Кирстен Чен

Подделка

Посвящается бабушке

Kirstin Chen

COUNTERFEIT

Печатается с разрешения William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers и литературного агентства Andrew Nurnberg

© Kirstin Chen, 2022

© Смирнова А., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Часть I

1

Первое, что я отметила – глаза. Огромные, как у анимешного персонажа, с большими тяжёлыми веками, искусно накрашенными в сложных медных тонах, обрамлённые наращенными ресницами премиум-класса, густыми и мягкими, как мех норки. Потом волосы – гладкие, но пышные, спадавшие до середины груди тугими кольцами, и кожу, безупречно чистую и очень белую. И одежду – роскошную шёлковую блузку, лабутены. И наконец, сумку – огромную сумку «Биркин 40» классического оранжевого цвета. Тогда я не знала всех подробностей, но, как большинство людей, понимала, что такие сумки – абсурдно дорогие и абсолютно бесполезные. Всё это я к тому, что женщина, стоявшая в дверном проёме кофейни по соседству от моего дома, выглядела очень богатой. Богатой, как туристы из Азии. Как китайцы с материка. Богатой-пребогатой.

Конечно, я была удивлена. За те почти двадцать лет, что мы не виделись, она изменилась так, что уже вообще ничем не напоминала мою соседку по общежитию в первый год учёбы. У неё даже голос изменился. В Стэнфорде у неё был сильный певучий акцент. Каждое слово, которое она произносила, закруглялось на конце, как лист латука. Ей не удавалось смягчать звук «з», он выходил грубым: зэбра, зэлень. Теперь я бы далеко не сразу поняла, что она из Китая. Когда она назвала свою фамилию по телефону, она прозвучала почти как «фен». Ава? Это ты? Это Винни Фееенг.

С какой стати она вообще захотела со мной пересечься? Где она взяла мой телефон? Теперь-то я могу предположить, что она велела своему частному детективу вычислить мои данные, но когда я у неё спросила, она беззаботно ответила: ой, да просто нашла тебя в списке выпускников.

Я не стала расспрашивать подробнее. Я согласилась выпить вместе кофе лишь потому, что мне было любопытно посмотреть, что с ней стало. Она так резко бросила колледж в середине первого учебного года. Никто из моих друзей с ней не связывался, в соцсетях её не было, во всяком случае, под настоящим именем. Время от времени до меня доходили слухи: что она вернулась в свой родной Сямэнь и закончила учёбу там, что она перебралась в Вирджинию ухаживать за больной тётей, что вышла замуж за американца и почти сразу развелась. Подруга моей подруги говорила, что наткнулась на Винни в Лос-Анджелесе во время экскурсии в дорогую частную школу с полным погружением в китайский язык – там, по всей видимости, Винни преподавала чистописание.

Женщина в дверном проёме меня увидела. Ава! – воскликнула она и помчалась ко мне, распахнув в объятии одну руку – раскинуть другую ей мешала увесистая «Биркин». Работники кофейни взглянули на неё с ленивым любопытством, может быть, приняв её за кого-то из инвесторов, а потом вновь уткнулись в свои экраны.

Я постаралась одеться получше, сменила привычные леггинсы на нормальные штаны на молнии, нанесла консилер под глаза. Но сейчас я чувствовала себя заурядной, как коричневый бумажный пакет.

Винни заказала двойной эспрессо и, взяв чашку и блюдце кукольного размера, подсела ко мне. Первым делом я спросила, что привело её в Сан-Франциско, и она ответила, что она тут по делам – производство сумок, тоска смертная – и рассеянно отмахнулась, продемонстрировав кольца вечности[1], унизанные изумрудами и сапфирами. Подумать только, я оставила дома обручальное кольцо, чтобы не показаться слишком броской!

Вижу, ты удивлена, почему я позвонила, сказала она. Она объяснила, что её близкому другу в Китае понадобилась пересадка печени, и он хочет, чтобы операцию провели в США. Мой муж ведь хороший хирург – могу я дать его контакты? Конечно, она понимает, что он очень ценный специалист.

Ещё раз: мы двадцать лет не общались! Неправильно истолковав моё выражение лица, она сказала: я понимаю, после выборов трансплантаты для иностранцев почти не достать, но, пожалуйста, твой муж ведь может просто поговорить с моим другом?

Ладно, пообещала я, передам Оли. Она рассыпалась в благодарностях, а потом сказала: ну а как ты вообще, Ава? Расскажи мне всё. Мы столько лет не общались.

Я быстренько пробежалась по списку (пока она усердно делала вид, что частный детектив ей всё это не сообщил). Муж, Оливье, о котором она, судя по всему, уже немного знает, наполовину француз, наполовину американец, женаты четыре года. Малыш Анри двух лет – хочешь посмотреть фото? Вот он в нашем саду, да, мы живём на этой же улице, чуть правее.

А с работой как?

Я дала стандартный ответ: оставила юридическую фирму, когда родился Анри, и теперь работаю из дома, так удобнее, баланс и всё такое. Пока я говорила, я изучала её лицо, пытаясь понять, что изменилось. Конечно, пластика век, сильная подтяжка лица, включая лазерную хирургию и микротоковую терапию, качественное наращивание волос, дизайнерская одежда. Но дело было не только в этом. Сидя напротив меня, прихлёбывая кофе из крошечной керамической чашечки, Винни выглядела спокойной, расслабленной, выглядела как человек, который вписался в этот мир.

Что произошло с той полноватой серьёзной девочкой, которая вошла в нашу комнату, таща за собой пару потёртых ядовито-розовых чемоданов, набитых, как потом выяснилось, акриловыми кардиганами и плохо сидевшими брюками из полиэстера? С этой самой минуты стало ясно, что мы не подружимся.

Почему, спросите вы? По обычным стереотипным причинам, которые так важны для подростков. Она была неловкой, нелепой, запуганной. Страшно запуганной. Только что с корабля.

Нет, я тоже тогда была не особенно крутой, но мой случай был не критичным. Я понимала, что хорошие друзья по колледжу меня исправят, а плохие утянут на дно, и что у меня лишь крошечный клочок времени, чтобы сделать правильный выбор.

Понимаете, детектив, мне тогда казалось, что я всю жизнь ждала возможности попасть в Стэнфорд. Я выросла в пригороде Бостона – в Ньютоне, если вам интересны подробности – и была тихой зубрилой, которую никто не замечал. Ну то есть учителя, конечно, замечали, потому что у меня были отличные оценки, но постоянно меня путали с Розой Ши, моей такой же тихой зубрилой-подругой. Ещё несколько похожих на нас ребят со мной дружили, но для всей остальной школы, для нормальных её учеников, я была невидимкой.

Хотите пример? Однажды брат приехал домой на каникулы, мы пошли за мороженым и наткнулись на Митча Паулсона, его бывшего партнёра по теннису. Парни пожали друг другу руки, похлопали по плечам, ну и я помахала рукой этому Митчу. И клянусь вам, лицо Митча ничего не выражает. Гейб ему говорит: это Ава, моя младшая сестра, – а Митч отвечает: очень приятно, рад познакомиться.

Рад познакомиться! Я видела больше десятка их матчей. Я знала, с кем Митч встречался в выпускном классе, и с кем встречался до этого, а он вообще понятия не имел, кто я такая.

В Стэнфорде было полным-полно таких, как я. Я купила себе контактные линзы. Я отрастила волосы до такой длины, чтобы можно было заплетать их в косы. Я хотела, чтобы меня заметили, и если мне не досталась в соседки по комнате высокая спортивная блондинка, я не собиралась позволить той, которая мне досталась, встать у меня на пути.

В свою защиту скажу, что я старалась не быть с Винни гадкой. Я скрывала своё раздражение и отвечала на её бесконечные вопросы – в основном стандартные, типа где взять студенческое удостоверение, какой пароль от общей почты. Но помимо этого, у неё была отвратительная привычка путать меня со своим карманным словарём. Она поминутно спрашивала, что значит то или иное непонятное ей слово, вроде двойственность, соответствие, тщеславие.

С учётом того, что большая часть нашего общения в колледже сводилась к её просьбам о помощи, мне, наверное, не стоило очень уж удивляться тому, что она и теперь попросила помочь с операцией её друга.

Остаток дня она осыпала меня комплиментами, говорила, например: не удивлена, что у тебя такой талантливый и такой красивый муж. И: всегда знала, что у европейцев и азиатов получаются самые чудесные дети. И: из всех девчонок в колледже я больше всех завидовала тебе. Растаяв от её лести, я не сразу поняла, что уже попалась на крючок, с самого начала, ещё когда совершенно её недооценила.

Винни изображала интерес к истории нашего с Оли знакомства, когда воздух пронзил крик, который я ни с чем не спутаю. Я повернулась на этот крик, вслед за мной Винни и другие посетители. На тротуаре у кофейни лежал на спине мой Анри с красным от ярости лицом. Рядом с ним на корточках сидела Мария, храни её Господь, и что-то пыталась ему втолковать со спокойной решимостью во взгляде.

На долю секунды мне захотелось сделать вид, что я тут вообще ни при чём (и прежде чем вы обвините меня в бессердечности, детектив, хочу заметить, что его истерики не прекращались почти никогда). Двое мужчин в стильных очках, сидевшие за соседним столиком, обменялись ухмылками, и я, объяснив Винни, что этот визжащий ребёнок – мой, выбежала за дверь.

Что случилось, спросила я Марию, склонившись над сыном, бешено дрыгавшим ногами. Он приоткрыл один глаз, увидел, что это я, и продолжил завывать.

Мария вздохнула. Ничего, как обычно, бедняжечка.

Я погладила потные волосы Анри. Ну, булочка моя, что такое? Расскажи маме, что не так.

Но рассказать он не мог, и в этом был корень всех наших проблем. В возрасте двух лет он был вдумчивым и глубокомысленным человеком. Больше всего на свете он стремился передать свои чувства, для описания которых у него не было языка, и кого из нас это бы не расстроило? Так что ему приходилось разражаться истерикой по самым безобидным причинам: посадили в коляску, вытащили из коляски, схватили за руку, чтобы перевести через дорогу, вытерли полотенцем после купания. Что угодно могло вывести его из себя. В первые несколько лет жизни он так много орал, что постоянно хрипел. Нет, нет, мой ребёнок полностью здоров. Сейчас он чувствует и ведёт себя намного лучше, пусть даже его голос по-прежнему как у маленького Рода Стюарта.[2] Это даже довольно мило, правда.

Но в тот день мой сын продолжал визжать, пока мы с Марией повторяли весь наш репертуар трюков: гладили ему животик, потирали макушку, щекотали предплечья, сводили и разводили ноги. Женщина, выгуливающая золотистого ретривера, сочувственно закудахтала. Няня велела паре мальчиков-близнецов перестать пялиться.

Единственное, что можно было сделать – сесть на корточки и ждать, издавая успокаивающие звуки, которые воспринимались им как белый шум. Какое-то время спустя Анри устал. Его пинки стали менее неистовыми, мышцы лица ослабли. Я протянула руку и пощекотала ему живот, чего иногда было достаточно, чтобы помочь ему окончательно расслабиться. Но не в этот раз. В тот момент, когда мой палец коснулся его мягкого животика, его челюсть отвисла, и он издал душераздирающий крик. Плач снова разразился в полную силу. Я вновь села на корточки и уже собиралась сказать Марии, чтобы она подняла его с тротуара и, как может, тащила домой.

Но тихий, тёплый голос за моей спиной запел китайскую детскую песенку. Льенг жи лао ху, льенг жи лао ху, пао де куэй, пао де куэй.

Обернувшись, я увидела, что Винни стоит, согнувшись, положив руки на колени, и сосредоточенно напевает о двух тиграх, одном без глаз, а другом без хвоста. Джен цси квай, джен цси квай. Я узнала мелодию – мы это пели в начальной школе на уроках китайского.

Плач внезапно прекратился. Не переставая петь, Винни отцепила пушистый серый брелок с ручки «Биркин». Не давай ему, он тебе не вернёт, выдохнула я. Но она протянула меховой клубок Анри.

Надеюсь, это не настоящая норка, пробормотала я. Анри сжал шарик и пискнул от удовольствия. Густая струя слюны упала на мягкий мех.

О Господи, воскликнула я. Винни рассмеялась и потрепала Анри по голове, и тот сладко заурчал.

Это тётя Винни, сказала я. Скажешь ей спасибо?

Он вытер мехом слюнявые губы.

Я объяснила Винни, что, хотя он всё понимает, он пока не говорит, и Оли объясняет эту небольшую задержку тем, что он станет билингвом.

Какой умный мальчик, сказала Винни.

Мне было стыдно возвращаться в кофейню, так что когда Мария каким-то чудом умудрилась без происшествий усадить Анри в коляску, я предложила пойти к нам.

У нас дома Винни тут же уселась за пианино и сыграла «Ты мигай, звезда ночная», напевая на китайском – ей шань ей шань льянг джинг джинг – и уча Анри показывать мигающие звёзды его пухлыми маленькими лапками.

У меня защипало в глазах. Прошло всего полгода, как не стало мамы. Она должна была научить Анри китайскому. Она растирала мне спину и говорила, что это нормально – уставать так, чтобы вырубиться, когда чистишь зубы. Она отговаривала меня от того, чтобы посадить Анри на строгую диету из лосятины и оленины, когда я во всём винила гормоны и антибиотики.

Винни заметила слезу, бегущую по моей щеке, и убрала руки с клавиш.

Что случилось, Ава?

Анри подёргал себя за мочку уха, сигнализируя о начинавшем нарастать волнении. Ничего. Продолжай.

Она опустила руки на колени. Вопль Анри, начавшись с низкого грудного рычания, стал набирать силу, поднимаясь по шкале до полной полицейской сирены.

Мария, позвала я.

Няня выбежала из кухни, вытирая руки о джинсы, подхватила Анри и потащила в спальню. Я взяла салфетку и вытерла щеки.

Оли говорит, что это фаза.

Конечно, сказала Винни. Все малыши такие.

Я не хотела, чтобы она подумала, будто я плачу из-за сына, поэтому рассказала ей о маминой смерти. Она зажала рот рукой. Она помнила мою маму, которая как-то раз приезжала в Стэнфорд.

О, Ава, мне так жаль. Она, наверное, была такой чудесной бабушкой.

Я сказала ей, что первые три месяца жизни Анри она жила с нами в одной комнате. Она просыпалась каждый раз, когда нужно было его кормить, меняла бесчисленное количество подгузников, обещала мне, что когда-нибудь он перестанет плакать. Она упала замертво – по-другому это не описать – на беговой дорожке в спортивном зале. Внезапная остановка сердца. Шестьдесят девять лет, худая, как гончая, и даже простудой почти не болела.

Вопли сына сменились прерывистыми рыданиями. Норковый брелок Винни лежал на ковре, серый и мокрый, как подарок от кошки. Наклонившись, чтобы поднять его, я заметила выбитое на металлическом зажиме слово FENDI.

Вот блин, сказала я.

Ничего страшного. Оставь себе, пусть Анри играет.

Как только она ушла, я стала искать в Интернете такой же брелок, чтобы возместить ущерб. И угадайте, сколько он стоил? Шестьсот баксов. Само собой, я решила ничего не компенсировать. В следующий раз, когда у Анри случился приступ, я помахала обслюнявленным шариком перед его лицом. Он рассердился, оттолкнул брелок и продолжал кричать.

После этого Винни давала мне знать всякий раз, когда приезжала в Сан-Франциско из Лос-Анджелеса. По ее словам, она регулярно приезжала сюда по работе, поэтому часто останавливалась в отеле «Сент Реджис» в центре города. Я была впечатлена. В последний раз, когда я смотрела, сколько там стоят номера, они стоили семьсот баксов за ночь.

Учитывая всё, что я сказала до этого, вы, должно быть, задаётесь вопросом, почему на этот раз я так охотно с ней подружилась. Что ж, признаюсь – сначала я была ослеплена её богатством и красотой, её чрезвычайной самоуверенностью. Я полагаю, что в каком-то смысле я так и не выросла из студенческих штанишек и по-прежнему хваталась за крутых друзей, как за спасательные круги.

Но была и более глубокая причина. Она заключалась в том, что никто, кроме моей мамы, не мог успокоить Анри, и я была в отчаянии. Сын по-прежнему просыпался каждые три часа или около того, а это означало, что я уже два года не могла позволить себе целую ночь спокойного сна.

Днями напролёт я пялилась в экран ноутбука, изучая специальные диеты для подавления истерик, пока решительная Мария возила Анри с терапии сказками на уроки музыки и в парк. На той неделе, когда позвонила Винни, мне прислали восемь фунтов бизоньего мяса из Висконсина, и все они были спрятаны в потайной морозильной камере в гараже, потому что Оли питал особое презрение к лженауке о питании. И правильно! Я думаю, мы все согласимся, что моё поведение было неуравновешенным.

О, и кстати об Оли – я говорила, что он правильно сделал, когда перешёл из университета Калифорнии в Стэнфорд? Несомненно, звёздный шаг в карьере, но к тому же бесконечно долгая поездка на работу вдобавок к бесконечно долгому рабочему дню, а это означало, что Оли не успевал вернуться домой к тому времен, когда Анри надо было укладывать спать.

Так что, как и всякая перегруженная молодая мама, я была благодарна Винни за помощь.

Оли был рад услышать, что Анри полюбил мою бывшую соседку по комнате, но, как и вы, немало удивился, что мы так резко сдружились. Единственное, что я рассказывала ему о Винни, – историю скандала с академическими тестами. Полагаю, вы уже в курсе?

Нет? Что, вообще нет? Ясно. Да, наверное, это логично. Вряд ли Стэнфорд очень уж распространялся.

Это было в двухтысячном году и мало чем отличалось от недавнего инцидента с теми голливудскими воротилами, которые подделывали результаты академических оценочных тестов, чтобы отправить своих детей в лучшие высшие учебные заведения, за исключением того, что в том случае преступниками были граждане Китая. По сообщениям прессы, правоохранительные органы США обнаружили пекинскую компанию, которая нанимала опытных доверенных лиц – в основном китайских аспирантов и студентов – для сдачи тестов, вооружала их поддельными паспортами и отправляла на сдачу вступительных экзаменов вместо богатых абитуриентов-китайцев. Правоохранительные органы конфисковали документы компаний и обнародовали информацию, а университеты быстро отреагировали. Троих китайских студентов исключили из Гарварда, одного из Йельского университета, двоих из Массачусетского технологического института, ещё нескольких из Пенна, Колумбийского и Корнеллского университетов. И клянусь вам, никто не писал статьи в защиту этих ребят, изображая их невинными жертвами, которые не должны нести ответственность за преступления своих родителей. Нет, когда дело дошло до иностранных студентов, всеобщим желанием было выгнать этих негодных китайских мошенников из наших колледжей!

Я помню, как стояла у фонтана на Уайт-Плаза с ребятами с семинара и корпела над свежими номерами «Стэнфорд Дейли», а потом вернулась в свою комнату и обнаружила Винни в слезах, беспорядочно кидавшую свитера и футболки в свои розовые чемоданы. Она сказала мне, что у её отца был инсульт. В тот вечер ей надо было улетать, а на следующей неделе начинались экзамены. Я сказала ей, что мне очень жаль, и свернула свой номер «Дейли» плотным квадратом.

Ты же сказала методисту? – спросила я. Собрав носки в охапку, она ответила: сейчас я не в силах об этом думать.

Я предложила сама оповестить её преподавателей, и она улыбнулась сквозь слёзы и поблагодарила меня.

В день последнего экзамена я получила письмо от Винни. Её тетя прилетала из Вирджинии, чтобы помочь ей собрать остальные вещи. Винни уходила из колледжа. Она не объяснила, почему.

Само собой, весь колледж считал, что Винни мошенница, что за неё сдал экзамены кто-то другой. Джоанна Трэн и Карла Коэн, с которыми я дружу до сих пор, только и говорили что о грамматике Винни, бесконечно далёкой от совершенства. Она путала мужской и женский род, настоящее и прошедшее время, забывала об окончаниях глаголов. Очевидно, она не могла сдать даже устные оценочные тесты, не говоря уже о том, чтобы написать сложное сочинение. Девчонки восприняли поступок Винни как личное оскорбление. Джоанна стучала кулаком по хлипкой стене общежития, возмущаясь, что ей пришлось трижды пересдавать экзамен, чтобы набрать нужный балл, а дети богачей просто отстёгивали деньги и всё.

Я тоже не сомневалась, что Винни мошенница и что она выдумала папин инсульт. Но я не злилась. Если я что и чувствовала по отношению к ней, то только жалость. Может быть, потому что я видела, как она старалась; может быть, потому что я знала, что она вовсе не из богатой семьи. Её родители не были высокопоставленными чиновниками, как предки гарвардской золотой молодёжи. Её отец был директором средней школы, мама – секретаршей. Она смогла оплачивать учёбу только потому, что выиграла государственную стипендию, а тётя из Вирджинии присылала ежемесячные чеки. При этом она по вечерам продавала кофе в киоске напротив библиотеки, по выходным подрабатывала няней и репетитором. Она выбирала курсы лекций, исходя из количества необходимых книг, по возможности записывалась на те же курсы, что и я, чтобы брать книги у меня. Она ставила себе будильник на какую-то несусветную рань и к тому времени, как я просыпалась, уже доделывала домашнюю работу, чтобы я спокойно читала книги и не злилась на неё.

На следующий день после того, как я получила письмо от Винни, пока Карла, Джоанна и остальные праздновали конец учёбы, я стащила несколько коробок из мусорного бака за книжным магазином и упаковала оставшиеся вещи Винни. Когда её тетя и дядя появились у нашей двери, они были ошеломлены тем, что я сделала. В знак благодарности они пригласили меня на ужин. Винни меня так и не поблагодарила. Вне всякого сомнения, у нее было слишком много других забот.

Говорила ли я с Винни по поводу экзаменов? Нет, не вижу смысла. Зачем поднимать эту тему спустя столько времени? Она заплатила за свое преступление тем, что ей пришлось оставить колледж, чего нельзя сказать о голливудских мальчишках.

2

Вскоре Винни стала неотъемлемой частью нашей семьи. Каждый раз она приходила как раз вовремя. Не знаю, как ей удавалось угадывать, когда всё окончательно выходило из-под контроля, и появляться с ласковыми словами, тёплыми объятиями, подарками для Анри.

Как-то она принесла в сумке (другой роскошной «Биркин», на этот раз переливчато-синей) книгу китайских сказок с великолепными иллюстрациями. Честно скажу, что не узнала мальчика, который забрался к ней на колени, чтобы послушать историю о пастухе и ткачихе. Эту историю о двух влюблённых, которых разделяла небесная река (Млечный путь, на случай, если вам интересно), в детстве рассказывала мне мама, и она была невероятно длинной и запутанной для ребёнка возраста Анри.

Какое-то время внимательно послушав, он вскоре заскучал и сжал уголок страницы. Но Винни отреагировала молниеносно, и, прежде чем он успел дёрнуть страницу на себя, поймала его кулачок и строго сказала по-китайски: нет. Я выпрямилась, готовая метнуться к сыну и начать успокаивать истерику, но случилось чудо: вместо того, чтобы, как обычно, взвыть, он улыбнулся от уха до уха, спрыгнул с колен Винни и побежал к пианино. Плюхнувшись на кожаную скамью, он замолотил по ней кулачками, умоляюще глядя на нас, отчего мы все расхохотались. Мария пробормотала, что он, наверное, вырастет пианистом, и я расчувствовалась и сжала её руку. Это была не такая уж глупая фантазия – Оли в юности считался музыкально одарённым.

Остаток дня мы провели, распевая детские песенки, сперва на английском, потом на китайском, а потом Мария научила нас нескольким на испанском. Анри радостно притопывал ногами и покачивался туда-сюда от наплыва чувств. Я была в самом разгаре выбора детского сада – вы ведь знаете, как трудно записать ребёнка в хороший детский сад, правда, детектив? В Лигу Плюща попасть и то проще? – и когда Анри подошёл к Винни, положил голову ей на колени и безмятежно вздохнул, я впервые смогла представить, как он проведёт без нас целый день.

Эту идиллическую сцену и узрел Оли, вернувшись домой на целый час раньше, чем обычно. В кои-то веки он смог быстро расправиться с делами и тут же помчался домой, чтобы удивить меня и пригласить на ужин.

Я познакомила их с Винни. Она сжала его руку обеими ладонями и поблагодарила, что согласился помочь её другу. Он добродушно похлопал её по плечу и сказал, что только рад.

Быстро собрав вещи, она направилась к двери, не желая мешать нашему семейному отдыху, но едва она обулась, Анри расплакался. Он неуклюже подбежал к ней, прижался к её ноге. Я попыталась его оторвать, объяснить, что тёте Винни пора к себе, что ей нужно работать, что она скоро придёт. В ответ Анри выдал такой оглушительный вопль, что Оли предложил: Винни, может, составишь нам компанию? Мы просто идём в ближайшую пиццерию.

Какое-то время она помялась, ожидая, что скажу я, но я уже так давно куда-то не выбиралась с мужем, что меня разрывало на части. Вой Анри поднялся до предела, Оли вновь повторил предложение. Ладно, сказала она, если только я не помешаю.

Нет, конечно, наконец ответила я.

Ужин прошёл настолько гладко, насколько может пройти ужин в компании двухлетнего малыша. Анри сидел рядом с Винни и выражал свою радость тем, что старательно портил меню зелёным и малиновым карандашами, а потом подарил ей свой шедевр. Мы наслаждались пиццей, обжигая нёбо пузырящейся моцареллой, а когда Анри занервничал, я предложила ему айпад и наушники.

Лишь когда наши тарелки опустели, стаканы с водой в последний раз наполнились, а рядом с локтем Оли положили чек, мой супруг вытер салфеткой рот, откашлялся и сообщил нам такую неблаговидную информацию. Иногда я думаю: может быть, он специально так всё подстроил, чтобы Винни отправилась ужинать с нами, и мне пришлось бы сделать над собой усилие и не выдать свою реакцию?

До этого момента наш разговор был безобидным. С темы роста цен на жильё мы перешли к теме пробок, и Оли, конечно, не мог не пожаловаться на свой ужасный путь до работы. А знаете, сказал он, кажется, я нашёл решение.

Вот как? – спросила Винни.

Вот как? – спросила я.

И тут выяснилось, что коллега Оли предложил ему снять небольшую квартирку на Калифорния-авеню, в десяти минутах от больницы. Квартирка пустовала уже несколько месяцев, так что коллега давал хорошую скидку.

Я растянула рот в улыбке, от которой заболели уголки рта. Ты что же, будешь жить в Пало-Альто?

Калифорния-авеню – красивая улица, сказала Винни.

Оли отвёл взгляд. Я подумал, можно же попробовать. Хотя бы в эту неделю. И когда я буду работать по выходным.

Разумное решение, сказала Винни. Там ведь та классная пиццерия с очень длинными очередями?

«Джоаниз», ответил Оли, но я слышал, что не такая она уже и классная.

Разумное решение? – спросила я, по-прежнему ухмыляясь, как шут. Бросить жену одну с беспокойным двухлеткой?

Медленно и спокойно, будто делал выговор этому самому двухлетке, Оли сказал мне: не надо, Ава. Мы ведь всё обсудили до того, как я решил сменить работу.

Мы обсуждали переезд всей семьёй.

Да, а до этого что я должен делать?

А до этого ты должен идти на определённые жертвы, потому что так лучше для всей семьи.

Выражение его лица стало жалобным. Тогда зачем ты уговорила меня согласиться на эту работу?

Я повернулась к нему лицом, чтобы он видел мой взгляд. Потому что это работа твоей мечты. Потому что так и поступают хорошие супруги – поддерживают друг друга, помогают добиться успеха.

Я говорил, что меня и та работа вполне устраивала. Я был счастлив.

Я сняла с колен салфетку и бросила на стол. Винни вдохнула поглубже. Даже Анри оторвался от айфона. Слишком большие наушники свисали до его подбородка, как уши Снупи.

Ладно, сказала я, поговорим об этом дома. Отодвинула стул, намеренно постаравшись, чтобы его ножки как следует проехались по полу, и насладившись оглушительным визгом.

Оли бросил на стол пачку двадцаток, ловко оттолкнув руку Винни, когда та попыталась добавить к этой стопке из своего кошелька. Без предупреждения сдёрнул Анри с высокого стула, и тот моментально заревел.

Возле пиццерии Винни погладила Анри по щеке, вызвав у него унылый стон. Остановила такси, стоявшее поблизости, и, обняв меня, сжала мои плечи и прошептала прямо на ухо: Звони.

Моё лицо обдало жаром. Я не могла поверить, что позволила ей лицезреть всю эту сцену. Как только она ушла, я набросилась на Оли. Зачем ему было устраивать такое на глазах у моей подруги? Как он мог меня так унизить?

Он фыркнул. Я и подумать не мог, что ты так разозлишься.

Я развернулась и пошла обратно к дому, предоставив ему тащить Анри, коляску и сумку с игрушками.

Я знаю, что вы хотите сказать, детектив. Что мешало мне просто собрать вещи и переехать на полуостров вместе с мужем? Сейчас ведь я именно это и собираюсь сделать.

Одна важная причина – Мария. Мы сменили трёх нянь, прежде чем нашли её, и я знаю, что это избитое клише, но она и впрямь была частью семьи. За всё то время, что она была с нами, она только один раз заболела – ужасный случай пищевого отравления, – и я никогда не забуду, как расстроился Анри, услышав, что она не придёт. Он плакал так сильно, что у него началась гипервентиляция, его маленькая грудь гудела, как меха аккордеона. Я не могла его утихомирить. Я кричала Оли в трубку, что наш сын никак не успокоится, что у него посинели губы, он сейчас потеряет сознание. Раздражающе спокойный, Оли велел мне не паниковать и звонить в 911, если он через минуту не придёт в себя. Анри как раз через минуту и очнулся, но мой ужас был еще достаточно свеж, чтобы при одном только воспоминании о том случае мой пульс начинал учащённо биться.

Мария стала мне родственницей. Она была со мной в тот день, когда папа сообщил мне, что мамы больше нет. Я не могла разобрать, что он пытается сказать сквозь рыдания. Он повторил, что она умерла, и резко сбросил звонок, чтобы связаться с моим братом. Войдя в кухню, Мария увидела, что я стою у раковины, кран открыт на полную мощность, и вода хлещет по ситу с клубникой, которое я сжимаю в руках. Я спросила её, может такое быть, чтобы я ослышалась. Она крепко обняла меня сильными жилистыми руками, уложила в постель и строго сказала, что для меня сейчас главное – пережить горе, а об остальном позаботится она. Несколько часов спустя, выглянув в окно, я увидела, что она стоит на коленях рядом с Анри и они, соприкасаясь головами, запускают в небо жёлтый воздушный шарик.

Второй причиной, мешавшей мне сделать этот шаг, стала моя глупая гордость. Здесь, в Сан-Франциско, в окружении бывших коллег, я была юристом в длительном декретном отпуске, даже в творческом отпуске – понятие, которое в последнее время вышло за пределы академических кругов и проникло в корпоративную жизнь. В последние пару лет мои знакомые всё чаще брали оплачиваемые отпуска и путешествовали по миру, работали волонтёрами в заповедниках, медитировали в ашрамах. Здесь, в Сан-Франциско, я могла сказать себе, что не так уж отличаюсь от них.

Однако с тех пор, как не стало мамы, я все больше убеждалась, что никогда не смогу вернуться к налоговому законодательству и тирании оплачиваемых часов. Эта мысль так меня пугала, что я никому об этом не говорила. Понимаете ли, в моей семье всего несколько профессий считались приемлемыми – юриспруденция, медицина, инженерное дело. Я выбрала первую, потому что она раздражала меня меньше всего. Так что я с самого детства знала своё предназначение в жизни: хорошо выполнять свою работу и терпеть её до пенсии.

Это вам, наверное, кажется глупым, детектив? Вы мечтали работать в правоохранительных органах, ещё когда были маленькой девочкой? А, ваш отец был детективом. Уверена, он сказал вам, что вы можете быть кем угодно, независимо от пола.

Боюсь, я не могу понять этот уровень свободы. Даже в тридцать семь лет я по-прежнему думаю о том, что сказала бы моя бедная мать, если бы узнала, что я решила стать тренером по йоге, дизайнером интерьеров или пекарем – не то чтобы я мечтала об одной из этих профессий, но это лишь подчёркивало нелепость моего кризиса. Кажется, я больше не хотела заниматься вообще ничем!

Так что я сказала Оли? Ничего. Больше всего я боялась его неодобрения.

Расскажу вам историю, которая, может быть, объяснит, что я имею в виду. Сразу после окончания юридического факультета Беркли я устроилась в крупную фирму и целый год работала практически только с одним ужасным партнёром. Его звали Винс Гарибальди. Громкий, потный, безжалостный, мелкий тиран, швырявший на пол стеклянные пресс-папье и называвший нас ублюдками, стоило нам накосячить. Я постоянно боялась, что меня уволят.

Когда он не орал на нас, Гарибальди жаловался на свою бывшую жену. Как и он, она была успешным адвокатом, но уволилась, когда у них родился третий ребенок, и это, как он утверждал, стало началом конца. Она превратилась из яркой, уверенной в себе, любознательной женщины в замкнутую и скучную. Она не могла поддерживать разговор, который не вращался вокруг того, что говорили и делали дети.

Не будь он моим начальником, я сказала бы ему, что надо было подумать об этом, прежде чем заводить столько детей. Но в то же время я, увы, понимала, откуда растут ноги. В то время мы с Оли только начали встречаться, и мне нравилось, что мы так друг другу подходим во всех отношениях: одинаково прекрасное образование, одинаково престижная работа. Мы были как силовая пара на тренировке. На праздничной вечеринке его факультета, когда его наставник спросил, как мы справляемся с изнурительным графиком Оли, он ухмыльнулся и сказал: у Авы график ещё хуже, чем у меня.

Что бы подумал Оли, если бы я отказалась от своей карьеры, чтобы, ну, не знаю, писать кулинарные книги? Последовать за мужем на Полуостров значило сделать ещё один опасный шаг к тому, чтобы стать нудной домоседкой.

Сейчас, оглядываясь на прошлое, я вижу, что многое понимала неправильно, вижу все мои предвзятые представления и ошибочные предположения. Да, Мария – великолепная няня, в высшей степени компетентная и заботливая, но я была настолько убеждена в своей никчёмности как матери, что поставила ее на пьедестал, уверенная, что лишь она одна сможет обеспечить благополучие моего сына.

И так же, как я недооценивала себя, я недооценивала своего мужа. Он хотел, чтобы я стал успешным и авторитетным юристом, потому что я сама всегда говорила, что хочу именно этого. Как вы знаете, с тех пор я рассказала ему обо всем, вообще обо всем, и хотя ему потребуется время, чтобы все это переварить, одно я знаю точно: то, куда мы будем двигаться дальше, вообще не зависит от того, продолжу я работать юристом или нет.

Но я отвлеклась. Хватит обо мне. Мы ведь здесь, чтобы говорить о Винни.

3

Хотя Винни и настаивала, я не стала ей звонить после того унизительного ужина. Я просто погрязла в своих страданиях и воображала всё более ужасающие сценарии. Моё воображение вышло из-под контроля. Дошло до мыслей, что Оли завёл роман с какой-нибудь молоденькой медсестричкой – иначе чем объяснить, что он вообще по мне не скучает.

Я старалась сохранить лицо. Я занялась подготовкой заявлений в детский сад, крайний срок подачи которых был на этой неделе. Снова и снова я объясняла, почему именно этот детский сад – лучший выбор для моего ребёнка (и вы не хуже меня знаете ответ – потому что он находится в шаговой доступности от нашего дома). Я излагала свою философию воспитания, подробно рассказывала о своих надеждах и мечтах относительно образования сына, о его выдающихся качествах. Поклонник классической фортепианной музыки. Восторженный, но тактичный друг соседских собак.

По ночам я втискивалась в новую кроватку Анри, потому что это был единственный вариант унять его плач из-за папы – и потому что, если уж совсем честно, мне так тоже было легче. Бесчисленное число раз я набирала одно и то же сообщение Карле и Джоанне, но так и не решилась его отправить. Даже печатать слова «мне кажется, Оли меня бросил» казалось опасным, как будто, напечатанные, они тут же воплотились бы в реальность. Короче говоря, я была в полнейшем раздрае.

Именно этот момент моей наибольшей уязвимости показался Винни идеальной возможностью для бизнеса. До этого её главной целью было заручиться помощью Оли в плане операции её больного друга, Босса Мака (да, его все так называют). Однако теперь, почувствовав, что она может воспользоваться моим хрупким положением (и моим знанием налогового законодательства), она расширила амбиции, чтобы завербовать меня в свои ряды.

В то серое январское утро она позвонила узнать, как я держусь.

Нет, правда, как ты? – спросила она, и в её голосе звучало искреннее сочувствие.

Изношенный шнур внутри меня оборвался. Из глаз хлынули слёзы.

Ава, тихо позвала она. Ты тут?

Да, с трудом выдавила я. Один-единственный слог дался мне так тяжело, что я потеряла всякую надежду её одурачить.

Всё в порядке?

Нет.

Какое-то время она молча слушала, как я глотаю воздух, пытаясь собраться с духом, а потом сказала: ему будет так плохо одному, что это и месяца не продлится.

Почему-то это меня рассмешило. Я сказала: он заключил договор на полгода.

Неважно. Я всё равно уверена, больше двух недель он не протянет. Мужчины без нас ничего не могут.

Он тратит деньги, которых и так нет.

Повисшее молчание сказало мне, что мои слова её удивили. Трансплантология – одна из самых высокооплачиваемых медицинских специальностей. Но мы выплачивали кредиты на аспирантуру, платили ипотеку, платили Марии.

Но что я могу сказать? – добавила я. Я ведь сейчас не получаю ни пенни.

Вот тогда-то, думаю, Винни и увидела цель. Она заявила, что мы идём ужинать. Я, разумеется, ответила, что не в настроении, но она и слушать не стала.

Ресторан «Ротонда» на последнем этаже «Нейман Маркус» был битком набит молодёжью в дизайнерских кроссовках, забаррикадированной за сумками с покупками, и праздными дамами, рассматривавшими свой макияж в зеркальцах позолоченных пудрениц. Винни ещё не пришла. Я сидела за маленьким круглым столом рядом с блондинкой, которой, должно быть, перевалило за восемьдесят. Стильный платиновый боб, густой макияж и костюм от Шанель из грубого твида не могли скрыть её возраст. Она сидела одна перед тарелкой сыра и бокалом мартини, и все рослые загорелые официанты обращались к ней по имени. По тому, как она флиртовала с ними, я поняла, что когда-то она была красавицей. Я завороженно смотрела, как она отрезала небольшой квадратик сельдерея, макнула его в формочку с заправкой и стала жевать с таким видом, словно это было филе-миньон.

Наконец явилась Винни. В одной руке она держала синюю «Биркин», а в другой серебряный пакет. Я тут кое-что должна вернуть, сказала она. Мы грызли воздушный хлеб и ждали, пока нам принесут салаты. Отхлебнув глоток ледяной воды, Винни сказала: сохранять независимость в браке – очень даже неплохо.

Я ответила, возясь с тяжёлыми столовыми приборами: но не когда она распространяется лишь на одного.

У тебя есть свой счёт в банке? – тихо спросила она.

Мои пальцы непроизвольно дёрнулись, нож звякнул о тарелку для хлеба.

Что? Мы далеки от этой точки.

Ну да, быстро сказала она. Конечно, нет.

Принесли салаты, и я сменила тему. Что ты хочешь вернуть?

А, ты об этом, сказала она, взглянув на свой пакет. Сумочку «Селин», которая мне не особо нужна.

Я тихонько присвистнула и призналась, что никогда не понимала привлекательности таких дорогих сумочек.

Это пустая трата денег, жизнерадостно согласилась она. С тех пор, как глобальные конгломераты скупили дизайнерские бренды, цены растут, а качество резко падает.

Так почему же люди продолжают за них платить?

По той же причине, по которой твои родители раскошелились на Стэнфорд, вместо чтобы отправить тебя в государственный колледж.

Нет, сказала я, позволь не согласиться. Моё образование привело меня в ведущий юридический университет, а затем в ведущую фирму.

Она любезно воздержалась от замечания, как давно я не занималась юридической практикой. Дело в том, сказала она, что всё это – символы статуса. Гарвардская степень не так уж отличается от дизайнерской сумки. То и другое показывает, что ты член определённого клуба, и открывает тебе двери в общество.

Хочешь сказать, нас всех обдирают?

Она пожала плечами. Некоторые люди просто любят клубы. Она подняла блестящий пакет. Но я? Я возвращаю сумку и занимаю свою позицию.

Я сложила руки в рупор и нацелила его на просторный зал. Внимание, внимание, покупатели «Нейман Маркус», вас всех надувают, сказала я в этот рупор, а Винни шутливо закатила глаза.

Когда принесли чек, она тут же его перехватила. Я слишком громко возмутилась: не глупи. Могу же я себе позволить чёртов салат.

Женщина за соседним столиком посмотрела на нас из-под бокала мартини. Наслаждаетесь ужином? – игриво спросила Винни.

Да, ответила женщина. Я прихожу сюда каждый вторник последние пятнадцать лет, – она попыталась улыбнуться, но мышцы лица, парализованные пластикой, позволили ей только гримасу. Я видела вас тут прежде, сказала она Винни. Вы тоже регулярно сюда приходите?

Нет, ответила Винни, я не живу в Сан-Франциско.

Тогда, значит, я вас перепутала с кем-то другим. Тут так много ориенталов, и все они тратят, тратят, тратят, – она многозначительно посмотрела на «Биркин» Винни.

Я испуганно вжалась в банкетку, но Винни ничем не выдала своих чувств. Она допила эспрессо и сказала: нас больше миллиарда. Мы повсюду. Хорошего дня.

Когда мы выходили из ресторана, я покачала головой, всё ещё ошарашенная. Старые люди – расисты, сказала Винни. Мои родители постоянно несут такую же дичь, а она намного старше них.

От её великодушия всё во мне вскипело. Мне внезапно стало очень важно, чтобы она приняла мою сторону. Это слово, которое она употребила, сказала я, – ему нет оправдания. Мы что, ковры или кошки? И какое право она имеет судить, на что ты тратишь деньги? Она ничего о тебе не знает.

Винни рассмеялась. Вы, американцы азиатского происхождения, такие чувствительные! Мы, китайцы, знаем, что мир смотрит на нас свысока, но нам плевать! Нувориши третьего поколения уже не считаются нуворишами, разве ты не знала?

Она сошла с эскалатора и направилась к отделу сумок. Остановившись у кассы, поставила пакет на стеклянную столешницу, и к ней поспешила миниатюрная белая продавщица с короткой стрижкой и малиновыми губами. Миссис Льюис, вы вернулись в город?

Очевидно, она спутала Винни с другой богатой китаянкой, но вместо того, чтобы её поправить, Винни сказала: добрый день, Дейдре! Я так и знала, что сегодня будете вы! Вынув из пакета четырёхугольник, завёрнутый в серо-коричневый мешочек, она сказала: свекровь считает, цвет слишком яркий. Она не настолько смелая.

Я недоумённо посмотрела на Винни. Она развелась сто лет назад и ни разу не упоминала о бывшем муже, не говоря уже о бывшей свекрови. Неужели они продолжают общаться? И насколько они близки, что Винни дарит ей такие дорогие вещи? Выражение её лица не сказало мне ничего.

Внутри мешочка обнаружилась небольшая квадратная сумочка – сумка для багажа, как я потом узнала – королевского синего цвета, такого яркого и насыщенного, что смотреть на неё было всё равно что таращиться на единственный продукт «Техниколора» среди чёрно-белого мира. Винни положила на прилавок чек, и я прищурилась, чтобы рассмотреть цифры. Три тысячи сто сорок шесть долларов.

Ах, как жалко, сказала продавщица. Но мы понимали, что это риск.

Я пыталась её убедить, сказала Винни, воздев руки к потолку. Может, рискнём ещё раз и обменяем на чёрную?

О боже, воскликнула Дейдре, я разве вам не говорила? У нас больше нет этих сумок в чёрном цвете, мы все распродали.

О нет, прошептала Винни. Мне так жаль.

Это я виновата.

Я вглядывалась в лицо подруги, пытаясь понять хоть что-то из этого разговора, принимавшего всё более неожиданный поворот.

Ну, сказала Винни, я так понимаю, мне придётся её вернуть.

Хорошо, моя дорогая. Дейдре быстро вбила сумму в кассовый аппарат и отсканировала штрих-код на бирке. Сумма пришла на ваш счёт.

Спасибо, сказала Винни, похлопав продавщицу по загорелой руке.

Приходите к нам снова.

Винни повернулась и направилась к боковому выходу. Я последовала за неё.

Льюис? – спросила я.

Пока да, ответила она.

Ты что, правда покупаешь бывшей свекрови такие подарки?

Лучше иметь наготове историю.

Лучше для чего? О чём ты говоришь?

На тротуаре Винни остановилась и прислонилась к стене, потянув меня за собой. Когда она заговорила, её голос был таким тихим, что шум машин едва совсем его не заглушил. Я наклонялась к ней, пока мои волосы не коснулись её губ.

Помнишь, я тебе говорила, что занимаюсь производством сумок?

Я кивнула.

Я работаю с определённым видом сумок. Копиями дизайнерских.

Что это значит? Подделки?

Она жестом велела мне молчать и приподняла свою «Биркин».

Как думаешь, сколько это стоит?

Две азиатских девочки-подростка замедлили шаг и беззастенчиво уставились на сумку. Винни взяла меня за руку и потащила за угол в маленькую грязную кофейню.

Так сколько? – вновь спросила она, сев за стол, заляпанный жиром, как можно дальше от единственного посетителя, пожилого мужчины в федоре, читавшего газету. Я назвала дико нелепую сумму. Ну не знаю, штук десять?

Если бы, сказала она, я бы купила её в магазине «Гермес» в соседнем квартале, она бы обошлась мне около двенадцати, включая налоги. И то если бы я чудом смогла их убедить продать мне эту сумку – в свободной продаже их никогда нет.

Тогда где ты её взяла?

Она улыбнулась, не показывая зубов, и позволила мне провести пальцами по мягкой зернистой коже, блестящей золотой фурнитуре с надписью Hermès-Paris, штампу «Сделано во Франции», крошечному замку в виде буквы «Н». Она позволила мне рассмотреть каждую деталь, прежде чем ответить.

Это из Гуанчжоу, мировой столицы дизайнерских сумок.

Выглядит очень красиво, сказала я, хотя тогда понятия не имела, что смотрю на идеальную копию, просто один к одному. Не то что пять баллов, даже пять с плюсом. (Индустрия поддельных сумок и та страдает от завышения оценок). Но, спросила я, уже теряя терпение, какое это имеет отношение к «Нейман Маркус»?

И снова эта загадочная улыбка. А как ты думаешь?

