Куртто Марианна

Тристания

Марианна Куртто

Тристания

Можешь ли ты связать узел Хима и разрешить узы Кесиль?

Иов 38:31

Tristania

Marianna Kurtto

Если бы волны умели чувствовать, они поражались бы, ударяясь об остров, потому что до этого мгновения считали бы свой путь бесконечным или думали, что мир и есть бесконечность. Но они просто ударяются о серые камни и черный песок, подскакивают в воздух и колкими каплями проливаются на онемелую береговую линию. Волны тянутся все дальше, понемногу проникают все глубже, так, что зарывшиеся в песок улитки вскоре ощущают на теле воду, пропускают ее внутрь себя.

Миновав улиток, волны поражались бы еще сильнее, ударяясь о каменную громаду, сползшую с берега в море. Образовавшаяся глыба черная; мгновение назад, соприкоснувшись с водой и холодом, она шипела жаром, но сейчас умолкла, замерла, точно внезапно застывший нефтяной водопад. Она кажется незыблемой, сформировавшейся, однако любой путник, взглянувший на эту картину, понял бы, что гора пока не воздвиглась окончательно и что остров будет менять свои очертания еще долго после того, как наш собственный разум угаснет.

Несли бы этот путник, который увидел место, где лава спускается в море, поднялся выше, взобрался по песчаной тропе, протоптанной легкими и быстрыми ногами, к поселку, пересек смотровую площадку, не задерживаясь, оставил позади перекресток, не считая, сколько дорог в нем сходятся, — он не встретил бы по пути ни души, хотя на острове по-прежнему ощущается жизнь: на обоях отпечаталось дыхание, на шторах видны прикосновения пальцев, а в простынях витает стойкий человеческий запах.

Пройдя поселок, путник взобрался бы еще выше, туда, где людских следов остается все меньше, камни становятся все более безжизненными, а трава бесчувственно колышется на ветру. Он был бы один. Словно влекомый непреодолимой силой, он продолжал бы подъем туда, где кончается земля и начинается небо, по которому плывут перистые облака. Именно там, наверху, расположено место, где открывается' пламенеющее сердце горы.

Но путь до края этого сердца долог.

А далеко внизу волны бьются о берег, который понемногу остывает.

Если бы они умели чувствовать, то испугались бы острова настолько, что заледенели бы и перестали быть водой. Но они не умеют чувствовать, они бьются о сушу, уносятся обратно в открытое море и растворяются в нем.

На берегу нет ничего, кроме расплывчатых форм, воды и черных песчинок, напоминающих погасшие звезды.

1

Тристан-да-Кунья, октябрь 1961 г

Джон

Сегодня я лежу в кровати дольше, чем в другие дни, и смотрю, как солнечный свет ползет по шторам к пальцам на моих ногах. Мне не нужно просить разрешения поспать, потому что сегодня суббота. Школьная дверь заперта, дети не бьют друг друга по голове тетрадками, а учительница не торопится вверх по склону, на ходу стирая с лица остатки сна.

Свет ползет все так же медленно, а по стене стремительно несется муравей — солдат, отбившийся от своих. Он останавливается, крутит усиками, меняет направление и продолжает путь.

Сегодня мама тоже спала дольше. Только сейчас я слышу, как она поднимается, гремит на кухне посудой и напевает. Мелодия та же, что и всегда: мама кипятит воду, выливает ее в чайничек, где лежат уже однажды заваренные чайные листики. В задумчивости скользит взглядом по стене, по страницам старой газеты, исполняющей роль обоев. В газете фотография кошки, спасенной из горящего дома. Перепуганная кошка напоминает большую рану на руке пожарного, в которую она так отчаянно вцепилась.

Спустя мгновение мама уже в другой части кухни. Собирает волосы в нетугой пучок и повязывает крашеную косынку.

Когда она приближается к моей комнате, я слышу только шелест одежды. Мама открывает дверь так, чтобы она почти не скрипела, и заглядывает внутрь.

Я делаю вид, что сплю.

Мама делает вид, что верит.

Закрывает за собой дверь и уходит.

Лиз

Этим утром Лиз идет на прогулку, но по Тристану нельзя гулять, как в других местах. Тут некуда пойти развлечься, потому что Тристан — это остров, остров-гора двухкилометровой высоты, овражистая, спускающаяся далеко в глубь океана.

Стоит весна. Солнце пылает жаром, переливаясь оттенками желтого и белого, ветер мечется между домами и кустами, отчего все вокруг наполняется жизнью.

Лиз надевает длинную юбку и шерстяную кофту, выходит за дверь и отправляется пешком по центральной поселковой дороге, на которой вторым с конца стоит ее дом. Вскоре Лиз добирается до перекрестка, где сходятся все три дороги и где установлены три камня. Говорят, это надгробные камни, под которыми покоятся первые жители острова, мужчины, о чьих судьбах ходит много историй, — так много, что быль давно стала небылью, а того, что от них осталось, не нашли и по сей день. На камнях ничего не написано, но они стоят тут с незапамятных времен и дают название Перекрестку трех камней — месту встречи всех жителей поселка, где сегодня Лиз должна увидеться с Элиде.

Как всегда, Элиде опаздывает; как всегда, ее голова забита семейными делами, домашними хлопотами и детскими болезнями.

— Хильда опять всю ночь кричала, — говорит она и чмокает Лиз в щеку.

— Бедняжка.

— Хорошо тебе, у тебя-то Джон уже почти взрослый. И здоровый.

— Твоя правда… — кивает Лиз и улыбается, думая о сыне, который спит в детской, свернувшись мягким теплым комочком.

А в остальных комнатах дома холодно.

— Ну, пошли? — говорит она и приподнимает потрепанный подол своей юбки.

От перекрестка Лиз и Элиде идут вперед, сначала мимо дома Тильды («Однажды этот дом уйдет под землю», — роняет на ходу Элиде), а потом мимо консервного завода, где фасуют крабов и рыбу. За заводом начинается песчаная тропа, проходящая вдоль Цыганского оврага; по этой тропе подруги поднимаются к плато, на котором пасутся овцы.

На полпути в гору Элиде останавливается и упирается ладонями в колени.

— Такое чувство, что сегодня пастбище находится выше, чем обычно.

— А может, это гора сдвинула камни, чтобы посмеяться над нами, — отзывается Лиз, — или ноги у нас уже не те, что раньше.

— Быть того не может. У нас и сейчас ноги как у горных козочек!

Когда они добираются до цели, Лиз успевает запыхаться и вспотеть. Она снимает кофту, встает спиной к горе и смотрит на огромный купол синего неба. Трава, море, рыбацкие лодки, напоминающие больших птиц на водной глади, — все выглядит пронзительно ярким. Кажется даже, что водоросли в море полыхают жаром.

— Красиво, — произносит Лиз.

— День будет хороший, — откликается Элиде.

