Э. М. Делафилд

Дневник провинциальной дамы

E. M. Delafield

THE DIARY OF A PROVINCIAL LADY THE PROVINCIAL LADY GOES FURTHER

© Е. В. Матвеева, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

* * *

Маленькие и большие повседневные катастрофы она претворяет в смех.

The Times

До Бриджет Джонс с ее дневником была героиня Э. М. Делафилд, скрупулезно фиксировавшая свою борьбу с высокомерными соседями, неразговорчивым мужем и строптивыми гиацинтами.

The Independent

Великолепно, просто великолепно.

Daily Telegraph

* * *

Эдме Элизабет Моника Дэшвуд, дочь графа Анри Филипа Дюкареля де ля Пастюра, служила медсестрой в Первую мировую войну и во вспомогательной службе противовоздушной обороны во Вторую, а в промежутке успела вырастить детей, посетить США и СССР (и даже поработать в советском колхозе), а также под псевдонимом Э. М. Делафилд написать несколько десятков популярных книг, очаровав миллионы читателей в диапазоне от домохозяек до премьер-министров и заслужив титул наследницы Джейн Остин. Цикл ее романов «Дневник провинциальной дамы», имеющих немало автобиографических элементов, – это шедевр юмористической прозы XX века, сравнимый с произведениями П. Г. Вудхауза.

Кристофер Фаулер

(The Independent)

Дневник провинциальной дамы

Посвящается

редактору и создателям журнала

«Время не ждет»[1],

на страницах которого впервые появился этот дневник

7 ноября. Сажаю луковичные в горшки. В разгар работы приезжает с визитом леди Бокс. Изображаю радость и упрашиваю располагаться, ведь «я как раз заканчиваю». Леди Б. решительно направляется к креслу, занятому двумя готовыми горшками и мешочком древесного угля, но я успеваю перенаправить ее к дивану.

Она спрашивает, знаю ли я, что высаживать луковичные слишком поздно. Надо в сентябре или, на худой конец, в октябре. А луковицы гиацинтов стоит заказывать только в Харлеме. Название голландской фирмы не разбираю, но говорю, что полагаю своим долгом покупать товары, произведенные в Британской империи. До сих пор считаю, что ответ отличный. Как нарочно, вскоре в гостиную входит Вики и спрашивает:

– Мамочка, это луковицы, которые мы купили в «Вулвортсе»?[2]

Леди Б. остается на чай. (NB. Ломтики хлеба с маслом слишком толстые. Сказать Этель.) Обсуждаем луковичные, Голландскую Школу Живописи, Жену Нашего Викария, ишиас и «На Западном фронте без перемен»[3].

(Вопрос: Как совершенствоваться в искусстве светской беседы, если круглый год живешь в деревне?)

Леди Б. спрашивает про детей. Отвечаю, что дела у Робина (называю его «сын», чтобы леди Б. не подумала, будто я слишком им горжусь) в школе идут довольно хорошо и что, по мнению мадемуазель, у Вики начинается простуда.

Леди Б. спрашивает, понимаю ли я, что детям совершенно необязательно Регулярно Болеть и что простуды можно избежать, если ежеутренне, до завтрака, промывать ребенку нос соленой водой. На ум приходят несколько довольно колких и остроумных ответов, но, увы, уже после того, как леди Б. увозит ее «бентли».

Заканчиваю с луковичными и опускаю их в погреб. Потом решаю, что там слишком сквозит, и переношу горшки на чердак.

Кухарка говорит, что с плитой что-то неладно.

8 ноября. Роберт проверяет плиту, говорит, что все в порядке, и предлагает просто открывать заслонки. Кухарка очень рассержена и, наверное, попросит расчет. В попытке ее задобрить говорю, что у Робина в школе скоро родительский день, мы уедем в Борнмут и работы по дому не будет. Кухарка строго отвечает, что тогда они в наше отсутствие займутся уборкой. Хотелось бы верить.

Приготовления к поездке в Борнмут существенно омрачены открытием, что, доставая чемоданы с чердака, Роберт разбил три горшка с посадками. Говорит, что я же собиралась поставить их в погреб, вот он и не ожидал, что они на чердаке.

11 ноября. Борнмут. Убеждаюсь, что история ходит кругами. Та же гостиница, та же беготня по школе в поисках Робина, те же родители, большинство из которых остановились в той же гостинице. Мы с другими родителями произносим все те же реплики, что и в прошлом году, и в позапрошлом. Говорю об этом Роберту. Он не реагирует. Не хочет повторяться? Напрашивается вопрос: может, Роберт все же ко мне прислушивается, пусть внешне и не реагирует?

Робин с виду похудел. Говорю об этом Классной Даме. Та бодро отвечает, что нет же, за этот триместр он скорее набрал вес, и тут же начинает рассказывать о Пристройке к школе. (Вопрос: Зачем школам надо непременно возводить новые Пристройки примерно каждые полгода?)

Забираем Робина. Он успевает несколько раз пообедать и съедает довольно много конфет. С ним друг, и мы ведем обоих к замку Корф[4]. Мальчики лазят по развалинам, Роберт молча курит, а я сижу на камнях. Какая-то дама называет «хрупкой» полуразрушенную башню, простоявшую так несколько веков. Чуднóй эпитет. Та же дама, перелезая через остаток мощной крепостной стены, называет его откуда-то упавшим обломком.

Ведем мальчиков ужинать в гостиницу. Робин говорит, пока его приятель не слышит:

– Хорошо ведь было гулять с Уильямсом?

Спешно выражаю радость, оттого что нам выпала такая честь.

После ужина Робин отводит мальчиков в школу, а я сижу в холле с другими матерями, и каждая из нас о своем сыне отзывается критически, а о чужих – восторженно.

Меня спрашивают, что я думаю о романе «Гарриет Хьюм»[5], но я не знаю, что ответить, поскольку его не читала. С грустью думаю, что повторяется ситуация с «Орландо»[6], о котором я рассуждала с умным видом, а потом прочла и ничегошеньки не поняла.

Роберт приходит спать очень поздно и говорит, что уснул за чтением «Таймс». (Вопрос: Ради этого надо было приезжать в Борнмут?)

Последняя почта приносит открытку от леди Б. с вопросом, помню ли я, что 14 ноября собрание Женского института[7]. Ни за что не стану отвечать.

12 ноября. Дома со вчерашнего дня. Поразительно, сколько хозяйственных бедствий всегда случается за время отсутствия. Из-за неполадок с плитой нет горячей воды, а еще Кухарка говорит, что вся баранина ушла и надо сходить к мяснику, невзирая на погоду. В отличие от баранины, простуда Вики никуда не ушла. Мадемуазель говорит: «Ah, cette petite! Ell ne sera peut-être pas longtemps pour ce bas monde, madame»[8]. Надеюсь, это просто французская склонность драматизировать ситуацию.

Роберт читает «Таймс» после ужина и отправляется спать.

13 ноября. Интересный, но обескураживающий итог длительной дискуссии с Вики о существовании, а также расположении места, которое она упорно называет А. Д. Решительно настроена быть прогрессивным родителем и заверяю ее, что такого места не было, нет и не будет. Вики настаивает, что есть, и ссылается на Библию. Становлюсь прогрессивнее, чем когда-либо, и заявляю, что теории о вечных муках придуманы для устрашения человечества. Вики негодующе парирует, что ее они совершенно не пугают, ей нравится думать про А. Д. Решаю, что дискуссия зашла в тупик и что Вики вольна предаваться этому чуднóму развлечению.

(Вопрос: Как прогрессивным родителям реагировать на то, что современные дети противятся прогрессу?)

Очень обеспокоена письмом из Банка, где говорится, что мой кредит превышен на целых Восемь Фунтов, четыре шиллинга и четыре пенса. Не понимаю, как так вышло, поскольку была уверена, что оставалось еще Два Фунта, семь шиллингов и шесть пенсов. С беспокойством обнаруживаю, что суммы на счетах, в шкатулке и в чековой книжке не сходятся. (NB. Найти конверт, на котором я записала борнмутские расходы, и клочок бумаги – возможно, последнюю квитанцию за бакалею – с записью про оплату долга наличными. Это может прояснить ситуацию.)

Затаскиваю чемодан на чердак и бросаю взгляд на горшки с посадками. Кажется, тут побывал кот. Если так, то это последняя капля. Скажу леди Бокс, что отправила все луковичные больной приятельнице в дом престарелых.

14 ноября. Приходит посылка с лучшей Книгой Месяца. Разочарование. История местности, которая меня не интересует, написанная автором, который мне не нравится. Заворачиваю ее обратно в упаковочную бумагу и выбираю другую книгу из Предложенного Списка. В буклетике, присланном с книгой, пишут, что именно так обычно читатель и поступает, тем самым совершая «главную ошибку в жизни». Очень неприятное чувство – не столько оттого, что я совершила (возможно) ошибку всей жизни, сколько от неутешительного вывода: мы все так похожи, что прозорливые авторы способны с завидной точностью предсказать наше поведение.

Не стоит упоминать ничего из этого в разговоре с леди Б., которая и так с раздражающей надменностью высказывается о самой идее выбора Книги Месяца, мол, она не нуждается в том, чтобы ей указывали, что читать. (Хотелось бы придумать на это ответ поостроумнее.)

Со второй почтой приходит письмо от моей давней школьной подруги Сисси Крэбб, интересующейся, можно ли ей остановиться у нас на две ночи по пути в Норидж. (Вопрос: Зачем ей в Норидж? Удивительно, что кто-то вообще туда ездит, там живет или оттуда происходит. Нет, так думать некрасиво. Мы очень мало знаем о своей стране! На ум приходит чье-то высказывание по этому поводу, однако вспомнить его целиком не удается.)

Сисси пишет, что мы столько лет не виделись и наверняка сильно изменились. P.S. Помню ли я милый старый пруд и День испанской маранты? С некоторым трудом припоминаю пруд в глубине отцовского сада Сисси, но испанская маранта меня не на шутку озадачивает. (Вопрос: Может, это из рассказов о Шерлоке Холмсе? Звучит похоже.)

Отвечаю Сисси, что мы будем рады ее видеть и что после стольких лет разлуки нам будет о чем поговорить! (Это неправда, но не переписывать же теперь письмо.) Испанскую маранту не упоминаю.

Роберт, похоже, не в восторге от новости о грядущем визите старинной школьной подруги. Спрашивает, как нам ее развлекать. Предлагаю показать ей сад и запоздало вспоминаю, что время года неподходящее. Добавляю, что в любом случае будет приятно поболтать о старых добрых деньках. (Это снова напоминает мне о загадочной испанской маранте.)

Отдаю Этель распоряжения насчет гостевой комнаты. Очень досадно, что один из синих подсвечников сломан, а прикроватный коврик в чистке и вернуть его к нужному времени не получится. Забираю коврик из гардеробной Роберта, надеясь, что он не заметит его отсутствия.

15 ноября. Роберт замечает-таки отсутствие коврика и говорит, что тот ему очень нужен. Возвращаю коврик, а в гостевую комнату забираю старый линялый половичок из детской. Мадемуазель обижается и жалуется Вики (а та передает мне), что в этой стране к ней относятся как к пустому месту.

17 ноября. Старинная школьная подруга Сисси Крэбб должна прибыть трехчасовым поездом. Сообщаю об этом Роберту, и он говорит, что ему совершенно некогда ехать ее встречать, у него заседание приходского правления, но в итоге соглашается пожертвовать заседанием. Тронута. К сожалению, сразу после его отъезда приходит телеграмма о том, что старинная школьная подруга опоздала на пересадку и приедет только в семь вечера. Значит, ужин придется передвинуть на восемь, что не понравится Кухарке. Передать новость на кухню с Этель не получится, потому что она до вечера выходная, приходится идти самой. Кухарка недовольна. Роберт возвращается со станции, тоже недовольный. Мадемуазель почему-то восклицает: «Il ne manquait que ҫa!»[9] (Упрек совершенно безосновательный, поскольку неприезд Сисси Крэбб лично ей не доставляет никаких неудобств. В который раз думаю, что французы бестактны.)

Этель возвращается к работе с опозданием на десять минут и спрашивает, нужно ли разжечь камин в гостевой комнате. Отвечаю, что еще не настолько холодно, решив, что Сисси теперь не заслуживает такой роскоши. Устыдившись, разжигаю камин сама. Он дымит.

Роберт громко спрашивает снизу, что за Дым. Кричу в ответ, что так, Ерунда. Роберт поднимается, открывает окно, закрывает дверь и говорит, что так дым уйдет Быстро. Не хочется возражать, что из-за открытого окна комната выстынет.

Играю с Вики в лудо[10] в гостиной.

Роберт засыпает за чтением «Таймс», но просыпается вовремя, чтобы совершить вторую вылазку на станцию. К счастью, на этот раз он возвращается с Сисси Крэбб, которая располнела и то и дело повторяет, что мы обе очень изменились, хотя говорить это было вовсе не обязательно.

Веду ее наверх – из-за открытого окна в гостевой комнате холодно, как в ледяном дворце, и камин все еще чадит, но меньше. Сисси говорит, что комната милая, и я оставляю ее, сказав, чтобы обязательно попросила, если ей что-нибудь понадобится. (NB. Предупредить Этель, что она должна приходить, когда зазвонит колокольчик из гостевой комнаты. Но надеюсь, не зазвонит.)

Переодеваясь к ужину, спрашиваю Роберта, что он думает о Сисси. Он говорит, что слишком мало ее знает, чтобы судить о ней. Интересуюсь, считает ли он ее симпатичной. Он говорит, что не думал об этом. Спрашиваю, о чем они разговаривали по пути со станции. Роберт не помнит.

19 ноября. Последние два дня выдались чрезвычайно трудными, поскольку неожиданно выяснилось, что Сисси Крэбб на строгой диете. Из-за этого Роберт ее невзлюбил. Совершеннейшая невозможность быстро добыть лимоны или чечевицу излишне усложняет домашнее хозяйство. За ланчем Мадемуазель настойчиво возвращается к теме диеты и несколько раз восклицает: «Ah, mon doux St. Joseph!»[11], что я считаю богохульством и прошу ее никогда больше так не выражаться.

Консультируюсь у Сисси Крэбб насчет луковичных, которые выглядят так, будто их погрызли мыши. Она выносит вердикт: Неограниченный Полив – и рассказывает мне про свои луковичные в Норидже. Теряю энтузиазм.

Применяю Неограниченный Полив к луковичным (вода частично просачивается сквозь половицы чердака на лестничную площадку) и переношу половину горшков в погреб, так как, по словам Сисси Крэбб, на чердаке слишком душно.

Днем заходит Жена Нашего Викария. Говорит, что родственники ее знакомых когда-то жили под Нориджем, но, как их зовут, она запамятовала. Сисси Крэбб отвечает, что, если бы мы назвали имена этих родственников, вполне вероятно оказалось бы, что она их знает и даже встречала. Сходимся на том, что мир тесен. Обсуждаем Ривьеру, новые упражнения для талии, прислугу и Рамсея Макдональда[12].

22 ноября. Сисси Крэбб уезжает. Настоятельно приглашает меня погостить у нее в Норидже (где она с двумя кошками живет в однокомнатной квартире и готовит себе чечевицу на газовой плитке). Отвечаю, что с удовольствием приеду. Прощаемся, рассыпаясь в любезностях.

Провожу все утро за написанием писем, которые пришлось отложить из-за визита Сисси.

Приходит приглашение от леди Бокс отужинать и познакомиться с ее друзьями – выдающимися литераторами, которые сейчас гостят в ее доме. Один из них – автор некой «Симфонии трех полов». Не решаюсь признаться, что никогда о такой не слышала, поэтому просто принимаю приглашение. Справляюсь о «Симфонии трех полов» в библиотеке, не особо надеясь на успех. Сомнения полностью подкрепляются тоном, которым мистер Джонс отвечает, что такой книги в библиотеке нет и никогда не было.

Спрашиваю Роберта, какое платье лучше надеть к леди Бокс: Голубое или Черно-золотое. Он отвечает, что хоть то, хоть это. Уточняю, не помнит ли он, в каком я была там в прошлый раз. Не помнит. Мадемуазель говорит, что в Голубом, и предлагает внести в Черно-золотое небольшие изменения, которые сделают его неузнаваемым. Я соглашаюсь, и она вырезает большие куски ткани на спине. Прошу: «Pas trop décolletée»[13], и Мадемуазель с умным видом отвечает: «Je comprends, madame ne désire pas se voir nue au salon»[14].

(Вопрос: Не повредит ли Вики, что французы порой ведут себя престранно?)

Рассказываю Роберту про выдающихся друзей-литераторов без упоминания «Симфонии трех полов». Он ничего не отвечает.

Твердо решила, что, если леди Б. отрекомендует нас выдающимся литераторам или кому-то еще как «наш Управляющий» и «жена нашего Управляющего», сразу же покину дом.

Сообщаю об этом Роберту. Он ничего не говорит. (NB. Выставить парадные туфли на окно, чтобы выветрился запах бензина.)

25 ноября. Утром иду на стрижку и маникюр по случаю званого ужина у леди Б. Хотелось бы новую пару нарядных чулок, но этому препятствует огорчительная переписка с Банком, по-прежнему утверждающим, что мой кредит превышен, а еще довольно неприятное письмо от господ Фриппи и Коулмена, требующих с обратным письмом отправить чек и погасить задолженность. Решаю не говорить об этом Роберту, потому что вчера пришел счет за уголь, и пишу господам Ф. и К. вежливое письмо с обещанием выслать чек в ближайшие дни. (Надеюсь, они решат, что я просто не могу найти чековую книжку.)

Черно-золотое Мадемуазель перешила очень неплохо, а вот прическу приходится пять раз переделывать, потому что завивка не ложится как надо. К сожалению, Роберт заходит в комнату именно тогда, когда я крашу губы новой дорогой помадой, и результат ему совсем не нравится.

(Вопрос: Если бы удавалось чаще заманивать Роберта в Лондон, стал бы он шире смотреть на вещи?)

Уверена, что мы опоздаем, так как автомобиль не заводится, но Роберт отказывается переживать по этому поводу. Вынуждена признать, что его невозмутимость оправданна, поскольку мы приезжаем раньше всех и даже леди Б. еще не спустилась в гостиную. Насчитываю по меньшей мере десяток горшков с римскими гиацинтами. (Возможно, они выращены одним из садовников, что бы там ни утверждала леди Б. Решаю совершенно ничего про них не говорить, хотя и сознаю, что это не вполне благородно с моей стороны.)

Спускается леди Б. в серебристом кружевном платье – подол почти касается пола, а линия талии соответствует новой моде. Леди Б. платье, может быть, и не идет, но рядом с ним платья остальных дам выглядят старомодными.

Кроме нас, присутствуют еще девять человек, большинство из которых сейчас гостят в доме. Никого никому не представляют. Решаю, что дама в голубом одеянии, похожем на ковер, возможно, и есть автор «Симфонии трех полов».

Объявляют, что ужин подан, и леди Б. тихонько говорит мне:

– Я посадила вас рядом с сэром Уильямом. Он интересуется вопросом водоснабжения, и я подумала, что вы бы хотели обсудить с ним местные нужды.

Удивительно, но мы с сэром Уильямом почти сразу пускаемся в обсуждение Контроля Рождаемости. Откуда и как вообще возникла эта тема, сказать не могу, но нахожу ее гораздо более предпочтительной, чем вопрос водоснабжения. Роберт сидит на другом конце стола рядом с «Симфонией трех полов». Надеюсь, ему весело.

Разговор становится всеобщим. Беседуем (кроме Роберта) о книгах. Мы все говорим, что (а) прочитали «Добрых друзей»[15], (б) это очень длинная книга, (в) американский Книжный Клуб выбрал ее лучшей Книгой Месяца и наверняка у нее огромные продажи и (г) продажи в Америке – вот Настоящий Показатель Популярности. Затем переходим к обсуждению «Урагана над Ямайкой»[16] и говорим, что (а) это довольно короткая книга, (б) нам она ужасно не понравилась или, наоборот, понравилась и (в) Настоящие Дети и вправду ведут себя В Точности Так. Стихийно возникшее меньшинство утверждает: не может быть, чтобы дети не заметили гибели Джона; мол, во все остальное еще можно поверить, но только не в это. Завязывается оживленная дискуссия. Мы с бледным молодым человеком в очках, сидящим от меня по левую руку, говорим о Ямайке, где ни он, ни я никогда не бывали. Это приводит нас (непонятно как) к обсуждению охоты на оленей, а затем – гомеопатии. (NB. Если найдется время, интересно будет проследить логику перехода с одного на другое. Еще одна мысль, и гораздо более неприятная: возможно, таковой не существует.) Доходим до обмена мнениями по поводу выращивания огурцов в парнике, но тут леди Б. поднимается с места.

Переходим в гостиную, и все выражают восторг при виде зажженного камина. В гостиной очень холодно. (Вопрос: Может, это полезно луковичным?) Дама в голубом ковре распускает волосы, которые, по ее словам, она отращивает, и снова их забирает. Все принимаются рассуждать о прическах. С грустью думаю, что, похоже, все в мире, кроме меня, отрастили или отращивают длинные волосы. Леди Б. говорит, что Теперь не встретишь никого с Короткой Стрижкой нигде: ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Нью-Йорке. Чепуха.

В ходе вечера обнаруживается, что голубой ковер не имеет никакого отношения к литературе, а работает государственным санитарным инспектором и что «Симфонию трех полов» написал бледный молодой человек в очках. Леди Б. спрашивает, удалось ли мне поговорить с ним на тему извращений, поскольку его рассуждения по этому поводу всегда очень забавны. Отвечаю уклончиво.

В гостиную заходят мужчины, и, как раз когда в комнате становится чуть теплее, все направляются в бильярдную, где леди Б. затевает неприятную игру, требующую умелого обращения с бильярдными шарами и Точного Глазомера, которым большинство из нас не обладает. Роберт играет хорошо. С радостью делаю вывод, что бильярд – более надежный способ обрести признание, чем авторство «Симфонии трех полов».

По пути домой хвалю Роберта, но он ничего не отвечает.

26 ноября. За завтраком Роберт говорит, что, пожалуй, мы уже не в том возрасте, чтобы засиживаться где-либо настолько поздно.

Фриппи и Коулмен сожалеют, что больше не могут отсрочить оплату долга, а посему просят оказать им любезность и выслать чек с ответным письмом, иначе, к своему огромному прискорбию, будут вынуждены предпринять Дальнейшие Шаги. Написала в Банк письмо с просьбой перевести Шесть Фунтов, тринадцать шиллингов и десять пенсов со Сберегательного Счета на Текущий. (Чтобы Сберегательный Счет не закрылся, на нем оставлено Три Фунта, семь шиллингов и два пенса.) Решаю отложить плату молочнику до следующего месяца, а услуги чистки покрыть частично. Это дает возможность отправить господам Ф. и К. чек, который я датирую 1 декабря – днем, когда истек крайний срок погашения задолженности. Финансовая нестабильность очень изматывает.

28 ноября. Ф. и К. присылают квитанцию и заверяют, что и впредь будут крайне внимательны к моим пожеланиям, но явно по-прежнему далеки от понимания тех усилий, какие мне пришлось приложить, дабы уладить ситуацию.

1 декабря. Телеграмма от дорогой Роуз с известием, что она прибывает в Тилбери[17] 10-го числа. Телеграфирую, что рада приезду и встречу в Тилбери 10-го. Говорю Вики, что ее крестная, моя лучшая подруга, возвращается домой спустя три года жизни в Америке. Вики спрашивает: «А мне подарок привезет?» Я возмущена такой меркантильностью и жалуюсь Мадемуазель, которая отвечает: «Si la Sainte Vierge revenait sur la terre, madame, ce serait notre petite Vicky»[18]. Категорически не соглашаюсь. В другом настроении Мадемуазель бы первая назвала Вики «ce petite démon enragé»[19].

(Вопрос: Всегда ли представители романских народов так искренни, как хотелось бы?)

3 декабря. Радиограмма от дорогой Роуз, которая в итоге прибывает в Плимут 8-го числа. Снова выражаю радость и заверяю, что встречу ее в Плимуте.

Роберт занимает неодобрительную позицию и говорит, что это – Напрасная Трата Времени и Денег. Не знаю, о чем это он, о телеграммах или о Плимуте, но решаю не уточнять. Поеду 7-го. (NB. До отъезда заплатить бакалейщику и пожаловаться, что в прошлый раз имбирное печенье было слишком мягким. Но сначала убедиться, что Этель хорошо закрывала банку.)

8 декабря. Плимут. Приехала вчера вечером. Ужасный шторм, пароход задерживается. Очень переживаю, что Роуз, должно быть, страдает от морской болезни. Ветер завывает и дует так, что в гостинице трясутся стены; всю ночь дождь хлещет по стеклу. Мне не нравится номер; в голову закрадывается неприятная мысль, что здесь, возможно, совершили убийство. А труп спрятали за дверью в углу. Вспоминаю все книги с подобным сюжетом и не могу уснуть. Наконец открываю потайную дверь. За ней большая кладовка и никаких трупов. Снова ложусь в постель.

Утром шторм бушует сильнее, еще больше переживаю, что Роуз, возможно, вынесут на берег без чувств.

Иду в пароходную контору и узнаю, что на пристани надо быть в десять часов.

Умудренная опытом, беру с собой манто, складной стульчик и «Американскую трагедию», потому что это самая толстая книга, какую удалось найти. Дождь прекращается. Остальные встречающие оглядываются на меня и завистливо смотрят на складной стульчик. Старушка в черном ковыляет туда-сюда. Испытываю угрызения совести и предлагаю ей стульчик.

– Спасибо, – отвечает она, – но у меня на стоянке «даймлер», могу в нем посидеть, когда захочу.

Обескураженно возвращаюсь к чтению «Американской трагедии».

Книга довольно тягостная, но я читаю ее уже часа два, и тут полицейский сообщает, что, если я желаю подняться на борт парохода, к нему сейчас пойдет бот. Перемещаюсь туда вместе со стульчиком и «Американской трагедией». Сорок минут читаю. (NB. Спросить Роуз, правда ли жизнь в Америке такая, как в книге.)

Далее следуют пренеприятные полчаса. Стульчик скользит по палубе, и я вынуждена отложить «Американскую трагедию».

Вокруг в больших количествах ходят люди, внешний вид которых говорит о том, что они имеют отношение к морскому делу. Они поглядывают на меня, и один спрашивает, хорошо ли я переношу качку. Нет, плохо. Откуда-то из волн неожиданно выныривает пароход; на все стороны свешивают тросы. Стоит мне углядеть Роуз, как огромные волны отгоняют бот от парохода.

Успокаиваюсь при мысли, что Роуз явно не надо нести на берег, но вскоре чувствую, что кое-кого другого, возможно, понадобится.

Еще волны, еще тросы и кипучая деятельность повсюду.

Возвращаюсь к стульчику, но на «Американскую трагедию» нет сил. Человек в зюйдвестке говорит мне, мол, вы, мисс, сидите на проходе.

Перемещаюсь вместе со стульчиком и «Американской трагедией» в другой угол. Человек в болотных сапогах говорит, что меня тут затолкают.

Новое перемещение вместе со стульчиком и «Американской трагедией». Слегка радует, что меня назвали «мисс».

Вижу Роуз с причудливых ракурсов, поскольку бот то поднимается, то опускается на волнах. Наконец спускают трап, и я вместе со стульчиком и «Американской трагедией» добираюсь до парохода. Слишком поздно понимаю, что и стульчик, и «Трагедию» можно было оставить на боте.

Дорогая Роуз чрезвычайно благодарна за все усилия, которые я предприняла, чтобы ее встретить, но заявляет, что прекрасно переносит качку и всю ночь крепко спала, несмотря на шторм. Изо всех сил подавляю необоснованную досаду.

9 декабря. Роуз погостит у нас два дня перед тем, как уехать в Лондон. Говорит, что во Всех американских домах Всегда Тепло. Роберт с раздражением заявляет, что во Всех американских домах Ужасно Перетоплено и Очень Душно. Разумеется, его заявления имели бы больший вес, побывай он хоть раз в Америке. Также Роуз постоянно рассказывает о том, как хорошо в Америке налажена Телефонная Связь, и просит стакан холодной воды за завтраком, чего Роберт не одобряет.

Во всем остальном милая Роуз совершенно не изменилась и предлагает мне останавливаться в ее квартирке в Уэст-Энде так часто, как захочу. С благодарностью принимаю предложение. (NB. Как же Роуз непохожа на старинную школьную подругу Сисси Крэбб с ее однокомнатной квартирой и газовой плиткой в Норидже! Однако не буду проявлять снобизм.)

По совету Роуз поднимаю луковичные из погреба в гостиную. Несколько ростков явно проклюнулись, но вид у них нездоровый. Роуз считает, что из-за слишком частого полива. Если так, винить в этом надо только Сисси Крэбб. (NB. Либо убрать горшки на второй этаж, либо предупредить Этель, чтобы в следующий раз провела леди Бокс в малую гостиную. Дискутировать с ней о луковичных я больше не в силах.)

10 декабря. Утром Роберт жалуется на скудный завтрак. Вряд ли овсянка, омлет, гренки, мармелад, булочки, черный хлеб и кофе – достаточное основание для такой претензии, но признаю, что овсянка слегка подгорела. Говорю, что сразу вспоминается Джейн Эйр[20] и сиротская школа Ловуд. Аллюзия не имеет успеха. Роберт предлагает позвать Кухарку, и мне стоит огромных усилий убедить его, что подобное действие чревато катастрофой.

В конце концов захожу на кухню сама и подбираюсь к теме пригоревшей овсянки окольными путями и с чрезвычайной осторожностью. Как и ожидалось, Кухарка выражает полное недоумение и заявляет, что это снова из-за плиты. Еще говорит, что срочно требуются пароварка, котел для рыбы и детские кружечки. Спрашиваю про недавно купленный сервиз, и мне показывают ручку от кружки, расколотое на три части блюдце и кружку с, такое впечатление, откушенным краем. Чувствую, что, если продолжать расспросы, обидится Мадемуазель. (NB. Французы крайне чувствительны, из-за чего с ними порой сложно иметь дело.)

Читаю биографию и письма недавно почившей знаменитости и, как это часто бывает, поражаюсь тому, сколь сильно ее корреспонденция отличается от писем менее знаменитых дам. Чуть ли не на каждой странице длинные нежные письма от других знаменитостей, афористичные заметки от литераторов и политиков, стихотворные признания в любви от мужа и даже малолетних детей. Безуспешно пытаюсь представить, что Роберт напишет нечто подобное в случае, если я обрету славу (исключено). Дорогая Вики тоже вряд ли станет излагать на бумаге свои чувства (если они у нее вообще есть).

Со второй почтой приходит письмо от Робина. Как всегда, очень ему рада, но лаконичное сообщение о том, что некоего одноклассника по фамилии Бэггз высекли, а приходящий учитель, мистер Гомпшоу, не пришел, потому что у него болит горло, не выдерживает никакого сравнения с длинными и красочными посланиями, которые, будучи в отъезде, всегда получала знаменитость, чью биографию я только что читала.

Остальные письма: счет от аптекаря (NB. Спросить Мадемуазель, как два тюбика пасты «Гиббз» израсходовались за десять дней), открытка от настройщика фортепиано, где он с огромным количеством грамматических ошибок сообщает, что придет завтра, и брошюра об Истинной Трезвости.

Очень любопытно, на каком основании Судьба распределяет свои Дары. Хотелось бы в таком случае верить в Реинкарнацию. В воображении рисуются жизненные обстоятельства, необратимо изменившиеся к лучшему, где среди прочего мы с леди Б. поменялись местами.

(Вопрос: Размышления на абстрактные темы – пустая трата времени?)

11 декабря. Роберт все еще ворчит по поводу вчерашнего завтрака и неожиданно интересуется, почему бы не Подать Окорок. Строго отвечаю, что окорок уже заказан, но доставлен будет к Рождеству, когда приедут гости – брат Роберта Уильям с женой Анжелой. Роберт в полном ужасе переспрашивает, мол, неужели Уильям с Анжелой приедут уже в Рождество? Вопрос нелепый, поскольку они были приглашены еще несколько месяцев назад по инициативе самого же Роберта.

(Вопрос: Не типичен ли для представителей человеческого рода неоправданный оптимизм, порождающий ложное убеждение, что, если о светских визитах договариваться задолго до назначенной даты, они вовсе не состоятся?)

Вики и Мадемуазель приносят с прогулки бело-рыжего котенка и утверждают, что он бездомный и оголодавший. Вики наливает в блюдечко молока и бурно радуется. Проявляю слабость и соглашаюсь, чтобы котенок остался «только на ночь».

(NB. Напомнить завтра Вики, что папочка не любит кошек.) Мадемуазель ведет себя очень по-французски главным образом в вопросе кошек, и мне приходится ее осадить. Она blessée[21], и все трое удаляются в классную комнату.

12 декабря. Роберт говорит, не может быть и речи о том, чтобы взять к нам бродячего котенка. Мол, кота, который живет на кухне, более чем достаточно. Однако под влиянием уговоров Вики постепенно сменяет гнев на милость. Теперь все зависит от того, кот это или кошка. Вики с Мадемуазель объявляют, что пол им известен и котенка уже зовут Наполеон. Не чувствую в себе достаточно способностей продолжить дискуссию на французском. Садовник категорически не согласен с Вики и Мадемуазель, тогда они переименовывают котенка, играющего со старым теннисным мячиком, в Хелен Уиллс[22].

Внимание Роберта (возможно, к счастью) переключается на загадочную неполадку водопровода. Слова «направить поток» кажутся мне описанием чудесного библейского деяния.

Намекаю Мадемуазель, что не стоит поощрять неблагоразумные попытки Х. Уиллс проникнуть в нижние комнаты.

13 декабря. Поток направлен куда надо. Хелен Уиллс остается с нами.

16 декабря. Бушует ненастье, улицы затопило, полуповаленные деревья склонились к земле под причудливыми углами. Леди Бокс звонит сообщить, что на следующей неделе отбывает на юг Франции, потому что ей Необходимо Солнце. Говорит, что мне тоже стоит поехать, а то у меня вид измочаленный. Подобный эпитет кажется совершенно неуместным и обидным, хотя совет, возможно, и продиктован благими намерениями.

Почему бы просто не сесть в поезд, интересуется леди Б., и не махнуть во Францию, где Голубое Небо, Синее Море и Солнце Светит По-летнему? Могла бы дать исчерпывающий ответ, но воздерживаюсь, поскольку в лексиконе леди Б. слово «расходы», очевидно, отсутствует. (NB. Можно придумать интересную тему для дискуссии на очередном заседании Женского института. Например: «Воображение и унаследованное состояние – несовместимые понятия». Однако, если подумать, от этой темы, пожалуй, веет социализмом.)

В ответ неискренне заявляю, будто очень люблю Англию даже зимой. Леди Б. призывает меня не поддаваться провинциальному мышлению.

Отъезд леди Б., сопровождаемый настойчивыми просьбами пересмотреть мое решение насчет юга Франции. Вежливо, но неубедительно изображаю колебания и обещаю позвонить, если передумаю.

(Вопрос: Правда же, что зачастую на кривую дорожку лжи нас толкает бестактная настойчивость окружающих?)

17 декабря, Лондон. После длительной дискуссии с Робертом, который считает, что Все прекрасно заказывается по Почте, еду к дорогой Роуз на два дня за покупками к Рождеству.

Выезжаю первым утренним поездом, чтобы иметь в своем распоряжении целый день. Беру с собой старый кожаный чемодан Роберта, собственный фибровый, большой букет хризантем в оберточной бумаге для Роуз, маленький сверток с сэндвичами, дамскую сумочку, меховое манто на случай похолодания, книгу в дорогу и иллюстрированный еженедельник, который Мадемуазель любезно преподнесла мне на вокзале. (Напрашивается вопрос: Нельзя ли было обойтись без какой-нибудь из этих вещиц? И если да, то без какой?)

Водружаю поклажу на багажную полку и раскрываю журнал с готовностью предаться безграничной праздности, вызванной непривычным отсутствием домашних обязанностей.

На первой остановке в вагон заходит дама и садится напротив. У нее умеренное количество дорогих с виду вещей, красная сафьяновая шкатулка для драгоценностей и новехонький (без библиотечного ярлычка) экземпляр «Жизни сэра Эдварда Маршалла-Холла»[23]. Все это напоминает мне о леди Б. и вызывает рецидив Комплекса Неполноценности.

Оставшиеся места занимают пожилой джентльмен в гетрах, невзрачная дама в плаще и молодой человек, напоминающий карикатуры Артура Уоттса[24]. Он листает «Панч»[25], а я сижу и гадаю, нет ли там уоттсовских карикатур и уловил ли он сходство, а если уловил, то раздосадован или, наоборот, доволен.

Отвлекаюсь от этих бесполезных переживаний, потому что пожилой джентльмен неожиданно приходит в возбуждение и клянется, что на него откуда-то капает. Все устремляют взгляды на потолок, и дама в плаще неопределенно замечает, что, мол, «с трубами» такое «часто бывает». Кто-то высказывает сумасбродное предложение выключить печку. Пожилой джентльмен отрицает все эти версии и заявляет, что «капает с багажной полки». Мы все с ужасом смотрим на хризантемы для Роуз, с которых регулярно срываются крупные капли. Совершенно устыдившись, я убираю хризантемы, извиняюсь перед пожилым джентльменом и снова сажусь напротив высокомерной незнакомки, которая все это время не отрывалась от «Жизни Сэра Э. Маршалла-Холла» и теперь еще больше напоминает мне леди Б.

(NB. Поговорить с Мадемуазель о том, что не стоит без спросу совать цветы в воду перед тем, как завернуть их в бумагу.)

Погружаюсь в чтение иллюстрированного еженедельника. Там сообщают, что лорд Тото Финч (см. вкладыш) сделал снимки (фото ниже) Самых Прелестных Ножек в Лос-Анджелесе, принадлежащих английской Светской Львице и (вот совпадение) близкой родственнице пэра-заводчика скаковых лошадей, а по совместительству – отца всем известных светских щеголей-близнецов (портрет на развороте).

(Вопрос: Куда катится наша развлекательная периодика?)

Переключаюсь на рассказ, но бросаю чтение на самом интересном месте, поскольку никак не могу найти страницу XLVIIb, где рассказ должен продолжаться. Перехожу к идеям Рождественских Подарков. Автор статьи уверяет, что подарки должны отражать индивидуальность и в то же время быть уместными, красивыми, но практичными. Так почему бы не приобрести Набор туалетных принадлежностей с эмалевыми вставками за 94 фунта 16 шиллингов 4 пенса или Набор хрусталя, точную копию раннеанглийского сервиза, по умеренной цене 34 фунта 17 шиллингов 9 пенсов?

Действительно – почему?

Умиляет то, что далее автор напрямую обращается к Дарителям, Которые Ограничены в Средствах, хотя мои средства не подпадают даже под это определение. «Оригинальность подарка компенсирует его пустячную цену». Разве не обрадовались бы многие из моих друзей курсу процедур (шесть за пять гиней) в салоне красоты «Мадам Долли Варден»[26] на Пиккадилли?

Не могу представить ни как делаю такой подарок Жене Нашего Викария, ни тем более – ее реакцию на него и, как обычно, решаю ограничиться календарем за шиллинг и шесть пенсов с изображением горы Скафелл[27] на закате.

(И все же какое-то время тешу себя фантазией, что уверяю леди Б., будто от всей души дарю ей самый что ни на есть рождественский подарок: курс Упражнений для Снижения Веса и Массаж от Морщин.)

Прибытие в место назначения прерывает этот полет фантазии.

Вынуждена взять от вокзала такси, главным образом из-за хризантем (их не совсем сподручно везти с двумя чемоданами и манто на эскалаторе, к которому я все равно отношусь с опаской и неприязнью, да и, скорее всего, сойду с него Не С Той Ноги), но еще из-за того, что квартира Роуз расположена в модном районе – вдали от метро.

Дорогая Роуз встречает меня чрезвычайно тепло и очень признательна за хризантемы. Воздерживаюсь от упоминания инцидента с пожилым джентльменом.

19 декабря. Покупка рождественских подарков – крайне утомительное занятие. В универмаге «Арми энд нейви»[28] столбенею, думая, что потеряла список подарков, но он обнаруживается, когда я дохожу до отдела детской литературы. Заодно выбираю книгу для милого Робина и в сотый раз жалею, что Вики заказала игрушечную оранжерею и ничто другое ее не устроит. Очевидно, пожелание выполнить не получится. (NB. При первой же возможности поискать сказку про яйцо птицы Рух[29] и рассказать ее Вики.)

Роуз советует сходить в «Селфриджес»[30]. Я отвергаю эту идею, но в конце концов иду туда, нахожу восхитительную, хотя и дорогую игрушечную оранжерею и сразу же непатриотично ее покупаю. Роберту решаю не говорить.

Выбираю подходящие дары для Роуз, Мадемуазель, Уильяма и Анжелы (они будут у нас гостить, так что подарки должны быть уровнем повыше, чем календари) и безделушки для остальных. Не могу выбрать между крошечным, почти до невидимости, блокнотом и очень красивой открыткой для Сисси Крэбб, но в конце концов выбираю блокнот, так как он поместится в обычный конверт.

20 декабря. Роуз ведет меня на пьесу Сент-Джона Эрвина[31], и я очень приятно провожу время. Одна дама в соседнем ряду спрашивает другую: «Почему бы тебе не написать пьесу, дорогая?» – «Времени нет, столько дел!» – отвечает подруга. Оторопеваю. (Вопрос: А я сама могла бы написать пьесу? Мог бы кто угодно писать пьесы при наличии свободного времени? Сент-Дж. Э. живет в одном графстве со мной, но вряд ли это веский повод написать ему и спросить, как он умудряется найти время для сочинения пьес).

22 декабря. Возвращаюсь домой. Луковичные в одном из горшков набрали цвет, но скудный.

23 декабря. Встречаю Робина на станции. Он потерял билет, пакетик сэндвичей и носовой платок, но зато при нем большой деревянный ящик с заклиненной внутри маленькой полочкой. Не иначе как результат работы на уроках по Столярному Мастерству (дорогостоящие дополнительные занятия) и одновременно рождественский подарок. Счет, конечно, пришлют позже.

Робин говорит, что надо непременно купить пластинку с песенкой «Из-за Иззи»[32] (NB. Часто тревожусь, что мои милые дети демонстрируют полное отсутствие художественного вкуса во всех областях: живописи, литературе, музыке… Поневоле прослушав купленную пластинку четырнадцать раз подряд, только укрепляюсь в этом убеждении.)

Робин и Вики очень трогательно радуются встрече друг с другом. Мадемуазель восклицает: «Ah, c’est gentil!»[33] – и достает носовой платок. Преувеличенная реакция, учитывая, что через полчаса она же приходит ко мне с жалобой: Р. и В. так расшумелись, что с потолка в детской сыплется штукатурка. Увещеваю шалунов успокоиться. В ответ они со второго этажа поют «Из-за Иззи». Расстраиваюсь, так как их пение служит лишним подтверждением печального факта: ни у той ни у другого нет и никогда не будет музыкального слуха.

В полчетвертого приезжают Уильям с Анжелой. Хотелось бы, чтобы чай подали раньше, но не хочу сердить слуг, так что сперва показываю гостям их комнаты, которые они уже не раз видели. Обсуждаем, что нового у родственников. Появляются Робин и Вики, по-прежнему поющие «Из-за Иззи». Анжела говорит, что они выросли. У нее на лице написано, что так отвратительно себя вести могут только дурно воспитанные дети. Она рассказывает, что недавно гостила у одной семьи, и, по ее словам, получается, что тамошние дети – необыкновенные чистюли и очаровательные умницы. И уж конечно – музыкально одарены и прекрасно играют на фортепиано.

(NB. Прием пищи – лучший способ развлечь гостя. Еще бы сократить промежуток от чая до ужина или добавить между ними какой-нибудь перекус.)

За ужином снова говорим о родственниках: слышно ли что-нибудь от бедного Фредерика, что там со свадьбой у Молли и собирается ли бабушка снова на восточное побережье летом. Сержусь, поскольку Роберт с Уильямом засиживаются в столовой почти до десяти вечера, тем самым задерживая слуг.

24 декабря. Всем семейством отправляемся на детский праздник в соседнем приходе. Робин трижды говорит «Черт!» в присутствии тамошнего священника, причем это слово он не использует ни до, ни после, а, очевидно, приберегает специально для такого случая. В остальном праздник проходит очень хорошо, за исключением того, что я снова натыкаюсь на новую соседку с фермы, куда все никак не схожу с визитом вежливости. Ее зовут миссис Сомерс, и, по слухам, она разводит Пчел. Во время чаепития оказываюсь за столом рядом с ней, но в голову не приходит ни единого вопроса про Пчел, кроме: «Как вы их находите?» Оставляю неуместный каламбур при себе и завожу разговор о Подготовительной Школе. (Интересно отметить, что не найти родителя, который слышал бы о Подготовительной Школе чужого чада. Вопрос: Означает ли это, что в стране чересчур много таких учреждений?)

После ужина готовлю детские подарки, которые будут разложены по рождественским чулкам. Уильям, к сожалению, наступает на стеклянную деталь кукольного мебельного гарнитура, предназначенного в подарок Вики, но благородно предлагает в качестве компенсации шиллинг. Я отказываюсь. На вежливые препирательства уходит много времени. В одиннадцать дети еще не спят. Анжела предлагает сыграть в бридж и спрашивает про миссис Сомерс, которую мы видели в соседнем приходе и которая, кажется, интересуется Пчелами? (Очевидно, А. преуспела в искусстве светской беседы больше меня, но вслух я этого не признаю́.)

Рождество. Радостный, но утомительный день. Робин и Вики всем довольны и почти все время что-то жуют. Вики дарит тете Анжеле маленький квадратик материи, на котором крестиком вышит голубой ослик. Не знаю, то ли извиняться, то ли нет. В итоге решаю промолчать, но намекаю Мадемуазель, что, пожалуй, стоило выбрать другой рисунок для вышивки.

Наверное, дети слишком часто попадаются на глаза, поскольку ближе к чаю Анжела начинает рассказывать мне, что у младших Мейтлендов такая очаровательная детская и они проводят там весь день, за исключением долгих прогулок с гувернанткой и собаками.

Уильям спрашивает, не из Дорсетшира ли миссис Сомерс, ну, та женщина, которая разбирается в Пчелах.

Мысленно помечаю себе, что обязательно должна нанести визит миссис Сомерс в начале следующей недели. И заранее почитать что-нибудь про Пчел.

На ужин холодная индейка и сливовый пудинг, так что слуги отдыхают. Анжела разглядывает луковичные и спрашивает, почему я решила, что они расцветут к Рождеству. Вместо ответа предлагаю всем лечь спать пораньше.

27 декабря. Отъезд Уильяма и Анжелы. Испытываю некоторое потрясение, когда Анжела напоследок спрашивает, знаю ли я, что это она под псевдонимом Интеллигенция на прошлой неделе выиграла конкурс во «Время не ждет». Естественно, я даже не подозревала об этом, но поздравляю Анжелу, ни словом не обмолвившись, что тоже подавалась на конкурс и ничего не выиграла.

(Вопрос: Судьи «ВНЖ» точно компетентны в вопросах литературы? Или они так завалены работой, что уже не способны выносить справедливые вердикты?)

Днем еще детский праздник с изысками и большим количеством гостей. Матери в черных шляпках стоят у стен и беседуют о садоводстве, книгах и о том, как трудно удержать слуг в деревне. Чай флегматично передают друг другу по залу, а детям накрывают в другой комнате. Вики и Робин ведут себя хорошо, я хвалю их по дороге домой, но позже Мадемуазель сообщает мне, что нашла целую коллекцию шоколадного печенья в кармане Викиного нарядного платьица.

(NB. Стоит ли указать Вики на то, что подобное поведение свидетельствует о нехватке благоразумия, хороших манер, опрятности и просто честности?)

1 января 1930 года. Детский праздник у нас. Очень и очень утомительно, все осложняется сильной непогодой, из-за которой половина гостей не приехала и есть серьезные опасения насчет приезда фокусника.

Решаю подавать детям чай в столовой, а взрослым – в кабинете и освободить гостиную для игр и представления. Немногочисленная мебель перенесена в мою спальню, где я постоянно на нее натыкаюсь. Горшки с луковичными переставляются с прохода на подоконники в коридоре, на что Мадемуазель говорит: «Tiens! Ça fait un drôle d’effet, ces malheureux petits brins de verdure!»[34] Мне эта характеристика совсем не нравится.

Дети священника из соседнего прихода приезжают слишком рано, и их проводят в совершенно пустую гостиную. Ситуацию спасает появление Вики в новом зеленом нарядном платье и с четырьмя воздушными шариками.

(Вопрос: Почему семьи духовенства столь непунктуальны и на любые праздники неизменно приезжают либо первыми, либо последними?)

Поражена тем, насколько разнится поведение матерей: некоторые изо всех сил помогают с играми и идеями, другие просто отсиживаются. (NB. Справедливости ради, скорее отстаиваются, поскольку стулья рано заканчиваются.) Решаю в будущем по возможности отправлять Робина и Вики на праздники одних, потому что, с точки зрения хозяйки, принимать детей без родителей гораздо предпочтительнее. Кое-как организовываю игру «Апельсины и лимоны»[35], поскольку одновременно с умным видом отвечаю на реплики одной из матерей по поводу Выставки Итальянской Живописи в Берлингтон-Хаусе[36]. Неожиданно для себя говорю, что картины восхитительны, хотя сама их еще не видела. Понимаю, что это недоразумение следует сразу прояснить, но не делаю этого и невольно еще сильнее увязаю в паутине лжи. Хотела бы понять, насколько я виновата в сложившемся положении вещей, но на это нет времени.

Чаепитие проходит хорошо. Мадемуазель берет на себя столовую, я – кабинет. Роберт и единственный присутствующий отец среди гостей (по возрасту больше похожий на дедушку) передают чай, а в перерывах обсуждают охоту на крупного зверя и последние выборы.

Фокусник приезжает с опозданием, но дети принимают его очень хорошо. Заканчивается праздник выуживанием подарков из кадки с отрубями, причем в итоге на ковре, детской одежде и в доме в целом оказывается больше отрубей, чем изначально помещалось в кадке. Странное явление, но подобное наблюдалось и раньше.

Гости разъезжаются с семи до половины восьмого, и Робин выпускает Хелен Уиллс и собаку, которые были заперты, потому что боятся хлопушек.

Мы с Робертом весь вечер помогаем слугам восстановить в доме порядок и пытаемся вспомнить, куда были убраны пепельницы, часы, безделушки и чернила.

3 января. В деревне охота на лис. Роберт соглашается взять с собой Вики на пони. Я, Робин и Мадемуазель идем к почте, откуда начнется действо. Робин говорит про Оливера Твиста, но ни словом не упоминает охоту, а на лошадей, собак и охотников взирает с полным равнодушием. Поражена такой невосприимчивостью к происходящему, но чувствую, что в ней наверняка кроется некий глубинный смысл по Фрейду. Также чувствую, что Роберт отнесся бы к этой гипотезе с неодобрением.

Встречаем множество соседей-охотников, и все задают Робину поразительно глупый вопрос: «Ты не верхом?», а меня спрашивают, много ли у нас повалило деревьев в последнее время, но, не дожидаясь ответа, начинают рассказывать о своем количестве пострадавшей растительности.

Мадемуазель смотрит на гончих и говорит: «Ah, cest bons chiens!»[37], а еще восхищается лошадьми – quelle bêtes superbes[38], – но предусмотрительно держится подальше от любой живности, и я следую ее примеру.

Вики мило смотрится на пони. Принимаю комплименты с небрежным и слегка недоуменным видом, дабы показать, что я – прогрессивная мать, которая с иронией относится к чрезмерной суете вокруг детей.

Мадемуазель комментирует отъезд охотников: «Voilà bien le sport anglais!»[39] Робин интересуется, можно ли уже уйти, и съедает плитку молочного шоколада. Возвращаемся домой, и я пишу письмо с заказом в магазин, открытку мяснику, два послания о Женских институтах и одно – о Девочках-Скаутах, записку дантисту с просьбой назначить прием на следующей неделе и делаю в блокнотике пометку о том, что должна нанести визит миссис Сомерс с фермы.

В ужасе недоумеваю, как на это мог уйти весь вечер.

Роберт с Вики возвращаются поздно. Вики в грязи с ног до головы, но невредима. Мадемуазель уводит ее и больше ничего не говорит про le sport anglais.

4 января. Прекрасный день и значительное потепление вселяют надежду на то, что при некотором везении миссис Сомерс не окажется дома, и я отправляюсь на ферму. Миссис Сомерс, наоборот, дома. Нахожу ее в гостиной и при взгляде на бархатное платье с орнаментом сразу думаю, что оно хорошо бы смотрелось на мне. Никаких признаков Пчел, и я прикидываю, как бы поумнее про них спросить, но миссис Сомерс неожиданно заявляет, что у нее гостит матушка и что та знает мою давнюю школьную подругу Сисси Крэбб, которая говорит, что я очень забавная. Входит матушка с элегантной укладкой «марсельская волна»[40] (не представляю, где она ее сделала, разве что приехала сюда прямиком из Лондона) и видом человека, умеющего красиво одеться даже в деревне. Матушку представляют – мне отчетливо слышится «Эггчок»[41], но вряд ли такая фамилия вообще существует – и повторяют, что она знает мою давнюю школьную подругу Сисси Крэбб из Нориджа и та очень много ей рассказывала о том, какая я забавная. Опешив, не придумываю ничего лучше, чем сказать, что в последнее время погода была хуже некуда. Ухожу сразу, как только представляется возможность.

5 января. Роуз любезно приглашает меня на ужин в легендарный литературный клуб, если я приеду в Лондон на день. Председательствовать будет известный редактор еженедельной литературной газеты, а в качестве специального гостя приглашен автор знаменитой пьесы, снискавший ошеломительный успех. По словам Роуз, ожидается присутствие ведущих писателей, поэтов и художников со всего мира.

Почти весь вечер обсуждаю приглашение с Робертом. Объясняю ему, что (а) из расходов только билет туда и обратно третьим классом; (б) через двенадцать лет Вики начнет выходить в свет, а потому я обязана Поддерживать Нужные Связи; (в) это – уникальная возможность; (г) я же не прошу его ехать со мной. Роберт не отвечает ничего на пункты (а) и (б), на (в) замечает: «Вряд ли» – и, похоже, несколько тронут пунктом (г). Затем подытоживает, что я вольна поступать так, как хочу, и, скорее всего, у Роуз в Хэмпстеде встречу друзей с тех времен, когда вращалась в кругах лондонской богемы.

Тронута и даже ненадолго задумываюсь, уж не ревнует ли Роберт. Но это подозрение тут же улетучивается, поскольку он заговаривает о том, что с утра не было горячей воды.

7 января. Роуз ведет меня на ужин в литературный клуб. Иду в Голубом платье. Поражена тем, как много в зале молодых мужчин, дерзко одетых во фланелевые рубашки без галстуков и с волосами, зачесанными торчком. Сопровождают этих молодых людей рыжеволосые девушки в креповых платьях с рисунком и в бусах. Все остальные в вечерних нарядах. Меня представляют выдающемуся редактору, который оказывается приятной женщиной. Спросить бы, почему приз в еженедельном конкурсе, который проводит ее газета, так часто делится между несколькими участниками, но это неуместно, и Роуз будет за меня стыдно.

За ужином меня усаживают рядом с прославленным автором бестселлеров, который, очевидно, по доброте душевной просвещает меня относительно уклонения от уплаты налогов на сверхприбыль. С легкостью скрываю от него досадный факт: я сейчас не в той ситуации, чтобы мне требовались такие сведения. Напротив сидит очень выдающийся художник, который постепенно становится все общительнее. Это побуждает меня напомнить ему, что мы встречались раньше – в старые добрые хэмпстедские времена. Он с энтузиазмом сообщает, что прекрасно меня помнит (мы оба знаем, что это неправда), и наобум добавляет, что с тех пор следил за моим творчеством. Чувствую, что лучше не задавать уточняющих вопросов. Позже оказывается, что выдающийся художник пришел без гроша в кармане, и всем его соседям по столу приходится одолжить ему сумму, которую требует старший официант.

Радуюсь тому, что со мной нет Роберта, и совершенно уверена, что утром выдающийся художник ничего не вспомнит, а посему не вернет мне три шиллинга шесть пенсов.

Роуз любезно платит не только за себя, но и за меня.

(NB. Традиционные английские блюда, и без того не отличающиеся изысканностью, на публичных мероприятиях вроде банкета становятся прямо-таки тошнотворными. Даже страшно подумать, как восприняли бы иностранные гости сегодняшнюю рыбу, не говоря уже о других блюдах.)

Роуз представляет мне молодого джентльмена и шепотом поясняет, что он – соавтор одноактной пьесы, которую трижды давала театральная труппа в Югославии. Чуть позже джентльмен случайно упоминает, что встречал леди Бокс и та показалась ему крайне неприятной особой. Мы сразу же находим общий язык. (Вопрос: Не является ли неприязнь одним из самых мощных объединяющих факторов? Ответ, к большому сожалению, утвердительный.)

Чрезвычайно выдающаяся Писательница подходит ко мне (очевидно, приняв за кого-то другого) и приветливо заводит беседу. Говорит, что ей пишется только с полуночи до четырех утра, да и то не всегда. А когда не пишется, она играет на органе. Очень хочется спросить, замужем ли она, но возможности вставить какой-либо вопрос не представляется. Она рассказывает мне о продажах своих книг. О последней вышедшей книге. О новой, которую сейчас пишет. Потом извиняется, мол, ей много с кем надо обязательно поговорить, и пытается догнать известного Поэта, однако тот успевает уйти. Хорошо его понимаю.

Произносятся речи. Как это часто бывает, поражена степенью чужого красноречия и глубины мысли и думаю, что вот была бы незадача, если бы речь пришлось произносить мне, хотя по ночам часто не могу уснуть, сочиняя совершенно восхитительные пассажи, адресованные слугам, леди Б., Мадемуазель и остальным, но никогда не достигающие их ушей.

После ужина перехожу от одной группки людей к другой и встречаю знакомого литератора, имени которого не помню. Интересуюсь, публиковал ли он что-нибудь в последнее время. Литератор отвечает, что его труды не предназначены для публикации ни сейчас, ни в будущем. Думаю, что многим не помешало бы относиться к своему творчеству подобным образом. Однако вслух этого не говорю, и мы беседуем о Ребекке Уэст[42], развитии авиации и доводах за и против оленьей охоты.

Роуз, которая все это время обсуждала американскую психиатрию с датским художником, спрашивает, готова ли я уже пойти домой. Выдающийся художник, который сидел напротив меня за ужином, предлагает нас подвезти, но в дело вмешиваются его друзья. Знакомый, чье имя я забыла, отводит меня в сторонку и уверяет, что Д. А. не в том состоянии, чтобы подвозить кого-то домой, и ему самому требуется сопровождающий. Мы с Роуз уезжаем на метро. Способ более прозаичный, зато надежный.

Засиживаемся до часу ночи, обсуждая представителей творческих кругов, в частности тех, кого видели и слышали сегодня вечером. Роуз предлагает мне почаще приезжать в Лондон для расширения кругозора.

9 января. Вернулась домой вчера. Робин и Мадемуазель друг с другом не разговаривают, и это как-то связано с разбитым окном. Вики сразу же сообщает мне по секрету, что выучила новое Плохое Слово, но пока что не собирается его произносить. Тревожит меня это «пока что».

Кухарка выражает надежду, что я хорошо развлеклась, мол, в сельской местности слишком тихо. Ухожу, не дожидаясь, пока она скажет что-нибудь еще, но прекрасно понимая, что это не последний подобный разговор.

Пишу письмо Роуз, в котором благодарю ее и заодно объясняю, почему какое-то время не смогу расширять кругозор вне дома.

14 января. Уже не впервые наблюдаю, как банальнейшая простуда портит внешность, причем не только нос и верхнюю губу, но также волосы, цвет лица и его черты. Кухарка утверждает, что простуда обычно ходит по дому, пока не переболеют все, вот, например, у нее самой уже несколько недель болит горло, но не поднимать же шумиху из-за такого пустяка. (Вопрос: Это намек, что и я должна демонстрировать – но не демонстрирую – такую же крепость духа?) Мадемуазель говорит, мол, она надеется, что дети не подхватят от меня простуду, но утром оба чихали. У меня заканчиваются носовые платки.

16 января. У всех заканчиваются носовые платки.

17 января. Мадемуазель предлагает использовать марлю. В доме ее нет. Я говорю, что схожу и куплю. Мадемуазель предостерегает меня, что от свежего воздуха может быть пневмония. Совсем не британский подход, но возражать нет сил, да к тому же Мадемуазель вызывается пойти сама. «Madame, j’y cours»[43]. Она надевает черные лайковые перчатки, ботинки на пуговицах и с острыми носами и каблуками, шляпку с небольшим пером, черный жакет, повязывает вокруг шеи несколько шелковых платков и уходит, оставляя меня развлекать Робин и Вики, которые лежат в постелях. Через двадцать минут после ее ухода вспоминаю, что сегодня магазин закрывается раньше.

Поднимаюсь в детскую и предлагаю почитать лэмовские «Сказки Шекспира»[44]. Вики предпочитает «Пипа, Сквика и Уилфреда»[45], а Робин хочет «Путешествия Гулливера». Сходимся на «Сказках братьев Гримм», хотя это так себе компромисс: едва ли повествование вполне отвечает современным идеалам. Обоих детей очень увлекает история про крайне сомнительного Персонажа, который получает состояние, славу и красавицу-принцессу с помощью лжи, насилия и коварства. Уверена, что это разрушительным образом скажется на их будущем.

Мадемуазель еще не вернулась, но заходит Жена Нашего Викария. Спускаюсь в прихожую, чихая на ходу, и говорю, что, наверное, лучше бы ей не задерживаться. Она соглашается, что, конечно, не стоит, она всего на минутку, и пускается в длинный рассказ про ячмень на глазу у Нашего Викария. В ответ слышит от меня про кухаркино больное горло. Это ведет к обсуждению сквозняков, обогревателя в церкви и новостей от леди Бокс с юга Франции. Жена Нашего Викария получила от нее открытку, на которой леди Б. крестиком отметила окно своего гостиничного номера. Она тут же достает открытку из сумки и демонстрирует мне с комментарием: «Любопытно, правда ведь?» Вру, что да, очень. (NB. Правду говорить чрезвычайно трудно. Это моя личная, крайне острая идиосинкразия или другие страдают так же?) Испытываю сиюминутный порыв пожаловаться Жене Нашего Викария, но решаю, что лучше не надо.

Она справляется о самочувствии дорогих детишек и мужа. Отвечаю сообразно ситуации, и она рекомендует корицу, эфирное масло «Вапекс», полоскание горла раствором тимола и глицерина, черносмородиновый чай, луковый отвар, монашеский бальзам[46], припарки из льняного семени и перцовый пластырь. Я чихаю и многократно ее благодарю. Она направляется к двери, но оборачивается и добавляет, что надо носить шерстяное нижнее белье, промывать нос и перед сном пить горячее молоко. Снова благодарю.

Возвращаюсь в детскую. Оказывается, Робин вытащил затычку из грелки Вики. Такое ощущение, что грелка исторгла несколько сотен галлонов теплой воды и теперь все подушки, пижамы, простыни, одеяла и матрасы насквозь мокрые. Звоню в колокольчик. Этель помогает мне поменять все белье и говорит: «Как в лазарете, да? Весь день вверх-вниз по лестнице с подносами… Столько лишней работы!»

20 января. Отвожу полностью выздоровевшего Робина обратно в школу. Спрашиваю про его успехи у директора. Тот отвечает, что новые Пристройки закончат к Пасхе, и что количество учеников так быстро растет, что, возможно, понадобится новое крыло в следующем триместре, и что, наверное, я читала его письмо в «Таймс», где он отвечает доктору Сирилу Норвуду[47]. Мысленно отмечаю, что директора школ – отдельная ветвь человечества и если бы родители помнили об этом, сэкономили бы себе кучу времени.

Робин и я с утрированной веселостью прощаемся; плачу потом всю дорогу до станции.

22 января. За завтраком Роберт, который все это время игнорировал мое недомогание, ошарашивает меня вопросом, как там простуда. Я отвечаю, что она прошла, и он спрашивает, почему тогда я так выгляжу. Воздерживаюсь от уточняющего вопроса, потому что прекрасно знаю ответ. Жизнь кажется совершенно невыносимой, и я решаю срочно купить новую шляпку.

Привычные разногласия между мной и Банком вынуждают (тоже привычно) заложить бриллиантовый перстень двоюродной бабки, что я и делаю на обычных условиях. Владелец ломбарда в Плимуте встречает меня как старую знакомую и иронично интересуется: «Под какой фамилией записать на этот раз?»

Обхожу четыре магазина и примеряю несколько десятков шляпок. С каждым разом выгляжу все хуже – волосы растрепаннее, лицо бледнее и испуганнее. В надежде улучшить ситуацию решаю вымыть голову и сделать завивку.

Помощница парикмахера говорит, мол, какая жалость, что мои волосы тускнеют, и не думала ли я о том, чтобы их подкрасить. После долгих уговоров мне их подкрашивают, и они получаются красными.

Помощница говорит, что цвет побледнеет через «несколько дней». Я ужасно зла, но что толку. Возвращаюсь домой в старой шляпке, которая скрывает почти все волосы, и не снимаю ее, пока не приходит время переодеться, но скрыть свой позор за ужином и не надеюсь.

23 января. Мэри Келлуэй телеграфирует, что сегодня утром будет проезжать неподалеку от нас в автомобиле, и нельзя ли заглянуть на ланч? Телеграфирую в ответ: «Да, конечно» – и спешу на кухню. Кухарка помогать не настроена и предлагает подать холодную говядину со свеклой. Я отвечаю, что да, отлично, но, может, все же лучше жареную курицу с хлебным соусом? Кухарка жалуется на плиту. В конце концов сходимся на котлетах с картофельным пюре, поскольку сегодня, к счастью, как раз должен прийти мясник.

Всегда рада видеть дорогую Мэри – она такая умная и забавная и пишет рассказы, за которые платят издатели, – но очень стесняюсь цвета волос, который нисколько не смылся. Серьезно подумываю над тем, чтобы весь ланч просидеть в шляпе, но это будет еще нелепее. Да и Вики обязательно что-нибудь скажет, не говоря уж о Роберте.

Позже. Худшие опасения насчет волос оправдались. Мэри, всегда такая наблюдательная, смотрит на мои волосы в напряженной тишине, но ничего не говорит, и я вынуждена рассказать полуправду. На это Мэри только замечает, что непонятно, зачем кому-то старить себя на десять лет. Если она таким образом пытается отговорить меня от дальнейших экспериментов, подобное замечание способствует этому как нельзя лучше. Меняю тему и говорю о детях. Мэри участливо слушает и даже говорит, что дети у меня смышленые, вдохновляя рассказывать смешные казусы из их жизни. Когда я добираюсь до рано проявившегося пристрастия Робина к хорошей литературе, замечаю пристальный взгляд Роберта. По любопытному совпадению со второй почтой приходит письмо от Робина, где он пишет, что хочет коллекционировать сигаретные вкладыши и не соберу ли я ему как можно больше картинок из серий «Красоты Британии», «Диковинные клювы» и «Знаменитые футболисты». Про эту чуднýю просьбу не говорю ничего.

Мэри остается на чай, и мы обсуждаем Г. Дж. Уэллса, женские институты, инфекционные заболевания и «Конец путешествия»[48]. Мэри говорит, что не может пойти на спектакль, потому что в театре всегда плачет. Я замечаю, что тогда от еще одного раза ничего не изменится. Спор становится жарким, и мы оставляем эту тему в покое. Входит Вики и с порога предлагает рассказать стишок. Мэри (у которой трое детей) явно не хочется слушать стишки, но она вежливо изображает энтузиазм. Вики декламирует «Maître Corbeau, sur un arbre perché»[49]. (NB. Предложить Мадемуазель расширить Викин репертуар. «Maître Corbeau» в чередовании с «La Cigale et la Fourmi»[50] я слышу уже примерно в восьмисотый раз за последние полгода.)

После отъезда Мэри Роберт неожиданно замечает: «Вот это действительно привлекательная женщина». Мне приятна его высокая оценка моей талантливой подруги, но хотелось бы прояснить, что значит «действительно». Роберт, однако, больше ничего не говорит, и благоприятный момент упущен, так как в гостиную входит Этель и сообщает, что на кухне закончилось молоко, но, кажется, в кладовке еще есть банка сгущенки и Кухарке этого хватит.

25 января. Посещаю Заседание Комитета, посвященное сбору средств для Сельского Клуба. Меня просят выступить. Начинаю речь с того, что знаю, сколь сильно всех нас заботит судьба этого прекрасного объекта, а потому не сомневаюсь, что недостатка в предложениях относительно того, как нам собрать требуемую сумму, не будет. Делаю паузу и жду, но в ответ – гробовая тишина. Говорю, что у нас огромный выбор, подразумевая, что тишина вызвана избытком, а не отсутствием идей. (NB. Забавно, но довольно печально, что порой ради Благого Дела приходится кривить душой.) Все продолжают молчать, и я дважды повторяю: «Так, так…» – и один раз говорю: «Ну-ну…» (Хочется пропеть: «Я пальчиком грожу: „Цыц-цыц!..“»[51], но, к счастью, я подавляю это желание.) В конце концов выуживаю «концерт» из миссис Л. (чей сын играет на скрипке) и «игру в вист» из мисс П. (которая получила первый приз среди женщин на недавнем турнире). Флорри П. предлагает танцы, но ей сразу же напоминают, что будет пост. Она отвечает, что посты нынче не такие строгие, как раньше. Ее мать говорит, что Наш Викарий соблюдает пост и всегда соблюдал. Кто-то интересуется: мол, кстати, все слыхали, что старый мистер Смолл скончался прошлой ночью? Все сходятся на том, что восемьдесят шесть – почтенный возраст. Миссис Л. возражает – а вот тетушке ее матери девяносто восемь, и она все еще с ними. Мужа тетушки, напротив, Господь призвал к себе накануне шестидесятого дня рождения. Все говорят: «Ну тут никогда не знаешь…» После приличествующего молчания возвращаемся к посту и Нашему Викарию. Миссис Л. выражает всеобщее мнение, говоря, что концерт – не танцы и ничему не помешает.

Достигнув понимания по этому вопросу, мы переходим к обсуждению программы. Уже знакомые номера: фортепианная пьеса, декламация, дуэт и скрипичное соло мистера Л. утверждаются единогласно. Кто-то из участниц заседания говорит, что миссис Ф. и мисс Х. могли бы исполнить диалог, но ей напоминают, что те больше не разговаривают друг с другом, потому что мисс Х. странно себя повела из-за кур. Миссис С. замечает, что там дело не только в курах, и вообще – у каждой истории две стороны (а у этой – все двадцать, судя по тому, до чего мы договариваемся в процессе обсуждения).

Неожиданно появляется Жена Нашего Викария и говорит извиняющимся тоном, что перепутала время. Я прошу ее сесть. Она отказывается. Я настаиваю. Она говорит: «Нет-нет, я постою» – и садится.

Начинаем обсуждение заново, но в целом позиция насчет поста теперь менее гибкая.

Заседание заканчивается около пяти часов. Жена Нашего Викария идет домой со мной и говорит, что у меня усталый вид. Я приглашаю ее зайти на чай. Она отказывается, мол, это очень мило с моей стороны, но ей еще нужно в другой конец деревни. После этого стоит у калитки и рассказывает мне о старом мистере Смолле («Восемьдесят шесть – почтенный возраст») до четверти шестого, потом говорит, что ей непонятно, с чего бы мне так устать, и уходит.

11 февраля. Робин снова пишет насчет сигаретных вкладышей. Я отправляю ему все, какие насобирала, и Вики добавляет два от садовника. Признаюсь себе, что увлеклась охотой за карточками, и теперь и в Плимуте, и в других городах оглядываю канавы, тротуары, пол в трамваях в поисках «Диковинных клювов», «Знаменитых футболистов» и т. д. Дошла даже до того, что попросила абсолютно незнакомого попутчика, сидевшего напротив меня в поезде, не выбрасывать картинку в окно, а отдать мне. Попутчик изумлен, но учтиво выполняет просьбу, а поскольку объяснений он не просит, вынуждена оставить его в заблуждении, что я таким способом пыталась завязать с ним разговор.

(NB. Можно ли вопрос: «На что готова пойти – в пределах закона – мать ради своих детей?» – развить в краткую статью для «ВНЖ»? Поразмыслив, отказываюсь от этой идеи, поскольку основная мысль будущей статьи слегка напоминает название старой песенки: «Хорошие ли матери получаются из креветок?»[52])

Слышу, что леди Бокс вернулась с юга Франции и устраивает у себя прием. По ее поручению мне звонит дворецкий и предлагает прийти завтра на чай. Принимаю приглашение. (Зачем?)

12 февраля. Возмутительное поведение леди Б. У парадного входа многочисленных гостей разворачивают в сторону корта, где мы, в поистине арктический холод, вынуждены стоять под символическим навесом и смотреть, как юноши в белых спортивных костюмах согреваются тем, что отбивают от стены теннисный мячик. Леди Б. одета в изумрудно-зеленый кожаный плащ с меховым воротником и манжетами. Я, пришедшая пешком просто в жакете и юбке, стремительно замерзаю. Незнакомая дама рядом со мной мечтательно рассуждает о тропиках. Хорошо ее понимаю. Пожилой джентльмен по другую руку заявляет, что нынешний договор по ограничению морских вооружений[53] – полная чушь. Сделав этот вклад в разговор о текущей международной обстановке, он умолкает. Уже после пяти нам дозволяют пройти в столовую и выпить чаю. К этому времени лицо у меня синее, а руки – лиловые. За чаем леди Б. спрашивает меня, как поживают детишки, при этом поясняя присутствующим, что я – «Идеальная Мать». Естественно, после этого все избегают со мной разговаривать. Леди Б. рассказывает нам о юге Франции. Цитирует собственные остроты на французском и сама же их переводит.

(Неизбежно Напрашивающийся Вопрос: Повлияет ли пагубным образом на будущую карьеру детей приговор за непредумышленное убийство, вынесенный их матери?)

Обсуждаю зарубежные путешествия с незнакомой, но очаровательной дамой в черном. Мы нравимся друг другу (или мне так упорно кажется), и она настойчиво зазывает меня в гости, если мне случится быть в ее краях. Я отвечаю, что заеду, но прекрасно осознаю, что, когда дойдет до дела, смелости мне не хватит. Приятная уверенность во взаимной симпатии резко сменяется разочарованием, когда в ответ на недвусмысленный вопрос я признаюсь, что не увлекаюсь садоводством, в то время как дама в черном им буквально одержима. Она остается любезной, но уже не настолько рада нашему знакомству, и я падаю духом.

(NB. Постараться уяснить, что живущие в провинции редко имеют Успех в Обществе. Без сомнения, по замыслу Творца, они служат какой-то иной цели в этом огромном мире, однако какой, мне пока неведомо.)

Леди Б. спрашивает, видела ли я новую постановку в Королевском театре. Я отвечаю, что нет. А Выставку Итальянской Живописи? Тоже нет. Она интересуется моим мнением о романе «Мы, ее рядовые»[54] (который я еще даже не читала), и я тут же выдаю длинный и пылкий монолог о своих впечатлениях. Чувствую, что лучше пойти домой, пока меня совсем не занесло.

Леди Б. спрашивает, вызвать ли мой автомобиль. Воздерживаюсь от ответа, что мой автомобиль сам за мной не приедет, хоть зазвонись, и отвечаю, что пришла пешком. Леди Б. восклицает, что это Невероятно и Совершенно Очаровательно. Ухожу, поскольку дальше она наверняка скажет, что я Идеальная Селянка.

Добираюсь до дома – все еще продрогшая до костей из-за вынужденного стояния на открытом корте – и высказываю Роберту все, что думаю о леди Б. Он не отвечает, но чувствую, что соглашается.

Мадемуазель говорит: «Tiens! Madame a mauvaise mine. On dirait un cadavre…»[55]

Сказано из добрых побуждений, но картинка возникает не очень.

Вики, лежащая в постели, похожа на ангелочка. Желаю ей доброй ночи и спрашиваю, о чем она думает. Она с обескураживающей краткостью заявляет, что о кенгуру и всяком разном.

(NB. За направлением детской мысли порой чрезвычайно трудно проследить. Даже матери.)

14 февраля. Выиграла конкурс в «ВНЖ», но приз снова поделили. В гневе пишу под вымышленным именем письмо в редакцию и протестую против этой ужасающей несправедливости. После того как письмо уходит, не на шутку пугаюсь, что использование вымышленного имени противозаконно. Смотрю в «Альманахе Уитакера»[56], но нахожу только гербовый сбор и сокрытие фактов незаконного рождения и с отвращением его закрываю.

Пишу Анжеле под своим именем, добродушно интересуюсь, участвовала ли она в конкурсе. Надеюсь, что да и что у нее хватит благородства это признать.

16 февраля. Утром приходит Этель и сообщает, что Хелен Уиллс родила шестерых котят, из которых выжили пятеро.

Не представляю, как сообщить такую новость Роберту. Размышляю – уже не в первый раз – о том, что природа живет по своим законам.

Анжела пишет, что не участвовала в конкурсе, так как сочла задание детским, но разгадала «Кроссворд Меропы»[57] за пятнадцать минут.

(NB. Последнее утверждение, скорее всего, неправда.)

21 февраля. Убираю горшки с тем, что осталось от луковичных, в теплицу. Говорю Роберту, что, надеюсь, в следующем году получится лучше. Он отвечает, что в следующем году лучше не тратить зря деньги. Эта фраза приводит меня в уныние, да еще на дворе по-прежнему холодина, а я еще не отошла от «гостеприимства» леди Б.

Вики и Мадемуазель проводят много времени возле обувного шкафа, где устроилась Хелен Уиллс с пятью котятами. Роберт все еще пребывает в неведении относительно случившегося, но нельзя рассчитывать, что такое положение вещей продлится долго. Для подобного признания надо выбрать подходящий момент, и вряд ли это будет сегодня, поскольку утром вода в ванной опять не грелась.

Днем заезжает леди Б., но не для того, чтобы справиться, не слегла ли я с пневмонией, что было бы логично, а спросить, помогу ли я с благотворительным базаром в начале мая. Уточняющие вопросы выявляют, что базар нужен для сбора средств на Помощь Партии. Я спрашиваю какой. (Политические взгляды леди Б. мне хорошо известны, но меня возмущает, что мои априори считаются такими же, а это не так.)

Леди Б. сначала выражает Удивление, а потом говорит: «Вы только посмотрите на русских» – и даже: «Вы только посмотрите на папу римского». Неожиданно для себя отвечаю: «Вы только посмотрите на Уровень Безработицы», и разговор заходит в тупик. К счастью, вскоре подают чай, а после него, к еще большему счастью, леди Б. заявляет, что больше никак не может задерживаться, потому что ей нужно еще стольких Арендаторов объехать! Потом справляется о Роберте, и мне хочется с серьезным лицом ответить, что он уехал принимать Клятву Верности от вассалов, но решаю, что это все же неуместно.

Провожаю леди Б. до двери. Она говорит, что дубовый шкаф лучше бы смотрелся на другой стороне прихожей и что мебель из красного дерева и из грецкого ореха не ставят в одном помещении. Напоследок она обещает Написать насчет благотворительного базара. Автомобиль уезжает, а я отвожу душу, размахивая ему вслед красным флажком Вики, который лежал тут же под вешалкой, и кричу: «À la lanterne!»[58] К сожалению, именно в этот момент в прихожей появляется Этель. Она ничего не говорит, только изумленно смотрит на меня.

22 февраля. Преобладает уныние из-за того, что Хелен Уиллс совершила невероятно идиотский поступок: прошлой ночью представила отпрысков одного за другим на обозрение Роберту, когда тот обходил дом перед сном.

Отправляю Мадемуазель и Вики с поручением в деревню, пока на заднем дворе в ведре с водой происходит «избиение младенцев». Рыжему котенку разрешено выжить. Долго думаю, как правдоподобно объяснить Вики исчезновение остальных. По секрету сообщаю Мадемуазель, что произошло, и она советует мне предоставить все объяснения ей. С облегчением принимаю совет, и Мадемуазель добавляет, что les hommes manquent de soeur[59]. Чувствую, что за этим последует многократно слышанная история про un mariage échoué[60], когда родители Мадемуазель много лет назад пытались выдать ее замуж, но свадьба сорвалась из-за меркантильности le futur[61]. Срочно интересуюсь водонепроницаемостью ботинок Вики.