Я думаю, ты импортируешь поддельные сумки из Китая и продаёшь их с накруткой.

Она презрительно хмыкнула. На такое способен любой Том, Дик и Анри. А где творчество? Где инновации?

Я не стала пытаться дальше. Так расскажи мне свою несравненную бизнес-стратегию.

Её глаза вспыхнули, как у моего сына, когда он намеревается сбросить на пол миску с овсянкой. Что я, по-твоему, там делала? Она указала пальцем в направлении магазина. Ты же вроде бы наблюдала за нами?

И до меня наконец дошло. Эта великолепная сумка королевского синего цвета была подделкой. Она принесла подделку в самый эксклюзивный магазин в мире и прикарманила три тысячи с лишним долларов.

А с настоящей ты что сделала?

Продала на eBay на прошлой неделе.

Как я на это отреагировала? Я пришла в бешенство. Это ещё слабо сказано. Всё моё тело горело огнём. Из всех пор сочился пот. Я не могла смотреть в гладкое белое лицо Винни. Я внезапно поняла, как чувствовала себя Джоанна на первом курсе, когда молотила кулаком в стену и проклинала несправедливость этого всего.

Так это же обман, прошипела я наконец.

Винни была невозмутима. А продавать сумку в десять раз дороже, чем она стоит – не обман?

Нет, конечно. Никто не заставляет тебя под дулом пистолета её покупать.

А как насчёт того, чтобы сделать в Китае всю сумку, кроме ручки, а потом выбить на ручке надпись «Сделано в Италии»?

А это тут при чём?

Как насчёт того, чтобы заставлять рабочих часами корпеть над этими сумками и не отпускать даже в туалет? Выжимать из них каждый цент, а потом делать накрутку и продавать их труд за тысячи долларов?

Что ты этим пытаешься сказать? Многие люди совершают ужасные поступки. Но это не значит, что ты совершаешь хороший.

Я просто предлагаю не циклиться на определённых видах махинаций, умышленно игнорируя другие виды.

Молодой человек в засаленном фартуке подошёл к нам и сказал: простите, но столики только для посетителей.

Я возьму двойной эспрессо, ответила Винни, а я ответила одновременно с ней: не волнуйтесь, я уже ухожу. Он смущённо попятился.

Ава, не уходи, сказала Винни. Люксовые бренды – вот кто настоящий злодей. Мы на одной стороне. Она сжала мою руку, как сжимала руку той продавщицы, словно вычитала в каком-то руководстве, что уверенное прикосновение в нужный момент может ослабить решимость человека.

Ты отвратительна, сказала я, прежде чем выскочить за дверь.

Почему её признание так меня взбесило? Почему я пыталась с ней спорить? Мы только недавно возобновили дружбу, и она ничего мне не была должна. Но, пока я мчалась по тротуару, я продолжала прокручивать в голове этот разговор, и аргументы выстраивались один над другим, как блоки в Дженга[3]. И больше всего меня бесило её абсолютное бесстыдство, её уверенность в том, что я приму её точку зрения.

Оглядываясь назад, я понимаю, что и это было частью ее стратегии: ничего не скрывая, она вынудила меня рассмотреть возможность того, что ей нечего скрывать.

В конце квартала я поймала такси. Надежно устроившись на заднем сиденье, я опустила голову и помассировала ноющие виски.

Не душно? – спросила водитель. В её изящном вздёрнутом носу блестело золотое кольцо.

Нормально.

Она увеличила громкость стереосистемы, и машина наполнилась поп-балладой десятилетней давности. Водитель подпевала приятным, хриплым голосом. Истекаю тобой, истекаю, любовь. Она посмотрела на меня в зеркало заднего вида. Мне нравится эта песня.

Мне всегда казалось, что она поёт «издыхаю тобой, издыхаю, любовь».

Издыхаю тобой? Но это же бессмыслица.

Я посмотрела в окно. Пожилая сутулая китаянка медленно толкала тележку со сплющенными картонными коробками к пешеходному переходу.

Полная, согласилась я. Полнейшая бессмыслица.

4

Мы с вами заключили сделку, и будьте уверены, детектив, я расскажу вам всё, что знаю. Но как бы вы ни перефразировали вопрос, мой ответ не изменится. Я понятия не имею, где она. Её аккаунт в ватсаппе и почта недоступны. Её номер телефона заблокирован. И, как я уже говорила, о соцсетях и речи нет – она охраняла свою личную жизнь, как Сфинкс. Думаю, она уехала в какую-то из стран, которые не выдают преступников США – в Марокко, в Индонезию или в Катар. Разве вы на её месте поступили бы иначе?

У Винни почти не было друзей ни здесь, ни дома, в Китае. У неё было много деловых партнеров и несколько бывших любовников, и, конечно же, у неё был Мак Ю Фай – Босс Мак, – который в разное время принадлежал ко всем трём этим категориям. Как вы, без сомнения, знаете, Босс Мак владеет одним из самых уважаемых предприятий по производству сумок во всём Гуандуне. Его качественные товары принесли ему контракты со всеми крупными дизайнерскими брендами, которые делают всё возможное, чтобы скрыть тот факт, что все их «Прада», «Гуччи» и «Луи Виттон» делаются в Китае (между прочим, этот обман тоже становится всё бессмысленнее – в Италии столько же потогонных мастерских, сколько в Китае самых современных производств.)

Винни рассказала мне, что совершенно случайно встретила Босса Мака в Шэньчжэне, когда отдыхала в компании двоюродной сестры и её подруг. Это было три года назад, сразу после выборов шестнадцатого года, которые подтолкнули ее к мысли о возвращении в Китай. К тому времени она вышла замуж, получила грин-карту, развелась и поняла, что если она собирается жить под властью самодержца, то он должен быть по крайней мере её собственным.

После долгого дня, проведённого за покупками, Винни и её компания разорились на обед в ресторане одного из крупных международных отелей. Именно тогда туда заявился Босс Мак. Высокий и подтянутый, с пышными седыми волосами и ухоженными усами, в облегающем льняном костюме, он показался Винни очень элегантным. Ему было шестьдесят семь – как тогда моей матери. Теперь он стал старше неё на два года.

Босса Мака усадили за столик рядом с Винни и компанией, и он не стал возражать, хотя было видно, что у женщин буйное, праздничное настроение. Они разложили среди тарелок свои покупки: «Луи Виттон Неверфулл», «Гоярд» и «Шанель», всё, конечно, поддельное, в этом и состояла цель. Винни была единственной, кто ничего не купил. По её словам, она вообще пришла туда, только чтобы сбежать из родительской квартиры, где страдала клаустрофобией.

Она оказалась к Боссу Маку ближе всех, достаточно близко, чтобы наблюдать, как он умело владеет ножом и вилкой, как ловко нарезает свиную отбивную, как изящно жуёт с закрытым ртом между глотками японского виски. Заметив, что она за ним наблюдает, он спросил, что она себе приобрела.

Ничего, сказала Винни. Она подняла купленную на распродаже сумку из прочного чёрного нейлона, которую всегда носила с собой, и добавила: сумка есть сумка.

Вот что я ещё скажу насчёт Винни: она не велась на шумиху. Ей было наплевать на моду и статус. Вступив в игру, она носила эти абсурдно дорогие сумки и роскошные драгоценности, как стюардесса покорно натягивает телесные чулки. Это была просто часть униформы, и Винни сделала бы всё, чтобы максимизировать прибыль. Исключительная сосредоточенность и прагматизм – вот что сделало её такой успешной.

В тот вечер в ресторане Босс Мак оплатил весь заказ Винни и её подруг. Одна из женщин объявила, что они идут в ближайший зал KTV, и пригласила его с собой. Он отказался, и Винни тоже, а её подруги, все замужние или помолвленные, обменялись понимающими улыбками и отправились без них. Босс Мак и Винни удалились в бар отеля, а оттуда в его номер.

Спустя три дня, когда она вернулась в Сямэнь, к её родителям приехал курьер с оранжевой сумкой для покупок, в которой мог поместиться щенок. Внутри оказалась точная копия «Биркин 25» цвета розовой сакуры и карточка, написанная от руки:

Сумка есть сумка, но только «Биркин» есть «Биркин». (Не волнуйся, это копия. Я не настолько глуп).

Записка была остроумная, но подарок своей чрезмерной женственностью и явной легкомысленностью отпугнул Винни. Позже она рассказывала мне, что поездка в Шэньчжэнь показала ей, каким может стать её будущее, и ей очень не понравилось то, что она увидела. Когда я попросила уточнить, она объяснила, что у неё нет ничего общего с двоюродной сестрой и её подругами. Нет, это очень милые дамы, но всё, что их заботит – как заработать достаточно денег на дизайнерские наряды и самые престижные универы для детей. А их мужчины ещё хуже женщин.

Но с Боссом Маком вы были по-настоящему близки, сказала я.

Ещё бы, ответила она. Всю жизнь мечтала стать любовницей женатого старикана. К тому же я сразу поняла, что он алкаш (за ту ночь, что они провели вместе, он методично опустошил мини-бар.)

Получив в подарок фальшивую «Биркин», Винни решила остаться в США. Она купила билет в один конец до Лос-Анджелеса, решив начать новую жизнь вдали от Шарлоттсвилля, штат Вирджиния, и бывшего мужа Бертранда Льюиса (того, что был женат на её покойной тете, но это совсем другая история, детектив. Я доберусь и до неё).

Винни знала, что в таком дорогом городе, как Лос-Анджелес, с деньгами придётся быть осторожнее. Она въехала в однокомнатную квартиру в обшарпанном здании, забитом студентами колледжа, и купила подержанный Киа Спортейдж, гремевший на шоссе, как консервная банка. Вооружившись фальшивым резюме, в котором утверждалось, что она закончила Стэнфорд в две тысячи четвёртом году вместе со всеми нами, она полагала, что ей будет несложно найти работу в области маркетинга, коммуникаций или продаж. Она разослала своё резюме в двадцать две компании и не прошла ни одного собеседования, поэтому расширила сеть, подав заявку на должность преподавателя китайского языка. Она даже пыталась устроиться няней после того, как девушка из Шанхая, толкавшая коляску с близнецами, рассказала, сколько ей платят. Когда не вышло и этого, Винни запаниковала.

Однажды, спустя несколько месяцев после переезда, она проезжала мимо ломбарда, расположенного в нескольких кварталах от Родео Драйв, и увидела вывеску над тёмно-зелёным навесом, пугающе элегантным, как в любом дизайнерском бутике: «Компания Беверли Лоан». Её взгляд упал на розовую поддельную «Биркин», так и лежавшую на пассажирском сиденье. Даже без коробки и мешка с логотипом она продала её за сумму, способную покрыть арендную плату за месяц и, что ещё важнее, дать начало новому предприятию. Вернувшись в свою квартиру, она позвонила Боссу Маку, чтобы посоветоваться. Ему так понравилась эта идея, что он предложил покрыть начальные расходы. Так он стал первым инвестором в бизнес Винни.

На следующий день ей позвонили из эксклюзивной школы китайского языка в Калвер-Сити и предложили работу учительницы для детей дошкольного возраста. Решив, что ей стоит подстраховаться, Винни сразу согласилась.

Вначале она действовала в одиночку. Она завела кучу кредитных карт под разными именами, чтобы распределить свои покупки и последующие возвраты: Винни Фэнг Льюис, Вэньи Фэнг, Винни В. И. Льюис. А потом пошла по магазинам. «Нейман», «Сакс», «Нордстром» и «Блуменсдейл» она посетила с классической сумкой «Ле Плиаг» от «Лоншан». Вы знаете, о чём я? Уверена, вы бы её тут же узнали. Это довольно хлипкая нейлоновая сумка, которая складывается в маленький квадрат. Она бывает практически всех цветов, какие вы можете себе представить, от фиолетового до авокадо и персика, и подделывать эту сумку пугающе тривиально. Если вы простоите на улице около часа, вы увидите человек десять с такими сумками, поддельными и настоящими. В первые дни Винни пристроила так много этих сумок, что организовала ежемесячные поставки из Китая, уверенная, что найдет им применение.

От «Лоншан» она перешла к классическому «Луи Виттону»: «Спиди», «Ноэ» и «Алма». А следом настал черёд «Прада», «Гуччи», «Шанель», «Диор». За год она собрала целую армию покупательниц по всей стране, скупавших роскошные сумки, как носки.

Вы уже знаете, где она находила этих молодых азиатских женщин – в Интернете, на форумах фанатиков сумок, а потом по личным рекомендациям. И всегда старалась скрыть свою личность.

Работа была изнурительнее, чем кажется. Она летала туда и обратно между Гуанчжоу и Лос-Анджелесом, лично проверяя каждую единицу товара, торгуясь за каждый цент. Став профессионалом в области классики, она занялась более эксклюзивными и, следовательно, более прибыльными коллекционными и даже выпущенными ограниченным тиражом сумками, для которых требовался совершенно другой уровень поставщиков.

А потом, спустя полтора года её жизни в качестве бизнес-леди с ежемесячным доходом в сто тысяч долларов, было принято её заявление на получение американского гражданства, и она решила остаться в США до тех пор, пока не были завершены необходимые собеседования и встречи. В этом она тоже опиралась на Босса Мака. Обладая обширной сетью контактов, он мог легко найти производителей качественных подделок и завязать новые знакомства, и, вероятно, делал бы это бесплатно, если бы Винни не настояла на выплате ему небольшого комиссионного вознаграждения.

Эта схема хорошо работала до того дня, когда он появился на собрании, с трудом владея языком и совершенно не понимая, где находится. Его отвезли в больницу, где его жена рассказала врачу, что белки глаз ее мужа уже несколько недель были желтоватыми. Десять дней Винни не могла дозвониться до Босса Мака. Её поставки были задержаны, из-за чего она пропустила сроки возврата нескольких дорогих сумок, что сократило её прибыль. Она всё простила Боссу Маку, узнав, что его госпитализировали из-за печёночной недостаточности, но от этого её проблемы не решились. Без надёжных связей ей приходилось работать удалённо, до поздней ночи изучая фотографии высокого разрешения и отвечая на звонки. Но как бы неустанно она ни работала, качество прибывающих сумок, даже от прежде надёжных поставщиков, ухудшалось, а цены понемногу продолжали расти. Было ясно, что если она не найдет эмиссара, которого сможет отправить в Гуанчжоу от своего имени, ей придется закрыть всё это дело и, возможно, вернуться к обучению чёртовых билингвов (её слова, не мои).

К тому времени, когда она появилась в кофейне по соседству от моего дома, её отчаяние достигло высот Бурдж-Халифа. Так что представьте себе её удивление и восторг, когда она обнаружила, что я могу решить обе её проблемы.

* * *

Спустя несколько дней после скандала в «Неймане» Винни позвонила мне, чтобы извиниться. Она сказала, что ничего не соображала. Удалённая работа в Гуанчжоу стала такой головной болью, что она была вне себя от стресса. Она собиралась заплатить кругленькую сумму за партию, но… тут она оборвала себя. Ты изложила свои взгляды, сказала она, так что я ни слова больше не скажу о своей работе. Но, Ава, я хочу, чтобы ты знала – мне нравится проводить время с тобой и Анри. Я надеюсь, мы сможем остаться друзьями.

Я всё ещё злилась, и так ей и сказала. Она ответила, что всё понимает и больше не станет меня беспокоить.

Как бы я хотела, чтобы этим всё и кончилось. Как бы я хотела, чтобы после этого разговора она исчезла из моей жизни.

Может быть, если бы я так не беспокоилась о своём браке, ребёнке, карьере, висевшей на волоске – или если бы Винни появилась в моей жизни в другое время – я бы поступила иначе.

Представьте, что я стою посреди комнаты с телефоном в руке, вне себя от злости. Представьте, что в комнату входит мой муж. Представьте, как я обнимаю его, прижимаясь лбом к его лбу.

В жизни не догадаешься, что случилось, сказала бы я ему. Ты представляешь, она думала, я не буду иметь ничего против того, чем она занимается!

Но тогда были не обычные времена. Оли не пришел домой ни в ту ночь, ни в следующую. Его текстовые сообщения, если он вообще он их отправлял, были короткими, а когда я попыталась позвонить ему по видеосвязи, прежде чем уложить Анри спать, он всё ещё был в больнице и ответил только: Сейчас не могу говорить. Люблю тебя, сын. Не плачь, прости, мне нужно идти.

Когда мой ребёнок впал в четвертую за день истерику, я рухнула обратно на его кровать, такая разбитая, что мне даже удалось задремать среди его оглушительных криков. На миг его вопли стали рёвом белого шума, а потом он принялся икать. Мои глаза распахнулись. Я гладила его и укачивала, уговаривала и умоляла, пока он не обессилел от плача и не провалился в глубокий сон.

Я потащила свое ноющее тело в комнату, изнывая от злости. Я ненавидела Оли за то, что ему было куда пойти, над чем подумать, какие задачи решить, а я осталась тут одна, запертая в ловушке с ребёнком-демоном. В тот момент единственное, что имело значение – моё желание отомстить мужу. Я хотела заставить его почувствовать себя таким же брошенным и бессильным, как и я, показать ему, каково быть тем, кого бросили.

Я открыла ноутбук и стала искать рейсы в Бостон, чтобы увидеть отца, в Чикаго, чтобы увидеть Гейба. Без мамы, которая организовывала наши встречи, мы не виделись уже семь месяцев – с самых её похорон.

Но когда я представила, как расскажу отцу, что у меня в семье проблемы, я тут же представила и его испуганное лицо. Если ты чем-то недовольна, просто скажи ему, ответил бы мне отец, и его глаза за очками забегали бы быстро-быстро. Может, он просто не понимает. И если бы я сказала: нет уж, я почти уверена, что Оли всё понимает, – он продолжал бы отступать, размахивая банальностями, как белым флагом: я уверен, что вы сможете всё исправить. Когда есть желание, есть способ. Всё наладится.

Рассказать брату было бы, представьте себе, ещё хуже. Гейб, всегда беззаботный, всегда в отличном настроении, просто пожал бы плечами, как будто я слишком остро реагирую, и сказал бы: всё, что тебе нужно сделать, это решить, хочешь ли ты переехать в Пало-Альто, верно? Не нужно делать проблему больше, чем она есть. Я бы ответила: и всё? Спасибо, что просветил меня, о мудрейший. Он воздел бы руки к небу и велел бы мне расслабиться, я разозлилась бы ещё сильнее, и цикл повторялся бы до тех пор, пока я наконец не пришла бы в самое настоящее бешенство.

Хотите спросить, что сказала бы мама? Если честно, не думаю, что я вообще бы решилась посвятить её в свои проблемы. Вернее, я бы их преуменьшила и сделала вид, что поддерживаю план мужа. Почему? Потому что, хотя внешне она никогда не была грубой с Оли – для этого она была слишком доброй и слишком вежливой, – она всегда держала его на расстоянии вытянутой руки, не доверяя его харизме. Она единственный человек, кого я знаю, кто не поддался очарованию моего мужа. Наверное, поэтому я ладила с ней лучше всех. Границы между нами были ясными и чёткими, и мы не могли спорить о том, о чём я ей не говорила.

В верхней части экрана замелькал баннер, рекламирующий билеты со скидкой в Гонконг. Я вспомнила о тёте Лидии, маминой старшей сестре, которая перелетела через Атлантику, чтобы приехать на похороны. Она сидела рядом со мной, её твёрдая прохладная рука гладила меня по спине. Всякий раз, когда меня загонял в угол кто-то из маминых коллег или соседей, тётя отвечала на их вопросы, от моего имени принимала их соболезнования, а иногда просто уводила меня прочь. Прежде чем она уехала, она взяла с меня обещание приехать вместе с Анри в Гонконг, чтобы повидаться с бабушкой, пока она ещё в сознании, и я молча кивнула, не в силах понять, как так вышло, что у меня есть бабушка, а у моего ребёнка – нет.

Сидя в тёмной спальне, освещённой только сиянием моего ноутбука, я убеждала себя, что сейчас идеальное время, чтобы вместе с Анри отправиться в гости к моей большой семье. В конце концов, через пару месяцев он пойдет в детский сад, и я найду способ вернуться к работе. Конечно, тринадцатичасовой перелет должен был стать непростым испытанием, и я серьёзно подумывала о том, чтобы попросить Марию полететь с нами. Меня остановила только мысль, что придётся объяснять дяде и тёте, почему я не могу сама справиться с собственным сыном.

Прежде чем я успела передумать, я ввела данные своей кредитной карты и нажала на «Купить». Я могу честно сказать: мне и в голову не пришло, что Гуанчжоу находится на границе с Гонконгом. Не забывайте, что в то время я представляла себе лишь схематичные наброски того, что делала Винни.

5

Твёрдо решив не дать Оли отговорить меня от поездки, я сообщила ему новость лишь спустя двадцать четыре часа, когда отменить покупку было уже невозможно. Была почти полночь, но он тут же мне позвонил.

Что? Когда? Ты не можешь тащить туда Анри.

Чем больше он бесился, тем холоднее я становилась. Я всё тебе написала в сообщении.

Почему ты мне не сказала?

Я свернулась под простынями, прижала телефон к уху. Только что сказала.

Почему сейчас? Вот так внезапно? Давай через пару месяцев, все вместе? Устроим весёлый отпуск?

При этих словах я с трудом сдержалась, чтобы не запустить телефоном в стену. О чём ты, Оли? У тебя вечно нет времени.

Ты не выдержишь такую долгую поездку с Анри одна.

Я не смогла удержаться. Я ответила – у меня большой опыт, как управляться с ним одной.

Повисла пауза, и я физически ощущала, как он борется с одолевающими его эмоциями. Наконец он спросил: Почему ты постоянно на меня злишься?

Наконец-то он начал обращать на меня внимание.

Всего одиннадцать дней, сказала я. Ты и не заметишь, что мы уехали.

Я услышала резкий стук – будто он ударил кулаком в стену или по какой-то твёрдой поверхности – и едва не подпрыгнула. Оли никак нельзя было назвать эмоциональным.

Ава, я должен был получше уладить вопрос с жильём. Мне очень жаль. Прошу тебя, не уезжай.

Что-то в моей груди сжалось, но было уже поздно менять решение. Всего полторы недели, сказала я. Что уж так переживать из-за этого?

Его голос был сдавленным. Я только и делаю, что работаю. Я не веселиться сюда приехал.

Бессильная исправить ситуацию, я решила нападать. Тем более хорошо, не будем тебя отвлекать.

Мы оба понимаем, что ты не выдержишь даже полёт, сказал он уже резче.

И должна признать, что Оли оказался не так уж неправ. Сперва Анри очаровал всех стюардесс, размахивая пухлыми лапками и сияя улыбкой всякий раз при виде них. Я прижалась губами к его щеке, так что он запищал от радости, и подумала – может быть, мы уже пережили ужасный кризис двух лет, и впереди новые радостные времена?

Но его хорошее настроение исчезло без следа, когда я пристегнула его к сидению. Он вопил, когда самолёт поднялся в небо, и когда я переодевала ему подгузник, и когда пыталась накормить яблочным пюре (к тому времени я уже разочаровалась в низкогликемической бизоновой диете). Он вопил, когда я таскала его взад-вперёд по проходу, взад-вперёд, взад-вперёд, потому что я не знала, что ещё делать. Сперва я виновато смотрела в глаза каждому пассажиру, пытаясь дать им понять, как мне ужасно стыдно, но после четвёртой такой прогулки просто впилась взглядом в тёмное ковровое покрытие, тихо и мрачно напевая Анри в самое ухо. Даже самые милые стюардессы, которые первые несколько часов сочувственно улыбались мне и предлагали игрушки и конфеты, в конце концов начали шипеть, чтобы я перестала загораживать дверь в туалет.

Вы сказали, у вас две дочки, детектив. Сколько им лет? Значит, вы помните, как было трудно, когда они были маленькими. Оли говорит, у Анри чувствительные уши – евстахиева труба и всё такое – отчего ему, бедняжке, особенно тяжело летать самолётом. Мы надеемся, он это перерастёт.

Всю дорогу до Гонконга Анри выл как в делирии и спать не собирался. Лишь когда мы сели в такси, он наконец вырубился. Я изо всех сил старалась не разбудить его, оставив багаж в вестибюле и заталкивая коляску в лифт, и, к своей радости, не сразу же при встрече продемонстрировала родным безутешно рыдающего ребёнка. Пока дядя тащил мои сумки, я уложила Анри в кровать. Окно моей спальни выходило на лес бледных тесных многоэтажек, залитых предвечерним светом. Я сделала снимок и выложила в Интернет с подписью «Я это сделала», надеясь позлить Оли.

Уютная квартирка дяди и тёти располагается на пятнадцатом этаже старого, но крепкого дома в Хэппи-Вэлли. Тётя всегда любила рисовать, и стены увешаны её огромными акварелями – портретами дочек и внучек. Тётя Лидия сказала, что моя бабушка, которая живёт в доме престарелых неподалёку, всю неделю спрашивала обо мне. Дядя Марк сказал, что двоюродные сестрички передают мне привет (Кайла – шеф-повар в «Мандарин Ориентал», Карина – офтальмолог, недавно перебралась в Сингапур). Тётя и дядя одобрительно кивали, когда я рассказывала о новой работе Оли в Стэнфорде, и я вспомнила, что муж Карины, ортодонт, ушёл от неё к своей ассистентке, что ускорило её переезд за границу. Я сказала им, что Гейб с женой ждут ребёнка, тётя улыбнулась, и у неё на щеке появилась ямочка, в точности как у мамы.

В Гонконге мне на каждом шагу попадаются люди, которые могли бы быть моими родственниками, так мы похожи – те же широкие скулы, высокие лбы, загорелая кожа. Когда я впервые сюда приехала в возрасте трёх лет, я была ошарашена, увидев толпы китайцев, выходивших из аэропорта. Тут все похожи на нас! – воскликнула я, и мама с папой так хохотали, что на нас начали оглядываться.

Лишь когда подошло время обеда, из спальни послышался скулёж. Я метнулась туда, поставила на айпаде Паровозика Томаса, и, когда глаза Анри вновь закрылись, метнулась в душ. Потом проверила телефон и увидела несколько сообщений от Винни.

Привет. Блин, мне жаль, что мы вот так расстались. Ещё раз прости, что всё это тебе рассказала.

Я не считаю себя виноватой, просто уточняю, что у меня были большие проблемы с отделом в Гуанчжоу и голова работала плохо. Мне очень жаль, что я всё это на тебя вывалила.

Кстати, ты в Гонконге? У родных? Отличной поездки! Надеюсь, увидимся, когда ты вернёшься!!

Тогда я не подумала ничего плохого, но теперь, оглядываясь назад, понимаю, что она, конечно же, мониторила мои соцсети, хотя божилась, что у неё нет аккаунтов ни в одной из них.

Отложив телефон, я вынула из чемодана новую игрушку для Анри – маленький аэроплан. Размахивая им, я убрала айпад в ящик и понесла показывать сына дяде и тёте. Следующие несколько минут тётя Лидия и дядя Марк ерошили ему волосы, гладили щёчки и восхищались всем от его длинных ресниц до больших ног, а я стояла в углу, скрестив руки и молясь, чтобы сын не разревелся. Но он, чудо из чудес, был слишком увлечён аэропланом, поднимал его высоко над головой и энергично жужжал. Гордясь им, я чмокнула его в макушку.

Мы даже смогли почти без слёз посетить ресторан, который выбрала тётя. Там мы лакомились копчёной уткой и хрустящими креветками с солью и перцем, и я жадно глотала крепкий жасминовый чай, чтобы не уснуть.

Когда нам принесли бесплатный десерт – манговый пудинг – я вынула кредитную карточку, как ковбой вынимает пистолет, и торжественно наставила на официанта. Дядя и тётя так бурно запротестовали, что Анри завопил от радости, но я стояла на своём.

Спустя несколько минут официант вернулся и, наклонившись ко мне, пробормотал мне в ухо, что платёж отклонён. Дядя вновь потянулся за кошельком. Я сунула официанту дебетовую карту и пробубнила, что забыла уведомить банк о поездке.

Ну что за глупости, Ава, сказала тётя, давай мы заплатим. Потом разберёшься с банком. Американцы, они такие, сказал дядя, независимые. Наши дети никогда не предлагают заплатить!

Я и так благодарна, что вы разрешили нам приехать, ответила я. Глупости, сказала тётя, мы же семья.

Официант вновь вернулся, и его печальный вид свидетельствовал о том, что и эта попытка была отклонена. У тебя надёжный банк, сказала тётя, а дядя молча протянул официанту свою карточку. Мне было так стыдно, что когда Анри принялся играть моей палочкой для еды, я почти обрадовалась этой возможности отвлечься. Я вырвала палочку у него из рук, нечаянно ткнув его в щёку и вызвав возмущённый вопль, подпрыгнула, подхватила его на руки и выбежала из ресторана, выкрикивая извинения перед ним и всеми, кто находился в зоне слышимости. Дядя Марк расплатился, и они с тётей вышли вслед за нами.

Дома, усадив Анри за айпад, я позвонила в банк, скорее злая, чем обеспокоенная. Жизнерадостный женский голос с южноазиатским акцентом сообщил мне, что мою проблему постараются решить, если я не против немного подождать. Зазвучала классическая скрипичная музыка.

Миз Десжардинс? – наконец спросила женщина, исковеркав мою фамилию. Ничего, я привыкла.

Вонг, ответила я.

Что, простите?

Нет, ничего. Можете называть меня просто Вонг. Миз Вонг.

Да, простите. Миз Вонг-Десжардинс. Полагаю, мы разобрались с проблемой.

Значит, я могу пользоваться картой? Я посмотрела на Анри, уснувшего в странной позе – будто он что-то вымаливал, стоя на коленях, а потом устал, рухнул лицом вниз и вырубился.

Нет, боюсь, что нет. Ситуация довольно сложная.

И какая же? – вопрос вырвался у меня изо рта, оставив после себя горький вкус тревоги.

Выяснилось, осторожно сказала женщина, что мистер Десжардинс исключил вас из числа пользователей его кредитных карт.

Что это значит?

Это значит, что ваша кредитная карта больше не работает.

Я с силой хлопнула себя по бедру, лишь чудом не разбудив Анри.

Похоже, он также изменил настройки вашей совместной учётной записи, так что все будущие снятия средств теперь должны одобрять вы оба.

Значит, я не могу пользоваться и дебетовой картой?

Нет, если он не одобрит сделку. Когда он это сделал? Почему меня не уведомили? Двадцать третьего января, значит, вчера.

Я метнулась в ванную, закрыла дверь. Вы не понимаете. Я в Гонконге. У меня нет денег.

Я прошу прощения, но поскольку основным владельцем аккаунта является мистер Десжардинс… – её голос оборвался.

Де-жар-ден, отрезала я.

Простите?

Нет-нет, не обращайте внимания. Какие варианты у меня есть? Видите ли, я за границей, и у меня здесь ребёнок. Вы можете дать мне доступ к карте, пока я не свяжусь с мужем?

Тем же монотонным голосом женщина сказала: прошу прощения, но у меня нет таких полномочий.

Мой голос рикошетом отозвался от плиток ванной: Как он мог это сделать, не согласовав со мной?

Простите, но он основной владелец аккаунта…

Ладно, ладно, я поняла. Я закончила разговор и снова и снова набирала номер Оли. Автоответчик был как насмешка, как бесконечно повторявшаяся реклама. Привет! Вы позвонили доктору Оливье Дежардену. Пожалуйста, оставьте мне сообщение, и я свяжусь с вами в ближайшее время!

Наконец я сдалась. Очевидно, мне не угрожала серьёзная опасность. Дядя и тётя готовы были помочь мне всем необходимым – он знал это не хуже меня. Чего он хотел, так это пристыдить меня, заставить признаться родным в моем плачевном положении.

И я не могу сказать, что его виню. В конце концов, он ведь просил меня не уезжать, а я не послушалась, решив просто сбежать от наших проблем, как безрассудный подросток.

Вы, кажется, удивлены, детектив. Вы, наверное, думаете, что его поступок неприемлем, что это выходка какого-то мизогиниста с навязчивой идеей всё контролировать. Такая рефлекторная реакция была бы у многих из нас, феминисток, но я могу заверить вас, что Оли не такой. По правде говоря, я сильно его подвела, когда уволилась с работы и наш доход существенно сократился, а расходы в связи с рождением ребёнка тревожно возросли. Когда Анри было около пары недель от роду, я из-за нехватки сна совершала одну дорогостоящую ошибку за другой: я пропустила пару платежей по кредитной карте и получила кучу штрафов за просрочку; я разбила боковое зеркало своей машины, выезжая из гаража; я забыла выключить кран, нанеся этим ущерба на две тысячи долларов. Тогда Оли решил сам заниматься нашими финансами, организовав отправку наших счетов на его адрес электронной почты. Честно говоря, когда он изменил структуру нашего банковского счета, понизив меня с владельца общего счёта до авторизованного пользователя, я не чувствовала ничего, кроме облегчения. Это немного снижало моё чувство вины за то, что я не работаю. И в тот период, когда моя голова и сердце были заняты только ребёнком, я была более чем счастлива отказаться от обязанностей, связанных с финансами, особенно если Оли тоже испытывал меньший стресс.

Только не смотрите на меня вот так. Вы же уже поняли, что я не застрявшая в прошлом домохозяйка, несущая патриархальный бред. Мама обычно смотрела на меня таким же взглядом, как будто не могла поверить, что так упорно боролась за гендерное равенство, только чтобы увидеть, как её дочь сдаёт позиции. Но её поколение не понимает одного. Равенство – это когда у меня есть выбор, даже если мой выбор не тот, который сделала бы она.

Знаете, за пару дней до свадьбы она загнала меня в угол, чтобы расспросить насчёт наших финансов. Я помню, как это меня поразило. Она более или менее оставила меня в покое, когда я закончила колледж, и вот опять. Я сказала ей, что мы с Оли объединили наши учётные записи, чтобы одной проблемой стало меньше.

Она поджала губы. По-моему, неплохо иметь свои собственные деньги.

Я не смогла сдержать смешок. За кого она нас принимает – за финансово зависимую дурочку и хама-шовиниста? В те времена моя зарплата была втрое больше, чем у него! Но когда я поняла, что она это серьёзно, я собралась с мыслями. Я не знала даже, с чего начать. Я начала с того, что Калифорния – штат, поддерживающий общую собственность. Допустим, я по какой-то причине перестану работать на пару лет, а потом мы с Оли разведёмся, но всё имущество, накопленное за время брака, будет разделено пополам. Во всяком случае, пошутила я, я должна заставить его подписать брачный договор на случай, если мы разведёмся ещё до этого.

Я услышала в собственном тоне дерзкие нотки, и мама тоже их услышала. Её рот вытянулся в угрюмую складку. Она сказала: знаю, знаю, ты получила отличное образование. У тебя прекрасная работа. Я просто к тому, чтобы ты подумала на будущее.

Я не подумала.

Теперь я в отчаянии швырнула свои бесполезные пластиковые карты на коврик для ванной. Во время нашего последнего разговора с Оли, прежде чем я села в самолёт, он сказал мне: ты не можешь иметь всё и сразу. Не можешь швыряться деньгами, как захочешь, а потом есть мне мозг, что я зарабатываю эти деньги.

Я так разозлилась, что не смогла ничего ответить. Наш дом, наши правила – подчёркивали родители, когда я была подростком. Вся эта скрытая юношеская ярость разом вспыхнула во мне, и единственное, что я смогла выдавить из себя, прежде чем положить трубку, так это холодное «как ты можешь».

Я никак не могла позволить ему победить – извиняться, молить о пощаде, унижаться перед дядей и тётей. Что я могу сказать, детектив? Вы не станете отличницей по жизни, если не будете достаточно конкурентоспособны.

Простите, я не пытаюсь оправдать свой поступок. Я просто хочу объяснить, как сработало моё почти патологическое желание держаться на плаву и почему я убедила себя, что мне остался лишь один вариант. Я набрала сообщение Винни. У меня проблемы с банковским счётом, и мне необходимы деньги. Тебе ещё нужен человек, чтобы ехать в Гуанчжоу?

Не прошло и пары секунд, как она ответила: Поговорим?

Сев на край ванны, я ждала её звонка. Она не стала тратить время на любезности. Сразу велела мне взять ручку и бумагу, потому что она не может переслать эту информацию в сообщении.

Сказав себе, что у меня ещё есть время отказаться от этой идеи, я согласилась. Завтра утром, сказала она, к квартире твоих дяди и тёти подъедет водитель, чтобы отвезти тебя во Всемирный торговый центр «Байун Лезер», крупнейший в мире магазин точных копий дизайнерских изделий из кожи.

Погоди, велела я. Я ещё ни на что не соглашалась. Это место опасно?

Ава, ответила Винни, это обычный торговый центр.

Там, в «Байун Лезер», следовало найти магазин, которым управляли люди Винни, осмотреть и оплатить пятьдесят поддельных «Шанель Габриель» всех самых модных расцветок и тканей.

Это тоже меня озадачило. Что, черт возьми, такое «Габриэль»? Что именно я должна была проверить?

Ты сможешь это сделать, твёрдо сказала она. Осмотри сумку со всех сторон. Разгладь кожу – она должна быть мягкой и податливой. Убедись, что молнии застегиваются плавно, швы ровные, края и швы совпадают. Проверь фурнитуру. Внимательно прочитай каждое слово на карточке подлинности.

Я записывала так быстро, как только могла. А что, если я не смогу отличить хорошую подделку от плохой?

Делай фото – крупным планом, снаружи и изнутри – и отправляй мне.

Это указание немного меня успокоило, но вместе с тем вызвало вопрос, почему она сама не может с этим справиться, находясь в Лос-Анджелесе.

Винни раздражённо выдохнула. Ава, мы покупаем не у какого-то известного бренда. Эти люди – мошенники. Они могут взять с меня плату и прислать мне кучу дерьма. Ты единственная, кому я доверяю.

Услышав, как она называет своих коллег мошенниками, я вырвалась из транса. О чём я только думала? Я никогда в жизни не совершала ничего даже отдалённо противозаконного, и меньше всего мне хотелось бороться за доверие Винни.

Нет, я не могу этого сделать. Мне жаль тратить твоё время.

Не вешай трубку.

Её команда парализовала меня.

Всё, что от тебя требуется – показать этим людям, что за ними следят. Просто помочь старой подруге. Ты не совершаешь ничего преступного. Никому не причиняешь вреда.

Ты опять, возмутилась я.

Слушай, сказала она, я не собираюсь спрашивать, почему тебе вдруг понадобились деньги, но если это действительно так срочно, как кажется, это будут самые лёгкие деньги в твоей жизни.

Она сказала мне, что после того, как я проверю и оплачу сумки, их отправят в Дубай, где распихают по маленьким ничем не примечательным посылкам, которые не вызовут подозрений ни у кого в США. Как только она получит подтверждение об отправке, она пришлёт мне мою часть, пять процентов.

Я спросила: Пять процентов от чего? Себестоимости или розничной цены?

Розничной цены. Я не жадина.

Я быстро сделала подсчёты. Если реальный аналог каждой сумки будет продаваться в Интернете за четыре штуки, она заработает вдвое больше, относя подделки в ничего не подозревающие брендовые магазины. Когда я указала на этот факт, она рассмеялась и сказала: Хорошая мысль, хорошая мысль. Надо дважды подумать, прежде чем бодаться с выпускницей Стэнфорда.

Прежде чем я это осознала, мы договорились удвоить мою комиссию и отправить мне по частям.

Я сказала, что мне по-прежнему не по себе. Тон Винни тут же смягчился, расплавился, как масло на тосте. Тебе станет гораздо лучше, когда всё закончится и тебе заплатят.

Она посоветовала мне открыть мобильный кошелек на WeChat для удобства и конфиденциальности, намеренно не спросив, что случилось с моим банковским счетом. (Как мы с вами уже обсуждали, у нее были и другие способы получить ответы.)

Я буду отправлять все платежи тебе на WeChat, сказала она и многозначительно добавила: никто никогда ничего не узнает.

6

Водитель Винни прибыл на следующее утро ровно в семь, чтобы помочь мне совершить двухчасовое путешествие до Гуанчжоу. Собирая вещи, я остановилась у обеденного стола, где между дядей и тётей сидел Анри и лакомился кукурузными хлопьями. Я наклонилась и расцеловала его в обе щеки. Пока, булочка. Веди себя хорошо.

Он осыпал меня хлопьями, как невесту рисом. Если бы я не торопилась так сильно, может быть, это бы меня повеселило. Тётя поднялась, чтобы собрать разбросанные хлопья. Я бросилась обратно к столу и шлёпнула Анри по руке. Булочка, нельзя бросаться едой. Я наклонилась, чтобы помочь тёте.

Анри хихикнул и бросил ещё одну горсть прямо мне в лицо. Я схватила его за руку. Нет. Мы так не делаем.

Дядя отодвинул миску. Ты не сможешь есть хлопья, если будешь ими швыряться.

Простите, сказала я.

Ни дядя, ни тётя не ответили, но во взглядах, которыми они обменялись, читалось явное сожаление, что они согласились присмотреть за Анри. Зазвонил мой мобильник – водитель хотел дать мне понять, что приехал. Анри захныкал и дёрнул себя за ухо. Не вздумай плакать, булочка, предупредила я.

Он хлопнул по подносу детского стульчика, требуя еще хлопьев. Я медленно попятилась к двери, сжимая в руке хлопья, которыми он в меня запустил. Не. Плачь.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Веди. Себя. Хорошо.

Его глаза сверкнули.

Тебе пора, сказала тётя. Не опаздывай.

Хорошо пообщаться с подругой, сказал дядя.

Именно это я им и сказала – что собираюсь встретиться с бывшей однокурсницей. Спасибо, ответила я. Правда, большое спасибо.

Когда я закрыла за собой дверь, хныканье сына перешло в визг. Я бросилась в лифт и нажала кнопку. Всю дорогу вниз я смотрела в камеру, уверенная, что она запечатлеет лицо худшей матери в мире. За менее чем двадцать четыре часа, которые мы провели в Гонконге, тётя и дядя уже успели пережить одну истерику, а вторая была в разгаре. Я ждала, что в вестибюле они догонят меня и закричат, что передумали.

Вы водили его к специалисту? – мягко спросила тётя вчера вечером. Может, посоветоваться с Кариной? Я напомнила ей, что его отец тоже врач, и она оставила эту тему.

В вестибюле я выбросила хлопья в мусорное ведро. За стеклянной дверью стоял водитель, мужчина средних лет с небольшим брюшком и редеющими волосами. Ещё не поздно было всё отменить. Я могла бы вытащить из кошелька последние доллары и извиниться за ложный вызов. Я могла бы подняться наверх к своему плачущему мальчику.

Но что потом? Как бы я объяснила, почему у меня нет денег? Как я могла сообщить, что сделал мой муж, не подняв тревогу? Вся моя семья обожала сплетни. Если бы мама была жива, тётя сразу же связалась бы с ней, чтобы убедиться, что она в курсе, как и мои двоюродные сёстры. Наверняка в этот самый момент тётя Лидия всё же советовалась с Кариной насчёт неприятностей у Анри и спрашивала, можно ли дать ему немного бенадрила.

А ночью, когда дядя и тётя ложились бы спать, она непременно бы ему сказала: ты мог себе представить, чтобы Оли так сделал? Яна ведь советовала Аве завести свой банковский счёт, но она отказалась.

Американцы, сказал бы дядя, они такие упрямые. Может, они даже подмигнули бы друг другу, втайне радуясь, что не только у Карины муж оказался мерзавцем.

Нет, я не могла себе позволить сообщить им правду. Ослабить бдительность мне казалось таким же немыслимым, как раздеться догола перед дядей и тётей. И теперь я чувствовала новое бремя – бремя нежелания разочаровать Винни.

Может быть, вам всё это трудно понять, детектив, но если вы с детства росли в тени «лица» – лица в переносном смысле, как имиджа, репутации, чести, за которые нужно бороться и хранить любой ценой – освободиться от ограничений и начать думать самостоятельно становится для вас геркулесовой задачей.

Итак, я вышла на улицу, поздоровалась с водителем и забралась в его минивэн.

Мы петляли по оживлённым улицам города мимо зданий, расположенных так близко друг к другу, что они образовывали бесконечную серую стену. Время от времени водитель пытался завязать разговор, но на мандарине я могла лишь поговорить о еде и погоде, а мой кантонский был еще хуже. В конце концов он включил радио и стал слушать новости.

Должно быть, я задремала, потому что, когда я вновь посмотрела в окно, мы мчались в потоке машин по неправильной стороне улицы. При пересечении границы мы как будто проехали сквозь зеркало: все здесь ехали по правой стороне дороги, и мы вроде бы тоже, только мой водитель сидел не с той стороны своего фургона. Когда он подал сигнал и резко повернул налево, мой желудок сжался. Мы были чужими, он и я, пришельцами в этой странной, экзотической стране.

Мы проскользнули перед грузовиком, полным деревянных ящиков с пищащими цыплятами, и подъехали к одной из пяти башен персикового цвета, возвышавшихся на целый городской квартал.

Мы были на месте.

Хотя Винни сообщила мне номер магазина, #04–21, я почему-то всё равно ожидала увидеть множество длинных торговых рядов под открытым небом, как на ночных рынках Монг Кока и Темпл-стрит. Но в этом торговом центре, где демонстрировались и продавались лучшие в мире копии дизайнерских сумок, не было ничего непостоянного, ничего незаконного. В нескольких шагах от входа стоял импровизированный полицейский киоск, размещенный внутри трейлера, что еще больше усиливало сюрреалистичность этого места и моего предстоящего задания. Как я могла быть готова совершить преступление, видя, что весь город спокойно делает то же самое?

Ко мне подошла женщина и в манере стриптизёрши из Лас-Вегаса вручила флаер. Сумочки для такой красавицы? Дизайнерские сумочки? Из трейлера вышел молодой человек в униформе и закурил. Нет, спасибо, ответила я.

Войдя в торговый центр, я заглядывала в один крошечный магазин за другим, рассматривала сумки, плотно, как банки с продуктами, выстроенные на полках. В магазинах попроще была представлена мешанина брендов, лучших хитов индустрии роскошных сумок: «Гуччи Дионис» стояла рядом с «Фенди Багет» и «Луи Виттон Спиди». Более престижные магазины с более высокими ценами были ориентированы на отдельные бренды: «Селин», «Гойярд», «Бао Бао Иссей Мияке» всех существующих цветов и стилей.

Магазины самого высшего ранга располагались прямо у эскалаторов. Они были просторными, обставленными, у них были полноценные названия, например «Сумки заветной мечты» или «Возрождение кожи». Как в настоящих дизайнерских бутиках, каждая сумка была здесь выставлена под отдельным прожектором, словно скульптура. Даже персонал здесь был высшего качества. Когда я попросила поближе показать мне клатч «Шанель», лежавший на высокой полке, гибкая молодая женщина в классическом твидовом жакете, сапогах до бедра и кепке, украшенной переплетёнными буквами C, охотно и подробно описала мне многочисленные достоинства копии, от маслянистой телячьей кожи (импортированной из Франции) до блестящей золотистой фурнитуры.

