко, не хочется привлекать к себе внимание, так что мне остается лицезреть лишь ноги королевы Колиссы и ее сына.

Кронпринц Люсьен д’Малвейн, эрцгерцог Толмаунт-Килстеды, Огнерожденный, Черный Орел – у принца с десяток имен, одно напыщеннее другого.

Если я чему и научилась в свой первый день при дворе – так это тому, что чем больше у кого-то имен, тем меньше у него реальных заслуг.

Я пока не видела ничего, кроме носков его обуви, но уже знаю, что голова у принца совершенно пустая.

И скоро, если у меня все получится, он лишится еще и сердца.

– Приветствую вас, новейшее пополнение нашего блистательного двора, – гремит голос короля Срефа: сплошь помпезность, лишенная искренности.

– Спасибо, ваше величество, – отвечают Прелесть и Грация, и я эхом повторяю за ними. Вживаюсь в роль – всего-то и нужно, что постоянно всех благодарить и казаться милой. В конце концов, проникнуть во дворец, оказывается, не так уж и сложно.

Вслед за королем медовым голоском заливается королева Колисса:

– Надеюсь, вы преумножите славу ваших семей и не предадите идеалы нашего великого народа.

– Спасибо, ваше величество, – отзываемся мы.

Я слышу, как королева что-то шепчет. Ей мягко отвечает глубокий голос, и она чуть повышает тон – так, что это слышно лишь нам троим, преклонившим колени у подножия трона.

– Люсьен, пожалуйста, скажи что-нибудь.

– Это не имеет смысла, мама, а я стараюсь избегать бессмысленных действий.

– Люсьен…

– Ты знаешь, как я ненавижу эту устаревшую церемонию. Посмотри на них – они здесь только ради своих семей. Ни одна девушка в здравом уме не подвергнет себя такому унижению. – Голос принца сочится темным ядом, и я вздрагиваю. Уж слишком это отличается от совершенно безэмоционального тона его отца и приторно-сладкого – матери. Вельможи в большинстве своем привыкли сдерживать порывы, но за внешним фасадом принца кипят эмоции. И он еще не научился их скрывать.

– Это традиция, – настаивает королева. – Сейчас же скажи им что-нибудь или, да поможет мне…

Мы слышим, как ножки стула скрипят по мрамору, и принц приказывает нам:

– Встаньте.

Две барышни грациозно, словно лебеди, приподнимают юбки и встают. Я, глотая проклятия, делаю то же самое и едва не падаю в своей нарядной обуви. Себе из прошлого на заметку: четырех дней подготовки недостаточно для того, чтобы научить кого-то ходить в расшитых лентами смертельных ловушках. Как Прелесть и Грация делают это столь непринужденно, выше моего понимания, а вот румянец на их щеках понять можно.

Я поднимаю глаза на принца, который стоит на верхней ступени прямо перед нами. Возвышение ни к чему, и без того видно, что он высок. Мощный торс воина облачен в серебро, широкие плечи укрыты бархатом. Старше меня – моих вечных шестнадцати – на год? Нет, возможно, на два или около того; об этом говорят рельефные мышцы. Теперь понятно, почему принца называют Черным Орлом: его волосы темнее воронова крыла, возле лица они свободно ниспадают прядями, а сзади собраны в длинную черную косу. Лицо у него в точности как у отца в пору расцвета: гордый ястребиный нос и высокие, надменные скулы. Кожа тоже отцовская, цвета темного дуба, а вот глаза как у матери – пронизывающие, стального цвета, острые, словно клинок. Он весь – сплошная гордость и тьма, и я ненавижу его всеми фибрами души – ненавижу сам факт того, что некто, наследующий такую власть и богатство, столь прекрасен. Я бы предпочла видеть его горбатым и в бородавках. С безвольным подбородком и водянистыми глазками. Но мир несправедлив, увы. Я усвоила это в день, когда убили моих родителей.

В день, когда я превратилась в монстра.

У девушек рядом со мной чуть ли не слюнки текут, но я изо всех сил стараюсь сохранять скучающий вид. По пути сюда мне попадались куда более симпатичные парни. Десятки. Сотни. Ну ладно, хорошо, – на самом деле только один, и он позировал живописцу в квартале художников, но все это неважно, поскольку следующее насмешливое заявление принца Люсьена начисто стирает из моих мыслей сам факт его привлекательности.

– Леди – это не просто украшение, – рокочет он, точно гром среди ясного неба. – Она мать будущих поколений, наставница наших потомков. Леди, конечно, приличествует иметь мозг – где-то между ушей, как и у всех остальных, но что есть красота без предназначения? Все равно что цветы в вазе, которые увянут и будут выброшены прочь.

В книге, составленной умнейшими учеными, я читала, что планета круглая, что она вращается вокруг солнца и что на востоке и западе, в самых холодных областях, располагаются магнитные полюса. В подобное я могу поверить. Но никак не в существование кого-то настолько высокомерного.

Придворные тихонько посмеиваются между собой, но стоит королю Срефу поднять руку, смешки тут же стихают.

– Это Весенние Невесты, мой принц, – говорит король терпеливо. – Они знатного рода. Они много учились и практиковались, чтобы оказаться здесь. И они заслуживают большего уважения.

«Кое-кого отругали», – напеваю я про себя. Принц Люсьен окидывает короля пронизывающим взглядом.

– Конечно, ваше величество. – Презрение, с которым он произносит «ваше величество», очевидно.

«Считай себя счастливчиком, принц, – думаю я. – В этом жестоком мире у тебя хотя бы есть отец».

– Однако, – принц поворачивается к придворным, – слишком часто мы приравниваем знатность происхождения к здравомыслию и благоразумию.

Его глаза обводят комнату, и в этот раз вельможи молчат. Шарканье ног и покашливания демонстрируют крайнее неудовольствие. Пусть я здесь недавно, но его позиция мне знакома. Точно так же ведет себя молодой лесной волк со старшими; принц бросает вызов знати, и по побелевшим костяшкам пальцев короля и полному ужаса взгляду королевы я понимаю, что он затеял опасную игру.

– Давайте же поприветствуем Весенних Невест так, как это делали короли во времена Старого Бога. – Принц простирает руки. – Оценив их нрав.

Придворные возмущенно перешептываются. Тяжело не заметить серебряные полукружия с тремя продетыми сквозь них спицами, если они на каждом здании в городе; здесь, в Ветрисе, царит Новый Бог, Кавар. Пасмурная война во славу Кавара велась тридцать лет назад, и последователи Старого Бога были истреблены или изгнаны из Ветриса. Его изваяния низвергнуты, а храмы разрушены. Ныне поддерживать традиции Старого Бога равносильно смертному приговору. Король это понимает – и мгновенно прикрывает сына.

– Властители тех времен заблуждались, однако они заложили основы процветания этой страны. Дороги, стены, дамбы – все это было построено королями древности. Стереть их с лица земли было бы преступлением против истории, против истины. Позвольте вспомнить одну старую традицию здесь, сегодня, и с достоинством почтить память былых времен.

Ловко выкрутился. Чтобы понять это, не обязательно быть мудрецом. Принц Люсьен выглядит раздраженным попыткой отца успокоить придворных, но скрывает это и снова поворачивается к нам троим.

– Ответьте на вопрос в меру своих возможностей, как только поднимете вуали. Какова цена королю?

Повисает долгая пауза. Я почти слышу, как натужно скрипят мозги у девушек рядом со мной. Придворные перешептываются друг с другом, и хихикают, и поглядывают в нашу сторону, приподняв брови. Ценность короля неизмерима. Сказать нечто иное было бы безумием. От гнетущей смеси веселья и презрения, витающей в воздухе, у меня по коже бегут мурашки.

В конце концов Прелесть поднимает вуаль и откашливается.

– Цена королю – миллион – нет! – триллион золотых монет. Нет – семь триллионов! – Смех придворных становится громче. Прелесть краснеет, как свекла. – Простите, ваше величество. Мой отец никогда не учил меня счету. Только шитью и прочему.

Король добродушно улыбается.

– Все в порядке. Это был очаровательный ответ.

Принц молча указывает на Грацию. Судя по лицу, он явно не впечатлен.

Она делает реверанс и поднимает вуаль.

– Ценность короля невозможно измерить, – чеканит девушка. – Она словно самая высокая горная вершина Толмаунт-Килстеды и так же широка, как Бескрайние болота на юге. Ценность короля глубже темноты на дне Бурлящего Океана.

В этот раз придворные не смеются. Кто-то начинает негромко аплодировать, остальные подхватывают.

– Очень красноречиво, – говорит король. Девушка, очевидно довольная собой, вновь приседает в реверансе и с надеждой смотрит на принца Люсьена. Но он лишь сильнее морщится.

– Теперь ты, недотепа. – Принц наконец указывает на меня. – Что скажешь?

Его оскорбление жалит, но всего на мгновение. Конечно, я нескладная по сравнению с ним. Как и все остальные. Полагаю, единственный, кто не кажется принцу нескладным, смотрит на него из отражения в зеркале.

Я выдерживаю его взгляд, обжигающий кожу, точно солнечные лучи. Его презрение ко мне, к стоящим рядом девушкам, ко всем знатным особам в этом зале ощутимо. Он ничего не ждет от меня, впрочем, как и от остальных, – я вижу, как в миг, когда я открываю рот, глаза его затуманивает отвращение.

Он не ожидает ничего выдающегося. Значит, я должна измыслить нечто особенное.

Я медленно поднимаю вуаль и произношу:

– Цена королю – одна картофелина.

Воцаряется тишина, а затем волна шока прокатывается по залу, звучат вздохи и возмущенные шепотки. Стражники-келеоны, бешено виляя хвостами, стискивают свои алебарды и щурят глаза, напоминающие кошачьи. Любой из них способен разорвать меня пополам, словно лист бумаги, вот только это не убьет меня. Лишь выдаст как Бессердечную – прислужницу ведьмы – всему королевскому двору, а это куда хуже, чем выпущенные кишки. Ведьмы верят в Старого Бога и воевали против людей в Пасмурной войне. Мы враги.

Я враг, надевший личину знатной барышни, только что оскорбившей короля в глупой надежде привлечь внимание принца.

Королева прижимает платок к груди, явно задетая моими словами. Король приподнимает бровь. Принц, наоборот, улыбается. Сперва улыбка прячется в уголках его рта, но через миг все его лицо озаряет веселье. «Он симпатичный, – мысленно отмечаю я, – вполне приятный, когда не ведет себя как собачье дерьмо». Он прочищает горло, снова овладев собой.

– Ты продолжишь или мне прямо здесь и сейчас бросить тебя в подземелье за попытку очернить достоинство короля?

Келеон делает шаг вперед, и мое отсутствующее сердце сжимается. Как по мне, идея заключить меня в темницу чересчур радует принца. Я поднимаю подбородок, стараясь держаться прямо и казаться спокойной. Сильной. Я произведу впечатление или буду убита за слишком длинный язык. Все просто.

На самом деле совсем не просто.

Потому что я не могу умереть.

Потому что в отличие от девиц рядом, я здесь не для того, чтобы произвести впечатление на короля, или выйти замуж за особу королевской крови, или обеспечить место при дворе своему отцу.

Я здесь ради сердца принца Люсьена.

Буквально, не фигурально. Хотя фигурально было бы проще, не правда ли? Заставить парня влюбиться легко, судя по тому немногому, что мне запомнилось из прежней человеческой жизни, – всего-то и нужно, что комплименты, потупленные глазки и платье с глубоким вырезом, возможно, пяток платьев – и вот уже они податливы, как глина. Но я здесь ради того, что бьется у него в груди, и я добуду его сердце, хитростью или силой. Но чтобы подобраться так близко, мне нужно завоевать его доверие.

Принц привык к идиотам и подхалимам. Я должна дать ему противоположное. Быть особенной. Алмазным клинком пронзить плоть его скучной аристократической жизни.

– Для большинства жителей этой страны, для простого люда, – с нажимом продолжаю я, – одна картофелина олицетворяет разницу между голодной смертью зимой и возможностью дожить до весны. Одна-единственная картофелина означает жизнь. Одна картофелина может стать спасительной благодатью. Для людей короля, живущих в его деревнях, в его королевстве нет ничего драгоценнее одной картофелины.

Шепотки в зале стихают, на лицах знатных господ проступает смущение. Они не представляют, что значит умирать от голода, я уверена. А вот я знаю, каково это, не понаслышке.

Я вновь встречаюсь глазами с принцем. Он тоже смущен, но по-другому. Принц смотрит на меня так, словно никогда не встречал никого подобного. Словно я какой-то необычный образец, хранившийся в прохладном погребе для дальнейших научных изысканий. В его взгляде больше нет скуки, лишь крайнее изумление. Мне следовало бы отвести глаза, принять скромный или смущенный вид, но я этого не делаю. Я говорю глазами те слова, которые не могу произнести вслух.

«Я не цветок, который можно сорвать по твоей прихоти, злой волк. Я гончая, готовая к охоте. Я Бессердечная, одно из тех созданий, при виде которых твои люди бежали в страхе тридцать лет назад».

Я позволяю себе ухмыльнуться – едва заметной голодной усмешкой.

«Если бы тебе хватало мозгов, ты бы тоже бежал».

Королева улыбается, сжимая руку короля, и тот смеется. Вовсе не слабо или сдержанно, в его смехе клокочет безудержное веселье. Он мне улыбается и в этот миг выглядит лет на десять моложе.

– Как тебя зовут, маленькая смышленая Невеста?

«Зера, – мысленно отвечаю я. – Просто Зера, дочь пары торговцев, чьи лица я уже начинаю забывать. Сирота, воровка, любительница плохих романов и хороших пирогов, послушная раба ведьмы Ноктюрны, отправившей меня сюда, чтобы вырвать сердце из груди вашего сына».

Вместо этого я приседаю в неуклюжем реверансе и с улыбкой лгу:

– Зера И’шеннрия, ваше величество. Племянница Куин Й’шеннрии, леди дома Й’шеннрия и Рейвеншаунта. Благодарю, что приняли меня сегодня.

«Благодарю и прошу прощения. Насколько на это способно чудовище».

Пятью днями ранее

В меня всадили нож.

Не то чтобы меня можно было этим удивить, но…

– Зубы Кавара! – кляну я Нового Бога и завожу руку за спину, чтобы нащупать рукоятку кинжала. – Это мое любимое платье.

Вот так спокойно возвращаешься домой, выбрав лесную тропку, и в следующую секунду тебя закалывают, точно деревенскую свинью. Будь у меня дневник, записала бы в него, что вечер удался.

Стройный незнакомец, проткнувший меня, стоит рядом, скрыв лицо и фигуру под темным плащом с капюшоном. Я понятия не имею, кто он, – но он двигался намного быстрее человека и слишком высок для представителя одной из бледных подземных рас. Извивающийся голубой хвост, увенчанный кисточкой, – вот и неопровержимое доказательство, что передо мной ассасин-келеон. Эти кошачьи твари соображают быстро, а удары наносят еще быстрее.

– Так и будешь просто стоять здесь? – Я тяжело дышу, мои пальцы натыкаются на скользкую дорожку крови, стекающую по шнуровке корсажа. – Если собрался меня убивать, я бы предпочла, чтобы ты работал шустрее.

– Ты не умерла, – рычит келеон – их голоса всегда звучат нежно-грубовато, как если бы шелковое знамя протянули по гравию. В темноте его глаза светятся золотом из-под капюшона.

– Гений наблюдательности и мастер протыкания юных девиц, одиноко прогуливающихся во мраке! – Я выдавливаю из себя вымученную улыбку. – Какая честь. Я бы поклонилась, но нож, который ты мне столь любезно подарил, слегка мешает.

– Я поразил тебя в самое сердце, – твердит он. – Ты должна быть мертва.

– Хотела бы я сказать, что ты первый мужчина, который говорит мне столь романтичные вещи. – Мне удается извернуться, ухватиться за рукоятку кинжала и с усилием вынуть его. Обжигающая боль притупляется до отвратительной ноющей. – Но, увы, я профессиональная воровка, а не лгунья. – Я тычу в него окровавленным пальцем. – У тебя десять секунд, чтобы рассказать, кто тебя послал. Ассасины-келеоны недешевое удовольствие, а значит, это был кто-то из знати. Кого я вывела из себя на этот раз?

Его хвост дергается – верный признак, что он ищет способ сократить расстояние между нами и покончить с делом.

– Девять, – начинаю я.

В небе над нами красуются три полные луны: Красные близнецы, соединенные россыпью звездной пыли, и Голубой гигант, раздутый, точно брюшко у светлячка. Они заливают величественным ярким светом лес и прорезающую его Костяную дорогу – и в моем распоряжении все время мира, чтобы восхищаться этим, поскольку келеон выбрал путь молчания.

– Восемь, – отсчитываю я. – Это была леди с грифоном на знаменах, проезжавшая мимо в роскошном экипаже? Ей следовало бы поблагодарить меня за избавление от той изумрудной тиары. Она совершенно не сочеталась с ее цветом лица.

Он по-прежнему молчит. Стайка белых ворон пролетает над нами и усаживается на соснах, чтобы понаблюдать за разборкой своими красными глазками. Я подавляю желание закатить истерику. Последнее, что мне сейчас нужно, – это ведьмовская клика, наблюдающая за происходящим. Не люблю работать перед зрителями.

– Послушай, мой дорогой келеон. – Я перебрасываю кинжал из одной ладони в другую, пробую острие. – Ты ранил меня. Но я могу это простить. Куча людей проделывали то же самое, и с половиной из них мы стали добрыми друзьями! Я даже присутствовала на их похоронах! Правда, именно я и устраивала эти похороны. В одиночку. В лесу. Только я, бездыханное тело и лопата. Но это мелкие детали. Кстати, пять. Таймер не останавливался из-за моего выдающегося монолога.

Келеон снимает капюшон и хмурится, на его голубоватом лбу тут же выступают морщинки. Показываются уши – длинные, тонкие и прямые, без видимых отверстий. Келеоны походили бы на больших кошек, если бы в кошках было что-то от ящериц, и при этом их лапы изгибались назад, как у кузнечиков.

– Я не выдаю своих заказчиков, – наконец хрипит он.

– Неправильный ответ! – Я хмыкаю, бросая кинжал между ног келеона и пришпиливая его хвост к земле. Он воет и падает в грязь, боль от ранения в самое чувствительное место почти парализует его. Келеоны могут быть в пять раз сильнее и быстрее любого человека, однако и у них есть слабые места. Пока враг занят попытками освободиться, я осторожно ступаю между его распластанных ног и присаживаюсь на корточки, чтобы поймать взгляд. В золотистых и круглых, точно монеты, глазах я вижу ужас и собственное отражение; наклоняюсь, чтобы щелкнуть келеона пальцами по мохнатому лбу, и его зрачки-щелочки расширяются.

– Вот почему надо надевать броню для хвоста, как это делают остальные, глупенький.

– Как? – Он пыхтит, пасть приоткрыта, так что я могу различить острые резцы. – Подобный бросок… Кто ты такая?

– Разве твой наниматель не рассказал? Так-так, похоже, тебе желали смерти. А мне так не нравится оправдывать чужие ожидания.

Я наклоняюсь и вытаскиваю кинжал. Освобожденный келеон удирает так быстро, что я и глазом моргнуть не успеваю, как он уже мчится по дороге, лелея свой истекающий пурпуром хвост.

– Я Зера! – кричу я. – Вторая Бессердечная ведьмы Ноктюрны. Вот тебе совет на будущее: никогда больше не появляйся на Костяной дороге. – Я делаю паузу. – Но если появишься, захвати новое платье! Ты мне должен!

Белые вороны на деревьях начинают каркать, поднимая страшный шум. Келеон смотрит на них, затем на меня, и его заостренная морда скалится в рыке. Он знает, что это за вороны, и ненавидит их так же, как и все келеоны. Едва он скрывается из виду, я вытираю кинжал от алой крови. Боль в спине резко усиливается.

– Проклятый Кавар, как больно! – Теперь, когда адреналин иссяк, каждое движение приносит страдания.

– Что я говорила насчет упоминания Нового Бога в моем присутствии, Зера? – спрашивает человеческим голосом одна из ворон, приземляясь прямо у моих ног.

– Просто исцели меня, – выдыхаю я. – Без нотаций. Пожалуйста.

– Прекрати паясничать, – отвечает ворона.

– Что значит прекрати? Разве ты не для того держишь мое сердце в том жутком сосуде, чтобы всегда иметь возможность насладиться моим изысканным чувством юмора?

Ворона терпеливо ждет. Как всегда. Хорошо, сдаюсь.

– Ладно. Кавар вонючка. Аминь.

– Зера.

– Я напишу эссе на десять страниц о том, почему Старый Бог круче Нового, после того как ты исцелишь меня. Пожалуйста. Я здесь умираю.

– В третий раз за неделю, – замечает ворона.

– И в сорок седьмой по счету в целом! Ты знаешь, что у людей это число считается несчастливым? Кажется, оно сулит посевам ужасные бедствия.

– Ты опять шпионила за человеческой деревней? Я говорила тебе не подбираться слишком близко…

– Скорее же! – восклицаю я. – Пока я мхом не поросла.

С птичьей версией тяжелого вздоха она прыгает вокруг меня. Обычно, когда я от большого ума пытаюсь вскарабкаться на очень высокое дерево и в итоге ломаю ноги или, того лучше, натыкаюсь на волчье логово и меня рвут в клочья, я исцеляюсь самостоятельно. Конечно, если черпание целебной силы у ведьмы через мое сердце, стоящее в сосуде на ее каминной полке, можно назвать «самостоятельным исцелением». Но сегодня вечером моя ведьма здесь во плоти. Острый край пера задевает открытую рану, и я проглатываю очередное проклятье. Ворона произносит слова, но я не понимаю смысла. Никто не понимает, кроме нее и Старого Бога, который отвечает на призыв, даруя ей магию. Или что-то вроде этого. Принцип работы магических заклинаний мне непонятен, но это работает. Боль пропадает тотчас же, сменяясь странным ощущением, что моя рана затягивается, словно дыра на блузе под рукой швеи. Мои пальцы тянутся к «ране», но нащупывают лишь гладкую кожу да обрывки ткани.

– А ты умрешь, если попросишь Старого Бога залатать и мое платье тоже? – Я с трудом поднимаюсь на ноги.

Ворона распушает грудные перья.

– Возможно.

– Тогда попроси его прямо сейчас. – Ворона в ответ лишь моргает, и я хлопаю в ладоши. – Ну же! Скорей!

– Моя смерть означает твою смерть. Мы связаны, Бессердечная, – замечает она. – И ты это знаешь.

Я со стоном падаю на траву возле грязной дороги.

– Жизнь ничего не стоит, если я осталась без этого чудного вороха шелка и сатина, которые так мне к лицу.

– Это было даже не твое платье. Ты его украла.

– Поэтому оно так сильно мне и нравилось!

Ворона снова раздраженно вздыхает. Ее собратья дожидаются ее на ветвях, и я машу им рукой.

– Мое почтение, дамы и господа! Желаю вам сегодня вечером отлично поколдовать!

Ворона запрыгивает мне на плечо, больно вонзая когти в кожу.

– Есть догадки, кто подослал этого Волнорожденного убить тебя?

«Волнорожденные» – так ведьмы называют келеонов. Когда-то давным-давно магия ведьм вышла из-под контроля: волна от произошедшего накрыла небольшой континент к северу отсюда… И превратила келеонов из диких тварей в разумных существ. Большинство келеонов считают разум проклятием, отклонением от своей истинной сути, и потому яростно ненавидят ведьм.

– Сейчас, во времена третьей эры, мы зовем их келеонами, Ноктюрна. Это не так оскорбительно для них, – настаиваю я. – И нет. Ни единого предположения.

– Пламеней, – Ноктюрна указывает крылом на другую ворону, – рассказал, что на его Бессердечных напали схожим образом. Неизвестный нанял убийц, не объяснив, на кого они охотятся.

– На что они охотятся, – поправляю я.

– Именно.

– Значит, их цель – не ведьмы?

– На этот раз нет.

Я подпираю подбородок ладонью.

– Выходит, кто-то хорошо платит ассасинам за убийство Бессердечных. Не объясняя при этом, что цель – именно Бессердечные.

– Да.

– Зачем? Да и кто может позволить себе тратить столько денег при нынешней экономике?

Ноктюрна буравит меня красным глазом. Мне знаком этот взгляд. Означает что-то вроде «как можно дольше сохраняй загадочность и невозмутимость, когда обсуждаешь важные вопросы». Ведьмы любят такой взгляд. Я тоже люблю – люблю его ненавидеть. Про себя, конечно, ведь какой магический раб в здравом уме будет демонстрировать свою ненависть ведьме, контролирующей его судьбу?

– Мне нужно возвращаться на собрание, – в конце концов говорит она. – А тебе пора домой. У тебя есть травы на вечер?

Я указываю на корзину, наполненную подснежниками и базиликом, которую долго таскала за собой.

– Хорошо, – Ноктюрна взлетает, мощно взмахивая крыльями. – Я оставила тебе ужин. В этот раз постарайся есть аккуратно.

– Не обещаю. – Я наблюдаю за тем, как она присоединяется к стае. Вороны взлетают в едином порыве, пугающе синхронные в каждом движении. Ноктюрна однажды пыталась объяснить мне суть этих собраний, но несмотря на свой впечатляющий интеллект, я не поняла ровным счетом ничего. Кроме, разве, того, что ковенам безопасно собираться только во время Алмазной Луны, когда все три луны находятся в полной фазе. Они обмениваются информацией и магией, однако теперь, поскольку живут изолированно и скрыто от людских глаз, собираются в облике ворон – способных летать на большие расстояния и общаться мысленно, без слов. Счастье, что ведьмы всегда обращаются в животных исключительно белого цвета – иначе никто бы и не догадывался, что они рядом.

Когда стая наконец скрывается из виду, я выдыхаю с облегчением. Неважно, сколько я живу так, мне по-прежнему становится плохо от одной мысли о магии. В конце концов, именно из-за нее я стала Бессердечной.

Я кладу руку на грудь и прислушиваюсь к пустоте внутри. Спустя три года мне уже почти не вспомнить, каково это – иметь сердце. Я помню его тепло и трепет, и, если заглянуть еще глубже в воспоминания, боль. Боль, точно вспышка, внезапная, острая и разрушительная. Боль, словно конец света. Если обращать на нее внимание, она лишь усиливается. Поэтому я не обращаю. Бесцельно брожу по лесу, а когда это перестает помогать, надеваю плащ и потрепанную маску и граблю аристократов, путешествующих по Костяной дороге, отбирая у них украшения, платья, что угодно. Что-то красивое. Что-то, благодаря чему я снова смогу почувствовать себя живой.

Я подбираю корзину с травами и возвращаюсь в лес, позволяя теням деревьев поглотить меня. Они по-своему милы, с темными прогалинами и сосновыми шишками, и все же они – лишь прутья в решетке моей темницы. Один из минусов существования в виде Бессердечной – я не могу удаляться от места, где ведьма держит мое сердце: максимум на полторы мили. Стоит мне попытаться, как боль разрывает меня на части, превращая в бесполезную кричащую размазню.

С пригорка за мной с любопытством наблюдает огненно-рыжая лиса. Я машу ей рукой. Но она не двигается с места. До чего внимательный зритель! Редкость в наши дни. Я прочищаю горло.

– Уверена, ты хочешь спросить, ненавижу ли я Ноктюрну. Я имею в виду, любой здравомыслящий человек ненавидел бы того, кто держит в руках его жизнь. Это резонно – и вполне ожидаемо.

Лиса лишь непонимающе моргает.

– Мой ответ… – Я поднимаю палец, словно учитель перед учеником. – Да. И нет. Потому что в жизни ничего не бывает просто. Сплошь хаос и противоречия.

Лиса опять моргает. Я вскидываю руки вверх.

– Хватит глазеть на меня! Разбирайся с богами, если тебя это не устраивает.

Лиса, естественно, в отличие от меня, вовсе не возмущена. Животное скрывается за пигорком, даже не поблагодарив за полезные жизненные уроки.

Я прилаживаю корзину на бедро и вздыхаю.

– Беседы с животными мы проходили в прошлом году, Зера. Давай-ка придумаем новый и более действенный способ, как скоротать бессмертную жизнь, ладно? Желательно такой, из-за которого ты не будешь выглядеть сумасшедшей.

Я продолжаю размышлять на ходу. Ответ на вопрос лисы – мой собственный вопрос – таков: я не виню Ноктюрну за то, что она отняла у меня сердце, даже несмотря на то, что это извратило мои тело и душу. Как я могу? Она спасла меня от бандитов, убивших всю мою семью, от мрака самой смерти, и поэтому я служу ей. Я чудовище, а не засранка неблагодарная. И осознаю, что долг платежом красен. Просто… выплачивать мне его еще очень и очень долго.

Я заперта в этом прекрасном лесу, с пустотой в груди и воспоминаниями о содеянном, уже целых три года. Я мало что помню о жизни до смерти – Бессердечные неспособны на это. Воспоминания меркнут, когда сердца вырывают из груди. Но я помню каждую секунду моей смерти. И всего, что было после.

Я жду и жду. И, словно преданный шелудивый пес, жуткий голос в моей голове приходит поиграть.

Пять, – шипит он, точно змеиная чешуя шуршит по полночной траве. – Ты убила пятерых. Одного старого, одного молодого, одного без левого глаза, одного, который ни разу не закричал, и одного с отвратительной ухмылкой, которая померкла слишком быстро. Ты хотела, чтобы он умирал подольше. Чтобы Ноктюрна превратила его в Бессердечного, такого же бессмертного, как ты, вечно страдающего, как ты…

Может, у меня и нет сердца, но по-прежнему есть желудок, и он яростно бунтует. Я ускоряю шаг, словно могу оставить сделанное позади, и деревья расступаются, открывая тропу, недоступную для остальных. Их ветви дрожат, корни трясутся, а кора скрипит от усилий.

Они прячут Ноктюрну добровольно – в отличие от меня у них был выбор.

И вот под ветвями перемещающихся деревьев, прямо в середине моего самобичевания, возникает красивый юноша в оранжевой тунике.

– Ты не убила келеона, – обвиняет он.

Одного взгляда на мальчика достаточно, чтобы голос в голове потускнел и съежился. Наконец-то. Хоть что-то, на чем можно сосредоточиться, помимо прошлого. Я надменно откидываю волосы.

– Ну да, я много чего не делаю. Не ношу бордовый, например, и не зацикливаюсь на мечах. И, конечно же, не убиваю невинных ассасинов.

Парнишка фыркает, не впечатленный. Он выглядит младше меня и останется таким до тех пор, пока Ноктюрна не вернет ему сердце и он вновь не начнет взрослеть. Его черные кудри падают на глаза цвета мшистой зелени, а кожа оттенка глубокой умбры такая же гладкая, как у младенца. Его полное имя Крав Ил’Терин Малдхинна, из рода Малда Железного Кулака. Он Принц-Воин Бескрайних болот, третий и последний Бессердечный ведьмы Ноктюрны, но я придумала ему другое прозвище, которым он крайне дорожит.

– Посмотри на себя, Ворчун. – Я подхожу к нему, демонстрируя, что его макушка достает мне лишь до плеча. – Не дорос ты еще меня допрашивать.

– Да чтоб тебе провалиться! – огрызается он.

– С радостью. – Я хлопаю его по руке. – Как только найду что-нибудь перекусить. Ноктюрна сказала, что оставила еды. Ты уже ужинал?

Он вытирает рот рукой, и на рукаве остаются красные следы.

– Немного. Я не проголодался.

– Чушь. Мы всегда хотим есть.

– А вот я нет. – Мальчик гордо задирает подбородок. Он стал Бессердечным всего год назад – и до сих пор по-детски не может смириться с этим фактом, как и я когда-то. – А теперь ответь мне. Почему ты не убила того келеона? Он же напал на тебя.

Мы шагаем рядом, и деревья снова расступаются. В густо-лиловых зарослях наперстянки и паслена утопает круглый каменный дом, не больше и не причудливее любого другого деревенского домика. Магический полог укрывает его крышу от сильных дождей и снега. Из жестяной трубы поднимается дымок. В нескольких окошках заметно теплое сияние свечей. И уж не знаю, что особенного в этой поляне, но светлячки облюбовали ее, как ни одну другую в лесу, – в воздухе мигают целые облачка бирюзовых огоньков.

– Не все, что нападает на меня, заслуживает смерти, Крав, – спокойно поясняю я и не жду, что он поймет: люди в Бескрайних болотах живут по правилам военного времени.

– Число моих ранений должно равняться числу убитых врагов, – цитирует он любимую поговорку своей родины. Я со смехом подбираю запачканные кровью юбки, чтобы подняться по лестнице к скрытому входу.

– Он не был моим врагом.

– Но он пытался тебя убить! – возражает Крав.

– Это потому, что он не знал, что я такое. Невежество не является преступлением, Ворчун, оно со временем лечится.

Я отодвигаю гобелен, прикрывающий дверной проем. Воздух в коттедже всегда спертый, с густым ароматом трав и специй, а в очаге у стены танцуют языки пламени. В центре комнаты яма, выложенная речными камнями, в которой «отдыхает» разделанная оленья туша с остекленевшим взглядом. Впервые войдя в дом и увидев такого оленя, я подумала, что Ноктюрна совершенно не разбирается в украшении дома. Однако очень скоро я поняла, что для этого жуткого атрибута есть причина – сырое мясо необходимо Бессердечным для жизни. И под «жизнью» я подразумеваю «продолжать существовать как разумное существо, контролирующее свои действия». Мы чудовища, это точно. Но пока мы едим сырое мясо, можем быть чуть менее… чудовищны. Всему виной голод, наполняющий нашу опустевшую грудь, гноящийся, точно плохая рана. Его никогда не утолить, он никогда не пройдет. Но пока мы регулярно пожираем свежую плоть, голод не усиливается, не запускает свои темные щупальца по венам и не туманит разум, превращая нас в нечто куда более страшное.

В зверей. В берсерков. В монстров. И как бы мне ни претили любые традиции, я все же ем отвратительные внутренности оленя каждый день, как порядочная Бессердечная. Ведь мне нравится осознавать себя адекватной.

Потому что однажды я познакомилась с тварью внутри себя. И в тот день поклялась, что больше никогда не выпущу ее наружу.

Пятеро мужчин умерли от твоих рук, омерзительное ты создание…

Я отгоняю мрачный голос, отрывая полоску оленьего мяса и приправляя его травами из корзины. А затем проглатываю все одним махом, стараясь не кривиться. Хоть голод и нельзя полностью заглушить едой, он все же немного утихает, к моему облегчению.

Я мою руки в стоящей в углу каменной чаше и сажусь на подушку рядом с Кравом.

– Итак, как прошел твой день?

Он сидит, надувшись.

– Могла хотя бы искалечить этого келеона на всю оставшуюся жизнь.

– И у меня все прекрасно, спасибо, что спросил, – щебечу я и встаю. – Где Пелигли?

– Может, спит? Я ей не нянька.

– Пелигли! – кричу я у лестницы. – Ужин готов!

Вслед за шелестом одеял слышится легкий топот по деревянному полу, и высокий голосок отзывается: «Зера, Зера, Зера, Зера». Копна морковно-рыжих волос сбегает вниз по ступенькам и врезается прямо в меня. Пелигли – первая Бессердечная Ноктюрны – задирает голову вверх. На бледном круглом лице четырехлетней девочки румянец, в черных как ночь глазах сияют искорки. Ей не терпится приступить к еде – ее зубы, длинные, неровные, острые, точно кинжалы, медленно растут, вылезая из маленького детского ротика. Мы способны контролировать появление своих чудовищных клыков, но в состоянии голода это дается сложнее.

– Зера! Ты вернулась! Ты сегодня заработала монеток? – спрашивает она.

– Монеток нет. Но я сделала несколько ужасных вещей, так что день прошел не зря. – Я с улыбкой убираю пальцем пылинку из уголка ее глаза. Пелигли протягивает ко мне ладошки, показывая, что «хочет на ручки», так что я подхватываю ее, сажаю на бедро и подхожу к оленю.

– Мне нравятся ужасные вещи, – заявляет она.

– Ничего подобного.

– Нет, нравятся! – настаивает она, вырываясь из объятий. Я отпускаю Пелигли и смотрю, как она мчится навстречу ужину. Пухленькими пальчиками девочка выковыривает оленьи глаза, закидывает их в рот, словно вишенки, и счастливо жует, повторяя: – Ужасные вещи – это интегесно!

– Интересно, – вяло поправляет Крав.

Она улыбается окровавленным ртом.

– Ага!

Полное имя Пелигли – Пелигли, ни много ни мало. Если нас с Кравом Ноктюрна обратила в Бессердечных, когда мы висели на волоске от смерти, то Пелигли пришла к ней по собственному желанию. Еще до Пасмурной войны она была сиротой, слонявшейся по улицам Ветриса. Повстречав Ноктюрну, Пелигли последовала за ней и с тех пор никогда ее не предавала. Хотя девочка выглядит младше нас обоих, она служит ведьме уже сорок лет. И настаивает, что именно Ноктюрна не позволила ей участвовать в Войне, а это ничтожное, но все же благословение. Сомневаюсь, что война хорошо отразилась бы на детском разуме – тем более что ей пришлось бы воевать.

Именно этим и занимались Бессердечные во времена Пасмурной войны – убивали. Такова наша стезя и причина, по которой нас создавали. Ведьмы ведь такие же люди, просто наделенные магической силой. Но, оказывается, если умеешь создавать из ничего гигантские огненные шары и превращаться в животных, легко можно нажить врагов. Или, по крайней мере, нагнать на других людей страха. Потому что люди, как правило, боятся всего на свете – а уж гигантских огненных шаров и подавно. Нытики, что с них взять.

Я разглядываю ряды потрепанных книг на полках Ноктюрны – колдовских манускриптов, повествующих об истории ведьм. Я перечитала каждую по тысяче раз, потому что разглядывать засохшую на корнях деревьев грязь наскучивает уже через месяц. В книгах говорится, что Бессердечные – воины ведьм. Их телохранители. Пушечное мясо, скажем так. Впрочем, пушки существуют лишь в Пендроне и известны своей чудовищной отдачей, так что… В сущности, мы лишь живые марионетки в руках ведьмы. Барьер между ней и ее врагами. Зачем убивать противника собственными руками, если у тебя есть для этого бессмертный магический раб?

Глядя на Крава и Пелигли, я понимаю, как близки они к тому, чтобы превратиться в убийц. Оба любят Ноктюрну куда сильнее, чем я, – и слишком юны, чтобы осознавать: добрый тюремщик не перестает быть тюремщиком. Они готовы на все ради нее – но я не могу позволить им пойти по моим стопам. Я не дам запятнать эти маленькие ручки кровью.

Я прогоняю любого наемника, напавшего на ведьмин след, и отпугиваю любопытных охотников, забредающих чересчур глубоко в лес, чтобы обезопасить Крава и Пелигли. И я продолжу так делать до тех пор, пока Ноктюрна не умрет, забрав нас с собой, или пока она не вернет мне сердце.

Да, это возможно – ведьма способна отдать сердца обратно своим Бессердечным, и тогда они возвратятся к обычной человеческой жизни. Вспомнят о том, кем были раньше, до Бессердечия. Вот только Ноктюрна говорит, что мы (на самом деле я, конечно) нужны ей для защиты от людей, которые охотятся на нее. Но это не мешает мне продолжать молить ее о свободе. Я ползала на коленях, удовлетворяла все ее прихоти, спрашивала, что может изменить ее решение, но она раз за разом лишь мягко отказывала.

И я смирилась. Может, я и не могу выбраться из леса, но зато слышу, как болтают торговцы и дворяне в каретах перед тем, как я обворовываю их до нитки. И я знаю, что люди ненавидят ведьм. В Пасмурной войне полегла большая их часть, а оставшиеся прячутся в лесах, пещерах, скрываясь во тьме от человеческих глаз.

Но даже если это невозможно – даже если кажется, что такое никогда не случится, я упрямо цепляюсь за крошечный осколок надежды, что когда-нибудь верну себе свою жизнь и опять стану себе хозяйкой. Я завидую убийце-келеону, сгораю от зависти к каждому, кто проезжает по Костяной дороге. Поглощенные собственными проблемами, они все же вольны делать что угодно, идти туда, куда хочется. Им бы замереть на мгновение и осознать, что перед ними целый мир, что они уже обладают самым драгоценным – властью над собственной судьбой.

У меня отняли ее в день смерти, и с тех самых пор я гоняюсь за ее призраком. Так что в этой пьесе я скорее трагическая фигура.

Я высовываю язык, от этих мыслей во рту появляется горечь. Как нелепо… Трагическая? Я? Безупречно модная и искрометно остроумная – такие эпитеты мне бы больше пришлись по душе. Ну и хотелось бы уже прекратить заниматься самобичеванием.

Крав всегда знает, о чем я думаю. Он обладает поразительной способностью читать лица – возможно, это особое умение Принца-Воина, а может, все из-за наличия дюжины братьев и сестер. Мы сидим бок о бок, разглядывая оленьи останки.

– Ноктюрна приберется с помощью магии, – заявляет он.

– Хвала Старому Богу, – вздыхаю я. – Представляешь, какие останутся пятна?

Воцаряется тишина, снаружи доносится стрекот сверчков.

– Ты ведь уже спрашивала ее? – осторожно интересуется Крав. – Про наши сердца?

Я бросаю на него колючий взгляд.

– Как ты об этом узнал? Подслушивал?

– Она всегда оставляет дверь открытой, – бурчит он. – И ты всегда заводишь разговор примерно в это время. Я не сплю и слушаю.

– Чтобы больше такого не было, – строго замечаю я. – С этого момента.

– Речь и о моем сердце тоже! – протестует он. – Я хочу знать, когда получу его обратно.

Я думала, что только мои надежды разбивались снова и снова. Специально приставала к Ноктюрне с вопросами наедине, чтобы не задеть чувства Крава и Пелигли. Но все старания оказались напрасны – он подслушивал.

– Ты должна спросить ее опять, – настаивает он. – Мне кажется, на этот раз она обязательно их вернет.

– Не вернет! – обрываю я. – Мы никогда не получим их назад, ясно? Ни сейчас, ни потом. – Пелигли вскрикивает от моего тона. Крав вздрагивает, его глаза вдруг наполняются слезами, и меня тут же охватывает чувство вины. – Крав, о нет. Прости меня, я…

Он вскакивает и бросается к двери. Я делаю несколько шагов за ним, но Крав быстрее любого из нас – если он не захочет, никто его не поймает. Мне не стоит и пытаться устраивать догонялки в лесу, рана от кинжала истощила меня сильнее обычного.

Пелигли тянет меня за руку, глаза ее полны страха.

– Это… Это же неправда, да? Мы ведь вернем их… однажды?

Пелигли была обращена добровольно, но даже ее юный разум устал за десятилетия бессмертного существования. Не важно, насколько ты юн и горишь рвением, рано или поздно любой Бессердечный устает. Устает от пожирания сырой плоти. Устает от неизменного пейзажа вокруг. Устает от ядовитого гласа внутреннего голода, звучащего у нас в голове. Устает от ощущения пустоты, несовершенства, неполноценности. Устает просыпаться с осознанием, что от превращения в монстра нас отделяют всего несколько пропущенных ужинов. Устает от того, что не помнит, как жил прежде и кого любил.

Я иду по саду, покачивая Пелигли на руках, рой светлячков освещает ее заплаканное лицо, пока всхлипы не переходят в икоту, а маленькое тельце не погружается в бледное подобие сна, доступное Бессердечным. Мы не нуждаемся во сне, ведь наши тела восстанавливаются автоматически, с помощью магии, однако человеческий мозг порой забывает об этом и возвращается к старым привычкам. Я захожу обратно в коттедж и осторожно укладываю Пелигли на овечью шкуру, на которой она спит.

– Прости, – шепчу я, укрывая ее. – Прости, что я была так жестока.

Жестокость – слишком слабое определение твоей выходки, – насмешничает голод. – Посмотри на нее – ты разбила ей сердце; неважно, человек ты или Бессердечная, все равно ты мерзкая…

– Огонь сегодня такой чудесный, не правда ли? – бормочу я, чтобы заглушить голос. – Такой… горячий. Исполненный… пламени. – Я замолкаю, а затем продолжаю, обращаясь к самой себе. – Как и прежде, поэт из меня никудышный.

Я встаю и подхожу к очагу, чтобы погреть ладони. Пламя странное – черно-голубое, как застарелый синяк, но Ноктюрна никогда не объясняла, почему оно такое необычное. Впрочем, я и не интересовалась – откровенно говоря, ее объяснения магических штучек чаще всего абсолютно бессмысленны. Мои пальцы тянутся к крепкой железной клетке прямо над огнем. Прутья достаточно толстые, но в просветах между ними все же видны три сосуда с бьющимися внутри сердцами. Я как-то спросила Ноктюрну, зачем она подвесила их над огнем. Ведьма лишь улыбнулась и ответила, что сердца необходимо держать в тепле, неважно, с помощью огня или заклинаний. На железной клетке – вмятины, оставленные мной в прошлом: охваченная гневом, я лупила по ней отцовским мечом до тех пор, пока руки не начинали кровоточить, а ноги не подкашивались. Хотела уничтожить свое сердце, чтобы прекратить это раз и навсегда. Позже я узнала из книг, что подобное называется «уничтожением», и это единственный способ покончить с Бессердечным, не считая убийства ведьмы-хозяйки.

И хотя клетка кажется совершенно обыкновенной, она заколдована. Просунуть что-то между прутьями невозможно – там стоит невидимый барьер. Ноктюрна лишила нас даже возможности свести счеты с жизнью.

Одним словом, все сложно, как я и сказала лисе.

Сердце Пелигли самое маленькое. Ее сосуд старый, поцарапанный, истерзанный временем. Сосуд Крава из морского стекла с гравировкой из виноградных лоз. Его сердце чуть больше и бьется очень быстро, как будто с усилием. Возможно, из-за того, что Крав бежит. Предложу ему утром тренировочный бой длиннее обычного. Ему понравится такое извинение.

Мое сердце – в середине. Елизера – или коротко Зера – фамилии не помню, вторая Бессердечная ведьмы Ноктюрны. Шестнадцатилетняя на момент смерти. Мое сердце, самое большое из трех, покоится на дне резного красного сосуда. В книгах пишут, что ведьмы изготавливают сосуды своими руками, хотя некоторые предпочитают мешочки или ящички. В этом ремесле они практикуются с юности, по мере взросления становясь все искуснее. Изделия Ноктюрны – от простого сосуда Пелигли до элегантной емкости Крава – демонстрируют рост ее мастерства. Сколько еще сосудов будут лежать здесь бок о бок десять или двадцать лет спустя? Я молюсь всем богам, чтобы к тому времени моего сердца здесь не было. Слишком страшно увидеть сосуд, выполненный искусней, чем сосуд Крава.

В этот миг дверь наверху шаткой лестницы со скрипом отворяется, и луч света скользит по моему лицу.

– Зера? – спрашивает Ноктюрна. – Не могла бы ты подняться на минутку?

– Возможно, – протягиваю я. – Или я могла бы остаться здесь и не утруждать себя домашними хлопотами.

Ведьма смеется.

– Отпугивать наемников вряд ли так уж хлопотно для тебя.

– Ты права. Это пустяки. Но этот пустячный геморрой – в моей заднице.

– Никаких наемников, обещаю.

– Речь об охотнике, не так ли? – вздыхаю я. – Охотников намного сложнее отвадить. И все они рассказывают байки о голодных детях, которых надо кормить. Вспомни, как ты согласилась отдать одному кабана, а тот охотник в итоге почти прострелил тебе голову за то, что ты «язычница»…

– И никаких охотников, – мягко прерывает она. – Просто беседа, с глазу на глаз.

Пока я со вздохом поднимаюсь по лестнице, в животе все скручивается. Я всегда нервничаю, оказываясь возле ее комнаты: есть нечто в этом запахе – лилии и сандаловое дерево, – что выводит меня из равновесия. А может, дело в сочащейся оттуда магии; воздух из-за нее настолько густой, что кажется, будто я вдыхаю туман.

Я толкаю дверь, и мои глаза пытаются привыкнуть к тысячам стеклянных цветов, освещающих комнату. Любимое занятие Ноктюрны – создавать растения из стекла. Десятками они расставлены в вазах, корзинах, некоторые просто парят в воздухе. Нежные, в мельчайших деталях воссозданные орхидеи и розы поблескивают прозрачными лепестками, отражающими и преломляющими свет свечей тысячами ослепительных бриллиантовых бликов. Есть цветы, чьи названия мне неизвестны, некоторые сияют собственным светом, другие закручены причудливым образом. Есть те, что дышат, словно живые, усыпая деревянный пол кристальной пыльцой, точно снегом. Я видела, как она использовала их, чтобы «видеть»: порой цветы показывают картинки некоторых частей леса. Подозреваю, они как-то связаны с прячущими нас деревьями, однако это лишь моя магическая теория.

Ноктюрна восседает посреди цветов на простом деревянном стуле. Комната абсолютно пуста, не считая кристальных творений, – здесь нет ни кровати, ни шкафа, ни даже стола. Когда Ноктюрна не пребывает в облике вороны, то производит сильное впечатление: полная грудь, едва не рвущая обтягивающее белое платье, широкий стан и крепкие руки. Она настолько высокая, что в дверных проемах ей приходится пригибаться, и, хотя ей ничего не стоит изменить их высоту с помощью магии, она этого не делает. По спине ведьмы струится копна рыжевато-каштановых волос, всегда блестящих и вьющихся на концах. У нее чувственные губы, а на приятном круглом лице сверкают глаза цвета лесного ореха, чей взгляд острее лисьего и полон диких тайн.

Она встает со стула и будто скользит. Плавность ее движений завораживает меня сильнее всего – порой кажется, что ноги Ноктюрны не касаются земли. Если Бессердечные еще могут сойти за людей, то любой, кто посмотрит на нее, тут же поймет, что она вовсе не человек. Ноктюрна родилась ведьмой и воспринимала необходимость создания Бессердечных как нечто столь же естественное, что и дыхание. И она, безусловно, не худшая из них; я прочла достаточно, чтобы знать: Ноктюрна обращает лишь детей, которых убили слишком рано, детей, заслуживающих еще один шанс на жизнь. Есть – а точнее, были – в истории некоторые просто замечательные ведьмы, которые обращали людей лишь для того, чтобы посмотреть на их страдания. Некоторые даже делали это ради статуса. И только очень могущественные ведьмы могут удерживать нескольких Бессердечных одновременно: чем их больше, тем могущественней ты выглядишь. Большинство подобных ведьм погибли в Пасмурной войне. Оставшиеся обращают Бессердечных куда реже и действуют осторожнее.

– Есть новости, Зера, которыми мы должны поделиться с тобой, – начинает Ноктюрна. В этот момент я замечаю двух белых ворон, сидящих на подоконнике в дальнем углу. – Если вы не против, друзья…

Вороны начинают светиться и слетают на пол. Сияние движется, формируя два человеческих силуэта, и тут же меркнет. Перед нами оказываются двое: бледный лысый мужчина в безукоризненно сидящем золоченом костюме и женщина с короткими ярко-голубыми волосами в струящемся прозрачном платье, едва ли скрывающем ее черную как ночь кожу. Оба настолько высокие – хотя и ниже Ноктюрны – и настолько жуткие, что у меня по коже бегут мурашки от силы, исходящей от них.

– Зера, это Пламеней, – Ноктюрна указывает на мужчину, который сдержанно кивает, – и Мореш. Они прибыли ради тебя.

– Ради моей скромной персоны? – нервно переспрашиваю я. – А у меня даже чая нет, чтобы вам предложить.

– Молчать. – Пламеней делает шаг вперед, буравя меня взглядом. – Ты будешь слушать, а не говорить.

Ну прекрасно. Один из этих мужланов. Мореш шикает на него.

– Полно тебе, веди себя прилично. – Она поворачивается ко мне. – Я извиняюсь за него. Он немного… старомоден, когда дело касается общения с Бессердечными.

– Мы не можем терять время, – обрывает он, – на сюсюканье с нашими зверушками. Она нужна нам в Ветрисе прямо сейчас. Весеннее Приветствие…

– Через четыре дня, – мягко прерывает его Ноктюрна. – Мы вполне успеваем просветить ее насчет того, что происходит. От растерянной Бессердечной толку мало.

Пламеней открывает рот, чтобы возразить, но тут же его закрывает.

– Отлично. Тогда ты и объясняй. Только быстро. Карета ждет, а люди славятся своей нетерпеливостью.

– Ветрис? Карета? Весеннее Приветствие? – начинаю я. – Он всегда несет чепуху или сегодня вечером особый случай?

Пламеней сверлит меня взглядом, который, как я понимаю, должен казаться крайне устрашающим, однако в реальности маг выглядит так, будто страдает запором. Мореш наклоняется, чтобы ее глаза оказались на одном уровне с моими, но ее искрящийся беззаботный взгляд ничуть не вяжется с серьезностью следующих слов.

– Мы считаем, что люди вот-вот развяжут очередную войну, Зера, – говорит она. Я бросаю быстрый взгляд на невозмутимую Ноктюрну. – Тот ассасин, который напал на тебя вечером, – у тебя сохранился его кинжал?

Я обшариваю свое окровавленное платье и протягиваю ей оружие. Знающим движением она нащупывает маленькую защелку на ручке, открывая внутреннюю полость, где покоится трубка с белой жидкостью. Пахнет чем-то едким и горьким.

– Из-за этой штуки болело сильнее обычного? – спрашиваю я.

Мореш кивает.

– Белая ртуть. Это вещество стало известно людям во время Пасмурной войны.

– Они изобрели его, чтобы убивать нас, – холодно поправляет Пламеней. – И это из-за него мы были ослаблены во время решающей битвы при Лунном Свете. Стоило даже небольшой капле оказаться внутри, и магия не действовала часами, превращая нас в легкую добычу.

Мореш кивает.

– Человек – мы не знаем, кто именно, – снаряжает наемников подобным оружием и посылает их в предполагаемые места обитания ведьм. Очевидно, чтобы проверить эффективность белой ртути против Бессердечных и подготовиться к войне.

Я хмурюсь.

– Эта дрянь не убила меня, даже не обездвижила.

– Цель вовсе не ты. – Пламеней прищуривается. – Белая ртуть подавляет магию – это касается и связи между ведьмой и Бессердечными, – так что для исцеления зараженного белой ртутью требуется куда больше магической силы. Напряги свой зверушечий мозг – если ранить всех Бессердечных ведьмы, ей придется исцелять всех, и к чему это приведет?

– К ослабленной ведьме.

Он кивает.

– Легкая цель даже для воина-новичка.

– Умно. И мерзко. – Я прикладываю ладонь ко рту. – Но причем здесь я?

Два мага смотрят на Ноктюрну, и она мягко кладет ладонь мне на плечо.

– Верховные ведьмы разработали план, Зера, чтобы оттянуть войну. Ты знаешь, что такое Весеннее Приветствие?

– Полагаю, какая-то древняя церемония в Ветрисе, помпезная, с кучей блестящей мишуры и сладостей.

– Хватит тянуть кота за хвост, – ворчит Пламеней. – Ты едешь в Ветрис. Тебя представят как знатную даму, мечтающую выйти замуж за принца, и как только появится возможность, ты заберешь его сердце и обратишь его в Бессердечного Ноктюрны.

Повисает долгая пауза. Я фыркаю.

– Ты шутишь так же отвратительно, как и я. Почти.

– Нам нужен принц в качестве пленника, – настаивает он. – Заложник. Рычаг давления на людей.

Я бросаю взгляд на Ноктюрну, но она молчит. Мореш тоже, словно обе ждут моей реакции. Вся идея настолько абсурдна, что я с трудом сдерживаю смех.

– Даже если бы я захотела поиграть в переодевания и предательства, вы забываете, что я не в состоянии отойти больше чем на полторы мили от собственного сердца, не превратившись в визжащую никчемность. С таким делом куда лучше справилась бы ведьма.

– Мы не можем, – мягко отвечает Ноктюрна. – В городе люди возвели башню под названием Багровая Леди. Мы до конца не уверены, как это работает, но, похоже, башня практически мгновенно улавливает всплеск магии в Ветрисе. Мы потеряли всех ведьм в городе в течение нескольких дней.

– Их утопили, – мрачно произносит Мореш, на этот раз без улыбки.

– Но… – Я пытаюсь уцепиться за что-то, за что угодно, начиная осознавать, что они абсолютно серьезны. – Я? Я жива только потому, что меня поддерживает ваша магия. Та башня вычислит меня…

– Ты не являешься проводником магической силы в отличие от ведьм. – Пламеней закатывает глаза. – Магия лишь привязывает тебя к этому миру. Эта проклятая башня заметит Бессердечного не раньше, чем глаза увидят ветер.

– И вы решили, что для этой роли лучше всего подхожу я? Разве у других ведьм нет Бессердечных, которые умеют танцевать и целовать вельможные задницы лучше меня?

– Всего несколько подходят по возрасту для Весеннего Приветствия, – уточняет Ноктюрна. – Это церемония официального представления потенциальных супругов королевских отпрысков при дворе Ветриса. Принц отверг столько невест, что людей уже охватило отчаяние. Это великолепная возможность. И Верховные ведьмы решили, что из всех наших Бессердечных ты наиболее привлекательна внешне.

Мореш встревает в разговор.

– Если мы хотим заполучить в Бессердечные самого принца, нам понадобится сногсшибательный капкан. И ты идеальная приманка!

– С-сногсшибательный? – запинаюсь я. – Сногсшибательно раздражающий? Или сногсшибательно горластый?

– Сногсшибательный в плане… Ну, в общем, у тебя милая мордашка, – говорит Мореш, останавливая взгляд на моей груди. – Среди всего прочего.

– Вы шутите, да? Выбор пал на меня из-за моих?..

– По нашим сведениям, у него есть любимый типаж, ясно? – Мореш поднимает руки. – И ты подходишь!

– Слушайте, я польщена, но…

– Ох. Избавь меня от ложной скромности, – рычит Пламеней. – У меня кончается терпение.

– Плам, – строго обрывает Мореш, – хватит. Она ошеломлена.

– Мне бы хотелось, чтобы ты перестала ее оправдывать, – холодно цедит он. – Она Бессердечная. И должна повиноваться, а не задавать вопросы.

– Я служу только Ноктюрне. – Я расправляю плечи. – И никому больше. Уж тем более не такому слизняку, как ты.

Лицо Пламенея темнеет, но Мореш с широкой улыбкой встает между нами.

– Значит, ты согласна, не так ли?

– Восемнадцатилетний Люсьен Древенис д’Малвейн, – перебивает ее голос Ноктюрны. – Наследник всего Каваноса и Высоких рубежей, эрцгерцог Толмаунт-Килстеды. Также известный как Черный Орел Запада.

– Впечатляющий список титулов и все такое, но я все равно не могу покинуть этот лес.

Мореш пихает мне что-то под нос – небольшой медальон в форме сердца с выгравированными звездами и тремя лунами. Заинтригованная, я беру его, и она улыбается во весь рот.

– Давай, открой его.

Я осторожно открываю медальон и вижу внутри кусок розовой плоти. Бьющейся в крайне знакомом ритме.

– Это?..

– Кусочек твоего сердца! – заканчивает Мореш. – Я сама сделала медальон. Это позволит тебе уйти намного, намного дальше от твоего сердца, чем обычно. Достаточно далеко, чтобы добраться до Ветриса, это уж точно.

– Она забыла упомянуть, что знание о магии такого уровня было утеряно во время Войны, – вставляет Пламеней. – И что четыре ведьмы погибли в попытке сотворить подобное заклинание.

– О, не нагоняй жути. – Мореш несильно шлепает его по руке. – Все ради дела, не так ли? Уверена, цена себя оправдает. Если только Зера согласна ехать.

– Вам обязательно нужно превращать его в Бессердечного? Почему нельзя просто похитить? – спрашиваю я.

Пламеней фыркает.

– Потому что Бессердечным можно приказать, что делать. Их можно заставить.

– Заставить? – Я морщу нос. Лицо Пламенея озаряет догадка, и он переводит взгляд на Ноктюрну.

– Только не говори мне, что ты никогда так не делала? – спрашивает он. Ноктюрна прячет глаза. Пламеней смеется, в первый и, возможно, в последний раз. А затем переводит взгляд обратно на меня. – Забавно. Хотя и следовало ожидать. Ноктюрна всегда была мягкотелой.

– Что ты имеешь в виду?..

– Вложив достаточно магической силы, ведьма способна не просто приказывать Бессердечным, а заставить их подчиниться. Вот почему нам нужен Бессердечный принц – в противном случае он может сбежать или попытаться убить нас. Или послать весточку отцу. Если же принц будет Бессердечным, Ноктюрна прикажет ему вести себя тихо, быть сговорчивым. Так ведь?

Пламеней буравит взглядом Ноктюрну, но та отводит глаза. Я не знала. В книгах никогда о таком не писали. Я-то наивно полагала, что сырая оленина на ужин и охота на незваных гостей в лесу – плохо. Но это? Она может полностью нас контролировать, хоть и не использует свою силу? В зеленых глазах Ноктюрны застыла глубокая грусть.

– Ты сделаешь это, Зера? Принесешь сердце принца Люсьена?

Она спрашивает меня, а не приказывает. Ноктюрна отличается от Пламенея и от всех остальных ведьм, которые, очевидно, раздают своим Бессердечным приказы. В груди сдавливает так, что я начинаю задыхаться.

Ноктюрна считает людей отчаявшимися, но как же должны были отчаяться ведьмы, если им так нужен принц в качестве пленника. Настолько сильно, что все надежды они возлагают на первую попавшуюся смазливую мордашку и надеются, что это сработает? Внезапно я чувствую брезгливость. Словно я кусок мяса, выставленный на продажу. Ноктюрна молча подходит сзади, вынимает кулон из моих рук и застегивает цепочку у меня на шее.

– Разве Багровая Леди не отследит это магическое ожерелье? – спрашиваю я.

– Я же говорил, – ощетинивается Пламеней. – Они не могут обнаружить связь…

– Ладно, ладно. Допустим, я отправлюсь в Ветрис, – прерываю я. – Что дальше? Просто подойду к принцу и скажу: «Привет, красавчик, надеюсь, ты в восторге от тяжелых увечий?» А потом заберу сердце?

– Если бы все было так просто. – Мореш качает головой. – Есть одна придворная дама – она ждет тебя в карете у леса. Ее семья одна из немногих среди рода людского, что все еще чтит Старого Бога. Она представит тебя своей давно пропавшей племянницей и поможет заручиться расположением двора.

– Как вы можете быть уверены, что она не предаст…

– Мне это надоело, – выплевывает Пламеней. – Твои вопросы бессмысленны. Все уже спланировано – ты должна ехать сейчас же. Ноктюрна, если она будет упираться, прикажи ей…

– Дадите нам минутку? – голос Ноктюрны звенит как струна. Пламеней выглядит рассерженным, но Мореш тактично оттаскивает его в сторону. В ослепительном сиянии они превращаются в ворон и вылетают в окно. Ноктюрна поворачивается ко мне с мягкой улыбкой.

– Извини. Они… на взводе. Мы все на взводе с тех пор, как узнали о приближающейся войне.

– Неужели они действительно готовы доверить будущее моим маленьким грязным пальчикам? – Я поднимаю ладони вверх, под обкусанными ногтями – грязь. Она нежно обхватывает мои руки своими.

– Нет. Но нас очень мало. А это оружие с белой ртутью, созданное людьми… – Она вздыхает. – Я буду откровенна с тобой, Зера: мы не переживем очередную войну, если только не опередим людей. Обращение принца – не единственный наш план, но один из немногих, что способен выиграть время для подготовки других. Мы надеемся, что король не пожелает терять единственного наследника и воздержится от нападения до тех пор, пока принц будет у нас.

Я разглядываю парящую стеклянную розу, мое лицо искажается в отражении. Кожа у Ноктюрны мягкая и прохладная, ногти длинные и женственные.

– Ноктюрна, я…

– Я не прошу тебя защищать нас даром, – быстро добавляет она. – Я и так делала это слишком долго. Если ты выполнишь задание, я верну тебе сердце. И Пелигли, и Краву – все ваши сердца будут возвращены. Ты получишь свободу, о которой так часто просила, если добьешься успеха.

Надежда заполняет мою пустую грудь палящим светом. Снова стать цельной? Быть человеком, идти куда захочу, есть настоящую еду, слышать в голове только свой голос? Вернуть воспоминания о матери и отце, их любви ко мне перед тем, как они умерли? Это все, чего я жаждала так долго, все три года блужданий в темном лесу. Отголосок стыда направляет мои мысли в другую сторону; стоит мне согласиться, другой сосуд появится на полке Ноктюрны. Но если я скажу да, он станет единственным.

– Я это сделаю, – в конце концов говорю я.

– Это будет трудно. И опасно.

– Неважно. – Я выпрямляю спину. – Если бы ты сказала мне спуститься под землю и убить сотню огнедышащих валкераксов ради моего сердца, я бы и это сделала. Но ты не сказала. Ты всего лишь попросила меня добыть чье-то надменное знатное сердце. А это куда проще.

Ноктюрна посылает мне улыбку, редкое и потому особенно приятное зрелище. Мы вместе спускаемся по лестнице. Крав вернулся и спит на овечьей шкуре рядом с Пелигли. Я начинаю собираться, но Ноктюрна шепотом меня останавливает.

– Леди И’шеннрия обеспечит тебя новой одеждой. Идем, я провожу тебя к ней.

Я смотрю на сонное личико Крава.

– Можно мне попрощаться?

Она кивает.

– Встретимся снаружи, когда будешь готова.

Я становлюсь рядом с ними на колени так тихо, как только возможно. Темные кудряшки Крава поблескивают у него на щеках. Веки мальчика слегка красноватые и припухшие, а ботинки грязные. Возможно, он бегал к истоку ручья. Там спокойно, а я знаю, что он плачет только когда остается один, прямо как я. Мы оба слишком гордые – не желаем, чтобы кто-то видел нас в минуту слабости.

– Не переживай, Ворчун. – Я глажу его по щеке. – Я верну твое сердце.

Если смотреть под определенным углом, они кажутся обычными человеческими детьми. Детьми, обладающими сердцами и свободой, растущими и меняющимися, а не застывшими в волшебной неподвижности. Глядя на их мирный сон, я начинаю верить, будто могу все исправить – отыграть назад совершенные убийства, освободив друзей. И неважно, что это не так.

Я покидаю коттедж лишь со старым отцовским мечом в руках – с ржавой рукоятью и выщербленным лезвием, но все еще сохраняющим подобие достоинства. Это все, что осталось у меня от отца и всей моей прежней жизни. Три мага обсуждают что-то, стоя в гуще наперстянки, пока вокруг них танцуют светлячки. Как только я подхожу, они замолкают.

– Решено. – Пламеней поправляет лацканы пиджака. – Если люди вычислят, кто ты такая на самом деле, они, скорее всего, попытаются пытками выбить из тебя информацию. Мы не можем допустить разглашения. Леди И’шеннрия пошлет весточку, если тебя обнаружат, и Ноктюрна осуществит твое «уничтожение».

Взглядом пронзаю Пламенея, словно острейшим кинжалом.

– Меня рвали на части дикие кошки, а люди протыкали насквозь. Я падала со скалы, и в моем теле не оставалось ни одной целой косточки. Забавно, что ты считаешь, будто какие-то пытки развяжут мне язык.

– Речь не о «каких-то» пытках, – усмехается он. – Мы не можем никого отправить в Ветрис, чтобы освободить тебя. Участь пойманного шпиона всегда незавидна. Годы боли, которой ты не в силах даже представить, – люди начнут заполнять твои вены белой ртутью, будут сжигать тебя изнутри вновь и вновь. Медленно. И это лучший из возможных сценариев.

Мое лицо цепенеет, но я стараюсь держаться, чтобы не доставить ему удовольствие. Даже не моргаю.

Ноктюрна шепчет, стараясь не встречаться со мной взглядом:

– Я бы предпочла, чтобы тебе не пришлось страдать больше, чем сейчас, Зера. Надеюсь, ты понимаешь, почему это необходимо.

Конечно, я понимаю. Понимаю, что моя жизнь в ее руках, и она вольна делать с ней что угодно. Что у меня нет прав настаивать, или решать, или даже изменить что-либо. Это судьба Бессердечной, цена нашей бессмертной жизни – цепи тяжелее свинцовых.

Но я могу разбить их. Наконец я знаю, как это сделать – с помощью маленького избалованного сердца принца Люсьена.

– Вы двое готовы? – спрашивает Пламеней. – Карета ждет.

Я бросаю на него быстрый взгляд. В лунном свете на лице Пламенея проступает страх, прячущийся за приказным тоном и гневом. Даже улыбка Мореш теперь кажется мне какой-то бумажной, ее губы дрожат, словно она старается удержать что-то внутри. Несмотря на всю их силу и могущество, они все равно боятся войны – и смерти. Быть стертыми из этого мира – страх всех живых существ. Страх, который я однажды обрету вновь.

– Да. – Я выпрямляюсь. – Я готова.

– Хорошо. – Наконец-то он выглядит довольным мной. – Тогда вставай в центр, между нами. Мы переправим тебя на место – это быстрее, чем идти пешком, а ты явно нуждаешься в форе.

Три мага формируют треугольник. Мореш обеспокоенно смотрит на Ноктюрну.

– Ты уверена, что помнишь заклинание, Нокти? Тебя так долго не было подле Древа…

– Я помню, – мгновенно отзывается Ноктюрна. Ведьмы стоят молча и неподвижно. В одно мгновение их глаза выглядят совершенно обычными, а в следующее уже заполняются чернотой, от одного уголка до другого. Кончики их пальцев чернеют, ногти вытягиваются и заостряются, как когти, тоже полностью черные. Сгущающаяся тьма неестественна – она холодная и пустая, намного чернее ночи, будто магия пожирает саму суть цвета. Она поглощает их кожу до самых запястий. Чем сильнее заклинание, тем выше чернота поднимается по конечностям ведьм… Раньше я видела у Ноктюрны лишь черные уголки глаз да кончики ногтей… Видимо, это заклинание весьма могущественное. Рты ведьм синхронно открываются, они произносят одинаковые слова, но я слышу лишь ревущую тишину леса. Они говорят на языке Старого Бога – возносят беззвучные молитвы. Наперстянки вокруг меня колышутся от внезапного порыва ветра, светлячки разлетаются в стороны.

Ноктюрна резко открывает глаза – уже не черные, а зеленые, как обычно, – и улыбается мне.

– Будь осторожна, Зера.

– Ты… тоже. – Едва моргнув, я заканчиваю фразу уже в совершенно другом месте, с грязной дорогой и мглистым полночным горизонтом. С одной стороны тянется лес, с другой – огромные травянистые равнины, а под моими ногами лежит Костяная дорога.

Я не видела мир по эту сторону леса целых три года и теперь жадно наслаждаюсь пейзажем. Высокая трава нежно шевелится от дуновения ночного ветерка. Все выглядит таким огромным, что давит на меня; три луны кажутся еще больше вдали от крон, скрывающих их лики. Я пользуюсь моментом, чтобы глубоко вдохнуть – не липкий, густой сосновый воздух, но яркий, живой запах земли, до ядра прогреваемой солнцем и охлаждаемой лунами каждый божий день.

Карета, затянутая в синевато-серые шелка и запряженная двумя чалыми кобылами, ждет неподалеку. Кучер машет мне шляпой. Я бросаюсь к нему, лишь раз оглянувшись на бархатный лес. Я и забыла, какое это странное чувство – уезжать куда-то. Оно тает на языке, как горько-сладкая снежинка. Это вкус свободы, который я жаждала ощутить все последние три года – свободы, что ждет меня в груди принца Люсьена Древениса д’Малвейна.

Глупая девчонка. Никогда ты не обретешь свободу. – Голод, точно паук, засевший в темных уголках моего сознания, закатывается в хохоте. – Неважно, как сильно ты мучаешься, как далеко пытаешься убежать, те люди по-прежнему мертвы из-за тебя. Вечные тени содеянного слишком длинны.

Обычно я не отвечаю голоду. Тьма, поселившаяся у меня внутри, напоминает мне обо всех моих ошибках. Я предпочитаю ее игнорировать, подавлять своим собственным внутренним голосом, любой шуткой или мыслью, приходящей на ум. Но сегодня, чисто из принципа, я подаюсь вперед и шепчу в ответ:

– Тогда, возможно, пришло время разжечь пламя поярче.

Глава 2

Железная леди

Бодрым шагом подхожу к карете, клубы теплого лошадиного дыхания парят в холоде ночи.

– Значит, это вы мои новые сообщники? – спрашиваю я мужчину, который махал мне шляпой.

Он слезает с облучка, ужасно долговязый, с длинным лицом в орехово-коричневых морщинках. Он настолько худой и высокий, что напоминает пугало, лишенное набивки. А вот улыбка производит куда большее впечатление, чем его тело.

– Так и есть, мисс. Я Фишер Джелл, кучер леди И’шеннрии. – Он протягивает ладонь для рукопожатия, но тут же отдергивает ее, нервно вытирает о штаны и расплывается в извиняющейся улыбке. – П-простите.

– За что? – Я недоуменно моргаю.

– Вы э… Ну. – Он собирается с духом, чтобы закончить мысль.

– Не напрягайся, Фишер, – глухой голос доносится из окна кареты. – Она Бессердечная, а не человек. Нет нужды быть вежливым.

Женщина слегка высовывается из окошка, ее темные пышные волосы собраны на макушке и аккуратно скреплены аметистовыми заколками. Платье с фиолетовыми кружевами прекрасно оттеняет темную кожу, а взгляд пронзительных ореховых глаз на фоне высокого воротника каким-то образом кажется еще более властным. У леди гладкая кожа, настолько ухоженная, что возраст выдают лишь морщинки у глаз и губ.

Она окидывает меня оценивающим взглядом с головы до ног. И морщит носик при виде окровавленного платья и потертых, чиненных-перечиненных ботинок. Уверена, это и есть леди И’шеннрия, о которой говорили ведьмы. Она настолько царственна, что я почти робею. Почти. Все три года бессонных ночей я клялась себе, что сделаю что угодно ради освобождения своего сердца, и вот, когда час пробил, я не отступлю.

Прочистив горло, я заявляю:

– Я Зера. Вторая Бессердечная ведьмы Ноктюрны…

– Я в курсе, – вздыхает И’шеннрия. – Иначе зачем бы мне здесь находиться? – Рукой в перчатке она открывает дверь. – Входи. У нас много работы и слишком мало времени, чтобы все успеть.

Я залезаю внутрь и усаживаюсь на плюшевое сиденье напротив нее. Леди тут же отодвигается в угол, точно боится чем-то заразиться.

– Разве вы не слышали? Бессердечные не переносят болезни. – Я широко улыбаюсь, но леди меня игнорирует.

– Доставь нас домой, Фишер, – приказывает она в окошко. Фишер понукает лошадей, и карета приходит в движение, покрытые сталью колеса с усилием взрезают дорожную грязь. Я ни разу не ездила в карете с тех пор, как перестала быть человеком, а уж в такой изысканной – вообще никогда. Внутри все пахнет корицей и розами, хотя, возможно, это запах духов леди.

– На людях будешь обращаться ко мне «леди И’шеннрия», – безапелляционно заявляет знатная дама, неотрывно глядя в проплывающий за окном лес. – С глазу на глаз будешь обращаться ко мне «леди И’шеннрия».

– Нелегко будет запомнить, – тяну я.

Она и бровью не ведет.

– С этого момента ты леди Зера И’шеннрия, незаконнорожденная дочь моего сводного брата и моя последняя оставшаяся в живых родственница.

Последняя оставшаяся в живых? Я разглядываю ее лицо – вблизи она выглядит еще более элегантной и холодной, но теперь я замечаю крупный шрам, тянущийся через шею к челюсти: три тонкие полоски, которые ее высокий воротник не может скрыть. Я узнаю их где угодно. Отметины острых зубов. Когда-то давно ее пытались убить Бессердечные. В воздухе повисает напряжение, пауза затягивается.

– Что… – я сглатываю, – что случилось с ними? С вашей семьей?

– Их убили, – сухо отвечает она. – Видишь тот замок вдалеке?

Я, прищурившись, всматриваюсь туда, куда она указывает, – на горизонте виднеется тусклая тень, которую раньше я ни за что не смогла бы заметить из-за своего полуторамильного ограничения. Она роется в шелковой сумочке, стоящей у нее на коленях, и наконец протягивает мне латунную трубку. Я недоуменно смотрю на предмет.

– Вы хотите, чтобы я ее проглотила, или?..

– Попробуй еще раз. – Она отодвигает трубку в сторону, не давая мне взять ее. – На этот раз повежливей. Я понимаю, что у вас в лесах так не принято, но в Ветрисе мы уважаем старших.

– Ну ладно. Дадим пафосу шанс. – Я набираю в грудь воздуха и принимаю самый спесивый вид, на какой только способна. – Скажите на милость, что это за вещь, леди И’шеннрия?

– Я просила не глумиться над знатью, а попытаться изобразить ее. – Ее глаза превращаются в узкие щелочки. Но не от злости. Гнев может испортить лицо, и леди его не демонстрирует.

– Прошу прощения, но разве это не одно и то же? – с улыбкой спрашиваю я.

Леди И’шеннрия не церемонится со мной, расправляя плечи.

– Тебе нужно твое сердце или нет?

Мы смотрим друг на друга не моргая. Если бы сила воли была животным, а именно тигром, сейчас в воздухе между нами слышалось бы смутное рычание. Я не привыкла отступать, но И’шеннрия загнала меня в угол, обезоружив правдой. Я признаю поражение, подняв руки.

– Ну хорошо, вы выиграли. Мне нужно мое сердце.

– Попроси у меня трубку вежливо, как это сделала бы знатная дама. Ну или так вежливо, как только сможет выжать из себя твой непокорный разум.

Я вздыхаю и говорю мягким голосом:

– Не могли бы вы дать мне рассмотреть этот предмет, леди И’шеннрия, пожалуйста? Он меня крайне заинтересовал.

Она смотрит на меня ореховыми глазами, напоминающими зелено-золотые срезы агата. И в конце концов смягчается.

– Возможно, в тебе все же есть зачатки потенциала. Но не более того. С этого момента единственной броней, которая надежно защитит тебя при дворе Ветриса, будут старание и упорный труд. Помни об этом. – Она протягивает мне трубку, и, хотя внешне леди кажется спокойной и собранной, руки у нее дрожат. Внезапно до меня доходит, почему она старается держать юбки подальше от моих ботинок. Вовсе не потому, что боится подцепить от меня заразу. Она боится прикасаться ко мне. Мой желудок сжимается. Разочарование. Стыд. Сотни чувств терзают меня изнутри, и голод хохочет надо мной.

Конечно, она боится. Ты же монстр. Твои руки в крови.

Я беру трубку, стараясь не касаться ее пальцев.

– Приложи ее к одному глазу, – инструктирует леди, – наведи на то, что хотела бы рассмотреть, а другой глаз закрой.

С одеревеневшими пальцами и застывшим лицом я делаю то, что она велит.

Что за чудесный человеческий механизм – внезапно я отчетливо различаю вдали замок. Он больше похож на черную полуразрушенную массу из каменных парапетов и железных ворот. Но сам размер впечатляет. Воздух над руинами черен от ворон, рваное знамя треплет ветер, герб и цвет выцвели от времени, и их уже не различить.