(Вопрос: Сказывается ли постоянное бремя хозяйственных забот на способности к состраданию? Боюсь, что да, но пока что не нахожу в себе сил это изменить.)

Получаю длинное и местами неразборчивое письмо от Сисси Крэбб. На задней стороне конверта совершенно неожиданный вопрос: не знаю ли я очень хорошей управительницы пансионом? Подавляю сильное желание послать в ответ открытку: «Нет, но могу рекомендовать очень надежного Дантиста». Насколько я помню еще со школьных времен, у дорогой Сисси почти отсутствует чувство юмора.

24 февраля. Мы с Робертом обедаем у Нашего Депутата и его супруги. Я сижу рядом с пожилым джентльменом, который рассуждает об оленьей охоте и уверяет меня, что в ней нет Ничего Жестокого. Оленям нравится, а еще – это честный, здоровый и исконно английский вид спорта. Я поддакиваю, потому что любой другой ответ был бы пустой тратой времени, и начинаю говорить про ущерб от непогоды, про новых соседей и про поле для гольфа в Бадли-Солтертоне[62]. Однако мы почти сразу возвращаемся к теме оленьей охоты и не сходим с нее до конца обеда.

Дама в костюме-тройке кошенилевого цвета, сидящая напротив Роберта, рассказывает ему, что у нее Ознобление. Роберт вежлив, но излишней озабоченности не проявляет. (Возможно, кошенилевый костюм считает, что он из тех людей, кто неспособен выражать чувства?) Она добавляет, что когда-то у нее был аппендицит, сейчас имеется ишиас, а в ближайшем будущем ей угрожает колит. Роберт все так же невозмутим.

Дамы удаляются в гостиную и обступают довольно тускло горящий камин. Подается кофе. Я проделываю привычный трюк, чтобы принести гостинец Вики: незаметно перемещаю большой кусок леденцового сахара с блюдца в сумочку. (Вопрос: Почему людям, живущим в этой же местности, без труда даются небольшие материальные радости, которые я никак получить не могу? Прихожу к логическому заключению, что виной тому – неумелое ведение хозяйства.)

Входят мужчины. Мой сосед снова поднимает тему оленьей охоты, на этот раз в беседе с хозяйкой, которая, как всем известно, активный член Королевского общества защиты животных.

Наш Депутат заговаривает со мной о Регби. Отвечаю, что французы молодцы и что Беотеги[63] показывает хорошую игру. (NB. Эта единственная известная мне фамилия всегда выручает в подобных разговорах, но надо непременно узнать фамилию хотя бы одного британского игрока и иногда их чередовать.)

Собираемся уходить и произносим приличествующие благодарственные речи, но тут защелка на сумочке не выдерживает, кусок леденцового сахара с невероятно громким стуком падает на паркет, и все присутствующие, кроме меня, с чрезмерной услужливостью бросаются его поднимать.

Оч-ч-чень неприятный момент…

Роберт в целом воспринимает происшествие спокойно, только по пути домой спрашивает, как я думаю, пригласят ли нас еще к Депутату в гости.

28 февраля. С радостью отмечаю появление крупной поросли крокусов возле ворот. Хочется манерно и с очаровательной улыбкой упомянуть об этом в обществе и повоображать себя главной героиней «Элизабет и немецкого сада»[64], однако мои фантазии прерывает Кухарка, которая сообщает, что пришел Продавец Рыбы, но принес только треску и пикшу и у пикши несвежий запах, значит брать только треску?

Вот так и в Жизни.

1 марта. Келлуэи обедают у нас перед нашей всеобщей поездкой на бракосочетание Розмари Х., дочери общего приятеля и соседа. Камин не хочет разжигаться, и я все еще борюсь с ним, когда приезжают гости. С ними младший сын, ровесник Вики, и все трое продрогли. Я зову их пройти и погреться, и они с радостью принимают это бессмысленное приглашение. Вбегает Вики, и я, как обычно, поражаюсь тому, насколько у нее безоговорочно прямые волосы по сравнению практически со всеми остальными детьми в мире. (У маленького Келлуэя волосы вьются естественным образом.)

Курица пережарена, а картофель недоварен. Меренги нравятся всем, особенно детям. Это приводит к тому, что Мадемуазель и Вики некоторое время препираются sotto-voce[65] из-за добавки. В конце концов Мадемуазель призывает Вики проявить un bon mouvement[66] и в целях понуждения к скорейшему выполнению просьбы убирает ее тарелку, ложку и вилку. Все делают вид, что не замечают этой драмы, кроме младшего Келлуэя, который с веселым видом набрасывается на второе пирожное.

Выезжаем сразу после обеда. Роберт и муж Мэри предстают перед нами в неестественно шикарных нарядах и даже с цилиндрами. Впечатление от великолепия значительно смазывается тем, что, когда цилиндры оказываются надеты, это вызывает всплеск безудержного веселья со стороны детей. Мы отъезжаем, а они хватаются за Мадемуазель, обессилев от смеха.

(Вопрос: Неужели комплекс неполноценности, про который так много пишут и говорят в последнее время, теперь становится уделом родителей?)

Мэри выглядит мило в голубом платье и восхитительном колье с бриллиантами. Я в красном платье и с сожалением думаю о перстне двоюродной бабки, который пребывает на попечении моего старого приятеля – хозяина ломбарда на задворках Плимута. (NB. Финансовая ситуация по-настоящему плачевна, необходимо собрать и отправить ненужную одежду старьевщику. С удивительно правдоподобным видом особы, живущей в достатке, накидываю манто, надеваю белые перчатки и туфли – одна из которых сильно жмет, – и сажусь в машину. Наглядный пример иронии судьбы.)

Очаровательная свадьба. Розмари Х. выглядит прелестно, подружки невесты крайне живописны. У одной из них ярко-рыжие волосы, и я столбенею, когда муж Мэри шипит мне сквозь зубы: «У тебя ведь такого же цвета были волосы, когда покрасилась?»

На приеме толпа народу. В основном все знакомые, но какая-то дама в розовом и в очках внезапно говорит, что я, наверное, ее не помню (чистая правда), но она как-то играла в теннис у меня в гостях, и интересуется, как поживают мои милые близнецы. Почему-то отвечаю, что у них все очень хорошо. Втайне надеюсь никогда больше с ней не встретиться.

Обмениваюсь любезностями с миссис Сомерс, новой соседкой. Она истово извиняется за то, что не нанесла мне ответный визит. Не знаю, что ответить: то ли, что этого не заметила, то ли, что она может исправить это упущение, как только пожелает. И то и другое прозвучит невежливо.

Старушка-леди Даффорд напоминает мне, что в прошлый раз мы с ней виделись на свадьбе у Джонсов и говорит, что в тот раз все закончилось печально, не прошло и года. И еще слышала ли я, что Грины расстались и что бедняжке Уинфред Р. пришлось вернуться к родителям, потому что Он запил? Неудивительно, что в заключение своей речи она говорит, мол, весьма тревожно наблюдать за тем, как два юных существа начинают совместный путь.

К парадному входу подъезжает большой автомобиль жениха. Старушка Д. наклоняется еще ближе ко мне и сокрушается, что в наше-то время жених бы приехал в карете, запряженной парой лошадей. Не выражаю ожидаемого согласия, поскольку считаю, что это совершенно ненужное напоминание о том, как летит время, да и вообще, я намного младше леди Д.

Легкую грусть от разговора несколько развеивает бокал шампанского. Я сентиментально спрашиваю Роберта, не напоминает ли ему происходящее нашу свадьбу. Он удивленно отвечает, что нет, пожалуй, нет, что здесь похожего? Подходящий ответ не придумывается, так что вопрос отпадает.

За отъездом новобрачных следует массовый исход гостей, и мы везем Келлуэев к себе на чай.

С огромным облегчением снимаю туфли.

3 марта. После игры в халму[67] Вики неожиданно интересуется, стала бы я плакать, если бы она умерла. Отвечаю утвердительно. «А очень сильно? – не унимается она. – А выть и кричать?» Воздерживаюсь от признания за собой способности к столь бурным проявлениям чувств, что, кажется, одновременно обижает и изумляет Вики. Говорю с Мадемуазель и выражаю надежду, что она не будет поощрять у Вики подобные размышления, почти что нездоровые. Мадемуазель просит перевести ей последнее слово, и, после некоторых раздумий, я предлагаю dénaturé[68]. Она театрально ахает, крестится и уверяет меня, что если бы я поняла, что сказала, то en reculer d’effroi[69].

Не возвращаемся больше к этому вопросу.

В семь часов за мной заезжает Жена Нашего Викария, и мы отправляемся на заседание соседнего Женского института, где я довольно опрометчиво согласилась выступить. По дороге Жена Нашего Викария рассказывает, что у секретаря в любой момент может приключиться сердечный приступ, так что ей ни в коем случае нельзя волноваться и перевозбуждаться. Потом многозначительно добавляет, что спровоцировать приступ может даже слишком сильный смех.

Поспешно пересматриваю свою речь и вычеркиваю две смешные истории. С огромным удивлением узнаю`, что в программу вечера входят танцы и игра в жмурки. Спрашиваю Жену Нашего Викария, что будет, если у секретаря таки случится сердечный приступ, и она загадочно отвечает: «Она всегда носит с собой Капли. Главное – не выпускать из виду ее сумочку». Занимаюсь этим весь вечер, но, к счастью, ничего драматичного не происходит.

Я выступаю, меня благодарят и просят выбрать победителя в Конкурсе Штопки. Соглашаюсь, несмотря на внутренние опасения, что мало кто разбирается в штопке хуже моего. Меня снова благодарят и угощают чаем с пончиком. Во время игры в жмурки все входят в раж. Главным событием вечера становится столкновение двух грузных пожилых матрон в центре комнаты с последующим шумным падением на пол. От такого уж точно может случиться сердечный приступ, и я готова помчаться за сумочкой, но все обходится. После всеобщего исполнения гимна Жена Нашего Викария выражает надежду, что фары ее двухместного автомобиля работают, и везет меня домой. К нашему облегчению и удивлению, все фары, кроме одной задней, работают, хотя светят довольно тускло.

Я приглашаю Жену Нашего Викария зайти. Она отвечает: «Нет-нет, право, уже слишком поздно», но заходит. Роберт и Хелен Уиллс спят в гостиной. Жена Нашего Викария говорит, что она только на минутку, и мы беседуем о деревенских жительницах в целом, о Стэнли Болдуине[70], отелях на Мадейре (где ни одна из нас не была) и прочих не связанных друг с другом темах. Этель приносит какао, но по тому, как она ставит поднос на стол, понятно, что она считает требования к ней в этом доме чрезмерными и, скорее всего, завтра попросит расчет.

В одиннадцать Жена Нашего Викария выражает надежду, что фары ее автомобиля по-прежнему работают, и идет к двери. Там мы говорим о предстоящем концерте в деревне, о попугайной лихорадке[71] и о местном епископе.

Автомобиль не заводится, и мы с Робертом толкаем его до дороги. Он долго дергается, тарахтит, но наконец мотор начинает работать. Жена Нашего Викария машет нам рукой в облаке пыли, и автомобиль исчезает из виду.

Роберт негостеприимно предлагает немедленно выключить свет, закрыть дверь и лечь спать, а то вдруг Жена Нашего Викария за чем-нибудь вернется. Так и делаем, но нам мешает Хелен Уиллс, которую Роберт тщетно пытается выгнать из дома на ночь. Она прячется то за пианино, то за книжным шкафом и в конце концов исчезает.

4 марта. Как я и ожидала, Этель просит расчет. Кухарка говорит, что в доме какой-то беспорядок и она, наверное, тоже уйдет. Меня охватывает отчаяние. Отправляю пять писем в Бюро по Найму Прислуги.

7 марта. Все безнадежно.

8 марта. Кухарка смягчается и говорит, что подождет, пока все не устроится. Хочется ответить, что в таком случае она с нами навсегда, но, естественно, не говорю. Еду в Плимут и провожу утомительный день в поисках мифических горничных. Встречаю леди Б., которая заявляет, что проблема с прислугой надуманна. Вот у нее такой проблемы НЕТ. Главное – правильное обращение. Твердость, но в то же время гуманность. А я гуманна? Понимаю ли я, что слугам тоже иногда нужно отвлечься? Я безрассудно отвечаю, что нет, обычно я после работы сажаю слуг на цепь в подвале. Леди Б. снижает мой сатирический пафос тем, что хохочет и говорит, какая, мол, я всегда забавная! Потом добавляет, что обязательно увидимся за обедом в гостинице «Герцог Корнуолльский»[72] – только там и подают приличную еду. Я с напускной сердечностью отвечаю, что, конечно, увидимся, и иду в маленькое неприметное кафе, где заказываю привычный обед, состоящий из печеных бобов и стакана воды.

Неизбежный вопрос, на который мучительно трудно ответить: если бы леди Б. пригласила меня отобедать в «Герцоге Корнуолльском», стоило бы принять приглашение? Признаюсь себе, что порядком устала от печеных бобов с водой, на которых все равно не продержишься целый день, занятый беготней за покупками и поиском прислуги. Более того, я всегда рада посмотреть на Иную Жизнь, в гостинице или еще где. С другой стороны, если бы я приняла приглашение на обед, цена которому пять шиллингов, это нанесло бы серьезный урон моему самоуважению. Размышляю над этой дилеммой всю дорогу домой, но так и не прихожу к определенному выводу.

День прошел крайне неудачно в том, что касается поиска горничной, в целом же поездка была не совсем бесполезной: я хотя бы нашла на тротуаре два довольно чистых сигаретных вкладыша с «Диковинными клювами».

9 марта. Никаких откликов по поводу места горничной. Этель, напротив, получает сотни предложений, и к дверям то и дело подъезжают роскошные автомобили с жаждущими нанимателями. Кухарка пуще прежнего жалуется на беспорядок в доме. Если так будет продолжаться, поеду в Лондон к Роуз и похожу там по Бюро.

Утром встречаю в деревне Барбару в новом твидовом костюме. Девушка она приятная и умная, но так и хочется посоветовать ей удалить аденоиды. Она спрашивает, не буду ли я Ангелом и не навещу ли ее матушку, которая с недавнего времени практически прикована к постели. Я сердечно отвечаю, что, конечно же, навещу, хотя на самом деле не собиралась, но потом вспоминаю, что сейчас пост, и решаю зайти к матушке сразу же. Выражаю восхищение новым костюмом Барбары. Она говорит, что костюм и правда довольно симпатичный, и зачем-то поясняет, что заказала его из распродажного каталога Джона Баркера за четыре гинеи и понадобилось всего-то выпустить в талии и немного забрать в плечах. И почему-то резюмирует, что в моде снова юбки подлиннее.

Барбара идет на вечернюю службу, а я отправляюсь к ее матушке. Та сидит в кресле, закутанная в шали, и не без некоторой демонстративности читает толстенную биографию лорда Биконсфилда[73]. Я справляюсь о самочувствии, а матушка Барбары качает головой и спрашивает, могу ли я представить, что когда-то друзья называли ее Бабочкой. (На такие вопросы всегда очень трудно отвечать, потому что и «да» и «нет» прозвучат одинаково бестактно. И уж тем более не стоит говорить, что сейчас она больше похожа на куколку бабочки из-за шалей.) Тем временем миссис Бленкинсоп с печальной улыбкой замечает, мол, несмотря ни на что, не в ее характере думать только о себе и своих невзгодах. Потому-то она просто сидит здесь день-деньской, всегда готовая разделить с людьми их маленькие радости и печали, и надо же, как часто к ней приходят именно за этим! И потом говорят, что им становится лучше от одной ее Улыбки, а почему – она не знает. (Я тоже.)

Миссис Б. замолкает, явно ожидая, что я вывалю ей свои радости и печали. Возможно, надеется услышать, что Роберт мне изменяет или что я влюбилась в Нашего Викария.

Не могу оправдать ее ожиданий, поэтому заговариваю о новом твидовом костюме Барбары. Миссис Бленкинсоп немедленно замечает, что она всю жизнь добавляет к одежде штрихи, которые Полностью Преображают наряд. Ленточка там, цветок здесь. За этим следует длинное рассуждение, начинающееся с того, что подруга однажды сказала ей: «Это прекрасно, дорогая миссис Бленкинсоп, что вы так радеете о других!», и заканчивающееся выводом, что хотя теперь она и Немощная Старуха, но у нее огромное количество друзей, должно быть, потому, что она всегда руководствовалась девизом: «Обращай взор свой наружу, а не внутрь. Гляди вверх, а не под ноги. Протяни руку помощи».

Разговор снова затухает, и я спрашиваю миссис Б., что она думает о лорде Биконсфилде. Миссис Б. отвечает, что он, по ее мнению, был Выдающейся Личностью.

Ей часто говорят, мол, как вам должно быть одиноко, когда милая Барбара уходит гулять с подругами. Но миссис Б. на это отвечает, что Вовсе Нет. Она никогда не остается одна, с ней Книги. Вот ее Друзья. Дайте ей Шекспира или Джейн Остин, Мередита или Гарди[74], и она С Головой погрузится в собственный мир. Сон к ней так редко приходит, что по ночам она в основном читает. А представляю ли я, каково это – каждый час, нет, каждые полчаса всю ночь слушать колокольный звон? Совершенно не представляю, поскольку вынуждена сражаться с неотступной сонливостью начиная с девяти утра, но мне не хочется в этом признаваться, поэтому откланиваюсь. Напоследок миссис Б. благодарит меня за то, что проведала старуху. Все у нее хорошо, насколько может быть хорошо в шестьдесят-то шесть весен, как велят ей говорить друзья.

Возвращаюсь домой с ощущением бездарно потраченного времени и желанием огрызаться на всех и вся.

10 марта. Горничной по-прежнему нет, и я спрашиваю Роуз в письме, можно ли мне приехать к ней на неделю. Еще пишу старой тетушке Гертруде в Шропшир, мол, нельзя ли Вики с Мадемуазель погостить немного у нее. Так будет меньше работы по дому, пока у нас не хватает прислуги, однако тетушке Гертруде я эту причину визита не сообщаю. Спрашиваю Роберта, не слишком ли ему будет одиноко. Он отвечает, что нисколько, и выражает надежду, что я хорошо отдохну в Лондоне. Стараюсь как можно доходчивее объяснить, что еду в Лондон не отдыхать, но обрываю себя, испугавшись, что становлюсь похожей на миссис Бленкинсоп.

Роберт ничего не говорит.

11 марта. Роуз телеграфирует, что будет рада моему приезду. Кухарка, к моей немалой досаде, говорит: «Уверена, вы хорошо отдохнете, мэм». Воздерживаюсь от того ответа, который хотела бы дать, из-за серьезных опасений, что она тоже попросит расчет. Вместо этого говорю, что надеюсь «укомплектовать» дом горничной до возвращения. Кухарка крайне недоверчиво смотрит на меня и говорит, мол, она, конечно, тоже на это надеется, а то последнее время в доме такой беспорядок. Делаю вид, что не слышала, и ухожу с кухни.

Перебираю свою одежду и обнаруживаю, что мне нечего носить в Лондоне. Читаю в «Дейли миррор», что вечерние платья теперь длинные, и с ужасом осознаю, что ни одно из моих платьев даже наполовину не закрывает ноги.

12 марта. Отправляю бóльшую часть своего гардероба посылкой по адресу с рекламной страницы «ВНЖ», где пишут, что примут Поношенную Одежду по Высокой Цене и, в свою очередь, вышлют чек обратной почтой. Испытываю мрачное предчувствие, что выручки, в свою очередь, хватит разве что на несколько шестипенсовых марок, поэтому вынуждена добавить в посылку старую охотничью куртку Роберта, его же макинтош 1907 года и наименее приличный из шерстяных свитеров. Встаю перед привычным моральным выбором: честно и открыто признаться Роберту в содеянном или поступить более прагматично и дождаться, пока посылка покинет дом, а Роберт сам обнаружит пропажу. Совесть, как обычно, побеждена, но голос ее не заглушен.

(Вопрос: Не в умении ли подавить в себе излишнюю чуткость и тратить меньше времени на сожаления о своих словах и поступках проявляется сила характера? Ответ, скорее всего, утвердительный. В воображении рисуется превосходный черновой вариант заголовка мощной Статьи для «ВНЖ»: «Жестокосердие выгоднее раскаяния?» Нет, на статью нет времени из-за ухода горничной и необходимости выучить «Крушение Геспера»[75] для концерта в деревне. Может, это подходящая тема для обсуждения на заседании Женского института? Но не сочтет ли Жена Нашего Викария, что предмет обсуждения – прерогатива Нашего Викария?)

Отказываюсь от членства в клубе «Книга месяца», поскольку все сильнее расхожусь с ними во мнении относительно достоинств и недостатков современной прозы. Пишу в клуб длинное и убедительное письмо и, только отправив его, вспоминаю, что за мной остался долг в двенадцать шиллингов и шесть пенсов за «Байрона» Моруа[76].

13 марта. Вики и Мадемуазель уезжают в гости к тетушке Гертруде. Мадемуазель сентиментально произносит: «Ah, déjà je languis pour notre retour!»[77] Чувствую, что не стоит поощрять подобные настроения, поскольку из дома мы вышли всего полчаса назад, а уезжают они с Вики на три недели. Усаживаю их в поезд, где Мадемуазель сразу достает одеколон на случай, если одной из них или обеим станет дурно, и возвращаюсь в деревню. Дом напоминает склеп, а садовник говорит, что мисс Вики слишком маленькая, чтобы отсылать ее так далеко, ведь она не сможет сама написать мне и сообщить, как у нее дела.

Ложусь спать, чувствуя себя убийцей.

14 марта. Получаю довольно скромный почтовый перевод вместе с белой теннисной курткой, отороченной мехом кролика. В сопроводительном письме сказано, что куртка возвращена, поскольку такой товар непродаваем. Хотелось бы знать почему. Лелею мысль написать в редакцию «ВНЖ» и поинтересоваться, достаточно ли тщательно они проверяют рекламные объявления перед публикацией, но решаю, что это может повлечь за собой неудобные вопросы и сказаться на моей репутации периодического получателя, пусть и с кем-нибудь на пару, первого приза в еженедельном конкурсе.

(NB. Проверить, нельзя ли перекрасить белую куртку и сделать из нее нарядную накидку.)

Дома меня, к сожалению, застают гости: мистер и миссис Уайт, которые открывают неподалеку Куриную Ферму и, кажется, поженились-то с расчетом заработать на ней состояние. Мы беседуем о курах, домах, природе и железнодорожном сообщении между деревней и Лондоном. Интересуюсь, играют ли они в теннис, и просто из вежливости предполагаю, что наверняка да, причем превосходно. К моему удивлению, мистер Уайт отвечает, мол, в принципе да, только он бы не сказал, что так уж превосходно, явно имея в виду, что именно так бы и сказал, если бы это не прозвучало как хвастовство. Интересуется, проводят ли у нас турниры. Оба принимаются вспоминать, какую партию и когда они выиграли или проиграли и на какое место в турнирной таблице попадали. Решаю никогда не приглашать Уайтов на наш крайне убогий корт.

Далее мы говорим о политиках. Мистер Уайт заявляет, что, по его мнению, Ллойд Джордж[78] умен, Но и Только. А больше, мол, ничего из себя не представляет. Просто Умен. Я спрашиваю, а как же Коалиционное Правительство и Закон о Страховании[79], но мистер Уайт твердо повторяет, что в обоих случаях Ллойд Джордж просто оказался Достаточно Умен. Потом добавляет, что Болдуин – абсолютно честный человек и что Рамсей Макдональд слабак. Миссис Уайт поддерживает его отвлеченным рассуждением в том духе, что лейбористы наверняка в сговоре с Россией, иначе разве большевики решились бы на подобные действия?

Потом так же неожиданно добавляет, что сухой закон[80], и евреи, и все остальное – это только начало, не правда ли? Соглашаюсь, потому что это самый быстрый способ закрыть тему, и спрашиваю, играет ли миссис Уайт на пианино, и она отвечает, что нет, только немного на Укулеле, а дальше мы обсуждаем местные магазины и доставку воскресной газеты.

(NB. Выбор тем разговора, особенно в сельской местности, – чрезвычайно интересный объект для изучения.)

Уайты уезжают. Надеюсь, что больше никогда их не увижу.

15 марта. Роберт обнаруживает отсутствие макинтоша 1907 года. Говорит, мол, он бы «лучше потерял сто фунтов», что неправда. Вечер не задался. Не могу решить, сказать Роберту про охотничью куртку и свитер и разом покончить с этим вопросом или пусть сам обнаружит их отсутствие после того, как сгладится впечатление от первого неприятного открытия. Во мраке появляется просвет, когда Роберт неожиданно спрашивает, не знаю ли я синоним слова «спокойный» из семи букв, и я после некоторого размышления предлагаю «смирный». Этот вариант подходит, и Роберт возвращается к кроссворду в «Таймс». Потом он просит подсказать название горы в Греции, но не принимает мой поспешный ответ «Атлас»[81] и не слушает увлекательное объяснение ассоциативной связи между Грецией, Геркулесом и Атласом. Я рассуждаю об этом еще какое-то время, но Роберт не следит за ходом моей мысли, и я отправляюсь спать.

17 марта. Еду в Лондон с Барбарой Бленкинсоп (в новом твидовом костюме), которая рассказывает, что проведет две недели у своей школьной подруги в Стретеме[82] и с нетерпением ждет посещения Выставки Итальянской Живописи. Я тоже. Спрашиваю, как поживает миссис Б., и Барбара отвечает, что Прекрасно. Мы обсуждаем Девочек-Скаутов и делимся предположениями, почему миссис Т. с почты больше не разговаривает с миссис Л. из лавки. Далее разговор принимает более интеллектуальную направленность, и мы сходимся в том, что Приходской Вестник Нуждается в Обновлении. Я предлагаю кроссворды, а Барбара – Детскую Страничку. Прибываем на Паддингтон, согласившись, что бесполезно и пытаться заполучить в наш журнал действительно стоящего автора, уровня Шоу, Беннетта[83] или Голсуорси.

Приглашаю Барбару на чай в мой клуб на следующей неделе, она принимает приглашение, и мы расходимся.

Роуз встречает меня в новой шляпке и говорит, что теперь никто не носит шляпки с полями. Расстраиваюсь, потому что у меня все шляпки с полями, и еще я знаю, что без полей буду выглядеть совсем плохо. Высказываю это опасение Роуз, и она спрашивает, почему бы не сходить в известный Косметический Салон и не пройти там курс процедур. Вижу в зеркале, что имеется простор для улучшений, и соглашаюсь при условии соблюдения строжайшей тайны, поскольку мне невыносима мысль о том, что леди Б. узнает об этом и как-то прокомментирует. Записываюсь в салон по телефону. Роуз спрашивает, как насчет того, чтобы до салона сходить на Выставку Итальянской Живописи? Она там была уже четыре раза. Я отвечаю, что да-да, конечно, я же еще и за этим приехала в Лондон, но лучше пойти на выставку с утра пораньше. «Значит, утром первым делом идем туда?» – уточняет Роуз. Очень неохотно отвечаю, что утром мне необходимо обойти Бюро по Найму Прислуги. «Но когда же на выставку?» – не унимается Роуз. Отвечаю, что договоримся чуть позже, когда я буду точно знать свои планы. Роуз тактично молчит, но по ее лицу видно, чтó она обо мне думает. Понимаю, что рано или поздно на выставку сходить придется, и я решительно настроена ее посетить, но не сомневаюсь, что ничего там не пойму и попаду во множество неловких ситуаций, когда меня будут спрашивать о впечатлениях.

Кухарка Роуз, как обычно, готовит восхитительный ужин, и я со стыдом и жалостью вспоминаю, что Роберт дома довольствуется макаронами с фаршем и сыром, а на десерт – грецкими орехами.

Роуз говорит, что завтра она ведет меня на ужин к выдающейся писательнице, у которой превосходная коллекция нефрита, и там мы встретимся с еще более выдающимся Профессором (женщиной) и другими известными личностями. Решаю купить вечернее платье, невзирая на превышение кредита.

18 марта. Очень продуктивный день, хотя до Выставки Итальянской Живописи так и не дошла. (NB. Успеть туда сходить до встречи с Барбарой в клубе.)

Посещаю несколько Бюро по Найму Прислуги, и во всех мне говорят, что горничные не любят сельскую местность (это я и так знаю) и что жалованье, которое я предлагаю, слишком низкое. В расстройстве ухожу и решаю поднять себе настроение покупкой вечернего платья, которое я не могу себе позволить, с модной линией талии, которая мне не идет. Выбираю Бромптон-роуд[84], поскольку там, скорее всего, есть то, что я хочу. Медленно иду, разглядывая витрины, и сталкиваюсь нос к носу с Барбарой Бленкинсоп, которая восклицает, мол, надо же, как удивительно, что мы встретились именно здесь! Я говорю, что в Лондоне такое часто бывает. Она сообщает, что идет на Выставку Итальянской Живописи… Сразу прощаюсь и ныряю в элегантно оформленное заведение с дорогими нарядами в витринах.

Примеряю пять платьев, но оценить их достоинства очень сложно, поскольку прическа становится все более растрепанной, а на носу остается все меньше пудры. Еще мне не нравится удивительно бестактная манера продавщицы каждый раз подчеркивать, что цвет, который мне понравился, выглядит невыгодно при дневном освещении, но вечером будет смотреться лучше. Наконец выбираю серебристую парчу с большим бантом и распоряжаюсь насчет немедленной доставки. Мне говорят, что это невозможно. Я неохотно соглашаюсь унести платье в картонной коробке и ухожу, думая, что, пожалуй, надо было выбрать черный шифон.

Надеюсь, что эксперимент с дамским салоном поднимет самооценку, застывшую на довольно низкой отметке, но для пущей радости иду в «Фуллерз»[85] и отправляю по коробке шоколадных конфет Робину и Вики. Добавляю мятную помадку для Мадемуазель, иначе она может счесть себя blessée. Обедаю супом из бычьих хвостов, лобстером под майонезом и чашкой кофе, поскольку такое меню наиболее сильно отличается от домашнего.

На очереди Салон Красоты. Чувствую, мне будет что рассказать про поход туда, и в свете нашего с Барбарой Б. недавнего обсуждения даже подумываю о том, чтобы разнообразить содержание Приходского Вестника рассказом о моих впечатлениях, однако, поразмыслив, отказываюсь от этой идеи, так как она вряд ли понравится Главному Редактору (Нашему Викарию).

В приемной салона восседает персона совершенно ужасающего вида с лицом ослепительного цвета, ярко-синими волосами и оранжевыми ногтями, однако в итоге меня передают очень хорошенькому милому существу с каштановыми волосами, подстриженными в стиле «боб», и очаровательной улыбкой. Успокаиваюсь. Меня заводят в отдельную кабинку и усаживают в длинное кресло. Последующие многочасовые процедуры, очевидно, призваны удалить толстый слой грязи с моего лица (очаровательная сотрудница доверительно сообщает мне, что это результат «закисления»). Еще она выщипывает мне брови. Очень-преочень болезненная процедура.

Встаю с кресла не совсем узнаваемая и с видом гораздо лучшим, чем был до этого. На радостях покупаю крем, румяна, пудру и помаду. Предвижу значительные сложности с тем, чтобы примирить Роберта с использованием этих средств, но решаю пока об этом не думать.

Возвращаюсь к Роуз как раз вовремя, чтобы переодеться к ужину. Она говорит, что провела день на Выставке Итальянской Живописи.

19 марта. Роуз ведет меня на ужин со своими талантливыми подругами из Феминистского Движения. Я в новом платье и впервые в жизни довольна своей внешностью (но все еще сожалею, что бриллиантовый перстень двоюродной бабки сейчас украшает витрину ломбарда на задворках Плимута). Приходится усилием воли подавлять мысли о счетах, которые придут из Салона Красоты и магазина. В основном мне это удается благодаря обаянию выдающихся Феминисток, которые еще и до невозможности добры. Известный Профессор (я заранее посоветовалась с Роуз, что бы почитать о Молекулах и прочих подобных темах для поддержания разговора) окончательно завоевывает мое расположение, когда с очаровательной улыбкой достает два сигаретных вкладыша, поскольку слышала, что я собираю их для Робина. Весь вечер радуюсь и совершенно забываю про Молекулы.

Редактор известного еженедельника даже помнит, что мы встречались на ужине Литературного Клуба. К концу ужина выясняется, что она не была на Выставке Итальянской Живописи, и я выразительно смотрю на Роуз.

Коктейли и совершенно восхитительный ужин дополнительно оживляют вечер. Я сижу рядом с Редактором, и она довольно опрометчиво предлагает мне сказать, что я думаю о еженедельнике. Я свободно выражаю свое мнение благодаря коктейлю и очаровательным манерам Редактора, которые в совокупности порождают иллюзию, будто мои слова остроумны, важны и к ним стоит прислушаться. (Слишком хорошо понимаю, что ночью проснусь в холодном поту, воспроизведу эту сцену в голове и испытаю совершенно другие чувства насчет сыгранной мною роли.)

Мы с Роуз уходим незадолго до полуночи и едем на такси с очень известной женщиной-драматургом. (Ужасно хочется, чтобы об этом узнала леди Б., так что я всерьез намереваюсь невзначай упомянуть об этом в разговоре с ней при первой же возможности.)

20 марта. Еще несколько Бюро по Найму с еще более плачевными результатами.

Барбара Бленкинсоп приходит на чай в клуб и говорит, что в Стретеме очень весело и что друзья водили ее вчера вечером на танцы, а после мистер Кросби Карразерс подвез ее домой на своем автомобиле. Затем мы говорим об одежде: вечерние платья носят длинные – это изящно, но негигиенично; женщины уже никогда не захотят носить длинные юбки днем; большинство людей отращивают волосы… Но в итоге Барбара снова заговаривает о мистере К. К. и спрашивает, не произведет ли девушка впечатление легкодоступной, если примет приглашение поужинать с другом-мужчиной в Сохо? Отвечаю, что конечно же нет, а сама думаю, что из Вики получилась бы прелестная маленькая подружка невесты в голубой тафте и веночке из роз.

Вечером приходит письмо от дорогого Робина, пересланное из дома. Он пишет, что было бы здорово отправиться в автотур на пасхальные каникулы и что один мальчик по фамилии Бриггз едет в такую поездку (Бриггз – единственный сын родителей-миллионеров, у них два «роллс-ройса» и бесчисленное количество шоферов). Невыносимо отказывать Робину в этой наивной просьбе, и надо уговорить Роберта, чтобы он разрешил мне свозить детей в другой конец графства на стареньком «стэндарде»[86]. Эту скромную экспедицию можно назвать автотуром, если остановиться на ночь в гостинице при пабе и вернуться на следующий день.

Одновременно думаю, что в текущей финансовой ситуации, особенно учитывая стремительное приближение срока, когда надо либо выкупать перстень двоюродной бабки, либо распрощаться с ним навсегда, остается только просить Банк об увеличении кредита.

Такая перспектива никогда не радует и с каждым последующим разом не становится менее неприятной, скорее наоборот. Как обычно, затрудняюсь перейти к сути визита, и какое-то время мы с Управляющим оживленно обсуждаем погоду, политическую ситуацию и Претендентов на участие в Национальных скачках[87]. Затем наступает неизбежная пауза, и мы смотрим друг на друга поверх огромного розового листа промокательной бумаги. В голове возникает неуместный вопрос: запас промокашек хранится в ящике стола или чистый лист кладут на стол к приходу клиента? (Блуждания мыслей в ситуации крайней нервозности – интересный предмет для размышлений. Хотелось бы услышать, что об этом думает Профессор, с которой я познакомилась вчера вечером. Тема куда предпочтительнее Молекул.)

Происходит долгий и весьма мучительный разговор. Управляющий Банком добр, но если уж он сказал слово «надежность» – повторит его еще раз двадцать. Я, в свою очередь, настойчиво произношу словосочетание «временная ссуда», так как оно звучит по-деловому и предполагает скорый возврат. Мне уже кажется, что самая трудная часть обсуждения позади, но тут Управляющий сбивает меня с мысли тем, что предлагает посмотреть на Текущее Состояние Счета. Естественно, я вынуждена согласиться, приняв вежливо-отстраненный и слегка ироничный вид, хотя на самом деле хорошо знаю, что Текущее Состояние Счета перетекло в дебиторскую задолженность размером Тринадцать Фунтов, два шиллинга и шесть пенсов. В кабинет вносят большой документ с этим впечатляющим итогом и кладут его на стол между нами.

Переговоры возобновляются.

Наконец выхожу на улицу. Цель достигнута, но сил не осталось больше ни на что. Роуз – сама доброта – поит меня Боврилом[88], кормит отличным ланчем и поддакивает, мол, все разговоры о том, что Не В Деньгах Счастье, – Сущая Чепуха, ведь мы-то знаем, что в них.

21 марта. Делюсь с Роуз серьезным опасением, что, если в ближайшее время не появится горничная, я сойду с ума. Роуз, как всегда, проявляет сочувствие, но не может предложить ничего, что бы я уже не испробовала. Поднимаем себе настроение Распродажей, где я покупаю желтое теннисное платье за 1 фунт 9 шиллингов и 6 пенсов на вновь продленный кредит, но тут же начинаю терзаться мыслью, что отняла хлеб у Робина и Вики.

Довольно неприятный момент. Я предлагаю Роуз сходить на Выставку Итальянской Живописи. После многозначительной паузы Роуз говорит, что выставка закрылась. Сказать на это нечего, поэтому, не обращая внимания на выражение лица Роуз, тут же с умным видом заговариваю о новых книгах.

22 марта. В полной растерянности читаю лаконичную открытку от Роберта, где он пишет, что, местное Бюро по Найму Прислуги может прислать нам горничного, и, если я так никого и не нашла, может, стоит согласиться? Телеграфирую в ответ «Да», потом решаю, что совершила ошибку, но Роуз возражает и не пускает меня отправить новую телеграмму, за что я, по здравом размышлении, ей благодарна, а уж как будет благодарен Роберт с его истинно мужской неприязнью к телеграммам.

Весь вечер пишу Роберту длиннющее письмо с прилагающимся списком обязанностей горничного. (Снова начинаю сомневаться в своем решении при мысли о том, что он будет приносить мне чай по утрам, и советуюсь с Роуз, но та уверенно заявляет: «Представь, что это официант в Иностранном Отеле!» Сразу вспоминаю множество неловких эпизодов, которые предпочла бы забыть.) Также отправляю Роберту подробные инструкции относительно того, как сообщить об этом нововведении Кухарке. Роуз снова демонстрирует прогрессивный подход и говорит, что Кухарка, наоборот, будет довольна.

Почти всю ночь раздумываю над вопросом успешного ведения хозяйства и далеко не в первый раз говорю себе, что мои способности в этой области очень, очень ограниченны. Засыпаю, не успев осознать всю полноту этого открытия.

25 марта. Возвращаюсь домой к Роберту, Хелен Уиллс и новому горничному по фамилии Фицсиммонс. Говорю Роберту, что звать его так решительно невозможно. Роберт интересуется почему. Отвечаю, что, раз он сам не понимает, объяснять бесполезно. Роберт предлагает обращаться к горничному по имени. Таковым, после небольшого расследования, оказывается Говард. Это выше моих сил, так что в итоге я говорю просто «вы», а в разговоре с Робертом иронично называю горничного «Говард Фицсиммонс». Так себе выход из ситуации.

Пытаюсь рассказать Роберту о Лондоне (без упоминания Выставки Итальянской Живописи), но поговорить нормально не дает керосиновая лампа, которая слишком разгорается, а еще надо ответить на письмо по поводу Ежемесячного Собрания в Женском институте, заменить в спальне стаканы, которые, похоже, разбила Этель, разобраться с пропажей верха от пижамы и двух столовых салфеток в прачечной и объяснить Говарду Фицс. его обязанности. (NB. Ясно дать ему понять, что, когда тебе поступает указание, не надо отвечать: «Ага, ладно!» Следует донести это до него четко и твердо, только пока не знаю, какими именно словами.)

Роберт благосклонно выслушивает мой рассказ о Лондоне, но, кажется, его больше интересует моя встреча с Барбарой Бленкинсоп (с которой я, вообще-то, могу в любое время увидеться в деревне), нежели мои мысли по поводу «С девяти до шести»[89] (давно не смотрела настолько хорошего спектакля!) или значительно возросшей интенсивности уличного движения за последние годы. Порциями рассказываю Роберту о новых нарядах. Он спрашивает, куда я собираюсь их носить, и я совершенно справедливо замечаю, мол, никогда не знаешь, что может пригодиться, и на этом разговор заканчивается.

Пишу Анжеле длинное письмо с целью невзначай упомянуть о выдающихся подругах Роуз, с которыми познакомилась в Лондоне.

27 марта. Анжела отвечает, но мало пишет о светских кругах, в которых я вращаюсь, зато просит полного отчета о впечатлениях от Выставки Итальянской Живописи. Они с Уильямом специально ездили в Лондон и побывали на выставке трижды. Могла бы сказать, но, разумеется, не стану, что Уильяма, должно быть, все три раза тащили туда силой.

28 марта. Во «Время не ждет» превосходная, но крайне неутешительная статья Бернарда Шоу о женщинах, основные положения которой можно отнести к большинству из нас. Уже не впервые думаю, что долг умных женщин по отношению к представительницам своего пола – рассказывать им неприглядную правду о самих себе. В то же время лично мне неприятно было бы услышать такую правду. В частности, меня не оставляет в покое мысль из последнего абзаца, касающаяся моего несомненного несовершенства в вопросах воспитания Робина и Вики. Я и так часто задумывалась, а не Ошибка ли природы – Матери? Теперь могу с определенностью утверждать, что да.

Любопытные размышления о том, как и кем их лучше заменить, прерывает необходимость проверить, прибрал ли Фицс. гостевую спальню согласно указаниям. Испытываю невыразимое отвращение, оттого что он сидит в спальне на кресле, взгромоздив ноги на подоконник. Говорит, что «ему как-то нехорошо». Опешив от всего этого гораздо больше, чем он, теряю самообладание настолько, что говорю: «Пойдите к себе». После понимаю, что можно было подобрать более подходящие слова.

2 апреля. Заходит Барбара и спрашивает, можно ли поговорить со мной конфиденциально. Заверяю ее, что да, и сразу же выставляю Хелен Уиллс с котенком за окно, дабы ничем не нарушать доверительную обстановку. Лопаясь от нетерпения, жду, что мне по меньшей мере сообщат о помолвке. Стараюсь сохранять серьезное и сочувственное выражение лица, пока Барбара говорит, что порой очень сложно понять, в чем состоит Истинный Долг. Она всегда полагала, что высшее предназначение женщины – хранить домашний очаг, а главное в ее жизни – снискать любовь Добропорядочного Мужчины. Я поддакиваю. (Поразмыслив, обнаруживаю, что не согласна ни с одним из этих утверждений, и поражаюсь собственному неприкрытому лицемерию.)

После долгого вступления Барбара признается, что Кросби предложил ей выйти за него замуж (произошло это в Зоопарке) и поехать в качестве его жены в Гималаи. И вот тут, по словам Барбары, начинаются сложности. Может, это старомодный взгляд, а она, без сомнения, старомодна, но разве может она оставить матушку одну? Нет, не может. А бросить Кросби, который говорит, что никого прежде так не любил и не полюбит? Тоже не может.

Барбара всхлипывает. Я ее целую. Именно в этот момент Говард Фицсиммонс приносит чай. В замешательстве сажусь на место и замечаю, что нарциссы у Викария нынче расцвели раньше наших, а Барбара пускается в рассуждения о вердикте в деле Подмора[90]. Мы неловко топчемся вокруг этих тем, пока Говард Фицсиммонс накрывает к чаю. Разрушение доверительной атмосферы довершают мои вынужденные вопросы о том, желает ли Барбара молока, сахара, хлеба с маслом и так далее. (NB. Обязательно поставить на вид Кухарке этот крохотный кусочек бисквита – впервые появившегося на столе, если правильно помню, недели полторы назад. И сколько можно подавать эти вечные и такие неаппетитные «каменные кексы»?[91])

Заходит Роберт и говорит о свиной чуме, после чего любые дальнейшие откровения становятся невозможными. Барбара уходит сразу же после чая и спрашивает только, не могла бы я Ненадолго Заглянуть к ее матушке. Неохотно соглашаюсь. Барбара садится на свой велосипед и уезжает. Роберт говорит, что эта девушка хорошо держится в седле, но какая жалость, что у нее такие лодыжки.

4 апреля. Иду проведать старую миссис Бленкинсоп. Она, как обычно, закутана в шали, но сменила «Лорда Биконсфилда» на «Фруда и Карлейля»[92]. Говорит, что очень мило с моей стороны навестить бедную старушку и что, надо же, как много молодежи инстинктивно находит к ней дорогу. Наверное, потому, что, несмотря на седые волосы да морщины, она осталась молода душой, хе-хе-хе, а всё благодаря привычке во всем видеть Положительные Стороны. Окольными путями подбираюсь к теме Барбары. Миссис Б. сразу же заявляет, что молодые упрямы и эгоистичны и, наверное, это естественно, но не может не огорчать. Нет-нет, она не о себе печалится, просто ей невыносимо представлять, как Барбара будет страдать от угрызений совести, когда станет Слишком Поздно.

Очень хочется спросить, а как же, мол, привычка во всем видеть Положительные Стороны, но воздерживаюсь. Далее миссис Бленкинсоп произносит длинный монолог. Суть его в том, что (а) миссис Б. осталось пробыть не так много лет среди нас; (б) всю свою жизнь она посвятила другим, но не ждет за это награды, такой уж она человек; (в) она лишь хочет видеть Барбару счастливой, а то, что сама останется одинокой и немощной в свои преклонные годы, не имеет совершенно никакого значения и никого это не волнует. Она ведь никогда не думала о себе и своих чувствах. Ей часто говорили, что для нее будто не существует собственного «я», вот просто совсем.

Возникает пауза, которую я не пытаюсь заполнить.

Возвращаемся к Барбаре, и миссис Б. говорит, мол, это совершенно естественно, что все мысли молодой девушки занимают ее собственные заботы. Я чувствую, что так мы никуда не продвинемся, и решительно называю имя Кросби Карразерса. На миссис Б. это действует самым радикальным образом. Она хватается за сердце, откидывается в кресле и начинает задыхаться и синеть. Тяжело дыша, извиняется, что ведет себя столь глупо, просто, мол, она уже много ночей не спит, вот, наверное, напряжение и сказывается. Я должна ее простить. Спешно прощаю и ухожу.

Крайне неудачный разговор.

По пути домой узнаю от миссис С. из гостиницы «Небесные ключи», что у них остановился джентльмен, который, по слухам, обручен с мисс Бленкинсоп, но старушка не хочет и слышать о нем, а ведь он с виду джентльмен приятный, пусть уже не юный, как некоторые, и ничего, если их будущий ребенок родится в Гималаях? Какое-то время обмениваемся различными соображениями с миссис С., потом вспоминаю, что все это не подлежит огласске, да и вообще, сплетничать нежелательно.

Дома Мадемуазель встречает меня глубокомысленным вопросом относительно перспектив скорейшего брака мисс Бленкинсоп и отношения к этому старой миссис Б. и сентиментально произносит: «Le coeur d’une mère»[93]. Даже малышка Вики неожиданно интересуется, правда ли, что тот джентльмен в «Небесных ключах» – возлюбленный мисс Бленкинсоп? Мадемуазель вскрикивает: «Ah, mon Dieu, ces enfants anglais!»[94] – и очень огорчается из-за неуместного вопроса Вики.

Даже Роберт спрашивает, Что Там Такое с Барбарой Бленкинсоп. Поясняю, и он предельно кратко замечает, что старую Бленкинсоп надо Расстрелять. Дальше мы в обсуждении не продвигаемся, но я и так полностью с ним согласна.

10 апреля. Весь приход гудит о скандале у Бленкинсопов. Старая миссис Б. заболевает и укладывается в постель. Барбара лихорадочно курсирует на велосипеде между матерью и садом «Небесных ключей», где К. К. читает газету «Таймс оф Индия» и курит тонкие сигары. Ситуация заходит в тупик, и тут К. К. объявляет, что его вызывают в Лондон и ему нужен ответ, Тот или Иной, Немедленно.

Старая миссис Б., которой уже было полегчало, сразу становится хуже, и она заявляет, что недолго будет стоять на пути дорогой Барбары к счастью.

Все в ужасном напряжении. Барбара и К. К. прощаются в гостиной «Небесных ключей». Барбара в слезах говорит, что они расстались Навсегда, Жизнь Окончена, и не проведу ли я Собрание Девочек-Скаутов за нее сегодня вечером? Соглашаюсь.

12 апреля. Возвращение Робина домой на каникулы. У него простуда и, как обычно, нет носовых платков. Пишу Классной Даме, совершенно не надеясь получить платки или рациональное объяснение их исчезновения. Робин говорит, что пригласил «одного мальчика» к нам на неделю. Спрашиваю, мол, наверное, потому, что он хороший и твой близкий друг? Робин говорит: «Нет, его в школе никто не любит». И многозначительно добавляет: «ПОЭТОМУ». Тронута, так как это свидетельствует о душевной щедрости, но в то же время испытываю определенные опасения относительно личных качеств будущего гостя. Сообщаю эту новость Мадемуазель, но та говорит то же, что и всегда, когда я хвалю Робина: «Madame, notre petite Vicky n’a pas de défauts»[95], что неправда и даже не относится к теме.

Получаю письмо от Мэри К. с постскриптумом: «Правда, что Барбара Бленкинсоп помолвлена и скоро выйдет замуж?» Тот же самый вопрос мне задает и леди Б., которая заглядывает к нам по пути на какой-то прием у герцога на другом конце графства. Не успеваю насладиться ролью главного глашатая, поскольку леди Б. тут же добавляет, что всегда советует девушкам выходить замуж, так как любой муж лучше, чем никакого, тем более что кандидатов вокруг совершенно не хватает.

Сразу заговариваю о выдающихся Феминистках, приятельницах Роуз, давая понять, что хорошо знаю их лично и неоднократно обсуждала с ними вопрос замужества. Леди Б. машет рукой в элегантной перчатке из белой лайки (новехонькой, еще не побывавшей в прачечной) и заявляет, что все это очень хорошо, но они Феминистки, потому что у них мужей нет. Возражаю, что у них были мужья, у некоторых даже два или три. Может, это и неправда, просто мне редко когда так сильно хочется кого-то убить. Последней соломинкой становится добродушная реплика леди Б. о том, что уж мне-то жаловаться не на что, поскольку любая женщина скажет, что Роберт – надежный и респектабельный муж. Коротко намекаю, что Роберт в реальности – сочетание Дон Жуана, маркиза де Сада и доктора Криппена[96], но мы же не хотим, чтобы об этом сплетничали в округе. Непонятно, впечатлилась леди Б. или нет. Она заявляет, что ей нужно идти, потому что прием «не начнут без нее». В голову не приходит ничего другого, как ответить, что слово «герцогиня» (на самом деле я не знаю ни одной) всегда напоминает мне про «Алису в Стране чудес», а белые лайковые перчатки – Кролика оттуда же. Леди Б. отвечает, что я всегда такая начитанная, автомобиль отъезжает, и последнее слово, как всегда, остается за ней.

Тешу себя занимательной фантазией, что в наши края с визитом прибывают члены королевской семьи и оказывают Роберту и мне честь, согласившись у нас отобедать. (Говард Фицс. не сочетается с этой фантазией, так что факт его присутствия я игнорирую.) В моих мыслях Роберту уже дают титул пэра, а я, грациозно кивнув, занимаю место рангом выше леди Б. на грандиозном званом ужине, но тут входит Вики и говорит, что пришел Точильщик Ножей, а если нам нечего точить, он с радостью починит часы или склеит разбитую посуду.

Прихожу в замешательство, видя, что на заднем дворе расположился цыган особо неприглядной наружности со всякой домашней утварью и точильной машинкой. Еще большее замешательство вызывает появление Мадемуазель, охваченной приступом безудержного и неприличного французского веселья с крайне неуместным образчиком ночной посуды в каждой руке. Вики с Точильщиком поддерживают шутку, и я радуюсь, что хотя бы леди Б. давно уехала и не может неожиданно нагрянуть и увидеть эту сцену. Серьезно задумываюсь над тем, что́ Вики будет считать эталоном юмора, когда подрастет.

Иду искать Робина и в конце концов нахожу его в абсолютно невентилируемом шкафу, где они с кошкой поедают кусок сыра, который, по утверждению Робина, валялся на черной лестнице.

(Есть определенная ирония в том, что недавно меня назначили в новый Попечительский Совет и я должна посещать Работные Дома и так далее, обращая особое внимание на условия жизни детей, и выдвигать ценные предложения по вопросам гигиены и общего благосостояния жильцов. Остается надеяться, что остальным членам комитета никогда не придет в голову подвергнуть подобной инспекции мой домашний уклад.)

Пишу письма. Очень мешают Хелен Уиллс, которая хочет, чтобы ее выпустили, котенок, который хочет, чтобы его впустили, и дорогой Робин, который лазит по мебели, очевидно не отдавая себе отчета в том, что делает, и громко пересказывает мне все содержание «Швейцарской семьи Робинзонов»[97].

14 апреля. Кухарка повергает меня в волнение вопросом, слыхала ли я, что помолвка мисс Бленкинсоп снова в силе, вся деревня только об этом и толкует. Джентльмен приехал вчера вечером в восемь сорок пять и остановился в «Небесных ключах». Сообщается мне это в девять пятнадцать утра, так что я переспрашиваю кухарку, откуда ей это известно. Кухарка просто повторяет, что Вся Деревня Знает, мисс Барбара, возможно, выйдет замуж по брачной лицензии, а старой миссис Б. стало так худо, как еще не было. После почти сорока минут подобной болтовни в смятении спохватываюсь, что, вообще-то, сплетничать недостойно и нежелательно.

Стоит мне надеть шляпку, чтобы пойти к Бленкинсопам, как прибегает Жена Нашего Викария и говорит, что все даже еще хуже. Кросби Карразерс в полном отчаянии угрожал покончить с собой и написал ужасное прощальное письмо Барбаре. Та, по странному выражению Жены Нашего Викария, вся изошла слезами и уговорила его Немедленно Приехать. Бленкинсопы созвали Семейный Совет, у старой миссис были Приступы (неизвестно чего), но в конце концов ее уговорили обсудить эту ситуацию. Вызвали Нашего Викария, чтобы он дал беспристрастный совет и примирил все стороны. Он сейчас там. Я спрашиваю, мол, конечно же, он использует все свое влияние, чтобы помочь К. К. и Барбаре? Жена Нашего Викария с волнением отвечает, да-да, конечно, он полностью за то, чтобы молодые жили своей жизнью. С другой стороны, долг перед матерью священен. Да, он понимает, что самопожертвование прекрасно, но никто не знает лучше, чем он, что не стоит походя отвергать сердечную привязанность Добропорядочного Мужчины.

Думаю, что, если подобные рассуждения будут единственным вкладом Нашего Викария в решение проблемы, он мог бы с тем же успехом остаться дома, но, естественно, не делюсь этим соображением с его женой. Мы решаем прогуляться до деревни. Во дворе меня останавливает садовник и говорит, мол, я, наверное, захочу узнать, что джентльмен мисс Барбары снова объявился и хочет жениться на ней до своего отплытия в следующем месяце, а старая миссис Бленкинсоп так тяжело это приняла, что, кажется, у нее будет удар.

Подобные сведения сообщаются нам в шести разных местах деревни. У коттеджа миссис Бленкинсоп видны не менее трех автомобилей и двух велосипедов, но из дома никто не выходит, и я вынуждена предложить Жене Нашего Викария пойти ко мне на ланч. После многочисленных возражений она соглашается угоститься пастушьим пирогом (слишком много лука) и рисовым пудингом с тушеным черносливом. Знала бы, послала бы на ферму за сливками.

15 апреля. Сообщается, что старая миссис Бленкинсоп Сменила Гнев на Милость. Неожиданно объявилась пожилая незамужняя родственница Бленкинсопов, кузина Мод, и предложила с ней жить. Наш Викарий горячо поддержал этот план, а Кросби Карразерс подарил Барбаре помолвочное кольцо с тремя драгоценными камнями (по слухам – индийскими топазами) и отбыл в город, чтобы Все Организовать. Объявление о помолвке будет немедленно опубликовано в «Морнинг пост».

18 апреля. Приходит Барбара и упрашивает меня сопровождать ее в Лондон, где в тот же день состоится скромная свадьба. Вынуждена отказаться из-за сильной простуды Робина и Вики, общей нестабильности хозяйства и традиционно неудовлетворительной финансовой ситуации. Поехать в Лондон предлагается Жене Нашего Викария, и та сразу дает согласие. Я же обязуюсь по просьбе Барбары как можно чаще навещать матушку и постараться убедить ее, что она не теряет Дочь, а приобретает Сына, что два года пролетят незаметно и скоро дорогой Кросби вернется с Барбарой в Англию. Я безрассудно соглашаюсь на все и отправляю в магазин заказ на корзинку для пикника в подарок Барбаре. Девочки-Скауты дарят ей сахарницу и корзину для бумаг, украшенную цветами из рафии. Леди Б. присылает жаровню с карточкой, на которой трудноразборчивым почерком написана неправдоподобная шутка про индийское карри. Мы все сходимся на том, что это нисколько не смешно. По настоянию Мадемуазель Вики дарит Барбаре салфетку, на которой крестиком вышиты два сердца.

19 апреля. У обоих детей одновременно проявляется чрезвычайно неблагородное заболевание, известное как «розовый глаз»[98], и все дружно мне рассказывают, что оно типично для наиболее безнадзорной и голодающей части малолетнего населения лондонского Ист-Энда.

У Вики сильный жар, и ее укладывают в постель, Робину же просто не разрешается выходить на улицу, пока не утихнет холодный ветер. Оставляю Вики с Мадемуазель и «Les Mémoires d’un Ane»[99] в детской, а сама развлекаю Робина внизу. Он заявляет, что у него есть Отличная Идея, которая состоит в том, что я должна играть на пианино, а он одновременно заведет граммофон, музыкальную шкатулку и часы с боем.

Возражаю.

Робин очень просит и говорит, что получится Оркестр. (В духе Этель Смит[100], чьи воспоминания я как раз читаю!) Безвольно соглашаюсь и начинаю con spirito[101] тему из «Бродвейской мелодии»[102] в до мажоре. Робин с восторгом ставит «День-деньской в саду с киркой»[103] на граммофоне, заводит часы и музыкальную шкатулку, которая тренькает вальс из «Флородоры»[104] в неопределенной тональности. Робин прыгает и кричит от радости. Сочувственно за ним наблюдаю и, по его просьбе, нажимаю педаль громкости.

Говард Фицс. распахивает дверь, и в комнату входит леди Б. в зеленом кашемировом пальто с беличьим воротником, шляпке в тон и в сопровождении приятеля, судя по виду – военного.

В последующие несколько неописуемых минут пытаюсь любезно приветствовать леди Б. с приятелем-военным, просто, но с достоинством объяснить уникальную сцену, свидетелями которой они стали, и незаметно показать Робину, чтобы он выключил музыкальную шкатулку, граммофон и скрылся наверху вместе с «розовым глазом». Часы милостиво замолкают, Робин отважно справляется с музыкальной шкатулкой, но «День-деньской в саду с киркой» продолжает беспардонно звучать еще, такое ощущение, часа полтора… (И ничего бы, если б это была классическая музыка, пластинки с которой у меня тоже есть, или даже дуэт Лейтона и Джонстона[105].)

Робин уходит наверх, но леди Б. уже успела его рассмотреть и заявляет, что это похоже на Корь. Приятель-военный тактично делает вид, что поглощен разглядыванием книжного шкафа, а когда мы остаемся втроем, произносит что-то малоосмысленное насчет Бульдога Драммонда[106].

Леди Б. тут же сообщает ему, что мне говорить такое не следует, поскольку я очень Сведуща в Литературе. Больше военный приятель заговорить со мной не пытается, только поглядывает на меня с неприкрытым ужасом.

После ухода гостей испытываю огромное облегчение.

Иду наверх, вижу, что Вики стало хуже, и звоню доктору. Мадемуазель принимается рассказывать мрачную историю с трагическим, как я подозреваю, финалом, в которой семейство из родного города Мадемуазель загадочным образом поразила Оспа (первые симптомы были такие же), а все началось с того, что отец семейства необдуманно купил несколько восточных ковров у странствующего торговца на набережной Марселя. Прерываю ее после смерти шестимесячного младенца, поскольку предчувствую, что остальные пятеро отпрысков вскоре последуют за ним, причем как можно медленнее и мучительнее.

20 апреля. В том, что у Вики корь, не приходится сомневаться, и доктор говорит, что Робин может заболеть в любой день. Инфекция, должно быть, подхвачена в гостях у тетушки Гертруды, и я должна буду написать ей об этом.

В доме наблюдается чрезвычайное и кошмарное состояние дел, которые заключаются в том, чтобы попеременно готовить лимонад для Вики и рассказывать ей историю про Фредерика и пикник наверху и промывать Робину глаз раствором буры и читать ему «Коралловый остров»[107] внизу.

Мадемуазель ведет себя крайне dévouée[108] и категорически не разрешает больше никому ночевать в комнате Вики, но не совсем понятно, каким правилом она руководствуется, не вылезая из peignoir[109] и pantoufles[110] и днем. Еще она настойчиво рекомендует очень странные tisanes[111] и говорит, что приготовит их сама из трав (которых, по счастью, нет в саду).

Роберт в этой кризисной ситуации помогает меньше, чем хотелось бы, проявляет типично мужское отношение «Вы Все Суетитесь из-за Ерунды» и ведет себя так, будто все это затеяно единственно ради того, чтобы причинить ему неудобство (что, однако, не соответствует действительности, поскольку он проводит день вне дома, а вечером настаивает, чтобы ужин подавали в обычное время).

Вики ведет себя невероятно, настораживающе хорошо. Робин – тоже (временами), но иногда впадает в немилость у Фицс. из-за того, что оставляет на мебели куски пластилина, цветные лужицы из-под краски и даже кляксы. Очень сложно сочетать ежедневное пристальное наблюдение за ним, в том числе и с целью не пропустить начало кори, с внешним оптимизмом, который кажется сейчас уместным и правильным.

Погода очень холодная и дождливая, ни один камин не получается разжечь. Почему-то это значительно способствует унынию и усталости, которые накапливаются с каждым часом.

25 апреля. Вики потихоньку выздоравливает, у Робина никаких симптомов кори. Меня же одолевает странный и неприятный озноб, без сомнения вызванный переутомлением.

Ко всеобщему облегчению, Говард Фицсиммонс просит расчет, и на смену ему приходит превосходная временная горничная, чьи услуги за неделю выливаются в огромную сумму.

27 апреля. Стойкий озноб укладывает меня в постель на полдня, и Роберт мрачно предполагает, что я подхватила корь. Я доказываю, что это невозможно, тем, что после обеда встаю и играю в крикет с Робином на лужайке. После чая составляю компанию Вики. Она требует поиграть с ней в двенадцать подвигов Геракла, и мы бурно изображаем сцену убийства Лернейской гидры, чистку авгиевых конюшен и так далее. Испытываю одновременно радость, оттого что Вики интересуется Античностью, и сильное нежелание энергично шевелиться.

7 мая. Возобновляю ведение Дневника после длительного перерыва, вызванного изматывающей болезнью. Подавленный озноб неожиданно возвратился с небывалой силой и обернулся корью. В тот же день Робин начинает кашлять, и у нас дома появляется дорогостоящая больничная сиделка, которая берет ситуацию в свои руки. Добрая и расторопная, она передает мне сообщения от детей и приносит реалистичный рисунок Робина, озаглавленный: «Быктерии пожирают больного». (Вопрос: Возможно, дорогой Робин – будущий Хит Робинсон[112] или Артур Уоттс?)

Все дальнейшее превращается в серию несвязных и сумбурных воспоминаний, главное из которых – услышанные в беспамятстве слова доктора о том, что Возраст играет против меня. Уязвлена и чувствую себя старой миссис Бленкинсоп. Однако спустя несколько дней беру верх над своим возрастом, и мне дают шампанское, виноград и «мясной экстракт Валентайна»[113].

Хочется спросить, в какую сумму все это обойдется, но давлю в себе такое проявление неблагодарности.

Дети, к моему удивлению, опять совершенно здоровы, и им позволено меня навестить. Они играют в пантер на кровати, пока их не сгоняет оттуда Сиделка. Робин читает мне вслух статью про лорда Честерфилда[114] из «ВНЖ». Статья его поразила, потому что он, как и знаменитый автор, с трудом принимает комплименты и спрашивает меня, что я делаю, когда комплиментов столько, что меня переполняют чувства. Вынуждена признать, что еще не попадала в столь затруднительную ситуацию. Видно, что Робин удивлен и слегка разочарован.

Роберт, Сиделка и я сообща решаем отправить детей в Бьюд[115] и дать Мадемуазель отпуск, чтобы она отдохнула от своих трудов. Я же присоединюсь к компании в Бьюде, когда разрешит врач.

Роберт идет в детскую объявить о решении и возвращается с сокрушительной новостью: Мадемуазель blesséе, и чем дольше он просит ее объяснить, в чем дело, тем более односложно она отвечает. Мне тоже не позволено ни увидеться с ней, ни написать объяснительную и утешительную записку, а слова Вики о том, что Мадемуазель плакала, когда ее купала, и говорила, что у англичан каменные сердца, отнюдь не обнадеживают.

12 мая. Снова перерыв, на сей раз вызванный осложнением на глаза. (Без сомнения, еще одно последствие моего Возраста.) Дети с сиделкой уезжают 9-го, и у меня начинается мрачный период полного бездействия и отсутствия занятий. Спустя какое-то время встаю с постели и брожу по дому в полумраке, какой обычно царит в церквях. Это впечатление усиливают очки с огромными затемненными стеклами. Единственное преимущество ситуации состоит в том, что я не вижу себя в зеркала. Два дня назад сделала над собой огромное усилие и спустилась к чаю, но, увидев прямо на столике в прихожей громадную кучу Налоговых Квитанций, даже не прикрытых конвертом, чуть не упала в обморок и сразу же вернулась в постель.

(NB. Все это совершенно не похоже на красочные описания процесса выздоровления героини в каком-нибудь романе, где она радуется весенним цветочкам, солнышку и всякому такому… И не видит ничего похожего на Квитанции.)

Очень скучаю по детям. Мой главный компаньон – кухонный кот, побитое жизнью существо, которое ковыляет на трех с половиной лапах и, по слухам, отлавливает и съедает в среднем трех кроликов за ночь. Наша дружба заканчивается, когда я сажусь к пианино. Кот начинает орать и проситься на улицу. Вынуждена признать, что в целом его реакция оправданна, поскольку я забыла все, что играла раньше, и могу только с трудом подбирать популярные песенки на слух.

Дорогая Барбара присылает мне сборник лимериков. Роберт ободряюще говорит, что я смогу их прочитать позже. Сомневаюсь, что переживу еще несколько подобных дней.

13 мая. Сквозь общий мрак пробивается яркий лучик веселья там, где смех неуместен. Роберт рассказывает, что у кузины Мод есть мини-автомобиль «остин»[116] и что она разъезжает на нем по всей деревне, а рядом с ней восседает старая миссис Бленкинсоп, закутанная во все свои шали. (А ведь много лет назад миссис Б. довела до всеобщего сведения, что, сделав несколько шагов по комнате без посторонней помощи, непременно упадет замертво.)

Роберт глубокомысленно добавляет, что кузина Мод не подпадает под его определение хорошего водителя. Больше он ничего не говорит, но в голове сразу рисуется драматичная картина: старая миссис Б. перелетает через ближайшую изгородь, шали разлетаются во все стороны, а кузина Мод на своем мини-«остине» мчит по узкой улочке в лоб паровому катку. С сожалением констатирую, что эта фантазия вызывает у меня искренний смех, после чего я чувствую себя лучше, чем за все последние недели.

Меня осматривает врач и говорит, что ресницы, скорее всего, отрастут (предпочла бы более уверенную формулировку, но молчу, поскольку очень боюсь услышать снова про возраст), и разрешает мне присоединиться к детям на следующей неделе. Также он неохотно и несколько настороженно добавляет, что можно читать по часу в день, если глазам не больно.

15 мая. Прослышав о том, что карантин снят, Жена Нашего Викария приходит меня подбодрить. Приветствую ее с таким энтузиазмом, что она с непривычки пугается. В свое оправдание говорю (возможно, несколько нетактично), что так долго была одна… (Роберта весь день нет дома… дети в Бьюде…) и заключаю монолог цитатой о том, что, не слыша речи человечьей, дрожу, услышав речь свою…[117] По лицу Жены Нашего Викария вижу, что цитату она не распознала и считает, что корь сказалась на моем рассудке. (Вопрос: Может, она права?) К нормальному общению нас возвращает просьба Жены Нашего Викария убрать из комнаты кухонного кота, мол, это очень глупо с ее стороны, но от кошек ей всегда делается дурно. У ее бабушки было точно так же. Даже если кошка незаметно сидела под диваном, бабуля сразу чувствовала ее присутствие и начинала недомогать. Мы сходимся на том, что наследственность – штука странная, и я поспешно выпроваживаю кота в окно.

Жена Нашего Викария переходит к вопросу о моем самочувствии и, не дожидаясь ответа, говорит, мол, она очень хорошо представляет, каково мне: страшная слабость, ноги ватные и совсем не держат, а голова как чугунный котел. Огорчена вердиктом и начинаю ощущать все эти симптомы. Однако Жена Нашего Викария добавляет, что все пройдет от первого же дуновения бриза в Бьюде, а пока она расскажет мне все новости.

И рассказывает.

За последние четыре недели в приходе приключилось невероятное количество рождений, свадеб и смертей. Миссис У. уволила кухарку и не может найти новую, Наш Викарий написал в местную газету письмо о сточных канавах, и его напечатали, леди Б. видели в новом автомобиле, и интересно, почему сразу не на аэроплане? (Действительно – почему?)

И наконец – состоялось Заседание Комитета (тут Жена Нашего Викария поспешно добавляет, что меня там очень не хватало) и постановило провести Садовую Ярмарку, чтобы собрать средства на Сельский Клуб. При этом она оптимистично добавляет, что было бы очень мило, если бы удалось провести Ярмарку здесь, у нас. Соглашаюсь, подавив опасение, что Роберт может этого не одобрить. В любом случае он знает, и я знаю, и Жена Нашего Викария знает, что Ярмарка состоится здесь, потому что больше негде.

Вносят чай – у превосходной временной горничной выходной, и Кухарка, как обычно, подала свою любимую, простейшую в исполнении композицию: три бисквитных пирожных и булочка на одной тарелке. Мы с Женой Нашего Викария говорим о Барбаре и Кросби Карразерсах, пчеловодстве, современной молодежи и сложности выведения масляных пятен с ковров. Меня спрашивают, читала ли я «Бригадного генерала на нейтральной полосе»?[118] Я не читала. Тогда мне советуют ни в коем случае не читать. В жизни и так много всего печального и ужасного, лучше писать о чем-нибудь ярком, веселом, красивом. Автор «Бригадного генерала» с этой задачей совсем не справился. Далее оказывается, что саму книгу Жена Нашего Викария не читала, это Наш Викарий мельком ее проглядел и резюмировал, что она слишком тяжелая и бесполезная. (NB. Рекомендовать «Бригадного генерала» Книжному Клубу «Таймс», если его в их списке еще нет.)

Жена Нашего Викария неожиданно обнаруживает, что уже шесть часов, громко ужасается и почти уходит, но тут же возвращается и настоятельно рекомендует принимать «мясной экстракт Валентайна», который Чудесным Образом спас жизнь дяди Нашего Викария. За этим следует история о болезни, выздоровлении и смерти дяди в возрасте восьмидесяти одного года. Не могу в ответ не рассказать о том, какой прекрасный эффект оказал «Бемакс»[119] на здоровье младшего сына Мэри Кэллуэй, а это весьма загадочным образом приводит нас к романам Энтони Троллопа[120], смерти Джахан-бегум[121] и пейзажам Озерного края.

Без двадцати семь Жена Нашего Викария снова ужасается и спешит к выходу. На пороге встречает Роберта и говорит ему, что я худая как спичка, цвет лица ужасный и что корь часто приводит к серьезным проблемам со зрением. Кажется, Роберт ничего не отвечает…

(Напрашивается вопрос: Не правда ли, молчание порой красноречивее всех слов? Ответ: Пожалуй, да. Надо почаще себе об этом напоми-нать.)

Со второй почтой приходит длинное письмо от Мадемуазель, которая восстанавливает силы у друзей в Клактон-он-Си[122]. Письмо написано как будто булавкой, фиолетовыми чернилами на тончайшей бумаге и с множеством исправлений. Еле-еле расшифровываю часть текста и с облегчением убеждаюсь, что я по-прежнему Bien-chèr Madame[123] и недавняя обида непонятно на что предана забвению.

(NB. Если Кухарка еще хотя бы раз пришлет желе в качестве диетического блюда, необходимого в период выздоровления, сразу же верну его на кухню.)

16 мая. Если бы не боязнь разочаровать детей, я, скорее всего, отказалась бы от идеи окончательно восстанавливать здоровье в Бьюде. Стоит лютый холод, в теле слабость, изрядно познабливает, а вот и Мадемуазель, которая должна была поехать со мной и помогать присматривать за детьми, теперь пишет, что она désolée[124], но у нее une angine[125]. Тревожусь, что это может быть Angina Pectoris[126], но французский словарь меня успокаивает. Спрашиваю Роберта, не считает ли он, что я прекрасно поправлюсь и дома за это же время. Он отвечает только: «Лучше поезжай», и я понимаю, что все уже решено за меня. Спустя минуту он без особой уверенности предлагает позвать с собой Жену Нашего Викария. Я выразительно смотрю на него, и предложение отпадает само собой.

Письмо от леди Б., в котором она пишет, что лишь сейчас узнала про болезнь (притом что для всего прихода это не новость уже несколько недель?) и очень мне сочувствует, ведь корь в моем возрасте – это не шутки (сговорились они, что ли, с доктором, который высказался в таком же неприятном ключе?). Лично навестить она меня не может, у нее все время гости: одни уезжают, другие приезжают, но, если мне что-нибудь нужно, достаточно только позвонить к ней домой. Она распорядилась, чтобы мне отправили все, что я ни попрошу. Очень хочется попросить фунт чая и жемчужное ожерелье (сослаться на опыт Клеопатры?[127]) и посмотреть, что будет.

Приходят повторные Квитанции, а Кухарка опять присылает на обед желе. Предлагаю его Хелен Уиллс. Та делает рвотное движение и отворачивается. Это более чем оправдало бы отправку нетронутого блюда обратно на кухню, но тогда Кухарка непременно попросит расчет, а я так рисковать не могу. Любопытно, что, хотя все желе, приготовленные кухаркой, отбивают остатки аппетита, наибольшее отвращение вызывает изумрудно-зеленая разновидность, а не желтая или красная. Наверняка это как-то можно объяснить по Фрейду, но сосредоточенно думать не получается.

Сплю днем и набираюсь сил, чтобы сделать то, что давно собиралась, – Пересмотреть Гардероб. Результат столь удручающий, что лучше бы я этого не делала. Все велико и висит, как на пугале. Отправляю красный вязаный кардиган, два вечерних платья (сейчас такие короткие не носят), три старомодные шляпки и твидовую юбку, вытянутую на коленях, на Благотворительную Распродажу к Мэри Келлуэй, поскольку она утверждает, что туда сгодится все. С приятным волнением составляю список одежды, которую требуется купить, но снова вижу Квитанции и сжигаю список в камине.

17 мая. Роберт отвозит меня на станцию Норт-роуд. Температура воздуха снова понизилась. Уточняю у Роберта, не опустилась ли она ниже нуля. Он кратко и неубедительно отвечает, что днем потеплеет, а в Бьюде будет сиять солнце. Приезжаем на вокзал рано и сидим на скамейке рядом с молодой кашляющей женщиной. Только глянув на меня, она говорит: «Все ужасно, да?» Весьма точная характеристика ситуации в целом. Роберт выдает мне билет (он любезно предлагал ехать первым классом, но я отказалась) и как-то странно на меня смотрит. Наконец спрашивает: «Ты ведь не считаешь, что едешь туда умирать?» После этих слов и вправду начинаю так считать, но натягиваю неубедительную улыбку и шучу про какого-то там епископа, который приехал в какую-то местность, чтобы оставить там свой прах[128]. Для Роберта все это китайская грамота. Оставляю его думать над сказанным и сажусь в поезд. Путешествие проходит в холоде и отнимает все силы. В окна хлещет дождь, и каждый раз (то есть часто), как открывается дверь вагона, порыв ледяного ветра налетает почему-то сразу с двух сторон и дует мне в ноги и в шею. Не сказала детям, каким поездом приеду, так что меня никто не встречает. Нет даже автобуса, на который я рассчитывала. Втайне радуюсь, что есть причина взять такси. Приезжаю в пансион в безынтересное время дня – 14:45, слишком рано как для чая, так и для сна, которые сейчас составляют предел моих амбиций. Однако все компенсирует бурная радость детей; оба пышут здоровьем и полны безудержного веселья.

19 мая. Выздоровление определенно не за горами, но несколько откладывается из-за того, что хозяйка в порыве вдохновения решает в день приезда подать на ужин «питательное желе». Комнаты довольно удобные (если не считать ужасного холода, по словам хозяйки неслыханного в это, да и в другое время года), повсюду линолеум, розово-золотой фарфор, крупные фотографии женщин в кружевных воротниках и мужчин с длинными усами и галстуками-бабочками. Робин, Вики и сиделка, удержать которую в качестве временной замены Мадемуазель стоило немалых затрат, вопреки погоде проводят много времени на моле. Вики завела дружбу с собачкой, которую она зовет Малышка, продавцом газет, еще одним господином, который разъезжает по округе на автомобиле «санбим»[129], и старшим официантом в отеле. Я сообщаю ей про болезнь Мадемуазель. После недолгого молчания Вики с откровенным равнодушием говорит: «А-а» – и снова принимается рассказывать о Малышке. Робин, от которого я поневоле ожидала большего, в ответ на ту же новость переспрашивает: «Правда?» – и сразу же просит банан.

(NB. Вполне можно было бы написать свою, отечественную версию «Урагана над Ямайкой» о необычайном детском бессердечии.) На страницах «ВНЖ» как-то развернулась оживленная дискуссия о vraisemblance[130] поведения ямайских детей. Теперь уверенно встаю на сторону автора. Вполне допускаю, что дорогая Вики при необходимости укокошила бы сколько угодно матросов.

23 мая. Неожиданное потепление. Дети сбрасывают обувь и босиком шлепают по лужам. Хозяйка пансиона говорит, она не раз замечала, что такое бывает накануне отъезда. Иду прогуляться по скалистому берегу и к концу часа мне становится очень жарко в теплом твидовом жакете. После того как дети ложатся спать, пакую чемодан, твердо решаю, что, пока я жива, у нас на столе не будет пареного чернослива в молочном креме, и с радостью пишу Роберту открытку о том, во сколько мы завтра прибываем домой.

28 мая. Возвращается Мадемуазель, и, к моему огромному облегчению, дети встречают ее с энтузиазмом (возможно, я зря боялась, что Робин и Вики совсем как те ямайские дети). Мадемуазель в новой юбке в черно-белую клетку, белой блузе с оборками, черных лайковых перчатках с белой вышивкой и в черной соломенной шляпке, сплошь усыпанной букетиками фиалок, сообщает мне, что весь наряд сшит ею собственноручно и обошелся в один фунт, девять шиллингов и четыре с половиной пенса. Французы, без сомнения, экономны и искусно владеют иглой, но не могу отделаться от ощущения, что при менее суровой экономии результат был бы лучше.

Мне Мадемуазель от всей души дарит две витые вазы голубого стекла, в произвольных местах украшенные золотыми пупырышками. Вики получает большую красную розу из шелка, которая, к счастью, ей очень нравится, а Робин – проволочное устройство, по словам Мадемуазель предназначенное для извлечения косточек из вишен.

(NB. Интересно, сколько этих гениальных изобретений удается продать за год?)