Увидев сумку от «Биркин» цвета шартрез размером с детскую кроватку, я не смогла устоять и не взглянуть на неё, а отсюда свернула в бутик, где продавали только «Гермес». Этот бутик с роскошными витринами, которые прекрасно смотрелись бы в Инстаграме, бутик, где продавали не только сумки, но и аксессуары, которые могли порадовать любителей роскошной жизни – наборы для игры в нарды, полностью изготовленные из необработанной воловьей кожи, глянцевые сёдла и хлысты для верховой езды – не был бы неуместен на Мэдисон-авеню или Сент-Оноре. Один угол магазина был отведён под легендарные шёлковые шарфы, другой – под украшения из эмали карамельного цвета, третий – под посуду с буйным орнаментом. Я взяла с полки сумку «Келли» ярко-аметистового оттенка и с видом знатока повертела её из стороны в сторону. Продавщица, с ног до головы одетая в чёрное, за исключением изумрудно-пурпурного шёлкового треугольника, свисавшего с шеи, сказала мне, что я держу в руках новый бренд этой осени.

Она прекрасна, признала я. Сколько стоит?

В уме переведя юани в доллары, я решила, что обсчиталась, поэтому смущённо вбила цифры в конвертер, и всё равно вышло тысяча четыреста долларов. Сколько, вы сказали?

Она повторила число. Это выгодная сделка.

Ясно, ясно, сказала я. Винни же говорила, что настоящая стоит двенадцать тысяч, так что продавщица была права. Я осторожно вернула сумку на полку и ушла, по-прежнему твёрдо убеждённая, что никакая сумка, ни поддельная, ни настоящая, не может стоить таких денег.

Больше не в настроении исследовать, я поднялась на четвёртый этаж, чтобы сделать то, за чем приехала. Было позднее утро, и торговый центр был битком набит оптовыми покупателями, наполнявшими огромные чемоданы товарами, которые должны были вскоре лечь на полки магазинов Манилы, Буэнос-Айреса и Москвы.

Спрятанный в самом конце комплекса, магазин номер 04–21 был скромно оформлен и плохо освещён, над входом не было вывески. (Потом Винни объяснила мне, что их мастерская производила одни из самых оригинальных сумок, которые ей когда-либо попадались, но они прятали хорошие вещи всякий раз, когда им сообщали о полицейском рейде.) Я сказала продавцу, худому, как модель, молодому человеку с впалыми щеками, что я от Фан Вэньи, и он предложил мне сесть и выпить горячего чая, пока он звонит и проверяет мой заказ.

Готово, объявил он и застучал по экрану телефона. Я огляделась по сторонам, гадая, что мне делать дальше – хватать сумки прямо с полок? Вот то, что там, в углу – «Габриэль»? Может быть, достать телефон и сравнить их с картинкой, которую я утром нагуглила и сохранила?

В магазин вошёл мужчина постарше, невысокий, накачанный, в модных рваных джинсах и белоснежных высоких кроссовках. Рад знакомству, рад знакомству, сказал он, не удосужившись представиться, пойдёмте за мной.

Куда? – смущённо спросила я. Теперь смутился и он. Как – куда? За сумками, конечно. А, ответила я, хорошо, пойдёмте.

Он повел меня вниз через чёрный ход. Сильно пахло сигаретным дымом. Вы американка? – спросил он, оглядев меня с головы до ног.

Да. Вот почему мой китайский так ужасен.

Он рассмеялся. Да нет, вполне приличный.

А куда мы идём? – спросила я. Он указал в неопределённом направлении. Вперёд.

Он быстро шагал по дороге, уворачиваясь от мотоциклов и не обращая внимания на светофоры, а я изо всех сил старалась не отставать, то и дело выставляя ладонь вперёд, одновременно извиняясь перед водителями и делая им знак притормозить, чтобы не сбить меня.

Вскоре мы миновали ещё один крупный торговый центр, специализирующийся на металлической фурнитуре для сумок, ремней и обуви. Я не решилась спросить своего спутника, как эти магазины, в которых продаются одни и те же товары, могут существовать бок о бок. Вот как мало я разбиралась в вопросе. У меня ушло ещё несколько месяцев, чтобы понять масштабы и сложность бизнеса, специализировавшегося на поддельных аксессуарах.

Мужчина свернул на узкую улицу и остановился перед ветхим многоквартирным домом. Здесь? – спросила я, ожидавшая увидеть склад с охраной, может быть, с регистратором.

Мужчина бросил на меня косой взгляд. Ага. Он вытащил связку ключей и открыл входную дверь.

Я последовала за ним по тёмному коридору, прислушиваясь к признакам жизни за стенами, принюхиваясь к запахам еды. В здании было жутко тихо. Если я закричу, подумала я, мне кто-то придёт на помощь?

Он остановился у последней двери в конце коридора, и я рассмотрела его чуть лучше. Он был всего на пару дюймов выше меня, но когда он толкнул дверь, согнув предплечье, я увидела упругие мышцы и вздувшиеся вены. Он включил свет. Тонкий отрезок неоново-желтого цвета поблёскивал в его заднем кармане – канцелярский нож. Я сделала шаг назад.

Подождите, сказала я, вытаскивая телефон и изучая пустой экран. Извините, мне нужно ответить на звонок.

Он оставил дверь приоткрытой. Я напечатала сообщение для Винни: Этот мужчина, небольшого роста, накачанный, хочет, чтобы я зашла в его квартиру за сумками. Так и надо?

Я уставилась в экран, ожидая ответа. Вдруг в этой квартире находился кто-то ещё, ожидавший наивных американцев? Я вытащила из бумажника деньги – две жалкие двадцатки – и запихнула в лифчик, потом зажала в пальцах ключи от дома и подумала – если дело дойдёт до драки, решусь ли я выколоть ими глаз? Я ещё раз проверила телефон. Нет ответа.

Голова мужчины высунулась из-за двери. Я вздрогнула.

Готовы?

А какой у меня был выбор? Я убрала телефон и пошла за ним.

Пол комнаты, в которой не было мебели, за исключением двух пластиковых стульев и пластикового стола с переполненной пепельницей, придвинутых к одной стене, был заставлен огромными мешками для мусора. Дверь захлопнулась, и я услышала, как щёлкнул, поворачиваясь, замок. Мои руки взмокли, во рту пересохло. Я крепче сжала ключи.

Хотите что-нибудь выпить?

Нет, пробормотала я, спасибо.

Он ушёл в кухню, вернулся с двумя зелёными бутылками пива, одну протянул мне. Я покачала головой, он пожал плечами и поставил бутылку на пластиковый столик, вынул из кармана нож, вытянул лезвие, ловко снял крышку с бутылки и сделал большой глоток.

Не хочу отнимать у вас много времени, громко сказала я, чтобы заглушить бешеный стук сердца. Он вытер рот тыльной стороной ладони и направил лезвие в мою сторону. Я набрала в грудь побольше воздуха.

Вы и Фан Вэньи – как долго вы работаете вместе?

Какой ответ был правильным? Недолго, ответила я, но мы знакомы двадцать лет.

Она очень талантлива, сказал он, но его слова прозвучали как вопрос.

Да, она хорошо справляется с работой.

Он помахал ножом, как пальцем. Пожалуй, слишком хорошо.

Я не понимала, к чему он клонит.

Из-за неё у меня проблемы с большим боссом. Ему не понравилась цена, которую она из меня выбила. Убедитесь, что она знает – такое провернуть можно только один раз.

Я ей передам, сказала я. Я не принимаю решения, я следую инструкциям. Можно осмотреть сумки?

Он сунул нож в задний карман, сделал ещё глоток пива и тихонько рыгнул.

Где они? – спросила я. Мои ключи упали на пол, я нагнулась за ними.

Он сузил глаза. Почему вы так торопитесь?

С языка сами собой слетели лживые слова. Если честно, есть причина торопиться. У меня тут в Гуанчжоу семья. Мы вместе с ними, с мужем и сыном, идём сегодня обедать.

Ваш муж, он американец?

Я поняла, что он имел в виду. Да.

Чем он занимается?

Он хирург.

Сколько лет вашему сыну?

Двенадцать, сказала я и тут же задумалась, зачем соврала и в этом. Я представила, как Оли и мой воображаемый двенадцатилетний сын выламывают дверь, чтобы спасти меня.

Мужчина шагнул ко мне ближе, и всё моё тело напряглось, как один гигантский мускул. Когда его рука потянулась к заднему карману, к моему горлу подступил крик.

Он вынул из кармана телефон. Моему десять, сказал он. Почти такой же большой, как ваш. Он провёл пальцем по экрану и продемонстрировал мне фото пухлого мальчишки, крутящего на пальце баскетбольный мяч.

От облегчения я готова была рухнуть на груду мешков для мусора. Очень красивый, сказала я.

А вы своего покажите.

Я сказала ему, что у меня нет его фото, и мужчина недоверчиво посмотрел на меня. Это новый телефон, соврала я.

Ладно, ладно, понимаю, вы торопитесь. Он проверил карточки, прикреплённые к трем мешкам для мусора в углу. Вон они.

Я опустилась на колени и открыла первый мешок. В лицо ударил запах новой машины. Я осмотрела трёхцветные ремешки-цепочки, проверила молнии на внутренних карманах, сфотографировала сумку каждого цвета с разных ракурсов. Мужчина внимательно за мной наблюдал – его это, очевидно, забавляло. Похоже, Фан Вэньи не очень-то вам доверяет, раз заставляет столько фотографировать. Я ответила, что у неё высокие стандарты.

Допив остатки пива, он принялся за вторую бутылку.

Мой сын, сказал он, хочет учиться в Америке, когда вырастет.

Здорово, ответила я. Он станет баскетболистом?

Мужчина нахмурился. Нет, конечно. Это просто увлечение. Да и вряд ли он будет такого роста, чтобы играть с американцами.

Вот как, ответила я.

Он хочет быть программистом.

Круто!

Ваш Сан-Франциско для этого лучше всего подойдёт.

Конечно. Силиконовая долина. Гугл. Фейсбук. Стив Джобс.

Внезапно мужчина сник, будто моя безумная болтовня ему осточертела. Ладно, сказал он, вы там закончили?

Мой телефон зажужжал, и я посмотрела на экран. Отличные сумки! Не бойся А Сенга. Он болтлив, но неопасен.

Потом этот мужчина, А Сенг, вручил мне счёт, который я внимательно просмотрела, прежде чем поставить свою подпись. Едва я со счёта Винни оплатила сумки, я пожала ему руку и рванула к двери. Вновь оказавшись на улице, написала Винни ещё одно сообщение. На этот раз она ответила мгновенно. Отличная работа! Мы уже оплатили тебе первую часть.

Я прокрутила в голове путь до торгового центра персикового цвета и посмотрела на время. До прибытия водителя оставалось пятнадцать минут. Я вошла в центр, надеясь отделаться от запаха табачного дыма, и обнаружила, что поднимаюсь на эскалаторе к бутику «Гермес». Та же женщина, что уже со мной говорила, лениво смахивала с полок пыль метёлкой из перьев. Вы вернулись, скучающим тоном сказала она.

Аметистовая «Келли» стояла там, где я её и оставила. Просунув руку в ручку, я посмотрела в зеркало на стене. Сумка, изящно свисавшая с моего запястья, преобразила мой скучный кардиган и джинсы в минималистичный дизайнерский наряд. Моё сердце заколотилось, как от сильных наркотиков.

Вам идёт, сказала девушка с профессиональной невозмутимостью.

Вы правда так думаете?

Наше мастерство уникально. Мы одни такие.

Вас двое таких. Вы и «Гермес».

Она даже не улыбнулась.

Восемь тысяч юаней – это слишком. Я заплачу вам пять.

Девушка наконец-то ожила. Пять? Нет, на пять я никак не соглашусь.

Я поставила сумку на место. Я чувствовала себя непобедимой. Ладно, ответила я, меня всё равно ждёт водитель.

Шесть с половиной, сказала девушка. Шесть.

Замётано.

Каждая клеточка моего тела торжествующе гудела. Я с телефона перевела девушке деньги, она бережно, как новорожденного, запеленала мою сумочку и отправила меня в путь.

К тому времени, как я вернулась в квартиру тёти и дяди, наступил полдень. Шторы были задёрнуты от палящего солнца. На диване сидели мои контуженные родственники, а сын, тихо сопя, свернулся у их ног, как щеночек. Он устал вопить, прошептали они, и теперь им страшно пошевелиться.

В тот вечер я пригласила дядю и тётю на ужин, чтобы отблагодарить за всё, что они для меня сделали. Я выбрала модный ресторан морепродуктов в Центре, которым восторгались авторы всех блогов о еде, и заказала самые дорогие блюда в меню – диких моллюсков, морские ушки, цветочных крабов – не сомневаясь, что на этот раз смогу оплатить счёт. Когда тётя спросила, какой заказать чай, я предложила: давайте закажем вина.

В конце ужина я обнаружила три пропущенных звонка от Оли, а потом, прямо перед сном, длинное письмо с подробным описанием того, как ему жаль. Я слишком остро отреагировал, я вёл себя ужасно. Надеюсь, ты сможешь простить меня. Он закончил нашей особенной шуткой: Ава, je t’aime beaucoup.

В первые дни нашего знакомства Оли любил подшучивать над моим французским – идеальной грамматикой и устаревшим словарным запасом в сочетании с полной неспособностью уловить нюансы разговорной речи. Пара выражений, которые меня особенно бесили: je t’aime и je t’aime beaucoup. Мне показалось несколько циничным (со стороны французов), что, вопреки дословному переводу фраз, «je t’aime» означает «я тебя люблю», а «je t’aime beaucoup» – «я тебе чисто платонически симпатизирую». После страстного спора (который закончился вничью), какой язык более ксенофобский, французский или китайский, Оли наклонился, поцеловал меня в кончик носа и сказал: je t’aime beaucoup. С тех пор это был наш секретный пароль.

Его письмо стало прямым подтверждением правильности моего решения поехать в Гуанчжоу. Я гордилась своей находчивостью. Я смогла противостоять Оли, он отступил, и качели нашей любви снова пришли в равновесие.

Буду дома в четверг, ответила я. Je t’aime beaucoup.

До конца отпуска мы с семьёй отдыхали у пруда с карпами в бабушкином доме престарелых и наблюдали, как Анри радостно бросает рыбам куски чёрствого хлеба. Мы гуляли по прохладным торговым центрам и лакомились восхитительными дим самами. Мы посетили вольер в Гонконгском парке, благодаря чему Анри ещё долго, увидев в городе воробья, указывал на небо и верещал от восторга.

Однажды утром мы с тётей выбрались в «Пасифик Плейс» за покупками. Одна, без Анри, я вдоволь насладилась тем, что мне не нужно изо всех сил тянуться, чтобы достать до поручней метро, что все джинсы, которые я примеряю, садятся ровно по фигуре, не требуя подшивки, а красивая обувь не давит на широкие и костистые ноги. Впервые в жизни моё тело не было для меня проблемой, требующей решения. Интересно, задумалась я, каким бы я стала человеком, если бы выросла в таком месте? Как мама и тётя? Как Винни?

В общем, поездка выдалась идеальной, за исключением того, что дядя каждый раз, когда Анри издавал какой-нибудь животный звук, комментировал: не переживай, мы его разговорим, да, маленький? Ну-ка скажи: мама, папа, да, нет, пёсик, котик.

Я напоминала себе, что дядя Марк хочет мне только добра, что папа говорит то же самое, что мне очень повезло с родственниками, но любые родственники должны немного раздражать, по крайней мере иногда, разве нет?

Каждый раз, когда я, вопреки порывам дяди, оплачивала обед своей свежеразмороженной кредитной картой, в памяти всплывал тот день в квартире А Сенга, но он казался далёким и странным, как будто всё это случилось с кем-то другим и много лет назад.

Видите ли, детектив, я была уверена, что история с Винни закончилась. Мы обе получили друг от друга то, что нам было нужно, без ущерба для себя.

В последний день мы с тётей и Анри вновь заглянули в дом престарелых, чтобы попрощаться с бабушкой. Она сидела в кресле-каталке у окна, и когда мы с Анри вошли, так обрадовалась, что забыла о своих больных ногах и попыталась встать. Тётя вскричала: не вставай! – и рванула к ней. Сын, как обычно, смутился и прижался ко мне.

Позови прабабушку, велела я ему. Скажи: Тай-ма. Тай-ма.

Он зарылся лицом мне в шею, и я виновато улыбнулась бабушке. Но на этот раз, вместо того чтобы, как обычно, рассмеяться, она нетерпеливо щёлкнула языком и вытянула руки. Я почувствовала, как всё тельце сына напряглось, но всё же передала его ей.

Это Тайма, булочка, объяснила я, чувствуя, как ускоряется мой пульс. С ней весело. Она давала тебе хлеб для рыбок.

Что из этого запомнит мой сын? Что может объяснить его постоянную смену настроения?

Бабушка легонько ущипнула Анри за мочку уха. Вчера она сказала, что у Анри такие же мясистые мочки, как у его прадедушки, и это к счастью.

Анри вырвался из её объятий и заскулил. Я задалась вопросом, ощутил ли он в состоянии прабабушки некую перемену, которую мы, взрослые, не ощущали в силу своей бесчувственности.

Я объяснила, что он плохо спал прошлой ночью, но бабушка лишь недовольно буркнула: что за плакса. Мам, предупредила тётя, положив руку ей на плечо.

Иди сюда, Анри, сказала бабушка. А потом спросила тётю: тебе не кажется, что он слишком большой, чтобы всё время плакать?

Я поставила его на землю и попыталась повернуть к ней, но он прижался лицом к моей ноге. По крайней мере, скулить перестал.

Сколько тебе лет? – спросила у него бабушка. Он лишь хмуро посмотрел на неё. Это кто? – она указала на меня. А это кто? – она указала на тетю Лидию. Глупый мальчишка, почему ты молчишь?

В ушах гулко застучала кровь. Если бы мы были в каком-то другом месте, я бы обняла Анри, крепко прижала к себе и унесла прочь отсюда.

Слишком много вопросов, мам, сказала тетя Лидия. Он обескуражен.

В этот момент в дверь постучала милая разговорчивая медсестра, с которой мы за эти дни успели подружиться. Она принесла Анри пакет с хлебом, и я была очень рада этой возможности отвлечься и прогуляться к пруду.

Я отвезла бабушку в тень, под пышное дерево с красной листвой, ярко выделявшееся на фоне зелени. Мы с тётей сели на каменную скамью, а Анри стал прогуливаться вдоль пруда, высматривая свою любимую рыбу, самую большую, с серебряными и ярко-красными пятнами. Осторожно, не подходи близко, кричала я время от времени. Бабушка расспрашивала меня, когда я планирую вернуться на работу и поддерживает ли меня Оли, когда я заметила, что мой сын уселся на землю и грызёт горбушку чёрствого хлеба.

Я рванула к нему. Анри, нет! Он старый! Он только для рыбок! Я вырвала у него пластиковый пакет, что ввергло его в ужас, и попыталась добиться того, чтобы он выплюнул всё, что уже успел прожевать, мне в руку, но вскоре сдалась и прижала его к себе. Краем уха я слышала, как бабушка сказала тёте: да что не так с этим ребёнком? По-моему, у него не в порядке с головой.

Внезапно мне отчаянно захотелось, чтобы Оли был рядом. Он никогда не лез за словом в карман и всегда советовал экспертам держать при себе своё ценное мнение, пока они не получат докторскую степень по педиатрии.

Не слушай их, шепнула я на ухо сыну, но про себя подумала, что часть денег Винни потрачу на то, чтобы тайком отвести его к логопеду.

Вы удивляетесь, детектив, почему это надо было держать в тайне? Потому что Оли посчитал бы это ненужной тратой больших денег. Он считал, что я слишком беспокоюсь и нуждаюсь в постоянном подтверждении того, что я правильно воспитываю своего ребенка.

Как обычно, Оли был прав. Спустя полтора месяца после нашего возвращения в Сан-Франциско главный логопед города с одного взгляда определил меня как излишне тревожную мать. Идите домой, сказал логопед (позвольте мне перефразировать). Ему всего два. Больше читайте ему вслух, и всё наладится.

Конечно, я не сказала Оли об этом визите. Зачем давать ему лишний повод для злорадства?

7

Когда мы с Анри вошли в аэропорт, я заметила кое-что странное. Прямо перед этим я вынула из рюкзака свою аметистовую «Келли», сунула туда бумажник и паспорт и впервые повесила ее на плечо. Если нас остановит таможня, подумала я, они решат, что сумка старая. Толкая коляску с ошеломлённым полусонным Анри вдоль линии таможенного контроля, я заметила, что пассажиры всех возрастов, от подростков в линялых джинсах до бабушек в ортопедических туфлях, посматривают в мою сторону. Их скучающие, усталые взгляды скользили по залу, останавливаясь на моей «Келли», и их глаза тут же широко распахивались от восхищения и зависти. Они исподтишка изучали моё усталое лицо, волосы без укладки, помятую одежду. Они словно хотели спросить: откуда у такой невзрачной женщины такая эффектная сумка? Заметив мой взгляд, они расплывались в застенчивых улыбках. Я чувствовала себя знаменитостью – модницей с приличным числом поклонников в соцсетях, шеф-поваром, который прошёл пару раундов кулинарного шоу. Эти незнакомцы хотели быть мной или, по крайней мере, моими друзьями.

Вот почему люди тратят деньги на гигантские кольца с бриллиантами, роскошные спортивные автомобили; в выставлении богатства напоказ есть своё очарование. Подумать только, я провела всю свою сознательную жизнь, а может быть, и вообще всю свою жизнь, пытаясь казаться незаметной, выбирая тёмную, скромную одежду, удобные туфли на низком каблуке. С первого года колледжа и по сей день я носила симпатичное, но скучное каре до плеч. У меня никогда не было оттенка теней для век, который нельзя было бы охарактеризовать как серо-коричневый.

Если не считать фальшивой дизайнерской сумочки, свисавшей с моего плеча, была ли в моей жизни одежда, делавшая меня счастливой? Ботинки Анри с настоящими шнурками и резиновой подошвой меня радовали. Перламутровые запонки, которые я заметила в витрине маленького магазинчика в Экс-ан-Провансе и купила в подарок Оли, меня радовали. Но одежда, которую я выбирала для себя, не вызывала во мне никаких эмоций, даже свадебное платье, в котором мне понравились приемлемая цена и, что более важно, его уместность. Шёлковое, прямое, с не слишком глубоким V-образным вырезом и рукавами-крылышками, это платье стройнило меня, подчёркивало цвет кожи и ни при каких обстоятельствах не могло считаться безвкусным.

Может быть, именно поэтому я пошла учиться на юриста, хотя не интересовалась юриспруденцией? Потому что было легче и менее рискованно раствориться в том образе, который сложился у моих родителей – и всего мира – образе хорошей дочери, американки китайского происхождения? Я наклонилась над коляской, чтобы убедиться, что глаза Анри по-прежнему закрыты. В памяти вдруг всплыл образ Винни-первокурсницы в розовой футболке с надписью «крутышка», выложенной разноцветными стразами. В то время мы с друзьями потешались над Винни за её спиной, но теперь мне стало интересно, как бы она отреагировала, если бы я сказала всё это ей в лицо.

И вдруг я словно услышала её ответ. А что я, по-твоему, должна носить? Чёрные свитера, неотличимые друг от друга? Тебе никогда не бывает скучно? Ты не хочешь надеть что-то другое? Ты хоть представляешь, Ава, чего ты вообще хочешь?

В такси по дороге домой я представляла себе возможные дополнения к моему гардеробу: лакированные малиновые туфли на каблуках, свободное пальто с леопардовым принтом, что-то, что угодно с меховой отделкой. Что, если? – думала я. Что, если? Что, если? Вы, наверное, сочтёте меня легкомысленной, детектив, но поверьте мне, эти вопросы были для меня настоящей революцией. Никогда прежде я не пыталась отбросить в сторону навязанные извне представления о том, что я должна была делать, чего хотеть и какой быть.

Я предавалась мечтам, когда мне пришло сообщение от Винни. Сумки пришли. Они идеальны! Качество просто невероятное. Позвони, когда сможешь обсудить дальнейший план.

У меня не было времени ответить, потому что машина уже подъехала к дому, и при виде BMW Оли на подъездной дорожке все остальные мысли вылетели у меня из головы. Водитель вытащил из багажника наш чемодан, а я вытащила автокресло, на котором лежал спящий сын. Папа дома, прошептала я.

Оли сидел в гостиной и что-то яростно печатал на ноутбуке. Когда я поставила автокресло на пол, Анри открыл один глаз, нахмурился и потянул себя за ухо, но увидел отца и не стал плакать. Оли поднял его на руки, расцеловал, погладил по волосам и сказал: Tu me manques (я скучал по тебе – ещё один бесящий меня французизм).

Наши взгляды встретились над взлохмаченной макушкой нашего сына. Привет, сказал Оли.

Привет.

Анри взвизгнул и начал тереть глаза, и Оли сказал, что уложит его вздремнуть. Под его воркования о том, как он любит сына, я отнесла чемоданы в спальню. Кровать была такой же, как я её оставила: одеяло скомкано, на подушке вмятина от моей головы. Всё то время, что нас не было, Оли здесь не спал. Я открыла окно, чтобы проветрить.

Оли стоял в дверном проёме, смотрел, как я распаковываю вещи. Привет, сказала я.

Привет. Уголки его рта чуть приподнялись, и я ощутила странное смущение.

Я решил, ну её, эту квартиру, сказал он. Переедем всей семьёй, когда ты будешь готова.

О большем я и мечтать не могла, но когда, приглядевшись, я заметила фиолетовые круги у него под глазами и щетину на подбородке, я ответила: не надо. Я же понимаю, как много тебе приходится работать.

Его брови поползли вверх.

Я была эгоисткой. Живи там. Мы с Марией справимся.

Ты уверена? – робко спросил он.

Уверена.

В тот день мы впервые за несколько недель занимались любовью. И впервые за долгое время всё во мне бурлило, как море. Когда я изумила Оли тем, что забралась сверху – чего не делала очень давно – у него вырвался гортанный стон, такой рефлекторный, такой интимный, что моя душа наполнилась нежностью, чистой и медово-сладкой.

Потом мы, обнявшись, лежали среди сбившихся простыней, пока Анри не призвал нас воем. Мы притащили его в спальню, заказали сааг панир[4] и курицу тикка масала и с упоением набили животы. Оли порадовал сына блестящим набором поездов, и целый час они любовались, как маленькие деревянные вагоны бегут по рельсам. Когда Оли начал зевать, я велела ему идти спать; а сама осталась с нашим мальчиком, страдавшим от смены часовых поясов.

Было уже за полночь, когда я забралась в постель и прижалась к мужу, наслаждаясь теплом его тела. Проснувшись на рассвете, я обнаружила, что он уже уехал, чтобы успеть до пробок.

Выждав ещё несколько часов, я позвонила Винни, чтобы сказать, что никакого дальнейшего плана не будет и наши деловые отношения закончены.

Эти сумки просто блеск, сказала она вместо приветствия. Теперь вот что: мне нужно, чтобы ты открыла кредитную карту, придумала имя, что-нибудь попроще…

Нет-нет, перебила я. Никакого следующего раза. Больше я не собираюсь в этом участвовать.

О чём ты говоришь? Ты уже участвуешь.

Это другое. У меня были смягчающие обстоятельства.

Её недоверие показалось мне искренним. Да ладно тебе, Ава, ты уже сделала всю тяжёлую работу. Впереди самое интересное, награда за неё. Твой шанс заработать лёгкие деньги и как следует повеселиться.

Все, что мне нужно было сделать, объяснила она, это отнести мою новую кредитную карту в бутик «Шанель» и купить «Габриель». А потом, пару дней спустя, вернуть обратно суперфейк-близнец.

Это совершенно не казалось мне весёлым. Даже я знала, что бутик обмануть сложнее, чем универмаг, продавцы там требовательнее, а правила возврата строже. Я сказала об этом Винни, но та ответила лишь: Ава, это такие шикарные сумки. Мы должны пойти на это. В бутиках самый широкий выбор стилей. Вот где деньги.

Трудно объяснить то чувство, которое я ощутила при её словах: покалывание в животе, блеск в глазах. Я представила, как вхожу в этот магазин с сумкой «Келли» наперевес, достаю из неё кредитную карту. Каково это, подумала я, быть такой дерзкой, такой смелой? Почему бы просто не примерить этот образ, как норковое манто?

Через пару месяцев, продолжала гнуть своё Винни, мы отправим тебя в Дунгуань. Познакомишься с Боссом Маком и другими нашими партнёрами, официально им представишься.

Я отбросила фантазии, потому что всё это было игрой, вымыслом, фарсом. Постой, сказала я. Ни в коем случае. Даже если бы я этого и хотела – а я не хочу – то как я объясню Оли? Мы только что помирились.

О, так он наконец извинился?

Что ты имеешь в виду? – спросила я. Я ведь не говорила ей о замороженных банковских картах.

Она хладнокровно ответила: мы с ним тут столкнулись. Разве он тебе не сказал?

Её нарочитая небрежность меня насторожила. Где? В Пало-Альто? Что ты там делала?

Да, в том рыбном ресторане на Юнион-сквер. «Фарелли»? «Фаролло»? Какое-то такое смешное название

«Фараллон». Я знала этот ресторан, тихое заведение с завышенными ценами, привлекавшее богатых ребят и их любовниц.

Да, он самый.

С кем он был? Как он выглядел? Что он сказал?

Успокойся, Ава. Он был с коллегами. Они уже собирались уходить, а он выглядел таким угрюмым, что я убедила его остаться ещё ненадолго.

Конечно, я напряглась. Что должны были подумать коллеги Оли, когда он остался и продолжил выпивать с красивой женщиной? Почему Оли не сказал мне об этом?

Винни настаивала, что он говорил с ней только обо мне и Анри. Что ты ему сказала? – спросила я.

То, что думаю. Что он зашёл слишком далеко. Что он ведёт себя не лучше мерзких китайских стариков, которые требуют, чтобы жены и дети подчинялись каждому их капризу. Что он должен быть выше этого.

Проигрывая в голове эту сцену, детектив, я понимаю, что она не могла случайно столкнуться с моим мужем. Она, скорее всего, велела своему частному сыщику проследить за ним до ресторана и шпионить за его столиком, пока она не появится в нужное ей время. Интересно, как она заставила Оли не только разговориться, но и признать свою неправоту. Она определённо приложила немало усилий, чтобы вмешаться в нашу маленькую супружескую ссору. Но таким образом я оказалась ей должна, оказалась у неё в долгу.

Вот как вышло, что в чудесный безоблачный день я потащилась в Стэнфордский торговый центр в тридцати с лишним милях езды, с Винни на переднем сиденье и большой сумкой «Шанель» на заднем.

Поверьте мне, я много раз пыталась от этого отмазаться. Мне не то что пришлось искать отговорки, весь план был до того отвратительным, что меня последние сорок восемь часов по-настоящему тошнило, так что Мария в конце концов спросила, грипп у меня или я беременна. Но каждый раз, когда я изо всех сил старалась убедить Винни, что я не справлюсь, она использовала все свои психологические приёмы, чтобы убедить меня в обратном.

Ава, сказала она, что делает фальшивую сумку фальшивой, если ее невозможно отличить от настоящей? Что придает настоящей сумке её ценность?

Я вынуждена была признать, что она права: настоящие и поддельные «Габриэль» были абсолютно идентичны, от матовых логотипов из античного золота до позолоченных карточек подлинности в хрустящих конвертах высокой печати. До того, как Винни разместила в сети настоящую сумку стоимостью на пять процентов ниже прейскурантной цены (и её купили меньше чем через час), я только и делала, что совала нос то в один, то в другой пакет и вдыхала их одинаковый мускусный аромат – напоминание о том, что эта блестящая окрашенная кожа когда-то была частью живого, дышащего целого.

Когда я продолжала настаивать на том, что не в моей природе обманывать, она сказала: просто попробуй хоть раз. Оли никогда не узнает. Никто не узнает. Да ладно, Ава, признайся, разве не весело иногда нарушать правила?

Вот в чем дело, детектив. Даже будучи подростком, я ни разу не сбегала из дома, не прогуливала уроков, не подделывала удостоверение личности. Что мне мешало? Страх, наверное. Или чувство вины. В те дни мне достаточно было закрыть глаза и представить, что почувствует мама, чтобы оставить мысли даже о самом крошечном бунте. Я сказала себе, что вдоволь повеселюсь, когда поступлю в колледж, или когда буду жить самостоятельно, или когда стану финансово независимой и не должна буду ни перед кем отчитываться. Но со временем пришли смирение и привычка. И вот мне тридцать семь лет, и я чувствую, что лишилась возможности рассказывать потрясающие истории о безумных и нелепых выходках юности.

Знаете, моя мама умерла за четыре месяца до того, как собиралась уйти на пенсию. Она уже спланировала им с папой первый пенсионный отпуск: две недели в Тоскане, пешие прогулки, вкусная еда, вино на солнцепёке. Опять же, я не хочу оправдываться, но думаю, будет справедливо отметить, что, когда Винни снова вошла в мою жизнь, я была вне себя от сожаления – обо всём, что я отложила и что уже не успею воплотить, о моментах, которые мы с мамой не пережили вместе, о том, чем я уже никогда не смогу с ней поделиться. Конечно, ясно, что для любого искусного манипулятора я была лёгкой добычей.

Въезжая в Сан-Франциско на трассе 280, крепко сжав руль, я предприняла последнюю попытку. Пожалуйста, Винни, не заставляй меня через это проходить.

Мне не нужно было смотреть на нее, чтобы понять, что её терпение на исходе. Но у неё оставалась ещё одна карта в рукаве.

Я уже говорила, что общалась с логопедом по поводу Анри, и теперь она небрежно спросила, сколько стоит сеанс.

Три пятьдесят.

И ты не можешь сказать об этом Оли?

Ни в коем случае.

И допустим, она скажет, что Анри должен ходить к ней раз в неделю следующие полгода или год. И как ты собираешься за это платить?

Я смотрела прямо перед собой. Она положила тёплую ладонь мне на затылок.

Перестань волноваться, сказала она. Это займёт всего пять минут.

Я свернула с автострады, пока она повторяла отрывки из той же напутственной речи, которую произнесла, когда мы выезжали из города.

Не слишком много извиняйся, это всегда звучит подозрительно. Держись уверенно. Вежливо. Чётко.

Я притормозила на стоянке торгового центра, и рядом со мной скользнула блестящая белая «Тесла». Группа китаянок – студенток из Стэнфорда или, может быть, Санта-Клары – выскочила из машины, словно гибкие, проворные клоуны. Винни отметила, что сейчас в американских университетах учится много китайцев, не то что в наше время, когда их были единицы.

Не помню, чтобы ты общалась с другими китайцами, сказала я.

В то время надо было быть очень сильным и влиятельным, чтобы отправить ребёнка учиться за границу. Эти ребята не стали бы со мной дружить. Да и мне зачем проделывать весь этот путь, чтобы дружить с китайцами?

Она сказала мне, что пришла в восторг, узнав, что её соседка по комнате – я, настоящая американка! Это признание меня неожиданно растрогало. Я вспомнила, как меня раздражали её бесконечные вопросы на совершенно неожиданные темы: а твои предки будут против, если ты начнёшь встречаться с белым парнем? А с чёрным? Твоя мама готовит китайскую еду или американскую? Родители тебя били, когда ты была маленькой? Ну не в смысле били, а так, шлёпали?

Винни открыла пассажирскую дверь и, увидев, что меня всю трясёт, села на место и сказала: подумай об этом вот как. Эти продавцы занимаются тем, что продают предметы роскоши, которые сами себе не могут позволить, и ублажают богачей, обладающих привилегиями.

И?

И будет нетрудно привлечь их на свою сторону, сделать так, чтобы они сами захотели тебе помочь.

Я отстегнула ремень безопасности.

Помни, не болтай слишком много.

Я вышла из машины. Я постаралась одеться в духе Винни – заправила свободную шёлковую рубашку в чёрные брюки-дудочки. Она обвела меня взглядом с головы до ног, остановилась на чёрной кожаной сумке – современный французский бренд, «Сандро» или «АПС», подарок мамы Оли – и ткнула в меня пальцем. Дай сюда. Возьми мою.

Я послушно отдала ей свою сумку. Та, которую она вручила мне взамен, «Гермес Эвелин», откровенно говоря, не представляла из себя ничего особенного, была даже скорее непривлекательна – плоский серый прямоугольник из мягкой шагреневой кожи с утилитарным ремешком через плечо и крупной буквой H на той стороне, которая, по идее, должна была быть скрыта, но большинство людей выставляли её напоказ.

Мои сомнения, должно быть, отразились на моём лице, потому что Винни заверила меня, что «Эвелин» – ключевая часть моего костюма. Это показывает, что ты богата, но не пафосна.

Я перекинула сумку через плечо, выставив вперёд заветную Н, и последовала за ней. Вдруг она остановилась как вкопанная. Ава, сказала она, воздев ладони к небу, «Габриэль». Я поспешила обратно к машине за сумкой, и мы снова отправились в путь.

С тех пор, как мы были студентами, и без того шикарный Стэнфордский торговый центр благодаря капитальному ремонту стал настоящим оазисом чрезмерной роскоши. Извилистые дорожки, украшенные горшками с пышными цветами, вели к бутикам с ювелирными украшениями и парфюмерией. Посетители сидели на позолоченных стульях, расставленных тут и там. Весь комплекс представлял собой своего рода факсимиле живописной площади богатого европейского города, только без грязи, шума и потных туристов. Это ошеломляющее изобилие искусственной красоты усилило ощущение, что я попала в царство фантазий, где абсолютно ничего, включая преступление, которое я собиралась совершить, не было реальным.

Когда в поле зрения появился бутик «Шанель», Винни уселась за кованый стол в нескольких шагах от входа. Ну и чего ты ждёшь? – спросила она. Я вытерла потные ладони о задницу и поплелась в магазин. Охранник в чёрном костюме открыл для меня тяжёлую стеклянную дверь и промурлыкал: добрый день, мадам. Волна восхитительно холодного воздуха, пропитанного пьянящим, дорогим ароматом роз, подхватила меня и внесла внутрь. Все поверхности бутика были блестящим, золотым светом. Продавщицы в юбках-карандашах и накрахмаленных белых рубашках стояли, как часовые, за стеклянными прилавками по разные стороны зала. Одна была китаянкой, другая – белой женщиной средних лет; вероятно, их так подобрали, чтобы угодить тем и другим транжирам. Прежде чем принять сознательное решение, я инстинктивно повернулась к белой женщине. Её глаза блеснули за огромными черепаховыми очками. Чем могу вам помочь?

Под мышками у меня тут же расплылись круги пота. Я прижала локти к бокам, чтобы скрыть этот неприятный факт, и ответила: хочу вернуть. Поставила мешок с сумкой на прилавок.

Ну, давайте посмотрим.

Почему Винни не сказала мне, что надеть шёлк – плохая идея? Стараясь двигать только предплечьями, я осторожно вынула из мешка поддельную «Габриэль». В зеркале я увидела, как китаянка подавила зевок и отошла, чтобы не слышать наш разговор, и мышцы моего живота напряглись.

Удивительно, сказала продавщица. Мышцы сжались ещё сильнее. Бежевый и черный – наше самое популярное цветовое сочетание. Список ожидания растянулся на милю. Вы уверены, что вы её не хотите?

Она не совсем в моём стиле, сказала я. А потом поспешно добавила: то есть я сначала подумала, что в моём, но потом пришла домой и поняла, что нет.

Заткнись, велела я себе. Я не знала, куда деть руки, так что полезла в сумку Винни за телефоном и проверила время. Продавщица обратила внимание на «Эвелин».

Понимаю. Вы скорее минималист.

Точно, сказала я. Как там говорила Винни? Я предпочитаю сдержанные, менее кричащие вещи.

Глаза продавщицы загорелись. Я вас понимаю. Честно говоря, добавила она шёпотом, даже мне наши вещи порой кажутся чересчур броскими. Она прижала указательный палец к губам и хихикнула. Я провела кончиками пальцев по её предплечью и хихикнула в ответ.

Бросив последний беглый взгляд на «Габриель», она занялась чеком.

Вам нужна моя кредитная карта?

Нет, у нас все готово. Четыре тысячи шестьсот шестьдесят пять сейчас придут вам обратно. Она распечатала новый чек, прикрепила его к старому глянцевой чёрной скрепкой и сложила обе в кремовый конверт.

Я поблагодарила ее и медленно, шаг за шагом, как подружка невесты, идущая к алтарю, побрела из магазина. Хорошего дня, пропел охранник, и я не могла не расплыться в улыбке.

Когда я вышла, Винни по-прежнему сидела за столом и пялилась в телефон. Я замахала ей, как дура. Её лицо скривилось в гримасе, и я опустила руку.

Мисс! – крикнул кто-то у меня за спиной. Мисс! Подождите!

Мой желудок скрутило, и я едва не рванула вперёд по ухоженной дорожке. Какой у меня был выбор, кроме как обернуться?

Продавщица протянула мне мобильник. Вы забыли его на прилавке.

Ой, сказала я и взяла телефон. Большое спасибо.

Не за что. Приходите к нам ещё. Мы подберём вам что-то более подходящее.

Мы с Винни направились к парковке. Дождавшись, пока мы завернем за угол, я рухнула на сиденье, вне себя от облегчения. Больше никогда, воскликнула я. Я для такого не подхожу. Мои нервы не выдерживают.

Она покачала головой. Ты подходишь просто идеально. У тебя честное лицо, и ты американка азиатского происхождения. Никто в жизни ничего не заподозрит.

8

После истории с «Шанель» я решила покончить с Винни раз и навсегда. Я давала ей понять, что не могу на неё работать. Я сбрасывала её звонки или говорила, что слишком занята, чтобы с ней встретиться. И в моих словах была доля правды. В моей жизни наступил сложный и напряжённый период, известный как месяц собеседований в дошкольные учреждения, и мой календарь был всегда открыт на тот случай, если один из восьми детских садов, в которые мы подали заявку, вызовет нас с визитом.

Остаток февраля я провела, обновляя электронную почту, просматривая письма, мучая себя, прочитывая каждую цепочку от и до. В марте отказы посыпались один за другим. Нам жаль сообщить. Количество заявок ограничено. У нас много более подготовленных кандидатов. Сожалеем, искренне желаем, искренне надеемся.

Оли кое-как держался, отпускал колкие шутки в духе «они не заслуживают нашего сына». А я? Я проклинала себя за излишне болтливый язык, растрепавший всем, что мы подаём заявку в этом году, и молилась, чтобы никто не поднял эту тему. Я задавалась вопросом, смогу ли убедительно врать, что решила пока не отдавать Анри в детский сад, ему ведь ещё нет двух с половиной.

Но спустя семь отказов из детского сада «Дивисадеро Преп», ставшего нашей последней надеждой, нам сообщили, что мы прошли в финальный раунд. Интервью было назначено на следующий вторник, девять утра, и я решила сделать всё от меня зависящее, чтобы все прошло гладко.

В назначенное утро мы с Марией и Анри выехали на пятнадцать минут раньше. Все мамочки писали: если вы приедете слишком рано, ваш малыш заскучает, а если слишком поздно, он может растеряться и закапризничать. Я припарковалась на теневой стороне улицы и опустила окна, чтобы впустить воздух.

Мария и Анри на заднем сиденье играли в ладушки, она декламировала стишок, а он подпрыгивал вверх-вниз, как кукла-болванчик. Все складывалось в нашу пользу. Анри был в прекрасном настроении. Ночью он хорошо спал, просыпался лишь один раз и ненадолго. Мария приготовила его любимый завтрак – оладьи с черникой и шоколадной стружкой, которые он с удовольствием проглотил. Я одела его в красивейшую рубашку-поло «Лакост» персикового цвета, подчеркивавшего румянец на его щеках. (Постарайтесь, чтобы ваш малыш не был ни голодным, ни грязным, ни грустным, советовали мамочки).

Время от времени Мария посматривала на часы, показывая, что встревожена так же, как и я. Когда осталось десять минут, она подняла Анри в воздух, как следует обнюхала и хлопнула по попе. Пахнешь как роза, сказала она. Думаю, он готов. Она чуть сжала его щёчки. Хорошо повеселись, ми амор.

Мне уже не в первый раз захотелось, чтобы Мария могла отправиться в класс вместе с нами. Согласно правилам детского сада, каждый кандидат должен был прибыть с одним сопровождающим, и, естественно, имелся в виду кто-то из родителей, но что, если у меня уважительная причина? Типа, мне пришлось уехать из города на похороны кого-то из родственников? Или потому что мне надо на сеанс химиотерапии. Да, вот какой я была развалиной.

Пойдём, Булочка, глупо пробормотала я. Мария, мы вернемся через час. Я открыла пассажирскую дверь и вытащила Анри из машины, он развернулся и протянул руку няне.

Она натянула улыбку. Я буду здесь, ми амор, сказала она и помахала ему. Он настойчиво тянул к ней ладонь, крошечный деспот, требующий платы.

Пойдём только мы, Булочка, сказала я, разворачивая его лицом к себе. Будет весело. Поиграешь с другими ребятами. Я попыталась увести его, но он вырвался из моих рук и вцепился в подол футболки Марии. Она нежно разжала его хватку. Иди с мамой.

Он нахмурился и дернул себя за ухо.

Ладно, ладно, сказала я. Что, если Мария проводит нас до ворот, и мы там попрощаемся?

Она вышла из машины, подняла Анри на руки, и хныканье тут же прекратилось. Это был именно тот сценарий, которого мы надеялись избежать, потому что учительница наверняка стояла у ворот, чтобы поприветствовать нас, и мальчик, который не мог расстаться с няней, никак не произвёл бы на неё хорошего первого впечатления.

Мы шли медленно, пытаясь найти способ предотвратить надвигающуюся катастрофу. Помнишь, что я тебе говорила? – сказала Мария. Ты уже большой мальчик, а большие мальчики ходят в детский сад.

Он безмятежно грыз прядь ее волос.

Будет много новых игрушек. А воспитатель научит вас играм и песенкам и накормит вкусняшками.

К этому времени мы были уже в нескольких метрах от школы, и я сказала: давай теперь мама тебя понесёт. Мария высвободила волосы из его цепких лапок. Да, иди к маме.

Мы придумали план: она остановится у нас за спиной, я заведу его внутрь и отвлеку, и он не заметит, что она ушла. Но когда я протянула к нему руки, он уткнулся лицом в грудь Марии.

Ми амор, прошептала она, это ненадолго, Мария будет ждать снаружи. Если бы ставки не были так высоки, она бы никогда не сказала этого при мне – она, которая всегда заботилась о том, чтобы не разжечь во мне ревность. Да, честно говоря, и я была не в том состоянии, чтобы её слова могли меня задеть. (Постарайтесь излучать спокойствие, советовали мамочки. Если вы напряжены, это передастся и малышу).