– Тридцать лет назад он был моим домом, – говорит леди И’шеннрия. – Рейвеншаунт. Моя семья жила там поколениями. Пока Пасмурная война не отняла у нас даже это.

Ее взгляд отрешен, а голос пугающе бесстрастен.

– Ты должна знать историю семьи И’шеннрия, если хочешь попасть ко двору. Наша семья веками поклонялась Старому Богу, но для ведьм это ничего не значило. Мы были людьми. Врагами.

Я с трудом сглатываю, онемевшая. Но леди не подает виду, что взволнована. Ее голос остается ровным и бесстрастным, словно меньшее предало бы память ее семьи.

– В ту ночь я поняла, что можно убежать от ведьмы. Но не от ее Бессердечных. Они не останавливаются. Не знают отдыха. Их ведет голод, который ничем не утолить.

Я стараюсь не вздрагивать.

– Почему же вы все еще верите в Старого Бога, если ведьмы уничтожили вашу семью?

– Почему продолжаешь пить, даже если однажды отравилась грязной водой? – огрызается она. – Потому что это необходимо для выживания.

– Но…

– Достаточно. – Ее слова падают, словно сосульки на исходе зимы. – Начнем твое обучение незамедлительно. – Она указывает на мои разведенные в стороны колени. – Леди всегда держит колени сомкнутыми. Иначе ты деформируешь юбки и будешь выглядеть чересчур огромной, это некрасиво. – Она выжидающе смотрит на меня. Я свожу колени вместе. – Уже что-то. Далее, в Ветрисе существуют три вида знатных родов – Первая кровь, Вторая кровь и Золотая кровь. Попробуй угадать, какой из них наиболее знатен?

– Золотая кровь. – Я знаю, как люди падки на драгоценные металлы. Наемники приходили в лес, рискуя жизнью, чтобы убить Ноктюрну и получить награду за ее голову. Бандиты убили моих родителей из-за золота.

– Золотая кровь – нижняя ступень социальной лестницы, – поправляет она. – Это знатные господа, купившие титул и положение при дворе, – торговцы чаще всего. Вторая кровь обладает родословной, хоть и не может похвастаться богатством или властью. Первая кровь занимает самое высокое положение, в их руках власть, земли и богатство. Они часто занимают важные политические посты, такие, например, как министр королевского кабинета, и очень часто становятся королями и королевами. Д’Малвейны, правящие уже пять сотен лет, принадлежат к Первой крови.

– А что насчет И’шеннрия? – спрашиваю я.

– Первая кровь. – Она выпрямляет спину. – Но лишь номинально. Война разрушила Рейвеншаунт, наше родовое гнездо, а из-за приверженности к Старому Богу большинство семейств нас сторонится. За тридцать лет мне не поступило ни единого предложения помочь нам отстроиться заново.

– Поэтому теперь вы помогаете ведьмам, – говорю я. – Ради чего? Отомстить двору?

Поджав губы, она окидывает меня взглядом с головы до ног.

– Ты так юна.

Я мгновенно ощетиниваюсь.

– И все-таки достаточно взрослая, чтобы ради вас обратить принца в Бессердечного.

И’шеннрия замолкает, а когда вновь открывает рот, ее голос холоден как сталь.

– Я согласилась обучать тебя, чтобы избежать очередной войны. – Ее рука касается шрама возле подбородка. – Этот мир повидал довольно страданий. Я повидала довольно страданий. И не пожелаю такой участи никому.

Воспоминание о трех сосудах с сердцами в камине Ноктюрны вспыхивает в моем сознании. Больше никаких сосудов. Больше никаких сердец.

– Это я хорошо понимаю. Не желать своей участи никому другому.

И’шеннрия наконец обращает свой пристальный взгляд на меня. Он настороженный и колючий, как розовый куст без единого цветка. Я внезапно остро осознаю свою сущность – тот факт, что кто-то вроде меня уничтожил ее семью и, вероятно, оставил ей тот шрам. Храбростью с ее стороны является уже то, что она согласилась оказаться в одной карете вместе с существом, убившим ее близких.

И’шеннрия вздыхает.

– Главное, что ты должна знать: мне необходимо послушание. Если не будешь делать то, что я говорю, все окажется напрасно.

– Мне не очень… хорошо дается послушание.

Мне наверняка привиделось, но, когда леди И’шеннрия отвечает, ее губы изгибаются в легкой сардонической улыбке:

– Нас таких двое. – Она достает из-под сиденья и протягивает мне стеклянный сосуд. Поразительно искусная работа – бледно-лиловое стекло с гравировкой в виде свернувшейся кольцами змеи и россыпи звезд. – Сосуд. Для сердца принца. Пусть побудет у тебя, пока не придет время.

Я вовсе не хотела его видеть, но вот он здесь, покоится в моих руках.

– Сколько у меня времени? – хрипло спрашиваю я.

– Его сердце нужно будет поместить в сосуд в течение часа, так сказали мне ведьмы.

– Нет, я имею в виду… – Я сглатываю. – Сколько у меня времени на то, чтобы заполучить его сердце?

– Весеннее Приветствие предполагает, что принц выберет невесту к Зеленалию – дню летнего равноденствия. А значит, у тебя примерно…

– Две недели, – бормочу я. И’шеннрия кивает.

– Затем, обручится он или нет, всех потенциальных невест отошлют домой. Для принца это Весеннее Приветствие последнее – три предыдущих он сорвал, и терпение короля на исходе. Поговаривают, что, если он и на этот раз не выберет невесту, король сам сделает это. – В ее взгляде сквозит усталость, а вокруг глаз внезапно проступают мелкие морщинки, выдающие возраст. – Очень может быть, что ты наш последний шанс.

– И уж точно не лучший, – добавляю я дрожащим от напряжения голосом. Четырнадцать дней. За это время мне нужно вернуть свое сердце.

– Надеюсь, ты понимаешь, как много поставлено на карту, – упорствует И’шеннрия. – Стоит тебе ошибиться, и война неизбежна. Если ты будешь поймана, не сомневаюсь, что люди найдут способ обвинить во всем ведьм и объявят войну.

– Думаю, мертвую меня война будет заботить меньше всего.

– Типичная Бессердечная, печешься только о себе, – насмешливо говорит она. – Если не справишься, каждый мужчина, женщина и ребенок в Каваносе будут вовлечены в…

– Понимаю, – обрываю я. – Я осознаю, что люди умрут, ясно? И знаю, как это важно. Но если бы я не пошутила по этому поводу минуту назад, меня бы стошнило.

Она ничего не отвечает, но молчание не затягивается. Все полдня езды от леса Ноктюрны до Ветриса леди заставляет меня запоминать семьи Второй и Первой крови (Химентелл, д’Малвейн, И’шеннрия, д’Голиев, Стилран, Прайзлесс), учит приветствовать их как равных (легким поклоном, но не слишком глубоко, держа за спиной лишь одну руку, а не обе). И подсказывает общие фразы, полезные, когда не знаешь, что сказать, – безвредные и вежливые. Леди интересуется устройством моего пищеварения, но ни одно из моих пояснений ее не воодушевляет: алкоголь и вода усваиваются легко, а вот все остальное выйдет наружу. Когда Бессердечные съедают что-то помимо сырого мяса, пища мгновенно и весьма болезненно переваривается с помощью магии, а затем наши тела выводят лишнее единственным возможным для себя способом – с помощью кровавых слез. В первый раз это случилось со мной почти сразу после обращения; от оленьей плоти меня тошнило, и я попыталась съесть одну из пшеничных лепешек Ноктюрны. Агония была жуткой, но слезы – я коснулась их пальцами и обнаружила кровавые следы – еще хуже.

И’шеннрия заверяет, что большинство приемов «пищи» будут для вида, но на королевском пиру для избранных придется есть публично (и незаметно посещать уборную, когда терпеть станет невозможно). По словам И’шеннрии, пиры – это способ поддерживать лояльность знати. Корми их, и у них не будет ни времени, чтобы организовать восстание, ни желания что-либо делать, пока животы полны сливок и меда. В этом есть извращенный смысл. Даже выбор одежды, по словам леди И’шеннрии, имеет скрытые причины – безвкусный пояс или глубокий вырез, например, помогают отвлечь внимание от лица. Чем больше люди сосредоточены на твоем наряде, тем меньше внимания обращают на твои слова или действия. Чем сильнее впечатление от наряда, тем меньше вопросов тебе задают. Она подмечает, что я при знакомстве не поинтересовалась, действительно ли она леди И’шеннрия, – поскольку бессознательно определила это по ее облику. И она права. До этого момента я и не подозревала, какой властью обладает одежда, и это пугает.

Ветрис разительно отличается от моей простой лесной жизни. Я ела, разговаривала, практиковалась во владении мечом. В Ветрисе мне предстоит все то же самое, но в шелках и с десятками вариаций каждого действия в зависимости от окружения и рангов. Я впитываю всю информацию, какую только возможно, повторяя каждое слово И’шеннрии.

Невозможно. Невозможно выучить все это за четыре дня до Весеннего Приветствия. Но я это сделаю, и сделаю идеально.

Потому что в противном случае свобода ускользнет от меня, как песок сквозь пальцы.

Я так сосредоточена на новых знаниях, что не замечаю восхода до тех пор, пока солнечный луч не проникает в окно кареты, скользя по моему лицу. Я моргаю, привыкая к арбузно-зеленому и нежно-розовому цветам неба. Золотой диск солнца восходит над горизонтом во всей своей сияющей красе.

– …что до принца, наша цель ясна. Девушки на Весеннем Приветствии называются Весенними Невестами, и они… – речь И’шеннрии прерывается. – Ты меня слушаешь?

– П-простите. – Я отвожу глаза. – Просто… я не видела рассвет со дня обращения. – Солнце поднимается на юге, а это направление всегда скрывали густые кроны деревьев леса Ноктюрны. На удивление, И’шеннрия не требует, чтобы я сосредоточилась.

– Давно это было? – спрашивает она.

– Три года назад. – Солнце вновь завораживающе пробивается сквозь облака, и мой голос садится. – Как я могла забыть, насколько это прекрасно?

Воцаряется тишина. Наконец она спрашивает:

– Сколько тебе исполнилось бы в этом году, будь ты все еще человеком?

– Девятнадцать.

– Значит, тебе было шестнадцать, кода это случилось?

Восхищение от рассвета скрывается за набежавшими тучами воспоминаний. Уставившись в пол кареты, я вцепляюсь пальцами в ткань сиденья. Я никому не рассказывала, как все произошло. Эту мрачную тайну знали лишь я и Ноктюрна. Но И’шеннрия поведала мне свою болезненную историю. Самое малое, что я могу сделать, – быть честной в ответ.

– Там были бандиты, – медленно говорю я. – Мама и папа были торговцами. Бедными, но довольными жизнью. Мы все время путешествовали – через Каванос, Авел, даже пустынные горы Гелкириса. Или, по крайней мере, мне так кажется. Когда становишься Бессердечным, человеческие воспоминания покидают тебя…

– Они живут в твоем сердце, – заканчивает она. Я не спрашиваю, откуда она знает. Просто бреду сквозь холодные и горькие воды прошлого.

– На дороге был один мальчик. Он плакал от боли, просил о помощи. Отец попытался его объехать. Он почуял неладное, но я заставила его остановиться. Бандиты прятались неподалеку в лесу.

Я молчу о том, как бандиты изрешетили отца стрелами, о кусочках его мозга на стальных наконечниках, о том, как они вскрыли меня от пупка до горла и бросили умирать и смотреть, как они делают то же самое с мамой.

Голод терзает мои внутренности, воспоминания для него точно угощение. Твоя вина, – шепчет он. – Родителей убили из-за твоей слабости. Я не поддаюсь ему.

– Ноктюрна нашла меня и обратила. И в дополнение, по доброте душевной, отдала мне бандитов.

Я молчу об ослепляющей ярости, темной захлестывающей волне гнева, боли и голода, поглотившей меня и заставившей разорвать грабителей в клочья. Молчу о монстре, рвущемся из меня наружу, убивающем все на своем пути, смакующем кровь и смерть.

– Знаете, что она мне сказала, – продолжаю я, – когда я спросила, почему она отдала мне бандитов? Она сказала: «Я подумала, что все люди этого хотят. Возмездия».

Я прячу ладони между коленей, но тут же их вынимаю. Леди так не сидят. Свожу колени вместе, высоко поднимаю голову и расправляю плечи, пытаясь подражать совершенной позе И’шеннрии. Она буравит меня своими ореховыми глазами, и я отвечаю взглядом, исполненным давнего горького раскаяния. Пытаюсь улыбнуться, понимая, что выгляжу жутко. Но улыбка получается безжизненной.

– И она была права.

Глава 3

Вода для ведьмы

Мы даем лошадям отдых за два часа до Ветриса. По лугам стелется туман, делая все вокруг серым и унылым, но мне все равно. Пейзаж для меня по-прежнему новый. Мои глаза жадно следят за каждой серой травинкой, каждым порывом ветра в зарослях тростника, призрачными силуэтами кроликов и ястребов, кружащих друг с другом в смертельном танце. И’шеннрия и я наконец можем размять ноги, и она приказывает Фишеру достать с крыши кареты сундук. Она некоторое время роется в нем, прежде чем вручить мне элегантное платье из зеленого шелка, отделанное серебряными нитями. Оно потрясающее – в лесу о таком я могла лишь мечтать.

– Сиськи Старого Бога! – Я хватаю гладкий шелк и трусь о него щекой. – Это правда мне, тетушка?

– Леди не сквернословят, – фыркает И’шеннрия. – И не называй меня «тетушкой».

– Но ведь так и есть, разве нет? Вы моя тетушка. Тетушка, тетушка, тетушка. – Я прикладываю платье к груди и смотрю, как колышется внизу юбка. – Так забавно звучит.

Она вздрагивает после каждого повтора.

– Достаточно. Переоденься до того, как мы въедем в город. Твои лохмотья никого не убедят.

– Эй! – Я оглядываю свое порванное выцветшее голубое платье, кружевной лиф с застарелыми пятнами крови и грязи и только сегодня разорванную кинжалом ассасина спину.

– Эти лохмотья отлично мне послужили. И до того, как я стянула их из чьего-то каретного сундука, отлично служили какой-то знатной даме. Это платье достойно надлежащих похорон.

И’шеннрия приподнимает темную бровь.

– Ты украла его у знатной дамы?

– «Украла» слишком неприятное слово. – Я шмыгаю носом. – Я предпочитаю «одолжила на продолжительное время».

– Ведьмы мне об этом не рассказывали.

– Ведьмы сейчас немного расстроены, – поясняю я. – Возможно, вы просто не заметили. А расстроенные люди небрежно относятся к деталям.

Она заметно нервничает, каменная маска впервые дает трещину.

– Кто-то из знатных господ видел твое лицо?

Я вздыхаю.

– Понимаю, иногда трудно поверить, что я что-то делаю хорош…

– Видели или нет? – Грозно рявкает она. Фишер перестает гладить лошадей. Я шумно выдыхаю.

– Нет. Конечно, я скрывала лицо. Я отлично умею становиться незаметной. Это приходит с опытом, когда за тобой охотится почти каждый человек в стране.

Трещина в маске И’шеннрии медленно затягивается.

– Остается поверить тебе на слово. Но я ненавижу опираться лишь на чьи-то слова. Ты расскажешь мне абсолютно все свои секреты, способные помешать нашей цели.

– Я рассказала вам все.

Между нами повисает напряженная тишина, ее глаза ищут трещины и в моей маске тоже, словно она пытается решить, можно ли мне доверять. У леди нет выбора – она должна доверять мне, а я ей. В конце концов И’шеннрия отворачивается и залезает обратно в карету.

Когда она уходит, я чувствую, как тяжесть в груди, сопровождающая меня с тех самых пор, как я покинула лес, понемногу исчезает. Я прижимаю платье к себе и кружусь, глядя на развевающиеся юбки. Оно в тысячу раз красивее, чем все, что я носила прежде. Раньше мне не нравились платья – я помню это по человеческой жизни, – но обращение в Бессердечного в корне меняет приоритеты. От ежедневного ношения штанов я перешла к воровству красивых платьев – чем прекрасней была одежда, тем меньше я чувствовала себя жутким монстром, лишенным всего человеческого. Добротная юбка стала для меня дороже доспехов.

Я быстро переодеваюсь невдалеке за густыми кустами, не выпуская из рук старое платье. Но как только возвращаюсь к карете, И’шеннрия тут же выхватывает его у меня.

– Мы это выбросим.

– Но это было мое любимое…

– Твоя жизнь Бессердечной закончилась, – заявляет она. – С этого момента ты моя племянница. Ты И’шеннрия. А И’шеннрию не могут увидеть в отвратительном наряде.

Саркастические слова застревают в горле, и я сглатываю. Она права. Неважно, кем я была. Единственное, что сейчас важно, это то, кем я должна стать. И’шеннрия прячет изорванное платье на дно сундука.

– Ну-ка, дай посмотреть. – Она медленно задумчиво обходит меня по кругу. – Оно прекрасно на тебе сидит, даже несмотря на ужасную осанку. Может, ты и неотесанна, но у тебя роскошное тело, и это поможет тебе завоевать внимание принца.

– Я еще и соблазнить его должна? – щебечу я. – А я-то думала, тетя не должна позволять племяннице развлекаться.

Лицо И’шеннрии невозмутимо.

– Мы сделаем что угодно, чтобы заполучить сердце принца, – ты сделаешь что угодно. Тебе понятно?

Я проглатываю ее слова, как свинец. Мой арсенал ограничен невинным флиртом. Прошло три года с тех пор, как я видела парня своего возраста последний раз. Был один наемник, заявившийся в лес, чтобы убить Ноктюрну, всего на год старше меня, но я отрезала ему левый мизинец раньше, чем дело дошло до «флирта». В лесу не посещают мысли о том, что тело – нечто большее, чем предмет, который нужно мыть и кормить, но Ветрис требует, чтобы я думала о мужчинах, женщинах, о ком-то, кто желал бы меня. Но страсть – это странная, чуждая игра для смертельно опасного монстра.

Пятеро мужчин, их измученные крики были словно мед для твоих ушей, пока ты вырывала им языки…

Я глубоко дышу.

– Я сделаю что угодно. Даю слово.

– Слово Бессердечной ничего не значит, – говорит И’шеннрия. – Мне остается лишь надеяться, что ты его сдержишь.

Меня опять гложет досада, но сказать в свое оправдание нечего. И’шеннрия смеряет меня взглядом с головы до ног, роется в сундуке, а затем протягивает мне гребень из слоновой кости и кожаный шнурок.

– Сделай что-нибудь с беспорядком на голове. Нам придется все это состричь, когда доберемся до дома.

– Вам не нравится моя прическа? А я-то надеялась, что посеченные кончики волос окажутся в Ветрисе на пике моды.

– Дело не в кончиках, а в длине. Длинные волосы при дворе Ветриса являются символом статуса, и так было всегда, – утверждает она. – Мужчины, женщины, неважно, – чем длиннее волосы, тем могущественнее твоя семья. Только члены королевской фамилии носят такую длину, как у тебя. Семьи Первой Крови укорачивают волосы в знак уважения.

– Значит, лишь они одни могут выглядеть сногсшибательно? Немного эгоистично, не находите? – С ворчанием я все же собираю свои золотистые волосы в конский хвост. И’шеннрия выглядит относительно довольной.

– Что насчет этой ржавой рухляди? – Она указывает на меч, лежащий у меня на коленях. – Стражи порядка будут на каждом шагу – вряд ли тебе придется давать кому-то отпор. Физически, по крайней мере. Что касается высшего света, тут другая история.

Я стискиваю рукоять.

– Меч останется со мной.

– Леди с мечом выглядит неплохо, – соглашается она. – Но с таким безобразным, как этот? Нет. Немыслимо. Выброси его, я куплю тебе новый в Ветрисе.

– Я сказала нет.

– Ты избавишься от этой уродливой вещи, или я буду…

– Я готова на что угодно. Носить любое платье, соблазнять любого принца. Но меч остается.

– Хотя бы объясни, почему ты так настаиваешь на этом.

Я плотнее прижимаю к себе лезвие.

– Этот меч принадлежал моему отцу.

Она молчит, а потом наконец вздыхает.

– Прекрасно. Оставь себе эту ржавую железку. Если это спугнет принца, сама будешь извиняться перед ведьмами в загробной жизни.

– Если обычный меч может отпугнуть его, – парирую я, – трудно представить его восторг от моего характера.

Фишер подводит лошадей, чтобы снова запрячь их в экипаж. Они здоровые, откормленные. От запаха их теплой плоти мой рот наполняется слюной, но я отмахиваюсь от этого чувства. Нет. В Ветрисе будет тысяча лошадей – и я не могу смотреть на каждую как на фуршет. Словно прочитав мои мысли, И’шеннрия протягивает мне бумажный сверток.

– Ешь побыстрее, – приказывает она. – Мы скоро отъезжаем, и я не хочу, чтобы ты разводила грязь в карете.

Внутри свертка я нахожу сердце вепря.

Похоже на его сердце, не так ли? – шипит голод. – Того мужчины, которого ты распотрошила.

Залившись румянцем и отчаянно желая, чтобы он прошел, я поднимаю глаза на И’шеннрию и спрашиваю:

– Как же я буду есть в Ветрисе?

– Я буду снабжать тебя пищей, – отвечает она. – Незаметно, конечно. Ведьмы сказали, что сердце и печень насыщают тебя быстрее всего. Но они не сказали, как… – она сглатывает и судорожно вздыхает, снова заметно нервничая, но тут же берет себя в руки, – как часто тебе нужно есть?

– Каждый час, – протяжно завываю я, – по тысяче младенческих сердец.

На ее лицо набегает тень, и я тут же вспоминаю, что из-за нас она потеряла свою семью. Слишком больно. Слишком реально.

– Простите. Иногда я шучу не подумав, и выходит ужасно. – Я быстро прочищаю горло. – Мы едим дважды в день. Утром и вечером. Скотину или дичь.

– Не так уж сильно вы от нас отличаетесь, – шепчет она. – Очень хорошо. Я все устрою. Найду того, кому можно доверить доставку еды в твою комнату, где можно будет поесть, – она подавляет дрожь, – в уединении.

Наконец все вопросы утрясены, и она возвращается в карету. Есть рядом с И’шеннрией слишком жестоко, особенно после моей идиотской болтовни, поэтому я ухожу с дороги и сажусь в высокой траве, укрывшись от чужих глаз. Закончив, споласкиваю пальцы в луже и возвращаюсь в карету. И’шеннрия старается не смотреть на меня, предпочитая читать книгу, а Фишер тем временем пускает лошадей рысью. Я же провожу свободное время конструктивно: прокручиваю в голове каждый момент, когда вела себя отвратительно по отношению к кому-либо. Наконец мы въезжаем на холм, и Фишер кричит:

– Город виден, мэм!

Город! Город! И’шеннрия не двигается, но я жадно высовываю голову в окно. Вот он, Ветрис, во всем его великолепии – нимб белокаменных шпилей в окружении изумрудных полей. Море травы, колышущейся на ветру, с такой высоты кажется мятым бархатом, покачивающимся в такт с нефритово-зелеными знаменами, увенчивающими устрашающую стену на границе города. Она куда больше, чем я предполагала. Внутри теснятся каменные здания и латунные машины, выдувающие впечатляющие клубы дыма и пара. И над всем этим – гигантское здание королевского дворца, о котором рассказывала И’шеннрия, башня на башне, белеющие в лучах полуденного солнца, и близлежащие земли, изрезанные затейливой сетью сапфировых водных каналов.

– Немедленно вернись на место, – рявкает И’шеннрия, – пока тебя никто не увидел.

Я подчиняюсь.

– Объясните, пожалуйста, почему это леди не подобает пользоваться глазами.

– Мы здесь не ради праздного любопытства. У нас есть работа. Работа, которую мы больше не будем обсуждать, пока не останемся наедине. При дворе повсюду глаза и уши. Осторожность – главное условие нашего успеха. Если ты не уверена, стоит ли что-то говорить…

– Не говори ничего. Лучше молчать, чем рисковать, – заканчиваю я за нее. – Да, я помню.

Я держу руки сложенными на груди до тех пор, пока И’шеннрия не приподнимает бровь. Точно. Леди так не делают. Я опускаю руки и вытягиваю шею в надежде найти ракурс, который позволит мне вновь увидеть город. В конце концов он появляется в поле зрения. Есть и другое здание, почти такое же огромное, как дворец, с железными шпилями по краям. Самый высокий из них венчает знакомый символ – Глаз Кавара. Три линии, сходящиеся треугольником внутри овала, формируют нечто вроде зрачка. Странно видеть его таким огромным – я привыкла к меньшим версиям, кулонам на шее у наемников или охотников. Без сомнения, это храм Кавара, Нового Бога. Прямо рядом с ним находится Багровая Леди, о которой предупреждали ведьмы, – башня из красного камня, хотя и не такого яркого, как я предполагала. Скорее это ржавый, скучный оттенок. По высоте она едва уступает самому высокому шпилю храма. Верхушка плоская, и ничто в башне не кажется необычным, за исключением цвета. Если излучение, определяющее магию, и существует, оно абсолютно незаметно.

Я возношу молитву, чтобы Леди меня пропустила.

На дороге становится все более шумно, а потом мы оказываемся в центре громкой толпы из людей и келеонов: повозки торговцев, покрытые пылью путешественники, фермеры, везущие в город мясо и овощи, и стражи порядка. Стражи. Кольчужные доспехи и нагрудные значки в виде мечей кажутся смутно знакомыми, несмотря на то что я не могу вспомнить их в своей человеческой жизни.

– Сядь прямо, – говорит И’шеннрия. – Мы на месте.

На нас надвигается внушительная тень от главных ворот. Фишер останавливает карету, его разговор с кем-то едва различим в стоящем шуме. У меня болят уши – я давно не слышала так много людей одновременно, такой жуткой какофонии звуков. Внезапное появление в окне кареты увенчанного перьями шлема стража-келеона заставляет меня отпрянуть назад. Его лилово-красная кошачья морда в одних местах покрыта шерстью, в других же – совершенно гладкая, с радужным отливом. А закрученные вибриссы намного короче, чем были у наемника.

– Доброе утро, офицер, – с улыбкой говорит леди И’шеннрия. За всю дорогу сюда она не улыбнулась ни разу, но теперь скалится вовсю.

– Миледи, – стражник кланяется. – А это кто будет?

Его золотистые глаза останавливаются на мне. Это тренировка – если я не смогу выдержать взгляд стража с благородством знати, то как смотреть в глаза придворным? Я заставляю себя ответить прямым взглядом, утаивая ложь за сладкой улыбкой.

– Это моя племянница. – И’шеннрия поворачивается ко мне, и ее улыбка меня нервирует. – Незаконнорожденная дочь моего брата, и тем не менее одна из рода И’шеннрия. Министр крови отыскал ее совсем недавно – я вне себя от радости.

Страж печально улыбается в ответ, обнажая острые зубы.

– С вашего позволения, миледи, замечу, что очень рад за вас. Кавар знает, вы заслуживаете немного счастья в жизни.

– Спасибо на добром слове.

Страж хлопает по карете когтистой лапой, и Фишер принимает это за сигнал припустить лошадей. Я поднимаю глаза на Багровую Леди, теперь мне отчетливо видно стражей в окошках на самом верху. И’шеннрия хмурится.

– Не волнуйся. Если бы она что-то почувствовала, нас бы уже арестовывали.

– Как? Как те стражники наверху передают сообщения стоящим внизу с такой скоростью?

И’шеннрия указывает в сторону ворот, где две или три странные медные трубы, высотой едва достающие мне до пояса, торчат из каменной мостовой.

– Водяная почта.

Сквозь разноголосицу слышно хлопок, и я подпрыгиваю – одна из медных трубок бешено исторгает воду, после чего вновь воцаряется тишина. Ближайший страж бьет кулаком по трубке, и у той открывается крышка. Он засовывает руку внутрь и вынимает другую медную трубочку, поменьше. В ней находится идеально сухой кусочек пергамента. Прочитав содержимое записки, он обводит взглядом толпу и указывает на женщину с возом баклажанов. Ее тут же обступают другие стражники.

– Не пялься, – шепчет И’шеннрия. Собственно, у меня и нет такой возможности – Фишер направляет карету вперед, так что женщина и стражники теряются в толпе, исчезая из виду.

Некоторое время я продолжаю наблюдать за жизнью города. Это так грандиозно, что у меня дух захватывает. Что, впрочем, к лучшему: все здесь пропахло конским навозом, жареным мясом и – крайне по-человечески – раскаленным металлом. Легкий ветерок, уносящий большую часть дыма и испарений от машин и домов, приносит облегчение, но странный едкий запах продолжает висеть в воздухе. Я разглядываю водяную почту – медные трубки, кажется, на каждом шагу. И все же вряд ли запах исходит из них, если, конечно, вода не протухла.

– Белая ртуть, – отвечает на мой невысказанный вопрос И’шеннрия, пока я морщу нос. – Такой запах появляется, когда ее преобразуют в энергию. Большинство машин в Ветрисе питают Багровую Леди. Другая половина отвечает за насосы для канализации и почтовой системы.

Из сказанного я понимаю лишь половину, но по сторонам смотрю во все глаза. Мы проезжаем палатки, в которых продаются радужные шелка и украшения, и я оглядываюсь, заметив келеона, ведущего по улицам нечто вроде гигантского насекомого. Плотное хитиновое желтое тело поблескивает на солнце, шесть сильных ног покрыты волосками. Два длинных усика-антенны подергиваются туда-сюда, четыре черных выпученных глаза украшены сеткой шестиугольников.

– Миртас, – снова отвечает И’шеннрия прежде, чем я успеваю спросить. – Животное, обитающее на родине келеонов. Келеоны используют их для верховой езды, поскольку лошадей недолюбливают. Раньше они не были настолько огромными, но Волна, давшая келеонам разум, изменила также и размеры миртасов.

– Они потрясающие, – изумляюсь я. – Никогда не видела ничего подобного.

Леди указывает на нескольких человек в простых коричневых полотняных робах, выделяющихся лишь тяжелыми поясами, увешанными всевозможными сложными инструментами, которых мне никогда прежде не доводилось видеть.

– Энциклопедисты. Полагаю, о них ты наслышана.

– Ученые, врачеватели ума и тела, философы и исследователи. Самые умные люди во всем Каваносе.

– Самые умные, – соглашается она. – И самые опасные.

– Написание книг и свитков нынче считается опасным?

– Кто, по-твоему, создал Багровую Леди? – спрашивает она. – А также водяную почту и насосы, с помощью которых она работает? Кто, как ты думаешь, на самом деле выиграл войну людей против десятков тысяч всемогущих ведьм и орд Бессердечных?

Я смотрю вслед проходящим мимо фигурам, и во мне вновь просыпается настороженность. Она задала хороший и слишком жуткий вопрос.

Когда мы въезжаем в более тихий торговый квартал, я все чаще и чаще замечаю железо над входом. Каждый дом, магазинчик и ларек с выпечкой отмечен свисающим откуда-нибудь Глазом Кавара. Люди в Ветрисе явно очень набожны. Или очень запуганы. Возможно, все вместе, учитывая, что одно следует из другого.

Карета внезапно останавливается, и И’шеннрия оглядывается по сторонам.

– Почему мы остановились? – спрашивает она. – До портного еще далеко.

– Проезд перекрыт, миледи. Впереди «ордалия», – отзывается Фишер. И’шеннрия мрачно смотрит на меня.

– Что ж. Полагаю, сейчас вполне подходящее время, чтобы своими глазами увидеть, что происходит в городе. Вылезай.

– С радостью. – На негнущихся ногах я выхожу прямо в шумную толпу. Она заполняет улицу, блокируя лошадей. Что-то высокое и металлическое, слишком серебристое, чтобы быть гигантской водяной почтой, мелькает над головами. Фишер спрыгивает с кучерского места, и И’шеннрия приказывает ему приглядывать за каретой. А затем уводит меня прочь, сначала через один темный проулок, затем через другой. В конце концов она заталкивает меня в бар с низкими деревянными столами и витражными окнами.

– Леди И’шеннрия! – Женщина за стойкой низко кланяется. – Какая честь.

– Мы здесь из-за ордалии, – обрывает И’шеннрия. – Не надо напитков.

– Как скажете, миледи.

И’шеннрия тянет меня к лестнице в конце зала. Поднявшись на верхний этаж с аккуратно расставленными столами, она направляется к балкону. Несколько господ (судя по одежде, которая по шику почти не уступает нарядам И’шеннрии) уже стоят у перил, наблюдая за толпой, в центре которой зловеще возвышается странная штуковина, напоминающая гигантский металлический саркофаг.

– Барон д’Голиев! – с улыбкой обращается И’шеннрия к тучному мужчине. – Как приятно вас видеть.

Барон отворачивается от ограждения, широко ухмыляясь.

– О, леди И’шеннрия! Какая радость. Так получилось, что я был в Мясницком переулке, когда услышал, что началась ордалия. Неприятное зрелище, но уж лучше избавиться от угрозы сейчас, чем потом сожалеть, что не сделали этого, согласны?

– Абсолютно, – с натянутой улыбкой отвечает И’шеннрия, а затем показывает на меня. – Барон, это моя племянница, Зера. Через несколько дней на Приветствии она будет Невестой.

– Ах! – Красное лицо барона расплывается в ухмылке. – Наконец нашли ее? Добро пожаловать, миледи. Рад видеть вас с нами.

– Благодарю, барон д’Голиев. Это честь для меня, – цитирую я дежурную фразу, подсказанную И’шеннрией, и склоняюсь в поклоне. Видимо, переусердствовав, потому что она покашливает и толкает меня в ногу носком ботинка. Когда я выпрямляюсь, барон смотрит на меня с прищуром.

– Как здорово видеть у вас меч. Сегодня редко увидишь даму с оружием. Вы фехтуете?

– Когда это представляется возможным, – поясняю я. Он кивает и поворачивается к И’шеннрии.

– Она довольно милая, не правда ли? Хотя волосы немного длинноваты.

– Мы подрежем их перед Приветствием, будьте уверены, – отвечает она. Меня так и разбирает напомнить им, что я вообще-то стою рядом. И’шеннрия еще несколько часов назад предупреждала меня, чтобы я была готова к подобному, и все равно это жутко раздражает.

– Конечно, конечно. Скажите начистоту, миледи, – думаете, принц клюнет на нее? – Он говорит с И’шеннрией, словно я наживка для рыбы. Не могу больше выносить этого ни секунды.

– Если мы его выловим, – отвечаю я, – очень надеюсь, что кто-нибудь почистит его для нас перед жаркой.

Барон непонимающе моргает, а лицо И’шеннрии сковывает лед, прежде чем она расплывается в сладкой улыбке.

– Прошу прощения, барон. Она слегка неотесанна.

– Вот что бывает, когда растешь на ферме, – с нервным смешком отвечает барон.

– Впрочем, будет чудесно, не правда ли? Если такая простушка привлечет его разборчивое внимание? – продолжает И’шеннрия.

– Несомненно. Только представьте – род И’шеннрия со стороны королевской невесты! Вы заставите всех членов семьи Стилран биться в истерике! Они ведь тоже представляют свою Весеннюю Невесту в этом сезоне, вы знаете.

– Слышала кое-что. Леди Стилран не умолкала многие месяцы.

– Ну, это наш последний шанс сохранить кровь д’Малвейнов в Каваносе, так что я буду болеть за вас обеих. Не дай Кавар, принц Люсьен женится на какой-то несчастной, запертой в авелишской башне.

Они хохочут в унисон. Я не поняла шутку, но, может, это и к лучшему, потому что звучит ужасно. Остальные господа, по-видимому, не достойны разговора – а может, они просто принадлежат к семьям, отвернувшимся от рода И’шеннрия из-за поклонения Старому Богу. Судя по их ехидным взглядам, скорее последнее. Я фокусируюсь на толпе. Несколько человек становятся возле странного металлического саркофага – один мужчина с длинными седыми волосами облачен во впечатляющую белую мантию. Мне не помешала бы маленькая медная подзорная трубка, но И’шеннрия так увлечена беседой с бароном, что я не отваживаюсь вмешиваться.

– Народ Ветриса! – громогласно заявляет седой мужчина, чем приводит меня в изумление. Он держит возле рта медную палку, которая каким-то образом усиливает его голос – очередное странное, но полезное человеческое изобретение.

– Сегодня да свершится ордалия – избавление от скрытого зла, врага Кавара и угрозы безопасности нашей великой державе!

Толпа ревет. Один из господ рядом со мной размахивает платком, точно флагом. И’шеннрия наклоняется ко мне и шепчет:

– Тот мужчина в белом – Министр Клинка, эрцгерцог Гавик Химинтелл. Глава стражи Каваноса и всей армии Ветриса.

– Похоже, в руках этого человека много власти, – замечаю я. И’шеннрия кивает.

– По мнению некоторых, слишком много. Они с королем сильно сблизились за последние шесть лет, король прислушивается к нему во всем. Он умен и опасен. Держись от него как можно дальше.

Я наблюдаю за эрцгерцогом издалека, но его голос по-прежнему оглушает.

– По милости короля, под руководством Верховного Жреца и благодаря работе Багровой Леди мы обнаружили в наших рядах ведьминского шпиона, замыслившего убивать и калечить ваших детей, мужей и жен!

Толпа отвечает разъяренным ревом. Мужчина высоко поднимает блеклый меч и обводит им толпу.

– Они вырежут ваши сердца из груди!

Люди ревут.

Голод согласно шепчет в ответ: С радостью.

– Они проклянут вас, с помощью магии обратят вашу кровь в пепел, а посевы в камень!

Очередные одобрительные возгласы.

– Они осквернят святость нашего великого и достойного города ересью, и за это им положена смерть!

Эрцгерцог Гавик подает кому-то знак. Двое стражников выводят вперед юношу, моего ровесника. Он кажется голодным и испуганным. Рот его заткнут кляпом, запястья связаны. При появлении мальчика толпа приходит в неистовство. Люди скандируют «утопить ведьму», некоторые кидаются гнилыми фруктами. Я судорожно сжимаю перила, к горлу подступает тошнота. Так вот для чего этот саркофаг. Вот зачем он наполняется водой из длинной трубы сбоку. С каждым новым дюймом прибывающей воды седовласый мужчина взвинчивает толпу все сильнее. Больше фруктов, камней, палок. Гнилой персик попадает мальчику в ногу, и тот вздрагивает. Я смотрю на И’шеннрию, голова ее гордо поднята, а глаза не отрываясь следят за происходящим.

– И’шеннрия…

– Нет, – просто отвечает она, так тихо, чтобы не услышал стоящий рядом барон. Мое отсутствующее сердце сжимается. Я должна просто стоять здесь и наблюдать за чужой смертью? Не пытаться вмешаться? Для меня это все равно что убить его собственными руками – очередной труп в череде жертв моей жестокости.

Стражи приносят приставную лестницу и прилаживают ее к уже наполнившемуся металлическому саркофагу. Открывают крышку, и седой эрцгерцог указывает на мальчика.

– Утопить ведьму, во имя Нового Бога, во имя мира!

Стражники подталкивают мальчика к лестнице, и тот безумно извивается в последней попытке освободиться. Келеон, человек – неважно. Каждый ликует. А если и не ликует, то спокойно взирает на происходящее. Барон д’Голиев делает странный жест, дотрагиваясь сначала до век, а затем до сердца.

– Вода для ведьмы, – шепчет он, словно молитва сможет его защитить. – Огонь для их рабов.

Лицо И’шеннрии мрачно и невозмутимо. Никто не двигается. Даже не пытается. Я крепче сжимаю рукоять меча. Если я ничего не сделаю, он умрет, – но что я могу сделать? Я подвергну себя риску, меня бросят в темницу. Ноктюрна уничтожит мое сердце, вот и все. Я никогда не освобожусь.

В этот миг я осознаю с удивительной ясностью, насколько эгоистичным чудовищем являюсь на самом деле.

Я должна позволить ему умереть.

Не могу смотреть. Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть, как мальчик делает последний шаг с лестницы. Воцаряется тишина, слышится лязг металла. Время еле тянется до тех пор, пока ликующие крики толпы не ставят точку в жизни мальчика.

Я забегаю обратно в бар, и меня рвет в ближайшую вазу.

Глава 4

Встреча воров

– Этот город прогнил, – шиплю я, вытирая рот платком, который протягивает мне И’шеннрия.

– Все боятся, – поправляет она. – А страх превращает мудрейших и добрейших людей в глупых и жестоких.

– Тогда эрцгерцог Гавик самый жестокий и тупой из всех, – рычу я. Леди оглядывается, словно опасаясь, что кто-то может услышать, но возражать не пытается. – Зачем он проводит эти ордалии? И как часто?

– Раньше их устраивали каждые несколько недель, теперь – раз в несколько дней, – отвечает И’шеннрия. – Мы знакомы с юности, он всегда отчаянно ненавидел ведьм и весь их род. Его отца убили во время Пасмурной войны, а мать медленно угасала, пока в конце концов не покончила с собой.

– Это не оправдывает того, что он топит живых людей!

– Я и не говорила об оправдании, – мягко возражает она. – Просто боль порождает ненависть, а ненависть толкает на ужасные поступки.

– В Ветрисе не осталось ведьм, – шепчу я. – Они сами мне говорили. Тогда кем был тот мальчик?

– Человеком, разумеется. Бродягой, любителем звездного семени или беженцем из Пендрона, бегущим от гражданской войны. Эрцгерцог не слишком разборчив в выборе козлов отпущения.

– Неужели король не может его остановить?

– Король обо всем знает и, без сомнения, одобряет это.

– Почему?

– Чтобы удержать Каванос, конечно же. Он не похож на своего отца – народ его не любит. Поэтому он держит подданных в страхе.

Во мне разгорается огонь ненависти. Старое, давно знакомое чувство – именно ненависть заставила меня уничтожить тех бандитов. Ненависть опасна. Этот город – лучшее тому подтверждение.

К счастью, И’шеннрия выводит меня из бара обратно к карете. Она объясняет, как правильно носить цвета весны – розовый, зеленый и оранжевый, никакого красного и желтого, ленты и шифон обязательны, но я едва разбираю ее слова. Она все понимает и потому особенно настойчива, как будто уроки смогут отвлечь меня от только что увиденного. Меня все еще тошнит: и от города, и от того, с какой готовностью я пожертвовала этим мальчиком ради своей свободы.

И’шеннрия останавливает карету у ателье, и я оцепенело захожу внутрь. Даже не в силах восхищаться бесконечными рядами великолепных, отделанных рюшами платьев в витрине. Пожилой пучеглазый мужчина снимает мерки с каждой части моего тела, рассказывая, как чудесно мне подойдет бархат, и еще какую-то чушь. И’шеннрия напоминает мне поблагодарить его, а когда я не отзываюсь, отводит меня в сторонку.

– Ты должна оставить все, что случилось, в прошлом, если хочешь получить свое сердце, – шепчет она. – Ты леди, а леди всегда скрывает истинные чувства за непроницаемой маской вежливости.

– Они убили человека, – шиплю я, – у всех на глазах.

– И убьют еще, – шипит в ответ И’шеннрия, – если ты не опередишь их, впечатлив принца и весь двор этими платьями.

Я сглатываю и, едва она отходит, улыбаюсь портному.

– Простите, уважаемый. Вы и представить себе не можете, как быстро путешествие способно превратить человека в брюзгу.

Портной улыбается, кивает и возвращается к снятию мерок. Когда все закончено и И’шеннрия с портным переходят к выбору тканей для моего обширного гардероба, я выхожу из магазина и глубоко вдыхаю наполненный парами ртути воздух Ветриса. Крики, доносящиеся с площади, наконец-то отвлекают меня от мыслей.

– Вор! Стража, вор только что меня обчистил!

Я оборачиваюсь и вижу растерянного господина, глупо ощупывающего карманы золоченого жилета. Темная фигура, сжимающая в руках что-то золотое, стремительно удаляется прочь. Стражи в клацающих доспехах и с мечами наголо тут же кидаются за беглецом.

Может, я и не смогла остановить чистку, но поймать вора мне по силам.

Я подхватываю юбки и бросаюсь за ним прежде, чем Фишер успевает меня остановить. Вор ныряет в соседний переулок – как предсказуемо. Вот только когда я поворачиваю за угол, вора там нет. Я слышу крики стражников, лязг их доспехов разносится в разных направлениях. Если у вора имеется хоть капля ума, он будет держаться подальше от шума. Он выглядел рослым и крепким, так что перемахнуть через забор справа от меня наверняка не составило ему труда. Я с усилием подтягиваюсь и приземляюсь на другой стороне. Еще один переулок. Тупик.

– Не думаю, что золотые часы тебе понадобились для того, чтобы узнать, который час, – громко заявляю я. Черная тень выходит из-за груды мусора, и в едва пробивающихся между домами лучах солнца я замечаю кожаный доспех. Бесшумные ботинки, бесшумные перчатки. Лицо скрыто под маской и капюшоном; видны лишь глаза, словно заполненные тьмой, напоминающие два провала на полуночном небе. Он высокий и поджарый, двигается мучительно медленно и настороженно.

– Все нормально, я не стану звать стражников. Пока что. – Я поднимаю руки. – Еще несколько дней назад я сама была в шкуре преступника.

– Как ты узнала, где я? – Голос у него низкий. Я смеюсь, но вскоре замолкаю, видя, что он не разделяет моего веселья.

– О, прости. Ты серьезно? Это единственный подходящий переулок, достаточно узкий, чтобы спрятаться в нем от мечников, мечтающих засадить тебя в тюрьму. Не самое приятное место, уж точно.

– Я мог выбрать любой другой переулок, – настаивает он, раскручивая в руке цепочку от золотых часов.

– Ну, тут ты ошибаешься. Южный переулок в это время суток слишком хорошо освещен – тебя сразу заметят. Переулок с лавками, торгующими жареной рыбой, весь в дыму, что удобно, но там полно стражников. Остается только этот.

– Ты говоришь так, будто знаешь город, – усмехается он.

– Я знаю воров, – поправляю я. – И знаю, что умный вор никогда не станет красть у аристократа самую дорогую вещь. Золотые штучки достать труднее всего – они на шее или в нагрудном кармане. Так что ты либо глупый вор, либо охотишься скорее за острыми ощущениями, чем за сокровищами.

Его мрачные ониксовые глаза опасно сужаются.

– Теперь, когда ты меня обнаружила, почему бы не сдать меня?

– И что в этом забавного? – с улыбкой спрашиваю я.

Секунда напряженного молчания. Никто не двигается, между нами словно натянута невидимая струна. В воздухе висит невысказанная угроза, слышная лишь тем, кто скрывается в тени, ему и мне.

А затем струна лопается – вор убегает, а я бросаюсь за ним. Он перепрыгивает через кучу коробок с кошачьей грацией, и мне приходится напрячь все годами тренированные мышцы, чтобы повторить прыжок. Он, словно вода, струящаяся между камней, не мешкает на перекрестках и просачивается сквозь удивленную толпу, проскальзывает мимо труб водяной почты и под каменными арками. Я двигаюсь не так красиво, как он. Но моей грубой силы достаточно, чтобы не отставать – с трудом входя в повороты, раз за разом я стараюсь ускориться.

Вор влетает в стаю нектарниц, и птицы упархивают прочь. Меня на мгновение ослепляют красные перья, опадающие, словно кровавые снежные хлопья. Я вновь замечаю темную фигуру, лишь когда он ныряет в переулок, оканчивающийся величественным водным каналом, прорезающим улицы. Каналом, над которым возвышается фонтан с массивным мраморным змеем, извергающим изо рта воду. Дети, рабочие и бездомные собираются у воды, чтобы поиграть или смыть с себя сажу и грязь жаркого дня. Скользкая мостовая лишает равновесия меня, но не вора – он с легкостью взбегает по лестничным ступенькам. Я не могу потерять его сейчас. Поэтому хватаюсь за перила и втаскиваю себя наверх. Он неподвижно стоит наверху, выбирая между двумя дорогами.

Время замирает, звук моего тяжелого дыхания смешивается с радостными криками детей. Прозрачная вода струями вылетает изо рта змея, освежая мою разгоряченную и вспотевшую кожу. Давно я так не бегала. И давно не видела столько новых вещей. Возбуждение струится по моим венам – вот что значит быть свободной. Быть человеком. Я наконец-то вспомнила.

Вор оборачивается в мою сторону. Едва его черные глаза встречаются с моими, жизнь возобновляет движение, и он снова бросается наутек. Продолжая преследование, на последнем издыхании, с болью в боку, я понимаю, что мы движемся весьма специфичным маршрутом. Он бывает здесь часто – и знает город как свои пять пальцев. Перехватить я его не смогу, а вот догнать сумею. Направив остатки энергии в ноги, я удваиваю скорость. Кончики моих пальцев почти касаются его плеча, еще чуть-чуть…

Он уворачивается в последнюю секунду, и я спотыкаюсь. А когда поднимаю глаза, его нигде нет. Есть по крайней мере четыре варианта, куда он мог исчезнуть. Разум говорит, что он рванул в соседний проулок, но нутро подсказывает, что он затаился прямо за стеной слева от меня. Я хватаюсь за трубу, торчащую из стены, подтягиваюсь и, собрав последние силы, перемахиваю на ту сторону. А когда приземляюсь на ватные ноги, он уже там, в боевой стойке.

– Ты, – шипит он, тяжело дыша.

– Я! – совершенно запыхавшись, отвечаю. – Теперь, когда с представлениями покончено, может, завяжешь с преступной карьерой и вернешь то, что стянул?

Он фыркает.

– Я повстречал уйму самодовольных лицемеров за свою жизнь, но тебе определенно положен пирожок с полки.

– Хвала Новому Богу. А то ведь перевел бы хорошую выпечку.

– Шорох? – прерывает нас тонкий голосок. Мы одновременно оборачиваемся к маленькой девочке, чьи темные волосы спутаны, а платье все в дырах. Она примерно одного возраста с Кравом – не больше десяти-одиннадцати лет, – и на ней нет обуви. Вор немедленно подходит к ней, опускается на колени и протягивает часы.

– Вот. Я достал их. Ты сможешь загнать их в ломбарде за хорошую цену.

Она заглядывает ему через плечо и указывает на меня.

– Кто это, Шорох? Подруга?

– Преследовательница, – поправляет он.

Я почтительно кланяюсь. Девочка хихикает. Ее голос до боли напоминает мне голос Пелигли. Девочка направляется ко мне, но Шорох удерживает ее.

– Не надо, – говорит он. – Она может тебе навредить.

– Он прав, – легко соглашаюсь я. – Никогда не доверяй незнакомцам. Порой они оказываются грубиянами, очень часть вонючками, и к тому же могут обозвать тебя лицемеркой.

– Ты такая и есть, – настаивает он.

– О, я знаю. Но я все равно уязвлена.

Он поворачивается к девочке и что-то мягко говорит. Она смотрит на меня, а затем уходит с часами в ручке. Как только она удаляется, я продолжаю:

– Ты украл это для нее, так? Я недооценила тебя, Шорох.

Взгляд его темных глаз становится тяжелым и острым как нож.

– Зачем ты преследовала меня?

– Мне было скучно, а ты поднял большой переполох.

– Настоящая причина, – требует Шорох в попытке продраться сквозь ложь. Я улыбаюсь.

– Когда я вижу человека, делающего мое дело лучше меня, мне становится любопытно. Обидно, но любопытно. У меня не было выбора, кроме как последовать за тобой!

Я обхожу его по кругу и разглядываю с макушки до пяток, пытаясь определить, кто он на самом деле. Но передо мной лишь черная кожа, затянутые в перчатки сжатые кулаки, поджарое тело и эти полночные глаза с прищуром.

– Выбор есть всегда, – произносит он с такой легкостью, словно слышал эти слова от кого-то сотни и сотни раз. Слишком отрепетированно. Наигранно. Это не его слова, они не подкреплены личным опытом, это видно.

Я смеюсь, и мой хохот заставляет птичку, сидевшую неподалеку на бельевой веревке, испуганно упорхнуть.

– Такое говорят лишь те люди, – я стараюсь восстановить дыхание, – которым никогда не приходилось делать тяжелый выбор. Люди, живущие в роскоши. Люди, обладающие властью, которых никогда в жизни по-настоящему не припирало к стенке.

…один молодой, один старый, один без левого глаза, один, который ни разу не закричал…

Я чувствую запах крови мамы, вижу внутренности отца, слышу крики бандитов, даже когда закрываю глаза.

– Иногда, сэр Шорох, выбор делают за тебя, и все, что ты можешь, это поквитаться.

Пустота в моей груди тому подтверждение. Но я ничего об этом не говорю. Его глаза смотрят из-под капюшона – и, не знаю как, но взгляд этих обсидиановых глаз обжигает.

– Говоришь, как человек, который намного старше, чем кажется, – в конце концов заявляет он.

– А ты среди бела дня обокрал представителя Золотой крови. Так что ты либо сумасшедший, либо отчаялся.

– Направляешься ко двору, чтобы стать одной из этих отвратительных, помешанных на сплетнях идиоток, – слова незнакомца сочатся ядом. – Если кто и спятил, так это ты.

Не нужно быть энциклопедистом, чтобы определить мое знатное положение по жутко дорогому шелковому платью. Сначала он крадет у господ, а теперь отпускает колкости в их адрес. Я начинаю думать, что это личное. Легкий поклон.

– Знатная дама, к вашим услугам. Сделала бы реверанс, но полагаю, что ты уже устал от этого.

Он злится.

– Думаешь, я дворянин?

– Уверена в этом.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

Взбешенный. Высокомерный. Слишком резкий. Обороняется – словно скрывает правду, к которой я подобралась слишком близко. Может, он и хороший вор, но лжец отвратительный.

– Подумать только! Ты действительно из знати, – восхищаюсь я. – Дай угадать – сын лорда? Нет, кто-то повыше, кто-то настолько знатный, что приходится незаметно сбегать из дворца и воровать на улицах, лишь бы передохнуть от интриг. Сын герцога.

Чем ближе я подбираюсь к правде, тем сильнее сужаются его глаза.

– Ему не нравятся девушки вроде тебя, – заявляет незнакомец.

– Кому? – озадаченно спрашиваю я.

– Принцу Люсьену.

– Стало быть, вы с ним друзья? Он говорил тебе, что дерзкие блондинки не в его вкусе?

– С десяток таких, как ты, охотятся за его вниманием, его могуществом, его богатством. Или за всем вместе. Ты ничем от них не отличаешься – он лишь предмет для тебя, символ. Нечто, что хочется заполучить ради собственных эгоистичных целей.

– А что, если я скажу тебе, что мне не нужно ничего из этого?

– Тогда что тебе нужно?

Я кладу руку на свою пустую грудь.

– Может, я и воровка, но романтичная воровка. Мне нужно его сердце.

Он ухмыляется.

– Лгунья, вот ты кто. Двор вовсе не место для игр – недооценишь его, и тебя разорвут на кусочки, а после бросят на съедение псам. Принц не стоит боли. Уходи, пока еще можешь.

На полсекунды я всерьез задумываюсь над его предложением, а затем улыбаюсь.

– Хотела бы, но не могу. Нужно кое-что сделать. Если уйду сейчас, буду себя ненавидеть. Есть много вещей в жизни, с которыми я способна смириться, – мировой голод, эпидемии, жуткая прическа с утра, неизбежный конец нашей цивилизации, – но самобичевания мне не вынести.

Я с улыбкой подхожу к вору так близко, что мы почти касаемся друг друга. С тех пор, как я покинула лес, меня атакуют запахи; от него пахнет кожей, дождевой водой и потом. Он аристократ – один из тех, кого мне предстоит одурачить. И еще он парень. Если я не смогу уболтать этого, то какие у меня шансы с принцем?

Шорох замирает, не отрывая темных глаз от моего лица.

– Разве у тебя не так? – спрашиваю я, скользя пальцем по кожаному доспеху у него на груди. – Ты из знати, и все же ты здесь, воруешь у господ, чтобы помочь бедным. Словно это изменит тот факт, что ты живешь в золотой клетке, когда большинство людей голодают или участвуют в ордалиях под дудку того сумасшедшего эрцгерцога. – Я смеюсь. – И ты еще имел наглость обвинять меня в лицемерии.

Сквозь щель в капюшоне я вижу его глаза. Ничего. Он даже не вздрогнул, не сглотнул. Кремень. Если его и впечатлило мое прикосновение, он идеально скрыл это. У него неплохая сила воли. Я беру его за подбородок, и он не пытается меня остановить.

– Бедняжка, – протягиваю я. – Так стараешься быть хорошим в этом ужасном мире.

Странно впервые прикасаться к кому-то спустя столько времени. К кому-то высокому, чей буравящий взгляд пробирается под кожу сквозь шелк платья. Я так близко, что могу видеть под капюшоном его прямые брови, сходящиеся на переносице, и едва заметную линию губ. Его ледяная броня разбивается, едва кончики моих пальцев касаются его щеки. Во взгляде мелькает злость, и он скидывает мою руку, словно отмахиваясь от мухи.

– Как ты смеешь меня касаться? – рычит он. Какой возмущенный тон! Если у меня еще оставались какие-то сомнения относительно его происхождения, теперь их нет – слишком похоже на И’шеннрию.

– Ты скоро узнаешь, что смелости мне не занимать, – с улыбкой отвечаю я. – Двор меня не пугает. Можешь забрать свое предупреждение – тебе меня не остановить.

– Как же тебя тянет к страданиям, – хмыкает Шорох. Я не могу сдержать смешок, порожденный отчаянием и иронией. Он знает так мало. Обо мне, о мире. О том, что ждет его драгоценного друга принца.

– А вы не думали, милорд, что, возможно, я их заслуживаю?

Заслуживаешь каждую толику боли, – огрызается голод.

Мгновение абсолютной тишины. На этот раз он подходит ко мне – два широких шага, и мы опять едва не соприкасаемся грудью, тепло, исходящее из-под его доспехов, изливается в меня, словно крепкий бренди. Голод становится настолько диким, что я готова разорвать ему глотку. Я и раньше порой оказывалась близко к людям, но не до такой степени. Его голос звучит низко и настойчиво.

– И что же, скажи на милость, ты такого сделала, чтобы заслужить это?

Я снова хихикаю, на этот раз недолго, и отворачиваюсь.

– Погоди-ка, леди должна скрывать свои тайны, иначе она станет неинтересной.

– Леди, столь упрямо преследующая вора, останется интересной вне зависимости от того, сколько секретов у нее под юбкой.

Это одновременно и ненавязчивый комплимент, и столь умело расставленная ловушка, что по спине у меня пробегает дрожь.

– Откуда ты знаешь, что я прячу свои секреты под юбкой? – спрашиваю я.

– Ты права, не знаю. Могу проверить, если хочешь, но что-то подсказывает мне, что ты не только секреты предпочла бы оставить нетронутыми.

На этот раз смешок вырывается у меня помимо моей воли.

– Вам придется придумать что-то получше, чем шуточки про девственность, если желаете от меня чего-то добиться, милорд.

– В отличие от вас, миледи, не все из нас родились с острым как бритва язычком.

– Так практикуйтесь. Надеюсь, к моменту нашей встречи на Приветствии вы будете свободно владеть этим навыком. Вы ведь будете на Приветствии, не так ли?

– К сожалению.

– Мисс? – Голос, вновь и вновь зовущий меня, явно принадлежит Фишеру. – Мисс, где вы?

Хотя все это очень интересно, стоит мне замешкаться, И’шеннрия открутит мне голову. Я в последний раз поворачиваюсь к Шороху, делаю почтительный книксен и покидаю переулок.

* * *

Сказать, что И’шеннрия огорчена моим «безрассудным поведением и безумной гонкой», все равно что заявить, будто лун три, – до боли очевидно и абсолютно неопровержимо.

– Я уже говорила, что мне жаль, – еще раз напоминаю я в карете. – И говорила, что не обнажалась перед кучкой аристократов. И не танцевала в фонтане. Так что у вас нет никаких причин на меня злиться.

И’шеннрия поджимает губы.

– Твое отсутствие уважения к моему – к нашему – делу просто неприемлемо. Твой медальон стоил жизни четырем…

– Ведьмам, – заканчиваю я. – Знаю.

– Понадобилась изворотливость, куча бумажной волокиты, правильные взятки в правильное время, чтобы тебя признали моей родственницей… – отрывисто бросает она, потирая лоб. – Фишер, вези нас домой.

Фишер натягивает поводья.

– Уже везу, мадам.

– Не надо на нем срывать раздражение, – прошу я. – Я одна виновата.

– Он тебе позволил, – отвечает она. – Такое не должно повториться.

– Никто ничего мне не «позволяет». Я делаю, что хочу.

– Ты делаешь то, что я тебе говорю, или не видать тебе свободы.

В карете повисает тишина. Я проглатываю беспомощные злые слова. Она права. Она права, но это не означает, что мне это нравится. Все, что мне остается, – это смотреть, как скромные здания и лавчонки сменяются просторными изумрудными лужайками и идеально ухоженными садами. Словно драгоценный камень в короне, квартал знати располагается в центре города, изумительные дворцы из песчаника скрываются среди зелени и величественных статуй.

– Здесь живут семьи Первой крови, – холодно говорит И’шеннрия. – а также министры. Есть Министр Кирпича, который отвечает за строительство дорог в Каваносе, кораблей и культурных объектов. Министр Крови отслеживает семейные ветви Первой и Второй крови. Он распределяет капиталы и следит, чтобы наследство попадало в руки правильных наследников. Именно он «нашел» тебя и вернул тебе титул.

– Чем ты его подкупила? Должно быть, чем-то умопомрачительным.

– Министр Монеты приглядывает за государственной казной. – Она лишь повышает голос, игнорируя мои крамольные слова. – Он также контролирует все торговые пути, импорт и экспорт.

Пока мы проезжаем мимо, я срываю с куста яркий цветок герани, зарываюсь носом в оранжевые лепестки и глубоко вдыхаю.

Карета проносится мимо светлых особняков и подъезжает к более скромному дому из темного камня. Железные пики украшают карнизы и парапеты, напоминая шипы озлобленного животного. В отличие от голых, аккуратных зеленых террас других домов, здесь царит осторожный хаос с кустами черных роз и длинными, тонкими стеблями полупрозрачной призрачной травы. Земля усеяна шипами и черными лепестками, а подгнившие багровые ягоды алеют в грязи, словно раздавленные сердца крошечных созданий. Даже в самых диких мечтах не могла я себе представить, что окажусь в месте более мрачном, чем лес Ноктюрны.

Едва карета останавливается, перед ней выстраиваются три человека в темной униформе. Фишер помогает нам с И’шеннрией выйти, и леди отправляет их с застенчивым на вид мальчиком позаботиться о лошадях. Остаются лишь пожилая женщина, под грузом лет почти согнувшаяся вдвое, и мужчина чуть помоложе с элегантной белой бородкой и усами.

– Мэйв, Реджиналл, позвольте представить вам Зеру И’шеннрию, мою племянницу. – И’шеннрия указывает на меня рукой, и они кланяются, хотя у Мэйв поклон больше похож на сухой кивок. Меня одолевает желание сказать, что в соблюдении формальностей нет нужды, но тут я замечаю за изгородью соседский особняк. Разодетые в пух и прах мужчина и женщина прогуливаются мимо, пристально разглядывая нас из-под дамского зонтика. Все же формальности необходимы, если я собираюсь обдурить этих господ.

– Мэйв – наша образцовая кухарка, – поясняет И’шеннрия, – а Реджиналл занимается хозяйством. Реджиналл, не поможешь Зере отнести ее вещи в…

– У меня ничего нет, – отмахиваюсь я. – Не беспокойтесь об этом.

– Напротив, – Реджиналл указывает на крышу кареты, где покоятся несколько сундуков. – Кажется, вы привезли довольно много.

Округлив глаза, я поворачиваюсь к И’шеннрии.

– Сколько же вы купили в ателье?

– Кое-что из белья и несколько шалей, – отмахивается она. – Реджиналл, будь добр, при случае сожги старое платье, которое лежит на дне голубого сундука.

Реджиналл кивает. С удивительной скоростью он снимает сверху первый сундук, но второй я все же успеваю поймать.

– Миледи, я возьму их. Пожалуйста, идите в дом, – настойчиво говорит он.

– Ерунда. У меня две руки, не так ли? Я и сама способна позаботиться о своих панталонах. Помочь, по крайней мере.

Мэйв моргает своими мутными глазами, словно не может поверить услышанному. Парочка господ за изгородью звучно смеются.

– Неужели И’шеннрия настолько обнищали, что им приходится самим таскать вещи?

– О, не будь таким грубым. Они могут услышать!

– Посмотри на их поместье – оно вот-вот рухнет! Могут клеветать на меня сколько влезет. Все равно никто не верит поклонникам Старого Бога…

В их словах столько яда, что меня охватывает дрожь. Я знала, что аристократы жестоки, но это переходит все границы. И’шеннрия смотрит на них, затем на меня, берет мою руку и ведет к темным дверям дома. Я пытаюсь улизнуть, но ее хватка оказывается слишком крепкой. Она провожает меня в гостиную и усаживает на темно-серый диван. Затем садится в высокое кресло напротив, точно королева.

– Ты не будешь предлагать помощь слугам.

– Ваши слуги – ходячая древность! – протестую я. – Вы не можете заставлять их таскать тяжести!

– Реджиналл более чем способен справиться с тяжелой работой.

– Это не значит, что вы можете…

– Мое имение – не королевский двор, – плавно продолжает она. – Я нанимаю свободных людей, плачу им жалованье. При дворе так не принято – там слуг должно быть видно, но не слышно, во всех смыслах. Что, если ты поможешь, а придворные увидят? Они могут решить, что слуга не справляется со своей работой. Их вышвырнут на улицы этого жестокого города, где другие работодатели не наймут их из-за слухов о некомпетентности.

– Это… безумие. – Мой живот бунтует, словно там поселился ураган. И’шеннрия пригвождает меня взглядом своих безучастных ореховых глаз.

– Это то, как живет Ветрис, и то, как будешь жить ты. Я буду учить тебя в этой комнате каждый день до заката. Завтрак в семь. Чай с пирожными в полдень и ужин в восемь. И тебе придется переодеваться к каждому из этих трех приемов пищи.

– Три разных наряда – это абсурд!

Она и бровью не ведет.

– Твоя комната наверху, четвертая дверь слева. Встретимся в этой комнате завтра утром в семь тридцать. Немного опоздаешь, и будут проблемы. Я выражаюсь достаточно прозрачно?

– Прозрачнее, чем лед в вашем жестоком сердце, – шепчу я. И’шеннрия встает, и ее губы складываются в едва заметную улыбку, а пышные темные волосы слегка развеваются. Впервые я вижу, как ее холодная маска самообладания по-настоящему оживляется, по-настоящему теплеет, и все же есть в этом проявлении слабости что-то глубоко безнадежное.

Ее взгляд останавливается на портрете в холле. Картина написана маслом, с нее улыбается белоснежной улыбкой симпатичный темнокожий мужчина. Мимо него мы пронеслись, когда И’шеннрия втащила меня в дом, но теперь у меня есть возможность рассмотреть изображение получше. Он молод, гораздо моложе И’шеннрии сейчас. Талант художника несомненен, но вовсе не это делает изображение примечательным – дело в самом портрете. Есть в этом мужчине что-то успокаивающее, темно-серые глаза лучатся бесконечной мудростью, словно осколки бриллианта, с которыми нам никогда не тягаться. Царственный, отделанный золотом мундир выдает в нем аристократа, а судя по той нежности, с которой смотрит на него И’шеннрия, – это, должно быть, лорд И’шеннрия. Муж, которого она потеряла из-за Бессердечных. Из-за войны.

– Это приятно слышать, Руберион, не так ли? – мягко обращается к портрету она. – То, что мое сердце все еще может хоть что-то чувствовать спустя столько времени.

Портрет молчит, и я тоже.

Глава 5

Голод словно клинок

Будь я человеком, я бы вошла в свою скромную комнату и немедленно рухнула на кровать с балдахином. По моим подсчетам, почти целый день мы провели в дороге. Но я не человек, поэтому вместо того, чтобы тратить время на сон, я считаю ромбы на потолке и размышляю о своем неизбежном провале.

Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать.

Мне стоило бы бояться. Я храбрилась перед Шорохом, но он прав. Меня ожидает двор, что жесток и беспощаден. И цель, которая весьма опасна. Я должна дрожать в ужасе.

Двадцать один. Двадцать два.

Но страха нет. Я чувствую лишь тошноту. Страх так далек, как лес и прячущиеся в нем волки. Я не испытывала настоящего страха всего три года, а кажется, будто сто. Сто лет – без смерти, без взросления, в блужданиях по лесу и бессмысленном заигрывании с голодными дикими кошками и одержимыми наемниками.

Нет, я не боюсь. Пока нет. Но уверена, что буду.

Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть. Один наклон головы, тот же безжалостный птичий наклон, как у Шороха, и темные ромбы на потолке превращаются в глаза. Я так долго воровала в одиночку, приятно было встретить кого-то не менее умелого. Знать, что мир меняется, как и я, сам по себе, неважно, свободна я или нет.

Я открываю окно и смотрю, как солнце ползет по небу. В отличие от леса Ноктюрны Ветрис постоянно находится в движении. Он меняется вместе с солнцем – полдень окрашивает его в снежно-белый, пока вечерние тени еще прячутся в глубоких щелях между зданиями и дорогами, напоминая темные вены. Закат заставляет город краснеть. Господа в кружевных нарядах и изящных шляпах прогуливаются парами и поодиночке, раскланиваются друг с другом, курят длинные сигареты и проверяют карманные часы. Деревья чуть заглушают городскую суету, но звон башенных часов, отбивающих полдень, даже здесь слышен ясно и отчетливо. Нектарницы и журавли кружат рядом друг с другом, и я упиваюсь яркостью их оперения. И ни одной вороны в поле зрения.

Стук в дверь отрывает меня от созерцания заката. Я открываю и вижу накрытый крышкой серебряный поднос с чем-то теплым. Пытаюсь отыскать глазами Реджиналла или Мэйв, но коридор пуст. Забрав поднос в комнату, я поднимаю крышку – рагу из бобов и ягненка с мягким кусочком хлеба. Запах непередаваемый. К тарелке приложена маленькая записка: «Мастерство приходит с опытом».

Почерк И’шеннрии безупречен. Я беру серебряную ложку. Она права – если мне придется неделями есть человеческую пищу, лучше как следует подготовиться. Пробую маленький кусочек, вкус такой же, как я помню, теплый и острый. Просто невероятно – я отправляю очередную ложку в рот, затем еще одну. Ради такого вкуса не страшно принять грядущее возмездие.

Я выдерживаю десять минут, затем боль пронзает меня, словно раскаленное железо. Я плачу. Плачу кровавыми слезами, пока мое бессердечное тело отвергает любое, даже самое маленькое проявление нормальности, человечности. Когда худшее позади, я лежу на прохладном деревянном полу, прерывисто дышу и вновь считаю черные ромбы.

Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять. Шорох аристократ. И вор. В голове вспыхивает обсидиановая искра, окутанная тайной.

Тридцать, тридцать один. Теперь я тоже аристократка. Беру свой золотой медальон, открываю его и смотрю на кусочек сердца, бьющийся внутри, сильный и жалкий одновременно. Такой маленький. Неполный. Я была неполной слишком долго. Тридцать два. Тридцать три.

Прямо здесь и сейчас, пусть это и больно, – я могу притвориться полноценной. Свободной. Человеком.

Я снова берусь за ложку.

* * *

Оказывается, даже для бессмертного магического раба нет ничего хуже, чем бодрствовать всю ночь.

Наверное, отчасти Бессердечные спят именно поэтому – ведь существует ничтожно мало альтернативных способов убить время или отключить мозг. События дня проносятся у меня в голове хаотичным потоком. Шорох, исполненный самомнения, с его широкими плечами и твердым торсом. Крав, Пелигли. Надеюсь, они в безопасности. Надеюсь, я в безопасности. Боги, надеюсь, это место меня не убьет. А если и так, я бы хотела получить небольшое предостережение. Хотя бы за день – успею сбежать со всеми этими чудесными платьями, которые мне купила И’шеннрия, но этого времени не хватит, чтобы избавиться от чувства вины.

В окна заглядывает солнце, и я понимаю, что потратила всю ночь на тревоги. Я сажусь, чтобы вновь посмотреть на рассвет, который сегодня еще роскошнее, чем вчера. Никогда от этого не устану. Сколько рассветов мне осталось, интересно? Сколько еще я смогу увидеть, прежде чем голод заставит меня кого-нибудь убить? Прежде чем совершу одну-единственную ошибку и расплачусь за это смертью?

– Не будь плаксой, – шепчу я самой себе. – Ты же справлялась в лесу.

У меня будет тысяча рассветов. Я буду контролировать голод, говорить правильные слова, завоюю внимание принца, получу его сердце и покончу с этим.

Я жду до тех пор, пока не слышу возню на кухне, и лишь тогда вылезаю из кровати. Надеваю прекрасное белое льняное платье и прячу медальон под воротник. На лестнице меня встречает чудовищно вкусный запах свежего хлеба с маслом. Боги – как давно я не чувствовала запах свежеиспеченного хлеба? Ноктюрна никогда не ела ничего кроме овощей и пшеничных лепешек.

Посреди гостиной располагается впечатляющий массивный стол. И’шеннрия в сиреневом платье с рюшами до самого подбородка, надежно скрывающими шрам на шее, уже сидит с одного конца. Она делает мне знак занять место напротив. Стол такой длинный, и мы так далеко друг от друга, что меня невольно разбирает смех.

– Что-то смешное? – приподняв бровь, интересуется И’шеннрия.

– Меня просто умиляет стремление ветрисианцев перекрикиваться через стол.

– Это не так, – холодно отвечает И’шеннрия. – Я просто не считаю нужным сидеть рядом, чтобы контролировать тебя.

Ну конечно, не считает. Какой человек в своем уме захочет есть рядом с Бессердечной? Неважно, насколько она сдержанна и титулована, неважно, насколько хорошо она владеет собой, она все равно боится. Нет необходимости заявлять об этом вслух, я и так это чувствую.

Мэйв входит и накладывает несколько ложек теплой кукурузной каши мне в тарелку, трет сверху шоколад и украшает все это великолепие ягодами. И’шеннрия кладет рядом со мной платок и заявляет, что я не уйду до тех пор, пока не опустошу тарелку. Язык покалывает в предвкушении восхитительного вкуса человеческой еды, и лишь тело протестует. Я отправляю немного сладкой каши в рот, осознавая, что каждая порция повлечет за собой очередной приступ боли. Стараюсь наслаждаться малейшими оттенками вкуса, но мучения начинаются почти мгновенно. Голод требует сырой плоти, но я заставляю его замолчать и отправляю ложку за ложкой в рот, пока тарелка не оказывается пуста, а желудок не сжимается от боли.

Судорожно вцепившись в стул, я отчаянно мечтаю выйти, но И’шеннрия гоняет меня по родословной знатных фамилий, танцевальному этикету, истории правления д’Малвейнов. Допрос дает моему агонизирующему сознанию возможность переключиться, но внимание ослабевает от вспышек боли. Это самое большое количество человеческой еды, съеденной мной за раз, и тело меня ненавидит. Я не могу позволить Мэйв видеть меня плачущей – И’шеннрия держит ее поблизости, испытывая меня на прочность, проверяя, обнаружу ли я свою суть, сдавшись боли. Мэйв озабоченно спрашивает, что случилось, но И’шеннрия придумывает какие-то отговорки о том, что я неважно себя чувствую.

В конце концов И’шеннрия приказывает Мэйв уйти. Едва за ней закрывается дверь, я, тяжело дыша, хватаю платок и судорожно вытираю лицо, торнадо боли медленно выходит со слезами.

– Семь минут, – объявляет И’шеннрия, поглядывая на песочные часы в углу комнаты. – Завтра стремимся к десяти. Чем дольше ты сможешь вытерпеть, прежде чем извиниться и выйти из-за стола, тем менее подозрительной будешь выглядеть. И твоя маска слетает слишком часто – учись справляться с болью, не корчась.

– Просто обожаю повторяющуюся агонию, – мычу я, демонстрируя ярко-красный платок. – Надеюсь, вы придумаете достойное объяснение для того, кто будет это стирать.

Мы заходим в гостиную, где Реджиналл уже сдвинул всю мебель так, чтобы я могла практиковать поклоны и реверансы в ботиночках на тонких каблучках (один для мужчин, один для женщин и особенный вариант для приветствия тех и других разом). Я приседаю до тех пор, пока колени не начинают ныть, а спина раскалываться, практикуюсь в простейших действиях – бесшумный поворот дверной ручки двумя пальцами, подъем по лестнице в юбках с прямой спиной и с двумя декоративными хрустальными шарами на плечах – до тех пор, пока солнце не заглядывает в гостиную с прощальным поцелуем. Занятый уборкой Реджиналл то и дело ходит мимо, и, хотя старается не встречаться со мной глазами, он все-таки следит за нами. Когда окончательно темнеет, Реджиналл стучит по дверному косяку. Из-за внезапного шума я роняю хрустальные шары, и оба с тяжелым стуком падают на пол.

– Только не снова! – восклицает И’шеннрия. – Подбери и начинай с дальнего конца комнаты.

– Эти туфли ужасны, – выдыхаю я. – И мое плечо…

– Заново, – требует она и поворачивается к Реджиналлу. – Что?

– Прошу прощения за мое вторжение, миледи, но, судя по песочным часам, прошло тринадцать часов. Возможно, юной леди было бы неплохо передохнуть.

И’шеннрия смотрит на меня, затем на мою грудь, ее взгляд направлен туда, где должен быть медальон.

– Нет, – в конце концов заявляет она. – Она продолжит.

– Миледи…

– Пожалуйста, помоги Мэйв с ужином, Реджиналл, – обрывает И’шеннрия. Он кивает и уходит.

– Дорогая тетушка, – цежу я сквозь зубы. – Мне нужна всего секундочка…

– Леди И’шеннрия. Нет времени. – Она подталкивает меня вперед, подавая знак идти. – Ты едва коснулась поверхности того, что необходимо узнать, и я бы сказала, справилась с этим плохо. Ты не обладаешь естественной грацией, и чувства баланса у тебя нет. И это не считая того факта, что ты, кажется, ни разу в жизни не двигалась по прямой линии…

Мои ноги дико трясутся. Меня хватает на три шага, прежде чем я поскальзываюсь и падаю.

– Почему это так сложно для тебя? – рявкает она. – Нет ничего проще правильной ходьбы.

Разорви ей глотку, – врывается голод в мои мысли. Я чувствую, как зубы удлиняются, касаясь губ, – измождение плохо на меня влияет. Мне нужно поесть. Горло И’шеннрии кажется таким аппетитным.

– Верите вы или нет, – выдыхаю я, – но монстры тоже устают.

И’шеннрия поднимает с ковра хрустальный шар. Затем поворачивается к полке, где стоят еще семь сфер: первая из обычного стекла, вторая из камня, третья медная, усеянная маленькими шипами. По сфере на каждый этап обучения искусству себя держать, через которое проходят отпрыски знатных фамилий. Так она говорила. И’шеннрия тянется к сфере, стоящей в самом конце, – из черного железа с острыми, как бритва, гребнями, густо покрывающими поверхность.

Она ставит сферу передо мной.

– Нет, хватит. Мне нужно поесть, – мычу я сквозь стиснутые зубы, – сейчас же.