Весьма тронута щедростью Мадемуазель. Хотелось бы научиться у французов искусству преподносить petit soins[131]. Ставлю вазы на видное место, которым оказывается каминная полка в столовой, и, к счастью, успеваю предотвратить комментарий, готовый сорваться с губ Роберта, когда он садится обедать.

После обеда Роберт отвозит Робина обратно в школу, а мы с Мадемуазель пересматриваем летний гардероб Вики и обнаруживаем, что она выросла абсолютно из всего.

30 мая. Из свежего номера «ВНЖ» узнаю, что мне присудили одно из двух вторых мест за очаровательную литературную миниатюру, которая, по моему мнению, заслуживает большего.

Попытка Роберта удостаивается почетного упоминания. Узнаю псевдоним победителя – это Мэри Келлуэй. Хотелось бы сказать, что испытываю всеобъемлющую радость за дорогую подругу, но не уверена, что это так. Задание этой недели – триолет, но я терпеть не могу эту литературную форму и никак не запомню, по каким правилам она сочиняется.

Звонят Фробишеры и зовут к ним на обед в воскресенье. Принимаю приглашение не столько из желания с ними увидеться, сколько потому, что всегда приятно поесть что-нибудь отличное от домашнего ростбифа и пирога из крыжовника. Более того, в наше отсутствие у прислуги будет меньше работы. (NB. Попытка осмыслить истинные мотивы своих поступков зачастую приводит к очень неприятным открытиям.)

Меня мучает совесть из-за данного Барбаре обещания навещать старую миссис Бленкинсоп. В деревне многие участливо интересуются, полностью ли я оправилась после кори, однако все поголовно, такое впечатление, престранным образом считают это очень серьезное заболевание пустяком.

В коттедже старой миссис Б. проводится непредставимая там прежде гигиеническая процедура: сквозное проветривание (без сомнения – идея кузины Мод). Окна распахнуты настежь, занавески хлопают, порывы очень холодного восточного ветра более чем ощутимы. Лицо миссис Б. (шалей точно меньше, чем раньше), сидящей рядом с открытым окном и недалеко от открытой же двери, приобрело любопытный бледно-голубой оттенок, и вся она периодически подрагивает. В комнате сильно пахнет воском для мебели и графитом. Камин как раз представляет собой образчик недавнего успешного применения этих средств, огонь же в нем, судя по всему, не разводили уже давно. Эта «новая» миссис Б. молчаливее прежней и ничего не говорит про положительные стороны или что-нибудь подобное. (Может ли оптимизм улетучиться от постоянной жизни на сквозняке?) Почти сразу же в комнату входит кузина Мод. Я уже виделась с ней однажды и напоминаю ей об этом, но она ясно дает понять, что та встреча не произвела на нее впечатления и совершенно выветрилась из головы. Кузина Мод явно из тех, кто гордится своей прямотой. На ней краснокирпичный свитер, который она, без сомнения, связала сама, твидовая юбка с укороченным передом и крупный жемчуг. Разговаривает она бодро, напористо и употребляет множество новомодных словечек.

Интересуюсь, есть ли новости от Барбары, и миссис Б., чей голос кажется тихим блеянием по сравнению с голосом кузины Мод, отвечает, что дорогое дитя заедет повидаться перед отплытием и что разлука с детьми – удел пожилых, но так устроена жизнь. Начинает казаться, что передо мной прежняя миссис Б., но тут кузина Мод громогласно заявляет, что нечего нести околесицу и как же хорошо, что бедняжка Барбара наконец-то вырвалась на свободу! Затем мы обсуждаем турнирные таблицы по гольфу, школу Роден[132] (альма-матер кузины Мод) и малыша-«остина». Точнее было бы сказать, что обсуждает кузина Мод, а мы слушаем. Вокруг нет никаких признаков «Жизни лорда Биконсфилда» или прочих литературных занятий, коим прежде предавалась старая миссис Б. Спрашивать, как она теперь проводит досуг, мне не хочется, поскольку есть тревожное подозрение, что таковой организуется без учета ее пожеланий.

В подавленном состоянии откланиваюсь. На прощание старая миссис Б. закатывает глаза и бормочет что-то насчет того, что ей недолго осталось быть на этом свете, но ее слова тонут в громогласном смехе кузины, которая заявляет, что миссис Б. – старая Лгунишка и еще Всех Нас Переживет.

Кузина Мод провожает меня до калитки и говорит, что старой миссис Б. иногда полезна небольшая встряска, и разве не прекрасно просто чувствовать себя Живой в такую бодрящую погоду? Хотелось бы ответить, что не всем лучше быть живыми, но не хватает духа, и я вяло соглашаюсь. Дальше она бы непременно похлопала меня по спине, поэтому торопливо ухожу.

Собиралась вечером написать Барбаре милое письмо и сообщить, что миссис Б. поживает прекрасно и совсем не грустит, но теперь это невозможно, и, подумав, не пишу вообще никакого письма, а весь вечер пытаюсь хоть как-то увязать между собой записи в расходной книге, корешки чековой книжки и довольно бездушное послание из Банка.

1 июня. Воскресный обед с Фробишерами и четырьмя их гостями, которых нам представили как полковника и миссис Брайтпай[133] (не может же быть такой фамилии), сэра Уильяма Редди (или Риди, или Реди, или даже Реддей) и «сестрицу Вайолет». Последняя – на удивление миловидная особа в восхитительном платье индийского шелка, которое я, как обычно, мысленно примеряю, только чтобы грустно констатировать: на мне оно будет смотреться как на корове седло.

За обедом полковник сидит рядом со мной, и мы говорим о рыбалке, которой я никогда не занималась и которую считаю жестоким обращением с животными, о чем лицемерно и трусливо умалчиваю. В соседках у Роберта «сестрица Вайолет», и временами я слышу, что он почему-то рассказывает ей про свиней, но вид у нее довольный, так что, возможно, ей интересно.

Разговор неожиданно становится общим, поскольку леди Ф. поднимает животрепещущую тему зуболечения. Мы все, кроме Роберта, который жует хлеб, торопимся высказаться.

(NB. Направлять разговор в подобное русло всякий раз, когда у меня гости и за столом привычно воцаряется мертвая тишина.)

Погода мокрая и холодная. Я была почти уверена, что экскурсии по саду удастся избежать, однако сразу после ланча мы выходим в сырость. Вода капает с веток на голову, под ногами хлюпают лужи, но рододендроны и люпины, без сомнения, выглядят впечатляюще, а сорт камнеломки, названный в честь Рут Дрейпер[134], упоминается не чаще обычного. Оказываюсь рядом с миссис Брайтпай (?), которая, похоже, знает о садоводстве все, что только можно. К счастью, она с готовностью самостоятельно комментирует все увиденное, так что мне достаточно лишь время от времени восклицать: «Какой прекрасный сорт!» и т. п. Единственный вопрос, который она мне задает, – это удалось ли мне хотя бы раз заставить прекрасную голубую Grandiflora Magnifica Superbiensis (или как-то так) цвести в полную силу в нашем климате. Мой абсолютно честный отрицательный ответ вызывает у миссис Брайтпай явное облегчение. Неужели вся ее жизнь представляет собой борьбу за акклиматизацию этой самой грандифлоры? И что бы она ответила, если бы я заявила, что у меня эта прелесть разрослась по всему саду как сорняк?

(NB. Не поддаваться склонности все чаще погружаться в подобные бесплодные размышления, из-за которых в обществе я, возможно, произвожу впечатление рассеянной особы.)

После долгого осмотра сада возвращаемся по той же тропинке, и я оказываюсь рядом с сэром Уильямом Р. и леди Ф., которые беседуют о траве. Неожиданно с ужасом понимаю, что мы направляемся в конюшню. Не пойти нельзя, остается только держаться от лошадей как можно дальше и совсем ничего не говорить, чтобы не показать: про этих животных мне известно только то, что я их боюсь. Роберт смотрит с сочувствием и встает между мной и страшным зверем, который глазеет на меня из стойла и скалит зубы. В душе благодарю Роберта и в конце концов покидаю конюшню с расшатанными нервами и насквозь промокшими туфлями. Вежливо раскланиваюсь с хозяевами и говорю, что мне очень у них понравилось.

(Уже не впервые задаюсь вопросом: неужели в светском общении невозможно проявлять хотя бы такой минимум честности, который приглушил бы голос совести? Ответа пока нет.)

Роберт идет на вечернюю службу, а я играю в халму с Вики. Она заявляет, что хочет в школу, и приводит целый ряд убедительнейших аргументов, почему это необходимо. Обещаю подумать, но по предыдущему опыту знаю, что Вики обладает необычайным талантом добиваться своего, и, возможно, этот раз не будет исключением.

После унылого воскресного ужина (холодная говядина, печеный картофель, салат и остывший пирог со скудной начинкой) пишу письма Роуз, в Сухую Чистку, в магазин «Арми энд нейви» и Секретарю Женского института, а Роберт засыпает над «Санди пикториал»[135].

3 июня. Погода поразительно и как по волшебству становится теплой. Выношу стул, письменные принадлежности, плед и подушку в сад, но меня зовут взглянуть на Раковину в Кладовке, похоже засорившуюся. Попытка вернуться в сад проваливается ввиду получения из деревни записки, касающейся подготовки к Садовой Ярмарке и требующей немедленного ответа, затем – необходимости поговорить по телефону с мясником и неожиданного осознания, что еще не составлен Список Белья в прачечную, а Фургон оттуда будет в одиннадцать. Когда он приезжает, приходится говорить с фургонщиком насчет скатертей, что приводит, уж не знаю как, к долгому обсуждению Дерби[136]: фургонщик высокого мнения об аутсайдере по кличке Клетчатые Штаны, а я считаю, что шансы выше у Серебряной Вспышки (в основном потому, что мне нравится кличка).

Вскоре после этого из деревни приходит миссис С. за всякой всячиной для распродажи на Садовой Ярмарке, на это тоже уходит время. После ланча на небе собираются тучи, и Мадемуазель с Вики любезно помогают мне затащить стул, письменные принадлежности, плед и подушку обратно в дом.

Со второй почтой Роберт получает известие о смерти своего девяностосемилетнего крестного и решает поехать на похороны пятого июня.

(NB. Забавно, но факт: похороны – единственное мероприятие, которое большинство мужчин посещает охотно. Хотелось бы понять почему, но вместо этого приходится извлекать на свет божий цилиндр и прочие атрибуты траура и пытаться выветрить из них нафталин.)

7 июня. Получаю письмо (боже, ну почему не телеграмму?) от Роберта, в котором он сообщает, что крестный оставил ему в наследство Пятьсот Фунтов. Новость настолько невероятная и грандиозная, что я проливаю слезы облегчения и радости. Мадемуазель застает меня за этим занятием и после разъяснений целует в обе щеки и восклицает: «Ah, je m’en doutais! Voilà bien ce bon Saint Antoine!»[137] Заключаю, что это она так поблагодарила небеса от нашего имени, и снова едва не плачу от умиления. Весь вечер с удовольствием планирую, на что потратить наследство: заплатить по счетам, выкупить драгоценности, помочь друзьям, приобрести то и это… Слегка смущает тот факт, что итоговая сумма по списку составляет тысячу триста двадцать фунтов.

9 июня. Роберт вернулся вчера, и, несмотря на неразговорчивость и отсутствие бурных проявлений радости, есть все основания полагать, что он очень доволен новообретенной финансовой стабильностью. Он великодушно поддерживает мое намерение выкупить бабулин бриллиантовый перстень из ломбарда, чтобы надеть на ближайшем общественном увеселении, то есть на Садовой Ярмарке, и я сажусь на первый же автобус в Плимут.

Возвращаюсь не только с перстнем (взглянув на календарь, хозяин ломбарда поздравил меня с тем, что я успела как раз вовремя), но и с новой шляпкой, рулоном материи на платья Вики, игрушечной железной дорогой для Робина, граммофонными пластинками и маленькой лиловой сумочкой для Мадемуазель. Чрезвычайно довольная, распоряжаюсь, чтобы на ужин подали лобстера и фруктовый салат, хотя Роберт не в восторге и замечает (но по-доброму), что, выбирая подобное меню для праздничного ужина, я руководствовалась скорее только своими вкусами. С сожалением признаю, что в этом есть доля правды. Вечер проходит за приятным обсуждением наследства. Предлагаю устроить прием и совместить его с Садовой Ярмаркой. Роберт отвечает (и я в итоге с ним соглашаюсь), что это не будет способствовать успеху каждого из этих мероприятий в отдельности, и от идеи приходится отказаться. Еще Роберт просит меня сначала провести Садовую Ярмарку, а уж затем придумывать что-то еще. Соглашаюсь.

12 июня. Все говорят только о погоде (пока она к нам благоволит, но кто знает, что будет семнадцатого числа?), о том, где лучше устроить Чаепитие: под дубами или рядом с теннисным кортом, сколько просить за тот или иной товар на Благотворительной Распродаже, целесообразно ли продавать мороженое в лимонадном киоске и прочих подобных темах. Дата Садовой Ярмарки, по счастью, совпадает с началом коротких каникул у Робина, и я считаю, что он должен приехать и приедет домой по такому случаю. Ведь расходы теперь не имеют для нас значения. Роберт уступает. Я теряю благоразумие, решаю позвать еще гостей и пишу Роуз. Она принимает приглашение.

По странному совпадению моя старинная школьная подруга Сисси Крэбб пишет, что 16 июня едет к мысу Лендс-Энд[138], и нельзя ли остановиться у нас на две ночи? Да, можно. Роберт как-то не рад новости о том, что ему придется уступить свою спальню Сисси Крэбб, поскольку Роуз расположится в гостевой, а Робин будет дома. Все, теперь у нас полный дом гостей.

17 июня. Все поднимаются практически с рассветом, чтобы завершить последние приготовления к Садовой Ярмарке. Мадемуазель отказалась от завтрака ради последних стежков на розовом атласном мешочке для обуви. Я точно знаю, что она трудилась над ним полтора месяца, и теперь он будет продаваться на Ярмарке в Модном Киоске. В десять утра прибегает Жена Нашего Викария спросить, что я думаю о погоде, и сказать, что она не может задержаться ни на минуту. В одиннадцать она все еще у нас, и к ней присоединяются хозяйки ларьков и надоедливая местная чета Уайтов, которые интересуются, будет ли проводиться Теннисный Турнир и, если нет, нельзя ли его срочно организовать. Даю краткий отрицательный ответ на оба вопроса, и Уайты уходят обиженные. Жена Нашего Викария говорит, что мы, возможно, лишились их присутствия на ярмарке, а ведь, по слухам, мать миссис Уайт, которая живет с ними, богата и могла бы легко пожертвовать нам фунта два.

К счастью, от этого разговора нас отвлекает неожиданное появление респектабельного бордового автомобиля, из которого выходят Барбара и Кросби Карразерс. Барбара бурно радуется, К. К. сохраняет спокойствие, но вид у него довольный. Жена Нашего Викария ахает и отшвыривает ножницы (после они обнаруживаются в Кадке с Отрубями, в которой закопаны Двухпенсовые Безделушки, и вызывают большой переполох, поскольку малыш, выудивший их из кадки, считает, что это его заслуженный приз, и отказывается с ними расставаться).

У Барбары цветущий вид. Она замечает, мол, как же это прекрасно, что родные и столь дорогие сердцу места ничуть не изменились за все это время. Не могу полностью с ней согласиться, поскольку она была здесь не далее как три месяца назад, но, к счастью, она, не дожидаясь ответа, говорит, что они с К. К. проведают старых друзей и вернутся днем к Открытию Ярмарки.

Роберт едет на станцию встречать старинную школьную подругу Сисси Крэбб и Роуз, а я помогаю приделывать ценники к одежде для Благотворительной Распродажи. (Порой расхожусь во мнении с организационным комитетом. Почему, например, моя серая горжетка, которую я оторвала от сердца в последний момент, оценена всего в три шиллинга и шесть пенсов?)

За приездом Сисси Крэбб (в забавной шерстяной шляпке, которая уместнее выглядела бы на Благотворительной Распродаже) следует холодный ланч. О специальных сэндвичах с орехами и бананами для Сисси я позаботилась, но забыла предупредить об этом Робина и Вики, и теперь очень трудно убедить их предпочесть холодную баранину с салатом. Сразу после консервированных ананасов и творожного мусса Робин сообщает, что гости начинают прибывать. На мне красный шарфик и красная же шляпка, но все сорочки, которые у меня есть, неожиданно оказываются либо слишком длинны, либо слишком коротки. Мадемуазель приходит мне на помощь и закалывает бретели английскими булавками, одна из которых позже отстегивается и причиняет мне ужасные страдания. Роуз, как обычно, милее всех в зеленом шерстяном муслине. Платье Сисси Крэбб тоже довольно интересное, но впечатление портят многочисленные кольца со скарабеями, камеи, газовые шарфики, эмалевые пряжки и крупные бусы. Более того, она не расстается (полагаю, напрасно) с маленькой шерстяной шляпкой, что выглядит странно. Робин и Вики смотрятся очаровательно, но три малыша Мэри Келлуэй в одинаковых бледно-розовых нарядах похожи на куколок. (У всех троих вьющиеся волосы, что несправедливо, однако ничего не поделаешь, и придется ждать, пока Вики вырастет и сможет делать перманент.)

Прибывает леди Фробишер (на десять минут раньше), чтобы открыть Ярмарку. Роберт водит ее по саду, пока Наш Викарий не произносит, что теперь-то уж мы все здесь собрались (подавляю глупое желание добавить: «Перед лицом Господа…»). Леди Ф. грациозно становится на небольшое возвышение под каштаном, Наш Викарий – рядом с ней, а мы с Робертом скромно устраиваемся в нескольких шагах сзади. Жена Нашего Викария любезно зазывает не тех людей к нам на «трибуну», но ход событий внезапно нарушается эффектным появлением громадного «бентли» с леди Б. в сапфирово-синем наряде, жемчугах и в сопровождении светской компании из мужчин и женщин, очевидно разодетых для Аскота[139].

– Продолжайте, продолжайте! – Леди Б. машет рукой в белой лайковой перчатке, попутно роняя сумочку, расшитую драгоценными камнями, кружевной зонтик и платок с монограм-мой.

Воцаряется неразбериха, но наконец все эти вещи удается поднять и вернуть владелице, и мы открываем Ярмарку. Леди Ф. говорит, что для нее – огромное удовольствие находиться сегодня здесь, что Сельский Клуб – столь долгожданное приобретение, и много всего подобного. Наш Викарий благодарит ее за то, что она почтила нас своим присутствием, несмотря на занятость. Роберт в необычайно лаконичной форме выражает согласие с его словами, и еще кто-то благодарит нас с Робертом за то, что мы предоставили столь великолепную площадку (теннисный корт, три цветочные клумбы и микроскопический куст). Роберт кивком показывает, что мне тоже необходимо высказаться, но Жена Нашего Викария меня опережает и, проявляя несомненное здравомыслие, напоминает леди Ф., что та забыла объявить Ярмарку открытой. Это незамедлительно делается, и все устремляются к ларькам и развлечениям.

Леди Б. останавливает меня и укоризненно говорит, мол, я ведь знаю, что она бы с радостью открыла Ярмарку, если бы я ее попросила, так что в следующий раз чтобы не колебалась ни секунды и сразу обращалась к ней. Затем она покупает лавандовое саше за девять пенсов и вновь отъезжает вместе со своей богато одетой компанией. Такое поведение дает нам пищу для оживленных разговоров на весь день.

Остальные посетители великодушно делают покупки, невостребованные товары разыгрываются в лотерею (но победитель все равно должен заплатить шесть пенсов), строятся предположения относительно содержимого запечатанных коробочек, количества смородины в большом пироге, веса окорока, имеющего желтушный оттенок, и так далее. Прибывших музыкантов размещают на лужайке, и они играют попурри на темы из «Гейши»[140]. Мешочек Мадемуазель куплен импозантным джентльменом в сером костюме. При ближайшем рассмотрении покупатель оказывается Говардом Фицсиммонсом. Не успеваю окончательно отойти от этого открытия, как Робин в диком восторге сообщает, что выиграл в лотерею Козла (это старое и чрезвычайно дикое животное имеет устрашающую репутацию в округе). Успеваю сказать только «Очень мило!» и «Сбегай, расскажи об этом папочке», как на ярмарке появляются старая миссис Б., Барбара, К. К. и кузина Мод. (Не может же быть, чтобы все они поместились в малыше-«остине»?) Старая миссис Б. выглядит пободрее, чем в нашу последнюю встречу, и даже говорит, что денег у нее мало, но она всегда считала, что улыбка и доброе слово ценнее золота (с чем я не согласна).

Определенно рада видеть, что К. К. занял непробиваемо враждебную позицию по отношению к кузине Мод и встречает в штыки любое ее высказывание. Спортивные состязания, чаепитие и танцы на теннисном корте проходят успешно (хотя, если подумать о том, как потом играть на нем в теннис, то, может, и нет), и даже Робин с Вики не просят по лишнему рожку мороженого, а укладываются спать еще до десяти часов.

Роберт, Роуз, Сисси Крэбб, Хелен Уиллс и я сидим в гостиной в состоянии приятной усталости и поздравляем себя и друг друга. По сведениям Роберта (очень надежным, хотя источник их остался неизвестным), нам удалось собрать Трехзначную Сумму. Настоящее видится в розовом цвете.

23 июня. Играем в теннис в богатом и изысканном доме, куда мы с Робертом приглашены в первый (и, возможно, в последний) раз. О богатстве хозяев можно судить уже по превосходному ассортименту шезлонгов на веранде, совершенно устойчивых и удивительно чистых. Меня представляют моложавой даме в желтом и серьезному молодому человеку в очках в роговой оправе. Дама в желтом сразу же заявляет, что у меня, должно быть, прелестный сад. (С чего она так решила?)

Мне выделяют пожилого, но с виду энергичного партнера, и мы играем против роговых очков и хрупкого юного существа в дорогом крепдешине. Сразу понимаю, что все трое играют в теннис много лучше меня. И что еще хуже – тоже это понимают. В самом начале игры партнер торжественно меня предупреждает, что он левша. Не понимаю, каких действий он от меня ждет, теряюсь и невпопад отвечаю, что Это Превосходно.

Игра продолжается, я несколько раз ошибаюсь при подаче; пожилой партнер становится все мрачнее. В начале каждого сета он смотрит на меня и с ужасающей отчетливостью повторяет счет (неизменно не в нашу пользу), чем очень сильно меня нервирует. После «Шесть – один» мы уходим с корта и молча ищем места как можно дальше друг от друга. Оказываюсь рядом с Нашим Депутатом, и мы беседуем о церемониальном жезле, представительстве женщин в палате лордов (тут наши мнения расходятся), зимних видах спорта и восточноевропейских овчарках.

Роберт играет в теннис, причем хорошо.

Позже меня опять зовут на корт и, к невыразимому ужасу, велят снова играть с пожилым и энергичным партнером. Заранее извиняюсь перед ним, а он в ответ крайне пессимистично спрашивает: «Какое значение будет иметь этот проигрыш через пятьдесят лет?» Сидящая рядом дама, наверняка его супруга, сбивчиво заверяет меня, что в любом случае поиграть в теннис – огромное удовольствие. Хорошо понимаю, что она лжет, но, очевидно, с самыми добрыми намерениями, за которые я ей признательна. Играю еще хуже и почти не удивляюсь, когда хозяйка спрашивает, полностью ли я оправилась от кори, а то она слышала, что последствия порой длятся целый год. Шучу, что на игре в теннис последствия будут ощущаться гораздо дольше. По озадаченному лицу хозяйки вижу, что она совершенно не уловила эту довольно тонкую остроту. Все еще жалея о неудачной шутке, замечаю, что присутствующие загадочным образом перешли к обсуждению Соединенных Штатов Америки, о которых мы все высказываемся очень категорично. Да, американцы, без сомнения, гостеприимны, но как же военные долги?[141] Сухой закон? Синклер Льюис[142], Эйми Макферсон?[143] Смешанное образование? К концу обсуждения выясняется, что никто из нас в Америке не был, но у каждого имеется о ней твердое мнение, по счастью разделяемое всеми остальными.

(Вопрос: Что было бы, если бы некий необычайно смелый человек провел маленький эксперимент и высказал неожиданно свежий взгляд на Америку? Например, что у американцев манеры лучше, чем у нас, или что их законы о разводе намного прогрессивнее наших? Очень бы хотелось посмотреть, как эти или подобные заявления произведут эффект разорвавшейся бомбы, но, конечно, Роберту лучше при таком не присутствовать.)

Эти интеллектуальные размышления прерываются чаепитием.

Как обычно, поражена безграничным превосходством блюд, подаваемых в других домах, над тем, чем питаются в моем доме.

Заходит разговор о леди Б. Сначала все отмечают ее искреннее добросердечие, потом начинают рассказывать смешные казусы, иллюстрирующие ее менее привлекательные черты. Моложавая дама в желтом объявляет, что на прошлой неделе встретила леди Б. в Лондоне и у той был на лице толстый слой крема для искусственного загара. Вполне верится. Чувствую себя гораздо раскованнее, будто становлюсь частью некоей общности. Сей факт демонстрирует человеческую природу в несколько неприглядном свете, но что есть, то есть. Даже в теннис играется лучше, а все исключительно благодаря тому, что моя забавная история о том, как леди Б. вела себя на Благотворительной Распродаже, была встречена всеобщим одобрением. Меньше ошибаюсь при подачах, но никак не могу избавиться от убеждения, что любой, кто вызовется быть моим партнером, проиграет. Ведь не может же это быть простым совпадением.

По дороге домой говорю Роберту, что мне лучше забросить теннис. Роберт долго молчит. Надеюсь, он думает, как бы сказать что-то ободряющее, да так, чтобы это прозвучало реалистично, но он наконец говорит, что тогда не знает, чем мне еще заняться. Я тоже не знаю, поэтому вопрос отпадает и мы возвращаемся домой молча.

27 июня. Кухарка заявляет, что, если я не позволю ей вызвать Трубочиста, она не отвечает за плиту. Говорю, что, конечно, можно вызвать. Совершенно не обращая внимания на мой ответ, Кухарка говорит, что правда ни за что не ручается. Подтверждаю полную готовность сейчас же послать за Трубочистом, но Кухарка, отводя взгляд, повторяет, что, если я не соглашусь на Трубочиста, неизвестно, что случится.

Из-за этого диалога почему-то весь день хожу расстроенная.

30 июня. Появляется Трубочист и рушит все планы на день. Вода в ванне и еда одинаково холодные, а сажа неожиданно появляется в тех местах дома, которые никак не связаны с печными трубами. В середине дня Трубочисту просят выдать за работу двенадцать шиллингов и шесть пенсов наличными, но их у меня нет. И ни у кого в доме тоже. Наконец Кухарка объявляет, что к черному ходу доставили мясо и запишут его на счет, если я не против. Я не против. Трубочисту платят за работу, и он уезжает на своем мотоцикле.

3 июля. Обстановку за завтраком оживляет письмо от дорогой Роуз из райского местечка (синее море, рыжие скалы…) на южном побережье Франции. Она наслаждается безмятежным отдыхом в обществе умнейших и очаровательных подруг и делает мне неслыханное предложение: приехать к ней на две недели. Я до такой степени тронута, что восклицаю (пожалуй, довольно необдуманно), что, наверное, нет ничего прекраснее, чем быть бездетной вдовой! Роберт осуждающе молчит. Возвращаюсь в реальность и поясняю, что ничего такого не подразумевала.

(NB. Объяснить, что именно я подразумеваю, бывает весьма затруднительно во многих случаях. Зато я осознаю, что во многих ситуациях намеренно избегаю самоанализа. Однако не собираюсь углубляться в эту тему ни сейчас, ни потом.)

Говорю Роберту, что, если бы не расходы, отсутствие гардероба, проблемы с прислугой и нежелание уезжать от Вики, я бы серьезно подумала о предложении Роуз, и риторически вопрошаю, почему у леди Б. должна быть монополия на юг Франции. Роберт отвечает: «Что ж…» – и молчит так долго, что я начинаю волноваться и мысленно уже иду в суд по бракоразводным делам, но наконец он повторяет: «Что ж…» – и берет «Вестерн морнинг ньюс». Думаю, но не говорю, что такой ответ не назовешь равноценным участием в дискуссии, но скорее продолжу ее в одиночку, нежели вовсе откажусь от этой идеи. Продолжаю, но сначала на окно вспрыгивает Хелен Уиллс (Роберт рассеянно замечает: «Чертова кошка, утопить ее надо»), а затем гаснет лампа и нужно заменить в ней фитиль. Роберт уже готов позвонить в колокольчик, но я его останавливаю, говорю, что потом схожу сама, и завязываю себе на память узелок на носовом платке. (Увы, переполненная память подводит меня позже, на кухне, когда я не могу понять, то ли джем засахарился из-за слишком долгого пребывания в банке, то ли в овсянке просто больше комков, чем обычно. Но это небольшое отступление.)

Несколько раз перечитываю письмо Роуз и решаю, что такая возможность выпадает раз в жизни. Неожиданно для себя восклицаю, что Путешествия расширяют Кругозор. Совсем как Жена Нашего Викария, которая произносит подобную фразу каждый раз, перед тем как поехать с Нашим Викарием в двухнедельный отпуск на север Уэльса.

Роберт наконец снова говорит: «Что ж…», на этот раз немного снисходительнее, а потом спрашивает, неужели нельзя не трогать пузырек с солью для ванн у него на полке?

Сразу же безапелляционно объявляю виновницей Мадемуазель, хотя не без угрызений совести признаю, что инициатива, возможно, исходила от меня. Потом добавляю: «Так что насчет южной Франции?» Бросив на меня изумленный взгляд, Роберт молча выходит из столовой.

Откладываю письмо Роуз в сторону и разбираюсь с прочей корреспонденцией, которая состоит из скучного набора Вторичных Счетов к Оплате, обидной брошюрки, в которой вопрошается насчет состояния моих десен, открытки от Секретаря Федерации Женских институтов графства с уведомлением о грядущем заседании и теплого личного послания от некоего Титулованного Джентльмена, которое заканчивается просьбой пожертвовать хотя бы пять шиллингов на благое дело, к коему он причастен. Вопрос южной Франции оставлен до вечера. После того как Вики ложится спать, ищу Мадемуазель в классной комнате и с ужасом вижу ужин, ждущий ее там: сыр, немножко пикулей и кусочек рулета с джемом (какого-нибудь современного художника подобная тарелка несомненно вдохновила бы на натюрморт) и огромный кувшин холодной воды. Спрашиваю Мадемуазель, неужели ей нравится так питаться. Она заверяет меня, что да, и отрешенным тоном добавляет, мол, пища для нее не важна. Она может ничего не есть целыми днями. У нее так с раннего детства.

(Напрашивается вопрос: Неужели Мадемуазель ждет, что я ей поверю? Какого же она тогда мнения о моих умственных способностях?)

Обсуждаем умение Вики настоять на своем. Мадемуазель тут же парирует: «C’est un petit coeur d’or»[144]. Предлагаю несколько иную формулировку этого утверждения. Мадемуазель тут же жалуется на несомненное упрямство и своеволие Вики и даже говорит: «Plus tard, ce sera un esprit fort… elle ira loin, cette petite»[145].

Заговариваю о южной Франции. Мадемуазель относится к идее с полным пониманием, уверяет меня, что я должна поехать любой ценой, и добавляет (это было уже лишним), что за последние несколько месяцев я очень сильно состарилась и что, если жить так, как живу я, и совсем ни на что не отвлекаться, можно сойти с ума.

Вряд ли можно сказать то же самое еще убедительнее, так что ее слова производят на меня глубокое впечатление.

(Вопрос: Подействуют ли подобные объяснения на Роберта? Ведь он довольно предвзято относится ко всему не английскому.)

Возвращаюсь в гостиную, но Роберт уснул над «Таймс». Перечитываю письмо Роуз и поддаюсь побуждению составить список нарядов, которые понадобились бы в поездке, расходов – финансовое положение, хоть и не блестящее, но все же лучше обычного благодаря недавнему наследству – и даже записываю на обратной стороне конверта, какие нужно дать указания Мадемуазель, Кухарке и лавочникам до отъезда.

6 июля. Бесповоротно решаю поехать к Роуз в Сент-Агат и пишу ей об этом. Дело сделано, рубикон перейден или, скорее, будет перейден, когда я окажусь по другую сторону Ла-Манша. В целом Роберт снисходительно относится ко всей этой затее и говорит, что я же все равно не успокоюсь, но лучше не рассчитывать на жару, обещанную Роуз, а взять с собой хороший запас шерстяного белья. Мадемуазель проявляет участие, но слишком все драматизирует и пугает меня театральным восклицанием: «C’est la Ste Vierge qui a tout arrangé!»[146], похожим на рекламу туристического бюро.

Иду на Собрание Женского института и говорю Секретарю, что, скорее всего, пропущу следующее заседание. Она тут же отвечает, что его можно легко перенести. Возражения заканчиваются, когда она достает маленький календарик и упрашивает меня выбрать любой удобный день, потому что остальным одиннадцати участницам комитета Все Равно.

(Периодически с опасением вспоминаю пламенные речи руководителей Федерации женских институтов о том, что все участницы имеют равные обязанности и права… Остается лишь надеяться, что никому из них не представится возможности поглубже вникнуть в планирование нашим комитетом ежемесячных заседаний.)

12 июля. Перед отъездом наношу визиты и получаю массу ценных советов. Наш Викарий говорит, что только безумец станет пить где-либо во Франции некипяченую или нефильтрованную воду. Жена Нашего Викария разделяет недоверие Роберта к французскому климату и советует носить шерстяное белье, а еще предлагает мне свою дорожную аптечку. Далее мы обсуждаем, облагается ли пошлиной бисульфат хинина[147], пока Наш Викарий наконец не говорит со всей определенностью неопределенную фразу, мол, в любом случае Честность Лучшая Политика.

Старая миссис Бленкинсоп, которую я неохотно навещаю каждый раз, когда мне приходит письмо от Барбары с изъявлениями благодарности за мою доброту, дрожащим голосом говорит, что надеется еще быть здесь, когда я вернусь, подразумевая, что на самом деле ожидать этого не стоит. Я говорю: «Что вы, что вы…» – и начинаю успокоительную тираду о жизнестойкости миссис Б., но тут в комнату вбегает кузина Мод, и вдохновение мгновенно меня покидает. Кузина Мод восклицает: «Эй, ну-ка! – (Или что-то похожее, только слегка посовременнее.) – Кто это тут собирается произвести фурор на морском курорте и оставляет нас на хозяйство? Скажите еще, что это не Эмансипация!» Хочется ответить, что никто, кроме нее, говорить этого не собирался, но получится невежливо, да и не хочется расстраивать бедную миссис Б., которую я теперь однозначно считаю жертвой. Игнорирую кузину Мод и спрашиваю старую миссис Б., какие книги она посоветует взять с собой в поездку. Количество багажа строго ограничено по весу и по размеру, но в чемодан поместятся две очень толстые книги в мягких обложках, а еще одну можно положить в карман жакета и читать в дороге.

Старая миссис Б., видимо еще не оставившая мысль о близком конце, неожиданно говорит, что ничто не сравнится с Библией – наставление, более уместное со стороны Нашего Викария. Естественно, соглашаюсь, но не развиваю эту тему. Кузина Мод духоподъемным тоном, который начинает меня раздражать, предлагает Вообще не Брать с собой книг, особенно в море, ибо хорошо известно, что попытка сфокусировать взгляд на печатной странице во время движения корабля еще быстрее приведет к морской болезни. Лучше декламировать стихи или повторять таблицу умножения, так как это помогает отвлечься. Не уверена, что могу в любой момент вспомнить таблицу умножения, но не признаю́сь в этом кузине Мод.

Отказавшись от идеи с Библией, старая миссис Б. говорит, мол, дайте ей Шекспира. В его пьесах, взять хотя бы «Короля Лира», есть всё. Кузина Мод с привычным энтузиазмом соглашается (готова поспорить, что она не прочла ни словечка из «Короля Лира» с тех пор, как ее пичкали Шекспиром в Родене в перерывах между крикетом и хоккеем на траве).

Затрагиваем тему литературы в целом. Старая миссис Б. замечает, что многие из современных книг вообще не стоило бы публиковать, и зачем везде столько пишут про Плотскую Любовь? Кузина Мод говорит, что на книгах только пыль копится, и забирает безобидный номер «ВНЖ», которым старая миссис Б. явно утешалась в редких перерывах между тем, как ее запихивают в малыша-«остина» или выпихивают из него. Откланиваюсь. Старая миссис Б. (с которой явно вот-вот случится один из ее прежних Приступов, но кузина Мод тут же это пресекает) заключает меня в объятия, а кузина Мод в очень фамильярной и крайне обидной манере похлопывает по спине.

По пути домой меня обгоняет хорошо знакомый синий «бентли». Леди Б. грациозно машет рукой, велит шоферу остановиться и предлагает: «Садитесь, садитесь, ничего, что ботинки грязные». Чувствую себя пахарем. Леди Б. говорит, мол, наверняка меня, как всегда, привело в другой конец деревни очередное благое дело и как это очаровательно, что я неустанно предаюсь подобным занятиям день за днем! В ответ максимально отчетливо говорю, что вот-вот поеду на юг Франции, где буду отдыхать в компании выдающихся друзей. (Это почти правда, потому что Роуз обещала познакомить меня со многими интересными людьми, в том числе с виконтессой.)

Леди Б. выражает удивление и спрашивает, почему бы не поехать туда в самый благоприятный сезон. И почему не морем? Ходить под парусом так прекрасно! И вообще, почему Франция, а не Шотландия?

Ничего не отвечаю и прошу высадить меня на углу. Просьба выполняется. Леди Б. машет шоферу, чтобы ехал дальше, но тут же снова его останавливает, высовывается из окна и говорит, что может узнать насчет самых недорогих пансионов, если я хочу. Я не хочу, и мы наконец расстаемся.

Неожиданно предаюсь мелодраматической фантазии о том, как «бентли» врезается в огромный автобус и расщепляется на атомы. Разрешаю шоферу улизнуть невредимым, судьба же леди Б. остается неизвестной вследствие твердо усвоенного с раннего детства постулата о том, что желать смерти другому – Зло. Впрочем, не считаю, что серьезные телесные повреждения вплоть до увечий подпадают под этот случай, но вся эта тема бесполезна, и лучше про нее забыть.

14 июля. Вопрос о том, какие книги взять с собой за границу, остается нерешенным до позднего вечера. Роберт недоумевает, зачем их вообще брать. Вики засовывает на самое дно чемодана свои любимые «Les Malheurs de Sophie»[148], которые позже Мадемуазель с некоторым трудом оттуда извлекает. Наконец решаю, что возьму «Крошку Доррит»[149], «Венок из ромашек»[150], а в карман жакета положу «Джейн Эйр». Предпочла бы быть человеком, который не расстается с томиком Китса[151] или даже Джейн Остин, но пока достичь такого уровня не удалось.

15 июля. NB. Перед отъездом напомнить Роберту, что Глэдис нужно заплатить жалованье в субботу. Распорядиться насчет генеральной уборки в моей комнате. И насчет прачечной. Сказать Мадемуазель про зубы Вики, гликотимолин[152], про то, что Хелен Уиллс нельзя пускать на кровать, и про подкладку чесучового плаща. Написать мяснику. Вымыть голову.

17 июля. Роберт провожает меня на ранний поезд в Лондон после сумбурных и волнительных минут, проведенных за лихорадочными попытками заставить чемодан застегнуться. Наконец это удается сделать, но меня не покидает убеждение, что заставить его открыться будет по меньшей мере столь же трудно. Вики весело, но ласково говорит мне «до свидания», а в последний момент не на шутку расстраивает тем, что доверчиво спрашивает, успею ли я вернуться, чтобы почитать ей после чая? Ей уже подробно объяснили, как долго я буду отсутствовать, потому этот несуразный вопрос лишает меня остатков спокойствия, да еще и Мадемуазель тут же восклицает: «Ah! La pauvre chère mignonne!»[153]

(NB. Французская эмоциональность порой доходит до абсурда.)

Кухарка, Глэдис и садовник выстраиваются у выхода и выражают надежду, что я прекрасно проведу отпуск, а Кухарка для вящего эффекта добавляет, мол, такой ветрище, что, похоже, будет шторм, а она всегда Ужасно боялась утонуть. С этим мы и отъезжаем.

Как обычно, прибываем на станцию слишком рано, и, чтобы скоротать время, я прошу Роберта срочно мне телеграфировать, если что-нибудь случится с детьми, – и тогда вернусь в течение суток. В ответ Роберт только уточняет, взяла ли я паспорт. Совершенно уверена, что паспорт в лиловом несессере, куда я положила его неделю назад, и с тех пор проверяла, там ли он, каждый день по два-три раза, в последний раз – сорок пять минут назад перед тем, как выйти из своей комнаты. Тем не менее почему-то чувствую необходимость достать из сумочки ключик, открыть несессер и еще раз убедиться в наличии там паспорта.

(Вопрос: Не такое ли поведение хорошо известно в медицинских кругах как симптом душевного расстройства? Смутно возникает настораживающая ассоциация с престранным поведением доктора Джонсона[154] на улицах Лондона, но было бы слишком неприятно додумывать эту мысль до конца.)

Прибывает поезд, я прощаюсь с Робертом и в последний момент спрашиваю, не считает ли он, что мне лучше никуда не ехать. Роберт благоразумно воздерживается от ответа.

(Вопрос: Если бы подобное импульсивное предложение однажды было принято, разве не возникла бы крайне огорчительная ситуация? Но тогда получается, что такие предложения делаются не слишком искренне? Смотреть в глаза правде очень неприятно, так что и эту мысль приходится оставить.)

Перевожу внимание на попутчицу – седую недоверчивую даму, – которая с ходу сообщает, что замок на двери туалета (открывающейся наружу) сломан и она не закрывается. Я сочувственно вздыхаю и захлопываю дверь. Она остается закрытой. Мы выжидательно смотрим на нее, и она снова открывается. Позже попутчица предпринимает новую попытку, оканчивающуюся похожим результатом. Большая часть путешествия проходит за этим упражнением. Я задумчиво отмечаю, что надежда, мол, умирает последней, и вид у попутчицы становится еще более недоверчивым. Наконец она с нотками отчаяния в голосе заявляет, что это, право, совсем нехорошо, и погружается в унылое молчание. Дверь триумфально остается открытой.

Перебираюсь с вокзала Ватерлоо на Викторию[155], в такси достаю паспорт, чтобы держать его Наготове, потом решаю убрать обратно в несессер. (Доктор Джонсон снова напоминает о себе, но я не обращаю на него внимания.) С ужасом наблюдаю, как ветер неистово раскачивает деревья на Гровенор-Гарденс[156].

Меняю английские деньги на французские на вокзале Виктория, но высокомерный молодой человек в маленьком киоске отказывается выдавать купюры меньше сотни франков. Я спрашиваю, как этим расплачиваться, например, с носильщиком, но высокомерный молодой человек непреклонен. В конце концов мне на помощь приходит расторопный джентльмен в синей с золотым униформе и с нашивкой «Дин энд Доусон». Он волшебным образом обеспечивает меня разменными монетами, спрашивает, забронировала ли я место, провожает меня к нему и говорит, что он представитель самого известного туристического бюро в Лондоне. Я искренне заверяю его, что никогда не обращусь ни в какое другое бюро, и мы расстаемся друзьями. Делаю на багажной бирке пометку о том, что было бы абсолютно правильно написать в «Дин энд Доусон» о том, какой у них замечательный сотрудник, но вряд ли это сделаю.

Всю дорогу до Фолкстоуна[157] гляжу из окна поезда на то, как ветер гнет к земле довольно высокие деревья. Слова Кухарки отзываются в душе самым неприятным образом. Перебираю в уме все полученные советы и не могу решить: то ли сразу отправиться в Дамский Салон, снять шляпку и Лечь Совершенно Неподвижно (предложение Мадемуазель), то ли Во Что Бы То Ни Стало Оставаться на Свежем Воздухе и Думать о Чем-нибудь Отвлеченном (совет на открытке от тетушки Гертруды). Выбор делать не приходится: спустя пять минут после посадки в Дамском Салоне уже нет ни одного свободного места, и все дамы сняли шляпки и Лежат Совершенно Неподвижно.

Возвращаюсь на палубу, сажусь на чемодан и решаю Подумать о Чем-нибудь Отвлеченном. Школьный учитель и его жена, едущие в Булонь на каникулы, разговаривают через мою голову о курсах при университете и, кажется, совсем не подвержены влиянию стихий. Достаю «Джейн Эйр» из кармана: отчасти в слабой надежде произвести на них впечатление, отчасти – чтобы отвлечься, – но вспоминаю кузину Мод и вынуждена признать, что она, пожалуй, была права. И совет насчет стихов – дельный. Не могу думать ни о чем другом, кроме какого-то необычайно промозглого холода. Учитель неожиданно спрашивает: «У вас ведь все хорошо?», и я отвечаю, что да. Он смеется ободряющим учительским смехом и начинает рассказывать про Маттерхорн[158]. Не помню, с чего вдруг начинаю мысленно повторять любопытный и выдающийся образчик аллитерационной поэзии, запавший в память со школьной поры. (NB. Смутно понимаю, почему умирающему вспоминаются эпизоды из раннего детства.)

Добираюсь до строчек:

Ведут воеводы войско вперед.

Гаубиц грохот, гибель грядет…[159] —

и стихии разом берут надо мной верх. Смутно слышу, как учитель командует кому-то: «Расступитесь, даме плохо…» – и повторяет это требование всякий раз, как я вынужденно покидаю свое место на чемодане. В перерывах то более, то менее воодушевленно сражаюсь с аллитерационным стихом и сдаюсь только на строчке «Снова сияет сознания свет…», которая кажется правдоподобной.

Наконец прибываем в Булонь. Нахожу свое место в поезде, выслушиваю противоречивые ответы на свой вопрос, нужно или нет пересаживаться в Париже на другой поезд, оставляю эту загадку на потом, а также требую – и получаю – бокальчик бренди, который восстанавливает мои силы.

18 июля в Сент-Агате. Дорога полна странностей, но меня всегда поражает огромное несоответствие между путешествиями в реальной жизни и их описанием в литературе. С трудом припоминаются единичные произведения о железнодорожных поездках, в которых нет (а) случайной встречи двух представителей противоположного пола, между которыми возникает тесная эмоциональная связь; (б) обезображенного трупа, обстоятельства обнаружения которого требуют срочного расследования; (в) побега влюбленных, уже связанных брачными узами с кем-то другим, и последующего краха любовных иллюзий или торжественного воссоединения супругов.

Ничто из вышеперечисленного не оживляет моих передвижений по железной дороге, однако ночь все-таки не обходится без инцидента.

Вагон второго класса полон, и, увы, я не успеваю занять угловое место. Напротив сидят молодой американец и пожилая французская пара с разговорчивым приятелем в синем берете, который обрезает ногти перочинным ножиком и рассказывает о положении дел в виноторговой отрасли.

По одну сторону от меня расположилась старомодная дама в черном, а по другую – двое ее сыновей, которых зовут Гугуст и Деде. (Деде с виду лет пятнадцать, но он в гольфах, что я считаю неправильным, хотя надо учитывать, что на материке своя мода.)

Около одиннадцати все погружаются в молчание, кроме синего берета, который теперь рассуждает о теннисистах-чемпионах, и ему явно есть что сказать на эту тему. Молодой американец смущается при упоминании соотечественников, но ему явно не хватает знания французского, чтобы вникнуть в рассказ синего берета.

Все мы, кроме неутомимого синего берета, глотающего колбасные рулетики, по одному впадаем в дремотное состояние, но тут поезд останавливается на станции и из коридора слышатся обрывки спора: какой-то пассажир возмущается, что его не пускают в вагон с крупной собакой. В ответ слышится мужской голос, настойчиво повторяющий: «Un chien n’est pas une personne»[160], и хор голосов в его поддержку: «Mais non, un chien n’est pas une personne»[161].

Засыпаю, и довольно не скоро просыпаюсь от того же возмущенного голоса в коридоре: «Mais voyons – N’est pas qu’un chien n’est pas une personne?»[162]

Вопрос все еще решается, когда я снова засыпаю. Утром из коридора ничего не слышно, и я тщетно размышляю над тем, остался хозяин с псом на станции или они едут вдвоем в отдельном вагоне. Отстояв длинную очередь, кое-как умываюсь в специальном, очень грязном закутке. К своему огорчению, узнаю, что завтрака не будет до Авиньона. Известие вызывает у молодого американца глубокую тревогу, и он заявляет, что не знает, как на французском будет «грейпфрут». Я тоже не знаю, но уверена, что это слово ему не понадобится.

Поезд опаздывает, и в Авиньон мы прибываем около десяти. Молодой американец в панике уверяет меня, что, если он выйдет из поезда, тот уедет без него. Такое уже случалось с ним раньше в Давенпорте, штат Айова. Во избежание подобной катастрофы предлагаю принести ему чашку кофе и две булочки и успешно это делаю, предварительно позаботившись о собственных нуждах. Настроение у всех улучшается, и Гугуст объявляет, что он намерен побриться. Его матушка ахает и восклицает: «Mais c’est fou!»[163], с чем лично я согласна. Все остальные (кроме Деде, пребывающего в мрачном настроении) увещевают Гугуста, мол, поезд качает и можно порезаться. А синий берет даже предсказывает, что Гугуст себя обезглавит. Все громко охают.

Гугуст настаивает на своем, достает бритву и маленькую кружку, которую дает держать Деде. Мы все пребываем в огромном напряжении. Мать придерживает Гугуста за локоть в течение всей процедуры, которая не производит никаких видимых перемен в его внешности. После этого краткого развлечения становится скучно, и все погружаются в разморенное молчаливое состояние. Пейзаж за окном становится холмистым и песчаным, в воздухе колышется знойное марево, и иногда показывается сине-зеленое море.

Время от времени поезд останавливается и исторгает из себя пассажиров. Мы теряем пожилых супругов-французов, и Гугусту приходится кричать им из окна, что они забыли термос. Затем нас покидает синий берет, который до последнего не переставал говорить. На перроне он оборачивается и кланяется отъезжающему поезду. Гугуст, Деде и их матушка остаются со мной до конечной станции, поскольку им ехать в Антиб[164]. Молодой американец выходит вместе со мной, но я теряю его из виду, потому что взволнована встречей с Роуз, такой очаровательной в желтом вышитом платье. Она говорит, что рада меня видеть, и добавляет, что я похожа на выжатый лимон (в правоте ее слов я убеждаюсь в гостинице, поглядев на себя в зеркало), но тактично умалчивает о том, что лицо у меня в саже, а сорочка загадочным образом сползла и виднеется из-под платья, знаменуя полную деградацию внешнего вида.

Роуз рекомендует ванну и сон, и я соглашаюсь и на то и на другое, но отказываюсь от предложенного чая, поскольку он слишком напоминает английскую деревню и кажется неуместным. Глупо интересуюсь, нет ли мне писем из дома, хотя они успели бы дойти, только если бы были написаны еще до моего отъезда. Роуз спрашивает, как поживают Роберт и дети. Я отвечаю, что не должна была приезжать без них, и она снова рекомендует сон. Соглашаюсь и иду спать.

23 июля. Не могу не отметить контраст между тем, как бешено мчится время на отдыхе, и тем, как тянутся дни и даже часы в другой, более привычной обстановке.

(NB. Это раз и навсегда развеивает заблуждение о том, что время будет идти медленно, если ничего не делать. Напротив, дни кажутся длиннее, если они заполнены делами.)

Роуз, которая всегда умела находить привлекательных и интересных друзей, окружена талантливыми и даже знаменитыми личностями. Все мы ежедневно собираемся на скалистом пляже и купаемся в море. Температура и пейзаж совершенно не такие, как возле Ла-Манша или Атлантического океана, и я осмелела настолько, что плаваю довольно активно. Не могу, однако, соперничать с виконтессой, которая умеет нырять, или с ее подругой, которая очень эффектно прыгает в море, стоя спиной к воде. И все же однажды дух состязательности толкает меня на то, чтобы нырнуть. Убеждена, что погрузилась в самые глубины Средиземного моря, и даже опасаюсь, что не сумею их покинуть, но крайне добрая зрительница (известная директор школы) на мой вопрос о том, глубоко ли я нырнула, отвечает, что «немного ушла под воду», и больше мы эту тему не затрагиваем.

25 июля. Вики пишет короткое, но ласковое письмо, а Мадемуазель – пространное и довольно неразборчивое, но явно выражает надежду на то, что мне прекрасно отдыхается. Тронута и отправляю каждой по открытке с видами. Письмо от Робина, написанное в школе, приходит позже и традиционно содержит упоминания о незнакомых мне мальчиках, а также уведомление о том, что двоих из них он пригласил к нам на каникулы и сам тоже поедет к кому-то на неделю. В постскриптуме без обиняков спрашивается, купила ли я уже шоколад.

Сразу же покупаю.

26 июля. С радостью вижу в зеркале, что выгляжу на десять лет моложе, чем по приезде. И все это даже несмотря на недавнее приключение, причем опасное. Vent d’est[165] поднял на море зыбь, а в такую погоду не рискует купаться никто, кроме виконтессы. Она указывает на огромную далекую скалу и заявляет о намерении до нее доплыть. Говорю, что тоже хочу. Еще даже не на середине пути понимаю, что ни за что не доплыву, и начинаю надеяться, что вторая жена Роберта будет добра к детям. Размеренно плывущая виконтесса спрашивает, все ли хорошо. Отвечаю, что вполне, и меня тут же захлестывает.

(Вопрос: Божья кара?)

Продолжаю плыть. Скала все отдаляется. Размышляю о том, что заголовки, объявляющие о кончине в столь почтенном обществе, звучат весьма благородно, и мысленно придумываю один-два, которые будут хорошо смотреться в местной газете. Прикидываю, каким будет траурный абзац в Приходском Вестнике, налетаю на маленькую скалу и снова ухожу под воду. Загадочным образом возрождаюсь из пены, но выгляжу при этом далеко не как богиня Венера.

Говорят, что у утопающего перед глазами проносится вся жизнь. От этой огорчительной мысли чуть снова не ухожу под воду. Меня способен расстроить даже один-единственный эпизод, выбранный наугад, что уж говорить обо всем прошлом. Неожиданно замечаю, что расстояние между мной и скалой сократилось. Виконтесса, которая со слегка обеспокоенным лицом все это время плыла рядом, благополучно достигает цели, и вот я уже цепляюсь за острые камни и обдираю колени в кровь. Понимаю, что, как говорится, небеса меня Пощадили.

(NB. Постараться узнать, для какой цели. Если таковая вообще есть.)

Делаю вид, что это не колоссальное достижение, а нечто само собой разумеющееся, и провожу литературную параллель с Байроном, переплывшим Геллеспонт[166]. Прозвучало бы эффектнее, если бы я это произнесла, не запыхавшись и не выплевывая галлоны воды.

Возникает небольшое неприятное затруднение: чем заменить носовой платок при купании? Не могу вспомнить ни одной оказии, кроме, возможно, похорон, когда этот маленький предмет личного обихода требуется столь же часто и срочно. Выход, который приходит в голову, совершенно меня не устраивает.

Говорю, что замерзла (так и есть) и обратно не поплыву, а пойду по камням. Виконтесса проявляет исключительный такт и не пытается меня отговорить.

27 июля. Конец отпуска не за горами, и все очень по-доброму интересуются, почему бы мне не остаться подольше. Отвечаю, что из-за Роберта и детей, а про себя добавляю, что еще из-за слуг, прачечной, Женского института, перекраски ванной и состояния счета. Все вежливо выражают сожаление, и я бездумно обещаю приехать на следующий год, хотя знаю, что это крайне маловероятно.

Вечером накануне отъезда отправляю открытки с видами всем, кому намеревалась их отправить со дня приезда.

29 июля, Лондон. Обратное путешествие прошло в гораздо лучших условиях – я ехала первым классом с одной из самых благородных подруг Роуз. (Очень хотелось наткнуться на леди Б. в Париже или где-либо еще, но столь приятного совпадения не произошло. Однако я позабочусь о том, чтобы она узнала, в каких кругах я теперь вращаюсь.)

Море, как обычно, штормит, и я прибегаю к помощи «Австрийской армии», впрочем так же безуспешно, как и в прошлый раз. Пароход опаздывает, поезд – тоже. Последний поезд на запад Англии ушел с вокзала Паддингтон задолго до моего приезда на вокзал Виктория, и мне приходится ночевать в Лондоне. Пытаюсь сообщить об этом Роберту по телефону, но связь, как обычно, плохая, и я слышу только, как Роберт переспрашивает: «Что?» Мой ответ ему слышно еще хуже, и толку от такого разговора нет. Деньги кончились, даже одолженные у Роуз, – потрачено больше, чем планировалось, как это всегда бывает. Доверительно сообщаю все это Секретарю моего клуба. Она решает мне поверить, а потом добавляет обескураживающе: «Раз уж вы всего на одну ночь».

30 июля. После непривычно долгой поездки в новые места бывает довольно трудно вернуться в прежнюю колею.

31 июля. Начало каникул, как обычно, знаменуется записью детей к дантисту и врачу. Приходят фотографии из Сент-Агата, и меня они заинтересовывают (что, пожалуй, естественно) сильнее всех прочих. (Оказывается, купальник идет мне даже больше, чем я думала, а вот волосы не в лучшем состоянии, возможно, из-за соленой воды.) Укоряю себя за то, что гораздо дольше рассматриваю собственное изображение, а не чудесную группу очаровательных приятельниц и даже не красоту Природы, о которой свидетельствуют снимки моря и неба.

Очень довольна, что Вики, Мадемуазель и Жена Нашего Викария в восторге от подарков. А вот голубое в цветочек платье из набивного ситца, купленное в Сент-Агате за шестьдесят три франка, больше мне не идет, поскольку загар сходит и кожа приобретает обычный землистый оттенок. Даже Мадемуазель, которая обычно очень лояльно относится к одежде, с сомнением смотрит на ситцевое платье и говорит: «Tiens! On dirait un bal masqué»[167]. Она знает и я знаю, что у нас в округе никогда не было и не будет bal masqués, так что это означает приговор голубому ситцу, и я молча убираю его в глубину шкафа.

Кухарка говорит, что у Хелен Уиллс вот-вот снова будут котята. Знает ли об этом Роберт, неизвестно.

Много времени уходит на переписку с незнакомыми матерями, чьих сыновей пригласил к нам Робин, и с бабушкой, с внуком которой Робин проведет неделю. Почему-то никак не выходит подобрать даты и поезда, удобные для всех. Хуже всего с бабушкой: она шлет бесчисленные письма и телеграммы, на которые я чувствую себя обязанной ответить – в основном изъявляя благодарность за приглашение Робина в гости. Чрезвычайно сложно изобретать все новые способы выразить одно и то же разными словами, к тому же надо что-то оставить для письма, которое я напишу, когда пребывание Робина в гостях благополучно завершится.

1 августа. Приезд Робина, который вытянулся и выглядит бледным. Еще он купил большую банку бриллиантина, намазал им волосы, и теперь они пахнут дешевой аптекой. Не хочется проявлять недовольство, так что просто молчу, а Вики восторженно восклицает, что это так красиво! Робин с ней полностью согласен. Оба шумно радуются, и я предлагаю пойти в сад. Робин жалуется, что он голоден, так как ничего не ел в обед. Ну, почти. Выясняется, что «почти ничего» – это сэндвичи, две бутылки жутковатой на вид вишневой газировки, плитка молочного шоколада, два банана, купленные в дороге, и баночка сырных крекеров, выменянная у мальчика по имени Шерлок на прошлогодний сборник комиксов про Папашу и его семейство[168].

Не без умиления наблюдаю за очередными проявлениями братско-сестринской любви, но, наученная опытом предыдущих каникул, не рассчитываю, что она продлится дольше двадцати четырех часов. В лучшем случае.

(Вопрос: Материнство делает нас циничнее? Такая мысль противоречит всем общепринятым нормам искусства, литературы и морали, но не могу избавиться от убеждения, что она верна.)

И все же нельзя оставаться безучастной, слыша, как Вики сообщает Кухарке, что муж у нее будет точно такой, как Робин. Кухарка отвечает, мол, хорошо, не трогай только соусницу, ты же послушная девочка, а у мастера Робина какая будет жена? В ответ на это сам Робин кричит, что такую же, как Вики, ни за что не найти, уж слишком она хорошая.

2 августа. Поразительно, насколько присутствие в доме еще одного ребенка меняет весь уклад. Роберт находит на лестнице стеклянный шарик (увы, наступив на него), загадочную пустую коробочку с дыркой на дне и кусок мочалки и заявляет, что в доме сплошной Кавардак. По-моему, это преувеличение. Мадемуазель называет шум, который Робин, Вики, собака и Хелен Уиллс в приступе безумного веселья производят на чердаке, «ералашем». Очень выразительное слово.

Приемы пищи, особенно обед, проходят далеко не спокойно. Временами со страдальческим недоумением вспоминаю, что до материнства соглашалась с воспитательными теориями о том, что нельзя все время одергивать детей, терзать их придирками и так далее. Стыдно даже представить, сколько раз я применяла эти и подобные методы в отношении дорогих деток. Часто вспоминаю восторженные отзывы Анжелы о других семьях и царящей в них дисциплине, достигнутой без малейших усилий какой-либо из сторон. Хотелось бы, а вернее, не хотелось бы, узнать, что дорогая Анжела говорит про наше семейство общим друзьям и родственникам.

Роуз пишет бодрое письмо все так же с юга Франции: небо по-прежнему голубое, скалы – рыжие, купаться все так же здорово. Забавное ощущение, что получила письмо из другого мира, в котором была вечность назад и едва его помню. Погода мерзкая, детей, как обычно, трудно занять дома чем-нибудь одновременно разнообразным, увлекательным и достаточно спокойным. Что же будет, когда приедет Генри – одноклассник Робина? Спрашиваю, какие у друга вкусы, и получаю ответ, что всякие. Любит ли он крикет? Да, наверное. А чтение его интересует? Неизвестно. Бросаю расспросы и заказываю в магазине большую коробку печенья.

Компания господина Р. Сиденхема и две незнакомые голландские фирмы присылают буклеты о выращивании луковичных в помещении. Р. Сиденхем настроен особенно оптимистично и утверждает, что неудачи (если они случались) были вызваны несоблюдением инструкций на странице двадцать два. Изучив указанную страницу, понимаю, что выхода нет: придется купить особый грунт от Р. Сиденхема для выращивания особых луковиц Р. Сиденхема.

Спрашиваю Роберта, что он думает, но он категорически не поддерживает эту идею и припоминает ноябрь. Возможно, хороший ответ ему придумается в воскресенье в церкви или в другом столь же неподходящем месте.

3 августа. Между Робином и его отцом возникает разногласие относительно способа и места вечернего приема пищи. Робин выступает с широким обобщением, что Все Мальчики Его Возраста Ужинают Поздно и В Столовой. Роберт лаконично отвечает, что ну и Дураки, значит, у них Родители. Считаю, что подобные выражения в присутствии детей неуместны. В результате найден неудовлетворительный компромисс: Робин ежевечерне спускается в столовую, съедает суп и через некоторое время десерт при неодобрительном молчании Роберта, а я разговариваю сразу с обоими на совершенно разные темы.

(Жизнь жены и матери подчас невероятно трудна.)

Вдобавок Вики обиделась, что ее не зовут на этот, как она, вероятно, полагает, лукуллов пир, а Мадемуазель тайно поддерживает ее бунтарские настроения. Вики с поразительным упорством каждый день интересуется, почему ей нельзя ужинать со всеми. Я же с не менее феноменальным постоянством раз за разом отвечаю, мол, тебе еще только шесть лет, милая.

Сетую на холодную и хмурую погоду. Роберт утверждает, что на самом деле довольно тепло, просто я мало двигаюсь. Часто замечала у мужчин любопытное заблуждение, что ни в коем случае не стоит проявлять сочувствие в связи с мелкими жизненными неурядицами.

Каждый день возникает спор по одному и тому же поводу: не сыро ли сидеть на траве и надо ли надевать шерстяные пуловеры. На вопрос, не холодно ли, дети неизменно с оскорбленным видом отвечают, что они упарились. Хотелось бы найти научное или психологическое объяснение этому престранному явлению, и я делаю себе мысленную пометку спросить об этом кого-нибудь в интеллектуальном обществе в следующий раз, когда туда попаду. Однако в настоящее время подобная перспектива кажется слишком отдаленной.

Кухарка говорит, что ей нужна подмога, иначе с кухонной работой не справиться. Мне это представляется неразумными лишними тратами. Вдобавок в это время года помощницу не найти. Противным заискивающим тоном обещаю что-нибудь предпринять. Так трусами нас делает прислуга[169].

7 августа. В деревне Цветочная Ярмарка. Мы в дождевиках топчемся на мокрой лужайке и говорим, что все могло быть гораздо хуже, вон как на прошлой неделе в Уэст-Уормингтоне! Изо всех сил гоню пришедшую на ум аналогию с деревенским базаром из блестящей юморески Рут Дрейпер[170]. Жена Нашего Викария ведет меня посмотреть рукотворные шедевры школьников, разложенные в палатке среди луковиц, бегоний и прочей растительной продукции. Любуюсь розовой хлопковой кофточкой, расшитой лиловыми анютиными глазками, и тут ко мне подбегает незнакомый мальчик и говорит, что маленькой девочке стало плохо, но она отказывается слезать с качелей «лодочка» и мне надо срочно туда бежать. Жена Нашего Викария спешит за мной, на ходу делая абсурдное предположение, что это из-за жары, и вообще, эти качели казались ей опасными еще с тех пор, как в ее родной деревне произошел ужасный случай: «лодочка» обрушилась, семь человек убило и много зевак ранило. С облегчением вижу, что Вики просто докачалась до одурения, но упрямо цепляется за тросы и не обращает внимания ни на уговорщиков внизу, ни на Мадемуазель, которая в полном смятении ходит туда-сюда, заламывая руки и перемежая французские восклицания с молитвами. Робин на другом конце ярмарочной площади изображает интерес к огромной ломовой лошади с красными лентами, вплетенными в гриву.

(NB. Робин, пожалуй, не настолько непохож на отца, как порой кажется.)

Предельно резко объясняю Вики, что если она сейчас же не слезет с качелей, то всю неделю будет ложиться спать намного раньше обычного. К сожалению, духовой оркестр выбирает именно этот момент, чтобы грянуть «Землю надежды и славы»[171], и мне приходится совершенно неблагородным образом прорычать эту угрозу трижды, чтобы она возымела эффект. Довольно большая толпа, собравшаяся вокруг нас к этому времени, аплодирует, когда «лодочку» наконец останавливают, мужчина в клетчатом плаще и твидовой кепке вынимает из нее позеленевшую Вики и под новый взрыв аплодисментов говорит: «Вылезайте, Эми Джонсон!»[172]

Мадемуазель своевременно уводит Вики. Жена Нашего Викария говорит, что дети все одинаковы, и, может, это вообще пищевое отравление, и почему бы мне не помочь ей с судейством на параде детских колясок?

Встречаю несколько знакомых и мисс Пэнкертон. Она недавно купила маленький коттедж в деревне, и я еще не успела нанести добрососедский визит. На ней пенсне, и, по слухам, она училась в Оксфорде. Мне удается вытянуть из нее только то, что все это действо напоминает ей романы Достоевского.

Не понимаю и не хочу понимать, что она имеет в виду. Однако не сомневаюсь, что еще увижу мисс Пэнкертон и услышу про Достоевского, поскольку она заявляет, что не терпит условностей и церемоний и, безошибочно угадав в человеке родственную душу, может запросто нагрянуть к нему на завтрак и сама не против того, чтобы к ней нагрянули на кофе. Не представляю реакцию Роберта на мисс П. и Достоевского за завтраком и как можно скорее завершаю беседу.

Роберт, Наш Викарий и хозяин соседнего поместья разглядывают лошадей. Наш Викарий с соседом обсуждают погоду, но не говорят ничего нового. Роберт молчит.

Возвращаюсь домой ближе к восьми, почему-то совсем без сил. Встретив по дороге Кухарку с горничной, идущих в деревню на танцы, еще больше падаю духом. Кухарка ободряюще говорит, что картошка в духовке, все остальное на столе, и главное, чтобы кошка не стащила масло. Наконец мо́ю посуду, пока Мадемуазель укладывает детей, потом иду наверх читать вслух «Тэнглвудские истории»[173].

(Вопрос скорее риторический: Почему считается, что замужняя женщина, которая занимается домом и детьми, «не работает»? Нет ответа.)

8 августа. Ужасные послеполуденные часы, целиком посвященные визиту мисс Пэнкертон в бесформенном голубом джемпере ручной вязки, очень короткой юбке и черном беретике совершенно невозможного вида. Она курит сигареты в длиннющем мундштуке, сидя на подлокотнике кресла.

(NB. Подлокотник, совсем не рассчитанный на такой вес, угрожающе поскрипывает. Не забыть бы попробовать как-нибудь его укрепить, а в следующий раз – если он будет – сделать так, чтобы мисс П. пересела куда-нибудь в другое место.)

Разговор носит эстетский, если не сказать академический характер. Мое участие в нем сводится к признаниям, что эту книгу я еще не читала, а та в списке на прочтение, но до библиотеки еще не доехала. После многочасового (по ощущениям) обсуждения литературы, мисс П. переходит на личные темы и говорит, что я произвожу впечатление женщины, чья жизнь пока не обрела истинный смысл. Я и сама часто так думаю, но это не мешает мне окончательно разозлиться на мисс П. То ли она этого не видит, то ли ей все равно, и она укоризненно спрашивает, понимаю ли я, что не имею права становиться домашней клушей, у которой нет интересов, кроме детской и кухни. И громко требует отчета о том, что я прочитала за последние два года. Тихо отвечаю, что «Джентльмены предпочитают блондинок»[174], поскольку больше ничего не могу вспомнить, но тут приходит Роберт и приносят чай. За этим следует курьезная и напряженная сцена, в ходе которой мисс П. говорит об ИКНС (понятия не имею, что это такое, но делаю вид, что знаю) и ситуации в Индии, а Роберт либо вовсе не отвечает, либо очень кратко и решительно возражает. Напоследок мисс П. говорит, что она твердо настроена избавить меня от замшелости и что мы скоро опять увидимся.

9 августа. Богато одетые родители в огромном красном автомобиле доставляют к нам мальчика Генри и, пренебрежительно оглядев дом, сад, меня и детей, уезжают. (Отчасти я их понимаю, поскольку приезжают они раньше, чем ожидалось, и Робин, Вики и я выглядим одинаково неопрятно после долгой игры в диких зверей в саду.)

Генри в сером костюме с красным галстучком выглядит до неприличия безупречно, но стоит родителям отъехать, как с него слетает внешний лоск, а в голосе прорезаются звонкие свойские нотки. Роберт по какой-то неизвестной причине никак не может запомнить его имя и зовет Фрэнсисом. (Хотелось бы проследить эту ассоциативную цепочку, но никак не получается.)

Мальчики спускаются к ужину, и Генри, к нашему изумлению, безостановочно сыплет сведениями о моторных лодках, аэропланах и субмаринах. Очень познавательно. Испытываю облегчение от того, что перед сном он выглядит очень по-детски в пижаме в голубую полоску и просит оставить дверь открытой, чтобы видеть свет в коридоре.

Иду вниз к Роберту и интересуюсь (не напрямую, потому что слишком хорошо знаю, каким будет ответ), не хочет ли он свозить меня, Мадемуазель и детей к морю на следующей неделе. С нарочитой веселостью добавляю, что можно пригласить одного-двух гостей и устроить пикник. Роберт сперва испуганно переспрашивает, так ли уж это необходимо, но после некоторого обсуждения соглашается при условии, что погода будет хорошей.

(Не удивлюсь, если он с тех пор молился, чтобы пошел дождь.)

10 августа. Вижу мисс Пэнкертон из окна почты и всерьез подумываю о том, чтобы спрятаться под прилавком или в подсобке, но не делаю этого потому, что рядом дети, а еще почтмейстерша рассказывает, что в прошлый понедельник суд вынес беспрецедентный вердикт о раздельном проживании миссис У. из «Головы королевы» и ее супруга. Мы как раз подбираемся ко всем известному эпизоду, когда мистер У. швырнул тарелку ручной росписи с видом Тинмута[175] и она пролетела «вот прямо через всю спальню, от одного конца до другого», но тут на почту вторгаются мисс П., две овчарки и несколько длинноногих мальчиков.

Мальчики оказываются племянниками мисс П., и им велено идти и подружиться с Робином, Генри и Вики. Дети глядят друг на друга с лютой ненавистью, только Вики ухмыляется самому высокому племяннику, но тот не замечает. Мисс П. бросается к Генри и восклицает, что это, наверное, мой мальчик, глаза в точности как у меня, сразу понятно, что это мой сын. Никто не торопится развеять ее заблуждение, хотя я недовольна, поскольку Генри, по моему мнению, внешне ничем не выдающийся ребенок.

Почтмейстерша (наверняка из дипломатических соображений) вмешивается в разговор и просит ее извинить, но действительно ли я просила марок на два шиллинга? Обычно же я беру на три. Извинив ее, объясняю, что у меня с собой только два шиллинга. Ничего страшного, говорит она, можно додать шиллинг Гарольду, когда он будет разносить письма. Соглашаюсь и делаю вид, что не слышу, как мисс П. сзади восклицает, что это же чистый Гарди!

Всей компанией вываливаемся на улицу, и младший племянник Пэнкертон неожиданно говорит, что у него дома вода один раз протекла из ванной прямо в столовую. Вики издает удивленное восклицание, и все снова затихают, пока мисс П. не просит другого племянника не крутить хвост собаке, а тот в ответ удивляется почему. На что мисс П. говорит: «Ноэль, хватит!»

NB. Порой бывает очень любопытно наблюдать чередование тем в разговоре, особенно если в нем участвуют дети. Интересно, на какой стадии развития общества люди стали стремиться к логичному течению беседы, и что, если этого невозможно достичь? После минутного колебания решаю не делиться этими соображениями с мисс П., да к тому же она рассуждает о Г. Дж. Уэллсе и перебивать ее не хочется. Она как раз доказывает мне, что довольно нелепо сравнивать Уэллса и Шоу (как будто я собиралась это делать), но тут племянник Пэнкертон и Генри начинают пинать друг друга по ногам, и приходится сказать им: «Хватит». Племянник громко возмущается: «Скажите ему, что меня зовут не Ной, а Ноэль». Недопонимание улажено, но для своих ровесников племянник теперь навсегда останется Ноем, а Генри удостаивается аплодисментов за столь великолепную остроту.

Судя по всему, мисс П. все это совсем не кажется забавным, и в качестве отвлекающего маневра я поспешно приглашаю всех Пэнкертонов поехать с нами к морю на следующей неделе.

(Вопрос: Не правда ли, было бы поучительно самым тщательным образом исследовать мотивы, что стоят за предложениями и приглашениями, обладающими внешними признаками спонтанности? Ответ: Поучительно, но чаще всего болезненно. Решаю больше не предаваться этому мыслительному упражнению.)

Перед тем как расстаться с нами на перекрестке, мисс П. приняла приглашение и добавила, что у нее будет гостить брат и один ее ближайший друг, который Пишет, но не слишком ли большая тогда получится компания? Заверяю ее, что, конечно же, нет, но чувствую, что теперь придется купить полдесятка тарелок для пикника и эмалированные кружки, а еще новый термос, иначе чаю на всех не хватит. Отлично, говорит мисс П., только не надо ли им взять с собой сэндвичи? Я в ужасе восклицаю, что нет, она переспрашивает, правда ли не надо. Я так же твердо, но с несколько иным значением отвечаю, что правда. На этом мы расстаемся.

Робин недоумевает, зачем я позвала их на пикник. Подавляю желание признаться, что и сама недоумеваю, а Генри рассказывает мне все о гидравлических подъемниках.

Отправляю детей наверх умываться и несколько раз кричу им, чтобы поторопились, иначе опоздают к обеду, но в итоге, к моему раздражению, Глэдис звонит в гонг с десятиминутным опозданием. Решаю, ставить ей это на вид или нет, пока ем баранину с мятным соусом, но забываю об этом, когда дело доходит до фруктового салата, потому что Кухарка забыла положить в него совершенно необходимый банан и добавила логанову ягоду[176].

13 августа. Сообщаю Кухарке про пикник «человек на десять» – что звучит не так угрожающе массово, как «на десять человек». Но ее не проведешь, и она сразу заявляет, что сэндвичи делать не с чем, мясник придет только послезавтра и есть только суповая баранина на ирландское рагу. Понимаю, что пришло время проявить твердость, и удивляю нас обеих тем, что неожиданно говорю: «Чепуха!» – и распоряжаюсь заказать на ферме курицу и сделать сэндвичи с ней. Кухарка слабо возражает. Пользуясь перехваченной инициативой, предлагаю дополнительно жаркое и вареные яйца. Кухарка побеждена, и я триумфально покидаю кухню, но в коридоре Вики громогласно (так, что слышно и на кухне, и за ее пределами) спрашивает, знаю ли я, что от окурка, который я выбросила в камин, зажегся огонь.

15 августа. Пикник проходит в исключительных условиях, близких к катастрофическим. Утро не задалось, потому что вечером Робина и Генри одолевает странная прихоть ночевать в летнем домике, и мы с Мадемуазель готовим его с особым тщанием, Мадемуазель в качестве завершающего штриха даже ставит на стол вазочку с цветами. В два часа ночи мальчики решают, что хотят обратно, и забираются в дом через окно кабинета, оставленное для них открытым. Запутавшись в одеялах, Генри падает на лестнице, а Робин опрокидывает табурет и наступает на Хелен Уиллс.

Мы с Робертом вскакиваем, и Роберт выражает недовольство. Мадемуазель выбегает на лестницу в пеньюаре и с серой шалью на голове, но при виде Роберта в пижаме взвизгивает и убегает к себе. (Во французах скромность каким-то любопытным образом сочетается с противоположным ей качеством.)

Генри и Робин пытаются все объяснить, но их не слушают и укладывают спать. Уже возле своей комнаты слышу, что Вики проснулась и открывает кампанию борьбы за свои права неизменным вопросом: «А можно мне тоже?» Некий инстинкт, явно превосходящий по силе материнский, подсказывает мне, что пусть с этим разбирается Мадемуазель, и я без колебаний ему повинуюсь.

Повторно ложусь спать с ощущением, что день начинается не очень хорошо, и досыпаю урывками. Глэдис будит меня на десять минут позже, чем нужно, но оставляю ее непунктуальность без комментариев, потому что Роберт ничего не заметил.

Серое небо не выглядит особо угрожающим, да и стрелка барометра не слишком упала. Все готово, и мисс Пэнкертон (в дождевике, зеленой вязаной шапочке и огромных желтых крагах) появляется на большом «форде», в котором впритык друг к другу сидят племянники, овчарки и двое мужчин. Последние оказываются братом мисс Пэнкертон из Ванкувера и другом, который Пишет. Он очень высок и бледен, и мисс Пэнкертон фамильярно зовет его Джаспер.

(Что-то подсказывает мне, что Роберт и Джаспер друг другу не очень глянутся.)

После традиционного предварительного разговора о погоде много времени уходит на распределение мест. Дети хотят сидеть со своими родственниками, и ни с кем другим. Только Генри просто говорит, что арендованный автомобиль гораздо лучше, и нельзя ли ему, пожалуйста, сесть рядом с водителем? Всё значительно усложняют овчарки, и Роберт предлагает запереть их в сарае на день, но мисс Пэнкертон отвечает, что бедняжки будут ужасно страдать, а вообще они могут пристроиться где угодно, вон хоть между корзинами. (В итоге обе собаки пристраиваются на ноги к Мадемуазель. С гримасой безысходности она спрашивает, нет ли у меня, случайно, с собой флакончика одеколона. Естественно, нет.)

Корзины для пикника, как обычно, невероятно тяжелые, термосы торчат из них под неудобными углами и очень мешаются в ногах. (Я вполне к месту цитирую строку из «Джона Гилпина»[177], однако никто не обращает внимания.)

Стоит нам отъехать миль на десять от дома, как начинает накрапывать дождь. Останавливаемся и непроизвольно делимся на два философских лагеря. Первый под предводительством мисс П. утверждает, что мы Выезжаем из дождя в то время, как другой, возглавляемый братом из Ванкувера и целиком поддерживаемый Робертом, считает, что, наоборот, Въезжаем в него. Мисс П. ожидаемо побеждает, и мы продолжаем поездку, но дождь только усиливается. В пункте назначения мы уже Въезжаем в дождь окончательно, и непонятно, как теперь из него Выезжать.