Лиз разворачивается лицом к горе и обводит взглядом овец, которые беззаботно щиплют траву и ни о чем не думают.

Приставляет ладонь козырьком ко лбу и ищет среди животных тех, у кого на ухе виден знак, вырезанный ее мужем.

Джон

Я готов вставать: поднимаюсь с кровати, распахиваю шторы и впускаю весело прыгающий свет в свою комнату.

Окно все в пятнах, но сияющее небо словно просачивается сквозь стекло.

Шлепаю в кухню и разворачиваю белое полотенце, в которое завернут свежий хлеб. Мама постаралась для меня: замешала тесто, разогрела духовку и испекла хлеб именно таким, какой я больше всего люблю.

Приношу из кладовой масло, намазываю его на хлеб и встречаю новый день.

После еды сажусь перед книжной полкой и выбираю книгу.

Я горжусь своей маленькой библиотекой, потому что на острове с книгами туго (со всеми, и со шкальными учебниками тоже), а у нас их — целая полка. Отец привозил книги из своих поездок, хотя у него было много других вещей, а чемоданы не такие уж и большие, но для знаний место всегда найдется, — говорил отец, — и для историй, которые делают нас людьми, — добавлял он и протягивал мне книги. Под их тяжестью я едва не складывался пополам.

У других ребят отцы никогда не ездили так далеко. У других ребят отцы привозили птичьи яйца и помет с острова Найтингейла, но Найтингейл близко, туда можно доплыть за несколько часов, да и нет там ни высоких зданий, ни разноцветных машин. Там только птицы, а у птиц уйма своих забот.

У других ребят отцы проводили в поездке одну-две ночи; возвращаясь, они жаловались на то, как утомились в дороге. Им хотелось прилечь, у них болели руки и ноги, а мой отец не уставал никогда. Он не уставал, хотя за конфетами в шуршащих обертках ему приходилось ездить в невообразимую даль: его отлучки длились так долго, что я сбивался со счета, и дни ожидания тянулись тоскливо и медленно.

Мамины дни тоже становились тусклыми и унылыми, хотя она и пыталась скрыть это. Ее голос делался странно пронзительным, а темные глаза блекли. Я уверен, со счету она не сбивалась, но, стоило мне спросить ее о том, когда приедет отец, мама отвечала, что не знает, доедай все и не отвлекайся, — добавляла она чужим тоном и уходила в другую комнату, чтобы посчитать без меня.

И когда отец возвращался, я чувствовал, что стал гораздо старше, чем был в день его отъезда.

Отец, не дожидаясь, когда лодка причалит, выпрыгивал из нее прямо в воду и выходил на берег, люди вокруг растворялись в воздухе, точно призрачные птицы, и в мире оставался только он, отец, только его ноги, в которые я вцеплялся, услышав его слова: «Кто у нас тут такой взрослый парень?»

Я лопался от гордости, потому что этим взрослым парнем был я, а еще потому, что все островитяне ждали его, моего отца, чьи глаза светились тайным знанием того, что творится во внешнем мире.

Но, конечно, я не был слишком взрослым, ведь отец легко поднимал меня, точно отломившуюся ветку.

Он прикреплял меня-ветку обратно к себе-дереву, и тогда мне казалось, что жить — значит расти вверх, до самого неба.

Лиз

Проведав овец, Лиз и Элиде разворачиваются и спускаются по склону горы: проходят мимо завода, мимо Перекрестка трех камней к подножию смотрового холма, а оттуда вниз, в бухту.

На берегу Лиз зачерпывает в ладонь соленую воду и пробует ее на вкус. Пытается представить себе, на что похожа жизнь в море: неспешно растущие кораллы, косяки серебристых рыб, киты, напоминающие кожаные планеты. Думает она и о тех, чья жизнь оборвалась: о крабах с разъеденным панцирем, о моряках, так и не доплывших до пристани, — но мысли слишком большие, лучше сосредоточиться на маленьких делах, например поднять ракушку и погладить ее безжизненную поверхность.

— Посмотри, какие красивые цвета, — говорит Лиз и показывает ракушку Элиде.

Та кивает, недоумевая, зачем прикасаться к грязным предметам: их так много, а чистых так мало.

Элиде настолько погружена в повседневные хлопоты, что не замечает красоты, посреди которой живет. Она готовит еду в громадных кастрюлях, жалуется на ветер и солнце, а когда идет дождь, жалуется на дождь. Мечтает о более светлой коже. Смотрит на обои, на которых изображены женщины, увешанные драгоценностями, и чувствует себя испорченной жемчужиной. У Элиде огрубевшие пятки, растрескавшиеся от стирки руки, шестеро крикливых детей и муж, который смеется глазами, потому что в его рту недостает переднего зуба.

У Лиз один ребенок, а муж уехал и не вернулся. Будто краб с разъеденным панцирем… Но, возможно, этот краб сумел выбраться на берег и отрастил себе новый панцирь.

Лиз подносит раковину к уху, но ничего не слышит.

Кидает раковину в воду и вспоминает, сколько времени они с Элиде проводили на берегу в детстве, как ловко бросали собакам палочки или ловили с мальчишками крабов. Прикрепляли к концу лески кусочек мяса и камешек для тяжести, а затем ждали. Когда краб приближался к наживке, его нужно было просто достать из воды. Мальчика или девочку, кто вытаскивал самого крупного, увенчивали короной из крабовых панцирей с шипами.

Корона покалывала голову, но ее гордо не снимали до самого дома.

Теперь на голове косынка — такая гладкая, что все время сползает.

Лиз поправляет ее.

— Хорошо выглядишь, — говорит Элиде.

— Спасибо, но это совсем не так.

— Тебе не кажется, что стоило бы… Времени же много прошло.

— Элиде, нет. Мы это сто раз обсуждали.

— Тебе ведь чуть больше сорока. Не трать молодость зря!

— Каждому овощу свое время. Я уже не молодая, а старая.

— Раз ты старая, значит, и я тоже. Но я себя старой не чувствую.

— У тебя дети. Они помогают тебе оставаться молодой.

— Ну, не знаю. И потом, у тебя есть Джон!

— Верно, но Джон такой… Маленький взрослый. Иногда он говорит настолько мудрые слова, что я теряюсь.

— Да пусть говорит что угодно… А занимается-то он у тебя чем?

Лиз чувствует ярость. Почему подруга порицает ее решения, критикует ее сына? Ведь Лиз не попрекает Элиде ее детьми, которые бегают по поселку, размахивая длинными руками и весело горланя.

Чем занимается, тем и занимается, — рвется у Лиз с языка, но она не произносит ни слова, а просто молча отряхивает одежду от песка. Песчинки попадают под ногти и выглядят там как зола.

— Ладно, идем-ка домой, — говорит Элиде. — Дети уже наверняка есть хотят.