– Я покормлю тебя, – соглашается она. – После того, как ты пройдешь, не уронив этот шар.

Острые края сферы ехидно поблескивают.

– Я абсолютно уверена, что говорила об этом в карете, – мычу я, – я становлюсь… неуправляемой в состоянии голода.

В ее глазах проскальзывает страх, но она лишь сильнее выпрямляет спину.

– А я тебе говорила – что будут моменты, когда придется держаться куда дольше. Ты должна превозмогать.

А ты должна умереть, – возражает голод, бушующий, точно языки пламени вокруг пропитанных маслом дров. Я сражаюсь с внезапным порывом вцепиться в нее. Перед глазами пелена – все, на чем я могу сосредоточиться, это ее кожа. Жар ее тела словно русалочья песня для моего истерзанного нутра. Голод ощущает запах ее страха, ее плоти.

– Да, ты Бессердечная, Зера, – говорит И’шеннрия. Ее голос звучит словно издалека, как из-под воды. – Но прежде всего ты леди. Убери эти клыки.

– Я… не могу…

– Можешь, – возражает она. – Докажи мне, что ты больше, чем твой голод. Докажи, что внутри ты все еще остаешься человеком.

Я цепляюсь за свою человечность – за то малое, что еще остается в целости и сохранности под моими юбками, в моих шутках. Я всегда держалась за надежду, но голод, поселившийся в зияющей на месте сердца дыре, смеется над моими чаяниями.

Ты ничто, – шепчет он. – Просто животное, снедаемое голодом. Тебе никогда не сбежать от того, что ты сделала.

Меч отца упирается мне в бок. Я с трудом вспоминаю его лицо, лицо матери. Больше не могу вспомнить их голоса. Какой смысл вновь становиться человеком, если у меня не осталось ничего, кроме скудных воспоминаний.

Где бы твои родители ни пребывали после смерти, они наверняка ненавидят тебя за то, что ты стала причиной их гибели.

– Зера! – рявкает И’шеннрия. – Ты моя племянница. И я жду, что ты будешь выполнять мои указания.

Несмотря на голодный туман, мое отсутствующее сердце пронзает острая боль. Племянница. Семья. Она мне не родственница, но готова ею притвориться. Согласна называть меня частью семьи несмотря на то, что я одна из тех, кто ее уничтожил. Три года мучений ничто по сравнению с ее десятками. По сравнению с И’шеннрией я такая слабая. Она рассчитывает на меня. Крав, Пелигли. Все они рассчитывают.

Мое собственное сердце на меня рассчитывает.

Я закрываю глаза и огромным внутренним усилием загоняю голод вглубь, острые клыки превращаются в человеческие зубы, глас монстра меркнет.

Я заставляю себя встать на ноги, беру шар и аккуратно, стараясь не касаться лезвий, устраиваю его в изгибе плеча. Я человек. Я И’шеннрия. Лезвия кусаются, и весьма ощутимо. Стоит оступиться, всего лишь покачнуться, и они вонзятся в кожу. Я осторожно делаю десять шагов. Одиннадцать, двенадцать – мои лодыжки протестуют, я покачиваюсь, и лезвия сферы вгрызаются в меня. Теплая кровь стекает по коже. Но хуже всего не боль – а мое сознание. Оно измучено, забито правилами и жестами под завязку. Я ничего не ела. Мысли плавают, будто летнее марево. Каждый шаг должен быть совершенным. Но голод все еще грызет меня изнутри, точно запертый в клетке.

Тринадцать шагов. Четырнадцать. Лезвия ранят меня, инстинктивно хочется сбросить шар раз и навсегда. Я почти дошла до конца комнаты. Шестнадцать. Шестнадцать лет человеческой жизни – забыты, потеряны. Восемнадцать, девятнадцать – у меня вырывается вздох, когда лезвия врезаются глубже. Мне должно быть девятнадцать лет. Еще один шаг, последний.

Двадцать.

Мой двадцатый год – на свободе. Это единственное, чего бы мне хотелось.

Я тянусь к книжной полке и хватаюсь за край, чтобы устоять. Колени дрожат так сильно, словно пол уходит из-под ног. Звук приближающихся шагов, и укус лезвий ослабевает, когда их вытаскивают из меня. И’шеннрия разглядывает меня, держа в руке окровавленный железный шар. В ее глазах слабый отблеск тепла.

– Отлично, Зера.

После стольких часов безжалостного «недостаточно хорошо» эти слова слаще меда. Я жадно впитываю их и, собрав остатки сил, расплываюсь в улыбке. Но едва она уходит, чтобы принести еду, я тут же падаю на ближайшую кушетку, пытаясь унять боль. Входит Реджиналл со щеткой в руке.

– Может, вам немного отдохнуть в постели, мисс?

От голода я готова наброситься на него и сожрать. Мысленно облекая слова и чувства в связную речь, мне удается отвлечься, но ненадолго.

– Я-я приняла бы твое предложение, если бы была ленивой, безалаберной натурой.

Получается вяло, но он кивает.

– Разумеется, мисс. Я понял, что вы не такая, по тому, как сегодня утром вы вывалили на кровать все содержимое своего шкафа.

Я смеюсь, и узел гнетущих эмоций внутри постепенно сам по себе развязывается. Мы молчим, тройная луна за окном тускнеет на фоне огней Ветриса, где каждое окно – сияющий золотой квадрат. Несмотря на всю свою подозрительность и ненависть, людям удивительно хорошо удается творить красоту.

Я чувствую, как плоть регенерирует, порезы на плечах должны быть отлично видны Реджиналлу. Паника хватает меня за горло, но я делаю все, чтобы голос звучал ровно.

– Реджиналл, ты не мог бы принести мне шаль?

Он подчиняется и вскоре возвращается с шелковой шалью. Я набрасываю ее на плечи, он улыбается.

– Вам очень идет, – говорит он, и я ерзаю на диванчике.

– Это странно, что, когда меня называют милой или симпатичной, мне становится не по себе?

– Все мы чувствуем себя немного не в своей тарелке, когда нас оценивают лишь по физической привлекательности, – спокойно отвечает он.

– Ты мудрый человек, – восхищаюсь я.

– Боюсь, что нет, мисс. Просто я очень стар.

В его глазах та же усталость, что и у И’шеннрии. Как много он повидал? Наверное, он тоже пережил Пасмурную войну.

– Где ты был, Реджиналл, – спрашиваю я, – во время войны?

– Воевал, мисс.

– На чьей стороне?

Он молча отгибает часть костюмного воротника. Щупальца похожего на цветок шрама поднимаются от груди до самой шеи. Я узнаю этот шрам – как не узнать? Мне доводилось видеть такой лишь раз, на другом Бессердечном ведьмы. Бывшем Бессердечном. Подобные шрамы, напоминающие цветок, расцветают на груди после того, как сердце возвращается на место и мы вновь становимся смертными. О таком шраме на собственной груди я мечтаю уже много лет.

– Ты Бессе…

– Был им. – Его взгляд спокоен. – Тридцать лет назад я был человеком, а потом не был. Поэтому воевал. И в конце концов, когда мертвецов стало больше, чем детей на улицах, моя ведьма, как и обещала, вернула мне сердце и наложила на себя руки.

У меня перехватывает дыхание.

– Почему?

– Я не уверен, мисс. Но она убила многих за время войны, и это съедало ее до тех пор, пока она не нашла освобождение в смерти.

Мое собственное чувство вины захлестывает меня. Пятеро мужчин. Один молодой, один старый… Я тут же отбрасываю его, пока оно не пустило корни.

– Я знаю, – с улыбкой говорит он. – Леди И’шеннрия рассказала мне, только мне и никому больше.

– Зачем она наняла вас, если вы были Бессердечным? Она ненавидит таких, как мы.

Он поджимает губы, осторожно подбирая слова.

– Я верю, что все эти тридцать лет она пытается осознать те вещи, которые убили ее семью. Отыскать смысл всего этого, смысл войны. Когда кто-то теряет так много, он отчаянно пытается понять почему.

Я молчу, между нами лишь звук песочных часов, а затем…

– Итак, ты свободен. Можешь идти куда угодно – так почему остаешься здесь? В Ветрисе ненавидят ведьм. Если тебя обнаружат…

– Вы когда-нибудь убивали человека, мисс?

Безмолвные крики бандитов звучат у меня в ушах. Я не могу пошевелиться. Реджиналл улыбается, уже добрее.

– Убивали. Значит, вам должно быть известно, как это ужасно. Голод, бушующий в крови, и бойня, и гаснущий огонек в чужих глазах.

Воспоминания внезапно ослепляют: кровь, стекающая по рукам, я слизываю ее и смеюсь, череп под моей ладонью и тяжелый камень, которым я его проломила, осколки костей и каменная крошка…

Реджиналл кладет руку мне на плечо, вытаскивая из тьмы.

– И вы также должны понимать, что голод – это не вы. Не стоит путать зло с собственными мыслями и чувствами. Я прекрасно помню, что нет ничего хуже для Бессердечного, чем считать, что тьма – часть его собственной души.

– Что же это тогда? – быстро спрашиваю я. – Голод.

– Не знаю. Мы говорили об этом друг с другом, на войне. Некоторые думали, что магическое проклятье. Другие считали, что это темные человеческие инстинкты, с которыми нельзя совладать. Я не могу точно сказать, что это, – но знаю, что голод существует, и он жесток. – Реджиналл подходит к каминной доске, рассеянно вытирая пыль с песочных часов. – Я буду помогать И’шеннрии в предотвращении надвигающейся войны до последнего вздоха. Лишь так я могу искупить все, что натворил, ради этого я здесь. А вы ради чего, мисс?

– Ради своего сердца.

– И?

– Ради того, чтобы остановить войну.

– И все? – Реджиналл улыбается, и я готова поклясться, что он все знает. Знает, что мои слова – полуправда, которую я осознаю, лишь произнеся вслух. Я хочу свое сердце, сердца моих друзей и свободу. Мне нужны все эти вещи. Но даже их недостаточно. Ничто не заполнит пустоту, зияющую бездну, ледяной вакуум на месте той девушки, которой я когда-то была. Счастливой, невинной. У которой была семья. Девушки, верящей в доброту мира.

Девушки, которая знала, что такое любовь.

Реджиналл идет к выходу и останавливается на пороге, чтобы поклониться.

– Надеюсь, вы найдете то, что ищете, мисс.

Глава 6

Змеиное гнездо

Трех дней недостаточно.

Мы тренируемся ночью – И’шеннрия жертвует сном, чтобы заниматься со мной. По мере практики с острым шаром раны появляются все реже и реже. Однажды я заканчиваю упражнение вообще без порезов, поднимаю кулак в «неподобающем леди» жесте, и она улыбается. И’шеннрия досыта кормит мой голод, так что он лишь слегка ворчит, когда она учит меня танцевать: слишком нервничает, чтобы прикасаться ко мне, и назначает моим партнером Реджиналла. Она сидит возле арфы, наигрывая прекрасные мелодии, к которым мне необходимо выучить каждый пируэт. Я бы соврала, если бы сказала, что двигаюсь грациозно, но мне довольно неплохо удается попадать в ритм – один из плюсов того, что, кроме тренировок с Кравом на мечах, в лесу больше нечего было делать, – это означает, что я в состоянии связать движения между собой, но очарование и плавность в них отсутствуют. «Словно дуб, раскачиваемый бурей», – фыркает И’шеннрия.

Она прекрасно разбирается в живописи, музыке и танцах. Леди приглашает нескольких аристократов, включая барона д’Голиева, пообедать с нами, чтобы у меня была возможность научиться вести себя должным образом без удушающего надзора королевского двора. Гости задают мне вопросы, на которые я неуклюже отвечаю, скользя пальцами по четырем ложкам, выложенным для одного только супа. После обеда они перемещаются в гостиную пить чай с шоколадом, по очереди играют на арфе и демонстрируют последние наброски природы. Но по сравнению с набросками И’шеннрии их работы скорее напоминают детские каракули. Даже речь у нее изысканнее и остроумнее и в каждом вызывает интерес. Она образцовый представитель аристократии, по крайней мере, той аристократии, которую я себе представляла до приезда сюда.

Я начинаю осознавать, как много она потеряла, когда слышу теплые истории о красоте и величии Рейвеншаунта, лорда И’шеннрии, о том, как идеально они подходили друг другу, каким галантным и добрым он был. И’шеннрия терпеливо выслушивает каждого, и ее взгляд в эти мгновения теплее, чем когда бы то ни было. А мне остается лишь сгорать от стыда и разглядывать собственные руки. Стыда за то, что такие, как я, столько у нее отняли.

Меня охватывает желание учиться. Чтобы она гордилась мной, неважно, насколько это труднодостижимо.

Постепенно, благодаря ее дару преподавания, обеды становятся все менее неловкими. Я говорю лучше, и некоторые даже смеются над моими шутками. Начинаю правильно использовать маленькие ложки для холодных супов и большие для горячих. На смену нетерпеливому ожиданию, пока Ноктюрна меня излечит, приходит четкое понимание моего болевого порога. Я словно танцую на острие ножа до тех пор, пока слезы не готовы вот-вот политься из глаз. Я тщательно обставляю свои отлучки в уборную, – в перерывах между подачей блюд, но до десерта. И хотя я не умею играть на музыкальных инструментах или рисовать, И’шеннрия заставляет меня петь для всех. Когда она спросила, есть ли у меня таланты, я ответила, что немного пою. Убедившись воочию, она, видимо, решила, что получается сносно. После скромных аплодисментов барон д’Голиев заявляет, что у меня самый прекрасный голос, что он слышал с тех пор, как королева Колисса была в моем возрасте, но никто не воспринимает это всерьез, поскольку все знают, как он любит налегать на авелишский бренди после обеда.

Я топлю сомнения, стыд и страхи в озере обучения. В странном, необъятном озере превращения в Зеру И’шеннрию, племянницу леди.

Утро Весеннего Приветствия наступает чересчур быстро. Рассвет пробивается в окна, кровоточа багровым и льдисто-голубым, но даже его красота не может отвлечь меня от истины – я не готова. Ничто не имеет значения. Время каким-то образом для меня исчезает, а затем появляется вновь с пугающей пунктуальностью. Время пришло. Я должна быть готова. Очень скоро мне придется притворяться, если и не ради королевского двора, то ради ведьм, чья жизнь висит на волоске, и ради моего сердца.

Я умирала десятки раз. Мне уже тошно от одних мыслей об этом. Но в конце концов в этой безмолвной войне между мной и королевским двором у меня есть одно преимущество. Они не могут убить меня. Могут унижать, насмехаться, рвать на части. Но не могут убить. На это способны лишь мои собственные ошибки.

Только я могу это сделать.

Это слегка успокаивает: хоть немного контроля в головокружительном сумасшествии этой пляски.

Я смотрю на свое отражение в окне, на соломенно-золотистые волосы, аккуратно подрезанные до плеч, и вздергиваю подбородок. Все решится сегодня, в следующие несколько часов. Если дебют провалится, то все кончено.

Мой единственный шанс на свободу будет упущен.

Мэйв наполняет ванну, добавляя туда бутоны черных роз и палочки корицы. Я с облегчением погружаюсь в воду, позволяя приятному запаху успокоить расшатанные нервы. Весьма знакомому запаху – волосы и одежда И’шеннрии пахнут точно так же, и я даже слегка горжусь тем, что мне позволено пользоваться тем же ароматом. Когда тело обсыхает, Мэйв наряжает меня в великолепный розовый наряд цвета сакуры, настолько прекрасный, что, едва я касаюсь пальцами шелковых оборок, волнение на мгновение улетучивается. Затем Мэйв приступает к укладке волос, подхватывая спутанные локоны скрюченными, медлительными пальцами. Она возится дольше, чем я живу на этом свете, но эффект поразителен; из десятков косичек получается роза, элегантно переходящая в пучок. Она пытается закрепить всю конструкцию сеткой из шпилек, украшенных камнями, но из-за усталости шпильки все время выпадают.

– Этого вполне достаточно, Мэйв. – И’шеннрия вплывает в комнату. – Дальше я сама.

Мэйв отвечает легким кивком и выходит, закрывая за собой дверь. Остаемся лишь я, И’шеннрия и отблески солнца на кварцевых шпильках.

– Вы не обязаны, – говорю я. Руки ее не дрожат, но губы крепко сжаты.

– Не глупи. Это не так уж трудно. – Она плотно закрепляет прическу. Конечно, никто не принуждает ее ко мне прикасаться – в противном случае она ни за что не стала бы этого делать. И’шеннрия выпускает несколько прядок за ушами и смотрит на меня в зеркало.

– Ты ела?

– Те прекрасные сырые потроха внизу? Да.

Она тут же переключается на допрос.

– Никогда не бери мужчину за руку, если он предлагает ее…

– …вечером, – заканчиваю я. – За стол женщины усаживаются первыми.

– В каком порядке? – торопливо перебивает она.

– Согласно титулам, с поправкой на возраст. Самая пожилая и родовитая садится первой, но только если она замужем. Незамужние садятся последними.

– Что означает – незамужние шестнадцатилетние дамы вроде тебя всегда будут садиться последними.

Она протягивает мне тюбик розовой помады и наблюдает, как я накладываю ее. Не слишком много, и только по центру губ.

– Гораздо лучше, чем во время первой попытки, – заявляет И’шеннрия. Ее губы тронуты пурпурным, а полоски шрамов замаскированы пудрой. Она выглядела бы спокойной и собранной, если бы не побелевшие костяшки пальцев на руках, которыми она держится за спинку моего стула. Многие жизни висят на волоске. Я понимаю это. А она понимает еще лучше меня. Мы обе осознаем это, в молчании разглядывая в зеркале свою боевую раскраску.

– Я до сих пор помню свое Весеннее Приветствие, – мягко говорит И’шеннрия.

– Я не готова, – признаюсь я. Она грустно улыбается.

– Я поделюсь с тобой одним секретом: никто по-настоящему не бывает готов.

– Миледи! – кричит Реджиналл. – Карета прибыла!

Мое лицо в зеркале принимает жуткий зеленоватый оттенок. И’шеннрия замечает это, и я готовлюсь к приказу нанести побольше румян или взять себя в руки, но вместо этого вдруг ощущаю на плече мягкую, сильную руку. Ее руку.

– Они будут не замечать тебя. Попытаются уверить, что ты недостаточно хороша. Это ложь. Ты И’шеннрия. Ты всегда будешь достаточно хороша.

Сильные и правдивые слова – настолько сильные, словно предназначены вовсе не мне. Возможно, она собиралась сказать это собственным детям, когда-нибудь. Своей собственной дочери, в ее Весеннее Приветствие.

Я бросаю в зеркало последний взгляд. Оттуда на меня смотрит девушка с белой, точно бумага, кожей и светлыми волосами. С золотым кулоном в форме сердца на шее. Чересчур сжатые губы в центре тронуты розовым. Голубые глаза очерчены темной подводкой, две линии, по ветрисианской моде, спускаются вдоль скул. У нее родинка под челкой, которая ей совершенно не нравится, но еще больше она переживает по поводу зубов, а точнее острых клыков, которые вылезают, когда она голодна.

Она молода. Испугана. Она играет роль. Играет в весьма опасную игру.

Она Бессердечная.

И’шеннрия помогает мне подняться, крепко сжимая локоть. Даже не представляю, сколько ей потребовалось усилий, чтобы проглотить собственный страх и дотронуться до меня не один, не два, а целых три раза. Мы проходим по дому, спускаемся по лестнице, минуем портрет привлекательного лорда И’шеннрии и выходим на улицу к карете. Эта куда вычурнее, чем дорожный экипаж, доставивший меня в Ветрис, – черные бархатные кисточки украшают лошадей, а колеса отделаны медью. Сидящий на козлах Фишер выглядит гораздо старше в черном костюме и шляпе с перьями. Хотя даже парадный костюм меркнет в сравнении с его застенчивой улыбкой.

– Выглядите сногсшибательно, мисс.

– Если повезет, у всех глаза повыпадут, – несмотря на пересохшее горло, отвечаю я. И’шеннрия открывает дверь экипажа, и я забираюсь внутрь. Но тут же высовываю голову из окна, в моем голосе звенит отчаяние.

– Я надеялась, вы не бросите меня на растерзание волкам.

– Весенние Невесты и Женихи прибывают самостоятельно. – И’шеннрия выдерживает мой взгляд. – Не забывай, чему я тебя учила. Делай то, что скажет Главный распорядитель. Изо всех сил старайся вести себя учтиво. Я попробую навестить тебя, когда все завершится.

Ее слова настолько отрывисты, настолько окончательны. В каждом из них сквозит невысказанное дополнение: «Если не провалишь все дело».

«Если тебя не рассекретят и тут же не убьют за то, кто ты есть».

Я выдавливаю улыбку, но та выглядит чересчур натянутой.

– Если меня постигнет «уничтожение», вы хотя бы придете на похороны? Не могу обещать напитков, или еды, или даже других гостей, на самом деле. Но я была бы рада.

– Ты справишься, – говорит И’шеннрия строго.

Фишер припускает лошадей рысью, и гравий хрустит под колесами кареты. Я наблюдаю, как И’шеннрия, и Мэйв, и Реджиналл уменьшаются в размерах. Вскоре остаются лишь тихие крики нектарниц на деревьях, растущих вдоль дороги, и мой непрекращающийся мысленный вопль. Аристократы, прогуливающиеся со своими возлюбленными и питомцами, останавливаются и показывают на мою карету. Я вспоминаю господ, которые сплетничали за забором в день моего приезда, и борюсь с желанием сползти вниз по сиденью. Может, принадлежность к роду И’шеннрии – всего лишь мое прикрытие, но я не позволю попирать имя этой семьи.

Когда дворец наконец появляется в поле зрения, я чувствую облегчение. Как и другие городские здания, он выполнен из белого камня, но полуодетые женщины с копьями, вырезанные на каждой опоре и башенке, придают ему куда более устрашающий вид. Дворцовая водяная почта выполнена из серебра, а не меди, и кажется, трубами постоянно пользуются – тут и там видно фонтанчики воды и слышно громкие хлопки, когда стражники и слуги забирают и отправляют небольшие контейнеры с сообщениями. Водяная почта – явно роскошь, еще ни разу я не видела, чтобы ею пользовался простолюдин. Искусственные каналы прорезают ландшафт дворца, выписывая изменчивые, завораживающие узоры, и мы переезжаем через них по десяткам мостов. В начале каждого из каналов находится фонтан в виде свернувшейся кольцами змеи, выплевывающей изо рта воду, такой же, как тот, мимо которого я бежала на днях, преследуя Шороха.

Шорох. Узнаю ли я его? Мысль о том, что он будет ждать на Приветствии – высокий, гибкий и темноглазый, – заставляет мое тело содрогаться в странных, слегка раздражающих конвульсиях. Я заставляю себя успокоиться, леди не дрожат.

Бессердечная не дрожит, заслышав Шорох, – насмешливо заявляет голод. – Мы едим таких, как он.

Мимо проезжает бледно-голубая карета, затем другая, зеленая. Любопытные господа по сторонам дороги наблюдают за каретами, прибывающими одна за другой. Больше всего внимания привлекает бледно-голубой экипаж, из окна которого улыбается и машет симпатичная девушка. Другая девушка, из пафосно-золотой кареты, тоже машет. Аристократы аплодируют, бросая им цветы, сорванные с газона, – алые гвоздики и стебли ракитника.

– Разве они не прелестны? – слышится голос какого-то вельможи.

– Весьма недурны, но с прошлогодними партиями им по красоте не сравниться. Если принц никого не выбрал в прошлые годы, то у этих и вовсе нет шансов.

«Эти». «Прошлогодние партии». Будь я не в курсе, сказала бы, что эти идиоты воспринимают нас чем-то вроде кусков мяса на выданье, а не реальными людьми. Это тяжело слышать, а я ведь всего лишь посторонняя, фальшивка. Представить не могу, что чувствуют дети этих аристократов, если собственные родители относятся к ним как к товару. Словно к псам на собачьих бегах, выведенным специально для того, чтобы их обсуждали и делали ставки.

Фишер замедляет движение, останавливаясь прямо перед большим бассейном и центральной дворцовой лестницей. Аристократы, согласно традиции, заполняют обе ее стороны. Дворцовые стражи – отличающиеся от городских четырьмя зелеными перьями на шлемах – неподвижно выстроились перед толпой, и не для того, чтобы сдерживать ее, а скорее чтобы обозначить границы расстановки. Фишер открывает дверцу кареты, впуская свет и уличный шум: смешки, свист и крики. Среди великолепно одетой знати есть и энциклопедисты в своих простых коричневых робах, с инструментами на поясе. Весь королевский двор собрался на спектакль. Фишер не предлагает мне руку – такое дозволено только кавалерам, – но остается поблизости на случай, если мне нужно будет помочь спуститься.

Носки моих ботиночек, обитые медью, касаются земли. Все взгляды прикованы ко мне: даже холодные, пустые глаза статуй взирают сверху, усиливая тяжесть в груди.

– С вами все будет в порядке, мисс? – спрашивает Фишер, но я едва различаю его голос среди гомона толпы. Мисс. Он один из немногих, кто обращается ко мне так, не используя титул «миледи». Миледи – слово резкое, полное ожиданий, а мисс – куда более теплое. Я почему-то чувствую себя комфортнее, осознавая, что хотя бы один человек в этом мире не ждет от меня многого.

– Нет, – возражаю я. – Но как сказала бы И’шеннрия, это не принципиально, не так ли?

Красная гвоздика попадает мне прямо в волосы, цепляется за прядки и бьет по лицу. Я озадаченно ее вынимаю. Мне следовало бы радоваться, что я здесь, в качестве потенциальной невесты для принца, но с каждой шуткой аристократов я все сильнее ощущаю себя коровой, которую готовят на убой. Все, о чем я могу думать, – это как скоро все отвернулись бы от меня, узнай они, кто я на самом деле. Заставляю себя улыбнуться. Другие девушки выбираются из карет, улыбаясь так естественно, словно были рождены с улыбкой, проскальзывают сквозь толпу и вспархивают по ступенькам. Пошатываясь, я следую за ними.

– Голову выше, – бормочу я слова И’шеннрии. – Расправь плечи. Смотри только вперед и вверх, а не вниз или назад. И не забывай: если тебя вычислят, ты труп.

Я нагоняю на лестнице девушку в золотом платье, и она бросает на меня взгляд из-под длинных ресниц. Ее лицо раскрашено так же, как мое, – помада, темные симметричные линии, нарисованные воском, вдоль глаз, хотя у нее они закручиваются спиральками.

– У тебя очень красивое ожерелье, – говорит она. Я смотрю вниз, на поблескивающий медальон. Первое желание – поблагодарить, но И’шеннрия учила меня большему. При дворе принимать комплименты все равно что расписываться в слабости к лести.

– Как и твое, – отвечаю я.

– Ах, эта старая штуковина? – Девушка смеется, дотрагиваясь до своего гранатового ожерелья. – Ничего особенного. На самом деле папа наряжает меня в обноски. Старые украшения сестры, ее старое платье, старая карета – просто ужас.

Это говорит девушка из золотой кареты с бархатной обивкой и кисточками, самой шикарной кареты на мили вокруг. Очевидно, она происходит из семьи Первой крови. Девушка улыбается с жалостью.

– Твое платье тоже ношеное? Какой стыд – тебе надо было попросить какое-нибудь у меня! Я была бы счастлива купить тебе что-то, в чем ты не выглядела бы как праздничная утка!

Перед жаркой праздничную утку всегда до отказа набивают фруктами. Она обозвала меня жирной, не особо стесняясь в выражениях. Если уж она так откровенна, могла бы просто дать мне пощечину, хотя ей вполне удалось подать оскорбление под соусом вежливости. Так вот как они играют при дворе, хм? Меня это устраивает.

– Вы мне льстите, миледи, – щеголяю улыбкой. – Уверена, принц будет поражен вашей добротой и заботой об окружающих.

Это ответное оскорбление, и мы обе это знаем. От злости девушка становится на пять оттенков пунцовее и теряет равновесие, едва не полетев с лестницы. Из толпы наблюдателей доносятся тихие шепотки:

– С ней все в порядке? Бедное дитя в детстве столько раз лихорадило, чудо, что ей вообще хватило сил приехать на Весеннее Приветствие…

– У семьи Стилран, как ни крути, болезненные дети, все отцовская кровь…

– …нам же не нужно поколение прикованных к постели принцев, не так ли?

Стилран – семья Первой крови. Я была права. Но Шорох прав еще больше – эти аристократы действительно идиоты, помешанные на сплетнях. От их стремления разорвать кого-то на глазах у всех у меня внутри все деревенеет. Я протягиваю ей руку. Она бросает на нее свирепый взгляд, поднимается и, недовольно бормоча, торопливо проходит мимо.

– Можно подумать, я позволю тебе хорошо выглядеть за мой счет…

Мгновение я смотрю ей вслед, а затем вздыхаю.

– Правильно, как я могла забыть? Обычная порядочность здесь под запретом.

В конце концов я преодолеваю последнюю ступеньку – и из-под палящего солнца попадаю в прохладную тень. Два стражника-келеона в серебряных доспехах, украшенных змеями, кланяются и распахивают передо мной массивные позолоченные двери. Главный зал просто пир для души – мраморные перила отполированы и сверкают, точно при лунном свете. Опьяняющий, насыщенный аромат растений доносится из каждой корзины и керамической вазы, зал наполнен букетами орхидей и цветами лайма. Белый плющ гирляндами свисает с ограждений второго, третьего и четвертого этажей, тяжелый, сочный, с бледными, напоминающими звезды цветами. Журчание воды под ногами заставляет меня посмотреть вниз: пол главного зала на самом деле вовсе не пол – а железные решетки, сплетающиеся в тонкий рисунок, прикрытые стеклом, под которыми – озеро бирюзовой воды. Солнечный свет в сводчатом зале разбивается на алмазные осколки, отчего кажется, будто комната сияет изнутри.

И контрастирует со всей этой роскошью – женщина со строгим пучком на голове и острым взглядом, стоящая перед царственной статуей какого-то очень важного покойника. Ее платье благоразумного черного цвета, но с плеч до самой талии и ниже спускается расшитая золотом мантия. Все слуги носят мантии разных цветов, обозначающие ранг и вид выполняемых работ. Золотая мантия – у Главного распорядителя. Если кому и известны маленькие грязные дворцовые секретики, то точно ей. Рядом с ней другие управляющие в такой же одежде, только мантии у них куда менее яркие.

– Добро пожаловать, Невесты, – с легким поклоном говорит она. Я чуть не кланяюсь в ответ, но быстро беру себя в руки. – Я Улла, Главный Королевский Распорядитель. Мы подождем, пока к нам присоединятся остальные дамы и господа, а затем последуем в Зал Времени. Располагайтесь, пожалуйста.

– Спасибо. Постараюсь изо всех сил. В этих туфлях комфорт может только сниться, – вздыхаю я.

Улла мгновенно хлопает в ладоши и грозно восклицает:

– Принести Невесте стул, немедленно.

Двое мужчин срываются с места и возвращаются с тяжеленным стулом из железного дерева. Мои брови взлетают вверх от того, с какой скоростью его ставят прямо у меня за спиной.

– Я не имела в виду… Вам не обязательно…

Улла приподнимает бровь. Не хватало еще, чтобы Главный Распорядитель начала меня в чем-то подозревать. Я делаю надменное лицо и сажусь, борясь с желанием поблагодарить мужчин, которые уже встают рядом с Уллой. Девица Стилранов уже сидит на таком же, как у меня, стуле, и старается не встречаться со мной взглядом. Мы ждем. Под этим я подразумеваю, что разглядываю в зале все подряд, как слюнявый младенец, зачарованный солнечным зайчиком, а очевидно скучающая Стилран стучит ногой по полу, сгорая от нетерпения встретить своего царственного жениха. У меня не хватает духу, чтобы сообщить ей плохие новости, поэтому я просто улыбаюсь, когда мы встречаемся глазами.

Улла приветствует прекрасно одетого юношу в костюме цвета морской волны, он застенчиво улыбается и краснеет. За ним входят два худощавых молодых человека, близнецы, судя по их одинаково белокурым волосам, желтоватой коже и голубым глазам. Это Весенние Женихи – куда более почетный титул, если трон наследует принцесса, но сегодня их просто представляют ко двору, чтобы они могли начать вращаться в обществе. В конце концов к нам присоединяется девушка в роскошном платье из выделанной оленьей кожи, запыхавшись, она восторженно оглядывается по сторонам, словно счастлива здесь оказаться. У всех отпрысков аристократических семей мягкие и нежные черты лица, ухоженная кожа. Они ни дня не работали, никогда не голодали, и часть меня испытывает к ним жалость. Какими беспомощными они были бы, окажись за пределами этого механизированного, экстравагантного города?

Какими беспомощными они были бы под твоими клыками? – шепчет в голове голод.

– Теперь, когда все собрались, – начинает Улла, – я провожу Весенних Женихов в зал, они будут представлены первыми. Невесты, оставайтесь, пожалуйста, здесь до тех пор, пока я за вами не вернусь. Прошу всех вас вести себя наилучшим образом, поскольку это ваше первое представление тем, с кем вы будете иметь дело до конца жизни.

– Мы в курсе, старушка, – протяжно произносит один из близнецов. – Родители нам объяснили все то же самое и куда быстрее тебя.

Его тон и то, с какой легкостью Улла выносит подобное оскорбление, не моргнув и глазом, выводит меня из себя.

– Кто-то встал с детской кроватки не с той ноги, – протягиваю я. Брат юноши одаривает меня уничижительным взглядом.

– Я не знал, что убогим нищим, вроде И’шеннрия, позволено говорить, – огрызается он.

– Не лучше ли было остаться дома и молиться своему опальному богу? – насмешливо поддерживает брата первый из близнецов.

– Скорее это вам двоим следовало бы помолиться, – с улыбкой отвечаю я. – Для начала попросить Кавара о том, чтобы научил придумывать оскорбления получше.

Улыбчивая девушка в оленьем платье давится от смеха. Близнецы бросают на нее злобный взгляд и снова поворачиваются ко мне.

– Будь осторожна, – отвечает один из них. – У Прайзлессов долгая память.

Я коротко смотрю на Уллу, но она даже не пытается вмешаться или остановить нас. Возможно, у нее нет такого права.

– Уж подлиннее, чем твое терпение, надеюсь, – отвечаю я.

Второй близнец смотрит на меня с прищуром.

– Ты…

– Что за шум? – припечатывает новый голос. Все оборачиваются и кланяются. Кем бы ни был этот человек, никто не желает выказать ему неуважение, и я быстро кланяюсь вместе со всеми.

– Милорд, – начинает Улла, – Я как раз собиралась отвести Весенних Женихов в зал.

– И они даже так недолго не в состоянии вести себя прилично? – Мужчина, выходящий вперед, и близко не столь высок, как ведьмы, но подает себя так, что кажется очень рослым. Он гладко выбрит, по спине спускается седая грива волос. Я узнаю эти волосы, и в животе холодеет. Эрцгерцог Гавик Химинтелл, мужчина, на днях проводивший ордалию. С водянисто-голубыми глазами и жалящей ледяной улыбкой. Все в нем говорит о точности и расчете. На нем белая туника с длинными рукавами, мантия на плечах как у Уллы, только серая и украшена хрустальными снежинками: мантия Министра. На бедре тот самый меч, которым он указывал в толпу.

– Сир, – хором приветствуют близнецы Прайзлесс. Эрцгерцог улыбается.

– Мы всегда говорили о манерах, не так ли, мальчики? Сохраняй лицо даже перед злейшим врагом. Благопристойность…

– …рушит сопротивление! – эхом отвечают близнецы, на их лицах написано благоговение. Они явно до такой степени восхищаются эрцгерцогом, что весь их гнев как рукой сняло.

Эрцгерцог смеется, а затем переводит взгляд на меня.

– А вот и новое лицо, с вами я еще не знаком.

Я делаю легкий поклон. Хотя Министр Клинка и выше меня по статусу, Химинтелл – семья Первой крови, как и И’шеннрия.

– Эрцгерцог Химинтелл, – отвечаю я. – Очень приятно встретиться с вами. Я Зера И’шеннрия, племянница леди И’шеннрии.

– Так значит, тебе известно, кто я такой? Как такое возможно, учитывая, что это твой первый визит ко двору?

Ошибка. Конечно, я не должна знать, кто он такой, если ни разу его не видела. Но я видела. И’шеннрия предупреждала меня вести себя с ним предельно осторожно. Возможно, мне удастся спрятать истинные намерения под маской маленькой глупышки.

– Тетя рассказывала мне о самом привлекательном мужчине при дворе. – Я приправляю эти слова частым хлопаньем ресниц. Может, чересчур частым. Он молчит, и на секунду мне кажется, что я его оскорбила.

– Конечно. – Его улыбка так же широка, как и моя. Мы оба притворяемся. – Во время нашей последней встречи леди И’шеннрия с огромным восторгом рассказывала о том, как нашла вас. Чудесно, что она вернула вас в целости и сохранности. Будем надеяться, вы оправдаете ее надежды.

– Планирую так и сделать, милорд.

Он не мигает, я тоже. Ощущение, словно он меня оценивает, стараясь понять, о чем я думаю. Все, что я могу, это не показывать снедающую меня ярость, кипящую внутри со дня ордалии. К счастью, он прекращает наш поединок взглядов первым и поворачивается к остальным.

– Надеюсь, все вы подготовлены к встрече с королевским двором, – замечает он. – Особенно Невесты.

– Насколько это возможно, милорд, – девица Стилран делает реверанс.

Гавик кивает.

– Вам потребуется все ваше самообладание при встрече с принцем Люсьеном. – В его словах сквозит презрение. Он явно недолюбливает принца. – Прошу прощения, мне давно следовало присоединиться к остальным придворным в зале.

– Конечно, – отвечает Улла с глубоким поклоном. – Хорошего дня, милорд.

Мы все кланяемся следом, и когда министр проходит мимо, я провожаю его взглядом. Улла уходит с Весенними Женихами. В конце концов приходит и наш черед идти в зал. Следуя за Уллой вместе с остальными девушками, я стараюсь поменьше пялиться на золотую филигрань на дверях, яркие картины с гончими и львами, портрет Кавара собственной персоной, изображенного в виде молодого человека с покрывающими кожу глазами-символами. В одной руке он держит весы правосудия, в другой – меч, и кажется одновременно и зловещим, и вызывающим трепет. В книгах Ноктюрны утверждалось, что ни одна ведьма не должна пытаться представить, как могло бы выглядеть физическое тело Старого Бога, а здесь смертные рисуют своего Нового Бога без опаски. Знамена нефритово-зеленого шелка водопадом стекают с безупречно чистых окон, играя на солнце вышитым гербом с изображением серебристого змея. На фоне неоспоримого величия дворца особняк И’шеннрии кажется маленьким и жалким.

Улла ведет нас дальше через просторный зал, стены которого – целиком из цветного стекла. Солнце просачивается сквозь них, окрашивая нашу кожу в цвета заката и сумерек. Лишь спустя несколько секунд я со стыдом осознаю, что цвета обозначают исторические события – строительство Ветриса, важные открытия ученых-энциклопедистов, такие как водяная почта и песочные часы, Восьмизимнюю войну, в которой злейшим врагом был Гелкирис, оспаривающий контроль над горами Толмаунт-Килстеды, и в конце, в самой последней секции, Пасмурную войну. Она повсюду: закованные в доспехи батальоны келеонов и людей яростно сражаются с высокими черноглазыми фигурами с потемневшими руками и когтями – ведьмами. А перед ними орда клыкастых монстров, с красными ямами, зияющими на месте сердца. Бессердечные.

Я сжимаю кулаки. Вот, значит, какими они нас видят? Настолько жуткими? Согнутые, с дикими глазами, двигающиеся скорее как животные, чем как люди. Во время Войны Бессердечные воевали на передовой, составляя основу армии ведьм, хотели они этого или нет. Не сомневаюсь, что ведьмы приказывали Бессердечным защищать себя. И вдобавок к этому их окружали толпы живых людей. Голод наверняка вырывался из-под контроля, превращая их в звероподобных монстров, не озабоченных человеческими условностями. Порой я чувствую что-то подобное глубоко внутри; словно темная голодная часть меня ждет, когда я ослабну, проиграю. И эта настенная роспись напоминает мне, ярко и болезненно, к чему приведет этот проигрыш.

Это было бы так легко, – настаивает голод. – Одно мгновение, и все будет кончено. Тебе больше не о чем будет волноваться…

Оранжевое и желтое стекло, в центре которого Бессердечные. Огонь. Люди поняли, и довольно быстро, что способов замедлить Бессердечных, кроме поджигания, не так уж много. Чтобы исцелить обугленную плоть, ведьмам требовалось куда больше времени, чем обычно. Это их любимый способ расправляться с нами. Вода для ведьм, огонь для их рабов, как сказал барон. Я вздрагиваю при мысли о боли, о бесконечной агонии. Боль выносима лишь тогда, когда ты абсолютно уверен, что она скоро закончится. Так я прожила последние три года – в уверенности. А сейчас? Сейчас я вообще ни в чем не уверена.

– На что это ты глазеешь? – тихо спрашивает девушка в платье из оленьей кожи. Я отвожу глаза.

– Н-ни на что.

Вряд ли она мне поверила, поскольку разглядывает Бессердечных из-за моего плеча.

– Все нормально, – шепчет она, наклоняясь ко мне. – Порой мне тоже бывает их жалко.

Она быстро отворачивается. Ее признание настолько тихое, запрещенное, не для этих залов. И все же оно отзывается в моей груди. Подумать только: человек может жалеть меня – нас – после всего, что мы натворили, всего, что я натворила. Я встряхиваю головой. Если бы она знала, кто я на самом деле, то бежала бы без оглядки. Ликовала бы, пока я сгорала на костре, а мою ведьму топил эрцгерцог.

Улла останавливает нас возле стеклянной двери и стучит дважды. Стражи с настороженным видом открывают ее. Улла поворачивается к нам, протягивая несколько шелковых вуалей, закрепленных на ободках искусной работы.

– Наденьте это и следуйте в центр зала, рука об руку. Не снимайте их до тех пор, пока не прикажут члены королевской семьи. И напоминаю, говорить будете, лишь когда к вам обратятся.

– Мы не дети, Улла. Мы много лет наблюдали, как это делается. И знаем, как все происходит, – впервые высказывается девица Стилран. Спина у нее такая ровная, что кажется, будто она кол проглотила, каждое движение изящно. Я не знаю ее имени, но мысленно именую ее Грация.

– Просто напоминаю, миледи. Некоторые из нас, – глаза Уллы встречаются с моими, – прежде никогда здесь не бывали.

– А некоторые из нас не желают нянчиться с деревенщинами. – С высоко поднятой головой Грация проходит в дверь. Вторая девушка следует за ней, смущенно и очаровательно улыбаясь. Прелесть. Отличное прозвище для нее. Улла провожает меня вслед за Грацией и Прелестью, и я делаю первые шаги по темному коридору. Он настолько узкий и низкий, что моя макушка почти задевает каменную кладку, но вскоре коридор выходит в сводчатый зал. Кто-то вырезал здесь все прямо из камня, величественные колонны, высокие, словно древние деревья, обрамляют просторное помещение. Свет струится из идеально круглого застекленного отверстия в потолке. Яркие солнечные лучи проникают сквозь него в центр комнаты, освещая каменную платформу, на которой стоит вычурный стеклянный трон. И повсюду, как эти ни прискорбно, люди. Они толпятся вдоль нашего пути, тихонько хихикая и сливаясь с тенями. Мне не видно их лиц, но платья и костюмы – всех цветов радуги. Их голоса, пусть и тихие, эхом отдаются под сводами потолка.

Мы подходим к трону. Он вовсе не из стекла, а из прозрачного камня с радужным блеском. Умно! Сделай так, чтобы трон светился, и подданные будут зачарованы. Ни золото, ни драгоценности не сравнятся сиянием с королевским троном. Ни один страж-человек не годится в подметки устрашающим келеонам у подножия трона. Это самые высокие келеоны, которых я когда-либо видела, вооруженные до зубов острыми как бритва алебардами. Грация проносится прямо между их разведенным оружием, а мы с Прелестью из последних сил пытаемся не отставать. Во рту у меня пересыхает, когда одна из келеонов надолго задерживает на мне взгляд – я знаю, что у них отличный нюх; могла ли она унюхать Бессердечную? «Нет, Зера, это глупо. Будь они на такое способны, Ветрис выиграл бы Пасмурную войну намного раньше».

Мы выстраиваемся в линию перед троном и приседаем в глубоком реверансе.

Король Каваноса Среф смотрит на нас стылым взглядом ворона, кружащего над трупом.

* * *

Всего лишь сравнение короля с картофелиной. И весь королевский двор на меня глазеет. То ли этих придворных так легко впечатлить, то ли они просто нечасто выходят на улицу. Не будь я монстром без гроша в кармане, планирующим государственную измену, я бы поставила деньги на последний вариант.

Поскольку Невесты представлены и церемония близится к концу, король с королевой покидают Зал Времени, стражи следуют за ними. Принц Люсьен пока остается. Теперь, когда волнение затухает, я рассматриваю его профиль, и в глаза бросается его горделивая хищность. Принц не так уж и симпатичен, как мне показалось на первый взгляд, не в классическом понимании красоты, но его притягательность неоспорима. Острые черты его лица заслуживают внимания, но весьма осторожного, с оглядкой на то, что можно пораниться. К тому же с отвращением замечаю, что не только я его разглядываю – почти все женщины в толпе хихикают и перешептываются при каждом его вздохе, каждом движении руки. Может, я каким-то образом попала в другую, нелепую реальность где-то между отъездом из особняка И’шеннрии и прибытием сюда? Это просто абсурдно, даже смешно, как много ему уделяют внимания, но тут я вспоминаю, что он наследник самой большой страны Туманного континента. Если все дни его жизни проходят вот так, под постоянным наблюдением, когда каждый первый заискивает, неудивительно, что он питает такое отвращение ко двору. Это напоминает мне о Шорохе. Шорох… Он где-то здесь, не так ли? Радость током проходит сквозь меня при мысли о том, что он может смотреть на меня прямо сейчас, но здравомыслие берет верх. Я здесь ради принца, а не ради вора.

Я решительно отвожу глаза от принца Люсьена; нельзя уподобляться другим девицам. Прелесть и Грация, однако, не испытывают подобных терзаний и по-прежнему силятся разгадать скучающее выражение его лица.

– Как думаешь, ему понравились мои слова? – жалко бормочет Прелесть. Грация поворачивается ко мне с искаженным лицом.

– Считаешь себя самой умной, не так ли?

– Нет. – Я вскидываю голову и поджимаю губы. – Уверена в этом.

– Мне кажется, она была великолепна, – с улыбкой замечает Прелесть.

Грация глумливо парирует:

– О да, великолепна. Если ты считаешь забавным оскорблять короля, как какие-то пьяные простолюдины.

– Ты, очевидно, упустила смысл моего тонкого сравнения, – отвечаю я. – Не печалься, не всем доступна изощренность ума. И не все умеют проигрывать с достоинством.

– Ты заносчивая маленькая… – Грация начинает кривить губы, но к ней подходит улыбчивая знатная дама и заводит разговор. Вскоре вокруг собираются и другие придворные, они окружают и Прелесть, и даже меня, наперебой делая комплименты.

– Как это вам на ум пришло нечто столь прозорливое, леди Зера? – Леди обмахивается веером, и воздух доносит до меня ее запах. Голод жадно облизывается, но я заставляю его успокоиться.

– Вы заметили, как задорно смеялся король? – Придворный покачивает головой. – Много лет не видел его таким веселым. С тех самых пор, как умерла принцесса.

– Принцесса? – начинаю я. Придворный понижает голос.

– Вам не рассказывали? Принцесса Вария уже пять лет как скончалась.

– Какой ужас. Как это случилось?

Придворные переглядываются, а затем он наклоняется ко мне и шепчет:

– Бессердечные, миледи. Она навещала провинции, когда свора чудовищ разорвала ее свиту в клочья. Это была ужасная трагедия. Мы оплакивали ее несколько месяцев. А король, я думаю, все еще в трауре. Он был таким жизнелюбивым, но после того, как умерла принцесса Вария, все изменилось. Она всегда была его любимицей. А о принце Люсьене даже нечего и говорить. С тех пор он совершенно опустошен.

Принц Люсьен потерял сестру из-за Бессердечных? Меня охватывает нечто похожее на жалость, но я не позволяю этому чувству разрастись. Нельзя воспринимать его как человека, только как цель.

– Действительно, – шепчет аристократка, прикрывая рот затянутой в перчатку рукой. – Вот почему принц так часто выезжает на охоту.

– Охоту? – Я хмурюсь, но придворные больше ничего не говорят, придумывая удобные предлоги, чтобы уйти.

Новая информация крутится у меня в голове. Я едва замечаю, как ко мне подходит И’шеннрия, ее лицо напряжено.

– Ты чуть не выдала себя, – шепчет она.

– Я рискнула, – соглашаюсь я. Ледяная маска И’шеннрии остается абсолютно непроницаемой.

– Возможно, в следующий раз ты дважды подумаешь, прежде чем «рисковать», и обойдешься стандартными отрепетированными фразами вместо того, чтобы выдавать нечто столь дерзкое.

– Соблазнение надежды нации не должно быть скучным.

И’шеннрия издает что-то похожее на тихий стон. Мгновение мы наблюдаем, как придворные снуют мимо друг друга, отвешивая комплименты и любезности, в которых нет ни капли искренности. Конечно, она меня не хвалит. Я не жду громогласных славословий перед всеми людьми, но услышать что-то вроде «молодчина, тебя все еще не сожгли заживо» было бы весьма приятно.

– Одна сильно надушенная маленькая птичка напела мне удивительную песенку, – с нажимом продолжаю я. – Про принцессу Варию, убитую Бессердечными.

И’шеннрия поджимает губы.

– Полагаю, рано или поздно ты бы об этом узнала.

– Другая маленькая птичка, надушенная еще сильнее, сообщила мне, что принц выезжает «на охоту». Что это значит?

Выражение лица И’шеннрии становится непроницаемым. Какой-то аристократ зовет ее по имени, она выпрямляет спину и мгновенно переключается на разговор о моем представлении. Избегает меня? Возможно. Избегает вопроса? Совершенно точно. Никто не желает говорить об охоте, но поскольку боги слепили меня из любопытной глины, это лишь распаляет во мне желание узнать о ней больше.

Глядя над головами мельтешащих придворных, я нахожу принца Люсьена, лениво прислонившегося к дальней колонне. Если бы я была художником или поэтом, то наверняка посвятила бы ему свое произведение. Не какой-нибудь сопливый любовный сонет или романтический акварельный портрет, скорее одну или семь строф о том, как он стоит – высокомерно, словно в его маленьком пузыре ничто не может его достать. И самое раздражающее, что это соответствует истине: согласно правилам этикета, это принц приближается, если хочет поговорить, а не наоборот. Я бы нарисовала его серебряный жилет, мерцающий в солнечном свете, черные глаза, прикрытые растрепанной темной челкой, из-под которой он наблюдает за толпой; и обязательно добавила бы, что на этот серебряный жилет можно было бы накормить тысячу человек. И что будущее страны слишком сильно зависит от человека, который не в состоянии даже зачесать волосы, чтоб те не мешались.

Попытайся я утопить его в ванне ядовитой критики, уверена, ему было бы на это плевать. Он ведь наследник престола, в конце концов. И выглядит так, словно выше всего мирского, равнодушный к неусыпному вниманию королевского двора и, безусловно, невосприимчивый к чарам какой-то крикливой Весенней Невесты.

Рядом с принцем стоит бледный юноша с бумажно-белой кожей, в которой нет ни кровинки, ни единого намека на румянец. Он, возможно, чуть старше принца, из-под коротких серых волос торчат заостренные бледные уши. Видимо, это подземник – телохранитель принца, о котором предупреждала И’шеннрия. Подземников редко встретишь на поверхности земли – до нынешнего момента я не видела живьем ни одного из них. Обычно они живут под землей, сдерживая в глубинах огненное дыхание валкераксов. Клеймор за его спиной размером с него самого – чересчур велик для его роста, и все же подземник носит его, как и тяжелый церемониальный доспех, с отточенной легкостью. Я сражалась с достаточным количеством наемников, чтобы распознать осанку опытного бойца, и этот подземник, очевидно, один из них. Если мне удастся подобраться достаточно близко, чтобы вырвать у принца сердце, его телохранителя не должно быть рядом. И чутье подсказывает мне, что силой этого не добиться. Хитростью разве что. Возможно, соблазнять придется двоих – сначала его, а затем принца.

Взгляд подземника пересекается с моим. До чего же странные зрачки – куда больше человеческих. Они практически заполняют кроваво-красную радужку, оставляя лишь кайму вокруг черноты. Он кладет ладонь с длинными пальцами на плечо принца и молча кивает в мою сторону. Кусочек моего сердца в медальоне опасливо вздрагивает, когда принц смотрит на меня без тени улыбки. Я почти завидую. Ему не обязательно выдавливать из себя любезности, в то время как я сегодня только этим и занимаюсь.

Принц Люсьен отрывается от колонны и начинает движение. Толпа расступается, телохранитель следует за ним по пятам. Он подходит к Прелести и заводит разговор, отчего ее лицо краснеет. И’шеннрия больно толкает меня локтем.

– Не смотри, – шепчет она. Я отвожу взгляд, но я не единственная, кому любопытно. Придворные продолжают болтать, при этом то и дело косясь на принца и девушку. Хитро, но эффективно. Я повторяю этот фокус, бросая короткие взгляды каждые несколько секунд. Сначала принц Люсьен и девушка просто переговариваются, но в следующее мгновение он заставляет ее хихикать.

– Они… флиртуют, – шепчу я И’шеннрии. – Не так ли? Пунцовые щеки, тихие смешки, кривые улыбки. Флирт.

– Разумеется, – бросает она.

– Деревья и звериный помет не способны флиртовать, уж простите мне мою неотесанность.

– Ты не могла бы воздержаться от острот хотя бы на минутку? – вопрошает И’шеннрия.

– Уж лучше щебенки отведать, – отвечаю я. Она сверлит меня взглядом. – Желательно с сахаром.

Тем временем в Королевстве Флирта принц прощается с Прелестью и направляется к Грации, улыбающейся ему во весь рот. Зубов у нее многовато, даже удивительно, как это ей никто их еще не повыбивал. Тут я вспоминаю, что в здешних краях не принято бить по лицу. При дворе желающие напасть втыкают нож в спину.

Они болтают и смеются. Его солнечная улыбка настолько отличается от прежних гримас, что практически ослепляет меня. Так вот что значит быть принцем – улыбаться придворным, которых терпеть не можешь?

– Приготовься, – шепчет мне И’шеннрия. – В конце он наверняка подойдет к тебе.

Я вижу, как он нежно заправляет Грации прядь волос за ухо. Мгновение назад он смотрел на нее так, словно не желает тратить на нее время, а теперь трогает ее? Он такой ветреный или с памятью беда? Я вглядываюсь пристальнее и замечаю, что выражение его лица стекленеет. Я уже видела подобное – в зеркале во время занятий с И’шеннрией. Он вовсе не пустоголовый. Просто притворяется. В толпе взволнованно перешептываются:

– Он всегда так делает…

– …всем уделяет знаки внимания, не выделяя ни одну…

– …я бы отдала что угодно, лишь бы он так на меня смотрел…

– …недопустимый флирт, если хотите знать мое мнение…

Принц Люсьен прощается с Грацией и направляется к нам. Я поднимаю подбородок и расправляю плечи, готовясь, что он проявит ко мне тот же наигранный интерес. На расстоянии вытянутой руки, когда мы уже вот-вот соприкоснемся, во мне просыпается бешеный голод.

Вырви его сердце, – рычит он. – Попробуй его на вкус. Хватай его, здесь и сейчас, и обретешь свободу.

Видения сырой плоти – крови, зубов, тел отца и матери. Боль в каждом вздохе, даже сейчас терзающая меня под лифом платья, – и вот я в одном шаге от освобождения. Его плечо задевает мое, совсем чуть-чуть, и он молча проходит мимо. Мои зубы резко удлиняются и заостряются, жаждущие впиться в него, покончить со страданиями здесь и сейчас, но я отчаянно сопротивляюсь. Среди бушующей в моей груди яростной бури на мгновение воцаряется холодная, ясная тишина. За принцем тянется запах дождевой воды и кожи. Этот аромат невозможно спутать. Взгляд его темных глаз; их форма, темные уголки, спрятанный внутри гнев – как это все знакомо. Толпа реагирует мгновенно.

– …пренебрег…

– …в первый раз вижу, чтобы он игнорировал девушку…

– Что с ней не так?

– …девица из семьи, почитающей Старого Бога…

– …должно быть, она его разгневала…

– Раз уж вы сами об этом сказали, соглашусь, она вовсе не кажется симпатичной…

Слова жгут спину не хуже кинжала келеона-наемника. Все ждут от меня какой-то реакции – но я им не поддаюсь. Пренебрежение принца ничто по сравнению с тем, что со мной сделают, если выяснится, что в моей груди нечему биться. Я не должна забывать: несмотря на комплименты и улыбки, каждый в этой комнате – мой враг.

Все человечество, – шелестит голод, – наши враги.

Взгляд принца Люсьена крутится у меня в голове. Его глаза. Те самые глаза. Где я раньше их видела? Наконец до меня доходит, и я чувствую себя круглой идиоткой из-за того, что не поняла этого сразу же, как увидела его.

Боги сыграли со мной шутку. Вторую, если за первую считать мое рождение на свет. Но эта куда более жестока.

Вор Шорох – принц Люсьен д’Малвейн. Это один человек, будь он проклят. Его ненависть к придворным, его голос. Парень, за которым я азартно гонялась по улицам Ветриса. Парень, заставивший меня на один-единственный краткий миг вновь почувствовать себя человеком. Кронпринц Каваноса, тот, у кого мне придется вырвать сердце. Излишнее волнение, страх провалиться мешали мне понять это прежде.

Стиснув зубы, я огромным усилием воли заставляю себя обернуться и отчетливо произнести ему в спину:

– Любите прогулки по городу, ваше высочество?

В толпе воцаряется мертвая тишина. И’шеннрия рядом со мной напрягается, ее уроки эхом отдаются у меня в ушах. Я не должна была заговаривать первой. Это нарушение этикета. Но я пытаюсь произвести впечатление не на этикет. Принц застывает, его телохранитель останавливает на мне взгляд своих багровых глаз. Лишь Шорох и я понимаем, что означает мой вопрос. Мой желудок сжимается; может, я совершила ошибку. Может, он не помнит меня так же отчетливо, как я его.

– Иногда, – раздается его голос, хоть он и не оборачивается. – Хотя предпочитаю прогуливаться с той леди, которой известны правила хорошего тона.

Облегчение разливается внутри расплавленным медом. Полуоскорбление. Он меня узнал.

– Тогда я непременно доставлю вашему высочеству одну такую леди в качестве благодарности. – Могу поклясться, что слышу его фырканье. Принц, вместе со следующим за ним по пятам телохранителем, удаляется, но толпа вновь обретает способность дышать лишь после того, как он исчезает из виду.

Я все еще ухмыляюсь, когда И’шеннрия хватает меня под локоть (интересно, ей теперь стало проще касаться монстра?) и шипит:

– Ты хоть представляешь…

– Я могу объяснить, – обрываю я. – Но только там, где нет столько любопытных ушей.

Ее ореховые глаза пронзают меня в надежде разглядеть правду.

– Тогда в карете. Уходим прямо сейчас, и молись Старому Богу, чтобы причины, из-за которых ты нарушила самое важное правило, которое я тебе постоянно вдалбливала, меня устроили.

Мы покидаем Зал Времени, проходим сквозь золоченые мраморные залы. Принц – это Шорох, Шорох – это принц. Два обличья одного и того же человека. Как это принц так здорово научился красть? Как вору удается регулярно проникать на территорию дворца, а потом выбираться оттуда? У меня столько вопросов, что я едва слышу глубокий голос, окликающий нас по пути к карете.

– Ты никому не скажешь.

И’шеннрия мгновенно склоняется в поклоне, а я недоуменно оглядываюсь по сторонам, пока не замечаю принца Люсьена, поджидающего прямо за дверью. Он коротко кивает И’шеннрии, при этом не сводя с меня темных прищуренных глаз. Телохранитель рядом с ним лениво разглядывает своими кроваво-красными глазами бабочку, сидящую на его длинном пальце. Я понимаю, что должна склониться перед кронпринцем в реверансе, но мысль о том, чтобы расшаркиваться перед вором Шорохом, невыносима. Гордость заставляет меня выпрямить спину. И’шеннрия искоса бросает на меня требовательный взгляд, но как только я сгибаю колени, принц Люсьен усмехается.

– Не стоит. Ты не сделала этого в первую нашу встречу, и если начнешь расшаркиваться сейчас, я в тебе сильно разочаруюсь.

– Прости, – смеюсь я. – А ты был очарован? Никогда бы не догадалась, учитывая, как ты меня проигнорировал, предоставив всему двору шанс смешать мое имя с грязью.

– Я предупреждал тебя насчет двора. Ты сама сглупила, решив пренебречь моими словами, – устало выдыхает он, запуская руки в волосы.

– Не привыкла, знаешь ли, следовать советам незнакомцев из темных переулков, – парирую я. Он бросает быстрый взгляд на И’шеннрию, но на ее лице не отражается ровным счетом ничего. Я продолжаю с нажимом: – Я никому не рассказывала. Пока что.

– И ты продолжишь хранить молчание, – властно произносит он. – Мне пришлось хорошо потрудиться, чтобы никто не узнал. И я не хочу, чтобы годы усилий пошли прахом.

Я не могу сдержать смех.

– Хорошо. Если я скажу, что сохраню твой секрет, что мне за это будет?

– Зера, – резко обрывает И’шеннрия. – Говори с принцем уважительно.

Принц Люсьен жестом останавливает ее.

– Я не в обиде, леди И’шеннрия. Эта девушка… – он смотрит на меня с прищуром, – особый случай. Весьма раздражающий.

– Не пытайся льстить и менять тему, – парирую я. – Знаешь, как мне тяжело держать рот на замке? Достойная компенсация – это минимум, что я должна с тебя получить.

И’шеннрия молча наблюдает, собранная, словно готовая вмешаться в тот момент, когда разговор повернет в дурное русло. Телохранитель-подземник издает смешок, и от этого звука бабочка взмывает с его пальца в воздух.

– Она тебя не боится, Люк.

– Я понимаю, – протягивает принц, не отрывая от меня взгляда. – И, надеюсь, она также понимает, что шантажирует принца Каваноса.

Я тяжело вздыхаю.

– А я-то уж думала, что это начало прекрасной дружбы.

– Ваше высочество, я… – И’шеннрия вклинивается в разговор, но принц останавливает ее взмахом руки. Молчаливая, повинующаяся И’шеннрия? До этого момента я и не думала, что такое возможно. Он наклоняется ко мне так близко, что нарушает как минимум сотню правил хорошего тона.

– Я мог бы отлучить тебя от двора с помощью одного-единственного скользкого слушка, переданного камердинеру, – мягко говорит принц Люсьен. Моя рука тянется к мечу – привычная реакция на мужские угрозы в мой адрес. Будь принц наемным охотником за ведьмами и окажись он в лесу Ноктюрны, я бы уже отрезала ему кусочек уха. Лучше бы здесь стоял Шорох, а не эта заносчивая, лживая королевская заноза в заднице. По крайней мере, можно было бы фантазировать о том, как набить ему морду, не опасаясь мгновенно оказаться в темнице.

– Мог бы, – задумчиво отвечаю я. – Но тогда я бы стала прочесывать улицы и поджидать тебя. Как считаешь, стражники оценят помощь горожанина, указывающего на каждую рыбную бочку и темный переулок, в котором человек, – я стараюсь не употреблять слово «вор» при И’шеннрии, – твоих габаритов мог бы спрятаться?

В прищуренных глазах принца появляется смертельный холод.

– Ты этого не сделаешь.

Я сладенько улыбаюсь.

– Конечно, не сделаю. Так же, как и ты не станешь распускать обо мне слухи при дворе, не так ли?

– Чего ты от меня хочешь, леди Зера? – рычит он. – Золота? Драгоценностей? Власти?

Вот теперь я наконец вижу что-то – подлинное чувство. Я достучалась до него, поцарапала царственную броню. Больше никакой заносчивости и фальшивых улыбок. Что-то в его взгляде – пристальном, словно у голодного ястреба во время охоты, – не позволяет мне соврать. А я вру всем и каждому. Но сейчас мои язык и разум отказываются это делать. Неужели глубоко внутри я сожалею о том, что собираюсь с ним сотворить? Сожалею о том, что знаю его будущее в отличие от него самого? Жалость опасна. Дикая кошка не жалеет свою добычу.

Я нахожу слабое утешение в том, что моя ложь одновременно является правдой. Самая искренняя улыбка растягивает мои губы.

– Мне нужно лишь твое сердце, мой принц.

И’шеннрия рядом со мной неподвижна и бледна. Подземник приподнимает одну тонкую серую бровь. Принц Люсьен, не моргая, изучает мое лицо. Голая правда повисает в воздухе, чересчур слепяще. Надо бы приглушить яркость.

– О! – хлопнув в ладоши, добавляю я. – Ну и одно-два платья не помешают. Я страшно охоча до красивых платьев.

– Жаль тебя разочаровывать, – наконец отвечает Люсьен, – но у меня нет сердца, которое я мог бы вручить.

– Странно. Готова поклясться, что у тех, кто дарит попрошайкам золотые часы, сердца в наличии, и без единой трещинки.

Взгляд И’шеннрии мечется между ним и мной, принц смеется. Сердце, гоняющее по венам кровь, дарующее ему дыхание, – сердце, позволяющее ему вот так насмехаться, именно оно-то мне и нужно. Нечто вроде изумленного интереса растапливает окаменевший взгляд принца, стирая внешнюю жесткость и колючесть, но все прекращается с появлением в дверном проеме нового человека. В одно мгновение Люсьен отодвигается от меня, его придворные рефлексы срабатывают быстрее моих.

– Что все это значит, ваше высочество? – Мы с И’шеннрией отмечаем появление эрцгерцога Гавика легким поклоном. Принц и вовсе воздерживается от приветствий. – Свидание с глазу на глаз с леди Зерой? Вы уже выбрали себе Невесту? Впечатляюще. Я думал, вы более разборчивы в таких вопросах.

Как ловко он оскорбил нас обоих, и все же я изо всех сил стараюсь выглядеть глупой и ничего не понимающей. Чем глупее я буду казаться Гавику, тем больше мне сойдет с рук. После слов Гавика лицо принца Люсьена мгновенно меняется. Тепло и веселье резко испаряются, остается лишь царственная маска.

– Не помню, чтобы спрашивал вашего мнения относительно выбора будущей жены, – замечает Люсьен.

– Конечно, не спрашивали. Но ваш отец просил меня проследить за этим Приветствием, – перебивает Гавик, перебирая двумя пальцами свою серебряную мантию. – Учитывая, что последние три вас слишком… разочаровали.

Принц и эрцгерцог в полной тишине меряются взглядами. Знаю, что должна быть почтительной с Гавиком, но не могу выбросить из головы воспоминание о том, как он приказывает «очистить» того мальчика. Мне стоит невероятных усилий сдерживать желание поглумиться над ним.

– Ваши Милости, прошу, – слова И’шеннрии доносятся со стороны, гладкие, как свежие сливки. – Сердце моей племянницы будет разбито, если вы внушите ей ложную надежду на чувства принца. Давайте сохранять нейтралитет до объявления в Зеленалий, хорошо?

Гавик неохотно переводит подернутый пеленой взгляд с Люсьена, на И’шеннрию, и на этот раз в его глазах – ядовитое презрение.

– В самом деле. Планирует ли ваша светлость прийти на этой неделе на благословение? Давненько не видел вас в храме.

Бровь И’шеннрии слегка подергивается. Такое я видела в последние несколько дней каждый раз, когда делала что-то не так.

– Я путешествовала, чтобы вернуть племянницу, ваша милость.

– Понимаю. И тем не менее мои стражи из Северной Рощи сообщили, что вы проехали через город в середине недели, не осенив себя благословением.

Излом брови И’шеннрии становится острее.

– Уверена, Кавар, в Его бесконечной доброте и мудрости, простит женщине, потерявшей всю свою семью, некоторую торопливость в поисках последнего живого родственника.

– Возможно, Он простит, – соглашается Гавик. – Но смертный вроде меня, осознающий вашу наследственную склонность к ереси, не станет.

– Вы слишком быстро забыли, каково это – потерять того, кто дорог твоему сердцу, эрцгерцог, – холодно замечает принц.

Гавик переводит на него взгляд.

– Я никогда не забывал, ваше высочество. Ни разу за пятьдесят восемь лет.

Между ними тремя словно натягивается тугая струна, опасная, и острая, и уходящая корнями в мрачную историю, что мне неизвестна.

Фишер подгоняет карету к подножию лестницы, и я вижу в этом шанс на побег.

– Тетушка, я ужасно устала, – заявляю я максимально плаксивым и избалованным голосом. – Мы можем поехать домой прямо сейчас?

Напряжение трещит по швам. И’шеннрия приносит свои извинения, и мы раскланиваемся. Я успеваю в последний раз обернуться и ухмыльнуться принцу Люсьену из-за плеча. В карете можно наконец отдохнуть, перестать притворяться несведущей и пустоголовой дурочкой. Пока карета отъезжает от дворца, И’шеннрия сохраняет молчание, а я разглядываю величественные фонтаны, и мысли бурлят во мне, как вода в этих рукотворных оазисах.

Из всех возможных аристократов Шорох просто обязан был оказаться принцем. Ну конечно. Судьба никогда не упускала возможности подкинуть мне побольше навоза под ноги, и этот раз не стал исключением. Шорох мог быть кем угодно – кем-то безобидным, кем-то без мишени, нарисованной на спине. Потенциальным другом, а не врагом. Равным, а не преследуемой жертвой.

Когда о дворце вдалеке напоминает лишь белое сияние за деревьями, у И’шеннрии вырывается вздох.

– Никогда не думала, что скажу это, – она смотрит на меня, – но я благодарна тебе, Зера.

– За что?

– За то, что избавила меня от того человека, – отвечает она.

Я вздыхаю.

– Вам не нравится эрцгерцог? Из-за его омерзительного поведения или склонности к геноциду?

И’шеннрия усмехается.

– И то и другое, и даже больше. Никто при дворе его не любит. Лишь притворяются, поскольку считают, что должны.

– Но ведь вы Гавику тоже не нравитесь.

– Несомненно. – И’шеннрия нервно теребит рукав. – Поскольку когда-то мой род поклонялся богу, которого он ненавидит.

– И это все? А выглядит так, словно дело не только в религиозных распрях.

Она молчит, а затем хмыкает.

– Я хорошо тебя подготовила, не так ли?

По дороге к особняку И’шеннрия больше не произносит ни слова, и я не давлю. У нее тот же отсутствующий взгляд, которым она смотрит на портрет мужа, – погруженный в прошлое. Я не настолько жестока, чтобы лишать женщину, прошедшую через столь многое, последней тихой гавани – воспоминаний.

– Зачем ты окликнула принца? – в конце концов спрашивает она, пока Реджиналл забирает наши плащи. – Что за секрет ты узнала о нем?

– Я собиралась рассказать, но вы же слышали – теперь я не должна говорить никому.

– Я очень хорошо храню секреты, – настаивает И’шеннрия. Я смеюсь.

– Мне ли не знать.

– Ты должна мне рассказать. Ради нашей цели.

– Поверьте, я бы хотела. Но если он узнает об этом, то возненавидит меня, а это последнее, чего мы хотим.

– Он никаким образом не сможет об этом узнать.

– Теперь вы готовы рискнуть? – Я наклоняю голову. – Потому что я – нет. Не после всего того, на что вы пошли, чтобы помочь мне…

И’шеннрия поджимает губы.

– Ты не должна была его шантажировать, в конце концов. Подобные вещи никогда не расположат его к тебе.

– Понимаю, это кажется странным, но я думаю, что это может сработать нам на руку.

– Как? Это отвратительно, ужасно…

– Не знаю как, но тут другое. Вы видели, как на него смотрели другие Невесты, как на него смотрит весь двор. Все они из кожи вон лезут, пытаясь заслужить его расположение. И он ждет того же от меня.

– Бессмыслица какая-то, – обрывает она. – Если будешь придерживаться плана, который мы обсуждали ранее, тебя ждет успех. Я вложила в него месяцы подготовки, все свое воспитание. Но это? Это просто авантюра! А мы не можем позволить себе авантюру!

– Знаете, после того, как я с ним повстречалась, увидела его во плоти… – Я сглатываю при воспоминании о его гордых плечах, горечи в глазах. – Ваш план хорош. Продуман. Я собираюсь его придерживаться. Но разработан он специально для наследного принца, Черного Орла Запада, эрцгерцога Толмаунт-Килстеды. Но не для Люсьена. Просто Люсьена.

Проходит мгновение, прежде чем она понимает.

– Что ты хочешь сказать? – осторожно спрашивает она.

– Я хочу сказать… – откашлявшись, продолжаю я, – что быть юным и одиноким ужасно. – Она надолго замолкает, и я продолжаю с нажимом: – Я верю вам, леди И’шеннрия. Вы многому меня научили, многое сделали, чтобы я оказалась здесь. Но вы тоже должны мне доверять.

– Я не могу. Ты Бессердеч… – Она сглатывает. – У тебя нет опыта в таких интригах.

Я вынимаю кварцевые шпильки из прически.

– Я Бессердечная.

Реджиналл и И’шеннрия обмениваются взглядами, после чего Реджиналл откланивается и оставляет нас в холле одних, лишь тиканье песочных часов отваживается нарушить тишину. Горький вкус разочарования обжигает небо. Даже после всего, моего обучения, всех попыток, я для нее лишь Бессердечная.

– Если бы я была человеком, – спрашиваю я, – вам было бы легче?

Она не смотрит на меня.

– Да.

Я поднимаюсь по лестнице в спальню, но она не идет за мной, не окликает по имени. И я счастлива. Я все сделала правильно. Следовала каждому совету, угодила королю, совершала рискованные шаги, чтобы выиграть нам преимущество. Я привлекла внимание принца, причем так, что он ждал меня у выхода из дворца. Я все сделала правильно.

Но этого по-прежнему недостаточно.

Конечно, недостаточно. Страх И’шеннрии – жестокое напоминание о том, что я буду монстром до того дня, пока не верну сердце в свою пустую грудь.

До тех пор, пока голод отравляет мой разум и тело, ни один человек не сможет полностью мне доверять.

Я выплескиваю свою эгоистичную грусть, протирая промасленной тряпкой отцовский меч. Выбоины на поблекшей медной ручке, царапины на лезвии – в этот миг кажется, словно они мои единственные друзья. Я бы отдала что угодно, чтобы посоревноваться с Кравом прямо сейчас или спеть маленькой Пелигли. Что угодно, лишь бы заполнить эту гнетущую пустоту одиночества. Из отражения в отцовском клинке на меня смотрит собственное лицо – солнечный зайчик пробегает по нему, и мои зубы уже длинные и заостренные, глаза заполнены чернотой, а подбородок испачкан кровью…

Как же чудесны на вкус были те пятеро, но еще слаще были их крики…

* * *

Несколько часов спустя, когда три луны холодными драгоценными камнями сияют на черном небе, Реджиналл стучится ко мне в дверь с сырой печенью на подносе. – подарок от И’шеннрии, без сомнения, – и странной запиской на дорогом пергаменте.

– Это сообщение пришло для вас по водяной почте, миледи. – Поблагодарив, я уже собираюсь закрыть дверь, когда он откашливается. – Вы в порядке?

– Нет, – коротко отвечаю я. – Но я здесь не для того, чтобы быть в порядке, не так ли? – Со стороны мои слова звучат ужасно. Озлобленно. Но остановиться я не в состоянии. – В лесу чудовищ вроде меня хотя бы оставляли в покое.

– Неужели? – спрашивает он. – Простите, миледи, я лишь хочу сказать, что это крайне трудно представить. Мне не удавалось обрести покой, будучи Бессердечным.

Его слова вовсе не бальзам на мою открытую рану, а скорее холодный душ… Реальности. Разница между нами в том, что он служил солдатом в далекой кровавой войне, а я лишь лазутчик при дворе, где нет никакого кровопролития. Он откланивается и уходит, оставив еду и записку. Заглушив голод, я приступаю к чтению.

Острым, витиеватым почерком на бумаге выведено дорогими чернилами:

Какова твоя цена?

Без сомнения, это от принца Люсьена. Настойчивый, не правда ли? Я сажусь за стол и берусь за перо, просто чтобы увидеть, как кровь проступает на бумаге. Красное на белом. Белом как кожа бандитов, запачканная их же собственной кровью, как мамина шея, когда она глотала ртом воздух, а ее разорванные легкие не позволяли вдохнуть.

Мои руки все еще испачканы после поедания печени. Проклиная свою неуклюжесть и память, хранящую лишь кошмарные воспоминания, я умываюсь в раковине и возвращаюсь к столу с чистыми руками.

Настолько чистыми, насколько это возможно, учитывая, что на них кровь пятерых.

Но это послание пишет не убийца. А самая обычная девушка. Таковой меня считает принц Люсьен. Пусть и ненадолго, но я в состоянии притвориться, будто не делала ничего ужасного. Расставить сети и сделать вид, что я скромная леди, пишущая письмо предмету своих воздыханий. Ей быть легче, чем мной.

Я вывожу ответ на новом листе бумаги.

Время. Мне нужно лишь ваше время, ваше высочество, и ничего более.

Я вспоминаю сегодняшний разговор. Я ведь не лукавила, сказав, что мне нужно его сердце.

Он заявил, что предупреждал меня насчет королевского двора.

Ну что ж, я тоже его предупреждала.

Глава 7

Огонь для их рабов

Записку я отправляю утром, перед завтраком. Реджиналл с улыбкой забирает письмо, заверив, что отправит его по водяной почте. Уверена, И’шеннрия в курсе того, что принц прислал мне записку и я написала ответ, но пока мы сидим за длинным столом, склонившись над тарелками с идеальной яичницей и жареной ветчиной, она ни словом об этом не упоминает. В отличие от той первой попытки, сегодня мне удается сдерживать слезы добрых двадцать минут, прежде чем боль становится невыносимой. Это новый рекорд. Но И’шеннрия не комментирует и этого, подозрительно тихо попивая чай, пока я вытираю с лица кровь.

– Мы собираемся ехать ко двору, не так ли? – спрашиваю я.

– Не сегодня, – наконец отвечает она.

– Но…

– Сегодня принятие благословения, – поясняет И’шеннрия, встав из-за стола. – Оденься в белое и не усердствуй с макияжем.

Она ведет себя странно, но прежде, чем я успеваю что-либо сказать, И’шеннрия поднимается наверх. Это из-за того, что я сказала вчера? Терзаясь чувством вины, я возвращаюсь в свою комнату и начинаю перебирать наряды в шкафу. Нахожу простое белое платье, скромное, с нежным кружевом на подоле и воротнике. Я все гадала, для чего оно – среди сложных, расшитых золотой нитью туалетов оно выделялось как бельмо на глазу.