Обедать приходится в трех домиках для переодевания, арендованных Робертом. Дети балуются и не сидят на месте. Мисс П. рассказывает Роберту о Партнерском Браке, но он не отвечает, а Джаспер спрашивает меня, что я думаю о Джеймсе Элрое Флекере[178]. Поскольку я не помню, чем именно занимался Дж. Э. Ф., то просто отвечаю, что он во многих отношениях прекрасен (все равно ведь так и есть). Довольный ответом Джаспер принимается за сэндвичи с помидорами. Дети загадывают загадки (в основном древние и примитивные), и мисс П. раздраженно велит им посмотреть, кончился ли дождь. Не кончился. Чувствую, что ее и детей надо любой ценой развести, и шепчу Роберту, чтобы выгнал детей на улицу, пусть и под дождь.

Они уходят.

Мисс Пэнкертон пускается в откровения и неожиданно говорит Джасперу, мол, теперь он видит, что она имела в виду под викторианскими пережитками в английской семье. Ванкуверский брат с ужасом на лице (что неудивительно) выскакивает под дождь. Джаспер со вздохом говорит: «Да уж», а я срочно начинаю искать якобы пропавшую тарелку.

Дети затем купаются и приходят такими мокрыми, что с них течет на пол и их приходится срочно сушить. Мадемуазель предрекает всем смерть от пневмонии, и мы снова рассаживаемся по автомобилям. Одна овчарка отсутствует, потом находится в вымокшем состоянии, и Вики, Генри и племянник устраивают ее у себя на коленях. Возражать нет сил, и мы отъезжаем.

Упрашиваю мисс П., Джаспера, брата, племянников, овчарок и всех остальных заехать к нам обсушиться и выпить чаю, но им хватает такта отказаться. Не настаиваю, а с несказанной радостью наблюдаю за тем, как они отъезжают.

(Жаль, если порывы гостеприимства находятся в прямой зависимости от удобства хозяев, но подозреваю, что так и есть.)

Роберт в целом очень сдержан и не говорит ничего хуже, чем «Что ж…», но и это звучит очень выразительно.

16 августа. За завтраком Роберт неожиданно интересуется, чем зарабатывает на жизнь тот ужасный молодой тип. Интуиция немедленно подсказывает, что речь о Джаспере, однако я могу сообщить лишь то, что он пишет. Это не поднимает его в глазах Роберта, который даже выражает надежду, что после вчерашнего дождя с ним покончено. Не уверена, что он имеет в виду: присутствие по соседству или земное существование Джаспера, но предпочитаю не уточнять. Вместо этого спрашиваю Роберта, не вспоминалась ли ему вчера госпожа Эджворт с ее Розамундой и увеселительной прогулкой[179]. Вопрос не находит отклика, и разговор (если он вообще был) привычно сводится к обсуждению слишком горького кофе и полной невозможности найти в наших краях бекон удовлетворительного качества. Но тут в столовую вбегает Робин и без всякого вступления выпаливает: «А у Хелен Уиллс прямо сейчас родятся котята? Кухарка так сказала».

Надеюсь, Робин не расслышал, что сказал на это отец.

18 августа. Льет дождь, и я разрешаю детям устроить карнавал и выделяю им неплохой набор нарядов из моего гардероба. Теперь меня хотя бы полчаса не потревожат. Пишу булочнику (черный хлеб оставляет желать много лучшего), Роуз (на открытке с речным видом Кембриджа, которая загадочным образом обнаруживается среди письменных принадлежностей), супруге директора школы Робина (в основном про гетры, но еще про то, что в будущем Бокс можно заменить Танцами) и леди Фробишер (которая будет очень рада, если мы с Робертом приедем на чай, пока в саду еще есть на что посмотреть; я бы предпочла приехать, когда в саду будет совершенно не на что смотреть и можно будет спокойно выпить отличного чаю, но приходится, как обычно, жертвовать честностью в угоду этикету).

Только собираюсь взять в руки большой квадратный конверт из тонкой голубой бумаги с непросвечивающим внутренним слоем (в котором нет необходимости, поскольку письма Барбары Карразерс практически нечитаемые), как в дверь звонят.

Сразу думаю про леди Б. и лихорадочно репетирую, что сказать про недавнее пребывание на юге Франции (длительность поездки уточнять не стоит) и установленные дружественные связи с выдающимися представителями высшего общества в целом и виконтессой в частности. Еще у меня хватает ума воспользоваться расческой, зеркальцем и маленькой пудреницей, которые хранятся для срочных случаев в ящике письменного стола. (Гораздо позже понимаю, что перестаралась с пудрой, и уже не в первый раз задумываюсь о том, как же все-таки нас пощадила природа, наградив неспособностью – на которую один шотландский поэт сетовал столь несправедливо – увидеть у себя все, «что ближним зримо»[180].)

Дверь открывается, и в гостиную проводят мисс Пэнкертон, за которой неохотно плетется Джаспер. Мисс П. в плаще-накидке защитного цвета и все в том же берете. Мне такое сочетание кажется странным, да и вообще, с плаща может накапать на мебель, и я говорю мисс П., что, наверное, без плаща ей будет удобнее. Она его снимает, но так залихватски (посмотрела «Трех мушкетеров» в сельском кинотеатре?), что уголком полы (куда, судя по всему, вшит грузик) попадает Джасперу в глаз. Мисс П. беззаботно продолжает говорить, в то время как Джаспер, которому явно очень больно, впадает в глубокое уныние и долго прижимает к глазу большой носовой платок желтого крепдешина. Раздумываю, надо ли предложить Джасперу промыть глаз (но тогда придется проводить его в неприбранную ванную), и одновременно пытаюсь с умным видом внимать мисс П., которая разглагольствует о Прусте.

Почему-то переходим к обсуждению имен, и мисс П. заявляет, что имена, образованные от названий цветов, – Полная Нелепость. К моему ужасу, у меня само собой вырывается, что Роуз – очень милое имя, так зовут одну из моих лучших подруг. Мисс П. тут же парирует, что это к делу не относится, а Джаспер, то и дело прикладывающий платок к глазу, заявляет, что только русские Знают Толк в словесных обозначениях. Ни с того ни с сего и снова совершенно не к месту выпаливаю: «Иван Иванович» – и начинаю всерьез опасаться, что это первый признак старческого слабоумия. Но хуже то, что я, скорее всего, навела мисс П. на мысль о Достоевском, о котором не хочу ни слышать, ни рассуждать.

Ситуация меняется в корне, когда в гостиной неожиданно возникает Робин, путающийся в полах моего манто. На голове у него красная соломенная шляпа на жестком каркасе (такие были в моде прошлым летом). Рядом с ним идет Генри в голубом кимоно, подвязанном шарфами Мадемуазель, и в старых меховых перчатках. Для пущей несуразности наряд венчает алое школьное кепи. За мальчиками шествует Вики, на которой нет практически ничего, кроме зеленых шелковых панталон и незнакомой большой черной шляпы, надвинутой набекрень.

От изумления все теряют дар речи. Наконец Вики гордо выступает вперед, любезно спрашивает: «Как поживаете?» – и по очереди жмет руки Джасперу и мисс П. Я устанавливаю новый рекорд самоочевидности, говоря, что Дети Нарядились.

Атмосфера становится чрезвычайно натянутой. Только Вики бодро пускается в воспоминания о недавнем пикнике, но ее слова не находят отклика. Наше падение в глазах гостей можно считать довершенным, когда выясняется, что черное сомбреро Вики, которое она взяла в прихожей, принадлежит Джасперу. Приношу глубочайшие извинения, дети хихикают. Брови мисс П. взлетают до неестественных высот, она поднимается с места и взглядом, полным отрешенного превосходства, начинает изучать книжный шкаф. Джаспер говорит: «Ничего страшного», очень бережно принимает шляпу и стряхивает что-то двумя пальцами.

Испытываю величайшее облегчение, когда мисс П. объявляет, что им пора идти, так как по радио будут передавать концерт Брамса. Торопливо соглашаюсь, что такое, конечно, нельзя пропустить, и прошу Робина открыть дверь. Все идут к выходу, но тут Глэдис решает ударить в гонг, и я вынуждена предложить гостям остаться на чай. Мисс П. благодарит, но отказывается, потому что никогда, мол, ничего не ест в промежутке между обедом и ужином, а Джаспер молчит, делая вид, что не слышал приглашения.

Гости выходят под проливной дождь. Мисс П. снова воинственно взмахивает своей плащ-палаткой (Джаспер кривится и отходит как можно дальше) и полностью игнорирует маленький изящный зонтик, под которым находит убежище Джаспер со своей черной фетровой шляпой. Робин с подчеркнутой неприязнью спрашивает, неужели мне правда нравятся эти люди. Игнорирую вопрос и прошу умыться перед чаем. За этим следует обычная дискуссия относительно необходимости умываться.

(NB. Порой подумываю – не всерьез – о том, чтобы написать во «Время не ждет» и спросить, есть ли задокументированные случаи совпадения взглядов родителей и детей на вопрос умывания. Тема чрезвычайно увлекательная и незаезженная.)

25 августа. Сержусь на господ из фирмы Р. Сиденхема, которые своим буклетиком убедили меня Заказать Луковицы Пораньше, а когда я так и сделала (не без труда, поскольку каникулы всегда сопряжены с нехваткой времени), ответили открыткой, что заказ будет отправлен «по готовности». Серьезно подумываю о том, чтобы отменить всё: шесть отборных, двенадцать белых, десяток различных ранних сортов и мешок субстрата из Опилок, Мха и Древесного Угля. От этого шага меня удерживает недавняя покупка – цветные вазоны из «Вулвортса», желанное дополнение к существующему набору из старых горшков, мисок со сколотой эмалью, большой розетки красного стекла и бабулиной ванночки для ног, расписанной в китайском стиле.

Отъезд Генри, которому у нас очень понравилось (надеюсь, он сказал это искренне), в компании Робина – его заберет с поезда в Солсбери дядя мальчика, у которого Робин будет гостить.

(Вопрос: Как это другим удается – причем часто – получать услуги такого рода от своих родственников? Не уверена, что Уильям и Анжела обрадовались бы просьбе забрать незнакомых мальчиков с поезда в Солсбери или где-либо еще.)

Вики, я и Мадемуазель машем на прощание с крыльца – на улице снова льет дождь, – и Вики расстроена тем, что ее не взяли с собой. Зайдя обратно в дом, Мадемуазель восклицает: «On dirait un tombeau!»[181], что добавляет уныния.

Со второй почтой приходит письмо от Барбары из Гималаев. С ужасом осознаю, что так и не прочла предыдущее из-за нехватки времени и потому, что наверняка оно написано небрежными каракулями и содержит множество упоминаний о туземных слугах. Не без угрызений совести распечатываю новое письмо и с облегчением вижу, что в нем нет совсем ничего про слуг, зато есть очень интересная новость, изложенная завуалированно, но не настолько, чтобы не догадаться. Сообщаю мадемуазель. Та восклицает: «Ah, comme c’est touchant!»[182] – и сразу промокает платочком глаза, что мне кажется излишним проявлением эмоций.

Роберт в ответ на новости демонстрирует противоположную крайность и замечает лишь: «Надо думать». Жена же Нашего Викария заходит с явной целью узнать мое мнение о том, мальчик родится или девочка, и предлагает тотчас пойти и поздравить дорогую миссис Бленкинсоп. Я напоминаю, что Барбара просила пока держать новость в секрете. Жена Нашего Викария отвечает, что разумеется, она просто на секунду об этом забыла, но наверняка же миссис Б. уже все знает? Однако она допускает, что дорогая Барбара может пока что не хотеть, чтобы ее мать знала, что мы знаем, и цитирует Фому Кемпийского[183] о смиренномудрии. Мы обсуждаем образовательные учреждения Гималаев, нос Карразерсов, который ни одной из нас не нравится, желательность (и нежелательность) рождения близнецов. Жена Нашего Викария отказывается от чая, переводит разговор на книги, мол, всегда хорошо иметь под рукой что-то из классиков. В этой связи упоминается мисс П. Жена Нашего Викария настроена на ее счет скептически, но говорит, что пока рано делать выводы. Далее она снова отказывается от чая и заверяет меня, что должна идти. В конце концов остается на чай, а после прогуливается со мной по саду и рассказывает о возмутительном поведении леди Б. в связи с покупкой участка для Сельского Клуба. Это, как обычно, еще больше упрочивает нашу дружбу, и мы прощаемся очень тепло.

28 августа. Пикник, но Кухарка забывает положить сахар. Открытка от матери одноклассника, у которого гостит Робин. Там сообщается, что он благополучно прибыл, но нет ни слова о его поведении или впечатлениях о нем, что настораживает.

31 августа. Читаю «Эдвардианцев»[184], которых все остальные прочли давным-давно. Приятное и веселое чтение. Вспоминаю, что много лет назад мы с В. Сэквилл-Уэст вместе посещали уроки танцев в Альберт-Холле, но, если рассказать об этом, все решат, что я хвастаюсь (так и есть), потому лучше снова об этом забыть. К тому же я никогда не обладала большой способностью к танцам, а занятия в Альберт-Холле были донельзя скучны, так что этот факт можно спокойно предать забвению. Очень радуюсь короткому письму от Робина, в котором он, однако, пишет только о домашних животных и о планах в один из дней покататься на лодке и понырять. Сочиняю ответ, но так как я очень прогрессивная мать, воздерживаюсь от нудных просьб писать побольше о себе.

1 сентября. Открытка со станции сообщает о прибытии посылки. Сразу понятно, что это луковичные с сопутствующей смесью из Опилок, Мха и Древесного Угля. Предлагаю Роберту забрать посылку днем, но он не выказывает никакого энтузиазма и говорит, что заберет завтра, когда поедет встречать Робина с одноклассником.

(NB. Очень большая разница между полами состоит в том, что мужчины склонны откладывать на потом любые дела, кроме приема пищи и сна. Так бы и купила Роберту табличку с девизом «Действуй сейчас!», из тех, что продаются в любом магазинчике канцелярских принадлежностей, но такой поступок явно не будет способствовать семейной гармонии.)

Серьезно готовлюсь к приезду луковичных и новых вазонов и застилаю газетами чердак. Решаю на будущее подробно записывать все свои действия и полученный результат. Ищу что-нибудь подходящее для этой цели, но натыкаюсь на зеленый блокнотик, на первых двух страницах которого моим почерком сделаны какие-то странные пометки. Некоторое время пытаюсь разгадать, что означает: «Обяз-но кп. п. в ш. 2 р. в нед.» и «Сказать Х., что моющиеся ск. 8 на 12 не пойдут», потом сдаюсь, вырываю листки, пишу «ЛУКОВИЧНЫЕ» и завтрашнюю дату.

2 сентября. Роберт привозит Робина и его друга по имени Микки Томпсон, но, к сожалению, забывает забрать луковичные. Микки Томпсон симпатичный, и, когда он улыбается, у него на щеке появляется очаровательная ямочка, а улыбается он часто.

(NB. Мнение, что для любой матери ее ребенок самый лучший – Полная Ерунда. Отчетливо вижу, что Микки намного превосходит Робина и Вики внешностью, обаянием и манерами, что меня очень нервирует.)

4 сентября. Микки Томпсон продолжает оставаться обаятельным ребенком с веселым характером, хорошими манерами и отличным здоровьем. Расспросы выявляют, что он сирота, и я нисколько не удивлена. Не раз замечала, что отсутствие чрезмерного родительского попечения весьма благоприятно сказывается на ребенке. Луковичные все еще на станции.

10 сентября. Непрерывная череда пикников, морских купаний и заездов в плимутское кафе за мороженым. Мадемуазель постоянно предсказывает катастрофические последствия для пищеварения, легких и даже мозга, но они не наступают.

11 сентября. Отъезд Микки Томпсона, но меня больше волнует то, что Роберт все-таки привез со станции луковичные и полмешка Опилок, Мха и Угля. Днем занимаюсь посадками, получаю множество советов от Вики и Робина и заношу все подробности операции в зеленый блокнотик. Собираюсь с превеликой осторожностью отнести горшки с луковичными в самый дальний и темный угол чердака, но Вики вдруг объявляет, что его уже заняла Хелен Уиллс с шестью новорожденными котятами.

Это событие встречено с огромным пылом, который я предлагаю умерить, пока папочка не поинтересовался, что за шум. Дети соглашаются, но я сильно сомневаюсь в их способности сохранить секрет. Луковичные приходится поставить в другом углу, дабы не потревожить Хелен Уиллс и ее семейство.

20 сентября. Письмо от Секретаря Женского института из соседнего графства. Она пишет, что представляет, насколько я занята (на самом деле, конечно, не представляет), но дело в том, что отделения Женского института в Чике, Литтл-Марче и Кримпингтоне попали в ужасно затруднительное положение, поскольку не знают, кого пригласить в качестве лектора на собрания в следующем месяце. Далее следует абзац о том, что неизвестно, приедет ли сын Секретаря домой в отпуск из Патагонии, а дочь, живущая в Бромли[185], заболела, но ничего серьезного. Председатель в отъезде (в следующем абзаце объясняется, что она вынуждена уехать к своей престарелой родственнице на время отпуска горничной этой самой родственницы), и Секретарь не знает, что делать. Поэтому мне лучше быть готовой к тому, что придется приехать и выступить во всех трех местах, если (тут идет странная формулировка) обстоятельства сложатся наихудшим образом. На отдельном половинном листке расписано, что я должна выступить тогда-то и во столько-то, от Чика до Литтл-Марча доехать на автобусе, а там на перекрестке между Литтл-Марчем и Кримпингтон-Хиллом меня встретит сестра доктора на своем двухместном автомобиле. Далее Секретарь торжественно заключает, что в Кримпингтоне мне любезно предоставит ночлег леди Магдален Кримп в своем поместье Кримпингтон-Холл. Она очень добра и большой друг нашего Движения. P. S. Всегда очень приветствуются лекции о Путешествиях, но вообще подойдет любая тема. В Чике очень любят Фольклор, в Литтл-Марче больше увлекаются Рукоделием. Но подойдет любая тема. P. P. S. Не буду ли я столь добра, чтобы выступить в Кримпингтоне судьей на конкурсе чтецов?

После некоторых раздумий решаю принять приглашение, поскольку Робин на следующей неделе вернется в школу и хотелось бы как-то отвлечься. Небрежно замечаю Мадемуазель, что, скорее всего, поеду в краткий тур с выступлениями, и она должным образом впечатлена. Вики спрашивает: «Как бродячий цирк, мамочка?» Сравнение, конечно, из ряда вон, хотя и сделано с невинными намерениями. Отвечаю, что вовсе нет, а мадемуазель торжественно добавляет: «Скорее как миссионер». Совсем не разделяю это мнение, но вдаваться в подробности нет времени, поскольку Глэдис зовет меня на задний двор, где завязывается продолжительная дискуссия с представителем прачечной в белом халате. Дело в том, что простыня отправлялась в прачечную со своей парой, вернулась же одна-одинешенька. Работник ведет долгие объяснения, и вокруг него уже собрались слушатели: Кухарка, садовник, Мадемуазель, Вики и какой-то мальчик, очевидно тоже из прачечной. Все, кроме мальчика, соглашаются с каждым словом Глэдис, и в конце концов я оставляю их за этим занятием. По всей видимости, на решение вопроса с простыней уходит много времени, поскольку лишь через сорок минут садовник неторопливо возвращается к работе, а фургон отъезжает.

Проверяю горшки с луковичными на чердаке, но в них ничего не проклюнулось. Не знаю, требуют они полива или нет, так что решаю перестраховаться и немного полить. Делаю соответствующую пометку в зеленом блокнотике, поскольку решительно настроена задокументировать весь процесс самым подробным образом.

22 сентября. От леди Б. приносят записку с приглашением отужинать у нее вечером. Больше похоже на приказ Ее Высочества, и никаких извинений за неудобства, причиненные столь поздним уведомлением. Роберта нет дома, и я под свою личную ответственность категорично отвечаю, что мы уже приглашены на ужин в другое место.

(Вопрос: Праздничное пиршество в соседнем приходе или пирожки с какао у старой миссис Бленкинсоп и кузины Мод? Других вариантов не предвидится.)

Читаю вслух чудесную книгу «Удивительная семейка» М. Д. Хиллиард[186] (явно же она время от времени пишет статьи в «ВНЖ»?), но тут трезвонит телефон, и я спешу в столовую. (NB. Надо наконец избавиться от глупой и инфантильной привычки каждый раз думать, что по телефону звонят, дабы сообщить (а) о наследстве; (б) о масштабной трагедии.)

Хватаю трубку. Там слышен легко узнаваемый голос Б., напрашивающийся на довольно грубое, но небезосновательное сравнение с самкой павлина. Она вопрошает, что это за вздор. Конечно, мы должны прийти на ужин! Отказ не принимается! И чем это таким мы заняты? Собранием? Так с него можно уйти.

В голову приходит уйма неправдоподобных отговорок. Например, что у нас неформально ужинают лорд-лейтенант с супругой или гостит виконтесса, которая не хочет ни оставаться одна, ни ехать к леди Б. (хотя именно это леди Б. сразу же и предложила бы). Или даже что мы с Робертом так часто ходили на поздние ужины в недавнее время, что еще одного не выдержим. Разумеется, вслух я ничего такого не говорю, а с отвращением к себе бормочу, что послезавтра Робин возвращается в школу и мы хотели бы провести эти последние вечера дома с ним. (С моей стороны, может, так и есть, но в случае Роберта нет утверждения, более далекого от истины, и надеюсь, что он никогда не узнает про мои отговорки.) Как бы то ни было, это сразу же пробуждает в леди Б. давнее желание создать мне репутацию Идеальной Матери.

Возвращаюсь к чтению «Удивительной семейки», внутренне клокоча от ярости.

24 сентября. Суматошный сбор нужных и откладывание ненужных вещей после тщательной сверки со Школьным Списком. Робин строго наказывает каждому из нас ничего не трогать в его спальне, похожей на дешевую антикварную лавку в разгар переучета. Мы все в разной мере обязуемся оставить все как есть, по крайней мере до рождественских праздников, что совершенно невыполнимо.

Роберт увозит Робина, который кажется в машине таким одиноким и маленьким, что Вики ревет. Прошу ее немедленно перестать, но Мадемуазель говорит «Ah, elle a tant de coeur!»[187] тоном, подразумевающим, что про меня нельзя сказать то же самое.

1 октября. Сообщаю Роберту о мини-туре по Женским институтам Чика, Литтл-Марча и Кримпингтона. Роберт почти ничего не говорит, но даже в таком ответе слышится мало энтузиазма. Часами (или мне так кажется) просматриваю свои заготовки для речей и пытаюсь вспомнить истории, которые были бы одновременно смешными и уместными (довольно редкое сочетание).

Собираю саквояж, лихорадочно обшариваю письменный стол, спальню и гостиную в поисках значка Женского института. В конце концов мадемуазель находит его в дальнем углу ящика с чулками. Роберт везет меня на станцию, и я прошу его присматривать за луковичными.

2 октября. Перемещаюсь на автобусе из Чика в Литтл-Марч после успешного вечера с рассказом о любительских театрах. Аплодисменты, благодарность от Председателя (имя не расслышала), снова аплодисменты, а затем Помощница Секретаря везет меня к себе ночевать. Мы говорим о нашем Движении (зря Ежегодное Собрание решили проводить в Блэкпуле, а, например, не в Бристоле или Плимуте), трудности составления новых Программ ежемесячных собраний и поистине великолепном выступлении представительниц Чика на недавнем Конкурсе Народного Танца, где их не менее трех раз вызывали на бис с танцем «Сбор гороха». Помощница Секретаря с гордостью сообщает, что две из лучших местных танцовщиц уже бабушки. Выражаю восхищенное изумление, и мы обсуждаем Сельские Клубы, сэра Освальда Мосли[188] и методы выведения чернильных пятен. Помощница Секретаря не замужем и живет в милом коттедже. Проводив меня в очаровательную спаленку, она вспоминает, что в конце концов я поеду в Кримпингтон, и рассказывает о скандальной ссоре двух участниц тамошнего института и загадочном исчезновении имени одной из них из списка членов Комитета. Засиживаемся за разговором до одиннадцати часов, и Помощница Секретаря очень просит никому не говорить, потому что ей про этот скандал рассказано под строжайшим секретом.

Как раз к обеду доезжаю до Литтл-Марча на старом дребезжащем автобусе. Меня встречает сестра доктора – пожилая дама с собакой – и рассказывает об охоте. Собрание начинается в три часа в очень милом доме. Приятно поражена деловой атмосферой и хорошей организацией мероприятия. Председательствующая сестра доктора представляет меня аудитории (к сожалению, мое имя выскочило у нее из головы в последний момент, но я спешно его подсказываю, и она говорит: «Конечно, конечно…»), и я начинаю рассказ о путешествии в Швейцарию. Стоит мне закончить, как пожилая слушательница в первом ряду вскакивает и говорит, что ей было особенно интересно, поскольку она прожила в Швейцарии почти четырнадцать лет и знает страну вдоль и поперек. (Мой опыт пребывания там ограничивается шестью неделями в Люцерне и его окрестностях десять лет назад.)

Пьем чай с отличными булочками, поем несколько Сплачивающих Песен, и Собрание заканчивается. Снова сажусь в двухместный автомобильчик сестры доктора, ставший уже почти родным, и благодарю ее за помощь Институту. Она улыбается и рассуждает об охоте.

Вечер заканчивается спокойно, приходит доктор – пожилой, с двумя собаками, – и мы снова говорим об охоте. Расходимся по спальням в десять часов.

3 октября. Рано утром покидаю доктора, сестру, собак и автомобильчик и еду в Кримпингтон на поезде, поскольку Собрание состоится в полдень, а приезжать заранее не хочется. Далее следует занимательное путешествие по сельской местности с множеством остановок и пересадкой, включающей в себя длительное ожидание на ветру, которое я скрашиваю чашкой Боврила.

Меня ожидает респектабельный автомобиль с респектабельным шофером, который презрительно оглядывает меня и саквояж, но вынужден везти нас обоих в резиденцию Магдален Кримп. Дворецкий провожает меня через огромный холодный холл с каменным полом в столь же огромную и холодную гостиную. В дальнем углу за каминной решеткой тлеет огонек, и я пробираюсь к нему мимо позолоченных столиков, больших кресел и диванов, застекленных шкафчиков с фарфором и блестящими чайниками и массивных письменных столов, уставленных лишь сотнями фотографий в серебряных рамках. Дворецкий неожиданно появляется снова и вручает мне газету «Таймс» на серебряном подносе. Я уже прочла ее от первой до последней страницы в поезде, но вынуждена взять и читать снова. Дворецкий с сомнением смотрит на камин, и я надеюсь, что он подкинет угля, но он уходит, и вскоре появляется хозяйка – дама лет девяноста пяти, глухая как пень, предсказуемо одетая в черное платье и в большую меховую накидку. Леди Магдален Кримп достает слуховую трубу, я говорю в нее. Моя собеседница улыбается и кивает, хотя явно не разобрала ни единого слова, но это не важно, все равно я не сказала ничего стоящего. Спустя некоторое время она предлагает пройти в мою комнату, и мы с четверть мили тащимся до второго этажа и огромной спальни, в центре которой возвышается старомодная кровать с балдахином. Здесь хозяйка меня оставляет, я умываюсь тепловатой водой из латунного кувшина и отмечаю – уже далеко не в первый раз, – что использование пудры при температуре ниже определенного градуса придает удивительный лазурный оттенок носу и подбородку.

Слабая надежда найти камин в столовой сразу гаснет, поскольку та удивительно похожа на мавзолей. Мы с леди М. садимся за круглый стол красного дерева, и она спрашивает, не против ли я Холодного Ланча. Мотаю головой, поскольку это лучше, чем кричать «Нет!» в слуховую трубу, и мы едим кроличий паштет и кофейное желе с печеньем «Мария»[189].

Разговор носит спорадический и неинформативный характер, так что я в основном разглядываю портреты на стенах – джентльменов в париках и пышногрудых женщин, – а также сомнительный натюрморт с птицей, истекающей кровью среди апельсинов и прочих продуктов растительного происхождения. (Интересно, что сказала бы на это Роуз со своим тонким пониманием Искусства.) Перемещаемся в гостиную – в камине уже тлеют угольки, – и леди М. объясняет, что не поедет на Собрание, но обо мне позаботится Заместитель Председателя и наверняка мне понравится Конкурс Чтецов – среди участниц есть очень талантливые, особенно одна с таким забавным диалектом. С улыбкой киваю, продолжая дрожать от холода, но вскоре меня забирает автомобиль и увозит в деревню. Собрание проходит в читальном зале, который кажется мне тропическим раем, и я сажусь как можно ближе к большой керосиновой печке. Заместитель Председателя – очень крупная и благодушная дама в голубом – успешно выполняет свои функции. Мою лекцию на тему «Что читают наши дети» принимают тепло. После чая – приятно горячего, скорее обжигающего, но это даже хорошо – начинается Конкурс Чтецов, и мне приходится внимательно слушать участниц, которые по очереди поднимаются на небольшую сцену и читают стихи. Первой идет не очень удачная декламация неизвестного мне стихотворения «Наш Институт», которое оказывается собственным сочинением конкурсантки. Далее следуют баллада «Ганга Дин»[190] и очень духоподъемное произведение о том, что Флаг Наш Старый Будет Гордо Реять. Затем пожилая дама читает стихотворение «Шахта». С большим драматизмом и экспрессией, но не вполне разборчиво, что я списываю на диалект. Присуждаю первое место «Старому флагу», второе «Шахте» и награждаю победителей. Зачем-то делюсь наблюдением, что стихи, написанные на диалекте, всегда звучат очень интересно. Выясняется, что это был совсем не диалект, но оправдываться уже поздно.

Собрание затягивается, чему я рада, но вскоре откладывать возвращение в арктические широты Кримпингтон-Холла становится невозможным. Весь вечер мы с леди М. жмемся к огню, обмениваясь редкими репликами, но часто кивая и улыбаясь поверх слуховой трубы. Наконец залезаю в огромную кровать под очень скудный набор одеял и прижимаюсь к едва теплой грелке.

5 октября. Сильно заболеваю спустя сутки после возвращения домой. Роберт говорит, что в этих Институтах наверняка полно бактерий. Утверждение одновременно несправедливое и нелепое.

13 октября. Из-за насморка и кашля сижу в четырех стенах. Роберт, Кухарка и Глэдис стараются ко мне не приближаться, но две последние все равно заражаются. Мадемуазель не пускает ко мне Вики, но, сжалившись, приводит ее под окно гостиной пообщаться жестами, будто у меня чума. Постепенно наступает улучшение, ежедневный расход носовых платков возвращается к привычному, а «Вапекс», корица, камфорное масло и баночка крема от простуды вновь занимают свое место в шкафчике с лекарствами в ванной.

Неизвестный отправитель присылает мне свежий номер «Литературного обозрения», полный взаимных нападок известных писателей. Пожалуй, подобное развлечение интересно им самим, но не среднестатистическому читателю. Задания в конкурсах носят пугающе эстетский характер, так что я с облегчением возвращаюсь к старому приятелю, «Время не ждет».

17 октября. Неожиданное приглашение на вечер с танцами в 9:30 у леди Б. Отказаться невозможно, поскольку сказано, что от Роберта потребуется мужская помощь. Более того, туда позвали, такое впечатление, всю округу, так что не вижу смысла возбуждать сомнения, приглашали нас или нет. Решаю, что надо купить новое платье, но ехать за ним придется куда-то недалеко, поскольку лондонское ателье, имеющее привилегию меня обслуживать, резковато спрашивает в письме, заметила ли я, что пора рассчитаться по кредиту. (Не просто заметила – ночами из-за этого не сплю.) Еду в Плимут и покупаю очень симпатичное платье из черной тафты, расшитое розовыми и голубыми букетиками. Мадемуазель отпарывает хонитонское кружево[191] от старого фиолетового халата, отстирывает и заверяет, что оно будет gentil à croquer[192] на новой тафте. Еще покупаю нарядные черные туфли, но их придется ежевечерне по часу разнашивать, чтобы было относительно удобно танцевать.

Поздравляю себя с тем, что в кои-то веки бабулин перстень с бриллиантом дома тогда, когда нужно.

Роберт чрезвычайно расстраивает меня замечанием, что танцы только для молодых, и я возмущенно спрашиваю, кто устанавливает возрастные ограничения. Если леди Б., я ни за что не подчинюсь ее мнению по столь щепетильному вопросу. Роберт просто отвечает, мол, предполагается, что в танцах участвует только молодежь, но мы не развиваем эту тему. Я спрашиваю, какое ожидается угощение, потому что полдесятого – исключительно негостеприимный час в плане приема пищи. Роберт просит распорядиться о том, чтобы дома подали ужин в обычное время и приготовили что-нибудь посущественнее, иначе на празднике его будет клонить в сон, и я соглашаюсь, что действительно засыпать в гостях нежелательно.

19 октября. Слух о том, что у леди Б. ожидаются не просто танцы, а бал-маскарад, повергает всю округу в ужас. Жена Нашего Викария приезжает на велосипеде, который одолжила у жены садовника ради быстроты (дело слишком срочное!), и говорит, что в ее ситуации вряд ли уместны атрибуты маскарада. Разве что poudré[193], но уж очень долго ее потом смывать. Она вопрошает, что я собираюсь делать, но я затрудняюсь ответить, поскольку платье из черной тафты уже готово. Мадемуазель вмешивается и говорит, что его можно à ravir[194] переделать в костюм фарфоровой пастушки. Приходится попросить ее не идиотничать и не выставлять идиоткой меня. Тогда она предлагает вовсе сумасшедшую идею: превратить «черную тафту» в (а) «Марию Стюарт», (б) «мадам де Помпадур», (в) «Клеопатру».

Прошу ее вывести Вики на прогулку; она blessée, и ее приходится долго успокаивать.

Жена Нашего Викария, которая все это время меряет шагами гостиную в состоянии крайнего волнения, говорит, может быть, спросить еще кого-то? Позвонить, Келлуэям, например?

Так и делаем. Мэри Келлуэй небрежно отвечает, что да, маскарад, и она пойдет в настоящем костюме русской крестьянки, который ей много лет назад привез кузен-моряк из Москвы, но если у меня сложности, может, мне что-нибудь одолжить? Отвечаю на это любезное предложение довольно невразумительно, поскольку Жена Нашего Викария пришла в неконтролируемое волнение и я не могу собраться с мыслями. Во время этой сумятицы в гостиную заходит Роберт. Жена Нашего Викария исступленно взывает к нему с просьбой прояснить ситуацию. Роберт отвечает, что разве он не сказал? Да, у одного или двух человек на приглашениях было написано «бал-маскарад», потому что друзья леди Б., которые сейчас гостят у нее, собрались нарядиться в костюмы, но большинству приглашенных подобного распоряжения не поступало.

Мы с Женой Нашего Викария сходимся в том, что из всех людей одна только леди Б. способна так себя вести и разумнее всего не ходить на ее вечеринку. Потом договариваемся, что Наш Викарий с супругой поедут на праздник с нами, на нашем автомобиле. Жена Нашего Викария благодарит нас и уходит.

23 октября. Вечеринка. Черная тафта и хонитонское кружево выглядят очаровательно, и, выдернув два седых (точно!) волоса, я вполне удовлетворяюсь своим внешним видом. Даже Вики говорит, что я выгляжу Очень Мило, но вскоре после этого расстраивает меня вопросом, почему все старики одеваются в черное.

Нас встречает леди Б. в великолепном восточном костюме, в жемчугах с ног до головы и с компанией близких друзей, столь же густо увешанных драгоценностями. Она любезно улыбается и не глядя пожимает руки, и мне почему-то хочется встряхнуть ее хорошенько, чтобы она обратила внимание на гостей, которых сама же позвала. Вынуждена подавить этот непрошеный порыв и прошествовать в огромную гостиную, в дальнем конце которой на возвышении играет оркестр.

Жена Нашего Викария в фиолетовой вуали и гранатовом гарнитуре замечает приятелей и ведет Нашего Викария с ними поздороваться. Роберта призывает к себе леди Б. (она что, велит ему работать гардеробщиком?), а меня приветствует неприятного вида Гамлет, который неожиданно оказывается мисс Пэнкертон и укоризненно спрашивает, почему я не в костюме. Ведь мне было бы чрезвычайно полезно проникнуться атмосферой карнавала. Да просто необходимо! Спрашиваю про Джаспера – совсем не удивилась бы, оденься он Офелией, – но мисс Пэнкертон отвечает, что Джаспер снова в Блумсбери. Мол, представляете, там совершенно не могут без него обойтись? Говорю: «Да уж наверное», чтобы больше не слышать ни про Джаспера, ни про Блумсбери. Заговариваю с Мэри Келлуэй, которая выглядит мило в костюме русской крестьянки, а потом танцую с ее мужем. Мы рассматриваем соседей, большинство из которых не в маскарадных костюмах. Неожиданно с изумлением вижу кузину Мод, прохаживающуюся по залу с невысоким, коренастым спутником, в котором муж Мэри опознает выдающегося охотника.

Близкие друзья леди Б. в дорогих маскарадных костюмах с крайне высокомерным видом лениво танцуют друг с другом. Никого никому не представляют.

Роберту вменяют в обязанность объявить, что ужин подан. Теснимся возле фуршетных столов, и нам подают отличные сэндвичи и нечто в чашечках. Близких друзей леди Б. нигде не видно, и Роберт мрачно говорит мне в сторонке, что, кажется, они пьют шампанское в библиотеке. Высказываю доброе и нереалистичное пожелание, чтобы они им отравились. Роберт на меня шикает, но не удивлюсь, если в душе он со мной согласен.

Последний и самый неожиданный инцидент вечера происходит, когда я набредаю на старую миссис Бленкинсоп: вся в гагатовых украшениях, она восседает в большом кресле у возвышения прямо под энергично дующим саксофонистом. Миссис Бленкинсоп явно не имеет ни малейшего понятия, зачем оказалась здесь, а саксофон мешает разговаривать, но я разбираю что-то про кузину Мод, про «не стоять на пути у молодых» и «недолго осталось на этом свете». Улыбаюсь и киваю, но, спохватившись, что это выглядит бесчувственно, хмурюсь и качаю головой, а потом меня приглашает танцевать молодой Фробишер и говорит о старой мебели и птицах. Близкие друзья леди Б. появляются с воздушными шарами, раздают их, как булочки на школьном празднике, и вечеринка продолжается до полуночи.

Оркестр принимается играть «Старое доброе время»[195], и леди Б. просит всех встать в круг. Образуется исключительное столпотворение. Старая миссис Бленкинсоп, которую вытолкнули с кресла, одной рукой вцепилась в Нашего Викария, а другой – в незнакомого молодого джентльмена. У Жены Нашего Викария крайне несчастный вид, поскольку она вынуждена взять за руку мисс Пэнкертон, которую не выносит. Роберт зажат между грузным незнакомцем в алом и кузиной Мод. Я, к своему ужасу, с одной стороны держу за руку самого неприятного типа из компании леди Б., а с другой – саму леди Б. Мы все плетемся по кругу под хорошо знакомый мотив и снова и снова поем: «За старое доброе время, за старое доброе время…», поскольку остальных слов никто не знает. Все вздыхают с облегчением, когда это упражнение заканчивается.

Очевидно, опасаясь, что мы не узнаем, когда пора и честь знать, леди Б. велит оркестру сыграть национальный гимн, а затем принимает наши благодарности и прощания.

Дома удивленно гляжу в зеркало. Неоспоримый факт, но в конце вечера я выгляжу совсем не так хорошо, как в его начале. Хочется думать, что это относится к каждой женщине, но не уверена и в который раз корю себя за столь некрасивые мысли.

Роберт спрашивает, почему бы мне не пойти Спать. Говорю ему, что пишу Дневник. Роберт по-доброму, но твердо отвечает, что это, на его взгляд, Пустая Трата Времени.

Ложусь спать с мыслью, что он, возможно, прав.

Однако рассудят нас только Потомки.

Провинциальная дама в Лондоне

Посвящается Кэссу Кэнфилду[196]

9 июня. Жизнь принимает совершенно новый оборот благодаря неожиданному и беспрецедентному успеху непритязательного литературного труда, опубликованного в декабре и – что невероятно – написанного мной. Реакция родственников и друзей на этот непредвиденный поворот событий очень любопытна и разнообразна.

Вики и Робин более чем рады (хотя книгу им прочесть не позволено) и сравнивают меня попеременно с Шекспиром, Диккенсом, автором книг о докторе Дулиттле[197] и писателем, сказки которого Вики называет «Ягнячьи хвостики»[198].

Мадемуазель, книгу читавшая, восклицает: «Ah, je m’en doutais bien!»[199], отчего мне почему-то становится неловко.

Роберт почти ничего не говорит, но просиживает с книжкой несколько вечеров и довольно резво перелистывает страницы. В конце концов закрывает книгу и произносит «да». Я интересуюсь его мнением, и он после долгого молчания говорит, что Книга Забавная, но вид у него при этом невеселый. Позже упоминает финансовую ситуацию (которой уже некуда ухудшаться), и мы сходимся на том, что теперь Все Изменится.

Далее обсуждаем Пособие Безработным (у Роберта есть твердое мнение, я же стараюсь подойти к вопросу более вдумчиво, но ни на чем не настаиваю) и невозможность получения удовлетворительного урожая малины со старых побегов.

12 июня. Письмо от Анжелы, в котором она выражает вовсе необязательное изумление моим литературным успехом. Записка от тетушки Гертруды – книжку, мол, она не читала, да и вообще обычно не интересуется современной литературой, поскольку та не оставляет никакого простора воображению. Считаю, что в случае тетушки Гертруды это к лучшему, но ей, разумеется, такого не напишу.

Сисси Крэбб на открытке с видом Сан-Франциско, но с неизменной нориджской маркой пишет, что одолжила книгу у подруги и с удовольствием прочитает. А вот дорогая Роуз без колебаний потратила семь шиллингов и шесть пенсов на книгу, хотя я уже подарила ей экземпляр в день публикации!

Привычная депеша из Банка, обращающая мое внимание на текущее состояние дел, которое мне и так хорошо известно. Вынуждена написать необычно оптимистичный ответ с заверениями, что с минуты на минуту ожидаю от издателей чек на крупную сумму. Следом пишу гораздо менее категоричное послание джентльмену, который недавно удостоился чести выступать в роли моего Литературного Агента, и интересуюсь, когда можно ожидать гонорар от издателей и какой.

Кухарка присылает сообщение, что с котлетами беда и не подойдет ли банка сардин? Вынуждена согласиться, поскольку единственная альтернатива – яйца, но они нужны на завтрак. (NB. Утром узнать, что за беда с котлетами.)

(NB! Не лежать всю ночь без сна, холодея от ужаса, что придется задать этот вопрос. Ведь хорошо известно, что все слуги презирают хозяек, которые их боятся, поэтому лучше проявлять твердость.)

14 июня. Любопытная, но настораживающая тенденция: все жители округи подозревают меня в том, что я Вставила Их в Свою Книгу. Особенно много об этом рассуждает Жена Нашего Викария, мол, она узнала каждого персонажа в моем дебютном произведении. И добавляет, что ей самой никогда не хватало времени написать книгу, хотя она часто думала, что это было бы неплохо. Мелочь там, мелочь сям, занятные фразы от прихожан каждый день… Натуральный «Крэнфорд»[200], заключает она. Да уж, говорю я, потому что никакого другого ответа в голову не приходит, и мы расстаемся.

Позже Наш Викарий говорит, что и ему никогда не хватало времени, но, если бы он тоже написал книгу и рассказал про некоторые события из своей жизни, никто бы не поверил. Реальность, говорит он, богаче вымысла.

Зачем-то начинаю гадать, какие такие невероятные приключения пережил Наш Викарий. Когда-то очень давно был замешан в crime passionne[201] или дрался на дуэли в далекую бытность студентом, когда изучал немецкий в Гейдельберге?[202] Воображение, которое всегда бежит впереди здравого смысла и даже пристойности, уносит меня в такие дали, что приходится идти пересчитывать белье для прачечной, дабы сменить направление мыслей.

Вики подлавливает меня на лестнице и без всяких предисловий интересуется, можно ли ей поехать в школу. Не могу ответить ни «да» ни «нет», поскольку меня застали врасплох, так что просто молча смотрю на нее. Она кратко сообщает, что Робин уехал в школу в ее же возрасте, и прыгает вниз по лестнице, напевая какую-то песенку. Не разбираю слов и не узнаю мелодию, но внутренне убеждена, что это нечто совершенно неподобающее.

Вопрос школы меня несказанно волнует, и, будучи убежденной феминисткой, я полагаю своей обязанностью серьезно отнестись к вышеприведенной аргументации.

15 июня. Литературный Агент пересылает мне чек от издателей и пишет, что следующая часть гонорара поступит в декабре. Действительность превзошла самые смелые ожидания, и я в ответ пишу письмо, полное бурных изъявлений благодарности, но тут же его переписываю, поскольку оно звучит несолидно. Мы с Робертом приятно проводим вечер за обсуждением гипотетических плюсов «роллс-ройса», проведения в дом электричества и путешествия на юг Испании (эта идея не пользуется поддержкой Роберта) и в конце концов решаем оплатить счета и Предпринять Что-нибудь в отношении закладной на дом. Роберт благородно предлагает мне потратить часть денег на себя и спрашивает: как насчет жемчужного колье? Отвечаю утвердительно, дабы показать, что тронута его заботой, но жемчужное колье не хочу. Лучше очень маленькую квартирку в Лондоне, но не решаюсь высказать эту мысль вслух, поскольку меня вдруг охватывает необъяснимый приступ смущения. Иду спать, так и не обмолвившись ни словом о квартире, но пока расчесываю волосы, твердо решаю как можно быстрее записаться на перманент в Лондоне.

Также очень серьезно думаю над вопросом школы для Вики и нахожу по меньшей мере три диаметрально противоположных решения.

16 июня. Престранное письмо от совершенно незнакомого человека, который вопрошает, понимаю ли я, что отныне двери приличных домов для меня закрыты? Книги, подобные моей, являются оскорблением искусства и общественной морали! Хотелось бы дальнейших разъяснений, но подпись неразборчива, да и адрес, скорее всего, вымышленный. За неимением огня в камине, отправляю письмо в мусорную корзину. Потом решаю, что слуги или дети могут сложить обрывки и прочесть, поэтому извлекаю их из мусора и с огромным трудом разжигаю костерок на садовой дорожке.

(NB. Лишнее доказательство того, насколько реальность отличается от художественной литературы, где толстенные рукописи загораются от малейшей искры и мгновенно обращаются в пепел.)

Школьный вопрос возникает вновь с неистовой силой. Мадемуазель всхлипывает на диване и отказывается есть и пить, пока не будет принято решение. Пытаюсь ее урезонить и предлагаю солодовое молоко, но она парирует «Ah, ça, jamais!»[203], и компромисса достичь не удается. Вики все это время ведет себя невозмутимо и проводит много времени с Кухаркой и Хелен Уиллс. В конце концов обращаюсь за решением к Роберту, и он после долгого молчания говорит, чтобы я поступала так, как считаю нужным.

Излагаю проблему в письме Роуз, поскольку она – крестная Вики и человек без предрассудков. Тем временем атмосфера в доме становится крайне напряженной, и Мадемуазель продолжает отказываться от пищи. Кухарка мрачно заявляет, что иностранцы, как известно, не обладают выносливостью и быстро чахнут. Мадемуазель, однако, не чахнет, а пишет невероятное количество писем сиреневыми чернилами, которые тут же размывает слезами.

Иду в деревню, только чтобы вырваться из дома, и на почте меня спрашивают, правда ли что Вики отсылают из дома, такую-то малышку?! Грустно отвечаю что-то уклончивое и покупаю марки. Возвращаюсь самой длинной дорогой и по пути встречаю троих односельчан. Первый участливо интересуется, как там наша иностранка, а два других ограничиваются сожалением по поводу того, что мы теряем мисс Вики.

Бреду в дом, терзаясь угрызениями, и не на шутку опешиваю, оттого что Вики, которая представлялась мне чахнущей изгнанницей, с цветущим видом лежит на спине в коридоре и поедает мятные конфеты. Она бесстрастно замечает, что ей нужна новая мочалка, и мы без дальнейших слов расходимся по комнатам.

17 июня. Мадемуазель демонстрирует признаки выздоровления – выпивает чашку чая в одиннадцать, но позже у нее снова наступает une crise de nerfs[204]. Предлагаю ей прилечь и провожаю в спальню. Уже думаю, что можно спокойно оставить ее одну, закутанную в шарфы и пуховое одеяло, но она окликает меня и тихо спрашивает, сможет ли она с таким слабым здоровьем жить в монастыре. Отказываюсь (как можно мягче) обсуждать этот вопрос и выхожу из комнаты.

Со второй почтой приходит письмо от секретаря Литературного Клуба, с которой я однажды виделась в Лондоне. Она сообщает, что теперь я состою в клубе, и любезно прилагает к письму платежное поручение для ускоренного покрытия членских взносов, информацию о Международном Конгрессе, который в скором времени состоится в Брюсселе, и выражает уверенность, что я непременно захочу его посетить. Решаю, что и вправду хочу, но испытываю некоторые сомнения в возможности убедить Роберта, что мое присутствие на конгрессе категорически необходимо для процветания Мировой Литературы. Собираюсь поднять этот вопрос сейчас же, за обедом, но все портит сокрушительное известие о том, что Поток Иссяк, ибо сломался насос, и в доме нет воды. Обед тут же принимает характер аскетического священнодействия. Роберт отказывается от сыра и вместе с садовником уходит приводить насос в чувство, что удается сделать примерно через два с половиной часа.

18 июня. Роуз с характерной категоричностью высказывается в пользу школы. Причем обязательно с совместным обучением и с ритмической гимнастикой Далькроза[205]. В ответ на это Роберт с жаром заявляет, что ни один его ребенок не будет воспитываться среди иноземцев какой-либо разновидности. Не могу ни сдвинуть его с этой позиции, ни убедить, что речь сейчас вообще не о том.

Роуз приводит адреса двух школ, о которых «знает абсолютно все», и зовет меня вместе их посмотреть. Объясняю Роберту, что поездку в Лондон можно совместить с перманентом, но Роберт явно не настроен воспринимать какую-то еще информацию и не отрывается от «Таймс».

С той же почтой приходит непрошеное письмо от кузины Мод с предложением замолвить словечко в старом добром Родене, раз я ищу школу для своего ребенка. Даже не подумаю отвечать.

20 июня. Беру на себя смелость ответить секретарю Литературного Общества, что поеду в составе делегации в Брюссель и поучаствую в Конференции. Точно знаю, что не пройдет и часа, как я пожалею об этом письме и о том, что послала Вики с ним на почту, а не оставила его в коробке для писем в прихожей.

(Вопрос: Это свидетельствует о сильной воле или, наоборот, о безволии? Ответ не заставляет себя ждать, но излагать его на бумаге не хочется.)

Мадемуазель возвращается в лоно семьи, но явно считает, что в сложившейся кризисной ситуации уместен полутраур: на ней черное платье, с которого спорота зеленая отделка, а на голове – лиловый тюлевый шарфик. Встретив ее на лестнице, Роберт сочувственно спрашивает: «М-м, мамзель?» Мадемуазель начинает долго и подробно отвечать, на что Роберт замечает: «О, уи»[206] – и уходит. Позже Вики сообщает мне, что Мадемуазель сокрушалась, мол, чтобы быть настоящим джентльменом, недостаточно ума и образования.

Днем сортирую белье и обнаруживаю совершенно необъяснимую нехватку полотенец для лица, в то время как столовые салфетки присутствуют в обычном количестве. Одеяла, как всегда, требуют стирки, но их на это время нечем заменить, а еще срочно требуются новые простыни. Вношу этот пункт в быстро разрастающийся список лондонских покупок. Спускаюсь вниз вся в пуху от одеял и воняя камфорой, и тут к самому крыльцу почти бесшумно подъезжает огромный автомобиль, из которого грациозно выпархивает совершенно незнакомая дама в новехонькой шляпке размером примерно с блюдечко, с небольшим пером сбоку. Учтиво ее приветствую и приглашаю в дом. В гостиной мы сидим, смотрим друг на друга и беседуем о радио, соседях (с которыми она явно незнакома), ситуации в Германии и антикварной мебели. Спустя десять минут выясняется, что даму зовут миссис Коллингтон-Клэй и она недавно поселилась в особняке в двадцати милях отсюда.

(Не понимаю, что побудило меня позже нанести ей ответный визит, но отчетливо помню, что испытала огромное облегчение, не застав ее дома.)

Миссис Коллингтон-Клэй говорит, что ее соседка – моя давняя подруга. Помню ли я Памелу Прингл? Вынуждена ответить, что нет. Тогда, возможно, я знаю ее как Памелу Темплер-Тейт? Снова говорю «нет» и подавляю порыв ехидно добавить, что даже не слыхала о такой. Миссис К-К не сдается и самоуверенно предлагает некую Памелу Стивенсон, которую я тоже отвергаю. Тогда миссис К-К заявляет, что уж Памелу Уорбертон я должна помнить. Я почти окончательно сбита с толку, но признаюсь, что как-то раз примерно двадцать три года назад встретила на пикнике у реки необычайно хорошенькую девчушку по имени Памела Уорбертон. Вот и славно, говорит миссис К-К, что я вспомнила! Памела Уорбертон вышла замуж за джентльмена по фамилии Стивенсон, сбежала от него с другим джентльменом, которого звали Темплер-Тейт, но тот союз оказался неудачным и закончился разводом. А теперь она замужем за мистером Принглом, который очень богат. У него какие-то дела в Сити. Дети от Темплер-Тейта живут с ними, а ребенок от Стивенсона – нет. Памела поселилась в «красивом старинном местечке близ Сомерсетшира», и миссис К-К надеется, что я ее навещу. Я же настолько потрясена необычайными приключениями моей ровесницы, что могу выдавить из себя только: «Да, непременно» – и довольно неискренне выразить слабую надежду, что Памела все такая же хорошенькая, какой была в восемнадцать лет (верх абсурда!).

Наконец миссис К-К говорит, что ей очень понравилась моя книга. Благодарю за отзыв. Она спрашивает, долго ли я ее писала, и я отвечаю: «О нет!» – потом думаю, что это прозвучало самодовольно и надо было сказать: «О да!» Миссис К-К уходит.

Гляжу на себя в зеркало и мучительно напрягаю воображение, пытаясь представить, что миссис К-К скажет обо мне мужу, когда вернется домой. Этот полет фантазии совершенно лишает меня сил. Не хочется признавать, что это как-то связано с исключительной биографией Памелы Прингл, неизвестной мне до сего дня. То, что наши жизненные пути очень сильно разошлись с той далекой встречи у реки, – неоспоримый факт. Не представляю, какие обстоятельства вынудили бы меня расстаться с двумя мужьями подряд, но почему-то сильно огорчена неизбежным выводом, что вероятность такого поступка в моем случае практически нулевая.

Пишу Роуз, что приеду к ней на неделю и посмотрю школы для Вики, но не могу обещать, что выберу какую-либо из них.

21 июня. В полученной корреспонденции оплаченные счета приятно и непривычно преобладают над неоплаченными.

Собираю вещи и объясняю Роберту, что после Лондона еду в Брюссель на международную Литературную Конференцию. Он, похоже, не понимает, и я повторяю объяснения. Увы, чем дальше, тем больше они похожи на жалкие оправдания, а не на твердые и продуманные доводы.

Мадемуазель спускается вскоре после завтрака и прохладным тоном пространно сообщает, что Хотела бы Поговорить со мной, когда у меня найдется десять минут. Говорю, что они найдутся прямо сейчас, но она отвечает, что не хочет déranger la matinée[207] и лучше подождет. Провожу утро в крайне неприятном ожидании разговора и ни о чем другом думать не могу.

(NB. Знаю, что это по-детски, но никак не могу избавиться от всеобъемлющего чувства вины.)

Разговор с Мадемуазель происходит после обеда и оправдывает все неприятные ожидания.

(NB. Распространенная максима «все было не так плохо, как ожидалось» снова оказывается полной чушью.)

Главные выводы, сделанные из этого крайне тяжелого разговора: (а) Мадемуазель pas du tout succeptible, tout au contraire[208]; (б) она глубоко blessée, froissée и agacée[209]; (в) она вынесет любые унижения и лишения, если хотя бы ужин ей начнут подавать вовремя.

Неожиданное привнесение в ситуацию нового элемента окончательно лишает меня самообладания, и мы обе плачем.

В промежутках между всхлипываниями констатирую, что мы обе желаем Вики только лучшего. В доказательство этого Мадемуазель предлагает порезать себя на мелкие кусочки, и мы решаем пока отложить дальнейшее обсуждение.

Своими переживаниями французы изматывают не только себя, но и окружающих, а еще обладают явным талантом доводить других до такого же накала эмоций.

Интересно, как бы отреагировал на такой разговор Роберт, но раздумывать об этом нет сил.

23 июня. Испытываю величайшее облегчение от того, что я наконец-то в Лондоне. Роуз при виде меня первым делом спрашивает, не умер ли кто. Рассказываю, какая атмосфера преобладает в доме в последнее время. Роуз уверенно заявляет, что вполне меня понимает и что чем быстрее я сделаю перманент, тем лучше. Следуя этому совету, тут же записываюсь к парикмахеру.

Идем посмотреть на Чарльза Лоутона[210] в «Отсроченном платеже»[211], и я окончательно утверждаюсь во мнении, что он – самый умный актер, которого я видела. На английской сцене, космополитично уточняет Роуз. Я многозначительно поддакиваю, хотя (надеюсь, Роуз этого не понимает) мое знакомство с другими «сценами» сводится к «Герцогине Герольштейнской»[212] в детстве в Булони и Сашá Гитри[213] в Париже одиннадцать лет назад.

24 июня. Роуз везет меня в школу, которая мне «скорее всего, не понравится». Я спрашиваю, зачем тогда туда ехать. Роуз отвечает, что нельзя пренебрегать ничем – надо же «оценить диапазон».

(Совершенно нерациональный подход, если подумать, но пока удовлетворяюсь этим ответом.)

Едем на поезде к большому просторному зданию красного кирпича. Оно стоит на холме, и к нему ведут дорожки, засыпанные желто-охристым гравием, который я не люблю. Во внешнем виде директрисы преобладают красно-коричневый и канареечно-желтый цвета, что невольно вызывает ассоциацию с ею же возглавляемым учреждением. Она бодро встречает нас в большой и холодной приемной. Ловлю взгляд Роуз и вижу, что первое впечатление у нее тоже неприятное, и мы обе понимаем, что нам Это Совсем Не Подходит, но тем не менее вынуждены зря тратить утро на осмотр классных комнат (светлых, но холодных), дортуаров (жутковато опрятных и с казенными красными одеялами) и гимнастического зала с опасными на вид спортивными снарядами.

Дети выглядят здоровыми, кроме одной девочки с повязкой на ноге. Я спрашиваю директрису, что случилось, и она небрежно отвечает, что, мол, девочка обожглась, а вообще она родилась в Индии. (Какая связь у этого события по меньшей мере десятилетней давности с нынешним случаем?)

Роуз за спиной директрисы одними губами произносит какую-то длинную фразу, из которой я не разбираю ни слова, и энергично мотает головой. Делаю то же самое в ответ, а нам показывают часовню – холодную и неуютную – и изолятор, где одинокая пациентка в несуразно маленькой красной кофте поверх школьной формы грустно сидит над скучнейшей и допотопной деревянной головоломкой.

Директриса неуверенно говорит: «Здравствуй, дорогуша!» Дорогуша бросает на нее затравленный взгляд, и мы уходим.

Я восклицаю: «Бедняжка!», и директриса бодрее прежнего отвечает, мол, наши дети любят сидеть в изоляторе и замечательно проводят там время. (Явная ложь, а если и нет, то красноречивое свидетельство скудности развлечений, составляющих альтернативу изолятору.)

Директриса, которая все это время в безликой манере называла Вики «ваша дочь», вываливает перед нами кипу бланков, которые она называет Подробными Сведениями. Я обещаю Известить о Своем Решении, и мы возвращаемся на станцию.

Спрашиваю Роуз, неужели она так представляет себе место, которое я ищу. Роуз извиняющимся тоном говорит, что следующее будет совсем другим и что она совершенно точно знает, чего я ищу. Уверения принимаются, и всю обратную дорогу мы развлекаемся тем, что рассказываем друг другу, как сильно нам не понравилась директриса, ее заведение и все, что с ним связано.

Я даже предлагаю написать родителям забинтованного ребенка, но, поскольку не знаю имен, дальше слов дело не пойдет.

(В таких случаях мне всегда неловко, поскольку вспоминается усвоенный в раннем детстве религиозный постулат о том, что за пустословие рано или поздно придется держать ответ. Если это и вправду так, многим из нас будет чем заняться там, в Вечности.)

25 июня. Иду на перманент с привычным чувством, что существующее положение вещей нельзя поправить, а выхожу с уверенностью, что можно.

Парикмахер говорит, что на этой неделе завил пять голов и все вышли красиво. Еще он обещает, что меня не оставят без присмотра в сушке, и с серьезным видом добавляет, что клиентку никогда не оставляют одну на этой стадии процесса. Звучит настораживающе и внушает опасения. Однако из сушки я выхожу целой и невредимой, и парикмахер объявляет, что у меня тоже получилось красиво. И это правда.

Возвращаюсь к Роуз, демонстрирую кудряшки, и мне говорят, что я помолодела на пятнадцать лет. На сколько же я выглядела раньше и как долго?

Идем с Роуз за покупками, и в витрине каждого книжного магазина высматриваем мою книгу, но находим только в одной. Роуз говорит, что, если нет на витрине, надо заходить внутрь и громко выражать недоумение. Соглашаюсь, что надо. Замысел остается неисполненным.

26 июня. Осматриваем следующую школу. Директриса, приятное старинное здание и территория вокруг производят хорошее впечатление, однако упор, похоже, делается на Ремесла (зеленые плетеные циновки и лиловые бумажные шкатулочки) и Самовыражение: поведение некоторых воспитанниц за столом далеко от удовлетворительного. Делаем вывод, что это заведение тоже не отвечает нашим требованиям, и уезжаем.

Роуз ведет меня на вечеринку и представляет писателям: джентльмену и восьми дамам. На мне лиловое платье, купленное днем, и благодаря ему и перманенту я выгляжу хорошо, но надо еще обязательно перетянуть парадные туфли, потому что золотая парча совершенно износилась.

Высокорослая романистка говорит мне, что она подруга друга моей подруги (прямо как в популярной песенке). В итоге оказывается, что она имеет в виду молодого джентльмена, известного мне, как Джаспер. Это его приводила к нам мисс Пэнкертон. Весь оставшийся вечер в ужасе избегаю романистку.

28 июня. Меня настигает пересланное из дома письмо от стародавней приятельницы, которую двадцать три года назад звали Памела Уорбертон, теперь же ее имя – Памела Прингл. Ах, она так много слышала обо мне от миссис Коллингтон-Клэй (которая сама-то видела меня всего один раз и может рассказать лишь то, что я существую) и жаждет встретиться со мной снова. Помню ли я пикник на реке в старые добрые времена? С той поры произошло много всего (да уж!), но, возможно, я слышала, что после всех неурядиц она наконец обрела Покой и надеется, что надолго. (В голову приходит ехидная мысль, что, судя по биографии П. П. в кратком пересказе миссис Коллингтон-Клэй, на Покой лучше особо не рассчитывать, если под ним Памела понимает матримониальную стабильность.)

Далее она жалостно вопрошает, не могу ли я навестить ее в самое ближайшее время во имя старой дружбы.

Пишу ответ и обещаю нанести визит, когда вернусь из поездки. Сделаю я это скорее не во имя старой дружбы, а из жгучего любопытства, но об этом мотиве (крайне низменном), естественно, умалчиваю.

Отправляюсь в большой универмаг на Распродажу. К своему ужасу, обнаруживаю, что, кроме простыней, за которыми шла, куплены домашнее платье голубого кружева, шесть упаковок линованной бумаги, заколка для волос, остаточный отрез красной парчи и двусторонний черно-белый коврик для ванной с небольшим дефектом.

Как это могло произойти?

Мы с Роуз идем на французскую комедию «Миллион»[214] и очень весело проводим время. На выходе встречаем канадца, хорошего приятеля Роуз, который приглашает нас обеих на ужин и в театр завтра вечером и говорит, что приведет друга. Мы принимаем приглашение, и я снова поздравляю себя с удачным перманентом.

Совесть вынуждает меня намекнуть Роуз, что, вообще-то, я приехала в Лондон искать школу. Роуз говорит, что да, конечно, у нее в списке осталась одна школа, она мне точно понравится и как раз сегодня днем мы туда едем.

Спрашиваю Роуз, что это за приятель из Канады, и она отвечает, что они познакомились во время путешествия по Италии, что не очень стыкуется. Потом она добавляет, что он очень милый и у него мать в Онтарио. Для меня что Онтарио, что Оллендорф звучит одинаково, но я в этом не признаю́сь.

После ланча (котлеты отличные и весьма непохожи на невдохновляющее блюдо с таким же названием, которое довольно часто подается дома) едем на «зеленом» автобусе[215] в местечко Миклхем[216], рядом с городом Лезерхед. Найдена идеальная школа! Директриса сразу же спрашивает, как зовут Вики, и далее в разговоре постоянно упоминает ее имя. Здание, сад и дети очаровательны, нигде не видно бинтов, а Ремеслам уделяется ровно столько внимания, сколько нужно. На столе лежит мое любимое периодическое издание: «Время не ждет», и Роуз еще в самом начале энергично кивает мне за спиной директрисы. Тоже киваю, но чувствую, что обо мне будут лучшего мнения, если окончательный ответ пока не давать. Так и делаю и после краткого обсуждения платы за обучение (сумму не назовешь чрезмерной) мы уезжаем. Роуз полна энтузиазма, я говорю, что должна посоветоваться с Робертом, но это скорее pour la forme[217]. Итак, судьба Вики решена.

29 июня. Вечер проходит превосходно благодаря Роузову канадцу. Он приводит с собой симпатичного приятеля-американца, мы ужинаем в экзотическом и дорогом ресторане, где полно знаменитых литераторов и театральных деятелей. Приятель-американец шутит, что, насколько он понимает, я написала книгу, но он не станет из-за этого думать обо мне хуже, а позже спрашивает название книги, деловито записывает его на программке и кладет ее в карман.

Нас везут в «Беркли»[218], где мы засиживаемся до двух утра, и наконец провожают домой. Американец спрашивает, есть ли у меня тоже квартира. Признаю́сь, что, увы, нет, и все соглашаются, что это ужасная оплошность, которую надо поскорее исправить. Далее следует серьезное обсуждение этого вопроса на улице, и на счетчике такси набегает огромная сумма.

Наконец расстаемся, и я говорю Роуз, что это самый прекрасный вечер за много лет. Она отвечает, что от шампанского часто так бывает, и мы расходимся по спальням.

Риторический вопрос: Правда же от употребления алкоголя есть не только плачевный, но и полезный эффект – повышение самооценки? Сегодня вечером ответ, несомненно, «да», но я не готова делать прогноз на завтра.

30 июня. С изумлением осознаю, что Литературная Конференция в Брюсселе вот-вот начнется, а мне еще столько нужно сделать: сборы, паспорт, покупка билетов, обмен денег… С помощью Роуз большая часть этих задач выполнена, и я пишу Роберту длинное письмо о том, куда телеграфировать, если что-то случится с детьми.

Решаю ехать в шелковом платье в серо-белую клетку.

Звоню Секретарю Литературного Клуба уточнить, каковы дальнейшие шаги, а ее помощница слегка укоризненным тоном сообщает, что Конференция началась утром и делегация отплыла еще вчера. Ошарашена этой новостью, но Роуз, как обычно, меня успокаивает и говорит, какая, мол, Разница, если я приеду позже? Подумав, соглашаюсь, что никакой. Мы проводим вечер за душевными разговорами, и Роуз спрашивает, зачем вообще ехать в Бельгию. Я упорствую и говорю, что Планы есть Планы и вообще хочется посмотреть страну. Больше эта тема не поднимается.

2 июля. Не могу решить, жарко будет или холодно. Наконец решаю, что Жарко, и облачаюсь в шелковое платье в серо-белую клетку, в котором очень себе нравлюсь, и черную шляпку. Небо тут же заволакивают тучи, и становится прохладно. Заканчиваю собирать вещи, и, поскольку теперь холодно, достаю из чемодана синий жакет с юбкой и джемпер из шетландской шерсти[219]; переодеваюсь, а платье в серо-белую клетку неохотно убираю в чемодан, где оно помнется. Черная шляпка теперь не подходит, и я долго примеряю оставшиеся шляпки, коих в гардеробе три штуки.

Спохватываюсь, что уже поздно (поезд, согласованный с пароходом, отбывает через час), и вызываю такси. Из страха опоздать всю дорогу сижу на самом краешке сиденья, подавшись далеко вперед, что приводит к крайне неприятным ощущениям в мышцах. То ли благодаря этому, то ли по какой-то иной причине приезжаю на вокзал Виктория с запасом более чем в двадцать минут.

Носильщик находит мне место, и я спрашиваю, будут ли кормить в поезде. Ответ неутешителен: еда если и будет, то только на пароходе. Решаю купить фруктов, пробираюсь к большому застекленному павильону и оказываюсь перед нелегким выбором: Английские Персики по шиллингу за штуку, Клубника в корзиночках и десятипенсовые персики неуточненного происхождения. Внутренне ужасаюсь, слыша, как, несмотря на все это великолепие, прошу завернуть мне два банана, и готова к тому, что продавец откажет. Однако он не отказывает, и я возвращаюсь в вагон с бананами.

Посадка благополучно завершена. В этот раз переправа через Ла-Манш проходит легче, и мне лишь однажды приходится прибегнуть к старому испытанному средству – мысленной декламации «Австрийской армии…».

Приезжаю в Брюссель и около восьми вечера вхожу в вестибюль отеля «Британия». Повсюду красный бархат, неуместная позолоченная лепнина и члены Литературного Клуба. Мы глядим друг на друга с ужасом и недоверием. (Вопрос: Разве это не типично английская реакция и не препятствует ли патриотизм осознанию того, что гордиться тут нечем? Американцы ведут себя совершенно по-другому, и склонна думать, что в целом это создает о них гораздо более приятное впечатление.)

Наконец сталкиваюсь нос к носу со своей старой доброй знакомой Эммой Хэй, перу которой принадлежит множество известных пьес. На ней наряд изумрудно-зеленого цвета, который не идет почти никому, и невероятное количество перстней, брошек и ожерелий. Она восклицает, что уже не ожидала меня здесь увидеть и неужели я бросила семью? Отвечаю, что, конечно же, нет и предлагаю поужинать вместе. Эмма представляет меня немалому количеству литературных светил, большинство которых оказывается делегатами с Балкан.

(NB. Будет очень-преочень стыдно, если меня вдруг спросят о составных частях Балкан и тамошней политической ситуации.)

Не удивляюсь, поняв, что балканцы совершенно не в курсе того, какими трудами я известна, – как и я не имею ни малейшего понятия, чем известны они. Любезно беседуем о Бельгии (короля Альберта все любят, а у королевы Елизаветы красивые прически и наряды…) и спрашиваем друг друга, не знаком ли кто лично с господином Голсуорси. Разумеется, никто.

3 июля. Литературная Конференция открывается утром. Балканцы очень красноречивы. Говорят они на французском, но на английский их переводят довольно посредственно, и, к сожалению, то и дело мое внимание переключается на совершенно отвлеченные темы, такие как Партнерский Брак, отсутствие обогревателей в приходской церкви и сложности с добыванием льда. Делаю заметки на обратной стороне визитки ради ощущения, что не зря присутствую на Конференции. Когда спустя какое-то время нахожу эти заметки, оказывается, там написано, что надо купить открытки Робину и Вики, что голубое вечернее платье нужно зашить, прежде чем надевать снова, и что необходимо установить местонахождение туристического бюро «Томас Кук и сын»[220] на случай, если кончатся деньги, которые я обменяла заранее, а кончатся они наверняка.

Эмма представляет мне итальянского делегата, который кланяется и целует мне руку. Роберту точно не понравилась бы эта материковая традиция. Конференция продолжается. Я сижу рядом со знаменитым (умеренно) поэтом, который ни на кого не обращает внимания. Дорогая Эмма, всегда столь энергичная, в перерыве представляет еще балканцев мне и соседу-поэту. Последний остается безучастным, и пожилой балканец, по незнанию пытавшийся вовлечь его в разговор, сдается и оскорбленно бросает: «Ne vous réveillez pas, monsieur»[221].

Последняя речь на сегодня – и неформальное общение. Эмма снова всех со всеми знакомит, в том числе еще раз меня с итальянским делегатом. Он, по всей видимости, не помнит, что уже видел меня раньше, из чего я делаю вывод, что моя внешность вкупе с личными качествами не произвели ни малейшего впечатления.

Недоумеваю, зачем вообще приехала в Бельгию. Хотелось бы думать, что в интересах литературы, но сомневаюсь и не имею никакого желания узнавать. Размышления о женской природе порой приводят к весьма обескураживающим выводам.

Продолжение дня посвящено осмотру достопримечательностей. В великолепной городской ратуше нас принимает мэр. Он выступает с речью на английском, затем повторяет то же самое на французском. Произносятся ответные речи, а после некий энергичный бельгиец водит нас пешком по всему Брюсселю. Сочувствую коренастому запыхавшемуся делегату – страну определить не удается, но акцент очень странный, – который удрученно спрашивает меня: «C’est un tour de la Belgique à pied, hein?»[222]

5 июля. После интенсивного осмотра достопримечательностей на меня наваливается страшная усталость. Интересуюсь у Эммы, не слишком ли неспортивно будет уклониться от дальнейшей автобусной экскурсии в Мехелен?[223] С крайне огорченным и изумленным видом она спрашивает, можно ли ей быть со мной откровенной. У меня не хватает духа признаться, что я предпочла бы обойтись без откровенностей. Эмма уверяет меня, что поехать в Мехелен – мой долг, что это ради литературы и интернационализма. Еще добавляет, что будет чаепитие в ратуше (значит, еще больше речей), а после нас ждет карильонный концерт.

Далее Эмма просит совета, что ей надеть: зеленый бархатный наряд, в котором будет жарко, или сделать приятное румынским делегатам и надеть их национальный костюм, который ей тесноват? Немедленно высказываюсь в пользу того, чтобы пожертвовать румынскими делегатами.

После стольких часов ходьбы большой автобус – огромное облегчение. Занимаю место возле незнакомой француженки с золотистыми волосами и большим бюстом, но Эмма отзывает меня в сторонку и взволнованно объясняет, что француженка приехала в Бельгию исключительно ради того, чтобы повидаться с неким польским другом, так как это единственный способ вырваться от мужа. Испытываю настоящий шок, но ничего не говорю, чтобы Эмма не сочла меня слишком провинциальной. Уступаю место польскому другу, которому пригодились бы мыльная вода и бритва (возможно, это просто мои островные предрассудки), и сажусь рядом с молодым американцем, который остается безразличным к моему присутствию.

(Вопрос: Означает ли моя уступка, что я поощряю своеобычную связь между коллегами-литераторами? Если да, у меня все равно не хватит духу что-то предпринять.)

Во время поездки не происходит ничего интересного, кроме того, что француженка снимает шляпу и кладет голову на плечо соседу, а делегат-бельгиец спрашивает у очень юной и хорошенькой англичанки, как будет «автобус» по-английски, и она простодушно отвечает, что «шарабан».

Прибытие в ратушу, прием, речи и чаепитие проходят точно по плану, и далее мы группами идем на карильонный концерт. Сосед-американец меня покидает – нисколько не сомневалась, что он это сделает при первой возможности, – и я плетусь рядом с очень пожилым бельгийцем, который говорит, что нам не угнаться за молодежью в такой жаркий день и понимаю ли я, что нашему брату это грозит апоплексическим ударом? Ничего не отвечаю, но прихожу к циничному выводу, что проявления добросердечия в этой жизни вознаграждаются крайне слабо.

6 июля. Утреннее заключительное заседание Конференции, которому явно придается большая важность, но я не слушаю выступлений, а читаю только что полученные письма из дома. Роберт надеется, что я хорошо провожу время, пишет, что с четверга выпал дюйм с четвертью дождевых осадков и что пришел счет за починку крыши на сумму больше ожидаемой. Письма от Робина и Вики краткие, но милые, в основном про еду, а у Робина – еще про пополнение коллекции марок, которая теперь потянет на 10 или 11 шиллингов.

Днем экскурсия по антверпенскому порту на катере. Сидим спиной к поручням и в основном глядим друг на друга. В непосредственной близости от меня разговаривают о президенте Гувере[224], романах Дж. Б. Пристли[225] и «Любовнике леди Чаттерли»[226], которого, кажется, прочли и которым восхитились все, кроме меня. Интересуюсь у незнакомой дамы справа, можно ли приобрести роман через Книжный Клуб «Таймс». Нет, отвечает она, только в Париже, и советует мне туда заехать перед возвращением домой. Не считаю столь значительные дополнительные расходы оправданными и в любом случае не смогла бы удовлетворительно объяснить такой détour[227] Роберту.

Покидаю катер замерзшей, обессиленной и с подозрением, что мое лицо приобрело зеленоватый оттенок. Карманное зеркальце подтверждает подозрение с лихвой. Ровно когда я энергично, но безуспешно пудрюсь, ко мне подходит Эмма, на чьей жизнестойкости не сказались ни общение с коллегами, ни прогулка на катере, и снова представляет нас с итальянским делегатом друг другу.

Завершается день Официальным Банкетом, за присутствие на котором почему-то надо заплатить круглую сумму во франках. Произносится невероятное количество речей. За регламентом выступлений следит хитроумная система: стоит превысить отведенные две минуты, как тут же загорается ярко-красная лампочка. К сожалению, на многих ораторов это совершенно не действует, и они полностью ее игнорируют. Дорогая Эмма не входит в их число. Ее восхитительно краткую речь аудитория встречает овациями. Я сижу рядом с незнакомым голландцем, который спрашивает, на каком языке я предпочитаю говорить: английском, французском, голландском или немецком, и очень низеньким и неопрятным восточным гостем, который жалуется на жару.

Встаем с мест в одиннадцать часов. Предлагаются танцы. Пытаюсь тихо уйти с мечтами о раздевалке, такси, постели, но меня перехватывает Эмма и говорит, что так дело не пойдет, я должна потанцевать. Робко отказываюсь, но она удивляется почему. Единственно правильным ответом было бы, что у меня раскалывается голова и мы с коллегами друг друга не интересуем. Разумеется, я не пускаюсь в подобные откровения, и в результате Эмма пристраивает меня в партнерши молодому американцу. Предупреждаю его, что очень плохо танцую, он же говорит, что никто не поспевает за ним в фокстроте. Оба утверждения оказываются правдивыми. Возвращаюсь в Отель в подавленном состоянии и напоминаю себе, что С Возрастом Не Поспоришь.

8 июля. Не без радости сажусь на пароход. Неожиданно начинает болеть горло, хотя как оно может не болеть, если целую неделю пытаешься перекричать собратьев по Литературному Клубу.

Эмма, едущая со мной, говорит, что уйдет в поход по Уэльсу на весь месяц, и предлагает присоединиться к ней. Жизнь в палатке и никакой другой еды, кроме бананов и молочного шоколада. Конец фразы немедленно вызывает определенные ассоциации, и я рассеянно замечаю, что детям бы понравилось. Эмма обижается и спрашивает, мол, неужели я намереваюсь провести всю жизнь между детской и кухней. Мой закономерный ответ, что мне это нравится, провоцирует оживленную и довольно неприятную дискуссию. После этого Эмма меня избегает, и я оказываюсь в обществе невыносимого автора романов, который увлечен темой Плотской Любви. У него много есть что сказать по этому поводу, и мы просиживаем на палубе несколько часов. Наконец он выражает надежду, что не слишком утомил меня, и я, к своему невероятному ужасу, вежливо отвечаю, что вовсе нет, после чего он, естественно, возобновляет свой рассказ.