— Ни к чему морить малышей голодом, — кивает Лиз и думает о хлебе и мальчишеской руке, которая сжимает его.

Режет слишком твердую корку слишком острым ножом.

Джон

Помню, как однажды, сто или тысячу лет назад, мама прислонилась к яблоне, растущей во дворе, а отец — к окну, и они посмотрели друг на друга.

Их взгляды сложились в луч, который пересек наш двор.

Отец отложил книгу. Отец оставил кофе стынуть на столе, а рыбу лежать на сковороде, он бросил все дела ради женщины, опершейся о яблоню.

И когда он распахнул окно, мама прошла вдоль луча и забралась в дом через подоконник легко, словно поступала так каждый день.

От нее пахло сахаром. Пахло голыми плечами.

А я был во дворе и смотрел на закрытое окно, в котором отражались свет и тень.

Они образовывали узор из вертикальных полос.

Лиз

Когда Лиз и Элиде спускаются на ровную землю, Лиз поднимает взгляд к вершине горы. Снег искрится белизной, как и всегда.

Но что-то изменилось: вершину окружает странное кольцо света. Трудно сказать, в чем дело, но Лиз догадывается, что это не обман зрения.

Она прибавляет шагу.

— Куда это ты так заторопилась? — спрашивает Элиде.

— Беспокоюсь, как там Джон, — отвечает Лиз. Она знает, что разговаривать с Элиде о свечении над горной вершиной бессмысленно.

— Да ничего с ним не сделается. Сидит во дворе и читает, что же еще? В отца пошел, — хмыкает Элиде и только потом понимает, что сказала бестактность.

Впрочем, сейчас ее слова нисколько не задевают Лиз, потому что та размышляет о горной вершине, а не о пустом месте за обеденным столом и не об умерших цветах, которые она сожгла и зарыла их пепел в саду, чтобы вырастить новые, живые.

Элиде шагает быстрее, чтобы не отставать от Лиз. Вскоре подруги доберутся до Перекрестка трех камней, где их пути разойдутся, и тогда Элиде порадуется, что она не на месте Лиз, хотя у Лиз более густые волосы и более узкая талия, за которую мужу было бы приятно обнять ее.

Но Ларс уехал и не вернулся.

У Пола выпало несколько зубов, а руки загрубели, но он, по крайней мере, никуда не делся: приносит картошку с картофельного участка, привозит яблоки с Песчаного мыса, забивает быка, когда приходит время забоя, ужинает за одним столом с Элиде и детьми. Да, настроение у него, как правило, скверное, а если вдруг становится хорошим, то длится это недолго. А по ночам он храпит так, что у соседей слышно. И все же он здесь, со своей семьей.

— Скорее всего.! — говорит Лиз. — Джону нравится быть одному.

— Не то что моей маленькой обезьянке, — отзывается Элиде, и Лиз морщится.

Они подходят к перекрестку и слышат знакомый старческий голос.

Старуха Хендерсон — повитуха. Она живет у перекрестка на третьей улице поселка — той, что ближе к горному склону и дальше от моря.

Завидев приближающихся Лиз и Элиде, она спешит во двор и приглашает их на кофе.

— Вот так совпадение! — восклицает старуха, когда гостьи переступают порог, нагибая головы в низком дверном проеме.

— В самом деле, — отзывается Лиз, хотя ей не терпится попасть домой и она понимает, что никакого совпадения тут нет.

Хендерсон смотрит на нее своими запавшими глазами и спрашивает:

— А почему такое испуганное лицо?

— Э-э, просто задумалась.

— Узнаю нашу Лиз: всегда из-за чего-то переживает… — говорит старуха. — Волнуется сразу за весь Тристан! И откуда на таком маленьком островке возьмется так много поводов для тревоги?

— Ну, как сказать, — неопределенно отзывается Лиз вслух, а про себя добавляет: «Для тревог и печали место всегда найдется».

Старуха Хендерсон разливает кофе по чашкам, Элиде подносит свою к губам и пробует.

Вкусно! Придется детям еще минутку посидеть голодными.

— Не слишком крепко получилось? Возьми сахар, — предлагает старуха и протягивает сахарницу с рисунком в виде английского пейзажа. Тоже попала сюда с борта какого-нибудь большого корабля, — думает Лиз, глядя на сахарницу, и чувствует, как сквозь оконные рамы сочится медленный ветер.

Может быть, теперь все хорошо, световое кольцо тускнеет… Может быть, Джон и в самом деле сидит во дворе на своем излюбленном стульчике — на том, который он давно перерос и который давно пора выкинуть.

Но на Тристане ничего и никогда не выкидывают.

— Сегодня буду печь пирог, — сообщает Хендерсон, и Лиз отвлекается от своих мыслей.

— Орехи добавите? — любопытствует Элиде, которая никогда не витает в облаках и интересуется всем, что связано с домашним хозяйством.

— Да-а, это будет настоящий праздничный пирог! Отмечаем день свадьбы. Правда, старик отмечает его под землей… — хмыкает старуха и растягивает губы в улыбке, которая всегда казалась Лиз ненастоящей: рот остается закрытым, а глаза западают еще глубже.

Элиде тоже смеется.

Лиз допивает чашку до дна, хотя она не любит кофе и не понимает, как кому-то может нравиться его горечь. Но поскольку кофе дорогой и его принято нахваливать, она ничего не говорит, а лишь заглушает горечь молоком и сахаром. Лиз выдерживает старухины слова о старике под землей, выдерживает ее знающие взгляды: старухе много лет, она всякое повидала.

— Спасибо, — благодарит Лиз и задвигает стул. — Так, глядишь, и еще один день проживем.

— Проживем, если Создатель того пожелает, — отзывается хозяйка дома. — И если звезды останутся на небе в своих щелях.

Она поднимается, потирает морщинистые руки и убирает чашки со стола, как игрушки от детей.

2

Англия, октябрь 1961 г

Ларс

Ивонн спит, положив голову на подушку в наволочке с изображением коров, а я смотрю на нее и думаю: вот оно, самое прекрасное зрелище в мире. В том, в котором я сейчас живу: в мире, где есть многоэтажные универмаги, а в них полно постельного белья с разным рисунком, блестящих кастрюль и жестяных банок, в которых хранят все мелкое и скоропортящееся.

В мире, где у домов не протекает крыша.

В домах, где окна на все стороны света и множество комнат: гостиные для приема гостей, спальни для сна, гардеробные для одевания, а в них — столы с ящичками. Столы украшены резьбой, сверху над ними помещаются зеркала, перед которыми женщины пудрят свои тонкие, как бумага, виски или примеряют украшения, доставая их из коробок с узором в цветочек.

Бусы недвижно лежат на бледных женских шеях.