Мы были шагах в десяти, не больше, от ворот. К ним уже подходила высокая женщина, платиновые волосы которой были стянуты в конский хвост, и её такой же высокий белокурый ребёнок, охотно протянувший ладошку учительнице у ворот. Женщина тоже протянула руку. Фрэнсис Райт, сказала она. Скажи, как тебя зовут, милый, мягко подтолкнула она сына. Спенсер Александр Райт, заявил мальчик и добавил: очень рад знакомству.

Учительница просияла. Взаимно, сказала она, пропуская их вперёд и что-то отмечая в блокноте, несомненно, в пользу этого очаровательного, красноречивого ребёнка. Подняв глаза, она заметила нашу троицу и помахала. Я помахала в ответ. Мария что-то шептала Анри на ухо, и судя по всему, это было убедительно, потому что, когда она спустила его с рук, он взял меня за руку.

Удачи, хорошо повеселиться, сказала Мария и удалилась. Готов, Булочка? – спросила я. Он посмотрел на меня и хрюкнул, будто я удачно пошутила.

Вы, наверное, Ава, сказала учительница. А ты, наверное, Анри. Она наклонилась, чтобы посмотреть ему в глаза, и моё сердце совершило кульбит, когда он позволил пожать ему руку.

Мы вошли в класс вместе с другими кандидатами – всего пятеро, плюс четыре мамы и один папа. Учительница представилась как мисс Дженни и велела нам, родителям, сесть на маленькие стулья у дальней стены.

У мисс Дженни были кудряшки как у Ширли Темпл и большие блестящие зубы, как у лошади. Садитесь поудобнее и расслабьтесь, сказала она, что вызвало нервный смех мам и улюлюканье отца. Пусть дети исследуют класс и весело проведут время. Вот и всё! Больше ничего на повестке дня нет.

Отец чуть фыркнул. Я отметила рыжеватую щетину на подбородке, серебряное кольцо в одном ухе и излишнее дружелюбие. Он сразу же начал меня бесить, и я сделала вид, что не обращаю на него внимания. Платиновая блондинка достала из сумки («Эвелин») кожаный блокнот («Клеманс», томатно-красный) и что-то нацарапала в нём. Она записывала слова мисс Дженни? Делала заметки о своём ребенке? О наших детях? Кто мог дать ответ?

Учительница провела детей по классу, указала на полку с настольными книгами, стол, заваленный листами для раскрашивания и цветными карандашами, корзину с куклами и мягкими игрушками, грузовиками и самолетами, тазик с тестом для лепки и уголок лего. Дети разбежались по комнате. Девчушка с двумя крохотными косичками, торчащими прямо из головы, наполовину азиатка, наполовину белая, встала на колени у книжной полки и выбрала книгу, и я чуть не умерла от зависти. Да, заявил папаша, больше всего Сесили обожает читать.

Ага, значит, жена-азиатка, работает, видимо, в сфере технологий или финансов и получает кучу денег, а супруг сидит с ребёнком. Он помахал своей фанатке книг, продемонстрировав татуировку «sic» на внутренней стороне запястья.

Анри и Спенсер Александр Райт пошли прямо к конструкторам, и мои пальцы вцепились в сиденье стула. Большой белый парень добрался до них первым и вытащил блестящий жёлтый бульдозер, который понравился и Анри. Он встал у контейнера, растерянный и печальный, а я, затаив дыхание, молилась. И мне повезло: вместо того чтобы стоять на своём, Анри порылся в контейнере и вытащил другой бульдозер, поменьше и пообтрёпаннее. Мне хотелось запрыгать от радости. Я посмотрела на учительницу, желая понять, заметила ли она великодушие моего сына, но она смотрела, как другой малыш рисует на бумаге длинные оранжевые полосы. Вон тот – мой, сказала я папаше, и тот великодушно ответил: какой хороший парень.

Минут двадцать или около того родители бормотали, хихикали и таращились, как будто игра их детей была самым захватывающим театральным представлением. Когда мисс Дженни объявила, что детям пора переходить к другому занятию по своему выбору, я попыталась подать Анри знак, чуть шевельнув подбородком. Книги. Иди к книгам. Он не торопился, бродил по комнате, наблюдая за другими детьми. Такой настороженный, тихо заметила я. Настоящий мыслитель.

Маленькая Сесили, по-видимому, была полностью поглощена «Очень голодной гусеницей», потому что продолжала листать страницы, не обращая внимания на учительницу. Мисс Дженни подошла и сказала ей, что пора попробовать что-то другое. Сесили сморщила лицо и швырнула книгу на пол с протяжным визгом. Анри с беспокойством посмотрел на неё, но учительница был слишком занята, чтобы заметить его глубокое сочувствие.

Все в порядке, Сиси, крикнул отец. Простите, мисс Дженни, она так любит эту книгу. Он поднялся со стула, но учительница остановила его, покачав головой. Спокойным голосом она сказала: Сесили, пора заняться другим делом.

Девчушка схватила книгу и швырнула ее прямо в грудь мисс Дженни.

Ой, сказала учительница.

Девчушка хихикнула, скорее от удивления, чем от злости.

Сиси, закричал отец, извинись. Девчушка подбежала к отцу, и тот ещё раз велел ей извиниться.

Она оглянулась через плечо и почти кокетливо пропела: У-у-у-у-у-у-у.

Ей очень жаль, сказал отец. Он подтолкнул её к мисс Дженни. Давай-ка извинись как следует.

Сесили подошла к учительнице, посмотрела на неё из-под длинных ресниц и одарила самой очаровательной улыбкой. Извините, мисс Дженни.

Учительница мрачно погладила её по голове. Мы, родители, закудахтали, очарованные и испуганные этим ребёнком и довольные, что это не наш ребёнок так себя ведёт. Одна мама сказала другой: самые развитые дети всегда самые хулиганистые.

Платиновая блондинка воскликнула: хорошая работа, Спенс! – когда ее сын забил резиновый гвоздь в доску, что вызвало многозначительный взгляд мисс Дженни.

Анри прошёл мимо книжной полки и наконец остановился у стола с тестом для лепки. Хороший выбор. Тесто для лепки было безопасным. Им нельзя было никого стукнуть, и оно никак не годилось в качестве оружия. Чуть позже к Анри присоединилась Сесили, что стало прекрасной возможностью продемонстрировать, как он хорошо играет с другими. Несколько очаровательных мгновений они стояли бок о бок и лепили из теста комочки, как лучшие друзья.

Смотри, сказала Сесили, взяла кусок теста и расплющила на столе в плоский блин. Анри нашёл это уморительным, тут же повторил за ней и, видимо, решил, что тоже должен что-то продемонстрировать взамен, потому что взял со стола свой блин и жизнерадостно надкусил.

Глаза девчушки расширились, а потом она откинула голову назад и расхохоталась. Я медленно набрала в грудь побольше воздуха. Подумаешь, тесто. Всего лишь мука и вода (и грязь с рук множества кандидатов). Ничего страшного. Мисс Дженни даже не заметит.

Анри, судя по всему, нашёл тесто очень вкусным, потому что откусил ещё раз. Это было уже слишком для Сесили, потому что она замахала учительнице, словно подзывала такси, и закричала: он ест тесто!

Папаша хлопнул себя по коленке. Она такая властная. Жена говорит, она станет гендиректором, а уж моя жена-то знает. Мне захотелось придушить его и девочку, если честно, тоже, но я не могла оторвать глаз от сына, который скомкал свой блинчик и облизал его, как леденец.

Он никогда так не делает, крикнула я. Булочка, ну-ка прекрати.

Мисс Дженни взглянула на бейдж с его именем. Анри, это тесто не едят.

Анри поднял на неё большие карие глаза и медленно высунул язык. Я вновь опустилась на свой крошечный стул.

Нет, сказала она, беря тесто из его рук. Он вытянулся, чтобы посмотреть на меня, и его глаза наполнились слезами.

Я покачала головой и прошептала: всё хорошо. Не плачь. Я тебя люблю.

Он потянул себя за мочку уха и испустил леденящий душу крик.

Мамы позади меня ахнули. Сесили очень мило заткнула уши пальцами. Я не смогла удержаться и не бросить на неё свирепый взгляд, спеша к своему отчаянно плачущему ребёнку. (Не бойтесь вывести малыша на улицу подышать воздухом, писали мамочки. Вы – родитель!)

Мы пойдём подышим немного, сказала я, и, к моему удивлению, мисс Дженни просто кивнула. Что это значило? Что она уже всё решила? Что в дальнейшем наблюдении нет необходимости?

Сперва я таскала Анри взад-вперёд по коридору, уткнув его лицом в рукав, чтобы заглушить его рыдания. Тем не менее учительница другого класса высунула голову и велела нам замолчать. Выйдя во двор, я с надеждой поискала глазами Марию, но она сидела в машине.

Смотри, милый, сказала я, указывая на воробья на ветке, но Анри, похоже, интересовался только гонконгскими птицами.

Пирожок, пирожок, – сказала я, протягивая ему руку, чтобы он хлопнул меня по ней.

Он зажмурил глаза и заплакал еще сильнее.

Тебя мисс Дженни обидела? Она не нарочно. Или Сесили? Ну и не играй с ней.

Анри был безутешен.

Пожалуйста, Булочка, нам надо туда вернуться. Всего на несколько минут.

Он скорбно покачал головой.

На десять минут, честное слово.

И тут Господь послал нам подарок: по кварталу проехал бульдозер.

Смотри, Булочка, закричала я, и он оживился и замахал рукой, а водитель, настоящий ангел, в ответ приподнял каску. Я вытерла сыну сопли, как могла, стёрла слюни с воротника его рубашки и втолкнула его внутрь. Но к тому времени мы пропустили даже хоровод, на котором всё веселье закончилось.

Мы можем вернуться в другой день? – спросила я мисс Дженни, когда другие родители уходили и уводили своих безупречных, святых детей. Боюсь, что нет, ответила учительница.

Пожалуйста, сказала я. Он очень застенчив. Он единственный ребенок. Он привыкнет к другим детям.

Это наш последний раунд. На следующей неделе начнутся занятия.

А он может прийти на занятие? Или к другому учителю? Мой голос становился всё безумнее. Он правда милый, надо только узнать его поближе.

Не сомневаюсь, любезно сказала мисс Дженни, отчего мне стало еще хуже. Вы найдёте подходящий детский сад, здесь или где-нибудь ещё.

Он должен поступить сюда, сказала я. Мы любим этот сад. Это наш единственный выбор.

Учительница улыбнулась мне, но её глаза не улыбались. Всё получится. Вот увидите.

Наше внимание привлёк грохот. Анри скинул с полки все книги до единой и радостно захихикал, гордясь собой.

Ох, Булочка, ну что же ты наделал? Я упала на колени и стала расставлять книги обратно. Не надо, пробормотала мисс Дженни. Ну что вы, ответила я. Она уже резче сказала: правда не надо, – и вздохнула. Вы неправильно их расставляете. Мне придётся потом ставить заново.

Я поставила на место «Кота в шляпе», встала и взяла сына за руку. Мы подошли к машине, где Мария сразу же забросала нас вопросами: ну как дела? Он справился? Тебе было весело, ми амор? Я покачала головой, она сжала губы и больше ничего не сказала.

Оли, конечно, нельзя было так просто заставить замолчать. Он позвонил, когда я выезжала с парковки, и я включила громкую связь.

Что ты имеешь в виду? Что значит катастрофа?

Я рассказывала ему всё утро.

Это же ребёнок. Они лучше всех должны понимать, что такое дети.

Все кончено, сказала я.

Вовсе нет. Ты объяснила, что это нелепая случайность? Ты просила дать ему второй шанс?

Я отвечала на все его вопросы – да, да, да, пока он наконец не сказал: мы ещё можем это исправить, я не сомневаюсь.

Ну раз ты не сомневаешься, то сам и исправляй, огрызнулась я и взглянула в зеркало заднего вида. Мария вежливо избегала моего взгляда.

Погоди, сказал он. Я услышала, как он говорит неизвестному коллеге что-то резкое и важное. Потом он вновь переключился на меня. Мне пора идти, сказал он. Позвони-ка своей подруге Винни. Она вроде бы работала в детском саду?

Я была обескуражена тем, что он запомнил. И чем она может помочь?

Чрезмерно терпеливо он ответил: ну не знаю, Ава, это уж ты ей позвони и сама выясни.

Винни сразу же ответила на звонок. Прости, что так долго не звонила, сказала я. Да всё нормально, ответила она. Я же понимаю, ты занята.

У меня защипало в глазах. Ко мне уже несколько недель, а может, и месяцев никто не относился вот так по-доброму. Это было ужасно, сказала я, а потом выложила всё. Когда я дошла до того, что учительница была к нам несправедлива, она сказала: не понимаю, почему этот детский сад считается хорошим. По мне так ничего особенного.

Мне сразу же стало чуть лучше.

Вот что я тебе скажу, заявила она, я позвоню своей подруге Флоренс Лин из Академии Мин Лян в Ричмонде.

Я заметила, что уже слишком поздно. Приём заявок во все приличные детские сады закончился ещё в январе.

Винни расхохоталась. Флоренс – моя подруга. Мы вместе работали в «Кальвер Сити». Она примет Анри по моей рекомендации.

Ты серьёзно? Это так просто? Китайские детские сады мы даже не рассматривали, потому что Оли уже начал учить Анри французскому, но Академия Мин Лян считалась хорошей.

Анри там понравится, сказала она.

Ты правда думаешь, это сработает?

Раньше Винни не упоминала о своих подругах, и я задалась вопросом, что она сделала для Флоренс, чтобы получить такие возможности.

Конечно. Но если не хочешь рисковать, сделай небольшое пожертвование. Пару тысяч.

Я замялась.

Ну а что такого? Три, четыре тысячи, и хватит. Это маленький процент того, что ты уже тратишь на детсадовские расходы.

Я переживала не из-за денег, а из-за того, как отреагирует муж. Я уже слышала его ворчание: что за бред, Ава, мы не будем давать взятку, чтобы сына взяли в детский сад. Я быстро подсчитала, сколько осталось на моём счету, и поняла, что раз Оли не знает о занятиях Анри с логопедом, то и об этом узнать не должен. Я сказала Винни, что с радостью сделаю пожертвование, а она ответила: отлично, прямо сейчас и позвоню Флоренс.

Спасибо, искренне воскликнула я.

Она лишь фыркнула. Ну а для чего ещё нужны друзья?

К концу недели мне пришло письмо о зачислении в Академию Мин Лян. Муж вновь получил полное право повторять своё «я же тебе говорил», а я ещё плотнее запуталась в паутине Винни.

9

Винни дала мне пару недель порадоваться зачислению Анри, а потом сообщила, что она в городе. Встречаемся в два часа в «Блюмингейл», торговый центр «Вестфилд». Никаких подробностей она не уточнила.

У вас есть записи с камер наблюдения, детектив; вы видели, как быстро она вернула меня к работе, отправляя на задания хотя бы раз в неделю. Её целью было сделать мои возвраты в магазин привычными, дать мне расслабиться. Она сказала мне, что нужно перестать волноваться, что чем больше я смогу погрузиться в роль, тем меньше шансов, что меня поймают.

И вынуждена признать, как адвокат я оценила элегантность её схемы. Даже самый взыскательный покупатель не мог усомниться в подлинности сумки, купленной у уважаемого продавца. Сила внушения была слишком соблазнительной, эффект предвзятости подтверждения – слишком сильным.

Вскоре Винни заявила, что я готова действовать самостоятельно. Как показывают ваши видеоролики, каждую неделю я в зависимости от магазина изображала разных персонажей. Вот я в «Барнис» в роли нетерпеливой, влиятельной карьеристки, заскочившей сюда в обеденный перерыв; вот в «Сакс» – нерешительный менеджер среднего звена, который только недавно начал покупать предметы роскоши; вот в «Гуччи» – взбалмошная жена олигарха; в «Луи Виттон» – избалованная наследница; и наконец в моём любимом «Нордстром» – практичная домохозяйка, то есть более или менее я сама.

Почему мне так нравится «Нордстром»? Сейчас расскажу по пунктам. У них самая щадящая политика возврата на планете. Их торговый персонал дружелюбен и эффективен, и, что важнее всего, не задаёт лишних вопросов. Он расположен в центре города, здесь достаточно много народу, чтобы я не чувствовала, что за мной наблюдают, и это в свою очередь позволяло мне самой наблюдать.

Притаившись за кассой, я видела, как покупатели возвращали явно ношеную одежду, обувь и даже нижнее бельё без бирок, без чеков, без объяснения причин, кроме каких-то откровенно мутных. Благодаря этим людям я чувствовала себя не такой уж и гнусной. В конце концов, магазин без труда мог продать мою копию «Лонгчамп ле плиаж» (размер L, лимонно-желтого цвета). «Нордстром» не потерял из-за меня ни цента.

Однажды я наблюдала, как белая женщина средних лет достала из бумажного продуктового пакета пару потрёпанных походных ботинок. Они были в таком состоянии, что она, вероятно, не видела смысла скрывать правду и с готовностью заявила, что они были куплены год назад. Она недавно набрала двадцать фунтов (из-за нового лекарства), её ноги стали шире, и теперь из-за этой проклятой обуви появились волдыри.

Улыбка продавца даже не потускнела, когда он осторожно перевернул один ботинок и сказал: ого, ничего себе, мы давно не продаём обувь этой марки. Женщина пожала плечами. Хорошо, тогда чем вы можете мне помочь?

Её чувство собственного достоинства сразило меня наповал. Можно подумать, она бы тут же скончалась, если бы выразила хоть немного раскаяния.

Продавец сказал: может, выберете другие походные ботинки, и мы сделаем обмен? Если вам не нравится наш ассортимент, добавил он, можем заказать онлайн и доставить к вам домой.

Думаете, это вызвало в женщине хоть немного благодарности? Не тут-то было. Она заявила, что походные ботинки ей вообще не нужны, а нужна пара крепких сандалий. Можно обменять ботинки на сандалии?

Продавец сморщил лоб. Я подошла поближе и сделала вид, что изучаю пару резиновых шлепанцев, свисавших со стойки. Неужели сейчас произойдёт что-то выдающееся и политика возврата наконец оправдает себя?

Продавец позвал менеджера, и они несколько минут посовещались, прежде чем он объявил: хорошие новости! Мы можем их обменять!

Я рассказала эту историю Винни, а она в ответ поделилась историей, как кто-то при ней возвращал выцветшую клетчатую рабочую рубашку, до того изношенную, что под мышкой образовалась дырка.

Он хоть причину назвал?

Да, причина была в дырке.

Винни сказала мне, что смехотворно лояльная политика возвращения для неё – одна из самых поразительных особенностей американского образа жизни. Наряду с размерами порции, четырёхсторонними остановками и расходами воды. Стопроцентная удовлетворённость клиентов, сказала она, вот американский стиль.

Думаю, я пытаюсь вам объяснить, детектив, как Винни убедила меня, что наши преступления были безобидными и обходились без жертв. Разве не все в нашем уравнении были счастливы? Онлайн-покупатель мог приобрести желанную дизайнерскую сумку по справедливой цене в нашем магазине eBay, продавец получал хорошие комиссионные от продажи подделки, и даже покупатель, которому была продана подделка, скорее всего, оставался доволен. (А если нет, можно было легко вернуть товар.) Если всё так, разве важно, что лишь одна из сумок была настоящей?

Вооружившись этой сомнительной псевдосубъективистской логикой, Винни подталкивала меня к тому, чтобы брать на себя всё более серьёзные обязанности. Когда к моей двери принесли заказ и я возмутилась – а если бы коробку открыла Мария? – Винни посоветовала мне арендовать квартиру в неприметном офисном парке в Южном Сан-Франциско. Когда я пожаловалась, что на мне слишком много возвратов, она предложила мне заняться обучением других. Прежде чем я это осознала, я стала эйчар-отделом в составе одной женщины и правой рукой Винни. Она прекрасно знала, что вся моя печальная карьера адвоката готовила меня к этой работе. Впервые в своей трудовой жизни я руководила всем процессом от начала до конца, видя немедленные, ощутимые результаты своего труда, и это, после многих лет бумажной работы ради бумажной работы, было что-то новое.

К этому моменту наш годовой доход составлял два миллиона, пятнадцать процентов из которых Винни отправляла Боссу Маку в соответствии с условиями их первоначального соглашения. Она платила мне приличное жалование (столько же, сколько я зарабатывала на фирме за полчаса), часть которого я с удовольствием тратила на сверхурочные Марии.

Нет, я не думаю, что Мария в курсе, чем именно мы занимались. Более того, я в этом уверена. Я лишь сказала ей, что помогаю своей подруге Винни с рассмотрением контрактов, консультированием по вопросам тарифов и налогов и всякими такими скучными вещами. Я так понимаю, именно это вы и узнали из её показаний, да? Пару раз она открыла багажник моей машины и обнаружила, что он набит сумками, но я сказала, что это для благотворительного сбора средств. Да, конечно, я по-прежнему считаю её членом семьи. А что, ваша семья знает о вас всё?

Я не хотела с ней ссориться. Мне кажется, я до сих пор сожалею, что моя постоянная ложь сказалась на отношениях с ней и, в более широком смысле, на всех моих дружеских отношениях. Наша с Марией взаимная симпатия была искренней – мы не были близки в том фальшиво-приторном смысле, в каком бывают близки богатые неолибералы с их прислугой. Я действительно ценила наши отношения. Пока Анри спал, мы болтали за чаем с лимонным печеньем о мужчинах, с которыми её пыталась свести сестра, и о консервативных политических взглядах её отца, и я тоже порой могла с ней откровенничать. Она была первой, кому я призналась, что больше не могу работать юристом, за несколько месяцев до того, как сказала об этом мужу.

В том, что произошло, я могу винить только себя. Как-то апрельским днем, когда я уже проработала на Винни месяца три, я возвращалась из Южного Сан-Франциско и застряла на автостраде из-за ужасной автомобильной аварии. Движение было бампер к бамперу, и полчаса я буквально не могла двинуться с места. И пока я стояла в этом тупике, Оли написал мне сообщение, что ушёл с работы пораньше и направляется домой. Я понимала, что он меня обгонит и обнаружит дома лишь Марию и Анри.

Он тоже понятия не имел, сколько времени я уделяла нашему бизнесу. Я сказал ему то же самое, что и Марии, – что я просто помогаю Винни, пока ищу работу получше, и что да, конечно, она мне платит. Я распорядилась, чтобы пять тысяч долларов ежемесячно перечислялись на общий счет. Он не допытывался, тем более что работа отвлекала меня от нытья по поводу того, что он по-прежнему живёт в Пало-Альто.

Я ответила ему, что застряла в пробке, и чтобы он не беспокоился, Мария посидит с Анри. Когда он спросил, куда я пропала, пришлось соврать, что я поехала в Менло-Парк, выпить кофе с бывшей коллегой.

После этого я позвонила Марии и сказала, что она может уйти, как только Оли вернется домой. Я помолчала, не желая говорить то, что должна была сказать.

Что-нибудь ещё? – спросила она.

Если честно, да. Вы могли бы не говорить ему, что я поехала в Южный Сан-Франциско? Скажите, что не знаете, где я.

Теперь замолчала она. Потом ответила – ла-адно, протягивая второй слог.

Что?

Вы всегда раньше говорили мне, куда уезжаете и насколько.

Она была совершенно права. Хорошо, ответила я, тогда скажите ему, что я поехала в Менло-Парк встретиться с подругой.

Ладно.

Мне показалось, что я всё-таки должна ей что-то объяснить. Он знает, что я работаю неполный день, но считает, что мне недостаточно платят, вот я и не хочу, чтобы он знал, сколько часов я работаю.

Да, само собой.

Она никогда не задавала лишних вопросов.

Надо было на этом и закончить, но я, идиотка, на следующее утро, всё ещё чувствуя себя виноватой, что заставила Марию соврать, сунула ей в сумку конверт с пятьюдесятью долларами. Мне сразу же стало лучше.

А это за что? – спросила она, помахивая конвертом перед подбородком, как будто это был не конверт, а веер. Вид у неё был совершенно растерянный.

Просто…спасибо, что не сказали Оли…ну, сами понимаете, где я.

Её лицо помрачнело. За это мне платить не нужно.

Я понимаю, быстро сказала я. Просто маленькая благодарность за всё. Вы столько мне помогали в последнее время, всегда допоздна сидели с Анри.

Вы платили мне сверхурочные, заметила она и положила конверт на кухонную стойку между нами.

Я вновь придвинула его к ней. Это маленький знак признательности. Она приподняла бровь и пробормотала: хорошо, спасибо.

После этого Мария начала от меня отдаляться. Когда я предлагала ей выпить чаю с печеньем, она отказывалась и говорила, что лучше запустит стирку, пока есть возможность. Вскоре наши разговоры свелись только к Анри и стали сугубо утилитарными: что он ел, сколько плакал, когда покакал.

Меня беспокоило, что она разочаровалась в нашей семье, и, поскольку мои растущие доходы это позволяли, я охотно предложила ей прибавку, которую она приняла с тем же подозрением, и это привело к дальнейшему её охлаждению.

Как я уже сказала, детектив, я приложила огромные усилия, чтобы никто из моих близких не узнал, чем я занимаюсь. Близкими я считаю не только Оли и Марию, но и своих подруг Карлу и Джоанну. Когда нам троим наконец удалось вместе выбраться в бар, я сняла с запястья новые часы «ролекс» из розового золота, опасаясь, что это вызовет вопросы.

У Джоанны недавно родился второй ребёнок, а у Карлы появился солидный бойфренд, и с учётом их плотного рабочего графика (они вице-президент «Банана Репаблик» и акушер-гинеколог соответственно), мы встречались очень редко. С тех пор, как Винни появилась в моей жизни, мы лишь вели захватывающую дух переписку, и я упомянула о ней, но не сказала, что она стала моей подругой и уж тем более – что она стала моей начальницей.

До бара я добралась первой. Они прибыли вместе, рука об руку, спустя несколько минут, и, едва заняли свои места, засыпали меня вопросами: насколько изменилась Винни? Как часто она приезжает в Сан-Франциско? С какой стати я так много с ней тусуюсь?

К счастью, прежде чем я успела ответить на этот последний вопрос, официант принёс нам пенистые коктейли в несоответствующих крепости бокалах, и подруги приумолкли, чтобы их попробовать. В этот момент Джоанна заметила мою аметистовую «Келли», которую я в последний момент взяла с собой, не сомневаясь, что девчонкам она понравится.

Это то, о чём я думаю? – спросила она, беря в руки сумку. Это копия, быстро ответила я. Купила в Гонконге. Фиолетовая! – воскликнула Карла, которая не интересовалась дизайнерской модой. Как не похоже на тебя. Ты хоть раз в жизни до этого покупала сумку не чёрного цвета?

Хорошая копия, заключила Джоанна, а потом увидела под столом мои балетки с принтом под зебру. Мы не виделись пару месяцев, и за это время ты стала совсем другим человеком? Она повернулась к Карле. Сколько времени я пыталась заставить её надеть что-то цветное?

Много лет, ответила Карла, может, больше десяти.

Они спросили, в курсе ли я, чем Винни зарабатывает на жизнь. Джоанна сказала: уверена, это что-то очень мутное. Импорт-экспорт. Санитарная профилактика.

Они рассмеялись, и я вместе с ними. Хотите верьте, хотите нет, но так и есть, сказала я. Она связывает американские компании по производству кожгалантереи с китайскими фабриками, и на деле это так же скучно, как на словах. Уж я-то знаю. Я читаю её контракты, поскольку у меня теперь есть немного свободного времени.

Да ну? И давно? – спросила Карла.

Тебе кажется, это хорошая идея? – спросила Джоанна.

Я заверила их, что удостоверилась в этом как следует. В конце концов, кто из нас адвокат?

Взгляд, которыми они обменялись, дал мне понять, что они обсуждали меня в переписке, а может быть, даже встречались с этой целью.

Когда они спросили, как прошло поступление Анри в детский сад, я ответила: отлично! Осталось лишь дождаться окончательного решения! Только давайте не будем это обсуждать, видит Бог, я уже и так потратила слишком много времени и нервов.

Джоанна, детей которой легко приняли в один из детских садов, отказавших нам, понимающе кивнула. Потом я придумала какую-то паршивую историю о том, как мы в последний момент передумали отдавать сына в «Дивисадеро Преп» и предпочли Академию Мин Лян. Вот что сразу поняла Винни: надо дать мне понять, что, пока я работаю на неё, всё будет вставать на свои места. Моя постоянная ложь и секреты, которые я вынуждена буду хранить от близких, отдалят меня от всех, и в один прекрасный день я обнаружу, что у меня не осталось никого, лишь она одна.

О Боже, сказала Джоанна. Мы забыли ей рассказать.

О Боже, повторила Карла. Мы же должны были первым делом сказать об этом.

Джоанна вспыхнула от волнения. Она сказала, что недавно на конференции наткнулась на Хелену Зонтаг, нашу бывшую однокурсницу, и узнала, что она время от времени читает лекции в университете Вирджинии.

Ну и что с того? – спросила я, чувствуя, что во мне, как тесто, поднимается раздражение. Карла уверила меня, что всё это очень важная предыстория.

Пару лет назад Хелена вела занятия по маркетингу, когда вошла Винни и попросила дать ей возможность прослушать курс лекций.

Я сказала, что это имело смысл, поскольку она как раз жила в Шарлоттсвилле и ухаживала за тяжело болевшей тётей.

Именно так, сказала Джоанна, шея которой уже покраснела от волнения. Не считая того, что тётя давно умерда, и теперь Винни жила там по другой причине – тут Джоанна выдержала паузу – потому что у нее был роман с мужем её покойной тети.

Вот как она получила грин-карту! – завопила Карла, так что на нас стали оборачиваться посетители за соседними столиками. Выйдя замуж за своего дядю!

Джоанна повернулась к женщинам, которые на нас пялились, и пояснила: не кровного родственника.

Я постаралась ничем не выдать шока, чтобы не слишком-то радовать подруг. Я попыталась вспомнить мужчину, который много лет назад пришёл за Винни в общежитие. Тётю я представила сразу – несмотря на ужасную жару, на ней был блейзер и шарф, а ещё огромная соломенная шляпа, защищавшая лицо от солнца. А вот муж был каким-то непримечательным. Обычный белый мужчина, ни высокий, ни низкий, ни толстый, ни худой. О чём мы говорили за ужином? Насколько помню, он не ел сырую рыбу – странноватая особенность, но не вопиющая.

Можно ли быть настолько мерзкой? – спросила Джоанна.

Это показывает, кто она на самом деле, сказала Карла. Она ни перед чем не остановится, чтобы получить своё.

Их бесстыдное смакование сплетен, их многозначительные взгляды, их единство – всё это действовало мне на нервы. Я сказала что-то вроде: может, мы не в силах понять ценности американского гражданства. Может, мы привыкли принимать его как должное.

Ава, сказала Джоанна, она вышла замуж за своего дядю. Это какая-то срань типа Вуди и Сун-И.[5]

Не вздумай с ней слишком откровенничать, сказала Карла. Мы не знаем, на что она способна.

Я поклялась, что почти не участвую в её делах, и тут же перевела тему на предстоящую пятнадцатую встречу однокурсников. До неё оставалось ещё пять месяцев, но мне уже приходили письма, напоминавшие, что нужно зарегистрироваться и забронировать номер в отеле, а ещё отправить фотографии для слайд-шоу.

Не понимаю, почему именно пятнадцатая годовщина так важна, сказала я. Я пойду, потому что уже пропустила десятую, заявила Джоанна, а Карла пробормотала, что пойдёт, если мы обе пойдём.

Обе посмотрели на меня. Я пожала плечами. Как думаешь, поинтересовалась Джоанна, а Винни придёт? А ей можно? – спросила Карла.

Я сказала, что вряд ли она захочет, потому что ни с кем не общалась. Кроме тебя, сказала Карла.

Джоанна смотрела в глубины своего бокала, словно пытаясь разглядеть ответ в оставшейся пене. Всё это так странно – её поведение, то, как она тебя нашла.

Карла добавила: как, черт возьми, она узнала, что Оли хирург-трансплантолог? Её нет в социальных сетях, и вы не общались почти двадцать лет.

Увидела фамилию в списке выпускников, вот и всё, сказала я, а потом до меня дошло, что Винни не может иметь к нему доступа, потому что не доучилась до выпускного.

Но Джоанна и Карла уже разошлись.

Не забудь расспросить её насчёт дяди-мужа и рассказать нам, сказала Джоанна, когда Карла подала сигнал официанту принести добавки.

Мне хотелось отменить свой заказ, встать и уйти. Я не хотела больше ни минуты проводить с этими женщинами, моими самыми давними, самыми близкими подругами.

Вот видите, детектив, как глубоко я увязла. Дошло до того, что отвращение во мне вызвал не брак Винни с Бертрандом Льюисом, а вполне естественная реакция моих подруг на этот брак. Мой мозг был до того больным, что я даже восхитилась Винни за то, что она решила: к чёрту всех, я буду делать то, что буду. Эта невероятная дерзость, мужество, хладнокровие – они меня пьянили.

10

В июне, спустя полгода после того, как Винни впервые со мной связалась, Босс Мак на несколько дней приехал в Пало-Альто, чтобы проконсультироваться с Оли и остальными членами стэнфордской команды трансплантологов. Винни пошла с ним, чтобы переводить и оказывать моральную поддержку.

Она рассказала мне, что была потрясена, увидев его в аэропорту. Его лицо было измождённым, одежда болталась на иссохшем теле. Он перестал выходить на работу и, насколько могла судить Винни, целыми днями смотрел запутанные корейские дорамы, сюжеты которых невозможно пересказать. У него не было сил даже жаловаться на дочь, занявшую его место на фабрике, – хорошенькую, избалованную единственную наследницу, которая училась в лучших школах мира, но, по его словам, так и не приобрела ни малейшего здравого смысла.

Как только Оли получил результаты теста Босса Мака, он сказал ему, что комитет по трансплантации обсудит его случай и даст ему ответ через несколько недель, особенно подчеркнув, насколько сложно принимать иностранцев в качестве пациентов. На это Босс Мак глубокомысленно кивнул и сказал (руководствуюсь здесь переводом Винни): я ценю, что вы нашли время, чтобы рассмотреть мою ситуацию. Я хотел бы сделать больнице пожертвование в размере полумиллиона долларов, чтобы поддержать вашу очень хорошую работу.

Теперь, как вы, наверное, знаете, детектив, железные протоколы и бесконечные списки ожидания регулируют трансплантацию печени в США, настолько, что, когда Винни впервые рассказала мне о Боссе Маке, я сказала, что ему лучше остаться в Китае, где, как я узнала от Оли, имелось сколько угодно донорской печени – если верить слухам, это была печень приговорённых к смертной казни политических заключенных. Но Винни объяснила, что, как и все богатые люди в Китае, Босс Мак не собирался подчиняться некачественной медицинской системе страны. Ему требовалось самое лучшее.

Когда я повторила слова Оли о крайней нехватке органов по всей стране и почти полном запрете на трансплантацию для иностранцев после выборов, Винни лишь насмешливо улыбнулась. Все знают, что есть способы обойти правила, сказала она. Неужели я не помню, как было дело в медцентре Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, куда четыре босса якудза прилетели из Токио, чтобы им лично пересадил безукоризненную печень заведующий отделением? Конечно, в конце концов в «Лос-Анджелес Таймс» опубликовали подробное разоблачение того, как этим гангстерам удалось перепрыгнуть черту, ну так и что с того? Стул остался стулом, якудза получили что хотели.

Удивило ли меня, что Винни пошла на все, чтобы помочь Боссу Маку? Не особенно, детектив. В общем-то он был единственным близким ей человеком. Родители с ней почти не разговаривали, а тётя из Вирджинии умерла.

Считаю ли я, что разрыв с родителями подтолкнул ее к преступной жизни? Да, полагаю. Разве родители не всегда виноваты – по крайней мере отчасти? Насколько я могла понять, процесс их взаимного отчуждения тянулся пятнадцать лет и имел две фазы. Первая – когда ей пришлось бросить Стэнфорд. Сказать родителям правду было слишком опасно – китайские студенты нанимали дорогих адвокатов, чтобы бороться с угрозой тюремного заключения, – но как еще она могла объяснить такой внезапный отъезд? Она изучила проблему со всех сторон и пришла к выводу, что у неё не было другого выбора, кроме как наплести им, что её исключили.

Ожидая посадки в самолёт, она позвонила им из телефона-автомата у выхода. Позже она рассказывала мне, как мучительно было произносить слова, особенно когда она представляла, как её одноклассники целыми днями бросают пластиковые шарики в кружки с пивом, а потом получают хорошие баллы. Это правда, что в нашем прославленном учебном заведении оценки завышали не моргнув глазом. Не думаю, что там можно было завалить экзамены – если только специально не постараться. К счастью, в отличие от университетов Китая, Стэнфорд не рассылал родителям отчёты об оценках поэтому они не увидели заработанные дочерью отличные отметки – да, даже по письму и риторике (все библиотекари знали ее по имени). После семнадцати с лишним часов полёта, долгого ожидания автобуса, жаркой и пыльной дороги домой, когда она наконец поднялась по лестнице в квартиру с чемоданами наперевес, отец даже не вышел из комнаты. Мать указала на стол, на котором под сетчатой крышкой стояло несколько мисок. Пару минут она смотрела, как Винни запихивает еду в рот, а потом сказала: никому не говори, почему ты вернулась. Скажи, что не смогла оплачивать учёбу. Потом встала и пошла к мужу в спальню.

Винни была так голодна, что съела весь тофу в застывшем коричневом соусе, мокрую зелёную горчицу, холодный затвердевший рис. Сквозь стену она слышала звук телевизора, хихиканье матери, ворчание отца. Три месяца её не было дома, и они не могли даже взглянуть на неё.

Она подала документы в Сямэньский университет, хотя время было неподходящее. Они сделали исключение и приняли её благодаря блестящим школьным оценкам и престижной государственной стипендии, которая позволила ей поехать за границу. Наверное, им тоже было её жаль.

Вы бросили Стэнфорд, удивлялись и профессора, и студенты. Как там было? Её ответы менялись в зависимости от настроения.

Там был рай, сказала она своему пухлому нетерпеливому товарищу по лаборатории. Кампус был так красив, что это было похоже на поездку на велосипеде по голливудскому фильму.

Честно говоря, было не так уж здорово, сказала она неуклюжему нервному экономисту. Лучше бы я подала заявление в Оксбридж. Там строже относятся к знаниям студентов, и к тому же он дешевле.

Как только появилась возможность, Винни перебралась в общежитие. Другие ученики всегда удивлялись, узнав, что она местная и так редко возвращается домой.

Вторая и финальная фаза разрыва Винни с родителями произошла много лет спустя, после её развода с Бертрандом Льюисом. Они пришли в довольно предсказуемую ярость, когда она вышла замуж ради грин-карты, поэтому почти такая же возмущённая реакция на решение покончить с этим браком немало её удивила.

После того похода в бар с Карлой и Джоанной я расспросила Винни о Бертранде. Она велела мне не делать о нём выводов как о человеке, способном жениться на племяннице своей покойной супруги. Берт, сказала она, остался преданным и любящим тётиным мужем и после тётиной смерти. Вполне возможно, именно боль утраты и стала причиной того, что он принял предложение Винни.

В день, когда они вернулись из Сити-Холла, где прошла свадебная церемония, он робко открыл бутылку дешёвого шампанского. Винни содрогнулась. Она знала, что нужно положить конец этим глупостям, и чем раньше, тем лучше, но у него было такое хорошее настроение, а взгляд выражал такую надежду, что она согласилась распить с ним эту бутылку. Она была не в настроении готовить, так что они поужинали картофельными чипсами в соусе ранч. Когда они встали из-за стола, был уже поздний вечер, её веки тяжелели, и всё, чего ей хотелось – прижаться щекой к чьей-нибудь тёплой груди. Как ни глупо, она позволила ему отвести её в спальню. Раньше она никогда туда не заходила, оставляла чистое бельё сложенным в аккуратную стопку перед телевизором. Он не удосужился даже убрать одежду, и, увидев, что одна половина кровати завалена вещами, она почувствовала раздражение. Зачем было тратить время, разглаживая каждую складочку его трусов?

Он смахнул одежду на ковёр, что разозлило бы её ещё больше, но выглядел он при этом таким довольным собой, что она увидела мальчика, каким он был когда-то, так что сняла джинсы и скользнула под простыни, где было по крайней мере уютно и тепло.

Посреди ночи она встала и ушла на свою раскладушку в кабинете. Потом, уточнила она, они поговорили о её чувствах, и Берт больше не настаивал, чтобы она спала с ним. Он позволил ей жить в его доме ближайшие три года, пока она ждала свою грин-карту, посещала курсы бизнес-школы в Университете штата Вирджиния и бралась за любую подпольную работу, какую могла найти. После того, как дама, за дочерью которой она приглядывала, попросила её говорить с малышкой только на мандаринском диалекте, Винни начала предлагать услуги репетитора по китайскому языку. Не удивляйтесь, детектив: за год подвал дома Берта стал местом для занятий китайским с детьми всех представителей городской элиты. Руководители предприятий, врачи, юристы, учёные – все вели к ней своих наследников в возрасте от двух до восемнадцати лет.

Но, несмотря на работу, Винни отстаивала свою часть сделки с Бертом. Она мыла туалеты, ходила по магазинам, готовила вкусную и питательную еду. В день, когда она получила грин-карту, Берт отвёл ее в итальянский ресторан, чтобы отпраздновать это событие.

Когда дошло до тирамису, его глаза наполнились слезами. Мне было хорошо с тобой, сказал он. Теперь будет одиноко.

После развода она переехала в собственную квартиру, хотя продолжала арендовать подвал Берта для своего репетиторского бизнеса. И кто знает, сколько бы она пробыла в Шарлотсвилле, если бы не выборы? Вдобавок к тому, что она разочаровалась в президенте, ей наскучило и преподавание базового курса китайского языка, и так называемое угрожающе-дружелюбное поведение Юга тоже стало раздражать. Так что она решила провести долгий отпуск в Китае, навестить родителей, которых не видела восемь лет, и обдумать идею переезда домой навсегда.

Однако, войдя в прихожую квартиры с мерцающим потолочным светом и облупившейся краской, Винни поняла, что совершила ужасную ошибку. Пять недель подряд она провела в этом тесном помещении, деля одну ванную с матерью и отцом, время от времени молча обедая с ними. К тому времени, когда она встретила Босса Мака во время той поездки в Гуанчжоу, у неё начиналась депрессия. Каждое утро она боялась открывать глаза; она забыла, каково это – по-настоящему интересоваться чьими-то словами.

Лежа в объятиях Босса Мака в том гостиничном номере, она цеплялась за его слова, до поздней ночи задавая вопросы о возможностях роста его заводов и требованиях работы с международными брендами. Он сказал: ты слишком умная, чтобы торчать в Сямэне. Перебирайся в Пекин или Шанхай, познакомлю тебя с нужными людьми.

Но, по правде сказать, Винни терпеть не могла оба эти города: смог такой густой, что неделями не видно солнца, толпы такие огромные, что целые дни теряешь в очередях. Босс Мак рассмеялся, чуть толкнув грудью её щёку, и сказал: понимаю, теперь ты американка. Но к чему тогда тратить время на Китай?

Вот это, сказала она мне, ей и надо было услышать. Спустя несколько недель она купила билет на самолёт до Лос-Анджелеса и сказала родителям, что решила остаться в Америке. Отец в кои-то веки поднял глаза от миски с рисом и посмотрел ей прямо в лицо. Это к лучшему, сказал он и удалился в свою комнату, предоставив Винни и её матери мыть грязную посуду.

Она села на этот самолет, зная, что в Китае у неё больше никогда не будет дома, в который она могла бы вернуться. Она была свободна. Свободна жить своей жизнью, делать то, что считает нужным. И, детектив, я не в силах даже представить, насколько это уникальный случай для такой девушки, как Винни, единственной дочери китайских родителей. Вы спросили, был ли как-то связан этот разрыв с её будущей карьерой? Да, очевидно.

Однако никто из следивших за событиями, которые привели к отъезду Винни, не мог предположить, что через несколько месяцев она вернется на родину, чтобы закупиться поддельными сумками. Что её новыми домами станут «Шератон Дунгуан», и «Шангри Ла Шен-Жен», и «Марриот Гуанчжоу».

Она сказала мне, что в последний раз видела Босса Мака в нормальном состоянии сразу после того, как подала заявление на получение американского гражданства. Они были в его частном загородном клубе в Дунгуане, потягивали прохладительные напитки после игры в гольф. К тому времени они уже были деловыми партнерами и свободно появлялись вместе на публике. Его болезнь ещё не прогрессировала, и он выглядел загорелым и сильным, поэтому она придержала язык, когда он допил пиво и заказал ещё. У нее на уме были другие вещи. Если её заявление на получение гражданства будет принято, она застрянет в США до тех пор, пока не будет получен её новый паспорт, и она подумывала о том, чтобы по-быстрому смотаться в Сямэнь, увидеть своих родителей. Думал ли Босс Мак, что ей стоит туда ехать? Как посмотреть, сказал он. Смотря какая у тебя мотивация.

Чего Винни хотела больше всего на свете, так это показать родителям свой успех. Может быть, всё дело было в мягких стульях, накрахмаленных скатертях и холодном терпком лимонаде в этом частном клубе, оснащённом кондиционером, но она внезапно ощутила ярость – как они могли поверить ей, когда она сказала, что вылетела из Стэнфорда? Разве они не знали свою собственную дочь? Не знали её способностей? Почему они не попытались выяснить, что происходит на самом деле?

А потом она представила, как бы они отреагировали, если бы она рассказала им правду. Их реакция была бы точно такой же – гнев, отвращение и, хуже всего, стыд. Она не могла доверять им защитить её, если дошло бы до крайностей. Потому что после всей шумихи – роскошной церемонии награждения, статьи в «Сямэнь Дейли», великолепных проводов, организованных её школой – она унизила их, бросив учёбу, и это было непростительно.

Именно тогда она рассказала Боссу Маку, что в старших классах получила национальную стипендию и была принята в Стэнфорд. До этого он знал лишь, что она закончила Сямэньский университет с лучшим на курсе результатом.

Он поставил на стол пустой стакан. Почему ты не стала там учиться?

Я проучилась, сказала она, одну четверть. Меньше трёх месяцев. Она горько рассмеялась.

Когда она рассказала всю сагу, он, потрясённый, вытер лицо носовым платком. Он сказал: жаль, что мы тогда не были знакомы. Думаю, я мог бы убедить их позволить тебе остаться.

Она не стала объяснять, что все это произошло много лет назад, в другую эпоху, когда к причастным студентам не было никакого сочувствия. Даже сына партийного секретаря Тяньцзиня исключили из Гарварда.