Чувствую, что начинаю окоченевать. Все мысли только о том, как бы улизнуть, но возможности все не представляется. Наконец бормочу, что замерзаю (на самом деле уже замерзла), и романист предлагает гулять кругами по палубе и рассказывает о жутчайших брачных традициях, практикуемых в малоизвестных племенах другого полушария. Задаюсь вопросом, перестанет ли он болтать, если я прыгну за борт. Почти готова проверить эту гипотезу на практике, но тут из-под пледов на шезлонге показывается Эмма и говорит, что надо же, вот где я, а она повсюду меня ищет.

С глубокой признательностью опускаюсь на соседний шезлонг. Романист уходит, пообещав, что по возвращении в Лондон обязательно пришлет мне книги. Не могу вспомнить ни одной, но абсолютно убеждена, что их нельзя поставить на полку рядом с приличными авторами.

Эмма настроена благостно, говорит, что совсем не хотела сказать ничего такого (к этому времени я почти забыла, что такого она сказала, но не признаюсь в этом), и уверяет, что мне необходимо выспаться. Затем рассказывает о трилогии, которую замыслила написать и опубликовать к 1938 году, и делится своим мнением о Бертране Расселе, сочинениях Стравинского и теории относительности. В час ночи мы идем искать свою каюту, и последнее, что я слышу, – заверения Эммы, что мне не нужно бояться влияния американской драматургии на английскую сцену…

9 июля. Снова в Лондоне, но сначала приходится выдержать долгую череду разговоров со светилами литературы.

(Вопрос: Существует ли непосредственная связь между литературным талантом и неумеренной тягой к разговорам? Если да, то разве не должны граждане, радеющие за интересы общества, открыто об этом заявить? Уточняющий вопрос: Как?)

Расставание с попутчиками сопровождается чувством неизмеримого облегчения и совершенно неискренними сожалениями.

Роуз восторженно сообщает – она нашла именно То, Что Нужно. Я твердо заявляю, что если это школа Бертрана Рассела[228] для Вики, то нет, но Роуз говорит, что не понимает, о чем я, а нашла она мне квартиру! Было бы логично и честно ответить, что я не ищу квартиру и не могу себе ее позволить. Однако все это вылетает у меня из головы, и я еду с Роуз автобусом номер 19 на Даути-стрит, где она сообщает мне, что тут когда-то жил Чарльз Диккенс. И для вящего эффекта добавляет, что, кажется, кто-то из великих родился рядом, на Теобальдс-роуд. За обсуждением того, как лучше произносить: «Теобальдс» или «Тибальдс», мы подходим к дверям дома, где жилец с первого этажа вручает нам ключи. На втором этаже обнаруживается совершенно восхитительная немеблированная квартирка, состоящая из спальни, гостиной, ванной и кухни. Насчет последней я говорю, что лучше ходить поесть куда-нибудь, чем готовить. Роуз тут же находится и говорит, что можно использовать ее как кладовку. Составляем список умных вопросов, которые следует задать агентам. Пальма первенства достается Роуз за такие важные пункты, как Проведено ли Электричество и входят ли Коммунальные Расходы в Арендную Плату. Вскоре обнаруживаю, что подписалась на трехгодичную аренду с правом пересдачи и выбора обоев, стоимость которых не должна превышать двух шиллингов за ярд. Агент уточняет, что все это – с сентября и предлагает внести задаток, скажем, фунта два, которые мы с Роуз еле-еле наскребаем, в основном двухшиллинговыми монетами.

Ухожу совершенно потрясенная и не могу представить, как буду все это объяснять Роберту. Та же мысль просыпается с неистовой силой посреди ночи и почти час не дает уснуть, потому что вызывает к жизни целый ряд крайне нервирующих и трудноразрешимых вопросов, например: «Что делать с телефоном?», «Кто будет присматривать за квартирой в мое отсутствие?», «Как мыть окна?». После этих мучительных размышлений засыпаю снова и утром просыпаюсь в спокойном, только слегка озабоченном состоянии, которое, однако, может быть и следствием умственного истощения.

11 июля. Возвращение домой, где меня ожидает привычная куча неурядиц, таких как загадочное пятно на потолке гостевой спальни, огромный синяк, заработанный Вики во время некой физической активности, связанной с велосипедом садовника, и писем, на которые следовало ответить давным-давно, но мне их никто не переправил. К чаю подан невыразительный магазинный кекс с лиловым кремом и без джема. Мысль о том, что утром придется поговорить об этом с Кухаркой, окончательно выбивает почву из-под ног, и я ложусь спать с ощущением, что Роуз, Лондон и Даути-стрит остались где-то в далеком прошлом.

В начале второго ночи Роберт тоже приходит спать (до этого он, конечно, благополучно уснул внизу), и я пытаюсь рассказать ему про квартиру. Он говорит, что уже очень поздно и что его пижамы, похоже, пропускают через гладильный каток, потому что пуговицы всегда сломаны. Отмахиваюсь от этого предположения и возвращаюсь к теме квартиры, но безуспешно. Затем в отчаянии спрашиваю, не хочет ли Роберт послушать про школу для Вики. Он отвечает, что не сейчас, и мы погружаемся в молчание.

12 июля. Кухарка просит расчет.

14 июля. Мы с Памелой Уорбертон (теперь Памелой Прингл) встречаемся снова, поскольку я еду на автомобиле в соседнее графство специально ради чаепития с ней.

Прохожу в огромный дом через огромный сад – очень надеюсь, что экскурсии по саду не предложат, – и меня проводят в комнату с голубым потолком и множеством лающих собачек. Вскоре появляется Памела в голубой атласной пижаме и с длиннейшим мундштуком. Выглядит она на удивление молодо и привлекательно. Особенно меня поражает то, как ей идет блестящая коралловая помада. В голове возникает безумная идея прийти в подобном виде на воскресную службу и посмотреть, какой эффект это произведет на Нашего Викария. Полет фантазии прерывают приветствия Памелы и знакомство с целым отрядом мужчин, самый старший и лысый из которых оказывается Принглом. Памела говорит им, что мы вместе учились в школе (абсолютная ложь!) и что я нисколечко не изменилась (хотелось бы верить, но не могу), и подает мне коктейль, который я небрежно беру, дабы показать, какая я современная. Однако не получаю от него никакого удовольствия и не отмечаю повышенной разговорчивости. Более того, в самом начале беседы некий молодой человек ставит меня в тупик вопросом, не супруга ли я полковника. Недоуменно опровергаю эту гипотезу, потом спохватываюсь, что, возможно, создала почву для скандала, и пытаюсь исправить положение, робко добавив, что с полковником даже незнакома, а у моего мужа совершенно другой род занятий. Молодой человек бросает на меня недоверчивый взгляд и принимается говорить об отделке помещений, испанской королевской семье и современных типах освещения. Рассеянно отвечаю и пытаюсь вспомнить, всегда ли у Памелы П. были каштаново-рыжие волосы. Еще интересно, где она насобирала столько мужчин без жен, которые обычно им сопутствуют.

Позже получаю возможность расспросить об этом феномене, поскольку П. П. ведет меня знакомиться с детьми, но слишком любопытничать не хочется, дабы не втягиваться в обсуждение крайне щекотливых вопросов, касающихся матримониальных приключений П.

Детские полностью оформлены в белом цвете, а отделка повторяет иллюстрации из журнала «Домашний очаг»[229] вплоть до цветного бордюра на стенах. Выражаю восхищение, но на самом деле удручена контрастом с крайне посредственной классной комнатой у меня дома. Довольно уверенно соглашаюсь с П. П., что главное – развивать художественный вкус с раннего детства, и стараюсь не вспоминать классную доску, покрытую вырезками из цветных газет, уродливый брюссельский ковер, доставшийся от дорогой бабули, и еще более уродливую картину маслом, изображающую какую-то крестьянку с непропорционально огромным кувшином, то есть все то, что составляет привычную среду обитания Робина и Вики.

На зов П. П. являются дети, вид у которых еще богаче и опрятнее (если такое вообще возможно), чем у комнаты. К своему стыду, с удовлетворением отмечаю в душе тот факт, что они в очках, а у одного на зубах пластинка. Волосы у всех отпрысков темные и совершенно прямые, что заставляет еще больше сомневаться в натуральном происхождении каштановых локонов П.

Обмениваюсь с детьми рукопожатиями и сообщаю, что у меня дома есть маленький мальчик и маленькая девочка, – эта информация встречена с вызывающим безразличием. Памела показывает мне спальни, примыкающие к детским, ванную, выложенную плиткой, кухню и говорит, что очень удобно, когда детское крыло обособлено от остальной части дома. Говорю «Да, действительно» таким тоном, будто и сама всегда так считала, и с облегчением прощаюсь с маленькими Очкариками.

По пути вниз Памела разражается жизнерадостной тирадой о том, что теперь мы соседки и обязательно будем часто видеться. Расстояние в сорок одну милю не кажется мне ближним соседством, но я даю ответ, которого от меня ожидают, и Памела говорит, что как-нибудь нам надо встретиться и поболтать обо всем на свете. Надеюсь, это означает, что мне расскажут историю про Стивенсона, Темплер-Тейта и Ко.

(NB. Особо удручает тот факт, что мне должны быть глубоко безразличны откровения П. П., поскольку они явно будут содержать скандальные и предосудительные подробности, которые не лучше ли предать забвению?)

Снова проделываю путь в сорок одну милю, по пути размышляя о том, что нужно найти кухарку (никакой надежды не просматривается), принять решение насчет школы, сообщить его Мадемуазель, невзирая на возможную реакцию, и чем-то обставить квартиру на Даути-стрит.

17 июля. Вынуждена проявить твердость и настоять на том, чтобы Роберт выслушал мои соображения. Он наконец уделяет мне внимание, и я разражаюсь потоком красноречия, который постепенно иссякает, когда я вижу, какой эффект это производит на Роберта. Наконец он доброжелательно, но мрачно подытоживает – не понимаю, мол, что на меня нашло (я уже тоже не понимаю), но, видимо, мне пришлось так сделать, и что дома полно мебели и часть можно забрать на Даути-стрит.

Я оживляюсь, и мы подробно обсуждаем мебель. В итоге оказывается, что обойтись можно разве что без большой вазы зеленого стекла, которая стоит в гостиной, кленового столика без ножки, гравюры с портретом принца-консорта[230] на лестнице у ванной и ковровой дорожки, которая вроде бы валяется свернутая на чердаке. Это значит, что проблему мебели придется решать совершенно иначе. Прихожу в волнение, но Роберт говорит, что, в конце концов, это мои собственные деньги и, может, оставим пока все как есть и вернемся к этому вопросу позже? Вынуждена согласиться, поскольку, сказав это, он выходит из комнаты.

Пишу письмо в Бюро по Найму Прислуги и подаю в местную газету объявление о поиске кухарки. Составляю объявление долго и вдумчиво, поскольку лучше быть честной и предупредить о худшем заранее, но, с другой стороны, ситуацию надо представить в максимально привлекательном свете. Наконец добавляю «приятные загородные прогулки», вычеркиваю «только керосиновые лампы» и честно признаюсь: «тихая деревня» и «семья из четырех человек».

Уже не впервые поражаюсь, какую беспрецедентную демонстрацию своих талантов и трудолюбия способна устроить уходящая кухарка: напоследок нам подают шедевры кулинарного искусства, призванные показать, чего мы лишаемся.

19 июля. Получаю два отклика на объявление: первый – от неграмотной особы, которая надеется, что мы не требуем подавать ужин ночью (зачем?), а во втором (превосходный почерк, но неприятный тон) требуют помощницу, колоссальное жалованье и неприемлемые уступки в вопросе свободного времени. Здравый смысл подсказывает, что лучше ничего не писать, но почему-то отправляю обеим обстоятельные ответы, а претендентке с превосходным почерком даже предлагаю собеседование.

Вопрос школы обостряется и требует немедленно принять решение. Передо мной маячит ужасная необходимость сообщить все Мадемуазель. Хочу это сделать тотчас после завтрака, но вместо этого занимаюсь всякими «срочными» делами в другом конце дома, пока наконец Мадемуазель в полном неведении не уходит на прогулку с Вики.

(Вопрос: Часто ли малодушие заставляет нас прибегать к явному самообману? Ответ: Скорее всего, да.)

Переношу разговор с Мадемуазель на после обеда. Однако за столом она сидит удрученная, жалуется, что погода lui porte sur le nerfs[231], и я чувствую, что лучше поговорить после чая. Правильный поступок или новое свидетельство малодушия? Погода неуклонно ухудшается и, возможно, будет porter sur les nerfs еще больше, но я твердо постановляю, что ничто не помешает мне поговорить с Мадемуазель, когда Вики ляжет спать.

Супруга директора из школы Робина пишет, что мальчиков распускают на каникулы на неделю раньше из-за случая желтухи, которая не заразна. Не вижу в этом ни смысла, ни логики, но рада, что Робин окажется дома гораздо раньше. К большому сожалению, Роберт не вполне разделяет эту радость. Однако все компенсируется бурным восторгом Вики. Мадемуазель, как всегда, умиленно восклицает: «Ah, quel bon petit coeur!»[232] При мысли о том, какой ее ждет удар, снова впадаю в отчаяние. Изо всех сил стараюсь оттянуть укладывание спать и непривычно долго играю с Вики в лудо.

Стоит мне сказать ей «доброй ночи», как сообщают, что к черному ходу пришла некая дама и хочет со мной поговорить. Дама оказывается владелицей потрепанной детской коляски, набитой зелеными картонными коробками с вязаными вещами. Она предлагает мне их показать, мол, все вязала сама, я говорю: «Нет, спасибо, не сегодня», и она немедленно открывает коробки. Все вязаные изделия поразительно уродливы.

Далее следует жалостливый монолог, мол, раньше был муж-полковник, приемы при дворе, дом с десятью слугами… Не верю ни единому слову, но не могу этого сказать и как-то прервать излияния. К моему огромному облегчению, к нам выходит Роберт и менее чем за три минуты избавляется от коляски, коробок и всего остального одной силой взгляда.

(Позже он признает, что у калитки расстался с полкроной, но это трогательно и заслуживает похвалы.)

После ужина Роберт необычайно разговорчив и ведет речь о сене, и мне не хочется портить ему настроение. Потом уже пора ложиться спать, и Мадемуазель по-прежнему не подозревает о надвигающейся катастрофе.

21 июля. Встречаюсь с двумя кухарками, результаты неутешительные. Возвращаюсь домой в глубоком унынии, и Мадемуазель предлагает сделать мне tisane, но, по моей просьбе, заменяет его простым чаем и проявляет столько доброты, что я снова откладываю тяжелую миссию – просветить ее относительно ближайшего будущего.

22 июля. Возвращение Робина, который выдает неуместные шутки насчет желтухи – заболевший, кажется, его друг – и хорошо выглядит. Он съедает кучу еды за чаем и жалуется, что в школе голодает. Мадемуазель говорит: «Le pauvre gosse!»[233] – и достает плитку французского шоколада, которую Робин принимает с благодарностью, но я слишком хорошо знаю, что этот альянс носит сугубо эфемерный характер.

Рассказываю Робину про квартиру на Даути-стрит. Он проявляет большой интерес и участие и предлагает смастерить мне обувницу или книжную полку. Затем мы все выходим в сад и играем в крикет. Просьба Мадемуазель взять une balle le caoutchouc[234] игнорируется. Робин великодушно разрешает мне охранять воротца, поскольку я считаю эту позицию наиболее безопасной, а Вики подает – очень медленно и много раз замахиваясь. Игра, как обычно, не обходится без присутствия Хелен Уиллс, но она оставляет нас, получив мячиком по лапам. Спустя какое-то время (по ощущениям – через несколько часов) к нам присоединяется Роберт, так что игра принимает совершенно иной, гораздо более энергичный характер. Мадемуазель тут же категорично заявляет: «Moi, je ne joue plus»[235] – и уходит в дом. Это неспортивно, однако лишь малодушие мешает мне последовать ее примеру. Подобно Касабьянке[236] я остаюсь на посту, и мне даже удается отразить два мяча и столько же не поймать, после чего мне велят отбивать и я успеваю заработать два очка, но Робин меня выбивает.

Крикет определенно не моя игра, но за этим выводом неизбежно следует вопрос: «А какая моя?» Нет ответа.

23 июля. Пусть и с опозданием, но беру быка за рога и в два часа пополудни иду искать Мадемуазель: Вики отдыхает, Робин читает «Шерлока Холмса» на лестнице, которую он предпочитает «старомодным» гостиным. Робко предлагаю Мадемуазель присесть на минуточку.

Она тут же пододвигает мне свое кресло и говорит: «Ah, ça me fait du bien de recevoir madame dans mon petit domaine»[237], отчего на душе становится еще хуже.

За этим следуют крайне мучительные полчаса. Мы повторяем то, что уже много раз обсуждалось, опровергаем собственные доводы, и все, как обычно, заканчивается потоками слез и уверениями во взаимном уважении. Из всего этого разговора становятся ясными лишь два факта: Мадемуазель вернется на родину при первой же возможности, а Вики в сентябре поедет в Миклхем.

(NB. Надо сообщить Вики новость таким образом, чтобы она не слишком бурно радовалась грядущей самостоятельности и не слишком холодно отнеслась к отъезду Мадемуазель. Предвижу затруднения и жалуюсь Роберту, который говорит, что не надо пугать себя заранее, чем только усугубляет мои опасения.)

Очень долго пишу письма: директору школы Вики, дантисту насчет записи на прием и в магазин «Арми энд нейви» по поводу заказа продуктов. Почему-то чувствую себя морально и физически измотанной.

25 июля. Еду в Эксетер[238] на встречу с еще одной кухаркой. Просиживаю в бюро ровно два часа двадцать минут, но она так и не появляется. За конторкой с недружелюбным видом восседает особа в оранжевом берете, и временами я спрашиваю у нее, что могло Случиться. Она говорит, что не знает, никогда, мол, такого не было, из-за чего я чувствую себя виноватой.

В бюро заходит усталая женщина в розовом дождевике и спрашивает, нельзя ли найти домработницу, которая будет и готовить, и убираться. Оранжевый берет тут же ее отшивает, мол, на такую работу в деревне желающих нет. Потом ехидно добавляет, что, если бы были, она бы уже заработала состояние. Розовый дождевик реагирует на шутку с королевской невозмутимостью и уходит. Долгое ожидание продолжается. Оранжевый берет выходит из приемной и возвращается с чашкой чая, а я предаюсь единственному доступному развлечению: в четырнадцатый раз пролистываю странную брошюрку под названием «Говорят ли с нами Мертвые?» и распотрошенный номер «Сферы»[239] за февраль 1929-го.

Оранжевый берет пьет чай и о чем-то долго шушукается с клиенткой, похожей на домработницу.

От долгого сидения деревенею так, что, кажется, никогда уже не смогу пошевелить ни рукой ни ногой. Когда мне это все же удается, обнаруживаю, что чуть не опоздала на обратный автобус. Подумываю о том, чтобы продать дом и поселиться в отеле, чем раз и навсегда решить проблему прислуги. План не вполне реалистичный и неминуемо приведет к очень серьезным разногласиям с Робертом.

(Вопрос: Не ошибается ли теория, которая приписывает праздные бесплодные мечтания молодежи? Я бы их добавила ко многим другим неподобающим и бесполезным особенностям среднего возраста.)

Провожу вечер с детьми, у которых энергия бьет через край. Они удивляются, почему это я отказываюсь играть в салочки, но с готовностью соглашаюсь просто сидеть и в третий раз слушать, как мне читают «Шиворот-навыворот, или Урок отцам»[240].

26 июля. За завтраком оживленно обсуждаем ежегодную проблему: куда поехать на летние каникулы. Я предлагаю Бретань[241] и достаю буклет Эксетерского туристического бюро, который щедро сулит солнце, море и дешевизну. Робин поддерживает мою идею, но сразу предупреждает, что лягушек он есть не станет. Мадемуазель тяжело вздыхает и предрекает всем гибель в Ла-Манше, поскольку этот год богат на naufrages[242]. Вики уводит обсуждение в сторону тем, что предлагает путешествовать по воздуху, и еще утверждает, что во Франции всех мальчиков бреют налысо, как каторжников. Мадемуазель froissée. Сначала она говорит: «Ah, non, par exemple, je ne m’offense pas, moi, mats ҫa tout de même»[243], а потом выдает длинную тираду, суть которой в том, что у Вики нет ни сердца, ни здравомыслия. Вики ревет, а Роберт говорит: «Ну вот!..» – и режет окорок.

Дискуссия возобновляется без Вики, которая время от времени вопит за дверью, но скорее машинально, а не потому, что сильно расстроена. Мадемуазель поджимает губы и повторяет, что, конечно, совершенно не нужно считаться с ее пожеланиями.

Снова завожу речь о Бретани. Робин поддерживает меня изо всех сил и говорит, что все иностранцы едят улиток. (Со страхом гляжу на Мадемуазель, но, к счастью, она этого не слышала.)

Участие Роберта в дискуссии сводится к утверждению, что его вполне устраивает Англия.

(Могла бы с ходу привести множество примеров деятельности лейбористского правительства, когда Англия далеко его не устраивала, но воздерживаюсь.)

Вопрошаю, мол, разве было бы не здорово закрыть дом на месяц и радикально сменить обстановку, ведь это пошло бы на пользу и душе и телу. (А еще выиграть время на поиск кухарки. Но это довольно прозаичное соображение я оставляю при себе.)

Уже начинаю думать, что мое красноречие возымело успех, но Роберт отодвигает свой стул со словами, что все эти разговоры – пустая трата времени, а ему надо везти теленка на ярмарку, и уходит.

Мадемуазель просит меня уделить ей десять минут, потому что ей надо со мной Серьезно Поговорить. С внешним спокойствием, но с внутренним трепетом соглашаюсь. Суть предположительно десятиминутного разговора, который в итоге длится в семь раз дольше, сводится к тому, что все это – уже слишком для нервов Мадемуазель, и если она немедленно не сменит обстановку, то может succomber[244].

Соглашаюсь, что этого необходимо избежать любой ценой, и прошу распорядиться обо всем, что ей только нужно. Мадемуазель всхлипывает и не перестает это делать, когда заходит Глэдис, чтобы убрать со стола после завтрака. (Мрачно представляю, какие пересуды этот затянувшийся tête-à-tête[245] породит на кухне.)

Все утро проходит за малоприятными занятиями, не приводящими к определенному результату, кроме того, что Мадемуазель не появляется за обедом, а дети ведут себя из рук вон плохо.

(NB. Материнское влияние – если таковое имеется – почти всегда приводит к катастрофическим последствиям. С матерью дети неизменно ведут себя намного хуже.)

Вечером снова разговариваю с Робертом о Бретани и предлагаю (памятуя о сегодняшнем ланче) нанять временного гувернера. Он бы ходил с Робином купаться (что избавило бы меня от значительной доли беспокойства) и водил детей на экскурсии. Роберт спрашивает, готова ли я платить за это десять гиней в неделю. Ответ очевиден, но я его не озвучиваю, а пишу письмо в известное бюро.

29 июля. Вопрос с Бретанью практически решен, выбрано местечко близ курортного города Динар, паспорта в спешке найдены в самых неожиданных местах (мой лежал в бельевом комоде, а паспорт Роберта служил стопором плохо закрепленного ящика в гардеробной), и срок их действия продлен по изрядной цене.

Веду длительные переговоры с туристическим бюро относительно размещения в гостинице и регистрации багажа и встречаюсь с двумя потенциальными гувернерами. В обоих случаях с самого начала возникает стойкая взаимная антипатия.

Первый заявляет, что его бы устроили семь с половиной гиней в неделю, но вечера должны быть свободными, а второй уверяет меня, что добивается прекрасной дисциплины, но для этого ему нужна Свобода Действий. Кратко отвечаю, что это не то, чего я ищу, и мы расстаемся.

30 июля. Совершенно ужасный день, полностью посвященный прощанию с Мадемуазель. Она дарит всем подарки: Роберту достается рамочка из ракушек, покрытых золотой краской, а мне – розовые шерстяные носки с вышитым на каждом четырехлепестковым клевером. Мы преподносим ей голубую кожаную сумочку, во внутренний карман которой я кладу чек, дорожные часики и позолоченную брошку в виде двух скрещенных теннисных ракеток с мячиком из искусственного жемчуга (последняя – подарок от Робина и Вики). Эмоции достигают пика, Мадемуазель льет потоки слез, постоянно повторяет: «Mais voyons! Il faut se calmer»[246] – и рыдает пуще прежнего. Хотелось бы подобных проявлений чувств от детей, но они ведут себя невозмутимо, и я поясняю Мадемуазель, что британцы славятся своей сдержанностью и что это не душевная черствость, а наоборот.

(Если подумать, это совсем неправда, но, возникни подобная ситуация вновь, я бы сказала то же самое.)

4 августа. Еду в Солсбери ради встречи с гувернером, который специально прибудет из Рединга[247]. Все это такая трата времени и денег, что хочется уже нанять гувернера на любых условиях, но едва ли это разумно, и я твердо решаю не поддаваться глупому порыву.

Встреча проходит в безликой приемной, в которой нет никого, кроме нас. С трудом воздерживаюсь от шутки: «Доктор Ливингстон, полагаю?»[248], поскольку гувернер может усомниться в моем душевном здоровье.

Претенденту на вид около восемнадцати, но он утверждает, что все тридцать и что он уже много лет работает в подготовительной школе в Хантингдоншире[249].

(NB. Хантингдон звучит совершенно неправдоподобно, но я почти уверена, что он существует. NB! Посмотреть в атласе у Вики.)

В ходе разговора возникает взаимное расположение. Мне нравится, что меня не перебивают и не уверяют, что знают о Робине больше, чем я. (Вопрос: Он точно школьный учитель?) Расстаемся тепло, и я любезно заверяю гувернера, что Напишу. Стоит ему пойти к двери, как я вспоминаю, что следует уладить небольшой, но щекотливый вопрос. Окликаю гувернера и спрашиваю, сколько я должна ему за сегодня. О, совсем ничего, говорит он и называет чудовищную сумму. Расплачиваюсь, не дрогнув, хотя и хорошо понимаю, что мне придется забыть про чай в поезде и что я, как всегда, не рассчитала, сколько брать с собой денег.

Дома советуюсь с Робертом. Он говорит, чтобы я поступала, как считаю нужным, и добавляет, безотносительно к теме, что надо подстричь траву. Пишу в Хантингдоншир и приглашаю гувернера поехать с нами в Бретань.

Предаюсь тягостным и очень грустным размышлениям о том, насколько сложнее найти кухарку, чем гувернера.

6 августа. Мадемуазель уезжает с большим чемоданом и восемью единицами ручной клади, включая поникший букет бархатцев, спонтанно преподнесенный Робином. (NB. Всегда говорила и буду говорить, что по большому счету Робин добрее, чем Вики.) Все обнимаются с Мадемуазель. Она обещает приехать на следующее лето, просит: «Allons, du courage, n’est-ce pas?»[250] – и снова всхлипывает. Роберт говорит, что она опоздает на поезд, и они уезжают на станцию. Мадемуазель до последнего машет платком и высовывается из окна под очень опасным углом.

Вики весело спрашивает, когда приедет гувернер, а Робин несет Хелен Уиллс посмотреть, нет ли слив (которых не может быть, потому что вчера он съел последние, совсем незрелые).

Со второй почтой приходит письмо от Эммы Хэй. Она вспоминает Бельгию и говорит, что я там пользовалась огромным успехом (подчеркнуто!). Утверждение не просто ложное, но оскорбительное для моего интеллекта. Еще Эмма слышала (от кого?!), что я сняла квартиру в Лондоне, ее это несказанно радует, и многочисленные почитатели моего таланта жаждут встретиться со мной, как только я приеду.

Огорчает то, что, хотя каждое слово в письме дорогой Эммы – абсолютная неправда, я все же чувствую некоторую радость. Человеческое тщеславие – прелюбопытная штука. Не могу решить, в каком ключе ответить Эмме, так что пока откладываю это письмо.

Дети необычайно веселы весь вечер. Вынуждена заключить, что потеря Мадемуазель оставила их совершенно равнодушными.

После того как они ложатся спать, читаю «Замок Броуди»[251] и стремительно погружаюсь в глубины мрака. Мысленно пишу в Книжный Клуб довольно остроумное письмо о том, что большинство читателей предпочло бы веселиться, а не грустить, но красноречиво признаю, что книга, как они сами утверждают, без сомнения, мощная. Потом вспоминаю «Хуана в Америке»[252] – предыдущего клубного фаворита, которого я сама одобрила, – и решаю ничего не писать. Роберт спрашивает, знаю ли я, что пол-одиннадцатого было десять минут назад. Это значит, что он хочет выдворить Хелен Уиллс из дома, запереть дверь и выключить свет. Соответственно, выбрасываю из головы мысли об остроумных письмах неизвестным littérateurs[253] и ложусь спать.

7 августа. Приезжает временный гувернер, и я сразу же перепоручаю ему детей, а сама с головой ухожу в подготовку к теперь уже неминуемой поездке в Бретань. Насколько мне видно из окна спальни, все трое весело играют в салки на лужайке в саду. Выглядит многообещающе, и я успокаиваюсь.

8 августа. Заключительные изматывающие приготовления к отъезду. В последний момент спасение приходит в виде телефонного звонка Мэри Келлуэй, которая торжественно обещает прислать временную кухарку накануне нашего возвращения. Горничные отпущены в отпуск, садовник с женой обязуются Присматривать за домом и кормить Хелен Уиллс. Я прошу гувернера сесть на чемодан, потому что не могу его закрыть, забываю про эту просьбу и иду в кладовку за мылом (во французских поездах и гостиницах этот предмет обычно отсутствует). Возвращаюсь через несколько часов, а гувернер все еще на своем посту, в точности как Касабьянка. Без конца извиняюсь, мне говорят, что ничего страшного, и вот наконец чемодан успешно закрыт.

Погода ухудшается. Морская сводка всех повергает в отчаяние (кроме Вики, которая очень надеется, что мы потерпим кораблекрушение), ветер крепчает с каждым часом. Говорю Касабьянке, что надеюсь, он хорошо плавает. Он говорит, что нет, очень плохо, а Роберт неожиданно объявляет, что не видит смысла в том, чтобы вообще куда-то ехать.

10 августа. Ценой невероятных нервных затрат добираемся до Сен-Бриака. Помощь Касабьянки неоценима во всех смыслах, и однако я (довольно несправедливо) испытываю возмущение, когда он сообщает, что спокойно спал всю ночь. Сама я провела ее совершенно по-другому, а потом мне пришлось сидеть с Вики, которая не сомкнула глаз с четырех утра, но сейчас весела и разговорчива, и с Робином, которому резко поплохело в пять.

В Сен-Мало сильный шторм и ливень. Вики и Робин удивляются, что все вокруг разговаривают по-французски, а Роберт говорит, что климат напоминает ему Англию. Касабьянка не говорит ничего, но предлагает своевременную помощь с багажом, а позже в изысканных выражениях сообщает, что один чемодан потерялся. Это приводит к задержке в пути, а еще к интенсивным переговорам между таксистом, который должен отвезти нас в центр Сен-Бриака, носильщиком и каким-то приятелем таксиста, который с пылом берется за дело и восклицает: «Ah, grâce à Dieu!»[254], когда чемодан в конце концов находят. Этот инцидент дает водителю такси пищу для разговоров на всю дорогу, и он то и дело к нам оборачивается. Роберту это, похоже, не по нутру. Надеюсь, что водитель не физиогномист, иначе бы он непременно обиделся.

Проезжаем несколько деревень, и я каждый раз говорю, что это, наверное, здесь. Никто не отвечает, только Касабьянка вежливо изображает интерес. Наконец доезжаем до того самого местечка и останавливаемся перед веселенькой гостиницей, возле которой под навесом стоят зеленые столики – такие мокрые, что с них течет вода. Странно, что вокруг нет никаких признаков моря, но я на время откладываю этот вопрос, потому что надо разобраться с багажом, комнатами (произошла ошибка, вследствие которой мадам твердо намерена считать меня и Касабьянку мужем и женой) и cafés complets[255] для всех. Его подают, и мы поглощаем кофе с булочками в холле под пристальным и неослабевающим вниманием примерно пятнадцати других гостей – неприятного вида британцев.

За этим следует осмотр комнат. Робин спрашивает, когда уже пойдем купаться. Вспомнив температуру воздуха и воды, заранее застываю от страха. Распаковываем вещи и обустраиваемся. Роберт во время этого процесса куда-то исчезает, возвращается спустя несколько часов и объявляет, что До Моря нужно Идти Пешком Целых Двадцать Минут.

Складывается ощущение, что виновата в этом я, но уже ничего не поделать. Все многозначительно молчат, только Касабьянка говорит, что зато, пока идем, согреемся. Не могу решить, то ли это проявление исключительного такта, то ли наоборот. Утверждение оказывается совершенно ошибочным, поскольку до большого, продуваемого ветром пляжа все (кроме детей) добираются более или менее окоченев. Вода темно-зеленая, резкий восточный ветер гонит высокие пенистые волны. Цепенею от осознания ошеломляющего факта, что менее чем через четверть часа мы будем в воде. Готова отдать много денег, лишь бы мне позволили не раздеваться и остаться на суше. Сильно подозреваю, что подобные умонастроения превалируют и среди остальных, но мы все с напускной веселостью набиваемся в два домика для переодевания и выходим оттуда одетые не по погоде.

(NB. Никогда больше не выбирать купальный костюм голубой расцветки. При хорошем кровообращении он, может, и ничего, в противном же случае наблюдается крайне отталкивающий эффект.)

Дети отважно забегают в воду в сопровождении гувернера, которому я мысленно ставлю высокую оценку за приверженность профессиональному долгу, поскольку он позеленел от холода и дрожит. Роберт с высокомерным видом останавливается у кромки воды, а я крайне неохотно заползаю в море на несколько дюймов и немею от холода. Дети визжат от Восторга, что радикально меняет положение вещей, и вот мы уже все купаемся и говорим друг другу, что, право же, не так уж и холодно, но в первый день лучше не сидеть в воде долго.

С радостью возвращаемся к домикам, а еще больше настроение поднимается, когда какой-то древний старичок приносит eau chaude pour les pieds[256].

Остаток дня посвящаем вкуснейшей еде, исследованию Сен-Бриака в промежутках между ливнями и покупке печенья, марок, блокнотов, персиков (очень недорогих, но отличных), а также «Шерлока Холмса» (для Робина) и «Робинзона Крузо» (для Вики) от издательства Таухниц[257].

Наконец дети уложены спать, а Роберт и Касабьянка угрюмо критикуют внешний вид постояльцев-соотечественников и единогласно осуждают мое желание завязать общение с кем-нибудь из них или со всеми. Никак не могу одобрить этого сугубо британского настроя. Так им и говорю и иду спать, не дожидаясь ответа.

13 августа. Вывод о том, что Сен-Бриак всем нам идет на пользу, определенно имеет под собой основания. Купание становится менее мучительным, а дети свободно болтают по-французски с милейшими горничными. Континентальный завтрак, к сожалению, не пользуется успехом у Роберта, который ежедневно с тоской вспоминает бекон, но не может не похвалить langoustes и entrecôtes, составляющие традиционное обеденное меню.

Касабьянка подтверждает звание прекрасного воспитателя по итогам жутковатого противостояния, в ходе которого они с Робином выясняют, как долго последнему позволено находиться в воде. Все это время я, забыв про мокрый купальник, наблюдаю за процессом сквозь щелку между досками в стене домика для переодевания. Уже собираюсь вмешаться, но тут Робин сдается и Касабьянка с пугающим спокойствием выпроваживает его из моря. Остаток дня они проводят в угрюмом молчании, но вечером происходит примирение, и Касабьянка заверяет меня, что теперь все будет хорошо. (NB. Молодые зачастую настроены чересчур оптимистично.)

15 августа. Заговариваю с двумя постояльцами, одного из которых Роберт за глаза называет «старьевщиком на пенсии»: похоже, тот совершенно махнул на себя рукой, причем давно. Он рассказывает мне о своей давно умершей супруге (это все объясняет), которая была гением в своем деле. В каком именно, узнать не удается. Еще он добавляет, что тоже писал книги. Спрашиваю о чем, и он кратко отвечает, что о психологии. Мы обсуждаем погоду (здесь она плохая, но все равно лучше, чем в Вулвергемптоне, где он как-то был проездом, а я не была вовсе) и гуманные методы убоя скота, сторонниками которых мы оба являемся. За неимением новых тем разговор возвращается к погоде, но меня спасает Касабьянка, который заявляет, что, кажется, меня ищут (совсем как в полицейской сводке), хотя на самом деле нет.

Затем он с превосходством замечает, что некоторые так и норовят навязать свое знакомство соотечественникам. Вместо ответа говорю, что вечером будут танцы и я бы хотела сходить. Вид у него такой, будто я сказала нечто ужасное, и дальше он предпочитает молчать.

Поскольку до этого у меня не было ни малейшего намерения пойти на танцы, а Роберт наотрез откажется меня сопровождать, возникает неразрешимая проблема с соблюдением приличий. (Вопрос: Можно ли заставить Касабьянку выступить моим партнером против его воли? Решение, может быть, и спорное, но вносит разнообразие.)

Ищу Вики на улице, где она обычно подолгу играет с бродячими французскими собаками. Пожилая рыжеволосая англичанка, которую зовут, кажется, Вай, взволнованно сообщает мне, что среди этих собак есть не вполне воспитанные и маленькой девочке не пристало с ними водиться. Я коротко отвечаю, что собаки везде одинаковы. В голову запоздало приходят ответы поудачнее. Собаки Вики кажутся мне прекрасно воспитанными, и я не вижу причин им докучать. Вместо этого мы с Робином идем в лавку через дорогу и покупаем персики, печенье и мелкий черный виноград. Начинается ливень, Вики и собаки расходятся, мы все возвращаемся в гостиницу и играем в викторину в дальнем углу столовой.

К расстройству остальных участников, Касабьянка играет очень хорошо и побеждает всех, включая Роберта, вопросом о линии Уоллеса, которая в итоге оказывается какой-то совершенно непонятной чертой, отделяющей одних животных от других[258]. Интересно, что бы Вай сказала на это объяснение? Естественно, не предлагаю Касабьянке пойти и узнать.

Дети загадывают какие-то древние загадки и сами же их отгадывают, а Роберт сосредоточивается на арифметических примерах. Молча взираю на это и безуспешно пытаюсь вспомнить какую-нибудь область знаний, в которой могу отличиться. Наконец Робин спрашивает меня, сколько будет семь помножить на девять. Отвечаю быстро, но неправильно. Касабьянка при первой же возможности ненавязчиво возвращается к этому вопросу и предлагает ежедневные получасовые занятия арифметикой, поскольку «тогда мне будет гораздо проще вести домашнюю бухгалтерию». Принимаю предложение, хотя и осознаю, что упростить возню со счетами может только резкое сокращение расходов и невероятное увеличение доходов, но вполне согласна, что уметь считать только на пальцах нежелательно в любом возрасте, и уж тем более когда ранняя юность позади.

Процедура купания проходит как обычно, однако ее дополнительно оживляет неожиданное и драматичное появление какого-то французского юноши, которому срочно нужно знать, нет ли среди нас врача, потому что у немецкого джентльмена в домике для переодевания приступ. Касабьянка немедленно бросается в море, куда, по его словам, только что уплыл англичанин-доктор. (Вопрос: Касабьянка что, ясновидец?) Робин и Вики хором спрашивают, можно ли посмотреть на немецкого джентльмена с приступом, и я с огромным трудом удерживаю их от того, чтобы бежать к домику, возле которого уже собралась взволнованная толпа.

Одни говорят, что немецкий джентльмен без сознания, другие, что пришел в себя, третьи, что он уже мертв или даже убит. В толпе громко ахают, а дама-француженка восклицает: «Il ne manquait que cela!»[259] Поневоле задумаешься, каким же тогда было ее остальное пребывание в Сен-Бриаке.

Спрашиваю Роберта, не считает ли он, что должен пойти помочь. Он спрашивает, чем именно, и уходит.

Из моря возвращается мокрый Касабьянка, за которым следует такой же мокрый доктор, и я срочно увожу детей подальше от зрелища, которое может вот-вот открыться. Последнее, что я слышу, – как кто-то говорит про Касабьянку, что он tout à fait aimable[260].

Развязка наступает, когда вскоре Касабьянка возвращается с новостью, что Доктор Определил Несварение и немецкий джентльмен уже на пути домой со своей женой из Норвегии. Последний факт отчего-то придает всему происшествию весомость и оттенок респектабельности.

По дороге в гостиницу снова попадаем в ливень. Робин и Вики уговаривают меня пойти есть мороженое в отвратительной «Английской чайной», которую они патриотично предпочитают всем французским заведениям, хотя она им безоговорочно проигрывает. Проявляю слабость и соглашаюсь. Ветер насквозь продувает мокрое ситцевое платье, в которое я сегодня опрометчиво нарядилась. Задумчиво посмотрев на меня, Касабьянка бормочет, что какая-то я Бледная, – полагаю, на самом деле это означает Бледно-Синяя.

По возвращении в гостиницу роскошествую и принимаю горячую ванну за четыре франка, prix spécial[261].

После громкого хлопанья дверьми и шумных разговоров дети наконец ложатся спать, и я говорю Роберту, что можно бы заглянуть на танцы после ужина, – это сказать легче, чем «Я хочу пойти на танцы».

Роберт отвечает почти так, как я ожидала.

В конце концов нерешительно, бочком вхожу в танцевальный зал, сажусь на самом сквозняке и наблюдаю, как все одинаково плохо танцуют le tango. Касабьянка, очевидно, полагая это своей обязанностью, неохотно предлагает станцевать следующий фокстрот. В процессе танца оказывается, что сейчас будут выбирать Лучшую Пару, и мы почти выигрываем бутылку шампанского. Это почему-то вдохновляет нас до чрезвычайности, и мы продолжаем довольно весело отплясывать до полуночи.

18 августа. Происходит чуднáя стычка между Касабьянкой и самым нелюдимым пожилым соотечественником, который обычно расхаживает по вестибюлю в канареечно-желтом кардигане и смотрит на всех с одинаковой неприязнью. Внутренне ужасаюсь, когда он замечает, не обращаясь ни к кому конкретно: «Угнетает эта среда» – и Касабьянка назидательно отвечает: «Сегодня вторник», очевидно думая, что перед ним, как обычно, сборище несмышленых школьников. Канареечный кардиган приходит в ярость и кричит, что он встал так рано не для того, чтобы загадывать ребусы или выслушивать их дурацкие разгадки, и ситуация грозит получить неприятное развитие.

Продолжению дискуссии, однако, мешает то, что Вики падает в большую дыру, неожиданно разверзшуюся в полу, и запутывается в трубах (очень надеюсь, что они газовые, но сильно опасаюсь, что канализационные). Ее достают оттуда под громкие крики «Ah, pauvre petite!»[262] и «Oh, là là!»[263], а Касабьянка отводит ее в сторону и строго говорит, что надо смотреть, куда идешь. Хотела бы возразить, что надо думать, что говоришь, но, увы, это приходит мне в голову слишком поздно.

Роберт, когда ему рассказывают про этот инцидент, смеется от души впервые со дня приезда в Сен-Бриак, и я уже далеко не впервые думаю, что у мужчин странное чувство юмора.

Неожиданно оказывается, что последние чистые шорты Робина порваны, а посему возникает необходимость съездить в Динар: отдать в прачечную белые шорты и купить ткани на заплаты для серых. Никто не выказывает желания сопровождать меня в этой экспедиции, так что в конце концов я уезжаю одна.

По другую сторону прохода в автобусе сидит усатый француз, и мы переглядываемся. В голову приходит непрошеная и удивительная мысль, что, вообще-то, приятно путешествовать куда-то одной, без дорогого Роберта и детей. Крайне возмущена и стараюсь не обращать внимания на столь дерзкий и противоестественный вывод.

(Вопрос: Разве не учит нас современная психология, что опасно подавлять возникающие побуждения, вне зависимости от степени их нежелательности? Возможно. Однако поощрять их наверняка еще хуже. Остается лишь констатировать, что определенная опасность присутствует в обоих случаях.)

Мы с усатым глядим каждый в свое окно, но время от времени оборачиваемся. Это занятие не лишено увлекательности, но было бы довольно стыдно в подробностях припоминать фантазии, которые успевают возникнуть в голове до того, как мы приезжаем в Динар.

Остановка напротив казино, мы с усачом одновременно встаем с мест; к сожалению, автобус дергается, меня швыряет обратно на сиденье, и на этом все кончено. Роковой удар по воображаемому роману наносят позорно грязные шорты Робина, кое-как завернутые в бумагу. Они падают на пол, кондуктор подбирает их и возвращает мне.

В Динаре жутко холодно и бродят безликие толпы туристов наверняка откуда-нибудь из Ланкашира. После визита в прачечную покупаю детям плитку шоколада, а себе – розовую купальную накидку – не потому, что она мне идет, а в надежде, что она будет хотя бы немного согревать.

Испытываю некоторые угрызения совести (почему?), что не купила подарок Роберту, но не вижу ничего, что не вызвало бы у него крайнего отторжения. Наконец с горя хватаю кусок свинца, в котором условно угадываются очертания Наполеона, и надеюсь, что он сойдет за необычную антикварную статуэтку.

В стремлении одарить всех и вся не забываю про Касабьянку и на свой вкус выбираю таухницевский томик, но после думаю, что это и бестактно, и эгоистично, и лучше бы я ничего не покупала. Пью шоколад в переполненной pâtisserie[264], чувствуя себя совершенно одиноко в окружении громогласных незнакомцев. Думаю о том, что в далекие времена юности французские пирожные были вкуснее, и с грустью ощущаю всю тяжесть возраста. Отражение собственного лица в зеркале, когда припудриваю нос, только подкрепляет эти ощущения.

19 августа. Роберт говорит, что, наверное, статуэтка Наполеона – это пресс-папье? Приятно удивлена этой крайне гениальной мыслью и отвечаю: «Да, конечно!» По лицу Роберта видно, что он все же сомневается, но я быстро меняю тему.

День не отмечен какими-либо сенсационными событиями, за исключением того, что волны выше, чем обычно, и дважды сбивают меня с ног, причем во второй раз – именно тогда, когда я уверяю Вики, что со мной ей совершенно нечего бояться. Роберт вылавливает нас из океанских глубин, а Вики ревет. Во время этого бедствия два маленьких искусственных локона – Сциллу и Харибду[265], – которые я всегда ношу под купальной шапочкой, чтобы не мочить свои, уносит вместе с шапочкой в море. Касабьянка умудряется поймать шапочку, но про Сциллу и Харибду мне спрашивать не хочется, – соответственно, приходится возвращаться на берег без них.

(В голову приходит интересная, хотя и бесполезная мысль: А не вступили бы в противоречие галантность и здравый смысл, если бы Касабьянка увидел-таки ускользающие накладные локоны, Сциллу и Харибду? Более того, с какой формулировкой их возвращать? Хотелось бы поставить его перед этой дилеммой, но решаю этого не делать, во всяком случае не сейчас.)

21 августа. Пребывание в Сен-Бриаке подходит к концу, и я становлюсь сентиментальной, однако больше никто эту слабость не разделяет.

Потеря Сциллы и Харибды, конечно, создает большие неудобства.

23 августа. Вики вгоняет меня в краску, когда мы с Робертом и Касабьянкой в окружении других постояльцев пьем кофе под навесом. Она громко сообщает из окна, что идет спать, но перед этим хотела бы поцеловать Касабьянку на ночь. Чуть не выворачивая шею, делаю Вики знаки замолчать, после чего она кричит, что ладно, тогда поцелует утром, и все смотрят на нас. Касабьянка ледяным тоном отвечает, пусть, мол, Сперва Умоется. Решаю, что Касабьянка с гениальной находчивостью избежал нежелательных знаков внимания, и могу лишь надеяться, что Вики не станет проявлять дальнейшую настойчивость в своих амурных поползновениях.

(NB. Часто с тревогой задумываюсь о будущем дорогой Вики. Напрашивается вопрос: Совместимы ли Успех в Жизни и Высокие Нравственные Идеалы? Ответ в целом удручающий. Остается надеяться, что замечательное образовательное учреждение в Миклхеме сможет эффективно справиться с этой проблемой.)

Роберт все чаще говорит, что наконец-то скоро снова будет Приличная Английская Еда, и видно, что настроение у него впервые улучшилось за все это время. Пользуясь этим, предлагаю съездить в казино в Динаре и сыграть в рулетку – вдруг удастся поправить финансовое положение, теперь настолько плачевное, что мне уже дважды приходилось тайком от Роберта занимать деньги у Касабьянки.

Вопрос с казино решен, и мы облачаемся в нарядную одежду, до сих пор лежавшую в чемодане и на крайне узких полках шкафчика, который с трудом открывается.

Автобус с сумасшедшей скоростью везет нас в Динар и высаживает у казино. Внутри сверкают электрические огни и реклама вина «Бирр»[266] – и ни души. Бармен говорит, что в казино никто не приезжает раньше одиннадцати часов. От нечего делать мы берем по коктейлю, садимся на зеленый бархатный диванчик и принимаемся читать рекламные объявления. Роберт спрашивает, что такое «Gala des Toutous», и выглядит разочарованным, когда я отвечаю, что, кажется, «парад маленьких собачек». Интересно (а может, неинтересно), чего он ожидал.

Мы всё сидим на бархатном диванчике; видимо, бармену становится нас жалко, и он включает свет поярче. Это обязывает нас взять еще по коктейлю. Чувствую усиливающуюся боль за глазами (Вопрос: Метиловый спирт или слишком яркий свет?) и легкую тошноту. Реклама «Бирр» на стене начинает как-то странно колыхаться.

Роберт говорит: «Что ж…», будто собирается что-то предложить, но передумывает. По ощущениям проходит несколько часов, и в зал входят трое музыкантов с выкрашенными в черное лицами. Покрытая чехлом громада в дальнем конце зала оказывается роялем.

Неожиданно выясняется, что в распоряжении бармена имеются еще источники освещения, и нас буквально заливает электрическим светом. Обстановку оживляет прибытие старичка в мятом парадном сюртуке, грузной женщины в расшитом стеклярусом зеленом платье, купленном где-нибудь на Кенсингтон-Хай-стрит[267], и юной девушки с короткой стрижкой и пунцовыми руками. Они растерянно стоят в центре зала, и на их фоне мы с Робертом уже кажемся habitués[268].

Роберт решительно предлагает Выпить Еще по Коктейлю. Я говорю нет, но в итоге пью, и мне становится еще хуже. Приглядываюсь к Роберту – не заподозрил ли он чего, но в воздухе колышется некое странное марево. Возможно, мне это лишь мерещится, так что Роберта лучше не спрашивать. Вместо этого концентрирую все внимание на рекламе «Бирр», чтобы она оставалась на первоначальном месте, а не залезала на стены и потолок.

К тому времени, когда мне это более или менее удается, в зал набивается довольно большая группа людей со слегка потерянным и помятым видом.

Роберт сверлит взглядом неприятного пожилого мужчину с рыжими волосами и говорит, что это же старина Пинки Моррисон, которого он в последний раз видел в баре «Шанхай» в тысяча девятьсот двенадцатом. Я спрашиваю, мол, это старый друг? Нет, отвечает Роберт, он никогда на дух не переносил этого типа. Старина Пинки Моррисон вновь предается забвению.

Признаюсь Роберту, что мне совсем нехорошо, и он предлагает пройтись по залам, что мы молча и делаем. Единогласно решаем, что не хотим играть ни в рулетку, ни во что бы то ни было еще, а предпочли бы вернуться домой и лечь спать, и Роберт говорит, что коктейль сразу показался ему странным.

Мне все это в который раз напоминает госпожу Эджворт и ее «Розамунду и увеселительную прогулку», но литературные аллюзии никогда не находили особого отклика у Роберта, так что решаю не рисковать.

Возвращаемся в Сен-Бриак и больше не упоминаем о «выходе в свет». Только когда я уже почти засыпаю, Роберт спрашивает, стоило ли тратить почти семьдесят франков, чтобы отравиться коктейлем и посмотреть на противного старину Пинки Моррисона. Вопрос риторический и не требует ответа.

24 августа. За завтраком Касабьянка проявляет максимальную тактичность и доброту, поскольку, лишь взглянув на меня и Роберта, воздерживается от расспросов о том, как нам Понравилось в Казино.

27 августа. Последний День вот-вот наступит, и мы часто обсуждаем, как его провести. Роберт (не всерьез) предлагает Собирать Вещи, а Касабьянка уверяет, что менее чем в сорока километрах от нас находятся крайне интересные Развалины, имеющие большую познавательную ценность. Не хочется говорить прямо, что туда никто не хочет, так что неубедительно ссылаюсь на скверные погодные условия.

Спрашиваю, как насчет Сен-Ка?[269] Там прекрасная водная горка. Или бассейнов в Динаре? В ответ дети крайне взволнованно начинают упрашивать с утра пойти купаться, пообедать в гостинице, снова искупаться и выпить чаю в «Английской чайной». Именно такой программы мы и придерживались все эти дни, так что выполнить пожелание – проще простого. Делаю мысленную пометку, что для молодежи важна привычность, и подумываю о том, чтобы написать интересную статейку, за которую щедро заплатит какое-нибудь ежедневное периодическое издание, однако эта идея не получает развития.

Собираем вещи, и Касабьянка напоминает – вежливо, но явно намекая, что ожидал от меня более эффективного администрирования, – что шорты Робина все еще в прачечной. Тихо чертыхаюсь и надеюсь, что Касабьянка не слышал. Он предлагает съездить за шортами, а я говорю, что нет-нет, не надо, я бы и не подумала беспокоить его такой просьбой. Он едет, но, увы, привозит сверток, из которого мы извлекаем огромные белые брюки, не имеющие отношения ни к кому из нас.

Горничная Жермен, которая была свидетельницей всего этого предприятия, восклицает: «Mon Dieu! Alors c’est tout à recommencer?»[270] В ее словах сквозит отчаяние, и я ощущаю полную беспомощность, но Касабьянка вновь приходит на помощь и заверяет меня, что позвонит в прачечную.

(NB. Недельное жалованье Касабьянки совершенно не соответствует его способностям, и я готова тут же его удвоить, но состояние финансов делает это невозможным, и, пожалуй, лучше сосредоточить усилия на том, чтобы вернуть ему четыреста франков, занятых со времени приезда.)

Как обычно, идем купаться, и со мной заговаривает незнакомая дама в желтой пижаме (как людям в таком не холодно?). Она утверждает, что мы с ней встречались на Саут-Одли-стрит[271], – неужели я не помню? У меня нет никаких ассоциаций с Саут-Одли-стрит, кроме той, что мы с Робертом выбирали там себе столовый сервиз в далекие предсвадебные дни (сервиза с нами уже давно нет, его заменила гораздо более дешевая имитация веджвудского[272] фарфора). Однако я отвечаю: «Да-да, конечно!» – и мне тут же представляют «моего мальчика из Дартмута» (очень худой щербатый юноша даже не смотрит на меня), «мою сестру, у которой здесь вилла» и «младшую девочку моей сестры», которая учится в Челтнем-колледже[273]. Чувствую, что должна чем-то ответить, но тщетно оглядываюсь в поисках Роберта, детей и Касабьянки – они с нечеловеческой скоростью ушагали к самой дальней скале.

Сестра с виллой говорит, что читала мою книгу (ха-ха-ха), и спрашивает, что я обо всем этом думаю. Непонимающе смотрю на нее и выдавливаю из себя, что не знаю. Чувствую, что мое поведение несуразно. Остальные, очевидно, считают так же, поскольку за этим следует гнетущее молчание. Неожиданно откуда-то с неистовой силой начинает задувать ледяной ветер, пробирающий до костей.

Совсем тихо говорю: «Что ж…», а желтая пижама восклицает, что, мол, это все погода, и выражает надежду, что завтра мы все вновь встретимся на этом же месте. Я отвечаю, да, конечно, прежде чем успеваю сообразить, что вечером мы отплываем, но, будучи уже не в силах возобновлять разговор, ретируюсь в домик для переодевания.

Позже Роберт спрашивает, кто эта женщина. Я говорю, что не помню, но, кажется, ее фамилия Басвайн.

После некоторого размышления Роберт спрашивает: «А не Мортон?» На что я отвечаю, мол, скорее Чемберлен.

Спустя несколько часов вспоминаю, что Хейвуд.

28 августа. Наш отъезд на семичасовом автобусе вызывает массовый ажиотаж. Весь персонал гостиницы выходит нас провожать. Вики целует каждого. Робин ограничивается тем, что ни с того ни с сего пожимает руку пожилому англичанину в брюках гольф, хотя до этого ни разу с ним не разговаривал. Англичанин говорит, что теперь на его этаже не будет хлопать дверь по вечерам. (NB. Тревожная догадка: Не означает ли это, что все радуются нашему отъезду?)

Роберт пересчитывает багаж, один раз на французском и трижды на английском, а Касабьянка, который до этого по своей воле не сказал соотечественникам ни полслова, вдруг со всей любезностью говорит Старьевщику на Пенсии, что надеется вновь когда-нибудь с ним встретиться. Слегка недоумеваю.

(Вопрос: Почему чужим проявлениям лицемерия удивляешься больше, чем собственным? Нет ответа.)

Автобус увозит нас из Сен-Бриака, и мы приезжаем в Динар, где нам говорят, что пароход не отплывет сегодня вечером и что мы можем (а) заночевать в Сен-Мало, (б) остаться в Динаре, (в) вернуться в Сен-Бриак. Все соглашаются, что последний вариант был бы совершенно неудовлетворительным окончанием нашего отдыха, о нем не стоит и думать и следует искать место для ночлега в Динаре.

Роберт говорит, что это будет нам стоить по меньшей мере дополнительных десять фунтов, и оказывается прав.

1 сентября. Снова дома, и обычных неурядиц тут «как листьев осени на речках Валамброзы»[274].

Временная кухарка прибыла, как и обещалось, и настроена вполне благодушно, хотя суп – разочарование, а сильный привкус вустерского соуса[275] не говорит ничего хорошего об уровне кулинарной подготовки в целом. Она сразу заявляет, что все было оставлено в плачевном состоянии – даже кастрюли не помыты – и, чтобы вообще начать что-то делать, ей понадобятся три формы для пудинга, новая сковорода, котел для рыбы и дуршлаг, и все это – в дополнение к венчику для взбивания яиц, вилкам и полному обновлению припасов в кладовке.

Сен-Бриак остался в сотнях миль отсюда, и у меня такое чувство, что со времени возвращения домой к моему возрасту и внешности прибавилось лет двадцать. Роберт, напротив, выглядит счастливее.

На улице холодно, льет дождь. Касабьянка с необычайной изобретательностью находит развлечения для детей и настойчиво занимается со мной арифметикой каждый день после ланча. Таблица умножения на семь, к сожалению, вызывает трудности, которые пока что кажутся непреодолимыми.

3 сентября. Спрашиваю Роберта, помнит ли он Фелисити Фэрмид, которая была подружкой невесты на нашей свадьбе. Роберт уточняет, мол, такая невысокая со светлыми волосами? Говорю, что нет, очень высокая с темными, и он неубедительно произносит: «А, да…» Суть этого довольно странного разговора в том, что я приглашаю Фелисити в гости, она нездорова и ей предписан отдых в деревне. Она с благодарностью принимает приглашение, в гостевой комнате сделана Генеральная Уборка (бумажную подложку в ящичке туалетного столика придется заменить из-за того, что последняя гостья забыла закрыть помаду, – возможно, это дорогая Анжела, но не уверена; а на зеркале обнаружена загадочная трещина, вина за которую – скорее всего, несправедливо – возложена на Хелен Уиллс).

Сообщаю Касабьянке за ланчем, что мисс Фэрмид очень Музыкальна (это правда, но никак не относится к факту ее скорого приезда, да и вообще вряд ли интересует Касабьянку). Он дает ответ, приличествующий случаю, и вскоре после этого предлагает пройти Тройное Правило[276]. Проходим и в конце выглядим далеко не такими бодрыми, как в начале. Более того, мне по-прежнему не удается помножить семь на восемь.

5 сентября. Еду в Лондон (Роберт говорит – лучше бы он этого не говорил, – что небось деньги больше не вопрос) заняться Квартирой. Это подразумевает изнуряющие, но увлекательные походы по мебельным магазинам, где я безрассудно трачу около пятидесяти фунтов и запоздало думаю, что, возможно, дорогой Роберт был не так уж не прав.

Роуз, к сожалению, нет в городе, так что мне приходится ночевать в Клубе. Снова корю себя за расходы и ужинаю сосисками с картофельным пюре в «Лайонсе»[277]. Бледный молодой человек напротив читает загадочную книгу в тканевой обложке. Чувствую, что мне надо любой ценой узнать, о чем она. Склоняюсь к «Колодцу одиночества»[278] или «Дочери полковника»[279], но наконец мне удается прочесть перевернутое заглавие, и это оказываются «Приключения Гулливера». Тот неоспоримый факт, что я разочарована этим открытием (ума не приложу почему) демонстрирует человеческую природу с новой, неприглядной стороны.

Вижу на улице виконтессу, с которой когда-то познакомилась на юге Франции. Вряд ли она меня помнит, так что принимаюсь увлеченно разглядывать витрину и не сразу понимаю, что она заполнена очень специфическими товарами. Отвернувшись, сталкиваюсь с виконтессой нос к носу. Она прекрасно меня помнит и в самых приятных выражениях отзывается о моем скромном литературном труде, который, по ее заверению, она прочла. Дохожу с ней до Эшли-Гарденс[280] и рассказываю про квартиру, на что она говорит, мол, это Самое То, Что Нужно, однако не уточняет, для чего именно.

Говорю, что уже слишком поздно для гостей, но виконтесса настаивает. Оказывается, что лифт не работает, и я чувствую себя обязанной принять приглашение, иначе это будет выглядеть так, будто оно не стоит того, чтобы преодолеть пять пролетов лестницы.

Заходим в красивую квартиру, обеденная зала которой легко вместила бы все мои первоэтажные апартаменты на Даути-стрит. Виконтесса говорит, что у домоправительницы выходной, но, может быть, мне чего-нибудь принести? Отвечаю, что если можно, то стакан воды. Виконтесса воспринимает мою просьбу с таким энтузиазмом, будто это поистине великолепная идея, уходит и после продолжительного отсутствия приносит поднос с большим кувшином, в котором вода еле покрывает донышко, и два разных стакана. Думаю, не написать ли статью О Жизни Богачей, но, естественно, помалкиваю. Виконтесса говорит, что не знает, где в квартире питьевая вода, вот и принесла ту, что оставалась с ужина. Вежливо делаю вид, что это просто восхитительное решение проблемы, и выпиваю несколько капель, которые достаются на долю каждой из нас после попыток разделить воду поровну. Мы говорим о Роуз, Сент-Джоне Эрвине и юге Франции, и я кратко рассказываю о поездке в Бельгию без упора на тамошние литературные знакомства.

Наконец в одиннадцать часов ухожу. Какой-то человек у вокзала Виктория говорит мне: «Доброй ночи, милашка», но я не могу трактовать эти слова как дань остаткам былой привлекательности, поскольку (а) на улице темно, хоть глаз выколи, (б) судя по тому, как это произнесено, человек пьян.

Иду ночевать в Клуб и выпиваю всю воду, предназначенную для грелки.

6 сентября. На помощь приходит домработница из верхней квартиры: предлагает найти уборщицу, натереть полы, принять мебель и сделать все остальное. Благодарно соглашаюсь и уезжаю с ключами от квартиры, почему-то чувствуя себя вором. Собираюсь в поезде проанализировать, откуда взялся этот весьма любопытный комплекс, но забываю и вместо этого читаю «Гранд-отель»[281].

7 сентября. Приезжает Фелисити, вид у нее больной. (Вопрос: Почему даже это ей к лицу, в то время как мои недуги сопровождаются землистым цветом лица, резким увеличением количества морщин, которые и без того уже слишком заметны, и тусклостью волос?) Фелисити, как обычно, очаровывает детей: не ахает, как они выросли, не спрашивает Робина, нравится ли ему в школе, чем немедленно завоевывает симпатию у обоих.

Спрашиваю, что она предпочитает на ужин (будет очень неловко, если она попросит что-нибудь, кроме курицы, сардин или консервированной кукурузы, поскольку это все, что имеется в доме). Фелисити говорит, что будет яйцо. А на завтрак? Она снова отвечает: «Яйцо» – и с безнадежностью в голосе добавляет, что, кроме яиц, ничего не ест.

Посылаю Вики на ферму сказать, сколько яиц в день нам теперь нужно.

Фелисити ложится отдохнуть, а я сижу на подоконнике, и мы вспоминаем всякие смешные истории из далеких школьных лет, такие невероятные, что теперь в них почти невозможно поверить, от души хохочем, и я на какое-то время чувствую себя моложе и привлекательнее.

С облегчением вспоминаю, что Фелисити – одна из немногих моих подруг, которые Роберту нравятся, и мы все вместе проводим приятный вечер за прослушиванием радио и разговорами. Предлагаю завтра устроить пикник, но Роберт твердо заявляет, что должен провести весь день в Плимуте, а я завязываю узелок на носовом платке, чтобы не забыть потребовать у Кухарки сэндвичи с джемом, а не с огурцом. Провожаю Фелисити в ее комнату и выражаю надежду, что ей хватает одеял, но если нет, мне совсем-совсем нетрудно принести еще. Фелисити говорит, что тогда да, пожалуйста, если можно. Не нахожу в бельевом шкафу ничего, кроме огромного количества вышитых столовых салфеток, неприглядного вида подушки, из которой выпадают перья, и порванного полотенца на ролике. Робин не спит и остается невосприимчив к предположению, что ему не нужно больше одного одеяла. Иду к спящей Вики. Приподнимаю одеяло, но, поскольку оно единственное, возвращаю его на место. В конце концов стелю на кровать Фелисити свое одеяло, но оно больше по размеру и приходится его подтыкать, так что в конце концов кровать напоминает долину между холмов. Желаю Фелисити хорошо выспаться (что теперь звучит иронично) и ухожу.

8 сентября. После завтрака заходит Жена Нашего Викария, глубоко расстроенная, поскольку все никак не найдет режиссера для предстоящего Конкурса Сценок, и не буду ли я таким ангелом? Я твердо отвечаю, что нет, не в этот раз, но мой ответ, похоже, приносит Жене Нашего Викария некоторое облегчение. Я спрашиваю, почему она не возьмется за это дело сама, и оказывается, потому что Наш Викарий сказал свое веское слово. Совет матерей, Женский институт, Общество покровительства девушкам[282], репетиции хора… Нет, хотя бы один вечер в неделю просто должен быть и будет свободным. Наш Викарий говорит, что Жена Нашего Викария губит себя, а этого он допустить не может. Возразить на такое, конечно, нечего.

Жена Нашего Викария говорит, что знает прекрасную актрису и по совместительству опытного режиссера, которая готова поработать бесплатно, но, к сожалению, она сейчас живет в Мельбурне, в Австралии. Потом припоминает других, столь же талантливых знакомых, но одна не выходит из дома из-за мужа-инвалида, а другая умерла одиннадцать месяцев назад.

Чувствую, что так мы ни к чему не придем, но Жена Нашего Викария признается, что после нашего разговора ей значительно полегчало, и, возможно, она все же уговорит Нашего Викария и он разрешит ей взять это дело на себя. На этом сердечно расстаемся.

10 сентября. Идем на пикник, несколько раз отложенный по причине погоды, однако, как это часто бывает с увеселительными мероприятиями, он имеет ограниченный успех, отчасти потому, что выбранная местность весьма гористая. Фелисити демонстрирует твердую решимость одолеть путь и просит лишь снисходительно отнестись к тому, что она будет идти в своем темпе. Мы все соглашаемся и распределяем коврики, корзины, подушки, термосы и фотокамеры между собой. По ощущениям, восхождение длится несколько часов, и я волнуюсь за Фелисити, чье лицо приобретает довольно устрашающий синеватый оттенок. Дети весело и задорно мчатся впереди всех, оставляя за собой след из выроненных вещей. Касабьянка, практически невидимый под двумя ковриками, плащом и тяжеленной корзиной, зовет их вернуться. Робин одаривает его убийственным взглядом, а Вики притворяется глухой и исчезает за горизонтом.

Вопрос, где сидеть – на солнце или в тени, пробуждает в каждом готовность угодить ближнему, но отпадает после внезапного и окончательного исчезновения солнца за тучами. Фелисити садится и тяжело дышит, но лицо ее уже не такое синее. Я показываю ей пейзаж, поскольку других причин тащить ее на такую высоту не было, и она всячески восхищается. Обнаруживаю, что мы забыли сахар. Дети предлагают сразу пить чай, но им сказано, что еще только четыре часа и лучше сначала погулять-осмотреться. Робин залезает на дерево и достает из кармана «Записки Пиквикского клуба», а Вики ложится на дорожку и принимается жевать травинки. Привычно беспокоюсь насчет гигиеничности этого занятия и уже не впервые спрашиваю себя: зачем родители из раза в раз повторяют предостережения, на которые дети никогда не обращали и не будут обращать ни малейшего внимания? Неожиданно для себя говорю Фелисити, что хуже, когда дети – занудные аккуратисты. Фелисити испуганно соглашается, что да, гораздо хуже, и явно не понимает, как я пришла к такому умозаключению, но это и неудивительно.

Мы говорим об Италии, рекомендациях книжного клуба («Рыжий Айк»[283] – совершенно зря, а вот «Кузница»[284] хорошая), удивляемся, как мистер Хью Уолпол находит время столько читать, притом что сам пишет книги, а затем возвращаемся к далеким школьным дням: интересно, что стало с большеглазой девушкой, у которой был отец в Патагонии, и слышал ли кто-нибудь за эти годы про даму в черном атласном платье, которая преподавала у нас танцы в выпускном классе?

Касабьянка – единственный, кто послушался указания насчет прогулки, – возвращается в сопровождении черно-белого пса, с которым у Вики сразу же завязывается крепкая дружба. Я открываю корзины, основным содержимым которых оказываются бутылки лимонада (при виде их лицо Фелисити снова приобретает синеватый оттенок) и розового сахарного печенья. Ну, хотя бы детям еда понравится.

Холод привычно пробирает до дрожи (уверена, что Фелисити он пробрал давным-давно, но она просто не жаловалась), да и в целом становится неуютно, поэтому пикник объявляется оконченным. Черно-белый пес не отходит от Вики, но Касабьянка грозно шикает на него, и пес убегает в заросли орляка, однако время от времени эффектно выпрыгивает на нас, выполняя нечто вроде пируэтов. Внизу обнаруживаются хозяева: толстяк в коричневых ботинках и очень худенькая дама в очках и гетрах.

Вики бурно проявляет симпатию к псу. Толстяк тронут, а дама в очках извиняется и говорит, что девочке, похоже, очень понравился песик, а они как раз ищут ему новый дом, потому что уезжают на Занзибар, и, если не найдут, его придется усыпить. Я говорю, спасибо, спасибо, но мы даже не думали о том, чтобы завести собаку. Вики громко протестует.

Итак, теперь мы думаем о том, чтобы завести собаку. Касабьянка меня предает и принимает сторону Вики. Толстяк говорит, что пес, может, и беспородный (это я и сама прекрасно вижу), но незлой, воспитанный и ласковый. Я смотрю на Фелисити, и она дважды кивает, отчего-то напоминая лорда Бёрли[285], и бормочет: «Oui, oui, pourquoi pas?»[286], как будто никто, кроме нас двоих, не поймет, что это означает.

В итоге Вики, Робин и пес занимают почти все место в автомобиле по пути домой, а я пытаюсь придумать, что сказать Роберту и Кухарке.

11 сентября. Каким-то непонятным образом принято решение, что пес остается и его зовут Колинос[287].

12 сентября. Все затмевает национальный Экономический Кризис и ужасающие заявления относительно подоходного налога и необходимости экономии. О Фунте говорит даже Наш Викарий в проповеди. После ужина Фелисити просит Роберта разъяснить ей, что все это означает, но тот весьма благоразумно отказывается.

Обедаем с Фробишерами. Те в расстройстве и говорят, что всем работникам поместья придется урезать жалованье на десять процентов. (Вопрос: Почему я должна в этом случае сочувствовать хозяевам? Мне больше жалко их работников.)

Молодой Фробишер, только что из Оксфорда, говорит, что давно это предвидел. (Почему не предупредил всех в округе?) Он берется все разъяснить, опять же по просьбе Фелисити, за чем следует длинный монолог, в котором, как обычно, обильно фигурирует Фунт Стерлингов. К концу этой речи я нисколько не просветилась, о чем так и хочется заявить, но леди Фробишер предлагает мне кофе и спрашивает про детей, которых она называет «ваш мальчик и милая маленькая Вирджиния». Мы пускаемся в обсуждение хозяйства, а Фунт Стерлингов оставляем другим. Финансовая тема омрачает весь вечер, и Фелисити с Робертом продолжают ее обсуждать в научном, но пессимистичном ключе всю дорогу домой.

(NB. Очень давно не слышала от Роберта столь выразительных речей. Надо же, на что может сподвигнуть Экономический Кризис! Жаль, что мое собственное красноречие столько лет расходовалось на совершенно бесполезные темы… Мысленно делаю набросок очень мощной статьи, хотя, возможно, верлибр – более подходящая форма, но сегодня вечером все равно ничего не сделать.) У Фелисити замерзший вид, и я предлагаю ей горячего молока, с огромным трудом ставлю его греться, но оно выкипает в кастрюльке, и все усилия оказываются напрасными.

13 сентября. Странное и тоскливое ощущение, что воскресенье в деревне совершенно невыносимо. Ничего не могу с этим поделать.

Колинос загоняет Хелен Уиллс на дубок во дворе и отгрызает лапу и ухо Викиному плюшевому медведю. Этому никто не рад, и Роберт сухо говорит, что, если пес собирается и дальше творить такое… Фраза остается недосказанной, что всех нас тревожит больше, чем любое возможное ее окончание.

Во время службы погружаюсь в раздумья, из которых меня выводит то, что Робин поет псалм абсолютно мимо нот и на полтакта опережает остальных. Не хочется охлаждать столь явный пыл, и вообще это прерогатива Касабьянки, но тот ничего не замечает. (Вопрос: Может, у него, как и у Робина, нет музыкального слуха? Он обычно не попадает в ноты, когда насвистывает какую-нибудь мелодию.)

Возвращаемся домой к недожаренному ростбифу и холодным тарелкам. Смело заявляю, что ростбиф каждое воскресенье – это ошибка. Почему бы не подавать курицу или даже баранину? Все смотрят на меня в ужасе, а Роберт фыркает, мол, что же тогда будет дальше. Чувствую, что лучше оставить эту тему и поговорить о Фунте Стерлингов, который стал привычным предметом обсуждения в любом обществе.

На Роберта нападает послеобеденная сонливость, и он удаляется в кабинет с «Блэквудз мэгэзин»[288]. Робин читает «Панч», Вики, невзирая на ее традиционные возражения, традиционно отправляется отдыхать. Касабьянки нигде не видно. Сильно подозреваю, что он последовал примеру Вики.

Говорю Фелисити, что мне просто необходимо написать несколько писем, и она отвечает, что ей тоже. Мы болтаем до без двадцати четыре, а потом решаем, что письма уже можно и не писать, потому что они бы все равно не ушли до понедельника. (Не настолько уж весомый аргумент, если посмотреть объективно.)

Вечер заканчивается холодным ужином, недостатки которого слегка компенсирует печеный картофель, и новыми разговорами о Фунте. Роберт и Касабьянка начинают рассуждать слишком прагматично и по-мужски, мы с Фелисити не выдерживаем и уходим к фортепиано.

Полное уныние наступает, когда Фелисити перед сном спрашивает, почему я забросила музыку, и говорит, что это Огромная Жалость.

Отвечаю, что все жены и матери рано или поздно забрасывают музыку. Она с грустью соглашается, и мы неохотно расходимся по комнатам.

Очень не хочется записывать мысли, вызванные событиями дня.

15 сентября. Конец каникул, как обычно, оказывается значительно ближе, чем ожидалось, В повседневных заботах главенствующее положение теперь занимают ярлычки с вышитыми инициалами, списки вещей для школы, новые ботинки Робину, все новое – Вики и зубная паста для обоих.

Все эти вопросы приходится решать с разной степенью успешности после того, как мы с сожалением провожаем Фелисити на станцию. Только когда поезд трогается, я понимаю, что обещанные ей сэндвичи с яйцом остались дома. Меня охватывают стыд и отчаяние, но ничего уже не поделать. Дети сочувствуют, но вскоре отвлекаются на тележку с мороженым по четыре пенса. Готова поклясться, что и в автомобиле, и на их одежде будет гораздо больше мороженого, чем на четыре пенса.

Насыщенное событиями утро заканчивается визитом к дантисту, который сообщает, что у Вики Дела Идут Хорошо, с Робином На Сегодня Всё, а мне предлагает осмотр. Я соглашаюсь, и результаты неутешительные. «Нет, вы только поглядите! – восклицает дантист, будто я в состоянии сейчас это сделать. – Качается, как лист на ветру!» Категорически возражаю против этого сравнения, поскольку оно кажется мне преувеличением, но не могу отрицать, что зуб далек от должного состояния. После долгого осмотра и интенсивного постукивания по зубу дантист сообщает (со всей деликатностью и сочувствием), что Рекомендует Удаление. Примиряюсь с вердиктом, и договариваемся, что я приду, когда дети уедут в школу.

(Часто задумывалась, до какого предела матери, дай им волю, довели бы свое универсальное умение откладывать все дела до отъезда детей в школу? Уверена, что, если бы только могли, они бы распространили это правило абсолютно на все в жизни, да и на смерть тоже.)

Домой на обед не успеть, так что едим жареную рыбу с картофелем, заливное и банановый сплит[289] в знакомом кафе.

20 сентября. Говорю Роберту, что пришло время воспользоваться квартирой на Даути-стрит. Мы с Вики поедем в Лондон, оттуда я отвезу ее в Миклхем, а сама обоснуюсь на некоторое время в квартире. Роберт спрашивает зачем. Неуверенно отвечаю, что буду писать и встречусь с Литературным Агентом.

Судя по лицу Роберта, его эти доводы не убедили, но он соглашается. Отдаю соответствующие распоряжения.

Тетушка Гертруда пишет, что отсылать из дома такую малышку, как Вики, противоестественно и в корне неправильно, и спрашивает, представляю ли я, каково будет в доме без детей. Решаю ничего не отвечать, но злюсь на себя за то, что в течение дня сочиняю в уме по меньшей мере двенадцать разных ответов, каждый раз – все более ехидных. Не излагаю ни один на бумаге, но оттого думаю о них не меньше и временами сожалею, что тетушка Гертруда никогда не узнает все, что я могу сказать по этому поводу.

С беспокойством наблюдаю за Вики. Она беспечна и жизнерадостна и весело повторяет, что это ее Последний Вечер дома. Более того, ложится спать гораздо раньше обычного, спокойно засыпает, а ее подушка остается абсолютно сухой.

22 сентября. Робина увозят на машине; Касабьянка сопровождает меня и Вики в Лондон и расстается с нами на вокзале Паддингтон. Я произношу заготовленную благодарственную речь и выражаю надежду, что Касабьянка вернется к нам на Рождество. (Чуть не добавляю: если позволит состояние Фунта Стерлингов.) Касабьянка отвечает: «Что вы, не стоит!» – на первую часть речи, «Это было бы здорово!» – на вторую и тоже произносит речь. Вики с чувством его обнимает, а стоит ему уйти, спрашивает: «Ну что, теперь я поеду в школу?» Ничего не остается, кроме как отвезти ее на Ватерлоо, а оттуда – в Миклхем. Там Вики очень трогательно встречает директриса и передает на попечение совершенно очаровательного семнадцатилетнего создания по имени Джейн. Боюсь, как бы не дать волю слезам, но директриса – сама деликатность – предлагает чаю как раз в нужный момент. Потом, без всяких просьб с моей стороны, обещает позвонить утром и написать подробное письмо на следующий день. Вики зовут сказать «до свидания», что она и делает очень ласково, но не переставая сиять от радости.