На моем родном острове песок черный. Здесь песок светлый, холодный и грубый на ощупь. Люди громкоголосые и навязчивые, птицы маленькие, как детский кулачок. Птицы строят хрупкие гнезда и защищают свои косточки от солнца и ветра, который и ветром-то не назовешь. Вода течет по трубам, холодная отдельно от горячей; мясо покупают у мясника, который заворачивает его в плотную бумагу. Молоко разливают по бутылкам, их привозят к дому и с грохотом ставят на крыльцо. Никто не сушит бычью шкуру на солнце, чтобы шить из нее зимние сапоги, потому что у всех членов семьи уже есть сапоги — много пар на толстой подошве. А когда наступает зима, вода падает с неба в таком виде, какой и не снился моему острову, живущему посреди воды и благодаря воде.

На моем острове вода — это вода, туман — это туман, а на столах видна присохшая рыбья чешуя.

Мне захотелось привезти Лиз засушенные розы. С этого все и началось — с того, что я решил порадовать жену, чтобы она простила мои отлучки, чтобы при взгляде на лепестки роз она говорила себе: часть Ларса всегда рядом со мной. Я пытался быть хорошим, внимательным мужем, потому что чувствовал за собой большую вину, которую выдавал за любовь. Я убеждал Лиз в том, что без поездок в дальние края не обойтись, что нам будет трудно жить, если я перестану мотаться в Европу и привозить оттуда разные товары. В нашем доме всегда было больше вещей, чем у других. Больше книг, которые сын читал на пропахшей чадом кухне и во дворе на солнце; больше тканей, из которых Лиз шила длинные платья и кофточки с высоким воротником. Были у нас и карамельки — липкие диковины, которые сын раздавал другим ребятам на переменках; дети разбегались по школьному двору, совали их за щеку и с наслаждением сосали, расплываясь в широкой улыбке. А еще были сухофрукты, чай с цитрусовым ароматом и темно-коричневые стеклянные бутылки, которые мы с Полом осушали субботними вечерами, пока Лиз и Элиде болтали на кухне о любви и тканях на юбки (по крайней мере, так мы думали).

И все же никакой нужды в моих отлучках не было. Мы вполне могли бы жить, как все остальные, пользоваться тем, что дает людям остров, хотя не так и много он дает, а если не работать, то и вовсе ничего. К тому же проходящие мимо корабли непременно оставляли нам что-нибудь, если, конечно, они вообще проходили мимо и если прихоти ветров, расписания рейсов и переменчивые настроения капитанов позволяли им остановиться в наших водах.

На кораблях нам давали муку и консервы, гвозди и мыло. Иногда мы получали письма: их привозили на берег в больших мешках из плотной материи, которые потом перекраивались на паруса. Мы с блестящими глазами собирались вокруг мешков и гадали, чьи фамилии назовет поселковый староста (именно он всегда раздавал письма). Чернильные надписи расплывались, одни конверты были влажными, другие сухими и съежившимися. Но мы относились к ним, как к сокровищам.

От нас корабли, в свою очередь, получали пресную воду, разнообразные сувениры, изготовленные местными мастерами, овец, иногда — половину коровьей туши. Морякам доставались курицы, гуси и наши робкие рукопожатия. Так или иначе, люди приноровились жить на Тристане.

Но земной шар велик и необъятен, а я не чувствую себя таким, как остальные тристанцы. Птица камышница живет там же, где родилась, и не мечтает о других островах со спокойными водами и птицами других расцветок, а мужчина мечтает. Он останавливается на берегу с вязанкой дров. Вытирает руки о штаны и видит на горизонте более яркие краски, более крупную рыбу, женщин, у которых более круглые щеки, чем у той, рядом с которой он крутится во сне.

Мужчина спит на глубине. Там он замыкается в себе, закрывается — понемногу, незаметно для других.

В конце концов мужчина закрывается совсем, и тогда он собирает свою одежду, пропахшую рыбой, складывает крючки и сети, перетягивает чемоданы ремнями и веревками, грузит поклажу на тачку и толкает ее по тропе к берегу. Тропа крутая, небо серое, а женщина злая.

Ты же все понимаешь, очередная поездка по делам, — вздыхает мужчина.

Он обнимает женщину, отстраняется, садится в лодку и гребет к кораблю.

Тем, кто смотрит на него с берега, кажется, что покачивающийся на горизонте корабль держится мачтой за крышу мира.

У нас с Лиз есть ребенок, вдумчивый и изобретательный мальчик. В его последний день рождения (ему исполнялось девять) я ходил на берег за ракушками. Они ему нравятся. Ему интересны насекомые и всякие штуковины. У меня с собой только одна фотография сына, и все выражения его лица мне приходится мысленно накладывать на то, с которым он смотрит на меня с этого снимка. Иногда перед сном я слышу его голос: он говорит о яблоках и гусеницах, о порхающих бабочках, похожих на маленькие раскрашенные юлы.

Я бы с такой радостью погрузил пальцы в его волосы и взъерошил их, но не могу.

Это моя вина.

Мне захотелось привезти Лиз засушенные розы. Я жил в большом городе за большим морем уже несколько недель, и настала пора возвращаться. Мне предстояло провести последнюю ночь в недорогой гостинице, где я обычно останавливаюсь. Я ехал в такси, и вдруг мне на ум пришла мысль о розах. Вспомнив, что в двух кварталах от гостиницы я видел выцветший зеленый навес с надписью «Цветочный магазин Гарри», решил заглянуть туда.

Когда я открывал дверь магазина, зазвенел колокольчик. Я встал в конец очереди и отыскал взглядом розы: тут были и белые, и желтые, и красные всех оттенков.

А позади них — синие.

Таких я никогда не видел.

На Тристан привозят розы только одного оттенка — кричаще-красного. Помню, Лиз поморщилась, когда из бутонов показались эти яркие лепестки. Не прошло и пары дней, как они засохли и опали.

Продавщица тараторила без умолку: за орхидеями надо уметь ухаживать… погрузить в чуть теплую воду… Она говорила, а очередь не двигалась, и меня одолевало беспокойство, которое я всегда ощущал в городе.

Наконец продавщица повернулась ко мне.

Светло-зеленые, чуть косящие глаза встретились с моими. Рыжевато-каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, ниспадали прядями на веснушчатое лицо.

— Чем могу помочь? — спросила она.

— Будьте добры, соберите букет из роз разных оттенков, — ответил я. — Пусть они красиво сочетаются между собой. Полагаюсь на ваш вкус.

— Сколько?

— Много. Штук восемнадцать.

— Такие цветы принято дарить в нечетных количествах.

Ничего страшного. Я повезу их так далеко, что никто не станет считать. — Кроме Лиз, — подумал я, не сомневаясь, что жена пересчитает розы и по их числу будет судить о том, насколько сильна моя любовь к ней.

Недоуменно посмотрев на меня, девушка принялась составлять букет. Она наморщила лоб и постукивала по столу ногтями с облупившимся лаком.