То, что он сказал дальше, осталось с ней навсегда.

Ты была просто маленькой отчаявшейся девочкой. Явно такой же умной, как и все вокруг. Это должно что-то значить.

В конце концов, сказала она мне, она не поехала домой в Сямэнь. Вместо этого она перевела на банковский счет матери неприлично большую сумму денег. Мать приняла перевод, но ничего не ответила.

Итак, нет, детектив, я не могу сказать, что решимость Винни помочь Боссу Маку сделать трансплантацию и спасти его жизнь меня удивила, но опять же, не удивила и лёгкость, с которой она изменила решение.

11

Пока Босс Мак лежал на больничной койке в Дунгуане, томясь в ожидании Оли и решения комитета, его дочь, бывший старший вице-президент «Мак Интернейшнл», утвердилась в своей новой роли исполняющего обязанности президента. Вооружившись дипломом магистра делового администрирования, полным гардеробом стильных нестандартных костюмов от Вивьен Вествуд и незыблемой поддержкой отца, Мэнди Мак представила целую кучу инициатив, от разбивки конвейеров на небольшие команды рабочих для повышения продуктивности до выпуска новой униформы для поднятия боевого духа. Но самое большое ее нововведение было связано не с легитимными фабриками отца, а с нашим контрафактным бизнесом.

Согласно первоначальной схеме Винни, мы постоянно должны были быть готовы обороняться и играть в догонялки с брендами. Едва в бутиках появлялось что-то новое, мы бросались на поиски подпольной фабрики Гуанчжоу, которая могла заполучить такую сумку, разобрать её на детали, найти необходимые материалы и обучить рабочих идеально воссоздавать все до единого компоненты. Естественно, это требовало времени. А поскольку фабрики по производству подделок регулярно подвергались облавам и закрывались, нам постоянно приходилось искать новых партнёров.

Решение, которое Мэнди Мак изложила Винни по телефону, было столь же простым, сколь и рискованным. Легальные фабрики Большого Мака уже производили сумки для всех крупнейших брендов, поэтому вместо того, чтобы вести два отдельных бизнеса, один законный, а другой не очень, она предложила им подделывать свои собственные бренды прямо на месте. Почему бы не построить поблизости собственную подпольную фабрику? Подлинные образцы и чертежи могли попадать в руки наших сотрудников через чёрный ход, что позволяло выпускать брендовые сумки одновременно с их точными копиями, и это должно было произвести настоящий переворот.

Понимаю, о чём вы думаете, детектив. Разве подпольная фабрика не съест прибыль законной? Отвечаю – не обязательно. Люди, готовые потратить пару сотен долларов за хорошую подделку – это совсем не те люди, которые готовы вывалить больше двух тысяч за настоящую вещь. Мэнди Мак не собиралась уничтожать свои законные фабрики, а намеревалась развивать империю сумок в целом. Все, что от неё требовалось – сделать так, чтобы представители международных брендов никогда об этом не узнали.

На мой взгляд, весь план был возмутительным, по-настоящему возмутительным. Я не могла понять, зачем Винни рассказала мне об этом, вместо того чтобы сразу отклонить предложение. Международные бренды, которые и без того боялись производить свои товары в Китае, но не могли отказаться от дешёвой рабочей силы, ввели жёсткие правила для борьбы с кражей интеллектуальной собственности. Остатки материалов приходилось учитывать до миллиметра; чертежи хранились в промышленных сейфах, заводской брак быстро уничтожался.

Но когда я попыталась убедить Винни в рискованности этой новой затеи, объяснить, что, не будь у Босса Мака таких проблем со здоровьем, он бы категорически отказался идти на такое, она ухмыльнулась и ответила: он не отказывается от денег, а тут их до чёрта. Она быстро пришла к выводу, что я должна отправиться в Дунгуань и проработать детали этого нового партнёрства, которое сделает фабрики Босса Мака нашим единственным поставщиком поддельных сумок.

Я повторяла, что план слишком опасен, что фабрики в жизни не смогут его осуществить, что Винни отказывается от власти, и всё ради чего-то, что обречено на провал.

Я пыталась даже апеллировать к её эго. Это был твой гениальный план, сказала я. Без тебя не было бы ничего. А теперь они будут контролировать поставки, и ты окажешься у них в подчинении. Ты будешь на них работать.

Откровенно говоря, детектив, я не могу точно сказать, действительно ли я верила в свои доводы или просто искала причины, чтобы туда не ехать. Потому что уже тогда я понимала, что значит поехать в Дунгуань: стать доверенным лицом Винни, не просто наёмным работником, но полноправным её партнёром, равно ответственным, равно виновным, равно втянутым в эту и другие многочисленные незаконные схемы.

И поэтому я пыталась выиграть время, предложив пару недель подумать над разными вариантами, но Винни и слышать об этом не хотела. Она рубанула рукой по воздуху, как будто это могло развеять все мои опасения. Чёрта с два, сказала она. Я бы ни к чему не пришла, если бы всего боялась. Мы в деле.

В отчаянии я сказала ей, что не могу оставить Анри. О Господи, только не начинай опять, презрительно пробормотала она.

Оли меня в жизни не отпустит. Ты же знаешь, какой он.

Её лицо посуровело. Ну, если ты не можешь сама с ним поговорить, давай поговорю я. Расскажу ему всё как есть. Этого ты хочешь?

Кожу шеи защипало. Я пыталась разглядеть в её лице намёк на иронию – она ведь, конечно, шутила. Она ведь, конечно, вот-вот собиралась разразиться хохотом. Но нет, в её глазах читалось лишь чистейшее дистиллированное презрение. В этот момент я увидела Винни той, кем она была на самом деле: не неуклюжей книжной девочкой, не великолепной бунтаркой, а обычной мошенницей.

Ладно, сказала я. Когда надо будет уехать?

Она хлопнула в ладоши, вновь став прежней жизнерадостной Винни. Эта перемена была молниеносной. Полетишь следующим рейсом. Будет круто, вот увидишь.

Как будто она только что не угрожала разрушить мой брак и мою жизнь.

В тот вечер, когда Оли вошёл в дом, усталый и измученный, каким он всегда был в конце недели, я была готова его убеждать. На плите кипела его любимая говядина по-бургундски – единственное, что я научилась готовить, на доске из орехового дерева были веером разложены четыре вида твёрдого и мягкого сыра, в графине манило хорошее красное вино.

Я подала мужу дымящуюся порцию густого тёмного рагу. Мясо было нежным, лук-шалот ароматным, грибы блестели, как жемчуг. Он медленно пододвинул свой стул к моему и положил голову мне на плечо. Я запустила пальцы ему в волосы, и он тихонько замурлыкал.

Тогда я и рассказала ему о поездке.

Его голова взлетела вверх, как баскетбольный мяч. Летишь в Шэньчжэнь? В Китай? Послезавтра?

Я напомнила ему, что Винни не может покинуть страну, поскольку подала заявление на получение гражданства, а я единственный её знакомый адвокат. Я слышала, как слова слетали с моих губ и теряли смысл, поэтому болтала без умолку. Но поскольку я не могла раскрыть настоящую причину поездки, всё, что мог понять Оли, это то, что я снова улетаю, в последнюю минуту, и, что еще хуже, оставляю нашего сына.

Ава, скажи честно, у тебя появился любовник? – спросил он.

Кусок мяса попал мне в горло, и я выплюнула его в салфетку.

Твои волосы, сказал он, указывая на мои локоны, недавно мелированные тёмно-рыжим, и эти яркие платья – такое сраное клише.

Я поклялась, что верна ему, что он сам убеждал меня носить больше красочных вещей; я делала это для него! Я пыталась объяснить, что мне нужно лишь встретиться лично кое с кем в Китае, пожать им руки, поставить несколько подписей и тут же вернуться обратно, ну, не считая того, что бабушке на этой неделе стукнет девяносто, и, может, я раз в жизни приду к ней на день рождения, если он, конечно, не будет против?

Да что с тобой такое? – спросил он. Ты вообще слышишь, какой бред несёшь?

Я заткнулась. Оли отодвинул тарелку. Нашего сына растит няня.

Ну, это было уже слишком. Мои тщательно выстроенные аргументы раскололись, как бревно. И это я виновата? – взревела я. Или, может, человек, который большую часть недели живет отдельно от семьи?

Ты же знаешь, сколько часов я работаю, сказал Оли дрожащим голосом. Это мой первый выходной за последние три недели.

Здесь обычная я, настоящая я, остановилась бы. Но одержимая я атаковала, думая только о себе.

Ой, да ладно, ты знал, во что ввязываешься. Тебя никто не заставлял.

Он побледнел. Отлично. Заплати Марии, чтобы она осталась на все время твоего отсутствия. Я не могу ездить туда и обратно из Пало-Альто каждую ночь.

Я рада, что твои приоритеты так ясны, сказала я и заметалась по комнате в поисках телефона, чтобы отправить Марии сообщение и предложить новую прибавку.

Он сказал: это ты ломаешь нашу жизнь своей так называемой работой. Господи, я даже не знаю, чем ты занимаешься.

Это потому что ты никогда не слушаешь, крикнула я с кухни, где лежал мой телефон в опасной близости от раковины. Я тебе раз десять говорила, но ты только и делаешь, что работаешь, работаешь, работаешь, а потом приезжаешь домой на выходные и играешь с сыном пятнадцать минут. И это ты называешь воспитанием?

Вместо ответа раздался оглушительный грохот. Я рванула обратно в столовую, где Оли совершенно нехарактерным движением смахнул с буфета на пол хрустальную вазу «Баккара», подаренную его матерью.

Он стоял, обхватив голову руками, и его плечи вздымались с каждым вздохом. Раньше я бы обняла его, уткнулась лицом в тёплую впадину под его подбородком. Сейчас я лишь сказала: приберись перед уходом! – и вышла из комнаты.

Спустя три дня после того, как Винни сперва предложила, а затем приказала мне отправиться в поездку, я приземлилась в аэропорту Шэньчжэня и увидела, что в городе наводнение. Я ругала себя за то, что не догадалась захватить зонтик, когда увидела своё имя на табличке, которую держал стильно взлохмаченный молодой человек в бюджетном костюме.

Несмотря на мои протесты, он вырвал у меня чемодан (Роллаборд) и под вместительным чёрным зонтом для гольфа бросился в ливень, пообещав вернуться с машиной.

Некоторое время спустя я вышла на улицу и на миг окунулась в сырость, прежде чем скользнуть в блестящий серебристый «Мерседес», охлажденный до температуры холодильника.

Кожаное сиденье было жестким и неуютным, вода в подстаканнике – такой холодной, что у меня заболели зубы. Введя пароль от вайфая, приклеенный скотчем над дверной ручкой, я увидела, что Мария прислала мне фото спящего Анри. Его спутанные волосы прилипли к вспотевшему лбу – верный признак того, что он плакал. Чувство вины накатило на меня волной вязкой, обжигающей жижи. Я проверила почту, надеясь увидеть письмо от Оли, но не увидела. Машина ехала всё медленнее, пока наконец не встала, и водитель объяснил, что из-за наводнения перекрыта одна из полос шоссе. Возле моего герметически закрытого ящика встали двое молодых людей на мотоциклах, укутанные в импровизированные дождевики из мусорных мешков, и печально смотрели на наводнение. Краснолицый мужчина в крошечном электромобиле, облокотившись на клаксон, опустил стекло и выплюнул комок мокроты.

Я надела наушники и включила китайские субтитры в надежде подтянуть язык, что вызвало бы у Винни усмешку. Перестань волноваться, сказала мне она. Ты нужна не для того, чтобы вести глубокие беседы, а чтобы продемонстрировать, что мы достаточно заботимся о партнёрских отношениях и прислали своего представителя. На этот раз тебе не обязательно быть лучшей в классе. Просто садись в самолет и лети.

Удивилась ли я, когда она вновь начала шутить со мной как со старой подругой? Не совсем, детектив. Вы лучше меня знаете, какими бывают талантливые мошенники – то очаровательные, то, спустя минуту, совершенно беспощадные.

Показательно, что в этой машине я, вытянув ноги, слушала монолог поразительно харизматичного бывшего афериста, рассказывавшего, как он убеждал китайских домохозяек нанять его для убийства неверных мужей, а потом скрывался с их сбережениями.

Когда я вновь открыла глаза, дождь прекратился, и сквозь тучи пробивались бледные потоки света. Машина остановилась перед воротами, которые отодвинулись, пропуская нас. Водитель подъехал к главному входу фабрики, припарковался и поспешил открыть мне дверь.

Высокий, преждевременно облысевший мужчина сбежал по короткому лестничному пролету, чтобы поприветствовать меня. Он был одет небрежнее, чем водитель, в обтягивающую рубашку-поло от «Прада». На беглом английском с китайским акцентом он сказал: Добрый день! Я Кайзер Ши, заместитель управляющего «Мак Интернейшнл». Как прошел ваш полет? Вы прилетели из Сан-Франциско, верно? Я на прошлой неделе вернулся из Лос-Анджелеса. Это мой любимый американский город. Ну, после Лас-Вегаса, конечно.

Он провел меня через стеклянные двери к лифту, на котором мы поднялись к светлому, со вкусом обставленному конференц-залу. Во главе стола сидела молодая женщина с высоким, как у балерины, пучком и быстро что-то набирала в телефоне (чехол с логотипом «Гоярд»). Это была не кто иная, как Мэнди Мак. В одном из фирменных костюмов – асимметричный вырез, пышная юбка со складками – и блестящих красных лакированных туфлях на шпильке, цвет которых идеально сочетался с её помадой, она выглядела как кинозвезда, играющая генерального директора в голливудской романтической комедии. Рядом с ней стоял полный мужчина в потёртой рубашке, резко контрастировавшей с массивной золотой цепью на его короткой шее. Это, как сказал мне Кайзер Ши, был управляющий Чан, глава новой фабрики по производству подделок.

Нас представили друг другу. Я спросила, как дела у Босса Мака, и Мэнди совершенно меня ошарашила, бросившись мне на шею и осыпав благодарностями за организацию встречи с Оли и командой трансплантологов. Менеджер Чан, напротив, лишь сухо пожал мне руку. Я сказала ему, что слышала много хорошего о его работе.

Что вы, что вы, ответил он.

Он скромничает, сказала Мэнди. Знаете, почему его копии так хороши? Ему удалось нанять начальника цеха с главной фабрики «Диор».

Это правда, просто сказал мужчина. Мы сели за стол и прошлись по пунктам согласования условий нашего нового соглашения, после чего вновь пожали друг другу руки.

Менеджер Чан извинился и сказал, что убегает на другую встречу.

Взялся из ниоткуда, сказал мне Кайзер Ши. Бросил школу в пятом классе и добился вот таких высот – китайская мечта.

Вскоре после этого пришлось уехать и Мэнди, чтобы успеть на рейс в Милан на торговую выставку, но сперва она поручила Кайзеру Ши показать мне помещение. Мне очень жаль, что я пропущу сегодняшний ужин, сказала она, но Кайзер Ши и остальные о вас позаботятся. Наслаждайтесь! Выпейте за меня бокал шампанского! – и она на своих четырёхдюймовых каблуках вылетела из комнаты.

Кайзер Ши провел меня через стеклянные двери, за которыми производились одни из лучших сумок в мире. Комнаты были чистыми и хорошо проветриваемыми, отчего работницы, молодые женщины в униформе, с волосами, стянутыми сеткой, в медицинских масках, закрывавших рты и носы, казались слаженной командой эффективно работающих медсестёр.

В комнате с образцами он поднял бутылочно-зелёную сумку из глянцевой кожи, в стиле пятидесятых годов, и сказал мне: «Марк Джейкобс», весна двадцатого года, выйдет в следующем году.

По ходу экскурсии я изучала кожаные панели неправильной формы, разложенные на столешницах, как старинные карты. Я смотрела, как рабочие вшивают лейблы «Тори Бёрч» в узорчатые клатчи: две тёмно-синих буквы Т стали мне уже как родные. Свернув за угол, я чуть не наткнулась на полку с сумками «Прада» из сафьяновой кожи, развешанными там, как жареные утки на витринах китайского квартала. Никому не говорите, что видели их, а то «Прада» открутит мне голову, пошутил Кайзер Ши У него был заразительный смех, звонкий и струящийся, как поток воды из-под крана.

Может быть, это было обезвоживание, или долгий перелёт, или легкое отравление смертоносным китайским смогом, о котором постоянно сокрушалась западная пресса, а может быть, моё медленно растущее чувство вины, прорывающееся сквозь все попытки мыслить рационально. Как бы то ни было, у меня застучало в висках, и я почувствовала такую усталость, что меня зашатало. Когда я поднималась вслед за Кайзером Ши по очередной лестнице, мысок моего ботинка зацепился за какой-то крохотный выступ, и я полетела вниз.

Ох, какой ужас! – воскликнул он. С вами всё в порядке?

Я призналась, что чувствую себя совершенно не в своей тарелке и, возможно, виновато загрязнение.

Может быть, сказал он. Иностранцы всегда жалуются на это. Он смотрел на меня с такой жалостью и нежностью, что я подумала, не принадлежим ли мы к разным видам – он, такой крепкий и стойкий, и я, такая ранимая и слабая.

Он предложил отвезти меня в гостиницу, чтобы я могла отдохнуть, но я настояла, что хочу посмотреть всю фабрику; ведь, в конце концов, ради неё я проделала такой путь.

Тучи рассеялись, и полуденное солнце ударило мне прямо в лицо. Мы пересекли двор, огибая лужи, и по узкой тропинке прошли через густые заросли деревьев к небольшому бетонному сооружению на самом краю территории, скрытому от глаз как международных, так и местных инспекторов. В отличие от остальных зданий, это нуждалось в покраске, а его окна были скрыты за железными решётками и плотными шторами.

Оказавшись внутри, я увидела гигантские сети, натянутые на лестничные пролеты, словно цирковые трапеции. Что это? – спросила я и тут же сама поняла ответ. Для безопасности рабочих, сказал Кайзер Ши.

Мой желудок скрутило.

Мы поднялись на верхний этаж, он вытащил связку ключей и отпер тяжелую дверь. Мы были на месте.

В комнате, открывшейся моим глазам, было невыносимо жарко, хотя женщины за швейными машинами, казалось, не обращали внимания на температуру, а на некоторых была даже одежда с длинными рукавами. Несколько женщин старше среднего возраста, в волосах которых было больше седых волос, чем чёрных, взглянули в мою сторону и тут же вернулись к своим машинам и лоскутам глянцевой кожи бутылочно-зеленого цвета.

Понимаете? – сказал Кайзер Ши, указывая на них. Наши будут готовы одновременно с фабричными.

Угол комнаты был отведён под кабинет, и кто-то помахал мне рукой из-за одного из столов. Это был А Сенг, человек, который в январе привел меня в тот жуткий многоквартирный дом. Когда я помахала ему в ответ, моё внимание привлекла девочка в противоположном углу комнаты. Ей было не больше четырнадцати, и когда она вытерла носовым платком пот со лба, я увидела, что у неё на руке не хватает двух пальцев. Я почувствовала вкус кислоты. Густой спёртый воздух был ещё невыносимее оттого, что все окна были завешены флисовыми одеялами. Я по наивности приняла их за шторы.

Кайзер Ши коснулся моего локтя и спросил: всё в порядке? Я тяжело сглотнула. Он помахал бригадиру, бывшему сотруднику «Диора», долговязому мужчине с рябыми щеками. Познакомьтесь с госпожой Вонг из Америки, сказал Кайзер Ши.

Бригадир протянул мне руку, все пальцы которой были на месте, и когда я попыталась её пожать, моё тело взбунтовалось и накренилось набок. Каким-то образом Кайзер Ши поймал меня и удержал.

А Сенг бросился ко мне с жестяной чашкой с водой, но Кайзер Ши оттолкнул его и закричал: принеси ей воду в бутылке, она же иностранка.

Он провел меня в коридор, где было значительно прохладнее. Прижавшись спиной к стене, я позволила силе тяжести опустить меня на землю. Внутри этой адской комнаты жужжащие механизмы никогда не замедлялись.

А Сенг вернулся с бутылкой воды, которую я залпом выпила. Я отвезу вас в отель, сказал Кайзер Ши. У меня есть водитель, ответила я.

Тогда я вас сопровожу.

В машине он велел водителю включить кондиционер, направил на меня вентилятор.

Как они могут так работать? – спросила я.

Что вы имеете в виду?

Слишком жарко.

Они к этому привыкли.

Это бесчеловечно.

Он фыркнул. Их условия работы гораздо лучше, чем многое из того, что я видел. Его взгляд скользнул по мне. Разве Винни вам не говорила?

Я знала, что нужно остановиться, но ничего не могла с собой поделать. Сколько лет было той девочке в углу?

Какой девочке?

У которой нет двух пальцев. Двенадцать? Тринадцать?

У него вырвался не то вздох, не то стон. Ава, сказал он, если бы эти девочки могли получить легальную работу, что бы они там делали?

На этот вопрос у меня не было ответа.

Машина подъехала к «Шератону», круглому чудовищу цвета пережаренного филе лосося, построенному в семидесятые.

Отдохните, сказал Кайзер Ши. Ваш водитель приедет за вами, когда подойдёт время ужина.

В огромном атриуме девушка на ресепшене заверила меня, что мой китайский весьма хорош для американки, и вышла из-за стола, чтобы лично сопроводить меня в полулюкс на верхнем этаже. Она бубнила о панорамных видах этого грязного, окутанного смогом промышленного города, о сложной системе выключателей и светорегуляторов, о бонусе от отеля – блюде с грушами, яблоками и манго в форме местной флоры и фауны. Наконец она ушла, а я выбросила в мусорное ведро всех до единого яблочных лебедей (предосторожность, которую я всегда принимала в Китае[6], наряду с тем что кипятила воду в электрическом чайнике, даже чтобы почистить зубы). Я опустила термостат, задёрнула плотные шторы и скользнула в кровать. Десятки крошечных кулачков замолотили мне в виски, а когда я коснулась лба тыльной стороной ладони, едва не обожглась. Моё тело кричало, чтобы я вырвалась отсюда, но разум возражал, что уже слишком поздно. Я нацарапала своё имя на этом контракте, я пожала столько рук. Такие люди, с их деньгами, связями и незаконными делами, не любили, когда с ними спорили. Разве Винни не набросилась на меня, как только я осмелилась взбунтоваться?

В назначенный час я вышла из отеля, чтобы водитель отвёз меня из одного роскошного отеля Дунгуаня в другой. Моя стратегия заключалась в том, чтобы быть в высшей степени приветливой и неинтересной. Я вполне могла пережить вечер, не задавая неудобных вопросов и никого не зля. Лифт изрыгнул меня в роскошный ресторан на крыше с матовыми золотыми стенами и зеркальным потолком, инкрустированным бронзовыми драконами. Меня провели в массивную отдельную комнату, в которой легко могло бы разместиться пятьдесят человек, но в настоящее время в самом центре стоял единственный стол, вокруг которого сидели трое невзрачных мужчин в тёмных блейзерах и одна молодая женщина с высоким пучком. При виде пучка я вскрикнула: Мэнди, я думала, вы в Милане.

Женщина повернулась. Это была не Мэнди, а другая молодая женщина в облегающем чёрном платье, с тяжёлым плетёным золотым ожерельем на шее. Двое мужчин неловко усмехнулись, а третий сказал: это Линьлинь, моя спутница.

Несмотря на описания Винни и Оли, я не узнала Босса Мака, поскольку не смогла представить густые седые волосы и ухоженные усы и вместе с тем болезненно-желтоватый оттенок его кожи и глаз, худобу, из-за которой одежда на нём болталась. Всё это не сложилось в моей голове в один образ. Я опустила голову и извинилась перед девушкой, которая, похоже, нисколько не обиделась, а потом пожала руку Боссу Маку. Я не ожидала, что он в таком состоянии решится прийти.

Его хватка оказалась крепкой и властной. Он сказал: разве я мог упустить шанс встретиться с вами лично? Пожалуйста, еще раз поблагодарите мужа, что уделил мне время.

Вслед за ним представились остальные мужчины. Один, с хитрыми глазами и ярко-оранжевым галстуком, оказался недавно назначенным вице-мэром Гуанчжоу. Очевидно, Босс Мак стратегически предложил ему инвестировать в наш бизнес. Мужчина постарше, с двойным подбородком и угольно-чёрным зачёсом, прикрывающим лысину, был начальником полиции в отставке, который получал ежемесячный гонорар в обмен на то, что держал все необходимые группы в курсе запланированных рейдов.

Вице-мэр бодро предупредил меня, что никто из них не говорит по-английски, а начальник полиции наклонился и налил мне бокал белого вина – бургундского гран крю.

Все чокнулись бокалами и сказали тосты, в том числе Босс Мак, который пил с почти преувеличенным удовольствием, возможно, понимая, что, если Оли согласится взять его в качестве пациента, ему придется воздерживаться от алкоголя не меньше шести месяцев.

Хотя я приняла адвил, мои виски пульсировали, как стереодинамики. Я отхлёбывала крошечные глотки, когда требовалось, и надеялась, что это всех устроит.

Босс Мак говорил скупо, возможно, чтобы сохранить силы, и почти не обращал внимания на Линьлинь, которая вновь наполнила его стакан и спросила, не холодно ли ему и не выключить ли кондиционер, а когда он отказался, повязала ему на шею шарф из верблюжьего кашемира. У меня сложилось впечатление, что она была скорее нянькой, чем любовницей, и я не знала, что из этого хуже.

Очень скоро темы, которые я при моём уровне языка могла поддержать, иссякли, и я ощутила облегчение, когда дверь в комнату распахнулась и вошел Кайзер Ши, не в блейзере, а всё в том же поло от «Прада». Привет, привет, извините, что опоздал, сказал он по-английски. Начальник полиции, лицо которого покраснело от выпитого, воскликнул: наконец-то прибыл наш эксперт по английскому языку.

Босс Мак погрозил пальцем Кайзеру Ши, хотя говорил со мной. Как вы, наверное, уже знаете, мой заместитель говорит слишком много, но, поскольку я не знаю английского, мне приходится слушать лишь половину. Кайзер Ши принял насмешку с добродушной покорностью. Он спросил, чувствую ли я себя лучше, и я соврала, что да.

Вице-мэр велел официантке подать еду и открыть еще одну бутылку белого бургундского. Когда она принесла вино, вице-мэр выхватил у неё бутылку, наполнил бокал Кайзера Ши до краев и сказал по-английски: до дна.

До дна! – вскричал начальник полиции. Ты самый молодой и самый высокий, поэтому ты должен пить больше всех.

Кайзер Ши покорно поднес бокал к губам и осушил дорогое вино одним глотком под ободрительные крики мужчин. Они напомнили мне первокурсников из колледжа – отличников во всём, включая вечеринки. Теперь вы двое, сказал Кайзер Ши, наполняя бокалы мужчин. И вы тоже, Ава, сказал он, указывая на меня.

Я вяло подняла бокал. В воздухе витал дух угрозы, и казалось, атмосфера с минуты на минуту из праздничной станет пугающей.

Босс Мак наблюдал за происходящим с отстраненно-жизнерадостным выражением лица, как король, взирающий на своих подданных с высокого трона. Каждый раз, когда бокал с вином касался его губ, я представляла себе его несчастную печень, сморщенную и затвердевшую, неспособную очиститься от накопившихся внутри токсинов. Оли однажды показал мне фотографию здоровой и повреждённой печени. Здоровый орган был гладким и гибким, ярко-красным; плохой – бледным, окоченевшим, исковерканным. Босс Мак выглядел как минимум на десять лет старше моей мамы, хотя им обоим было бы сейчас по семьдесят. И всё же он был здесь, рядом с ним суетилась симпатичная молодая женщина, а всё, что осталось от моей матери, лежало в урне на каминной полке в гостиной дома моего детства.

Принесли холодные закуски – хрустящих медуз, тонко нарезанную мраморную ветчину и жирные кусочки копчёного гуся. Следом суп из акульих плавников. Следом морские ушки с капустой бок чой, хрустящего жареного морского окуня, ломтики утки по-пекински, словно покрытые лаком, и всё это в сопровождении вина, на сей раз красного бордо.

Кайзер Ши следил за тем, чтобы моя тарелка всегда была полной, и постоянно спрашивал, нравится ли мне еда. По правде говоря, всё это было слишком жирным и экзотичным, не столько утончённо роскошным, сколько по-настоящему порочным.

Начальник полиции и вице-мэр громко рассказывали анекдоты на кантонском диалекте, смысл которых я тщетно пыталась разобрать, хлопали друг друга по спине и оглушительно хохотали. Они обсуждали, как добиться гандикапа[7] на предстоящих скачках в жокейском клубе Макао, в котором они все, по-видимому, состояли. Линьлинь подавила зевок, извинилась и ушла в туалет, и мне захотелось встать и пойти за ней. Но что могла ей сказать? Что у нас могло быть общего, кроме того, что мы обе предпочли бы оказаться в другом месте?

Официантка принесла холодный саго[8] с кусочками дыни и блюдо с нарезанными фруктами (от которых я неловко отказалась). Линьлинь вернулась к столу, освежив макияж, и я представила, как она сидит на комоде и листает свой телефон, чтобы скоротать время. Как только мужчины доели десерт, вице-мэр заказал коньяк и заставил меня выпить рюмку. Тост, сказал он. За новые партнёрские отношения и новую прибыль! Ган бей![9] – закричали все.

Моя голова от меня уплывала. Каждая попытка моргнуть становилась настоящим усилием. Вошла официантка с кожаной папкой, в которой лежал чек, и я выпрямила спину, порадовавшись, что по прибытии предусмотрительно передала свою кредитную карту метрдотелю.

Но вместо того, чтобы принести мне чек, официантка подошла к Боссу Маку. Здесь меня знают, сказал он, нацарапав на чеке своё имя. И никогда не позволят платить.

Я сказала им, что Винни настаивает.

Леди Босс может сама заплатить, когда сама приедет, сказал начальник полиции, цвет лица которого к этому моменту стал тёмно-бордовым.

Внезапно я вспомнила о красных конвертах, лежавших у меня в сумочке. Я раздала их присутствующим, сказав: небольшой презент от меня и Фан Вэньи.

Босс Мак сунул руку под стол и вынул огромный пакет безошибочно узнаваемого оранжевого цвета. А это вам от нас.

Такого поворота я не предвидела. Других подарков я не привезла и не знала, что делать.

Откройте его, сказал вице-мэр. Да, закричали Кайзер Ши и начальник полиции. Даже Линьлинь оживилась.

Вице-мэр попросил официантку вымыть грязную посуду, а та пошла ещё дальше и постелила чистые белые салфетки поверх испачканной скатерти. Я поставила на стол слегка зернистую оранжевую коробку, развязала коричневую ленту в крупный рубчик и развернула несколько слоев белой ткани.

У меня вырвался вздох. В коробке лежала редкая «Биркин 25» из крокодиловой кожи цвета мерло, рубинов, крови. Мужчины просияли, довольные моим изумлением. Палец Линьлинь с ярко-красным ногтем двинулся к сумке. Босс Мак оттолкнул её руку.

Я поднесла «Биркин» к свету. Казалось, что она пульсирует, как живое, дышащее существо. Со всех сторон она казалась подлинником, стоившим не меньше сорока тысяч долларов.

У меня затуманилось в глазах. Я пару раз моргнула. Где вы её достали?

У меня контракт с бутиком в Цюрихе, сказал Босс Мак. Он подмигнул. Девяносто девять процентов людей не могут отличить подлинник от идеальной подделки, а мы можем.

Сумка стоила в десять раз больше денег, чем лежало во всех красных конвертах, вместе взятых. Именно тогда я поняла, насколько Босс Мак полон решимости получить трансплантат. Он безмятежно улыбался мне, олицетворяя собой человека, который всегда получает то, что хочет.

Ещё один тост, воскликнул вице-мэр, в какой-то момент снова наполнивший наши рюмки. За дружбу, старую и новую!

Ган бей, ган бей, ган бей!

Опустошив бутылку коньяка, мы встали, собрали вещи и поехали на лифте на первый этаж. Линьлинь помогла Боссу Маку сесть в «Лендровер». Я осматривала парковку в поисках своего водителя, когда начальник полиции сказал: ещё нет одиннадцати, подождём его в гостиной.

Мои глаза слезились. Я могла бы заснуть прямо на земле. Мне надо было вставать очень рано, чтобы успеть в Гонконг на день рождения бабушки. Я слишком много выпила, сказала я, у меня синдром смены часовых поясов, пожалуйста, я едва стою.

Но им было все равно. Большая рука Кайзера Ши схватила меня за запястье и потянула за собой. Он сказал, что уже написал моему водителю и отправил его домой. Кто-то толкнул меня в просторный внедорожник, и я откинулась на спинку кресла, благодарная уже за это. Спустя несколько минут Кайзер Ши разбудил меня, пихнув локтем, и вывел из машины. Скоростной лифт унёс нас в в шикарную гостиную, заставленную роскошными бархатными диванами и низкими столиками из красного дерева, освещённую флуоресцентным фиолетовым сиянием. Хозяин провел нас в отдельную комнату, отгороженную ширмой во всю стену. Над нашими головами блестел мини-диско-шар.

Пока начальник полиции раздавал всем сигары, я отправилась в туалет, а следом в бар, где изумлённый бармен вручил мне эспрессо. Когда я вернулась, официант ставил на стол бутылки «Дом Периньон» и «Джонни Уокер Блю Лейбл», и, конечно, тарелку с фруктами. Воздух наполнила нежная струнная музыка, и вице-мэр запел о возлюбленной, которая вышла за дверь, даже не взглянув на него. У него был приятный баритон, тёплый и звонкий, не сочетавшийся с его грубыми манерами и вульгарной одеждой.

На середине песни в дверь ввалилась стайка девушек в одинаковых чёрных платьях-футлярах без бретелек, с номерными бирками, приколотыми к талии. Несмотря на густой макияж, было видно, что это очень юные девушки, может быть, даже подростки.

Пошли, пошли отсюда, крикнул начальник полиции и замахал руками, будто отгонял скот. Сегодня только караоке, сказал Кайзер Ши.

Девушки послушно скрылись за дверью. Вице-мэр продолжил петь, даже не сбившись. Начальник полиции выдохнул сигарный дым и закатил глаза. Я уже сказал им, когда мы приехали, никаких девочек.

Кайзер Ши протянул мне бокал шампанского, которое я решила не пить, и извинился.

Я спросила, для чего нужны номерки. Он сделал вид, что не понял вопроса.

Цифры. На девушках.

Ах, это. Чтобы легче было выбрать девушку, какая вам понравится. Но я мало что об этом знаю, я прихожу только петь.

Босс Мак здесь познакомился с Линьлинь?

Это был искренний вопрос, но Кайзер Ши хихикнул. У Линьлинь высшее образование. Она бы умерла, если бы вас услышала.

Моя головная боль вернулась с удвоенной силой. Я порылась в сумочке в поисках флакона с адвилом, но вспомнила, что оставила его в номере отеля. Мои мысли были полны несовершеннолетними фабричными работницами, мечтавшими стать подавальщицами, мечтавшими стать старшими подавальщицами, мечтавшими стать любовницами богатых стариков.

Я правда плохо себя чувствую, сказала я Кайзеру Ши. Должно быть, вид у меня был соответствующий, потому что вместо того, чтобы отмахнуться, он поставил бокал и сказал, что вызовет мне машину.

Двое других мужчин пели дуэтом под раскачивающийся ритм сальсы. Они махали мне и весело говорили: берегите себя, идите медленно. Может быть, они радовались тому, что теперь-то можно позвать девочек обратно.

Выйдя на улицу, я прислонилась к столбу, прижав к груди оранжевый пакет. Когда синий седан замедлил ход, Кайзер Ши открыл пассажирскую дверь.

Я поблагодарила его и пожала ему руку. До новых встреч, сказал он.

В груди у меня что-то сжалось. Я скользнула в машину и согнулась пополам, поражённая осознанием того, что теперь безвозвратно стала одной из них.

К каким еще тёмным сделкам были причастны эти люди? Скачкам, казино, возможно, другим видам подделок – электроники, фармацевтики, чего похуже? Винни никогда не выражала заинтересованности в том, чтобы выйти за пределы бизнеса, связанного с сумками, но я видела, как сложно уйти от жажды прибыли, как могут растягиваться и рушиться даже самые твердые моральные границы.

Как и вы, детектив, я часто думаю, чем сейчас занимается Винни, не придумала ли она какой-нибудь ещё более рискованный и прибыльный план. И хотя это, безусловно, был бы самый предсказуемый путь, мне хотелось бы думать, что она снова не оправдала наших ожиданий, отказалась от старых привычек и удалилась в тихий прибрежный городок, чтобы жить на свои сбережения. В моём воображении она целыми днями готовит, медитирует, читает, загорает на солнышке; у неё появился молодой человек, появились новые друзья. Да, я знаю, я только что говорила, как трудно отказаться от преступной жизни, но если кто-то и способен преодолеть любые трудности, разве вы не согласны, что это она?

Честное слово, детектив, это лишь мои рассуждения. Я не слышала о ней с того дня, как она сбежала. Я не знаю, где она. Я понятия не имею. Серьёзно, что нужно сделать, чтобы вы перестали спрашивать меня об этом?

Часть II

12

Винни приходит в себя в мягком кожаном кресле, на верхнюю половину её лица наложен пакет со льдом. Её глаза слегка пульсируют, как будто она случайно потёрла их после того, как резала перец чили. В её ушах – ровный успокаивающий шум волн, динамики объёмного звука чётки и чисты, будто она лежит на берегу спокойного белого песчаного пляжа, у неё под рукой ледяной коктейль и толстая книга в мягкой обложке, будто она далеко-далеко от этого кабинета врача на тридцать шестом этаже небоскрёба в одном из самых густонаселённых городов мира.

Это стало той ещё задачей – договориться о встрече с самым популярным пластическим хирургом Пекина, человеком, работающим всего два дня в неделю, офис которого увешан фотографиями, где он стоит рядом с китайскими кинозвездами, чьи гладкие белые лица неразличимы, как яйца из одной коробки.

В дверь тихонько стучат, и входит хирург, низким медовым голосом велит Винни не двигаться, расслабиться и не снимать пакет со льдом. Процедура, говорит он, прошла именно так, как планировалось. Через несколько минут придёт медсестра и объяснит, как ухаживать за швами, а после этого Винни может идти домой и пять дней спустя должна будет прийти на осмотр.

Она благодарит его, и её голос скрипит, как наждачная бумага. Хорошо бы он таким и остался.

Не стоит благодарностей, говорит хирург и уходит. Ходят слухи, что он настолько опытен, что делает восемь операций на двойное веко в день.

Анестезия ещё не полностью прошла, и когда Винни ложится на спину, она чувствует приятное раскачивание, как будто на борту самолёта, попавшего в лёгкую турбулентность.

Во время первой консультации хирург спросил, почему Винни недовольна изначальной процедурой наращивания двойного века. Она придумала какую-то историю о том, что нарастила его, когда ей было чуть за двадцать и всё, чего ей хотелось – сделать свои глаза как можно больше. Но теперь, когда она смотрит на свои фотографии, собственное лицо кажется ей таким неестественным, таким фальшивым.

Он рисовал на её веках фиолетовыми чернилами, показывая разные варианты, а потом ответил: вы правы, сейчас тенденция к более реалистичным образам. Молодые девушки не хотят быть мультяшками. Медсестра протянула ей зеркальце и сказала: вы такая милая.

Винни едва сдержала смех. С подведенными чернилами глазами она напоминала грустного клоуна.

Теперь рядом с ней материализуется та же самая медсестра, помогая сесть, протягивает пластиковый стаканчик с водой, говорит, что можно взглянуть, но не надо пугаться отеков и кровоподтеков, всё это совершенно нормально.

Винни отмахивается от предупреждений и вглядывается в свое отражение. Даже несмотря на покраснение, отечность и остаточные чернильные пятна, ясно, что форма её глаз из круглой стала овальной. Она вертит головой туда-сюда, любуясь работой хирурга. Через пару недель, как только она в придёт в себя, будут записи на удаление родинок, инъекции в губы и щеки, микроблейдинг бровей, покраску волос. Возможности минимально инвазивных, максимально преобразующих косметических процедур безграничны. В какое интересное время она живёт! Когда группа экспертов по красоте закончит с ней работать, пусть кто угодно поднесёт объявление о розыске к её лицу и попробует сказать, что это один и тот же человек.

Но пока она должна затаиться. Она надевает солнцезащитные очки с линзами размером с блюдце, повязывает волосы шёлковым шарфом и тянется за своей оранжевой «Биркин». Когда она идёт по длинному коридору, медсестра порхает вокруг неё, щебеча, что пусть лучше Винни кто-нибудь встретит, пусть она не идёт домой одна. Когда Винни появляется в приёмной, секретарша присоединяется к зудению медсестры и говорит:

– По крайней мере, давайте вызовем вам такси, мисс Чжоу.

Винни просит их перестать беспокоиться.

– Путь займёт совсем немного времени. Я живу в пяти минутах ходьбы, – она сняла квартиру рядом с клиникой, вдали от туристов и крупных отелей.

Она выходит на улицу, и город смыкается вокруг нее. Осенний холод пронизывает её дубленку, от смога обжигает ноздри. Мимо проносятся люди, цепляя её портфелями с острыми краями. Нетерпеливый водитель нажимает на гудок, вслед за ним гудят другие, как нестройный оркестр. Сделав несколько неуверенных шагов, Винни останавливается, чтобы отдохнуть, и нехотя признаёт, что опасения персонала клиники были не напрасными. К счастью, подъезжает такси, чтобы высадить пассажирку, и она проскальзывает внутрь.

Оказавшись в маленькой съемной квартирке в Дунчжимэнь, Винни ещё раз проверяет засов, а потом падает на приземистый жёсткий диван. Вся мебель в этой квартире – приземистая и жёсткая, словно рассчитанная на гномов-аскетов. На чайном столике оживает её одноразовый телефон. На миг забыв о своём состоянии, она бросается к ретро-флип-устройству, и голова кружится так, что Винни едва не падает. Она снимает солнцезащитные очки и моргает раз, два, чтобы прийти в себя. Только один человек в целом мире знает, как с ней связаться, но осторожность никогда не помешает. Она проверяет номер, видит, что это Ава, и отклоняет вызов.

Когда она впервые увидела за идеальной, безупречной оболочкой Авы тьму, тлеющую внутри? Должно быть, ещё в Стэнфорде, в тот день, когда Винни поняла, что должна покинуть кампус и уйти из колледжа, прежде чем администрация поймёт, что она натворила.

В тот последний день она стояла на коленях перед чемоданом, торопливо собирая вещи, а бестолковая Ава нависла над ней, беспокоясь о том, что Винни пропустит экзамены.

– Хочешь, я скажу твоему методисту? Уверена, она что-нибудь придумает. Ребята часто попадают в чрезвычайные ситуации.

Винни хотелось швырнуть в неё чем-нибудь, чтобы она заткнулась. Ей нужно было подумать. Её учёба в Стэнфорде не могла так просто закончиться; должен был быть выход.

Ава закусила губу.

– Помнишь то эссе о Гамлете, над которым ты так много думала?

Винни свернула носки в клубок и бросила его в свой чемодан. Да когда же она замолчит?

– Хочешь, возьми моё, – предложила Ава (Все первокурсники гуманитарных курсов в тот или иной момент проходят «Гамлета».) – У меня пятёрка с минусом.

Несмотря на то, что сейчас эссе было меньшей из проблем, волновавших Винни, она перестала складывать свитера и повернулась к своей соседке по комнате.

– Зачем тебе это надо? – если бы Аву поймали, что было маловероятно, но не невозможно, ей тоже грозило бы исключение.

Ава села на кровать, провела пальцем по краю одеяла.

– Ты бы тоже написала на отлично, будь у тебя время.

– Но зачем тебе рисковать?

Ава расплылась в улыбке.

– Я не рискую. Если меня поймают, я, очевидно, скажу им, что ты у меня списала.

Десять лет спустя, когда Винни понадобились рекомендательные письма в поддержку её брака с Бертом ради грин-карты, первым человеком, которому она решила позвонить, была Ава, хотя они не общались все десять лет.

– Смотри, – сказала Винни. – Исходные данные плохие. Он вдвое старше меня. Он был женат на моей покойной тете. Мне нужна любая помощь, на какую я могу рассчитывать.

– Ты ведь любишь его, верно? – спросила Ава.

Винни молчала, не зная, как реагировать, и Ава вдруг расхохоталась.

– Хорошо, – сказала она, – сделаю что смогу.

В её письме было всё, что власти хотели услышать. Ава подробно рассказала об их совместном обучении в колледже (за исключением того, что оно длилось чуть более двух месяцев). Она хвалила Винни за упорство, чувство собственного достоинства, чисто американскую готовность нарушать условности и следовать своим мечтам (и зову сердца!). На двух страницах Ава описала отношения Винни и Берта как союз двух родственных душ. Перед началом интервью агент взглянула на письмо Авы и просияла.

– Моя дочь – тоже студентка Стэнфорда, полная стипендия, выпуск двенадцатого года.

В этом, подумала Винни, и заключается поразительный парадокс Америки: все они считают себя жалкими аутсайдерами, тогда как на самом деле образовали один гигантский загородный клуб.

Агент через стол пожала руку Винни.

– Добро пожаловать в США, – сказала она.

Пролетело еще десять лет, прежде чем Винни снова связалась с Авой. На этот раз ей нужен был муж Авы, но в глубине души она задавалась вопросом, не воспользоваться ли этой возможностью, чтобы познакомить Аву с новым направлением работы (её аккаунты в соцсетях показывали, что она ушла из фирмы.) Винни опредёленно не помешала бы помощь старой подруги и её опыт в области налогового права.

Спустя пару встреч Ава полностью перед ней открылась. Конечно, муж Авы, доктор, получивший образование в Гарварде, редко бывал дома и почти ей не помогал; конечно, ей больше не хотелось быть адвокатом, и, конечно, несмотря на все попытки, она не могла скрыть, что у её сына трудности в развитии. Насколько Винни могла судить, всю жизнь Авы можно было описать как безупречную на словах и насквозь прогнившую на деле. Винни было грустно видеть её такой. Её старая подруга заслуживала лучшего. Так что, когда Винни решила привлечь Аву в свой бизнес, она сделала ей одолжение. Как бы она ни нуждалась в помощи Авы, Ава нуждалась в ней ещё больше.

Первым шагом было раскрытие схемы и проверка Авы на заинтересованность. Винни убедила Аву пойти с ней в «Нейман Маркус» и посмотреть на схему в действии. После этого они отправились в пустую захудалую кофейню, чтобы подвести итоги.

– Но это жульничество, – пробормотала Ава, как только поняла, что увидела.

Винни хорошо подготовилась. Она привела свой излюбленный аргумент: корпорации – вот что значит настоящее зло. Они издеваются над рабочими, платя им гроши, а потом продают плоды их труда за тысячи. Слова, которые она произносила так много раз, потеряли всякий смысл и с таким же успехом могли быть какой угодно тарабарщиной.