Благословение. Сколько времени прошло с последнего раза? Четыре года? Пять? Обрывки воспоминаний подсказывают, что мы с родителями посещали храм, чтобы получить ежегодное благословение на удачную торговлю. Случалось ли это каждый год? Или все-таки реже? Не помню. Но помню, что прежде, чем меня обратили в прислужницу Старого Бога, я была не менее набожной, чем все остальные.

И молилась так же усердно, как и другие.

Знал ли Кавар, что меня ждет? Когда я преклоняла колени в его храмах и слушала пение его жрецов, понимал ли, что маленькой девочке суждено превратиться в монстра? Было ли ему известно, что моих родителей убьют?

Если и так, то меня он не предупредил. И за это я ненавижу его еще сильнее.

В карете по дороге к храму я изучаю И’шеннрию. Она в похожем белом наряде, вот только воротник полностью закрывает шею, скрывая шрамы.

– Мы идем из-за того, что Гавик вам вчера угрожал? – спрашиваю я. И’шеннрия выпрямляется и молчит. В правой руке, полускрытой рукавом, она перебирает причудливые деревянные четки – с подвеской в виде голого дерева без листвы. Она трет дерево снова и снова, все более нервно. Визит в храм означает, что ей придется поклоняться богу, в которого она не верит, просто для поддержания образа.

Чтобы сбить Гавика со следа.

– Зачем мы так стараемся ради Гавика? – спрашиваю я.

– Я много раз тебе говорила – он самый могущественный человек в Ветрисе, – резко бросает И’шеннрия и вновь погружается в молчание. – И он сильно меня ненавидит.

– За что?

Она ничего не добавляет. Экипажи знати останавливаются у лестницы устрашающего каменного храма. Из дверей доносится слабая игра десятка арф. Вельможи проходят внутрь, одетые в разные оттенки белого и скромные украшения. Некоторые – наиболее набожные, как я понимаю, сжимают в руках железный глаз Кавара, и Гавик в их числе. Он пропускает людей внутрь, тепло приветствуя каждого, ну или настолько тепло, насколько возможно для человека с ледяным взглядом. Хотя, когда доходит до нас с И’шеннрией, он даже не пытается скрыть своего презрения.

– А вот и вы, леди И’шеннрия. Я уж начал думать, что вы не явитесь никогда.

Легким движением, незаметным никому, кроме меня, И’шеннрия сжимает четки так, словно пытается зачерпнуть в них сил, ее ладонь легко покрывает их целиком. Отвесив Гавику легкий поклон, она молча проходит внутрь, и я торопливо проделываю то же самое, едва поспевая за ней. На секунду мне кажется, что, стоит переступить порог, меня тотчас сразит гнев божий, но ничего не происходит. Возможно, Кавар пожалел меня.

Хоть я и не помню, как часто посещала благословения, форма храма знакома, как старый шрам; все вокруг сделано из камня, а в центре огромный провал, вокруг которой кольцами расположились уровни с рядами сидений. И пускай кажется, будто внизу собралась вся знать Каваноса, здесь могло бы разместиться еще много народу. Пользуясь возможностью, И’шеннрия садится подальше от остальных, я располагаюсь рядом с ней.

– Много лет не была в подобном месте, – шепчу я ей на ухо. Лицо И’шеннрии напряжено. – Однажды, когда я заболела, мама привела меня в храм, чтобы помолиться о выздоровлении, и в итоге меня просто стошнило на глаз. – Я указываю в центр ямы, где покоится огромный символ в виде глаза Кавара, выполненный из чистого золота.

И’шеннрия обжигает меня взглядом.

– Ты лжешь.

– Конечно – у меня почти не осталось прежних воспоминаний, – ухмыляюсь я. – Но признайте, это была забавная ложь.

Она морщит нос, и это, в конце концов, куда лучше, чем напряжение. Но едва последние несколько аристократов вместе со жрецами заходят внутрь, ее тревога возвращается, пальцы бегло, но с еще большей осторожностью, чем прежде, перебирают четки. Струны арф замолкают, входит верховный жрец вместе с королевской семьей – король Среф и королева Колисса в гармонирующих белых нарядах. Принц Люсьен тащится за ними в новеньком белом сюртуке, резко контрастирующем с его темными волосами и глазами, а вот его светловолосый телохранитель-подземник, напротив, щеголяет темным кольчужным доспехом. Они двое – словно перевернутое отражение друг друга. На миг мы с принцем встречаемся глазами, и сердце в моем медальоне стучит быстрее, но он быстро отводит взгляд и располагается вместе с родителями в самом нижнем кольце амфитеатра. Интересно, получил ли он мою записку? Он выглядит таким же «счастливым», как и И’шеннрия, но, уверена, это скорее связано с тем, кто проводит церемонию, чем с вопросами веры. Гавик с верховным жрецом поднимаются к глазу-алтарю и говорят синхронно, их голоса грохочут под каменными сводами.

– Среди друзей и среди врагов…

– Среди друзей и среди врагов, – эхом отдаются голоса знатных господ, бормотание И’шеннрии среди которых едва различимо.

– Изнутри и извне. – Гавик и верховный жрец делают паузу, чтобы толпа могла повторить слова. – Свет его знания касается всех, кто верен, свет его знания поражает всех, кто лжет. Сей закон мы чтим и сей закон озаряет нам путь.

Краем глаза я смотрю на И’шеннрию – никогда не видела, чтобы она молилась. Да и Ноктюрна никогда не делала этого напоказ. Интересно, Старого Бога восхваляют иначе? Есть ли вообще специальные обряды?

– Возвышающий человека светоч умов, да расступятся враги перед ним, как камень пред медью, как плоть перед клинком. Да скроется тьма незнания в дальних уголках, уступив Его свету. Именем Кавара.

– Именем Кавара. – Хором завершает толпа. Гавик прочищает горло, верховный жрец явно ему подчиняется.

– Дамы и господа, я счастлив видеть, как мало мест сегодня пустуют. Я все еще помню, как тридцать лет назад я был одним из немногих, кто присутствовал на благословении. А теперь храм полон. – Он широко улыбается. – И это доказательство того, что свет можно отыскать даже во тьме – свет может родиться даже из войны.

По рядам идет шепот, куда более тихий, чем во дворце. Странно осознавать, что в Ветрисе до Пасмурной войны приверженцы Старого и Нового Богов мирно сосуществовали. Глядя на происходящее сейчас, ни за что не подумала бы.

– Скоро может наступить время, когда такой свет понадобится, – продолжает Гавик. – Даже сейчас ведьмы стучатся в наши двери. Я счастлив сообщить, что Багровая Леди только за последние две недели не дала вторгнуться в Ветрис пятерым ведьмам. Как подумаю, что они могли затеряться на улицах, если бы не энциклопедисты и их изобретение, – он театрально вздрагивает, – ужас пробирает от этой мысли.

– Фанатик он, конечно, знатный, – бормочу я, – но актерские навыки слабоваты.

И’шеннрия даже не пытается остановить меня толчком в бок или взглядом. И это признак того, что она расстроена по-настоящему.

– Но этот страх придает нам силы. – Гавик сжимает кулак, осторожно касаясь им золотого глаза Кавара. – Благодаря Его знанию мы одолеем… мы смогли одолеть ведьм. Пятеро ведьм было обнаружено за последние две недели, еще две – за предыдущие две недели и одна – за неделю до тех двух.

Шепот быстро становится тревожным. Багровая Леди и правда работает, и все-таки он им лжет, но зачем? Чтобы посеять панику?

– Несмотря на все усилия, они поднимаются вновь, их мерзкая магия возвращает их из бездны! – грохочет Гавик. – Мои стражники и энциклопедисты работают день и ночь, чтобы обеспечить вашу безопасность. Многие из вас присутствовали на ордалиях и видели собственными глазами – как много язычников необходимо вразумить, сколько их пробирается за нашу великую стену. Истинный покой будет лишь иллюзией до тех пор, пока в Каваносе остается в живых хоть одна ведьма!

Мои кишки скручивает, когда я слышу, как некоторые придворные радуются этому. Лица короля и королевы остаются бесстрастными, но на лице Люсьена проступает гнев. Гавик, наоборот, выглядит крайне довольным собой.

– Надеюсь, Кавар поможет нам и очистит страну от их присутствия своим стремительным возмездием!

Радостный гул нарастает и резко стихает, как только Гавик уступает центр сцены верховному жрецу, высокому пожилому мужчине в белой рясе и чудной шляпе с подвесками в виде хрустальных колокольчиков по бокам. Он поднимает свою старческую руку в пятнах, и арфисты снова начинают играть. Жрецы в зале заводят песнопение, голоса звучат в самых удивительных и необычных местах, очевидно, для лучшей акустики. Верховный жрец подносит к губам одну из тех медных трубок, которые Гавик использовал во время очищения, и начинает петь. Несмотря на возраст, голос у него сильный и глубокий. Не стану отрицать, звучит красиво, величественно, но в то же время жутковато. Так не похоже на ведьм – они никогда не восславляют своего бога пением, лишь говорят с ним.

– Не узнаю язык, – шепчу я И’шеннрии. Она отрывает взгляд от алтаря.

– Старый ветрисианский, – тихо шепчет она. – Еще тех времен, когда первый д’Малвейн взошел на трон. С помощью ведьм, разумеется.

– Ведьм?

И’шеннрия продолжает так тихо, что за пением жрецов ее слова почти невозможно различить.

– Самый страшный секрет Ветриса заключается в том, что д’Малвейны сами являются колдунами.

– Но сейчас ведь уже нет?

– Уверена, ты в курсе, как ими становятся.

На этом разговор заканчивается, и она отворачивается, притворяясь, что благоговейно слушает песню верховного жреца. Конечно, я в курсе – я ведь читала книги Ноктюрны. Основное условие – ведьмовская кровь, передаваемая от родителей к детям. Ребенок-колдун, вырастая, не способен превратиться в ведьму сам по себе. Магию нужно получить от чего-то такого, что книги называют «Древом». Возможно, именно это Дерево И’шеннрия теребит на четках прямо сейчас? Но здесь книги напускают туману – никаких деталей о том, как небольшое лесное деревце способно даровать ведьме магическую силу. Так что, несомненно, речь о своеобразной метафоре, обозначающей магическую церемонию.

Я наблюдаю за Люсьеном: его темные глаза прожигают дыру в алтаре. Если И’шеннрия знает, что д’Малвейны раньше были ведьмовским родом, значит, и ему это известно. И уж конечно известно королю Срефу, который позволяет Гавику зачищать собственный народ.

Пение обволакивает, и, несмотря на жестокости Гавика, которые он совершает, прикрываясь именем Кавара, я обнаруживаю, что молюсь. Только не Новому Богу, а мертвым. Моим родителям.

«Этот город убьет меня, едва я посмею показать зубы. Если такое случится, и я увижу вас в загробной жизни, надеюсь, вы сможете простить все, что я натворила. По отношению к вам. И к тем бандитам. Даже к этому нелепому принцу, которого мне придется утащить за собой во тьму».

– Огонь!

Спокойствие в храме рушится. В распахнутые двери врываются крики, испуганные вопли о магии и огне. Гавик реагирует мгновенно, приказывая нескольким стражникам следовать за ним. Едва он уходит, господа начинают испуганно перешептываться, и лишь король Среф сохраняет невозмутимость. Королева Колисса выглядит совершенно потерянной, как и Люсьен. Костяшки пальцев И’шеннрии белеют.

– Сегодня? Вот ублюдок, – бормочет она.

– Что сегодня? – спрашиваю я. – Что происходит?

Некоторые аристократы позволяют любопытству взять верх над страхом и направляются к выходу из храма. Их восклицания, полные шока и ужаса, лишь подстрекают остальных, включая принца Люсьена, выйти и посмотреть, что происходит. Я встаю, но И’шеннрия останавливает меня, схватив за рукав.

– Будь осторожна, – выдавливает она.

Я приближаюсь к толпящимся у выхода из храма и вытягиваю шею, чтобы разглядеть происходящее поверх голов. Я слышу это прежде, чем вижу, – рев гигантского пожара, гортанный и полный ярости. Но языки пламени вовсе не красные, а насыщенно черные, как ожившие тени. Темный огонь окружает храм плотным кольцом – поглощая стоги сена, покинутые продуктовые лавки, груды бочек и ящиков. Я вздрагиваю – огонь того же цвета на протяжении трех последних лет я каждый день наблюдала в очаге Ноктюрны. Гавик со своими стражниками отчаянно пытаются гасить огонь ведрами воды из ближайшего насоса, но пламя ничуть не уменьшается.

Господа лихорадочно шепчут:

– Черный огонь, не подвластный воде? Не может же это быть…

– …ведьмовской огонь, использовавшийся против нас во время войны…

– …как тот, что уничтожил Рейвеншаунт…

Рейвеншаунт. Разрушенный замок, который И’шеннрия показывала мне по дороге в Ветрис, ее родовое имение. Не потому ли она не пошла со мной, что ей невыносимо видеть этот ужас вновь? Но, проклятье, откуда она узнала, что снаружи лютует черный пожар?

Гавик вздымает меч.

– Не бойтесь! Я послал за энциклопедистами. Уверен, они разберутся, как погасить это нечестивое ведьмовское пламя!

Я оглядываю толпу и понимаю, что принц Люсьен исчез. Край белого сюртука, промелькнув, скрывается за углом храма, и я бросаюсь следом. Принц действительно ищет что-то в западной части огненного кольца.

Вдали от придворных его обычно безупречно прямая спина расслабляется, шаг становится пружинистым и легким. Он двигается, как Шорох.

Он замечает меня и злится.

– Вернись к остальным.

– Неужто я слышу в твоем голосе беспокойство? – дразнюсь я. Он закатывает рукава сюртука, и его сильные запястья с напряженными мышцами кажутся мне красивыми.

И вкусными, – шипит голод.

– Ты слишком радостная, учитывая, что на нас напали ведьмы.

– А вот и нет. Это не ведьмовской огонь, – отвечаю я. Люсьен приподнимает бровь.

– Это черный огонь, который нельзя погасить. Чем не определение ведьмовского пламени?

Я поджимаю губы. Нельзя же сказать, что ведьмы сами поведали мне, что не могут пробраться в Ветрис, не говоря уже о том, чтобы поджечь тут все.

– Ведь Багровая Леди засекает любую магию, так? Значит, ни одна ведьма не могла пробраться сюда, чтобы сделать это.

– Изобретения энциклопедистов могут давать сбои, – возражает Люсьен. Багровая Леди не ошибается, но мне все еще нельзя говорить об этом. – Ведьма могла проскользнуть сквозь защиту. Или, по словам Гавика, пять ведьм.

– Неужели ты и впрямь веришь словам человека, которого ненавидишь всей душой?

Темные глаза Люсьена вспыхивают.

– Ты здесь для того, чтобы напомнить мне о врагах среди знати или чтобы помочь?

– А если и то и другое? У меня много талантов.

– Один из них – к преследованиям, – стонет он.

– Что я могу сказать? – пожимаю плечами. – Ты довольно привлекателен. Весьма… выделяешься из толпы. Темные волосы и все такое. О, и враждебная аура тоже выделяет тебя среди прочих.

– Тебе нравится холодность в мужчинах? Или это относится лишь к тем, кого ты шантажируешь ради чего-то столь неопределенного, как время?

Он ссылается на записку, которую я отправила с утра. Я ухмыляюсь. Но прежде, чем мне удается вставить хоть одно слово, пятно черного пламени рядом с нами искрит, деревянная повозка, пожираемая огнем, издает громкий треск, и я чуть не выпрыгиваю из кожи. Люсьен оглядывает меня.

– Повезло, что тебя не задело.

– Повезло, что не задело тебя, – отвечаю я, переведя дух. – Другие Весенние Невесты оттяпали бы мне голову за то, что не прыгнула между тобой и этим огненным безобразием.

Он закатывает свои хищные глаза, и показывает куда-то вдаль.

– Прежде чем мы вошли в храм, я видел кое-кого подозрительного, стоящего на коленях у вон той повозки.

– И что в этом было подозрительного?

– Когда ходишь этими улицами столько же, сколько я, то замечаешь, если кто-то отличается от местной публики. С тем типом так и было. Накидка, капюшон, скрывающий лицо.

– Вроде этого? – я указываю ему за плечо, туда, где сквозь огонь виднеется силуэт в капюшоне. Должно быть, это тот самый человек, поскольку Люсьен мгновенно срывается с места в указанном направлении. Я, не моргнув глазом, пускаюсь за ним. Чем ближе мы подбегаем, тем горячее становится огненное дыхание, а треск все оглушительней – пламя жадно поглощает все, до чего может дотянуться своими темными щупальцами. Едва Люсьен подбирается ближе, человек в капюшоне бросается наутек, и принц останавливается, обводя безумным взглядом стену огня.

– Серьезно, даже не пытайся найти проход! – кричу я. Он не обращает на меня внимания, находя глазами низкую, пока не тронутую огнем крышу конюшни.

Я слышу слабые крики стражей: «Принц! Обезопасьте принца!» Кажется, они обнаружили его исчезновение.

– Ваше высочество, – настаиваю я. – Я не лучший советчик, так что просто дарю хорошую идею – не стоит покорять эту стену верной смерти! Пусть с этим разбираются стражи!

– Чтобы Гавик смог похвастаться моему отцу поимкой очередной ведьмы? – фыркает Люсьен. Согнув колени, одним поразительным прыжком он перемахивает через огонь, цепляясь за крышу конюшни и затаскивая себя наверх. А затем смотрит на меня, подсвечиваемый снизу языками пламени. – Думаю, пришло время взять дело в свои руки.

Он отворачивается, и я теряю его из виду.

– Принц Люсьен! – зову я. Ответа нет. Пробую более креативные варианты. – Ненормальный псих! – Тишина. – Эй, ты, надменная лошадиная задница!

Нет ответа. Кто бы ни создал этот огонь, он хотел спихнуть вину на ведьм. Осторожность велит остановиться. Голод – следовать за принцем. Ведь он сбежал. И рядом с ним нет телохранителя. А значит, у меня есть шанс заполучить его сердце. Или подстраховать его. Подстраховать?! Нет… если незнакомец в балахоне собирается его убить, я просто обязана оказаться рядом и забрать сердце до того, как труп окоченеет.

При мысли о смерти принца меня одолевает странное, болезненное чувство, такое же, как во время утопления Гавиком того мальчика – отвращение к себе и собственным мыслям.

Возможно, смерть – лучший выход. – Голод выползает из глубин сознания. – Лучше того, что ты запланировала для Люсьена.

Я отталкиваюсь от земли и прыгаю, а затем, вцепившись в край, отчаянно пытаюсь взобраться на крышу конюшни. Черный огонь лижет мои ботинки в попытке прогрызть белую кожу, но я собираю всю силу в руках и подтягиваюсь. С крыши видно, как человек в мантии бежит в нескольких переулках отсюда, а Люсьен преследует его по пятам. Этот город не сильно отличается от леса, если представить, что здания – это деревья. А в лесу за мной гонялись – люди и нелюди – множество раз. Я перепрыгиваю на самую плоскую из ближайших крыш, какую только могу найти, и выжидаю. Внимательно прислушиваюсь – тяжелое дыхание все ближе. Голод внутри чует человеческий запах – слабое тепло плоти уже почти рядом. Убегающий опрокидывает бочки так, чтобы они раскатились по улице, и Люсьену приходится уворачиваться, чтобы не попасть под них. Он сдает позиции, и причем быстро. Но я все еще здесь. Когда человек в балахоне сворачивает в переулок подо мной, я спрыгиваю и перекрываю ему путь, а Люсьен настигает сзади. Человек переводит взгляд с него на меня, его плечи заметно дрожат.

– Снимай капюшон, – командует принц, останавливаясь, и его длинная коса качается из стороны в сторону. Незнакомец смотрит так, будто считает, что будет легче проскользнуть мимо меня, но я с улыбкой достаю отцовский клинок.

– Давай.

Принц Люсьен подходит ближе, я тоже, и мы берем незнакомца в клещи. Внезапно он скидывает капюшон, под которым оказывается испуганное лицо молодого человека чуть старше Люсьена, с волосами цвета зари и веснушками по всей коже.

– П-пожалуйста! – выдыхает он. – Пожалуйста, не бейте меня! Я делал только то, что мне говорили!

– Ты. – Люсьен хмурится. – Я видел тебя раньше. Ты из подмастерий дворцовых энциклопедистов.

– Д-да, ваше высочество! – отвечает юноша, преклоняя колено.

– Кто такие «они» и о чем они тебя просили? – спрашивает Люсьен. Подмастерье озирается по сторонам.

– Пожалуйста, ваше высочество! Если они узнают, что я вам рассказал, то выгонят меня из города! Или что похуже!

– Наследный принц куда быстрее выгонит тебя из города, если ты ему не расскажешь, – тихо замечаю я. – Ты в любом случае в дерьме.

Парень вздрагивает. Люсьен поднимает взгляд на меня, а затем возвращает его к незнакомцу.

– Если расскажешь, обещаю, твои слова никогда не дойдут до начальства.

– Дойдут! – настаивает незнакомец. – Всегда доходят!

Он слишком напуган – скован страхом, словно железными тисками. Я поднимаю меч повыше, изучающе разглядывая заржавевшее лезвие. Прекрасный способ заслужить милость принца. На незнакомца нужно нажать посильнее, а у меня замечательная возможность действовать с позиции силы, так же, как когда я запугивала охотников на Ноктюрну.

– По моему опыту, ваше высочество, сладко петь они начинают всего после нескольких порезов. Одно ваше слово, и я постараюсь пролить не слишком много крови.

Глаза паренька расширяются, и он отползает от меня.

– Нет, – неожиданно громогласно восклицает Люсьен, впиваясь в меня обсидиановым взглядом. – Ты не тронешь никого из горожан, пока я дышу.

Его темная мощь обрушивается на меня, на секунду парализуя, почти как в тот раз, когда я наткнулась в лесу на голодного медведя. Мгновенная яростная защита. И пусть в этот раз передо мной не тонна мышц и когтей, но эффект не меньший. Я тут же отступаю.

– Как пожелаете.

Люсьен смягчается и отводит взгляд. Встает на колени так, что его глаза оказываются на одном уровне с глазами юноши, отстегивает с пояса золотой мешочек и протягивает ему. Его взгляд – только что весьма суровый – теперь удивительно мягок, так же он смотрел на ту маленькую девочку. При дворе он отлично это скрывает, но на улице, рядом с обычными людьми, его глаза светятся теплом.

– Это позволит тебе покинуть город – страну – прежде, чем тебя найдут. А теперь скажи мне – кого ты так боишься?

Мужчина сглатывает, вцепившись в кошелек, словно в спасательный круг.

– Королевских энциклопедистов, ваше высочество. Они… они дали мне этот порошок. – Он протягивает пустой мешок, из которого высыпается немного зеленоватой пыли. – Они сказали прийти перед рассветом, рассыпать его вокруг храма и поджечь, как только услышу молитвы Кавару!

– И что ты должен был получить в обмен на это? – спрашивает принц Люсьен. – Нет, не отвечай. Штатное место королевского энциклопедиста.

Подмастерье отчаянно кивает.

– Деньги, эксперименты, которые я смог бы проводить на их оборудовании, престиж… Награда огромна, и всего-то нужно, что устроить пожар.

Люсьен касается зеленоватого порошка на земле кончиками пальцев и подносит их к носу. От запаха он резко шарахается назад.

– Боги, что это за штука?

– Не знаю, мне не говорили. Но для меня это вещество пахнет как распускающийся бутон, трижды прошедший обработку медью и смолой. Хотя я никогда не слышал, чтобы растения возгорались черным пламенем.

– Черное пламя, – бормочет под нос Люсьен и встает. – Иди. Пока у тебя есть фора. Караваны выходят через западные ворота приблизительно в это время. Еще успеешь присоединиться к одному, если повезет.

Парень вскакивает на ноги и кланяется раз десять, прежде чем рвануть прочь. Вскоре мы остаемся одни, я и задумчивый принц, и лишь пламя грохочет вдали.

– Похоже, я была права, – протягиваю я, не убирая меча. Сейчас самое время пустить его в дело. – У тебя все-такие есть сердце.

Но это ненадолго, – кудахчет голод. Я не имею права показать, что собираюсь сделать, поэтому принимаю расслабленную позу и подхожу к нему легкой походкой. Ближе. Еще чуть-чуть, и мы окажемся на расстоянии вытянутой руки.

– Он был всего лишь орудием в чужих руках, – отвечает Люсьен, стряхивая с рук зеленый порошок. – Невинным орудием. В твоем рвении сломать его не было никакого смысла.

– Существует такая полезная вещь, как блеф, ваше высочество, – отвечаю я, краснея от смущения, будто меня отчитали.

– Существует также такая вещь, как сострадание, – парирует он.

– Я… Я пыталась помочь.

– Этот человек опасался за свою жизнь. Ты сама говорила, что порой выбор делают за нас.

Я молчу, ни единой шутки или колкости не срывается с моих губ. Люсьен буравит меня самым пронзительным из своих взглядов.

– Если я еще хоть раз увижу, что ты угрожаешь моим людям, пощады не жди.

– Тот человек организовал пожар, – настаиваю я. – Он мог убить людей…

– Он был лишь инструментом. Борись с владельцем, а не с его орудием.

Я застываю на месте, все мысли о том, чтобы забрать его сердце, вылетают из головы. Борись с владельцем, а не с его орудием? Орудие… Я не раз ощущала себя орудием Ноктюрны. Вещью, которую используют, с тех пор как забрали мое сердце. Даже сейчас, разодетая в шелка и лгущая днями напролет, я лишь ее орудие. Орудие невинно. Так ли это? Так ли невинен тот, кто отбирает у человека сердце, чтобы купить собственную свободу? Так ли невинен тот, кто с удовольствием расправился с пятью мужчинами?

– Несмотря на ваши ошибки, я в долгу перед тобой, леди Зера, – прерывает Люсьен мои размышления. – Тот энциклопедист чуть было не ускользнул, но ты его остановила.

Я тяжело сглатываю, голос звучит надтреснуто.

– Не скромничай. Ты все равно в конце концов его поймал бы.

– В конце концов. Но у меня не было для этого времени. Стражники и Гавик ищут меня. Я принц, как ни крути, – и должен быть спрятан и защищен, а не разбираться в гнусностях, совершенных королевскими энциклопедистами, – хмыкает он.

Я смотрю, как полыхает черный огонь, а за ним на раззолоченных лошадях скачут королевские ученые-энциклопедисты. Гавик что-то кричит им, и они спускаются с коней, отстегивают с поясов инструменты наподобие ручных насосов и поливают из них черное пламя желтой жидкостью. Огонь на удивление легко гаснет, оставляя за собой лишь запах старой закваски. Куда важнее то, что королевские энциклопедисты, продолжая поливать пламя, прокладывают путь к нам, не оставляя мне возможности легко заполучить его сердце. Проклятье! Я профукала свой шанс. Принц вывел меня из равновесия. Но больше ему это не удастся.

– Эта штуковина быстро справляется с огнем. – Я стараюсь отвлечь его внимание от моего клинка и меня самой.

– Конечно, справляется, – усмехается Люсьен. – Энциклопедисты, несмотря на все интриги, в первую очередь гении. Изобретая оружие, они одновременно придумывают и средство против него. Pe deresas, in deresas.

Иностранный акцент напоминает о песнях во славу Кавара на староветрисианском, которые мне недавно довелось услышать.

– Что это?

– Их девиз. Создавай силу, контролируй силу.

– Но зачем им устраивать нечто подобное в день благословения? – вопрошаю я. Люсьен молчит, пристально глядя на Гавика, и я наконец складываю все воедино. – Потому что вся знать здесь.

– Они контролируют земли Каваноса, его ресурсы и армию, – соглашается Люсьен.

– Внушить им, что ведьмы нападают вновь, – добавляю я. – Заставить бояться.

– И жаждать очередной войны, – продолжает Люсьен. Мой желудок тревожно сжимается. Значит, ведьмы были правы насчет приближающейся войны, и кто-то в городе хочет ее развязать.

И вероятнее всего этот кто-то – Гавик.

Темные языки пламени почти потухли, лишь угли тлеют на мостовой. Эрцгерцог изо всех сил старается успокоить разодетых господ на лестнице. Панике конец. Без огненной стены стражи скоро нас обнаружат. Королевские энциклопедисты заканчивают борьбу с огнем и возвращаются к Гавику, поворачиваясь ко мне спиной. Пора действовать. В тот миг, когда я уже собираюсь с силами, чтобы поразить мечом принца Люсьена, надо мной раздается громкий треск; я реагирую слишком поздно – источенная огнем балка ближайшего дома с головокружительной скоростью летит прямо мне в голову. Время замедляется, каждый звук кажется далеким и приглушенным.

– Леди Зера! – доносится слабый окрик принца. Под действием внезапно обрушившейся на меня животной силы мое тело врезается в землю, булыжники мостовой впиваются в спину, и что-то очень теплое и тяжелое придавливает меня сверху. Пахнет дождевой водой и пеплом.

Я моргаю, осознание приходит с опозданием. Прямо надо мной лицо Люсьена. В темных бархатистых глазах страха больше, чем у меня, волосы цвета вороньего крыла обрамляют лицо. И если со стороны его удивительные черты могут казаться пугающими, то вблизи от них перехватывает дух, если во мне вообще еще остался воздух. По телу пробегает дрожь – легкое покалывание в пятках, словно у кролика, замершего перед ястребом. Его бедра касаются моих, наши ноги переплетены. Он аккуратно поддерживает мой затылок, защищая от удара о мостовую. Никогда прежде никто не бывал так близок ко мне, так сплетен со мной. Мой меч валяется, забытый, где-то сбоку.

Мгновение, и он быстро отстраняется, берет меня за руку и поднимает на дрожащие ноги.

– Дерево, – грубо бурчит он, указывая на тлеющую балку совсем рядом с нами. Она могла бы проделать во мне хорошую дырку или вообще убить. И воскрешение у него на глазах – да у кого угодно на глазах, не считая И’шеннрии, – вызвало бы грандиозный переполох. Он, наверное, считает, что спас мне жизнь, но не знает и половины правды.

Люсьен старается не встречаться со мной взглядом, и я, как ни странно, тоже. Умерев прежде десятки раз, мое тело все равно остро реагирует на близость смерти: сердце колотится, руки трясутся. Или это из-за него? И то и другое. Трудно сказать.

– С-спасибо тебе, – наконец выговариваю я. – Я была бы…

– Ерунда, – быстро отвечает он, с внезапным усердием стряхивая пыль с сюртука.

– Люк! Куда ты подевался? – Подземник – телохранитель принца Люсьена подскакивает к нам. – В поисках тебя мне пришлось пройти сквозь огонь. Только народ напугал до одури. – Телохранитель останавливает на мне взгляд своих багровых глаз и кланяется. – Леди Зера! Нас не представили: я Малахит. Не ожидал, что вы тоже рванете за принцем сквозь стену огня.

– Как будто я бы осмелилась на такое с моим хрупким человеческим телом! – наигранно отвечаю я. – Я просто последовала за принцем на крышу конюшни.

Телохранитель, который, по его собственным словам, прошел сквозь огонь, выглядит совершенно невредимым, ни одного опаленного волоска.

Малахит восхищенно присвистывает.

– Неплохой прыжок. Ну что ж, она тебя не боится и при этом способна держаться с тобой наравне. Ты в большей опасности, чем я предполагал, Люк.

Не обращая на него внимания, Люсьен поворачивается ко мне.

– Ты была права, леди Зера. Это не колдовство. Я начинаю понимать, что, возражая тебе, надо готовиться к последствиям.

«А я начинаю понимать, что забрать твое сердце будет сложнее, чем я предполагала». Я поднимаю клинок и выдавливаю из себя улыбку.

– Пусть это будет тебе уроком – не стоит недооценивать женщину с безупречным вкусом.

– Вы желаете проводить время с Люком, – замечает Малахит. – Я бы точно не назвал ваш вкус безупречным.

Люсьен одаривает его саркастическим взглядом. Малахит провожает нас обратно к толпе на ступенях храма, королева бросается к Люсьену, чтобы осмотреть, нет ли у него ран. И тут же нервничает, отыскав царапину на тыльной стороне ладони. Люсьен настаивает, что все в порядке, а я заливаюсь виноватым румянцем, ведь царапина как раз на той руке, которой он поддерживал мою голову во время падения. Малахит хитро подмигивает мне, дерзкий гад. Неужто он видел, что произошло? У него явно нет никакого чувства приличия: называет принца Люком и говорит с ним как с равным, а вовсе не как телохранитель с королевской особой. И, как ни странно, где-то в глубине души я ненавижу его за это, ненавижу за то, как легко ему быть рядом с принцем, в то время как мне приходится обдумывать и просчитывать каждое движение.

Если бы у меня была такая возможность, я бы уже раз десять могла забрать у него сердце.

– Ведьмовское зло уничтожено! – восклицает Гавик, срывая гром аплодисментов от особо впечатлительных вельмож. Гавик делает жест в сторону раскланивающихся энциклопедистов. – Нам стоит выразить благодарность и этим храбрецам и мудрецам.

Я возвращаюсь к И’шеннрии, которая приткнулась в уголке возле входа в храм, счастливая, что ей удалось-таки оттуда вырваться. Экипажи прибывают один за другим, аристократы отбывают с облегчением на лицах. Мы с И’шеннрией садимся в карету к Фишеру, молчаливые и уставшие после перенесенных испытаний. Я наблюдаю за последствиями пожара в окошко – вижу купцов, выглядывающих из своих домов только для того, чтобы узнать, что бочки с их товаром сожжены, а лавки разрушены. Они рыдают, заламывая руки от шока и с выражением потери на лицах. Мы проезжаем мимо двоих людей, спорящих над вскрытой бочкой обугленных специй, один из мужчин чуть не плачет.

– …что нам делать, Марикс? Налоги – мы должны заплатить налоги в этом месяце! Они выбросят нас на улицу…

– Я что-нибудь придумаю, – отвечает второй. – Обещаю тебе, что сделаю все возможное, чтобы сохранить нам крышу над головой…

Наша карета едет дальше, и слова остаются позади. Нам попадаются другие экипажи – аристократы пережили огонь без потерь. Но как же жители Ветриса? Ведь именно они больше всего пострадали от этого маленького трюка. Если Гавик ответственен за пожар, я ненавижу его за это еще сильнее. Строгое, изящное лицо И’шеннрии постепенно вновь обретает цвет. Она, не скрываясь, перебирает свои четки, поглаживая каждую веточку подвески-дерева, хотя теперь движения ее пальцев намного спокойнее. Глядя на меня своими ореховыми глазами, она произносит лишь одну фразу:

– Думаю, пришло время познакомить тебя с моим шпионом.

Глава 8

Смеющаяся дочь

Я уже усвоила, что И’шеннрия не отвечает ни на какие вопросы до тех пор, пока не будет готова. Я назвала бы это уроком терпения, но она выглядит чересчур измученной для любых уроков. Когда мы наконец оказываемся в гостиной ее особняка, попивая лавандовый чай в куда более ярких нарядах, я наконец отваживаюсь спросить:

– Так вы ведьма, умеющая предсказывать будущее, или кто-то рассказал вам о приближающемся черном пожаре?

– А ты бы что предпочла? – Она невозмутимо делает глоток чая.

– Ведьму.

– Может, твои манеры и стали чуть получше, но шуточки только ухудшились.

Я смеюсь и застаю себя этим врасплох. Я даже не представляла, как счастлива буду вновь услышать ее критические замечания.

– У меня есть шпионка в доме эрцгерцога Гавика, – заявляет она. – Она встала на мою сторону по собственному желанию около года назад. Быстрая, тихая, исполнительная и, что самое главное, знает, где эрцгерцог держит важные документы. Фактически я с уверенностью могу сказать, что она знает эрцгерцога лучше любого человека в Ветрисе.

– Так я когда-нибудь встречусь с этой особой или будем восхвалять ее вечно?

– Через несколько минут.

Мы ждем, коротая время за пролистыванием томов на массивных стеллажах гостиной. Я листаю книгу о редких животных – могучий валкеракс скалит на меня пасть, обнажая чернильного цвета клыки. Его длинное жилистое тело изображено рядом с человеком – который по размеру не больше одного из клыков чудовища. Я читала о них в книгах Ноктюрны, но там никогда не было рисунков. Валкераксы напоминают змей, если у змей бывают меховые гривы и сильные львиные ноги. Головы как у волков – дикие и горделивые, с пастью, полной бритвенно-острых клыков. Клыков, напоминающих мои собственные во время мук голода, – неровных и всепроникающих. У них по шесть глаз, расположенных вертикально, и каждый белее снега. Может, они слепы? Глядя на этот рисунок, я счастлива, что они обитают под землей и за ними присматривают подземники. Прекрасные, но жуткие создания.

– Миледи. – Реджиналл кланяется у входа, кто-то стоит прямо за ним. – Леди Химинтелл.

Девушка в розовом платье и с чересчур завитыми мышино-каштановыми волосами входит в комнату. Походка у нее неровная, она слегка прихрамывает на левую ногу, но при этом двигается весьма стремительно. В руках у нее трость, сделанная, похоже, из слоновой кости и увенчанная набалдашником в виде головы создания, которое теперь мне весьма знакомо, – валкеракс. Она тепло улыбается И’шеннрии и приседает, еще один реверанс уже в мою сторону. Мы раскланиваемся, и И’шеннрия жестом предлагает ей присесть. Леди Химинтелл прислоняет свою трость к столу и садится рядом с И’шеннрией, радостно хлопая в ладоши при виде медового печенья на чайном подносе. Они почти касаются друг друга локтями, девушка берет предложенное И’шеннрией угощение.

– Мое любимое! О, вам не стоило утруждаться, И’шеннрия!

– Ерунда. Это меньшее, что я могу сделать, – настаивает И’шеннрия с широкой улыбкой. Она ни разу не пытается отодвинуться от девушки, увеличить расстояние между ними. Ни разу не вздрагивает. Я хмурюсь, глядя, как девушка с детской радостью поглощает лакомство, раскачиваясь из стороны в сторону на диване. Реджиналл сказал «леди». Но у Гавика нет детей, и она слишком молода, чтобы быть его женой.

– Привет, – с улыбкой обращается ко мне леди Химинтелл. – Можешь звать меня просто Фиона.

– Зера, – отвечаю я с улыбкой, хоть и не такой искренней, как ее. И эта восторженная барышня та самая шпионка, которую И’шеннрия так высоко ценит? Я ожидала увидеть служанку, а не знатную особу. Известно ли ей, кто я такая? – Мне казалось, что при дворе строго запрещено обращаться друг к другу по имени.

Фиона отмахивается, и из руки с лакомством летят крошки.

– Думаю, глупо соблюдать формальности, учитывая, что все мы рискуем своими жизнями.

– Только своими жизнями? – Я улыбаюсь во все свои человеческие зубы. – Так уж вышло, что я рискую гораздо большим.

Фиона моргает, явно уязвленная, но И’шеннрия отбивает:

– Достаточно, Зера. Она сделала больше, чем ты, чтобы остановить войну, при том, что тренировалась гораздо меньше.

Я пялюсь в собственный чай, но смех Фионы выдергивает меня из раздумий.

– Это ни к чему, И’шеннрия. Уверена, Зера делает все возможное. Как и все мы. Нам приходится. – На последних словах ее голос становится мягче, а улыбка более грустной.

– Фиона рассказала мне о планах Гавика относительно королевских энциклопедистов, – говорит И’шеннрия. – По-видимому, несколько месяцев назад он поручил им создать порошок, который сможет разжечь огонь, в точности напоминающий ведьмовской.

– Ведьмовской огонь. Что это вообще такое? – спрашиваю я. Фиона бросает взгляд на внезапно притихшую И’шеннрию.

– Это черный огонь, – выпаливает Фиона. – Горит жарче, чем обычный, и никогда не гаснет. Потушить его может лишь ведьма, либо он погаснет после того, как ведьму убьют. Такой применялся… эм-м. Часто. Во время войны.

Она нервно поглядывает на И’шеннрию. Ведьмовской огонь разрушил Рейвеншаунт. И, возможно, сжег ее родных заживо. Неудивительно, что она осталась в храме. Вид стихии, разрушившей ее дом, был ей невыносим. Странно осознавать, что малюсенькие черные язычки пламени, постоянно согревавшие мое сердце над очагом Ноктюрны, способны на столь масштабные разрушения.

– Уверена, Гавик использовал порошок, чтобы имитировать атаку ведьм, – добавляет И’шеннрия. – С тех пор, как занял пост министра, он занимался лишь тем, что сеял смуту да разжигал ненависть к ведьмам и Старому Богу. Когда Фиона рассказала мне о его сговоре с энциклопедистами, я поняла, что Гавик использует их для той же самой цели. Не знала только, когда это произойдет. Но следовало ожидать, что скоро – Гавик уговаривал придворных посетить благословение гораздо настойчивее, чем обычно.

Получается, за организацией пожара действительно стоял Гавик. Ублюдок! Пожар был только уловкой, чтобы манипулировать дворянами и разорять простой люд.

– Почему король Среф не остановит его? – спрашиваю я.

Фиона давится от смеха, поднимая на меня круглые глаза.

– О, прости. Ты всерьез?

Я сдерживаю растущее в горле раздражение.

– Я здесь недавно.

– Конечно. Еще раз прости. Я всю жизнь провела в Ветрисе – трудно осознавать, что у других людей не так.

– Король Среф поощряет действия Гавика, – снимает И’шеннрия нарастающее напряжение. – Частично из-за того, что они давние друзья, частично из-за того, что король Среф правит с помощью страха. И чем больше Гавик подкармливает страх, тем больше власти у Срефа.

– Королева Колисса… – начинаю я.

– Королева бессильна, – с неожиданной силой обрывает Фиона. – Гавик все для этого сделал.

– Бессильна? Она же королева.

– Гавик убедил остальных министров отменить старые традиции, предоставляющие королеве власть в политических вопросах. – И’шеннрия деликатно отпивает чай. – Раньше она активно участвовала в политике, но после смерти принцессы Варии главной заботой королевы стало защищать жизнь единственного сына. От всего – и особенно от магии.

– Мой дядя лишь разжигает ее боязнь ведьм. – Фиона откашливается. – Практически парализует ее волю.

– Твой дядя, – повторяю я. – Так ты племянница эрцгерцога Гавика?

Повисает пауза, затем она кивает, потревожив кудряшки. Неудивительно, что И’шеннрия ее завербовала. Но зачем Фионе идти на риск, предавая столь влиятельного родственника? Судя по тому, что я узнала о дворянах, не удивлюсь, если она делает это, чтобы пощекотать нервы или разнообразить пресыщенную жизнь ветрисианской верхушки. А может, племянница Гавика двойной шпион, готовый в любой момент выдать наши секреты Гавику.

Словно услышав моим мысли, И’шеннрия встревает в разговор.

– Я безоговорочно ей доверяю, Зера. И ты тоже будешь.

– Ты не можешь приказать мне, что думать, – тихо бормочу я.

– Ты здесь не для того, чтобы думать, – холодно парирует И’шеннрия, каждое ее слово точно острое лезвие. – Ты здесь для того, чтобы выглядеть привлекательно, говорить фразы, которым я тебя научила, и заслужить симпатию принца.

Как она посмела? Как посмела выставлять меня тупым орудием и при этом продолжать расхваливать Фиону? Я рискую не меньше Фионы – даже больше! Внутри поднимается ярость, гнев умоляет вцепиться в нее.

Она уже лишилась части кожи на шее, – насмехается голод, – не будет скучать и по глазам.

– Ты будешь работать с леди Химинтелл, – настаивает И’шеннрия. – Она многое знает о королевском дворе и поможет нам достичь цели.

Какая властность – то, как И’шеннрия говорит со мной, и то, как общается с Фионой. Два разных тона для разных созданий – человека и монстра. Я перевожу взгляд со слабой улыбки Фионы на собственные руки – руки, вырывавшие куски плоти из пятерых человек. Она сидит как аристократка, а я – как ее бледная копия. Ее маска леди полностью непроницаема, а моя спадает во время разговора.

Я вскакиваю из кресла и марширую в свою комнату, изо всех сил хлопая дверью. Как по-детски. Я слышу, как снизу едва доносится голос И’шеннрии. Извиняется за меня, словно это я сделала что-то неправильное. Это не так. Ноктюрна виновата, что обратила меня, вместо того чтобы позволить мне умереть.

Ты хладнокровно убила тех людей. Людей, которые когда-то были детьми. Когда-то были живыми. Мучительно. Ты играла в Бога. И заплатила за смерть и страдания еще большими смертями и страданиями.

Ты все сделала неправильно.

Проходят минуты, прежде чем я слышу, как Фиона извиняется сахарным голоском, и входная дверь захлопывается. Из-за кружевных занавесок своего окна я наблюдаю, как она забирается в серебристую карету, и желаю, чтобы отчаяние сжигало ее изнутри так же, как и меня.

* * *

Мои сны неспокойны. Проносятся, словно буря, – вспышки и завывания. Пока тьма и холод не сменяются утонченным, прекрасным видом.

Это место мне знакомо. Дворцовый Зал Времени, повсюду витражи. Но в этом сне стекло движется, изображенные на стенах баталии как будто происходят вновь. Красное стекло расцветает, когда проливается кровь: люди и келеоны протыкают ведьм, а Бессердечные терзают людей своими клыками и когтями. Черное пламя сжигает смертных заживо. Человеческий огонь, оранжевый, прожигает кожу чудовищных Бессердечных.

И каждая фигура на стекле кричит, встретив смерть, тысяча измученных голосов эхом отдается у меня в голове. Зал Времени разбивается под силой этого звука, облака осколков, мерцая и переливаясь всеми цветами радуги, оседают вокруг меня, превращаясь в смертоносный снег.

Сквозь мерцание я вижу нечто деревянное. Два предмета. Направляюсь к ним, но напарываюсь на стекло, и боль во сне в тысячу раз хуже настоящей. Я осознаю, с потрясающей ясностью, что это лишь сон. Но мне плевать. Нечто внутри меня жаждет добраться до тех деревянных предметов. Я борюсь, голыми руками вытаскиваю кусочки радужного стекла из ног. Стеклянный снег впивается в босые ступни, кровь и боль. Но я иду. С разодранными ногами, оставляя на полу кровавый след, я подхожу к деревянным предметам – теперь уже можно различить их очертания.

Две нити четок, на каждой подвеска в виде дерева. Такие простые. Такие маленькие. И все же я абсолютно уверена, они крайне важны.

Я протягиваю окровавленные пальцы, готовясь вот-вот дотронуться до них, но в этот момент сон покидает меня, и я вновь оказываюсь в темноте своей комнаты, где холодный пот покрывает мое измученное тело.

* * *

Воспоминание об этом сне – или правильнее называть его кошмаром? – быстро вытесняется реальностью. Все следующее утро я провожу, примеряя платья, в попытке избежать встречи с И’шеннрией, убежать от собственной детской ревности к их отношениям с Фионой. Рюши скрывают мой гнев. Шелковые перчатки помогают моим рукам выглядеть чистыми, не запятнанными кровавыми грехами, о которых известно лишь мне. Зеркала шепчут, что я красива, хотя в отражении я вижу лишь уродливую, извивающуюся тьму вместо сердца, сочащуюся из всех пор моего тела. Пускать Мэйв, чтобы помочь мне принять ванну, я отказываюсь, и в конце концов пожилая женщина уходит с тяжелым вздохом.

Сегодня званый обед – помню, И’шеннрия говорила об этом. И вместо того, чтобы готовиться, я запираюсь в комнате. Выхожу лишь чтобы поесть на кухне свежей печенки, однако И’шеннрия меня не замечает и даже не здоровается. Она сидит в гостиной и читает. Но возвращаясь обратно с кухни, я замечаю ее в холле. Она что-то крепит к стене – огненный календарь. Дощечка из дорогого красного дерева, тонкая, но прочная, а на ней ровными рядами вырезаны дни месяца. И’шеннрия подносит свечу к дате на дощечке, и пламя едва-едва облизывает поверхность. Жар оставляет темную отметину на этой дате, означающую, что день закончился. Двигаясь по ряду дальше, И’шеннрия отмечает миновавшие дни. С сегодняшнего дня до Зеленалия осталось полторы недели.

Закончив, И’шеннрия молча окидывает меня многозначительным взглядом и возвращается к чтению. Каждая темная отметина словно бы насмехается надо мной, оглушающе хохочет над моим грядущим провалом. У меня осталось не так много времени, и И’шеннрия ясно дает это понять.

Что я делаю? Есть более важные вещи, чем спутанный клубок моих эмоций. Крав, Пелигли. Они рассчитывают на меня. Моя собственная свобода зависит от меня. Однажды, став свободной, я смогу сколько угодно предаваться депрессии, но сейчас я беру себя в руки и надеваю платье, достойное королевского двора, – алый бархат и оранжевая тафта, цвета самого яркого заката. Стук в дверь выдергивает меня из размышлений. Я разрешаю войти, и появляется Реджиналл со смущенным выражением лица.

– Миледи.

Я вздыхаю.

– С истериками покончено. Не нужно убеждать меня выйти.

Реджиналл открывает и тут же закрывает рот.

– Рад слышать это, миледи.

Я молчу. И’шеннрия отправила его вместо того, чтобы прийти самой, потому что он бывший Бессердечный. Она думает, он знает меня лучше. Или, может, слишком боится меня, чтобы подойти лично. Я надеваю жемчужный браслет, тихо восхищаясь его радужными переливами в солнечном свете.

– Я не могу позволить, чтобы что-то вставало между мной и сердцем принца, – в конце концов произношу я. – Ни чувства, ни голод. Ничто.

– У вас проблемы, миледи? – спрашивает Реджиналл. – С контролем голода?

– Ты, должно быть, забыл, как трудно его контролировать в принципе.

Реджиналл молчит, а затем:

– Может, и так. Это было много лет назад.

– Ты безупречно управляешься со щеткой и неотвратим, словно ураган, с сукном для полировки, – добавляю я. – Но над формулировкой острых вопросов стоило бы поработать.

– Когда-то давно, миледи… во время войны мы нашли способ, чтобы подавлять голод.

– О, я знаю, как его подавлять, – уверяю я. – Сожрать сотню или около того еще кровоточащих органов обычно помогает.

– Прошу прощения, оговорился. – Реджиналл терпеливо поглаживает усы. – Я имел в виду подавить голод полностью. Абсолютно.

Я сглатываю. Небо голубое. Океан сделан из хрусталя. Голод невозможно подавить полностью. На этих истинах строится реальность. Голод слишком могуществен и всеобъемлющ, всегда. Он преследует меня во снах и во время бодрствования. Но если это правда… если есть способ усмирить его… я вновь смогу почувствовать себя человеком. Полноценной.

– Как? – спрашиваю я.

– Это требует практики, миледи. А результаты… – Его голос прерывается. – Бывают непредвиденные побочные эффекты.

– Например?

– Голод не… желает быть подавленным. Глаза будут кровоточить до тех пор, пока вы не потеряете контроль и голод не вернется.

Я выдыхаю.

– Кровоточить? Как когда я ем человеческую еду?

– Да. В обоих случаях голод восстает против наших действий: человеческой еды, попыток его подавить… Боль ломает нас, не так ли? Словно в предупреждение остановиться и прекратить делать то, что делаешь.

– Ты говоришь так, будто он живой.

– Этого я не знаю, миледи. Знаю лишь то, что чувствовал и видел. Порой те Бессердечные, которые научились подавлять голод, мыслили настолько ясно, что их разум был чище зимнего ручья. Не важно, как отчаянно ведьма приказывала им драться, не важно, насколько они были голодны, они могли противостоять. Недолго, но достаточно. Это было незабываемое зрелище, миледи. – Глаза Реджиналла сверкают. – Видеть их на поле боя плачущих, сопротивляющихся… Они вселяли в оставшихся надежду, что мы способны бороться с судьбой. Надежду, что мы все еще заслуживаем спасения, несмотря на все, что творили под знаменем войны.

Я едва дышу. От одной идеи – хоть на мгновение ощутить свободу от этой сосущей пустоты, свободу, которой я не знала три года, у меня гудит голова.

– Ты можешь меня научить. – Я встаю со стула и хватаю его старческие руки. – Можешь научить меня плакать так же, как они!

– Скоро вы вернете себе сердце, – настаивает Реджиналл. – И свободу. Мне жаль это говорить… но забрать сердце у принца куда проще, чем научиться так плакать.

Бешеная жажда свободы утихает не сразу, но, когда это происходит, до меня доходит звенящая правда его слов. Плач больше похож на осколок свободы, а я могу получить полноценную вольную, если выполню то, ради чего я здесь. Реджиналл осторожно освобождает руки.

– Лучше, если вам никогда не придется это узнать, миледи. Есть некоторые… опасности, связанные с этим.

– Опасности?

Он поджимает губы, и его белые усы двигаются.

– Ведьмы не церемонились с теми, кто обретал независимость, неважно, насколько скоротечную. Стоило им обнаружить, что какие-то Бессердечные их предали, их сердца сразу уничтожались.

Уничтожение. Уничтожение без надежды когда-нибудь снова стать человеком. Умереть орудием, покинуть мир вместе с голодом – это мой худший ночной кошмар. После него – навеки остаться Бессердечной. Я содрогаюсь, едва прислушиваясь к слабому голосу Реджиналла, желающего мне спокойной ночи. Мысль преследует меня, и пока я готовлюсь, и даже в тот миг, когда спускаюсь по лестнице, накрашенная для сегодняшнего банкета. И’шеннрия приподнимает бровь.

– Где твой корсет?

– Я его примеряла, – уверяю я. – Пяти минут без воздуха хватило, спасибо.

– Это мода, – настаивает она. – Из Гелкириса.

– Что ж, теперь мода из Гелкириса лежит в мусорной корзине.

И’шеннрия фыркает.

– С тобой опять сложно.

– Если хотите, чтобы я общалась с принцем, а не рухнула лицом в тарелку, вам и дальше будет со мной сложно. Придется смириться.

Она разглядывает мое лицо, а точнее, макияж: красная помада, черный узор из трех линий под глазами, в виде маленьких треугольничков, напоминающих волчьи клыки. На И’шеннрии гладкое черное платье, густые темные волосы покрывает замысловатая серебристая сетка. В заливающем зал закатном свете видно, как потрясающе красива она была и есть. Ее черные стрелки на скулах, небольшие, но элегантные, похожи на кончики крыльев маленьких птичек. Она молча отворачивается и выходит из особняка, направляясь к карете.

Я снова ее разозлила. Кажется, это входит в привычку. Я следую за ней, ненадолго останавливаясь у портрета лорда И’шеннрии.

– У вас красивая жена, сир, – шепчу я. – Но жутко упертая.

Его добрая ироничная улыбка словно говорит: «Такая же, как и ты».

Я играю с красными ленточками, вплетенными в мои косы-колоски, когда карета трогается. Отсутствие меча на бедре жутко раздражает, но И’шеннрия настояла, что во время банкета оружие запрещено.

– Вы рассказали леди Химинтелл, кто я такая? – спрашиваю я. Она приподнимает идеальной формы бровь.

– Считаешь меня сумасшедшей? Она считает, что ты деревенская девчушка, которую я выдала за свою племянницу, чтобы похитить сердце принца. Фигурально выражаясь, конечно же.

– Значит, она думает, вы просто хотите вернуть влияние роду И’шеннрия, сделав меня королевой.

– Совершенно верно.

Мгновение слышны лишь крики нектарниц, грустные и мелодичные.

– Почему вы так не поступили? Не нашли какую-нибудь деревенскую девушку, я имею в виду.

– Потому что деревенскую девушку невозможно контролировать, – вздыхает И’шеннрия, как будто я спросила нечто элементарное. – Люди… непредсказуемы. Ненадежны. Они бывают ослеплены. Могут влюбиться – неважно во что – в знатных юношей, прекрасные платья, силу, роскошь. Бессердечная будет гореть лишь одним – своим собственным сердцем. А тех, кто горит, не так легко ослепить.

По какой-то странной причине в памяти всплывает момент, когда Люсьен «спас» меня. Его тяжелое тело на мне, теплое дыхание на коже; все мысли о том, чтобы вырвать у него сердце, испарились из головы. Я была ослеплена – ослеп – лена им.

Он лишь средство для достижения цели, – шепчет голод.

Когда мы прибываем во дворец, фасад из белого камня горит в отблесках персикового заката. Мы с И’шеннрией минуем двери и входим в главный зал, где вода под полом в закатных лучах отсвечивает рубиновым. Зал заполнен нарядными аристократами в одеждах лилового, изумрудно-зеленого и синего цветов, золотые и серебряные нити вплетены в ткань так искусно, словно проросли естественным образом. Блеск драгоценных камней в лучах заката почти ослепляет – лучшие платья и побрякушки господа явно приберегли для сегодняшнего вечера. В противоположность им скромно одетые слуги, предлагающие вино и замороженные фрукты на серебряных подносах.

– Чего все ждут? – спрашиваю я И’шеннрию.

– Обед все еще готовится, – поясняет она. – Ждать в зале что-то вроде… традиции. Мы собираемся здесь, разглядываем и критикуем друг друга.

Я ворчу.

– Звучит захватывающе.

– Это скорее для взрослых. От тебя не требуется многого, просто сиди и выгляди красиво.

– У меня получается? Выглядеть красивой? – Я в шутку хлопаю ресницами, но ее лицо по-прежнему остается серьезным.

– Весьма.

Искренность ее слов сбивает с толку, но, прежде чем я успеваю что-либо ответить, И’шеннрия растворяется в толпе. Зная ее, это была констатация факта. Мореш тоже это говорила, я во вкусе принца. Поэтому в первую очередь они меня и выбрали.

Я выдыхаю, облокачиваясь на мраморную колонну в наименее людном месте зала. Если все пойдет по плану, принц начнет испытывать ко мне искренние чувства, достаточные для того, чтобы забыть о собственной безопасности. Вот только насколько искренними могут быть чувства, если моя личность – сплошь подделка? Если я только аккуратно разложенная приманка в стальном капкане?

Я встряхиваю головой и беру бокал вина с промелькнувшего рядом подноса. Какое мне дело? Если я его обману, то выиграю эту ужасную игру. Лишь победа имеет значение. Что случится после того, как фасад треснет, меня не касается.

И все же тонкий голосок внутри перебивает, надеясь, что принц – нет, Шорох – окажется достаточно умен, чтобы не очароваться мной. Шорох вор, а инстинкты вора мне знакомы. Вор не имеет права расслабиться, сбросить покров осторожности. Если он пойдет на такое, я буду разочарована.

Если он это сделает, то перестанет быть человеком.

Смех отчаяния срывается с моих смоченных вином губ. «Я и вправду чудовище, не так ли?»

Внезапно почувствовав себя не в своей тарелке от того, что всем, должно быть, известно, какая я эгоистка, я покидаю зал и бреду в сторону западного крыла. По крайней мере, мне кажется, что там западное крыло. И’шеннрия заставляла меня зубрить план дворца, но дворец был таким огромным, а урок таким коротким, что я сразу же все забыла. Я позволяю ногам идти куда вздумается: чем сильнее я удаляюсь от аристократов и их болтовни, тем легче становится дышать. Это все, чего я хочу, – сбежать, оказаться где угодно, только не здесь. Вино приятно струится по моим венам, пока я вальсирую по широким, богатым и почти пустым коридорам и на миг я вспоминаю о Реджиналле: пил ли он с другими Бессердечными на войне? Это одна из немногих человеческих радостей, которые нам доступны. Готова поспорить, они напивались каждую ночь так, чтобы забыть пролитую за день кровь.

Я касаюсь скул там, где были бы кровавые слезы, окажись в бокале вместо вина что-то другое. Стражник-келеон наблюдает за мной со своего поста возле двери, его пурпурные глаза слегка прищурены.

– Мое почтение, сэр, – улыбаюсь я. – Как поживаете сегодня вечером?

Келеон ворчит, и его похожие на щупальца усы подергиваются.

– Хорошо, миледи.

– Хоть кому-то из нас хорошо, – хихикаю я. Но он даже не улыбается, и я успокаиваюсь. – И какие же ценности вас приставили охранять? Сокровища? Или, может, скучные важные документы?

– Картины, миледи.

– Картины? – Я вскидываю бровь. Стражник выпрямляется, сжимая алебарду чуть крепче, чуть горделивее.

– За моей спиной фамильные портреты д’Малвейнов. Я охраняю их от вандалов.

– Да кто вообще захочет осквернить портрет одного из д’Малвейнов? – хмурюсь я. Келеон впервые расплывается в клыкастой усмешке.

– Вы будете удивлены, миледи.

– Неужели? Я недавно прибыла в Ветрис. И почти ничего не знаю об этом месте и д’Малвейнах – на свиноферме о королевской семье не сильно разузнаешь.

Келеон буравит меня пристальным взглядом.

– Вы И’шеннрия, Весенняя Невеста, не так ли?

Я с улыбкой делаю реверанс, хотя от вина меня слегка шатает.

– Единственная и неповторимая.

– По слухам, вы не больно-то понравились принцу.

Я смеряю его взглядом: ни один слуга во дворце не отважился бы сказать такое в лицо особе Первой крови. Возможно, дворцовые стражники привыкли выражать свои мысли более свободно.

– Ну, по слухам, он мне тоже не слишком понравился, – беспечно отвечаю я. Келеон моргает своими большими пурпурными глазами.

– Тогда зачем вы здесь, миледи?

– А вы зачем? – парирую я.

– Чтобы выжить в этом жестоком мире, – сипит он.

– Вот и я тоже.

У него вырывается смешок, звук, напоминающий нечто между урчанием и рыком.

Которое обрывается, едва вдали отзывается знакомый голос.

– Это вы, леди Зера? – Барон д’Голиев выразительно машет в мою сторону украшенной перьями нектарниц шляпой, за ним по пятам следуют еще несколько аристократов. – Идемте, вы должны встретиться с ней – она Весенняя Невеста, и к тому же умна!

– Кровавый глаз Кавара, – ругаюсь я, озираясь по сторонам в поисках выхода. К большому удивлению, лапа келеона распахивает передо мной дверь. Стражник качает головой, поводя ушами.

– Идите, миледи. Спрячьтесь здесь. Я скажу, когда они уйдут.

Я одариваю его улыбкой.

– Вы мой спаситель.

Проскальзываю в темную комнату, и стражник с тяжелым стуком закрывает за мной дверь. Дверь и стены такие толстые, что звуки шагов барона и его приятелей едва слышны, хотя их голоса, когда они спрашивают, куда я подевалась, звучат несколько громче. Стражник изо всех сил отбивается от них многочисленными «миледи» и «милорды», но барон не успокаивается. Я отхожу от двери, забившись в угол комнаты на случай, если они попытаются ворваться внутрь.

Эта комната разительно отличается от остального дворца – никакого мрамора на полу и стенах, лишь гладкое отполированное дерево. Занавески черные, а не бледно-зеленые, и совсем нет золотых украшений и статуй. На простых стенах красуются ряды выполненных маслом портретов давно умерших людей. В каждом просматриваются общие черты – все в дорогих мехах, у большинства черные как вороново крыло волосы принца Люсьена. Несколько из них моложе, чем положено быть мертвецам. Первые портреты уже поблекли от времени и воздуха, но чем дальше тянется линия картин, тем ярче оттенки и свежее полотна, пока в самом дальнем конце, где я стою, она не заканчивается последним портретом.

От взгляда этих глаз перехватывает дыхание – они словно обсидиановые кинжалы. Ошибки быть не может, это принцесса Вария. Хотя, в отличие от острых, словно клинок, выкованный из гнева и серьезности, глаз ее брата глаза Варии сверкают весельем, словно она знает какой-то забавный, никому не известный секрет. Ее пухлые губки раскрыты в полуулыбке, таящей нечто, разбивающее сердца. Черные волосы собраны в замысловатый пучок, а платье насыщенного багрового оттенка. Она стоит перед стулом и в одной руке сжимает букет колокольчиков, а в другой – причудливый белый меч. Картина настолько живая и яркая, что я мгновенно понимаю: ее и портрет лорда И’шеннрии писал один и тот же художник.

– Красавица, не правда ли?

При звуках этого голоса я чуть не выпрыгиваю из кожи. Оборачиваюсь и вижу, как в полутьме комнаты с кресла в противоположном углу встает не кто иной, как король Среф. Я тут же склоняюсь в реверансе.

– В-ваше величество, – начинаю я. – Не знала, что вы здесь. Охранник мне не сказал…

– Не беспокойтесь. – Поморщившись, отвечает он с улыбкой. – Вынужден признаться, что сижу здесь уже несколько часов и был здесь задолго до того, как началась его смена. Он не знал. Надеюсь, вы не держите на него зла – Норан хороший келеон.

– Ничуть, – говорю я. – Т-тоже думаю, что хороший. Немного пугающий, но, наверное, это работа накладывает отпечаток.

Я проклинаю свой рот за несдержанность – сейчас не время для болтовни. Но король лишь добродушно смеется.

– Конечно. – Он отворачивается и подходит к портрету Варии, и его золотая мантия шурит по деревянному полу. Грива поседевших волос заплетена сзади в три длинные косы, переплетающиеся в нескольких местах замысловатым узором.

Золотой венец почти задевает его свирепые брови – такие же, как у Люсьена и Варии. Он разглядывает портрет серым, полными меланхолии глазами, словно в поисках чего-то знакомого, но абсолютно неуловимого. Его благоговейное молчание заставляет меня чувствовать себя неловко до тех пор, пока он не поворачивается ко мне с улыбкой.

– Простите меня, леди Зера. Я частенько растворяюсь в этой картине, к большому огорчению моих министров и королевы. Я бы винил в этом художника, но этот человек был гением – а на гениев долго злиться не выходит.

Я поджимаю губы. Придворные утверждали, что Вария была любимицей короля, что он сильно изменился после того, как она умерла. Это деликатный вопрос, а я нахожусь в еще более деликатном положении. И’шеннрия не учила меня беседовать с королем всея Каваноса с глазу на глаз. Но отмалчиваться я не могу.

Будет ли он оплакивать Люсьена, когда я обращу его в Бессердечного так же, как оплакивает сейчас Варию?

Внезапно король спрашивает:

– Под какими лунами вы родились, леди Зера?

– Эм-м. – Я собираюсь с мыслями, чтобы что-то придумать – память о дне рождения надежно заперта в моем сердце. – Под Лунами Кремня, ваше величество.

– Гигант убывает на одну треть, – бормочет он. – Близнецы полны на две трети. Хорошие луны. Луны мечтателей. Я был уверен, что вы родились под Ониксовыми. Вария родилась под Ониксовыми.

Он молчит, а затем поворачивается ко мне, уже без улыбки.

– То, что вы сказали мне на Приветствии, было похоже на то, что могла бы сказать она. Она всегда так болезненно переживала за обычных людей, которыми однажды будет править, даже больше, чем я. Услышь она вашу остроту, уверен, вы бы быстро стали близкими подругами.

Мне следовало бы кивнуть и скромно принять комплимент. Но вместо этого я смотрю на усмешку Варии, такую самодовольную и все же неуловимо горькую. Как это знакомо – нечто подобное я вижу в зеркале каждое утро.

– Мне тоже нравится эта мысль, – в конце концов выдавливаю я. Мне не терпится спросить его о тысяче вещей – зачем он позволяет Гавику топить невинных, знает ли он, что они ни в чем не виноваты, действительно ли он так ненавидит ведьм и Старого Бога, что готов закрывать глаза на массовые убийства. Но спросить я не могу. Это было бы не просто нарушением этикета, а настоящей изменой.

Король Среф смеется, в давящей темноте комнаты звук кажется приглушенным.

– Ваше лицо так же плохо скрывает желание задать вопрос, как и ее.

Поразительно, как легко он видит меня насквозь, но я отвечаю легко и непринужденно:

– Только один, ваше величество? У меня их сотни.

– Не сомневаюсь, – соглашается он. Мы молчим, понимая, что очередное слетевшее с губ слово может пересечь невидимую черту благородной беседы – границу между нашим истинным я и придворной маской. Сорвать личины с подлинных лиц. Король прочищает горло.

– Был бы рад ответить на самый гнетущий из ваших вопросов.

Легко придумать что-то легкомысленное, что-нибудь язвительное о Люсьене. Это ожидаемо: я Невеста, в конце концов. Возможно, в д’Малвейнах есть нечто особенное – способность побуждать человека говорить откровенно, – потому что под мягким королевским взглядом из моего горла способна вырваться только правда.

– Почему вы позволяете эрцгерцогу Гавику мучить своих людей?

Лицо короля темнеет, и я готовлюсь к такому же гневу и недовольству, на которые скор Люсьен. Но Среф не Люсьен. Он не впадает в ярость. Он устал – то же изнеможение я видела в его глазах во время Приветствия. Он не пытается спорить. Или оправдываться. Лишь вздыхает.

– Потому, миледи, что он дал мне обещание. – Я чувствую, как мое лицо перекашивает, но он говорит первым. – Вы когда-нибудь теряли близкого человека?

Я киваю.

– Моих родителей.

– Мои глубочайшие соболезнования. Но это означает, что вы также жаждали отомстить тому, что отняло их у вас, – времени, случайности, смерти наконец, если хотите.

Пятерым мужчинам, – посмеивается голод. Мои руки дрожат в атласных перчатках, и я быстро прячу их за спиной. Не хочу, чтобы король, да и остальные, видели мою слабость. В тени складки вокруг его рта становятся только глубже.

– Эрцгерцог найдет убийцу Варии для меня. А до тех пор – ему позволено делать, что должно.

– Но ваш народ…

– Пусть весь мир сгинет, леди Зера, если это необходимо, чтобы найти убийцу моей дочери.

Его голос звучит так уверенно, так спокойно, и это пугает меня сильнее всего. Дрожь пробирает до костей, по коже бегут мурашки. К реальности нас возвращает гремящий за дверью голос барона. Король Среф переводит взгляд с двери на меня.

– Надеюсь, вы насладитесь банкетом не меньше, чем я нашей беседой, леди Зера.

И недвусмысленно распрощавшись со мной, он усаживается обратно в кресло напротив стены. Понимая, что беседа закончена, я отворачиваюсь и выхожу: свет и звук, барон и его друзья глазеют на меня, и на секунду я благодарна им за то, что заставляют меня двигаться, отвечать, думать о чем-то другом, кроме ужасающего спокойствия, с которым король Каваноса обрек своих людей на страдания. Стражник виновато улыбается, прежде чем барон – настаивая, что мы опаздываем, – увлекает меня обратно на банкет в сопровождении своих веселящихся друзей.

Справляться с тревогой приходится единственным известным мне способом – с помощью красоты. Восхищаясь ею, наслаждаясь, впитывая ее. Обеденный зал заполнен сферическими золотыми масляными лампами, свисающими с потолка на невероятно тонких цепочках. В воздухе витает потрясающий аромат жареного мяса. Массивный стол из черного дерева тянется во всю длину зала, на стульях с высокими спинками шелковые подушки. Я замечаю в уголке Уллу, раздающую указания слугам. Эрцгерцог Гавик в искусно расшитой серебряной мантии смеется и пьет вино в компании бородатых стариков, в некоторых из которых я узнаю королевских энциклопедистов, участвовавших в тушении пожара. Король и королева, к счастью, отсутствуют, зато Прелесть и Грация в великолепных платьях со шнуровкой ведут беседу. Едва я вхожу, они стреляют в меня глазками и хохочут, прикрыв рот ладошкой.

– Они считают, ты выглядишь смешно без корсета, – И’шеннрия появляется рядом со мной словно из ниоткуда.

– А я считаю смешным их отсутствие манер, – парирую я. Тонкие губы И’шеннрии раздвигаются в подобии улыбки, которую, я уж думала, мне больше не доведется увидеть. Я хочу рассказать ей о встрече с королем, но чуть поразмыслив, понимаю: стоит И’шеннрии узнать, что я повздорила с ним из-за Гавика, она придет в ярость, а я бы предпочла, чтобы она улыбалась мне как можно дольше.

Она берет меня за руку (напоказ, естественно, отчего бы тете не взять за руку племянницу?) и представляет людям, которых считает важными; Министр Крови оказывается толстым писклявым человечком, отвечающим на мой реверанс горящим взглядом, а герцогиня Прайзлесс почти насмехается надо мной. Это мать тех раздражающих блондинов-близнецов с Приветствия – без сомнения, они рассказали ей о нашей небольшой перепалке, но позволить себе открытую грубость она не может. Все, что ей остается, это делать И’шеннрии комплименты по поводу платья и «вежливо» меня игнорировать.

Я замечаю Фиону, ее вьющиеся волосы уложены в скромный низкий хвост, а платье сдержанно-бежевого оттенка. Совсем не похоже на ярко-розовое, которое было на ней вчера. Она использует ту же трость из слоновой кости, с вырезанной на ней головой валкеракса. В отличие от визита в особняк И’шеннрии Фиона вообще не кажется веселой. Взгляд потуплен, а вся фигура буквально кричит «боюсь собственной тени». Аристократы что-то ей говорят, и Гавик кладет руку племяннице на плечо, сжимая так сильно, что у него белеют костяшки пальцев. От прикосновения Гавика Фиона еще больше уходит в себя. Если ее стеснение было наигранным, эта эмоция слишком реальная, мгновенная, чтобы ее можно было сыграть. Дядя вызывает у нее неподдельное отвращение. Может, я и недолюбливаю ее за то, что она воплощение всего, чем я не являюсь, но по крайней мере в этом мы сходимся.

В конце концов Улла звонит в хрустальный колокольчик и объявляет появление королевской семьи.

Мой желудок сжимается, когда входит принц. Я уже выучила звук его шагов: быстрых, стремительных. На нем костюм для соколиной охоты из черной тафты с высоким, подчеркивающим острые скулы воротником. Черные волосы заплетены в один длинный шелковистый жгут, а острые носки ботинок украшены золотом, так же как и указательные пальцы – по золотому кольцу в виде когтя на каждом. Мое лицо вспыхивает при виде повязки на тыльной стороне его ладони, скрывающей царапину, полученную в тот момент, когда он защищал меня от падения. Интересно, она еще не зажила? До сих пор болит?

Он ощутит куда больше боли, когда я доберусь до него, – истекает слюной голод. Я перевожу взгляд на Малахита, который молча идет рядом с принцем, бледнее снега, с глазами цвета багрового пламени. Его нагрудник украшает нечто рубиново-красное. За Люсьеном и Малахитом следуют король Среф и королева Колисса. Королева с королем садятся первыми, затем принц, а за ним эрцгерцог Гавик. Это длится до тех пор, пока в конце концов, наконец-то, не сажусь я, Фиона усаживается предпоследней. Хотя, должно быть, она старше меня. Служитель Нового Бога входит и произносит молитву, его голос пронзителен.

– И из тьмы наш Бог снисходит к нам, и с любовью дарит знание, чтобы осветить наш путь. Его называют Тот, Кто Родил Аразес Заново, Тот, Кто Вывел Нас из Отчаяния, и мы произносим имя Его с благодарностью и радостью, прежде чем вкусить пищу во Имя Его.

– Во Имя Его, – вразнобой отзывается зал. Принц вообще ничего не говорит, а И’шеннрия едва бормочет слова, маска безупречной леди на ее лице кажется вымученной. Слуги вносят вино и на первое – сливочный суп со спаржей и миндальными клецками, а я изо всех сил стараюсь не выглядеть полной дурой, когда ем. Король беседует с эрцгерцогом Гавиком, и все за столом молча ловят каждое их слово о торговых путях и о том, как «агрессия ведьм» может взвинтить цены на зерно. Гавик поворачивается к Фионе и спрашивает ее о том, что ей недавно рассказывали учителя-энциклопедисты относительно торговых маршрутов.

– Я-я думаю, там было что-то… – пищит она под взглядами всех собравшихся за столом и, задев локтем вилку, отправляет ее в полет. Жест слишком широк, чтобы быть случайным, но зачем ей строить из себя растяпу? Слуги направляются за вилкой, но я их опережаю, со смехом поднимая ее с пола.

– У-у-упс! Уронила, – улыбаюсь я. – Эти ветрисианские приборы такие скользкие, не то что у нас дома.

Моя фраза вызывает несколько смешков, и глаза короля Срефа загораются весельем. И’шеннрия, однако, хмурится, а Люсьен лишь приподнимает бровь.

Фиона, кажется, испытывает облегчение, и когда внимание короля переключается с нас на очередную беседу, наклоняется ко мне и шепчет:

– Спасибо.

– Как только вы решите по загадочным причинам уронить вилку, я к вашим услугам, леди Химинтелл, – шепчу я. – Или мне все еще можно звать вас Фионой?

– Леди Химинтелл больше подходит в качестве прикрытия. Никто не должен знать, что мы знакомы.

– Ваш дядя всегда публично распекает вас по поводу учебы? – спрашиваю я.

– С самого детства он обожает причинять мне моральные страдания, – невозмутимо соглашается она. – Это мучило меня до тех пор, пока я не нарастила собственную броню. Теперь просто притворяюсь, что нервничаю, чтобы потешить его садистское эго. Но раньше от такого мне хотелось…

– Бежать и прятаться в самом дальнем углу, какой только найдется? – спрашиваю я.

– Как вы узнали? – усмехается она.

Я поднимаю бокал с вином.

– Великие умы мыслят одинаково. И пьют тоже.

Она смеется, прикрыв рот салфеткой, хотя определить, искренний это смех или просто вежливый, я не могу. У нее они слишком похожи. Я ковыряюсь в тарелке, пока она аккуратно ест. Хочется извиниться за свое прежнее поведение, но остатки гордости загоняют это желание обратно. И тут я замечаю внимательные взгляды Грации и Прелести, буравящие нас. Нас? Нет – только Фиону. Одну Фиону.

– Кажется, ты им не сильно-то нравишься, – шепчу я. Фиона внезапно начинает крайне интересоваться своей едой.

– Трудно кому-то нравиться, когда являешься мной.

– Племянница воинственного эрцгерцога, – задумчиво говорю я, помешивая бледно-зеленый суп. – Да, проблема.

– Если бы их заботило только это. – Она вытягивает ногу и стучит по ней вилкой. – Многие готовы презирать меня лишь за хромоту.

– А я-то думала, ты пытаешься учредить новую моду с этой тростью.

Ее губы растягиваются в ироничной улыбке, которая тут же сменяется куда более скромной и дрожащей, едва Гавик обращает свой взор в нашу сторону. Секунду он смотрит на нас своими водянистыми голубыми глазами, но королева отвлекает его вопросом, на благословенный миг избавляя нас от его тирании. Слуги вносят вторую перемену блюд – на подносах гусята, зажаренные в масле с травами и лимонной цедрой. Запах просто потрясающий, а подача невероятно изысканная. Я быстро подсчитываю – два кусочка, и визит в уборную мне удастся оттянуть до третьей смены блюд. А всего их семь. Я вздыхаю. Меня ждет аппетитный – а также очень длинный и болезненный – вечер.

Но какой вечер таким не был с тех пор, как я стала Бессердечной?

Я бросаю взгляд на Фиону, которая ест свою еду с аккуратностью леди – зеркальное отражение И’шеннрии, сидящей чуть дальше. Внезапно она наклоняется ко мне.

– Он не спускает с тебя глаз.

Я смотрю туда же, куда и она, – прямо на принца Люсьена. Но как только наши глаза встречаются, он вздрагивает и быстро переводит взгляд на свое блюдо. Фиона коротко фыркает.

– Он тебе не нравится? – тихо спрашиваю я, теребя пальцами медальон, чтобы сердце внутри не стучало так быстро.