В охапку попали разнообразные красные цветы, однако к синим продавщица не прикоснулась.

— Синих тоже добавьте, — попросил я. — Пусть в букете будет что-то морское.

— Вы моряк?

— Нет, но живу в море. В смысле, на острове. Недоумение во взгляде девушки уступило место любопытству. Она выполнила мою просьбу. Ладно, синие так синие, но у мужчин совсем нет вкуса, — казалось, говорили ее глаза. Когда букет был готов, продавщица начала заворачивать его в бумагу и давать рекомендации, но я пропустил их мимо ушей, потому что завороженно следил за ее руками. Какие они маленькие. Как ловко и быстро работают, не боясь шипов. В точности как мои руки, когда я разделываю рыбу.

— Пятнадцать пенни, пожалуйста.

Опомнившись, я стал рыться в карманах. Я до сих пор не привык к деньгам, к металлическому запаху монет, так что просто протянул ладонь и позволил продавщице отсчитать нужную сумму. Ее пальцы щекотали мои.

Выйдя на улицу и прижав букет к груди, я ощутил новое легкое напряжение. Оно не покидало меня всю дорогу до гостиницы и никуда не делось, когда я вошел в вестибюль, миновал стойку администратора, поднялся по лестнице на третий этаж и зашагал по устеленному темно-красной дорожкой коридору, который внезапно показался мне длиннее, чем прежде.

Я повернул ключ в замке и переступил порог номера. Сел на туго застеленную кровать, взял со столика меню и принялся читать названия блюд. Мне непременно требовалось отвлечься, переключиться на что-то другое.

Поднеся к уху пластмассовую телефонную трубку, я набрал нужный номер и заказал еду, которая более всего напоминала бы мне о доме. О даме, — подумал я, и внезапно Тристан представился мне миражом, островом-призраком, который я видел только из иллюминатора корабля.

Само слово дом казалось таким же чужим, как странные названия блюд в меню.

Утром я собрал вещи, которые не отправил заранее на корабль, и выписался из гостиницы. Попросил администратора заказать такси, но, выйдя на улицу, не стал ждать машину, а пошел пешком.

— О, моряк, здравствуйте! Еще синих роз? — узнала меня продавщица.

Других посетителей в магазине не было, так что все ее внимание досталось мне. Я не знал, что делать с этим вниманием и как объяснить свое появление, ведь я и сам не понимал его причины.

Вскоре мгновение было упущено: дверь скрипнула, колокольчик звякнул, в зал вплыла дама — одна из тех, кто считает, что важнее ее в этом мире никого нет. Она хотела купить для своей дочери лилии. Дочке исполняется целых двадцать пять, но она у меня еще такая хорошенькая… Какие блеклые цвета, ну что за никудышный товар… — морщилась дама, но продавщица сохраняла тактичное молчание и цветы на прилавок не швыряла, а лишь смотрела на даму со своей кривоватой улыбкой, словно уже давно решила, что это выражение лица защитит ее от глупостей и горечи окружающего мира.

— Блеклые цветы достанутся блеклым покупателям, — произнесла она; а эта девушка за словом в карман не лезет, — подумал я.

Уходи сейчас же, — сказал я себе. — Уходи и не возвращайся.

А сам стоял на прежнем месте.

Дама расплатилась и пошла к двери. На пороге она обернулась и внимательно посмотрела на меня. Я попытался взглянуть на себя ее глазами: вихрастые волосы, обветренные мозолистые руки. Дотемна загоревшее лицо, которое на фоне бледных лиц местных жителей смотрелось как туча посреди безоблачного неба.

— Бывают же люди, — вздохнула продавщица, когда дама удалилась.

— Да, непростая у вас работа. — Я заговорщицки улыбнулся ей, а она улыбнулась в ответ.

— Но давайте к делу. Чем могу помочь? — спросила девушка и решительно опустила ладони на прилавок, а затем взглянула на меня с надеждой, что наш разговор продлится долго.

И все-таки я ухожу.

Собираю воедино ноги, руки, сердце, которое сошло с ума и тараторит на незнакомом языке. Тише, говорю я ему и закрываю за собой дверь магазина, оставляя за прилавком женщину, которую не могу забрать с собой. Пусть она и дальше наполняет темноту своих дней светом.

Сажусь в такси, потом заскакиваю в поезд. На соседних скамейках звучат разговоры других сердец на других языках. Их речь смешивается с грохотом колес, объявлениями машиниста и детским плачем. Почему ребенок раскричался? Потому что он такой маленький в этом огромном мире.

Звуки становятся то громче, то тише. За окном проносятся серые пейзажи: поля под моросящим дождем, еще поля, а вот одинокое дерево, устремленное к небу.

Появляются первые здания.

Поезд замедляет ход, машинист произносит название портового города.

Встаю и собираю свои вещи, бормочу извинения и чувствую, как в подмышках выступает пот. Уже возле дверей понимаю, что стоянка поезда вот-вот закончится: городские ритмы по-прежнему остаются для меня чужими.

Я всегда слишком тороплюсь или слишком медлю.

На выходе из вокзала снова беру такси и помогаю водителю ставить чемоданы в багажник.

Он называет меня сэром и удивляется моему поведению, но на Тристане никаких сэров нет и люди всегда помогают друг другу.

— В гавань, пожалуйста, — прошу я и устраиваюсь на заднем сиденье.

Водитель с любопытством смотрит в зеркало.

— Куда направляетесь? — интересуется он.

— В Кейптаун, — отвечаю я коротко, потому что не готов к подробному рассказу о Тристане — о лодках, овцах и горных склонах. Ого, далеко, — сказал бы он, — как вы там вообще выживаете? — спросил бы он, а я не готов объяснять, что выживать нам там и вправду непросто, как, впрочем, и им здесь, но в душе мы остаемся такими же, как они.

Мы молча доезжаем до ворот гавани.

На палубе корабля меня встречает знакомый капитан. Я пожимаю ему руку.

— Что, пора ехать домой? — спрашивает он, и я киваю: да-да, домой, раз остаться не осмелился.

Оказавшись в каюте, я устраиваюсь на жесткой койке. Закрываю глаза и мысленным взором вижу остров: вот он поднимается из моря, невероятный, будто пустынный оазис, и в то же время родной и знакомый.

Мой дом, самый уединенный уголок мира, место, где я никогда не чувствую себя одиноким.

Но до него еще надо доплыть по морю, похожему на огромную ванну с водой, перехлестывающей через края. Пересечь полземли с севера на юг, миновать неспешные конские широты, где в былые времена экипажи парусных судов теряли разум, оставить позади пояс западных ветров с неугомонными, точно стайка озорных детей, водами. Переживать дни за днями, недели за неделями, маяться бездельем и заполнять пустоту, поедая галеты и перечитывая давно знакомые книги. Поднимать с пола упавшие вещи только для того, чтобы волны снова их роняли. Роняют они и меня, хотя обычно мне нипочем даже самые сильные штормы; обычно мой желудок крепче железа, но в этом плавании моряк из меня никудышный.