25 сентября. Даути-стрит. На удивление быстро привыкаю и к новому месту, и к независимости. Куплен электрический камин, разговорчивый рыжеволосый юноша-работник его подключает, и в квартире становится очень уютно. Не хватает только удобного кресла, и еще я ужасно боюсь газовой колонки. Ванная расположена на лестнице, по которой постоянно ходят, поэтому ванну с открытой дверью не попринимаешь. Нахожу компромисс – в открытое окно с улицы летит копоть, но зато уходит запах газа и клубы пара. Его остаток имеет странное свойство собираться на потолке и остывать, а потом капать мне на голову и плечи. Не сомневаюсь, что этот процесс имеет очень интересное научное объяснение, но пока не знаю какое. (NB. При удобном случае обсудить с кем-нибудь эту проблему. Желательно, когда окажусь за столом рядом с выдающимся ученым на званом ужине. Пока же накрываюсь полотенцем и забиваюсь в дальний угол ванной – и так очень маленькой, – но увернуться от нежелательного холодного душа все равно не удается.)

Домработница из верхней квартиры крайне добра и с готовностью вводит меня в курс дела относительно мытья окон, прачечной и доставки молока.

Получаю хвалебные отзывы о пребывании Вики в Миклхеме. Робин же, как обычно, пишет о незнакомом мальчике по фамилии Фелтон, у которого новый пенал, и еще об одном неизвестном мне однокласснике, родители которого стали владельцами усадьбы в Нью-Форесте[290]. Роберт присылает лаконичный, но бодрый отчет о подготовке к Празднику Урожая. Из Банка приходит менее приятное послание, в котором достаточно сухо указывается на крайне незначительное превышение кредита по счету. Не совсем понимаю, как такое могло произойти с учетом недавнего неожиданно крупного гонорара. Радостно полагала, что более никогда не окажусь в столь неприятной ситуации, однако то был ничем не подкрепленный оптимизм. (Неплохой материал для короткого философского трактата о тщетности людских надежд? Нет, лучше оставить эту тему, уж слишком она напоминает наставления мистера Фейрчайлда[291].)

Пишу множество писем и приятно удивлена тем, насколько удобнее это делать, когда тебя никто не тревожит.

27 сентября. Роуз звонит и интересуется, не хочу ли я пойти на званый ужин к выдающейся писательнице – мне ее книги хорошо знакомы, и она живет в Блумсбери. Отвечаю, что да, если она уверена, что Это Удобно. Роуз говорит, а почему нет, и добавляет (явно спохватившись), что я теперь и сама – Ценное Приобретение для любого литературного общества. За этим следует неловкая пауза, поскольку мы обе с мучительной отчетливостью понимаем, что последнее утверждение Роуз – неправда, и я побыстрее сворачиваю разговор.

Задумываюсь над тем, что надеть, и решаю, что черное платье старомодно, а вот зеленое парчовое будет вполне неплохо смотреться с жемчугом от «Киро»[292] и надо только перетянуть атласные белые туфли, чтобы подходили по цвету.

28 сентября. Роуз, как и обещала, ведет меня на литературный вечер. Очень долго мучаюсь с внешним видом и перед выходом из квартиры убеждена, что достигла превосходного результата благодаря дорогому шампуню и умеренному использованию косметики. Однако на вечере сразу понимаю, что я старше, хуже одета и выгляжу несравнимо невзрачнее, чем любая другая дама в зале. (Часто замечала за собой подобную реакцию и раньше.)

Роуз представляет меня хозяйке – та выглядит как и ожидалось, хотя все же недавние фотографии в Прессе слегка ей льстят. Она заявляет, что чрезвычайно рада моему приходу (Вопрос: Почему?), а затем обращает все свое внимание к другим новоприбывшим гостям, которым говорит то же самое с точно такой же интонацией. (NB. Общение с себе подобными учит нас цинизму. Перестать общаться? Что тогда будет с квартирой на Даути-стрит?)

Роуз спрашивает, вижу ли я во-о-н того молодого человека. Он написал книгу, которая совершенно точно будет изъята и сожжена до публикации. Интересуюсь, откуда Роуз это знает, но ее зовет какая-то знакомая, а я остаюсь стоять и благоговейно глазеть на молодого человека. Стоит мне решить, что ему никак не может быть больше восемнадцати, как раздается вопль (единственный способ привлечь чье-то внимание, когда столько народу говорит одновременно) и передо мной возникает Эмма Хэй в розовой сетчатой накидке, золотом кружеве, тюрбане, расшитом драгоценностями, и ожерелье из крупных камней довольно варварского вида.

Эмма визжит, мол, кто бы мог подумать! И вижу ли я во-о-н того молодого человека? Он только что закончил книгу, которая будет изъята и сожжена до публикации. Он, конечно, гений, добавляет Эмма, но слишком уж опередил свое время. Говорю, что, видимо, да, и прошу рассказать мне, кто еще присутствует в зале. Эмма выдает краткий обзор еще нескольких довольно скандальных биографий, и я прихожу к заключению, что литературный талант редко сочетается с успешным семейным бытом. (Вопрос: У меня нет шансов?)

Дорогая Эмма восклицает, что я Просто Ужасно Отстала от Жизни (то же самое можно было сформулировать деликатнее), и представляет мне джентльмена, который, в свою очередь, представляет свою жену, светловолосую и симпатичную. (При виде такой привлекательности испытываю неправедное возмущение, но тут же его подавляю.) Джентльмен предлагает принести мне чего-нибудь выпить, я киваю, он предлагает то же самое жене, она соглашается, и он уходит, протискиваясь сквозь плотную толпу. Жена указывает мне на молодого человека, написавшего книгу, которая будет изъята… Говорю: «О, неужели?!» – с таким притворным изумлением, что самой противно.

Муж возвращается с двумя бокалами желтой жидкости. Моя порция ужасно гадкая на вкус. Жена делает глоток из своего бокала и больше к нему не притрагивается. Мы обсуждаем Подоходный Налог, Фунт Стерлингов, Францию и Джона ван Друтена[293], который нравится нам всем. Роуз на время выскальзывает из плотного кольца выдающихся собеседников и спрашивает, все ли у меня в порядке. Я успеваю только кивнуть (неискренне), и она снова ныряет в толпу. Муж и жена, которые не знают никого из присутствующих, прочно прилепились ко мне, а я по той же причине – к ним. Разговор идет вяло, очень сильно болит горло. Становится все очевиднее, что не обсуждать Фунт Стерлингов невозможно, но наши наблюдения на этот счет не отличаются ни оригинальностью, ни конструктивностью.

Чуть позже рядом снова возникает Эмма и говорит, что Джеймс (абсолютно мне незнакомый)наконец бросил Сильвию (о которой я никогда не слыхала) и определенно живет с Наоми (снова никаких ассоциаций), которой теперь придется зарабатывать столько, чтобы прокормить и их двоих, и ее троих детей, но о детях Джеймса от Сюзанны заботится дорогой Артур. Неуверенно говорю, что ладно хотя бы так, и Эмма в сползшем на лоб тюрбане снова исчезает.

Все те же супруги, которых представила мне Эмма, остаются моей единственной компанией, а я – их. Неужели снова придется рассуждать о Фунте? Серьезно подумываю, не сообщить ли собеседникам, что в зале присутствует молодой человек, написавший книгу, которая будет изъята и сожжена до публикации, но тут появляется Роуз и предлагает уйти. Хозяйки нигде не видно. Эмма пересказывает крайне скандальную версию ее исчезновения, и нас с Роуз усаживает в такси незнакомый пожилой джентльмен. Я принимаю его за приятеля Роуз, но она говорит, что впервые его видит. Предполагаю, что это дворецкий, которого наняли на вечер, но Роуз отвечает, что скорее выдающийся драматург из пригорода.

1 октября. Непосредственным итогом литературной вечеринки становится звонок от Эммы. Она говорит, что мы слишком мало пообщались, надо обстоятельно обо всем поговорить, и как насчет ужина на следующей неделе в Сохо, где она знает дешевое местечко? (Довольно странная форма приглашения.) Еще мне звонит секретарша виконтессы, отчего я немедленно чувствую себя важной персоной, и передает мне приглашение на ланч в крайне дорогой и модный французский ресторан. С благодарностью принимаю приглашение и раздумываю, не купить ли ради такого случая новую шляпку? Покупка шляпки, как правило, прекрасно поднимает настроение.

Получаю письмо в загадочном лиловом конверте с серебряной монограммой. Оно оказывается от Памелы Прингл, которая с заверениями в неослабевающей привязанности пишет, что чрезвычайно рада моему приезду в Лондон и должна поговорить со мной о старых добрых временах, так что не перезвоню ли я ей тотчас же? Я звоню, хотя и не тотчас же, и слышу, что она может принять меня между массажем в четыре и бриджем в шесть, если я буду ангелом и приеду к ней на Слоун-стрит. Готова поехать, но делаю мысленную пометку, что тему старых добрых времен лучше не поднимать, пока П. П. сама о них не вспомнит, а она непременно это сделает рано или поздно.

К назначенному времени прихожу на Слоун-стрит. Вход в дом выглядит впечатляюще, а в вестибюле дежурит целая армия портье. Один из них везет меня на лифте наверх и оставляет перед ярко-фиолетовой дверью с антикварным молоточком в виде русалки-сирены, не вполне уместным в Лондоне, но, возможно, отражающим биографию Памелы. Квартира обставлена зеркальными столиками, черными пуфиками и остроугольными деревянными конструкциями зеленого цвета. Сражена наповал и пытаюсь представить, что бы сказала о таком Жена Нашего Викария, но воображения не хватает.

Памела принимает меня в маленькой комнатке, где столько же зеркал, но меньше пуфиков, а остроугольные конструкции – красные с голубыми зигзагами. Она с ходу ошарашивает меня тем, что пылко целует в щеку. Это очень мило, жаль только, неожиданно, иначе я бы проявила какую-нибудь другую реакцию, а не изумление, граничащее с испугом. Мне предлагается сесть на пуфик и закурить папиросу. Делаю и то и другое и спрашиваю про детей. «О, дети!» – восклицает Памела и начинает рыдать, но тут же перестает, и я не успеваю выразить сочувствие. Памела пускается в долгие и путаные пояснения о том, что жизнь так сложна, так сложна, но я, конечно же, соглашусь с ней, что на свете нет ничего важнее Любви. Подавляю сильное желание ответить, что банковский счет, здоровые зубы и адекватные слуги гораздо важнее, но поддакиваю и изо всех сил изображаю сочувствие.

Далее Памела произносит страстную речь, мол, это не ее вина, что мужчины всегда теряли от нее голову, и я, конечно же, помню, что это длится с тех пор, как Памела была совсем крошкой (ничего подобного не помню, а если бы помнила, то не сказала бы), и что, в конце концов, к разводу сейчас относятся не так, как раньше, а винят в таких случаях всегда женщину, разве нет? Не чувствую необходимости отвечать, да к тому же не могу решить, согласна я или нет с этим утверждением, так что снова изображаю понимание и издаю нечленораздельный, но, надеюсь, выразительный звук. Памелу это полностью устраивает, поскольку она пускается в дальнейшие откровения, от которых у меня едва глаза не лезут на лоб. Упоминаются Стивенсон, Темплер-Тейт, Прингл, а также прочие, чьих фамилий Памела не носила, винить в чем следует, по ее словам, только их. Чувствую, надо что-то сказать, поэтому спрашиваю, был ли счастливым ее первый брак («первый» звучит лучше, чем хоть какой-нибудь из браков). Счастливым? – переспрашивает Памела. Боже, о чем я говорю! По этому восклицанию заключаю, что не был. Тогда с кем она была счастлива? С Темплер-Тейтом? Это был сущий ад, угрюмо отвечает Памела. (Хотела бы уточнить для кого, но, естественно, этого не делаю.) Далее, очевидно, речь должна пойти о Прингле, и я снова не знаю, как бы поделикатнее спросить, но Памела берет инициативу на себя, и мне рассказывается длинная ужасная история.

Уодделл, так зовут Прингла (сочетание имени и фамилии сразу заставляет усомниться в здравомыслии его родителей), – Уодделл не понимает свою жену. Никогда не понимал, да и не смог бы. Она чувствительная, любящая, умная по-своему, хоть и не в ученом смысле, и с ней очень легко ладить (пусть это не покажется хвастовством). Ради Сильного Мужчины она готова на все. Вот такая она. Как плющ. Привязчивая. Я киваю и поддакиваю. Далее выясняется, что привязывалась она не к тем и это – главный источник возмущения Прингла. Мне вываливают подноготную супружеской ссоры. Лепечу, что мне жаль об этом слышать (ничего подобного, на самом деле я упиваюсь рассказом), и спрашиваю, мол, а как же дети. Это возвращает нас к началу, и повествование идет по тому же пути, что и раньше. Бридж в шесть явно позабыт, а я не считаю уместным о нем напоминать в тот момент, когда Памела уверяет меня, что очень-очень часто думает о том, чтобы Покончить со Всем. Непонятно, имеет она в виду жизнь вообще или супружескую жизнь с Принглом, а может, просто демонстрирует эксцентричность.

Разговор пять раз прерывается телефонными звонками, и Памела бурно и оживленно дискутирует с пятью неизвестными собеседниками: договаривается встретиться в пятницу в три, проведать тяжело больную особу в доме престарелых, организовать встречу с некоей дамой, у которой имеются знакомства в мире кино…

Наконец откланиваюсь. Памела с чувством обнимает меня на прощание, и лифт везет меня вниз. Внутри сплошные зеркала, и я поражена тому, насколько мой внешний вид не соответствует антуражу. Не сомневаюсь, что лифтер тоже поражен, хотя его мнение должно быть мне глубоко безразлично.

После теплой квартиры кажется, что на улице ужасно холодно. От ветра краснеет нос и слезятся глаза. Именно в этот момент провидению угодно столкнуть меня с леди Б. – закутанная в собольи меха, идеально накрашенная и напудренная, она выходит из «Траслав энд Хэнсон»[294] к ждущему ее автомобилю с шофером. Леди Б. громко, так, что оборачиваются удивленные прохожие, вопрошает: «Помилуйте, чему мы обязаны?!» Она, мол, думала, что скорее герань из ее сада вырвало бы с корнем и занесло в Лондон. (Прозрачный намек на то, что ветер сделал с моим лицом?) Сухо отвечаю, что уже недели две живу здесь в своей квартире. Леди Б. скептически уточняет, где именно, и я отвечаю, что на Даути-стрит. Леди Б. качает головой и заявляет, что это ей ничего не говорит. Не успеваю отослать ее к биографии Чарльза Диккенса, потому что она спрашивает, как я вообще очутилась на Слоун-стрит. Отвечаю, что была в гостях у давней подруги, Памелы Прингл (позже буду презирать себя за эти слова: едва ли мне пришло бы в голову назвать Памелу давней подругой при встрече с кем-либо, кроме леди Б.). А, эта женщина, фыркает леди Б. и предлагает подвезти меня до Брондесбери, или куда там мне нужно. Ее шофер, видите ли, знает в городе все закоулки. Благодарю, но отказываюсь, и мы расстаемся. Жду автобус номер 19 и жалею, что не съязвила, мол, извините, мне некогда: тороплюсь на ужин в Эпсли-хаус[295].

3 октября. Замечаю за собой тенденцию заходить все дальше в поисках дешевых ресторанов – не столько из соображений экономии, сколько по крайне пустячной причине: меня развлекают сами прогулки по улицам. (Даже на секунду не могу представить, чтобы леди Б. не наябедничала Роберту, прознай она об этом. Да и сама прекрасно понимаю, что приехала в Лондон Работать, а не развлекаться.)

Решимость не потакать несерьезному настрою вынуждает меня пойти обедать в маленькое заведение на Теобальдс-роуд, где уже присутствуют многочисленные молодые девушки с сигаретами и без шляпок, пожилая дама с противной собачонкой, облаивающей всех подряд, и невысокий бледный юноша, который поглощает заварной крем и читает загадочное периодическое издание под названием «Руки помощи».

У единственной официантки загнанный вид, и она с ходу сообщает мне (хотя ее никто не спрашивал), что осталась только маленькая порция Холодного. Очень хорошо, говорю я, и после долгого ожидания появляется Холодное, которое оказывается свининой. Хотелось бы попросить к нему картофелину, но официантка меня избегает, так что обхожусь тем, что дали.

Девушки без шляпок пьют кофе в огромных количествах. Это по-эстетски, и я тоже хотела бы так, но мешает железная уверенность, что кофе тут противный. Заварной крем меня тоже не привлекает, так что в конце концов я прошу булочку, и официантка с еще более загнанным видом уточняет, не против ли я, если булочка будет с витрины. Опрометчиво отвечаю, что если она не слишком долго там лежала, то не против. Официантка с явным облегчением говорит, что нет-нет, не слишком долго.

Исключительно чуднóй разговор между девушками без шляпок отвлекает мое внимание от довольно напряженной борьбы с черствой булочкой. Мои соседки обсуждают Жизнь, и самая молодая замечает, что Извращения больше не в моде. Остальные соглашаются, что это печально, но тут же успокаивают ее: никакой замены все равно пока не найдено. Одна предлагает ей, только взгляни, мол, на Спротта и Нэша (похоже на название бакалейной лавки в пригороде, но, скорее всего, это какие-то общие знакомые). Все с облегчением соглашаются – да, конечно, Спротт и Нэш. Одна из подруг рассказывает историю про какого-то старика, но мне плохо слышно. Другая критически замечает, что тот не может быть в курсе, поскольку ему хорошо за семьдесят, а это вошло в моду года два назад. Дальнейшая беседа несколько раз меняет направление и крутится в основном вокруг «Кавалькады»[296], причесок, дрессировки собак и кого-то по имени Уильям, но время от времени возвращается к Спротту и Нэшу.

С огромным трудом дожевываю булочку, плачу десять пенсов за ужин и оставляю два пенса чаевых. Решаю, что оно того не стоило даже в целях экономии. С огромным удовлетворением вспоминаю, что завтра обедаю в «Булестене»[297] с очаровательной виконтессой, что приводит к размышлениям о странных Жизненных Контрастах: холодная свинина и черствая булочка на Теобальдс-роуд во вторник, но лобстер и poire Hélène[298] (надеюсь) в «Булестене» в среду. Надеюсь и искренне верю, что и компания, и беседа будут столь же разительно отличаться от сегодняшней.

Днем решаю сесть за работу. Долго точу карандаши и ищу ластик, который в конце концов обнаруживается в граммофонном отсеке для игл. Задаюсь вопросом, где же тогда иглы, и в итоге с изумлением нахожу их в спичечном коробке на полке кухонного буфета. (Воображение тут же подкидывает мрачную фантазию, которая начинается с того, что Вики ищет в темной кухне печенье, а заканчивается тем, что коронерский суд выносит мне суровый – но справедливый – приговор.)

(Вопрос: Не слишком ли далеко порой уносит своего обладателя воображение, которое, вообще-то, во многом – Дар Божий? Ответ: Решительное «да».) В дверь звонят. На пороге стоит особа крайне изможденного вида. Она говорит, что совсем мне не помешает (хотя уже помешала), но слышала ли я про новый пылесос? Мне становится ее жаль, и я боюсь, что, если ее прогнать, ей, скорее всего, станет совсем плохо, поэтому слушаю про новый пылесос и неохотно соглашаюсь, чтобы она пришла и продемонстрировала его возможности завтра утром. Непрошеная гостья говорит, что я никогда об этом не пожалею (неправда – уже жалею), и исчезает из моей жизни.

Во второй раз меня отрывает от дела Безработный, который ходит по домам и продает свои Стихи. Проявляю слабость и покупаю Стих за два шиллинга, но прошу, чтобы ко мне больше никого не присылали, поскольку я не могу позволить себе такие расходы. Безработный заверяет меня, что ни за что так не поступит, и уходит.

Снова трезвонит звонок, на этот раз не прекращая. Гляжу на него, охваченная ужасом. Снизу видно только какие-то две загадочные жестянки и несколько проводков. Встаю на стул, чтобы рассмотреть получше, но пугаюсь, что меня может ударить током, и слезаю. Прибегает домработница с верхнего этажа и две незнакомые соседки – из цокольного и говорят, что надо позвать Мужчину. Под продолжающийся оглушительный звон сочиняю в уме ироническую статью о Феминизме. Приходит мастер, говорит, что да, так, мол, он и думал, и мгновенно утихомиривает звонок, очевидно, одной только мужественностью.

Сердита настолько, что никак не могу приняться за дела.

7 октября. Совершенно нетипичная выходка Роуз, с которой у нас давно запланирован совместный ужин сегодня вечером. Решаю, как добраться до места: то ли автобусом до Портленд-стрит, то ли на метро до Оксфорд-Серкус, но тут звонит замужняя племянница Роуз (молодая, современная, живет в Хартфордшире)[299] и говорит, что их подвел лектор и сегодня вечером некому выступить на собрании Женского института. Она обратилась к Роуз, и та сразу порекомендовала меня и выразила полную готовность пожертвовать нашим ужином. (Сослаться на занятость теперь решительно невозможно.) Чуть было не говорю, что заболела гриппом, но вовремя вспоминаю, что племянница очень дальновидно начала разговор с вопроса, как у меня дела. Я ответила: «Спасибо, отлично!» – и теперь мне не остается ничего, кроме как согласиться.

(Вопрос: Стоило ради этого приезжать из Девоншира?)

В голове крутятся несколько вариантов краткого и резкого письма к Роуз, но времени нет. Успеваю только бросить зубную щетку, расческу, тапочки, губку, три книги, пижаму и грелку в саквояж (позже обнаруживаю, что забыла пуховку, и очень злюсь, но толку-то что) и отбываю на поезде в Хартфордшир.

По дороге вспоминаю все, что мне известно про племянницу Роуз: чуть за двадцать, симпатичная, талантливая, пользуется огромным успехом в обществе, умеет все, что только можно уметь: играть в игры, танцевать и так далее и тому подобное, замужем за невероятно умным молодым человеком. (Про таких говорят: «Он Сам Сделал Себе Имя», вот только не помню в чем.)

Очень хочется сейчас же поехать в обратную сторону, дабы не встречаться с таким совершенством, однако этот план невыполним, поскольку поезд идет без остановок.

Племянница встречает меня на станции (ее наряд превосходит все, какие у меня когда-либо были и будут) со всем возможным радушием, благодарит за приезд и спрашивает, о чем будет мое выступление. Отвечаю, что о Любительском Театре. Племянница неубедительным тоном говорит, что это просто отлично, но добавляет, что в институте уже есть большая Театральная Студия, им регулярно ставит спектакли известный актер, муж Заместителя Председателя, и они заняли одно из первых мест на недавнем всеанглийском конкурсе сельских любительских театров.

Естественно, падаю духом и бормочу, что тогда, наверное, лучше рассказать о чем-то другом, например о книгах. Звучит жалко, и я уверена, что племянница тоже так думает, хотя и остается неизменно приветливой. Она уверенно ведет автомобиль в темноте, прекрасно справляется со сложным заездом в гараж, извлекает мой саквояж и удивляется, какой он Тяжелый (не признаю́сь, что там книги, иначе это будет выглядеть так, будто я решила, что у нее дома их недостаточно). Меня проводят в совершенно очаровательный дом, обставленный по последней моде. Подозреваю, что там имеются все возможные приспособления, которые когда-либо были изобретены для облегчения домашнего труда. Это подозрение тут же подтверждается.

Больше всего меня впечатляет ванная – мрамор, черно-белая плитка, ослепительная чистота… С сожалением, но оттого с не меньшей любовью вспоминаю гораздо худший вариант такого же помещения у меня дома: облупленные кое-где стены, латунные ручки, которые горничная чистит, только когда они совсем позеленеют, на стенах – разномастные кустарные полочки с невероятным скоплением полупустых флакончиков, баночек талька и пачек мыла.

Племянница демонстрирует мне своих детей: очаровательного маленького мальчика и ангелоподобного грудничка – у обоих, конечно, кудряшки. Не могу придумать, чем бы похвастаться в ответ на вежливый вопрос о Робине и Вики, поэтому просто говорю, что они в школе.

(NB. Викторианская теория материнской гордости окончательно дискредитирована. Любовь – да. Гордость – нет.)

Садимся ужинать – племянница переоделась в голубое платье, которое ей идет и, разумеется, полностью соответствует случаю. Пытаюсь выглядеть как можно лучше в старом красном платье с маленькой красной береткой, которая мало того что меня не красит, так еще и безнадежно старомодна, и вместо забытой пуховки применить губку из старой компактной пудреницы. Результат не радует.

Ужинаем все вместе (меня представляют мужу – такому же молодому) и говорим о Роуз, общих друзьях, «Время не ждет» и новейших пылесосах «Электролюкс»[300].

Собрание в институте проходит довольно успешно – на этот раз поразительно талантливая натура племянницы Роуз проявляется в роли председателя. Я говорю о Книгах и трижды вызываю одобрительный смех у слушателей, рассказав абсолютно неуместные анекдоты. Меня представляют фетровой шляпке и шубе, фетровой шляпке и голубому джемперу, фетровой шляпке и твидовому костюму и так далее. Их имена остаются для меня тайной, так же как и мое – для них.

(Действительно ли с этим досадным и привычным положением вещей ничего нельзя поделать? Существует мнение, что проблема полностью решена в Америке: там выступающих представляют публике достаточно громко и зачастую добавляется краткая биографическая справка. Хочу в Америку.)

Племянница любезно интересуется, не устала ли я. Отвечаю, что нисколько (неправда). Вскоре мы едем домой, и я ложусь спать. Гостевая комната восхитительна во всех отношениях, кроме того, что в ней нет мусорной корзины. Этот единственный недостаток в обстановке полного совершенства приносит некоторое облегчение.

8 октября. Попытки связаться с Роуз по телефону оказываются безуспешными, поскольку ее домработница неизменно отвечает, что хозяйки нет дома. Что ж, логично. Решаю, что не надо больше унижаться, и пусть Роуз сделает первый шаг.

В связи с этим решением испытываю крайне противоречивые чувства на ланче с виконтессой, которую в свое время Роуз мне и представила. Виконтесса только и делает, что расточает ей комплименты, а я разрываюсь между естественным побуждением ответить и обидой на Роуз за ее поступок.

В остальном ланч проходит успешно. Новую шляпку не купила, но это не страшно, поскольку виконтесса снимает свою почти сразу же, чем демонстрирует явное равнодушие к головным уборам.

10 октября. Возникает небольшая бытовая проблема сугубо прозаического свойства, связанная со скоплением мусора в так называемом заднем дворике на Даути-стрит. Все мусорные баки неизменно полны до краев, и я убеждена, что кто-то постоянно вытряхивает свои мусорные корзины в мои баки, поскольку не припомню, чтобы выбрасывала банановую кожуру, расколотое бело-голубое блюдце, страницы «Судебно-полицейского вестника» и ржавый жестяной чайничек, весь в дырках.

С отвращением размышляю над этим феноменом, но не могу заставить себя выложить чужой мусор, так что пропихиваю свой вклад ручкой от перьевой метелки и ухожу.

13 октября. После ланча ощущаю необычную тягу отправиться к Роуз и потребовать объяснений насчет ее недавнего странного поведения.

Роуз дома, и ее радушное приветствие остужает мой пыл, но я снова собираюсь с духом и твердо заявляю, что Все Это, Конечно, Хорошо, но как насчет того вечера в Женском институте? Роуз заметно бледнеет, но просит меня спокойно сесть и объяснить, что я имею в виду. Очень злюсь на «спокойно», поскольку это звучит так, будто обычно я разношу мебель в щепки. Не без ехидства отвечаю, что очень постараюсь не переполошить соседей. С досады машу рукой и нечаянно опрокидываю столик, на котором кто-то по глупости оставил увесистые фолианты, незакрытые сигаретные пачки и две пепельницы. Молча собираем все это с пола. Труднее всего извлечь раскатившиеся сигареты из-под дивана и электрического камина. Наконец мы садимся в кресла так, что нас разделяет большой персидский ковер, и сердито смотрим друг на друга.

Поражена, что Роуз вообще смеет смотреть мне в глаза, о чем немедленно ей сообщаю. За этим следует долгий и мучительный диалог, в ходе которого выясняется, что ни одна из сторон не способна придерживаться главной темы. Не хочется оценивать даже примерное количество и характер высказанных друг другу соображений, совершенно не относящихся к делу, но точно помню, что среди прочего Роуз утверждала следующее: (а) тщательный психоанализ еще много лет назад выявил бы, что я так и не повзрослела; (б) туфли на таких высоких каблуках – нелепость; (в) Роберт – просто святой, раз терпит все это; (г) пожалуйста, Роуз хоть сейчас признáет, что Пишу я хорошо, но Игра на Фортепиано? – нет уж, увольте.

В свою очередь, не стану отрицать, я за вечер сообщила Роуз, что: (а) опрятной ее никак не назовешь – только посмотрите на эту комнату! (б) импульсивность – это одно дело, а полная бесцеремонность – совсем другое; (в) поездка в Америку не делает человека экспертом во всех вопросах; (г) это, конечно, было давно, и вообще – не хочется ей напоминать о том случае, когда она так рассердилась из-за дурацких ирисов.

К сожалению, в какой-то момент я все же даю волю слезам, но это, разумеется, просто от злости. Роуз неожиданно говорит, что кофе наверняка поможет, и звонит в колокольчик. В растрепанных чувствах иду в ванную привести себя в порядок. Слезы мне совершенно не идут. Интересно, как это кинозвездам удается выглядеть хорошо, даже когда они плачут? Расхожая версия с глицерином меня совершенно не устраивает. Возвращаюсь в гостиную. За время моего отсутствия Роуз чрезвычайно предусмотрительно включила граммофон. Молча слушаю «Рапсодию в блюзовых тонах»[301] и постепенно успокаиваюсь.

От восхитительного кофе становится еще лучше. Снова могу смотреть в лицо Роуз, на котором теперь читается раскаяние. Хором говорим, что Так Нельзя и давай больше не будем никогда ссориться, что бы ни случилось. Сразу воцаряется полная гармония, я целую Роуз, и она говорит, что все это целиком и полностью ее вина, а я возражаю, что моя, и мы обе соглашаемся, что вовсе не имели в виду того, что тут наговорили.

(Позже в голову приходит здравая и слегка циничная мысль: раз мы обе вовсе не имели в виду того, что наговорили, значит вечер был пустой тратой нервных сил, – но дальше думать об этом не хочется.)

Совершенно обессиленная, иду домой. Там меня ждет письмо от Вики с маленьким рисунком, изображающим слоника. Рисунок кажется мне определенно оригинальным и даже в чем-то модернистским, но из письма выясняется, что это Стол, накрытый к Ужину. Еще пришло сообщение от Литературного Агента, который пишет, что с огромным нетерпением ждет мою новую рукопись. (Остается надеяться, что он действительно получает удовольствие от предвкушения, поскольку такими темпами ему, скорее всего, придется еще подождать.)

Также меня ожидает уже почти привычный лиловый конверт с серебряными инициалами и написанное небрежными каракулями приглашение от Памелы Прингл отобедать у нее и познакомиться с полудюжиной дорогих друзей, которые просто обожают мое сочинение. Настроена скептически, но приглашение приму, поскольку мной движет низменный мотив – поглядеть на дорогих друзей и еще более низменный – сэкономить, из-за чего я вынуждена соглашаться на бесплатные обеды и ужины, кто бы их ни предложил.

16 октября. Престранная ситуация складывается с Банком, совсем нелояльно относящимся к вовсе крошечному превышению кредита. Прихожу на беседу с Управляющим, и тот сожалеет, что на моем счете уже некоторое время не наблюдается никакого Положительного движения. Не без некоторой горячности заверяю его, что он и представить не может, как я-то об этом сожалею. Тут разговор заходит в тупик. Управляющий (ума не приложу, почему он счел это хорошей идеей) неожиданно открывает большую папку и зачитывает мне отрывок из переписки с неким малопривлекательным персонажем (по словам Управляющего – его Начальником), где тот велит ему надавить на клиента (то есть на меня). Хорошо, говорю я, он надавил, так что ему не о чем беспокоиться. Тем не менее полного взаимопонимания мы не достигаем, и расстаемся в мрачном настроении.

По дороге домой предаюсь фантазии о том, как выигрываю в Ирландскую лотерею[302] несколько сотен тысяч фунтов, и чуть не оказываюсь под колесами обшарпанного грузовика с углем.

18 октября. Иду в «Вулвортс» за бумажными платками (явно начинается простуда) и не могу удержаться от покупки шестипенсовой пластинки с песенкой под названием «Поджидал под деревом, встретил за углом»[303]. Мелодия очень привязчивая, стихи определенно вульгарные, но не лишены привлекательности. В качестве оправдания, конечно, буду говорить, что купила пластинку детям.

(NB. Самопознание – штука, возможно, полезная, но почти всегда до некоторой степени неприятная.)

Решаю, что не дам простуде разыграться хотя бы до конца завтрашнего обеда у Памелы, и предпринимаю неимоверные усилия для того, чтобы собрать все для этого необходимое: кувшин, кипяток, пузырек бальзама и большое банное полотенце. Все портит одно неловкое движение, вследствие которого кипяток с бальзамом из кувшина попадает мне прямо на пижаму. Конечно, обжигаюсь, на коже появляется зудящее красное пятно размером дюймов шесть. Стараюсь сохранить присутствие духа и вспоминаю, что ожоги Лечат Маслом, но его в доме нет. В голову некстати приходит цитата: «Масло было – высший сорт, – смиренно сказал Заяц…»[304] Вместо масла обильно намазываюсь вазелином и, превозмогая боль и простуду, ложусь спать.

19 октября. Превратности Судьбы – штука любопытная и необъяснимая. Почему сильный насморк нападает на меня именно тогда, когда я в качестве довольно успешной писательницы приглашена на светский прием к Памеле Прингл? Тайна, Покрытая Мраком.

Чрезвычайно долго раздумываю, в чем пойти. Выбираю Голубое платье, потом переодеваюсь в Клетчатое, но решаю, что в нем похожа на швейцарскую сиделку, и снова возвращаюсь к Голубому. Уже не в первый раз жалею, что мою главную претензию на индивидуальность – Меховое Манто – придется оставить в прихожей.

Как обычно, приезжаю на Слоун-стрит автобусом номер 19 и снова оказываюсь у богато украшенной фиолетовой двери. Меня проводят в пустую гостиную, где я в полной тишине раздумываю над тем, как же верна максима, что Приезжать Раньше Времени – Провинциальный Тон. Вскоре в комнату входит незнакомая дама в черном платье с кружевным воротником, к которому пришпилена громадная изумрудная брошь. Дама очень приветливо здоровается со мной, и мы разговариваем о погоде, Ганди[305] и французских пуделях. (Откуда пудели-то? В гостиной больше никого нет, и непонятно, какая ассоциация навела нас на эту тему.)

Появляются еще две незнакомые дамы в черном, и мое Голубое платье начинает слишком уж выделяться. Очевидно, что все гостьи хорошо друг друга знают и встречались на прошлой неделе за ужином, вчера вечером – за Игрой в Бридж, а сегодня утром – на Выставке Живописи. Никто не говорит ни слова о Памеле, и на меня вдруг накатывает сильный и безотчетный страх, что я перепутала квартиры. Лихорадочно оглядываю комнату в поисках знакомой мебели, и какая-то дама с эгреткой и в жемчугах спрашивает, что, мол, совсем не хватает той очаровательной лошадки? Отвечаю, что нет, не совсем (чистая правда), и пытаюсь понять, в своем ли дама уме. Дальнейший разговор проясняет, что речь о скульптуре из мыльника.

(Вопрос: Что такое мыльник? В голову приходит какая-то неуловимая ассоциация с лордом Дарлингом[306].)

Меня все больше волнует то, что не появляется Памела П., особенно потому, что прибывают еще три гостьи: черное платье-костюм, черный жакет с юбкой и черный крепдешин с оранжевыми ногтями. (Мое Голубое платье теперь кажется жалким подобием разноцветной одежды Иосифа[307], причем столь же ветхозаветным.)

Все дамы обращаются друг к другу по имени и активно сплетничают про общих друзей, ни об одном из которых я раньше не слышала. Во время обсуждения некоего приятеля по прозвищу Волоокий, у которого инфлюэнца, на меня нападает неистовый приступ чихания. Все в ужасе смотрят на меня, и в разговоре происходит заминка.

(NB. Оптимистичное убеждение, что двух платков на день хватит, оказывается в текущих обстоятельствах совершенно неоправданным. Не забывать об этом впредь!)

Дверь неожиданно открывается, и в гостиную впархивает Памела Прингл, которую я уже не чаяла увидеть. Она целует каждую гостью, спотыкается об маленькую собачку (которая появилась из ниоткуда, только чтобы об нее споткнулись, и тут же вновь исчезает в никуда) и восклицает, мол, тут уже все со всеми знакомы, она, конечно, ужасная хозяйка, но никак не могла уйти от Амедé, он же такой душка! (Решаю, что Амедé – еще одна маленькая собачка, но выясняется, что Парикмахер.)

Обед подан. Мы все демонстрируем приличествующую нерасторопность и толпимся у порога, соревнуясь в самоуничижительной скромности, но наконец следуем в столовую за Памелой. Мне отведено место рядом с ней – довольно незаслуженная привилегия, которая наверняка предназначалась кому-то другому. По другую руку от меня восседает крайне элегантная дама в черном крепдешине.

Она говорит, что восхищена моей книгой. И муж тоже. А свояченица, которая очень Умна и Хвалит только то, что ей Действительно Нравится, сочла книгу весьма замечательной. Высказавшись по этому поводу, моя собеседница тут же принимается рассказывать о своей недавней поездке в Париж, и я вынуждена заключить, что ее собственные критерии искренности гораздо ниже, чем у свояченицы.

Делаю вид, что знаю Париж так же хорошо, но вижу, что мне это не удается ни в малейшей степени.

Памела восторженно вопрошает крепдешиновую даму, видела ли та в Париже Жоржа и модели из его новой коллекции. Дама качает головой и говорит, что коллекции еще нет и вообще Жорж никогда не показывает весенние модели как минимум до декабря, что мне кажется логичным, но все остальные воспринимают эту новость как личное оскорбление, а Памела заявляет, что серьезно подумывает о том, чтобы обшиваться у Гастона, а не у Жоржа. Гостьи в ужасе охают. С легкостью изображаю возмущение и ужас, потому что мне как раз очень хочется чихнуть.

(Теперь оба платка насквозь мокрые, и еще до конца дня на губе выскочит простуда.)

Разговор вращается вокруг Парижа, похудания (тема совершенно неактуальная, поскольку никто из присутствующих не может весить больше сотни фунтов[308] – в лучшем случае) и особы по имени Диана, которая увела второго мужа у некоей Тетси. Все сходятся в том, что это совершенно закономерный итог, но не приводят ни одного веского довода в пользу этого утверждения, за исключением того, что Тетси, конечно, душка, но про нее никак не скажешь, что она одевается со вкусом.

(В отличие от остальных присутствующих, с Тетси у меня есть хоть что-то общее, но, пожалуй, все же не стоит думать о людях в таком язвительном ключе.)

Стоит нам приняться за совершенно восхитительный десерт Coupe Jacques[309], как Памела заговаривает со мной о книгах, ни одной из которых я еще не читала, поскольку все они вышли пять минут назад. Чувствуя, что должна высказать экспертное мнение и «сделать усилие», как миссис Домби[310], припоминаю отзывы критиков из вчерашнего номера «Время не ждет».

Почти подсознательно спрашиваю себя: как это Памеле и ее подругам удается рассуждать о книгах, которых ни одна не читала? Вот загадка!

Возвращаемся в гостиную. Снова чихаю, но левый уголок второго платка оказывается относительно сухим, что несколько утешает, пусть и ненадолго.

Испытываю немалое облегчение, когда владелица изумрудной броши говорит, что очень-очень сожалеет, но должна бежать, потому что сама все это затеяла и без нее не начнут. «Все» может означать что угодно: от Нового Перманента до специального театрального показа для королевской семьи в Букингемском дворце, но этого уже не узнать, поскольку она отбывает без дальнейших объяснений.

Делаю попытку откланяться. Выходит жалко, потому что не придумывается ни одного предлога уйти, кроме того, что мне хотелось это сделать почти с тех пор, как я пришла, – но так, естественно, говорить нельзя. Памела объявляет, что мое присутствие Весьма Украсило обед, и на этом мы расстаемся.

Дома сразу ложусь в постель, а домработница из верхней квартиры заботливо приносит горячий чай с корицей. Так рада, что даже не задаюсь вопросом, кому он по праву предназначался.

23 октября. Телефон звонит в совершенно неурочный час – двадцать три восемнадцать, – и крайне взволнованный голос спрашивает, я ли это. Даю утвердительный ответ и сухо объясняю, что давно уже легла спать. Памела П. (ну кто ж еще) говорит, что попала в очень большую беду, но подробностей рассказать не может. (Меня вытащили из постели, но отказываются объяснять зачем?) Далее Памела спрашивает, могу ли я, что бы ни случилось, поклясться, что она провела вечер со мной, в моей квартире, а то, если я откажусь, случится такое… (Какое – она опять же сказать не может.) Но Памела знает, что я буду (и всегда была) сущим ангелом и не смогу отказать ей в таком кро-о-шечном одолжении, поскольку речь о жизни и смерти.

Совершенно ошеломлена и, чтобы выиграть время, осторожно спрашиваю, где Памела провела вечер на самом деле. Сама же понимаю, что вопрос бестактный, да и трубка издает сдавленный вскрик. Хорошо, говорю, это не важно, но прошу хотя бы намекнуть, кто может интересоваться вечерними перемещениями Памелы и с какой целью. В ответ Памела сокрушается, мол, она – самая непонятая женщина в мире, и, не правда ли, мужчины – грубые животные? Среди них нет ни одного, ни единого по-настоящему терпимого, понимающего и с широкими взглядами. Всем нужно Только Одно.

Довольно трудно воспринимать такое по телефону, вдобавок сосредоточиться мешает то, что я мерзну и пытаюсь, не отнимая трубки от уха, дотянуться до выключателя электрического камина. Человеческое тело отличается удивительной гибкостью, и все же в ходе этого маневра я едва не падаю, но вовремя восстанавливаю равновесие и успеваю услышать, как Памела в трубке говорит, что, если я ее выручу в этот единственный раз, она никогда, никогда не забудет мою доброту. Ведь ей больше совсем некого попросить. (Вовсе не уверена, что это комплимент.) Хорошо, отвечаю, если меня спросят, я готова подтвердить, что Памела провела вечер здесь, со мной, но надеюсь, не спросят, и Памела должна понимать, что я делаю такое в первый и последний раз. Памела отвечает уклончиво, но тут строгий голос оператора говорит, что Три Минуты Истекли и хотим ли мы еще Три. Мы хором отвечаем, что нет, и в трубке резко становится тихо.

Снова заползаю под одеяло, чувствуя себя так, будто меня привязали к льдине и протащили за повозкой. Престранное и пренеприятное ощущение. Всю ночь ворочаюсь и не могу уснуть, так как мысленно раскручиваю цепочку событий, в конце которой меня судят в Олд-Бейли[311] за лжесвидетельство и признают виновной, или же воображаю другой сценарий: в дверь звонят и стучат – это пришел муж Памелы П., решительно настроенный выудить из меня информацию о местонахождении своей супруги.

Несколько раз забываюсь тревожным сном, а утром встаю с сильной головной болью, нездоровым цветом лица и отчетливым чувством вины. Последнее действует на меня столь сильно, что я пугаюсь наивных и искренних писем от Робина и Вики и, мучимая совестью, чуть не пишу им, что они не должны больше со мной общаться. Завтрак восстанавливает душевное равновесие, и я решаю предать весь этот эпизод забвению. (NB. Яркий пример того, насколько тщетна человеческая решимость, поскольку я весь день прокручиваю в голове разговор с Памелой П. и сочиняю увещевательные речи, одну лучше другой.)

Роберт пишет кратко, но в постскриптуме интересуется, не думала ли я еще о том, чтобы вернуться домой. Мысль, что он соскучился, вызывает радостное волнение.

25 октября. Иду на ланч с Литературным Агентом, отчего кажусь себе важной персоной. Мне указывают на нескольких известных писателей, которые в основном выглядят довольно неказисто, но не стоит судить людей по внешности. Литературный Агент говорит, что, кстати, у него в офисе лежит чек для меня на небольшую сумму, и спрашивает, надо ли его прислать. Так же небрежно отвечаю, что да, можно и прислать, а после бегу домой и пишу Управляющему Банком, что помню о нашей прошлой беседе и вскоре им поступит Денежный Перевод. И звучит хорошо, и никакие конкретные даты не названы.

27 октября. Прохладный ответ из Банка, Управляющий пишет, что письмо Получено и информация Принята к Сведению. Очень разочарована таким отсутствием энтузиазма, ведь при обсуждении минуса на счете Управляющий куда более красноречив. Серьезно подумываю о том, чтобы так ему и написать.

Недолгое общение с абсолютной незнакомкой посреди Пиккадилли-Серкус весьма любопытным и неожиданным образом повышает мою самооценку. Успешно преодолеваю половину дороги, останавливаюсь на островке безопасности, и тут мне в ухо говорят, что следовали за мной от самого тротуара (такое ощущение, что это было несколько часов назад) и хотели бы с моей помощью столь же безопасно добраться до улицы Хеймаркет[312]. Оборачиваюсь и вижу бедно одетую даму, которая держит в руках три свертка, две библиотечные книги, маленький зонтик и одну перчатку. Отвечаю: «Да-да, конечно», гадая, понимает ли дама, на каких шатких основаниях строится ее доверие ко мне. Ныряю в поток автомобилей, командую: «Посмотрите направо», «Посмотрите налево» – и благополучно достигаю тротуара. С ужасом обнаруживаю, что бедно одетой дамы нет рядом и нигде не видно. Этот случай становится еще одной неразрешимой загадкой, коих так много в жизни.

Выбираю новый костюм (жакет и юбка сшиты не на заказ, но сидят отлично) и красивый черный пояс из замши. Перемериваю по меньшей мере восемнадцать шляпок. Очень навязчивая продавщица каждый раз говорит, что я выгляжу Превосходно, хотя мы обе знаем, что это не так. Наконец выбираю шляпку с полями. Продавщица говорит, что такие сейчас совсем не носят, но кто знает, мода может вернуться в любой момент. Роберту отправляю баночку pâté de foie gras[313], купленную на Пиккадилли у «Джексона»[314].

31 октября. Письма снова дают серьезную пищу для размышлений. Роберт явно желает, чтобы я поскорее вернулась домой, и пишет (довольно трогательно), что наш дом виден с холма возле Плимута и я могу сама в этом убедиться. Никогда не пойму, зачем высматривать дом из такой дали, если никто не мешает встать гораздо ближе, например на теннисном корте. Понимаю, что мужская точка зрения на этот вопрос, как и на многие другие, отличается от моей, но очень приятно, что дорогой Роберт думает обо мне.

Жена Нашего Викария присылает открытку с видом Линкольнского собора[315], на обратной стороне которой напоминает, что у нас в четверг Ежемесячное Заседание, и пишет, что ей кажется, будто я уехала давным-давно, но главное, чтобы я хорошо провела время, а много она сейчас написать не сможет, потому что как раз забирают почту, но если я окажусь рядом с собором Святого Павла[316], то не могла бы я зайти в книжную лавочку на углу и проверить, что с теми экземплярами брошюры Нашего Викария, которые у них продавались летом. Но специально ради этого, конечно, туда идти не надо. На верху открытки приписка с просьбой заглянуть в «Джон Баркерс»[317], если буду проходить мимо, и поинтересоваться стоимостью филейного кружева. Главное – только не в ущерб своим делам! Поверх адреса добавлено, что Роберт выглядит очень одиноким. (Подчеркнуто, и три восклицательных знака, очевидно означающих крайнее изумление. Почему?)

2 ноября. С сожалением отмечаю у себя отсутствие всяческого удивления по поводу того, что интересные приглашения посыпались на меня именно тогда, когда я твердо решила вернуться домой. Однако никаким обстоятельствам не будет позволено помешать мне отбыть из Лондона в назначенный день, а Роберту – встретить меня на станции в 16:18 во вторник, как он пообещал в записке на обрывке листка из блокнота.

Покупаю два чехла в желто-белую клетку – очень дешевых, – чтобы накрыть мебель в квартире на время моего отсутствия. Продавец переспрашивает, точно ли мне хватит двух, и я отвечаю, что дома у меня полно других чехлов. Абсолютная и неприкрытая ложь, за которую мне очень стыдно.

3 ноября. Очередной телефонный разговор с Памелой П. на этот раз носит менее сенсационный характер. Памела просто говорит, что туман пробуждает в ней суицидальные мысли, и в последнее время ей так не везло в Бридж, что она проиграла двадцать три фунта за два вечера, и не считаю ли я, что, когда дела идут столь плохо, остается лишь полностью сменить обстановку? Отвечаю, что, конечно, абсолютно ничего другого не остается, и мысленно прибавляю, что стоит мне не занять никакого места в ежегодном деревенском турнире по висту, так сразу хочется сбежать за границу. Сомерсета[318]. Однако эта фраза пополняет сонм невысказанных острот.

Спрашиваю Памелу, куда же она отправится ради смены обстановки, и она, к моему изумлению, отвечает: о, на Багамы. Но это если Уодделл согласится, пока что он упрямится и настаивает на Пиренеях. Осторожно интересуюсь, мол, разве Пиренеи по-своему не прекрасны? Памела восклицает: «Ой, нет!» – таким тоном, что сразу понятно: она совершенно не в восторге от перспективы поехать в Пиренеи. Дело в том, что на Багамах живет ее очень хороший приятель, который страшно хочет, чтобы она приехала. И правда, в Лондоне все настолько ужасно, что порой она не видит другого выхода, кроме как Сбежать. (В это я могу поверить, но все равно считаю, что Багамы – перебор.) Однако пока что Памела хочет знать, свободна ли я сегодня днем, поскольку она услышала про замечательную ясновидящую и хочет к ней съездить с кем-то, кому полностью доверяет. Только ни слова Уодделлу. Хочется ответить, мол, уже понятно, что последнее условие распространяется на любую деятельность Памелы, но вместо этого говорю, что я тоже хочу проконсультироваться у замечательной ясновидящей. Решаем, что так и поступим, а еще я приглашаю Памелу сначала пообедать в моем Клубе, и она бурно соглашается.

Все оставшееся до встречи время жалею об этом приглашении.

6 ноября. Несколько совершенно беспрецедентных часов с Памелой Прингл. Обед в моем Клубе проходит не совсем удачно, поскольку выясняется, что Памела худеет и из всего меню ей подходит только оранжад. Но она терпеливо ждет, пока я разделаюсь с курицей в соусе и ананасовым пирогом, и рассказывает мне о поистине прекрасном человеке, который отлично разбирается в диких животных. И совершенно бескорыстно обожает ее уже много лет. Прямо как в романах. Сегодня утром от него пришло письмо, и как я считаю, нужно ли ответить? Потому что вот уж кем она точно никогда не была (и не могла бы быть), так это женщиной, которая водит мужчин за нос. «Веди, свет добрый»[319], рассеянно замечаю я и тут же спохватываюсь, что это богохульно и бесчувственно. Однако Памела нисколько не обижена и рассказывает про умнейшего приятеля-дипломата, который звонил утром из Гааги и прилетает на следующей неделе исключительно ради того, чтобы поужинать и потанцевать с Памелой в «Беркли».

Заканчивается все прозаическим образом: я плачу за обед и провожаю Памелу в маленькую и тесную уборную, где она красит губы оранжевой помадой, забывает кольца на раковине, и ей приходится за ними возвращаться, хотя нас уже ждет такси.

Мы уже «совсем уходим», но тут нас догоняет портье и говорит, что если кто-то из нас миссис Прингл, то ее просят к телефону, и Памела опять убегает. Спустя десять минут возвращается и просит прощения, мол, она дала этот номер одному очень хорошему другу, который хотел позвонить ей в обед, а на Слоун-стрит не всегда дозвонишься, и нет, ей-то скрывать нечего, но люди могут всякое подумать, а Памела ужасно боится, что кто-нибудь все превратно истолкует. Я говорю, что да, немудрено, потом думаю, что это прозвучало грубовато, но все же не жалею о сказанном.

Приезжаем на незнакомую улочку в Сохо, отпускаем такси (Памела настаивает, что платит она, и отваливает водителю огромную сумму) и поднимаемся по невероятно грязной лестнице на третий этаж, где ужасно воняет газом. Памела спрашивает: как по-моему, правильно ли мы поступаем? Я бодро, но неискренне отвечаю, что да. В квартире нас встречает анемичный кудрявый юноша. Он исчезает за зеленой бархатной ширмой, вскоре снова появляется и объявляет, что мадам Инес готова нас принять, но только по одной. Памела вынуждает меня идти первой. Я бросаю на нее многозначительный взгляд, выражающий отнюдь не восхищение, и иду за ширму.

За этим следует интервью с неприятного вида сивиллой. Она неотрывно глядит в большой стеклянный шар и говорит, что я познала горе (интересно, кто не познал?) и что я жена и мать. Сказано одно сразу после другого, разумеется, ненамеренно. Далее идет длинный вдохновенный монолог, в котором практическую пользу имеют разве что следующие утверждения: (а) совсем скоро меня ждет неприятность (если это очередная смена кухарки, то да); (б) мой ребенок в будущем прославится (почти уверена, что речь о Вики); (в) через три года я сорвусь с якоря, устремлюсь к новым берегам и перейду все допустимые границы.

Ничто из этого не кажется мне правдоподобным. Благодарю ясновидящую и уступаю место Памеле. За этим следует длительное ожидание, во время которого Памела по меньшей мере трижды вскрикивает за ширмой. Наконец появляется, крайне взволнованная, швыряет фунтовые купюры направо и налево и говорит, что надо скорее отсюда убираться. Сбегаем, будто совершили преступление, и, не успев отдышаться, запрыгиваем в первое попавшееся такси.

Памела рыдает у меня на плече и говорит, что мадам Инес сказала, мол, она – реинкарнация Елены Троянской и в ее жизни никогда не будет покоя. (Последнее я и сама могла бы сказать ей бесплатно.) Еще мадам Инес напророчила, что вскоре к Памеле придет Любовь и полностью изменит ее жизнь. Внутренне ужасаюсь, но предлагаю выпить чаю.

За чаем Памела признается, что ей не понравилось то, как мадам Инес говорила о ее прошлом. Неудивительно.

Расстаемся на Слоун-стрит, и я иду домой собирать вещи.

7 ноября. Даути-стрит осталась позади, желто-белых чехлов хватает, чтобы накрыть всю квартиру, и Роберт встречает меня на станции. Он явно рад меня видеть, но говорит мало и лишь в гостиной после ужина неожиданно замечает, что Скучал По Мне. Приятно удивлена и хотела бы узнать, в чем это выражалось, но Роберт молчит, и мы возвращаемся к своим занятиям: радио и «Таймс».

13 апреля. Прошло необъяснимо много времени с тех пор, как я в последний раз уделяла внимание своему дневнику. Однако эти пять месяцев не отмечены никакими особенными событиями, кроме запоздалых ответных визитов в период с января по март (днем и в хорошую погоду, чтобы хозяев наверняка не было дома) и неудачной попытки научиться готовить за двенадцать уроков по переписке.

Финансовое положение определенно непростое, и его усугубляют очень некстати пришедшие Налоговые Квитанции, но Роберт указывает на то, что оплатить их нужно до 28 мая, так что я необоснованно испытываю облегчение. Вопрос: Почему? В качестве ответа уже не впервые напрашивается аналогия с мистером Микобером[320].

15 апреля. Фелисити Фэрмид пишет, что, если можно, она бы хотела приехать к нам на несколько дней, и ничего, если она позже сообщит каким поездом? Число либо 18-е, либо 19-е, но если неудобно, то 27-е, только в этом случае ей придется ехать Южной железной дорогой[321], а не Западной[322]. Пишу ответ на пяти страницах, что это было бы чудесно, только не 27-го, потому что в этот день Роберт едет на автомобиле в Кредитон. Что касается железной дороги, то как ей удобнее, хотя нам проще Южной.

Чувствую, что это лишь начало длительной переписки, полной запутанных договоренностей. Опасение подкрепляет телеграмма, полученная от Фелисити днем: «Не бери расчет вчерашнее письмо могу приехать двадцать первого если удобно напишу вечером».

Ничего не говорю Роберту, но, к сожалению, именно он принимает по телефону новую телеграмму от Фелисити: «Сожалею планы изменились напишу».

Роберт никак это не комментирует, но в семь часов отбывает на собрание Британского легиона[323] и возвращается только в полночь. Мы с Касабьянкой ужинаем tête-à-tête и разговариваем о собаководстве, романах Э. Ф. Бенсона[324] и англиканской церкви, в отношении которой Касабьянка настроен оптимистично. Как только мы уходим в гостиную слушать радио, появляется Робин в пижаме и говорит, что отчетливо слышал за окном грабителя. Даю Робину апельсин, избегая при этом взгляда (неодобрительного) Касабьянки. Недолго посидев у огня, Робин уходит, и больше про грабителя ничего не слышно. Каким-то удивительным образом гостиная до самых дальних уголков пропитывается запахом апельсина.

19 апреля. Фелисити еще не приехала, и наша оживленная переписка продолжается. Уже давно не говорю Роберту, какой поезд нужно встретить.

Получаю приятное письмо от известной писательницы, с которой лично не знакома. Она пишет, что у Нас Много Общих Друзей, и приглашает отобедать у нее на следующей неделе и взять с собой, кого захочу. Польщена, принимаю приглашение от своего имени и от имени Фелисити. (NB. Написать Фелисити открытку о том, какая честь ей выпала. Возможно, это поможет ей определиться с планами.) Остальная корреспонденция: Вторичный Счет к Оплате от «Фриппи и Коулмена» с очень кратким словесным сопровождением; гораздо более пространное послание, автор которого опасается, что я забыла о предстоящей Благотворительной Ярмарке (о которой я прекрасно помню, уже пожертвовав две шляпки, три пояса для чулок, разваливающуюся каминную решетку и скамеечку для ног с бабочкой), и в качестве напоминания прилагает напечатанный на машинке анонс; и просьба дать рекомендацию предпредпоследней кухарке.

Погода очень холодная и дождливая. Дети и Касабьянка ежедневно препираются насчет желательности Прогулки. В конце концов найден компромисс: Робин и Вики на велосипедах едут в горку и обратно, а Касабьянка в плаще с капюшоном, надвинутым по самые брови, шагает за ними в мрачном одиночестве. Расстроенно наблюдаю из окна за этим противоестественным положением вещей и решаю воззвать к лучшим чувствам Робина (если они обнаружатся), но не тратить красноречие на Вики.

В прихожей непонятно как и откуда возникает приблудный номер Иллюстрированного Еженедельника. Роберт спрашивает, что это за макулатура, но после обеда целый час его читает. Вики, в чьи руки еженедельник попадает после, громко хохочет: «Ой, там голая тетя!» Выясняю, что это заявление, не совсем клеветническое, относится к крупной, на всю страницу, фотографии Памелы Прингл в огромном головном уборе с перьями, лифе, расшитом драгоценностями, одной подвязке и короткой тюлевой юбке – то есть в костюме, олицетворявшем Целомудрие на недавнем благотворительном конкурсе «Добродетель сквозь века», который проводился для сбора средств в пользу женской христианской миссии в Индии.

Шутливо спрашиваю Роберта, хочет ли он, чтобы я регулярно покупала Иллюстрированный Еженедельник, на что он обезоруживающе отвечает, что да, хочет, но не этот, а в котором пишет Марш. Я переспрашиваю: «Марш?» Да, Марш. Пишет дельно и в книгах разбирается, так что мне должно понравиться. Мне нравится, но Марша не припоминаю. Роберт утверждает, что я точно его знаю – да все знают, – он ведет еженедельную колонку про книги. Меня озаряет: «А, Ричард Кинг!»[325] Роберт подтверждает мою догадку и добавляет, мол, он не сомневался, что я его знаю, да все знают, и уходит в сад.

(NB. Интуиция жены работает очень своеобразно и, должно быть, подчиняется законам, которые пока недоступны ограниченному человеческому разуму. Готовый материал для очень глубокой, возможно, научной статьи. Надо бы сделать предварительные заметки, но стирка зовет, и вместо заметок приходится думать о том, что из бельевой корзины куда-то пропало все содержимое, кроме тридцати четырех носовых платков и одного полотенца для лица. Решаю отложить статью до следующей недели.)

Стоит отпустить Этель днем на несколько часов, как начинается неизбежное нашествие посетителей, которых впускает в дом Кухарка с неподобающей формулировкой: К вам какие-то люди, мэм. «Какие-то люди» оказываются некоей миссис Поппингтон, которая весьма негуманно поторопилась нанести ответный визит, со взрослой дочерью, представленной мне как Моя Девочка. Миссис Поппингтон устраивается на подоконнике, с которого я едва успеваю убрать плюшевого мишку, пластилин и две надкушенные плитки шоколада, а Моя Девочка в течение всего визита сидит, развалившись в кресле, и читает «Панч».

Обсуждаем прислугу, холодные Восточные Ветра и обрезку тисовых изгородей. Мисс П. выражает надежду, что я хорошо знаю Йоркшир[326]. Вынуждена ответить, что нет, и разговор заходит в тупик. Зачем-то тихо добавляю – ну, мол, разве что сестер Бронте. Миссис П. встревоженно смотрит на меня и тут же начинает собираться. Моя Девочка отшвыривает «Панч», и мы с миссис П. прощаемся. Уже из машины она доверительно говорит, мол, не представляет, что я, наверное, думаю о манерах ее дочери. Могу и очень хотела бы ее просветить, но Моя Девочка сразу заводит мотор и уезжает вместе со своей родительницей.

21 апреля. Последняя порция писем, две открытки и телеграмма возвещают приезд Фелисити, однако не тем поездом, которым обещалось, и без багажа – за ним Роберту придется ехать специально. С облегчением вижу, что, несмотря ни на что, Роберт рад ее видеть, и мысленно отмечаю, что Глоток Воздуха из Большого Мира полезен живущим в деревне.

22 апреля. Чуднáя реакция Фелисити на известие, что я везу ее на обед с писательницей, прославившейся на двух континентах своим обширным и неоценимым вкладом в мировую литературу. Фелисити отвечает, что это очень мило с моей стороны, но не буду ли я против, если она останется дома с детьми? Отвечаю, что буду очень даже против. Какое-то время мы сердито смотрим друг на друга, после чего Фелисити испуганно выпаливает, что (а) не знает, что надеть, (б) не сможет поддержать в гостях разговор, (в) не хочет попасть в книгу.

Пункты (а) и (б) я возмущенно игнорирую, а по поводу (в) говорю, что на это можно не надеяться. Фелисити резко отвечает, мол, она не понимает, что я имею в виду.

Снова тупик.

Привожу последний аргумент: Касабьянка с детьми уедут в Плимут к дантисту, Роберта не будет дома, а слугам я сказала, что обед сегодня не нужен. Фелисити сдается, и я сразу же предлагаю все отменить. Она яростно протестует, и мы уходим переодеваться.

Извечный вопрос: Почему мой гардероб содержит либо верхнюю одежду, больше подходящую для арктических регионов, либо какие-то несуразные наряды, которые годятся разве что для тропиков? Золотой середины не существует.

Вынуждена удовольствоваться жакетом и юбкой из коричневого твида, желтым шерстяным джемпером – его рукава ужасно мешаются под жакетом, – желтым платком, художественно повязанным на шее, и соломенной шляпкой с блестящей лентой, причем шляпка выглядит слишком летней по сравнению с остальным нарядом. У Фелисити более удачный вариант: очаровательное платье в черно-белую клетку, короткая ворсовая куртка коричневого цвета и черная фетровая шляпка, прекрасно дополняющая образ.

Касабьянка услужливо подгоняет к крыльцу автомобиль, вымытый ради такого случая, и сообщает, что стартер, кажется, сломан, но, возможно, сработает на склоне. А рукояткой он заводить не советует – пытался, и мотор взбрыкнул. Можно подумать, мы имеем дело с опасным диким зверем, а не с дряхлым автомобилем.

Говорю Касабьянке «спасибо», детям – «пока», завожу мотор, но он тут же глохнет. Фелисити не к месту спрашивает: «Не очень-то хорошее начало, да?»

Касабьянка, Робин и Вики настроены более оптимистично. Они резво толкают автомобиль, и ближе к дороге мотор снова заводится. Через четверть мили Фелисити сообщает, что, кажется, кто-то из детей прицепился к машине сзади. Останавливаюсь, нахожу Робина и сердито его отчитываю. Он выглядит пристыженным. Смягчаюсь и говорю, что на этот раз прощаю. Он сразу веселеет, машет нам рукой и улыбается, оседлав живую изгородь.

Первые десять миль мы почти не разговариваем. Фелисити спрашивает, как поживает Та ужасная женщина, ну, которая носит нелепый плащ и читает книги. По описанию сразу угадываю, что речь идет о мисс Пэнкертон, и отвечаю, что, Бог Миловал, я не натыкалась на нее уже несколько недель. Еще мы обсуждаем летние наряды, племянников Фелисити, леди Б., которая сейчас катается на яхте по Средиземному морю, и далекие школьные годы.

После паузы в разговоре Фелисити изменившимся голосом спрашивает, подъезжаем ли мы уже. Да, подъезжаем. Перед поворотом останавливаемся, чтобы припудрить носы, и к маленькому красивому коттеджу в стиле королевы Анны[327] прибываем молча.

Нахожусь почти в таком же оцепенении, как Фелисити, и не могу понять, зачем вообще предприняла эту поездку. Оставляю машину в дальнем конце изысканного дворика, где она смотрится особенно отталкивающе и убого. Нарядная горничная в бело-лиловом платье и чепце ведет нас по коридору, отделанному узорчатыми панелями, в гостиную, которую проектировали и обставляли, не думая о затратах.

Горничная говорит, что мадам в саду, и уходит ее искать. Фелисити просит меня по-французски (почему не по-английски?): «Скажи, что я ничего не понимаю в литературе». Энергично киваю, и тут появляется прославленная хозяйка дома.

Она ведет себя приветливо и непринужденно, и мы с Фелисити постепенно выходим из оцепенения. Вскоре к нам присоединяется некая особа в голубом платье и пенсне, которую нам представляют как «моя подруга, мисс Постман». Затем появляется «моя кузина, мисс Крамп», и мы идем обедать. Сижу подле хозяйки, которая со знанием дела рассуждает о современной поэзии. Отвечаю кратко и уклончиво. Фелисити оказывается рядом с «моей подругой, мисс Постман», которая весьма неудачно начинает разговор с любезного признания, что ей очень понравилась книга Фелисити. Хотелось бы послушать, как Фелисити с жаром открещивается от причастности к каким бы то ни было книгам, но не могу, поскольку вынуждена сказать что-нибудь достаточно убедительное о Мейсфилде[328], хотя не помню ни одного его произведения.

Затем хозяйка говорит о своих книгах, «моя подруга, мисс Постман» вставляет умные хвалебные комментарии, я поддакиваю, а Фелисити с кузиной молча изображают интерес.

Таким образом мы благополучно добираемся до кофе в «лоджии», и Фелисити вдруг демонстрирует невиданный доселе талант, поскольку знает латинские и английские названия каждого куста и цветка.

Хозяйка проводит ей подробную экскурсию по саду, и они обсуждают садоводство. Мы с мисс П. следуем позади, но не обращаем внимания на флору, потому что мисс П. рассказывает, какая Карина (очевидно, имея в виду хозяйку, которую зовут Шарлотта Уолли) Идеальная и Прекрасная. И Произведения у нее Замечательные, и Стиль Письма, и Характер, и столько в ней Жизненной Энергии и Очарования!

Я без конца поддакиваю и вполне понимаю, почему Карина позвала мисс П. с ней жить. (Совершенно уверена, что ни Фелисити, ни дорогой Роуз в голову бы не пришло расхваливать меня гостям подобным образом, если бы вдруг представился случай.)

Далее мисс П. рассказывает, что они дружат уже много лет и она ухаживает за Кариной, когда та болеет. Карина не отличается крепким здоровьем и совершенно никогда не отдыхает. Поберегла бы свои силы! – сокрушается мисс П. Так нет же, мол, Отдает их Все, без остатка. Людям все время что-то от нее нужно. Не одним, так другим.

Чувствую себя виноватой и заговариваю об уходе. Мисс П. возражает, но слабо и явно одобряет этот план действий. Спрашивают Карину, но та отвечает, что нет-нет, мы непременно должны остаться на чай. Мисс П. что-то энергично шепчет, но ей говорят, мол, нет-нет, это не важно. Мы с Фелисити делаем вид, что внимательно разглядываем невзрачное желтое растение у нас под ногами. Позже мисс П. признается, что Карина должна отдыхать от всего по меньшей мере час днем, но заставить ее ужасно, ужасно трудно. То, что сегодня отдыха не будет, очевидно, наша вина, и мисс П. сохраняет удрученный и слегка возмущенный вид до нашего ухода.

Карина остается радушной до конца и провожает нас к автомобилю. Вынуждена ей признаться, что та дверца не открывается, надо с другой стороны. Она следует совету, резко захлопывает противоположную дверцу и говорит, что мы непременно должны приехать снова в скором времени. Мы отъезжаем, а она стоит, обняв мисс П. за плечи, и энергично машет нам вслед. Тут же спрашиваю Фелисити, что она может сказать о Карине. Фелисити несколько сердито отвечает, что пока ничего, так как только что довольно сильно получила от нее дверцей по ноге.

Немедленно и убедительно сочувствую, и всю обратную дорогу мы обсуждаем Карину, мисс П., кузину, дом, сад, угощение и разговор. Готова пересказать все это и Роберту вечером, но он спрашивает, были ли там мужчины, и, услышав, что Только Садовник, теряет интерес.

23 апреля. Мы с Фелисити добросовестно прочитываем все книги Карины, какие только удается найти в «бутсовской» библиотеке[329]. И надо же, одна из них посвящена «ЛЮБИМОЙ ПОДРУГЕ Д. П.», которую мы тут же идентифицируем как мисс Постман. Фелисити утверждает, что Д. означает Дейзи, а я считаю, что Дорис. Напоследок проводим фривольную аналогию с «Колодцем одиночества».

26 апреля. Трижды поменяв планы, Фелисити уезжает к своей замужней сестре в Сомерсетшир. Роберт и Вики выражают сожаление, я говорю, что мы будем скучать. Фелисити отвечает, что ей у нас очень нравится и что это единственный дом, где банные полотенца действительно большие. С удовольствием пересказываю этот комплимент Роберту и добавляю, что, значит, я не такая плохая хозяйка. Роберт со снисходительным видом спрашивает, мол, как насчет того случая, когда у нас кончилась мука прямо перед праздниками. Достойный ответ придумать не получается.

Звонит леди Фробишер и приглашает нас с Робертом на ужин в следующую субботу, поскольку к ней на выходные приедут дорогие Блеймингтоны. Я переспрашиваю: Блеймингтоны? Да-да, подтверждает она, муж очень хорошо меня знал восемнадцать лет назад и отзывается обо мне с огромным восхищением. (Хочется отказаться, даже просто чтобы не лицезреть необратимые изменения, происшедшие за восемнадцать лет.)

Однако Леди Ф. уже пообещала, что пригласит меня – и Роберта, конечно, – так что мы непременно должны прийти. Блеймингтоны будут в диком восторге. (В воображении рисуется веселая картинка: Блеймингтоны с радостными воплями приплясывают возле леди Ф., ожидая моего ответа.)

Леди Ф. продолжает, что в те дни (очевидно, имея в виду период до каменного века) я, возможно, знала его как Билла Рэнсома. Титул он получил совсем недавно. Я ахаю: «Билл Рэнсом!..» – и потрясенно замолкаю, а Леди Ф. продолжает расписывать, на какой необычайно красивой, умной, привлекательной и богатой даме женился Билл и насколько удачен их союз во всех отношениях. (Не собираюсь тут же принимать все сказанное на веру.)

Напоследок леди Ф. повторяет заверения насчет Блеймингтонов и подтверждает свою твердую убежденность в том, что они покинут пределы деревни не ранее, чем произойдет наша с Биллом встреча, и я вяло соглашаюсь с этой нелепейшей затеей.

Еще минут десять сижу возле телефона с трубкой в руке, представляя, чтó мы с Биллом подумаем друг о друге в момент вынужденной встречи, и жалея, что поддержала столь бессмысленное предприятие.

Сообщаю Роберту о приглашении, и он замечает: «Хорошо, у Фробишеров отличный кларет», но остается совершенно равнодушен к перспективе встречи с Блеймингтонами. Это меня задевает (возможно, безосновательно), и я бросаю, мол, когда-то я очень даже нравилась Биллу Рэнсому. Роберт рассеянно отвечает, что надо полагать, и включает радио. Верещу (потому что приходится перекрикивать диктора, который Передает Поздравления некоей Патрисии Трэббз из Стретема), что Билл несколько раз делал мне предложение. Роберт кивает и выходит через окно в сад.

Дверь распахивается, и в дом забегают дети в сопровождении Хелен Уиллс. Сквозняком опрокидывает большую вазу, весь пол залит водой и усыпан невероятным количеством цветков смородины. Лихорадочные попытки все собрать и вытереть перемежаются с просьбами быть осторожными и не наступать на осколки. За этим следует игра в «Счастливые семейки»[330], купание Вики и ужин для обоих детей, так что давние вольности с Биллом Рэнсомом уходят в забвение, но вновь возникают оттуда гораздо позже, когда дети спят, Касабьянка что-то бормочет над кроссвордом, а Роберт погружен в «Таймс».

Беру книгу и прочитываю несколько страниц, но осознаю, что не помню, о чем читала. Начинаю снова, но результат примерно такой же. Касабьянка неожиданно говорит, что хотел бы знать мое мнение об этой книге, и я поспешно отвечаю: О, очень хорошая! Он говорит, что тоже так думает, и, дабы прекратить этот разговор, я предлагаю помочь ему с кроссвордом.

Долго раздумываю о том, что надо как-то попасть к парикмахеру до субботы и еще неплохо бы купить новое платье, но последнее никак не согласуется с текущей финансовой ситуацией.

Спустя довольно долгое время Роберт спрашивает, не заболела ли я, и, получив отрицательный ответ, советует постараться уснуть. Поскольку именно этим я безуспешно и занимаюсь уже некоторое время, отвечать нет смысла.

(NB. Самоконтроль крайне желателен, особенно когда разыгрывается фантазия, так что надо бы непременно над ним поработать.)

30 апреля. Стоит объявить о своем намерении съездить в Плимут к парикмахеру, как домашние тут же засыпают меня просьбами и заказами. Даже Касабьянка неожиданно интересуется, не слишком ли он меня побеспокоит, если попросит купить бланк денежного перевода на три шиллинга и десять с половиной пенсов. Едко замечаю, что у нас на почте есть точно такие же, и сразу жалею об этом, поскольку Касабьянка просит прощения и кротко говорит, что да, разумеется.

(NB. Как обычно, поведение в духе «Подставь другую щеку…» вызывает только большее раздражение. Тут же прекращаю эти кощунственные мысли.)

Автобус привозит меня в Плимут, где я начинаю охоту за Галантерейными Товарами (крайне малоувлекательный и чрезвычайно утомительный вид хождения по магазинам): носками для Вики, брюками для Робина и щеткой с коротким ворсом, которую затребовала Кухарка, – не представляю, что та собралась с ней делать и почему нужна щетка именно с коротким ворсом. Далее идет огромный список загадочных продуктов, которых «не найти нигде, кроме Плимута». На прилавках ничего этого нет, и приходится искать либо на втором этаже, либо в цокольном. Вспоминается шуточная песенка времен юности: «В другой отдел пожалуйте, по лестнице наверх»[331]. Цитирую эту строчку седовласому продавцу, который, по идее, должен ее вспомнить, но он отвечает только: «Совершенно верно, мадам», и мы расстаемся без дальнейших любезностей.

За этим следует довольно утомительный диалог в отделе Маринадов и Солений, где молодой продавец пытается уговорить меня купить соус чатни особо дорогой марки, поскольку той, что я просила, у них якобы нет. Надо бы его окоротить и четко сказать, что Никакая Другая не Подойдет, но я почему-то этого не делаю, и мы продолжаем вежливо препираться. Забавно, но в итоге вместо чатни я покупаю баночку ненужного и неизвестного мне сыра. Разговор принимает более непринужденный характер, продавец рассказывает мне о своих любимых фильмах, и мы сходимся в том, что Никто не может сравниться со Стариной Чарли. И никогда не сравнится, заключает продавец, завязывая на свертке элегантный бант, который порвется, как только я выйду на улицу. Я поддакиваю, мы обмениваемся взаимными благодарностями, и я понимаю, что опаздываю к парикмахеру.

Обвешиваюсь кучей сверточков (включая особо ненадежного вида пакет жареного картофеля, о котором так молили Робин и Вики) и становлюсь похожей на облезлую рождественскую елку. Зажимаю библиотечные книги подмышкой (они все время норовят выпасть, и приходится поправлять их сзади неграциозным и почти акробатическим движением) и выхожу на улицу. Там машинально гляжусь в попавшееся на пути зеркало: шляпка сползла чуть ли не до носа (но, может, оно и к лучшему?), а голубой жакет с меховым воротником, неплохо смотревшийся на мне, когда я выходила утром, теперь выглядит как из лавки старьевщика. Утешаюсь фантазиями, в которых становлюсь совершенно неотразимой после визита к парикмахеру, тщательного облачения в вечерний наряд, умеренного использования пудры и, если понадобится, румян.

Мысленно вижу в витрине магазина изящное вечернее платье от парижского кутюрье, как будто сшитое специально для меня, по невероятной цене сорок девять шиллингов шесть пенсов, но меня возвращает к реальности громкое и сердечное приветствие Жены Нашего Викария, которая с огромным риском для жизни бросается мне навстречу через поток автомобилей, чтобы сказать: Надо же, какое совпадение! (Учитывая, что мы виделись вчера и точно увидимся завтра.) Еще она предлагает пойти с ней за белыми пуговицами для наволочек, но для этого придется вернуться в Галантерею, и я отказываюсь, убедительно (надеюсь) изобразив искреннее сожаление.

Далее мной занимается парикмахер, который говорит, что я единственная знакомая ему дама, которая до сих пор носит стрижку боб. После снова иду на автобус, где встречаю мисс С. с почты, которая тоже ездила за покупками. Сходимся на том, что целый день бродить по магазинам очень утомительно (Бедные ноги! – сокрушается мисс С.) и что расписание автобусов неудобное. Однако в этом мире нельзя получить все сразу. Мисс С. признается, что дома первым делом не спеша Выпьет Чашечку Чая и, возможно, Приляжет. Уже не впервые думаю о том, что жизнь старой девы имеет свои преимущества. Не помню, когда мне в последний раз удавалось Прилечь днем, чтобы меня не потревожили раз четырнадцать.

Дома долго распаковываю и раздаю заказы домашним, складываю и убираю бумагу и завязки, одновременно успокаивая Вики, которая жалуется, что Касабьянка заставил ее прошагать много-премного миль и теперь у нее болит запястье. Не пытаясь найти связь между этими утверждениями, предлагаю диван и «Доктора Дулиттла», на что Вики соглашается с видом, который становится все более изможденным всякий раз, как я на нее смотрю.

Вскоре возникает позеленевший от холода Касабьянка. Он направляется прямиком к огню и объявляет, что они с детьми Прекрасно Погуляли и это очень полезно. Поскольку мы с Вики знаем, что это заявление адресовано ей, особого отклика оно не находит, и разговор затухает. Перебираю магазинные чеки, безуспешно пытаюсь понять, куда делись еще десять шиллингов и три пенса, и тут Робин залезает в окно из сада. Я запоздало восклицаю: Ботинки! К сожалению, именно в этот миг в гостиную входит Роберт и интересуется, почему все сидят здесь, а не в классной комнате.

Атмосфера в доме не очень располагает к праздничному веселью, и я плетусь наверх собираться на ужин с Фробишерами, точнее – с Блеймингтонами.

Горячая ванна немного восстанавливает душевные силы, но они снова меня покидают, когда на сорочке ни с того ни с сего рвется бретелька и приходится браться за нитку с иголкой.

Совершенно не нравлюсь себе в Зеленом Платье и в который раз обозреваю хорошо известное содержимое гардероба, будто от этого оно неким чудесным образом пополнится.

Чего, естественно, не происходит, и, повыбирав между Черным Платьем (выцветшим и совершенно старомодным) и Голубым (кандидатом на следующую Благотворительную Распродажу), возвращаюсь к зеркалу все в том же Зеленом и критически себя оглядываю.

(Вопрос: Безотчетная надежда на неожиданное и полное внешнее преображение? Если да, то удивительно, что столь сильная вера так слабо вознаграждается.)