– Я дебютировала на Приветствии в прошлом году, – отвечает она. – Не по собственной воле. Это из-за него мне пришлось сгорать от стыда, шествуя по этому жуткому проходу у всех на глазах. Я привыкла к отвращению, но не в таком количестве.

Моя глубокая неприязнь к ней увядает на корню. Насколько же тяжела была ее жизнь здесь, при дворе? Не могу даже отважиться представить. Фиона отпивает немного вина, пожимая плечами.

– Хотя он критиковал их отвращение к моей ноге. Вслух. Видела бы ты лица придворных – подумать только, их прилюдно отругал кронпринц. Не то чтобы это надолго задержалось у них в памяти. Но услышать такое после семнадцати лет смешков за спиной? Это было великолепно. – Она аккуратно режет гуся, но в ее движениях все еще чувствуется легкое раздражение. Я морщу нос, и она наклоняет голову: – В чем дело?

– Принц Люсьен настаивает, что у него нет сердца, – отвечаю я. – А потом тут же разворачивается и делает что-то, что прямо это опровергает.

Она снова тихонько смеется, прикрыв рот салфеткой.

– Я знаю его с детства. Он легко мог расплакаться – даже из-за глупостей, например если кто-то раздавил паука или один из дворцовых котов убил птичку. Но потом Вария умерла, и… ну… – Следующие слова, следующий вздох даются ей с трудом. Вария. Не принцесса Вария. А просто Вария. Они были знакомы с принцессой, пока та была жива? – Вария была одной из тех, кто всегда защищал его. Он вбил себе в голову, что должен быть таким же стойким, как она. С тех пор, как доставили то, что осталось от ее тела, я больше не видела, чтобы он плакал.

Я пытаюсь представить: юный Люсьен, наблюдающий, как стражники вносят останки сестры, подходят к королю с королевой – затем к нему. Боль в желудке и опьянение от вина, все вместе, внезапно прерывают мои мысли. Я сдерживалась слишком долго. Я поднимаюсь и извиняюсь. В уборной гораздо прохладнее и тише, но кровавые слезы, стекающие по моему лицу, обжигают. Все стало только хуже после того, как я начала регулярно есть человеческую еду, и сегодняшний вечер не исключение. Меня крутит, выворачивает наизнанку, и я закусываю губу, чтобы сдержать стоны. Голод требует чего-то реального и сырого.

Я смотрю на собственное отражение, на растрепанные косы и искаженное лицо. Аккуратно смываю следы крови водой и тренирую улыбку. Неважно, насколько это мучительно, я должна держаться. И’шеннрия ждет. Двор ждет.

Я выхожу за дверь и уже на полпути к банкету чувствую, как чьи-то крепкие руки хватают меня за запястья. Оба запястья. Кто-то пытается меня пленить. Неужели боги решили, что сегодня не мой вечер? Я испуганно вскрикиваю.

– Что за…

– Заткни ее! – шипит кто-то, и мне в рот тут же грубо запихивают кусок ткани. Будь проклято отсутствие меча и перебор с вином! Я дико верчу головой и узнаю близнецов Прайзлесс, они связывают мои запястья веревкой и втаскивают в соседнюю комнату. Бросив меня на пол – они довольно сильны, несмотря на свой возраст, – один из близнецов закрывает дверь. В этот миг я отчаянно желаю, чтобы все человеческие байки про нас были правдой – суперсила и нечеловеческая скорость, позволяющая увернуться от любой стрелы. Но я всего лишь девушка, которая не может умереть.

– А теперь. – Один из близнецов приседает так, чтобы смотреть мне в глаза, на его лице проступает мерзкая ухмылка. – С чего бы начать?

Я пытаюсь его пнуть, но он ловко отскакивает в сторону.

– Мы тебе говорили, – ухмыляется первый близнец, – не оскорблять семью Прайзлесс. Но ты это сделала. У каждого здесь свое место. Ты, конечно, своего пока не знаешь, простолюдинка со свинофермы. Но мы поможем тебе узнать.

Близнецы синхронно смеются, и я яростно пытаюсь сбросить веревки. Мне бы только вытащить одну руку, и получится освободиться, но я разбираюсь в фехтовании, а не в способах побега или грубой силе. Близнец встает на колени рядом со мной.

– Думаю, для начала мы сделаем так, чтобы ты больше никогда не могла показать свое личико при дворе.

Он отстегивает кинжал с бедра, заточенное лезвие поблескивает на свету. Я отползаю в страхе – меня пугают не боль или раны, а то, что они увидят своими глазами, как я регенерирую. Если бы только у меня был меч! Какой же дурацкой идеей было его оставить. Я пинаю первого из близнецов, но он приказывает брату сесть мне на ноги, и его веса достаточно, чтобы свести на нет мои усилия.

Я бешено изворачиваюсь – три года я училась драться на мечах! Я перенесла такую агонию, которой они не могут и вообразить! Я не позволю двум надменным щенкам отобрать у меня единственный шанс обрести свободу!

Я тараню головой первого близнеца, и он, взвыв от боли, шарахается назад. Второй приближается ко мне, и я чувствую, как удлиняются мои зубы – от боли, отчаяния или просто близкого запаха человеческой плоти, трудно сказать.

Два аппетитных кусочка высокомерия, – смеется голод. – Какого цвета будет их кровь на наших прекрасных туфельках?

Если он придвинется ближе, я его укушу. Раз нельзя использовать меч, придется пользоваться зубами. Да чем угодно. Но, прежде чем он предоставляет мне такую возможность, раздается глубокий голос.

– И почему, валкеракс побери, меня не пригласили на эту маленькую вечеринку? Похоже, тут очень весело.

Раздается громкий треск, и я поднимаю взгляд на Малахита: он стоит, сложив на груди руки, взгляд его багровых глаз совершенно невозмутим. Дверь за его спиной широко распахнута, а замок вместе со щепками валяется на полу. Неужели он его сломал? Подземники действительно настолько сильные? Близнецы цепенеют, первый быстро прячет кинжал за спиной, лица у обоих становятся бледнее, чем кожа Малахита.

– Мы просто… Она… – Начинает второй близнец. – Мы нашли ее в таком виде! Кто-то хотел ее похитить!

– Мы просто пытались помочь, – настаивает первый, руки его дрожат. Может, они и жестоки, но с мозгами у них неважно.

Малахит потирает свой подбородок.

– Я вижу. – Он подходит к близнецам, кладет ладонь каждому из них на плечо и пододвигает их поближе к себе. – Что ж, если найдете того, кто это сделал, пожалуйста, передайте им: если я когда-нибудь их поймаю, то просто выпотрошу. Медленно. Вытяну наружу кишки…

Они кивают, в глазах у обоих плещется страх. Малахит провожает их к двери.

– Проваливайте.

Когда их испуганный топот стихает, он поворачивается ко мне. Благодарность – последнее, о чем я думаю, пытаясь подняться на ноги, но он сильной рукой берет меня под локоть и помогает встать. Я никогда не подбиралась к нему так близко – не до такой степени, чтобы заметить, что его серая шевелюра серебрится звездным блеском в таком освещении. Кожа у него прохладнее, чем у человека, словно тенистый ручей в летнюю пору. Я отодвигаюсь, когда он тянется к моему кляпу. Наши взгляды перекрещиваются – на этот раз у него маленькие зрачки, возможно, именно так они приспосабливаются к темноте? – и он убирает руки.

– Полагаю, вы хотите сделать это самостоятельно, – шелестит он. Он перерезает веревку на моих запястьях зазубренным кинжалом, огромным и увесистым, ничуть не похожим на маленькие изящные штучки, предназначенные для человеческих рук, которые кузнецы продают на улицах Ветриса.

– Я бы поблагодарила, но это будет означать, что ситуация вышла у меня из-под контроля, – выпаливаю я, вынув кляп изо рта.

– Если хотите кого-то поблагодарить, благодарите Люка, – отвечает он. – Он отправил меня приглядеть за вами. Во имя Предела… – Его слова похожи на ругательство. – Он будет в ярости, когда я расскажу ему, до чего маленькие идиоты додумались в этот раз.

– Не знала, что работа телохранителя включает в себя слежку.

– Обычно нет. Но Люк был встревожен.

– Что я не смогу самостоятельно найти дорогу в уборную? – Слова получаются более ядовитыми, чем хотелось бы, но Малахит лишь усмехается.

– Большинству людей польстило бы, что кронпринц отправил собственного телохранителя, чтобы обеспечить их безопасность.

– Я не большинство, – парирую я, потирая ноющие следы на запястьях. – Мелкие навозные жуки. Кем они себя возомнили?

– Не первый раз близнецы Прайзлесс измываются над тем, кто им не нравится.

– И им все сходит с рук?

– Семья Прайзлесс в союзе с эрцгерцогом Гавиком. С человеческой точки зрения это значит, что они вольны делать все, что им вздумается.

Я фыркаю. Повисает тишина, Малахит, сложив губы буквой «о», молча ищет что-то в карманах. А затем достает сложенный листок.

– Это вам. Люк просил передать это прежде, чем вы покинете банкет, и сейчас, кажется, время вполне удачное.

– Телохранители теперь и функции водяной почты исполняют? Какая многозадачная должность.

– Водяная почта, – акцентирует Малахит, – находится под контролем стражников. Люк параноик – он думает, что кто-то может попытаться перехватить корреспонденцию. Так что с этого момента доставлять ее буду я.

– Вы говорите о принце весьма откровенно.

Он пожимает плечами.

– Я в Ветрисе не для украшения. Кроме того, ему это нравится: я один отваживаюсь говорить о нем нелицеприятные вещи. По крайней мере, был единственным, пока не появились вы.

Я притворяюсь оскорбленной.

– Я не говорю плохо о принце!

– Нет, но вы, тем не менее, не стесняетесь в выражениях. И вы отважились первой заговорить с ним на Приветствии. Для такого нужны вачаис… – Я приподнимаю бровь. Он откашливается и поясняет: – Бычьи яйца.

– Мило.

– Правда же? Я все пытаюсь втолковать людям, что ругательства звучат куда лучше на языке подземников.

Шум банкета доносится из распахнутых дверей, чем обильнее льется вино, тем громче становится диалог. Терзающий меня голод утихает до обычного фонового шуршания, зубы укорачиваются. Малахит смотрит на меня.

– Знаешь, когда мы наедине, Люк всегда говорит, что ты здесь зря теряешь время, что тебя бросили к его ногам как подношение.

Я выпрямляю спину, как это множество раз делала И’шеннрия.

– Я не агнец на заклание.

– Да? Потому что, когда я сюда вошел, ты лежала связанная, как молочный поросенок, которого собираются зажарить на вертеле.

– Они взяли меня внезапностью. Поверь, второй раз такой фокус не пройдет.

Он откланивается, криво ухмыляясь.

– Я запомню.

Малахит уходит, а я тяну время, расправляя юбки и убирая записку в карман, прежде чем последовать за ним, чтобы двор не пришел к неправильным выводам. Когда мы возвращаемся, банкет в полном разгаре, в углу играет духовой квартет, все оживленно беседуют. Меня ожидает запеченный в меду картофель и тушеная рыба под маринадом, но я совершенно не голодна. Фиона вежливо улыбается, когда я усаживаюсь на свое место, а И’шеннрия бросает на меня вопросительный взгляд, но я едва заметно качаю головой. Расскажу позже.

Я пытаюсь проглотить несколько кусочков пищи, и дикая боль тут же дает о себе знать, но Фиона – идеальный повод не есть. Мы болтаем о ее уроках, о том, как ее мать и отец отправляются в посольские миссии и никогда не бывают дома, приставив к ней сторожем эрцгерцога Гавика. Слуги меняют тарелки, подавая тонкие как бумага, прозрачные ломтики баранины и зеленого трюфеля. На десерт – пышный пирог с измельченными каштанами, увенчанный сладким кремом и листочками из золотой фольги. Я смакую каждый кусочек. Я страдаю от каждого кусочка.

Пока я пытаюсь подсчитать, скольких людей мог бы накормить один-единственный золотой листочек с этого десерта, мои мысли прерывает Фиона.

– Простите, леди Зера, но вы выглядите ужасно рассерженной. Я что-то не так сказала?

– Что? – Я отрываюсь от пирога. – Нет, что вы, как будто ваше сиятельство способна сказать что-то не то.

Злобно и мелочно так говорить, но в голове крутится только, как щедро И’шеннрия ее восхваляла и как любезно с ней обращалась. На секунду лицо Фионы омрачается, но она быстро меняет выражение на слегка натянутую, отрепетированную улыбку. Боль от еды пронзает меня, рвет легкие, сокрушает позвоночник, голод погружает меня во тьму.

Сожри ее, – бурлит голод. – Забери ее глаза, ее руки, искупайся в ее крови и, может, И’шеннрия подумает, ты человек…

Все силы уходят на то, чтобы подавить голод и подобрать вежливые слова в адрес Фионы.

– Простите, – говорю я. – Я хотела сказать… приношу свои извинения. Из всех никчемных вещей, которые я произнесла в этом городе, эта на первом месте.

Фиона застывает над бокалом вина, на ее губах проступает легкая улыбка. На этот раз умная, кошачья и в то же время чуть более искренняя, чем все те отрепетированные, которые она раздаривает с такой легкостью.

– Все в порядке. Я даже испытываю облегчение, правда, от того, что ты злишься на меня.

– Облегчение? – морщу нос я. Она кивает.

– Значит, ты не боишься показывать свои эмоции, как большинство здесь. Мне не нужно угадывать, выведывать, покупать или добывать информацию у твоих слуг или тети. Ты просто… показываешь мне. В кои-то веки мне ничего не приходится делать. – Она обводит ладонью сидящих за столом придворных. – При дворе вроде этого, где все скрывают свои истинные чувства, ты спокойный оазис простоты.

Я сержусь оттого, что меня назвали простушкой, но в том, как она это произнесла, нет ни капли злобы, ее голубые глаза светятся вниманием. Ни тени застенчивости или злорадства. А стоит мне поднять голову, как я вижу Гавика: он разглядывает нас сосредоточенным взглядом стареющих голубых глаз. Словно горный лев, готовый напасть, – не моргая, выискивая любые уязвимости. Я не доставлю ему такого удовольствия. Фиона поддается, мягко потупив взор и тревожно сжимая салфетку, но я лишь с улыбкой киваю, побуждая его проявить вежливость. На миг он кажется удивленным, а затем улыбается в ответ.

Эрцгерцог и Фиона… Я начинаю понимать, что интриги у Химинтеллов в крови.

После чая и кофе с авелишским бренди банкет заканчивается, и король с королевой уходят. Принц следует за ними (лишь раз ненадолго оглянувшись, чтобы посмотреть на меня, а Малахит вообще мне подмигивает), теперь вольны уйти и остальные. Люди сбиваются в группки в коридоре, тут же понижая тон, когда мы с Фионой проходим мимо. На этот раз они глазеют не на меня, а на нее.

Грация и Прелесть ушли уже далеко вперед, но даже издали я вижу, что они высмеивают нас. Потешаются над хромотой Фионы. Что-то лопается во мне при виде выражения лица Фионы – с виду она сдержанный стоик, но все равно ее челюсти незаметно сжимаются. Желание побить Грацию и Прелесть накрывает меня с головой. Неважно, как мерзко они себя ведут, я не могу дать сдачи. Это будет «недопустимо» – при дворе Ветриса так не принято. Ты никогда не должен показывать свои истинные эмоции, не важно, насколько все несправедливо или неправильно.

Грация смеется чуть громче, звук словно у резного колокольчика.

Да пошло все…

– Вы что-то хотите сказать леди Химинтелл, миледи? – внятно спрашиваю я, прямо глядя на Грацию и Прелесть. Проходившие мимо нас господа останавливаются, все внимание приковано к ним и ко мне. Я делаю взгляд ледяным, стальным, в отчаянной попытке изобразить самый устрашающий взгляд И’шеннрии. Девушки бледнеют, открывают рты, но тут же прячутся за ближайшую колонну, чтобы избежать всеобщего внимания. Я поворачиваюсь к Фионе, и толпа возобновляет движение, недоуменно перешептываясь, спускаясь по главной дворцовой лестнице.

В голубых глазах Фионы шок.

– Ты… Ты не должна была этого делать.

– Не выношу отвратительных людей, – усмехаюсь я. – Что печально, поскольку, кажется, только таких людей король и держит при дворе.

Фиона молчит, а затем:

– Позволь отплатить тебе предостережением: в этом месте следи за тем, сколько добра ты делаешь для других. Есть те, кто будет использовать это против тебя.

– Вроде тебя? – мягко спрашиваю я. – Ты можешь предать нас с И’шеннрией в любой момент.

Фиона сглатывает, ее взгляд устремлен на выходящего из дворца эрцгерцога Гавика. Лицо девушки мгновенно преображается: становится нежным, застенчивым. Слегка испуганным. Но шепот ее звучит уверенно:

– Если я предам вас, леди Зера, то потеряю все, за что сражаюсь.

Она отворачивается, не говоря больше ни слова, и идет к Гавику, тростью отбивая стаккато по мраморному полу. Он не обращает на нее внимания, пока они спускаются по ступенькам к их серебристому экипажу, и даже не предлагает помощь, чтобы забраться внутрь. Я смотрю, как они отбывают, всем сердцем проклиная мужчину в карете.

– Ветерок нашептал мне, что ты проучила леди Стилран и леди д’Голиев? – тихо говорит И’шеннрия, отводя меня в сторонку. Настоящие имена Грации и Прелести мгновенно сбивают меня с толку.

– «Проучила» слишком сильное слово, – отвечаю я. – Лично я назвала бы это «словесно отлупила».

– Была какая-то важная причина их «словесно отлупить» или ты просто решила вести себя максимально отвратительно?

– Они вели себя ужасно – как бы лучше сказать – нелюбезно по отношению к ноге Фионы.

Испытующий взгляд И’шеннрии несколько смягчается после моих слов, и до самого дома эту тему мы больше не поднимаем. Я рассказываю ей о близнецах Прайзлесс и вмешательстве Малахита. Она кажется довольной.

– Принц Люсьен послал своего личного телохранителя присмотреть за тобой. Поразительно.

– Я в порядке, спасибо, что спросили.

– Я тебя прошу. Как будто эти два хулигана могли что-то с тобой сделать.

– Они могли увидеть мою регенерацию.

– Вряд ли. Им ближе тактика бей-и-беги. Не сомневаюсь, что их… поощрил напасть на тебя эрцгерцог Гавик. – И’шеннрия хмурится. – Не в первый раз он отправляет их запугать невесту-другую. Считает, что традиция Приветствий бессмысленна – куда предпочтительнее просто заставить принца Люсьена жениться и покончить с этим. Тем не менее это прекрасно, что принц так беспокоится о тебе. Если так будет продолжаться, возможно, он даже возьмет тебя на следующую охоту.

– Я заинтригована. Люблю охотиться… на кого? На лис? На волков?

И’шеннрия отмахивается от моего вопроса.

– По желанию принц берет на охоту небольшую свиту. Раньше он, конечно, никогда еще так не поступал, но все бывает впервые. Это знак, что он действительно хочет, чтобы ты была рядом. Прекрасная возможность забрать его сердце. Ты и он, совсем одни в его шатре. Сможешь мгновенно исчезнуть, как только дело будет сделано. Чем больше я об этом думаю, тем прекраснее кажется эта возможность.

– Ты все еще не ответила на мой вопрос, тетушка.

Карета останавливается перед темным, мрачным особняком И’шеннрии, и тень от него на мгновение падает ей на лицо. Она вылезает и молча заходит в дом. Я открываю дверцу, чтобы последовать за ней, назойливый вопрос вертится на губах, но Фишер со своего места отвечает быстрее:

– На ведьм, миледи.

Я медленно оборачиваюсь, и он приподнимает шляпу в знак приветствия.

– Принц Люсьен выезжает в леса каждые несколько месяцев, чтобы поохотиться на ведьм. Как по мне, пытается отыскать ведьму и Бессердечных, убивших его сестру.

Я застываю. Фишер тяжело вздыхает.

– Многие говорят, это ради мести. А я думаю, что это жуткая трагедия: убийство приводит к новым убийствам. Убийство только разжигает ненависть, а мир и так уже захлебнулся в ней.

Пятеро мужчин. Убиты моей рукой.

Двое родителей. Убиты ими.

Я сглатываю внезапную горечь и торопливо вхожу внутрь, словно темные стены могут укрыть меня от воспоминаний о том дне, когда я потеряла все.

Глава 9

Монстры в каждом из нас

Зеленалий надвигается, с каждым рассветом подбираясь все ближе. Стоит мне заглянуть в огненный календарь, как меня захлестывает паника. Десять дней. Вот все, что отделяет меня от полного краха.

Охоты принца, к счастью, длятся меньше. Максимум три дня, по словам И’шеннрии, – один день на то, чтобы доехать до нужной местности, еще один на охоту и один, чтобы вернуться обратно. Он предпочитает убивать ведьм в их животном обличии. Ну конечно предпочитает. Иначе они выглядят слишком по-человечески. При мысли о том, что он делает подобные вещи, меня начинает подташнивать. Как я вообще могла вести цивилизованную беседу с ним – с убийцей? Голод отвечает насмешкой: я ничем не лучше. Тоже убийца, хотя уверена, на моем счету трупов куда меньше. Как может он так сильно переживать о бедняках и при этом безжалостно охотиться на ведьм? Скольких он уже убил? Я пытаюсь представить себя на его месте, но бесполезно. Будь убийцы моих родителей еще живы, обрела бы я покой? Или охотилась бы на каждого бандита, до которого только могла дотянуться, до тех пор, пока не нашла тех самых убийц?

Если бы Ноктюрна не преподнесла мне тех бандитов собственноручно, поглотила бы меня месть так же, как принца Люсьена?

Да.

Несомненно, истинно, однозначно – да.

Мэйв будит меня на следующий день завтраком, состоящим из горячего шоколада и пряных булочек. К счастью, мои навязчивые мысли притупляются педантичным ритуалом макияжа и выбора платьев. Она помогает мне втиснуться в практичное платье шалфейного оттенка. Внезапно я вспоминаю про записку Люсьена, и проверяю карманы вчерашнего платья перед тем, как отдать его Мэйв в чистку.

«Завтра вечером, в половине десятого, в пабе “Тигровый глаз”. Уделю тебе немного времени, шантажистка».

Я нахожу И’шеннрию, уютно расположившуюся с книгой и чашечкой чая, на балконе хозяйской спальни. На ней домашний лавандовый пеньюар, густые волосы, собранные в свободные пучки, сияют в лучах полуденного солнца. Еще ни разу не видела ее такой расслабленной. При виде меня она теряется и тянется за накрахмаленным жакетом.

– Что за важная причина, по которой ты врываешься ко мне в комнату без стука? – Я показываю записку, и она приподнимает бровь. – В городе? Категорически нет.

– Почему? – Я упираю руки в боки. – Там с десяток темных переулков, где я могла бы вырвать у него сердце.

– Я не могу обеспечить тебе безопасность вне квартала знати. Или благополучный побег в целости и сохранности. Тебе не хватит сил, чтобы незаметно донести его тело сюда. Заберешь у него сердце, вернешься в особняк, положишь в сосуд, и что дальше?

– Отправлю Фишера за телом Люсьена, – настойчиво продолжаю я. – Затем мы положим его в карету и уедем по Костяной дороге, обратно к Ноктюрне.

– Думаешь, все будет так просто? Один настороженный взгляд охранника – и этот план разобьется вдребезги.

– Вы учили меня, как быть заметной, – медленно говорю я. – Но я научилась и оставаться в тени.

И’шеннрия задумывается, а затем качает головой.

– Нет. Вариант с охотой гораздо лучше. Безопаснее.

– Если я провалю охоту, останется лишь один день. Кому есть дело до какой-то там безопасности? – вскидываю руки я.

– Мне есть дело, – рычит она.

– Почему? Я Бессердечная. Я та тварь, которая уничтожила вашу семью.

– Это сделал ведьмовской огонь, – поправляет она, сжав челюсти. – Не Бессердечные.

– Тогда откуда у вас те шрамы на шее?

После этих слов она погружается в молчание, пристально вглядываясь в чай.

– Вам меня не надуть. Я узнала форму этих шрамов, – с нажимом продолжаю я. – Такие остаются от зубов Бессердечных. Я видела их раньше. Я… я сама оставляла подобные.

Она захлопывает книгу, мягко давая понять, что разговор окончен, и кладет ее на столик, медленно, словно стараясь не спугнуть меня. Как будто я дикое животное. Опасное.

– Разве это имеет значение? – спрашивает она.

– Имеет. – Мои плечи напрягаются. – Потому что плевала я на безопасность. Мне просто хочется вернуть сердце. – Я сжимаю кулак. – Это все, чего я хочу.

И’шеннрия не двигается, не моргает. Голод никогда не утихает. С сердцем или без него, ты навсегда останешься монстром, – насмехается он. Эти слова впиваются в грудь раскаленными иглами боли, так резко, что из горла вырывается горький, растерянный смех.

– Но в этом-то и загвоздка, не правда ли? Даже если я заполучу свое сердце обратно, предотвращу войну, если верну целых два детских сердца в пустые грудные клетки… на моих руках все равно останется кровь. Я не могу исправить то, что сделала. – Я заставляю себя поднять на нее глаза. – Так что не стоит. Не стоит беспокоиться о безопасности монстра. Бросьте меня волкам. Отправьте на растерзание стражникам. Только не просите ждать еще дольше – это гораздо более жестоко.

И’шеннрия смотрит на меня по-другому, так, как смотрела лишь на портрет лорда И’шеннрии. С нежностью. С болью. С сожалением. С теплотой. Взглядом, которого я недостойна.

– Ничего не имею против жестокости. – Ее слова полностью противоречат выражению лица. – Охота безопаснее. Можешь сходить на это тайное рандеву с принцем. Но ты не станешь забирать у него сердце. Это нужно сделать во время охоты.

– Почему? – возражаю я.

– Потому что я так сказала. – Она повышает голос, чтобы поставить меня на место.

Ощущение такое, будто кто-то вынул из меня внутренности и разложил их на горячих углях. Я разворачиваюсь и вылетаю из комнаты, в голове между насмешками голода, словно темные боги, сражаются страдание и ярость.

Я пытаюсь отвлечься чтением детской книжки, взятой из внушительной библиотеки особняка, но даже там оно настигает меня – изображение Бессердечных, с неестественно длинными конечностями, бегущих по лесу за ребенком, их глаза, дикие и выпученные, чернее ночи, белков не видно вовсе. Бессердечный, поглощенный голодом. Сплошные клыки и когти. Во всех этих шелках и притворстве я позабыла истину: по своей сути я чудовище с этой страницы, а они все лишь дети, которым следует от меня убегать.

И чтобы избежать участи монстра, я должна обречь на нее Люсьена. Интересно, будет ли он скорбеть? Изнывать от ярости, как я, после обращения? Превратится ли его жизнь в беспросветную тьму, которую он попытается прикрыть легкими словами и милыми шутками, как у меня? Проклянет ли он мое имя?

Будет ли ненавидеть меня так же, как я себя ненавижу?

Из окна я наблюдаю, как Перриот, мальчик из конюшни И’шеннрии, играет с двумя другими детьми, слугами из других особняков: они не голодают, как уличные бродяжки, но и одеты совсем не так, как знатные господа. Держась за руки, они кружат вокруг кожаного мяча, радостно во всю глотку распевая что-то вроде детской считалочки:

Раз – удар, два – удар,

целься в голову,

Раз – прыжок, два – прыжок,

двигай в сторону.

Скоро, скоро время

Наступит для костров.

Утопим злую ведьму,

Спалим ее рабов.

* * *

Пока восходит тройная луна и я принимаю ванну, Реджиналл, по указанию И’шеннрии, достает кое-что из ее гардероба, кое-что времен ее юности, – черный хлопковый наряд со штанами, просторными рукавами и длинной мантией, идеально скрывающий тело и при этом позволяющий человеку быстро двигаться. Но едва я начинаю интересоваться, где она такое отхватила, И’шеннрия тут же меняет тему. Как только она уходит, Реджиналл с блеском в глазах рассказывает, что наряд остался с тех пор, как служба в Диком дозоре была обязательной для всех юных аристократов, еще до Пасмурной войны. И’шеннрия была скаутом. И’шеннрия в Диком дозоре? Трудно представить элегантную И’шеннрию на островном континенте – Фералсторме, холодном и суровом, – где группка профессиональных рейнджеров ведет строгий контроль и учет всех магических созданий мира. Ее скаутский костюм едва на меня налезает. Я закалываю волосы сзади и набрасываю на плечи плащ.

– Не трогай его сердце. И не выдай свой статус Первой крови, – напутствует И’шеннрия на ступеньках особняка, поправляя мне капюшон. – Сможешь незаметно пересечь канал между районами, если пройдешь вдоль труб водяной почты.

– Для приличной леди вы ужасно осведомлены о тайных вылазках в Ветрис, – протяжно говорю я. Она отвечает слабой улыбкой, и мое мрачное настроение немного улучшается.

– Я не всегда была пожилой женщиной.

Она провожает меня, и я выхожу в сумерки, Близнецы дрожат в закатном небе, наливаясь красным. Голубой Гигант этим вечером бледно-лазурного цвета и гладкий, точно мед. Запутанный клубок медных труб водяной почты тянется через весь канал, отделяющий квартал знати от простолюдинов, приходится балансировать, перескакивать и нырять сквозь корни тысяч металлических деревьев. Магазинчики и лавки пусты, на ночь их завесили пестрыми одеялами. Работают только дома утех, да еще жрецы и жрицы Кавара в храме. Возле борделя охотится зазывала – и сегодня вечером он решает попытать счастья со мной.

– Ну же, госпожа, позвольте нашим симпатичным парням продемонстрировать вам, как целуются настоящие мужчины!

Я кричу в ответ:

– Нет, спасибо! Я берегу первый поцелуй для сногсшибательного красавчика по имени Успех!

Мужчина посмеивается, и я ухожу в сторону западной площади, где сияет храм Кавара. На его самом высоком шпиле – Глаз Кавара, что в лунном свете отбрасывает тень, скрывающую каждый мой шаг. Две жрицы в безупречных серых одеждах подметают лестницу, их шеи украшены медальонами с кристаллами, а лица невозмутимы. Они поглощены работой и выглядят такими… нормальными. Их кормит храм, одевает храм. Стражник-келеон, который присматривает за портретами Д’Малвейнов, – Норан? – его слова звучат у меня в голове. «Чтобы выжить в этом жестоком мире». По этой причине он служит королю. Неужели этими жрицами движет то же – просто попытка выжить? Мне знакомы демоны, скрывающиеся за маской спокойствия, – нетерпимость, ненависть. Или все дело в Гавике? Что научило этих жриц ненавидеть: религия или влияние эрцгерцога? Или неудержимая машина войны сотворена взаимными усилиями?

После скольких ордалий они так же прибирались? Сколько молитв спели, призывая погибель на головы почитателей Старого Бога?

Жрицы замечают мой взгляд и, широко улыбаясь, призывно машут рукой. Я разворачиваюсь и ухожу, хвост моей накидки волочится за мной по пятам.

До ушей доносятся звуки празднества, толпа выплескивается на улицы. Я с болезненным любопытством следую за людьми – очередная ордалия? Вскоре меня охватывает чувство, будто вокруг собрались все жители Ветриса – старые и молодые, пьяные и трезвые. Я ошиблась, это не ордалия: толпа поет, танцует, на всех разномастные белые маски, и щели для глаз очерчивает знакомый символ Кавара. Массивные барабаны на запряженных лошадьми повозках отбивают ритм, лютни напевают радостный мотивчик.

– Эй, леди! – звонко восклицает маленькая девочка, предлагая мне маску из корзины.

Я беру и спрашиваю:

– Что празднуем?

– Зеленалий почти пришел! – отвечает девочка. – Кавар благословляет водяные насосы, чтобы у нас был хороший урожай и отличное здоровье! По крайней мере, так говорит отец.

Разорви ее, – соблазняет голод. – Она слабая, вкусная и едва ли способна дать отпор. Посмотри на всех этих людишек, потерявших голову от счастья. Используй это против них.

Обескураженная моим молчанием, девочка убегает. Белая маска в моей ладони словно насмехается надо мной своей прорезью для рта. Я не хочу ее надевать, но это отличный способ маскировки – куда лучше, чем капюшон на голове. С маской на лице я проскальзываю в паб «Тигровый глаз». В углу играет трио арфистов, под потолком клубится дым от раскуренных трубок. Бармен – внушительный келеон с голой, поросшей шерстью грудью, в ушах у него серебряные цепочки с маленькими колокольчиками на концах, а на голубых руках – многочисленные медные браслеты. Грудастая женщина с улыбкой предлагает мне разливное пиво. Я прошу вина, а затем сижу, потягивая его из жестяного кубка, и разглядываю энциклопедиста в углу. Он и еще несколько ученых пьют и смеются.

Меня осеняет, что металлический саркофаг, в котором утопили мальчика в день моего приезда, был механическим, – без сомнения, его сконструировали энциклопедисты. Они создали насосы, которые обеспечивают работу городского водопровода, канализации и оросительных систем за пределами городских стен. Они создали водяную почту, которую стражи и аристократы используют для общения. Часть их изобретений предназначена для совершенствования способов умерщвления, другая часть – для улучшения качества жизни. Человеческие технологии – довольно опасная головоломка. Я вспоминаю о ведьмовском огне, разрушившем Рейвеншаунт, и о заклинании, которое превратило меня в Бессердечную, но спасло мне жизнь, – похоже, магия ничем не лучше.

В тени за энциклопедистами сидит молодой человек в капюшоне, скрывающем лицо. Его глаза сверкают, точно отполированный обсидиан. Черный кожаный доспех, накидка, горделивая осанка. Принц Люсьен. Даже приложив усилия, чтобы выглядеть простолюдином, ему не удается полностью вписаться в образ, благородное воспитание накрепко засело внутри. Я не могу не думать о его охоте, убийстве ведьм. Моя цель – его сердце, но не стоит забывать, сколько жизней он забрал, охваченный ненавистью.

Он их считает? Мучит ли его число жертв так же, как меня?

Я встаю и иду к нему, усаживаюсь на стул напротив. Музыка заглушает наш разговор.

– А я-то думала, вы с Малахитом неразлучны, как близнецы, – тяну я. Люсьен поднимает глаза и фыркает.

– На этот раз я попытался перерезать пуповину. Он настаивал, что должен пойти. Говорил что-то вроде «наблюдать за вами двумя, все равно что смотреть занимательную пьесу» или еще какую-то похожую чушь. Не сомневаюсь, что он пошел за мной и прячется где-то в тени, как обычно.

Проклятье! Угроза того, что серебряноволосый скользкий гад наблюдает за нами, означает, что мне не стоит предпринимать никаких попыток в отношении Люсьена. И’шеннрия выиграла этот раунд, но идея придержать карты до определенного дня слишком рискованна, учитывая, сколько стоит на кону. Если сегодня вечером появится удачная возможность, я должна попытаться, хоть с телохранителем, хоть без.

Как бы благородно это ни звучало, – посмеивается голод, – но в конце концов ты просто торопишься поскорее получить свое сердце…

– Ты не пьешь? – Я перебиваю голод и показываю на стакан с водой. Люсьен прищуривается.

– Нет. Больше нет. – Он переплетает пальцы на столе, разглядывая маску на моем лице. – Ты выглядишь симпатичнее, чем обычно. Новый макияж?

– Собиралась доказать, что у тебя есть сердце, – прищелкиваю языком я. – А оказалось, там просто кусок угля.

За соседним столиком назревает драка, двое мужчин сверлят друг друга взглядом. Люсьен откидывается на стуле.

– Ты так часто меня подкалывала, что казалось, оценишь редкий ответный удар.

– О, я оценила. И главное – жизненно важные органы не задеты.

– Намекаешь, что красота жизненно важна? – усмехается он. – У тебя много достоинств – способность влипать в неприятности, непредсказуемость. Не думал, что и тщеславие среди них.

– Ты забыл эгоизм, – добавляю я. – И бессмысленную трату твоего времени.

– Потраченное время – ничто по сравнению с тем, как упорно ты день за днем испытываешь мое терпение.

– Остается лишь надеяться, что однажды я превращусь из жуткой стервы в покорную, скромную, скучную великосветскую даму.

Двое мужчин начинают спорить, пьяные голоса звучат все громче. Капюшон Люсьена шевелится, он приподнимает бровь.

– Великосветская дама – это такая метафора?

– Не смеши меня. Как будто у меня хватит мозгов на придумывание метафор.

– Ты их использовала как минимум дважды, я слышал, – легко парирует он.

– Клянусь Новым Богом, моя тайна раскрыта: я умею думать! – горестно восклицаю я. – Прощай, карьера куртизанки!

– Она закончилась в тот миг, когда ты решила шантажировать принца Каваноса, – шепчет Люсьен, подавшись вперед, в его глазах как будто загораются веселые огоньки.

– Неужели кронпринц не радуется цене, которую я назначила, хоть немного? А я-то надеялась, что хоть кто-то из нас двоих немного развлечется.

Пьяные мужчины за соседним столиком вскакивают на ноги, швыряясь друг в друга всем, что оказывается в пределах досягаемости: кружками, хлебными корками, собственной обувью. Люсьен внезапно одним резким движением взмахивает плащом, укрывая нас обоих от случайных пивных брызг. В полутьме плаща он скидывает капюшон и кривит губы в ухмылке.

– Знаешь, если сожалеешь о своих действиях, ты всегда можешь попробовать вымолить у меня прощение.

Я отвечаю чересчур громким смехом – но драка за завесой нашего импровизированного укрытия приглушает звук. Я поднимаю маску, сладко улыбаясь.

– Умолять, ваше высочество, я не стану даже тогда, когда моему бренному телу будет грозить погребальный костер.

Мгновение мы изучаем лица друг друга, зеркально ухмыляясь. Исходящий от него аромат дождевой воды довольно тонок, но и этого достаточно, чтобы принести благословенное избавление от запахов таверны. Мы находимся так близко друг к другу, что наши ресницы, кажется, вот-вот коснутся, но внезапно лицо Люсьена мрачнеет, и он отстраняется на безопасное расстояние. Медальон под моей рубашкой дико трепыхается. А вот его сердце, без сомнения, спокойно и неподвижно. Я настолько поглощена моментом, что едва слышу, как бармен-келеон вышвыривает пьяниц наружу. Наконец Люсьен хмыкает, набрасывает капюшон и опускает плащ. Я быстро натягиваю маску обратно, замечая, как тускнеет его взгляд.

– Погребальный костер? – задумчиво повторяет Люсьен. Прежде, чем я успеваю ответить, он продолжает: – Не так давно я уже был на одних похоронах и больше не желаю посещать ничего подобного.

Он имеет в виду Варию. Я скрещиваю пальцы, не отваживаясь вновь ступать на опасную почву. Хватит и того раза с королем. Люсьен взбалтывает воду в стакане, свет ламп отбрасывает радужные блики на его кожу и повязку на тыльной стороне руки.

– К собственному отвращению, я обнаружила, что задолжала тебе еще одну благодарность, – нарушаю тишину я. – За то, что послал Малахита присмотреть за мной.

– Он в этом хорош, – мягко соглашается Люсьен. – Так же, как близнецы Прайзлесс хорошо умеют вредить ничего не подозревающим Невестам и использовать семейные связи, чтобы заставить их молчать. – Его глаза-кинжалы впиваются в меня. – Я предупреждал тебя насчет двора.

– Повтори это еще раз и сделай удивленный вид, когда я взорвусь.

– Если ты взорвешься прямо здесь и сейчас, все мои проблемы закончатся. Ну, – задумчиво говорит он, – по крайней мере восемьдесят процентов моих проблем. Такое ощущение, будто у тебя отсутствуют уши. Или ты просто не считаешь, что должна подчиняться своему кронпринцу.

– Я не считаю, что вообще должна подчиняться кому-либо, ваше высочество, – с улыбкой отвечаю я, – и менее всего тем, кто облечен властью.

– Облечен властью, – шепчет он. Служанка подходит, чтобы предложить нам еще вина, но принц решительно отказывается. Я же беру еще в попытке заглушить голод, который медленно карабкается к моей глотке.

– Раньше я пил, – замечает принц Люсьен, когда служанка уходит. – Мне было тринадцать – я был зол на весь мир. Проводил дни, напиваясь до бесчувственного состояния, свободного от боли.

Я молчу. Он не продолжает, и я задаю животрепещущий вопрос:

– Все еще болит? – Я касаюсь повязки. Люсьен выглядит удивленным.

– Не знал, что шантажисты беспокоятся о состоянии своих жертв.

– Если ты умрешь, я больше не смогу претендовать на твое время. – Я откашливаюсь. Удивление исчезает, сменяясь непрошеной ухмылкой.

– Когда все произошло, было больно. Но тогда у меня были дела поважнее.

– Вроде спасения прекрасных дев.

– Ну и высокого же ты о себе мнения, – отвечает он, но, в отличие от Грации, без ноток гнева. Лишь простая, слегка удивленная констатация факта. Я беру его стакан с водой и поднимаю, чтобы сказать тост.

– Если не я буду себя ценить, то кто?

Он фыркает и даже, на удивление, почти смеется.

– Какая самоуверенность. Ты, безусловно, племянница леди И’шеннрии.

Его слова сгорают там, где гнездится ложь, там, где должно быть мое сердце. Меня посещает мимолетная, невероятная мысль, как было бы здорово, если бы мы действительно были родными друг другу. Если бы мы и вправду были семьей. Если бы каким-то образом однажды она смогла бы отнестись ко мне как к племяннице.

Но не в этой жизни.

– Я не хочу, чтобы ты считала, будто что-то должна мне просто потому, что я вытолкнул тебя из-под обломков и послал Малахита тебя защитить, – настаивает он, черные глаза вновь опасно блестят.

– Отлично, – соглашаюсь я. – Предпочитаю быть никому ничего не должна, никогда. При неминуемом конце это сильно упрощает ход вещей.

Принц изучающе вглядывается в меня или, точнее, в мою маску. В мои глаза в прорезях. Словно пытается слой за слоем вскрыть мою защиту, мои секреты, точно хищная птица, сдирающая кожу и мышцы со своей жертвы. Чтобы переключить его внимание, я указываю на меч у его бедра. Он сделан довольно необычно – белый металл, изящная ковка, с гардой в виде змеиного гнезда. Выглядит странно знакомо.

– Это твой?

– Нет. Я его украл, – протягивает он.

– Ага! Так я и знала! Ты воруешь вовсе не из бескорыстных побуждений! – Он молчит, и я сбавляю саркастический тон. – Я лишь хотела сказать, что это прекрасный меч.

– Вария оставила мне две вещи – этот меч и корону. И то и другое предназначалось не мне. Временами я ненавижу ее за то, что она обрекла меня на это, почти так же сильно, как и за то, что оставила меня одного.

Так вот почему он кажется таким знакомым: клинок с портрета Варии и этот – один и тот меч. Каменная настороженность в его обычно сдержанном выражении лица исчезает – смытая годами траура, оставляя после себя лишь юношу. Не принца, не наследника престола, не цель, просто брата. Человека, такого же потерянного, как и я.

– И поэтому ты повсюду носишь с собой ее меч. – Я сжимаю рукоять отцовского меча, поглаживая бороздки на ней большим пальцем. – Подспудно надеясь, что однажды она вернется, чтобы забрать его. Надеясь, что однажды он исчезнет с твоего пояса, потому что она потребует его себе – такая же живая, как и ты.

Взгляд принца падает на отцовские ножны, выражение его лица невозможно прочитать.

– Ты не единственный, кто знает, каково это – терять близких, – говорю я. – И отчаянно, глупо держаться за то малое, что от них осталось.

Принц Люсьен пьет в тишине, повисшей после моих слов. Закончив, он встает, кладет на стол два медяка и выходит. Я следую за ним. Свежий ночной воздух целует мои пылающие щеки, пока я ищу его глазами – и нахожу, он стоит, облокотившись о груду бочек. И кажется настолько опустошенным, подавленным, точно первый подтаявший снег зимой. Я думаю о дне, когда впервые его увидела, величественно стоявшего передо мной на Приветствии. Может, вино оказалось чуть более крепким, чем надо, поскольку в моей голове возникает куча дурацких идей о том, как развеселить его, заставить улыбнуться.

– Если хочешь, мы могли бы стать друзьями, – заявляю я. – А не шантажисткой и ее жертвой.

– Это худшая шутка, которую я от тебя слышал, – хмыкает он.

– Я серьезно, – замечаю я. – Ты спас меня. Дважды. Меньшее, что я могу сделать, это не принуждать тебя проводить со мной время.

– А что, если я хочу, чтобы меня шантажировали? – спрашивает он. Я резко поднимаю голову, и он перехватывает мой взгляд. – У принца не может быть друзей. Но, безусловно, могут быть подданные. Только вот общаться с этими подданными ему нельзя, чтобы они не могли повлиять на его решения, использовать в собственных целях или убить.

Слова звучат так заученно, словно их вбили ему в голову вместо собственных мыслей. Так говорил бы король Среф.

– Но, если один из подданных шантажирует принца, чтобы тот проводил с ним время… – Люсьен грустно мне улыбается. – Тогда есть ли у него выбор?

Одиночество в его голосе терзает меня, точно оголодавший дикий кот.

– Приветствие, – продолжает он, разглядывая в небе тройную луну, и небесные светила отражаются в его обсидиановых глазах. – После того, как ты дала тот ответ про картофелину и посмотрела на меня – как будто мы равны, – я прочел это в твоих глазах: ты не боялась. Ни меня. Ни кого-либо еще. И в тот самый момент я понял, что такая колючка как ты станет настоящей проблемой.

Он облокачивается рукой на бочки над моей головой и наклоняется, перекрывая падающий мне на лицо лунный свет.

– Но сейчас я уже не уверен. Ты колючка? Или цветок?

Кулон с сердцем колотится у меня на груди. Я не шевелюсь, опасаясь сделать неосторожное движение. Он все-таки человек, а голод во мне очень силен, и он жаждет покончить с ним прямо на месте.

Его так легко вскрыть твоими клыками.

Это идеальное место – тихое, без зевак. Короткая пробежка до особняка И’шеннрии, и я закрою его сердце в сосуде в мгновение ока, несмотря на все ее опасения. Его свобода за мою. Мою, Пелигли и Крава, и главное – отсрочка войны. За его сердце. Принц, который никогда не выходил за пределы Ветриса, одинокий, запертый в лживом мире придворных и своем собственном трауре – связанный с ведьмой и вынужденный сражаться за нее. Вынужденный жить во тьме и изоляции, превратиться в одного из монстров, забравших у него сестру.

Вынужденный страдать от темного голода.

Неделю назад все было так просто. Но теперь у него есть лицо. Есть история. Теперь он стоит здесь и смотрит на меня так, словно я величайшая загадка в мире, в его глазах одновременно грусть и вызов – жажда чего-то, чего он никогда не знал.

Вызов. Некто равный. Друг. Вот чего он жаждет.

Жаждет меня.

Глава 10

Танец лжецов

Чары, окутавшие нас двоих, разрушает Парад Зеленалия, что движется мимо нашего укрытия за бочками. Окинув шествие взглядом, Люсьен берет меня за руку и тянет к танцующей толпе и орущей музыке. Голод в его глазах не исчез, но затаился.

– В Ветрисе теперь нечасто что-то празднуют, – говорит он. – Ордалий больше, чем парадов. Присоединишься ко мне в честь редкого случая?

Мне следует уйти. Следует вонзить меч ему в грудь и вынуть сердце, пока нас еще не видно. Но музыка, его лицо, залитое лунным светом, это странное трепыхание в медальоне, возникающее всякий раз, когда мы с ним оказываемся наедине… Я не танцевала три года. Барабаны зовут меня, умоляют веселиться с ними, стать на время беззаботной девчонкой. Один танец не убьет меня. Всего миг искреннего счастья среди моря лжи.

Я позволяю ему увлечь себя в шествие, моя холодная ладонь теряется в его широкой и теплой.

Танцовщицы в длинных белых юбках следуют за телегами, бешено кружась под музыку. Это празднество кажется таким древним – старше, чем строгие храмы и дни благословения Новым Богом. Танцовщицы расходятся, позволяя участникам парада занять свои места и продолжить танец. Люсьен встраивается, его движения прекрасно согласуются с общим рисунком танца, но при этом более гибкие и изящные, чем у остальных. Когда музыка меняется, он тянется ко мне, и клянусь, что его темные глаза улыбаются под капюшоном.

– Эту часть танцуют с партнером, – заявляет он. – Если ты окажешь мне честь.

– Такому И’шеннрия меня не учила, – протестую я. Он качает головой.

– Это проще всего, что происходит при дворе. Просто повторяй за мной.

– Хорошо. Но предупреждаю – я ужасная ученица. Задаю кучу вопросов и делаю тысячу ошибок.

– Это угроза или обещание?

– И то и другое!

Он легко двигается вместе с толпой: руки подняты, колени полусогнуты. Шаги и движения настолько быстрые, что я едва успеваю, но суть я ухватила: быстрый поворот, партнеры переплетают руки, а затем кружат друг вокруг друга. Мир вращается вокруг лица Люсьена, его обсидиановые глаза сверкают из-под капюшона. Я ни разу не видела его более счастливым – и его осторожность и холодная броня сломаны и отброшены. Словно здесь он превратился в другого человека, разделив обычаи и радость с простым народом.

В конце танца один из партнеров должен обхватить другого сзади за талию. В этот миг я замечаю танцующих рядом с нами – молодые ли, старые, все они пылают любовью друг к другу. Люсьен обвивает меня руками, осторожно, бережно, не сжимая, не обнимая по-настоящему. Его жар обжигает меня сзади с ног до головы.

Будь я обычной девушкой, возможно, я бы уже чувствовала подобное. Но со мной такое впервые, и это ужасно пугающе и потрясающе одновременно. Голод нашептывает мне развернуться и вонзить в него меч, но я едва слышу его сквозь грохот крови в ушах и бешеное биение сердца в медальоне.

А потом, просто вот так вот, танец заканчивается. Люсьен отстраняется первым, так быстро, словно в него ткнули каленым железом. И резко откашливается, пока мы выбираемся из шествия, чтобы перевести дух, оставляя других танцевать в центре.

– В конце это была цинфалла, такой элемент танца, – ворчит он. – Думал, его уже много лет как не используют.

– Значит, ты уже делал так раньше? – поддеваю я. – Сбегал на Парад Зеленалия, чтобы потанцевать с соблазнительной красоткой?

– Ты, конечно же, о себе. – Он растягивает слова.

– О ком же еще? – со смехом отвечаю я. – Не о Багровой Леди же – у нее слишком много острых углов, да и макияж чересчур красный.

Его глаза под маской щурятся в улыбке. Или, по крайней мере, мне так кажется. То ли я действительно это вижу, то ли просто хочу видеть. И то и другое одинаково опасно и абсолютно бесполезно, учитывая то, что запланировано в итоге, цель всего происходящего. Вот что это такое, напоминаю я сама себе. Средство достижения цели. Не танец и не бурная ночь, проведенная с красивым парнем, – но заговор. Уловка. Ложь.

Мы жарко дышим, пока не переводим дух, а потом он заговаривает, наблюдая за удаляющимся парадом:

– Когда я был младше, мы с отцом переодевались крестьянами. А потом пробирались на этот парад и танцевали.

Я молчу. Суровый, серьезный, озлобленный на ведьм король Среф… танцует? С трудом могу себе представить.

– Это было до того, как Вария умерла, – продолжает Люсьен. – Потом… мы прекратили. Но именно он научил меня сливаться с толпой. И Варию он учил тоже.

– А твои впечатляющие воровские навыки – тоже его заслуга? – поддразниваю я, стараясь сделать его мрачные воспоминания хоть немного светлее. Он качает головой.

– Этому я научился сам. Вария постоянно болтала о таком. Она зачитывалась романами про грабителей, которые воровали у богатых и отдавали бедным.

– «Полночный Даритель», – вырывается у меня. – Я тоже их читала.

Он выглядит удивленным.

– Все части?

– Все. Это были мои любимые. Немного слащавые и утрированные, но в хороших книжных сериях всегда этого хватает, да?

– Наверное. – Люсьен замолкает, а затем продолжает: – Мне кажется, она втайне мечтала отказаться от титула и остаток жизни провести как Полночный Даритель. Или, по крайней мере, стать кем-то, кто смог бы без проблем помогать простым людям. Она бесилась от того, что не в силах избавить народ от страданий.

– А ты?

Он усмехается.

– До ее смерти мне было наплевать на то, что какие-то незнакомые сироты умирают на улице от голода. Я был юн и эгоистичен.

– Ты был ребенком…

– Невежество не оправдывает жестокость, – обрывает он. – У меня были мои игрушки, пудинги и лошади. Мне не было дела до внешнего мира.

– Но она умерла, – добавляю я.

Люсьен кивает.

– Когда ее не стало, я отправился на улицы города. Но теперь все изменилось. Если бы я потерялся на Параде Зеленалия, отец не стал бы меня искать. Он был слишком поглощен собственным горем, чтобы заботиться обо мне. Нанял Малахита мне в охрану, в страхе и меня потерять из-за ведьм. Просто зациклился на этом. Но чем больше времени я проводил на улицах, те яснее осознавал, что другие люди теряют сестер каждый день, причем из-за всяких глупостей – вроде нехватки хлеба, отсутствия одежды или холода. Из-за того, что можно предотвратить. И я начал воровать. Ну, правильнее было бы сказать, я смотрел, как воровали другие оборванцы. И начал копировать их. А потом стал копировать лучших. А потом и сам стал одним из лучших.

Он убирает с глаз мокрые от пота волосы.

– А ты? Как ты этому научилась?

Меня охватывает порыв рассказать ему правду. Но вместо этого я пожимаю плечами.

– Моя история куда менее трагична. Когда я росла, мне было нечем заняться. Собирая красивые вещи, я чувствовала себя лучше. Короче говоря, меня научил эгоизм.

– Как и всех нас, – шепчет он в ответ. Спустя мгновение я замечаю у него в руках странно знакомую хрустальную шпильку.

– Где ты ее взял? – Я тянусь к ней, но он поднимает руку повыше. Я подхожу ближе, отчаянно пытаясь выхватить заколку, но он держит ее так, что мне не дотянуться. Я придвигаюсь так близко, что чувствую жар от его груди, гладкость его кожи.

– На Приветствии, – ухмыляется он сверху вниз. – Когда столкнулся с тобой.

Я подпрыгиваю, но он поднимает ее выше, и наши грудные клетки соприкасаются, когда я падаю вниз. Кровь приливает к щекам, и я выпаливаю:

– Как ты это сделал – там же было столько народу?

– Я тебе говорил – я стал одним из лучших.

– Ты явно не видел леди И’шеннрию в гневе, – заявляю я. – Иначе обмочился бы. И тут же вернул эту шпильку обратно.

– У И’шеннрии их десятки. Я отдам ее той девчушке, – настаивает он.

– Той, которой отдал золотые часы?

– Той самой. Хоть она и выглядит робкой, зато отлично умеет торговаться на черном рынке Ветриса. Золото, которое она получает от продажи моих побрякушек, помогает маленьким сиротам выжить.

– А я-то думала, откуда в Ветрисе такая здоровая популяция оборванцев, – задумчиво отвечаю я. Он сгибает руку и предлагает мне локоть, как господин даме.

– Еще одна небольшая прогулка по городу, в таком случае? Обещаю, что к комендантскому часу будем дома.

Я смеюсь.

– Ты лжец. Весьма обаятельный лжец, но все равно лжец.

Он закатывает глаза и идет вперед. В один призрачный, поцелованный лунным светом миг я прогуливаюсь с Люсьеном рука об руку, разгоряченная танцем, опьяненная собственной человечностью. И опьяненная иллюзией свободы, которую ощущаю под этим звездным небом, в лабиринте городских улиц. Мысль забрать его сердце всплывает раз или два, но я загоняю ее внутрь, отказываясь рушить это мгновение. Всего одно мгновение человеческого бытия – неужели я прошу слишком многого?

То же самое я говорила себе перед танцем на параде. Я начинаю жадничать. Пока я восхищаюсь его хищным профилем, таким гордым и сильным, голод не желает, чтобы я его игнорировала.

Знал бы он, что ты такое, разрубил бы тебя на части своим белым мечом. И охотился бы, как охотится на других монстров.

Я резко вынимаю руку из его руки. Это правда. Принц убил бы меня, если бы знал, чем я являюсь. Меч у него на поясе холодно поблескивает, когда он поворачивается ко мне, приподняв одну бровь.

– Что-то не так, леди Зера?

– Я… я просто вспомнила, – оправдываюсь я, – кто мы такие. Вы кронпринц, а я леди. Притворяться неправильно…

Лицо Люсьена мрачнеет.

– Притворяться? Так вот что это, по-твоему, было? Я не играю. – Его взгляд прожигает насквозь. – А ты?

– Нет, – начинаю я. – Просто это…

Он резко наклоняется ближе. Его запах – с примесью пота и ароматом ночного воздуха – кружит мне голову, проникая до костей и воспламеняя их. Он квинтэссенция человека. Такой темноволосый, стройный и высокий, его губы так близки и так привлекательны. Поцелуй. Каково это – целовать принца, юношу, хищную птицу? Быть так близко к кому-то, нежной с кем-то, после трех лет пустоты, наполненной лишь болью и сожалениями?

– Если бы я поцеловал тебя здесь и сейчас, – шепчет он, и его голос отдает грохотом в моей груди, – это не было бы игрой.

Он преодолевает оставшееся между нами расстояние, и голод набрасывается на меня из пустоты.

Мой! – визжит он, удлиняя мои зубы и затуманивая красным взор. – Наконец-то он мой!

Собрав последние осколки здравого смысла, я отталкиваю его руками. Люсьен отшатывается, и жар между нами тут же превращается в холод.

– Я… – Я сглатываю горечь сожаления и облегчения одновременно, благодаря богов за то, что маска скрывает мое лицо и острые зубы. – Я не могу. Это неправильно.

Принц Люсьен выглядит ошарашенным – не из-за того, что я его оттолкнула, а скорее из-за собственного поступка. Он смотрит на свои руки, словно желая убедиться, что они точно принадлежат ему. И прежде, чем я успеваю придумать шутку, чтобы залатать прореху, воздух разрывает пронзительный крик. Люсьен поворачивает голову в сторону источника звука – он доносится из близлежащего заброшенного дома.

– Только не рынок, – шипит он сквозь стиснутые зубы и бросается в полуразрушенный деревянный дверной проем. Взволнованная и обеспокоенная, я спешу за ним. Весь дом обуглен – жертва давнего пожара. Крики доносятся откуда-то снизу, я растерянно оглядываюсь, пока Люсьен не открывает люк, больше напоминающий груду обгоревшей древесины. Он ныряет вниз, и я следую за ним в плохо освещенный, облицованный кирпичом тоннель. Крики становятся громче, к ним добавляется грубая ругань приказов. Лязг оружия.

Происходящее так неожиданно и пугающе – настолько сюрреалистично, что Люсьен достает свой меч, а я свой. Минуту назад все было мирно, не так ли? В лесу Ноктюрны время словно застыло, но здесь оно скачет и несется вперед.

Туннель выводит в комнату, напоминающую пещеру, которая кажется маленькой из-за массы людей, корчащихся в панике на полу. Ветхие прилавки, за которыми торговали едой и одеждой, перевернуты вверх дном. Люди одеты в лохмотья… очевидно, это черный рынок, о котором рассказывал Люсьен. Среди лохмотьев доспехи стражников, избивающих толпу дубовыми дубинками, поблескивают серебром. Дети плачут, пока матери пытаются закрыть их собой, мужчины лежат на земле со скованными руками, келеоны со вздыбленной шерстью провоцируют стражников – некоторые из которых тоже келеоны – подойти ближе. И повсюду запах крови – кровь на лбах, кровь из разбитых носов. Кровь, которая лужицами растекается под неподвижными телами. Всеобщий хаос и страх заставляет голод во мне пускать слюнки.

И над всем этим на кирпичном выступе, окруженный стражниками с масляными лампами, стоит эрцгерцог Гавик. Наблюдает за беспределом своими безжалостными водянистыми глазами, пока его стражи тащат кричащих, отбрыкивающихся людей, и на его лице написано полное удовлетворение.

– Ублюдок, – шипит принц Люсьен. – Сюда! – кричит он в толпу, показывая на выход, из которого мы только что пришли. Я застываю на месте, и Люсьен рявкает на меня:

– Что с тобой? Помоги мне вывести их наружу!

Запах человеческой крови бьет в ноздри, мои зубы растут. Толпа беснуется, из-за паники глаза людей округляются как у скота, который ведут на бойню. Люсьен хлопает меня по плечу.

– Давай, леди Зера! Иначе смертей будет еще больше!

Тепло от его прикосновения прогоняет голод прочь, освобождая меня от его цепкой хватки. Всего долю секунды я восхищаюсь ясностью моего сознания – голод сдувает, точно листья в бурю. Принц прав. Эти люди в опасности, и пятерых мужчин на моей совести вполне достаточно.

Едва исчезнувший голод вновь накрывает меня темной волной.

Эгоистка, – насмехается он, – даже этих жалких людишек собираешься спасать ради своего душевного спокойствия.

Я хватаю в охапку пожилую женщину, вцепившуюся в платок на голове, и веду ее в туннель. Внуки, всхлипывая, жмутся к ее ногам.

Такая слабая. Мягкие, тонкие косточки, их легко разгрызть. Легкая добыча.

Она не в силах подняться по лестнице – слишком медленная и хрупкая, люди отталкивают ее, обезумевшие в стремлении вырваться на свободу. Я дожидаюсь просвета в толпе, закидываю ее руки себе на шею и взбираюсь по лестнице, держа ее на спине и отчаянно борясь с голодом, побуждающим сожрать ее. Я передаю ее щуплое тельце юной девушке в длинном балахоне с поразительно голубыми глазами.

Когда я спрыгиваю снова и возвращаюсь через туннель, стражи идеальным кругом обступают принца Люсьена, который снял капюшон, демонстрируя лицо и длинную темную косу. Смех Гавика разносится по пещере, заглушая стоны и крики толпы.

– И что, по-вашему, вы здесь делаете, ваше высочество? – спрашивает Гавик.

– Оставь этих людей в покое, Гавик, – цедит Люсьен, его белый меч вытащен из ножен и готов поразить любого стражника, который первым пойдет в нападение. – Они ничего не сделали.

– Ничего, кроме воровства и убийства, – упорствует Гавик. – Некоторые из них ведьмы, ваше высочество. Уверен, вы хотите увидеть, как эти монстры будут привлечены к ответственности.

– Откуда вы знаете, что они ведьмы? – огрызается он.

– От Багровой Леди, конечно же. – Гавик улыбается во все зубы. – Или вы не верите в истинность усилий энциклопедистов?

– Неважно, во что я верю. – Голос Люсьена словно горящее масло, горящее и обжигающее. – Эти люди пытаются выжить.

– Продавая краденые вещи на этом полуразрушенном черном рынке! – обвиняет Гавик. – Я делаю это на благо Ветриса, ваше высочество. Кроме того, они преступники и колдуны. Лучше вам хорошенько запомнить это, прежде чем я буду вынужден бросить вас в подземелье вместе с ними за бунт.

– Я твой кронпринц. – Глаза Люсьена сощуриваются. Гавик смеется.

– Того, кто защищает вора, можно простить, но того, кто защищает ведьму или Бессердечного… Кронпринц или нет – вы предаете Нового Бога. – Эрцгерцог лениво изучает свои ногти. – Это карается по законам храма.

– Сколько среди них ведьм? – с нажимом продолжает Люсьен, сохраняя спокойствие перед лицом неприкрытой угрозы. – Что сказала твоя красная башня?

– О, не могу припомнить, – Гавик задумывается. – Семь? Восемь? Может, десять. Сдается, мои люди убили, – он молча пересчитывает неподвижные тела, – тринадцать бродяг, но, опять же, трое были ворами, присосавшимися, словно пиявки, к подбрюшью Ветриса.

– Посмотри вокруг – это голодающие люди, люди, чья жизнь была разрушена отвратительными экономическими решениями моего отца! Если кого и нужно наказывать, так это его.

Гавик снова смеется.

– Предлагаете посадить в тюрьму вашего собственного отца? Я знал, что вы бунтарь и упрямец, мой принц, но не знал, что вы еще и предатель. Вы начинаете говорить как принцесса Вария – маленькая глупышка, вот кем она была.

Люсьен вздрагивает, свободную ладонь сжимая в кулак, и я сдерживаю прорастающее во мне семя гнева. Как смеет Гавик говорить с ним о Варии в таком тоне? Но я не могу позволить боли Люсьена пропасть впустую – и пока Гавик с Люсьеном разговаривают, я показываю выход стольким людей, скольким это возможно. А затем на меня обрушивается голос Гавика.

– Леди Зера! Этот бюст я узнаю где угодно. Еще раз взмахнете своей маленькой ручкой в сторону того туннеля, и я велю своим людям отстрелить ее.

– Леди Зера! – рявкает Люсьен, не поворачиваясь ко мне. – Уходите, сейчас же.

– И оставить вас один на один с этой вонючей собачьей задницей? – фыркаю я. – Не в этой жизни.

– Вонючая собачья задница, – тянет Гавик. – Признаю, вы оригинальнее любой Невесты, которая нам когда-либо встречалась. Но по поводу стрельбы я абсолютно серьезен.

Я проглатываю мрачный смешок.

– Вы совершенно меня не знаете, эрцгерцог, если думаете, что угроза простреленной руки меня испугает.

Люсьен пытается ринуться ко мне, но стражники сдерживают его нацеленным оружием.

– Леди Зера, нет…

– Тогда позвольте испытать вашу решимость, – холодно произносит Гавик, и по щелчку его пальцев страж-лучник, стоящий рядом с ним, прицеливается из арбалета и стреляет быстрее, чем я успеваю сделать хоть одно движение. Болт обжигает, словно раскаленное железо, кроша кости левого запястья и оставляя после себя кровавую, спутанную дыру из плоти и нервов. Боль настолько оглушительная и резкая, что у меня перехватывает дыхание. Кажется, что зазубренные кинжалы пронзают кожу каждый раз, когда я пытаюсь вдохнуть. Кто-то вскрикивает рядом в толпе, моя кровь брызжет на полные ужаса лица. Я отрываю зубами кусок ткани от своей полуночной накидки и заматываю руку тряпкой.

– Ты… – Лицо Люсьена темнеет, он переводит взгляд с моей раны на лицо Гавика. Огонь вспыхивает в его глазах, в свирепом и хриплом голосе слышна сила природы. – Пришло время тебе узнать, насколько я безжалостен к тем, кто причиняет боль моим подданным.

Он поднимает меч, готовясь броситься на окружающих его стражников и Гавика над ними. Но ему нельзя. Он в меньшинстве, и пусть Люсьен кронпринц, Гавик не колеблясь причинит ему вред, бросит его в тюрьму…

– И это все, на что ты способен? – кричу я эрцгерцогу, стараясь не выдать отчаяние голосом. Скрыть отчаянную попытку отвлечь Гавика от Люсьена. И когда это я стала защитницей людей? – Или тебе не хватает вачаис, чтобы спуститься и закончить работу самому, милорд?

Гавик хмурится, слыша слово из языка подземников, и пока он находится в замешательстве, еще один горожанин-келеон проскальзывает к выходу. Внезапно он поднимает руку, и его лучники целятся не в меня, а в людей за моей спиной.

– Стойте, где стоите! – ревет он. – По приказу ветрисианской стражи вы все арестованы!

Бегущая толпа замирает. Я без раздумий встаю между ними и лучниками, раскинув руки так, чтобы заполнить как можно больше пространства.

Что ты творишь, жалкий червяк? – рычит на меня голод. – Что, именем бога, по-твоему, ты делаешь?

Если меня пронзят стрелами, я буду «мертва» и больше никогда не смогу показаться при дворе. Но я не в силах снова стоять в сторонке, наблюдая, как Гавик убивает этих людей так же, как того мальчика во время ордалии. Я никогда не прощу себе, если пожертвую этой толпой ради своей свободы.

– Убивать их можно безнаказанно, эрцгерцог, – кричу я. – Но убить меня значит убить Первую кровь. И Невесту, ставшую любимицей короля.

– Ты ничто. Расходный материал. – Гавик смотрит на меня свысока, неотрывно, и его ледяные слова отскакивают рикошетом.

«Они попытаются сказать, что ты недостаточно хороша, – голос И’шеннрии звучит у меня в голове. – Это ложь. Ты И’шеннрия. Ты всегда будешь достаточно хороша».

Я стою с гордо поднятой головой.

– Тогда избавьтесь от меня. Только быстро. Я уже заскучала.

– Леди Зера! – кричит Люсьен – мне, конечно же, послышалась дикая тревога в его голосе. – Отступи!

– Боюсь, не могу, ваше высочество, – отвечаю я, выдерживая немигающий взгляд Гавика.

Гавик бормочет что-то, глядя на меня, но за гулом толпы почти ничего не слышно. Люсьен делает шаг в мою сторону, но стражники плотнее смыкают кольцо, и Гавик со вздохом переводит взгляд на принца.

– Неужели вы не хотите видеть этих ведьм мертвыми, ваше высочество? Они убили вашу любимую Варию, в конце концов. Что, если один из тех, кто ускользнул, владел Бессердечными, которые это сделали? Вы не можете позволить им бежать от запоздалого правосудия.

Люсьен щурится так, что его глаза превращаются в узкие черные щели.

– Вершить правосудие мое право, не твое. Невинные не должны превращаться в жертв. Мой отец, возможно, не против таких побочных потерь, но будь уверен, я – нет. И царствовать моему отцу осталось меньше половины срока. А мое правление будет долгим и запомнится куда больше.

Не слишком-то тонкая угроза. Гавик переводит взгляд с Люсьена на меня, а затем смеется.

– Очень хорошо. В этот раз вы можете поиграть в народного героя, ваше высочество. Но я бы хотел напомнить, что люди Ветриса не умеют обращаться с оружием. Не знают, как убивать Бессердечных. Как топить ведьм. У них нет ни капли белой ртути и машин, которые ее производят. А у меня есть. И достаточно.

Эта угроза остается в воздухе, когда Гавик разворачивается и выходит в арку позади него, и стражники следуют его примеру до тех пор, пока в пещере не остаются лишь запуганные израненные люди и их сгорающий от ярости темный принц.

Слова Гавика крутятся у меня в голове. Не последние, злобные и подлые. А те, которые я едва расслышала, обо мне.

Его глаза сузились, когда он произнес: «Ты не боишься смерти».

* * *

Целый час уходит на то, чтобы убрать тела и перевязать раненых. В толпе я вижу маленькую девочку, которой Люсьен отдал золотые часы: она упала во время всеобщей паники, ударившись левым глазом об острый угол. Повязка на нем быстро наливается красным. Некоторым повезло куда меньше – сломанные руки из-за того, что люди тянулись к оружию в попытке защитить себя, одна или две ноги, раздробленные во время давки. Но те, кто не пострадал, объединяются и действуют вместе так, как я еще никогда не видела, – быстро, собранно. Торговцы раздают свои товары: травы для обеззараживания, нитки для накладывания швов, одеяла для отдыха. Котелки с кипящей водой нагреваются на огне, свежая марля и шерсть, легко впитывающая кровь, появляются словно из ниоткуда. Кто может – зашивает открытые раны, остальные переносят мертвых и живых в тихие, безопасные места. Дети убаюкивают самых младших, и на меня обрушивается волна ностальгии, когда вспоминаю ночи, в которые мне приходилось убаюкивать Пелигли. Келеон удерживает тех, кто бьется от боли при наложении жгутов, и пускает по кругу флягу с крепким келеонским ликером для облегчения страданий.

Это совсем не похоже на ордалию и совсем не похоже на варварство, которого я ожидала от жителей Ветриса.

Женщина-келеон с развевающейся бирюзовой гривой с улыбкой протягивает мне глиняную флягу.

– Для вас, в благодарность. Лучший йолшил по эту сторону гор Толмаунт-Килстеды. Очень вкусный, очень крепкий.

Я отхлебываю – вкус имбиря и розовых яблок обжигает внутренности.

– Спасибо. Но я ничего такого не сделала.

– Вы сильно рисковали, заслонив нас от ярости эрцгерцога.

– Это не такой уж большой подвиг.

Келеон посмеивается, хотя на лице ее написана такая усталость, что оно почти неподвижно.

– У нас есть поговорка: «Скромность убивает подобно засухе. Медленно и изнутри».

– Я запомню эту оптимистичную мысль, – каркаю я. Келеон похлопывает меня по спине когтистой лапой и удаляется прочь, чтобы раздать еще несколько глиняных фляг. От толпы отделяется фигура в кожаных доспехах – принц Люсьен. При виде меня он поспешно опускает капюшон и приседает рядом со мной.

– Леди Зера, вот ты где! Я искал тебя повсюду. – Он запыхался.

Во мне борются две противоположности – одна счастлива, что он беспокоится обо мне, другая боится этого, того, что это означает и что пробуждает во мне.

– Приберегите свое беспокойство для более милой девушки, ваше высочество, – поддразниваю я, заливаясь краской. Йолшил ударил в голову сильнее, чем я ожидала. Люсьен хмурится, не в состоянии оценить шутку.

– Я буду беспокоиться за кого хочу. Твое запястье в порядке? Его осмотрели?

Я сменила повязку на чистую марлю, пока никто не видел, просто чтобы сохранить видимость, хотя сейчас рана уже почти исцелилась. Я скрываю улыбку, притворяясь, что морщусь от боли.

– Если под «осмотром» ты подразумеваешь, что какая-то дамочка пришла, побрызгала ее целебной водичкой и безжалостно заштопала огромной иглой, то да.

– Теперь моя очередь спрашивать: болит? – В его взгляде, когда он смотрит на меня, написана удивительная нежность. Почему? Почему он так смотрит на меня? Это разрывает меня на части. Я отхлебываю большой глоток йолшила. Возможно, выпивка усмирит боль.

– Уже нет. Девочка, которой ты отдавал свои безделушки, в порядке?

– Будет жить, – отвечает Люсьен. – Но жизнь на улицах Ветриса не так уж добра к одноглазым девочкам. – Он замолкает, в его темных зрачках плещутся золотистые отблески очага. – Ты не убежала, когда я тебе приказал.

– Я могу быть кем угодно, ваше высочество – шутницей, легкомысленной, дурочкой, – но я не трусиха.

Лжешь. Трусиха по натуре – убившая безоружных бандитов, пытающаяся забрать сердце этого парня ради собственной выгоды, легкого пути на свободу.

– Без сомнения. – Люсьен обхватывает пальцами мою здоровую руку, его ладонь шершавая. – Ты храбрее любого, кого я когда-либо встречал.

Его слова ранят. И успокаивают. Боль и удовольствие смешиваются, словно мой мозг не может решить, что выбрать. Люсьен сохраняет серьезное выражение лица.

– Выше нос, ваше высочество, – говорю я. – Мы выиграли этот бой.

– Люсьен, – выдыхает он. – Зови меня Люсьеном.

Я вздрагиваю – по имени обращаются к друзьям. Он не может быть мне настоящим другом. Я могу шутить на этот счет, могу блефовать, но этот фарс не может стать реальностью. Не с ним. С кем угодно, только не с ним.

– Люсьен, – шепчу я. Вино из таверны было водой по сравнению с тем, что я пью сейчас. Мир затуманивается, осколок моего сердца в медальоне пронзает странная боль, когда Люсьен прожигает меня взглядом насквозь.

– Кажется, вы двое украли у меня славу.

Миг проходит, и мы оба поднимаем глаза при звуках этого голоса – это девушка в балахоне, которой я передала пожилую женщину. Ее голубые глаза сверкают, когда она снимает капюшон, являя миру вьющиеся каштаново-серые волосы и розовощекое лицо. Трости нет, но балахон почти скрывает ее неровную походку.

– Леди Химинтелл, – произносит Люсьен на выдохе. – Что вы здесь делаете?

– Могу спросить вас о том же, ваше высочество. – Она приподнимает бровь при виде моего перебинтованного запястья. Без сомнения, ей хочется спросить, планировали ли мы с И’шеннрией, что я окажусь здесь, но она не может, пока Люсьен рядом с нами.

Люсьен? – вклинивается голод. – Ты хочешь сказать, цель. Добыча.

– Я просил вас держаться подальше от дядиных дел. – Люсьен прищуривается. – Но вы вновь и вновь меня игнорируете. Так хотите пострадать?

– Если и так, это не ваше дело, – выпаливает Фиона, а затем, словно осознав, на кого она повысила голос, успокаивается. – Вы не должны быть здесь, ваше высочество. Вы знаете так же хорошо, как и я, что мой дядя использует любой шанс, чтобы наброситься на вас.

Люсьен гневно смотрит на нее. Есть между ними что-то, чего я не могу объяснить, – какая-то неприязнь, какая-то история. И дело не в том, что над Фионой издевались на Приветствии, это уж точно. Фиона поворачивается ко мне с искусственной улыбкой на лице.

– По крайней мере, из вас двоих выйдет прекрасная парочка. Только для свидания место выбрано неудачное, если, конечно, вас интересует мое мнение.

Парочка? Мимолетная, невероятная мысль. Отвечать ей слишком опасно, нельзя выдать тот факт, что мы близко знакомы. К счастью для меня, Люсьен сам задает следующий вопрос.

– Вы ведь знали, что Гавик собирался отправиться сюда, не так ли, леди Фиона?

Ее улыбка остается неизменной.

– Конечно. Он неделями болтал об этом с начальником стражи, прогуливаясь по нашему саду с лилиями и обсуждая детали. Я планировала прийти раньше него и вывести столько людей, сколько смогу, пока не началась бойня, но… – Фиона обводит взглядом голубых глаз израненную, измученную толпу. – Но никто не торопился. Есть переломный момент в отчаянии, когда зов голода и других потребностей заглушает чувство самосохранения. И эти люди, возможно, оставались в этой точке дольше, чем можно вынести.

Люсьен обводит взглядом толпу, и его лицо мрачнеет. Устало потирая лоб, он бормочет:

– Я почти ничего не мог сделать. Если бы она это увидела, ей было бы так стыдно. Она бы во мне разочаровалась.

Она.

Тяжесть, с которой он это произносит, может говорить лишь об одном человеке – Вария. Фиона слышит, и даже сквозь наигранную улыбку на ее лице проступает горечь.

– Не льстите себе, ваше высочество. Их страдания не только на вашей совести. Если уж ей и есть за кого стыдиться, так это за моего дядю.

Люсьен замолкает, и Фиона насмешливо хмыкает, касаясь рукой маленького кинжала на поясе. Она достает его, внимательно изучая лезвие. Красивая вещица – рукоять украшена кольцами сапфиров и жемчуга, а лезвие из позолоченного серебра. Кинжал аристократа. Нет, королевский кинжал.

– Я обещала ей, вы же знаете. – Ее взгляд становится тяжелым. – Я обещала ей, что никогда не позволю ему разделить нас.

Решимость в ее словах поражает меня до глубины души. Я привыкла, что она притворяется застенчивой, кроткой глупышкой. Даже при первой нашей встрече в особняке И’шеннрии она постоянно улыбалась, несмотря на мое поведение. Изображала радость. Но теперь она пылает, никакого расчета, никакого притворства. Неприкрытая честность. Лишь старые кровоточащие раны. Они кровоточат… из-за Варии? Поэтому она предает Гавика и рискует всем?

Фиона поворачивается ко мне.