Я сижу в своей каюте и изнемогаю.

Лежу без сна и костями ощущаю море, ощущаю волны, которые бьются о далекий берег острова — круглого, но не идеально круглого. Мне и не хочется ничего идеального, мне требуется лишь ветер, сочащийся через окна и двери, и по мере того как эта потребность крепнет, странный язык моего сердца начинает улетучиваться.

Однажды утром я просыпаюсь и чувствую, что воздух изменился. Он другой уже здесь, в запертой каюте; я выхожу на палубу, делаю жадный вдох и вижу в небе буревестников, прионов, чаек, слышу их крики. Прикладываю ладонь козырьком ко лбу и вскоре замечаю гору. В своей туманной мантии она похожа на усталого принца.

Накрахмаленные простыни, обслуживание в каюте. Все это позади.

Но ожидание еще не закончилось.

Судно встает на якорь вблизи водорослевого пояса — на границе моего дома, которую кораблю не пересечь. Остается только терпеть, остается надеяться, что ветер вскоре утихнет или сменит направление и что пенные буруны, которые хотят отдалить меня от семьи, смилостивятся над нами.

Проходит час, три часа, много часов. Наконец на берегу начинается знакомая суета. Мужчины садятся в лодку и пускаются в путь. Они поднимают паруса, хотя риск, что суденышко слишком разгонится и их унесет в открытое море, очень велик, — но моряки вовремя опускают паруса, гребут на веслах так, как умеют только они, выкрикивают мне приветствия так, как умеют только они. Когда лодка подплывает к кораблю, я кричу им в ответ.

Первым на палубу поднимается Пол, за ним еще шестеро. Я чувствую, как от них пахнет рыбой, овечьей шерстью и землей, и знаю, что вскоре от меня будет пахнуть так же, что вскоре я опять стану членом общины, где люди живут, любят и молятся вместе.

Обмен товарами завершен, мы прощаемся с капитаном и спускаемся по веревочной лестнице в жесткую деревянную лодку.

Остальные ждут нас на берегу. Я издалека вижу, как они выстроились полукругом, точно официальный встречающий комитет: так тристанцы встают всегда, потому что быть частью целого здесь легче, чем держаться поодиночке. Лишь я то и дело отсоединяюсь от них; вот и сегодня они смотрят на меня с любопытством и некоторым недоумением, потому что видят: что-то из внешнего мира прочно присохло к моей поверхности, я изменился.

Когда я ступаю на прибрежные камни, Лиз и Джон отделяются от остальных и мчатся мне навстречу. Все эти недели они ждали и бегали на берег, выглядывали в окно и всматривались в корабли, сидели на пастбище и украдкой косились на море.

— Когда отец вернется? — спрашивал сын.

— Когда придет время, — отвечала Лиз, которая ничего не знает о новом языке моего сердца.

Да, до конца он так и не улетучился.

Мы выгружаем товары, складываем их на тачки и тащим вверх, к поселку, — точнее, это мои земляки тащат, не подпуская меня: они считают, что я утомился с дороги. Да, я и вправду утомился, но не от дороги, а от того, что мне необходимо снова становиться тем человеком, каким я был прежде.

Открываю дверь дома, односельчане входят следом за мной. Заполоняют гостиную своими запахами и любопытством, задают вопросы, ответы на которые знаю только я. Они забывают о моей усталости и не понимают, как трудно описывать внешний мир, где жизнь настолько отличается от здешней.

Ладно, буду рассказывать: в Мексике было землетрясение, в Англии большая катастрофа на железной дороге, Советский Союз запустил в космос спутник — тяжелый металлический шар с усами-антеннами. Как все-таки опасно во внешнем мире, — цокают языками тристанцы и смотрят на меня, точно на путешественника-первооткрывателя, окруженного аурой бесстрашия.

Но я-то помню, как стоял в магазине и не мог выдавить из себя ни слова, как лежал в плавании пластом и мучился тошнотой.

Пустота кружилась вокруг меня.

В каюте на веревке сохли розы, их бутоны были похожи на куски мяса.

Гости уходят, я вытаскиваю из груды вещей засохшие цветы и дарю их Лиз. Она радуется и виснет у меня на шее. Я отстраняюсь слишком быстро, чувствую, что она недовольна, но убеждает себя: ничего страшного, просто Ларс измучился в дороге. Лиз отворачивается и ставит цветы на кухонное окно, находит лепесткам место в своем мире, таком маленьком и незыблемом.

Но чего-то недостает.

— Ракушки! — восклицает Лиз, а Джон смотрит на нее и догадывается.

Догадывается, что у него есть дело: принести то, что нужно маме.

Мы с Лиз остаемся вдвоем, но между нами больше ничего нет. Я глажу ее по волосам — темно-каштановые днем, к вечеру они делаются черными, — а Лиз прижимает к моей шее пальцы, похожие на холодные крючки.

— Почему тебя не было так долго? — спрашивает она.

— Мое сердце все время было здесь.

— Но тебя-то здесь не было.

Она права.

И здесь меня по-прежнему нет, хотя вещи по привычке находят свои места, а руки — друг друга. Я поднимаю сети, ловлю крабов, рублю дрова, громко насвистываю песни, как человек, который отыскал свой путь в жизни.

Но всякий раз, когда я вижу на подоконнике засохшие цветы, чужой язык возвращается. Мысли о жизни в другом месте, с другой женщиной расползаются по мне, оседают в моем животе, словно инородное тело: поначалу организм отторгает его, но однажды оно становится его частью.

Время идет, а я все вспоминаю о той женщине.

Вспоминаю, как рот не находил слов, а рука осмелела и взяла руку той, другой.

Та, другая, улыбнулась.

— А я думала, моряки никогда не возвращаются, — сказала она; ее кожа была мягкой, как рыхлая земля.

3

Тристан-да-Кунья, 1956–1960 гг.

Марта

Просыпаясь в погожие солнечные дни, Марта открывала глаза и видела напитанный солью свет, слышала трескучий говор фотонов, ощущала кожей переменчивый ветер. Солнечный жар нагревал цветы на шторах, добирался до скатерти, которую когда-то сшила бабушка, протягивал свои желтоватые пальцы к треснувшему стеклу часов, что стояли на шкафу. Наконец, обойдя все предметы в маленькой спальне, расположенной в маленьком каменном доме, солнце достигало той ключицы, которая уже виднелась из-под одеяла, пока вторая еще продолжала спать.

Какое это счастье — просыпаться под ласковую речь солнца! И знать, что оно обращается именно к тебе.