Шкатулка с драгоценностями, к сожалению, значительно полегчала в последнее время (очень надеюсь вернуть хотя бы часть содержимого в следующем месяце, если книга будет неплохо продаваться в Америке). По счастью, бриллиантовый перстень двоюродной бабки по-прежнему с нами, и я надеваю его на безымянный палец – пусть Билл думает, что это подарок Роберта. Мотив этого поступка слишком труден для анализа, так что просто говорю себе, что Роберт обязательно подарил бы мне этот перстень, если бы мог его себе позволить.

Надеваю легкий плащ, поскольку он смотрится лучше, чем ондатровое манто. Роберт спрашивает, в своем ли я уме и разве мне хочется замерзнуть по дороге. Завязывается короткая дискуссия, но я знаю, что Роберт прав, поэтому нахожу компромисс: надеваю манто, а плащ беру с собой, чтобы в холле появиться в приличном виде.

Потом, как это часто бывает, мы никак не можем уйти, потому что меня дважды зовут обратно: сначала Этель переспрашивает очевидное: Надо ли закрывать дом в десять вечера? – а потом Робин отводит меня в сторонку и сообщает, что ему очень жаль, но он разбил окно у себя в спальне. Совершенно случайно, он просто играл в мячик. Кратко, но добродушно замечаю, что случайностей такого рода легко избежать, и мы нежно расстаемся. Роберт спокойно ждет у автомобиля, и я совершенно уверена, что вечер будет провальным.

В гостиной у Фробишеров еще никого нет. Дворецкий с недовольным видом оглядывается, будто леди Ф. и сэр Уильям тихонько спрятались под диваном. Убедившись, что эти опасения беспочвенны, он уходит известить Ее Светлость о нашем приходе. Первым делом смотрюсь в старинное итальянское зеркало и вижу кого-то с желтушным лицом и кривовато расположенными глазами. Не успеваю оправиться от потрясения, как в гостиной появляются леди Ф., сэр Уильям и Блеймингтоны. Совершенно не представляю, каковы наши дальнейшие действия, понимаю только, что Билл обзавелся лысиной, но в целом не изменился и фигуру сохранил и что мне не нравится его жена, у которой красивые волосы, платье из Парижа и безупречный макияж.

Долго говорим о погоде, как обычно холодной, и я неожиданно для себя принимаюсь уверять сэра У., что на наших рододендронах еще нет ни одного бутона. Сэр Уильям изумился бы гораздо сильнее, если бы знал, что у нас только один рододендрон, на который я не смотрела несколько недель, потому что была слишком занята делами в доме. За столом оказываюсь между Биллом и сэром У. Билл смотрит на меня и говорит, мол, ну надо же… Мы вспоминаем Хэмпстед, и Билл спрашивает, вижусь ли я с нашими общими друзьями. Вынуждена ответить, что уже много лет никого не видела. Билл любезно замечает, что зато я живу в очень красивой местности и наверняка у нас совершенно очаровательный дом. Самокритично отвечаю, что нет, довольно обычный, и мы оба смеемся.

Общение становится непринужденнее, и я узнаю́, что у Билла двое детей: мальчик и девочка. Говорю, что у меня тоже, и зачем-то восклицаю, что это невероятнейшее совпадение. Тут же сожалею об этом всплеске эмоций и поспешно завожу с сэром Уильямом разговор об авиации. У него есть много что сказать на эту тему. Периодически поддакиваю, а сама слушаю, как жена Билла говорит Роберту, что политика лейбористов самоубийственна, с чем он искренне согласен, и как леди Ф. с Биллом обмениваются мнениями насчет Норвегии.

Вскоре разговор становится общим, в основном обсуждается партийная политика. Все ожидаемо придерживаются консервативных взглядов и считают, что никаких других в цивилизованном обществе быть не может, так что я замолкаю.

(Вопрос: Будь у меня достаточно мужества, разве я бы открыто и твердо не обозначила свое отношение к консерваторам и представителям других партий? Ответ: Несомненно да, но вполне возможно, что подобная откровенность привела бы к катастрофическим последствиям и отнюдь не добавила бы непринужденности светской беседе.)

Совершенно восхитительный ужин завершается южноафриканскими грушами, и леди Ф. спрашивает, будем ли мы пить кофе в гостиной. Вопрос риторический, так как решение, естественно, за ней.

Следуют традиционные пятнадцать минут, в течение которых я рассматриваю жену Билла, и она мне нравится все меньше. Они с леди Ф. обсуждают парикмахеров, и когда речь заходит про Перманент, жена Билла (возможно, специально) заявляет, что ее локоны Совершенно Натуральные, и, как ни противно это признавать, похоже, не врет.

Еще оказывается, что она знает Памелу Прингл, так как позже замечает Биллу, мол, Памела Прингл – моя закадычная подруга, и добавляет: «Представляешь?!» Звучит обидно, какой бы смысл она в это ни вкладывала.

За этим следует бридж. Я играю с сэром Уильямом, причем хорошо, но, поскольку Роберт сильно проигрывает, наша казна не пополняется, и вечер подходит к завершению.

Пока Роберт заводит автомобиль, у нас с Биллом происходит краткий разговор в холле. Он говорит, что Севенокс как раз по пути в Лондон (вовсе нет) и чтобы мы обязательно заезжали к ним по дороге (своим ходом в Лондон мы никогда не ездим) и погостили у них несколько дней. Говорю, что с удовольствием, и Билл отвечает, Значит Договорились, хотя мы оба очень хорошо знаем, что нет. Тут снова приходит Роберт, и все прощаются.

Ощущения от вечера очень смешанные, и почти вся обратная дорога проходит в молчании.

1 мая. Спрашиваю Роберта, можно ли назвать леди Блеймингтон привлекательной, и он отвечает, ну, не то чтобы привлекательной. А какой? Ну, скорее яркой. И добавляет, что съест свою шляпу, если у Блеймингтонов хоть на пенни меньше двадцати тысяч годового дохода, вон и старик Фробишер говорит, что в Кенте у них не дом, а картинка. Спрашиваю, как ему Билл, и Роберт отвечает, что нормально. Напоследок интересуюсь, как я выглядела и не слишком ли сильно минувшие восемнадцать лет сказываются на внешности человека.

Роберт дальновидно игнорирует последнюю часть вопроса, а на первую, поразмыслив, отвечает, что я выглядела в точности как и всегда, но ему не очень нравится это зеленое платье. Неблагоразумно прошу пояснить. Роберту вопрос явно не нравится, но в конце концов он признается, что, по его мнению, в нем я выгляжу Безвкусно.

До глубины души поражена этим эпитетом и периодически вспоминаю его весь оставшийся день.

Дела в основном связаны с одеждой для школы, огромное количество которой требуется обоим детям: Робину из-за школьных требований, а Вики – потому что она стремительно из всего выросла. Все это катастрофическим образом сказывается на финансах. С чердака приносим чемодан Робина, а чемодан Вики извлекаем из-под кровати. Необычайно огромный и тяжелый чемодан Касабьянки застревает на чердачной лестнице, и Касабьянке приходится прибегнуть к помощи садовника.

(Загадочный вопрос: Почему Касабьянка не может, как все остальные, путешествовать с чемоданом нормальных размеров? У него там что, труп? Или другие компрометирующие улики, с которыми нельзя расставаться? Ответ мы, скорее всего, никогда не узнаем.)

Со второй почтой приходит нежданное и совершенно удивительное письмо. Мадемуазель пишет, что она в Англии и ждет не дождется, когда снова сможет нас обнять. Можно ей одним глазком взглянуть на Вики, сe petite ange[332], и Робина, ce gentil gosse[333], до их отъезда в школу? Ради этого она готова courir nu-pieds[334] из Эссекса в Девоншир. Немедленно отправляю телеграмму с приглашением погостить у нас два дня. Борюсь с желанием добавить, что предлагаемый марафон босиком совершенно излишен, но, во-первых, это никак не втиснуть в двенадцать слов, во-вторых, французская реакция на шутку может оказаться в некотором роде непредсказуемой. Дети воспринимают известие о грядущем визите Мадемуазель именно так, как я ожидала. Робин говорит: «А-а…» – и продолжает одним пальцем разучивать на пианино «Тело Джона Брауна лежит в земле сырой»[335], чем он занимается ежедневно все каникулы, а Вики невозмутимо сосет богомерзкого вида фиолетовый леденец, который, по ее утверждению, дала ей Кухарка.

(NB. Тактично, но решительно поговорить с Кухаркой. Беседу продумать заранее.)

3 мая. Мадемуазель прибывает более ранним поездом, чем ожидалось, и во время обеда такси выгружает ее у дверей вместе с плетеной корзиной, перевязанной веревкой, маленьким чемоданчиком, кожаной шляпной коробкой, клетчатым дорожным пледом, бумажным свертком и двумя дамскими сумочками.

Выбегаем на улицу (все, кроме Хелен Уиллс – впоследствии выяснится, что она за это время съела масло с тарелки на буфете). Встреча вызывает всеобщее волнение. Про детей Мадемуазель раз тридцать пять повторяет: «Ah, mais ce qui’ils ont grandis!»[336], а мне говорит, что я bonne mine[337] и мне никак не дашь больше двадцати, что явный абсурд. В ответ на рукопожатие Роберта Мадемуазель восклицает: «Ah! Quelle bonne poignée de main anglaise!»[338] Знакомство с Касабьянкой вызывает меньше энтузиазма: оба просто кивают издалека друг другу. Предлагаю всем пройти в столовую.

Обед продолжается – специально к приезду Мадемуазель заказана жареная баранина с мятным соусом. К счастью, это блюдо по-прежнему выглядит прилично, чего не было бы ни с пастушьим пирогом, ни с ирландским рагу. Происходит обмен новостями. Мадемуазель предложили место в семье доктора в les environs de Londres[339] (наверняка в Патни)[340], но она выговорила себе два дня, специально чтобы съездить к нам в гости.

Я говорю, что очень рада, а Мадемуазель снова повторяет, что дети очень выросли, воздевает руки к небу и качает головой.

Роберт предлагает Робину и Вики пойти с апельсинами в сад, и они уходят в сопровождении Касабьянки.

Мадемуазель тут же спрашивает: «Qu’est-ce que c’est que ce petit jeune homme?»[341], причем достаточно громко, чтобы ее слышали в прихожей, где Вики с Касабьянкой пререкаются насчет калош. Укоризненно тихим голосом поясняю, каково положение Касабьянки в нашем доме, хотя Мадемуазель это и так хорошо знает. Она пренебрежительно бросает: «Tiens, c’est drôle»[342]. Говорить это, да еще таким тоном было совсем не обязательно. Этот диалог заставляет меня серьезно усомниться, что последующие сорок восемь часов пройдут спокойно.

Мадемуазель идет разбирать вещи, и Вики вызывается ее сопровождать. Хотелось бы думать, что ею движет искренняя привязанность, но очень сомневаюсь. Касабьянка ходит с Робином взад-вперед по лужайке и за что-то ему выговаривает (возможно, за дело), и все же я с некоторым возмущением замираю у входной двери. Мимо проходит Роберт с садовой тачкой и удивленно на меня смотрит. Спохватываюсь, что должна (а) написать письма, (б) позвонить в булочную, потому что нам не привезли хлеба, (в) продолжить разбираться со школьной одеждой, (г) пришить к вещам Вики ярлычки с инициалами, (д) отправить шторы из детской в чистку.

В голову приходит забавная и бесполезная мысль, что в каком-нибудь романе наша недавняя встреча с Биллом имела бы продолжение и привела бы к драматической по накалу сцене, заканчивающейся либо жертвенным самоотречением, либо (если роман современный) переходом всех допустимых границ.

Однако реальная жизнь совсем не похожа на книжную, так что мне остается лишь поспешить в дом и заняться делами.

Вторая почта некоторым образом способствует возобновлению романтических фантазий, поскольку мне вручают конверт, подписанный аккуратным незнакомым почерком и с лондонской маркой. В мечтах уже успеваю съездить в Париж к Биллу и распрощаться с ним навсегда или сбежать с ним же на острова в Южном море, развестись с Робертом и узнать о смерти обоих детей. На самом деле письмо от некоего высокопоставленного военного в отставке, который спрашивает, интересуют ли меня способы экономного ведения домашнего хозяйства, потому что у него как раз можно приобрести слабосоленые окорока по очень сходной цене.

5 мая. Опасения насчет того, поладят ли Мадемуазель и Касабьянка друг с другом, оказываются далеко не беспочвенными, и я испытываю облегчение, когда на следующий день все расходятся по своим углам. Дети, как это всегда бывает в последний день каникул, необычайно веселы, но я по опыту знаю, что драматическая перемена настроения наступит в последний момент.

Решаю устроить пикник в честь приезда Мадемуазель, и Роберт говорит мне с глазу на глаз, что Касабьянку, пожалуй, лучше не приглашать. Полностью с ним согласна и долго думаю над тем, как бы повежливее и помягче отговорить Касабьянку ехать с нами, но все мои усилия терпят крах.

Касабьянка говорит, что это очень любезно с моей стороны, но он с удовольствием поедет на пикник и не хочет отдохнуть несколько часов. Нет, ему не надо писать письма, но он благодарен за то, что я об этом беспокоюсь. Гулять в свое удовольствие в саду он тоже не желает, но спасибо за любезное предложение. Предпринимаю последнюю отчаянную попытку и говорю, что он может взять выходной на Весь День, но он повторяет, что это крайне любезно с моей стороны, и приводит неопровержимый аргумент: он не знает, что делать с целым свободным днем.

Сдаюсь и говорю Роберту, что Касабьянка хочет на пикник. Роберту это кажется абсолютно противоестественным. Ближе к трем часам дождь прекращается, и мы выезжаем с привычным набором пледов, дождевиков, корзин и термосов на заднем сиденье.

Мадемуазель говорит: «Ah, combien ҫa me rappelle le passé que nous ne reverrons plus!»[343] – и косится на Касабьянку. Не без радости вспоминаю, что его познания во французском языке ограниченны. Однако что-то подсказывает мне, что значение взгляда он понял правильно.

Снова начинает накрапывать, и к тому времени, как мы добираемся до выбранного живописного уголка природы, дождь расходится. Роберт, который поехал с нами, поддавшись на уговоры Вики, теперь решительно настроен довести дело до конца и заявляет, что прогуляется с собакой до вершины холма и детям лучше пойти с ним. Мадемуазель, закутанная в большую клетчатую накидку, ведет себя совершенно беспрецедентно и предлагает присоединиться к компании. Вынуждена поступить так же, хотя никуда идти вовсе не хочу. Сильно вымокаем, а Вики попадает в прогал в изгороди и вылезает оттуда насквозь мокрая и в каких-то черных пятнах, которые оказываются дегтем.

«Mon Dieu, – сокрушается Мадемуазель, – il n’y a donc plus personne pour s ‘occuper de cette malheureuse petite?»[344] Воздерживаюсь от того, чтобы напомнить Мадемуазель о многочисленных подобных несчастьях, которые постигали Вики под ее присмотром.

Ситуацию, и без того напряженную, усугубляет Касабьянка, который совсем некстати начинает распекать Вики. Мадемуазель пылко восклицает: «Ah, ma bonne Sainte Vierge, ayez pitié de nous!»[345], чем повергает всех в гробовое молчание.

Ливень усиливается, и я предлагаю устроить чаепитие прямо в машине, но эта идея отвергается, поскольку в такой тесноте невозможно даже открыть корзины, не говоря уж о том, чтобы извлечь из них содержимое. Роберт спрашивает, почему бы не попить чаю дома в столовой. Касабьянка спокойно и настойчиво поддерживает его план, что немедленно побуждает Мадемуазель высказаться в пользу un goûter en plein air[346], будто мы нежимся под ослепительными лучами солнца где-нибудь в Фонтенбло.

Робин неожиданно проявляет находчивость и говорит, что тут совсем рядом поместье Булл-Элли и уж в курятник-то нас садовник пустит. Все переспрашивают: Курятник? Только Вики кричит от восторга. Мадемуазель тоже кричит, но что-то насчет того, что там будет полно punaises[347]. Робин поясняет, что имел в виду летний домик на теннисном корте за сеткой, чем-то похожий на курятник, но вряд ли там действительно живут куры. И торжествующе добавляет, что там есть скамейка, на которой мы все отлично рассядемся. Роберт в последний раз предлагает чай в столовой, но не настаивает, и мы делаем крюк в десять миль до Булл-Элли, где и проходит пикник под руководством Робина: все сидят на длинной деревянной скамье, как на школьном празднике в прежние времена. Говорю, что мне это напоминает «Венок из ромашек», но никто не знает, что это, так что отсылка пропадает втуне, и все едят сэндвичи с мясом и пьют лимонад, в котором все время попадаются зернышки.

Возвращаюсь домой в половине седьмого, до крайности уставшая. Нахожу письмо от Литературного Агента, который предполагает, что пора бы из-под моего пера уже выйти очередному шедевру, и надеется вскоре его увидеть. Возможно, от переутомления меня посещает недолгая блажь: хочется совершенно искренне ответить, что писательство потеснили ежечасные заботы, связанные с детьми, хозяйством, шитьем, написанием писем, собраниями в Женском институте и абсолютной необходимостью спать восемь часов в сутки.

Решаю, что очередной визит на Даути-стрит просто необходим, и заискивающе говорю Роберту, мол, он наверняка не будет против, если я проведу недельку или две в Лондоне, чтобы хоть что-то написать. Мадемуазель неуместно замечает, что, естественно, madame désire se distraire de temps en temps[348], а это совсем не то, что я пытаюсь донести. Роберт ничего не говорит, только приподнимает бровь.

6 мая. Традиционные душераздирающие полчаса, когда Робин и Вики впервые с начала каникул осознают, что придется вернуться в школу. Робин ничего не говорит, только его лицо постепенно приобретает оттенок eau-de-nil[349], а Вики заявляет, что ни за что не переживет первую ночь вне дома. Твердо говорю себе, что, как прогрессивная мать, я должна Подбодрить детей, но в горле встает предательский комок, и я предлагаю им сбегать и попрощаться с садовником.

Сумки и баулы, количество которых предполагалось удержать в разумных пределах, заполняют прихожую и просачиваются за дверь, а чемодан Касабьянки грозит занять все место в автомобиле. Мадемуазель окидывает его пренебрежительным взглядом и восклицает: «Ciel! On dirait tout un déménagement»[350], но в момент прощания оттаивает, подает Касабьянке руку и говорит: «Sans rancune, hein?»[351] Тот, к счастью, ничего не понимает, а посему отвечает лишь грациозным формальным поклоном. Мадемуазель же без предупреждения разражается слезами, целует меня и детей, приговаривая: «On se reverra au Paradis, au moins»[352], что звучит скорее оптимистично, и Роберт увозит ее на станцию.

Касабьянка уезжает на арендованном автомобиле после наших с ним взаимных изъявлений благодарности при неприкрытом равнодушии со стороны детей. Я с ними еду на вокзал, где незнакомый мне родитель неизвестного однокашника Робина забирает его вместе с шестью другими мальчиками, которые кажутся мне на одно лицо.

Вики всхлипывает. Покупаю ей мороженое, мы снова едем на вокзал, и я перепоручаю ее заботам кондуктора, которого она тут же спрашивает, можно ли пойти с ним в Вагон. Кондуктор соглашается, берет ее за руку, и они уходят.

Приезжаю домой и весь оставшийся день не захожу в детские.

10 мая. Решаю, что возвращение на Даути-стрит необходимо, и предпринимаю попытку доказать Роберту, что В Итоге это поможет Сэкономить. Мысленно выстраиваю безукоризненную цепочку доводов, но при попытке облечь их в слова они вылетают из головы и цепочка теряет связность и логичность. В результате просто продолжаю повторять довольно бессмысленную фразу, мол, это ведь не то чтобы надолго, хотя прекрасно понимаю, что Роберт все слышал с первого раза и мое объяснение его не впечатлило. Обсуждение заканчивается тем, что я приношу из столовой железнодорожное расписание и обнаруживаю, что оно за 1929 год.

17 мая. Возвращаюсь в квартиру на Даути-стрит и почему-то несказанно изумляюсь тому, что все, включая желто-белые чехлы, выглядит почти так же, как до отъезда. Полностью погружаюсь в обустройство и за день успеваю только поставить две вазы с цветами, разобрать чемодан и сходить за чаем и печеньем на Грейз-Инн-роуд, где меня чуть не переезжает трамвай.

Замечаю, что Все на Свете, кроме меня, носят длинные юбки, крошечные шляпки на макушке и красятся алой помадой. Смотрю на себя в зеркало и решаю первым делом посетить Парикмахерскую, Салон Красоты и Дешевый Отдел для Девочек-подростков в универмаге.

Звоню Роуз, которая говорит: «О, ты здесь?» (очевидно, да, раз я ей звоню) – и любезно приглашает меня поужинать с двумя ее подругами на следующей неделе, а еще спрашивает, могу ли я помочь ей с организацией ланча у нее дома. Польщена и спрашиваю, что нужно делать. Следует странный ответ – «уйти пораньше» и тем самым способствовать его окончанию.

NB. Если бы мы узнали, что на самом деле думают хозяйки, так называемое гостеприимство открылось бы с совершенно неожиданной стороны. Эта мысль не оставляет меня, хотя Роуз все объяснила: в тот же день ей нужно в три часа быть в другом месте, но туда очень далеко добираться и она боится не успеть. Без особого энтузиазма соглашаюсь поприсутствовать на ланче и уйти в половину третьего, чтобы остальные гости последовали моему примеру.

Еще Роуз как-то слишком весело спрашивает, планирую ли я Что-Нибудь Предпринять насчет моей подружки Памелы Прингл, на что я отвечаю, Пока Нет, желаю Роуз доброй ночи и вешаю трубку. По невероятнейшему совпадению спустя пять минут мне звонит П. П. и утверждает, будто она «предчувствовала», что я скоро буду в Лондоне. Совершенно обезоруженная этим проявлением провидческого дара, восторженно соглашаюсь прийти на коктейльную вечеринку, встретиться с Памелой в ее Клубе для обстоятельного разговора и как-нибудь утром вместе посетить Королевскую академию художеств. Пребываю в ужасе от этих перспектив и ложусь спать совершенно оторопелая.

Около полуночи Памела звонит снова, очень-очень извиняется за беспокойство, но дело в том, что она забыла кое-что сказать, и я, конечно, не пойму ее превратно, но если на мой адрес придет письмо для нее, пусть оно полежит у меня до нашей встречи? Скорее всего, никакого письма не будет, но, если будет, могу я просто отдать ей письмо и никому ничего не говорить? Потому что люди так и норовят превратно истолковать любую мелочь. Точно ли я не возражаю? Поскольку к этому времени я возражаю только против того, чтобы мне мешали спать, соглашаюсь на все и говорю, что абсолютно все понимаю. Памела горячо меня благодарит и вешает трубку.

21 мая. Иду на коктейльную вечеринку Памелы Прингл, но этому предшествуют мучительные размышления, что́ туда уместнее надеть. Советуюсь с Фелисити (посредством почтовой открытки), и она отвечает (тоже на открытке), что не имеет ни малейшего представления. Задаю тот же вопрос Эмме Хэй (исключительно по той причине, что случайно столкнулась с ней на Кингз-роуд в Челси, а не потому, что имела хотя бы отдаленное намерение просить у нее совета). Эмма небрежно говорит: «О, лучше всего в пижаме». Смотрю на нее с ужасом, поскольку это означает, что она сама уже появлялась на людях в таком виде. Но Эмма тут же переходит к более важному для нее вопросу: вот в Блумсбери на следующей неделе будет действительно интересная вечеринка, где соберется Весь Цвет Лондона, и пойду ли я с ней туда? В ответ иронично предполагаю: для того чтобы вместить столько народу, арендован Британский музей, не иначе. Эмма не улавливает шутку и просто отвечает, что нет, вечеринка будет в квартире на цокольном этаже на Литтл-Джеймс-стрит, если я знаю, где это. Поскольку это в двух минутах ходьбы от моего дома, я знаю и соглашаюсь, чтобы Эмма заехала за мной перед вечеринкой.

Весь Лондон, сообщает она, только и говорит, что о резкой критике, с которой она обрушилась на новый роман Г. Б. Стерн[353], и интересуется моим мнением по этому поводу. Спрашиваю, где можно ознакомиться с этой резкой критикой. Как, восклицает Эмма, неужели я не читала свежий выпуск «Хэмпстедского кларнета»?! С невозмутимым видом и полным пренебрежением к правде заявляю, что нет, поскольку весь тираж, похоже, Распродан. Возможно, так и есть, оторопело соглашается Эмма, и мы сердечно расстаемся.

С выбором наряда тяну до последнего и в конце концов надеваю платье из черного крепдешина и новую шляпку, которая мне вроде бы идет.

На Слоун-стрит меня, как обычно, отвозит автобус номер 19. Подхожу к дверям в половину седьмого. Портье (один из многочисленных) везет меня наверх на лифте и сообщает, что я пришла первая. Умоляю отвезти меня обратно и позволить подождать в холле, но портье резонно отвечает, что кому-то же надо быть первым, мисс. Приободряюсь от «мисс» и позволяю портье сопроводить меня до двери, где он звонит в звонок, будто не вполне доверяет мне сделать это самой (и правильно), и бочком пробираюсь в гостиную. Испытываю значительный шок при появлении Памелы в бледно-розовом шифоне в цветочек и в совершенно новом образе платиновой блондинки. Внешне сохраняю приличествующее хладнокровие, но снова лишаюсь его, когда Памела с жаром спрашивает, нравится ли мне ее преображение. Вполне честно отвечаю, что выглядит мило и все со всем сочетается. Извиняюсь за то, что пришла слишком рано, но Памела заверяет меня, что она только рада, и добавляет, что сама бы явилась гораздо позже, да часы в спальне спешат на час. Она спрашивает, какие у меня новости, и рассказывает свои, в основном связанные с совершенно необъяснимым поведением Уодделла: тот сатанеет всякий раз, когда любой мужчина младше девяноста смеет лишь взглянуть на Памелу. (Если это правда, остается только ужаснуться тому, что жизнь Уодделла так катастрофически неспокойна.)

Памятуя о составе гостей на предыдущих вечеринках, интересуюсь, будет ли Уодделл присутствовать сегодня. Памела с изумленным видом отвечает, что да, скорее всего, Уодделл – довольно радушный хозяин, да и вообще, он будет очень рад встрече со мной.

(Учитывая, что мы с Уодделлом виделись ровно один раз и не разговаривали друг с другом, вряд ли он меня вообще узнает.)

В дверь звонят, и за этим следует наплыв юных джентльменов. Памела их приветствует и представляет мне: Тим, Ники, близнецы… Я все это время остаюсь безымянной, но Памела постоянно рекомендует меня как очень-очень умную и начитанную, в результате чего джентльмены забиваются в дальний угол и оттуда поглядывают на меня с беспримесным ужасом.

Далее появляется Уодделл, сопровождающий, к моему огромному облегчению, виконтессу, которая на мое дружеское приветствие отвечает тепло, но слегка удивленно, и пожилого лысого американца. Тот усаживается рядом со мной и спрашивает про дни государственного флага[354], а я, отпив чего-то из бокальчика, переданного мне одним из юных джентльменов, неожиданно обнаруживаю, что могу долго и со знанием дела рассуждать на эту тему.

Пожилой американец поощрительно смотрит на меня и внимательно слушает (что выгодно отличает американцев от нас) и периодически говорит, что мои слова Очень Важны для него (больше, чем для меня самой). Задолго до того, как я исчерпываю тему, Памела переманивает американца к себе, просто и прямо сказав, что ей нужно с ним поговорить. Он послушно уходит к ней, кивнув мне в знак извинения.

Уодделл тут же молча наполняет мой бокал, а виконтесса заговаривает со мной о «ВНЖ». За пять минут приятного общения я успеваю пообещать, что приеду в гости, и мы начинаем называть друг друга по имени. Может ли такое дружелюбие объясняться воздействием алкоголя? Подозреваю, что этим вопросом лучше сейчас не задаваться.

Гостиная к этому времени заполнена мужчинами, сигаретным дымом и гулом множества голосов. Я уже дважды сказала Уодделлу, что, право, достаточно, благодарю вас, но он, несмотря на это, продолжает наполнять мой бокал, а я – из него пить. К горлу подступает дурнота, которая определенно усилится, если попытаться встать с места.

Очень привлекательный сосед по столу рассказывает мне, что сегодня утром с ним произошел крайне досадный казус. Он, к своему огромнейшему сожалению, ударил тростью незнакомку возле клуба «Атенеум». Обеспокоенно говорю, что, наверное, не нарочно? О, чистая случайность. Он показывал другу, как делается подача в гольфе, и не заметил, что за спиной кто-то стоит. К сожалению, у пострадавшей разбились очки, а вокруг собралась толпа зевак, и он счел своим долгом отвезти ее на такси (а) к терапевту, (б) к окулисту, (в) к мужу аж в Ричмонд. Горячо сочувствую и добавляю, что как бы не пришлось ему теперь содержать и пострадавшую и ее мужа до конца их дней, и сосед говорит, что подобное опасение уже приходило ему в голову.

Это ужасает нас обоих практически в равной степени, и мы выпиваем еще по коктейлю.

Памела нарушает наш приятный разговор (я уже было начала недоумевать, почему она так надолго оставила со мной привлекательного незнакомца) и говорит, что Уодделл никогда и ни за что не простит ей, если меня узурпирует кто-то еще, и я просто обязана постараться вернуть ему хорошее расположение духа, поскольку Памеле скоро предстоит сообщить ему о счете от портного, так что не буду ли я душечкой… Она уводит от меня приятного незнакомца, а я пребываю в некотором ошеломлении. Смутно помню, как ко мне неохотно подсаживается Уодделл (наверняка Памела вынудила его составить мне компанию), и мы принимаемся уверять друг друга, что в театрах нынче не дают Ничего Стоящего. Эффект от этого противоречивого заявления оказывается несколько смазанным, когда выясняется, что Уодделл не признает ничего, кроме звукового кинематографа, а я в последний раз была в столичном театре восемь с половиной месяцев назад.

Спустя какое-то время неожиданно понимаю, что я чуть ли не последний засидевшийся гость: Уодделл слушает по радио водевиль, Памела сидит на диване, и один юный джентльмен гадает ей по руке, а двое других стоят сзади и внимательно слушают.

Тихо говорю «до свидания», не обращаясь ни к кому конкретно, и ухожу. Во взгляде портье, кажется, читается сочувствие, но мы ничего не говорим, только натянуто улыбаемся друг другу.

Вынуждена возвращаться на Даути-стрит на такси, поскольку совсем не уверена, что ноги хорошо меня слушаются.

Сразу же ложусь в постель, и еще некоторое время комната как-то странно кружится.

25 мая. Жизнь превращается в вихрь удовольствий, и я чувствую себя крайне виноватой, читая письмо от Жены Нашего Викария. Она пишет, что я наверняка усердно пишу Новую Книгу и вот бы узнать, о чем и какое у нее название. Она тогда поговорит с «бутсовской» библиотекаршей, вдруг это чем-нибудь да поможет. Сама она крайне занята, в саду красиво, но в этом году весна очень поздняя. Постскриптум. Слышала ли я, что старая миссис Бленкинсоп едет в Борнмут?

Собираюсь написать содержательный и интересный ответ, но получается только, что я либо хвастаюсь, либо пересказываю сплетни и скандалы. Решаю подождать до вечеринки Эммы Хэй на Литтл-Джеймс-стрит, – может, тогда будет о чем написать.

(NB. Явный самообман, поскольку совершенно понятно, что Жену Нашего Викария точно не развеселят и не заинтересуют выходки знакомых Эммы.)

Еду в Миклхем на автобусе (полтора часа) проведать Вики. Она встречает меня очень радостно и ласково и выглядит лучше, чем всегда, но заявляет, что перетрудилась. Спрашиваю где. Отвечает, что на ритмической гимнастике (которой они занимаются раз в неделю по часу). Все остальные уроки ей очень нравятся, и отметки у нее очень хорошие, что немедленно подтверждают наставники. Еду обратно на автобусе (час сорок пять минут) и по возвращении в Лондон чувствую себя так, будто съездила в Шотландию ночью, третьим классом и всю дорогу сидела, неестественно выпрямившись.

26 мая. Эмма в зеленом балахоне, который выглядит так, будто его сшили из старой занавески, в сандалиях и с накрашенными ногтями на ногах приезжает ко мне, и мы идем на Литтл-Джеймс-стрит. Интересуюсь, кто будет на вечеринке, и Эмма, как обычно, туманно отвечает, что Все, абсолютно Все, но не снисходит до того, чтобы назвать имена или хотя бы примерное количество гостей.

Вид улицы вынуждает сомневаться, что где-то здесь есть помещения, способные вместить Всех, и это подозрение усиливается, когда мы с Эммой заходим в маленький домик, спускаемся по узкой каменной лестнице и оказываемся в длинной вытянутой комнате с черными стенами и желтым потолком. В ней совсем нет мебели, зато есть множество странноватого вида, но наверняка интересных людей, которые пытаются докричаться друг до друга.

Эмма торжествующе заявляет, что все как она и говорила – настоящее столпотворение, а вон тот мужчина живет сейчас с негритянкой, и она нас познакомит, если представится шанс.

(Очень хотелось бы узнать, с какой целью, поскольку задать ему единственный интересующий меня вопрос будет все равно невозможно.)

Погруженный в мысли джентльмен с бородой смотрит на Эмму, рассеянно говорит: «Дорогуша…» – и тут же отходит, а Эмма решительно устремляется за ним.

Поражает количество очков в роговой оправе и показное небрежение нарядной одеждой, а также очень странная особенность присутствующих: волосы почти у всех либо неестественно прямые, либо аномально кудрявые. Рядом со мной беседа ведется главным образом о поразительной картине на стене. Мне кажется, что она изображает Адама и Еву на самой ранней стадии отношений, но я не уверена, а подслушанные реплики совсем не проясняют ситуацию. Еще одно серьезное испытание для моего ума представляют термины tempo, brio, appassionata и coloratura[355] в приложении к живописи.

Незнакомый джентльмен заводит со мной разговор, но брезгливо его прекращает, как только я упоминаю Адама и Еву. Почему-то у меня остается впечатление, что на самом деле картина изображает Сафо с острова Лесбос[356].

(Вопрос: Кто такая Сафо и что это за остров?)

Эмма приводит какую-то недовольную даму с рыжими волосами, сообщает ей, что я натуральная деревенская мышка[357] (чем вызывает во мне ярость), и добавляет, что мы должны поладить, поскольку у нас у обеих комплекс неполноценности. Мы с рыжей смотрим друг на друга с ненавистью и расстаемся как можно скорее, успев кратко обменяться несколькими репликами насчет «Адама и Евы», которые, по мнению рыжей, как-то связаны с девяностыми и с «Желтой книгой»[358].

Предпринимаю несколько бесплодных попыток узнать, есть ли тут хозяин или хозяйка, и если да, то как он или она выглядит. Потом столь же безуспешно ищу стул. Наконец решаю, что раз мне тут не нравится и все это начинает меня безмерно утомлять, то можно и уйти. Эмма меня отговаривает (мы обе знаем, что для виду), и я, справедливо не обращая на нее внимания, направляюсь к выходу. Но тут Эмма окончательно выводит меня из душевного равновесия вопросом, что я думаю об этом прекрасном юмористическом этюде на стене, который в полной мере отражает отношение современного человека к Плотской Любви.

1 июня. Жизнь, как обычно, полна контрастов, и после недавнего светского загула я почти весь день отстирываю белые перчатки и шелковые чулки и сушу их перед электрокамином. На внешнем виде перчаток это сказывается не лучшим образом, и я запоздало вспоминаю, что автор Женской Колонки в иллюстрированной ежедневной газете всегда выступала против такой практики.

Навещаю тетушку Роберта, Мэри, которая живет рядом с мостом Баттерси, и мы говорим о родственниках. Она спрашивает, наладились ли, по моему мнению, дела у Уильяма с Анжелой. Пахнет семейным скандалом, и это приятно щекочет нервы, но выясняется, что речь о недавней затее с Пасекой, а дома у них все нормально и никаких поводов для волнения Уильям с Анжелой не дают.

Тетушка Мэри спрашивает про детей, говорит, что школа для девочек – огромная ошибка, радуется, что Робин преуспевает в спорте (на самом деле нет), и спрашивает, не потому ли это, что в доме есть Мужчина. Сначала я решаю, что она имеет в виду Роберта, а потом понимаю, что Касабьянку.

За этим следует чай с тминным кексом, и тетушка Мэри выражает надежду, что мое писательство не мешает семейной жизни с ее многочисленными обязанностями. Я тоже на это надеюсь, но, несмотря на общие чаяния, преобладает чувство, что мы недовольны друг другом. Ухожу из гостей с ощущением, что я неудачница. Хотелось бы верить, что тетушка Мэри столь же разочарована в себе, но, как правило, со старшим поколением такое случается редко.

В квартире меня ждет странный конвертик, а в нем – напечатанное на машинке уверение, что я непременно заинтересуюсь любопытными образчиками литературы, недавно приобретенными неким незнакомцем из промышленного города на севере страны. Автор письма готов выслать мне любой из них или сразу все в непрозрачной упаковке.

Дальше приведены названия, среди которых, в частности, имеются «Иллюстрированная история флагелляции» и «Эротика без купюр».

Какое-то время борюсь с искушением сообщить о письме в Скотленд-Ярд, но полицейские и так наверняка загружены работой и были бы признательны, если бы их не беспокоили по пустякам, так что конверт вместе с его содержимым просто отправляется в мусорную корзину.

9 июня. Звонит Редактор «Время не ждет» и сообщает, что Мы Организуем Праздничный Вечер в совершенно новом отеле на Парк-лейн[359] шестнадцатого июня. (Вопрос: Она имеет в виду редакцию или себя и меня? Во втором случае вынуждена буду ее разочаровать и отказаться из-за текущей финансовой ситуации.) Согласна ли я войти в организационный комитет? Да, согласна. А кто еще в нем? Редактор отвечает, что Сама Эллен Уилкинсон[360], только присутствовать на заседаниях она не сможет. Вежливо говорю, что считаю такое покровительство важным и полезным для комитета, и спрашиваю, кто еще. Наша Мисс Льюис, отвечает редактор и кладет трубку, прежде чем я успеваю выудить из нее имена остальных участников. Сразу же звоню Нашей Мисс Льюис, которая оказывается молодой и очень деятельной. Вношу несколько предложений, в основном подразумевающих, что главная работа ляжет на ее плечи. Она с удовольствием соглашается, и мне остается самая малость – уговорить очень выдающуюся Профессоршу председательствовать на Дебатах, которые должны стать гвоздем программы.

11 июня. Выдающаяся Профессорша оказывается гораздо менее сговорчивой, чем я ожидала, и я вынуждена обратиться за помощью к редактору. Мне сообщают, что Выдающаяся Профессорша кому-то там сказала, что уже меня Ненавидит. Такое поведение, на мой взгляд, недостойно воспитанного человека, тем более ученого, не говоря уж о том, что это не по-христиански.

В остальном приготовления идут успешно, и я покупаю новое платье специально для такого случая.

16 июня. Прихожу в отель в четыре часа. Погода превосходная, платье мне очень идет, и все видится в couleur-de-rose[361]. Робко обращаюсь к служащему: «Время не ждет?» – и он велит подчиненному проводить мадам в зал с испанским грилем[362]. (В голове сразу возникает странная и неуместная ассоциация с инквизиторскими орудиями пыток.) В зале толпятся сотрудники «ВНЖ». Редактор в элегантном черном платье тут же спускает меня с небес на землю заявлением, что, раз уж я пришла заранее, буду помогать ей встречать гостей. (Формулировка не кажется мне слишком удачной.) Получаю маленькую табличку с именем, под которым я, очевидно, известна читателям журнала. Прикалываю ее к платью, чувствуя себя третьеразрядным экспонатом из Музея мадам Тюссо.

Выдающаяся Профессорша, завидев меня, не проявляет и толики сердечности и, чтобы я уж точно не вздумала отлынивать от своих обязанностей, ставит меня в шеренгу встречающих. Вскоре отель наводняют толпы гостей, и мы с Редактором пожимаем всем руки. Распорядитель каким-то сверхъестественным образом умудряется расслышать все имена и громко объявляет их хорошо поставленным голосом. После каждого десятого имени он для разнообразия повторяет на три тона ниже: «Редактор приветствует…», что звучит как отклик хора на патетическую реплику солиста в древнегреческой трагедии.

Приятная передышка, во время которой я встречаю дорогую Роуз с обаятельным и элегантно одетым приятелем-доктором из Америки, племянницу Роуз (ни одна из нас не упоминает вечер в Женском институте), директрису Миклхем-Холла, у которой я по-быстрому интересуюсь, как дела у Вики, и с облегчением слышу, что все хорошо и даже Прекрасно, и дорогую Анжелу, которая, к сожалению, становится свидетельницей этой материнской слабости и одаривает меня снисходительным взглядом. Естественно, не могу не думать о том, как было бы здорово, если бы леди Б. увидела меня в столь выдающемся обществе, но она не появляется, и я почти не сомневаюсь, что наша следующая встреча состоится, когда я, обвешанная свертками, буду ехать по деревне на велосипеде или при каких-нибудь столь же невыигрышных обстоятельствах.

В пять с минутами мне говорят, что уже можно пойти выпить чаю. Общаюсь со множеством приятных людей. Меня спрашивают, присутствует ли здесь Фрэнсис Айлз[363]. Приходится ответить, что не знаю, и какая-то дама тут же доверительно сообщает мне, что Фрэнсис Айлз – это на самом деле Олдос Хаксли[364]. Впечатляюсь настолько, что пересказываю это нескольким собеседникам, дабы показать, что владею закулисной информацией, но незнакомый джентльмен укоризненным и довольно суровым тоном говорит, что я совершенно не права и Фрэнсис Айлз в действительности вообще мисс Эдит Ситуэлл[365]. Больше не пытаюсь выяснить, кто есть кто, и вскоре меня зовут занять место на подиуме, потому что начинаются Дебаты.

На сцене устанавливают довольно устрашающее приспособление, посредством которого из шляпы в случайном порядке извлекается записка с именем очередного выступающего, так что никто из нас не знает, когда будет выступать, кроме одного джентльмена, который с восхитительным хладнокровием озаботился взять обратный билет на ранний поезд, так что выступает пер-вым.

Председательша прекрасно исполняет свои обязанности, раз за разом подтверждая, что я не зря названивала ей с уговорами. Выступления отличные, публика чрезвычайно благодарная.

Председательша (из мести?) вытаскивает мое имя ближе к концу, а это значит, что мне придется выступать после прекрасных и опытных ораторов, которые уже сказали все, что только можно сказать. Серьезно подумываю, не изобразить ли обморок, но совесть побеждает, и я встаю с места. По Милости Провидения встречаюсь взглядом с хорошо знакомым американским издателем, который мне симпатичен. Он ободряюще смотрит на меня, и я каким-то чудесным образом умудряюсь что-то произнести. Чувствую огромное облегчение, когда это испытание оказывается позади.

После краткой заключительной речи Редактора Председательша объявляет Дебаты завершенными.

Вечер определенно удался. Поразительно, насколько обаятельные, привлекательные и культурные читатели у «ВНЖ»! Ко мне подходит приятная дама и без всяких предисловий спрашивает, как поживает Роберт. Чрезвычайно польщена таким интересом и обещаю написать ему об этом в открытке сегодня вечером.

Общение со следующей незнакомкой оказывается менее приятным. Холодно смерив меня взглядом, она замечает, что я Уморительно Смешная, Иначе не Скажешь. Не могу понять, что она имеет в виду: шляпку, внешность или статьи во «Время не ждет». Надеюсь, что последнее.

Крайне известный писатель предлагает подвезти меня на такси. Польщена и втайне надеюсь, что как можно больше присутствующих увидят, как я ухожу с ним, и узнают и его (что неудивительно), и меня (что вряд ли).

Весь вечер названиваю всем, кому только можно, и спрашиваю, как им наше мероприятие.

18 июня. Жара не спадает, и все говорят, как, должно быть, сейчас хорошо в деревне! Лично я думаю, что в Лондоне лучше, и всем довольна.

Пишу Роберту убедительное письмо о том, как было бы здорово, если бы он сюда приехал и мы бы вместе съездили на спортивные соревнования к Робину 25 июня и взяли с собой Вики. Особо не надеюсь, что он согласится.

Виконтесса – для меня теперь Анна – звонит и говорит, что у нее прекрасный план на ближайшее воскресенье: Роуз привезет меня в какое-то местечко (не разобрать названия по телефону) в Бакингемшире[366]. Там в прекрасной гостинице с необычайно красивым садом Анна вместе с очень интересными людьми из мира литературы будет ждать нас на ланч. Напоследок она добавляет, что ей будет очень приятно встретиться со мной снова. Именно это я и сама хотела ей сказать, а теперь не могу, потому что перефразировать не получается. Отвечаю, что буду с нетерпением ждать воскресенья, и на этом разговор заканчивается.

Выбираю наряд – в гардеробе, как обычно, наблюдается их нехватка – и в конце концов решаю, что если будет прохладно, то надену зеленый жакет с юбкой, а если жарко – то недавно приобретенное чесучовое платье в цветочек.

(С головным убором проблема, поскольку у шляпки, подходящей к чесучовому платью, слишком большие поля и она не годится для автомобильной поездки, а две шляпки поменьше и кепи не подходят к платью по цвету.)

Литературный Агент ведет меня на ланч (очень мило с его стороны) и там говорит мне, что неплохо было бы немного поработать. Соглашаюсь и дома рьяно пишу весь вечер.

19 июня. Престранный день, который никак нельзя отнести к позитивному жизненному опыту. Дорогая Роуз заезжает за мной и просит держать на коленях развернутую карту. Слушаюсь, но мы все равно начинаем плутать, и создается ощущение, что Роуз возит нас по кругу по деревням, название которых начинается со слова «Чалфонт». Решаю сменить фразы «Остальные тоже опоздают» и «У нас есть время в запасе» на «Мы уже совсем рядом» и «Может, спросить кого-нибудь?». Роуз неохотно уступает, и мы спрашиваем троих прохожих, но двое – не местные, а третий извиняется, но даже не может сказать, туда мы едем или нам надо в другую сторону. Роуз бормочет что-то не совсем приличное, и я решаю, что лучше помолчать.

Вскоре замечаем трех бойскаутов. Роуз останавливается и спрашивает их. Они с готовностью достают карту и при этом неудержимо хихикают. Один из них весьма похож на Робина, я смотрю на него и не запоминаю, что они говорят. Роуз, однако, смело едет вперед, и я с облегчением думаю, что теперь все хорошо, но тут она возмущенно восклицает, что мы уже в третий раз проезжаем одну и ту же часовню. Ужасаюсь, в основном из-за своей невнимательности, поскольку не помню, видела ли эту часовню хоть раз в жизни, и наобум предлагаю повернуть направо. Роуз (от безысходности) следует моему совету, и минуты через три мы волшебным образом приезжаем в пункт назначения и обнаруживаем, что уже два часа. Гости давно сидят в столовой и обедают и явно не рады нас видеть, что совершенно естественно, поскольку подобные вмешательства пагубно влияют на плавность беседы, и без того нелегко достижимую. Все охают, что мы, наверное, умираем с голоду, и предлагают какое-то блюдо из яиц. От яиц мне обычно становится нехорошо, и я вынуждена отказаться. Моя соседка по столу переспрашивает: «Но почему?», что нелепо и только зряшная трата времени. Быстро едим холодную курицу, клубнику и выходим в сад, который кажется бескрайним, и все, кроме меня, предвкушают садовую прогулку. Стоит мне наметить удобный шезлонг рядом с Анной, ведь приехала я к ней, как откуда ни возьмись появляется совершенно незнакомая супружеская чета, которую мне представляют как генерала и миссис Сент-чего-то-там. Генерал тут же спрашивает, не желаю ли я пройтись по саду. У меня не хватает духа ответить прямо, что не желаю, и мы ходим по ступенькам и дорожкам и время от времени восклицаем: «Только посмотрите на эти люпины!» и «Какое буйство красок!», но в основном генерал говорит о лорде Ротермире[367]. Стараюсь не выдать, что никогда не отличала лорда Р. от лорда Бивербрука[368]. Генерал Сент-чего-то-там явно плохого мнения об обоих. Издаю звуки, обозначающие согласие, и нисколько не сомневаюсь, что гости Анны надо мной потешаются. Время от времени взрывы смеха звучат в разных частях сада, который вырастает до размеров Хэмптон-Корта[369].

Неожиданно из-за тисовой изгороди появляется Роуз. Многозначительно смотрю на нее, и мы медленно отходим через люпины обратно к шезлонгам. Анна все еще сидит там с таким видом, будто ее что-то несказанно забавляет. Генерал Сент-чего-то-там тут же говорит, что его жена очень хочет побеседовать со мной о книгах. Она тут же возникает рядом с ним и заявляет, что просто обязана показать мне сад. Слабо протестую под предлогом того, что уже его видела, но генеральша беспечно заверяет меня, что такой сад можно посмотреть и два, и больше раз и что лично она никогда не устанет от этого Буйства Красок.

Соответственно, идем смотреть на буйство красок, а миссис Сент-чего-то-там рассказывает мне о поэзии (которую она любит, а я нет), сиамских кошках (которых мы обе любим) и фабричных кружевах.

Сад определенно приобретает размеры зоопарка, и я окончательно оставляю надежду еще когда-нибудь посидеть. Вдалеке Анна и Роуз над чем-то хохочут чуть ли не до упаду.

Далекие часы бьют четыре (не удивилась бы, если б восемь), и я, прервав серьезные опасения генеральши насчет того, что в сельской местности ездят на велосипедах без задних фар, твердо заявляю, что мне пора идти. Выражаем приличествующие сожаления (я совершенно неискренне, генеральша, возможно, тоже), проходим еще с четверть мили и находим Роуз. Миссис Сент-чего-то-там исчезает (возможно, пускается в новый обход по саду). Я очень сердита и говорю, что в моей жизни еще не было такого дня. Все смеются от души и, похоже, считают, что прекрасно провели время. Роуз горячо благодарит Анну за приглашение. Не собираюсь изображать хоть какую-то признательность. Поездка обратно проходит гораздо быстрее, и я даже не пытаюсь быть полезной или как-то угодить.

23 июня. Приятно изумлена тем, что Роберт ловит меня на слове и появляется в квартире, готовый отвезти меня и Вики на соревнования к Робину. Но сперва хочет подстричься. Я говорю, что есть парикмахерская рядом с Саутгемптон-роу. Роберт в ужасе смотрит на меня и сообщает, что ближе всего Бонд-стрит. Туда он и уходит, предварительно сказав, чтобы я зашла за ним в двенадцать в его Клуб на Сент-Джеймс. Поражаюсь легкости, с которой Роберт возобновляет привычки городского жителя, хотя в Клубе на Сент-Джеймс он не был много лет.

Пускаюсь в размышления о любопытной разнице между полами, которую демонстрируем мы с Робертом: на его месте я бы определенно опасалась, что швейцар меня не узнает и подвергнет сомнению мое право находиться в Клубе. Роберт же, я уверена, не обратит на швейцара никакого внимания, и в итоге тот, возможно, будет ползать перед ним на коленях (если не буквально, то фигурально).

Эта довольно интересная, но непрактичная мысль возвращается с новой силой, когда я вхожу во впечатляющий холл, охраняемый еще более впечатляющим швейцаром в ливрее, к которому меня с сочувственным видом подводит молоденький портье, очевидно понимающий, насколько незначительной персоной я себя чувствую. Это ощущение усугубляют два пожилых джентльмена, которые беседуют в углу и косятся на меня так, будто подозревают, что я лелею коварные замыслы в отношении либо внушительной скульптурной группы, либо их самих. Портье отправляют на поиски Роберта (я словно бы лишилась единственного друга). Впадаю в состояние, близкое к анабиозу, и жду. Наконец ожидание, которое, по ощущениям, длилось не меньше уикенда, заканчивается, и я почему-то приветствую Роберта странной и абсолютно неуместной цитатой: «Всякий день пройдет, какой бы он ни принял оборот»[370], причем произношу ее «внутренним голосом», как чревовещатель. Роберт достаточно благоразумно не реагирует, только удивленно смотрит на меня и принимает шляпу и пальто, которые портье подает ему так, будто это по меньшей мере мантия и скипетр. Выходим из Клуба, и ко мне возвращается контроль над органами чувств.

Ослепительно светит солнце, улицы наводнены людьми. Мы идем по Пиккадилли, и Роберт предлагает пообедать в «Симпсонс-на-Стрэнде»[371]. Соглашаюсь и добавляю: «Вот было бы чудесно, если бы мы были богаты!» Затем разговор возвращается к привычным темам: счетам за школу, негибкому отношению Банка, большой вероятности, что новая горничная в течение ближайших недель попросит расчет, и небольшой вероятности, что в этом году в саду уродится какая-никакая клубника. Участие Роберта в разговоре главным образом ограничивается восклицаниями насчет уличного движения (дороги превратились непонятно во что, и так продолжаться больше не может!) и кратким резюме, что мы все вскоре окажемся в работном доме. Наконец приходим в ресторан, и Роберт говорит, что хорошо бы сначала выпить. Так и делаем и сразу чувствуем себя лучше.

«Симпсонс», где я прежде не была, производит на меня сильное впечатление, и блюда достойные. Посередине ланча замечаю Памелу Прингл в черно-белой шляпке, крохотной – не больше антикварной таблетницы, необычайно эффектном черном платье и с набором из девяти, не меньше, браслетов с бриллиантами, скорее всего настоящими. Излишне говорить, что компанию ей составляет молодой джентльмен, наружность которого контрастирует с общим антуражем. У него бакенбарды, лицо бледное с зеленоватым оттенком и в целом вид, навевающий ассоциации с популярной песенкой «У моей канарейки круги под глазами»[372].

Памела полностью поглощена общением с молодым джентльменом, но вскоре замечает меня и улыбается грустной улыбкой, очевидно соответствующей тону разговора. Затем видит Роберта, оживляется, в конце концов встает и подходит к нам, а Канарейка с Кругами под Глазами остается на месте и удрученно катает по столу шарики из хлебного мякиша.

Роберт представлен Памеле. Та широко распахивает глаза и восклицает, что очень много слышала о нем (от кого бы? точно не от меня); за этим следует рукопожатие. У Роберта написано на лице, что он думает про алые ногти Памелы. Она тем временем говорит, что мы должны прийти в гости, прямо сегодня, на ужин, – Уодделл будет дома, а после заглянут еще один-два гостя. Нет, мы очень сожалеем, но это невозможно. Тогда Памела позвонит этой душечке (очевидно, мне, но меня эта ласковость раздражает), а пока ей необходимо вернуться. Юноша, с которым она обедает, – Хиппс, художник. На лице Роберта полное непонимание, а я после некоторой заминки изображаю интерес и переспрашиваю: «О, неужели?», будто хорошо осведомлена о творчестве Хиппса. Памела добавляет, что бедное дитя, со своей слишком утонченной и чувствительной натурой, чуть что – впадает в уныние, вот она и подумала, что здесь ему станет лучше, но, похоже, единственное спасение для него сейчас – Париж. Она подает Роберту левую руку, другой посылает мне воздушный поцелуй и возвращается к Канарейке, который теперь сидит, закрыв лицо руками. Роберт говорит: «Ну и ну!» – и спрашивает, почему бы этой женщине не смыть краску с ногтей. Вопрос риторический, и я не пытаюсь на него ответить, а, в свою очередь, интересуюсь, считает ли он Памелу хорошенькой. Роберт издает странный звук, похожий на «Ха!», из чего я заключаю, что ответ отрицательный, но эта несправедливая оценка лица и фигуры Памелы не возмущает меня так, как должна. Роберт высказывает еще одно наблюдение, теперь уже относящееся к Канарейке, но если нас услышат, это может быть чревато иском о защите чести и достоинства или обвинением в использовании обсценной лексики на публике, так что я шикаю на него и срочно спрашиваю, как там поживают Наш Викарий и Жена Нашего Викария.

Роберт тут же вспоминает, что в следующем месяце в Деревне состоится концерт для сбора средств на какую-то очень благую цель местного значения и его просили пообещать, что я там выступлю, что он и сделал. Убеждена, что следует сослаться на какой-нибудь «Акт о собственности замужних женщин» или что-то в этом роде, но точнее сформулировать не удается, а Роберт говорит о моем выступлении как о деле решенном, так что вяло соглашаюсь сделать, что могу. (А могу я, если уж быть до конца честной, совсем немного, так как музицирование на фортепиано давно забросила, петь не умею и почти забыла те несколько стихов, которые любительски разучивала для выступления на деревенских подмостках.)

Обсуждаем планы на день. Роберт желает посетить Королевскую академию и говорит, что тетушку Мэри ему теперь проведывать не надо, раз я на днях к ней ходила (мне это кажется нелогичным и в целом несправедливым), и что можно заказать ложу на вечер, если я скажу, какую пьесу хочу посмотреть. Поразмыслив, выбираю «Музыкальные стулья»[373], в основном благодаря хорошему отзыву Джеймса Эгейта[374] в прессе. Хорошо, говорит Роберт, мюзиклы ему нравятся, и мне приходится объяснять, что вряд ли это будет мюзикл. Начинаем все сначала и наконец останавливаемся на ревю. Обсуждаем вопрос Королевской академии, но у меня нет никакого желания туда идти, о чем я как можно мягче говорю Роберту, но тут рядом с нами вновь возникает Памела. Положив руку на плечо Роберту (он при этом озадаченно хмурится), она заявляет, что мы непременно должны пойти на выставку картин Хиппса сегодня днем – она проходит в галерее «Сигнет»[375] на площади Фицрой-Сквер. Если не придет никто, это разобьет бедняге сердце, а она пока единственная, кто знает про выставку, так что мы просто обязаны ее выручить и пойти. Она встретит нас там в пять.

Опешив, соглашаемся на галерею в пять. Памела говорит, что обожает нас (но смотрит при этом на одного Роберта), и снова нас покидает. Вскоре после этого она платит по счету за себя и за Канарейку – тот уже некоторое время в безрассудных количествах пьет возрастной бренди.

Роберт вновь прибегает к бранным выражениям, мы покидаем «Симпсонс» и расходимся по своим делам, но с негласным обещанием подчиниться приказу Памелы. Заполняю образовавшееся свободное время прозаическими делами: покупаю мыло, горы которого выставлены с большой скидкой в витринах, конфеты для Робина на субботу и четверть фунта чая, если Роберт захочет привычно выпить чашечку перед тем, как пойти (неохотно) завтракать в «Лайонс».

Возвращаюсь на Даути-стрит, беру кувшинчик и иду за молоком на Грейз-Инн-роуд, собираю чемодан, чтобы не тратить на это время утром, наконец направляюсь на Фицрой-Сквер и с трудом нахожу галерею вовсе не на площади, а на прилегающей улочке.

Роберт и Канарейка уже там, и такое соседство кажется мне крайне пугающим. На стенах висят совершенно неописуемые картины. Мы с Робертом ходим и ходим по кругу, Канарейка презрительно наблюдает за нами, не шевелясь, а Памела Прингл все не появляется.

За неимением других слов время от времени бормочу что-то вроде: «Все это очень интересно», но резко останавливаюсь перед вовсе поразительной картиной, на которой, как мне кажется, изображена свадьба, – в отличие от остальных картин, на этой хоть что-то можно разобрать. Только непонятно, угадала ли я, так что, когда рядом появляется Канарейка, я снова замолкаю. Роберт, напротив, неожиданно спрашивает, не Лига ли Наций[376] изображена на картине. Канарейка очень гулким голосом говорит, что абсолютно ничего не знает про Лигу Наций, и я испытываю сильное побуждение ответить, что мы ничего не знаем про живопись и чем скорее мы отсюда уйдем, тем будет лучше для всех.

Однако это не представляется возможным, поскольку я чувствую себя обязанной дождаться Памелы. Как можно медленнее совершаю еще один обход по залу, при этом старательно избегая «Свадьбы», о которой больше никто не говорит ни слова. Где-то звонит телефон, и Канарейка, странно перекорежившись, уходит ответить. Роберт просит: «Ради бога, давай уйдем отсюда». Я переспрашиваю: «Прямо сейчас?» Роберт отвечает, что да, пока этот мрачный сыч не вернулся. Хватаем свои вещи и торопимся к выходу. К сожалению, оказывается, что телефон – на лестнице внизу, и Канарейка стоит рядом с ним, прислонившись к стене и прижав трубку к уху. Он бросает на нас взгляд, полный лютой ненависти, и уже около дверей мы слышим, как он в отчаянии повторяет в трубку, что Памела не может так поступить и так его подвести, просто не может! (Лично я абсолютно убеждена, что может и, без сомнения, так и сделает.)

Мы с Робертом переглядываемся, и он странным голосом говорит, что после такого ему надо выпить. Идем искать, где бы выпить.

25 июня. Вики приезжает на зеленом автобусе из Миклхема с поразительно огромной и тяжелой шляпной коробкой, у которой сломана ручка, так что ее никак не ухватишь поудобнее, и я вынуждена взять такси. Вики приходит в такой восторг, что ее приходится успокоить молоком с двумя булочками. Затем мы идем на станцию, находим Роберта и садимся в поезд.

Приезд, ланч в отеле, дорога пешком в Школу – пока что все по плану. В положенное время появляется Робин, и Вики встречает его с огромной любовью и энтузиазмом, а он отвечает ей тем же. (Далеко не в первый раз думаю, что Мода в этом отношении значительно изменилась. Братья и сестры почти повсеместно привязаны друг к другу и не скрывают этого. O tempora! O mores![377]) Нас провожают к полю, где уже расставлены препятствия и прочие спортивные снаряды, а для зрителей – ряды стульев.

Родители (большинство из которых я уже видела и не горю желанием увидеть снова) на местах, и меня снова поражает, что английские женщины неизменно надевают излюбленный мешковатый жакет с юбкой и фетровую шляпку даже в ослепительно солнечный день, когда сама погода требует легкого и несравнимо более красивого комплекта из шелкового платья и широкополой шляпы.

Маленькие мальчики в майках и шортах похожи на ангелочков, и пусть у Робина совершенно прямые волосы, он хотя бы без очков.

Директор говорит мне несколько слов, в основном о погоде и о новой пристройке, которую он, как обычно, предполагает возвести в кратчайший срок, и я пристаю к Классному Наставнику с вопросами о том, Как Дела у Моего Сына. Наставник, явно опешив от такой наглости, небрежно отвечает, что крикет – не для Робина, но имеются некоторые успехи в футболе и задатки пловца. Затем от меня отворачиваются, но я не сдаюсь и даже осмеливаюсь спросить об академических успехах.

Наставник совершенно поражен столь неразумным требованием. Наступает томительная пауза, в течение которой он, очевидно, замышляет побег. Много читала о том, что человека можно удержать на месте силой взгляда, – правда, не особо верила. Но на этот раз срабатывает, и наставник неохотно произносит с пяток слов о том, что можно не беспокоиться за Переводной Экзамен через два года. Выполнив тем самым свои обязательства, он делает вид, что одному из воспитанников грозит неминуемая опасность во время бега с препятствиями, со всех ног бросается его спасать, а потом всякий раз, оказываясь около меня, спешит скрыться в противоположном направлении.

Соревнования проходят очень успешно. Робин шепчет мне, что он не уверен, но думает, что сможет победить в Прыжках в Высоту. Совершенно неискренне отвечаю, что совсем не расстроюсь, если не победит, и он тоже не должен расстраиваться, а затем ужасно страдаю, потому что Робин и еще один мальчик прыгают выше всех, но в конце концов объявляется ничья. (Вики заявляет, что это Несправедливо и Робин все равно лучше всех, и Роберт упрекает ее в том, что так говорить – неспортивно и вообще, это не подтверждено фактами.) Позже Робин уверенно приходит вторым в Беге с Препятствиями, а Вики приглашают поучаствовать в парном забеге, что она и проделывает с безграничным энтузиазмом, но совершенно неумело.

За этим следует чай с мороженым, и мальчики уходят переодеваться. Беседую с другими родителями, в основном о том, что погода восхитительная, соревнования хорошо организованы, а мальчики выглядят крепкими и здоровыми.

Наступает время раздачи наград. К моему ужасному стыду, на меня нападает слезливость, когда Робин выходит получать два маленьких серебряных кубка. Одни люди аплодируют другим, и мы забираем Робина в отель. Вечер проходит в целом удовлетворительно и заканчивается в девять часов, когда Вики ложится спать, а Робин отправляется обратно в школу.

27 июня. Возвращение в Лондон. Вики уезжает на зеленом автобусе под присмотром кондуктора, а Роберт – с вокзала Паддингтон. Заверяю Роберта, что буду дома через несколько дней, он еще раз напоминает мне про концерт, и мы расстаемся. Днем звонит Памела и спрашивает, могу ли я привести Роберта на чай, и я с огромным удовлетворением сообщаю ей, что он вернулся в Девоншир. Однако Памела тут же лишает меня возможности поторжествовать, говоря, что скоро будет проездом в Девоншире и с удовольствием заглянула бы к нам. Компанию ей составит один очень интересный человек, чемпион по гребле, и мы должны с ним непременно познакомиться. Правила приличия вынуждают ответить, что, конечно, мы только рады и пусть привозит своего друга-гребца на ланч или на чай, когда окажется в наших краях.

Решаюсь поинтересоваться, почему П. П. так и не появилась в галерее на недавней злополучной выставке, и она крайне печальным голосом отвечает, что я просто не представляю, насколько трудна жизнь, мужчины не дают покоя и так тяжело, когда один друг ненавидит другого и грозится его застрелить, если Памела еще раз куда-нибудь с ним пойдет.

Признаю, что подобное отношение наверняка приводит к очень непростым ситуациям. Памела ахает, какая же, мол, я всегда милая и понимающая, просит передать горячий привет душке Роберту и кладет трубку.

29 июня. Лихорадочно пытаюсь извлечь максимум возможного из нескольких оставшихся дней в Лондоне и необдуманно покупаю две пары шелковых чулок просто потому, что они мне приглянулись, когда я шла за мешочком для мочалки и зубной пастой, которые понадобились Вики.

(Вопрос: В мире вообще существует мешочек, который не пропускает воду и не оставляет повсюду сырые пятна, хотя мочалку в него клали сухой? Второй, но не менее важный вопрос: Как сочетается неизменная враждебность всех детей к процессу чистки зубов с феноменальной скоростью расходования целых тюбиков зубной пасты?)

Позже иду в маленькое, недавно открывшееся Бюро по Найму Прислуги, которое мне рекомендовала Фелисити. Дама в белой атласной блузе интересуется моими пожеланиями и говорит, что горничных, желающих поехать в сельскую местность, днем с огнем не сыщешь (это я и так хорошо знаю), но заверяет меня, что сделает все возможное и мне стоит рассмотреть претенденток без опыта. Я соглашаюсь при условии, что претендентка готова учиться и ее услуги недорого стоят, и атласная блуза отвечает «О, конечно!» на первую часть утверждения и «О, нет!» – на вторую. Это «О, нет!» выливается в двадцать пять шиллингов в неделю, я возражаю, и переговоры начинаются заново на совершенно новых условиях. Наконец она отпускает меня, выразив слабую надежду, что свяжется со мной в ближайшие дни, и требует комиссионные, которые я тут же плачу.

Возвращаюсь на Даути-стрит, где мне звонят из довольно солидной ежедневной газеты и спрашивают, могу ли я написать Статью о Свободе Супругов в Современном Браке. Подавляю побуждение ответить, что, должно быть, они по ошибке приняли меня за некоего более известного автора, и спрашиваю, какого объема должна быть статья (на самом деле имея в виду возможный минимальный объем) и сколько они готовы заплатить. «Они» бодрым и довольно неприятным голосом предлагают полторы тысячи слов и на удивление приличную оплату. Замечательно, я напишу, а как скоро нужна статья? Голос отвечает, что хорошо бы ее получить в начале следующей недели, и мы прощаемся. Очень взволнована, решаю дать званый ужин, оплатить несколько счетов, купить подарки детям, свозить их за границу на летние каникулы, отправить Роберту чек, чтобы умилостивил Банк, и купить себе шляпку. Однако статья еще не написана и мне за нее пока не заплатили, так что чем быстрее я соберусь с мыслями и напишу о Свободе в Современном Браке, тем лучше.

Стоит взяться за дело, как приходит домработница из квартиры сверху, потому что я, мол, наверняка хочу взглянуть на квитанции из прачечной. С некоторой оторопью понимаю, что они копились несколько недель, и выдаю необходимую сумму. Почти сразу после этого приходит некий Мужчина и говорит, что меня, без сомнения, расстраивает грязное и антисанитарное состояние моего телефона. Не хочется говорить, что никогда о таком не задумывалась, поэтому просто пускаю Мужчину в квартиру. При виде телефона он качает головой, восклицает, вы только, мол, посмотрите на это, и произносит длинный и пугающий монолог о Микробах, к концу которого удивляюсь, как мне вообще повезло выжить среди многочисленных скрытых опасностей, и соглашаюсь на периодическую дезинфекцию телефона, в подтверждение чего, как обычно, требуется заполнить соответствующий бланк. Перед уходом Мужчина говорит, что очень рад за меня, поскольку не все женщины понимают, какому риску подвергаются, а если б понимали, то содрогнулись бы. Все это звучит так, будто речь идет по меньшей мере о Торговле Белыми Рабынями, а не о Микробах. Понятно, отвечаю, и хорошего вам утра, а Мужчина укоризненно говорит, что уже день. Желаю ему хорошего дня, и он уходит.

Готовлюсь вернуться к Свободе в Современном Браке: точу карандаш и трижды ломаю грифель. От неистового стука в дверь роняю карандаш (грифель ломается в четвертый и последний раз). Мускулистый мойщик окон крайне небрежно затаскивает в квартиру стремянку, швабру, ведро и прочие приспособления. Прошу начать со спальни. Он отвечает, что ему все равно, откуда начинать, скрывается в спальне и принимается напевать «Не знаю, почему тебя я так люблю»[378]. (Дальнейшие строки этой идиллической песенки ему, очевидно, неизвестны, потому что он повторяет первую снова и снова, но, справедливости ради, надо заметить, что поет он неплохо.)

С серьезным настроем принимаюсь за Свободу в Современном Браке. Рисую мельницу на промокашке. Говорю себе, что нужна броская первая фраза. Все остальное не так важно. Запоминающееся начало обычно перекрывает все недостатки последующего текста, но пока что оно мне никак не дается. (Вопрос: Что-нибудь о двойной морали? Неоригинально? Нить рассуждения временно потеряна, так как я увлекаюсь закрашиванием наброска каравая.)

Из спальни слышится ужасный грохот, мойщик резко перестает петь, что не знает, почему так меня любит. Распахиваю дверь и вижу, что он высадил ручищей окно и сильно порезался, но спасибо ему, что кровь хотя бы капает не на ковер и мебель.

В некотором смятении смотрю на него и не придумываю ничего умнее, как спросить, очень ли больно. Он отвечает, что нет, шнуры поистерлись, такое иногда бывает со старыми рамами. За этим следует чуднóй диалог: я прошу его пройти на кухню и промыть порез, а он игнорирует это предложение и упрямо повторяет, что шнуры совсем поистерлись. Потратив немало времени на эти бесплодные уговоры, я осматриваю шнуры и соглашаюсь, что они совсем поистерлись, и в конце концов не иначе как гипнозом заставляю мойщика (который все еще бормочет про шнуры) пойти со мной к раковине. Держа руку под холодной водой, он сообщает мне, что ответственность за такие случаи несет не его контора, а домовладелец и вообще вся эта неприятность случилась потому, что шнуры совсем поистерлись.

Спрашиваю, болит ли рука, и мойщик ничего не отвечает, только смотрит на меня изумленно. Осматриваю порез, мажу его йодом и в состоянии раздрая возвращаюсь к Свободе в Современном Браке. Мойщик возобновляет работу, но больше не поет.

Вдохновение неуловимо ускользает, и у меня не придумывается ничего о Свободе, кроме того, что в провинции ее не существует. Относительно же Брака мыслей предостаточно, но их не напечатает ни одна газета, да и мне самой глубоко претит их записывать.

Звонит телефон, и я сразу решаю, что (а) Роберт скоропостижно скончался, (б) Литературный Агент продал права на экранизацию моей книги за пятизначную сумму (в фунтах, а не в долларах), (в) с Робином произошел серьезный несчастный случай, (г) Памела Прингл снова хочет, чтобы я прикрыла ее, пока она гоняется за очередной запретной любовью.

(NB. Людское – женское – воображение быстрее кометы. Чем не поэтическая метафора? Проще написать стихотворение, чем статью о Свободе и т. д.)

Говорю «алло» (все вышеупомянутые фантазии успели меня посетить в интервале между двумя звонками), и незнакомое контральто сообщает, что его владелицу я не помню (чистая правда), но ее зовут Хелен де Лиман де ла Пелуз и мы встречались на ланче у Памелы Прингл в октябре. Естественно, подтверждаю, что да-да, встречались, будто сразу же все вспомнила, хотя помню только группку женщин, одетых гораздо лучше моего и ведущих себя куда раскованнее, и совершенно уверена, что никакую Х. де Л. де ла П. мне не представляли. (Возможно, это было бы слишком долго, чего не допускает лихорадочный темп современной жизни.)

Извинившись за такое позднее приглашение, у меня спрашивают, не могу ли я прийти сегодня на ужин, где будут еще один-два гостя, интересующиеся Книгами, и кузен – знаменитый литературный критик, с которым мне наверняка захочется познакомиться. Становится не по себе от подозрения, что на мнение литературных критиков может влиять что-то еще, кроме эстетических и академических воззрений, однако пока не могу окончательно понять, что я об этом думаю, так что с радостью принимаю приглашение и спрашиваю, Куда и Во Сколько приходить. Мне называют адрес где-то в фешенебельном районе возле большой площади, время – без четверти девять, если это не слишком поздно. (Вопрос: Если бы я сказала, что слишком, планы бы поменялись?)

От этих праздных мыслей меня отвлекает мойщик окон, про чье существование я благополучно забыла. Он уходит с шумом, но прощается весьма добродушно и явно с благими намерениями предупреждает, что шнуры поистерлись и их надо заменить. Делаю пометку на промокашке, и снова передо мной абсолютно чистый лист бумаги, ждущий, когда на нем напишут шедевр прозы о Свободе в Современном Браке. Решаю, что сейчас не время этим заниматься, и концентрируюсь на более срочных вопросах, касающихся вечернего выхода в свет. Альтернатива недавно купленному платью из серебряной парчи все равно отсутствует, а укладке нет еще и трех дней, так что волосы выглядят наилучшим образом. Плащ сочетается с платьем, и поскольку он останется либо в прихожей, либо в спальне хозяйки, о состоянии подкладки не будет знать никто, кроме меня самой и горничной, которой придется держать свои выводы при себе. Туфли надо прямо сейчас забрать из чистки, но это нетрудно. Более серьезная проблема – плата за такси, абсолютно необходимое в случаях, когда направляешься к большой площади в богатом районе, значительно удаленной от автобусных остановок и станций метро. Обналичивать чек не хочется по той простой причине, что баланс счета находится на нижайшей возможной отметке, а недавняя переписка с Банком не дает оснований полагать, что там благосклонно отнесутся даже к крошечному превышению лимита, а еще совершенно ясно, что после покупок и оплаты квитанций из прачечной у меня осталось ровно пять пенсов.

Прибегаю (уже не впервые) к довольно инфантильной, но от этого не менее успешной стратегии сбора мелочи, рассованной по сумочкам в более зажиточные времена.

На свет извлечены два шестипенсовика, несколько монет в полпенни, один флорин и полкроны, чего с лихвой хватит на вечер и еще останется на завтрак в «Лайонсе».

Испытываю необоснованное воодушевление и даже говорю себе, что, скорее всего, наберу материала для Свободы в Современном Браке сегодня вечером, а пока об этом можно не беспокоиться.

Неожиданно приходит Роуз, и сразу же за ней – Фелисити Фэрмид, но они друг друга недолюбливают, и общению недостает entrain[379]. Ведем периодически затухающий разговор о детях, пантомиме «Чудо» (мы все трое прекрасно помним первую постановку в «Олимпии» в старые добрые времена[380], но сходимся на том, что были тогда слишком юны, дабы оценить ее по достоинству) и Положении Дел в Америке, которое, по всеобщему мнению, гораздо хуже, чем здесь. Роуз искренне об этом сожалеет (потому что хорошо знает Нью-Йорк и ей нравилось там жить), я тоже (потому что недавно познакомилась с выдающимся американским издателем и он мне очень понравился), а Фелисити радуется (поскольку считает, что Сухой Закон абсурден). Довольно интересная, но, возможно, необъективная иллюстрация особенностей женского мышления. Часто задаюсь вопросом, почему я вообще причисляю себя к Феминисткам, но, к сожалению, точного ответа нет. Надо спокойно подумать над этим вопросом, когда позволит время (если позволит).

Роуз и Фелисити отказываются от чая с печеньем (но это к лучшему, поскольку молока, скорее всего, нет) и явно ожидают друг от друга немедленного ухода. Роуз сдается первой, и стоит ей выйти за дверь, как Фелисити спрашивает, что я вообще в ней нашла, но ответа не требует. Обсуждаем наряды, общих друзей и невозможность полностью избавиться от долгов. Фелисити – воплощенная щедрость и наивность – смотрит на меня огромными карими глазами, заявляет, что нет НИЧЕГО важнее Денег, и уходит. Вытряхиваю пепельницы (Фелисити не курит, а мы с Роуз выкурили всего-то «по одной», но пепла почему-то осталось гораздо больше) и заранее проделываю привычные действия: раскладываю кровать, задергиваю занавески, наливаю в чайник воду для ночной грелки. Потом в очередной раз сражаюсь с газовой колонкой, которой по-прежнему до смерти боюсь, и собираюсь на вечеринку. Листок, предназначенный для записи моих взглядов на Свободу в Современном Браке, несколько раз попадается мне на глаза, но все мысли о ней сводятся к тому, на что потратить деньги, которые получу за статью.

Твердо намерена не приезжать слишком рано, поэтому звоню в службу такси только в половине девятого; в трубке все время занято, а телефонистка советует в случае затруднений набирать «ноль» и остается глуха к моим просьбам. Выбегаю на улицу (что катастрофически сказывается на прическе), обнаруживаю, что забыла ключи и придется вернуться. Предпринимаю новую атаку на телефон, на этот раз успешную, и с ужасом замечаю: мне достаточно провести на свежем воздухе три минуты, чтобы пудра бесследно испарилась с лица. Исправляю ситуацию и наконец ухожу.

Прибываю, как обычно, первой. Меня встречает вершина творения современной цивилизации в белом атласном платье с открытой спиной и очень маленьким лифом. Отмечаю про себя, что она очень красива и обладает превосходной коллекцией бриллиантов и жемчугов. Подозреваю, что это Хелен де Лиман де ла Пелуз собственной персоной. Подозрение подтверждается, когда она протяжно и манерно сообщает мне, что мы сидели друг напротив друга на ланче у Памелы Прингл, и представляет мне своего мужа. Тот (по всей видимости, еврей, но откуда такая фамилия?) смотрит на меня безразлично и устало и подает мне бокал хереса, очевидно надеясь, что так я буду молчать. Х. де Л. де ла П. рассуждает о погоде: в мае так сыро, в июне так жарко, английский климат так непредсказуем – а муж говорит то же самое немного другими словами. Затем мы втроем смотрим друг на друга в отчаянии, и я неожиданно для себя замечаю, что недавно с большим интересом посетила студию довольно интересного молодого художника по фамилии Хиппс, чьи работы нахожу весьма интересными. (Трудно сказать, что в этой фразе сильнее противоречит моим эстетическим принципам: подбор слов или подразумеваемый смысл.) Эксперимент оказывается успешным – хозяин с хозяйкой оживляются, и Х. де Л. де ла П. говорит, что Хиппс – один из наиболее язвительных молодых карикатуристов и что в его последней работе определенно присутствует эффект patine[381]. Бездумно соглашаюсь, но от дальнейшего лжесвидетельства меня спасает прибытие новых гостей – совершенно незнакомых и вызывающих во мне ужас. Ко мне, однако, подходит симпатичное и безобидное создание в черном, и мы обсуждаем «1066 и все такое»[382], и я говорю, мол, если бы знала, что авторы книги – школьные учителя, непременно отправила бы сына к ним учиться, и собеседница переспрашивает: «О, у вас есть дети?» (к счастью, не удивляясь тому, что они уже большие и ходят в школу). Отвечаю, что да, двое, и довольно резко меняю тему из опасения погрязнуть в беседах домашнем хозяйстве.