Верхняя губа Авы насмешливо изогнулась.

– Избавь меня от оправданий, – сказала она. – Ты не Робин Гуд. Просто скажи, что ты увидела возможность заработать деньги и воспользовалась ей.

Винни посмотрела на засаленный стол, не зная, что делать дальше. – Хорошо, – медленно проговорила она. – Ты права. Схема надёжная, и я ей горжусь. Я хорошо зарабатываю. Даже очень хорошо, и мне не помешала бы твоя помощь.

Когда она подняла голову, она увидела, что глаза Авы впились в нее.

– Ты отвратительна, – прошипела она, прежде чем выскочить за дверь и оставить Винни одну.

Единственный посетитель кофейни, пожилой мужчина в федоре, оторвался от газеты и тихонько присвистнул. Винни ещё долго сидела там, скрестив руки и не понимая, как она могла так ошибиться. Она ожидала шока, недовольства, может быть, осуждения. Но ярости она не ожидала.

И тут она поняла: Ава восприняла поведение Винни как личное оскорбление. Она видела, как Винни берёт то, что по праву принадлежит самой Аве, – жизнь, полную богатства, удовольствий и приключений, жизнь, которую ей обещали, если только она будет достаточно усердно работать, следовать правилам и никогда, никогда не ошибаться. И Ава сделала всё, что нужно. Она получила правильное образование, построила правильную карьеру, вышла замуж за правильного человека, создала правильную семью – и принесла огромные жертвы, и всё же была совершенно несчастна, и теперь её привела в ужас мысль, что всё её существование построено на лжи.

В тот момент Винни пожалела, что снова вломилась в жизнь подруги. Она написала сообщение с извинениями и решила больше не беспокоить Аву. Она даже сообщила Боссу Маку, что связь оборвалась, и придётся найти другой способ достать для него печень.

Кто бы мог предположить, что через неделю Ава поедет в Гонконг в гости к родственникам, а этот засранец Оли заморозит ее банковские карты? Что все эти разрозненные факторы сойдутся, чтобы подтолкнуть Аву заглянуть в мир Винни и заново его осмыслить?

Вернувшись в Сан-Франциско, Ава позвонила ей, чтобы сообщить о вылазке в Гуанчжоу.

– Не могу поверить, что ты отправила меня в квартиру к какому-то незнакомому мужчине, – её голос был ярким, взволнованным, живым. – Я была искренне готова выколоть ему глаза ключами от машины.

– Да я тебя умоляю, А Сенг? Он бы обделался от страха в ту же секунду, как ты бы ему пригрозила, – Винни задумалась, стоит ли прямо сейчас дать Аве новое задание или подождать, пока она сама поднимет эту тему.

Слишком небрежно Ава сказала:

– Знаешь, Оли предложил отказаться от квартиры в Пало-Альто.

– А как же дорога? – невозмутимо поинтересовалась Винни, но тут же отбросила сарказм. – Ну круто. Ты ведь этого и хотела.

Помолчав, Ава сказала:

– Я велела ему этого не делать.

– Почему?

Ава пробормотала совсем тихо:

– Как ты сказала, немного независимости в браке – не так уж плохо.

Сердце Винни затрепетало, как колибри. Она не ожидала, что Ава так быстро возьмется за эту работу. Тихо, словно себе под нос, Ава проговорила:

– Что за муж замораживает банковские карты жены?

Винни ничего не ответила, и Ава добавила:

– Я знаю, что ты знаешь. Он говорил, вы случайно столкнулись.

Винни выдохнула.

– Думаю, он из тех, кто терпеть не может отсутствие контроля.

– Раньше он таким не был.

На это Винни тоже ничего не ответила – ну а что тут, в общем-то, можно было ответить?

Теперь, когда Ава была полностью втянута в дело, нужно было приучить её к возвратам. Они вместе отправились в торговый центр Стэнфорда, чтобы посетить бутик «Шанель». Винни уселась за столиком на открытом воздухе, откуда было прекрасно видно всё происходившее в магазине. Из-под огромных солнцезащитных очков она смотрела, как Ава с поддельной «Габриэль» в руках скользит сквозь стеклянные двери. Она кивнула охраннику, давая понять, что привыкла находиться рядом с людьми, предлагающими свою помощь. Небрежно, но элегантно одетая в свободную шёлковую рубашку и брюки-сигареты, с низким конским хвостом, с сумкой «Эвелин», перекинутой через плечо, Ава излучала богатство и престиж, но не полученные при рождении, а заработанные тяжёлым трудом. Именно это делало её такой очаровательной и милой. Именно это делало ее идеальной аферисткой.

В магазине Ава приняла первое самостоятельное решение. Она выбрала белую продавщицу, а не китаянку, что уже было профессионально. Винни наблюдала, как она шутит с продавщицей, как ставит подделку на стеклянную столешницу, как, аккурат в тот момент, когда продавщица открывает мешок, ненавязчиво демонстрирует «Эвелин», то одну деталь, то другую. Над чем они хихикали? Что рассказала продавщица и почему Ава погладила её предплечье, будто они близкие подруги?

Этот дебют был бы сильным даже без финального росчерка Авы, когда она оставила на прилавке мобильный телефон, так что продавщице пришлось бежать за ней вместо того, чтобы продолжать осматривать возвращённую сумочку.

Пока продавщица гналась за Авой, китаянка взяла на себя задачу коллеги. Она бегло заглянула в мешок с подделкой, не удосужившись вынуть её полностью, и унесла его в подсобку.

– Хороший ход с мобильником. Как ты до этого додумалась? – спросила Винни, когда они уже сидели в машине и возвращались в город.

– Искусство сбивать с толку, знаешь ли.

Забытый мобильник стал визитной карточкой Авы. Спустя несколько месяцев Ава взяла на себя ответственность за найм и обучение своих покупателей. Она сняла квартиру в невзрачном офисном парке в Сан-Франциско, чтобы посылки не приходили к ним домой. Она зарегистрировала их бизнес на Каймановых островах и открыла им обеим счета в швейцарских банках, чтобы максимизировать конфиденциальность и минимизировать налоги.

Через пять месяцев совместной работы, в которые прибыль неуклонно росла, позвонила Мэнди Мак со своим нелепым планом построить собственную подпольную фабрику. Ава подтолкнула Винни согласиться с этим. После продолжительной телефонной конференции они заперлись в кабинете Авы, чтобы обсудить детали предложения.

– Мэнди играет с огнём, – прошептала Винни, чтобы не услышала Мария, чересчур зоркая нянечка (Ава настаивала на том, что Мария не доставит им неприятностей – она достаточно умна, чтобы понимать, в какие дела лучше не соваться – и, хотя Винни согласилась, она всегда принимала дополнительные меры предосторожности).

– Это дерзкий ход, – признала Ава.

– Если хоть один из брендов даже заподозрит, что она проворачивает, «Мак Интернейшнл» долго не протянет.

– К счастью, – сказала Ава, – это не наша проблема.

Винни вздрогнула. Хотя она много раз видела, как Ава обращается с продавцами, её безжалостный прагматизм всё ещё порой приводил Винни в замешательство.

– Вот как я это вижу, – продолжала Ава. – Если мы откажемся подписывать контракт, они смогут заменить нас. Они найдут мальчика на побегушках, который воплотит в жизнь наш гениальный план точно так же, как это сделали мы, и тогда для нас всё кончено.

– Но если мы согласимся, – сказала Винни, – баланс сил полностью изменится. Они контролируют запасы. Мы в их власти. Мы работаем на них.

Ава запустила пальцы в волосы и помассировала кожу головы, будто это могло снять блокировку с её мозга.

– Если только они не окажутся у нас в долгу. Если только они не поймут, насколько сильно нам должны.

Винни не понимала ход её мыслей. Маки были сильным, влиятельным кланом. Что им могло потребоваться такое, чего они не могли легко достать?

– А что, если бы мы оказали им такую услугу, за которую невозможно отплатить? Услугу, которая вынуждает быть вечно благодарными?

– Например, пересадив Боссу Маку печень, которая спасёт ему жизнь?

– Или просто дав ему поверить, что мы в конечном итоге это сделаем.

Затылок Винни напрягся. Она представила себе выступающие скулы Босса Мака, его измождённое желтоватое лицо, его торчащий кадык – всё, что лучше было бы скрыть.

Ава смягчила тон.

– Послушай, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы убедить Оли сделать трансплантацию. Я говорю это просто на всякий случай.

Таким образом, было решено: они подпишут контракт, благодаря которому Маки станут единственным поставщиком их поддельных сумок, и будут пожинать прибыль, полученную от этого – прибыль, которую затем направят в новое, еще более инновационное и прибыльное предприятие. Всё, что нужно было сделать Винни – придумать схему. Разве её работа не была творческой? Разве не по этой причине Винни так она нравилась? Подражать – значило постоянно подвергаться риску, и только самые изобретательные, самые ловкие подражатели заслуживали того, чтобы оставаться на вершине.

Ава сообщила из Дунгуаня, что обсуждения прошли гладко. Новая фабрика оказалась даже лучше, чем они надеялись. Она отметила успехи менеджера Чанга: вместо традиционной сборочной линии рабочие места были расположены в форме буквы U, со швейными машинами с одной стороны и сборочной линией с другой, чтобы сократить время, необходимое для перехода от одной работы к другой. Да, сказала Ава, каждая секунда на счету, о чём свидетельствовали пластиковые таблички с указанием их точного количества, необходимого для выполнения каждой задачи.

– Ты бы видела этих рабочих. Такие сосредоточенные, такие эффективные, – причина была ещё и в том, что им платили почти так же, как их законным коллегам, что на чёрных фабриках было немыслимо. Ава рассказала Винни о встрече с молодой работницей не старше четырнадцати лет, которая застенчиво сообщила, что её зарплаты достаточно, чтобы её младшая сестра могла закончить престижную школу.

– Жители Запада любят говорить об этичном труде, не спрашивая, чего хотят сами работники.

– Вот так-то, систер, – ответила Винни. Её американизмы всегда забавляли подругу.

На праздничный ужин мужчины пригласили Аву в ресторан на крыше отеля «Грейт Уорлд» – апофеоз безвкусной роскоши, любимое место Босса Мака.

– Я никогда не видела столько бутылок вина, рассчитанных на такую небольшую компанию, – заметила Ава. – И всё дико дорогое, ультра-французское.

Соревнуясь с мужчинами, выпивая бокал за бокалом, она чувствовала себя так, будто вернулась в юридическую фирму, полная безграничной энергии юности, которую твёрдо решила сжигать.

Еда сразила ее наповал. Сколько Ава описывала утку по-пекински, приготовленную в специальной печи, привезённой из Пекина, на свежесрубленных яблоневых и финиковых дровах, придававших мясу ни с чем не сравнимый аромат? Мужчины обращались с ней как с почётной гостьей, по мере необходимости подливая ей в бокал, предлагая ей самые изысканные блюда, в том числе сладкие, нежные щёчки жареного морского окуня. Винни беспокоилась, что они будут держать Аву на расстоянии вытянутой руки, но подруга заверила её, что они сделали все возможное, чтобы дать ей почувствовать себя в своей тарелке.

– Они очень старались разговорить меня, узнать получше. Слава Богу, там был Кайзер Ши, чтобы переводить.

Винни всегда понимала, в чём суперсила Авы – в её способности вызывать у людей желание заботиться о ней. Она излучала такую безобидность, такую невинность, что это делало её смертельно опасной.

После ужина было караоке в шикарном зале с огромным телеэкраном, ультрасовременной акустикой, психоделическим диско-светом, бесконечными бутылками виски и шампанского.

– Ты бы видела лица мужчин, когда ворвались девицы, – сказала Ава. – Они так смутились. Очень мило.

Мужчины выбирали песни, которые, по их мнению, она знала – ABBA, Брайана Адамса, Мадонны, Бон Джови. Вскоре все вскочили на ноги и затанцевали, задёргались, затряслись, чокаясь бокалами снова, и снова, и снова.

В какой-то момент Ава выскользнула из комнаты, чтобы украдкой оплатить счета. На обратном пути, чтобы подразнить мужчин, она велела менеджеру позвать девушек. Они в одинаковых чёрных платьях вошли в дверь как раз в тот момент, когда комната наполнилась зажигательной мелодией «Королевы танца». Мужчины возмущённо загалдели, а потом увидели в дверях Аву, которая пыталась сдержать смех. Все запели, девушки тонкими руками обвили мужчин, покачивая бедрами из стороны в сторону. Начальник полиции взял Аву за талию и удивительно проворно для человека его возраста и телосложения закружил по комнате, а Кайзер Ши стучал в бубен. «Пой, танцуй, зажигай, – вопили они друг другу в лицо, – словно уносишься в ра-а-ай».

Несколько часов спустя, когда у всех звенело в ушах, а глотки охрипли, они, шатаясь, вышли наружу. Что они видели – сияющий рассвет в восточном небе или просто огни центра Дунгуаня? Мужчины по очереди хлопали Аву по спине, хвалили её способность не пьянеть и благодарили за оплату счетов. Прежде чем она забралась в свою карету и поехала обратно в отель, они обнялись и дали друг другу пять, как товарищи по команде, выигравшие большую игру. Услышав рассказ Авы обо всем этом, Винни ощутила почти родительскую гордость.

Три недели спустя первая партия суперподделок менеджера Чанга прибыла в пункт проката, готовая к отправке покупателям со всей страны. Сумки «Боттега Венета Поуч» и «Диор Бук Тотес», а также «Валентино Рок Стад» во всех ультрамодных цветах и отделках были воспроизведены настолько точно, что им не соответствовала ни одна из существующих оценок; они были выполнены на особом уровне. Сумки попали в ничего не подозревающие бутики, а их настоящие аналоги отправились в магазин Винни и Авы на eBay. Прибыль удвоилась благодаря фанатам сумочек на онлайн-форумах, которые были в восторге от товаров Винни и Авы, а также от их обслуживания клиентов.

Где они берут сумки? Как они получают их так быстро? Как они остаются в бизнесе? – спрашивали покупательницы. Свою бежево-чёрную «Габриэль» я купила у них, когда в «Шанель» была очередь, а на других сайтах продавали только б/у и то с наценкой!

Чтобы предложения не отставали от спроса, Ава нанимала всё больше сотрудников и заставляла их покупать, покупать, покупать (и возвращать, возвращать, возвращать). И всё это время Винни и Ава напоминали друг другу не расслабляться и не терять бдительности. Они общались со своими покупателями через анонимную учётную запись в Телеграме, они игнорировали просьбы об интервью от любопытных фэшн-блогеров и журналистов; они платили за услугу по очистке Интернета от любых деталей, которые могли бы связать их личности с их бизнесом. Потому что, несмотря на их дотошность и строгость, хватило лишь одного безобидного эпизода, чтобы всё предприятие рухнуло.

Зачинщицей стала некая Мэри-Сью Кларк из Кантона, штат Огайо, ничем не примечательная женщина, которой в октябре через три месяца после того, как Ава подписала новый контракт с Маками, исполнилось пятьдесят. По этому поводу муж Мэри-Сью, Фил Кларк, подарил ей бумажник от «Луи Виттон Клэптон» из легендарной канвы «Дамьер». Фил купил бумажник в магазине «Нейман Маркус» в округе Ориндж, находясь в командировке. Как впоследствии сообщил частный детектив Винни, Мэри-Сью была в восторге от подарка – до тех пор, пока всего несколько дней спустя один из крошечных золотых винтов, скреплявших увесистую застёжку, внезапно не ослаб и не отвалился, сделав бумажник непригодным для использования.

Справедливости ради следует отметить, что это был конструктивный недостаток со стороны «Луи Виттон», а не рабочих фабрики Маков, но для Мэри-Сью это различие не имело значения. Возмущённая качеством так называемого предмета роскоши, она показала бумажник мастеру по ремонту, который сказал ей, что найти идеально подходящий винт невозможно. У неё не осталось выбора, кроме как сесть в машину и поехать в ближайший бутик «Луи Виттон», расположенный в часе езды от неё, в Кливленде.

Продавщица с короткой асимметричной стрижкой надела белые перчатки, чтобы осмотреть бумажник – претенциозность, которую Мэри-Сью сочла нарочитой – и заверила Мэри-Сью, что бумажник будет отправлен в их мастерскую и отремонтирован, конечно же, бесплатно, поскольку «Луи Виттон» работает с ними напрямую.

Мэри-Сью осталась довольна. Сев в машину, она позвонила мужу, чтобы сообщить ему хорошие новости, но её прервал входящий звонок. Это был директор магазина. Он сухо сообщил Мэри-Сью следующее: дальнейшая проверка показала, что бумажник им не принадлежит. Он именно так и сформулировал.

– Что вы имеете в виду? – спросила она.

– Этот бумажник не от «Луи Виттон», мадам.

– О чём вы? Там везде написано «Луи Виттон».

– Мне очень жаль, мадам, но это не настоящий «Луи Виттон».

– Как такое может быть? Он куплен в «Нейман Маркус».

– Я предлагаю вам обсудить это с ними.

После недолгих препирательств менеджер сказал Мэри-Сью, что технически политика магазина требует конфискации всех неоригинальных товаров, но если она вернется до конца дня, она сможет забрать свой бумажник. Так что она свернула с автострады – хотя был час пик – и вернулась в бутик. Молодая женщина, прежде такая доброжелательная, передала ей бумажник, зажав между большим и указательным пальцами, как будто это была дохлая рыба.

Вновь сев в машину, Мэри-Сью позвонила мужу и отругала его. Как он мог так её унизить? Почему он просто не сказал ей правду? О чем ещё он ей врал? Может, и бриллиантовый солитёр у неё на пальце – на самом деле фианит?

Фил Кларк, по натуре спокойный и неразговорчивый, знал, что нужно дать жене закончить тираду. Когда она наконец остановилась, чтобы перевести дух, он сказал:

– Он стоил тысячу восемьдесят долларов плюс налоги. Я сохранил квитанцию на случай, если ты захочешь его обменять.

В тот вечер они с Мэри-Сью позвонили в «Нейман» в Ньюпорт-Бич. Они поговорили с руководителем, который извинился и предложил немедленное и полное возмещение, а также тридцатипроцентную скидку на следующую покупку. Он попросил их прислать ему бумажник для дальнейшего расследования.

И вот тут-то всё и раскрылось.

«Нейман Маркус» в одночасье ужесточил политику возврата, и все возвращаемые кожаные изделия стали подвергаться дополнительной проверке. Одна из самых надёжных сотрудниц бизнеса Винни и Авы, аспирантка, американка корейского происхождения, работавшая под псевдонимом Сумкоманка, сообщила, что пришла в бостонский «Нейман» перед самым закрытием, чтобы вернуть ярко-розовую копию «Баленсиага Сити» ядовито-розового цвета. Она напряглась, когда продавщица расстегнула внутренние карманы сумки и ощупала их так, словно искала опухоль на груди, а потом недоверчиво скосила глаза и прищурилась, глядя на кредитную карточку Сумкоманки (хотя была слишком молода, чтобы нуждаться в очках для чтения). Повернувшись к Сумкоманке спиной, продавщица достала телефон и вызвала эксперта по подлинности. Покупательница тут же схватила подделку и выбежала за дверь.

Пару дней спустя то же самое произошло с другой девушкой, на этот раз в Далласе. Продавщица вцепилась в её кредитную карту и не дала ей шанса сбежать. По счастью, плетёный клатч «Боттега Венета», выполненный из тонкого репсового полотна, прошёл проверку и был принят к возврату. Но покупательница была так потрясена, что тут же уволилась.

Вскоре стало ясно, что отношение к азиаткам изменилось. То, что раньше считалось их главными достоинствами – мнимая покорность и послушность, относительная незаметность – стало их слабостями. Всё перевернулось. Теперь они воспринимались как коварные, вероломные, хитрые. Слухи дошли до «Сакса», «Нордстрома» и других универмагов. Все они ужесточили политику возврата.

Прибыль упала. Маки требовали оплаты за материалы, даже если подделки просто накапливались в их офисе в Южном Сан-Франциско, в багажниках их автомобилей, в их домах. Когда же в дело вмешались правоохранительные органы, Винни и Ава изучили своё затруднительное положение со всех сторон, прежде чем пришли к выводу, что у них не осталось выбора: их продуманная схема стала балластом, и, как поражённую гангреной ногу, им придётся отрезать её, чтобы выжить. Но даже если они закроют дело до того, как будет раскрыта самая компрометирующая информация, уже слишком поздно, чтобы оправдаться.

Сидя перед ноутбуком в своём пентхаусе в Лос-Анджелесе, Винни купила билет на последний рейс из Лос-Анджелеса и позвонила Аве.

– Есть полуночный рейс из Сан-Франциско в Тайбэй с одним местом в бизнес-классе.

– Ты, видимо, шутишь, – сказала Ава. – Я не могу просто взять и уехать.

Винни смотрела в панорамные окна своей спальни. Как ей будет не хватать этого неба, такого чистого и голубого, с такими пушистыми облаками, что они кажутся нарисованными. Она сказала:

– Хорошо, я тебе объясню. Мы в шаге от ареста и возможности загреметь в тюрьму на месяцы, а то и годы. Я убираюсь отсюда к чёрту и настоятельно рекомендую тебе сделать то же самое.

– И что, по-твоему, я должна делать с сыном?

– Мария здесь?

– Винни, не сходи с ума.

Винни спрыгнула с кровати, зашагала по комнате.

– Это временно. Детали мы выясним позже.

– Ты хочешь, чтобы я бросила своего ребёнка на неопределенный срок?

Винни развернулась и ударила ногой в стену, ушибла большой палец.

– Как ты думаешь, что будет, когда тебя арестуют?

Ответом стало молчание на другом конце провода.

– Ава? – позвала Винни. – Ава, ты тут?

– Я здесь, – сказала она устрашающе спокойно

– Другого пути нет, слышишь? – Винни забарабанила пальцами по комоду, пытаясь понять, как объяснить подруге. – Другого пути нет.

– Подожди, – сказала Ава. – Думаю, он может быть.

Винни прижала ладонь ко лбу. У них не было на это времени.

– Что, если вместо того, чтобы ждать, пока меня арестуют, я сдамся?

Винни прикусила большой палец, чтобы сдержать крик.

– Тогда ты точно сядешь в тюрьму.

И снова тот же хладнокровный тон.

– Нет, если мы сделаем всё как надо.

В Пекине солнце начало садиться. Его лучи прорезают жалюзи, оставляя на полу полосы, похожие на решётки в камере. От жёстких диванных подушек у Винни болит поясница. Она переворачивается на бок, безуспешно пытаясь устроиться поудобнее, задаваясь вопросом, почему боль, кажется, распространилась на её голову. Она смотрит на часы на каминной полке. Конечно. Пришло время лекарств. Она кладет на язык две обезболивающие таблетки и идёт в ванную, чтобы глотнуть воды. Поднеся лицо так близко, что стекло запотевает, она наносит слой густой полупрозрачной мази на свои раскрашенные, опухшие веки, нежные, как кожа младенца. Своему отражению, единственному, с кем она говорила, по-настоящему говорила в течение всего месяца, она шепчет:

– За новые начинания.

Она несёт ноутбук в спальню, забирается под одеяло, не раздеваясь. Открывает видео, которое смотрит всю последнюю неделю не реже раза в день. Это видео об алмазной лаборатории в Кардиффе – да, лаборатории, в которой выращивают алмазы, внешне неотличимые от природных камней, хотя и намного более дешевые, что, конечно же, даёт определённые возможности. Почему бы не взять схему подделки сумок, которая так хорошо работала, и не сдвинуть её на пятнадцать, тридцать, сорок пять градусов? Но на этот раз они будут контролировать всю цепочку поставок от начала до конца. На этот раз они не уступят контроль.

Она снова наблюдает, как учёный помещает крошечное алмазное семя в сложно устроенную ячейку для выращивания; наблюдает, как семя понемногу растёт в облаке пурпурного света. Через несколько недель, говорит учёный, это семя станет полноценным алмазом, готовым к огранке, полировке и установке в кольцо. Винни представляет, как взвешивает грубый камень на ладони, и её сердце стучит, как литавры. Она не будет ничего говорить Аве, пока не получит более чёткое представление о том, что повлечёт за собой план. Кроме того, Аве сейчас не нужно отвлекаться.

Одноразовый телефон Винни стучит по деревянной поверхности столика. Она проверяет номер и на этот раз отвечает.

– Ну, как дела у детектива?

– Пока все хорошо, – ровным голосом говорит Ава.

– И что мне с этим делать?

– Ты сама говорила, не надо быть слишком самоуверенной, – напоминает Ава. – Всё идет по плану, но впереди ещё долгий путь.

– По крайней мере, скажи мне, что ты ей рассказала.

Ава погружается в события предыдущего дня, когда она потчевала детектива историями о разбитом сердце и одиночестве, о своём умирающем браке, отвращении к Винни и этим жутким мужчинам.

– Представляешь, – говорит Ава чуть громче, и теперь Винни видит её горящие глаза, раскрасневшиеся щеки, видит её, бессильную сдержать волнение, – я рассказала ей про девушку без двух пальцев, и, Винни, ты бы видела ее лицо.

Винни ликующе вскрикивает и прикрывает рот рукой, потрясённая своим криком. Как Ава до этого додумалась? Ее подруга могла бы стать автором бестселлеров, так легко она сплетает небылицы. Кого ещё она придумает? Гангстера со шрамом от виска до челюсти? Проститутку, которая мечтает вернуться в школу? Винни не терпится узнать.

13

Знаете, детектив, в каждой истории есть момент, когда главный герой понимает, что принял обязательство, которое не может отменить, и двигаться вперёд представляется ему единственно возможным вариантом. Как это называется – точка невозврата? Ну, вот так я себя и чувствовала в конце поездки в Дунгуань. Без вариантов. Всё, что мне оставалось – просто ставить одну ногу впереди другой, совершать необходимый минимум действий, способный удовлетворить Винни и Маков. Я думала, что смогу ограничить свою работу и удержать её в этих границах, сделать так, чтобы она никогда не соприкоснулась с моей жизнью и жизнью дорогих мне людей.

Но я не могла держать под контролем свои сны. Наконец добравшись до отеля после того ирреального вечера, полного порока, я тут же рухнула в кровать, чтобы меня всю ночь мучили кошмары о детях, сжимающих в беспалых руках оловянные кружки с отравленной водой. Я проснулась, когда солнце уже вовсю палило и моя кожа покрылась блестящим слоем пота. Желудок крутило, икры и стопы сводило болью, и всё же я собиралась как можно скорее, не теряя ни секунды, рвануть прочь из этого грязного города. Мне нужно было пересечь границу с Гонконгом, увидеть бабушку и других членов семьи, чтобы напомнить себе, кто я на самом деле.

Я понимаю, детектив, что совпавший со всем этим день рождения бабушки может показаться вам слишком подозрительным, но я не знаю, как вас убедить, что так оно и есть. Она родилась семнадцатого июля тысяча девятьсот тридцатого года. Я ничего не придумала. Да, ей исполнялось девяносто. А, понимаю, что вас удивляет. Девяносто по китайскому, не по западному календарю. Китайцы считают время, проведённое в животе, поэтому от рождения ребёнку начисляется год жизни.

Нет, уверяю вас, у меня не было другой причины ехать в Гонконг. Из моего отеля в Дунгуане я, как видите, выписалась в десять ноль два, пообедала с семьёй, вернулась в машину и поехала в аэропорт на вечерний рейс. Никаких обходов, никаких остановок.

И я так благодарна, что встретилась с ними. Не только потому что поздравила бабушку, но и потому что это отчасти стало причиной, по которой я сижу сейчас перед вами, рассказывая вам всё, что я знаю о Винни, её партнерах и обо всей этой отвратительной истории.

При чём тут моя бабушка? Что ж, детектив, представьте, как я появляюсь в знаменитом ресторане дим-сам в Козуэй-Бей. Суббота, полдень, и в светлом зале собралось много больших семей, таких, как моя. Вокруг меня визжат от радости дети, и ворчат родители, и снисходительно кудахчут бабушки и дедушки. Более нормальную сцену трудно себе представить.

Вон там, за большим столиком у окна, моя семья: бабушка в новой блузке в цветок, её волосы только что вымыты. Дядя и тётя, которые взяли на себя организацию праздника. Кайла, моя двоюродная сестра, её муж Уинстон и две их маленькие дочки, все в праздничных красных нарядах. Другая сестра, Карина, прилетевшая из Сингапура со своим бойфрендом Хью, высоким сутулым австралийцем, с ног до головы в спортивной одежде.

Я даже покрутила в пальцах малиновый шёлковый шарф на шее, чтобы осознать реальность происходящего. Это были мои близкие люди, прекрасные, светлые, жизнерадостные, а не развратники вчерашней ночи, купавшиеся в грязных деньгах.

При виде круглощеких дочерей Кайлы, шести и четырех лет, я ощутила пустоту в душе, и мне захотелось обнять своего бестолкового сынишку. Девочки, Дана и Элла, вели себя замечательно: спокойно разговаривали со взрослыми, с аппетитом лакомились пельменями.

Когда малышка, Элла, наелась досыта, она забралась прямо ко мне на колени, чтобы рассказать сначала на кантонском диалекте, а затем, когда стало ясно, что я с трудом его понимаю, по-английски, о котёнке, которого папа принёс домой. Я спросила, как его зовут.

Его зовут Медведь.

Кайла просияла, поймав мой взгляд.

Какое интересное имя.

Маленькая девочка прижалась затылком к моей груди и расхохоталась. Её смех был таким чистым и звонким, что мне показалось, будто она ангел, сошедший с небес. Предыдущие двадцать четыре часа сходили с меня, как чешуйки омертвевшей кожи. Вот что настоящее, напомнила я себе. Вот какая настоящая я. Мать, тётя, жена. Женщина, которую любят. Полная противоположность Винни, ведущей мрачную одинокую жизнь.

Я сказала Элле, что её двоюродный братик Анри будет рад поиграть с её котёнком, когда приедет в Гонконг, и она смерила меня недоверчивым взглядом. Братик? – воскликнула она. Которого я даже не знаю? Которого я не видела ни разу за всю свою жизнь?

Бойфренд Карины наклонился к девчушке, ущипнул её за нос и сказал: ах ты глупышка! – а потом спросил, чем я занималась в Дунгуане. Казалось, все притихли, чтобы услышать мой ответ. Да так, всяким, ответила я. Разными скучными делами.

Какими скучными делами? – спросила Карина.

Отхлебнув большой глоток чая, я ответила: я работаю в консалтинговом бизнесе подруги – она связывает американские бренды с китайскими производителями. К счастью, сестра посмотрела на меня ничего не выражавшим взглядом, и я сменила тему. А ты как? Тебе нравится жить в Сингапуре?

Карина рассказала мне, как в первый день там увидела женщину, бросившую окурок на землю возле торгового центра, и тут же материализовался полицейский в штатском – где он прятался? – чтобы обвинить ее в том, что она мусорит.

Хью добавил: это прекрасное безупречное место, но какой ценой?

Я откинулась на спинку кресла и стала слушать беззаботные будничные истории родственников, радуясь, что на этот раз не оказалась в центре внимания.

Нет, если серьезно, сказала Карина, как бы я ни любила Гонконг, заниматься медициной здесь стало слишком сложно. Она объяснила, что от неё хотели, чтобы она половину недели работала в клинике Шэньчжэня, куда приходило всё больше и больше богатых материковых китайцев, уверенных, что за деньги можно купить идеальное здоровье. От стресса у самой Карины обострилась язва желудка и стали клочьями выпадать волосы.

Тётя Лидия сказала: мы скучаем по ней, но мы рады, что она переехала.

Дядя Марк добавил: в прошлом году пациент, недовольный, как прошла операция, ударил ножом врача – в самой престижной больнице Пекина! И это лишь один из ряда случаев нападений на медицинских работников.

Я мрачно кивнула, всем своим видом стараясь выражать глубокое сочувствие, но в памяти всплывали образы прошлого вечера, мужчины, спокойно выдвигавшие требование за требованием. Крокодиловая «Биркин» была больше, чем роскошным подарком или ценной взяткой – она была предупреждением, угрозой. Она лежала рядом с моими вещами в багажнике «Мерседеса» в дорогущем гараже неподалёку. Если бы только кто-нибудь мог вломиться в машину и украсть её, чтобы я больше никогда её не видела! Если бы только кто-нибудь мог вломиться в мою жизнь и уничтожить ту меня, которую создала Винни, чтобы мне можно было снова стать прежней собой!

Бабушка прервала мои размышления. Ава, у тебя такой усталый вид, ты так похудела. Ты слишком много работаешь.

Да это всё смена часовых поясов, сказала я.

О тебе дома кто-нибудь заботится?

Не помню, чтобы мне когда-то задавали этот вопрос так искренне. Внезапно мне захотелось плакать. Да, сказала я, конечно. У меня есть Оли, есть друзья. Эти слова даже мне самой показались неискренними.

Друзья, сказала бабушка, это не то.

Я слабо улыбнулась. Что она хочет этим сказать?

Мне девяносто, все мои друзья уже умерли!

Я ваш друг, простодушно брякнул Хью.

Бабушка потрепала рукав Хью и снова сосредоточилась на мне. Она сказала: я так переживала, как твоя мама там, в Америке. Я беспокоилась, что когда она станет старенькой, с ней рядом никого не окажется. Вы с братом жили так далеко. Салфеткой, зажатой в дрожащей руке, она промокнула уголки глаз.

Мои уши наполнились призрачным плачем. Пожалуйста, не беспокойся обо мне, сказала я. Я в порядке, в полном порядке. Вот, я съем ещё один пирожок с яйцом, чтобы поправиться.

Чего бы я только ни отдала, чтобы подарить маме ещё месяц, ещё неделю, чтобы она была рядом со мной за этим столом, рядом с её матерью, сестрой, другими родственниками! Я хотела узнать как можно больше о жизни своих двоюродных сестёр, хотела, чтобы Анри познакомился с Даной и Эллой. Мысль о том, что я проведу ещё один день во власти Винни и ее подельников, вызывала во мне отвращение.

По дороге в аэропорт Шэньчжэня я представляла себе жизнь, которую могла бы прожить мама, если бы отец отказался от аспирантуры в Массачусетсе и они остались бы в Гонконге – еженедельные семейные обеды, родственники, разделённые лишь незначительным расстоянием, которое можно проехать на метро. Я думала об отце, который теперь остался совершенно один в своём большом неубранном доме и отказывался его покидать. Я думала о брате, который недавно предложил нам слетать в Бостон на годовщину смерти мамы, на что я ответила, что слишком занята и не могу. Я думала об Анри, моём драгоценном, невыносимом мальчике, и о том, что у него будет ещё меньше родственников, чем у меня – наша родословная походила на перевернутый треугольник, ненадежно балансирующий на вершине.

Когда мой сын состарится, когда нас не станет, кому он будет доверять? Кто даст ему совет? Кто спасёт его от принятия неверных решений, подобных тем, что приняла его мать?

Какое-то время я изучала затылок водителя. Скажите, спросила я наконец, вы родились в Шэньчжэне?

Нет, ответил он, у меня тут никого нет.

Ловко лавируя в потоке машин, он сказал мне, что до сельской местности, где живёт его семья, нужно ехать на поезде двенадцать часов. Он ездит туда каждый год во время Праздника Весны, и поезда до того набиты битком, что, если бы он выпустил из рук сумку, она бы удержалась между телами других пассажиров.

Ваши родители расстроены, что вы так далеко?

Он остановился на красный свет. Наверное, немного.

Пешеходы толпились на тротуаре, сжимая сумки, пакеты, руки маленьких детей. Я сказала: вы, наверное, порой скучаете по дому.

Нет, ответил он, стукнув себя в грудь, я теперь городской мальчик.

А работа вам нравится?

Он оглянулся на меня и ухмыльнулся. Я же не всю жизнь буду водителем. Я хочу собственный бизнес, целый парк машин, чтобы возить бизнесменов по городу.

В аэропорту он подъехал к залу вылета, поставил машину на стоянку и побежал доставать мой багаж. Я поблагодарила его и пожелала удачи в воплощении карьерных планов.

Увидимся, пока, сказал он по-английски. Я с трудом поборола в себе желание обнять этого молодого человека и сказать ему, чтобы он заботился о себе, усердно работал и не поддавался влиянию грязных денег, которые текут по этому городу, потому что в хорошей, честной работе нет ничего постыдного. Но кто я такая, чтобы раздавать советы? Так что я просто ответила: пока.

С вашей точки зрения, детектив, я могу себе представить, как всё это звучит. Почему мне потребовалось ещё три месяца, чтобы сдаться и признаться? Поверьте мне: если бы мне нужно было беспокоиться только о себе, я бы помчалась к вам в офис, едва мой самолет приземлился в Сан-Франциско. Но я эгоистичная, я слабая. Я боялась за мужа, сына, любимую девяностолетнюю бабушку, которую отделяла от этих гнусных людей лишь граница. Я сожалею об этом. Простите меня, я думала, что смогу каким-то образом вырваться из хватки Винни. Простите меня, я думала, что смогу защитить свою семью. Больше всего мне жаль, что я не сразу поняла: единственное, что может нас спасти, это правда, только правда.

14

Я подошла к дому, готовая заглаживать вину перед мужем, сделать всё, что в моих силах, чтобы оградить его от последствий моих ошибок. Насколько я могла судить, был только один способ гарантировать его безопасность: убедить его прооперировать Босса Мака, а для этого мне нужно было сделать так, чтобы он никогда не узнал о криминальном прошлом этого человека.

Я нашла в «Дьюти Фри» хрустальную вазу, которая показалась мне неплохой заменой той, что он разбил. Я протянула ему свой подарок и сказала: прости меня.

Он, распластанный на диване, чуть приподнял голову и тут же снова уронил её, как будто это незначительное действие требовало невозможных усилий.

Что это? – спросил он.

Ваза, ответила я и поставила сумку с покупками на ковёр. У Оли был тот остекленевший кататонический взгляд, какой иногда появлялся после сорока восьми часов непрерывной работы, что теперь считается слишком жестоким.

Что стряслось? – спросила я. Что такое?

Прибежал Анри в одном подгузнике, хотя через открытое окно дул холодок. Я раскинула руки, чтобы обнять его, но он обогнул меня, направился к пульту, лежавшему на журнальном столике, и стукнул этим пультом об диванную подушку после неудачной попытки включить телевизор.

Оли не пошевелился, его лицо исказилось в агонии.

Что случилось? – снова спросила я и поцеловала сына в макушку, пахнувшую дрожжами и мокрой псиной, а вовсе не шампунем. Анри откинулся назад, сверкая самой блаженной улыбкой, и вновь принялся колотить пультом по подушке.

Оли воздел руки над головой и испустил чудовищный стон. Анри тут же передразнил папу и захихикал. Я подхватила сына и поцеловала в обе щеки, он вырвался из моих объятий.

Наконец Оли сказал: я пытался приучить его к горшку.

О нет.

Я хотел сделать тебе сюрприз.

О нет.

Я не думал, что это будет так сложно. Мне обещали, это займёт от одного до трех дней.

Я ощутила резкий всплеск раздражения, грозивший уничтожить все мои добрые намерения. Как это характерно для моего мужа – принимать вызовы, на которые ни один здравомыслящий человек никогда бы не решился. Он становится особенно энергичным, особенно мотивированным, когда слышит, что ту или иную задачу невозможно выполнить. Именно так он получил двойную специализацию по физике и биологии в Гарварде, одновременно занимаясь греблей в команде новичков и работая запасным концертмейстером в танцевальном отделении. Именно так он пережил ординатуру и стажировку по хирургии. Именно так он стал восходящей звездой в первый же год работы. И тут до меня дошло: таким же образом я могла заставить его прооперировать Босса Мака – представив эту операцию как вершину, на которую только он один мог подняться.

Я наклонилась и понюхала подгузник Анри. Пахло чистотой.

Очевидно, я сдался, сказал Оли, закрывая глаза тыльной стороной ладони, словно пытаясь скрыть стыд.

Что случилось?

Он накакал на ковер.

О нет. Я рассматривала бежевый ковер, пока не заметила предательское беловатое пятно чистящей жидкости рядом с кофейным столиком. Синий пластиковый горшок, который мы заказали несколько недель назад, был придвинут к стене рядом с книгой «Все какают» и куклой Элмо.

А потом он накакал на пол в ванной, прямо возле унитаза, как будто нарочно.

Анри!

Мой сын – длинные ресницы, розовые щёки – посмотрел на меня и вновь вернулся к попыткам включить телевизор.

И я даже думать не хочу о том, куда и сколько раз он мочился.

Я подошла к дивану и втиснулась рядом с мужем. Он перекатился на бок, чтобы освободить для меня место.

Сочувствую, сказала я.

Он положил руку мне на грудь. Не помню, чтобы когда-то чувствовал себя таким жалким.

Расстроенный неудачей, Анри прижался лицом к экрану телевизора и издал пронзительный стон.

Включи, пожалуйста, ради Бога, застонал Оли.

Я включила «Паровозика Томаса», и Анри тут же замолчал, стал покачиваться в такт музыкальной теме, не обращая внимания на мои просьбы не стоять так близко к экрану.

Когда я повернулась к мужу, чтобы начать разговор о Боссе Маке, Оли уже храпел. Еще одна выдающаяся черта моего мужа – его способность засыпать почти мгновенно, неважно, в переполненном телефонном зале или в пятизвёздочном отеле.

Пока Анри пускал слюни перед телевизором, на мой телефон поступали сообщения от Винни. Как устроен завод? Сколько сумок сходит с конвейера каждый день? Какие новые стили нас ждут? Сколько покупателей нам нужно нанять?

Единственный способ её чуть замедлить – отвечать на вопросы по очереди. Если бы я послала её куда подальше, это запустило бы активную фазу, а последнее, чего я хотела, это чтобы она звонила мне на домашний телефон или, что ещё хуже, появилась у моей двери, если она была в городе. И нет, детектив, я не стала рассказывать ей о встревоживших меня эпизодах на фабрике. К тому времени я знала, что в этом нет смысла; она лишь посмеялась бы над моей наивностью, как Кайзер Ши.

Я изучала самые важные дизайнерские лукбуки сезона, обсуждая с Винни настоящие хиты, когда боковым зрением увидела, как Анри споткнулся о собственные ноги и рухнул на тумбу под телевизором. Выронив телефон, я бросилась к нему и проверила, нет ли крови, пока он выл от ярости. Я знаю, что это больно, но ты в порядке. Ты в порядке, Печенька.

Не поворачиваясь, Оли хрипло спросил: ты позволяешь ему смотреть мультфильмы целых два часа? Что ты делаешь всё это время?

Внезапно я увидела, какими глупыми были мои надежды, будто я могу не впускать работу в свою жизнь. Я уже потерпела неудачу. И поэтому мне не оставалось ничего, кроме как выместить гнев на Оли.

Кто просил тебя приучать его к горшку? Почему, чёрт возьми, ты решил, что у тебя получится?

Оли смотрел на меня, растерянный и сонный. Я хотел сделать что-то приятное. Хотел тебе помочь.

Анри завыл громче, чтобы привлечь наше внимание.

Не помочь, сказала я, а выпендриться.

Оли приподнялся на локтях. О чём ты говоришь?

В следующий раз, когда захочешь помочь, приди домой в приличное время и уложи сына спать.

Он отшатнулся, как будто его ударили. Я ждала, что он даст отпор – в конце концов, он провел все выходные наедине с Анри. Но он лишь наклонился и подхватил сына на руки. Viens, mon petit[10], пробормотал он на ухо Анри, t’inquiète[11] – и они вышли из комнаты, оставив меня мучиться осознанием своего уродства и отчаяния.

Вечером мы с Оли бродили по спальне, как соседи, которые только что познакомились. Извини, сказал он, потянувшись через меня за зубной щеткой. Не возражаешь? – спросила я, натягивая на себя одеяло.

Мы лежали на огромной кровати как можно дальше друг от друга. Он выключил прикроватную лампу, и я поняла, что, несмотря на все обиды, есть большая вероятность, что он сразу заснёт. Я больше не могла это откладывать. Мне нужно было с ним поговорить.

Ну ты это, прости за грубость, сказала я, осознавая, как часто в последнее время прошу прощения. Он что-то проворчал в ответ.

Спасибо, что присмотрел за ним. Ты хороший отец, – и хотя я говорила абсолютно искренне, я чувствовала себя дешёвой манипуляторшей.

Он повернулся ко мне лицом. В темноте я могла разглядеть его густые симметричные брови, прямой высокий нос.

Ладно, сказал он. Извинения приняты.

Я придвинулась ближе к нему, положила голову на широкую плоскость его груди.

Ты уже решил насчёт Босса Мака?

В целом да – просмотрев результаты его анализов и сканов, я не могу рекомендовать его комитету.

Я всем телом подпрыгнула на его груди, как на батуте. Он вскрикнул от боли. Такого однозначного ответа я не ожидала.

Мне кажется, тебе стоит подумать ещё, сказала я.

Он сел. У этого пациента все сопутствующие заболевания: высокое кровяное давление, преддиабет, болезни сердца. Он в ужасном состоянии. Алкоголик, который и не думает завязывать. К тому же старый.

Не такой и старый, сказала я. Он ровесник моей мамы.

Семьдесят – это старость.

Все мои чувства сбились в тугой клубок. Вы должны понять, детектив, в первую очередь я должна была утихомирить Босса Мака ради себя самой. Но отчасти я искренне ему сочувствовала. Разве он не был отцом, мужем и любимым начальником? Разве у него не было людей, которые зависели от него, как зависела от меня моя мама, которую я не успела спасти?

Он бросит пить, сказала я, хотя это прозвучало неискренне. И он сделал огромный взнос.

Я тебе уже всё сказал, ответил Оли. У нас и так печени не хватает. Подавляющее большинство пациентов умирает в очереди. Я не могу с чистой совестью пересадить печень богатому иностранцу.

Я заметила, что одна печень ситуацию не изменит, и, кроме того, пожертвование Босса Мака будет способствовать оказанию услуг пациентам, которые не могут позволить себе заплатить за них.

Он включил лампу и, прищурившись, посмотрел на меня. Почему он тебя так волнует? Ты едва знаешь этого человека.

Я заставила себя выдержать взгляд Оли. Он хочет, чтобы им занимался лучший хирург, а это ты. Он поручит отделу развития выделить эти пятьсот тысяч пожертвований исключительно для вашего блага. Наконец-то вы сможете расширить программу бесплатного лечения, как всегда хотели.

Оли смотрел в потолок и, казалось, обдумывал мои доводы. Я напомнила ему, что да, Босс Мак может легко найти другую больницу, чтобы отправить деньги ей, но куда она их вложат? В передовые исследования, которые принесут пользу только небольшому проценту тех, кто получит трансплантаты? В новые дорогущие стулья, картины и светильники?

Он раздражённо покачал головой. То, что приносит больше всего пользы – бесплатная помощь с лечением, помощь с питанием – всегда наименее привлекательно и хуже всего финансируется.