– Вы меня удивили, леди Зера. И уверена, что моего дядю тоже. Он не привык, что ему противостоят люди, чья фамилия не д’Малвейн.

– Придется ему привыкнуть, – отвечаю я. – Потому что я собираюсь делать это так часто, как только смогу.

Она хихикает.

– Вы слышали, ваше высочество? Нам с вами остается лишь посвятить ее в наши личные мотивы.

Люсьен прищуривается.

– Нет. Это лишь подвергнет леди Зеру еще большей опасности.

Медальон у меня на груди вздрагивает – он беспокоится обо мне?

– Я польщена, – отвечаю я. – И одновременно заинтригована.

Фиона вздыхает.

– Мы с его высочеством годами пытались помешать моему дяде. Я предложила нам работать вместе, но это никогда толком не получалось – мы всегда недолюбливали друг друга. – Она задумчиво замолкает. – Но теперь, когда вы здесь, леди Зера…

– Совершенно точно нет, – заявляет Люсьен.

– Я еще даже ничего не сказала! – Фиона топает ногой.

– Я знаю, о чем вы думаете, – возражает он. – С Гавиком не стоит играть, нельзя относиться к нему как к какому-то учебному проекту от наших старых наставников. Я почти не подпадаю под его влияние из-за своего статуса, ты защищена кровными узами, но у леди Зеры нет этих преимуществ. Она станет для него идеальной овечкой на заклание.

– Намекаешь, что со мной расправятся в два счета? – хмурюсь я. – Не слишком-то ты в меня веришь.

– Нет, – спорит Люсьен. – Я просто знаю, как далеко простирается власть Гавика. Это не потому, что я тебя недооцениваю. Это просто факт. Он порвет тебя на кусочки.

Так же, как я тебя, и очень скоро, – глумится голод.

Фиона прочищает горло.

– Послушайте, ваше высочество, вы видели, как храбро вела себя леди Зера. Я видела ее при дворе – она весьма умна. Всегда имеет колкость наготове. Да, она не так хорошо ориентируется в Ветрисе, как мы, но у нее есть нечто более важное – непредвзятость. К нам обоим, к вам и ко мне. Мне она нравится, а вы… – Она переводит взгляд с Люсьена на меня и расплывается в кошачьей улыбке. – Скажем так, вам она тоже нравится.

Из горла Люсьена вырывается странный звук, словно он поперхнулся ответом, но Фиона продолжает с нажимом:

– Я так близка, Люсьен. – Она называет его по имени, искренность и решительность освещают ее черты. – После стольких лет все практически готово. Осталось повесить замок на клетку для моего дяди, и все. Все будет кончено, и я наконец смогу отдохнуть. Смогу в конце концов навестить ее портрет с гордо поднятой головой.

Люсьен сверлит Фиону взглядом, и она отвечает тем же. А затем миг проходит, взгляд ее голубых глаз останавливается на мне, и на лице ее расцветает улыбка.

– Что скажете, леди Зера? Мы трое против Гавика? С вашей смекалкой, моим обаянием и влиянием принца у нас вполне может получиться это сделать.

– Сделать что? – спрашиваю я.

Ее улыбка становится шире.

– Уничтожить моего дядю изнутри, конечно же.

Глава 11

Правило крови

Я уверена, что Люсьен скажет нет, отмахнется, как от всего сказанного Фионой до этого. Но после долгого напряженного молчания он кивает.

– Хорошо.

Даже Фиону удивляет, как быстро он согласился.

– Вот так просто?

– Случай с ведьмовским огнем в храме, – вздыхает он. – А теперь этот налет на черный рынок, который кормил бедняков, – Гавик не оставляет попыток посеять страх и недовольство, ему нужна война. А мой отец никогда его не остановит. Значит, это должен сделать кто-то другой.

Война, та же война, которую я пытаюсь остановить или хотя бы отсрочить. Война, которой так боятся ведьмы, и есть причина, по которой меня сюда послали.

– Но я думала… – Я прикусываю язык, чтобы не высказать опасные мысли. Ужасно раздражает, что мое мнение всегда оказывается опасным. Я привыкла говорить что хочу тогда, когда хочу.

После моих слов Люсьен сдвигает брови.

– Что такое, леди Зера? Спрашивайте, и я отвечу.

Я смотрю на Фиону, которая явно не горит желанием встречаться со мной взглядом.

– Я слышала, что вы ездите охотиться. На ведьм и Бессердечных. Зачем же вы хотите предотвратить войну, если и так охотитесь на них? Разве вы не ненавидите их?

Фиона и Люсьен обмениваются взглядом, который, на этот раз, не полон шипов.

– Нам лучше вернуться домой. – Фиона с улыбкой берет меня за руку. – Уже слишком поздно, и уверена, леди И’шеннрия очень переживает за вас.

Принц Люсьен откашливается и кивает мне.

– Спасибо, леди Зера. За вечер. Позаботьтесь о том, чтобы тщательно обработать рану, хотя бы ради моего спокойствия.

Я коротко кланяюсь в ответ, и, совершенно растерянная, позволяю Фионе увести себя прочь – в любую другую ночь я бы нашла в себе силы вырваться, но опьянение и боль в запястье притупляют инстинкты. Принц смотрит нам вслед, и я оглядываюсь на него через плечо до тех пор, пока он не превращается в крошечное пятнышко на улице вдалеке.

– Что…

– Он не охотится на ведьм, глупенькая, – прерывает меня Фиона. – Он делает вид. Это прикрытие.

– Для чего?

Она оглядывается по сторонам.

– Не сейчас. Подожди, пока вокруг нас не будет четырех стен.

Всю дорогу до особняка И’шеннрии я сгораю от нетерпения. Реджиналл впускает нас внутрь, предлагая Фионе стакан теплого козьего молока и сладкие ореховые колечки, но она вежливо отказывается. Поняв намек, он уходит, и она поворачивается ко мне.

– Поскольку И’шеннрия явно не считает нужным тебе рассказать, то расскажу я. – Она тяжело вздыхает, словно то, что она собирается поведать, требует средоточия всех ее сил. – Я уже говорила тебе, что мы с Люсьеном выросли вместе. Так же, как и с Варией. Мы трое… – она сглатывает, – были очень близки. Вария ненавидела напряжение между людьми и ведьмами, особенно последствия Пасмурной войны. Как только ей удавалось ускользнуть из дворца, она отправлялась в город, предлагая свою помощь приютам, энциклопедистам, ветеранам и вдовам. Каждому, кто нуждался в помощи. Вот таким она была человеком.

Оглядевшись, Фиона встает и закрывает дверь в гостиную. А потом оборачивается ко мне, устало привалившись к двери.

– Я уважала ее больше, чем кого-либо. А мой дядя больше, чем кого-либо, ее ненавидел. Она спорила с ним. Срывала все его махинации, какие удавалось сорвать. Порой даже настраивала короля Срефа против него. Она была для него постоянной головной болью. Если бы я только раньше поняла, насколько сильно он страдает от этой боли, возможно, мне удалось бы ее спасти.

Я с ужасом жду продолжения. Фиона пытается успокоиться, опираясь рукой на спинку дивана.

– В шестнадцать лет Вария отправилась в поездку по стране, чтобы встретиться с людьми, которыми ей предстояло править. Она всегда хотела уехать из Ветриса. Король Среф не мог ее остановить. Позже мы узнали, что он ее не остановил только потому, что этого хотел Гавик. Это он убедил его отпустить ее.

– Ты имеешь в виду…

Слова вырываются из Фионы так, словно она слишком долго держала их в себе.

– Я слышала, как дядя говорит об этом. Смеется. Курьер привез ему новости, и он хохотал и хохотал. Выпил полбутылки авелишского бренди, чтобы отпраздновать. «Она мертва», – повторял он, обращаясь к камину. – Фиона смотрит на меня своими голубыми глазами, посеревшими от печали. – Это было в ночь перед тем, как ее свита вернулась в Ветрис вместе с ее останками.

В ночь накануне. Это означает…

– Эрцгерцог Гавик убил принцессу Варию? – задыхаюсь я. Фиона вздрагивает, но находит в себе силы ответить.

– С помощью наемников, я полагаю. Или убийц. Я пыталась отследить некоторые веточки, но не обнаружила никаких связей. – Она останавливается. – Тем не менее я сказала Люсьену. Я пыталась рассказать королю, но дядя добрался до него первым. Он во всем обвинил Бессердечных.

– Этот… этот елейный ублюдок! – восклицаю я сквозь стиснутые зубы. – Как ты живешь с таким человеком?

– Говорю ему, что ложусь в кровать очень рано. – Она смеется, но в ее смехе слышится отчаяние. – А потом сбегаю проводить расследование или общаться с людьми, у которых могут быть сведения или доказательства того, что он совершил.

– И он тебя не засек?

Фиона постукивает себя по ноге.

– Он считает меня не годной ни на что. Разве что ковылять вокруг да приговаривать «конечно, дорогой дядя». После смерти Варии я потратила годы, выстраивая эту иллюзию.

Пораженная ее стойкостью, я колеблюсь с ответом.

– И все-таки я не понимаю, зачем Люсьен охотится.

– Я сбегаю, чтобы проводить собственное расследование в недрах Ветриса, в попытке подловить дядю на редких ошибках. Но Люсьен выбрал другой путь. Это ветрисианская традиция – позволять неженатому кронпринцу выезжать на ежегодную охоту, обычно это охота на лис или оленя. Но принц Люсьен потребовал охоту на ведьм, заявил отцу, что ищет отмщения за Варию. Под этим предлогом он прочесывает леса, где она умерла.

– Но зачем?

Фиона качает головой.

– Не знаю. Он не говорит.

– Я думала, вы выросли вместе.

Она вздыхает, и одна кудряшка раскачивается от ее дыхания.

– Поначалу мы с Люсьеном действовали слаженно, чтобы потопить моего дядю, но… наша скорбь в конце концов нас разлучила. Так бывает с людьми. Он хочет гоняться за воображаемым деревом, а я – найти конкретные доказательства против дяди.

– Подожди, каким деревом?

Она закатывает глаза.

– Не знаю. Это все, что он говорил в последние несколько лет, когда я спрашивала, чем он занимается на охоте: «Ищу древо». Как по мне, ужасная шутка.

В голове вспыхивает образ четок И’шеннрии.

– Культ Старого Бога включает в себя дерево.

– Я знаю. Но это лишь символ. Он не более материален, чем сами боги.

Я приподнимаю бровь.

– Даже не знаю, стоит ли мне сейчас восхищаться, что ты говоришь так, будто все знаешь, или беспокоиться.

– А ты, значит, думаешь, будто боги реальны? – парирует она, и этот вопрос застает меня врасплох. Где же та милашка в розовом, которая заискивала передо мной в этой комнате меньше чем пару дней назад? Так вот какая она настоящая?

Я предпочитаю эту версию – ей куда сложнее завидовать.

– У меня нет такой твердой уверенности, как у тебя, – отвечаю я. – Если они реальны, тогда они еще и жестоки, а если не реальны, то вся эта резня и ненависть – ради лжи. В любом случае это удручает. А ты когда-нибудь задумывалась, зачем Люсьен ищет дерево?

– Потому что не может смириться со смертью Варии, – утверждает Фиона. – Потому что он скорее зациклится на каком-то волшебном дереве, чем останется лицом к лицу с фактом, что мы никогда… – Голос Фионы прерывается, а затем она сдавленно продолжает: – Что мы больше никогда ее не увидим.

Следующие слова я подбираю очень аккуратно.

– Ты знаешь, как становятся ведьмами, леди Фиона?

– Нет. Предания о ведьмах не та вещь, которую можно узнать во время прогулок по Ветрису. А ты знаешь?

Я открываю и тут же закрываю рот. Для нее я Зера И’шеннрия, а не Бессердечная.

– Конечно нет.

Ее голубые глаза вспыхивают.

– Тогда зачем это обсуждать?

Я не отвечаю, и она подходит ближе, глядя мне прямо в лицо.

– Я ее видела, леди Зера. Я видела части ее тела, все, что осталось. Видела ее кровь, пальцы, ее… – Фиона вздрагивает. – Она мертва. И никакие погони за суевериями, никакие боги – Старый ли, Новый – ее не вернут.

Повисает длинная пауза, зияющая бездна безмолвия, в которой я пытаюсь осознать услышанное, а Фиона – взять себя в руки. Я ошиблась в Люсьене. Я считала его убийцей. Часть меня сгорает от стыда. А другая сокрушается – он невинен, незапятнан. Мы вовсе не родственные души, повязанные кровью, как я считала. Он лишь притворялся так же, как Фиона. Эти придворные танцуют самые сложные танцы, которые я когда-либо видела.

– Эта затея принца с охотой… такой изощренный фарс.

Фиона складывает руки, в ее голосе слышится неохотное восхищение.

– И он безупречно поддерживает его уже целых шесть лет.

– Вы оба носите маски, – говорю я. Фиона отвечает слабой улыбкой.

– И теперь ты тоже так делаешь.

Песочные часы тикают в тенях между нами.

– Почему ты приняла меня в вашу с Люсьеном команду?

– Я всего лишь племянница эрцгерцога, но Люсьен принц. Ему доступны такие уголки дворца, о которых я могу лишь мечтать. И ты ему нравишься.

Что-то застревает у меня в горле, и я закашливаюсь. Фиона ухмыляется, поднимая кувшин с водой.

– Налить немного?

– Я вполне… способна… – отвечаю я, хватая ртом воздух.

– О, уверена, так и есть. В конце концов, именно поэтому И’шеннрия привезла тебя сюда, чтобы выдать замуж за принца и восстановить свое положение. У меня были бы на тебя планы, даже если бы ты была тупой как камень. Но, к счастью, это не так…

– Тебе стоило бы взглянуть на меня до того, как я выпиваю утреннюю чашечку горячего шоколада.

– …что сильно упрощает задачу. – Она игнорирует мой сарказм. – Мне нужна поддержка принца, чтобы пробраться кое-куда во дворце. И с твоей помощью он задумается о том, чтобы мне помочь. А я нужна тебе, чтобы выкроить побольше времени с принцем для твоих целей.

– И’шеннрия отлично с этим справляется, спасибо.

– Без присутствия стражников, – продолжает давить Фиона с хитрой улыбкой на лице. – Без лишних зрителей. Десятки возможностей побыть с ним наедине, только вы вдвоем, в куче укромных мест.

Улыбка выдает ее уверенность – она убеждена, что знает, чего я хочу. И она попадает в яблочко. Вот только причины совсем не те, что она думает.

– Ты станешь королевой в мгновение ока, – уверяет она. – А что до меня: четыре года планирования, сбора информации, ожидания – все это должно окупиться в ближайшие несколько дней. Если я смогу попасть в парочку недоступных мест, мой дядя потеряет все. Все уважение, и власть, и страх, которые он копил, исчезнут. Для него это хуже смерти.

Я разглядываю свои руки и бледные пятна крови на одежде от давным-давно зажившей раны на запястье. Что-то беспокоит меня, тревожит. «Ты не боишься смерти», – сказал мне Гавик.

– Ты ведь этого хочешь? Времени с принцем Люсьеном?

Фиона давит. Я бросаю на нее быстрый взгляд.

– Больше, чем Красные Близнецы хотят танцевать друг с другом, – отвечаю я. – Больше всего на свете.

– Тогда почему тебе так грустно от этой мысли?

Ее слова сжимают меня ледяными пальцами. Я тру глаза, обеспокоенная, что она может разглядеть в них правду.

– Это всего лишь усталость и боль.

– Мне знакомо это чувство. – Она хлопает себя по ноге и салютует мне в шутливом приветствии стражников. – В таком случае я вас покидаю. Если согласитесь на это предложение, передайте мне сообщение по водяной почте. Без деталей, достаточно просто «да». Доброй ночи, леди Зера.

Когда она уходит, я ковыляю к себе в комнату и падаю на пуховую перину, чувствуя, что йолшил наконец выветривается. Реджиналл стучит ко мне в дверь: два коротких стука и пауза. Я устало поднимаюсь, чтобы открыть.

– Вот вы где, мисс, – с поклоном говорит он. – Миледи искала вас. Она просила вас зайти к ней в комнату, когда вы вернетесь домой, но… – Он замолкает, глядя на запертую дверь И’шеннрии. – Боюсь, она только-только уснула. Ей никак не удавалось заснуть.

Конечно, не удавалось – Зеленалий приближается с каждым днем, у нас остается все меньше и меньше времени. Стресс, должно быть, ее убивает, даже учитывая планы на охоту.

– Пусть спит, – мягко говорю я. – С утра я первым делом зайду к ней. – Реджиналл откланивается и поворачивается, чтобы уйти, но я останавливаю его. – Сколько людей вы убили на войне, Реджиналл?

Он замирает, спиной ко мне, но отвечает, не колеблясь ни секунды:

– Сорок семь, мисс.

– Вы вспоминаете их лица?

– Каждую ночь, мисс.

Ветер снаружи колышет вишню, и она скребет по окну колючими ветками. Однажды я сказала Пелигли, что таким образом лес желает нам «спокойной ночи». Я медленно выдыхаю.

– Если я обращу принца в Бессердечного, ему придется убивать. Появится голод. И у него будет свой счет, такой же, как и у нас.

Реджиналл молчит. Я продолжаю, и мои слова отчетливо звучат в лунном свете:

– Как думаешь, что хуже, Реджиналл? Убивать самому или заставлять других убивать? Множить ужас? Забирать сердце, полностью осознавая, что сковываешь другого цепями этой ужасной вины, этого жуткого голода?

Он абсолютно неподвижен и молчалив.

Мы оба знаем ответ. Но только я хохочу как сумасшедшая, возвращаясь внутрь и закрывая за собой дверь.

Только я одна осознаю, насколько одинока, и покидаю свою комнату, чтобы остановиться перед дверью И’шеннрии.

Только я поднимаю руку, чтобы постучать, про себя молясь об утешении, о чьих-то объятиях. И лишь я застываю на месте, осознав, насколько бесполезна эта молитва в устах чудовища.

* * *

Я лежу на кровати с балдахином, считая звезды из темного дерева на узорчатом потолке, и, как всегда, гадаю, что за странная рельефная звездочка выбита в углу потолка, для чего (для красоты? чтобы что-то подвесить?), как вдруг осознаю, что со мной что-то не так. Что-то изменилось, как будто где-то глубоко внутри, куда я не могу дотянуться, зудит. Бесконечный ряд вчерашних событий не переставая прокручивается перед моим внутренним взором – и в центре каждого события лицо принца Люсьена, изгиб его золотой шеи, тень от ключицы, выражение его глаз во время нашего танца, улыбка на губах, отчаянная храбрость, с которой он противостоял Гавику с обнаженным мечом в руках…

Я вылезаю из постели и иду к шкафу, где спрятан стеклянный сосуд, предназначенный для Люсьена. Выгравированная на нем змея словно дразнит меня. Я представляю заключенное внутри сердце, и в этом видении я наконец-то свободна, в моей груди больше не зияет дыра. Я пакую вещи и пересекаю границу Каваноса, еду в Пендрон, в Авел – вместе с Кравом и Пелигли, – в самые отдаленные уголки Туманного континента, где в конце концов обретаю покой. Покой. Тот танец, его смех, жар его кожи, мне было спокойно рядом с ним…

Я качаю головой и пытаюсь сосредоточиться. Представляю, как вырезаю его сердце мечом, но видение, где я вонзаю лезвие ему в грудь, исчезает, сменяясь воспоминанием о его сильных руках, лежащих у меня на талии. Он был так нежен, осторожен, словно боялся…

Ему следовало бы бояться, – рычит голод. – Я иду за ним.

«Я прочел это в твоих глазах: ты не боялась. Ни меня. Ни кого-либо еще. И в тот самый момент я понял, что такая колючка, как ты, станет настоящей проблемой».

Он мой, чтобы уничтожать, терзать, вонзать зубы в…

«Но сейчас я уже не уверен. Ты колючка? Или цветок?»

Восход солнца разбивает замкнутую петлю моих ночных мыслей, и я спускаюсь вниз, чтобы поесть. Печень на кухне отдает пеплом у меня во рту, на вкус еще хуже, чем обычно. Сырое мясо хоть и поддерживает во мне жизнь, но теперь, после того как я перепробовала столько вкусной человеческой еды, мне хочется трав, специй и мяса с жирком, приготовленного на медленном огне. Я должна этого бояться, бояться боли, которая не станет мешкать, но сейчас это единственное, чего мне хочется, и плевать на последствия.

Примерно на середине моей невкусной трапезы ко мне присоединяется И’шеннрия, губы ее поджаты, а волосы тщательно уложены в пышную прическу.

– Хорошо спала? – спрашивает она.

– Можно и так сказать.

– Что это за повязка у тебя на запястье? – спрашивает она, хмурясь от беспокойства. – Леди Химинтелл отправила мне сообщение о рейде по водяной почте, но она не писала, что ты ранена.

– А, так вы и так уже знаете, что я не спала.

– Это просто дань вежливости.

– Не пора ли нам отбросить условности в сторону? Не можем ли мы просто – я не знаю – немного расслабиться?

– Стоит нам «расслабиться», и мы рискуем наделать ошибок. Ошибка означает твою смерть. И наши надежды умрут вместе с тобой.

Воцаряется тишина, я потягиваю шоколадный напиток, который сделала, чтобы перебить вкус печени, а И’шеннрия деликатно разделывает ближайшую карамболу. «Наши надежды», сказала она. Не «надежды ведьм». Она считает себя одной из них, даже после того, что они сделали с ней и ее семьей.

– Я повторю лишь раз, – твердо заявляет она. – Как ты получила эту рану?

Я ухмыляюсь.

– Это ерунда. Мелкий пустяк, и, кроме того, я быстро восстанавливаюсь, тетушка. Или вы забыли? – Она смотрит на меня, не мигая, и я тяжело вздыхаю. – Эрцгерцог приказал своему человеку в меня выстрелить.

Рука, в которой она держит вилку, сжимается до побелевших костяшек, и могу поклясться, что она едва слышно выдыхает нечто вроде «ублюдок». Интересно, это высказывание в защиту моих интересов – интересов Бессердечной? Как непохоже на нее. И тем не менее она быстро берет себя в руки.

– В таком случае ты будешь вести себя как раненая до конца своего пребывания в Ветрисе. Я приглашу нескольких не приближенных ко двору энциклопедистов, чтобы создать видимость интенсивного лечения. Прикрытие будет таким: ты упала и вывихнула руку. – Она усмехается. – И не смотри на меня таким взглядом. Нам нужна история для прикрытия. Рассказывая всем подряд, что Гавик тебя подстрелил, ты сделаешь мишенями нас обеих.

Мы поднимаемся наверх в столовую, Мэйв ковыляет вокруг нас, накрывая стол к завтраку.

– Вы не злитесь на меня? – Я приподнимаю бровь.

– Конечно, злюсь, – отвечает она. – Оказаться в гуще одного из рейдов Гавика, быть подстреленной – тебе повезло, что он не понял, кто ты на самом деле, прямо на месте.

«Ты не боишься смерти».

Голос Гавика звучит у меня в ушах. Я вытряхиваю его из головы и поднимаюсь, сокращая дистанцию между нашими местами на противоположных концах стола. Сажусь рядом с И’шеннрией и наклоняюсь так близко, как только она может выдержать.

– Фиона считает, что Гавик убил принцессу.

– Я знаю, – кивает И’шеннрия. – Она рассказала мне год назад.

– А что вы думаете?

Пожилая женщина вздыхает.

– В то время он был вполне на это способен и действительно ее ненавидел. Думаю, если Фиона права и сумеет доказать это королю, Ветрис может измениться к лучшему. Но я считаю, что она ведет самую опасную игру по сравнению с любым из нас в этом городе.

– Даже по сравнению со мной?

Ее рот кривится.

– В игру вступают по собственной воле. То, чем занимаешься ты, называется битвой.

– Впервые участвую в сражении, в котором требуется столько шелков и фальшивых улыбок.

– Молись, чтобы не понадобилось большего, – мягко замечает она. Побелевший рубец на ее шее открыт воздуху из-за платья с непривычно низким вырезом. Сегодня она не прячется. Желание рассказать ей о непростом союзе, который я заключила с Фионой и принцем для низвержения Гавика, преследует меня. Фиона пообещала мне время наедине с принцем. Это откроет передо мной прекрасную возможность. Но потом я вспоминаю, как сильно настаивала И’шеннрия, чтобы я действовала на охоте и нигде больше.

После завтрака Реджиналл объявляет, что нас с И’шеннрией ожидают в ее кабинете. Обменявшись растерянными взглядами, мы поднимаемся наверх. Я смотрю на огненный календарь на стене. Семь дней? И это все оставшееся у меня время? Оно утекает сквозь пальцы, ускользая все быстрее, пока я отвлекаюсь на неважные вещи вроде танцев на параде и человеческой еды. Я не могу стать одной из тех девушек, которым не доверяет И’шеннрия, – человеческих девушек. И все же я изменилась с тех пор, как попала в этот город. Я люблю пошутить, но отнюдь не глупа. Кажется, я стала слабее. Моя решимость рассыпается, словно песок, каждый миг, что я провожу с принцем, с И’шеннрией, с человеческими иллюзиями вроде еды и танцев. Комфорт после стольких лет в лесу сгладил мои углы.

Я не имею права поддаться чувствам. Но и сопротивляться не могу. Нужно действовать, и чем быстрее, тем лучше. Поэтому я сохраняю наш союз в тайне и молюсь богам, чтобы не пожалеть об этом.

Расправив плечи, я вхожу в кабинет и вижу Малахита, который, развалившись, устроился на диване. Его длинные уши почти касаются подушек подголовника, а серебристые волосы взъерошены. При виде меня зрачки его кроваво-красных глаз суживаются, криво улыбнувшись, он встает.

– Вот вы где. Я уже начал думать, что вы меня не желаете видеть.

– Как я могу не желать видеть это лицо? Особенно когда оно выглядит так, словно только что проглотило весьма упитанную канарейку.

– Вы что, обозвали меня самодовольным, Зера?

– Вам следует обращаться к ней «миледи», – фыркает И’шеннрия и тянется к шарфу, чтобы прикрыть горло. Малахит смеется, но быстро прекращает под ее строгим взором.

– Вы правы. Простите, мадам.

– Миледи, – холодно поправляет она. Он вздрагивает, и меня душит смех от того, как сильно он похож на нашкодившего ребенка.

– Уф, в любом случае – это для вас. – Он протягивает мне сложенную записку, и я открываю ее.

«Наша общая знакомая по вчерашней ночи пригласила меня на водную вечеринку на западной лужайке, а я ненавижу ходить туда в одиночестве. Пошантажируешь меня еще раз, а?»

* * *

Водная вечеринка, объясняет И’шеннрия, это когда жаркими летними днями аристократы собираются в теньке, чтобы выпить и предаться забавам на свежем воздухе. Она одобряет мое бледно-зеленое, тонкое, как лепестки примулы, уличное платье, расшитое гипнотизирующими спиральными узорами из мелкого жемчуга. Малахит предлагает поехать со мной в карете, в целях безопасности. И’шеннрия настаивает, что это неприлично. Они буравят друг друга взглядами, и в этот момент его кроваво-красные глаза не менее суровы, чем ее ореховые. В конце концов она сдается.

– Позаботьтесь о ней, сэр Малахит. Она очень много для меня значит. – От ее слов мое отсутствующее сердце словно замирает в горле. И’шеннрия наклоняется к окну кареты так, словно хочет спрятаться от глаз подземника. – Будь осторожна. Следи за тем, чтобы вести себя так, словно ты ранена. Эрцгерцог не упустит из виду ни малейшего промаха с твоим запястьем.

– Не беспокойтесь. Я училась у лучших, не так ли? – с улыбкой отвечаю я, и И’шеннрия фыркает, но хотя бы добродушно.

– Полагаю, так и было.

Малахит забирается ко мне в карету, и Фишер посылает лошадей рысью. Ноги у Малахита такие длинные, что мне приходится забиться в противоположный угол, чтобы не касаться его.

– Все подземники такие же долговязые, как ты? – ворчу я, стараясь говорить не слишком громко, но он все равно слышит и смеется.

– Ты будешь счастлива узнать, что большинство из нас гораздо ниже, – отвечает он. – Но время от времени рождается странный подземник, отличающийся от остальных. Под землей лучше не обладать таким ростом. Мой лоб познакомился почти с каждым камнем Пала Амны.

– Пала Амна?

– Последний город, – поясняет Малахит. – Наше убежище. Ну, последнее убежище, оставшееся от империи подземников. Из остальных валкераксы выгнали нас сотни лет назад.

– Вы настолько пришлись им по вкусу? – Я осекаюсь. – Знаешь, в моей голове это звучало не так ужасно.

– Уверен, – фыркает он. – Но нет. Одной только плотью подземников тысячу вопящих валкераксов из Темного предела не выманить. – Он замолкает. – Так мы называем подземный мир, если вдруг ты не в курсе.

– Ты прекрасный наставник во всем, что касается обычаев подземников. Видел бы ты лицо эрцгерцога Гавика прошлой ночью, когда я спросила, есть ли у него вачаис.

Малахит хохочет так громко, что стайка испуганных нектарниц взвивается в небо. Он разглядывает проносящиеся мимо пейзажи, в багровых глазах отражаются металлические доспехи стражников и белый камень зданий. Я не могу вообразить целую империю под ногами – глубоко-глубоко вниз. Мысль о подземных пещерах, где прячутся визжащие клыкастые валкераксы, ужасает. Единственное, что мне известно о подземниках, это всем очевидные вещи – они сдерживают валкераксов от выхода в верхний мир и являются непревзойденными воинами. На спине Малахита зловеще сверкает палаш. Я абсолютно уверена, что, несмотря на всю его беспечность и неуважение к авторитетам, в бою он был бы чудовищным противником. Неудивительно, что король Среф нанял его в качестве телохранителя Люсьена.

– Я должен был быть там, ты же знаешь, – произносит Малахит. – С тобой и Люком, на том рейде.

– Никто не осудит тебя за отгул или дней двенадцать отпуска. – И я меньше всего. Бесспорно, забрать у Люсьена сердце можно лишь тогда, когда рядом нет Малахита.

– Отпуск, скажешь тоже. Какой-то парень прокрался в спальню Люсьена, и в последнюю минуту мне пришлось учинить допрос. С мечом, приставленным к его горлу.

– Выяснил что-нибудь интересное? – спрашиваю я.

– О, ну ты знаешь: «Д’Малвейны слишком долго были у власти, король Среф лишил меня сына, поэтому я заберу его, принц Люсьен олицетворяет все, что я ненавижу в дворянах». Все как обычно.

По крайней мере одна из этих мыслей звучит очень похоже на то, что и мне приходило в голову.

– Мне трудно поверить, что желание убить кронпринца так уж «обычно».

Малахит пожимает плечами.

– Король Среф – не слишком популярная личность. Убийцы – не редкость, но этот… – Он грызет свой бледный палец. – Впрочем, неважно.

– Ты можешь рассказать мне, – поддразниваю я. – Хоть и кажется, что мой рот большеват, но уверяю, слова из него не вываливаются.

Он хихикает, а затем погружается в молчание.

– Просто все было странно. Его реплики звучали слишком отрепетированно. Он был напуган, но так и не раскололся, не отошел от своей версии. Продолжал повторять одно и то же снова и снова. А его клинок…

Малахит достает из своего доспеха кинжал. Я мгновенно узнаю запах – белая ртуть. Там, внутри ручки, из разбитой пробирки вытекло немного белой жидкости.

– Вот в этом-то и была странность, – говорит Малахит. – Это ведь белая ртуть, не так ли?

Я киваю.

– Вроде бы да.

– Королевские энциклопедисты рассказывали мне, что эта штуковина притупляет магию, если попадет внутрь ведьмы или Бессердечного. Она недешева, и ее трудно получить. Большую ее часть энциклопедисты держат под замком. Так зачем обыкновенному ассасину пытаться убить человеческого принца при помощи оружия с белой ртутью? И кто его ему дал?

В памяти всплывает ассасин-келеон, пытавшийся убить меня перед тем, как я покинула Ноктюрну. Ведьмы сказали, что кто-то в Ветрисе подсылал ассасинов с белой ртутью, чтобы проверить ее на Бессердечных и ведьмах. Может, королевские энциклопедисты? Нет, за ними стоит кое-кто еще. Тот, кто их контролирует.

– Д’Малвейны – ведьмовской род, не так ли? – беспечно спрашиваю я, ступая на тонкий лед.

Малахит кивает.

– Предположительно.

– Есть на примете один человек, который искренне ненавидит ведьм и имеет доступ к белой ртути, – подсказываю я. – Эрцгерцог Гавик.

Он не двигается, а затем с тяжелым вздохом откладывает кинжал в сторону.

– Предела ради… Надеюсь, это не он.

– Думаешь, не справишься с ним? – спрашиваю я.

Малахит фыркает.

– Я разрубил бы этого фанатичного старикана надвое одной рукой. Просто беспокоюсь о том, что это означает для Люсьена. Они никогда не были на короткой ноге. С помощью белой ртути или без, Гавик еще ни разу не пытался его убить. Если сейчас это его рук дело, значит, он уверен в своей абсолютной власти. И, значит, Люсьен в большей опасности, чем я думал.

– В таком случае тебя обрадует то, что Люсьен, леди Химинтелл и я заключили своего рода… союз против него. Мне нравится называть его Объединенная Армия Выбивания Заплесневелой Задницы Гавика в Загробную Жизнь. Можешь вступить.

Он смеется и качает головой.

– Я слышал. Возможно, вступлю. Просто будь осторожна, ладно? Эта леди Химинтелл в погоне за своей целью не всегда думает о последствиях своих действий, как для себя, так и для остальных.

– Смерть Варии действительно ударила по ней, не так ли?

– Леди Химинтелл до сих пор страдает, – соглашается Малахит. – Меня здесь не было до смерти Варии, но я был здесь после. Фиона боготворила ее. Любила, возможно. Жажда отмщения не полыхает так ярко, если только ты не потерял того, кого любил.

Любовь. Это имеет смысл, все становится на свои места – понятно, зачем Фиона так сильно рискует. Призрачный червячок печали о несостоявшейся любви шевелится в моем медальоне. Надеюсь, Фиона успела рассказать Варии о своих чувствах. Чем больше я узнаю о ее жизни, тем меньше и меньше мне хочется ей завидовать.

Карета останавливается перед дворцом, и мы с Малахитом выходим и направляемся к лужайке среди дубов, чтобы присоединиться к водной вечеринке. Солнце сегодня прожигает насквозь, воздух густой и горячий как пар. В движущейся карете это еще можно было вынести, но теперь я просто задыхаюсь. В тени лишь немного прохладнее, и, подходя туда, я понимаю, что аристократы на этой вечеринке все примерно моего возраста – единственные взрослые здесь – это служанки, обмахивающие своих господ, и дворцовые слуги, разносящие бокалы с охлажденным ячменным элем. Близнецы Прайзлесс здесь, хотя они стараются не встречаться со мной взглядом, пока Малахит рядом. Прелесть и Грация, к несчастью, тоже присутствуют, хотя обе меня игнорируют. Люсьен сидит под деревом в окружении нескольких королевских стражников-келеонов. Малахит прогоняет их прочь, моментально освобождая себе место рядом с принцем. Люсьен, кажется, воспринимает возвращение Малахита с облегчением, и теперь я могу понять почему – может, Гавик и не контролирует дворцовых стражников так же, как городских, но, чтобы повлиять и на них, достаточно просто манипулировать королем Срефом. А Гавик доказал, что вполне способен на такое – даже если для этого нужно убить кронпринцессу.

Возможно, Гавику также известно и другое: для того чтобы добраться до принца Люсьена, Малахита не должно быть на горизонте. От этой мысли, несмотря на летнюю жару, по моей спине пробегает холодок.

Ко мне направляется Фиона в бежевом платье с открытыми плечами, ее трость из слоновой кости утопает в траве, а собранные в высокий хвост кудряшки покачиваются при малейшем движении головы.

– Леди Зера! – звонко восклицает она. – Рада вас видеть. Не желаете со мной прогуляться?

Я беру ее под руку, и мы отходим немного в сторону, пока остальные заняты игрой – бросанием серебряных палочек и треугольных костей. Убедившись, что мы одни, Фиона тихо говорит:

– Его сердитое высочество я уже посвятила в свой план, но тебя еще нет. Пора исправить эту ошибку. – Мы прячемся за кустом гортензии, и яркие пурпурные цветы на некоторое время укрывают нас от взглядов других дворян.

– Моя конечная цель – предоставить королю Срефу неопровержимые доказательства того, что мой дядя приказал убить принцессу Варию, – шепчет Фиона. – Король – единственный, от кого мой дядя еще зависит. Вария – единственная слабость короля. Если он узнает, что дядя виновен в ее гибели, он мгновенно и бесповоротно лишит его власти. Но мой дядя не добился бы столького, если бы не умел отлично заметать следы.

– Даже лучше, чем ты? – Я любуюсь тропинкой, по которой она меня ведет – между деревьев, мимо кустов и фонтанов, при этом не забывая улыбаться. Со стороны это, должно быть, выглядит как невинная прогулка.

– А где, по-твоему, я этому научилась? – смеется она. – Но дело не в этом. Мой дядя, быть может, наслаждался… – Она проглатывает гнев, – убийством Варии. Но есть одна вещь, которой он наслаждается больше, чем расправой над своими врагами.

– Издевательствами над невинными? – тихо спрашиваю я.

Она качает головой.

– Приобретением технологий. Ты же видела клинок принца, не так ли?

– Это пошлая шуточка? А И’шеннрия еще называла тебя идеальной леди. – Фиона делает вид, что ее сейчас вырвет, и я не могу удержаться от смеха. – Принц владеет мечом, доставшимся ему по наследству от Варии, так ведь?

Она нагибается к водной глади одной из искусственных речушек и срывает кувшинку.

– Сейчас да. Но я считаю, что дядя получил его еще до того, как при дворе объявили о ее смерти.

– Ты меня запутала.

Фиона зарывается носом в цветок, лепестки закрывают ей рот.

– Это редкий меч – произведение кузнечного искусства. Существовал один-единственный энциклопедист в мире, способный сплавить металл с белой ртутью. Он создал четыре меча во время войны по последней просьбе короля Древениса, лежащего при смерти, а затем исчез.

У принца меч с белой ртутью? Я тут же делаю зарубку в памяти, чтобы не пораниться о него в ближайшее время. Фиона протягивает мне водяную лилию.

– Некоторые говорят, что энциклопедиста переполняло чувство вины за то, что он создал столь мощное оружие против ведьм. Он не оставил ни чертежей, ни учеников. Мечи были уничтожены в битвах или утеряны в тумане Пасмурной войны. С тех пор никто так и не сумел воспроизвести эту технологию. И это по сей день сводит моего дядю с ума.

– Уверена, больше всего на свете он мечтает вооружить своих стражников тысячей подобных мечей, – задумчиво говорю я.

Фиона кивает.

– Именно. Все изменилось, когда король Среф подарил один из таких мечей Варии. Мой дядя возжелал этот клинок, пытался склонить Варию отдать ему меч для исследований, но, зная его коварство, она отказала. Он убил ее по разным причинам, но меч оказался самой осязаемой из них и единственным стоящим доказательством.

Я хмурюсь, но она лишь улыбается в ответ еще шире, одной из своих сильных и неискренних улыбок.

– Думаю, в ночь, когда ее убили, люди моего дяди в первую очередь доставили известие о ее смерти и меч ему лично. У него был целый день на изучение клинка, прежде чем вернуть его стражнику, сообщившему новость королевской семье. Где-то должны были остаться записи. Если бы я смогла их найти, то доказала бы: меч побывал у него – и, значит, о смерти Варии он узнал задолго до остальных. Что он организовал это убийство своими собственными руками.

Я молчу. В этом есть доля здравого смысла, но все настолько запутанно и опасно, что я сильно нервничаю.

– Он пытался воссоздать меч Варии долгих пять лет, но попытки не увенчались успехом, – дожимает Фиона. – И тем не менее с каждым годом получалось все лучше. У него должны быть записи.

Я вспоминаю кинжал с колбой внутри, которым меня ранили, и еще один, обнаруженный Малахитом у убийцы. Может, и неуклюжими, но эффективными. Я поднимаю на нее глаза.

– Итак, что будем делать? Полагаю, о том, чтобы пойти к нему и вежливо спросить, не может быть и речи.

Она тихо смеется.

– Точно. Поскольку я понимаю ход дядиных мыслей и догадываюсь, где он мог бы держать нечто настолько ценное, то сузила поиск до двух мест. Если сегодня все пройдет как задумано, я наконец-то получу подсказку и смогу окончательно определиться.

– Можно побольше деталей, или ты просто бросишь меня в самое пекло и заставишь импровизировать?

Она возбужденно хлопает в ладоши.

– О, леди Зера! Вот за это я тебя и люблю! Прямо к делу. Мне нужно, чтобы ты выманила моего дядю из кабинета. Его окна на этой стороне дворца, так что он может видеть нас сейчас, и он точно заметит любой шум, который ты поднимешь здесь на вечеринке.

– Ты знаешь его лучше всех. Как мне лучше поступить?

– Хм, давай подумаем… Он любит наблюдать за страданиями людей, а еще молочные булочки из Пендрона и демонстрацию воинского мастерства…

– Воинского мастерства, – повторяю я. – Вроде драки? Дуэли?

Ее улыбка становится восторженной.

– Именно вроде дуэли. – Она оглядывается на парней и вздыхает. – Не считая того, что все местные стычки, включая поединки с участием принца, он уже видел. Так что ничего нового он не увидит, если только мы не поднимем ставки или, возможно, поколотим его любимчиков Прайзлессов.

– Каким бы привлекательным ни казалось твое последнее предложение, меня в поединке он еще не видел.

Глаза Фионы вспыхивают.

– Ты участвовала в поединках?

– Смогу отличить парирование от ответного удара.

– Девица на дуэли, да еще Весенняя Невеста, неслыханно… – шепчет Фиона себе под нос, а затем поднимает на меня глаза. – Это может сработать.

– Сколько времени тебе нужно?

– Десять минут. Три – чтобы пробраться внутрь, пять – чтобы вскрыть его замки с секретом, и две – чтобы выйти.

– И тебя не поймают?

– Если это произойдет… Что ж, было приятно с вами познакомиться, леди Зера.

– Ты готова рискнуть жизнью ради этого? – с нажимом говорю я. – Ради мести?

Фиона улыбается шире.

– Ради мести? Нет. Ради правосудия? Да. – Она отворачивается. – На этом я тебя оставлю. Как только появится возможность, я уйду. Спасибо заранее.

Она оставляет меня наблюдать за игрой дворян в кости. Оглушенная всей этой информацией, я подхожу к Люсьену в его убежище под деревьями. Малахит слабо машет мне рукой, а Люсьен хмурится, наблюдая за игрой сверстников.

– Долго же вы, – говорит он с оттенком высокомерия в голосе. Малахит грубо пинает его.

– Просто скажи, что счастлив ее видеть, брюзга.

У меня вырывается смешок.

– Ты не только не имеешь понятия о благопристойности, Малахит, но еще и далек от реальности. День, когда принц будет счастлив меня видеть, станет днем, когда Ветрис поприветствует ведьм в своих стенах.

Мы с Малахитом хихикаем, но лицо Люсьена становится каменным, он смеряет меня стальным взглядом своих темных глаз. Наш смех тут же прерывается, и я прочищаю горло, чтобы заполнить неловкую тишину.

– Я тут подумала, ваше высочество…

– Люсьен, – неожиданно настаивает он.

– Люсьен, – вновь начинаю я, и в моей пустой груди бьет крылышками мотылек. – Тебе нравятся поединки?

– Весьма. Особенно если противник новый.

Я одариваю его улыбкой и извиняюсь, чувствуя нервную дрожь в руках. Почему он выглядит таким серьезным? Конечно, я была права – принц рад мне не больше, чем любой другой болтливой шантажистке. Я ожидала, что он согласится, выпалит какую-нибудь ответную колкость. Но он промолчал.

Вчерашний почти-поцелуй не выходит у меня из головы, но я натягиваю улыбку и приближаюсь к придворным. Поселить идею о поединке в их головах не составляет особого труда, ведь для юношей это шанс произвести впечатление на леди, а для леди возможность понаблюдать, как юноши соперничают за их внимание. Молодые люди сбрасывают тяжелые куртки, предвкушая борьбу, девушки возбужденно щебечут, обсуждая отсутствие одного из приличествующих слоев одежды. Слуги приносят мечи и ярко раскрашенными мешочками с рисом размечают на земле арену для поединка. Дамы заключают пари: явный фаворит – лорд Грат, аристократ Второй крови, широкоплечий и мощный как бык, с шеей толще моего бедра, которое, кстати, отнюдь не худенькое. Разогреваясь, он делает вид, будто бросается на невидимого противника, и выпады его длинного меча впечатляюще быстры для человека его размеров. Заметив мой взгляд, Грат подносит ладони ко рту и посылает мне воздушный поцелуй.

– Я выиграю этот поединок ради вас, леди Зера!

Девушки хихикают, а я изо всех сил стараюсь покрыться фальшивым румянцем. Кто-то присвистывает рядом со мной. Я поворачиваюсь и вижу, что Малахит тоже разглядывает лорда Грата.

– Неплохо. Еще несколько лет, и ему хватит сил справиться с детенышем валкеракса.

Я внимательнее присматриваюсь к Малахиту. Он гораздо стройнее Люсьена, хотя в плечах они одинаково широки.

– И насколько же силен ты?

Малахит отвечает смехом.

– Что, не очень-то я похож на быка?

– Я бы сказала, скорее… на цыпленка.

Он щелкает языком.

– Ты ужасная. Я из кожи вон лезу, приглядывая за тобой, а ты обзываешь меня петухом. – Я отвечаю на его каламбур стоном, но он продолжает: – Подземники сильнее, чем кажутся. Безусловно, не такие сильные, как келеоны, но достаточно. Помогает и то, что мы… упорны в некоторых вопросах.

– В смысле – огнеупорны? – спрашиваю я. – Ты говорил, что прошел сквозь то фальшивое ведьмовское пламя, когда нас впервые представили друг другу.

– Очень хорошо, миледи. – Он насмешливо хлопает в ладоши. – Вы весьма наблюдательны.

Я отвечаю грубым жестом, но он снова смеется. Люсьен присоединяется к нам, и на фоне оставшихся в рубашках юношей его красный жилет сразу бросается в глаза.

– Поединок? – Он вскидывает темную бровь. – Надеюсь, вы затеяли это не для того, чтобы я в этом участвовал, леди Зера. Я уже сражался с этими идиотами раньше – все они не слишком хороши.

Я поднимаю глаза на окно, которое показала мне Фиона. Окно Гавика. Люсьен прав – принца, сражающегося с кучкой дворян, не хватит, чтобы вытащить эрцгерцога из его кабинета. Но принц Люсьен, сражающийся с девушкой, его Весенней Невестой, возможно…

– Я участвую, – внезапно заявляю я. Люсьен и Малахит смотрят на меня, открыв рты.

– Что? – шипит Люсьен. – Ты же не всерьез?

Я хлопаю по отцовскому мечу на бедре.

– Серьезна, как могила. Я умею пользоваться этой штуковиной.

– А как же твое запястье? – выпаливает он. – Если рана откроется…

– Энциклопедист И’шеннрии сказал, что все в порядке, – лгу я. – И’шеннрия больше беспокоится о том, что я намочу повязку, чем начну разрабатывать.

– Ты уверена? – мрачно спрашивает Люсьен, и я вздыхаю.

– Да, и никакие твои слова не изменяет мое решение.

– Будь я проклят, – цокает Малахит. – А я-то думал, я один тут беспокоюсь о твоем самочувствии… – Малахит издает удивленный вскрик, когда красный жилет Люсьена летит ему в руки. Принц остается в одной простой белой рубахе и начинает размахивать мечом сестры, разогреваясь перед дракой. Фиона сказала, клинок выплавлен из белой ртути. Надо приложить все усилия, чтобы не пораниться об этот меч. Он окидывает меня оценивающим взглядом, явно неудовлетворенный увиденным.

– Ты ведь не станешь драться в подобном платье, – напирает он.

– Я одержу победу в подобном платье, – поправляю я. Малахит посмеивается, пока Люсьен не бросает на него сердитый взгляд. Я разглядываю арену – слуги подготовили традиционный для Каваноса квадрат. Я предпочла бы круглую арену Бескрайних болот, вот только у монстров нет права голоса.

– Мне объяснить правила, леди Зера? – спрашивает принц Люсьен. – Или тебя уже научили драться палками для свиней на вашей ферме?

Вот оно – те самые колючие подначки, к которым я привыкла, пусть сейчас в них больше холодности, чем обычно. Я успела неплохо его узнать; он спросил, знаю ли я правила, явно готовый объяснить, если не знаю. Какая изворотливая любезность.

– Поберегите дыхание для поединка, ваше высочество, – улыбаюсь я. – Вам оно еще понадобится.

Всему, что я знаю о дуэльных традициях Туманного континента, меня научил Крав, и сейчас я очень благодарна ему за это. Правила Каваноса просты: заставишь противника выйти за черту квадрата – ты выиграл. Хотя в отличие от большинства стран в традиционном поединке Каваноса существуют строгие правила относительно пускания крови – никаких ран. Нанес противнику ранение – считаешься неумелым воином, неспособным контролировать свой клинок, и проигрываешь. Только из-за этого правила я и согласилась на эту дуэль, понимая, что меч Люсьена содержит белую ртуть. Стоит ему меня ранить, он проиграл, и неважно, насколько мне будет больно и как долго Ноктюрне придется меня лечить.

Если принц проиграет, Гавик уж точно прибежит позлорадствовать.

Девушки собирают растущий поблизости луноцвет и заставляют каждого из нас вытянуть по стеблю, распределяя жребий. Первый поединок выпадает лорду Грату и принцу Люсьену. Грат выглядит охваченным паникой. Если он проиграет, его будут считать слабаком. Если выиграет, принц, возможно, его возненавидит. Невыгодно, как ни посмотри.

Крав говорил мне, что о человеке можно узнать все по тому, как он дерется, но до сегодняшнего дня я не могла полностью в это поверить. Теперь я ясно вижу, почему принца называют Черным Орлом – он бьется как хищная птица, от чего у меня захватывает дух. Его выпады резкие и быстрые, и, хотя он замирает перед каждым следующим движением, словно напряженный хищник, при ударе он не проявляет ни капли милосердия. Это ужасает и восхищает одновременно. Вот что я люблю больше всего в фехтовании на мечах – наблюдать, насколько по-разному сражаются противники, как в каждом нападающем и отражающем ударе проглядывают их сущности. Грат бьет мощно, словно медведь в броне, но принц спокойно ждет, пока тот совершит ошибку. И он совершает – слишком долгий замах, и Люсьен прыгает на него, выбивая меч прямо у Грата из руки. Юноше приходится нагнуться, чтобы поднять меч, и он не отрывает от принца настороженного взгляда: неужели он опрокинет его в этот момент? Но Люсьен лишь жестом показывает, что Грат может не опасаться. Мою грудь переполняет гордость – нечестный дуэлянт с удовольствием воспользовался бы моментом. Но принц на то и принц, чтобы вести себя благородно.

Все больше отчаиваясь, Грат бешено бросается на принца, и они скрещивают мечи. Грат что-то говорит ему, и глаза Люсьена на мгновение находят меня. Внезапно Люсьен напирает на Грата с дикой силой, столь отличающейся от прежних аккуратных ударов, что эти двое разделяются. Леди болеют за принца, юноши за Грата: Люсьен явно не слишком популярен среди парней. Интересно, что же сказал Грат, чтобы вызвать столь бурную реакцию у такого терпеливого поединщика, как Люсьен?

Битва продолжается, жара достигает своего апогея, и я все чаще поглядываю на окно Гавика. Он еще не показывался, хоть это и ожидаемо – скорее всего, он уже видел поединки принца со всеми его ровесниками. Принц Люсьен и лорд Грат отступают друг от друга после неудавшегося выпада, Люсьен разочарованно вздыхает и одним быстрым движением стягивает рубашку. Девушки на поляне разражаются безумным визгом, и даже я вынуждена признать, что его блестящая от пота спина с четко очерченными мускулами притягивает взгляд.

Я резко вспыхиваю румянцем. Ни разу не видела парня без рубашки, и это глупо, о боги, как глупо, но мои щеки горят. Я выше этого – И’шеннрия учила меня держать лицо куда лучше. Голод громко заявляет о себе, жаждет плоти, его плоти, но я концентрируюсь на длинной, мощной линии его позвоночника и острых лопатках, похожих на крылья птицы. Я прищуриваюсь – на золотистой коже действительно есть татуировка черной птицы, когти тянутся вокруг бицепсов, а крылья уходят за край его левого плеча. Орел.

– Я говорил, что это пошло, – вздыхает Малахит. – Но он просто не послушал.

– Он… Когда он ее сделал?

– Он год провел в Диком дозоре, совсем как аристократы в довоенное время. Это была идея короля – наверное, чтобы помочь ему свыкнуться со смертью Варии. В Диком дозоре все набивают татуировки своей первой жертвы. У него был гигантский…

– Черный орел, – выдыхаю я. – Поэтому его так называют?

Малахит с ухмылкой кивает.

– А ты думала, потому что он похож на птицу?

Я смущенно киваю, и у Малахита вырывается смешок. Поединок ускоряется, Люсьен снова нападает. Улыбка Малахита гаснет, едва он пристальнее вглядывается в происходящее на арене.

– Как думаешь, кто победит? – спрашиваю я. Он качает своей сереброволосой головой.

– Не знаю. Грат и близко не так хорош, как Люк. Но Люк… отвлекается.

– На что?

Он фыркает.

– Несмотря на свою находчивость, ты ужасно туго соображаешь.

Он одаривает меня многозначительным взглядом.

На меня? Это прекрасное, серьезное, одинокое создание отвлекаю от поединка я?

Это обреченное создание, – рычит голод, – выбито из колеи своим охотником!

По толпе проносится вздох, и наши взгляды вновь переключаются на схватку. Грат на земле, его тело пересекло линию. Люсьен указывает лезвием на Грата, глаза прищурены, грудь тяжело вздымается. Одна из девушек бешено машет руками, объявляя победу принца. Леди ликуют, а юноши помогают Грату подняться с земли. Люсьен направляется к нам с Малахитом, и когда он подходит ближе, лицо его искажено адреналином и гневом.

– Грат авантюрист, – шепчет Люсьен, склонившись над моим плечом. – Не трать на него время.

– Это заботливое предупреждение или настоящий приказ? – спрашиваю я, мечтая стереть румянец со своего лица, заставить замолчать алчущий голод. Это из-за того, что Грат мне крикнул? С какой стати он так этим озабочен? Поскольку принц не отвечает, я продолжаю: – К несчастью для вас, ваше высочество, вы не имеете права указывать, на кого мне тратить или не тратить свое время.

Я достаю меч и вступаю на ринг. От понимания, что мой противник – один из близнецов Прайзлесс, на лице расцветает улыбка. Месть обещает быть слаще летнего меда.

– Я не привык драться с девушками, миледи, – насмехается он.

– Уверяю вас, это абсолютно то же самое, что драться с мужчиной, – отвечаю я и немедленно наношу удар по левому флангу. Он вовремя парирует, с круглыми глазами отшатываясь назад. – Позвольте поделиться мудростью моего наставника: клинок есть клинок – неважно, кто им размахивает, он все равно может ранить.

Я сбиваю его с ног, подсекая в коленях, и его шок перерастает в раздражение.

Тебе следовало разорвать его на куски за одну мысль о том, что он сможет когда-либо причинить тебе вред, – рычит голод.

Я укрощаю его, укорачивая свои растущие зубы, стараясь вызвать в памяти чувство вполне человеческого самодовольства. Близнец вскакивает на ноги и совершает очевидный выпад над головой. Я отступаю – на расстоянии меча мы равны на игровом поле, но стоит мне подпустить его ближе, и он сможет победить меня грубой силой. Приходится держать его на удалении, соблюдая максимальную дистанцию. В этом мое преимущество. Именно так мне и стоит сражаться, в противном случае я рискую оказаться раненой – и мгновенно исцелиться на глазах у всех.

Существуют две вещи, которые все мужчины думают о женщинах: что они глупы и слабы. Сегодня, как, впрочем, и всегда, я не отвечаю ни тому, ни другому заблуждению. Но все равно притворяюсь, что быстро устала. Начав демонстративно задыхаться, я постепенно опускаю меч. Прайзлесс видит в этом возможность напасть на меня и слишком усердствует. Я отклоняю его удар и отступаю, а вот его инерция выносит за границу поля. Девушка восторженным криком объявляет мою победу, леди приходят в неистовство. Близнецу требуется мгновение, чтобы подняться, и он, даже не поклонившись мне, топает к брату залечивать уязвленную гордость. Я оглядываю толпу в поисках Фионы и нахожу ее позади всех. Мы встречаемся взглядами, ее глаза светятся весельем, хотя внутри она наверняка нервничает. А может, и нет. Может, она действительно так уверена в себе. Может, после пяти лет поиска информации самыми незаконными способами сегодняшняя афера кажется ей всего лишь детской игрой.

– И куда же вы собрались, лорд Прайзлесс? – смертельно холодный голос Люсьена прокатывается по траве. Светловолосая голова близнеца тут же поднимается, в глазах у него страх. – Вам следует поприветствовать леди Зеру как победителя. Если, конечно, вы не собираетесь наплевать на обычаи.

Малахит наверняка рассказал Люсьену про сорвавшееся нападение на меня близнецов Прайзлесс. Его взгляд острее, чем лезвие притороченного к поясу клинка, словно он собирается одним взглядом разрубить близнеца надвое. Это не просто дань этикету. Его слова имеют вес. Он требует извиниться передо мной, используя свое королевское положение в качестве оружия более разящего, чем меч Варии. Прайзлесс плетется обратно ко мне и сухо кланяется, я отвечаю тем же. Поднимая головы, мы встречаемся глазами, его – сужены и переполнены яростью. Он вихрем уносится прочь под шепот дворян, обсуждающих, хоть и недолго, наш обмен любезностями. Несколько дам украдкой посматривают на меня, когда я удаляюсь за пределы арены.

– Это было ошеломительно, леди Зера!

– Никогда еще не видела женщину в поединке! Вы должны научить меня так же владеть мечом!

Не могу не думать о том, что их восторженные прикосновения и улыбки быстро сменятся криками ужаса, если эти леди увидят меня настоящую. Голод шипит на них всех, посылая мне кошмарные видения их разорванных тел. Я натягиваю улыбку и стараюсь говорить как можно меньше, чтобы случайно не показать заострившиеся зубы. Вокруг собирается толпа – людей почти вдвое больше, чем когда мы начинали, – в основном заинтересованные дворяне и проходившие мимо стражники. Но Гавика еще нет. Фиона терпеливо ждет. Я избавляюсь от девушек и возвращаюсь к Люсьену и Малахиту.

– Ну как? – радостно спрашиваю я. – Что скажете?

– Я скажу, что Люку придется выдержать соревнование, чтобы жениться на тебе, – ухмыляется Малахит. – С лордом Гратом, а теперь еще и с несколькими влюбленными дамами.

Люсьен фыркает.

– Отдадим ее им. От нее одни проблемы и головная боль.

Я сдерживаю смех. Он только что использовал свое королевское влияние, чтобы заставить Прайзлесса извиниться передо мной, а теперь, наоборот, старается меня уколоть. Фиона была права – ему нравится разыгрывать крутого парня.

– Ты, верно, хотел сказать: «Она услада для глаз», – сурово поправляю я. – И «само изящество».

– Кое-кто тут выдает желаемое за действительное.

– Ну все! С меня довольно! – Я взмахиваю руками. – Даю тебе ровно три секунды, чтобы начать относиться ко мне по-доброму.

– Целых три секунды, – присвистывает Малахит. – Тебе лучше поторопиться, Люсьен.

Люсьен закатывает глаза.

– Можно я ее повешу за то, что она осмеливается указывать мне, что делать?

– Лучше закопай меня поглубже, – игриво отвечаю я. – Иначе я буду преследовать тебя до конца жизни.

– Заманчиво, – протягивает Люсьен. – Но я пас. Я и сейчас-то с трудом выдерживаю твои преследования.

– Преследовать в романтическом смысле, как в любовной балладе…

– Нет.

– Да, – поправляю я.

– Нет.

– Да!

– Пожалуйста, детки, – ворчит Малахит. – Перестаньте. Мамочке хочется тишины и спокойствия.

– Хочешь сказать, ты готова и дальше смотреть на неуклюжую возню этих лордов? – фыркает Люсьен. – Я думал, тебе нравятся качественные развлечения.

– Они действительно неважно сражаются, – задумчиво соглашаюсь я, глядя как два аристократа парируют удары друг друга. – Девочек не учат думать, а мальчиков не учат драться. Чему вообще в Ветрисе учат детей?

– Лизать задницы, – отвечает Малахит. – Расфуфыриваться и пьянствовать.

Мы с Люсьеном синхронно взрываемся от хохота, наши взгляды встречаются и тут же расходятся. И пусть вчера я отвергла его ухаживания, все равно мне нравится вот так смеяться вместе.

В конце концов, после того как неуклюжие дуэлянты один за другим побеждают друг друга, последней парой остаемся мы с Люсьеном. И вот тогда я вижу среди дворян знакомое лицо, на самом краю толпы. Седые волосы и водянистые глаза. Эрцгерцог здесь. Я это сделала. Ищу взглядом Фиону, но ее нигде не видно. Должно быть, приводит свой план в действие.

Девушка выходит вперед, взмахивает платком и громко объявляет:

– Уважаемые гости, это наш последний поединок! На ринге наш неожиданный участник, леди Зера И’шеннрия!

Звенят аплодисменты. Девушка указывает на принца, тот по-прежнему без рубашки, с оголенной татуировкой.

– Ее противник – наш будущий король, Черный Орел Запада, принц Люсьен Древенис д’Малвейн!

Под приветственные крики мы с принцем поворачиваемся друг к другу. Подняв мечи, кланяемся. Я усилием воли заставляю себя смотреть только на его лицо, не обращая внимания на тело. Нельзя позволить себе отвлечься на его кожу, и неважно, как громко голод заявляет о себе.

– Ты хорошо сражаешься, – мягко говорит он. Его взгляд падает на мое запястье. Рана на тыльной стороне его руки почти зажила, осталась только корочка. – Но я не собираюсь сдерживаться.

– Какое облегчение. Как раз хотела предупредить о том же.

Он замахивается так стремительно, что я едва замечаю движение, но поднимаю меч и успеваю отразить удар, имея в запасе лишь полсекунды.

При столкновении наших мечей сталь скрежещет.

Вонзи свой клинок ему между ребер, сейчас же, – рычит голод. – Попробуй его, почувствуй его кровь на руках.

Поднырнув под его клинок, я отступаю на пару шагов, прежде чем снова броситься в атаку. Не даю ему перевести дыхание, используя серию точных и быстрых ударов. Он не нападает. Неважно, как сильно я давлю, он не атакует. Если бы я не знала его так хорошо, то решила бы, что это из-за того, что я девушка и он пытается обращаться со мной «достойно». Но потом я делаю слишком широкий шаг, оступаюсь, и он подается вперед для удара. Я быстро перемещаюсь, и он отходит.

– Ты не выиграешь, если будешь ждать, пока я совершу ошибку, как остальные, – восклицаю я.

– Все мы совершаем ошибки, – возражает он.

– Я в жизни сделала только одну, – шепчу я еле слышно. – Встретила тебя.

И когда я уже решаю, что он вновь уйдет в оборону, он вдруг принимает бой. От силы его удара мои руки немеют, отцовский меч взвизгивает от боли, когда меч Варии вонзается в него. Он хорош. Клянусь глазом Старого Бога, он куда лучше, чем я думала. Я не могу ни сдвинуться с места, ни отступить.

– Я никогда не буду считать нашу встречу ошибкой, – говорит Люсьен, и в его черных глазах бушует пламя.

Сердце в моем медальоне сжимается – неужели он все слышал? Боль в кулоне бушует, словно лава в жерле вулкана… Нет. Я не могу позволить ему выбить меня из колеи. Ни сейчас, ни потом. Я бью еще раз. Он парирует скользящим ударом из-за спины. Внутри у меня все трепещет, и, хотя его меч проходит так близко от моего лица, по моим венам струится жидкая эйфория. То же чувство я испытывала в погоне за ним по городским улицам, и еще когда мы танцевали на параде. Словно нет никакого будущего, не нужно забирать его сердце, не существует придворных, и плевать на их мнение обо мне, нет И’шеннрии и Фионы, Крава и Пелигли, которые от меня зависят, нет дыры у меня в груди и Каванос не стоит на пороге войны – есть лишь он и я.

В этот миг я чувствую себя человеком. Это… счастье.

Я настолько зачарована моментом, что ощущаю, как меч вонзается в меня, слишком поздно – теплая кровь струится по потному предплечью. Глаза Люсьена расширяются, и его напор ослабевает. Горло перехватывает от страха, и меня охватывает мгновенная агония. Мы разделяемся.

– Леди Зера побеждает по правилу крови! – объявляет девушка. Аристократы неистовствуют, радостно забрасывая арену платками. Даже Гавик неохотно аплодирует. Люсьен же не особенно рад.

– Ты ранена, – начинает он. Я стискиваю зубы в попытке справиться с ослепляющей болью от укуса белой ртути. Нужно как можно быстрее уйти и исцелиться там, где никто меня не увидит.

– Не хочу вас огорчать, ваше высочество, но такое порой случается во время битвы.

– Твоя рука… – прерывает Люсьен и нежно проводит пальцами по моему предплечью, приподнимая его, чтобы рассмотреть кровавую рану. – Это моя ошибка.

Я молча наблюдаю, как его длинные красивые пальцы скользят по моей коже. Как же приятно, когда есть кто-то, касающийся тебя вот так – нежно. Но долго это продолжаться не может. Я убираю свою руку.

– Теперь ты решил быть со мной милым? Вот, значит, как? Немного крови – и ты сама доброта.

Он не сводит с меня своих полуночных глаз, и что-то внутри меня дает трещину. Я ненавижу и наслаждаюсь этим чувством одновременно.

– Итак, Люсьен? – спрашивает Малахит, подходя к нам. – Мы собираемся обработать ее рану или нет?

Люсьен отводит от меня взгляд.

– Да. Конечно.

– Это не так уж необходимо, – замечаю я. – Я сама могу…

– Туда может попасть инфекция, – прерывает он. – Идем. У меня есть аптечка.

Он тянется к моей раненой руке, у него шершавые, но теплые пальцы. Аристократы шепчутся, не отрывая от нас глаз, взгляд Гавика пристальнее прочих. Я уже предвкушаю слухи. Мне нужно его сердце, а не искренняя привязанность. Я вырываю свою руку.

– Ваше высочество, ваши действия могут произвести неправильное впечатление…

– Плевал я на впечатление, – рычит Люсьен. – Надо обработать твою рану.

Малахит слегка подталкивает меня в спину навстречу дворцу.

– Не заставляй меня тащить тебя туда силой.

– Я бы посмотрела, как у тебя это получится, – запальчиво отвечаю я, отчаянно желая выбраться из этой ситуации. – Даже подземнику будет непросто поднять такой вес…

– Хватит! – потеряв терпение, командует Люсьен. – Иди за мной, сейчас же. Это приказ принца.

От его тона хихиканье придворных тут же стихает. Я не имею права ослушаться наследного принца, да еще при таком количестве народа. Но меня разъедает негодование: как он посмел использовать свой статус, чтобы заставить меня пойти с ним? Неужели он думает, это сойдет ему с рук? Ну конечно, сойдет – никто не отважится спорить с ним. Я сглатываю, стоя на своем месте с железной решимостью во взгляде. Я не позволю ему одержать верх. В отличие от остальных. Я не они. Не хочу быть такой же, «как все», в его глазах. Но почему? Не знаю, вместо причины – обыкновенный голый эгоизм. Люсьен открывает рот, чтобы что-то сказать, но мир вдруг начинает кружиться перед глазами, и принц превращается в смазанное пятно. До меня слабо доносится голос Малахита, а потом глаза застилает тьма.

Глава 12

Яблоко от яблони

Я прихожу в себя среди белых стен и вижу, как светлые занавески развеваются от легкого ветерка, влетающего в открытое окно. Подо мной мягкая перина, а на мне одеяла – это спальня. Но потолок такой высокий – такой высокий, что даже своим затуманенным сознанием я понимаю, что эта спальня находится во дворце.

Я силюсь встать, но ослепляющая головная боль буквально придавливает к кровати. Пытаюсь еще раз, но боль настолько сильная, что меня охватывает уверенность, будто кто-то забрал у меня медальон, однако рука тут же нащупывает его на груди. Я открываю кулон дрожащими пальцами. Кусочек сердца по-прежнему бьется внутри.

Я в безопасности. Но надолго ли? Что произошло? Кто видел, как я исцелилась? Лишь тот факт, что я нахожусь в дворцовой спальне, а не в тюрьме, позволяет мне сохранять остатки обычно безупречного самообладания. Предплечье перевязано идеально аккуратно, и отцовский меч прислонен к одному из кроватных столбиков. На мне все то же платье цвета примулы, в котором я участвовала в поединке.

Сколько людей видели, как я упала в обморок? В голове всплывают мутные очертания огромной толпы. Слишком много зевак, включая Гавика. Но почему я упала в обморок? И почему чувствую себя так, будто побывала в теплых объятиях смерти? Все тело ноет: воздух еле проходит в легкие, губы пересохли, будто старая простыня. Я уже ощущала подобное раньше – каждый раз, когда умирала.

Должно быть, я умерла.

– Леди Зера, вы очнулись. – Принц Люсьен стоит рядом, на пару с Малахитом. У обоих на лицах написано беспокойство, но у Люсьена помятый вид. Длинная коса слегка растрепана, темные пряди волос спускаются на плечи. Под глазами темные круги – он не спал?

Я пытаюсь сесть, но боль просто невыносима. Люсьен бросается ко мне и помогает усесться, облокотившись на подушки.

– Помедленнее, – шепчет он. – Тебе дать воды? Ты голодна?

– Больно, – вздыхаю я. Это неправильно. Боль у Бессердечных не длится долго – она приходит и такой же быстрой волной уходит прочь. Я продолжаю надеяться, что она пройдет, исчезнет будто по волшебству, но она ничуть не стихает. – Как долго я пробыла без сознания?

– День. Энциклопедист леди И’шеннрии сказал, что сначала будет больно, – соглашается Люсьен. – Это инфекция.

– Энциклопедист? – Мой голос дрожит, и я отчаянно пытаюсь заглянуть под повязку. Исцелилась ли я в конце концов? Видел ли этот энциклопедист, как я регенерирую? Люсьен качает головой.

– Не беспокойся – твою рану осматривал только он. Гавик хотел прислать своих людей, но по просьбе леди И’шеннрии я отказал ему.

Меня постепенно наполняет облегчение, сдерживаемое осторожностью. И’шеннрия позволила энциклопедисту меня осмотреть? Зачем ей раскрывать мой секрет? И Гавик, приказывающий своим людям позаботиться обо мне? О доброте душевной не может быть и речи, значит, это было ему выгодно. Значит, он подозревает меня в чем-то. Получила ли Фиона в конце концов то, что хотела, или все было зря?

От беспокойства боль усиливается, и я сглатываю.

– Этот энциклопедист… Как он выглядел?

– Высокий, с белыми усами, – поясняет Малахит с того места, где стоит, прислонившись к стене. – Скучный тип.

Реджиналл. Без сомнения, это Реджиналл. И’шеннрия отправила его ко мне, чтобы он изобразил энциклопедиста, – очень умно.

– А что еще он сказал? – спрашиваю я. Люсьен делает горничной знак принести воды, и она поспешно уходит.

– Он сказал, что тебе лучше отдохнуть дома, – отвечает принц. – Я пообещал леди И’шеннрии отправить тебя к ней, как только ты очнешься, и собираюсь сдержать обещание. Малахит, вызови ей карету.

Малахит подмигивает мне и выходит из комнаты. Остаемся лишь мы с Люсьеном да легкий ветерок, который теребит свободные пряди волос принца, и я рассеянно тянусь к одной, чтобы дотронуться, приятно отвлекаясь от собственной боли.

– Как шелк, – вырывается у меня. Лицо Люсьена мрачнеет.

– Я боялся, что ты никогда не проснешься… – Его голос ломается, и я ломаюсь вместе с ним.

– Ты не можешь, – Я ненавижу свой умоляющий тон. – Ты не должен беспокоиться обо мне.

– Ты думаешь, я не пытался прекратить? – спрашивает он. – Я пытался, боги знают, как я пытался, но каждый раз, когда я смотрел на тебя, становилось все труднее и труднее, пока… – Он тянется к моей руке, накрывая ее собственной теплой ладонью. – Я так рад, что ты жива.

Я рассыпаюсь на осколки в его руках. Его слова точно удар молота в центр паутины из трещинок, о существовании которой я и не подозревала. Я бросаю взгляд на отцовский меч; неделями каждую ночь после их смерти я сжимала его и плакала о родителях, просила богов забрать и меня тоже, освободить от участи монстра и воссоединить с ними – все это всплывает в моей памяти, точно грозовое облако, закрывшее солнце. Я чувствую бегущую по щеке слезу, он замечает это и смахивает ее.

– Почему ты плачешь? – растерянно спрашивает он. – От боли? Я могу принести немного бренди…

– Н-нет. П-прости. Просто… мне еще никто такого не говорил.

Больше всего на свете мне хочется замереть в этом мгновении, держать его за руку. Но это невозможно. Это слабость. Я чудовище, а он человек. Мне нужно его сердце, тепере уже во всех существующих смыслах. Я хочу его внимания и жажду его крови. Мне нужно все.

Но забрав одно, я не смогу получить другое.

Убей его, – умоляет голод, его голос громче и яростней, чем обычно, словно тысяча голосов одновременно вместо одного. – Съешь его. Убей еГо. СъЕШь его. УбЕЙ…

Люсьен встает и отходит, возвращаясь со стаканом янтарной жидкости. Я жадно осушаю его, смущаясь, что ему приходится помогать мне пить.

– Не так я представляла наше первое свидание, – шепчу я. Он смеется, и этот звук словно мед для моих ушей.

ЗабЕРи его сЕРдЦе, сеЙЧас же! – Отчаянный вой голода напоминает рев урагана. – УбЕЙ его! УБЕЙ ЕГО!

Желание ослепляет меня, желание содрать кожу с его лица захлестывает, словно прилив в полнолуние, неумолимо и неудержимо. С ужасающей ясностью я понимаю, что если не уйду прямо сейчас, то наброшусь на него и покалечу. Голод настолько усилился – еще никогда он не был так силен. Словно я не питалась неделями, месяцами, в то время как без еды я провела всего день. Что со мной не так?

– Леди Зера? Что-то случилось?

Убей его…

– Я в п-порядке. – Я подавляю ужасающий голод с помощью накопленного годами опыта, но он сопротивляется, вновь и вновь вонзаясь в меня острым вихрем. – Мне просто нужно домой.

– Конечно, – кивает Люсьен. Малахит возвращается, и голод заходится воплем внутри, пока Люсьен помогает мне выбраться из постели. Он настаивает на том, чтобы отнести меня к карете, но едва тянется ко мне, как я выставляю руки, жестко отталкивая его в сторону. Чуть ближе, и он будет мертв. Чуть ближе, и я смогу дотянуться до его груди и вырвать этот проклятый богами жизненно важный орган. Люсьен смотрит на меня ошеломленно, пока Малахит не берет меня на руки. Я не протестую, и Люсьен плетется за нами с моим мечом, на лице его написана беспомощность.

Он не должен узнать, кто я, иначе возненавидит меня за обман, за мою природу. Но ему придется узнать, кто я, и очень скоро, если я хочу обрести свободу.

Лишь когда я уже в карете, меч рядом и Фишер везет меня домой, когда Люсьен так далеко от меня, что я уже не смогу ему навредить, только тогда я выпускаю непрошенный голод на волю.

Лишь тогда позволяю клыкам показаться наружу.

Неутихающая боль – первый признак того, что что-то не в порядке. Второй – кровь, проступающая сквозь повязку. Кровь означает лишь одно.

Я не исцелилась.

Прошел целый день, и магия Ноктюрны не исцелила меня.

* * *

Как только мы подъезжаем, И’шеннрия настолько стремительно вылетает из особняка, словно поджидала моего возвращения у окна. Через миг она уже рядом со мной и помогает выбраться из кареты. Мои ноги дважды подгибаются от боли, но она поддерживает меня сбоку, ни разу не приказав встать прямо или собрать волю в кулак. Реджиналл подменяет И’шеннрию на входе в особняк, где портрет лорда И’шеннрии приветствует меня теплым взглядом. Первое, куда падает мой взгляд, – огненный календарь, где стало на одну выжженную метку больше.

– Пять дней, – стенаю я. – Все, что у меня осталось.

– Тише, – ругается И’шеннрия. – Думай о выздоровлении.

– Мне наплевать, – ворчу я, каждый шаг, который я прохожу с поддержкой Реджиналла, отдается огненной болью в моих костях, – на выздоровление. Если я получу его сердце, мне полегчает. Его сердце. Единственное, что имеет значение.

– Ты бредишь, – вздыхает И’шеннрия. – Быстрее, Реджиналл, уложи ее на кровать.

– Я поеду на охоту, – настаиваю я, пока она укладывает меня и укрывает одеялами. – Я по-прежнему собираюсь… несмотря ни на что.

– Конечно, – кивает И’шеннрия. – А теперь прекрати нервничать и отдохни немного.

– Скажите это себе, – фыркаю я. Она выглядит полностью изможденной, платье так помято, словно она спала в нем, макияж смазан. На нее совсем не похоже, если только она не… неужели она за меня переживала? Бред. Я смотрю на Реджиналла. – Это ты приходил вместо энциклопедиста, правильно? Замаскировавшись.

И’шеннрия кивает.

– Как только я услышала про твой обморок, то поняла, что это не могло произойти по каким-то человеческим причинам. Поэтому отправила одного из тех, кто лучше всего разбирается в Бессердечных. Что с тобой произошло?

– Мы с принцем Люсьеном сражались, и он случайно ранил меня, а потом я потеряла сознание. Его меч из белой ртути. Рана все еще горит, как и все тело. Я думаю, это… убило меня.

– Разумеется, ты в порядке… В конце концов, ты лежишь здесь и разговариваешь с нами.

– Посмотрите! – Я предлагаю ей осмотреть руку. – Моя рана не зажила. И голод – боги, леди И’шеннрия, такое чувство, что голод готов сожрать любого, кто попадется мне на глаза. Сдерживать его все равно что… пытаться связать бешеного зверя ниткой.

Ты называешь меня зверем, но это ты убила пятерых мужчин, – взвизгивает голод. – Ты та, кто собирается предать принца. Дрянь!

И’шеннрия бледнеет и быстро выходит из комнаты. От ее ухода у меня горло перехватывает от страха (и это после того, через что мы вместе прошли?), но Реджиналл мрачно мне улыбается.

– Леди Зера, вы сказали, что вас убил меч принца? Оружие из белой ртути?

Я киваю. Реджиналл тяжело вздыхает.