В пасмурные дни Марту будил стук тяжелых дождевых капель, которые бились в окно, точно крохотные птицы. Все в мире становилось серым. Откуда-то доносился крик альбатроса: он звучал приглушенно, словно птицу посадили в мешок и она вот-вот задохнется. Этот альбатрос уже не поможет морякам добраться до берега, а будет лишь скользить над водной гладью, неся на спине утонувшую душу.

Марта пыталась вытряхнуть мысли из головы, пыталась запомнить тот сон, в котором она поднялась в небо, точно выпущенная в солнце пуля.

По окну стучала вода.

1956 г

Марте восемнадцать лет, диаметр ее мира равен двенадцати километрам, она знает его вдоль и поперек. Знает все семьи, всех животных, все поселковые дома, в которых все окна смотрят в одну и ту же сторону — на север, туда, откуда приходит тепло, и свет, и большие корабли, сбившиеся с курса. А вскоре у Марты появится свой дом, появится муж, который построит этот дом, — отчего бы не появиться, ведь у нее есть новая ткань на юбку, а волосы густые, как трава. Она шьет зеленую юбку, надевает ее и чувствует себя красавицей. Не потому, что у нее длинные ноги или чистая кожа, а потому, что, когда она произносит свое имя вслух, она знает, что это — ее имя. Когда она улыбается — это ее улыбка, а когда из ее глаз текут слезы — она знает их причину и тяжесть.

Марта взмывает вверх по тропе.

Приподнимает юбку, чтобы не наступить на подол, хотя знает, что такого никогда не случится: ноги тысячу раз ходили этой тропой и знают на ней каждую ямку, каждый камешек.

Марта бежит к смотровой площадке и ждет кораблей.

Вглядывается в горизонт и ждет движения, от которого затрепещет сердце. Ждет, когда вдали появится черная точка: зоркие и острые глаза, доставшиеся Марте в наследство от прадедов, видят корабль с расстояния нескольких километров и понимают, что это именно корабль, а не какой-нибудь червяк, ползущий вдоль края небес. Марта жаждет услышать удары гонга, которые мгновенно пронесутся по всему поселку: эти протяжные звуки заставят островитян позабыть о делах, бросить еду на столе, а мотыгу в поле. И вот уже мужчины хватаются за хозяйственные сумки, ловят во дворе гусей и кур; кто-то ведет с пастбища овцу. Мальчишки забираются на крыши и вперяют глаза в море, а женщины, сидящие за столами, спешно заканчивают письма словами: На этом всё, к острову подходит корабль. Собаки лают и крутятся под ногами: им тоже интересно, из-за чего поднялся такой переполох!

Пестрой толпой люди высыпают на берег.

Лодки нагружают товарами и сталкивают на воду. Женщины остаются в бухте, а мужчины гребут, не жалея рук, потому что семьям требуется рис, требуется сахар, а еще надо раздобыть стальную проволоку, чтобы починить церковную крышу, которую вот-вот снесет.

Нужно успеть на корабль. Но станет ли он ждать? Есть ли на корабле рис, найдется ли у моряков, в чьих губах протерлась дырка от курительной трубки, в карманах кусок мыла или золото? Марта надеется, что люди сойдут с корабля и станут рассказывать о другом мире, о внешнем мире, где ткани выбирают в магазине, а птиц сажают жить в клетку.

Но на берег никто не сходит. Корабль продолжает свой путь, не останавливаясь.

Он плывет в сторону самого южного мыса большого материка, возле которого встречаются теплый и холодный океаны, отчего в этом месте вода превращается в могилу. Многие корабли затонули в этой пучине, поглощающей и грузы, и людей, и бутылки с ромом, на дне которых остались последние капли.

Марта видит разочарованные лица мужчин, когда те возвращаются на остров. Они разгружают лодки, гонят гусей и овец, гуси гогочут, овцы дергаются на веревке, — и ни те, ни другие не догадываются, чего только что избежали. Мужчины проклинают свое невезение, но в их голосах нет злобы, потому что они верят: все идет так, как должно идти, в свое время все образуется, хотя, конечно, с крышей надо что-то делать, в следующую бурю ее точно сорвет…

Марта сжимает свои надежды в плотный шарик и прячет его в животе. Там он будет вертеться, пока в гонг не ударят опять, пока сердце не подпрыгнет в горло и черный мешок внутри не наполнится светом.

Возможно, это произойдет на следующей неделе, возможно, в следующем году или через три лета. Дон-доонн, годы начинаются и заканчиваются, а Марта продолжает стоять на прежнем месте.

Она бредет к себе — в дом рядом с консервным заводом.

Ее мать сидит у окна, молоко киснет в кладовке, а свечи в бутылочных горлышках догорают.

Этим вечером в поселковом клубе танцы, но Марта сидит у стены и рассматривает свои ладони. Другие знают, как вести себя на танцах: музыка двигает ими, и они начинают двигать руками и ногами. У Марты все иначе: музыка проникает внутрь нее, плывет по венам, точно осьминоги по воде, покалывает, причиняет боль. Музыка — это жадные щупальца и непреодолимый ритм; она бьется о кожу изнутри и хочет выйти наружу.

Но кожа Марты прочнее щита, сквозь нее ничего не просочится.

Теперь уже ничего, — думает она и продолжает изучать свои красные обветренные руки.

Неожиданно подол платья натягивается: Марта больше не одна на этой скамейке. Кто-то неловко присаживается рядом с нею: это не капитан корабля и не принц с далекого острова, а знакомый Марте парень. До сегодняшнего вечера она не перемолвилась с ним ни словом, хотя оба выросли на Тристане. Одни и те же дождевые капли падали на их лица, но они молчали.

Узор из лепестков на черном платье расползается, когда Марта вытаскивает свой подол из-под бедра парня. Она смотрит ему в глаза: радужки словно переливаются через край, и кажется, что парень никогда не наглядится на нее. Марта хватает его за руку, не спросив разрешения; она не подозревала, что собирается так поступить, и не понимает, откуда у нее взялась эта смелость. Рука на вид самая обыкновенная: грубая кожа, темные волоски на тыльной стороне кисти. Марта разворачивает ее ладонью вверх, видит на ней круглый остров и обрывающиеся в море овраги. Видит вулкан, на вершине которого плещется озеро в форме сердца — кратерное озеро, не замерзающее никогда.

— Потанцуем? — предлагает парень.

В меркнущем свете вечера его глаза напоминают смолу.

Вечер за вечером его глаза напоминают смолу.

Настала осень, сегодня они пришли к Берту домой: наконец-то они побудут вдвоем, потому что родители Берта в поселке, а братья и сестры тоже куда-то убежали. Марта и Берт сидят на кухне, нетронутые чашки с чаем стынут на столе.

— Ты только попроси, я тебе и лебедя добуду, — говорит Берт.

— А что такое лебедь? — любопытствует Марта.

— Птица. Большая, как альбатрос, и очень красивая, — отвечает Берт, но лебедь Марте ни к чему, ей бы лучше крачку, а впрочем, и крачка тоже ни к чему.