В яблочко! – сказала я.

Ладно, пробормотал он. Я подумаю об этом. Посмотрю, что можно сделать.

Он выключил свет и крепко обнял меня. В темноте я слушала его вдохи и выдохи. Спустя несколько секунд он крепко уснул.

Удивила ли меня готовность Оли обойти медицинские рекомендации? Во-первых, детектив, я не уверена, что так охарактеризовала бы его действия. Рассуждения о том, кого лечить, сложны и многогранны. Я не эксперт, поэтому не могу рассказать вам подробности того, как Оли и комитет в конце концов решили принять Босса Мака в качестве пациента. Вы говорили с Оли – разве вы не спрашивали его сами? Ах да, конечно, врачебная тайна. Тогда, я полагаю, мы никогда не узнаем наверняка.

Кроме того, какое всё это имеет значение, если трансплантации не будет? А, я вижу, вы все еще подозреваете, что Оли знает больше, чем утверждает. Но я могу заверить вас, что он сказал вам правду. Как он мог знать о преступной деятельности Босса Мака, если он ничего не знал о своей собственной жене? Да, я имею в виду – вообще ничего. Как вы уже заметили, мой брак переживает не лучшие времена. Кроме беспокойства за Анри нас, по сути, ничего не объединяет, каждый живёт своей жизнью. Откровенно говоря, это чудо, что мы всё еще вместе, и я каждый день благодарю за это вселенную.

Послушайте, мой муж очень высокоморален, это самый порядочный человек, которого я знаю, не считая моей мамы. Но он не бездумный последователь правил. Не стоит путать два этих понятия. Чтобы жить по принципам, требуется и смелость, и неординарный подход.

Вы знаете эту этическую дилемму о трамвае, который мчится по железнодорожным путям? Нет? Хорошо, я вам расскажу. Трамвай движется в направлении пятерых людей, которые привязаны к рельсам и не могут двинуться, а вы стоите на некотором расстоянии, рядом с рычагом, который может направить тележку на другие рельсы, но и на этих рельсах лежит один человек. Как вы поступите?

Вы, наверное, не удивитесь, узнав, что большинство людей не сделают ничего, то есть позволят трамваю раздавить тех пятерых, а потом скажут себе, что ситуация вышла из-под их контроля. Только по-настоящему смелые и добрые люди решатся на поступок и перенаправят трамвай. Они пожертвуют одним, чтобы спасти пятерых. Из таких людей и Оли. Он никогда не выбирает лёгких путей. Он выбирает действие. Он занимает позицию.

И последнее: я не знаю, сообщили ли вам, что Оли буквально на днях повысили до начальника хирургического отделения. Мы узнали новости на прошлой неделе. Зачем Стэнфорду продвигать кого-то, кому они не доверяют или доверяют не на сто процентов? Очевидно, они согласны с тем, что Оли ничего не знает о прошлом Босса Мака. Надеюсь, в этой новой роли он сможет направить больше средств на программу бесплатного лечения, даже без пожертвования Босса Мака. Что ещё я могу сказать? Он хороший человек. Мы все так отчаянно гордимся им.

15

Всё верно, детектив, спустя месяц после поездки в Дунгуань я с Анри на буксире полетела в Бостон, чтобы увидеться с отцом. Я уже знаю ваш следующий вопрос и отвечаю: нет, честное слово, нет. Я ни слова не сказала о том, во что ввязалась по милости Винни, ни отцу, ни брату, ни жене брата.

Я понимаю, вам в это трудно поверить, но азиатские семьи в этом плане сильно отличаются от белых. Мы не говорим с родителями так, как вы. То есть мы, конечно, говорим с ними, но не о наших страхах, нашей боли, наших самых сокровенных и мрачных тайнах.

В школе я завидовала ребятам, чьи родители на вечеринках снабжали нас вином и предлагали развезти нас по домам. Знаете, таких, которые считают, что если ты решил напиться, то уж лучше чтобы они видели. Мои родители совсем другие – если ты решил напиться, то уж лучше не напивайся. А если всё равно напился, то не смей нам об этом сообщать. Я помню, до чего меня поразил рассказ Карлы о том, как мама отвела её к врачу, чтобы подобрать ей противозачаточные.

Хотела бы я, чтобы мои родители были больше похожи на родителей тех ребят? Более американскими, так сказать? Конечно, хотела! Да и кто бы не хотел? Я думала об этом всё время, пока была дома, пока проверяла и нанимала шесть новых покупателей, чтобы не отставать от нашего растущего ассортимента, и беспокоилась, что чем больше мы расширяемся, тем выше наши риски – и всё это время врала семье, что у меня всё хорошо, очень хорошо, лучше, чем хорошо.

Я приехала домой, потому что мой отец наконец согласился выставить дом на продажу и переехать в квартиру в Чикаго, недалеко от той, где жили мой брат с женой. Ему нужно было помочь упаковать вещи, и, учитывая, что с нашей последней встречи прошло больше года, я не могла отказать. Вечером, едва уложив Анри в постель, мы вышли на заднее крыльцо, взяв по бутылке холодного пива. Был конец августа, стояла жара. Над нашими головами гудел потолочный вентилятор, и я подставила лицо ветру.

Папа начал с того, что спросил: ты показывала его специалисту?

Я прижала бутылку к вспыхнувшей щеке.

Пожалуйста, папа, не сейчас.

Ладно, не будем заморачиваться, сказал он. В моём кармане завибрировал телефон, и я тихонько сбросила звонок. Я просила Винни присылать только сообщения и только по необходимости, но за те пять часов, что я была дома, папа уже успел прокомментировать мою зависимость от телефона. Он сделал глоток пива и провёл большим пальцем на этикетке. В любом случае, как я говорил маме, необязательно, чтобы Анри был гением. Лишь бы хорошим человеком. Честным, добрым.

Правда? Ты так говорил? А можно доказательства в письменной форме? Мне не нужно было напоминать отцу, что, когда я была ребёнком, единственное, чем он интересовался, так это моими оценками.

Теперь ощетинился он. Потому что ты хорошо училась в школе. Мы поощряли твои природные таланты.

Теперь взгляни, куда меня в итоге привели отличные оценки.

Что ты хочешь этим сказать?

Я сказала, что корпоративный юрист – работа, которую можно только терпеть.

Он нахмурился. Я просто не хотел, чтобы тебе пришлось беспокоиться из-за денег. По крайней мере, этот вопрос диплом юриста смог решить.

Я смотрела в янтарные глубины пивной бутылки. Необязательно ненавидеть то, за что получаешь деньги.

Да, но и любить тоже необязательно. Это и называется работа.

И внезапно, детектив, вся тяжесть лжи, которую я семь месяцев таскала за собой, обрушилась мне на плечи, грозя меня раздавить. В отчаянии я забыла о том, кто я и как меня воспитывали. Я выпалила, что больше так не могу.

Я подняла взгляд, испуганный и вместе с тем полный надежды. Папины глаза расширились. Он откинул назад голову и резко вдохнул, но тут же взял себя в руки, и черты его лица снова разгладились. Он мягко спросил: что ты имеешь в виду? – и я поняла, что он уже отступил за какой-то невидимый барьер, как собака за беспроводной забор.

А чего я ожидала? У нас всегда так и получалось.

Да нет, ничего. Просто у Анри такой трудный возраст.

Папа заметно расслабился. Ну не всегда же ему будет два года.

Слава Богу, что хоть так.

Мы допили пиво. Момент был упущен.

И я так рада, что вовремя сдержалась, потому что теперь, с того места, где я сейчас сижу, исповедуясь вам, я понимаю то, чего не могла понять в детстве: поделиться тайной – значит заставить других нести твое бремя; молчать – значит щадить их.

* * *

Сдаётся мне, я почти ничего не рассказала вам о брате, Гейбе, но, может быть, вам будет полезно немного узнать о нём, чтобы понять, в какой обстановке я воспитывалась и почему стала эмоционально неуравновешенным человеком, который поддался заклятию Винни и прожил так почти целый год.

Во многом мы с Гейбом противоположности, и вот почему я взвалила себе на плечи груз родительских надежд, а он просто плыл по течению. В школьные годы мой брат был популярен и общителен, считался восходящей звездой спорта, часто участвовал в соревнованиях по теннису. Учился он не слишком старательно и после школы поступил в средней руки гуманитарный колледж в Коннектикуте. После выпуска приятель по команде помог ему устроиться продавцом медицинского оборудования, и в этом Гейб правда оказался хорош, потому что сейчас он – управляющий директор. И вдобавок отлично играет в гольф.

Что же до папы, он никогда не требовал от Гейба добиваться успеха. Он относится к сыну как к беззаботному парню, который попадает в разные ситуации, но всегда с блеском из них выходит. Мама говорила, что Гейб скорее везучий, чем талантливый – да, это она говорила ему в лицо, у азиатов так принято. Но человек же не может получать повышение за повышением, ничего не делая, даже если это, как подчёркивает папа, всего лишь торговля.

Как-то в средней школе я получила «хорошо» за контрольную по математике, и папа меня отругал. Не выдержав, я закричала: почему ты никогда не ругаешь Гейба?

Я впервые на него огрызнулась, и он окинул маму тяжёлым взглядом, прежде чем прошипеть: потому что он не такой умник. По его тону было ясно, что это не комплимент.

Гейб наверняка был на тренировке по теннису, но я обвела глазами комнату, чтобы в этом убедиться. Папа чуть мягче сказал: у всех свои таланты. У тебя талант к учёбе. Не дай ему пропасть.

Резкий всплеск адреналина заставил меня продолжать спор. На Гейба, сказала я, ты не орёшь, даже когда он проиграет турнир.

В теннис-то? – тон отца сочился презрением. Теннис – это просто игра, увлечение. Твой брат же не Майкл Чанг, верно? Максимум ему позволят участвовать в местном чемпионате.

Искренность этого уничтожающего признания заставила меня замолчать. До конца семестра я из кожи вон лезла, чтобы отыграться за ту контрольную, и в конце концов мой папа получил своё «отлично».

Что такое, детектив? Да, эта формулировка меня и саму удивила. Мой папа получил своё «отлично». Но я всю жизнь так себя чувствую – как будто проживаю её ради кого-то другого. Сначала ради родителей, потом Оли, а теперь вот ради Винни. Собственно говоря, я так привыкла двигаться на автопилоте к какой-то внешней цели, что никогда не останавливалась, чтобы подумать, куда я сама хочу попасть.

Послушайте, мне тридцать семь лет, и я не сомневаюсь, что мы все согласны – нельзя же винить родителей за то, кто мы теперь. Но, думаю, в этом и суть. Я так и не повзрослела. Я навсегда осталась неуверенным в себе подростком, который не осмеливается мечтать о чём-то своём и жаждет одобрения со стороны кого угодно.

Учитывая, как папа относится к Гейбу, вы, должно быть, удивитесь, с чего бы он вдруг решил переехать в Чикаго и поселиться рядом с сыном. Это решение и меня поразило – я и не подозревала, что речь идёт уже о продаже дома и что я столько всего упустила, работая на Винни.

Если совсем коротко, папино решение стало результатом многомесячной кампании, которую вели Гейб и его жена Прия. Как только они обнаружили, что папины хронические боли в коленях и тазобедренных суставах – результат многолетних беговых тренировок – усилились, вынуждая его отказаться от ежедневных прогулок, они решили принять меры. Прия нашла хороший новый кондоминиум в двух остановках от их таунхауса, рядом со спортзалом с бассейном, который папа мог бы посещать вместо беготни по тротуарам. Она расписывала все удобства, сильно приукрашивая и непременно подчёркивая, как они с братом хотят, чтобы папа был рядом, чтобы он говорил на мандаринском с Аджаем, который скоро родится, и его будущими братьями и сестрами, а ещё обещала, что они ни за что не будут вешать на него детей.

На годовщину маминой смерти Гейб и Прия прилетели, размахивая свидетельством от риелтора, друга Гейба, доказывающим, что квартира очень хорошая и определённо стоит таких денег.

Услышав все это, я ощутила чувство вины, да, но вместе с тем и зависть. Моя дружелюбная и отважная невестка стала называть моих родителей мамой и папой с того самого дня, как Гейб сделал ей предложение. С другой стороны, Оли ворчал на меня даже из-за того, когда я вскоре после похорон сообщила ему, что наняла папе домработницу и собираюсь сама ей платить.

И папа согласился? – спросила я Гейба по телефону. Вот так просто?

Мой брат помолчал. Нет, ушло несколько месяцев, чтобы его убедить, но в конце концов, да, он согласился.

Извини, что была так занята, сказала я.

Да, да, сказал он. Ава работает, ничего нового.

Ты так много сделал для папы после маминой смерти. Прости, что не помогала.

Оглядываясь назад, я слышу в своем голосе мольбу. Спроси меня, хотела сказать я. Спроси меня, почему я так много работаю. Спроси меня, что я делаю. Спроси меня, что не так.

Слава Богу, он не спросил.

Да ладно тебе, сказал Гейб. У тебя ещё будет достаточно времени.

Как вы уже поняли, детектив, избегать конфликтов – главная заповедь семьи Вонг.

* * *

На следующий день мне пришло письмо от фэшн-журналиста. Она наткнулась на наш магазин eBay и настолько впечатлилась ассортиментом, что захотела взять у меня интервью. Я не знала, как она выследила меня, учитывая, что я оплатила услуги по удалению из Интернета всей личной информации обо мне. Ничего не ответив, я удалила сообщение и проверила онлайн-форумы.

Казалось, за одну ночь наш магазин на eBay приобрел известность благодаря фанатикам сумок, которые были в восторге от наших «Боттега Венета», «Диор Бук Тотс» и «Валентино Рокстад». Форумы кишели вопросами о том, как нам удалось так быстро приобрести новейшие хиты. Комментаторы предполагали, что наш магазин торговал бракованным или даже краденым товаром. (Кстати, детектив, перерасход – это миф. Как я уже говорила, бренды требуют учёта каждого миллиметра сырья – ни одна фабрика не может выбросить десять лишних мешков без того, чтобы Сен-Лоран тут же не разобрался с этим.)

Пришло сообщение от Винни, оповещавшее меня о новых поступлениях. Я готова была швырнуть телефон на землю. Почему она не видела проблему, бурлящую под поверхностью? Она построила наш бизнес на анонимности; разве она не понимала, что сейчас слишком много рекламы, слишком много шума?

В разгар всего этого прибыли из Чикаго мои брат и невестка – Прия, на тридцать шестой неделе беременности, светилась от счастья; загорелый Гейб в бейсболке с логотипом Роджера Федерера сиял улыбкой.

Мы с братом провели день, упаковывая вещи в коробки и пытаясь убедить папу сесть перед телевизором и дать скрипучим суставам отдохнуть. Тем временем Прия и Анри старыми лопатками копали ямы на заднем дворе, потому что новые владельцы все равно собирались выдрать газон.

Как Оли? – спросил Гейб. Так и работает как маньяк?

Этот вопрос разозлил бы Оли. Почему это единственное, о чём спрашивает твой брат? – говорил он, на что я объясняла, что Гейб не особенно понимает, в чём заключается его работа, да и не пытается понять. Оли считает Гейба и Прию примитивными и лишёнными всяких амбиций, но я с ним не согласна. Для меня самое поразительное их качество – полная удовлетворенность тем, что они имеют. Они не борцы, и это кажется мне замечательным.

После того, как мы собрали последние вещи в кабинете, мы с Гейбом стояли у окна, наблюдая, как Прия и Анри бродят по заднему двору в поисках сокровищ.

Когда она уходит в декрет? – спросила я.

Через три месяца, дорабатывает их и сразу увольняется.

Нет, воскликнула я.

Да!

Прия и Анри уселись на садовые стулья и стали наполнять жёлтое ведро землей.

Хорошо ей, сказала я. Она заслужила этот отпуск. Но, может быть, ей не стоит сжигать мосты. Мало ли, вдруг захочет вернуться.

Гейб игриво щелкнул меня по лбу, что бесило меня так же сильно, как и в детстве. Я шлёпнула его по скуле, и он заломил руку мне за спину.

Ой, сказала я.

Он рассмеялся и отпустил меня. Спасибо за совет, умная голова, но она никогда не вернётся. Цель её жизни – быть домохозяйкой.

Прия указала Анри на бабочку, порхающую в кустах, и он завизжал и бросился за ней, хлопая себя лопаткой по голове.

Смотри, они лучшие друзья, сказал Гейб.

Я не ответила, потому что зажужжал мой телефон. Я полезла в карман. Еще одно письмо от той же журналистки, информирующее меня о том, что, если я не соглашусь с ней поговорить, она все равно напишет обо мне разоблачающую статью. На этот раз я переслала письмо Винни с заголовком темы: ПРОБЛЕМА!!!

Над чем ты так работаешь? – спросил Гейб. Постоянно торчишь в телефоне.

Папа крикнул из соседней комнаты: дети, идите-ка сюда. Вы должны это видеть.

Мы обменялись взглядами и пошли в берлогу отца. Папа изумлённо показал нам на экран телевизора, где на взлётной полосе тлел сбитый самолет.

Вы должны помнить эту аварию, детектив. В самолёте находились семьдесят шанхайских студентов, записавшихся в летний лагерь Сан-Франциско для изучения английского, и пятеро их учителей. В то время мне еще предстояло узнать, какую роль в крушении сыграли поддельные детали самолета, но я вспомнила богачей, которые сидели за столом и хвастались тем, что отправляли своих детей в дорогие лагеря, в перерывах между косвенными упоминаниями о других незаконных сделках.

Мы с отцом и братом наблюдали, как самолет приземлился недалеко от взлётно-посадочной полосы, ударился о дамбу и был разрезан так же легко, как разрезается масло.

Репортёр рассказывал, как двух студенток, лучших подруг, выбросило с мест – их ремни безопасности не были пристегнуты. Они погибли почти мгновенно. На экране появился кадр школы, где находится летний лагерь. На пересечении улиц Ноэ и Двадцать пятой, в нескольких кварталах от моего дома. Сколько раз я проходила мимо красочного приветственного знамени на воротах?

Чем дольше я сидела перед телевизором, тем больше убеждалась, что эта история – моя личная, что она каким-то образом связана со мной. Может быть, потому, что это был худший кошмар каждой мамы. Или, может быть, связь была более абстрактной – я увидела Китай, то, как вся страна неслась вперед с головокружительной скоростью, не обращая внимания на препятствия, и что-то подсказывало мне, что самолёт разбился не случайно.

Когда брат предложил переключить канал, я отказалась, не в силах отвести взгляд от родителей, собравшихся в невзрачном шанхайском конференц-зале, ожидающих ответа на вопрос, что стало с их детьми. Они падали в объятия друг друга, не в силах устоять на ногах то ли от горя, то ли от облегчения, невозможно было сказать.

Но прошу прощения, детектив, я отошла от темы. Думаю, в целом вы поняли, как прошла моя поездка домой.

Это что? У вас есть запись, на которой мой брат говорит, что я рассказала ему о своей работе по продаже поддельных сумок? В машине, по пути за ужином?

Нет, это полное недоразумение. Он не это имел в виду. Правда, я пыталась ему объяснить, но он мне не поверил. Всё это звучало так нелепо, что он воспринял мои слова как шутку.

Позвольте мне объяснить. В тот же день, когда мы узнали об авиакатастрофе, мы с Гейбом поехали за парой пицц на ужин. Мы были в папиной машине, когда зажужжал мой телефон – пришло очередное сообщение от Винни.

Не волнуйся, написала она. Я позабочусь об этом.

Я знала, что она уже отправила частного детектива, чтобы собрать компромат на журналистку – всё, что заставило бы её отказаться от идеи писать статью. Я представила себе настойчивую молодую женщину, год или два назад окончившую школу журналистики, голодную до новостей, нетерпеливую, с минимальной зарплатой.

Когда Гейб спросил, кто мне пишет, я была уже не в том состоянии, чтобы врать. Винни, сказала я. Помнишь её?

Какую Винни?

Винни, мою соседку по комнате на первом курсе.

Ту, которая занималась махинациями на экзаменах?

Её самую.

Вы до сих пор общаетесь?

Я сказала ему, что теперь на неё работаю.

Вот как? И что же ты делаешь?

Я смотрела, как мой брат проверяет слепое пятно, прежде чем перестроиться. Он вёл машину одной рукой, всем телом откинувшись на спинку – человек, приятно удивлённый тем, как хорошо сложилась его жизнь. Именно тогда, детектив, мне очень хотелось хотя бы каплю его уверенности, его беззаботности.

Сердце колотилось у меня в груди, как бешеное, когда я сказала: импортом поддельных дизайнерских сумок.

Его голова дёрнулась ко мне. Мои голосовые связки сжались, но я продолжала. Это целая схема, по которой мы возвращаем подделки в универмаги, а настоящие сумки продаем на eBay.

Я почувствовала, как мои лицевые мышцы исказились в ужасной гримасе, пытаясь интерпретировать противоречивые сигналы облегчения и ужаса, вспыхивавшие в моём мозгу.

Глаза брата вылезли из орбит, он сморщил лоб, а потом взорвался хохотом. Круто, круто, воскликнул он. Вы прямо Бонни и Клайд.

Именно, сказала я.

Успокоившись, он спросил: чем ты на самом деле занимаешься?

Оформляю контракты для её бизнеса по производству сумок.

Тоска смертная.

Он свернул в торговый центр и припарковался перед алкомаркетом, куда часто заходил, ещё будучи подростком. Я возилась с пряжкой ремня безопасности, мои пальцы стали жёсткими и болезненными, будто поражёнными артритом.

О боже, помнишь это место? – спросил он, уже сменив тему. Помнишь, как мама нашла шесть банок пива у меня под кроватью?

В общем, вы поняли, детектив. Хотя я действительно призналась Гейбу в своём преступлении, он никак не мог воспринять то, что я ему сказала. Более того, я уверена, что он вообще не вспомнил бы этот наш разговор, если бы вы его не допросили.

Если бы на месте водителя в тот день была моя мама, а не Гейб, тогда, может быть, всё сложилось бы иначе. Что ты сейчас сказала? – спросила бы она убийственно медленно, после того как я выпалила бы своё признание. И, не в силах отступить, я бы выложила ей всю отвратительную историю, а она слушала бы сначала непонимающе, а потом постепенно приходя в ярость.

Эта твоя так называемая подруга приставила нож к твоей шее и угрожала тебя убить? – спросила бы она. Нет? Тогда тебя никто не заставлял, ты сама решила этим заниматься. Ты отвратительна, ты глупа, как ребёнок. Мне никогда не нравилась твоя Винни.

Я выслушала бы все слова матери. Я выдержала бы все её словесные пощёчины. И в этот момент, несмотря на её гнев и разочарование, я уже не была бы одинока.

Я сама отведу тебя в полицию, сказала бы она, и всё моё существо расслабилось бы. Сдайся и получи по заслугам.

Я знаю, что это заняло немного больше времени, чем следовало бы, детектив, но в конце концов я послушалась маму, и вот я здесь. Что ещё я могу вам сказать? Что ещё вам нужно выяснить?

16

Прошло четыре дня после операции. Винни открывает входную дверь, в спальне звонит телефон. Она поворачивает засов и спешит к нему, на ходу снимая солнцезащитные очки. На экране мигает местный номер, который ей незнаком. Она отклоняет звонок, а потом вспоминает, кто ещё, кроме Авы, знает этот её телефон: стратег по маркетингу и связям с общественностью, которого она наняла для предварительной работы над новым предприятием. Он закончил на день раньше; она не удивлена. Здесь, в Китае, ни одна задача не может считаться невыполнимой, ни одно требование – слишком экстремальным, никакие сроки – слишком сжатыми. Всегда найдётся кто-то моложе, сильнее, голоднее, кто готов работать усерднее, быстрее, дольше. Высокоскоростная железнодорожная станция за девять часов? Мост в тысячу триста тонн за полтора дня? Не проблема. Будет сделано.

Это одна из причин, по которой она прячется в Пекине, несмотря на скепсис Авы.

– Шутишь, что ли? – спросила Ава в их последнюю встречу, прежде чем Винни покинула Лос-Анджелес. – Куда угодно, только не туда.

Винни ответила, что её родина соответствует всем параметрам: нет договора об экстрадиции с США, нет шансов на сотрудничество китайской полиции с их американскими коллегами. В Пекине Винни будет находиться достаточно далеко от Дунгуаня, чтобы спрятаться от Маков, но достаточно близко, чтобы следить за ними. Потому что Маки должны верить, что их бизнес процветает, что всё в порядке. Весь план строится на том, что через три часа Босс Мак сядет в самолет и прибудет в Сан-Франциско на приём к врачу – единственный, кто может сдаться полиции вместо Винни, единственный, кто может облегчить приговор Авы.

Всё то время, пока Аву допрашивала детектив Джорджия Мерфи, Винни поддерживала связь с командой в Дунгуане, оплачивая инвентарь из фондов национальной безопасности – инвентарь, который поступал прямо в следственный изолятор, в отдел улик, чтобы быть использованным против Босса Мака. Чтобы объяснить отсутствие Винни, Ава сказала Мэнди, что та улетела в пустыню Аризоны, чтобы отдохнуть и помедитировать. Это давало им ещё один день, и – при условии, что самолёт Босса Мака вылетит по расписанию – одного дня должно было хватить.

Винни наносит ещё один слой мази на веки, прежде чем посмотреть на часы. Босс Мак должен быть готов отправиться в аэропорт. Она видит, как он стоит на круглой дорожке своего особняка и контролирует, как водитель загружает в Рэндж Ровер чемоданы от «Римова». Может быть, Мэнди ушла с работы пораньше, чтобы проводить отца. (Мать Мэнди, жена Босса Мака лишь на бумаге, уж точно не удосужилась выйти из своего крыла дома.)

– Когда мы вновь увидимся, ты уже будешь другим человеком, – может быть, говорит Мэнди. Босс Мак фыркает.

– Буду тот же старый пень, только с новой печенью.

– Значит, ты не выйдешь на работу, чтобы мной управлять, даже если будешь хорошо себя чувствовать?

– Я ничего не обещаю, – отвечает Босс Мак. – Знаю лишь, что пока я жив, «Мак Интернейшнл» будет моей компанией, а ты – моей малышкой.

Отец и дочь обнимаются.

У Винни слезятся глаза. Она плюхается на кровать и засовывает руки под матрац, ожидая, когда утихнет желание взять телефон и набрать номер Босса Мака. Ничего не произойдёт, напоминает она себе, ещё четырнадцать с лишним часов, пока самолёт не приземлится в Сан-Франциско. Чтобы скоротать время, она проверяет страницы Мэнди Мак в социальных сетях. Мэнди не только бизнес-леди, но и светская львица, икона стиля, у которой десятки тысяч подписчиков. Несколько раз в день она выкладывает фото дизайнерских нарядов, изысканных блюд в ресторанах, своего очаровательного шотландского терьера Ириски.

Сегодня на её фото – чашка капучино, украшенная замысловатой пенной розой, и сапфировые атласные туфли от Маноло Бланник. Глядя на них, Винни чувствует странную меланхолию, пронизанную тоской, хотя, конечно, это нелепо. Мэнди никак не может знать о том, что будет.

В дополнение к фотографиям Мэнди выложила новый видеоклип, снятый неделю назад на гала-концерте, который устроил один из тех светских глянцевых журналов, где неоднократно фигурировали Мэнди и её роскошный дом. Мэнди одета в бальное платье с глубоким вырезом цвета розовой жевательной резинки. Это Армани, говорит она, кокетливо подмигивая в камеру. Меня вдохновил образ Гвинет Пэлтроу на вручении «Оскара». Помните? За «Влюблённого Шекспира»?

Винни собирается закрыть клип, когда её внимание привлекает лицо в углу кадра. Журналист, который берёт у Мэнди интервью, тоже его замечает.

– Это ваш отец? – спрашивает журналист. – Он пришёл с вами?

– Папа, – зовёт Мэнди и дёргает Босса Мака за рукав куртки. Журналист тем временем расточает комплименты самым стильным отцу и дочери в городе.

Босс Мак появляется в кадре, и Винни чувствует, как у неё сжимается горло. У него под глазами пурпурные синяки, придающие лицу омерзительный оттенок. Он похудел ещё больше, он теперь похож на ребёнка, нацепившего отцовский смокинг. Проходя мимо, он наклоняется в сторону, и Винни замечает у него в руке трость. Клип заканчивается прежде, чем он успевает заговорить.

Винни закрывает ноутбук и отталкивает его в сторону, будто это может каким-то образом стереть образ, уже засевший глубоко в её мозгу.

Весь вечер Винни слишком напряжена, не может есть, не может делать ничего, кроме как смотреть на часы. Босс Мак занял место в салоне первого класса; он вытирает лицо обжигающе горячим полотенцем и глотает шампанское; он листает журнал «Дьюти фри»; его самолёт наконец взлетает.

После беспокойного ночного сна Винни вскакивает с постели на рассвете и включает телевизор.

Поначалу все как обычно: прогноз ливня после обеда, пробки на скоростной автомагистрали Цзинха. Далее жизнерадостная реклама первого в Китае ресторанного дворика, где вместо персонала – искусственный интеллект. Несмотря ни на что, Винни внимательно наблюдает, как руки роботов ловко макают вонтоны в кипящее масло. Она наблюдает, как клиент ставит тарелку с лапшой и морепродуктами на умную кассу, и та мгновенно подсчитывает стоимость еды. Гордость, которая поднимается в её душе, быстро уступает место скепсису, когда она замечает в углу усталого рабочего с тряпкой в руке, убирающего всё, что разольют роботы. В чём тогда смысл этого всего? Еще один пример технологий ради технологий.

– Какое достижение! – восклицает Ди Лю, ведущая утренних новостей.

– Как мне установить такого? – шутит её коллега. – Моей жене не помешала бы помощь.

Внезапно настроение в студии меняется. Ди Лю прикасается к своему наушнику, внимательно слушает и просит прощения у коллеги за то, что перебила. Глядя в камеру, она говорит:

– Срочные новости! Мы получили сообщение о том, что бизнесмен Мак Ю Фай, глава «Мак Интернейшнл», гигантской корпорации по производству сумок, арестован в международном аэропорту Сан-Франциско.

На экране появляется зернистое видео, явно снятое на мобильный чей-то нетвёрдой рукой. Винни включает звук погромче и смотрит, как старика в инвалидной коляске выкатывают из выхода на посадку в терминал. Тёмно-синяя спортивная куртка Босса Мака, идеально выглаженная, болтается на сморщенном теле. Рядом с ним привлекательная молодая женщина в кашемировом спортивном костюме, которую Ди Лю характеризует как его личную помощницу, но Винни знает, что это его любовница, Бо Линьлинь.

Босс Мак что-то говорит Линьлинь, и она отводит глаза. Их мгновенно окружает группа агентов правоохранительных органов.

– Вы арестованы, – говорит один из них, сковывая наручниками детски хрупкие запястья Босса Мака. Он возмущается на китайском:

– Что вы делаете? Это нелепость. Линьлинь, скажи им, что в Стэнфорде у нас назначен приём у врача. Скажи им, что нас ждет доктор Дежарден.

Другой агент надевает наручники на Линьлинь, и она начинает плакать.

– Прекрати! – приказывает Босс Мак. – Скажи им, скажи им!

Молодая женщина пытается что-то сказать, но у неё вырываются только стоны. Желудок Винни сжимается. Она закрывает глаза. Босс Мак продолжает отдавать приказы Линьлинь, полный энергии до последнего.

– Кто этот старый перец? – спрашивает видеооператор-любитель, когда пару уводят. – Наркоторговец? Главарь мафии? – он роняет телефон и ругается. Видео кончается.

Всё утро видео крутят по центральным каналам, и ведущие сердито его комментируют. Как посмели американцы арестовать беспомощного пожилого человека, который всего лишь обратился за медицинской помощью? Как они посмели позволить этому честному бизнесмену пожертвовать пятьсот тысяч долларов одной из их элитных больниц, а затем сдать его правоохранительным органам? Как они посмели не уважать целую нацию?

Винни выключает звук, но так и сидит, прикованная к экрану. В тюрьму, сказала Ава, его в таком состоянии не посадят. Ему окажут необходимую медицинскую помощь, пусть даже о новой печени придётся забыть. Винни знает, что эти слова призваны её утешить, но последнее, чего она хочет, – чтобы кто-то пытался облегчить её вину. Она сделала выбор и обменяла его жизнь на свою; она обязана по крайней мере мучиться раскаянием, пронизывающим всё её тело до костей.

Теперь она задаёт себе вопрос, на который уже столько раз пыталась найти ответ. Мог ли быть другой выход? Выход, который не был бы предательством человека, изменившего её жизнь? Может быть, стоило посильнее надавить на Аву, чтобы та согласилась сбежать вместе с ней? Так ли уж невыносимо было бы до конца жизни застрять в Китае? Никогда больше не увидеть Америку?

Как обычно, последний вопрос её добивает. Мне так жаль, говорит она вслух, будто Босс Мак может её услышать. И ей искренне жаль, всем сердцем жаль, но ответ на её вопрос – да. Как он ей говорил? У всего есть цена. Весь фокус в том, чтобы не переплачивать. Что ж, она заплатила цену за свою свободу, и этой ценой, ни больше ни меньше, стал он.

Щёлкает ноутбук – пришло новое сообщение. Пишет трудолюбивый маркетолог, который, должно быть, потерял терпение, ожидая, пока она ответит на его звонок. Пересилив слабость и тошноту, она выключает телевизор, радуясь, что есть чем заняться. Она переходит на веб-сайт своего вымышленного семейного ювелирного бизнеса «Бриллианты Хопкинсов». Эта кампания базируется в Хопкинтоне, штат Нью-Гэмпшир, США (население 5589 человек), который она выбрала после того, как внимательно изучила осенние фотографии Новой Англии. Вскоре, как только их страницы в социальных сетях будут запущены, она посетит ведущие алмазные лаборатории Пекина в поисках идеального партнера для своего следующего предприятия. Она до сих пор не рассказала Аве обо всём этом – сейчас не время. У них будет немало возможностей связаться, когда всё это закончится.

17

Каково это, детектив – наконец арестовать человека, которого вы выслеживали столько месяцев? Вы, вероятно, лучше меня понимаете масштабы его преступной деятельности, особенно теперь, когда стало ясно, что подделка сумок – лишь малая часть его бизнеса.

Вы взяли его под стражу до того, как он успел заставить нас с Винни принять участие в других его предприятиях, но поверьте мне, когда я говорю, что в конце концов это в любом случае бы произошло. Наши конкуренты, например, пакуют в поддельные сумки пакеты с таблетками фентанила[12], чтобы сэкономить на доставке. И если бы Босс Мак захотел реализовать этот план, у нас с Винни не было бы возможности спастись. Как я уже говорила – и как я предупреждала Винни несколько месяцев назад, – они контролировали всё; у нас не было выбора, кроме как подчиняться их приказам.

Так что могу однозначно заверить вас, что Маки и мы с Винни не были командой. Он был начальником, а мы его подчинёнными, или, может быть, точнее будет сказать, он был воротилой, а мы пешками.

Показательный пример: когда в прошлом месяце универмаги ужесточили политику возврата, и наши покупатели запаниковали, а на полках начали копиться поддельные сумки, как вы думаете, Маки велели нам не торопиться, оценить ситуацию и принять решение? Нет, они требовали оплаты по графику, независимо от того, сможем мы продать сумки или нет. Как по-вашему, это похоже на отношения между деловыми партнёрами?

В то же время, детектив, я не хочу, чтобы вы думали, что я подставила Босса Мака с целью ему отомстить. Моя цель прежде всего – понести ответственность за свои действия. Поверьте мне, когда я говорю, что нашла бы дорогу к вам независимо от того, нашли бы вы дорогу к нам или нет.

Так почему же я ждала до ноября, прежде чем сдаться? Очень хороший вопрос. Потому что я понимала, что вы тут же меня арестуете, а мне нужно было удостовериться, что кто-то позаботится о моём сыне. Ему всего три. Простите, простите, я никогда не плачу. Мне очень стыдно, это так на меня не похоже.

Очень мило с вашей стороны, но нет, всё в порядке. С вашего позволения я продолжу рассказ. Видите ли, в том сентябре, едва Анри пошёл в детский сад, Мария предпочла нам семью британских эмигрантов в Лорел-Хайтс, и мы остались без няни. Две с половиной недели спустя его исключили из сада (Да, как раз примерно когда началась вся эта тема с универмагами).

Вы спросите, как он этого добился? Очень просто: путём непрерывных рыданий на протяжении семнадцати дней. И если вы думаете, что я преувеличиваю, спешу вас заверить, что лично всё это наблюдала.

Согласно правилам, я каждый день провожала сына в класс, сажала на стул и говорила, что вернусь через пятнадцать минут. Потом выжидала в коридоре положенное время, приходила к нему, говорила, что вернусь через тридцать минут, потом через сорок пять, и так далее, и тому подобное. Так что я могу точно сказать, что Анри вообще не переставал плакать. Его выдержка откровенно впечатляла. Он сидел на стуле в дальнем углу комнаты, красный, как рак, и плакал, пока другие дети пели, танцевали, играли и слушали сказки.

На семнадцатый день, когда директор Флоренс Лин пригласила меня в кабинет и, сложив ладони и уперев в них подбородок, сказала: начнём с того, что он ещё слишком мал, пусть ещё годик побудет дома – я не ответила ни слова, только обмякла на стуле, измученная до состояния делирия.

Какой у меня был выбор? Я забрала его домой и попыталась убедить Марию вернуться. Но сколько бы денег я ни предлагала, она вежливо, но твёрдо отказывалась. Так что я опять осталась наедине с сыном и пыталась помочь Винни найти способ обойти новую политику универмагов, одновременно успокаивая испуганных покупателей, и всё это нужно было успеть за пару часов, пока новая няня, усадив Анри перед айпадом, болтала по телефону с сестрой, как будто я не слышу.

Вы тоже мама, вы понимаете, о чём я говорю. Я не могла рисковать оказаться под арестом и оставить сына с этой безразличной студенткой на неопределённый срок, пока его отец торчит в своём Пало-Альто. Мне нужен был план получше. Я не была настолько глупа, чтобы надеяться найти новую Марию, мне просто нужен был хотя бы кто-то, кому нужны от меня не только деньги, кто-то, кого хоть немного заботила судьба Анри.

Тем временем Винни разрабатывала свою контратаку против универмагов.

Я поняла, сказала она. Мы наймём белых покупателей.

Я мыла посуду, слушая, как еще одна потенциальная няня читает Анри вслух. О чём ты говоришь?

Если Сумкоманка и другие правы насчёт того, что их подозревают по расовому признаку, нам надо приспособиться к новым обстоятельствам. Будем нанимать белых.

Чтобы она отвязалась, я сказала: хорошо, поступай как считаешь нужным.

Вот так, детектив Джорджия Мерфи, и вышло, что Винни наняла вас. Теперь, может быть, и вы могли бы мне помочь и заполнить кое-какие пробелы?

Я правильно понимаю, что вы какое-то время следили за нашим магазином на eBay? Значит, мы привлекали внимание, продавая ограниченные серии слишком рано, настолько рано, что бренды начали обращать на это внимание? Вот чего я боялась с самого начала.

Получается, вы купили одну из наших сумок на eBay – сумку-ведро «Мансур Габриэль» цвета верблюжьей шерсти (кстати, отличный выбор), показали её профессиональному специалисту по проверке подлинности и определили, что вещь настоящая. Это подняло вопрос о том, как мы можем получить прибыль, поскольку все наши сумки были указаны по розничной цене или даже немного ниже её.

Поиск отзывов о нашем магазине привел вас на онлайн-форум фанатов сумок, которые были в восторге от наших товаров. Копаясь в разных темах на форуме, вы наткнулись на цепочку недовольных покупателей «Неймана», утверждавших, что им продали подделки, и это привело вас к сообществу покупателей исключительно подлинников, а это, в свою очередь – к объявлению о вакансии, которое разместила Винни. Я всё правильно понимаю?

Как вы сами убедились, Винни приложила все усилия, чтобы оно выглядело как обычное объявление о поиске покупателей – ведь легально существующие компании тоже нанимают тех, кто должен изображать из себя клиентов магазинов, чтобы помочь им оценить качество обслуживания. Только после того, как кандидат был проверен и принят на работу, Винни предоставляла ему дополнительную информацию о нашем бизнесе – и всегда через анонимный аккаунт в телеграмме.

По наитию вы изображали из себя обычную провинциальную мать семейства, которая любила высококачественные подделки и искала подработку. Как я уже сказала, Винни была в отчаянии. Она сразу вас наняла. Она начала с простого задания. Вы должны были отправиться в «Блумингдейл», купить горчичного цвета «Ле Плиаг» от «Лонгчамп» и прислать его нам. Вы быстро справились с заданием, и она выслала вам идеальную подделку.

Предположу, что вам нужна была копия, чтобы получить ордер на обыск, который позволил вам в конечном итоге раскрыть личность Винни? Конечно, еще в октябре ни Винни, ни я не подозревали, что вы за нами следите. Мы были слишком заняты попытками пристроить всё, что громоздилось на наших полках – всё, что я отдала вашей команде, все до единой сумки, какие у нас были.

Естественно, как и вы, я заметила расхождение в цифрах. Судя по моим записям, не хватает ещё двухсот. Я могу только предположить, что Винни удалось ликвидировать эти сумки где-то в конце октября, прежде чем бежать из страны. Ей явно требовались деньги.

Вы хотите сказать, что Босс Мак это подтвердил? Он передал вам слова контактного лица, что эти две сотни подделок двадцать шестого октября перешли к другому владельцу? Конечно, я в шоке. Откуда он мог это узнать? Кто бы ему сказал? Но если вы проверили информацию и считаете её правдивой, то, наверное, вы правы. Винни тогда не было в области залива, но я полагаю, что она легко могла послать курьера в наш офис в Южном Сан-Франциско, чтобы получить сумки и совершить продажу. К этому времени она сильно сомневалась во мне и несколько раз обвиняла в том, что я якобы ничего не делаю, поэтому вполне логично, что она решила сама справиться с ликвидацией.

Надеюсь, вы не думаете, будто я продала эти сумки и спрятала деньги. Это было бы невозможно. Видите ли, детектив, двадцать шестого октября я была на встрече выпускников колледжа. У вас есть данные о местоположении моего мобильного телефона; вы сами видите, что я весь день провела на полуострове, хотя мне этого совсем не хотелось.

Почему не хотелось? Ну представьте себе ситуацию, детектив: вот я и оказалась на самом пике своей жизни, вынужденная противостоять самым опытным людям на планете. Я ощущала себя героиней гнусной шутки, посмешищем Кремниевой долины, боксерской грушей мировой элиты.

Карла и Джоанна, должно быть, почувствовали, в каком я состоянии, потому что в то утро меня разбудил шквал сообщений, предупреждавших меня даже не думать о том, чтобы отступить.

Я заеду за тобой, написала Карла. Доведу от двери до двери. Отказы не принимаются.

В конце концов подруги позволили мне пропустить официальное мероприятие в кампусе в обмен на то, что я приду на бранч к нашей однокурснице Эйми Чо.

Как вам уже рассказала Карла, она заехала за мной в половине одиннадцатого утра и отвезла прямо в особняк Эйми в Вудсайде, где я пробыла примерно до половины третьего, а потом вернулась в город автостопом с ещё одним однокурсником, Троем Ховардом. Как видите, в течение дня я не ездила в Южный Сан-Франциско – ни чтобы разгрузить наш инвентарь, ни по какой-либо другой причине.

Что вам сказать по поводу вечеринки? Был идеальный для Северной Калифорнии осенний день: прохладная погода, всего семьдесят градусов, безоблачное голубое небо, переливающийся золотой свет – такой день только подчеркивал мое жалкое состояние. Ухватив меня за локоть, Карла втянула меня в компанию, совершавшую экскурсию по недавно отремонтированному дому Эйми. Пока подруги делали вид, что сейчас упадут в обморок при виде полов из бережно выращенного бразильского тикового дерева, охали и ахали над стульями, обитыми тайским шёлком мятного цвета, я пыталась придумать, как убедить Винни прекратить нанимать покупателей, белых или представителей любой другой расы, и приостановить все операции до тех пор, пока мы не получим ответы. Она, конечно, возразила бы, что мы потеряем в деньгах, но эта причина ничего не значила в сравнении с риском попасться.

Снова и снова я жизнерадостно отвечала одноклассникам, что сейчас сосредоточена на сыне. Я всерьёз задумаюсь о работе, как только мы отдадим его в детский сад. Да, мы решили подождать год, ему только что исполнилось три.

Как смело с твоей стороны взять перерыв, проворковала Эйми, такой же недовольный своей работой корпоративный юрист. Её супруг Брент, который занимается чем-то связанным с финансами и зарабатывает в десять раз больше её весьма приличной зарплаты, добавил, что Эйми отправляет электронные письма примерно через пятнадцать минут после того, как они придут. Она сделала вид, что даёт ему пощёчину, он сделал вид, что душит её, потом оба рассмеялись и чмокнули друг друга в щёки. Все остальные рассмеялись тоже, и я последовала их примеру, отстав на долю секунды, словно инопланетянин, который отчаянно пытается казаться человеком.

Поясню, детектив. Не будет преувеличением сказать, что в тот момент я полностью провалилась по всем фронтам: как специалист, жена, мать, подруга – чёрт, как выпускница Стэнфорда. Чего мне хотелось больше всего на свете, так это заползти в пещеру и спрятаться от самой себя, такой непохожей на всех, кто меня окружал.

Отойдя к бару, я попросила бармена в униформе дать мне мохито. Когда Джоанна заметила меня и помахала рукой, я выпила столько, сколько смогла, прежде чем подойти к ней. Она была в компании Хавьера Дельгадо, занимавшего какую-то должность в Гугле, и его бойфренда Эндрю.

Мы каждый год жертвуем сто долларов в фонд выпускников, сказала Джоанна, указывая на своего сына, который с визгом бросился в погоню за другими детьми (все они, без сомнения, были приучены к горшку и зачислены в лучшие детские сады). Это небольшая инвестиция в будущее.

Нам тоже нужно заняться этим вопросом, сказал Хавьер, шлёпнув своего мужчину по руке. Эндрю закатил глаза и театрально прошептал: мы даже не уверены, что у нас будут дети. Желая быть вежливым, он повернулся ко мне. А у вас есть?

Что? – спросила я, изо всех сил стараясь не терять нить разговора.

Он повторил вопрос.

Да, у меня сын.

Её муж работает в Стэнфорде, сказала Джоанна, поэтому им не нужно делать пожертвования.

Слушайте, сказал Хавьер, а кто-нибудь общается с Винни Фэнг?

Я слышала, она вернулась в город, ответила Джоанна и посмотрела на меня.

Ну да, ненадолго, сказала я. Она время от времени по работе прилетает в Сан-Франциско. Я не уточняла.