– Подобное оружие использовалось во время Пасмурной войны. Клинки из чистой белой ртути. Мы знали, что людям трудно их создавать, поскольку таких было немного. Один на нескольких генералов. – Он делает паузу. – Если он ранил вас, белая ртуть будет циркулировать у вас в крови многие дни, не давая ведьме вас исцелять и отдавать приказы. Помните, я рассказывал о Бессердечных, плачущих кровавыми слезами?

– И что?

– Плачущими всегда становились те, кого прежде убивали оружием из белой ртути.

– Что ты хочешь сказать?

– Я сам до конца не уверен. Я видел их в лагере после сражений, они страдали от незаживающих ран. Ведьмы шептались, что серьезное ранение клинком из белой ртути может ослабить власть над Бессердечным или что-то вроде того.

– Это… это же вроде бы даже хорошо, – говорю я.

– Как сказать… Долгие годы я не знал, что связь между ведьмой и Бессердечным нужна не только для исцеления. Магия ведьмы способна усмирять голод. Как если бы постоянный поток магии, вливаемой в Бессердечного, тоже отчасти насыщал зверя изнутри.

– То есть?..

– То есть ранение клинком из белой ртути настолько серьезно, что ослабляет связь с вашей ведьмой. Из-за этого голод и звучит громче. И зверь близок к тому, чтобы взять вас под контроль. Несколько Бессердечных, подобных вам, произвольно обращались – остервенело бросались на всех и каждого. В конце концов, взвесив риски, ведьмы их уничтожили. Я знал лишь нескольких, кто овладел мастерством Плача, как мы это называли, – способом усмирять голод при крайней необходимости. В противном случае они бы умерли.

Я сглатываю. Держать монстра в узде уже чересчур трудно. Реджиналл пододвигает ближайший стул к моей кровати и внимательно на меня смотрит.

– Закройте глаза.

Я делаю, как он говорит, мой медальон нервно постукивает.

– Сосредоточьтесь на пустоте в груди. – Голос Реджиналла звучит низко, ровно. – Ощутите невесомость, пустоту там, где должно быть биение сердца. Вы в тишине. Вы и есть тишина.

Чернота под моими веками становится как будто глубже, без ярких бликов и нервного напряжения. Он учит меня плакать?

– Положите руку туда, где должно быть сердце, – продолжает Реджиналл. – Вы найдете его там.

Я жду, пальцы по-прежнему на груди. Найду что? Под кожей ничего нет – ничего, кроме тьмы. Я неполноценна, не человек. Просто девушка, и под рукой у меня сплошные ошибки и ложь. Дверь открывается, Реджиналл вздрагивает, и я открываю глаза. Входит И’шеннрия с подносом, полным печени, в руках. Сморщив нос, она ставит его на прикроватный столик.

– Ешь.

С удовольствием, – кричит голод. – Предложи свое горло, чтобы я закончил то, что начали другие.

Я заглатываю печень так быстро, что в итоге давлюсь. И’шеннрия отворачивается и смотрит в окно. Даже Реджиналл, без сомнения привыкший к такому зрелищу, отворачивается, чтобы поправить часы на полке. Как только тарелка пустеет, я жду, что голоса в голове замолчат. Но голод по-прежнему вопит у меня в ушах, оглушая.

– Есть новости от Фионы? – с трудом спрашиваю я. – Она получила то, что хотела?

И’шеннрия кивает.

– Она просила тебя навестить ее на королевском стрельбище. Я сказала, не раньше, чем тебе станет лучше. Если вообще станет.

– Я смогу, – настаиваю я, расстроенная тем, как неуверенно звучит мой голос.

– Не помогай леди Фионе больше, чем необходимо, Зера. Никакая ее поддержка не стоит твоего разоблачения. – И’шеннрия старается не встречаться со мной глазами, задерживаясь в дверях. – Сейчас отдыхай. Идем, Реджиналл. Оставь ее.

Реджиналл направляется за ней, и, неуверенно улыбнувшись, с поклоном закрывает за собой дверь. Мое отсутствующее сердце замирает: неужели теперь И’шеннрия считает меня бесполезной? Если я потеряю свои способности Бессердечной, найдет ли она мне замену? Страхи перебивает логика: у нее нет времени обучать новую девушку, как завоевать внимание принца. Она связана со мной, неважно, насколько я бесполезна.

Она не может предать то, что не любит, – издевается голод.

Даже после тарелки сырой печени голод ничуть не ослабевает. Он требует большего. Я не могу забыться сном, и его грязные жестокие мысли копятся и разбухают, будто груда гнилого мусора, словно ржавые иглы под кожей. Мэйв проходит мимо моей приоткрытой двери, протирая картины в коридоре, и голод скребется у меня в голове.

Старая, слабая, легкая добыча, разминка перед охотой…

Мое отражение в зеркале напротив лишь ухудшает положение вещей – я бледная и растрепанная, зубы остаются длинными, как бы сильно я ни старалась их скрыть. Как же я снова появлюсь при дворе – на охоте, – если не могу себя контролировать?

Разве сможет Люсьен простить меня, если я заберу его сердце?

Он не…

Я кладу левую руку на правую в отчаянной попытке имитировать тепло его ладони, шелковистые касания его пальцев.

Это невозможно, – рычит голод. – Тебе не получить его, ты, жалкая пигалица…

Сытая по горло собственной болью и мерзкими мыслями, я хватаю меч и вылезаю из кровати. Солнце уже давно село, и, спустившись вниз, я обнаруживаю следы приготовлений И’шеннрии к охоте – открытый сундук с моими идеально сложенными платьями. Огненный календарь неустанно насмехается надо мной, выжженные отметины смотрят на меня, словно черные глаза, глаза Люсьена. Откуда взялась эта жуткая одержимость им? Это из-за того, что он коснулся моей руки? Почему я не могу выкинуть его из головы?

Я пошатываюсь, на миг ноги меня подводят. Я слаба. Рассеянна.

Ты никогда не получишь его сердце… так ты просто умрешь…

Глас голода звучит так, словно десяток арф тащат по битому стеклу, и искромсанные струны постепенно лопаются во время движения. В поисках небольшой передышки я выхожу наружу, хватаю точильный камень, миску с водой и тряпку. На крыльце особняка в красно-голубом лунном свете я упорно точу и точу лезвие отцовского меча – повторяющиеся движения немного притупляют голод. Розовые кусты с черными цветками раскачивает полуночный ветерок, шипы словно клыки, ощерившиеся на небо.

Сколько еще людей должны пострадать ради твоего удовлетворения?

Я восхищаюсь своей работой, отцовский меч настолько остер, что мне приходит в голову забавная мысль, будто им можно рассечь даже лунный свет.

Это цикл ненависти и боли, и ты лишь очередное колесико, приводящее его в движение…

Сомнения и страхи голода сливаются в нескончаемую какофонию. Я сжимаю голову и сгибаюсь пополам.

– Леди Зера? – голос Реджиналла заставляет меня обернуться, его кустистые брови обеспокоенно сдвинуты. – Вы в порядке?

– Нет, – чуть ли не со смехом возражаю я. – Со мной что-то не так. Мне больно. Голод слишком сильный и извращенный. А моя проклятая рана… – Я сжимаю окровавленную повязку, и на месте старой, уже потускневшей выступает новая яркая кровь. – Она не заживает.

Отложив тряпку с миской в сторону, Реджиналл убирает наведенный мной беспорядок. Долгое время он молчит, и каждую секунду голод откусывает от меня по кусочку. В конце концов Реджиналл откашливается.

– Некоторые раны никогда не затягиваются. Даже с помощью магии.

Он смотрит на освещенное окно комнаты И’шеннрии на втором этаже, и я наблюдаю за этим светом вместе с ним.

– Я боюсь. Боюсь подвести ее. Подвести саму себя.

– Я вижу.

– Но больше всего я боюсь поступить неправильно.

Я чувствую на себе взгляд Реджиналла, словно он пытается прочесть по лицу мои мысли. Его шепот едва можно расслышать.

– Я все еще помню, каково это – нести бремя отнятых жизней. Быть преследуемым каждой ошибкой, сомнением, голодом, о котором невозможно забыть. Люди любят говорить, что Бессердечные – нелюди. – Он кивает. – Но я до сих пор задаюсь вопросом, а может, они, наоборот, более человечны, чем сами люди.

Луны тихо поглядывают на нас, преследуя убегающие по небу звезды. Реджиналл смотрит на Красных Близнецов.

– Неважно, насколько силен голод, миледи, вы должны помнить, что он лишь гость в вашем теле. Он может угнетать, но он не владеет вами. В целом вы та же личность, которой были до обращения.

– Я больше не помню себя прежнюю, – сдавленно отвечаю я.

– Тогда вы должны продержаться до того дня, когда вспомните.

У меня вырывается истерический смешок.

– Что, если я все провалю? Что, если меня разорвут на клочки, словно игрушку, что, если я умру, так и не получив своего сердца и хранящихся в нем воспоминаний…

Реджиналл сжимает мое плечо, его морщинистое лицо становится строгим.

– Пожалуйста, миледи. Не теряйте веры в себя. Это единственное, чего не может отнять у вас голод.

– Он украл все, – рычу я. – Как я могу рассчитывать на надежду, если он пытается украсть даже ее?

Он берет мои ладони в свои, не боясь той, кем я являюсь. Чем я являюсь.

– Боритесь, – призывает он, и в его голосе полыхает огонь, так непохожий на его обычно спокойный тон. – Боритесь всеми силами, всем, что у вас есть. Всем, что в вас осталось, – сражайтесь с ним. Боритесь с помощью лунного света и мерцания звезд, с помощью призрачной секундной надежды – вцепитесь в нее. Используйте даже самую крошечную искорку и никогда не прекращайте борьбу.

Я молчу, и мы вместе созерцаем рассвет. А потом первая направляюсь к дому. Поднимаюсь по лестнице, под завывания боли, буквально умоляющей остановиться, и требования голода разорвать кого-то, ну хоть кого-нибудь, на клочки. Я стою посреди своей комнаты и борюсь с этим. Тело и разум истощены бесконечными нападками со всех сторон. Если я заберу сердце Люсьена, то освобожусь. Эта мысль крутится в голове, словно мантра или молитва.

Его сердце. Свобода. Его сердце. Свобода.

Я тянусь за платьем и косметикой.

А когда захожу в столовую, чтобы позавтракать, на мне идеально сидящее платье из синего бархата, свежие румяна и голубая помада, а по щекам, словно в ознаменование войны, спускаются темные восковые полосы. И’шеннрия отрывается от книги и изумленно смотрит на меня.

– Т-ты… – Я впервые слышу, как она заикается. – Тебе нельзя ходить.

Я сажусь за стол с отрепетированной улыбкой леди на лице.

– Мало ли что мне нельзя.

* * *

После долгих убеждений И’шеннрия разрешает мне встретиться с Фионой на королевском стрельбище, как только я докажу, что пришла в себя, то есть в состоянии перечислить ей все, чему меня учили. Первая кровь, Вторая кровь, Золотая кровь. Маленькие ложки для холодных супов, большие для горячих. Никогда не брать мужчину за руку, пока он сам этого не предложит, – сто вопросов и сто ответов, которые я уже выучила наизусть. После последнего И’шеннрия делает паузу.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

Она хмурится.

– Ты отлично все выучила.

– Тогда почему вы выглядите так, будто вас это расстраивает?

– Вовсе нет, – поправляет она. – Просто это… странно. Чувствовать такую гордость.

– За Бессердечную, – заканчиваю я за нее. Она отвечает мне мягким взглядом.

– За кого бы то ни было. После того как все мои близкие умерли, я думала… – Ее изящное, покрытое шрамами горло сжимается. – Думала, что больше никогда этого не почувствую.

Она смотрит на портрет лорда И’шеннрии. Я тоже.

– Будь он здесь, держу пари, он бы тоже вами гордился, – осмеливаюсь заметить я. И’шеннрия отрывает от него взгляд, и, готова поклясться, в ее глазах стоят слезы. Не может быть. И’шеннрия не плачет – ни передо мной, ни перед другими.

– Он сказал бы, что я чокнутая старуха, – усмехнувшись, отвечает она. – А я бы велела ему заткнуться.

Она смеется и смеется. Каким-то образом в этот момент она кажется гораздо моложе. Я сжимаю кулаки.

– Обещаю, леди И’шеннрия, обещаю вам, что предотвращу эту войну.

И’шеннрия успокаивается после этого, аккуратно промокая глаза платком.

– Маленькая дурочка, ну конечно ты это сделаешь.

Для кого-то другого и от кого-то другого это прозвучало бы как оскорбление. Но в ее устах эта спокойная уверенность во мне – лучший комплимент, который только можно представить. И я держусь за это ощущение, залезая в карету и глядя, как особняк И’шеннрии за моей спиной становится все меньше и меньше.

Королевское стрельбище – всего лишь идеально подстриженная лужайка на окраине Ветриса с несколькими соломенными мишенями и слоняющимися поблизости усталыми садовниками в зеленых мантиях. Аристократов нигде не видно, и это наводит на мысли о том, что стрельба из лука не пользуется в Ветрисе большой популярностью. Или так, или совсем недавно здесь стрела попала кому-то в зад.

– Леди Зера! – Фиона жестами подзывает меня на единственную занятую дорожку – в ее тонких ручках здоровенный арбалет. – Я гадала, придете ли вы!

Я спешу к ней, замечая, что ее мишень вдалеке уже утыкана болтами. Она прицеливается и стреляет, болт со стальным наконечником чисто входит почти в самый центр. Впечатленная, я присвистываю.

– Напомни мне добавить тебя в список людей, которых ни в коем случае не стоит злить.

– До сих пор меня в этом списке не было? – смеется Фиона, натягивая кранекин[2] для очередного выстрела. – Мне больно это слышать.

– Позволь мне немного пожалеть себя, – Я тянусь к перевязанным предплечью и запястью. – Тебе точно не так больно, как мне.

Она вновь отвечает смехом.

– И правда. И’шеннрия сказала не ждать, что в ближайшие несколько дней ты сможешь встать с постели.

– Тетушка склонна недооценивать мою поразительную силу воли, – отвечаю я. – Или, как она это называет, «тупоголовое упрямство».

Мой взгляд падает на увенчанную головой валкеракса трость Фионы, прислоненную к ограде неподалеку.

Она слишком медлительна, чтобы убежать, – рычит ненасытный голод. – Сожри ее вместе с прелестными кудряшками.

Чуть улыбаясь, Фиона прицеливается и выпускает новый болт. Этот попадает еще ближе к центру мишени. К нам подходит смотритель, интересуясь, не нужно ли чего-нибудь, но она отмахивается, прогоняя его.

– Можно подумать, по огромному арбалету в моих руках непонятно, что мне хочется побыть в одиночестве, – шутит Фиона.

– Ты аристократка, они слуги. Сложновато оставить в одиночестве того, в чьих руках, как ты знаешь, находится твоя жизнь, – отвечаю я. Фиона застывает, а затем вставляет очередной болт, размышляя над моими словами. Она стреляет вновь, но болт не попадает в цель вовсе. Фиона мило хмурится.

– Никогда не думала об этом в подобном ключе.

Она выпускает еще три болта, и они пучком вонзаются прямо в сердце соломенного манекена. У нее острый глаз, но собственные мысли легко сбивают прицел. Об этом мне поведал один-единственный пропущенный болт.

– Ты получила, что хотела? – тихо спрашиваю я. Фиона поднимает на меня глаза и улыбается.

– Возможно, я вскрыла сейф с секретным замком в определенном кабинете, и, возможно, заметила название башни в квартале аристократов. А затем, возможно, я услышала шаги стражника в коридоре и сбежала, не успев все тщательно прочитать.

– Ты забавно говоришь «да», – закатываю глаза я. Она смеется, опираясь на арбалет так же, как опиралась на трость.

– Твоя… жертва, назовем ее так? Уверяю, она была не напрасна. Из-за чего ты упала в обморок? Боишься крови?

Я молчу, судорожно придумывая хоть какое-то оправдание. Фиона берет арбалет и аккуратно взводит болт.

– Принц Люсьен говорит, это инфекция. Но я подслушала, как мой дядя вслух рассуждал с королевским энциклопедистом, что ни одна инфекция не распространяется так быстро.

У меня пересыхает во рту – меньше всего на свете мне нужно, чтобы Гавик начал относиться ко мне с еще большим подозрением.

– Я была… – Я наклоняюсь к ней. – Никому не говори.

– Я сохраню твой секрет. В конце концов, мы пошли на все это вместе.

Я ловлю взгляд ее широких, полных ожидания голубых глаз. Она эксперт по выуживанию информации, секретов. Врать придется настолько убедительно, чтобы не всплыла еще большая ложь. Для пущего эффекта я прикусываю губу.

– Я… голодаю. Другие Невесты такие стройные, а я…

– О боже, еще и ты. – Фиона вздыхает. – Поэтому ты так часто бегала в уборную во время банкета? Ненавижу эту глупую моду из Авела. Просто ешь, ладно?

– К счастью, ты не моя мамочка, – отвечаю я.

– Я не могу позволить полуголодному существу помогать мне в низвержении дяди, – настаивает она. – Ешь, или я выкину тебя из команды и ты лишишься времени с принцем.

Какую часть нам лучше съесть первой? – голод скользит по ней взглядом, заставляя мои глаза задерживаться на ее шее, запястьях – самых нежных частях. – Твои мягкие глазки или твое нежное сердце?

– Несмотря на всю ненависть к дяде, угрожаешь ты точно так же, как он, – отвечаю я. Фиона со смехом стреляет. Болт бьет прямо в центр мишени с деревянным стуком, и пока не поднимается ветер, я не замечаю, что две тонкие щепки от болта раскачиваются от резкого дуновения. Этот выстрел разбил другой ее болт пополам, попав точно в то же место. Я ничего не знаю об искусстве стрельбы из арбалета, но такой выстрел кажется почти невозможным.

Она с ухмылкой поворачивается ко мне. Если у Гавика глаза напоминают воду, то у нее – чистое небо.

– И правда. Мы с ним очень похожи. Так же, как ты и твоя «тетя». Даже Люсьен немного похож на отца, хоть он это и отрицает. Наследственность – жестокая вещь, не правда ли? Неважно, что мы чувствуем по отношению к родственникам, мы всегда будем на них похожи, будем действовать, как они. В конце концов, они нас вырастили.

Фиона кладет арбалет и берет трость.

– Это даже не вопрос, далеко ли падает яблоко от яблоньки, потому что конечно же недалеко. – Она пристально смотрит вдаль. – Вопрос в том, может ли молодая яблоня вырасти выше старой.

Глава 13

Человек без милосердия должен пасть

– Пожалуйста, оставьте нас, – обращается Фиона к стоящему недалеко смотрителю. Тот кланяется и поспешно уходит, и его гончая послушно семенит по пятам. Убедившись, что он удалился, Фиона переводит взгляд на меня. – Я жду гостей.

Вскоре после ее слов из-за гряды деревьев за стрельбищем появляются две фигуры, обе высокие и крепкие – одна с темными волосами, другая с серебристыми. Принц Люсьен и Малахит. Они идут по траве, и все воровские инстинкты во мне кричат, что все это время они скрывались под сенью деревьев.

Едва они подходят достаточно близко, я спрашиваю:

– Вам нравится подолгу подглядывать за людьми, пока они ни о чем не подозревают, ваше высочество?

– Я не эксперт по этикету, – вворачивает Малахит. – Но не следовало ли хотя бы сделать реверанс, прежде чем бросаться обвинениями?

Фиона приседает в приветствии, и я неохотно делаю то же самое. Люсьен еле заметно кланяется, как аристократ Первой крови равным. Глядя на все это, Малахит от души веселится. Когда Люсьен выпрямляется, его глаза цвета темного железа прикованы ко мне.

– Уверен, со вчера твои раны не успели зажить. Тебе больно?

Постоянно, – ревет гнев.

В его заботе слишком много мягкости. Беззащитности. Видеть это – все равно что голодному волку наблюдать за брыканием ягненка. Выглядит забавно, но все же жалко. Я считала его осторожнее. Умнее. Возможно, я его переоценила. А может, несмотря на все шрамы, его сердце не очерствело. Я предупреждала его снова и снова. А он по-прежнему переживает за меня. И до сих пор смотрит с нежностью.

Какой дурак.

– Нет ничего, что не смогли бы вылечить лекарства энциклопедистов, – уверяю я. Малахит смеется.

– Еле удержал его: он собирался броситься к тебе в ту же секунду, как только увидел. Но когда до него дошло, что ты способна стоять и дышать, как все мы, он успокоился.

– Мал, – предостерегает Люсьен, и его шею заливает румянец. – Закрой рот.

Малахит машет на него рукой.

– Ладно, ладно. Тогда все по-старому, буду просто молчать и смотреть.

Фиона вклинивается в беседу:

– Если принц согласится с моим предложением, вы будете делать гораздо больше, уважаемый Малахит.

Эти слова тут же привлекают всеобщее внимание, мы все переводим взгляды на ее розовощекое улыбающееся лицо. Нащупав опору, она ставит два болта вертикально на ближайшем ограждении так, чтобы они смотрели прямо в небо. И трогает острый краешек одного.

– Это Багровая Леди на окраине квартала простолюдинов. – Она касается второго болта. – Это Восточная Башня на окраине квартала знати.

– Урока географии мне как раз и не хватало, – тяну я.

Фиона натянуто улыбается.

– Я узнала, что в Восточной башне хранятся доказательства, о которых я с вами говорила.

– Но там зернохранилище, – замечает Малахит. – В нем нет входов и выходов.

– И нет окон, – соглашается Люсьен. – Если Гавик похоронил эти улики в десяти тоннах зерна, тебе придется пробить камень, чтобы заполучить их. – Он переводит взгляд на меня. – Ты, случайно, не знаешь, как создать бомбу, леди Зера?

– Почему вы спрашиваете, ваше высочество? – приподнимаю бровь я.

– Ты умеешь сражаться, воровать и разыскивать меня в самых тайных уголках, которые только можно представить, – говорит он. – Я думал, может, у тебя припасен еще какой-нибудь трюк в кармане.

– Если бы, – отвечаю я. – Тогда, возможно, вельможные пиры не были бы такими скучными.

Малахит изображает испуг.

– Даже не думайте взрывать мои любимые пирожки с лососевым кремом!

Фиона прочищает горло.

– Все вы чудовищно отвлеклись от сути.

– Я бы не стал отвлекаться, если бы ты не говорила чушь, – ворчит Люсьен. – Твои доказательства в Восточной башне – и что? Она запечатана. Туда никому не пробраться.

– Я хочу попасть не внутрь, – утверждает она. – А под нее.

Мы с Люсьеном обмениваемся взглядами. Фиона постукивает ногтями по ограде между двумя вертикально стоящими болтами.

– Думаю, мой дядя очистил старую трубу водяной почты и использует ее в качестве тоннеля между Багровой Леди, где он проводит большую часть своих экспериментов с энциклопедистами, и Восточной башней, где, как мне кажется, он держит материалы своих секретных исследований.

– Труба водяной почты? – морщит нос Люсьен. – С трудом представляю Гавика, который сжимается до малюсеньких размеров каждый раз, когда хочет получить доступ к документам.

– Вы правы, ваше высочество, – радостно отвечает Фиона. – Новые трубы, установленные в последнее десятилетие, очень малы. Но старые – опытные образцы? Просто гигантские, и они по-прежнему находятся под городом.

– Почему ты так в этом уверена? – спрашиваю я.

– Я видела старые карты – одна из них проходит прямо под Багровой Леди и ведет к Восточной Башне.

– И ты думаешь, он хранит информацию прямо в трубе? – я наклоняю голову.

– Я не знаю наверняка, но все улики указывают на эту башню. Если сможем забраться под нее, уверена, найдем достаточно, чтобы предъявить ему обвинения перед королем.

Малахит поднимает руку, как примерный ученик, и Фиона кивает ему.

– Так ты хочешь, чтобы мы вчетвером проникли в самое мощное орудие против ведьм в стране – в мире, – чтобы отыскать вход в эту трубу?

Воцаряется тишина, даже у Фионы нет ответа на этот вопрос. Малахит продолжает.

– Багровая Леди охраняется круглосуточно, в восемь смен по десять человек в каждой. Труба, вероятно, находится в подвале, где располагаются все сложные водяные насосы, поддерживающие эту проклятую штуковину в рабочем состоянии. Который, конечно же, охраняется двумя независимыми патрулями, состоящими из самых больших и свирепых стражников-келеонов, которых только можно найти в Ветрисе. И ты хочешь, чтобы мы проникли внутрь незаметно.

– Я и не говорила, что это будет легко, – медленно тянет Фиона.

– А еще ты не говорила, что это будет невозможно, – выплевывает Люсьен.

– И не забывайте про все замки, которые встретятся нам на пути, – задумчиво добавляю я.

– У меня есть все ключи, которые могут понадобиться, – настаивает Фиона. Малахит нервно моргает.

– Да ну, прямо-таки все? И как, во имя вашего Бога, ты их заполучила?

– Это не твое дело, – хмурится она. – Мне просто нужно знать, пойдете ли вы трое со мной?

– Лично я не в восторге от мысли, что меня могут убить за незаконное проникновение, – признаюсь я.

– Это не значит, что у меня нет плана, – настаивает она. – Люсьен, ты мог бы раздобыть в Звездном Зале дворца четыре робы энциклопедистов?

Принц на мгновение задумывается.

– Да. Но их начнут искать меньше чем через час.

– Если все пройдет хорошо, больше времени нам и не понадобится.

– А если нет? – уточняет он. Она отвечает ему прямым взглядом.

– Тогда мы никогда не узнаем правду о том, кто убил твою сестру. И террор моего дяди продолжится до тех пор, пока народ не окажется втянут в войну.

Слова Фионы эхом звенят в наступившей тишине. Принц уже принял решение – я это вижу. И Малахит тоже.

– Уф, – вздыхает подземник. – Отлично. Но если нас поймают, я сдам вас всех, чтобы мои останки хотя бы отправили в Пала Амну.

Люсьен кивает Фионе.

– Я это сделаю.

Они смотрят на меня. Из моего горла вырывается смех – от абсурдности происходящего, решимости этих благородных безумцев, их преданности памяти давно почившей принцессы. Не могу себе даже представить, чтобы кто-то любил меня настолько сильно. Или любил в принципе. Меня вновь захлестывает зависть – змея, которая обожает являться всякий раз, когда людишки вытворяют прекрасные и глупые вещи со своими жизнями.

Они могут так сильно рисковать, потому что есть чем. Сердцами. Будущим. Свободой.

И вот она я, выклянчивающая у них объедки. Вымаливающая возможность взять то, что я хочу, и сбежать.

Я улыбаюсь.

– Когда начинаем?

* * *

Фиона объясняет каждому из нас, что принести и где встречаемся вечером. Она мозг нашей операции – у нее наготове четыре пояса энциклопедистов с инструментами, каждый из которых уникален и служит пропуском для прохода внутрь Багровой Леди. Можно только гадать, как ей удалось их раздобыть, но готова поспорить, что не обошлось без шантажа и злоупотребления дядиными связями. Люсьен достанет робы, и до тех пор, пока мы будем оставаться в капюшонах, никто не должен нас узнать. Малахит – наши мускулы, а я, по словам Фионы, оправдание.

– Если что-то пойдет не так и нас поймают, – говорит она, – ты сделаешь вид, будто сгорала от любопытства из-за Багровой Леди и умоляла принца Люсьена провести тебя сюда. Он согласился, потому что «сильно тебя любит», и будет умолять стражников о молчании и прощении.

На этих словах Люсьен застывает, гордо скрипя зубами, а Малахит надрывается от беззвучного хохота, словно снежная гиена.

– Ты же не думаешь, что это реально сработает? – выдавливаю я, совладав с пересохшим горлом. Фиона ухмыляется мне – не фальшиво сладкой, но широкой и уверенной улыбкой.

– Он их принц. Будущий король. Мой дядя не колеблясь наказал бы принца, но все остальные в Ветрисе – нет.

В карете, на пути домой, пока Фишер медленно едет по рынку в общем потоке, я осознаю с ослепительной ясностью, что Фиона нас использует. Люсьен согласился на все это, желая узнать, что на самом деле произошло с его сестрой, Малахит пошел на это ради Люсьена, а я – ради сердца. Система труб, тьма, закоулки квартала знати, перспектива разделиться, чтобы охватить территорию, – все выстраивается одно к одному: это прекрасная возможность забрать его сердце.

Спазмы ненасытного голода проходят сквозь меня, раз за разом вонзаясь в подреберье между вздохами. Я прижимаю руку к груди, умоляя боль прекратиться. Мое раненое предплечье начинает кровить, повязка наливается багровым.

Все улыбки Фионы, ее настойчивые попытки нас сплотить – вовсе не проявление дружбы или желание узнать нас поближе. Она использует нас, как пешки в игре. Я предполагаю, когда хочешь чего-то слишком сильно, а потом теряешь самое драгоценное, люди становятся для тебя всего лишь игрушками, марионетками, которыми можно управлять так, чтобы достичь своих целей.

Я использую Люсьена так же, как и Фиона. Он для меня просто кукла. Трамплин.

Лгунья, – визжит голод тысячей громких, разбивающих стекло голосов. – Ты ужасная лгунья.

Но крики раздаются не только у меня в голове. Я выглядываю из окна кареты и вижу, что люди на рынке показывают на что-то в небе – нет, на что-то, расположившееся на верхушке здания. Вороны. Их яркие черные перья блестят на солнце, у всех, кроме одной. Одна ворона – белоснежная.

– Ведьма!

– Кто-нибудь, позовите стражников!

– Пристрелите ее!

Торговец фруктами вскидывает небольшой арбалет. Он дрожит, прицеливаясь, но едва птица падает оземь, рынок взрывается восторженными криками. Стражники быстро уносят птичью тушку, и я наблюдаю за ними, когда они проходят мимо моего окошка. С рук стражей капает кровь. Белые перья срываются с безжизненного тельца и улетают в толпу. Стеклянные розовые глаза смотрят на меня немигающим взглядом. Это не ведьма – у ворон-ведьм глаза абсолютно бесцветные. Просто птица. Альбинос.

Прекрасное создание, что родилось не в то время.

Глава 14

Грех и тень

Прошло всего две недели, а И’шеннрия уже замечает, когда у меня что-то на уме. В этом обоюдоострая опасность сближения с кем-то: ты узнаешь их, они узнают тебя.

И’шеннрия смотрит на меня с прищуром.

– Ты к чему-то готовишься.

– Неужели так заметно? – щебечу я, засовывая стальные шпильки в поясную сумку разложенного на кровати ремня. Пока она молчит, я добавляю медицинскую марлю, дорожные пайки и, на всякий случай, золотые монеты.

– Да, – невозмутимо отвечает она. – Леди Химинтелл случайно не забыла сообщить мне, в какую преступную авантюру втянула тебя на этот раз?

– Авантюру? – вздыхаю я. – Прошу, тетушка. Это просто невинная ночная попойка с ужасно богатыми и ужасно скучающими молодыми людьми.

Она приподнимает идеальную бровь, выразительно глядя на стальные заколки, торчащие из поясной сумки. Я откашливаюсь.

– Ну ладно, вы меня поймали, – там может быть небольшой взлом с проникновением. Но это все. – Она продолжает буравить меня взглядом, и я добавляю: – Если только вы не считаете преступной авантюрой поцелуи. А они, чисто между нами, скорее всего будут.

– Зера. – Она вытряхивает содержимое поясной сумки на кровать. – Ты должна рассказать мне, что происходит.

– Если я расскажу, вы попытаетесь меня остановить.

– Я все равно тебя остановлю: охота так близко. Я не могу позволить тебе разрушить все, над чем мы работали, ради одного крестового похода леди Химинтелл.

– Я думала, она вам нравится, – отвечаю я. – Разве не вы просили меня поладить с ней? Вы говорили, она мне поможет.

– Это было до того… – И’шеннрия сглатывает. – Это было до того, как я поняла, какую великолепную возможность нам предоставит охота. Идеальное место.

– Для вас, – парирую я. – Я тоже была не против какое-то время. Но голод становится только сильнее.

– Зера. – Ее взгляд смягчается.

– Я уже едва слышу собственные мысли, – продолжаю я. – Еда помогает, но лишь на несколько минут. Каждый раз, когда я смотрю на вас, или на Мэйв, или на любого человека из плоти и крови, голод вызывает у меня видения, будто я вас потрошу. Его голос стал таким громким. Даже сейчас он кричит мне убить вас.

…сорви кожу с ее лица и напейся кровью сполна…

Темная кожа И’шеннрии бледнеет и даже слегка зеленеет.

– Зера, ты не должна…

– Знаю, что не должна. Всегда знала. Но с того момента, как меня задел меч Люсьена, голод не проходит. Знаете, каково это? Желать разорвать весь мир на куски?

Красные Близнецы маячат в окне, над горами Толмаунт-Килстеды вдали, словно два неморгающих багровых глаза. В конце концов И’шеннрия кивает.

– Я понимаю. И это ужасно.

Она тянется своей рукой к моей, лежащей на кровати. И даже отдергивает ее один раз, сомневаясь, прежде чем преодолеть оставшуюся часть пути. Ее ладонь поверх моей кажется прохладной и хрупкой.

– Ты не должна подвергать себя ненужной опасности.

– Только по этой причине я и здесь, – возражаю я.

– Нет, – ледяным тоном произносит она. – Ради опасности, возможно. Но не ради ненужной опасности. Если тебя поймают, все будет кончено. Для тебя и для меня. Для многих ведьм.

– Мы не можем возлагать все надежды на одну охоту, – выпаливаю я. – Если возможность сама плывет в руки, я хочу быть там…

– Как и я, – прерывает она, повышая голос. – Чтобы убедиться, что смогу незаметно вернуть тебя в особняк. Убедиться, что тебя не ранил телохранитель принца или еще что похуже.

Я разражаюсь смехом, в котором звучит отчаяние.

– Как непохоже на неоспоримые логические доводы И’шеннрии, которые я успела узнать и полюбить. Звучит так, словно вы… – Горло перехватывает от невозможности произнести следующие несколько звуков. И’шеннрия убирает от меня свою руку, с болью глядя на собственные ладони.

– Я не хочу, чтобы у меня в коридоре появилась очередная картина, Зера.

Картина. Она говорит о лорде И’шеннрии – портрете того, кого больше нет. Она откашливается и поворачивает ко мне голову, ее пушистые волосы в лунном свете отливают красным.

– Это началось словно понарошку, – говорит она. – Притворство. Игра в семью с новоиспеченной племянницей. Покупая вещи, обучая премудростям, наблюдая, как она на моих глазах превращается в леди… Я надеялась, много лет назад, что буду заниматься всем этим с собственными дочерями. Когда их у меня отняли, я… – Ее израненное горло сжимается. – Я заставила себя отказаться от всего этого. Заперла саму мысль об этом за сталью и стеклом.

Она смотрит мне прямо в глаза и криво улыбается.

– Но Старый Бог любит испытывать нас, – продолжает она. – Он любит посылать нам людей, которые меняют наши жизни к лучшему и к худшему.

– Когда я снова стану человеком, – начинаю я, – вы сможете заботиться обо мне. Но не сейчас. Не когда я такая.

И’шеннрия смеется.

– Даже не пытайся указывать мне, когда о тебе заботиться, Зера. С тетушками это так не работает.

Мое недосердце в медальоне сжимается, так сильно и внезапно, что у меня перехватывает дыхание. И’шеннрия берет себя в руки гораздо быстрее меня, как всегда, – она встает и направляется к двери.

– Сегодня ты никуда не идешь, – резко замечает она. – Я прикажу Реджиналлу запереть все твои окна снаружи, и остаток ночи он будет охранять твою дверь. Если ты уйдешь, я узнаю.

– Вы не можете меня остановить, – рычу я.

– Нет. Но это может. – Она показывает кинжал. Со странной канавкой на лезвии и небольшой защелкой в основании ручки. Кинжал с белой ртутью.

– Вы… как вы его достали?

– Вероятно, я попросила ведьм дать мне один еще до того, как ты прибыла в Ветрис, – обязательное условие, прежде чем я согласилась на их предложение. Я страшно нервничала из-за того, что мне придется спать бок о бок с Бессердечной. Разница в том, что теперь я буду использовать его не из страха, а ради твоего благополучия.

– Предупреждаю, я отлично владею мечом, – настаиваю я.

И’шеннрия изящно приподнимает брови.

– А я научилась пользоваться кинжалом задолго до твоего рождения. Ты не покинешь эту комнату. И не станешь делать то, что тебе заблагорассудится. А примешь участие в охоте, как мы и планировали.

Она с мягким щелчком закрывает за собой дверь, и этот звук почему-то бесит куда больше, чем если бы она резко ее захлопнула. Со стиснутыми кулаками я меряю шагами ковер. Мне давным-давно следовало догадаться – И’шеннрия так же упряма, как и я. Она может понять мою боль, но не мой голод. Я чувствую, как он с каждой секундой все глубже запускает свои темные пальцы в мои вены. Я уже ела печень, но облегчение было слишком скоротечным. Если не уйти сейчас, то опоздаю на место встречи и из-за голода не смогу даже заговорить с кем-то, не показав зубы.

Мое внимание привлекает стук по стеклу – железный прут перечеркивает оконную раму снаружи. Реджиналл. С извиняющейся улыбкой он прибивает прутья один за другим, пока я глазею на него сверху из окна. Разбить стекло не выйдет, И’шеннрия сразу это услышит. Кроме того, даже если я выпрыгну, то наверняка сломаю ноги, а учитывая незаживающее предплечье, сильно сомневаюсь, что они исцелятся.

Согнув три железные шпильки, я пытаюсь вскрыть дверь, безуспешно. Прошу, даже умоляю Реджиналла выпустить меня, но он не отвечает. Голод заставляет меня рушить, ломать вещи.

Уничтожь глупцов, держащих нас тут против воли.

Но я сдерживаю рост клыков. И в конце концов падаю на кровать, совершенно опустошенная усилиями и гневом, пожирая глазами черный ромбовидный узор на потолке, к которому давно привыкла.

И’шеннрия ни в коем случае не идиотка. Если кто здесь и круглая дура, так это я, открыто продемонстрировавшая ей свои намерения. Впрочем, я не могла предвидеть этот домашний арест, учитывая, что просто не предполагала, как она… позаботится обо мне. С невольной благодарностью я осознаю, что, должно быть, так ощущают себя все люди, имеющие родителей или опекунов: хочется злиться и в то же время по-настоящему злиться на них просто невозможно. Воспоминания о том, как это было с моими собственными родителями, давно стерлись, но ощущения кажутся знакомыми. Как будто… правильными.

– Я тоже о ней позабочусь, – ворчу я. – Как только перестану злиться.

Мой взгляд цепляется за дальний левый угол потолка. В этом месте с темной ромбовидной плиткой что-то не так – она немного выпирает. Первые несколько дней я этого не замечала, но спустя целую неделю разглядывания потолка стала видеть различия. Я не запоминаю каждую бесполезную сплетню, услышанную при дворе, но одна все же всплывает в памяти.

Это было на званом ужине, который И’шеннрия устроила перед тем, как представить меня ко двору. Баронесса д’Голиев улыбалась мне всеми своими пожелтевшими от старости зубами, склонившись над инжирным заварным кремом.

– Жаль, что вы не встретились с лордом И’шеннрия, леди Зера. Человека столь блестящего ума уже никогда не будет при дворе, – вздохнув, сказала она.

– О, – меня охватило любопытство. – Он был энциклопедистом?

– В молодости хотел им стать. Но семья настояла на том, чтобы он женился на девушке Первой крови и прославил свой род. А семья всегда была его слабым местом. – Баронесса вытирает заварной крем со своего шелкового лифа. – Но он никогда не терял остроты ума. Еще будучи маленьким мальчиком, таскал ко двору всякие забавные мелочи – штучки, которые двигались, штуки с потайными дверцами, маленькие коробочки, которые можно было открыть только решив головоломку. Позже он доработал замки с секретом и продал патент эрцгерцогу Гавику, можете в это поверить! Это было единственное законченное им изобретение. А, ну и этот особняк, конечно же.

– Особняк? Он приложил к строительству свою руку? – спросила я.

– А как же! Он приглашал меня во время его возведения. Показывал великолепную небольшую мансарду на верхних этажах, куда можно было забраться только через тайный лаз в потолке – но он была так хорошо спрятана, что сама я не смогла его отыскать!

Баронесса засмеялась, и я вместе с ней.

Но сейчас мне не до смеха. Я стою под странной плиткой. Она довольно высоко, а если я начну слишком громко двигать мебель, чтобы достать до того места, И’шеннрия наверняка услышит. Конечно, она бы знала, если бы в моей комнате находился секретный чердак, сконструированный ее мужем. И все же я аккуратно составляю свои сундуки один на другой – какой бы шаткой ни была конструкция, она помогает мне подняться достаточно высоко и коснуться плитки. Я нажимаю, насколько позволяет плотная пружина, и плитка приоткрывается на петлях, являя темное отверстие, в которое сможет пролезть разве что человек моих размеров.

– Да благословят тебя боги, о тощий гений! – ворчу я, пытаясь дотянуться до проема. С трудом подтянувшись, я оказываюсь в тусклом коридорчике, проходящем над потолком. Ползти на четвереньках по деревянному лазу приходится так тихо, как только возможно. Прямо сейчас нужно миновать комнату И’шеннрии.

Коридор заканчивается, как мне думается, прямо над ванной. Плитка подается под моими руками, и, хотя я стараюсь спрыгивать максимально осторожно, ботинки все равно издают гулкий стук. Я замираю, ожидая неизбежной суматохи, но ничего не происходит. Рука тянется к дверной ручке, но дверь заперта. Ее никогда не запирали! Видимо, И’шеннрия решила перекрыть все пути.

Я проверяю окна, и у меня получается их открыть. А потом замечаю его – вишневое дерево, высокое, гордое и ветвистое. Я должна это сделать, второго шанса не будет. Если промахнусь, то сломаю позвоночник, и на этот раз он вряд ли срастется.

– Как сказал один умнейший философ, а по совместительству ведьмак Эрилдан, – ворчу я, открывая окно и взбираясь на подоконник, пока ночной ветерок развевает мои волосы, – «То, что безопасно, никогда не приносит удовлетворения».

Я прыгаю так далеко, насколько возможно, и на долю секунду кажется, будто я лечу. А затем наступает столкновение с болезненной реальностью, ветка врезается в мое туловище, напрочь вышибая из меня дух. Из последних сил я слезаю на землю и ковыляю прочь, в темноту, подальше от особняка.

– Как сказал на смертном одре, может, и не очень умный философ, а по совместительству ведьмак Эрилдан, – с трудом выдыхаю я, – «Не стоило мне этого делать».

* * *

Каждая частичка тела болит так, что я замечаю порез на щеке, лишь когда захожу в паб «Тигровый глаз» и принц Люсьен в черном кожаном капюшоне и доспехе встает со стула. Тихая игра лютней в углу ласкает слух, толпа пьет и поет, но все звуки затихают для меня по мере его приближения. Пронзительный взгляд его темных глаз из-под капюшона – вот все, что мне видно из-под маски.

– Ты поранилась, – шепчет он, словно из воздуха доставая носовой платок и со вздохом прижимая его к моему лицу. – История то и дело повторяется, и меня начинает это бесить: каждый раз, когда я на тебя смотрю, ты истекаешь кровью.

– У меня множество талантов, включая жизненную силу, которая так и хлещет из всех отверстий, – щебечу я и тут же вздрагиваю. – О боги. Я же не хотела выдавать шутку месяца раньше времени.

Люсьен ухмыляется. Из-за его широких плеч до меня доносится сдавленный смех. Малахит наблюдает за нами, сидя за столом, но как только я смотрю на него прямо, тут же отводит глаза. Фиона сидит рядом, нервно постукивая пальцами по столу. Люсьен переводит взгляд с них на меня.

– Не подзуживай Малахита, у него чувство юмора как у десятилетки.

– Он все слышал? – восхищенно восклицаю я. Люсьен провожает меня к столу.

– А ты думала, те штуки по бокам головы у него просто для красоты?

Малахит приветствует меня кивком, и его длинные уши покачиваются в свете ламп.

Фиона откашливается.

– Теперь, когда все наконец в сборе…

– Ну извините, – лихорадочно шепчу я. – Пришлось бежать из-под тотального домашнего ареста.

– Можем начинать, – Не обращая на меня внимания, продолжает она. – Итак.

Она встает, Малахит следом, но Люсьен спрашивает:

– Где будем маскироваться?

– Не здесь. На улице безопаснее, – утверждает Фиона.

– Где? – повторяет Люсьен. – На какой улице?

– Я думала про Первую и Северную.

– Мясницкий переулок? Там стражники кишмя кишат в это время ночи. Вторая и Рыбная лучше.

– Простите, ваше высочество. – Фиона сладко улыбается. – Но при всем уважении это моя операция.

– При всем уважении, – отвечает он жестким тоном, – это мой город. И я знаю его лучше тебя. Это уж точно.

В повисшем напряжении ни один не желает уступать, и Малахит закатывает глаза, словно говоря «ну вот всегда они так».

– Не хотелось бы быть гонцом, приносящим дурные вести – откашливаюсь я. – Но есть такая противная маленькая штучка, как время, и оно убегает вперед независимо от того, бежим мы вместе с ним или нет.

Напряжение между аристократами спадает, Фиона фыркает, опираясь на трость.

– Очень хорошо. Вторая и Рыбная. Быстро!

Мы вчетвером выходим из паба «Тигровый глаз», все следуя за Люсьеном. Он ведет нас сквозь головокружительный лабиринт извилистых улочек, пока не останавливается в глухом проулке, полном рыбьих потрохов. Меня чуть не выворачивает, и я прикрываю нос: запах почти такой же отвратительный, как в моих худших воспоминаниях о смерти.

– Фу, – вздрагивает Фиона. – Какая же тут вонь.

– А почему, ты думаешь, стражники сюда не заходят? – холодно замечает Люсьен.

– Это та часть, где мы все начинаем безудержно раздеваться? – спрашивает Малахит, совершенно невосприимчивый к запаху. – Потому что это единственная причина, по которой я здесь.

Люсьен протягивает каждому по простой коричневой робе, и, выбрав наименее загаженные углы, мы натягиваем их поверх собственной одежды, к большому огорчению Малахита. Фиона показывает, как правильно медной застежкой закрепить на талии пояса с инструментами, чтобы это выглядело естественно. А потом Люсьен с Фионой начинают спорить из-за штуковины под названием «осевой штангенциркуль» до тех пор, пока Фиона резко не напоминает ему, что мы не пытаемся маскироваться под королевских энциклопедистов, после чего принц умолкает.

Натянув капюшоны, мы вчетвером выходим на улицы Ветриса и направляемся к грозному обелиску Багровой Леди.

Наше волнение ощущается в воздухе: Люсьен то сжимает, то разжимает кулак, Фиона, спрятав трость, как и я свой меч, под складками робы, изображает, как она это называет, «нормальную» походку. Даже Малахит тревожно сжимает челюсти. Чем ближе мы подходим к Багровой Леди, тем больше и больше вокруг стражников. Большинство оставляют нас в покое, не обращая никакого внимания на четырех энциклопедистов в капюшонах – достаточно распространенное явление. Наконец мы оказываемся у центральной лестницы, ведущей в башню.

Фиона шепчет нам:

– Говорить буду я. Следуйте за мной.

Я наигранно отдаю ей честь, и она отвечает еле заметной улыбкой – одной из своих настоящих, – прежде чем глубже спрятать лицо в тени капюшона. Мы следуем за ней по пятам, четверо стражников подходят к нам по лестнице сбоку лишь после того, как мы приближаемся к двери.

– Эй, минутку. – Страж поднимает руку. – Эрцгерцог Гавик сказал, что ночных визитов больше не будет. У нас там уже достаточно работников.

– В хранилищах произошла утечка, – голос Фионы звучит поразительно глубоко, совершенно по-другому. – Мы должны как можно скорее сообщить начальству!

Стражник фыркает, его взгляд шарит по нашим поясам, словно в попытке что-то обнаружить.

– Ничем не могу помочь. Парням из хранилища придется самим обо всем позаботиться.

– Парней из хранилища вырубило ртутными газами, – резко отвечает она. – Всех семнадцать. – Стражник ошеломлен. Фиона продолжает: – Если вы не собираетесь лично объяснять эрцгерцогу Гавику, почему весь его запас белой ртути испарился за одну ночь, советую вам пропустить нас. Прямо сейчас.

– В-ваши капюшоны…

– Мы тоже вдохнули дым. Из-за него наши глаза чувствительны даже к лунному свету. Ради Кавара, впустите нас внутрь, пока мы еще держимся на ногах и помним детали этой утечки!

Стражник внезапно салютует и открывает дверь. Фиона бросается внутрь со сноровкой домашней кошки, и мы следуем за ней. Она шагает быстро и широко, ни разу не сбавив темпа, ведя нас через каменные коридоры и комнаты с шипящими медными машинами, над которыми стоят, склонившись, десятки энциклопедистов. В конце концов она сбавляет шаг на лестнице, снимает капюшон и пристегивает к поясу такую же медную трубку, которую использовал Гавик во время чистки, чтобы усилить свой голос. Это из-за нее голос Фионы звучал так странно? Она указывает на стальной люк.

– Это оно.

– Ты уверена? – спрашивает Люсьен.

– Вполне, – язвит она. – Я изучала чертежи этого места всего полгода.

– Откуда… – начинает Малахит. – Откуда ты столько узнала о составе белой ртути и прочем?

– Почему твои глаза светятся красным? – выпаливает в ответ она. – Ты первый.

Я вижу, как багровые глаза Малахита мягко мерцают под капюшоном, словно внутри горят огоньки, зрачки сужены.

– У подземников в полнолуние всегда так, – отвечает он. – А у тебя какое оправдание?

– Мой дядя засранец.

Малахит согласно кивает.

– Справедливо.

– Если вы закончили, нам пора, – шепчет Люсьен, настороженно озираясь по сторонам. – Я предпочитаю не оставаться слишком долго на одном месте.

Фиона отстегивает с пояса кольцо с ключами и смотрит на Малахита с Люсьеном.

– Будьте настороже.

Она встает на колени возле люка, пытаясь подобрать ключ к замку.

Малахит внезапно шипит:

– Пугало движется на запад. Открывай эту штуковину.

– Я пытаюсь! – огрызается Фиона.

– Пытайся быстрее, – напеваю я.

– В чертежах Ветриса ничего не говорилось о замках с шифрами, – возражает она, засовывая в замок золотой ключ.

Люсьен не отрываясь смотрит на приближающегося энциклопедиста, его рука медленно тянется к ручке меча под робой. Он шепчет Малахиту:

– Напомни мне все здесь поменять, когда я стану королем.

Малахит со стоном нащупывает зазубренный кинжал на бедре. Косоглазый энциклопедист уже взволнованно посматривает в нашу сторону. Средних лет, с сальными волосами, готовый сообщить о нас кому следует. Опасность.

– Я вас догоню, – шепчу я Люсьену и Малахиту. – Просто убедитесь, что все спустились вниз.

– Что ты задумала, леди Зера? – прищурившись, спрашивает Люсьен. Подмигнув, я ухожу дальше по коридору. Медленно снимаю капюшон, используя трюк, которому научилась при дворе, изо всех сил стараясь сделать свою улыбку неотразимой. Этот парень простой энциклопедист – не королевский, – поэтому шансов на то, что ему известны мое лицо и титул, почти нет. Я надуваю губки и хлопаю ресницами, на миг представив, будто передо мной принц. В тот миг, когда он спотыкается о полу собственной робы, я понимаю, что он попался. Мужчина растерян – остался последний штрих. Покачнувшись, я задеваю своим внушительным бюстом его плечо и опираюсь на его руку. Улыбнувшись, я делаю вид, что тяжело дышу.

– О боги, мне так жаль. Я тут всего неделю и до сих пор не привыкла ходить по этим коридорам.

Его лицо заливает краска, он заикается, глаза жадно скользят по мне, по треугольному вырезу на груди, к которой прижата его рука.

– В-вы… Я не хотел… П-простите…

– Не извиняйтесь, – жеманничаю я. – Это моя вина. Я просто неуклюжая идиотка.

Позади слышатся сдавленные протесты и звук захлопнувшегося металлического люка. Воцаряется тишина. Отлично. Остальные ушли вниз. Энциклопедист пытается разглядеть что-то за моей спиной, и я быстро сжимаю его руку.

– Я до сих пор не понимаю, где я… Вы, случайно, не могли бы показать мне, где находятся уборные?

– У-уборные, – силится сказать мужчина, явно не имеющий привычки разговаривать с женщиной. – Да. Сюда!

Он с воодушевлением бросается вперед, быстро и неистово, пока я, посмеиваясь про себя, ныряю в металлический люк и спускаюсь вниз. Фиона ждет, запирая за мной крышку сразу же, как только мои ноги касаются земли. Люсьен избегает моего взгляда, яростно буравя глазами ближайший факел. Малахит ухмыляется.

– Итак? Ты высосала из него душу до или после того, как он истек слюной, глядя на тебя?

– Никто, – бормочет Люсьен, – ничего не высасывал.

– Знаю, твои человеческие родители никогда об этом не говорили, – протягивает Малахит. – Но ревновать нормально. Абсолютно естественно.

Я смеюсь, но перехватив острый, точно кинжал, взгляд Люсьена, тут же прикусываю губу. Фиона откашливается.

– Если вы все уже закончили вести себя как подростки, я бы предпочла двигаться дальше. Малахит, ты пойдешь первым. Держись западной части комнаты и ищи дверь без замочной скважины.

Я щурюсь, тьма за несколькими факелами почти непроницаема. Малахит со вздохом проводит рукой по волосам.

– Так вот почему вы меня взяли – а вовсе не из-за моих выдающихся мускулов.

– Поздравляю, наконец-то сообразил, – соглашается Фиона. – А теперь идем.

Она инструктирует нас, как выстроиться в цепочку: Люсьен держится за край робы Малахита, я за полу робы Люсьена, а Фиона за мою. Мы идем очень медленно, в кромешной тьме видны лишь красные сверкающие глаза Малахита. Шипение невидимых машин звучит вдалеке жутковатым эхом.

– Они держат их во мраке, чтобы отвадить незваных гостей, – нашептывает мне Люсьен. – Стражники-келеоны отлично видят в темноте. Она обеспечивает им явное преимущество.

– Жулики, – шепчу в ответ я, и, хотя повсюду тьма, клянусь, я вижу, как он улыбается, и сердце в моем медальоне замирает. Он так близко, что я ощущаю, как жар его тела согревает меня. На секунду меня охватывает желание, чтобы здесь, в темноте, были лишь мы вдвоем.

Проще было бы вырвать сердце из его прекрасной груди, – насмехается голод. На этот раз он прав. Если мне каким-то образом удастся остаться с Люсьеном наедине, я смогу вынуть у него сердце так же быстро, как мангуст приканчивает змею.

Когда мы проходим мимо факела, я с трудом различаю длинные заостренные уши Малахита. Если он расслышал мою иронию в переполненном пабе с тридцати шагов, то здесь, внизу, точно услышит что угодно. Особенно как я вытаскиваю клинок. В общем, снова все испортит.

– Прячьтесь, – шепчет Малахит, Люсьен скрючивается изо всех сил. Я быстро падаю на колени, все четверо мы прячемся за чем-то, напоминающим большую металлическую бочку. Чье-то тяжелое дыхание все ближе, каждый вздох сопровождается рычанием, как у пантеры. Тяжелые шаги, пауза, звук, будто огромный нос втягивает воздух. Кусочек сердца в моем медальоне холодеет – неважно, что келеон нас не видит, у них отличное обоняние. Нам конец. Нам точно конец…

– Баудур, – грубый голос раздается так близко, что я подпрыгиваю. – Ты опять жрал печень?

Печень. Может, он учуял от меня запах? Голос второго келеона доносится издалека.

– Ее готовили на козьем масле. Чего ты от меня хочешь?

Первый голос ворчит рядом с нами:

– Друга, который лучше разбирался бы в авелишской кухне.

Второй голос смеется, то ли повизгивая, то ли мурлыча. Тяжелые шаги проходят мимо и постепенно стихают. Люсьен и я встаем и следуем за Малахитом вдоль стены.

Малахит тихо шипит:

– Здесь. Единственная дверь без замочной скважины. Давайте быстрее – патруль келеонов движется по часовой стрелке.

Я чувствую, как пальцы Фионы отпускают мою робу, затем слышу, как она шарит руками по стене, а потом – едва заметные щелчки. Малахит оглядывается сверкающими глазами по сторонам, мой маяк в темноте.

– Тебе нужен свет, чтобы открыть этот замок с секретом? – бормочет Люсьен.

– Нет, – отвечает Фиона. – Он сенсорный, выпуклости вместо цифр. Дядя не стал бы ставить здесь темную охрану только ради собственного комфорта.

– Разве келеон может не замечать, как твои глаза светятся в темноте? – спрашиваю я Малахита. Он смеется.

– Большую часть времени я держу их закрытыми.

– И продолжаешь идти?

– Я могу рассказать, где нахожусь, и без помощи зрения. Тут все как дома, – настаивает он. – Тьма, камень. Наша естественная среда обитания.

– Видимо, поэтому вас и зовут подземниками или бенисерами, – протяжно говорю я. Он снова посмеивается.

– Бене-Сар.

– Что?

– Слово, которым называют таких, как мы, Бене-Сар. Означает «те, что с кровавыми глазами».

– Но мы-то называем вас подземниками…

– Потому что, когда люди впервые встретились с Бене-Сар, они подумали, что мы так отвечаем на вопрос, кто мы такие, – фыркает Малахит. – Забавно, не так ли?

– И вы ни разу не попытались их поправить?

– О, мы пытались, – уверяет он. – Но к тому времени все зашло слишком далеко. Это имя приносит и пользу: если посторонний зовет нас так же, как в верхнем мире, это враг. А если так, как называем себя мы сами, то друг… Фиона, не хотелось бы тебя торопить и все такое, но лучше бы тебе делать все побыстрее.

– Есть! – тихо торжествует она, как только что-то открывается с тяжелым стуком. Ледяной воздух вырывается нам навстречу, обволакивая холодом. Здесь немного светлее, по крайней мере, я наконец различаю собственные руки перед глазами. Звук захлопнувшейся за нами двери заставляет меня подпрыгнуть.

– Здесь могут быть ловушки, – отчетливо произносит Фиона, щелкая по медно-кристаллической трубке другим снятым с пояса инструментом, напоминающим щипцы для колки орехов. На конце трубки вдруг начинает мерцать свет, заставляющий кончик кристалла светиться чистым бриллиантовым блеском. Впереди открывается длинный грязный тоннель. – Малахит, ты идешь первым.

– Я не эксперт по ловушкам твоего дяди, – замечает он.

Фиона качает головой.

– Рефлексы у тебя лучше, чем у любого из нас.

Люсьен громко фыркает.

– Нет, тогда лучше пойти мне.

– Я пока не имела удовольствия сразиться с Малахитом, – вклиниваюсь я. – Но принц говорит правду: он двигается очень быстро.

– Не глупи, Люсьен, – настаивает Малахит. – Я пойду первым.

– Ты говорил, что это и значит быть молодым, – Люсьен идет впереди точно рассчитанными шагами вора Шороха. – Делать глупости и не бояться рисковать.

– Но не когда ты последний наследник престола! Иди за мной, – рявкает Малахит, пытаясь отодвинуть его в сторону.

– Ты иди за мной! – упрямится Люсьен, удваивая скорость. Малахит с легкостью догоняет его, а мы с Фионой отчаянно пытаемся угнаться за этой войной честолюбия.

– Помедленнее! – кричу я. – Вы вот-вот что-нибудь запустите…

Если это произойдет и Люсьен погибнет в какой-то ловушке…

Ты сможешь похитить его сердце и раствориться во тьме, пока эти жалкие смертные будут скорбеть о потере, – кудахчет голод, пока сердце в моем медальоне сжимается при мысли о смерти Люсьена, его прекрасном безжизненном лице…

Под ботинками Малахита раздается хруст, парни медленно опускают глаза. Кости – земля под ногами усеяна старыми пожелтевшими костями. Люсьен наклоняется, чтобы их рассмотреть.

– Думаю, это коровы, – заявляет он. – Олень. Несколько собак.

Я с трудом сглатываю. Знакомый вид, нечто подобное я видела в лесах возле медвежьих берлог и волчьих обиталищ.

– Это логово.

– Логово? – Фиона надувает губки. – Что ты имеешь в виду?

– Там! – указывает Люсьен. Фиона поднимает свой кристаллический фонарь выше, и у Малахита вырывается на языке подземников что-то незнакомое, но интуитивно понятное всем нам. Проклятие. Молитва. Там, в бледно-белесом свете, свернулся в тоннеле массивный, покрытый мхом скелет змееподобного существа, каждое ребро которого больше целого быка, каждый коготь с меня ростом, каждый зуб толще моего бедра. Он отбрасывает жуткие, острые тени на стены с трубами. Волкоподобный череп покоится на скрещенных лапах, словно в последние мгновения он положил на них голову, чтобы отдохнуть.

– Валкеракс, – выдыхает Малахит.

Глава 15

Кости как память

Во рту пересыхает, руки трясутся. Валкеракс – здесь?

– Я не религиозный человек, – признается Малахит, и в его голосе слышится паника. – Но зачем, во имя кровоточащего глаза Кавара, твоему дяде скелет валкеракса?

– Он наверняка жил здесь, – сглатывает Фиона, и ее начинает бить дрожь. – Кто-то… кормил его.

– Кто-то вроде твоего дяди? – спрашиваю я.

– Кости старые, – задумчиво протягивает Люсьен, не проявляя ни капли страха. – Им пять, может, шесть лет. И отметины здесь… – Он трогает руками ребра, где на костях видны зазубренные царапины. – Кто-то убил его, вонзив острый предмет прямо в сердце. Удар меча или алебарды.

Ради эксперимента он достает меч Варии и прикладывает к отметинам. К нашему удивлению, меч входит в них идеально. Люсьен убирает клинок и отступает ко мне. Я указываю на череп.

– Что это там? – На лобной кости вырезан отчетливый символ, явно неслучайно. Малахит прищуривает сверкающие багровым глаза.

– Это… Но это невозможно.

– Что это? – рявкает Люсьен.

– Так подземники помечают убитых валкераксов. Кто-то знал о наших традициях, или тут был подземник. – Вздохнув, он начинает судорожно осматривать трубу вокруг нас, отрывая мох от стенок. – Где-то здесь должны быть руны.

– Руны для чего? – спрашиваю я. Люсьен так близко, а Малахит взволнован, растерян. Моя рука поглаживает рукоять клинка. Я могу сделать это прямо сейчас – сделай это сейчас! – вырезать сердце принца и раствориться во тьме, прежде чем Фиона и Малахит успеют отреагировать. Держась западной стены, тихо и быстро пробраться к выходу, и плевать на стражников-келеонов. Нет – они меня отыщут. Слишком рискованно. Сначала нужно найти более удобный выход.

– Руны сдерживают валкеракса – как клетка. Только им это под силу, – объясняет Малахит, обнаруживая выцарапанные на металлической стене отметины. – Здесь! Вот: «Торванусин, именуемый Первым, охранял имущество Человека без Милосердия…» – Малахит убирает больше мха, его речь звучит быстро, возбужденно. – Руническая надпись обычно сначала неполная, она становится законченной, запечатлевая причину смерти валкераксов.

– Похоже на магию, – протягиваю я.

Малахит кивает.

– Старая ветрисианская магия – тысячелетней давности, когда люди и ведьмы еще работали вместе, чтобы сдерживать валкераксов. – Он указывает на последние несколько отметин. – Это его смерть: «Он был убит из милосердия Смеющейся Дочерью».

– Смеющаяся Дочь? – шепчу я. – Человек Без Милосердия? Что за странные имена?

– Валкераксы не такие, как мы, – утверждает Малахит. – Они стары, древнее всего в этом мире. Они способны видеть истинную сущность живых существ, и называют нас истинными именами. Это… трудно объяснить человеку из верхнего мира.

Люсьен рядом со мной замирает. Фиона смотрит на него пронзительным взглядом.

– Вы что-то знаете, ваше высочество? – Принц поджимает губы. Фиона подходит к нему со смертельной серьезностью, написанной на румяном лице. – Смеющаяся Дочь? Ты знаешь, кто это? Скажи мне.

– Тебя это не касается, – мягко говорит Люсьен.

– Конечно, это меня касается! Скажи мне! – рычит Фиона, и от звука ее голоса мы все трое делаем шаг назад. Ее ярость эхом разносится по трубе. – Это была Вария, не так ли? Это она сделала. Она знала об этой твари внизу и убила ее. Зачем, чтобы позлить моего дядю?

Лицо Люсьена остается каменным, Фиона рычит – в глазах у нее стоят слезы.

– Она мертва, Люсьен! Я видела ее останки. Ты их видел. Мы вместе ее хоронили. Она никогда не вернется. И факт того, что она убила это существо, ничего не изменит!

– Я в курсе, – коротко отвечает принц.

– Так оставь. Просто прекрати, – бесится Фиона, – смотреть с такой надеждой в глазах.

Малахит смотрит на меня поверх их плеч с выражением лица, напоминающим сожаление. Фиона резко отворачивается и поднимает свет выше, направляясь сквозь скелет валкеракса к противоположному концу трубы.

Малахит зовет ее.

– Постой! А как же ловушки?

Он бросается за ней вдогонку, и его голос стихает вдали, оставляя нас с Люсьеном позади.

Вот оно, – насмехается голод. – Время пришло.

Я не могу это сделать. Стражники-келеоны…

Ты можешь вырезать их, – утверждает голод. – Они лишь плоть. Все это будет твоим…

– Вария мне однажды сказала, – бормочет Люсьен, отвлекая меня от мыслей в голове, – что если бы она когда-нибудь встретила валкеракса, то хотела бы задать ему несколько вопросов. – Его черные как ночь глаза останавливаются на нескольких последних рунах. – Убит из милосердия, м? Возможно, такова была цена, которую он попросил за свои знания.

Моя рука крепче сжимает меч, и принц внезапно разражается смехом, в котором сквозит ужасная печаль. Я не вижу в темноте его лица, но слышу каждую каплю агонии, каждый день ожидания, сожалений, ненависти.

– Даже когда ее больше нет, я продолжаю находить ее следы.

Моя рука теряет хватку, парализованная болью в его словах. Его теплое тело так близко, и я осторожно кладу руку ему на плечо. Он дрожит.

– Каждая частичка, каждая тень ее присутствия вновь дарит мне надежду, – бормочет он. – И это самое худшее. Не то, что она мертва. А то, что она никак не хочет оставаться мертвой.

Он лишь слегка подается ко мне. Я обнимаю его второй рукой, и, словно прорывая плотину, это движение ломает его, он прижимается ко мне всем телом, руки обвиваются вокруг моей талии, щека тянется к моей щеке. Голод истекает слюной и голосит одновременно – мои пальцы зудят, зубы растут. Но тепло его тела, дрожь в моем медальоне во время каждого нашего общего вздоха…

Я делаю единственное, что могу; я дышу. Я вспоминаю.

«Вы в тишине, – голос Реджиналла. – Вы и есть тишина».

Медленно, болезненно медленно, словно колючка, которую достают из раны, голод отступает. Не полностью, об этом можно и не мечтать, но достаточно, чтобы голова немного прояснилась, стало чуть легче, и я осмелилась ласково провести рукой по черным, как вороново крыло, волосам Люсьена.

Это слабость, это неправильно, но на мгновение в этой странной трубе, в этом странном городе, обнимая этого не-такого-уж-странного парня, чудовище чувствует счастье.

* * *

Мы с Люсьеном наконец отрываемся друг от друга, хотя он продолжает сжимать мою ладонь с кривоватой улыбкой, отчего сердце в моем медальоне останавливается на секунду. Он молча ведет меня дальше по трубе за Фионой и Малахитом, и я следую за ним, наслаждаясь ощущением его сильных пальцев, переплетенных с моими, тем, как он останавливается, чтобы убедиться, что меня не зацепили кости. Забота. Внимание. Они сверкают в его глазах огоньками, не настолько жаркими, чтобы обжечь, но очень теплыми и согревающими.

Некомфортно теплыми.

Я собираюсь убить его, в конце концов, и воскресить в качестве раба ведьмы. Заложника войны.

С чудовищным усилием я вырываю свою ладонь из его руки, и он останавливается.

– Что-то не так, Зера?

Зера. Просто Зера. Звучит словно мед для моих ушей.

– Я нервничаю, – выдавливаю из себя я. – Если леди Химинтелл увидит, что мы вот так нарушаем правила приличия…

– Да будь они прокляты, – уверяет Люсьен, вновь протягивая мне руку. Я медлю слишком долго, и он вздыхает. – Может, ты и права. Ты не станешь мишенью для дворцовых слухов, если это останется в тайне.

До самого конца заботится о моем благополучии. Это ни в малейшей степени не способствует нормальному самочувствию – мое сердце колотится в медальоне, как сумасшедшее, от чувства вины скручивает все внутренности.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, трубу сотрясает взрыв: рвануло в самом конце. Мы с Люсьеном бросаемся вперед, туда, где в открытом дверном проеме светится белым светом фонарь Фионы, ее взволнованный голос эхом доносится до нас.

– …вы в порядке? Скажите что-нибудь, сэр Малахит!

Там, на полу, среди сломанных книжных полок и клочков рваной бумаги, распростерто неподвижное тело Малахита, его длинная нога подвернута под тело. Люсьен падает рядом с ним на колени и трясет за плечи.

– Малахит! – Принц разворачивается к Фионе. – Что с ним произошло?

– Я… Я не знаю! Я нашла сейф за шкафом и попросила Малахита отодвинуть его от стены, а потом… о боги. – Она сжимает ладони. – Я не проверила, есть ли там ловушка! Я была так зла, я… Сэр Малахит, пожалуйста, очнитесь!

Малахит не шевелится, его зрачки неподвижны. Я с трудом сглатываю ядовитый комок в горле. Никогда не предполагала, что буду чувствовать нечто подобное – ни к принцу, ни к его телохранителю. Ни к кому-либо еще. Все чувства должны были быть наигранными. И вот она я, с нутром, сжавшимся от самого настоящего ужаса.

Люсьен сильно хлопает Малахита по щекам.

– Очнись, Кавар тебя побери!

Ничего. Люсьен рычит, в его голосе прорывается отчаяние.

– Ты не можешь оставить меня здесь одного. Ты обещал, что будешь рядом до тех пор, пока я не взойду на трон. Ты обещал!

Я встаю на колени у тела Малахита и прислушиваюсь к сердцебиению в груди. Сердце бьется, но очень тихо, дыхание поверхностное и прерывистое. Я умирала достаточное количество раз, чтобы понимать: прерывистое дыхание – дурной знак, знак того, что твое тело вот-вот сдастся.

– Мы должны ему помочь. – Я поднимаю глаза. – Фиона, здесь есть выход?

Она кивает, указывая на железный люк на потолке. Если мы сможем вытащить его отсюда, убрать подальше от башни и найти королевского энциклопедиста, который сможет его осмотреть…

– Вставай! – кричит Люсьен. Я кладу ладонь ему на плечо, но он сбрасывает ее, с силой нажимая двумя руками на грудь Малахита. – Я сказал, вставай!

Это происходит в мгновение ока – Малахит внезапно садится и делает глубокий вдох. Свет в его глазах дрожит, как и его ресницы. Он мрачно оглядывается по сторонам.

– Что я пропустил?

Тело Люсьена расслабляется, Фиона неподвижна.

– Простите, сэр Малахит! – выпаливает она. – Это моя вина – я не проверила шкаф на предмет ловушек, перед тем как вы…

– Вачаис! – Рычит Малахит, вцепившись в ногу. – Что, во имя Темного предела, со мной случилось?

– Может, огонь тебе и нипочем, но выяснилось, что к взрывам ты не очень-то устойчив, – мягко шучу я.

Малахит улыбается через боль.

– Что ж, хорошо, что теперь я об этом знаю. – Он пытается встать, Люсьен помогает ему подняться. – Прости, если заставил побеспокоиться, Люк. Иногда парню просто нужно вздремнуть, понимаешь?

Из горла Люсьена вырывается нервный смех, и даже Фиона издает короткий вымученный смешок. Облегчение – отличное лекарство, оно мгновенно успокаивает людей. Малахит настаивает, что он в порядке, и Фиона замечает, что на взрыв мог сработать сигнал тревоги и нам надо уходить. С помощью Люсьена она аккуратно подходит к сейфу и начинает подбирать код к секретному замку, оставив меня накладывать шину из обломков шкафа на ногу Малахита.

– Ты всегда носишь с собой бинты? – спрашивает Малахит, когда я достаю сверток из сумки.

– Только если знаю, что компанию мне составит самый отбитый подземник, – саркастически отвечаю я. Он фыркает.

– В свою защиту могу сказать, что я лишь пытался ускорить события. Шатание возле костей валкеракса не шло на пользу Люсьену. Или Фионе.

– Воспоминания – опасная штука, – бормочу я.

– Порой ты оказываешься у них в плену, – соглашается он. – Но если они есть, ты можешь вспоминать, возвращаться к ним, проживать их по новой, когда жизнь становится слишком жестока, – думаю, это того стоит.

Нам никогда этого не познать, – надувается голод. – Мы оставили жалкие человеческие воспоминания в прошлом.

Я смеюсь, поскольку больше ничего не остается, и в этот момент понимаю, что мой смех здесь, в Ветрисе, практически всегда был пропитан отчаянием.

* * *

Фиона находит в сейфе то, что искала – один-единственный свиток пергамента, – и мы умудряемся выбраться из люка как раз в тот момент, когда в трубе раздаются шаги стражей-келеонов. Я так счастлива вновь видеть тройную луну, вдыхать свежий ночной воздух. Мы тут же срываем с себя балахоны и уходим прочь, стараясь побыстрее вырваться из длинной тени Восточной Башни. Малахит превозмогает боль, Фиона и Люсьен выглядят изможденными, Фиона тяжело опирается на свою трость. Я в полном порядке и направляюсь к одинокой скамейке, скрытой от дороги густыми зарослями красных деревьев из Авела. Даже Фиона не скрывает облегчения при мысли об отдыхе, и мы усаживаемся на скамью.

– Только чтобы перевести дух, – настаивает она.

Я понимаю, что это затишье перед бурей, и не ошибаюсь. Первой заговаривает Фиона.

– Я прочитала. Это детальное описание меча Варии, почерк моего дяди, составлено за день до того, как двору сообщили о ее смерти. Я была… Я была права. Все это время я была права.

Люсьен сжимает кулаки, и Фиона продолжает:

– У меня мало времени. Он заметит пропажу и начнет поиски. Максимум через пару дней он выяснит, что это была я.

– Что ты собираешься делать? – спрашиваю я. Она слабо улыбается, сжимая в руке пергаментный свиток.

– Передать это королю. И бежать. Спрятаться там, где дядя меня не найдет, пока он не окажется за решеткой и не лишится своего влияния.

– Послезавтра охота. – Люсьен вытирает пот со лба. – Под шумок как раз сможешь спрятаться и переждать.

Фиона отвечает усталой улыбкой.

– Буду признательна.

Повисает неловкая пауза, первые рассветные лучи прорываются из-за горизонта, освещая четырех странных молодых людей.

– Прости, Люсьен, – бормочет Фиона. – За истерику.

Люсьен окидывает взглядом ее усталую фигуру. Затем кладет локти на колени, а подбородок на руки, и говорит:

– Все в порядке. Прости, что не поверил тебе раньше насчет Гавика.

– Можете официально считать меня растроганным, – тянет Малахит. Я пихаю его несломанную ногу.

– Заткнись.

Он смеется, Люсьен закатывает глаза, а Фиона слегка качает головой. Рассвет расчерчивает ночное небо ярко-алыми ранами. Стражи стекаются к Восточной Башне, сначала по капле, затем струйками, а потом непрерывным потоком. Их голоса доносятся из-за деревьев, нас они не видят.

– …Багровая Леди засекла магию в этом районе.

– …ты уверен, что умники истолковали все правильно?

– Энциклопедисты не идиоты; конечно, они все проверили.

– …внушительный магический импульс из-под земли…

Мы четверо обмениваемся взглядами. Малахит бормочет первым.

– Дело не в рунах. После смерти валкеракса они инертны.

– А взрыв вызвала ловушка с белой ртутью, – замечает Фиона. – Не магия.

– Тогда что случилось? – хмурится Люсьен.

Я сдерживаю желание рассказать им, что Малахит был на грани смерти. И простой «массаж» груди, который делал Люсьен, нипочем не вернул бы его обратно. И то, как внезапно Малахит сел, пришел в сознание, как и без того черные глаза Люсьена засветились еще большей тьмой в ту секунду…

Это было похоже на магию.

Когда мы расходимся в разные стороны – наплыв стражей заставляет нас соблюдать осторожность и уходить по одному, – я смотрю Люсьену в спину. Род Д’Малвейнов восходит к ведьмам. Ведьм тоже можно обратить в Бессердечных, но в книгах, хранившихся в хижине Ноктюрны, я прочла, что это худшее, что можно сделать с ведьмой, хуже убийства. Унизительный приговор. Чудовищная пытка.

Люсьен оглядывается на меня, в его черных, как полночь, глазах таится улыбка.

Приговор, который мы должны привести в исполнение.

Глава 16

Охота

Вернувшись в особняк, я обнаруживаю И’шеннрию на крыльце, в ожидании меня она пьет чай и читает. При моем появлении она откладывает книгу и встает, с такой прямой осанкой, будто проглотила кол, и взглядом острее любого меча.

– Ты ушла, – произносит она, пронзая меня этими двумя словами.

– Я должна была попытаться, – не моргнув и глазом, отвечаю я, готовясь к любым заслуженным последствиям.

Повисает затянувшаяся пауза. Нектарницы перекрикиваются друг с другом, а дети из соседнего поместья с воплями играют в саду. Меч во взгляде И’шеннрии убирается обратно в ножны, и она протягивает мне руку.

– Я знаю, – наконец произносит она, ровно и мягко, и на миг, клянусь, за этими словами читается «я рада, что ты вернулась». Я медленно и неуверенно беру ее теплую руку, которую она больше не отнимает. Мы отправляемся в гостиную и молча пьем чай, в уютной тишине, объемной, словно гусиный пух, – легкой и нежной.

Мы с И’шеннрией решили заключить перемирие. Как это делают родственники.

Кронпринц тоже принял решение.

В тот же день, чуть позже, он присылает в дом И’шеннрии то, что называется «традиционным приглашением на охоту», – роскошный белый меховой плащ. Я касаюсь кончика лисьего хвоста у подола, и голова идет кругом.

Осознал ли он это, как я, после ночи на параде, или во время дуэли? А может, то были наши объятья в темноте туннеля? Крутятся ли в его голове воспоминания о нас так же, как и в моей, все еще свежие, новые и теплые? Мне следовало бы радоваться, что он пригласил меня на охоту, выбрал меня. Это значит, что он отведет меня в сторонку, и наедине задаст вопрос, который мечтает услышать каждая Весенняя Невеста. А еще это значит, у меня будет идеальный момент, чтобы вскрыть его грудную клетку и вытащить оттуда сердце.

Раньше я была настроена на это весьма решительно. Но теперь? От мысли отдать его ведьмам, предать его, превратив в то, что я ненавижу больше всего на свете, мне становится дурно. Почему так скоро? Почему я больше не могу быть той, кем была раньше, – девушкой, одержимой идеей вернуть себе свободу, чего бы это ни стоило?