За ужином сижу между пожилым джентльменом с пышной шевелюрой и приятным молодым человеком, который мне улыбается. Лихорадочно (и безуспешно) пытаюсь прочесть их имена на маленьких карточках и отчаянно корю себя за то, что всегда невнимательно слушаю, когда мне кого-то представляют.

Пытаюсь поговорить с пожилым соседом о Хиппсе. Не отвечает. Высказываю предположение, что он знает мою подругу, Миссис Прингл? Нет, не знает. Молчим. Он ничего не говорит, хотя сейчас его очередь, и, поскольку другой сосед увлеченно беседует о чем-то с симпатичной дамой в черном, я пускаюсь в рассуждения об Упадке в Торговле и Экономическом Кризисе в Америке[383] и вворачиваю всякие умные фразы, услышанные сегодня от Роуз и Фелисити. Пожилой сосед по-прежнему не проявляет интереса, если не считать едкого замечания в адрес президента Гувера. Не чувствую себя достаточно компетентной, чтобы выступить в защиту господина Гувера, иначе непременно бы это сделала, поскольку к этому времени меня переполняет желание оспаривать все, что скажет пожилой джентльмен. Однако он почти не дает мне такой возможности, сосредоточенно поглощая вполне превосходного лобстера Термидор. Предпринимаю последнее усилие и рассказываю историю про мойщика окон, которую основательно приукрашиваю в безуспешной попытке сделать ее забавной. Тогда он наконец соизволяет заговорить и произносит длинную и витиеватую речь о том, что Законы об Ответственности Работодателя – произвол. Теперь уже я молча поглощаю лобстера. С соседом я в корне не согласна, но возражать – только время зря тратить, поэтому ограничиваюсь универсальным ответом: Отлично Вас Понимаю.

Вскоре мы с огромным облегчением прекращаем попытки развлечь друг друга, и второй сосед заговаривает со мной о книгах, утверждает, что прочел мою, и в доказательство приводит цитату. Решаю, что он и есть выдающийся критик, о котором говорила Х. де Л. де ла П. Рассказываю ему историю про мойщика окон, с новыми вариациями. Он внимательно слушает, от души смеется, и я чувствую себя остроумной и умелой reconteuse[384], хотя знаю, что это неправда.

(Вопрос: Это все из-за шампанского? Ответ: Почти наверняка Да.)

Мы с веселым соседом продолжаем разговаривать исключительно друг с другом (интересно, что обо мне думает юное создание в черном?), и, когда приходит время подняться в гостиную, я встаю из-за стола с сожалением. Х. де Л. де ла П. смотрит на меня с некоторой тревогой, наверное, считает, что все же Зря Пригласила меня в общество, где все очень хорошо друг друга знают. Говорю себе, что это мое воображение и станет проще, когда подадут кофе: одновременно будет чем заняться – это всегда помогает, – и слегка гудящая голова прояснится.

Х. де Л. де ла П. упоминает Памелу (очевидно, все присутствующие – ее близкие друзья), чем вызывает всеобщее оживление. Разве она не восхитительна, вопрошает очень элегантная дама в черно-белом наряде. Кто-то ей вторит: а новый платиновый цвет волос просто божественен, не так ли? Мы хором кричим «да», Х. де Л. де ла П. указывает на меня и объявляет (очевидно, наконец найдя мне raison d’être[385]), что я знаю Памелу много лет, гораздо дольше, чем кто-либо из присутствующих. Сразу становлюсь центром внимания, и меня взволнованно забрасывают вопросами.

Знаю ли я, что случилось со вторым мужем? Темплером-как-то-там… Его исчезновение и почти мгновенную замену на другого так никто и не объяснил. Сколько Памеле на самом деле лет? Конечно, выглядит она просто превосходно, но ее старшему сыну никак не может быть меньше пятнадцати, а это ребенок от второго брака!

Что я знаю о поляке, который всюду за ней таскался и в которого вроде бы стреляла жена в Париже, – и всё из-за П. П.?

Правда ли, что несчастный Прингл не собирается больше это терпеть и грозится отвезти Памелу на Аляску?

А то, что она, бедняжка, всюду разъезжает со вторым супругом своей закадычной подруги?

Отвечаю на все эти вопросы как могу, не заботясь о производимом эффекте, поскольку абсолютно уверена, что дорогие подружки Памелы воспримут и будут повторять лишь самые сенсационные подробности.

Моя уверенность получает подтверждение, когда они, в свою очередь, обрушивают на меня поток сведений.

Нереально худенькое существо с подбритыми бровями спрашивает, понимаю ли я, что, если Памела не будет вести себя осторожнее, рано или поздно ее ждут настоящие неприятности? Вот в чем истинная проблема Памелы, многозначительно добавляют брови, она неосторожна. Как она вела себя с тем южноамериканским миллионером в Ле-Туке![386]

А интрижка с князем? – вторит ей другая дама. Безрассудство, иначе не назовешь!

Наконец Х. де Л. де ла П., которая все это время молча красила губы, говорит, что на Памелу западает определенный тип мужчин. Да, разумеется, она привлекательна, сексапильна и все такое, но это не может продолжаться вечно, и что тогда останется? Ничего. Мужчины Памелы не отличаются преданностью. Они просто загораются ненадолго, а потом им подавай молодость и новизну. Каждый раз. Всегда.

Все, кроме меня, соглашаются, у некоторых на лице написано облегчение. Разговор заканчивается, поскольку на лестнице слышно мужчин, и Х. де Л. де ла П. заверяет нас, что Памела – одна из ее самых дорогих подруг и она ее просто обожает. Все остальные тоже клянутся в обожании. Какое-то время ошеломленно размышляю о Дружбе и рассеянно и невпопад отвечаю худому джентльмену, который стоит рядом со мной (лучше бы сел, а то я устала выворачивать шею) и хвалит карикатуру из «Панча», о которой он очень высокого мнения, но помнит только, что автор либо Рейвен-Хилл[387], либо Бернард Партридж[388], а изображение как-то связано с Женевой.

Остаток вечера не приносит никаких сенсаций, и я чувствую ужасную сонливость – но вот наконец некто в изумрудах и платине направляется на выход. Приятный джентльмен, сидевший рядом со мной за ужином, любезно выражает надежду на новую встречу. Выражаю ответную надежду, понимая, что она не имеет под собой никаких оснований. Х. де Л. де ла П. при расставании говорит, мол, она очень рада, что я встретилась с ее кузеном, очень известным критиком. Не хочется говорить ей, что я так и не поняла, кто из гостей – этот выдающийся littérateur. Может, один из моих соседей за ужином? Возможно, никогда уже и не узнаю.

1 июля. Снова готовлюсь к отъезду из Лондона, и в голове крутятся слова старой песенки: «Как удержишь ты на ферме тех, кто повидал Париж?»[389] Нет ответа.

Весь день занимаюсь самыми разнообразными делами, в том числе собираю вещи (ненавижу и не умею это делать), пишу письмо Х. де Л. де ла П. с благодарностью за прекрасный ужин, звоню Роуз, чтобы попрощаться. Ее, как обычно, нет дома (ох уж эта Роуз, вечно ей на месте не сидится). Прошу домработницу передать ей довольно обиженное сообщение и возвращаюсь к неприятной задаче: обернуть предметы одежды в папиросную бумагу, которой всегда оказывается либо слишком много, либо слишком мало.

Чемодан не хочет закрываться, и, пока борюсь с ним, успеваю хорошенько взмокнуть. Наконец мне удается его закрыть, и я обнаруживаю забытый аккуратно упакованный пеньюар.

Звонит телефон. Чрезвычайно взволнованный голос Эммы Хэй сообщает, что она только что закончила сатирическую статью, о которой скоро будет говорить весь Лондон, и мне надо прийти прямо сейчас, потому что Эмма как раз читает ее Очень Важным Людям и каждый волен высказать свое мнение и критические замечания.

Выражаю приличествующее сожаление и говорю, что через несколько часов уезжаю в деревню.

Что? – взвизгивает Эмма. Уехать из Лондона? Я что, сошла с ума? И собираюсь провести всю оставшуюся жизнь, копошась на кухне и следя за тем, чтобы Роберту вовремя подавали еду, а дети не натащили в дом грязи на подошвах? Довольно резко отвечаю, что Да, Именно Так, и вешаю трубку, поскольку это самый быстрый и действенный способ отделаться от Эммы.

4 июля. В возвращении домой есть своя прелесть. Деревня выглядит мило, цветет все, кроме клубники, которая почему-то не уродилась. Роберт сообщает очень ценную информацию о недавней продаже нетели и подозрении на склероз печени у домашней птицы в округе, а Хелен Уиллс демонстративно вцепляется в меня когтями под столом, когда я сажусь ужинать. Даже моя небольшая faux pas[390] – радостный вопль от того, что дети совсем скоро будут дома, – не нарушает домашней гармонии.

Ввиду всего этого испортить настроение не под силу даже довольно большой стопке корреспонденции (в основном Вторичных Счетов к Оплате) на письменном столе. Хотя, наверное, предпочла бы обойтись без квитанций от Молочника, из Булочной и месячной из Бакалеи – эти счета выдала мне Кухарка с устным дополнением, что пришлось отдать двенадцать шиллингов и шесть пенсов трубочисту и два пенса за письмо, которое принесли в прошлый понедельник, и правильно ли она сделала, что его взяла?

Роберт с искренним интересом спрашивает, что я сейчас пишу, и я отвечаю, что так, ничего особенного, статью о Свободе в Современном Браке. Тут же вспоминаю, что не написала еще ни единого слова, и прошу Роберта подать идею. Он подает, в том духе, что люди нынче болтают слишком много Чепухи и в Америке, может быть, Развод – Штука Хорошая, но Беда большинства женщин в том, что им Нечем Заняться. Большое спасибо, говорю, отлично (если не по букве, то по духу), но Роберта уже не остановить, он пускается в долгие рассуждения и говорит, мол, посмотри, что делается в России: там детей давно отправили бы в Сибирь. Аргумент, безусловно, мощный, но бесполезный.

Уже в десять часов на меня нападает сонливость, хотя в Лондоне такого не случалось, и я собираюсь пойти спать.

Проявляю странную и совершенно нежелательную склонность – сидеть на подоконнике и думать о Себе. Прекрасно понимаю, что пользы от этого никакой и умнее было бы встать и поискать растяжку для вечерних туфель. Так и делаю, а вскоре оказываюсь в постели, готовая отойти ко сну.

8 июля. Короткая, но довольно язвительная статья некоего Л. Э. Г. Стронга в сегодняшнем номере «ВНЖ» странным образом перекликается с предыдущей записью в дневнике. Наибольшее впечатление (тоже не очень приятное) производит следующее утверждение мистера Стронга: «Мечты вредны, если отражают внутренний протест против жизненных обстоятельств, но не приводят к усилиям по их изменению».

Эта фраза в точности описывает размышления, в которых я провожу большую часть жизни. Серьезно подумываю о том, чтобы написать мистеру Стронгу и спросить, как это исправить (если такое вообще возможно), но все утро уходит на то, чтобы поговорить по телефону с хозяином Рыбной Лавки (макрель слишком дорогая, как насчет камбалы?), ответить на открытку с видом Скарборо[391] от Сисси Крэбб, где она на обороте спрашивает, как поживаем мы с детишками, написать еще несколько открыток разным продавцам, отправить по чеку в прачечную, Бюро по Найму Прислуги и газетчику. Написание письма мистеру Стронгу отложено до лучших времен. Однако мысль о том, что мечтать – вредно, возвращается на протяжении всего дня, причем в самые неподходящие моменты. Предвижу, что это будет продолжаться всю оставшуюся жизнь.

Перед ланчем заходит Жена Нашего Викария. Очень извиняется, говорит, что заскочила на минутку и ей надо бежать в школу, но так хотелось обсудить со мной концерт и услышать про Лондон! За этим следует утомительная и бесполезная дискуссия о том, оставаться ей на ланч или нет. Заканчивается все тем, что я звоню в колокольчик и прошу принести еще тарелку (нисколько не сомневалась, что так и будет) и пытаюсь телепатически сообщить Кухарке, что мясного пирога мало и надо сделать что-нибудь из яиц или сыра на первое.

(Кухарка понимает этот посыл по-своему и присылает слегка поджаренные тосты с сардинами, но ничего ей не скажу, поскольку сделано это из лучших побуждений.)

Мы с Женой Нашего Викария погружаемся в рассуждения о концерте, от которого нас отделяет всего двадцать четыре часа. Жена Нашего Викария с надеждой спрашивает, что я намерена исполнить. Отвечаю, что, наверное, «Джона Гилпина». (Его я уже знаю и учить ничего не придется.) Жена нашего викария неуверенно говорит, что это отлично, просто превосходно, но не его ли я читала на Рождество, и два года назад на торжестве по случаю установки органа в местной церкви, и, если она не ошибается, на День святого Дунстана?[392]

Раз так, план требует пересмотра. Как насчет «Австрийской армии»? Австрийская армия? – переспрашивает Жена Нашего Викария. Это Лига Наций?

(Пугает частота, с которой все неизвестное относят к Лиге Наций.)

Объясняю, что это чрезвычайно интересный образчик аллитерационной поэзии, и задумчиво произношу: «Артистичные авторы аллитераций…» Жена Нашего Викария с изумленным видом бормочет, что лучше бы выражаться попроще для окружающих.

Какое-то время разговор не клеится, я скисаю, но снова оживляюсь, когда звонит гонг. У Жены Нашего Викария он провоцирует поток возражений: ей правда надо идти, нельзя было оставаться на ланч – о чем она только думала?

С появлением Роберта (обожаю это бесстрастное выражение на его лице, когда он неожиданно застает дома гостя) ситуация приобретает новый поворот, и мы втроем как-то незаметно переходим в столовую.

Говорим о концерте, новых жильцах в бунгало, которым, по нашему всеобщему мнению, надо нанести визит, и о скандале в деревне, печальным итогом которого стало то, что на мисс Э. из «Юбилейных коттеджей» подала в суд ее соседка мисс Х. за словесное оскорбление и угрозу действием. Искренне взволнована и выспрашиваю у Жены Нашего Викария подробности, которые она выдает порционно, поскольку вынуждена переходить на французский или разговор о погоде всякий раз, как появляется горничная.

Кухарка забывает про кофе, несмотря на четкие указания обязательно его подавать, когда у нас гости. Приходится обойтись сигаретами, хотя прекрасно знаю, что Жена Нашего Викария не курит и никогда не курила.

Тема концерта снова выходит на первый план, и с Роберта берут обещание, что он будет объявлять номера. Жена Нашего Викария любезно говорит, что все были бы очень рады, если бы Вики для нас станцевала. Отвечаю, что она еще будет в школе, и Жена Нашего Викария говорит, что она знает, просто было бы очень здорово, если бы та была не в школе и станцевала. Неблагодарно думаю, что это исключительно бессмысленное наблюдение.

Жена Нашего Викария спрашивает, чем я занимаюсь днем, и предлагает совместно нанести визит новым жильцам из бунгало и покончить с этим вопросом. Настроенные столь радушно, отправляемся в путь на нашем «стэндарде», и Жена Нашего Викария замечает (что было излишне), мол, как прекрасно, что этот автомобиль все еще ездит.

Разговор идет по накатанной, только я вдобавок надеюсь, что жильцов бунгало не окажется дома, а Жена Нашего Викария – что они купят билеты на концерт.

Надежды на то, что новых соседей нет дома, разбиваются вдребезги, как только мы подъезжаем к воротам. Девушка в кретоновом комбинезоне, женщина в очках (возможно, мать) и мужчина в твидовом костюме, согнувшись пополам, самозабвенно трудятся на участке. Все они дружно выпрямляются, вытирают руки об одежду (странным образом напоминая раскоординированную массовку мюзикла) и делают вид, что рады нас видеть. Увлеченно беседуем об альпинариях, затем нас приглашают в дом, а кретоновый комбинезон и твидовый джентльмен, который оказывается гостящим дядюшкой, продолжают работу в саду.

Рассказываем про концерт (два билета по шиллингу и шести пенсам благополучно проданы), хозяйка делится подозрением, что воробьи свили гнездо в водосточной трубе, я говорю, что да, именно так они и делают, Жена Нашего Викария поддерживает меня в этом мнении, и вскоре мы уезжаем.

На обратном пути через деревню Жена Нашего Викария говорит, что хорошо бы еще заглянуть к мисс Пэнкертон, тоже поговорить о концерте. Возражаю, но безуспешно. Еще из сада слышно, что мисс Пэнкертон музицирует на скрипке. Вскоре она высовывается из окна первого этажа и кричит (не прекращая играть), чтобы мы проходили в дом. Мы проходим, и она довольно небрежно швыряет скрипку на диван, где уже чего только нет – стопка книг, нот и газет, инструменты для плетения из мочала, садовая шляпа, молоток, долото, банка с печеньем и несколько корзинок, – и пожимает нам руки. Мне она говорит, что, по всей видимости, я последовала ее совету и в книге отпустила многое из того, что меня сдерживало. Готова с пеной у рта отрицать, что следовала хоть каким-то советам мисс П. или вообще замечала, что она их дает. Мисс П. тем временем говорит, что я должна обращать больше внимания на Стиль. Непонятно, что она имеет в виду, книгу или одежду. (Если последнее, то это невероятная наглость, поскольку сама мисс П. в знойный летний день одета в краснокирпичное суконное платье, расшитое стеклярусом и дополненное отвратительной краснокирпичной манишкой с тремя оборками, застегнутой под горло.)

Жена Нашего Викария снова заводит речь о концерте и спрашивает, подготовила ли мисс П. encore[393]. Да, и даже два, если угодно. Мисс П. выдвигает гениальное предположение, что я, наверное, прочитаю что-нибудь из своих сочинений. Резко отвечаю, что нет, не осмелюсь злоупотреблять вниманием слушателей. Жена Нашего Викария тактично переводит разговор на другую тему и говорит, мол, Она Слышала, что мисс П. уезжает в Лондон сразу после концерта. Так вот, если только ее не затруднит, не могла бы она заглянуть на распродажу в «Хэрродс» и узнать, есть ли там консервированные абрикосы. Количество – любое, вот только как везти? И пока она будет в том районе (но только если это никак не помешает ее собственным планам), нельзя ли попросить ее зайти в одну маленькую лавочку на Фулэм-роуд (название она сейчас не припомнит, но ее ни с чем не спутаешь), где продаются велосипедные детали? Наш Викарий потерял гайку, маленькую, но настолько важную, что никакой другой ее нельзя заменить. Фулэм-роуд – последняя надежда.

Мисс П. отважно берется за все эти поручения и записывает свой лондонский адрес, а Жена Нашего Викария, в свою очередь, записывает все, что помнит про маленькую гайку Нашего Викария, делает на этом же клочке бумаги приписку «пикша» и поясняет, что это только если у мисс П. действительно есть время и она не против сама привезти рыбу, иначе та будет несвежая. Это просто чтобы разнообразить рацион, ведь тут пикшу найти очень трудно, если только ты не постоянный клиент в рыбной лавке.

Тут я вмешиваюсь и твердо предлагаю отвезти Жену Нашего Викария домой, поскольку уверена, что, если этого не сделать, она попросит мисс П. доставить ей живого крокодила из зоопарка или что-нибудь столь же редкое.

Расстаемся с радостным предвкушением встречи на концерте.

10 июля. Подготовка к концерту красной нитью проходит через весь день. Целый час листаю «Тысячу и одну жемчужину английской поэзии»[394] и «Декламацию в гостиной» в поисках чего-нибудь знакомого, что достаточно будет освежить в памяти. В конце концов выбираю из «Декламации в гостиной» балладу о Дике Тёрпине[395], популярную в далекие школьные годы. Большую часть утра хожу по дому с книжкой в руке, после ланча прошу Роберта Послушать и обхожусь всего тремя подсказками. Он благородно предлагает Послушать еще раз после чая и обещает подсказывать на концерте, если понадобится, так что проблема решена.

Меня все время отвлекают: сначала приходят соседские малыши и спрашивают, нет ли у меня чего-нибудь китайского. Нахожу два бумажных веера (скорее всего, сделанных в Бирмингеме), хлопчатобумажное кимоно (купленное за восемь шиллингов одиннадцать пенсов у «Фриппи и Коулмена») и большую морскую ракушку, которую, по семейной легенде, предок-моряк подобрал на гавайском берегу.

Дети очень довольны, я даю им тянучек, и они уносят с собой большой газетный сверток. Позже мне передают сообщение из приходского флигеля, что от меня не поступил вклад в общий стол. Пристыжена и жертвую имбирный пирог, предназначавшийся к чаю.

Начало концерта и сопутствующих увеселений запланировано на 19:30, и поскольку Роберт обещал выступить в роли Распорядителя, а от меня требуется помощь с оформлением сцены, мы отказываемся от идеи поужинать и едим жареную рыбу за чаем, а Роберт выпивает виски с содовой.

Проходит слух, что на концерте будет Наш Депутат с супругой. Хотелось бы думать, что это правда, поскольку оба – очень приятные люди. Роберт качает головой и говорит, что слухи беспочвенны и на концерте будут абсолютно все, кроме Нашего Депутата и его супруги. Смиряюсь, и мы оба выражаем надежду, что нам не придется сидеть рядом с мисс Пэнкертон. Надежда оправдывается, поскольку Роберту отведено место в конце первого ряда, откуда можно быстро подняться на сцену, а я сижу между ним и Женой Нашего Викария.

Спрашиваю, где Наш Викарий, и мне отвечают, что в этом году он мучается от сенной лихорадки сильнее, чем когда-либо, и его уговорили остаться дома. Роберт со сцены высказывает сожаление по этому поводу, и концерт, как обычно, открывается фортепианным дуэтом мисс Ф. из магазина и мисс У. из кузницы.

«Дика Тёрпина» я просила поставить в начало, чтобы покончить с ним как можно скорее, и Жена Нашего Викария спрашивает, волнуюсь ли я. Отвечаю: «да», на что она сочувственно говорит, мол, аудитория у нас нетребовательная. Это действительно так, и «Дик Тёрпин» благополучно декламируется всего с одной подсказкой Роберта, увы, сделанной слишком громко и именно тогда, когда я изображаю эффектную паузу. Возвращаюсь на место, радуясь, что теперь можно просто получать удовольствие от концерта.

Мисс Пэнкертон выступает сразу после меня. Бледный юноша-аккомпаниатор дважды сбивается и не может найти нужное место в нотах, а потом и вовсе роняет их на пол, но поднимает и водружает на место. Мисс П. злобно глядит на него и, нисколько не сбавляя темпа, продолжает исполнять «Une Fête à Trianon»[396], предоставляя аккомпаниатору самостоятельно выбираться из затруднения. Это ему удается только на последнем аккорде, который он берет с торжествующим видом, и мы все горячо аплодируем.

Мисс П. кланяется и сразу же играет encore, а значит, теперь каждый должен будет исполнить что-нибудь на бис, иначе остальным будет обидно. Наконец мисс П. садится на место, и выходят школьники с Зарисовкой, в которой задействованы бумажные веера и хлопчатобумажные кимоно.

Дети выглядят мило и очень довольны собой, а мы довольны ими. Зарисовка имеет большой успех, но мисс П. с высокомерным видом принимается рассказывать, как однажды поставила Классический Спектакль с детской пантомимой в зале на две тысячи человек близ Бирмингема. Не выражаю ожидаемого восторга, лишь замечаю в ответ, что Джимми Х. с мельницы – такой голубчик, не правда ли?

Брови у мисс П. взлетают ввысь, и она говорит, что видела в Италии детей, будто сошедших с картин Мурильо[397], но тут на сцену взбирается Сын Нашего Мясника, очень забавный в клетчатой паре, в котелке и с тростью, и срывает бурные овации.

Вскоре Роберт объявляет Антракт. Мы все отворачиваемся от сцены, оглядываемся по сторонам, разговариваем с соседями сзади. Проходит слух, что На Входе Продано Билетов Почти на Три Фунта, и все соглашаются, что в такую-то жару это прекрасный результат.

Роберт снова выходит на сцену, и концерт возобновляется. Заключительную часть программы украшает своим талантом представитель соседнего села – высокий молодой человек, который, по слухам, приятельствует с кем-то с почты. В его исполнении звучит шуточная песня сомнительного содержания, которую публика встречает одобрительными возгласами. Мы с Женой Нашего Викария переглядываемся, она сокрушенно качает головой и шепчет, ничего, мол, не поделаешь, остается надеяться, что encore не будет еще хуже. Он таки хуже, но ненамного и тоже имеет огромный успех у зрителей.

Все заканчивается около одиннадцати. Кто-то запевает «Боже, храни Короля» в слишком высокой тональности. Мы послушно тянемся к нотам, в которые невозможно попасть, а мисс П. отважно пытается подпеть вторым голосом, но получается не очень, после чего все выходят на ночную улицу.

Роберт везет меня домой. Спрашиваю, не правда ли, что дети – такие милашки? И вообще, все было довольно весело? Роберт переключает передачу, не ответив ничего конкретного. Поворачиваем на нашу улицу, и у меня появляется привычное опасение, что в наше отсутствие дом сгорел дотла, а потом столь же привычное облегчение от того, что дети в школе. Но я тут же испытываю натуральный шок, поскольку во всех окнах горит яркий свет.

Роберт громко чертыхается и нажимает педаль газа. Мы мчимся к воротам и чуть не въезжаем в огромный синий автомобиль у крыльца.

Бросаюсь в прихожую. Навстречу из гостиной выбегает Памела Прингл в вечернем платье и серой шубе с огромным воротником и кидается мне на шею. Как будто глазами на затылке вижу, что Роберт, отпрянув с порога, уходит ставить машину в гараж.

Памела П. объясняет, что остановилась в известном отеле милях в сорока отсюда, а поскольку я живу совсем рядом, она просто не могла не заехать и не повидаться со мной, но не ожидала, что я отсутствую дома по вечерам. Я говорю, что никогда и не отсутствую, и настоятельно прошу ее пройти в гостиную. Там снова испытываю шок, потому что комната полна незнакомых мужчин. Памела никого мне не представляет, только говорит, что они все вместе приехали на автомобиле Джонни, а за рулем был Чернослив. В этой компании нет ни Уодделла, ни какого-либо другого знакомого мне человека, и кажется, что все присутствующие младше тридцати, кроме очень высокого лысого господина по имени, кажется, Альфонс Доде[398] и пожилого джентльмена с усами, который похож на отставного военного, служившего в Индии.

Бормочу, что надо предложить гостям выпить, и смотрю на колокольчик, прекрасно сознавая, что горничные давно легли спать. К моему огромному облегчению, появляется Роберт, где-то чудесным образом раздобывший нужное количество виски с содовой для джентльменов и херес и печенье для нас с Памелой. Вскоре возникает ощущение, что все мы давно и хорошо знакомы, а Чернослив садится к фортепиано и играет популярные вальсы эдвардианской эпохи. (В перерывах Памела спрашивает, как называется тот или иной вальс, хотя должна их помнить нисколько не хуже меня.)

Ближе к часу ночи Памела, которая проявляет все больше любви ко всем присутствующим, неожиданно интересуется, где спят милые детки, поскольку ей бы хотелось на них взглянуть. Тянет ответить, что, если бы они были дома, никак не смогли бы уснуть посреди этого музыкально-разговорного разгула Памелы и ее друзей, но просто говорю, что оба в школе. Памела взвизгивает, мол, что, и крохотулечка Вики тоже? Неужели я совсем бессердечна? Отвечаю, что да, так как это скорейший способ прекратить тщетную дискуссию. Мой ответ безропотно принимается, и дальше мы обсуждаем Отёй[399], Хелен де Лиман де ла Пелуз (о которой я не говорю и сотой доли того, что могла бы) и неминуемое возвращение Памелы в загородный дом, где ее ждут Уодделл и трое детей.

Эта перспектива явно повергает ее в уныние, она отводит меня в сторонку и сообщает, что Уодделл не совсем в курсе ее местонахождения и предполагает, что она сейчас плывет из Ирландии, и лучше бы мне это запомнить на случай, если Уодделл обмолвится об этом в нашу следующую встречу.

Уже кажется, что этот séance[400] будет продолжаться всю оставшуюся ночь, но тут Альфонс Доде неожиданно поднимается с места, говорит Роберту, что не может засиживаться допоздна, и выходит из комнаты. Мы все следуем за ним. Памела объявляет, что автомобиль поведет она, и все хором восклицают: «Нет-нет!» Роберт говорит, что в радиаторе протечка, и приносит воду из ванной.

(Предпочла бы, чтобы он принес ее в относительно новом зеленом кувшине, а не в древней жестяной банке.)

Памела бросается ко мне с объятиями и неистово шепчет что-то. Разбираю только «Помни!», как в истории с епископом Джаксоном[401], а затем она садится в автомобиль между Черносливом и пожилым «индийцем».

Стоит завести мотор, как из ближних кустов выбегает Хелен Уиллс и чуть не попадает под колеса, но трагедия предотвращена, и компания благополучно выезжает со двора.

Еще минут двадцать, пока автомобиль не исчезает за поворотом, до нас доносятся отголоски оживленных разговоров, обрывки песен, взрывы смеха. Роберт говорит, что они не туда свернули, но, похоже, совершенно из-за этого не переживает, только цинично предсказывает, что вся компания окажется в полицейском участке.

Иду наверх, хотя спать совершенно расхотелось. Несколько ящиков туалетного столика выдвинуты, на всем лежит слой пудры, как снег на вершине Монблана, подушку украшает чья-то пуховка от румян, а полотенце для лица испачкано помадой.

Ванная тоже в полном беспорядке, а Роберт приносит серебряный гребешок, случайно попавшийся ему на нижней ступеньке чердачной лестницы. Шучу, что, кажется, гости чувствовали себя у нас как дома, Роберт фыркает в ответ, и разговор заканчивается.

13 июля. Жизнь входит в привычное русло, Робин и Вики скоро вернутся из школы. Я глубоко погружена в подготовку к этому, без сомнения, волнительному событию, и Кухарка говорит, что ей понадобится подмога. Отвечаю, что мы, скорее всего, уедем на побережье по меньшей мере на месяц (это не совсем правда, поскольку многое зависит от финансов). Кухарка повторяет, что помощь все равно понадобится, поскольку, когда в доме дети, все совсем по-другому. Как обычно, последнее слово остается за ней, и я мысленно готовлюсь к привычной и утомительной кампании по поиску Прислуги.

Все это отнимает огромное количество времени и сил, и самым мудрым решением будет на время оставить литературные потуги и сосредоточиться на роли хозяйки дома. Любопытная психологическая реакция (надо будет спросить Роуз, она всегда такая умная!) – я сообщаю Роберту, что в следующем году хочу предпринять Путешествие в Америку. Роберт почти ничего не говорит, только довольно выразительно на меня смотрит, но я все равно продолжаю думать о том, чтобы поехать в Америку и взять дневник с собой.

Примечания

1

Time and Tide (1920–1986) – британский общественно-политический и литературный журнал для женщин, основанный и руководившийся известными суфражистками и журналистками Маргарет Хейг Томас (виконтессой Рондой) и Хелен Арчдейл. Название журнала, использующее пословицу «Time and tide wait for no man» («Вспять река не повернет, время никого не ждет»), содержит, возможно, еще один смысл: в выражении «no man» («никого», «ни одного человека») слово «man» может прочитываться в значении «мужчина», поскольку изначально журнал отражал феминистские взгляды его создательниц. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Woolworths – открытый в 1909 г. британский филиал одноименной американской сети недорогих универмагов, работавшей с 1879 г.

3

Im Westen nichts Neues (1929) – роман немецкого писателя Эриха Марии Ремарка (1898–1970).

4

Руины старинного замка, построенного в XII в. на месте бывшего саксонского форта.

5

Harriet Hume: A London Fantasy (1929) – роман британской писательницы, журналистки, участницы суфражистского движения Ребекки Уэст (Сесиль Изабель Фэйрфилд, 1892–1983).

6

Orlando (1928) – сатирический роман британской писательницы-модернистки Вирджинии Вулф (Аделина Вирджиния Стивен, 1882–1941).

7

Женский институт – общественная организация в Канаде, Великобритании, Южной Африке и Новой Зеландии. Основана в Канаде в 1897 г.

8

«Бедная малышка! Возможно, недолго ей осталось пребывать в этом мире, мадам» (фр.).

9

«Только этого не хватало!» (фр.)

10

Лудо – настольная игра для 2–4 человек; происходит от индийской настольной игры «Парчис»; в современном виде запатентована в Англии в XIX в.

11

«Милейший святой Иосиф!», «Да ради святого Иосифа!» (фр.)

12

Рамсей Макдональд (1866–1937) – государственный и политический деятель, дважды занимавший пост премьер-министра Великобритании.

13

«Не слишком низкий вырез» (фр.).

14

«Думаю, мадам не желает ходить в гостях голой» (фр.).

15

The Good Companions (1929) – третий роман английского писателя и драматурга Джона Бойнтона Пристли (1894–1984).

16

A High Wind in Jamaica (1929) – первый роман британско-валлийского писателя и драматурга Ричарда Артура Уоррена Хьюза (1900–1976).

17

Тилбери – портовый город в графстве Эссекс.

18

«Наша малышка Вики – просто святая!» (фр.)

19

«Сущий бесенок» (фр.).

20

Джейн Эйр – главная героиня одноименного романа английской писательницы Шарлотты Бронте, впервые опубликованного в 1847 г.

21

Оскорблена в лучших чувствах (фр.).

22

Хелен Ньюингтон Уиллс (1905–1998) – прославленная американская теннисистка.

23

The Life of Sir Edward Marshall Hall (1929) – биография выдающегося английского юриста, оратора и политика Эдварда Маршалла-Холла (1858–1928), который выступал адвокатом на многих громких процессах той поры и получил прозвище Великий Защитник, написанная английским юристом и политиком Эдвардом Марджорибэнксом.

24

Артур Уоттс (1883–1935) – британский художник и иллюстратор, погибший в авиакатастрофе в Швейцарских Альпах; иллюстрировал первое издание «Дневника провинциальной дамы» (1930).

25

Punch – еженедельный сатирический журнал, выходивший в Великобритании с 1841 г.

26

Долли Варден – персонаж исторического романа Чарльза Диккенса «Барнаби Радж» (1839), давший название направлению британской женской моды конца XIX в.

27

Скафелл-Пайк – горная вершина в Озерном крае, на северо-западе Англии.

28

Army and Navy – лондонский универсальный магазин, открывшийся в 1871 г.; первоначально обслуживал офицеров сухопутных войск и военно-морского флота.

29

Рух – мифическая птица гигантских размеров; упоминается в арабских сказках. Так, Аладдин приказывает джинну-рабу волшебной лампы раздобыть яйцо птицы Рух, но тот отказывается, говоря, что это невозможно.

30

Selfridges – сеть дорогих универмагов, основанная британцем американского происхождения Гарри Селфриджем в 1909 г.

31

Сент-Джон Грир Эрвин (1883–1971) – крупнейший ирландский писатель и драматург.

32

«Izzy Azzy Wazz» (1929) – шуточный фокстрот английского композитора Артура Леклерка, построенный на фонетическом каламбуре и обыгрывающий региональный акцент.

33

«Как мило!» (фр.)

34

«Мелкие несчастные росточки как-то странно выглядят!» (фр.)

35

«Oranges and Lemons» – английская народная песенка и подвижная игра, похожая на «ручеек».

36

Берлингтон-Хаус – общественное здание на улице Пиккадилли, в котором с 1864 г. располагаются несколько научных учреждений и Королевская академия художеств.

37

«Какие красивые собаки!» (фр.)

38

Великолепные животные (фр.).

39

«Английский национальный вид спорта во всей своей красе!» (фр.)

40

«Марсельская волна» – способ завивки горячими щипцами, которые изобрел парижский парикмахер Марсель Грато в 1872 г.

41

Egg (англ.) – яйцо; chalk (англ.) – мел.

42

Ребекка Уэст (Сесиль Изабель Фэйрфилд, 1892–1983) – британская писательница, журналистка и суфражистка.

43

«Мадам, я сбéгаю» (фр.).

44

Сказки на темы из пьес Шекспира («Шекспир для детей», 1807) написаны английским поэтом Чарльзом Лэмом (1775–1834) совместно с его сестрой Мэри Лэм (1764–1847).

45

Пип, Сквик и Уилфред (пес, пингвин и кролик) – персонажи британского комикса, который публиковался в газете «Дейли миррор» с 1919 г.

46

Монашеский бальзам – настойка бензоина, использовавшаяся в антисептических целях (при лечении ран) и как ингаляционное средство от кашля; одно из самых популярных лекарственных средств в викторианскую эпоху.

47

Сэр Сирил М. Норвуд (1875–1956) – английский педагог, возглавлял крупнейшие учебные заведения Англии; посвящен в рыцари за заслуги перед образованием.

48

Journey’s End (1929) – пьеса английского драматурга Р. C. Шерриффа (1896–1975), действие которой происходит во время Первой мировой войны.

49

Басня «Ворон и лисица» французского баснописца Жана де Лафонтена (1621–1695).

50

Басня Лафонтена «Цикада и муравей» (стрекозой цикада стала у И. С. Крылова; в исходном варианте Эзопа, на который опирался Лафонтен, фигурировал кузнечик).

51

«I Lift Up My Finger and Say „Tweet, Tweet!“» (1929) – популярная песенка, написанная британским композитором Лесли Сарони.

52

«Do Shrimps Make Good Mothers?» (1924) – шуточный фокстрот, написанный Одри Аллен и Гарольдом Алленом.

53

Договор, подписанный США, Британской и Японской империями 22 апреля 1930 г. на Лондонской конференции по морским вооружениям.

54

Her Privates We (1930) – роман о Первой мировой войне английского поэта и романиста Фредерика Мэннинга (1882–1935).

55

«Вот-вот! Физиономия у нее страшная. Все равно что неживая…» (фр.)

56

Ежегодный справочник, публикуемый в Великобритании с 1868 г. (создатель – Джон Уитакер); охватывает широкий круг вопросов (политика, образование, здравоохранение и т. д.).

57

Меропа – персонаж греческой мифологии, одна из плеяд.

58

«На фонарь!» (фр.) – клич времен Французской революции.

59

Мужчинам плевать на женские чувства (фр.).

60

Несостоявшуюся свадьбу (фр.).

61

Женишка (фр.).

62

Бадли-Солтертон – приморский город в восточном Девоне.

63

Анри Беотеги (1898–1975) – французский регбист, участник национальной сборной Франции.

64

Elizabeth and Her German Garden (1898) – полуавтобиографичная, лирическая и сатирическая книга-дневник английской писательницы Элизабет фон Арним (Мэри Аннетт Бошан, 1866–1941).

65

Шепотом (ит.).

66

Зд.: благородство (фр.).

67

Халма – настольная игра, которую иногда называют «китайские шашки».

68

Извращенный (фр.).

69

Подпрыгнула бы от ужаса (фр.).

70

Стэнли Болдуин (1867–1947) – британский политик-консерватор, в 1920–1930-е гг. трижды занимавший пост премьер-министра.

71

Попугайная лихорадка – острое инфекционное заболевание, также известное как орнитоз.

72

Duke of Cornwall – отель в Плимуте; открыт в 1865 г. в связи с наплывом туристов в Девон.

73

Лорд Биконсфилд – Бенджамин Дизраэли (1804–1881), премьер-министр Великобритании, лидер Консервативной партии, а также известный журналист и писатель.

74

Джордж Мередит (1828–1909) – один из ведущих английских писателей викторианской эпохи. Томас Гарди (1840–1928) – крупнейший английский романист и поэт поздневикторианской и эдвардианской эпохи.

75

«Wreck of the Hesperus» (1840) – баллада американского поэта Генри Уодсворта Лонгфелло (1807–1882) о катастрофе, постигшей шхуну «Геспер».

76

«Дон Жуан, или Жизнь Байрона» (1930) – биография знаменитого английского поэта, написанная классиком французской литературы XX в. Андре Моруа.

77

Зд.: «Ах, я уже скучаю!» (фр.)

78

Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945) – один из крупнейших лидеров Либеральной партии, премьер-министр Великобритании в 1916–1922 гг.

79

В 1911 г. Ллойд Джордж провел закон о государственном страховании, дававшем право на обеспечение по болезни и нетрудоспособности.

80

В 1920 г. в США был принят закон, запрещающий продажу, производство, ввоз и перевозку алкоголя.

81

Атлас – горный массив в северо-западной части Африканского континента, названный в честь титана из греческой мифологии.

82

Стретем – район в южной части Лондона.

83

Енох Арнольд Беннетт (1867–1931) – английский писатель, журналист и драматург.

84

На Бромптон-роуд расположен известнейший лондонский универмаг «Хэрродс».

85

Fuller’s Cakes – кондитерская компания, основанная в Лондоне выходцами из США в 1889 г.

86

Марка автомобилей, выпускавшаяся компанией Standard Motor Company, основанной в Ковентри, Англия, в 1903 г.

87

Национальные скачки ежегодно проводятся на ипподроме Эйнтри c 1839 г.

88

Боврил – мясной концентрат, используемый для приготовления бульонов и считающийся полезным за счет своей питательности; изобретен Джоном Лоусоном Джонстоном в 1870-х гг.

89

Nine till Six (1930) – пьеса Эйми Стюарт о двух женщинах разного социального происхождения, которые работают портнихами; в 1932 г. по ней был снят одноименный кинофильм (реж. Бейзил Дин).

90

Громкое дело об убийстве в Саутгемптоне, происшедшем 10 января 1929 г.

91

«Каменные кексы» – произвольно сформованное печенье с сухофруктами.

92

«Фруд и Карлейль: История скандала» (1930) – книга Уолдо Хилари Данна, посвященная полемике вокруг биографии писателя, историка и философа шотландского происхождения Томаса Карлейля (1795–1881), выпущенной в 1882 г. английским историком, романистом и биографом Джеймсом Энтони Фрудом (1818–1894), также написавшим неоднократно упомянутую здесь биографию Бенджамина Дизраэли «Лорд Биконсфилд» (1890).

93

«Материнское сердце» (фр.).

94

«Боже мой, эти английские дети!» (фр.)

95

«Мадам, наша малышка Вики лишена недостатков» (фр.).

96

Хоули Харви Криппен (1862–1910) – проживавший в Лондоне врач-гомеопат и дантист американского происхождения, в ночь на 1 февраля 1910 г. убивший свою жену.

97

Der Schweizerische Robinson (1812) – детский приключенческий роман швейцарского пастора и писателя Йоханна Давида Висса (1743–1818) о семье, попавшей на необитаемый остров после кораблекрушения.

98

То есть конъюнктивит.

99

«Записки осла» (фр.) – написанная в 1860 г. повесть французской писательницы русского происхождения Софьи Федоровны Ростопчиной (в браке – графиня де Сегюр, 1799–1874).

100

Этель Смит (1858–1944) – композитор, участница суфражистского движения.

101

Воодушевленно (ит.).

102

The Broadway Melody (1929) – американский музыкальный фильм Гарри Бомонта, номинированный на три «Оскара» и получивший один; это была первая звуковая картина-лауреат «Оскара».

103

«Mucking About the Garden» – шуточная песня британского певца, актера и композитора Лесли Сарони, впервые записанная в 1929 г.

104

Florodora – популярная музыкальная комедия Лесли Стюарта и Пола Рубенса на либретто Оуэна Холла, впервые поставленная в Лондоне в 1899 г. и на Бродвее годом позже.

105

Тернер Лейтон (1894–1978) и Кларенс Джонстон (1885–1953) составляли американский вокально-фортепианный дуэт, чрезвычайно популярный в Англии в 1920–1930-е гг.

106

Полицейский Хью Драммонд (экс-капитан британской армии) по прозвищу Бульдог – герой десяти романов Германа Сирила Макнейла (1888–1937), опубликованных в 1920–1937 гг.

107

The Coral Island: A Tale of the Pacific Ocean (1857) – детский роман-робинзонада шотландского писателя Роберта М. Баллантайна (1825–1894).

108

Самоотверженно (фр.).

109

Пеньюара (фр.).

110

Домашних туфель, тапочек (фр.).

111

Отвары (фр.).

112

Хит Робинсон (1872–1944) – английский карикатурист, иллюстратор и художник.

113

«Чудо-напиток», изобретенный американцем Манном Валентайном в XIX в. на основе мясного бульона.

114

Филип Дормер Стенхоуп Честерфилд (1694–1773) – британский государственный деятель, дипломат, писатель, автор «Писем к сыну».

115

Бьюд – приморский город на северо-востоке Корнуолла.

116

Austin Motors Company – английская фирма по производству автомобилей, основанная Генри Остином в 1906 г.

117

Стихотворение английского поэта Уильяма Каупера (1731–1800) об Александре Селькирке – шотландском моряке и бывшем пирате, который провел 4 года и 4 месяца на необитаемом острове в Тихом океане и послужил прототипом Робинзона Крузо, – цитируется в переводе Е. Фельдмана.

118

A Brass Hat in No Man’s Land (1930) – мемуары Фрэнка Перси Крозье (1879–1937), бригадного генерала, командовавшего в Первую мировую войну ирландскими гвардейцами.

119

«Бемакс» – марка хлопьев из зародышей пшеницы, производившихся в Великобритании с 1929 г.; рекламировалась как пищевая добавка, богатая витаминами (особенно витамином B), минералами и протеином.

120

Энтони Троллоп (1815–1882) – английский писатель викторианской эпохи.

121

Джахан-бегум (1861–1930) – последняя правительница индийского княжества Бхопал, входившего в состав Британской империи.

122

Клактон-он-Си – приморский курортный город в графстве Эссекс.

123

Дражайшая мадам (фр.).

124

Глубоко огорчена (фр.).

125

Ангина (фр.).

126

Стенокардия, грудная жаба (лат.).

127

Царица Клеопатра считала жемчуг лучшим средством для сохранения красоты и молодости и ежедневно пила эликсир из жемчуга.

128

По всей видимости, имеется в виду Томас Уолси (1473–1530) – лорд-канцлер Английского королевства, архиепископ, кардинал, 4 ноября 1530 г. обвиненный в государственной измене и арестованный. Суд над ним должен был состояться в Лондоне, но по дороге экс-канцлер заболел. Прибыв в Лестерское аббатство, он обратился к местному настоятелю со словами: «Праху моему суждено упокоиться здесь, среди вас».

129

Sunbeam – английская компания, в 1920-х гг. производившая спортивные автомобили.

130

Правдоподобии (фр.).

131

Маленькие знаки внимания (фр.).

132

Роден – одна из ведущих школ для девочек в Великобритании; основана в 1885 г.

133

Bright pie (англ.) – яркий пирог.

134

Рут Дрейпер (1884–1956) – американская комедийная актриса, известная своими блестящими монологами.

135

Sunday Pictorial – британская газета, предшественница Sunday Mirror, выходившая с 1915 г. Основными освещаемыми темами были политика и спорт, а статьи впервые сопровождались крупными фотографиями.

136

Эпсомское дерби – престижные скачки лошадей-трехлеток, учрежденные Эдвардом Смитом Стэнли, графом Дерби в 1780 г.

137

«Ах, я и не сомневалась, что так будет. Хвала святому Антонию!» (фр.)

138

Лендс-Энд – скалистый мыс в графстве Корнуолл, самая западная точка Великобритании.

139

Одно из главных светских мероприятий Великобритании – Королевские скачки, проводимые на ипподроме Аскот в графстве Беркшир с 1711 г.

140

The Geisha (1896) – оперетта британского композитора Сидни Джонса (1861–1946) на либретто Оуэна Холла и стихи Гарри Гринбэнка.

141

После окончания Первой мировой войны страны-получатели американских кредитов, в том числе Великобритания, должны были их выплачивать, несмотря на крайне сложное экономическое положение. В 1933 г. (через три года после написания «Дневника провинциальной дамы») конгресс принял закон, который обязывал страны-должники сделать полные выплаты или объявить себя банкротами.

142

Синклер Льюис (1885–1951) – американский писатель, первый в США лауреат Нобелевской премии по литературе.

143

Эйми Элизабет Семпл Макферсон (урожденная Кеннеди) (1890–1944) – канадско-американская проповедница-евангелистка, основавшая собственную церковь. Запомнилась главным образом тем, что в 1926 г. инсценировала, как принято считать, собственное похищение.

144

«У малышки золотое сердце» (фр.).

145

«Уже ничего не поделать… бунтарский дух. Эта малышка далеко пойдет» (фр.).

146

«Пресвятая Дева все устроила как нельзя лучше!» (фр.)

147

Бисульфат хинина – средство для лечения малярии.

148

«Проказы Софи» (фр.) – детская книжка графини де Сегюр; впервые опубликована в 1858 г.

149

Little Dorrit (1857) – роман Чарльза Диккенса.

150

The Daisy Chain, or Aspirations (1856) – роман английской писательницы Шарлотты Мэри Янг (1823–1901).

151

Джон Китс (1795–1821) – английский поэт-романтик.

152

Гликотимолин – антисептическое средство; применяется в том числе для полоскания рта.

153

«Ах, бедная малышка!» (фр.)

154

Сэмюэль Джонсон (1709–1784), имевший ученое звание доктора права, – английский лексикограф, литератор, поэт, составитель первого словаря английского языка. Его странное поведение на людях (тики, непроизвольные движения и звуки) было вызвано синдромом Туретта.

155

Вокзал Виктория – второй по загруженности вокзал Лондона после Ватерлоо.

156

Два небольших треугольных сквера в центре Лондона.

157

Фолкстоун – город и порт в графстве Кент.

158

Маттерхорн – вершина в Альпах на границе Италии и Швейцарии.

159

Из стихотворения британского поэта и журналиста Аларика Александра Уоттса (1797–1864) «Осада Белграда», которое начинается словами «Австрийская армия…».

160

«Собака не считается пассажиром» (фр.).

161

«Нет, конечно, не считается» (фр.).

162

«Как же так? Почему собака не считается пассажиром?» (фр.)

163

«Какой ужас!» (фр.)

164

Антиб – второй по величине курорт Лазурного Берега.

165

Восточный ветер (фр.).

166

3 мая 1810 г. Байрон переплыл пролив Дарданеллы, или, как его называли древние греки, Геллеспонт.

167

«Разве что на маскарад» (фр.).

168

Pop – серия комиксов про забавного толстяка-коммерсанта в шляпе-котелке, жилете, брюках в полоску и в гетрах и его многочисленное семейство, выпускавшаяся в 1921–1949 гг. английским художником и иллюстратором Джоном Милларом Уоттом (1895–1975), а затем продолженная другими художниками. Комикс выходил в таблоиде «Дейли скетч», в 1946 г. переименованном в «Дейли грэфик», а в 1971 г. слившемся с «Дейли мейл».

169

Ср.: «Так трусами нас делает раздумье» (У. Шекспир. Гамлет. Акт III, сц. 1. Перев. М. Лозинского).

170

Юмореска «Открытие деревенского базара» (1929).

171

«The Land of Hope and Glory» (1902) – патриотическая песня, написанная британским композитором Эдвардом Элгаром (1857–1934) на стихи А. К. Бенсона (1862–1925), фрагмент оды на коронацию Эдуарда VII.

172

Эми Джонсон (1903–1941) – британская женщина-авиатор, первая в мире совершившая одиночный перелет из Англии в Австралию.

173

Tanglewood Tales (1853) – сборник детских рассказов американского писателя Натаниэля Готорна (1804–1864).

174

Gentlemen Prefer Blondes (1925) – ироничный роман американской писательницы Аниты Лус (1891–1981); впоследствии по нему были поставлены пьеса и два мюзикла, а также сняты два фильма, в том числе с Мэрилин Монро.

175

Тинмут – морской курорт в южном Девоне, в устье реки Тин.

176

Логанова ягода – гибрид малины с ежевикой.

177

Персонаж известной комической баллады «Увлекательная история Джона Гилпина» (1782) английского поэта Уильяма Каупера. В балладе рассказывается о том, как суконщик Джон Гилпин уехал на сбежавшей лошади дальше, чем намеревался, но в конце концов благополучно вернулся домой.

178

Джеймс Элрой Флекер (1884–1925) – английский поэт, писатель и драматург.

179

Мэри Эджворт (1767–1849) – англо-ирландская писательница, автор назидательных рассказов для детей. Розамунда – главная героиня одного из таких рассказов, в котором долгожданное увеселение оборачивается полным разочарованием.

180

Речь идет о стихотворении Роберта Бернса (1759–1796) «Насекомому (воши), которое поэт увидел на шляпе нарядной дамы во время службы» (перев. С. Маршака).

181

«Как в склепе!» (фр.)

182

«Ах, как трогательно!» (фр.)

183

Фома Кемпийский (1380–1471) – немецкий и фламандский монах, проповедник, наиболее вероятный автор знаменитого трактата «О подражании Христу».

184

The Edwardians (1930) – остросоциальный роман Виктории Мэри (Виты) Сэквилл-Уэст (1892–1962), английской писательницы аристократического происхождения и подруги Вирджинии Вулф; именно Вита послужила прототипом героини / героя ее романа «Орландо». Основой для «Эдвардианцев» послужили воспоминания Виты о детстве и юности, пришедшихся на период правления короля Эдуарда VII (1901–1910).

185

Бромли – городок в графстве Кент.

186

The Exciting Family (1927) – детская повесть писательницы М. Д. Хиллиард (Мэри Д. Мейтленд Келли).

187

«Какое доброе сердечко!» (фр.)

188

Сэр Освальд Мосли (1896–1980) – британский политик, баронет, основатель и руководитель Британской фашистской партии.

189

Печенье Marie было впервые выпущено в 1874 г. лондонской пекарней Peek Freans в честь бракосочетания великой княжны Марии Александровны Романовой (дочери Александра II) и принца Альфреда, герцога Эдинбургского (сына королевы Виктории).

190

«Gunga Din» (1892) – стихотворение Джозефа Редьярда Киплинга об индийце-водоносе, который ценой собственной жизни спасает английского солдата.

191

Хонитонское кружево – разновидность плетеного кружева, названная в честь одноименного городка в графстве Девоншир.

192

Прелестно смотреться (фр.).

193

Пудра (фр.).

194

Прекрасно (фр.).

195

«Auld Lang Syne» (1792) – шотландская новогодняя песня на стихи Роберта Бёрнса.

196

Огастес Кэсс Кэнфилд (1897–1986) – глава издательства «Харперс» (Harpers), опубликовавшего серию книг о провинциальной даме в США. Именно Кэсс Кэнфилд был вдохновителем третьей части – «Провинциальная дама в Америке». Он организовал тур писательницы по США (1933) и поездку в Россию (1937).

197

Серия из 12 книг о добром докторе, понимающем язык зверей, написана английским детским писателем Хью Джоном Лофтингом (1886–1947) и опубликована в 1920–1952 гг.; авторским пересказом первых двух книг цикла является «Доктор Айболит» (1924) Корнея Чуковского.

198

Игра слов, образованная от фамилии автора «Сказок Шекспира» Чарльза Лэма (lamb – англ. ягненок) и слов «tale» (англ. сказка) и «tail» (англ. хвост), которые звучат одинаково.

199

«Ах, я никогда и не сомневалась!» (фр.)

200

Cranford (1853) – один из самых известных романов английской писательницы Элизабет Глегхорн Гаскелл (1810–1865), в котором она с юмором повествует о нравах, царящих в вымышленном провинциальном городке.

201

Преступлении (убийстве) на почве ревности (фр.).

202

Гейдельберг (Хайдельберг) – город на юго-западе Германии. Известен университетом, основанным в XIV в.

203

«Ни за что!» (фр.)

204

Нервный срыв (фр.).

205

Система музыкально-ритмического воспитания, разработанная швейцарским композитором Эмилем Жаком Далькрозом (1865–1950).

206

Искаженное «Qui» (фр. да).

207

Портить утро (фр.).

208

Вовсе не обидчивая, как раз наоборот (фр.).

209

Оскорблена, уязвлена и раздражена (фр.).

210

Чарльз Лоутон (1899–1962) – актер и режиссер, первый британский актер, удостоенный премии «Оскар».

211

Payment Deferred (1931) – пьеса британского писателя и сценариста Джеффри Делла, основанная на одноименном романе (1926) Сесила Скотта Форестера. Чарльз Лоутон исполнил главную роль и в театральной постановке, и в американской экранизации 1932 г.

212

La Grande-Duchesse de Gérolstein (1867) – оперетта французского композитора Жака Оффенбаха (1819–1880).

213

Сашá Гитри (Александр Жорж Пьер Гитри, 1885–1957) – французский актер и режиссер русского происхождения.

214

Le Million (1931) – музыкальная комедия Рене Клера с Рене Лефевром и Аннабеллой в главных ролях, поставленная по пьесе Жоржа Берра и Марселя Гийемо.

215

Имеется в виду автобусная компания Green Line Coaches, в 1930–1986 гг. осуществлявшая перевозки по Лондону и ближним пригородам, на удалении до 30 км.

216

Миклхем – деревня в графстве Суррей.

217

Формальность (фр.).

218

The Berkeley – знаменитый пятизвездочный отель, открытый во второй половине XIX в. на углу Пиккадилли и Беркли-стрит.

219

Шетландские острова – архипелаг из более чем сотни островов на северо-востоке Шотландии; известны вязаными изделиями из овечьей шерсти.

220

Томас Кук считается «изобретателем» организованного туризма. Под вышеуказанным названием фирма вела деятельность с 1871 г.

221

«Продолжайте спать, месье» (фр.).

222

«Это пеший тур по всей Бельгии?» (фр.)

223

Мехелен – старинный город в провинции Антверпен.

224

Герберт Кларк Гувер (1874–1964) – 31-й президент США (1929–1933).

225

Джон Бойтон Пристли (1894–1984) – английский писатель, литературный критик, драматург.

226

Lady Chatterley’s Lover (1928) – роман английского писателя Дэвида Герберта Лоуренса (1885–1930), вызвавший бурю негодования из-за откровенных сексуальных сцен и «неприличного» языка и запрещенный в ряде стран до 1960-х гг.

227

Крюк (фр.).

228

Бертран Артур Уильям Рассел (1872–1970) – британский философ, математик, прозаик, борец за мир. Вместе с супругой он открыл школу Бикон-Хилл, преимущественно для проблемных детей младшего возраста.

229

Good Housekeeping – американский женский журнал, посвященный вопросам домоводства, рекламе потребительских товаров и т. д. Основан в 1885 г.

230

Принц Альберт Саксен-Кобург Готский (1819–1861) – муж королевы Виктории (1819–1901).

231

Действует на нервы (фр.).

232

«Ах, какое доброе сердечко!» (фр.)

233

«Бедный ребенок!» (фр.)

234

Резиновый мячик (фр.).

235

«Я больше не играю» (фр.).

236

Касабьянка – герой стихотворения английской поэтессы Фелисии Доротеи Хеманс (1793–1835) о юнге, сыне капитана французского корабля, погибшем на боевом посту во время англо-французского морского сражения при Абукире (25 июля 1799 г.).

237

«Рада принимать вас, мадам, в своих скромных владениях» (фр.).

238

Эксетер – главный город графства Девоншир, в 46 милях от Плимута.

239

Sphere – британский иллюстрированный еженедельник, выходивший с 1900 г.

240

Vice Versa (1882) – юмористический роман английского писателя Томаса Энсти Гатри (1856–1934), публиковавшегося как Ф. Энсти.

241

Северо-западный регион Франции.

242

Кораблекрушения (фр.).

243

«Что вы, мне совсем не обидно, об меня же можно ноги вытирать» (фр.).

244

Не выдержать (фр.).

245

(Разговор) один на один (фр.).

246

«Да что ж это такое! Надо успокоиться» (фр.).

247

Ради встречи и главная героиня, и кандидат в гувернеры преодолевают значительное расстояние: от Рединга до Солсбери примерно 50 миль, а от Солсбери до Плимута (графство Девон) – 110.

248

Американский путешественник и журналист Генри Мортон Стэнли (1841–1904) произнес эту фразу при встрече с пропавшим шотландским путешественником, доктором и миссионером Дэвидом Ливингстоном (1813–1873), которого по заданию газеты «Нью-Йорк геральд» отыскал в Африке в 1871 г.

249

Хантингдоншир – бывшее графство, а ныне – округ в Великобритании. Главный город – Хантингдон. Расположен примерно в 70 милях от Рединга.

250

«Ну же, не унывайте!» (фр.)

251

Hatter’s Castle (1931) – дебютный роман британского писателя и врача Арчибальда Кронина (1896–1981).

252

Juan in America (1931) – плутовской роман (пикареска) шотландского писателя Эрика Линклейтера (1899–1974).

253

Литераторам (фр.).

254

«Слава богу!» (фр.)

255

Комплексным завтраком (фр.).

256

Горячую воду, чтобы погреть ноги (фр.).

257

Tauchnitz – немецкое издательство, более всего известное серией книг английских и американских авторов, начатой в 1814 г.

258

Линия Уоллеса – условная биогеографическая граница между азиатской и австралийской флорой и фауной, которую определил британский натуралист, географ и путешественник Альфред Расселл Уоллес (1823–1913).

259

«Этого только еще не хватало!» (фр.)

260

Очень приятный молодой человек (фр.).

261

По специальной цене (фр.).

262

«Бедная малышка!» (фр.)

263

«Ой-ой-ой!» (фр.)

264

Кондитерской (фр.).

265

Морские чудовища из древнегреческой мифологии, которые обитали на разных сторонах пролива и охраняли его от чужаков.

266

Byrrh – популярный во Франции вермут, выпускавшийся с конца XIX в.; также известен как «каталонский аперитив», поскольку производился в пиренейском г. Тюир на границе с испанской провинцией Каталония.

267

Кенсингтон-Хай-стрит – одна из главных торговых улиц Лондона со множеством фешенебельных бутиков и магазинов.

268

Завсегдатаями (фр.).

269

Сен-Ка-ле-Гильдо – коммуна в Бретани.

270

«Что же теперь, снова туда ехать?» (фр.)

271

Саут-Одли-стрит – одна из главных торговых улиц в Лондоне.

272

«Веджвуд» (полное название «Джозайя Веджвуд и Сыновья») – знаменитая британская фабрика по изготовлению фаянсовой и фарфоровой посуды, основанная в 1759 г.

273

Челтнем-колледж – элитная британская школа, основанная в 1841 г. как учебное заведение для детей аристократов.

274

Валамброза – очень густой лес в итальянской области Тоскана, близ Флоренции. Зд. искаженная цитата из поэмы Джона Мильтона «Потерянный рай»:

К тем ангельским телам, что там лежали

Слоями, листьям осени подобно,

Которые на речках Валамброзы…

(Перевод Арк. Штейнберга)

275

Вустерский соус (тж. вустерширский) – традиционный для английской кухни коричневый соус, в состав которого входит около 50 ингредиентов.

276

Правило, используемое при решении задач на пропорциональные величины.

277

Lyons & Co – сеть закусочных в Лондоне, открытая в 1884 г. Джозефом Лайонсом.

278

The Well of Loneliness (1928) – скандальный роман о лесбийской любви, написанный британской писательницей и поэтессой Маргерит Антонией Рэдклифф-Холл (1880–1943).

279

The Colonel’s Daughter (1931) – нашумевший роман английского поэта и писателя Ричарда Олдингтона (Эдвард Годфри Олдингтон, 1892–1962).

280

Эшли-Гарденс – особняк в историческом районе Вестминстер, построенный в 1890 г.; в разное время там проживали известные политические деятели, писатели, представители аристократии.

281

Под названием Grand Hotel выходил по-английски роман Menschen im Hotel (1929) австрийской писательницы Вики Баум (1888–1960), переработанный ею же в пьесу. В 1930 г. пьесу поставили в США (в переработке Уильяма Дрейка) и в 1931 г. в Англии (в переработке Эдварда Кноблока); в 1932 г. вариант Дрейка был экранизирован (реж. Эдмунд Гулдинг, в ролях Грета Гарбо, Джон Бэрримор, Джоан Кроуфорд).

282

Благотворительная организация помощи девушкам, которую в 1875 г. основала в Англии Мэри Элизабет Таунсенд, дочь ирландского священника, вышедшая замуж за магната Фредерика Таунсенда.

283

Red Ike (1931) – роман с элементами мистики, написанный непрофессиональным писателем и поэтом Дж. М. Денвудом на основе народных сказок, рассказанных ему отцом, в соавторстве с известным английским редактором, поэтом, прозаиком и издателем Сидни Фаулером Райтом (1874–1965). Предисловие к роману написал известный британский писатель Хью Уолпол (1884–1941).

284

The Forge (1924) – роман Маргерит Антонии Рэдклифф-Холл.

285

Уильям Сесил, лорд Бёрли (1520–1598) – верховный казначей Англии, глава правительства английской королевы Елизаветы I. Персонаж сатирической пьесы ирландского поэта и драматурга Ричарда Бринсли Шеридана (1751–1816) «Критик, или Репетиция одной трагедии» (1779), в которой он не произносит ни слова, только один раз многозначительно кивает. Этот эпизод породил выражение «кивок Бёрли».

286

«Конечно, почему бы нет?» (фр.)

287

Kolynos – марка зубной пасты, созданная в 1908 г. Ньювелом Стиллом Дженкинсом; была особенно популярна в 1930–1940-е гг.

288

Blackwood’s Magazine – британский литературный журнал, основанный книгоиздателем Уильямом Блэквудом в 1817 г.

289

Банановый сплит – десерт из разрезанного вдоль банана с мороженым и сиропом.

290

Нью-Форест – национальный парк в графстве Гэмпшир на юге Англии.

291

Персонаж трилогии нравоучительных детских книг «История семейства Фейрчайлд» английской писательницы Мэри Марты Шервуд (1775–1851), опубликованных в 1818, 1842 и 1847 гг.

292

«Киро» – ювелирная компания, основанная в 1917 г.

293

Джон Уильям ван Друтен (1901–1957) – английский драматург и театральный режиссер.

294

Truslove and Hanson – небольшое независимое издательство, владевшее сетью модных книжных магазинов.

295

Эпсли-хаус – резиденция герцогов Веллингтонов, один из самых известных домов лондонской аристократии.

296

Cavalcade (1931) – пьеса британского драматурга, композитора, режиссера Ноэла Кауарда (1899–1973), посвященная трем десятилетиям жизни семейства Мариотт, принадлежащих к верхушке среднего класса.

297

Boulestin’s – фешенебельный ресторан, открытый в районе Ковент-Гарден в 1927 г.; в то время был одним из самых дорогих ресторанов в Лондоне.

298

Poire Belle-Hélène («Груша Елена Прекрасная», фр.) – французский десерт из отваренных в сиропе груш с ванильным мороженым и шоколадным соусом. Назван в честь оперетты Жака Оффенбаха «Елена Прекрасная» (1864).

299

Хартфордшир – графство с одноименной столицей в восточной Англии.

300

Electrolux – шведская компания-производитель бытовой техники, которая в 1930-х гг. открыла свои фабрики в Германии, Франции, Великобритании, США и Австралии.

301

Rhapsody in Blue (1924) – одно из самых известных произведений американского композитора Джорджа Гершвина (1898–1937), сочетающее элементы академической музыки и джаза. Также известно по-русски как «Рапсодия в стиле блюз», «Голубая рапсодия».

302

Irish Sweepstakes – лотерея, проводившаяся правительством Ирландии в 1930–1987 гг. в помощь ирландским больницам.

303

«Around the Corner and Under the Tree» (1930) – песня Бена Селвина.

304

«Алиса в Стране чудес» Льюиса Кэрролла цитируется в переводе А. Щербакова.

305

Махатма Ганди (1869–1948) – выдающийся политический и общественный деятель, один из лидеров движения за независимость Индии от Великобритании.

306

Название минерала, также известного как мыльный камень и стеатит, вызывает у героини ассоциацию с персоной по фамилии Дарлинг, однако, скорее всего, это был не лорд Дарлинг (барон Чарльз Джон Дарлинг, 1849–1936), депутат и судья Королевского суда, а Грейс Дарлинг (1815–1842) – национальная героиня, вместе со своим отцом спасшая 60 пассажиров с тонущего британского парохода «Фортафшир» в 1838 г.; она была столь популярна в Великобритании, что ее изображение использовалось в рекламе товаров, в частности на упаковках мыла.

307

Отсылка к библейскому сюжету об Иосифе, одном из двенадцати сыновей Иакова. Иаков любил Иосифа больше других сыновей и подарил ему разноцветную одежду. Братья позавидовали Иакову и продали его рабовладельцам, а отцу в доказательство его гибели принесли одежду, измазанную козьей кровью (Бытие 37: 1 – 45: 28).

308

Примерно 45 кг.

309

Сливочное мороженое с фруктами.

310

Миссис Домби – героиня романа Чарльза Диккенса «Домби и сын» (1848), которая, по мнению окружающих, не может разродиться, потому что не делает над собой усилие.

311

Олд-Бейли – центральный уголовный суд Лондона, подчиняющийся не королевским властям, а Корпорации лондонского Сити.

312

Хеймаркет – улица в центре Лондона, идущая с севера на юг от площади Пиккадилли-Серкус.

313

Паштет из гусиной печени (фр.).

314

Jackson’s – чайная и продовольственный магазин, основанные Ричардом Джексоном в 1700 г.

315

Линкольн – город в восточной Англии, в 120 милях к северу от Лондона, с одним из крупнейших в стране соборов, строительство которого началось в XI в.

316

Собор Святого Павла – самый большой и главный храм Лондона, построен Кристофером Реном в 1675–1708 гг.

317

John Barker’s & Co – сеть универмагов, основанная в 1870 г.; имеется в виду флагманский магазин компании, расположенный на Кенсингтон-Хай-стрит.

318

Сомерсет, Сомерсетшир – графство, граничащее с Девоном на юго-западе.

319

«Lead, Kindly Light» (1833) – стихотворение священника Джона Генри Ньюмена (1801–1890), впоследствии перешедшего из англиканства в католицизм и ставшего кардиналом (а в 2019 г. канонизированного); исполняется как церковный гимн на различную музыку, наиболее известен вариант Джона Б. Дайкса под названием «Lux Benigna» (1865).

320

Уилкинс Микобер – персонаж романа Чарльза Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим» (1850), сохраняющий оптимизм, несмотря на ужасающую бедность. Принято считать, что прототипом четы Микобер послужили родители самого Диккенса.

321

Southern Railway – британская железнодорожная компания, основанная в 1923 г.; связывала Лондон с портами на берегу Ла-Манша, юго-западом Англии, курортами южного побережья и Кентом.

322

Great Western Railway – британская железнодорожная компания, основанная в 1835 г.; связывала Лондон с юго-западом и западом Англии, а также с Уэльсом. Обе компании были в конце 1940-х гг. национализированы, а в 1980-е гг. приватизированы.

323

Британский легион – благотворительная организация, предоставляющая помощь ветеранам британских вооруженных сил. Основана в 1921 г.

324

Эдвард Фредерик Бенсон (1867–1940) – английский писатель, романист, биограф, мастер «историй ужасов».

325

Ричард Кинг (1869–1947) вел в журнале Tatler еженедельную колонку «With Silent Friends» («С безмолвными друзьями»).

326

Йоркшир – графство на севере Англии.

327

Стиль королевы Анны – «английское барокко» периода правления королевы Анны (1702–1714) или его возрожденная форма, популярная в последней четверти XIX и начале XX в.

328

Джон Мейсфилд (1878–1967) – английский поэт, писатель, журналист.

329

Британская аптечная сеть Boots в 1898–1966 гг. имела дополнительный бизнес – систему платных библиотек Boots Book Lovers’ Library.

330

Happy Families – настольная игра в виде карт, выпущенная в 1930 г.

331

«The other department, if you please. Straight on and up the stairs» – из популярной песни Уортона Дэвида, Берта Ли и Гарри Фрэгсона «The Other Department, Please» (1912) о том, как муж безуспешно искал кружево для жены по всему универмагу.

332

Маленького ангелочка (фр.).

333

Славного мальчика (фр.).

334

Босиком прибежать (фр.).

335

«John Brown’s Body» – марш, сочиненный неизвестным автором во время Гражданской войны в США и посвященный казненному аболиционисту Джону Брауну (1800–1859).

336

«Надо же, как выросли!» (фр.)

337

Хорошо выгляжу (фр.).

338

«Вот крепкое английское рукопожатие!» (фр.)

339

В пригороде Лондона (фр.).

340

Патни – юго-западный район Лондона.

341

«А это что за юноша?» (фр.)

342

«Да это просто смешно» (фр.)

343

«Ах, как это напоминает безвозвратно ушедшую юность!» (фр.)

344

«Боже мой, неужели некому присмотреть за бедной малышкой?» (фр.)

345

«Пресвятая Дева, смилуйся над нами!» (фр.)

346

Полдника на свежем воздухе (фр.).

347

Клопов (фр.).

348

Мадам иногда нужно развеяться (фр.).

349

Бледно-зеленый (фр.).

350

«Да он как будто все свое имущество с собой возит!» (фр.)

351

«Ну что, без обид?» (фр.)

352

«Обязательно увидимся, если не на земле, то в раю» (фр.).

353

Глэдис Бронвин Стерн (1890–1973) – английская писательница, драматург и литературный критик.

354

Flag days – государственные праздники, когда полагается поднимать флаг на правительственных зданиях.

355

Термины, обычно использующиеся в музыке.

356

Древнегреческая поэтесса и музыкант, жившая на острове Лесбос и первой в истории литературы воспевшая любовь женщины к женщине.

357

Отсылка к басне про мышь городскую и мышь деревенскую (полевую). Сюжет впервые возник у Эзопа, также фигурировал у Горация, Лафонтена и А. П. Сумарокова.

358

Yellow Book – знаменитый декадентский журнал, издававшийся в Англии в 1894–1897 гг. и давший название «желтые девяностые» последнему десятилетию XIX в. как периоду декаданса и эстетизма.

359

Парк-лейн – улица в Вестминстере в центре Лондона.

360

Эллен Уилкинсон (1891–1947) – известная политическая деятельница, суфражистка, журналист, одна из первых депутатов-женщин от лейбористской партии. Активно участвовала в рабочем движении, боролась за всеобщее избирательное право.

361

Розовом цвете (фр.).

362

Испанский гриль – зал в ресторане, где мясо и рыба жарятся при публике.

363

Под псевдонимом Фрэнсис Айлз издавал часть своих произведений английский писатель, автор детективов Энтони Беркли Кокс (1893–1971), друг Э. М. Делафилд.

364

Олдос Хаксли (1894–1963) – знаменитый писатель, классик английской литературы XX в.

365

Эдит Луиза Ситуэлл (1887–1964) – британская поэтесса, прозаик, литературный критик, представительница древнего аристократического рода.

366

Бакингемшир – графство в Великобритании; входит в состав Юго-Восточной Англии.

367

Лорд Ротермир (Гарольд Сидни Хармсуорт, 1-й виконт Ротермир; 1868–1940) – британский газетный магнат, владелец холдинга Associated Newspapers Ltd., включавшего таблоиды «Дейли мейл» и «Дейли миррор»; на страницах своей прессы активно поддерживал «Британский союз фашистов».

368

Лорд Бивербрук (Уильям Максвелл Эйткен, 1-й барон Бивербрук; 1879–1964) – англо-канадский политический деятель, газетный магнат, владелец консервативного таблоида «Дейли экспресс», друг Уинстона Черчилля.

369

Хэмптон-Корт – королевский дворцово-парковый ансамбль в лондонском пригороде Ричмонде.

370

У. Шекспир. Макбет. Акт 1, сцена 3. Перевод Б. Пастернака.

371

Simpson’s-in-the-Strand – один из старейших и самых известных ресторанов английской кухни в Лондоне; расположен на улице Стрэнд в одном здании со знаменитым отелем «Савой». Открылся в 1828 г. как курительный салон и кофейня, а известность как ресторан приобрел в середине XIX в.

372

«My Canary Has Circles under His eyes» (1931) – шуточная танцевальная песенка Джека Голдена на стихи Теда Колера и Эдди Пола о том, что мода засиживаться и развлекаться допоздна добралась даже до канарейки в клетке.

373

Musical Chairs (1932) – трагикомедия, первая и последняя пьеса подававшего надежды британского драматурга Рональда Маккензи, в том же году погибшего в автомобильной аварии.

374

Джеймс Эвершед Эгейт (1877–1947) – один из ведущих театральных критиков своего времени.

375

Signet (англ.) – молодой лебедь.

376

Лига Наций – международная организация, созданная в 1919 г. после Первой мировой войны с целью развития сотрудничества между государствами и обеспечения мира и безопасности.

377

О времена! О нравы! (лат.)

378

«I Don’t Know Why (I Just Do)» (1931) – лирическая песня Фреда Алерта на стихи Роя Турка.

379

Зд.: непринужденности (фр.).

380

The Miracle – грандиозный спектакль-пантомима на религиозные темы немецкого драматурга Карла Густава Формёллера (1878–1948), впервые поставленный в лондонском выставочном центре «Олимпия» в 1911 г.

381

Патины (фр.).

382

1066 and All That: A Memorable History of England, Comprising All the Parts You Can Remember, Including 103 Good Things, 5 Bad Kings and 2 Genuine Dates («1066 и все такое: Памятная история Англии, содержащая все детали, какие можно запомнить, включая 103 хорошие вещи, 5 дурных королей и 2 подлинные даты») – пародия Уильяма Карразерса Селлара (1898–1951) и Роберта Джулиана Йетмана (1897–1968) на школьные учебники истории, публиковавшаяся в журнале «Панч» и выпущенная книгой в 1930 г.

383

Мировой экономический кризис, проявления которого в США получили название Великая депрессия. Начался с биржевого краха в США в 1929 г. и продолжался до 1939 г. (пик пришелся на 1932–1933 гг.).

384

Рассказчицей (фр.).

385

Причину присутствия (фр.).

386

Ле-Туке-Пари-Плаж – коммуна и морской курорт на севере Франции, на берегу Ла-Манша.

387

Леонард Рейвен-Хилл (1867–1942) – английский художник-карикатурист.

388

Сэр Джон Бернард Партридж (1861–1945) – английский иллюстратор.

389

«How’re you Going to Keep ‘em Down on the Farm, Now that they’ve Seen Paree» – имеется в виду популярная после Первой мировой войны песня Уолтера Дональдсона на стихи Джо Янга и Сэма Льюиса «How Ya Gonna Keep ‘em Down on the Farm (After They’ve Seen Paree?)» (1919) о солдатах, которые не захотят возвращаться на свои фермы после того, как увидели жизнь в Европе и познакомились с французской культурой.

390

Оплошность (фр.).

391

Скарборо – курортный город в Йоркшире, на берегу Северного моря.

392

19 мая – День святого Дунстана (909–988), настоятеля собора в Гластонбери, впоследствии архиепископа Кентерберийского.

393

Что-нибудь на бис (фр.).

394

A Thousand and One Gems of English Poetry (1880) – поэтическая антология, составленная британским поэтом и журналистом Чарльзом Маккеем (1814–1889).

395

Вероятно, имеется в виду популярное стихотворение Альфреда Нойеса (1880–1958) «Highwayman» («Разбойник», 1906) о безымянном разбойнике с большой дороги, вдохновленное историей йоркширского грабителя Дика Тёрпина (1705–1739). Позже, в 1927 г., Нойес опубликовал и стихотворение о самом Тёрпине – «Dick Turpin’s Ride» («Скачка Дика Тёрпина»).

396

«Празднество в Трианоне» (фр.) – танцевальная пьеса (предположительно 1874 г.) французского пианиста, педагога, композитора Анри Рубье (1840–1887).

397

Бартоломе Эстебан Мурильо (1617–1682) – выдающийся испанский художник, представитель севильской школы живописи, «глава испанских колористов».

398

Альфонс Доде (1840–1897) – французский писатель, прославившийся книгами из жизни южных областей – Прованса и Лангедока, в том числе романами о фантазере и хвастуне Тартарене из Тараскона.

399

Отёй – округ в Париже.

400

Сеанс (в т. ч. спиритический), заседание, совещание (фр.).

401

Единственное слово, с которым король Карл Стюарт I (1600–1649), находясь на эшафоте, обратился к епископу Джаксону (1582–1663).

Content

Э. М. Делафилд
Дневник провинциальной дамы

Дневник провинциальной дамы

Провинциальная дама в Лондоне

Примечания