Разговор предсказуемо свернул на тему давнего скандала, связанного с экзаменами, и недавнего скандала в Голливуде, и историю ещё одного нашего сокурсника, который был арестован за инсайдерскую торговлю, но успешно выкрутился с помощью дорогущего адвоката, вернулся в хедж-фонд и разбогател ещё больше. Я допила остатки мохито и пошла за новым, стараясь не обращать внимания на то, как брови Джоанны ползут вверх.

Полагаю, детектив, Джоанна сказала вам, что посреди вечеринки потеряла меня из виду примерно на полчаса? Это потому что Винни позвонила, пока я ждала выпивку, и мне пришлось бежать в туалет, чтобы поговорить с ней.

Мы должны приостановить все действия, сказала я. Только до тех пор, пока не выясним, что происходит. Мы не можем рисковать, чтобы нас раскрыли.

Ответ неправильный, парировала Винни. Я просила найти решение, а не нести вот это.

Как я могу решить проблему, которую мы даже не полностью понимаем?

С таким отношением ничего хорошего не придумаешь.

Мы ходили по кругу, спорили и спорили, не в силах прийти к компромиссу. Наконец она закончила разговор, и я открыла кран, чтобы рассеять подозрения тех, кто ждал снаружи. (Вот каким параноиком меня сделала Винни). Ополоснув руки, я разглядывала своё отражение в зеркале, глубокую бороздку, которая залегла между бровями, потускневшие глаза и сжатые губы. Кем была эта малодушная женщина, смотревшая на меня и ожидавшая, что ей прикажут делать?

Я остановилась у дверей внутреннего дворика, наблюдая за этими влиятельными людьми, загорелыми и расслабленными, которые купались в успехе, достатке и лёгкости. Вот что я потеряла. Нет, не так – вот что Винни украла у меня.

Понемногу они стали расходиться: кто-то спешил в кампус на футбольный матч, кто-то на мероприятие или лекцию, кто-то в ресторан, есть и пить. Примерно в это же время и я поехала обратно в город с Троем Ховардом и его женой Кэти. Он был шестнадцатым сотрудником Твиттера, а сейчас, можно сказать, вышел в отставку. Всю дорогу до Сан-Франциско они развлекали меня рассказами о семейных путешествиях в Танзанию, Джайпур, на Азорские острова.

Теперь, конечно, мы сделали паузу, потому что у девочек началась учёба, сказал Трой.

Где учится твой малыш? – спросила Кэти.

Мы решили подождать год, вновь ответила я. Анри только что исполнилось три.

Это правильно, лучше не спешить, сказал Трой, как будто сам не рассказывал, что его девочки с первых лет учили китайский под руководством китайской няни, чтобы их акцент был безукоризненным.

Хуже всего, когда родители форсируют события, сказала Кэти. У моей подруги дочь в Академии Мин Лян – слышала о такой, с полным погружением в китайский язык? – и она мне рассказала совершенно жуткую историю о том, как туда привели мальчика, который несколько недель плакал без остановки и всё время писался, пока его наконец не исключили.

Мой наполненный мохито желудок скрутило, горло наполнилось кислотой. Мне очень хотелось возразить, что Анри описался всего несколько раз, но я смогла сделать над собой усилие и выдохнуть: какой ужас.

Бедняжка, сказал Трой. Кто знает, как на нём скажется эта травма?

Родителям следовало бы подумать, добавила Кэти. Я вяло согласилась.

Когда машина остановилась на красный свет, мне на миг пришла в голову мысль распахнуть дверь и выпрыгнуть, убежать от всего этого, и если я сломаю конечность или получу сотрясение мозга, может быть, Винни наконец оставит меня в покое.

Но они высадили меня прямо перед домом. Вместо того чтобы сразу войти внутрь, я проверила, не заметили ли меня ни Оли, ни Анри через окно, и рванула по улице, прочь от них.

Когда задники балеток натерли мне пятки, я уселась на скамейку возле автобусной остановки и стала листать телефон, мучая себя фотографиями радостных однокурсников, весёлой компанией резвящихся в нашем радостном кампусе. Просматривая ленту, я заметила видео о крушении самолета в Сан-Франциско. Заголовок сообщал, что виноваты контрафактные детали самолёта. Я запустила видео и прибавила громкость.

Судя по всему, Боинг обычно привлекал для этого производства субподрядчиков в Китае, которые, в свою очередь, привлекали других субподрядчиков, а те использовали некондиционное сырьё и фальсифицировали производственные записи, чтобы обмануть инспекторов.

Более того, сказала Лесли Шталь, и её проницательные голубые глаза встретились с моими, многие из этих компонентов относятся к так называемым частям с единственной точкой отказа, то есть, если они выходят из строя, выходит из строя вся система. Могло ли это стать причиной трагического крушения? Следователи работают круглые сутки, чтобы ответить на этот вопрос.

Я думала и думала о том, какой ещё незаконный бизнес могут вести Маки. Скажите, детектив, вы должны быть в курсе. Что ещё они производят? Поддельные лекарства? Электронику? Вы точно знаете, что Маки торгуют и контрафактными деталями для самолётов? Я так и подозревала.

Сидя на той скамейке, я думала о двух юных девушках, которых выбросило с мест, о лжи, которую Винни скормила мне и которую я безропотно проглотила – что наше преступление было без жертв, что мы помогали людям, а не причиняли им вред – и всё во мне заполнялось горьким протухшим варевом.

В этот момент, детектив, я решила признаться во всём, что знаю о Маках, Винни и, прежде всего, о самой себе.

Откуда такой скептицизм? Я была с вами откровенна. Я раскрыла вам душу.

Это что? Вы просмотрели файл заявления Винни на грин-карту? Я понятия не имею, как она могла подать рекомендательное письмо, написанное мной. Тогда мы не общались, поэтому я, конечно, никакого письма ей не писала. Как я уже сказала, я даже не была в курсе, что она вышла замуж за этого своего дядю и развелась с ним, пока Карла и Джоанна не рассказали мне об этом. Должно быть, Винни сама написала письмо и подделала мою подпись. Теперь вы знаете не хуже меня: она расписалась бы под любым именем, если бы это помогло ей добиться своего.

Да ладно, детектив. Вы не можете всерьёз задавать мне этот вопрос после всего, что я вам рассказала. Как ещё вам объяснить? Я понятия не имею, где она.

Зачем вам утруждать себя, зачем просматривать список вызовов с другого моего телефона? Почему бы просто не спросить меня? Разве я не по собственному желанию рассказываю вам всё до мельчайших подробностей, которые мне известны? Разве я не показала вам переписку с Мэнди Мак и Кайзером Ши, чтобы подтвердить свои слова?

Конечно, я сделала несколько звонков в Пекин и, как вы, несомненно, заметили, в Гуанчжоу, Дунгуань, Шэньчжэнь, Шанхай. До вчерашнего дня Маки считали, что наш с Винни бизнес по производству поддельных сумок процветает, и им абсолютно не о чем беспокоиться. Как ещё, по-вашему, вы могли бы арестовать старого хрена?

Простите, простите, я не хочу вам грубить. Позвольте мне сказать, детектив – для меня стало огромным облегчением рассказать вам всё. Чего я хочу больше всего на свете, так это вырезать тот небольшой отрезок времени, как опухоль, вернуться домой к мужу и ребёнку и начать все заново. Какой я была идиоткой, когда принимала свою прекрасную жизнь как должное.

Да, да, я знаю, что мы пока не закончили. Вам ещё есть что обсудить. Что я тогда переживала? Закат, крушение, финал.

Но теперь, детектив, мы вновь возвращаемся к вам – как вы проникли в наш бизнес, чтобы возбудить дело против нас. Честно говоря, вы работали так быстро и эффективно, что, вероятно, могли бы устроить Винни засаду дома в Лос-Анджелесе, если бы не решили, что вам нужны дополнительные доказательства, и не попросили у нас задание посерьёзнее.

Именно тогда Винни заподозрила неладное. Она попросила частного детектива выяснить информацию о вас, и как только её получила, позвонила мне и сказала, что наконец-то согласна со мной – пора закругляться.

Она сказала: есть полуночный рейс из Сан-Франциско в Тайбэй с одним местом в бизнес-классе.

Я никуда не полечу, сказала я.

Ты должна.

Я не буду этого делать.

Вновь начался бессмысленный спор, каких у нас было бесчисленное множество за последние месяцы. И всё же на этот раз она, должно быть, услышала в моём голосе сталь, алмазную сердцевину.

Ты с ума сошла? Тогда они по-любому придут за тобой.

Я знаю.

Её тон сочился кислотой. Не думай, что сможешь увлечь меня за собой. На этом она закончила разговор и положила трубку.

Телефон выпал из моей дрожащей руки. Ноги подогнулись, и я упала на пол, дрожа, потея, источая жгучий животный смрад. Я чувствовала себя опустошённой, обескровленной, вычищенной, заново рождённой. Земля поднялась, чтобы убаюкать меня. Я пролежала на ковре чёрт знает сколько времени, пока не вбежал Анри, не бросился на меня сверху и не зарычал, как лев, думая, что это игра.

Несколько часов спустя Оли пришёл домой. Я ждала его в гостиной. Я попросила его сесть рядом на диван.

Он спросил: что происходит? Где Анри?

Сидит в кресле с айпадом. С ним всё хорошо.

Оли скинул обувь, сел рядом, по-прежнему с сумкой через плечо.

Мне нужно тебе кое-что рассказать, пробормотала я. Мне нужно, чтобы ты не говорил ни слова, пока я не закончу.

Он провел пальцами по волосам и сказал: хорошо. И я рассказала ему всё от начала до конца. Больше никаких секретов, никакой лжи.

Он слушал и не перебивал, выражение его лица становилось всё напряжённее, и было видно, что ему всё труднее молчать.

Когда я наконец закончила рассказ, он спросил: теперь можно говорить?

Я кивнула. Во рту у меня пересохло, горло саднило.

Когда ты пойдёшь в полицию?

Завтра, первым делом.

Он потёр щетину на подбородке.

Я прошептала: у тебя есть ещё вопросы?

Нет, хрипло произнёс он и тут же сказал: да.

Я облизнула потрескавшиеся губы.

Я всё ещё… я просто… я…

Он не смог завершить мысль. Я смотрела в окно на темнеющую улицу, и он тоже смотрел, ожидая того волшебного момента, когда зажгутся фонари.

Так что вот. На этом всё. Единственное, что вы должны знать – я много думала о будущем и о том, как исправить ошибки. Я начала изучать программы MBA – представляете? В моём возрасте?

Если мне посчастливится получить образование, я мечтаю основать свою компанию по производству одежды, ориентированную непосредственно на потребителя, продающую роскошные повседневные вещи, произведённые на самых этичных фабриках – фабриках, которые обеспечат хорошие рабочие места для женщин развивающихся стран.

Я надеюсь, что у меня будет шанс стать лучшей мамой. Излишне говорить, что это потрясение было для Анри очень тяжёлым, но я наконец готова быть с ним рядом, сосредоточиться на его потребностях, а не на том, чего желаю для него я. Что касается Оли, он всё ещё переваривает то, что я ему сказала; конечно, это займет время. Но тот факт, что он слушал меня, действительно слушал, и что он пока со мной, – ну, это даёт надежду. Я начала подыскивать дом в Пало-Альто. Мы с Анри переберёмся туда, как только сможем. Всё, чего я хочу, это чтобы мы трое были семьей. Это единственное, чего я в своей жизни хотела. Я была идиоткой, позволив Винни убедить меня в обратном.

Да, на этом действительно всё. Я думаю, вы согласитесь, что я выполнила свою часть сделки, и, пожалуйста, детектив, выполните свою.

18

Спустя три дня после ареста отца Мэнди Мак нарушает молчание и даёт телевизионную пресс-конференцию. Винни отмечает, что она сменила модные наряды на глухую тёмную блузку, роскошные украшения – на тонкую нитку жемчуга. Когда она зачитывает заранее подготовленное заявление, её руки дрожат, но голос спокоен.

– Мой отец не сделал ничего плохого. Американцы не только отправили в тюрьму невиновного человека, но и лишили его жизненно необходимой медицинской помощи. В ближайшие дни я с нетерпением жду возможности доказать, что его подставили бывшие партнеры по бизнесу, Ава Вонг и – здесь она опускает лист бумаги и, кажется, смотрит сквозь экран в гостиную Винни, – Фан Вэньи, которая до сих пор на свободе. Китайцы, я обращаюсь к вам за помощью. Если у вас есть какая-либо информация о Фан Вэньи и её местонахождении, прошу вас, помогите дочери восстановить доброе имя её отца. Правосудие должно свершиться, – Мэнди вытирает глаза платком, и её уводят с трибуны.

Винни неохотно признаёт, что это неплохая стратегия – заострить внимание на американцах. Мэнди понимает, что пресса ухватится за тот факт, что Винни изменила гражданство, чтобы представить её перебежчицей, предательницей родного Китая. Мэнди уже закрыла чёрную фабрику, отказавшись от услуг нескольких сотрудников-мошенников, которые якобы были в сговоре с американцами.

Теперь Винни оказывается лицом к лицу со своей собственной фотографией на экране. Это фото с её старого служебного удостоверения сотрудника немецкой транснациональной компании, её первой работы после окончания колледжа. Видимо, его разыскал какой-то предприимчивый стажёр. Фото было сделано ещё до её первой пластики двойного века; она напоминает себе, что сейчас выглядит совсем не так.

Выключив телевизор, она переходит к микроблогам, читатели которых ведут ожесточённые дебаты.

Каждый раз при виде Босса Мака в этом кресле мне становится так его жалко. Ему уже за семьдесят. Оставьте его в покое.

Чем так возмущены международные бренды? Если им нужна защита интеллектуальной собственности в западном стиле, пусть платят за западную рабочую силу!

Эти Ава Вонг и Фан Вэньи настоящие чудовища, если променяли старика на собственную свободу. Я поддерживаю Мэнди Мак!

При виде их с Авой имён Винни вздрагивает. Она недооценила мастерство и охват социальных сетей Мэнди Мак. Ей очень хочется опустить жалюзи и забаррикадировать дверь, чтобы спрятаться в этой квартире до вынесения приговора Аве на следующей неделе. По крайней мере, тогда она будет знать, есть ли у неё будущее в Америке, вдали от этого враждебного, безжалостного места.

Но прежде ей предстоит провести длительный отпуск здесь, в Пекине. Нужно проделать большую работу: посетить алмазные лаборатории, проконсультироваться с учёными, убедить отделы продаж. Несколько раз, когда ей приходится выходить из дома, она принимает все возможные меры предосторожности: представляется как Чжоу Фэйфэй, повязывает голову шёлковым шарфом и надевает огромные солнцезащитные очки даже в сумерках (поздними вечерами она уже никуда не выходит).

Возвращаясь домой с очередной неудачной встречи, во время которой менеджер по продажам сообщил ей, что они просто не могут работать с таким маленьким бизнесом, как её, она замечает потрёпанный Ниссан, припаркованный через дорогу от её жилого комплекса. За рулем сидит лысый коренастый мужчина. Спустя тридцать минут, которые она проводит в продуктовом магазине, машина по-прежнему на том же месте. Водитель курит сигарету, выпуская дым в открытое окно, и когда Винни проходит мимо, окурок приземляется в опасной близости от её ног. Она отпрыгивает назад.

– Смотрите, куда бросаете.

– Извините, – говорит он, – я не знал, что вы здесь.

Позже она пытается объяснить Аве, почему его слова показались ей такими зловещими.

– Никто, кроме меня, понятия не имеет, где ты, – говорит Ава. – И завязывай с микроблогами. Эти люди знают только то, что им говорит государственная пропаганда, то есть вообще ничего не знают.

В ночь перед вынесением приговора Аве они с Винни несколько часов говорят по телефону, прокручивая все признание от начала до конца, пытаясь понять, в каком они положении. Насколько они могут судить, Аве удалось самое сложное – убедить Джорджию Мерфи, что она не могла избавиться от этих двухсот сумок, потому что была на вечеринке у Эйми Чо, и рядом всегда был кто-то из однокурсников, даже когда она уезжала из города и возвращалась обратно.

– Значит, – спрашивает Винни, – никто не заметил, как ты пропала почти на час?

– Я сказала ей, что заперлась в туалете и спорила с тобой, – говорит Ава. – Вокруг было столько народу, что Джоанна с Карлой не особо на меня смотрели. И ещё одна убедительная деталь – данные о местоположении мобильника, которые показывают, что я не покидала Вудсайд.

– Или, скорее, твой телефон не покидал Вудсайд, – говорит Винни. – Как думаешь, сколько проблем ты решила, просто оставив дома мобильник? – она легко представляет себе, как Ава смеётся всем телом.

Это был умный ход со стороны ее подруги – положить мобильный телефон в аптечку в ванной, смотаться на такси в Южный Сан-Франциско, заключить сделку и тут же вернуться. Её алиби было железным. Детектив все это проглотила.

Ещё один момент, говоривший в их пользу: Босс Мак признался в предъявленных обвинениях. Чтобы восстановить репутацию дочери, он признался, что управляет чёрной фабрикой на заднем дворе своей законной фабрики, нагло копируя чертежи, доверенные ему самыми эксклюзивными мировыми брендами. Как и было обещано, детектив добилась от прокурора хорошего послабления для Авы.

И всё же, и всё же в этом бизнесе не могло быть никаких гарантий. Над ними по-прежнему висела угроза попасться в лапы предвзятому, злобному или просто чрезмерно усердному судье.

Вскоре Ава начинает зевать, а Винни говорит: тебе нужно немного отдохнуть, на что её подруга отвечает: если мы выиграем суд, мне хватит адреналина ещё на неделю. Если мы проиграем, в тюрьме будет вагон времени, чтобы выспаться.

Череп Винни словно сжимают тиски.

– Не смей даже шутить об этом.

– Расслабься, – говорит Ава. – Это всё, что нам сейчас осталось.

Все утро Винни мерит шагами гостиную, слишком нервная, чтобы есть, даже чтобы выпить свой любимый двойной эспрессо. Каждые несколько минут она проверяет время. Ава сейчас в суде, может быть, в этот самый момент она поднимается, чтобы выслушать приговор.

Пытаясь отвлечься, Винни включает телевизор и попадает на шоу, где привлекательному холостяку предстоит выбрать одну из девушек, спрятанных за занавеской, пообщавшись лишь с их матерями. Мамы трогательно-беспощадно унижают чужих дочерей, чтобы привлечь внимание к своей собственной, но ревущий голос ведущей раздражает Винни, и она выключает телевизор.

Она расхаживает взад-вперёд по гостиной, пока ноги не начинают болеть. Почему Ава так долго не звонит? Связь, входящая и исходящая, должна нормально работать.

Наконец пронзительный звук разрезает тишину, и Винни несётся к телефону.

– Ну что?

Голос Авы льется ей в ухо. Она говорит так быстро и так громко, что Винни вынуждена попросить её произносить слова медленнее и чётче.

– Давай с самого начала, – говорит она. – Мне нужны все подробности.

Ава начинает с самого начала. Представьте её в новом платье, купленном по этому случаю: мрачном, чёрном, с рукавами до локтей и юбкой до середины икры. Она даже сменила прическу впервые за двадцать лет.

– Теперь волосы едва доходят до мочек ушей. Нет лучшего символа раскаяния, чем остриженная женщина, верно?

Когда судья Линкольн Крамер начал зачитывать дело, Ава так нервничала, что едва не потеряла сознание прямо в зале суда. Вдобавок у судьи был до того гулкий, хриплый голос, что будто сам иудейско-христианский Бог выносил ей приговор.

Надежды Авы рухнули, когда судья описал, как они с презренной Винни Фэнг – он именно так и выразился – обманули десятки невинных людей на сотни тысяч долларов. Вновь восстали из пепла, когда он рассказал о её готовности отказаться от работы на вора в законе Мака Ю Фай. Разгорелись при словах о безукоризненном прошлом Авы – отсутствии неприглядного послужного списка, блестящем образовании и хорошей карьере, стабильном семейном положении. И когда он пришёл к выводу, что по тому, как она с готовностью и добровольно признала свою вину, ясно, что у нее нет явной предрасположенности к преступному поведению, но Винни Фэнг под принуждением склонила её к участию в этом конкретном преступлении, её надежды взлетели до стратосферных высот.

– В данный момент, мисс Вонг, – прогрохотал он, – просмотрев улики и взвесив обвинения, полагаю, я могу понять, кто вы на самом деле.

Ава опустила глаза, выражение её лица было серьёзным и мрачным, поза выражала раскаяние.

– Поэтому я даю вам два года условно плюс компенсацию в размере пятисот тысяч долларов.

В этот момент она потеряла над собой контроль и подняла взгляд, чтобы встретиться глазами с судьей. Слёзы стекали по ее щекам, сверкая, словно драгоценные камни. Это был самый лёгкий приговор, о котором они только могли мечтать.

– Не сомневаюсь, что вы не повторите своих ошибок и не совершите новое преступление. Не нужно доказывать, что я неправ, юная леди.

– Не буду, сэр, – пролепетала она сквозь слёзы, – даю слово, сэр.

– Винни? – кричит Ава в телефон. – Ты тут?

– Я тут, – говорит Винни. Что ещё она может сказать? Ава и теперь проявила себя как настоящая отличница.

Чтобы отпраздновать это событие, Винни позволяет себе сверх необходимости покинуть дом и прогуляться до элитного винного магазина за бутылочкой шампанского. На обратном пути она замечает знакомую неуклюжую фигуру. Он говорит с охранником жилого комплекса. Она отбегает к автобусной остановке и делает вид, что изучает расписание. На мужчине бейсболка, и она не может сказать наверняка, тот ли это человек или другой. Она ждёт, пока мужчина не уйдет, а, дождавшись, подходит к будке охранника.

– Добрый день, мисс Чжоу, – говорит он. – Вы уже пообедали?

– Да, а вы? – спрашивает она. – И кстати, с кем это вы говорили? Этот человек мне показался знакомым, может, мы из одного города.

– А из какого вы города?

– Из Сямэня, – она берёт пакет с шампанским в другую руку.

– А, тогда это вряд ли он. Его акцент похож на кантонский.

Кожу предплечий начинает покалывать.

– Ясно. И чего он хотел?

– Он занимается ландшафтным дизайном и хотел узнать, ищем ли мы садовников. Я посоветовал ему связаться с владельцами. Мне-то откуда знать? Я всего лишь охранник.

– Верно, – говорит она, – верно.

Следующие несколько недель китайская пресса утверждает, что признание Босса Мака было получено под принуждением. Винни знает, что это хороший знак; значит, правительство его поддерживает. Она ожидает, что «Мак Интернейшнл» будет серьёзно оштрафована и подвергнется усиленным проверкам в течение нескольких лет, чтобы владельцы международных брендов успокоились и не воспринимали всё слишком серьёзно. Конечно, в краткосрочной перспективе они потеряют клиентов, но со временем бренды вернутся, не в силах сопротивляться экономии средств.

По совету Авы Винни не заходит в соцсети и сосредотачивает все силы на новом предприятии. После ещё нескольких бесплодных встреч, на одной из которых похотливый менеджер по продажам намекнул, что, если они с Винни станут хорошими друзьями, он сделает исключение и будет работать с ней, она наконец подписывает контракт с маленькой, но подающей надежды компанией, выращивающей бриллианты, и надеется, что эта компания может стать их партнёром на долгие годы. Она приняла решение в тот момент, когда руководитель отдела продаж, женщина примерно того же возраста, что и Винни, вложила ей в ладонь визитную карточку с номером своего мобильного телефона, сказав: не стесняйтесь, звоните или пишите, если вам что-то понадобится. Значит, женщина не сомневалась, что в её работе нет ничего предосудительного.

Уладив это, Винни готовится вернуться в Америку.

Она не стала бы основывать свою несуществующую ювелирную компанию в Хопкинтоне, штат Нью-Гэмпшир, если бы ей самой не хотелось там жить. Она присматривает дом, классический кирпичный коттедж в стиле Кейп-Кода. Простой и симметричный – такой мог бы изобразить Анри, если бы его попросили нарисовать домик – и бесконечно непохожий на её прежнюю квартиру из стали и стекла в Лос-Анджелесе. Коттедж расположен на улице с причудливым названием Спрус-лейн. Она представляет себе неторопливые вечерние прогулки по ней, представляет, как машет рукой соседям, вероятно, принимающим её за одну из тех миллениалов, что стараются рано достичь финансовой независимости и уйти на пенсию. Почему бы не поддержать это заблуждение? Она может сказать им, что заработала кучу денег на новых технологиях, после чего переехала сюда, чтобы воссоединиться с природой: выращивать овощи, учиться разделывать мясо, вести блог о безотходном производстве.

Разве так важно, что она не была в Нью-Гэмпшире и не может увидеть ни город, ни дом вживую? Деловитый и весёлый агент по недвижимости заверил ее, что дом готов к заселению, и не стоит беспокоиться о флагштоке у двери, его могут убрать до приезда Винни.

По правде говоря, хотя Винни никогда не призналась бы в этом агенту, ей нравится американский флаг, развевающийся перед входом, так же как ей нравятся минималистичные шкафы и стены, обитые деревянными панелями. Она даже попросила оставить ситцевые портьеры, доходившие до самого пола. Агент сказал, что бывшие владельцы дома – учителя на пенсии, которые много лет преподавали в великолепной школе-интернате в соседнем городке. Винни представляет себе крепких и румяных седых стариков в клетчатых рабочих рубашках и брюках цвета хаки, бодро разгуливающих на свежем воздухе. Они вырастили прекрасный деревенский сад с пышными азалиями и кизиловыми деревьями, за которыми Винни предстоит научиться ухаживать. За всю жизнь у неё никогда не было собственного сада, и триста шестьдесят тысяч долларов наличными кажутся ей более чем справедливой ценой за эту привилегию.

Все это время она покидает жилой комплекс только в случае необходимости и всегда высматривает потрепанный Ниссан и неуклюжего мужчину, но больше их не видит.

Однажды утром ее внимание привлекает заголовок на сайте «Нью-Йорк Таймс»: LVMH уходит из Китая. Из статьи она узнает, что недавние разоблачения в «Мак Интернейшнл» побудили «Луи Виттон Моет Хеннесси» пригрозить прекратить сотрудничество с китайскими фабриками, а другие конгломераты предметов роскоши намекают, что последуют их примеру.

Внезапно китайские СМИ переобуваются в воздухе. Включив телевизор, Винни наблюдает разоблачение роскошного образа жизни Мэнди Мак. Полёты первым классом в Париж и Милан, коллекция туфель от Маноло Бланика, новая Тесла помадно-красного цвета – в общем, есть на что посмотреть. Фото, постоянно мелькающее на новостных каналов, взято непосредственно из ее аккаунта в Инстаграме: Мэнди в оранжевом бикини расслабляется на палубе сверкающей яхты, а вокруг сверкают элитные белые коттеджи на скалах Санторини.

Обитатели форумов тут же разражаются ругательствами:

Маки и подобные им магнаты – пятно на совести нашей нации.

Международные бренды никогда больше не будут нам доверять, и все из-за этих кровопийц.

Богачи думают, что им всё сойдет с рук. За решётку их!

Из «Либерейшн Дейли» Винни узнает, что вице-мэр Гуанчжоу понижен в должности до директора по санитарии, а бывший начальник полиции находится под следствием по обвинению во взяточничестве. Впервые за несколько недель она проверяет аккаунты Мэнди в социальных сетях. Последний пост – фотография, сделанная на пресс-конференции в прошлом месяце, с подписью: Спасибо всем за поддержку. Я не остановлюсь, пока папу не освободят. Мэнди Мак ушла в тень.

В чём дело? Она вышла из соцсетей, чтобы сосредоточиться на спасении отца, или прячется в курортном отеле в каком-то отдалённом месте без доступа к внешнему миру? В любом случае, все указывает на масштабное общественное порицание, на поиск козлов отпущения, намеренный уничтожить Маков и их сообщников, включая Винни, если её местонахождение будет обнаружено правительством, или приспешниками Маков, или и теми, и другими.

Она отправляет сообщение графическому дизайнеру, сообщает, что планы изменились, ей нужен этот паспорт как можно скорее. Она повязывает на голову шарф, надевает пальто и солнцезащитные очки и выходит из квартиры. Врывается в дверь маленькой парикмахерской в конце квартала, мимо которой проходила уже много раз. Это грязное, по-спартански обставленное заведение, единственная сотрудница – женщина средних лет с нимбом химически завитых кудрей – сидит, откинувшись на спинку, в виниловом кресле.

– Мисс, вы уверены? – спрашивает она, выслушав просьбу Винни.

– Абсолютно, – отвечает Винни. – Я планировала это несколько месяцев.

– Ну ладно, – с сомнением говорит парикмахер, перебирая густую гриву Винни, доходящую до середины груди. – Это же просто волосы, правда? Они отрастут.

Через полчаса Винни выходит из салона, и её не узнать. Несмотря на сомнительное чувство стиля парикмахера, она сделала именно то, о чём просила Винни – растрепанную пикси с маленькой детской чёлкой.

Дождавшись выходных, Винни садится в Боинг 787, направляющийся в Ньюарк. Идя по проходу, она обводит глазами салон бизнес-класса, отчасти ожидая, что вновь увидит неуклюжего мужчину. Убрав ручную кладь и заняв своё место, она отказывается от предложения стюардессы выпить перед взлётом и не сводит глаз с пассажирской двери.

– Не волнуйтесь так. Лететь безопаснее, чем ехать, – говорит мужчина, сидящий через проход.

Он американец, в Пекине, вероятно, был по делам, возможно, связанным с технологиями, судя по его безупречно белым кроссовкам «Найк» и дорогим спортивным штанам.

– Кто сказал, что я боюсь лететь? – удивляется Винни.

Это один из тех шумных, дружелюбных людей, обожающих звук собственного голоса. Он хохочет, но замолкает, заметив, что Винни даже не улыбнулась в ответ. Она отворачивается к окну, надеясь, что это отобьёт у него желание продолжать разговор, и, к её радости, он переключается на пассажира напротив.

Каждый раз, когда стюардессы совещаются друг с другом, или с пилотом, или с агентом на входе, Винни вжимается в кресло, как бы убедительно ни звучал в её голове голос Авы: никто, кроме меня, понятия не имеет, где ты находишься. Никто, кроме меня. Никто. Никто. Никто. Только я.

– Поужинаете? – спрашивает бортпроводник.

Хотя Винни и не может представить себе, что съест хоть один кусочек, она кивает.

– А у вас была возможность ознакомиться с меню?

Винни качает головой. Её язык – кусок сырого мяса; кажется, он заполняет весь её рот. Делая усилие, чтобы чётко сформулировать слова, она говорит, что согласна на любой вариант для вегетарианцев.

В конце концов пассажиры пристегиваются ремнями безопасности, двери закрываются, и бортпроводники занимают свои места. Проходит целая вечность, но вот наконец самолет несётся по взлётно-посадочной полосе, набирая скорость, прежде чем подняться в небо.

Винни выдыхает. Середина декабря, и город внизу – серый и унылый. Пройдёт меньше месяца, и жители Пекина проснутся и увидят тонкий снежный покров, а дети выбегут играть на улицы. Пройдёт меньше месяца, и Мэнди Мак попадёт в объектив, возвращаясь в свой дом в Дунгуане, а Кайзер Ши, предполагаемый вдохновитель всего этого, будет взят под стражу полицией.

Но сейчас Винни может думать только о своём новом саде, дремлющем на холодном ветру в ожидании первых предвестников весны. Прежде чем выключить телефон, она пишет Аве короткое сообщение: я возвращаюсь домой.

Эпилог

В день, когда она может покинуть пределы юрисдикции, Ава прощается с сыном. Ей не по себе, она волнуется, ей всё кажется, она забыла что-то важное, хотя она несколько раз сверилась со своим списком. За всё время, что она находилась на испытательном сроке, она не отлучалась от Анри больше чем на час, но сегодня сын не разделяет её беспокойства, так он увлечён конструктором.

Два года назад, после того как Аве вынесли приговор, она начала бракоразводный процесс и вместе с Анри перебралась в квартиру в Лоуэр-Пак-Хайтс. Сначала она боялась, что сын будет недоволен таким ограниченным пространством, но оказалось, он может часами сидеть у окна, выходящего на Буш-стрит, и наблюдать за автомобилями, которые проносятся мимо. Она сама проводит время, подрабатывая регистратором в стоматологической клинике по соседству – наличие работы обязательно для успешного прохождения испытательного срока. Она не против – отвечает на звонки, записывает пациентов на приём к серьёзному, чуть грубоватому дантисту. На днях он подарил ей целую упаковку леденцов на палочке без сахара для Анри. Он единственный, кто согласился предоставить ей работу, несмотря на её судимость.

Она садится на корточки рядом с сыном.

– Что ты строишь, пещеру? – спрашивает она. – Ипподром? Американские горки?

Он молча крепит одну пластиковую плитку к другой. Она проверяет телефон и видит, что такси подъедет через несколько минут.

– Пожалуйста, ответь на мой вопрос.

– Это автобусная остановка, мам.

Её сердце сжимается. Она с гордостью смотрит на Марию. Каждый день Анри радует её новыми словами, и она понятия не имеет, как у него это получается. После полутора лет еженедельных визитов к логопеду врач сам предложил сократить их до ежемесячных. Она в последний раз целует сына в макушку и встаёт.

– Бумажка с номером Оли – на холодильнике, – говорит она Марии.

– Я знаю.

– Я буду звонить каждый вечер в шесть часов.

– Хорошо.

– Оли будет забирать его в пятницу вечером и привозить обратно в субботу вечером.

– Ава, – отвечает Мария, – мы это переживём.

– Хорошо, хорошо.

Она всегда будет признательна Марии за то, что та вернулась. Поначалу даже предложение полной оплаты за неполный рабочий день – до часу дня Анри был в детском саду – оставило её равнодушной. И наконец Ава изложила ей ту же речь, которую произнесла перед семьей, друзьями, потенциальными работодателями: что Винни воспользовалась ее уязвимостью, манипулировала ей, заставила совершить преступление. Что этот период совершенно точно остался позади. Она даже сжала руку Марии обеими руками и сказала: вы лучше всех знаете меня настоящую.

И что ответила Мария? На миг она склонила голову набок и посмотрела на Аву, и комната тут же наполнилась её громким смехом; эхом отдаваясь от стен, он раскатисто грохотал в ушах Авы.

Что? – хотела спросить Ава. – Что смешного?

Мария смеялась и смеялась, схватившись за живот, задыхаясь, утирая настоящие слёзы, которые катились из глаз, словно она была чёртовым смайликом.

– Ава, – отсмеявшись, сказала она, – на это иммигрантское дерьмо могут купиться белые, но не я.

Придя в себя, она поставила ей одно условие: чтобы Ава воздерживалась от разговоров о своей работе, о том, как прошёл день и как у неё настроение. Если это не имело отношения к Анри, Мария не хотела об этом знать.

Ава забыла о своих обидах и согласилась. Теперь она целует Анри в последний раз.

– До свидания, мама, – говорит он хриплым голосом, как у Рода Стюарта. Она обувается, берёт за ручку «Роллаборд».

– Если встретишь тётю Винни, скажешь ей, что я скучаю?

Ава оборачивается и смотрит на сына. С его руки свисает видавший виды норковый шарик, друг тех далёких лет. Где Анри его нашел?

Разве она взяла его с собой, когда они переезжали?

– Тётя Винни здесь больше не живёт, помнишь? Мама с ней не общается.

– Я знаю, мам, – говорит он, запихивая шарик в карман шорт. – Просто если встретишь.

Ава смотрит на Марию, поражённая. Няня ходит взад-вперёд по гостиной, собирает разбросанные игрушки.

– Вам пора, – говорит она. – Я ничего не слышала.

Манчестерский аэропорт совсем простой: единственный терминал, потёртое ковровое покрытие, минимум безопасности. Ава обводит глазами зал прибытия, задаваясь вопросом, узнает ли она изменившееся лицо своей подруги. А вот и она! Закутанная в какой-то спальный мешок, с короткой стрижкой под пушистой шапочкой, Винни словно снова стала её однокурсницей, полной энергии и ненасытного любопытства.

Когда их взгляды встречаются, Ава чувствует, как вспыхивают её щёки. Она сама не понимает, почему так смущена. Её рука взмывает к волосам, постриженным чуть ниже мочки уха – эту причёску Винни еще не видела. Аве так понравился новый образ, что она не меняла его с тех пор, как ей вынесли приговор.

– Классная стрижка, – говорит Винни.

– Классное лицо, – отвечает Ава.

А потом – она не уверена, кто из них инициатор – они обнимаются, и она глубоко вдыхает запах своей подруги, которая пахнет теперь не дорогой туалетной водой, а травой, дождём, древесным дымом. Она оборотень, эта Винни, всем сердцем принимающая любые обстоятельства. Она настолько самобытна, что изменения, кажется, только ещё больше усиливают то, кто она есть на самом деле.

– Не могу поверить, что мы здесь, – говорит Ава.

– А я могу, – отвечает Винни.

– Да брось. Это я сказала, что план сработает.

– Но это я знала, что ты справишься, – Винни берёт подругу под руку, они соприкасаются лбами и смеются.

По пути к парковке Винни рассказывает Аве о своём новом доме. Соседи просто чудо, такие милые и доброжелательные. Она думает завести золотистого ретривера. Она ждёт не дождётся, когда покажет Аве старые магазинчики на главной улице. Ава пытается уловить в её словах хоть немного сарказма или иронии, но не может.

Увидев американский флаг возле дома Винни, Ава хихикает.

– Что? – спрашивает Винни. – Он шёл в комплекте с домом, и если честно, мне он очень нравится.

Они устраиваются в гостиной на мягком диване в бело-голубую полоску.

– Мне кажется, – говорит Ава, – что на днях я опять его видела, он шёл вдоль квартала, – она рассказывает Винни, что спряталась за колонной и вся дрожала, не в силах взять себя в руки.

Винни напоминает Аве, что Кайзер Ши не имеет права на условно-досрочное освобождение в ближайшие четыре года, а остальные – Мэнди, начальник полиции, вице-мэр – никогда не рискнут приехать в США. Они ещё не пришли в себя, столкнувшись с правительственными репрессиями, и боятся за свою свободу больше, чем хотят лишить свободы Аву. Всё это Винни говорила и раньше.

– Я знаю, я знаю, – отвечает Ава. – Но моё подсознание считает иначе.

– Скажи своему подсознанию, что они охотятся за мной – но только никогда не поймут, где я.

Ава обводит взглядом комнату – пастельные тона, тёмное дерево.

– Ну, это точно последний вариант, который пришёл бы им в голову.

Винни ухмыляется.

– А вот он бы не удивился.

Её глаза затуманиваются. Она имеет в виду Босса Мака, конечно. Его не стало почти два года назад – через месяц после ареста печень окончательно ему отказала. Ава спешит ее утешить.

– Оли говорит, что медицинская бригада сделала всё возможное, чтобы в конце облегчить его боль. Он не мучился, – всё это она тоже уже говорила.

– Ты познакомилась с его новой невестой? – спрашивает Винни.

Ава мотает головой.

– Она пару недель назад вместе с Оли приезжала за Анри, но не вышла из машины. Мне кажется, она неплохой человек. Оли стал спокойнее, расслабленнее, – и Анри она тоже нравится. Сын зовёт её Мими, уменьшительно-ласкательно от Мириам. Когда Ава впервые услышала это прозвище, это вывело её из равновесия, но не потому, что приревновала сына, а потому, что впервые заглянула в его мир, в ту часть, где ей нет места.

– Конечно, Оли стал спокойнее. Она же не местная? Наверняка позволяет ему командовать.

– Ну хватит, – говорит Ава, но ей приятна поддержка со стороны подруги.

Винни достает бутылку пино нуар, наполняет два больших бокала. Они медленно потягивают вино, наблюдая, как удлиняются тени на паркетном полу.

– Чуть не забыла, – Винни идёт к шкафу в прихожей и возвращается с белым мешочком, который кладет на колени Аве.

– Что это? – Ноздри Авы раздуваются от слабого животного запаха. Её пульс учащается. Её пальцы быстро развязывают шнурок и вытаскивают кроваво-красную крокодиловую «Биркин».

В последний раз она видела эту сумку в кузове фургона вместе с другими ценностями, конфискованными Министерством внутренней безопасности.

– Как ты её достала? – изумляется Ава.

– Подождала, пока они продадут её с аукциона.

Ава вертит сумку в руках. Крокодиловая кожа сохранила свой первозданный зеркальный блеск. Пластиковая защитная лента на палладиевой фурнитуре не повреждена.

– Сколько ты заплатила?

– Какая разница? – Винни хлопает её по спине декоративной подушкой. – Она имеет сентиментальную ценность.

Ава никогда не слышала, чтобы её подруга так беззаботно говорила о деньгах, и когда она указывает на это, Винни пожимает плечами. – Потому что я не привязываюсь к предметам самим по себе. Без эмоций и историй это просто вещи.

Ава точно знает, что она имеет в виду. Сумкой никогда никто не пользовался и, вероятно, не будет, но Ава всегда будет хранить ее как талисман, символ бесстрашия и силы, всего, чему её научила Винни.

– У меня тоже есть для тебя кое-что, – говорит Ава. Она расстёгивает чемодан, достаёт простой почтовый конверт и вручает его Винни.

Внутри, завёрнутый в ткань, лежит выращенный в лаборатории трехкаратный круглый бриллиант размером с ноготь. Он сверкает на ладони Винни, как метеор. Ава включает свет, а Винни достаёт ювелирную лупу и пинцет и изучает камень. Как и было обещано, он совершенен – идеально неровный, с безупречными изъянами, готовый к обмену на натуральный бриллиант в элегантной платиновой оправе.

На этот раз они будут нанимать мужчин брачного возраста, мужчин, которые будут отчитываться только перед ними. И когда статный солидный покупатель зайдёт в салон «Тиффани», «Шопард» или «Гарри Уинстон», чтобы вернуть обручальное кольцо, совершенно подавленный отказом невесты, какой продавец не захочет помочь ему немного унять боль, смягчив ситуацию?

– Изысканно, – говорит Винни и кладёт камень на стол. – Начнем со следующего месяца, с Бостона.

Бриллиант подмигивает в свете лампы, будто кокетливая девушка.

– Слушай, – говорит Ава, – но ты мне всё-таки расскажи. Как ты это сделала? Как ты заплатила за вступительные баллы?

Винни едва не давится вином, как актриса в комедийном сериале. Она запрокидывает голову и кудахчет – иначе этот пронзительный звук не назвать. Ава задумывается, не свихнулась ли подруга, живя одна в этом маленьком городке.

Наконец Винни ставит бокал на стол и отвечает:

– Я никому не платила. Этот тест – ерунда.

Ава тут же сожалеет, что подняла эту тему.

– Мне очень жаль, я не знала…так, значит, у твоего папы правда был инсульт?

– Нет, с папой всё было в порядке, – отвечает Винни. – Эти маленькие принцы платили мне за то, чтобы я сдавала за них экзамены. Вот так я смогла набрать высший балл. Путём постоянных упражнений. И поступила в Стэнфорд.

– Ты шутишь!

– Это хорошо оплачивалось. Разве ты не читала новости?

– А как же твоя стипендия? А тётя?

Винни эффектно закатывает глаза.

– Этого едва хватало на оплату учёбы. Оставались еще комната и питание, учебники, медицинская страховка.

И тут Ава хохочет и поднимает тост за свою подругу, а потом тост за эту безумную страну, сводящую с ума других. Сначала она пыталась отговорить Винни вернуться. Ей казалось, что будет безопаснее и проще оставаться за пределами США, скажем, в Женеве, Буэнос-Айресе или Мехико. У них не было причин находиться в одном месте. Но когда Винни позвонила и сказала, что нашла этот дом, Ава поняла, что иначе быть не может. Винни любила Босса Мака – в этом Ава никогда не сомневалась, – но ещё больше она любила Америку. Это была её страна, страна для самых странных из странных и самых смелых из смелых. Именно Винни показала Аве, что такое эта страна: лесной пожар, лобовое столкновение, испуганная лошадь, норовящая сбросить седока, чертова беспилотная машина. Это единственное место в мире для таких фриков: как они, торгашей, мошенников, единорогов, королев. Винни – воплощение американской мечты, и вот что всех бесит, бесит, бесит – что у неё хватило наглости нарушить правила игры и забрать весь выигрыш.

Теперь очередь Винни задаваться вопросом, что Ава находит таким забавным. Ей самой смеяться не хочется, но Ава до краёв полна радостью и жизнелюбием.

– Что мы сделали это, – говорит она. – Что мы победили в этой чёртовой игре.

Они чокаются, допивают вино и переходят к деловым вопросам.

Благодарственное слово

Спасибо Мишель Брауэр, Джессике Уильямс, Дане Кукафке, Оре Агбай-Уильямс, Джулии Эллиотт, Эллисон Уоррен и всем сотрудникам «Аэвитас Креатив Менеджмент», Уильяму Морроу и «Боро Пресс». Ким Ляо, Бет Нгуен, Риз Квон и Эйми Фан. Национальному совету искусств Сингапура, Программе творческого мастерства Наньянского технологического университета и Культурному центру Тодзи.

Спасибо авторам многочисленных книг, благодаря которым я смогла написать этот роман; особенно мне помогли «Делюкс: как роскошь утратила свой блеск» Даны Томас, «Фабричные девчонки: из деревни в город в меняющемся Китае» Лесли Т. Чанг и «Прибыль за кровь: как американские потребители невольно финансируют террористов» Ванессы Нойманн.

Спасибо Кэти Ши, Стивену Лину и покойной Ивонн Чуа. Нельсону Луо, Эрику Чжоу, Ширли Ни и всем сотрудникам «Ситой Групп». Доверенному лицу, первому читателю и эксперту по всем вопросам – Ванессе Хуа. Мэтью Сэйлсесу, моей путеводной звезде. Моим родителям и моей семье. И, как всегда, Асмин.

Примечания

1

Кольца из золота или платины, по кругу украшенные драгоценными камнями.

2

Британский певец (род. 1945), занимает 32-е место в списке ста величайших певцов по версии журнала G.

3

Игра, участники которой по очереди достают блоки из основания деревянной башни и кладут их наверх, делая башню всё более высокой и всё менее устойчивой

4

Шпинат с жареным индийским сыром.

5

Отсылка к Вуди Аллену и его браке с приёмной дочерью Сун-И Превин.

6

По мнению некоторых, в Китае принято обрабатывать плоды вредными химическими составами.

7

Преимущество, предоставляемое более слабому участнику спортивных состязаний для уравнивания шансов на успех.

8

Крупа, полученная из крахмала ствола саговой пальмы.

9

«Осушим стаканы» (кит.)

10

Пойдём, мой маленький (франц.)

11

Не волнуйся (франц.)

12

Опиоидный анальгетик.

Content

Кирстен Чен
Подделка

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть II

12

13

14

15

16

17

18

Эпилог

Благодарственное слово

Примечания