Почему я не могу быть просто монстром?

Потому что это больно, – кричит голод.

* * *

День охоты наступает. В ожидании, когда Фишер подаст карету к парадному входу особняка И’шеннрии, я разглядываю огненный календарь. Остался последний день. Один-единственный день отделяет меня от Зеленалия. И от моего провала. Я нервно тереблю белый лисий плащ.

– У тебя все есть? – спрашивает И’шеннрия, и, клянусь, за ее спокойным голосом и безупречным зеленым шелковым платьем скрывается беспокойство. – Твоя ночная рубашка, твой меч, твоя косметика…

– Я думала выкинуть помаду и вместо нее использовать кровь. Ну знаете, добавить немного дикости в образ.

– Ну что ты за шут, – заявляет она.

– Ничего подобного. Я законодательница моды.

– Ты взяла сосуд? – продолжает она.

Я трогаю заплечную сумку с личными вещами. Под шелковой тканью прощупывается сосуд для сердца Люсьена, наполненный сладостями, чтобы избежать подозрений со стороны любого, кто может его случайно увидеть.

– Меч – есть. Сосуд – есть. Жуткий страх перед неизвестностью – есть. – Я убираю челку с глаз и улыбаюсь И’шеннрии. – Что еще мне может понадобиться?

– Здоровая доза оптимизма, – отвечает она. – Мы почти уцели. Я верю в тебя всей душой.

– Зря, – протягиваю я. – Последним человеком, который в меня верил, была моя мама, и поглядите-ка, что с ней стало.

И’шеннрия смотрит в окно на кусты черных роз, с распустившимися яростно благоухающими бутонами цвета полуночи.

– Мою дочь звали Алисерат.

Ее дочь – ту, которую она потеряла. Раньше она никогда о ней не упоминала.

– Это на староветрисианском, – продолжает она. – Тогда любили давать детям имена-поговорки – красивые предупреждения. Значение ее имени преследует меня до сих пор: «Бойся прошлого, а не будущего». В юности я наивно верила, что понимаю, о чем это. Если боишься прошлого, то не можешь двигаться в будущее.

Она смотрит на меня своими ореховыми глазами, не сквозь и не мимо, как это обычно бывает, а прямо на меня, в упор, и от этого взгляда у меня перехватывает дыхание.

– Если боишься прошлого, оно становится твоим будущим, – в конце концов произносит И’шеннрия. – И сбежать невозможно. Думаю, часть меня знала это – поэтому я наняла Реджиналла. Поэтому согласилась приютить и обучить тебя. Пусть даже это причиняло мне боль.

Я вздрагиваю.

– Мне так жаль, И’шеннрия…

Не извиняйся перед добычей, – вопит голод.

– Нет. Тут не за что извиняться. Потому что именно ты научила меня не бояться.

Я замираю, и ее прекрасные губы изгибаются в улыбке.

– Благодаря девушке, которую я знала, которую учила, девушке, которая на моих глазах из нескладного существа расцвела в прекрасную юную леди – благодаря тебе, Зера, во мне больше нет страха.

Ее улыбка светится гордостью, и мое отсутствующее сердце отчаянно колотится в груди при мысли о том, что она может мной гордиться, после всех моих сомнений, после стольких ошибок. В этот миг она словно мама, которую я не помню. Кто-то, кому не все равно.

Мы с И’шеннрией обсудили, что она будет делать после того, как я заберу сердце принца во время охоты. Пробежались по всем деталям, обсудили, как она сбежит в леса, где ведьмы обещали ей убежище. Реджиналл, Мэйв, Фишер, мальчик-конюх Перриот – все едут с ней. Как только я нападу на Люсьена, они станут предателями своего народа.

А я – предателем принца. Фионы и Малахита. А еще лгуньей и чудовищем. Чудовищем, породившим другое чудовище, и все ради собственной свободы.

– Карета подана, леди И’шеннрия! – зовет Реджиналл. Я подавляю сжимающий горло страх и улыбаюсь И’шеннрии.

– Пора.

Она кивает и помогает мне залезть в карету.

– Будь осторожна, Зера. За городом я мало чем смогу тебе помочь.

– Отдыхайте, тетушка. – В последний раз пытаюсь поддразнить ее я. – Вы уже достаточно для меня сделали. Теперь моя очередь отплатить вам за все.

Она в последний раз напутствует Фишера доставить меня на место в целости и сохранности, и лошади трогаются. И’шеннрия машет мне на прощание, стоя на лестнице, до тех пор, пока не превращается в ярко-зеленое пятнышко на горизонте. Глядя, как ее фигурка и особняк становятся все меньше и меньше, я начинаю скучать по ней, по дому, которым она так рисковала, чтобы помочь мне.

Рана на предплечье почти зарубцевалась, хотя все еще болит. Синяк после прыжка из окна ванной на дерево пульсирует в районе ребер. Не слишком приятно, но я понимаю, что именно так себя и чувствуют люди – заживающие раны причиняют боль. Просто теперь я отдыхаю в прохладной тени человеческого бытия после стольких лет на палящем солнце.

На лужайке перед дворцом тренируются стражники, мечи, которыми они пронзают манекены, ярко сверкают. Отпускают ли они шуточки, что эти чучела – ведьмы? Или Бессердечные? Как сильно им хотелось бы убить меня или таких как я? В мгновение ока манекены обретают плоть и кровь – у одного из них лицо Ноктюрны. Другой становится Кравом, его маленькое тельце сломано и обездвижено, третий – Пелигли, в царапинах и ушибах. Последний манекен обретает облик истекающей кровью И’шеннрии.

Я не позволю этому случиться. На кону не только мое сердце. Я забыла об этом, поглощенная эгоистичным желанием обрести личную свободу.

Обрести Люсьена. Обрести счастье.

Манекен с лицом И’шеннрии повторяет ее голосом:

«Бессердечная будет гореть лишь одним – своим собственным сердцем. А тех, кто горит, не так легко ослепить».

Я хочу стать человеком. Но каким человеком я стану, если рядом не будет любимых? Каким человеком я стану, если придется стольких предать? Я хватаюсь за медальон и тихо говорю, глядя на пол кареты.

– Что, если все это время я была ослеплена своим горением, тетушка?

* * *

За пределами города красота лугов немного подлечивает мои раны. Мы направляемся в противоположном направлении от Костяной дороги – на восток, а не на запад. Фермеры ухаживают за садами, в которых полно кислой вишни и розовых слив и круглые, похожие на луковки, сахарные листья свисают с веток. Волны невидимых цикад в траве рокочут и перекликаются друг с другом. Я высовываюсь из окошка и подставляю лицо ветру, мечтая, чтобы он развеял мои темные мысли. Мы проезжаем так близко к ферме, что одна малышка, помогающая собирать урожай с проволочной изгороди, протягивает мне сахарный лист.

Съешь ее. Перережь ей глотку, пусть истечет кровью, – требует голод.

Прежде чем я успеваю поблагодарить девочку, она уходит дальше в поля, оставляя мне фрукт, в который я тут же впиваюсь зубами. Не для того, чтобы утолить голод, но для успокоения нервов, даже если спустя несколько минут мне придется смахивать кровавые слезы. Я смотрю, как мимо проплывают земли: маленькие деревушки и дозорные пункты, полные пыли и собак, побелевшие руины селений, разрушенных во время войны и брошенных. Вдоль дороги братские могилы, отмеченные заросшими мхом памятниками в виде глаза Кавара. Шрамов Пасмурной войны здесь осталось так много.

Странно об этом думать, но все, что расстилается перед моими глазами, однажды будет принадлежать Люсьену. Как же далеки ветрисианские аристократы и королевский двор от земли, от садов, лугов и деревьев. Их не будет волновать, если урожай испортят жуки, если ямы на дорогах станут глубокими и опасными. Существование людей Каваноса разительно отличается от ароматных банкетов знати. Единственная картофелина для этих людей равна жизни или смерти. Я это сказала, и я верна своему мнению. Мне просто любопытно, знает ли кто-то из облеченных властью в Каваносе, что это означает. Эрцгерцог Гавик уж точно нет, король Среф определенно не имеет ни малейшего понятия. Люсьен пытается. Боги знают, как он пытается. Но даже страдания горожан столичного Ветриса весьма далеки от тяжелой жизни сельских жителей.

Люсьен. Я стараюсь не думать о нем, но бесполезно – каждый раз, закрывая глаза, я вижу, как он улыбается мне на Параде Зеленалия во время танца.

Он наш, НАШ, больше ничей, мы съедим его, мы будем глодать его…

Безумный голод настолько ослабляет меня, что я почти не замечаю: мы сбавляем ход. Нам начинают чаще попадаться другие затянутые шелком кареты, нежели скромные деревянные повозки, вагончики фермеров и торговцев. Очевидно, охотничьи угодья уже близко. Я замечаю карету Прелести, но не Грации, а лорд Грат даже машет мне рукой, когда мы проезжаем мимо. Я ловлю себя на мысли, что ищу на дороге серебристую карету Фионы, и тут же упрекаю себя за это; время притворства закончилось. Лучше держаться от нее подальше.

– Мы на месте, мисс! – кричит Фишер. Я высовываю голову из окна – перед нами на ровной поляне на опушке темного соснового леса выстроились кругом яркие разноцветные палатки. Самый большой шатер из дорогого золотистого льна, без сомнения, принадлежит принцу Люсьену. Остальные скромнее, но все равно сделаны из роскошных тканей. Ну конечно, дворяне притащат лучшую материю даже в дикую глухомань. Слуги, в цветах и гербах своих хозяев, выполняют в лагере всю реальную работу: чистят лошадиные стойла, точат мечи, готовят еду на открытом огне: в полевой кухне поднимается свежий хлеб, и сочатся жиром ножки ягненка, приправленные травами. Этот лагерь возвели не только что – на его кропотливую установку понадобилось время.

Фишер ставит карету в ряд с остальными, и когда я выбираюсь наружу, передо мной приседает в реверансе не кто иная, как Улла, Главный Королевский Распорядитель.

– Добро пожаловать, леди Зера.

– Спасибо, – киваю я. – Простите, а почему вы здесь? Разве вы не отвечаете за дворец?

Она сладко улыбается – эту покровительственную улыбку я уже не раз видела.

– Я воспользовалась возможностью оставить дворец в руках своего помощника. И кроме того – я верю, что никто кроме меня не сможет обеспечить идеальную организацию первой публичной охоты принца. Ваша палатка темно-фиолетовая, леди Зера, на севере лагеря. Ужин состоится на закате, а омовение примерно через полчаса после него.

– Омовение?

Она морщится, но тут же возвращает на лицо маску невозмутимости.

– Простите, я забыла, что вы мало знакомы с традициями Ветриса. В стародавние времена, еще до появления энциклопедистов и их знаний, считалось, что Бессердечные способны чуять наш страх. Поэтому староветрисианцы придумали ритуал омовения, благодаря которому можно скрыть свой естественный запах с помощью смеси трав и специй. Сегодня нам, конечно, известно больше, но традиция осталась. Все участники охоты купаются в близлежащем источнике.

– Все участники охоты, – повторяю я. – Вместе?

– Вместе, – подтверждает она.

Я выдыхаю.

– Чудеса.

Улла приказывает Фишеру отнести мои вещи в шатер.

– А где он будет спать? – спрашиваю я Уллу, но Фишер улыбается в ответ:

– Не переживайте обо мне, мисс. Карета в моем распоряжении.

Мы переглядываемся, обмениваясь невысказанными словами: он будет поблизости, чтобы помочь мне с побегом. Фишер первый отводит глаза и легко, несмотря на телосложение огородного пугала, растворяется в толпе с моим сундуком. Пока Улла провожает меня в шатер, я замечаю Фиону, которая располагается в сером шатре неподалеку. Меня она не видит, и я делаю зарубку в памяти, что надо бы встретиться с ней в последний раз, чтобы попрощаться.

«Прощай».

Это слово, сама его суть, превращает самые трепетные мои мысли в ледышки – мысли, в которых Фиона почти стала мне подругой. Почти, как я начинаю понимать и безмерно сожалеть, – это намного печальнее уверенных да или нет. Да и нет символизируют начало и конец. Но «почти» цепляется, зависая на границе, не претворяясь в жизнь, но по-прежнему существуя.

Слова Уллы возвращают меня в реальность.

– Принц пока не прибыл, но когда он появится, нужно будет его поприветствовать.

– Хорошо. На какое время назначена охота?

– Она начнется завтра утром – но не переживайте. Уверена, принц Люсьен соберет всех охотников, чтобы сперва вместе обсудить тактику.

Утром. Не лучшее время, чтобы забрать сердце Люсьена – я бы предпочла в помощники ночную тьму. Улла прощается со мной у входа в палатку. В шатре прохладно, темно-фиолетовая ткань чудесным образом не пропускает солнечные лучи. Дорожный сундук Фишер оставил возле укрытой мехом раскладной кровати, хотя самого кучера нигде не видно. В одном углу палатки располагаются кожаный стул и складной стол, в другом умывальник. Обстановка настолько проста, что напоминает хижину Ноктюрны. Я ловлю себя на мысли, что тоскую по мрачной, величественной отделке особняка И’шеннрии, по добродушному портрету лорда И’шеннрии, молчаливому присутствию Реджиналла и Мэйв, ромбам из темного дерева на потолке моей комнаты, которые можно пересчитывать про себя для успокоения нервов.

Я выскальзываю наружу – багровый шатер лорда Грата находится по соседству с моим, а напротив – золотой шатер Люсьена. Лорд Грат в жилетке и штанах из плотной парчи с улыбкой подбегает ко мне.

– Леди Зера! Только посмотрите – наши шатры так близко, словно нас сводит сама судьба.

Звучит так нелепо, что я смеюсь.

– Можно и так сказать.

– И все же это странно, – протягивает лорд Грат.

– Что именно, мое платье? Клянусь, портной убеждал, что оно будет смотреться лучше, когда перепачкается в грязи.

Он смеется.

– Нет, не это. Странно, что принц Люсьен решил провести охоту здесь, учитывая, что это за место.

– Место? – Я вглядываюсь в высокие бархатистые деревья вдали. – А что в нем такого особенного?

Между нами проносится порыв ветра, а затем он говорит:

– Принцессу Варию убили неподалеку.

Я вспоминаю слова, которые Люсьен произнес в темноте трубы под башней. Возможно, принц по-прежнему хочет быть как можно ближе к ней, к последнему месту, что помнит ее живой.

В лагере звонит колокол, сигнализируя прибытие принца. Вместе со всеми мы направляемся вперед – слуги и их господа бок о бок, чтобы не пропустить его появление. Мысленно я подсчитываю количество присутствующих стражников. Сюда направили громадных королевских келеонов, наподобие тех, которые охраняют королевский трон. Но этих всего горстка – тринадцать, если быть точной, их насекомоподобные миртасы стоят, стреноженные, в конюшнях. Остальные – это охрана принца, два батальона в сверкающих отполированных серебряных доспехах. Светло-зеленые знамена со змеей д’Малвейнов развеваются на ветру. Грохот лошадиных копыт сотрясает землю, эхом отдаваясь у меня в груди.

Принц Люсьен едет на роскошной черной кобыле, его осанка идеально царственна, темно-зеленый сюртук расшит серебряными листьями. Взгляд темных глаз устремлен к горизонту и не касается толпы, пока его кобыла трусит мимо. В длинную черную косу вплетены серебряные нити, а на золотистой коже румянец от ветра. В этот миг он невероятно красив – солнечные лучи будто отскакивают от него, столкнувшись с чернотой. Малахит в тяжелом церемониальном доспехе едет рядом, капюшон скрывает его красные глаза, а на ноге все так же наспех наложенная мной шина. Толпа единодушно преклоняет колено, и, хотя я понимаю, что тоже должна, при виде его красоты мое тело деревенеет. Я должна обратить его в Бессердечного, если хочу обрести свободу. Я должна обратить его в Бессердечного, чтобы остановить надвигающуюся войну между ведьмами и людьми. Но жалкое бессердечное существование и судьба политического заложника, лишенного права выбора, – были уготовлены какому-то незнакомому мне избалованному знатному юнцу, а не Люсьену. Не Люсьену, с его пронзительным взглядом и нежными прикосновениями, не вору Шороху, не Люсьену, с которым мы танцевали на параде, прижимаясь и обнимая друг друга…

– Склонись перед своим кронпринцем! – рявкает глава королевской стражи, указывая на меня мечом. Но его голос звучит так далеко, а блеск меча меркнет перед образом Люсьена, которого я отчаянно пытаюсь запомнить таким – ничего не ведающим, влюбленным в меня.

– Я сказал, склонись! – гаркает глава стражи, его меч, как и лошадь, все ближе.

Если я заберу сердце Люсьена, он станет меня презирать. Поймет, кто я на самом деле, и возненавидит за это. За то, что обрекла его на вечный голод.

Он возненавидит меня.

Стражник кричит, и мы встречаемся с Люсьеном глазами, сдержанность и настороженность в его взгляде сменяются растерянностью и смущением. Лишь в тот момент, когда глава стражи спрыгивает с коня и грубо ставит меня на колени в подобии поклона, я понимаю, что струйки, стекающие мне на платье, это мои беззвучно капающие слезы.

* * *

На миг, что тянется целую вечность, кажется, что Люсьен собирается спешиться и подойти ко мне, но потом тот, кто звонит в лагерный колокол, вдруг меняет перезвон. Раскаты становятся просто безумными. Стражник бросается к главе королевской охраны, и они обмениваются несколькими словами.

– К востоку видели бандитов! Соколы, охраняйте периметр! Дрозды, обезопасьте вельмож!

Охрана мгновенно разделяется на части, сливаясь с ошеломленной толпой и возвращая дворян и слуг обратно в лагерь. Я поспешно вытираю слезы и следую за потоком. Пока стражники разводят нас по шатрам, я замечаю мышиную, кудрявую головку Фионы, и вот уже мы оказываемся плечом к плечу в гуще людского течения. Едва мы встречаемся глазами, ее розовые щечки странно бледнеют.

– Можно подумать, среди бандитов нет никого с мозгами, кто подсказал бы, что рядом с королевской охотой шататься не стоит, – шучу я.

Фиона улыбается.

– Уверена, скоро они об этом узнают – тем или иным путем.

В повисшей тишине я столько раз открываю и закрываю рот, что чувствую себя рыбой. Фиона приглаживает кудряшки.

– Я вся в предвкушении охоты – никогда раньше в таком не участвовала.

– Трудно поверить, что шпион твоего уровня никогда не поднимал меча.

Она хихикает.

– Я взяла за правило соображать быстрее любого, кто способен угрожать мне. Звучит странно, знаю. Я никогда не обращалась к физической силе, потому что воспринимала это как… провал. Неисправность интеллекта, сбой, из-за которого я не могу придумать что-то, чтобы избежать кровопролития.

– Здесь убили Варию, не так ли? – спрашиваю я.

Улыбка Фионы меркнет.

– Именно.

– Тебе, должно быть, трудно находиться здесь.

Ее взгляд скользит по темным зазубренным верхушкам сосен.

– Возможно, давно стоило сюда наведаться.

Один из стражников бесцеремонно берет ее за руку и ведет к шатру. Я ныряю в свою палатку, поплотнее закрываю пурпурный полог и жду, как и сказал стражник, пока колокол не прозвонит, что все чисто. Беспокойство терзает меня, словно гноящаяся рана, – остается лишь надеяться, что сейчас они уже заперли Гавика в темнице и выбросили ключ.

В конце все они умрут с жуткими криками, – тысячей ржавых металлических голосов скрипит голод.

Я сижу за своим маленьким столиком, и хоть снаружи полно людей, чувствую себя одинокой, как никогда раньше. Но я знала – знала, что меня это ждет. Такой была моя судьба с самого начала, и грусть, что терзает меня, неоправданна. Мне следовало подготовиться к этому. У меня было две недели, чтобы подготовиться, закалить волю, но вместо этого я потратила их, притворяясь человеком.

Крики стражей, лязг доспехов. Не лучше ли просто сдаться? Я беру со стола нож для писем и поворачиваю острым серебряным лезвием к себе. Не лучше ли выйти наружу с ножом в груди, продемонстрировав стражам и всем окружающим, что я бессмертный голодный монстр? Показать, что я угроза, – и всегда ею была – для их возлюбленного кронпринца? Для всех них?

– Зера?

Глубокий голос заставляет меня уронить нож для писем и обернуться. В дверном проеме стоит Люсьен. Он выглядит запыхавшимся, словно бежал сюда. Прежде чем полог палатки успевает закрыться, я замечаю доспех Малахита, охраняющего вход снаружи.

– Ваше высочество, – я склоняюсь в глубоком реверансе, – вам следовало остаться в своем шатре. Который, уверена, намного лучше этого. К тому же, если стрелы бандитов найдут нас, я бы предпочла, чтобы погиб кто-то один.

Он резко придвигается ближе, его затянутая в перчатку рука тянется к моей щеке, а взгляд ужасно, пугающе мягок.

– Если ты думаешь, что несколько умных слов заставят меня забыть про твои слезы, ты ошибаешься.

Великолепный момент, чтобы забрать его сердце – мы одни, лес рядом, стражи растерянны, мой меч ждет, а голод жаждет.

ПРИМИ ДАР ЭТОГО ГЛУПЦА, – то ли шепчет, то ли кричит голод, на место тихому шелесту приходит оглушительный звук, от которого гудит голова. – ВСКРОЙ ЕГО СВОИМ МЕЧОМ И ЗАКОНЧИ ЕГО ЖАЛКОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ.

Рука судорожно тянется к мечу, но я останавливаю ее.

ПОЧЕМУ ТЫ СОМНЕВАЕШЬСЯ? БОИШЬСЯ? ТВОЙ СТРАХ НИЧТО, НЕ СТОИТ БОЯТЬСЯ ОДНОГО-ЕДИНСТВЕННОГО СЛАБОГО ЧЕЛОВЕЧИШКУ. ОН НЕ СМОЖЕТ ОСТАНОВИТЬ ТЕБЯ, ДАЖЕ ЕСЛИ ЗАХОЧЕТ. ЗАБЕРИ ЕГО СЕРДЦЕ, ЗАБЕРИ ЕГО ЖИЗНЬ, ОН ПРЕДНАЗНАЧЕН ТЕБЕ!

Я отрываю щеку от его руки, добавляя пространства между нами. Чем меньше он меня трогает, чем дальше я нахожусь, тем сильнее моя воля.

– Меня просто тронул вид кавалькады стражей. Она была так прекрасна в лучах солнца.

ОН ДЕЛАЕТ ТЕБЯ СЛАБОЙ. ИЗБАВЬСЯ ОТ НЕГО.

Люсьен прищуривается.

– Ждешь, что я в это поверю? – напирает он.

ЖДУ, ЧТО ТЫ ИСТЕЧЕШЬ КРОВЬЮ.

– Ничего я от тебя не жду, – отвечаю я сквозь зубы. – За исключением обычной вежливости и доверия.

– Почему ты плакала? – допытывается он.

– Я назвала причину. Или ты думаешь, что это была шутка? Я восхищаюсь красотой со всей серьезностью, ваше высочество.

– Ты лжешь.

Это проще, чем согрешить. Сосуд стоит прямо на столе, наполненный сладостями для отвода глаз. Один удар, одна струйка крови, и все мучения кончатся. Я вновь приближаюсь к нему, рукой касаясь его груди, там, где лихорадочно бьется мой приз, ускоряясь все сильнее по мере приближения моего лица к его собственному. Наши губы разделяет всего несколько вздохов. Другая моя рука сжимает меч, готовясь к удару.

ВОНЗИ, – глумится голод. – ВОНЗИ ОДИН РАЗ, И БОЛЬ ЗАКОНЧИТСЯ.

Горячее дыхание Люсьена смешивается с моим, вот только во взгляде читается внутренняя борьба. Меня снова захлестывает приятный адреналин, как тогда, когда я впервые преследовала его по улицам Ветриса. Счастье.

Это происходит в мгновение ока, словно буря, налетевшая из ниоткуда. Люсьен придвигается, точно темное пятно, обеими ладонями обхватывая мое лицо, прижимая свой лоб к моему. Отцовский меч выскальзывает из руки, вся решимость из нее куда-то испаряется.

– Я не слишком хорош в этом, – тихо признается он.

– В роли сердцееда? – смеюсь я. – Во время Приветствия с другими Невестами ты вел себя так, словно у тебя полно опыта в этих делах.

– То была видимость, а от реальности… – он втягивает воздух, – кружится голова.

– Все это не может быть реальным, – твердо говорю я, несмотря на ноющую боль в медальоне. – Ты ведь знаешь это, не так ли?

– Почему нет? – Его взгляд пронзает насквозь, требуя ответа.

ПОТОМУ ЧТО Я МОНСТР, – с восторженным шипением признается голод.

– Потому… потому что я вообще не знатного рода. Всего лишь какая-то сводная племянница, и, по сравнению с тобой, вообще не разбираюсь в придворной жизни…

– Неужели твои чувства не имеют значения? – спрашивает Люсьен.

– Я боюсь своих чувств, – признаюсь я, и это единственная крупица правды, которую я могу себе позволить.

Его лицо мрачнеет.

– Тогда, получается, я один это чувствую? Скажи, что не испытываешь ничего подобного, и клянусь, что больше никогда не вернусь к этой теме.

Я не могу ничего сказать. Не могу даже объяснить, кто я такая, для чего я здесь на самом деле. Я собираюсь с силами, чтобы ответить хоть что-то, найти любую мелочь, которая сойдет за правдоподобную ложь.

– Я уже говорила во время нашей первой встречи – мне нужно твое сердце. Сердце принца Каваноса.

Люсьен вздрагивает, но на его лице проступает улыбка.

– Получается, все дело в троне. За этим ты здесь? Я дам тебе его. Это небольшая плата за то, что ты будешь рядом.

Даже «зная», что мне нужен трон, он не перестает смотреть на меня так, словно я пир для голодающего, вода для засыхающего цветка. Он готов предложить мне власть в своем королевстве, драгоценность, не имеющую цены, просто чтобы удержать меня рядом?

– Почему? – Надломленным голосом спрашиваю я. – Почему я? Что я такого сделала, чтобы заслужить твое сердце?

Мир может рухнуть по тысячам разных причин.

Я видела, как мир рушится, когда умерли мама с папой. Когда я убила пятерых мужчин. Когда прощалась с Кравом и Пелигли, чтобы поехать сюда. Видела, как мир рушится, когда впервые стала свидетелем ордалии.

Но сейчас все иначе. Сейчас мой мир рушится и тут же строится заново, прямо на моих глазах. На моих устах. Его мягкие губы нежно накрывают мои, его рот жаден, но руки алчут еще сильнее, зарываются в мои волосы, гладят бедра. В этот прекрасный миг ничто больше не имеет значения. Я не могу думать. Голод абсолютно, полностью исчезает, пока он целует меня. Поцелуй. Этот поцелуй – такой странный, нежный и чудесный. Такой человеческий. Если бы у меня было сердце, думаю, оно бы просто остановилось.

Предчувствует ли он все те вещи, которые я натворила? И те, которые еще собираюсь сделать?

Мы медленно отстраняемся друг от друга, и от красоты Люсьена, при виде чистой радости, которую излучает его лицо, мне хочется умереть. Голод возвращается с удвоенной силой, снова затуманивает мои мысли, отчаянно рвется к Люсьену.

На этот раз он готов атаковать.

– Надеюсь, этого ответа достаточно, – хрипло замечает Люсьен, вновь обретая дар речи. – Потому что слов у меня нет. Я могу только показать тебе.

А потом он замечает что-то возле моих ног и наклоняется, чтобы поднять это. Отцовский меч. Какой шок я должна была испытать, чтобы уронить его.

– Ты выронила, – улыбается он, протягивая мне меч. В его улыбке столько невинности. Столько уверенности в том, что я прекрасное существо, которое стоит целовать. Стоит любить. Правда почти срывается у меня с губ. Мир рухнул и за мгновение возник заново, и в результате мои нервы остались обнажены, я чуть было не признаюсь. Кто я есть. Зачем приехала сюда. Что он для меня значит.

С осторожностью забираю меч. На долю секунды я будто со стороны вижу, как вонзаю клинок ему в грудь, прямо здесь и сейчас. Его кровь заливает пол. Брызжет на меня. Он истекает кровью до тех пор, пока я не отсекаю его сердце от артерий и не кладу в сосуд, сосуд с выгравированной на нем змеей, сосуд, который я надеялась никогда не увидеть…

– Прости. – Лицо Люсьена мрачнеет. – Я слишком поспешил?

Сквозь ткань палатки я вижу очертания Малахита, переминающегося с ноги на ногу. Я не могу. Не могу убить его здесь – Малахит узнает. Малахит отыщет меня. Он всегда представлял угрозу, не так ли? Но есть иной способ, настаивает рациональная часть моего существа, заталкивая влюбленную дурочку, рискующую все погубить, как можно глубже.

– Все это так внезапно. Мне… Мне нужно время, – говорю я. – Час? Возможно, два? Этого хватит, чтобы собраться с мыслями.

Люсьен кивает.

– Конечно.

– Может, потом мы могли бы встретиться наедине? – Я стреляю глазами в сторону Малахита, с намеком. – Только ты и я?

Кронпринц Каваноса улыбается мне, словно ягненок волку.

– Мне бы этого очень хотелось.

КАК И МНЕ, – облизывается голод.

* * *

Мы с Люсьеном договариваемся встретиться ровно в полночь возле скрюченного тиса у восточной охотничьей тропы. Когда он уходит, на лице у него сияет все та же восхитительная улыбка, и кажется, что половина моей груди разрывается, а вторая половина хочет взлететь. Каждый кусочек моего существа рвется надвое.

Я слышу, как Малахит сообщает принцу, прежде чем звук их шагов удаляется, что тревога оказалась ложной; стражники не нашли ни бандитов, ни разбитого ими лагеря. Кого бы ни увидел дозорный, они испарились. Если вообще существовали.

Поскольку разбойничья угроза миновала, начинается ужин.

Тяжелый деревянный стол, который пришлось тащить бог знает какому количеству слуг, стоит под белым тентом с открытым фасадом. Стол уставлен серебряными приборами и блюдами на любой вкус. Очередная строгая дворцовая церемония приходит в действие, когда мы рассаживаемся, как и всегда, по рангу. Все абсолютно так же, как при дворе, за исключением того факта, что большинство из нас одеты довольно буднично. Юноши в штанах и свободных рубахах едва уловимо нервничают. На девушках льняные платья и хлопковые нижние панталоны, макияж более естественный – подкрашенные губы и румяна на щеках. Трапеза проходит шумно – без родительского надзора отпрыски знати, как я понимаю, чувствуют себя гораздо свободнее. Они пьют и флиртуют куда энергичнее, чем обычно, но под бдительным надзором Уллы ничего не выходит из-под контроля. Крепкий аромат вседозволенности и свободы, слаще любого летнего цветка, витает в теплом ночном воздухе. Светлячки вьются вокруг масляных ламп, закрепленных под навесом на столбах, осколками звездного света отражаясь в доспехах стражников.

Фиона сидит рядом со мной, неустанно поддразнивая меня всякий раз, когда мы с принцем встречаемся взглядами. Я ем мало, мои нервы натянуты как струна. И’шеннрия не смогла отправить меня со свежим мясом, поэтому положила в сундук сушеную печень. Это не идеально, но мне нужно продержаться всего один день. Или даже меньше. До полуночи осталось всего несколько часов.

Я расставила идеальную ловушку. В которой я сама – идеальная приманка. Я настолько идеально сыграла свою роль, что Люсьен в нее влюбился. Или – все-таки влюбился в меня? В монстра, скрывающегося внутри? В сиротку без сердца?

НЕВОЗМОЖНО, – гремит голод.

Принц Люсьен сидит во главе стола, едва притрагиваясь к еде, и украдкой посматривает на меня поверх бокала с водой. Когда наши взгляды пересекаются, он улыбается, и сердце в моем медальоне готово разорваться на части. Он берет кубок, чтобы сказать тост, и внимание всего стола обращается к нему.

– Вы, собравшиеся здесь, те немногие привилегированные, – начинает Люсьен, – кого я выбрал в свидетели зарождения нового курса. В ближайшие несколько дней будущее Ветриса и всего Каваноса будет определено.

Кто-то вежливо хлопает. Люди за столом шепчутся, ведь он, конечно же, говорит о предстоящей помолвке. Будущее Ветриса связано с ним и его принцессой-консортом, которая, без сомнения, сидит за этим столом. Взгляды падают на меня, но я не отвлекаюсь от пузырьков в бокале вина. Я и так знаю больше прочих. Я знаю, чем все закончится, а они – нет.

И Люсьен в особенности.

– Вы новая надежда Ветриса, – продолжает принц. – Мои сверстники, которые однажды обретут власть и вступят в свои права. Я тоже скоро обрету власть. – Он переводит взгляд с меня на лорда Грата, на Фиону, на каждого по очереди. – Я не мой отец, – продолжает он. – И не стану держать вас в страхе так, как он держит ваших родителей, грозя лишить благосклонности или власти. В моем Ветрисе, когда я взойду на трон, со страданиями не будут мириться.

Люсьен смотрит за спины придворных – на слуг, шокированную Уллу, на стражей.

– Все мы выросли в мире, опустошенном войной. Видели ветеранов, наших родителей, бабушек и дедушек, дядюшек и тетушек, людей, которые трудятся на наших полях, управляют нашими экипажами, – все они пострадали от Пасмурной войны. Мы видели, как старшее поколение заставляет Ветрис неустанно двигаться по дороге ненависти и боли – ордалия за ордалией.

Аристократы перешептываются друг с другом, но Люсьен повышает голос.

– Я видел маленькую девочку, у которой остался всего один глаз после того, как ее чуть не затоптала отчаявшаяся толпа. Видел, как мужчины и женщины умирали лишь потому, что красная башня в центре Ветриса сообщила одному эрцгерцогу, что они это заслужили. Я устал от этого. Устал на это смотреть. Устал быть частью этого. Однажды это должно прекратиться, и рано или поздно время придет, клянусь кровью д’Малвейнов, текущей в моих венах.

Люсьен обнажает меч Варии.

– Я понимаю, это трудно осознать. Но также знаю, что вы тоже видели все это – эхо страданий пробивалось сквозь золоченые прутья клетки, отделяющей вас от реальности. Я знаю, все вы это видели, и первым желанием было закрыть глаза. Но я не виню вас – родители учили нас лишь тому, как быть слепыми. Они утопили нас в традициях – таких, как эта Охота и Весенние Невесты. – Он перекидывает косу на плечо. – Даже мои волосы – дань традиции, цепь, приковывающая меня к юдоли страданий, которую мы называем Каваносом. Мой Каванос будет новым Каваносом. Люди и ведьмы станут жить в мире. Старый Бог или Новый – никто из них больше не помешает смертным выбирать свое будущее.

Лорд Грат строит гримасу, Фиона слегка бледнеет, хоть и выглядит гордой. Это ересь. То, что он говорит, обязательно достигнет ушей вельмож королевского двора, в руках которых пока сосредоточена истинная власть. Люсьен встает.

– Ваше высочество? – Улла нервно откашливается. Малахит встает рядом и кладет руку ему на плечо.

– Люк, – бормочет он. – Что ты делаешь?

Не обращая на него никакого внимания, Люсьен перехватывает свою длинную косу другой рукой, располагая лезвие меча прямо под черными, как ночь, волосами у основания черепа. Одним резким движением он срезает косу начисто, и короткие волосы идут его заостренному лицу даже больше, чем длинные. Аристократы громко вздыхают, прижимая ладони ко рту. Волосы королевского рода – их гордость, символ беспредельного могущества и королевской власти. С тем же успехом он мог срезать с головы корону. В следующие мгновения вокруг стоит такая абсолютная тишина, что слышно лишь жужжание светлячков. Люсьен бросает косу на землю, и волосы рассыпаются по траве, колышимые слабым ветерком. Он убирает меч и вновь поднимает бокал с водой.

– За новый Ветрис, – звучно говорит принц. – За новый Каванос.

Тишина оглушает. Но ее прерывает ясный и чистый звук – медленные, сильные хлопки. Рядом со мной, позабыв про трость, стоя аплодирует Фиона, чьи голубые глаза сияют при взгляде на принца. Он кажется таким невероятно решительным, таким спокойным и готовым ко всему. Я заливаюсь румянцем восхищения – восхищения, разбавленного отчаянием. Он готов ко многому. Но не к тому, что утром у него уже не будет сердца.

Аплодисменты Фионы разрушают зачарованную тишину в лагере, и придворные нерешительно вторят ей, поднимаясь и хлопая один за другим: словно не уверены, что от них ждут именно этого. Повинуясь стадному чувству. Тем не менее озабоченность сменяется шумом, затем улыбками, а потом и вовсе оглушительным ревом ликования. Часть придворных остаются сидеть и хмуро разглядывают свои тарелки, явно не разделяя взглядов принца. Но большинство на ногах. Я встаю и хлопаю вместе с ними.

– Долгой жизни принцу Люсьену! Долгой жизни принцу Люсьену!

Ледяная маска Люсьена оттаивает, и он расплывается в улыбке. Принц поднимает свой кубок, аристократы чокаются бокалами и пьют. Я ищу его взгляд, только чтобы понять, что он искал мой первым. В его глазах дикая ярость – такая горячая, что обжигает мне кожу.

Глава 17

Траган дхим аф-артора аф-реюн хорра

Эффект от речи принца рябью проносится по лагерю – от самого высокородного дворянина до младшего конюха. Вино льется рекой, повсюду улыбки. Все разговаривают. Мирный Каванос? Каванос без ненависти, без страха? Без угрозы войны? Стражам не терпится увидеть мирные времена, когда шансы погибнуть на службе будут невелики. Повара – в основном женщины – восхищенно хихикают, обсуждая, что будут делать, если покидать стены Ветриса будет безопасно, куда направятся и какие новые восхитительные места смогут увидеть.

Надежда.

Вот что у всех на устах. Они смакуют ее, словно золотистый мед, пока мы с Фионой идем после ужина через лагерь к моему шатру. Когда стальной холодный занавес ужаса поднят, человечество уже не кажется таким пугающим и странным. У них есть надежды и мечты, как и у меня. Дай им шанс, и они выберут мир, так же, как и я.

– В жизни не подумала бы, что наш мрачный маленький принц сумеет вдохновить так много людей, – со смехом размышляет Фиона. – За десять лет он едва посмотрел на придворного без насмешки, и вдруг вселяет в подданных мужество! Что на него нашло?

Я рассеянно касаюсь губ, вспоминая его поцелуй. А когда поднимаю голову, вижу рядом лицо Фионы, чьи голубые глаза светятся жадным любопытством.

– Я тут подумала, ты весь вечер вела себя ужасно тихо. Острила максимум раза два, и то с натяжкой. У тебя нет температуры? Может, ударилась головой и повредила мозг?

– Если так, придется тебе заново учить меня пользоваться вилкой для салата.

Ее смех прерывается с появлением курьера. Он кажется слишком молодым и тощим по сравнению с королевскими гонцами, прислуживающими на охоте, – та же голодная худоба была у девочки, которой Люсьен отдал золотые часы, девочки с одним глазом. Он протягивает Фионе письмо, которое она вскрывает и быстро читает. Ее поза меняется в мгновение ока: спина выпрямляется. Кожа белеет, словно листок бумаги.

– Фиона, что случилось? – спрашиваю я. Она сглатывает, не отрывая глаз от написанного. Наконец она передает бумагу мне. Неряшливый почерк несет страшную весть:

«Проверил клетку Гавика. Стражи сказали, она опустела еще утром – он подкупил кого-то из них. Король держит все в тайне. По последним известиям, он где-то на востоке Ветриса. Будь осторожна».

Внутри меня все переворачивается. Я отрываюсь от письма, но Фиона уже спешит прочь, трость втыкается в траву с огромной скоростью.

– Фиона! Подожди! – Я наконец-то ее догоняю. – Что ты собираешься делать?

– Я не знаю. – Костяшки ее пальцев, сжимающих трость, тоже побелели. – Есть лишь одна причина, по которой он направляется сюда, – за мной. Я одна из немногих, кого он учил открывать замки-головоломки. Он уже прошелся по списку, я уверена. И теперь… – Она сглатывает. – Теперь он идет за мной.

– Я могу помочь, – настаиваю я. – Я могу вызвать его на дуэль, остановить его у ворот, и ты успеешь сбежать…

В ее смехе прорывается отчаяние.

– Думаешь, он остановится для поединка с тобой? Я отняла у него все, Зера. И он собирается отнять все у меня. Но он останется в дураках. Из-за него я потеряла все годы назад. Осталась только моя жизнь.

– Мы можем предупредить стражников…

– Стража его не остановит. Король Среф не предал историю огласке – они не знают, что он предатель. Он просто прикажет стражникам привести меня к нему, и мне конец.

– Тогда – королевская стража! Они слушаются только Люсьена…

– Несмотря на все их мастерство, их в пятьдесят раз меньше. Неужели ты думаешь, что я не обдумала уже все возможные пути побега? – вырывается у нее. – Ни одно из твоих предложений ничем не лучше того, о чем думаю я.

Я вздрагиваю. Ее ядовитые слова вызваны страхом. Но я в любом случае их заслужила. Она просто еще не знает об этом.

– Позволь помочь тебе. – Я кладу руку ей на плечо. – Я сделаю все, что нужно.

– Ты будешь молчать обо всем. Вести себя так, будто ничего не случилось. А если он заявится сюда, я открою ему все, что сделала, расскажу о своих чувствах к нему, покончу с ложью раз и навсегда. Никаких масок. Никаких личин. Просто племянница, которая ненавидит своего дядю. Просто семейная ссора, назревавшая тринадцать лет.

Фиона разворачивается и уходит к себе в шатер, даже не предложив мне войти. Очевидно, что она хочет побыть одна, и мне следует уважать ее решение. Это меньшее, что я могу сделать. Или нет?

Улла дожидается, когда окончательно стемнеет и вино выветрится, и лишь тогда объявляет, что пришло время омовения. Она ведет себя так, будто ничего не произошло, – самое разумное из решений, при котором меньше всего шансов угодить в дальнейшие неприятности. Какими бы ни были последствия речи Люсьена, она старается от них отстраниться. Несмотря на слова Люсьена об избавлении Ветриса от традиций, он явно считает, что омовение стоит сохранить – может, потому что это старый ветрисианский обычай, а не новый?

Слуги седлают лошадей, Фишер готовит для меня одну из наших серых кобылок.

– Она очень спокойная, мисс, – говорит он. – У вас с ней не будет никаких проблем.

С опаской положив руку на лошадиный бок, я пробую взобраться в седло. Мне не приходилось скакать верхом уже несколько лет – полагаю, в последний раз это было перед тем, как меня обратили в Бессердечную. И’шеннрия не учила меня, считая, что на то время, пока я пробуду с ней, для моих поездок хватит и кареты. Я стремительно соскальзываю с бока лошади, и придворные дружно выпучивают на меня глаза. Это ведь должно быть так просто – для девчонки, выросшей на ферме. Мое лицо заливает румянец; я не могу позволить такой малости вызвать у них подозрения, когда игра зашла так далеко.

При следующей попытке подняться я вдруг чувствую, как кто-то крепко обхватывает меня за талию, и дополнительной точки опоры оказывается достаточно, чтобы я оказалась в седле. Малахит лениво ухмыляется, глядя на меня снизу вверх.

– Мне показалось, вам нужна помощь, миледи.

– А мне показалось, что тебе понравилось помогать, – протяжно отвечаю я.

– Что тут скажешь? Люблю свою работу.

– Тогда, может, окажешь мне еще одну услугу? – спрашиваю я. Он приподнимает серебристо-серую бровь.

– Скажите, какую именно, и я… что ж, всесторонне обдумаю такую возможность.

Я наклоняюсь так, чтобы стражники точно ничего не услышали.

– Фиона получила сообщение, что эрцгерцог сбежал из темницы и движется на восток. А король до сих пор публично не объявил его предателем.

Малахит, прищурившись, смотрит на Фиону, взлетающую в седло с той легкостью, которая вырабатывается годами тренировок.

– Чтобы нанести последний удар?

– Скорее всего. Ты же знаешь, он не самый понимающий человек в мире.

Малахит фыркает.

– Слабо сказано. Неужели поцелуй Люсьена выбил из тебя всю дерзость?

Я застываю на месте.

– Т-ты знаешь об этом?

– Я знаю, что он не перестает улыбаться как идиот, – вздыхает Малахит. – Прочесть тебя тоже не так уж сложно, хоть я и не провел рядом с тобой полжизни. Что-то очень сильно тебя беспокоит. Дело в твоих чувствах к нему?

Легко прочесть? Он понятия не имеет, о чем говорит. Я смеюсь наигранно легким смехом.

– Не все в жизни связано с любовью, Малахит.

Он буравит меня одним из самых серьезных своих взглядов, что для него довольно необычно.

– Нет. Только те вещи, которые имеют значение.

Его слова звучат мудро. Обычно он более легкомысленен.

– Ты присмотришь за Фионой? Если заявится Гавик, ей, считай, конец. А я не готова снова позволить кому-то погибнуть у меня на глазах.

– Снова? – резко спрашивает Малахит. Его черные зрачки сжимаются в точки, фокусируясь на моем лице. Он все схватывает на лету, а может, это просто я глупая и медлительная. После поцелуя Люсьена меня не отпускает чувство, будто я иду сквозь зыбучий песок, сквозь тягучее расплавленное железо.

Это конец, не так ли? Малахит был всего лишь приятным другом. Другом ли? Знакомым. Не таким уж и близким.

Еще один мой безобидный секрет ничему не повредит.

– Когда я была помладше, мне встретились пятеро бандитов, – начинаю я, слова ворочаются у меня во рту, словно медные монеты, с привкусом и запахом крови. – И я убила их всех.

Малахит молчит, глядя на меня, и с высоты лошади он кажется ниже, чем обычно. Будто бы и не способным вмиг разрубить меня пополам своим палашом.

«Один старый, один молодой, один без левого глаза, один с кривой ухмылкой и один, который все время улыбался, что бы я с ним ни делала».

ДЕВОЧКА-УБИЙЦА. УЖАСНАЯ ДЕВОЧКА.

– С тех самых пор, – говорю я, не обращая внимания на слова голода, – я не хочу иметь отношение к чьей-либо смерти.

– Траган дхим аф-артора аф-реюн хорра, – отвечает Малахит, и его багровые глаза на миг становятся еще серьезнее.

– Переведешь?

– Какими нам всем следует быть, но какими мы быть не можем.

Я натягиваю слабую улыбку. Прекрасная фраза – грустная, возможно, очень подходящая тем, кто веками сражался с ужасающими валкераксами. Лошадь Люсьена, знакомая с ритуалом омовения, трогается с места. Моя кобыла хочет последовать за ней. Я в последний раз смотрю на Малахита.

– Всегда считала, что, когда ты говоришь на языке подземников, твой голос звучит прекраснее всего, – признаюсь я.

С этими словами я пускаю лошадь рысью, оставляя Малахита и его мудрые изречения позади.

* * *

Путь оказывается недолог, но полон опасностей: низко свисающие ветви и крутые ямы на старых охотничьих тропах. Придворные, за всю свою жизнь почти не выезжавшие за пределы Ветриса, считают такие опасности захватывающими. Поездка сопровождается пронзительными вздохами и взволнованными вскриками, Фиона одна из немногих сосредоточенно смотрит вперед. Когда Люсьен наконец останавливается на опушке, недалеко от черных скал, мы все спешиваемся. Улла и остальные слуги, отправившиеся с нами, остаются присматривать за лошадьми и привязывают их к ближайшим деревьям.

Внимание всех, кажется, приковано к скалам, и я тоже присоединяюсь к дворянам, сбившимся в кучку неподалеку. Прямо в центре скального круга, словно идеальное украшение, покоится сапфировая вода. У Голубого Гиганта в небе сейчас новолуние и он почти скрыт во тьме, но Красные Близнецы полны и проливают кровавый свет, мерцающий на поверхности воды лиловыми бликами. Слуга приносит корзину ароматных пряностей и цветов и бросает их в озерцо. От упавших на воду лепестков по неподвижной глади плывут круги. Заметив меня, Люсьен улыбается.

СКОЛЬКО ЕЩЕ ПРОДЛИТСЯ ЕГО СЧАСТЬЕ? – скрежещет голод.

Я настолько занята укрощением голода, что не замечаю изобилия обнаженной плоти вокруг до тех пор, пока Люсьен не снимает рубашку; лунный свет выделяет темные ямочки на рельефных мышцах его спины, острые лезвия плеч. Я мельком замечаю татуировку черного орла, перья обвивают плечо, когти вцепляются в бицепс. Фиона, в отличие от остальных аристократов, которые уже ринулись в воду, хихикая и исподтишка восхищаясь наготой друг друга, стоит абсолютно одетая.

Улла подходит к нам, требуя разоблачиться и присоединиться к остальным в источнике. Я жду, что Фиона будет смущаться, но она мгновенно стаскивает платье через голову, оставаясь лишь в нижней сорочке. А затем направляется к источнику, прислонив трость к ближайшему камню.

Улла просит меня раздеться, на этот раз настойчивее. Я расстегиваю платье и вылезаю из него, чувствуя теплое прикосновение воздуха, ласкающее кожу. Медальон я оставляю на груди в надежде, что она не попросит меня его снять. Всем купающимся в озере видно мой живот, мои бедра… Я чувствую кожей насмешливое хихиканье Прелести и откровенное разглядывание лорда Грата. Малахит, несмотря на недавнюю напряженность между нами, одобрительно подмигивает. Он не заходит в воду, оставшись охранять нас у источника. Принц Люсьен смотрит на меня лишь раз и тут же отводит глаза, словно обжегшись. Белье едва ли способно что-то скрыть, и я поспешно вхожу в теплую воду, позволяя ей укрыть мое тело от чужих взглядов. Фиона одиноко сидит в сторонке, ковыряя мох на скале. Люсьен с порозовевшей от теплой воды шеей внимательно изучает небо.

Я разглядываю свои руки под водой, словно дрожащие в красном лунном свете. Я так устала от необходимости сохранять лицо, от того, что я монстр, от пожирающего изнутри голода. Желания Люсьена и Фионы так просты. Фиона мечтает, чтобы Гавик был наказан. Люсьен хочет перемен в своем королевстве. И еще меня. Но чего хочу я? Я хочу его. Именно его, того счастья, которое испытываю рядом с ним, смущенных улыбок и мягких объятий. Рядом с ним я вновь чувствую себя человеком. Он единственный, кто смог зажечь во мне искру человечности за последние три года.

Но я хочу быть человеком полностью, и цена этому – он.

– Каждый понимает, что будет делать завтра на охоте? – спрашивает Люсьен. Я настолько растворилась в своих мыслях, что не услышала ни слова, но киваю так, будто слышала. Придворные дружно соглашаются, хотя лица у некоторых очень бледны. Конечно, оно и понятно, ведь они думают, что их ждет охота на ведьм. И понятия не имеют, что Люсьен вообще никогда на них не охотился. Они и не подозревают, что завтра у них вообще не будет принца.

ОН БУДЕТ НАШ, – радостно шипит голод. – НАВСЕГДА.

* * *

Я жду полуночи, как обреченный повешения.

Маленькие, встроенные в стол часики счастливо отмеряют время, не ведая о терзающем меня всепоглощающем ужасе. Я стараюсь мысленно шутить, пытаюсь убедить себя, что все будет хорошо, переодеваясь с дюжину раз. Но в зеркале отражается лишь бледная, затравленная девушка с чересчур расширенными глазами и выцветшими волосами, с пустотой внутри, которую невозможно заполнить.

И хотя я знаю, что это не так, каждое платье, которое я примеряю, кажется запачканным кровью. Неподходящим.

Последнее платье – черное. Черный для траура.

Часть меня молится Старому и Новому Богам, чтобы Люсьен пришел на место нашей встречи вместе с Малахитом. Малахит наверняка сообщил ему о приближении Гавика. Естественно, он возьмет Малахита в качестве лишнего меча против загадочных исчезнувших разбойников, которых недавно засекли стражники.

Если он приведет Малахита, я ничего не смогу ему сделать. Даже со сломанной ногой Малахит остается подземником. Не мне с ним тягаться.

Но если Люсьен его не позовет…

Часы бьют полночь. Я беру шелковую сумку со стеклянным сосудом и пристегиваю к поясу отцовский меч.

Каждый вдох, каждая улыбка, каждая ложь вели к этому моменту. И’шеннрия вела меня к этому моменту.

Я делаю первый шаг наружу.

Глава 18

Голодный волк и черная роза под тисом

Выбраться из лагеря оказывается сложнее, чем ожидалось, – спит только знать. Улла проверяет, как повара готовят сладкие пироги к завтраку. Стражи неустанно патрулируют лагерь, все еще настороже после замеченных сегодня бандитов. К счастью, большая часть патрулей курсирует вокруг шатра принца, предоставляя мне возможность в перерыве пробраться к стойлам. Спрятаться среди лошадей куда проще, чем в толпе людей, их тела надежно маскируют меня, пока я крадусь к окраине лагеря, за которым начинается лес. И лишь оказавшись полностью в тени, я оглядываюсь назад – на масляные лампы и лагерные костры, разгоняющие тьму.

Лес знаком мне лучше любого дома, в котором я когда-либо жила, – запах деревьев, лишайника, гнили и сухих листьев. Тот же, что и в лесу Ноктюрны.

Ноктюрна. Я не видела ее всего две недели, а кажется, будто два месяца. Я знаю, она сдержит слово и вернет мне сердце, но только если я принесу ей сердце принца. Если же нет…

Я зажмуриваю глаза и расслабляю плечи. Восточная тропа коротка, но извилиста, и мне приходится взобраться на холм, чтобы увидеть тисовое дерево, выросшее в маленьком скалистом ущелье. Его скрюченные ветви раскинулись среди сосен – само дерево, старое и лишенное коры, выбелено солнцем. Мертвое дерево.

Подходящее место для того, чтобы со всем покончить.

Люсьена нигде не видно, но он был и навсегда останется Шорохом. Он где-то здесь, скрывается в тени, среди скал. Только не на севере – слишком открытое место. Прятаться за упавшим стволом было бы чересчур очевидно. Остается лишь один вариант. Я медленно подхожу к белому тису и прислоняюсь к стволу.

– Если тебя тут нет, значит, я теряю хватку, – говорю я. Люсьен, криво улыбаясь, выходит с другой стороны ствола, и его с недавних пор короткие, цвета воронова крыла волосы развеваются на ветру.

ВОТ ТЫ ГДЕ, МОЙ ПРИЗ. МОЯ ДОБЫЧА. Голод вспыхивает, словно пламя, облизывая мои внутренности.

– С трудом верится, что ты когда-нибудь потеряешь свою сверхъестественную способность меня отыскивать, – отвечает Люсьен. На нем темный доспех Шороха, в котором он был во время нашей первой встречи. Меч Варии по-прежнему прикреплен к его поясу – если я не смогу атаковать внезапно, он ответит, и повторение дуэли обернется катастрофой: долгой, мучительной и грязной. Нужно действовать чисто и быстро. Я должна как можно быстрее покончить с этим, ради самой себя – чем дольше это будет продолжаться, тем сильнее будут сомнения.

Чем дольше это продлится, тем сильнее он будет меня презирать.

ТЕМ СИЛЬНЕЕ Я БУДУ ПРЕЗИРАТЬ САМУ СЕБЯ.

– Как тебе моя речь? – прерывает молчание он. – Все время, пока я ее произносил, мне казалось, будто ты смеешься надо мной за то, что я чересчур серьезен. Знаю, получилось несколько идеалистично, но это то, что я всегда хотел сказать. Только мне никогда не хватало смелости. А потом я встретил тебя и понял…

Черные, словно полночь, глаза Люсьена отрываются от моего лица.

– Прости. Я забегаю вперед.

Повисает очередная долгая пауза, напряжение настолько плотное, что мне кажется, будто я дышу расплавленной сталью.

– Малахит здесь? – спрашиваю я.

Люсьен качает головой.

– Нет. Я сказал ему, что хочу побыть один. Он, как обычно, не послушался, но после того, как я сказал ему, что встречаюсь с тобой, согласился. Не то чтобы у меня много времени. Уверен, он уже идет сюда, пока мы тут беседуем, просто у него сломана нога…

Значит, мне нужно поторопиться.

– Как бы там ни было, – начинаю я. – Думаю, ты стал бы замечательным королем.

Его глаза щурятся, но улыбка все еще играет на губах.

– Стал бы? Что ты имеешь в виду?

КАК ОН ДОВЕРЯЕТ ТЕБЕ, – голод буквально исходит слюной.

Я приближаюсь к нему, не в силах даже на секунду представить себя соблазнительницей. Моя кожа умоляет о новом прикосновении к нему, мечтает почувствовать, как человеческие чувства струятся по нашим венам, его и моим одновременно. Его пальцы, такие длинные и тонкие…

ВЫРВИ ИХ ОДИН ЗА ДРУГИМ. ЗАСТАВЬ ЕГО СТРАДАТЬ, КАК ОН ЗАСТАВИЛ СТРАДАТЬ ТЕБЯ…

Люсьен неподвижен.

– Леди Зера…

– Просто Зера, – мягко прошу я, подходя к нему еще ближе.

– Зера, – он наполовину проглатывает мое имя, и это звучит восхитительно. – Если ты ненавидишь меня за то, что я сделал, – за тот поцелуй, – если я тебе совсем не нравлюсь… Пожалуйста. Просто скажи мне. Ожидание было таким мучительным…

Я мрачно смеюсь.

– О да, невероятно мучительным. У меня оно длилось три года. У тебя, возможно, всего несколько дней.

Он хмурится, все больше похожий на того ершистого и подозрительного Люсьена, к которому я привыкла.

– Три года?

Я почти слышу, как моя свобода бьется у его груди. Могу попробовать ее на вкус – такой легкий и сладкий, свободный от жуткой вины, которую я так долго носила в себе. От этого ужасного монстра. Его сердце освободит меня. Его сердце – единственное, чего я хочу…

ВЫРВИ ЕГО У НЕГО ИЗ ГРУДИ!

– беснуется голод, стирая все остальное – слова Люсьена, его лицо. Мой взгляд прикипает к тому месту, где бьется сердце. Голод становится невыносимым – я чувствую, мое сознание утекает, как вода сквозь пальцы. Сушеной печенью этот голод не утолить. Я голодала слишком долго…

– Зера? Ты в порядке?

Я на мгновение поднимаю глаза, и наши взгляды встречаются. Он все еще улыбается. Даже не представляя, какие темные, жуткие мысли проносятся у меня в голове, улыбается. До сих пор. Меня охватывает горькая ярость.

– Неважно, в порядке я или нет, – хрипло отвечаю я.

– Не говори чепуху…

– Я инструмент, – рычу я, перебивая. – Инструменту не обязательно быть в порядке. Все спрашивают об этом, словно им и правда есть дело, словно самочувствие кого-то вроде меня действительно их волнует! Они понятия не имеют, о чем говорят! Непуганые маленькие идиоты, с такой охотой готовые верить девушке в милых платьях, говорящей милые слова. НЕУЖЕЛИ ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ? Ты был таким умным и недоверчивым, когда мы встретились, но теперь, теперь ты ходишь с глупой улыбкой на лице. Что – неужели я сломала твои хрупкие барьеры? Неужели болезненное увлечение девчонкой-чудовищем ослепило тебя?

Я откидываю голову назад и смеюсь над выражением лица Люсьена – крайнее недоумение. Смущение. Боль. Я делаю ему больно и каждым произнесенным словом разрываю себя на части. Каждое слово предназначено мне самой, той мне, которая в своей жестокости лишь притворялась, будто наслаждается его обществом. Притворялась, будто любит его. Потому что только это между нами и было, только это и могло быть – притворство.

Я жду, что он начнет кричать в ответ, оскорблять в отместку. И совсем не ожидаю, что его руки, грубые и теплые, обнимут меня так резко и быстро, что этого невозможно избежать. Он прижимает меня к себе, и запах дождевой воды наполняет мое сознание, а жар его тела согревает каждую холодную частичку моего естества.

– Ты вовсе не такая, – бормочет он в мои волосы. – Ты не чудовище. Ты умная и очень добрая…

Как он смеет. КАК ОН СМЕЕТ! Голод усиливает мою ярость десятикратно, превращая пламя внутри меня в ведьмовской огонь.

Я отталкиваю его изо всех сил с криком:

– Да что ты знаешь? Ты провел всю свою жизнь в этом убогом городе, не в силах вырваться из сожалений, из тени своей умершей сестры! Ты ничего обо мне не знаешь! Не тебе судить о моей чудовищной сущности!

Люсьен застывает, его лицо в свете двойной луны совершенно неподвижно.

– Ты… Почему ты себя так ведешь? Как будто совсем другой человек.

– Я никогда не была той, кого, как ты думал, ты знаешь, – насмешливо отвечаю я. – Той девушки не существует. Она была здесь с одной-единственной целью, и эта цель еще не достигнута. Девушка, в которую ты влюбился, – та умная и добрая девушка – мертва. Я УБИЛ ЕЕ. Я убиваю ее прямо сейчас, у тебя на глазах, чтобы ты понял, как сильно попался на крючок. На иллюзию. На то, чего нет. Да помогут тебе боги, если ты когда-нибудь взойдешь на трон, – если такая деревенщина, как я, смогла тебя одурачить, кто знает, чего добьется действительно способная актриса.

– Зера…

– Елизера на самом деле. Без фамилии. Дочь пары торговцев, чьих лиц я уже не помню.

– …это не ты, – жестко говорит он. Даже властно.

– Это я. – Я улыбаюсь во все зубы. – Просто ты был слишком глуп, чтобы увидеть. Ослеплен аппетитной грудью и красивым платьем. КАК ЖАЛКО.

Люсьен отшатывается, словно я физически его ударила, и в этот миг я едва не падаю к его ногам. Я хочу обнять его и объяснить, что все мои слова сейчас были ложью. Сказать, что люблю его, выйду за него замуж и буду его королевой в новом, исполненном надежды Каваносе. Идеальный финал. Но все закончится не так. Наше счастье не то, за чем я пришла. Чем больнее будут бить мои слова, тем лучше он усвоит урок. Тем умнее будет в следующий раз, с другой девушкой. Чем тяжелее мои слова, тем ярче засияет правда. А он заслуживает правды больше, чем кто-либо.

Отчаянье. Я чувствую, как оно разверзается подо мной, словно зияющая черная пропасть. Он все еще не достал свой меч. Я тянусь к своему.

ВСЕ КОНЧЕНО, – каркает голод, и эти два слова звенят у меня в ушах оглушающей дисгармонией криков. – ВСЕ КОНЧЕНО! ВСЯ БОЛЬ. ВСЕ МОИ СТРАДАНИЯ – НАКОНЕЦ-ТО КОНЧЕНЫ. СВОБОДА! СВОБОДА ЖИТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНЬЮ… – Мои ноги подходят к нему, длинные зубы скалятся в улыбке. – НАКОНЕЦ-ТО ЭТОТ УЖАСНЫЙ ГОЛОД ЗАКОНЧИТСЯ. Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ МОНСТРОМ, Я НЕ БУДУ МОНСТРОМ, Я БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ БУДУ МОНСТРОМ…

Слепой гнев, слепая страсть поднимаются во мне на краткий миг. Мой меч направлен прямо в грудь Люсьена. В его глазах полыхает тьма, порожденная предательством. Я вижу это – семена ненависти начинают расцветать в его зрачках. Прежняя я – мертвая я – рыдает в раскаянии, ее кровь сворачивается от холода, от ужаса.

Единственный человек в этом мире, который сделал меня по-настоящему счастливой, презирает меня.

Моя рука, сжимающая меч, внезапно начинает трястись.

СДЕЛАЙ ЭТО.

Нет. (Я подняла свою вуаль, и он посмотрел на меня так, словно я что-то значу.)

ОН СДЕЛАЛ БЫ ЭТО С ТОБОЙ, ОН СДЕЛАЛ БЫ ЭТО С ТОБОЙ В МГНОВЕНИЕ ОКА – ВСЕ ЛЮДИ ПРОСТО ЭГОИСТИЧНЫЕ ЖИВОТНЫЕ, ВСЕ ЛЮДИ НЕНАВИДЯТ ТЕБЯ…

Нет. Только не он. (Он повел меня в танце, и его глаза были словно черный янтарь.)

ОН СОБИРАЕТСЯ УБИТЬ ТЕБЯ – ПОСМОТРИ НА НЕГО. ПОСМОТРИ НА ЕГО ЛИЦО. ОН НЕНАВИДИТ ТЕБЯ. ОН СОБИРАЕТСЯ БРОСИТЬСЯ НА ТЕБЯ. АТАКУЙ, ПОКА У ТЕБЯ ЕСТЬ ПРЕИМУЩЕСТВО.

Ты ошибаешься. (Он целует меня. Он целует меня, и наступает конец света.)

СДЕЛАЙ ЭТО, ТЫ, ТРУСИХА, ОН ПРЯМО ПЕРЕД ТОБОЙ! ВСЕГО НЕСКОЛЬКО ШАГОВ! ОДНО ДВИЖЕНИЕ, И МЫ СВОБОДНЫ НАВСЕГДА…

– Нет! – Я сжимаю голову, голод борется со мной как никогда раньше – выворачивая внутренности, сжимая мое горло, чтобы вырваться наружу, завершить то, что ему нужно. – Я не сделаю этого с ним! Не заставлю его страдать! Только не его!

Мои зубы становятся еще длиннее, острее, а крики громче. Я замахиваюсь и отбрасываю меч так далеко, как только могу, прежде чем голод вновь завладевает моим телом.

«Я этого не сделаю, ты, чертов монстр…»

Вспышка жгучей боли – и холодная сталь пронзает мою грудь, срезая половину слов. Я медленно наклоняю голову и вижу клинок, торчащий из того места, где должно быть сердце. Кто-то зашел сзади. Кровь капает с лезвия, впитываясь в платье, и расплывается на черной ткани мокрым багровым пятном. Вперемешку с полосами белой жидкости. Я трогаю жидкость, и тут же с шипением отдергиваю кончики пальцев. Белая ртуть.

Кто-то убил меня. Кто-то, кто знает, что я Бессердечная.

Перед собой я вижу лишь Люсьена и его темные глаза, неподвижные, не выражающие ничего. Отчаянно, безнадежно я тянусь к нему.

– Люсьен, – хриплю я. – Мне жаль. Мне так… жаль.

Ноги подламываются, и земля неизбежно притягивает меня к себе. В носу запах сосен, запах крови. Как это знакомо – сколько дней я провела в лесу Ноктюрны, где меня убивали наемники. Или дикие коты. Сегодня все по-другому. Сегодня, насколько я могу видеть сквозь пелену перед глазами, пока мое тело ни на что не реагирует, это Гавик. Странный Гавик – лохматый, одетый в потрепанную коричневую робу, покрывшуюся, как и борода и волосы, пылью за время путешествия. Только его холодные голубые глаза все те же: два кусочка льда, которые свирепо смотрят на меня. Я слышу, как он говорит с Люсьеном, но различаю лишь половину слов.

– … успел вовремя. Ваш телохранитель сообщил мне, где вы находитесь… Бессердечный теряет сознание после… поражения таким оружием, но в действительности они не умирают… она не боялась умереть на черном рынке… когда я увидел дуэль, у меня возникли подозрения… предательница, блудница и настоящая сука, к тому же…

Шея слегка похрустывает, когда Гавик приподнимает меня за волосы. Он глумится надо мной – я слышу это в его голосе, даже если мой мозг умирает слишком быстро, чтобы понять больше.

– …это идеально… хотя ваш отец будет так расстроен… что и его сын тоже был убит Бессердечной.

Люсьен? Убит… Бессердечной? Я этого не делала. Он все еще жив, я вижу его собственными глазами.

– …целая страна… скорбит о потере кронпринца… жаждет мести, как думаете? Очередная война начнется…

Я вижу отблеск меча Варии, который вытаскивает Люсьен. Гавик раскатисто хохочет, а затем раздается топот множества ног. Люди в тяжелых металлических доспехах окружают нас. Стражники? Они повсюду.

Скрежет дюжины вытаскиваемых из ножен мечей.

Люсьен. Они собираются убить Люсьена! Поскольку очень скоро у меня перед глазами может потемнеть раз и навсегда, я широко их открываю. Нет – только не так.

Слабачка, – насмехается голод так слабо и устало, словно тоже умирает. – Ты оказалась слабой и заслужила это. Он умирает из-за тебя. Ты умираешь из-за него. Как романтично.

Я чувствую это; даже сквозь тьму смерти я чувствую, что голод все еще внутри меня. Он сильнее всего, что осталось там, – любой эмоции, любой энергии. Он все, что у меня есть. Он все, что я из себя представляю на пороге смерти.

Я умирала множество раз, и все же подниматься сейчас больнее всего, что я когда-либо испытывала. Словно под кожей россыпь игл, а в венах вместо крови кислота – я даже моргнуть не могу без очередного спазма. Колени подгибаются, даже ногти пульсируют от боли. Перед глазами лишь смазанное цветовое пятно из движений. Серебряное кольцо стражников, фигура в белом и черная фигура цвета воронова крыла.

Но там, в дуновении ветра, я что-то чую.

Человек, – скрежещет голод. – Страх!

Второй раз в жизни я отдаюсь во власть голода.

Мир – сплошная тьма, но внезапно я начинаю чувствовать жар человеческих тел, вижу цвета – мои конечности скрипят и удлиняются до тех пор, пока я не становлюсь гораздо выше и тоньше. Я чувствую, как зубы вылезают изо рта, наползая на губы, а из кончиков пальцев вырастают когти. Никаких мыслей – лишь отчаяние. Отчаянное желание добраться до окружающих меня вкусных источников тепла. Я двигаюсь как ветер, как вода, порывисто и неотвратимо, двух шагов хватает, чтобы дотянуться до кричащих людишек в сверкающих доспехах. Их так трудно вскрыть, но на стыках брони есть слабые местечки – мягкие местечки, сочащиеся сладкой, как мед, кровью. Меня ранят, но мне уже не больно. Боли больше нет.

Кругом крики, вопли, но все стихает, как только серебристые люди превращаются в кучки костей и плоти. Выбеленное тисовое дерево теперь красное. Лишь одна штуковина безупречно белая – Гавик, и он страшно напуган. Даже обмочился от страха, запах очень едкий. Я настигаю его, запускаю когти глубоко в его грудную клетку и разрываю от пупка до горла. Как это проделали со мной бандиты. Какие бандиты? Я больше не могу вспомнить – есть только вопящий в агонии человек, которого я рву на куски, и какая-то часть меня наслаждается его смертью. Это больше, чем способ утолить голод. Закончив, я отбрасываю его тело в сторону, словно тряпку.

Позади остается лишь один пылающий источник тепла, и я оборачиваюсь, с когтями наготове. Он темный, глаза и волосы цвета полночи, ястребиное лицо, боевая стойка с мечом напоминает ястреба.

Только не его.

ЕГО, – низко, отчаянно вопит голод.

Я протягиваю к нему когти, но меня отвлекает острая боль в голове. «Не его. Не-е-е е-его-о-о!»

Я так опустошена. Грудь ноет. Рана осталась, но пустота на месте сердца кровоточит сильнее. Как же больно – все болит. Я опять уменьшаюсь, когти втягиваются, зубы убираются внутрь рта. Голод борется, рыщет по углам моего разума в последней попытке вернуть контроль.

«Ты в тишине. Ты и есть тишина. – Слова Реджиналла. – Положи руку туда, где должно быть сердце. И ты найдешь его там».

Найду там что? Я кладу руку на грудь и прислушиваюсь. В ожидании иллюзии, лжи. В моей груди ничего не бьется. Там ничего нет уже целых три года.

«Не его. Не его. Только не Люсьена».

Вот оно! Биение сердца! Колотится о клетку ребер так сильно, что отрицать немыслимо, даже если это иллюзия. Как? Как такое возможно? Люсьен, думаю я. Имя сияет ярким светом в кровавой тьме. Люсьен. Мое отсутствующее сердце – нет, мое сердце бьется снова. И снова. Каждый раз, когда я вспоминаю его имя и то, что оно для меня значит, сердце стучит. Люсьен, который теперь меня ненавидит. Люсьен, который меня целовал. Люсьен, который стоит там и смотрит на меня с ужасом в глазах.

Люсьен, который заставляет мое сердце биться вновь.

Боль хлынувшим потоком врывается обратно, заглушая все вокруг, но в голове почти тихо. Лишь голод слабо шевелится внутри. Мое тело кажется легче, чем обычно, легче, чем после первого обращения. Я воздух, шелк, и все же холодная пустота на месте сердца тяжелее, чем когда-либо. Там появился вес – приятный и теплый. Две капли непонятной влаги скатываются по моему лицу, что-то красное капает на листья. Кровавые слезы. Я плачу – плачу, как и описывал Реджиналл. Плачу, потому что в этот миг я свободна.

Кругом красный пейзаж, бугристый и усеянный металлом, и посреди всего этого стоит Люсьен, лицо его в крови и не выражает ничего. Я прекращаю плакать, как только осознаю, что меня окружают тела. Свет гаснет, сменяясь ужасом. Человеческие тела, разорванные в клочья. Городская стража – сколько их было? Я не могу сказать: куски разбросаны, белые волосы эрцгерцога Гавика – единственное, что можно опознать, – медленно пропитываются его собственной кровью.

– Нет… – задыхаюсь я. – Нет, нет, нет! Только не снова! – Я умоляюще оборачиваюсь к Люсьену. – Пожалуйста, Люсьен…

И натыкаюсь на меч Варии, лезвие которого смотрит прямо на меня; твердое и плоское, оно слегка дрожит вместе с рукой Люсьена. В его темных глазах пустота и еще нечто холодное в самой глубине.

Чистый страх.

– Держись от меня подальше, – тихо произносит он, и это конец всему. Я читаю это в его глазах – он больше не видит перед собой ту девушку, которую обнимал всего несколько часов назад.

Перед ним чудовище.

– Пожалуйста…

– Еще один шаг… – Люсьен стискивает зубы. – И я зарублю тебя на месте.

Я замираю. Взгляд Люсьена мечется между мной и горой трупов у моих ног. Меня тошнит, но пошевелиться я не могу из страха, что он ударит мечом. Что я должна сказать? Что тут можно сказать? Я чувствую отвращение, страх и стыд. Как и он. Этого бы никогда не произошло – если бы я только вырвала сердце у него из груди.

ЗАБЕРИ ЕГО СЕЙЧАС, – вновь начинает голод, восставая из-за горизонта сознания.

Я смотрю на Люсьена.

– Беги, – умоляю я. – Оставь меня. Беги, пока можешь.

Наследный принц Каваноса собирается с мыслями. Эта пауза, без сомнения, вызвана сожалением. Одна секунда – вот все, что он готов мне дать, – последняя секунда на то, чтобы запомнить его лицо, запечатлеть в памяти его очертания и красоту, прежде чем он уйдет навсегда. Последняя секунда, чтобы насладиться нашими общими воспоминаниями, прежде чем они разлетятся на тысячи осколков.

Мне следовало бы сразу это признать: в лесах, подобных этому, я на своем месте. Существо вроде меня должно оставаться тут. Ведьмы совершили ошибку, отправив одну из своих жутких марионеток играть на сцене. И теперь дюжина стражей и эрцгерцог заплатили за это своими жизнями. А теперь и Люсьен заплатит за это своим сердцем.

НАШ ПОСЛЕДНИЙ ШАНС, – рабски умоляет голод. – ЗАБЕРИ ЕГО!

Люсьен не убегает. Не знаю почему – он в курсе, на что я способна. И осознает, что я не та, в кого он влюбился. Почему? Почему он продолжает стоять здесь, рискуя своей жизнью? Я хватаюсь за голову, потому что темный голос голода снова усиливается. Все как в тумане, мое тело ослабло от ран. Я не позволяю голоду вновь превратить меня в… монстра, и все же вот он, собственной персоной, напевает мне о длинных когтях и зубах, о непреодолимой потребности убивать. Я пытаюсь призвать тишину, вернуть плач, которому меня учил Реджиналл и который получился у меня в мгновение отчаяния, но голод намного сильнее.

– Люсьен, пожалуйста! Я не смогу долго его контролировать – ты должен бежать, прямо сейчас!

– Ты ее слышал, – девичий голос вклинивается между нами. – Тебе действительно лучше бежать. Но, опять же, ты никогда не был в этом хорош. Вечно оставался, чтобы досмотреть все до конца, как придурок.

Мы с Люсьеном смотрим на окровавленный тис, где у самых корней стоит девушка, по возрасту не старше меня. У нее круглое лицо, спокойное, словно озеро зимним утром, бесформенный балахон скрывает ее тело. Кожа у нее цвета золотистого дуба, глаза словно ониксы, а длинные волосы невероятно темные – цвета воронова крыла. Неповторимая. Незабываемая. Этого не может быть – это не реально. Передо мной двойник или галлюцинация. Люсьен первый находит в себе силы произнести охрипшим голосом:

– Вария.

Улыбка девушки сияет, несмотря на кровь, в которой она стоит.

– Привет, братец.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Благодарности

Когда мне было тринадцать, я осознала, что мечта всей моей жизни – написать фантастическую трилогию. Нечто грандиозное, захватывающее и незабываемое. И хотя для некоторых людей эта книга не станет ни первым, ни вторым, ни третьим, для меня в ней воплотилось все, и потому я в долгу перед многими людьми за то, что мечта стала реальностью.

Книга такого рода не появится на свет до тех пор, пока рядом не появятся люди, охраняющие твой рассудок во время весьма кровавого и чрезвычайно сладостного погружения в другой мир.

Вечная благодарность моим неукротимым редакторам Стейси Абрамс и Лидии Шарп, без которых у меня все пошло бы наперекосяк. Джессике Фауст, за понимание и мудрость, позволившие вытерпеть меня. Гриффину, за то, что всегда был рядом, и за лучшую кесадилью на планете Земля, Деборе – за служение постоянным источником вдохновения, и каждому члену нашей сплоченной семьи за то, что поддерживали меня и мои мечты. Сердечная благодарность Юмингу Ину, чудесному художнику обложки, который потрясающе воплотил образ Зеры на бумаге.

Особая благодарность тебе, мой читатель, за то, что последовал за мной в кроличью нору. Путешествие только началось, и я счастлива пройти его вместе с тобой. Пусть твое чтение всегда будет приятным, а жизнь наполнена радостью.

Примечания

1

Перевод И. Тогоевой.

2

Кранекин – съемный реечно-шестеренчатый механизм натяжения арбалетной тетивы. (Прим. ред.)

Content

Вулф Сара Принеси мне их сердца

Сара Вулф Принеси мне их сердца

Глава 1 Голодный волк и черная роза

Глава 2 Железная леди

Глава 3 Вода для ведьмы

Глава 4 Встреча воров

Глава 5 Голод словно клинок

Глава 6 Змеиное гнездо

Глава 7 Огонь для их рабов

Глава 8 Смеющаяся дочь

Глава 9 Монстры в каждом из нас

Глава 10 Танец лжецов

Глава 11 Правило крови

Глава 12 Яблоко от яблони

Глава 13 Человек без милосердия должен пасть

Глава 14 Грех и тень

Глава 15 Кости как память

Глава 16 Охота

Глава 17 Траган дхим аф-артора аф-реюн хорра

Глава 18 Голодный волк и черная роза под тисом

Благодарности

Примечания