Она заявляет, что ей хочется посмотреть на дождевого червяка, Берт идет во двор, выкапывает одного и приносит его на кухню. Марта и Берт наблюдают, как червяк извивается на кухонном столе.

Когда это зрелище им наскучивает, Берт выкидывает червяка в окно.

Марта вытирает стол рукавом и придвигается к Берту.

Они сидят рядышком, и больше им никто не нужен.

Другие вечера они проводят дома у Марты, в крохотной комнатенке, которую она ненавидит. Быть здесь одной Марте неприятно, а вместе с Бертом — другое дело: когда он тут, в комнате сразу становится тесно, но так даже лучше. Марте кажется, что в эти минуты вид за окном наполняется теплом и светом. Скоро Берт построит для них новый дом с новыми комнатами, в которых родятся новые воспоминания.

Но пока они сидят тут, в доме рядом с консервным заводом, и им нужно вести себя бесшумно, потому что за стеной ворочается мать. Она все ищет удобное положение на деревянном диване, ищет день за днем и не находит. Мать пьет чай и обжигает язык, вяжет шерстяные носки и никогда не довязывает их до конца. Звяканье спиц раздается в ушах Марты с детства и будет раздаваться еще много лет после того, как Марта покинет отчий дом.

А брат Марты — где он сейчас, что он слышит?

На этот вопрос никогда нельзя дать точного ответа.

Тише-шише, — шепчет Марта. Берт кивает, а сам только сильнее прижимает ее к себе, слишком сильно, — думает Марта, которой не хочется думать ни о чем. И мысли расступаются. Остается лишь темный обрыв, остаются звезды, которые зажигаются и гаснут, точно кто-то балуется с большим выключателем; а еще остается то мгновение, когда боль утихает.

Марта открывает глаза, смотрит на Берта и спрашивает:

— Ты когда-нибудь представлял себе, каково это — лежать в воде, на самом дне? Только не в смысле утонуть.

— Я же не рыба.

— А если бы там, на дне, лежала я?

— Я все равно любил бы тебя.

— И мою рыбью чешую?

— И твои жабры.

— Это была бы странная любовь.

— А любовь вообще странная штука.

— Как ледебь.

— Лебедь.

— Ну да.

День за днем Марта гуляет по склонам вместе с овцами и напевает.

Наступает октябрь, весна ослепляет, пучки травы туесок колышутся на ветру, точно волосы доброго великана. Марта щурится, заглядывает в будущее и видит мгновения, которые сверкают и крепко держатся друг за друга, точно жемчужины в ожерелье, — Берт подарит Марте это ожерелье из счастливых мгновений, он подарит ей все, о чем она ни попросит. Плохие сны утекут глубоко во чрево вулкана и сгорят там, скрутятся в трубочки, как старые фотографии, которые никто не хочет пересматривать.

И Марта будет гладить своего ребенка по волосам, мягким, как овечья шерсть.

1957 г

День свадьбы выдался жарким, воздух в церкви такой спертый, что у Марты, облаченной в многослойное подвенечное платье, кружится голова. Она едва не теряет сознание. Марте кажется, что она похожа на облако, притиснутое к алтарю. Капли пота выступают на спине, на коленях, на шее.

Марта держится прямо.

Она сильная, более сильная и отважная, чем полагала прежде, и когда ей задают вопрос, она отвечает да — потому что это верный ответ. Она не вздрагивает и не отшатывается, когда кольцо скользит по пальцу; Берт поднимает вуаль с лица Марты, она целует его в губы, влажные и холодные, как тушка только что выловленной рыбы.

Когда свадебная процессия перемещается из церкви вниз, во двор нового дома, строгость уступает место веселью, и люди начинают робко улыбаться. Хвалят наряды соседей, расстегивают воротнички, восхищаются Мартой, такой молодой и красивой, и не верят, что в ее жизни может случиться что-то дурное.

Гости выстраиваются в очередь, чтобы преподнести подарки.

Мать Марты протягивает молодоженам гобелен, на котором изображены овцы. Тела их странно искривлены, с боков и с животов свисают нитки, но Марте не остается ничего другого, как поблагодарить мать и обнять ее, а матери не остается ничего другого, как вновь почувствовать собственную ущербность.

Лиз и Ларс, которые живут по соседству, приносят саженец персикового дерева. Ларс вручает его и говорит: «Когда дерево станет большим, ваши дети уже будут взрослыми». Другие гости кивают и поддакивают, хотя все прекрасно знают, как сложно вырастить персики на Тристане.

Элиде и Пол дарят пару бычьих рогов, на которых вырезаны имена влюбленных. «Они сложены в форме сердца, видите», — говорит Элиде и толкает в бок Пола, который потирает ладони, точно крошит в них свой выпавший зуб.

Мартин брат приносит щенка со светло-карими глазами. На макушке щеночка пятно в виде полумесяца.

Берт не любит собак. От них одна грязь и вонь.

Подарки вручены, пришла пора включить граммофон. Все танцуют и поют, но не серьезно, как в церкви, а громко и невпопад, как подобает людям в добром и радостном настроении. Угощаются разными блюдами из картошки, уплетают бараньи ноги, которые всю ночь томились в печи, отрезают ломти от толстых масляных пирогов. Дети отщипывают куски и украдкой бросают их собакам, которые крутятся под ногами.

Начинает темнеть, и на столы ставят подсвечники с большими свечами. Их зажигают не сразу, потому что света еще хватает: он льется с небес и из сердец людей, у которых так приятно и тепло на душе.

Последние гости расходятся на рассвете. Молодожены сидят на крыльце своего нового дома и смотрят, как небо встает дугой над их новой жизнью и придает счастью цвет.

Щеночек спит, свернувшись клубком возле их ног. У него пушистая шерсть и толстенькие подергивающиеся лапки; он еще не знает ни о делах, которые его ждут, ни о картинах, которые предстоит увидеть его глазам.

— Как назовем собачку? — спрашивает Марта.

— Дворняжкой.

— Она тебе совсем не нравится?

— Это же собака.

— Тут у всех есть собаки.

— Какой от нее прок?

— Я научу ее приносить плавник. И плавать за яблоками на Песчаный мыс.

— По-твоему, такое неуклюжее создание сможет плавать?

— Все щенки неуклюжие. Другими они и не бывают.

— Угу. Ладно, пусть живет, возвращать подарки некрасиво.

— Вот-вот. А звать ее будут Этель.

— Пускай. Но когда у нас родится ребенок, это будет мальчик, и имя ему дам я.

— Хорошо. Только не Джерард, пожалуйста. Такого мне не выговорить.

— Только что выговорила, — хмыкает Берт. — Идем спать?

Марта кивает, встает и думает о том, сколько всего ей необходимо уметь, сколько всего знать теперь, когда она поселилась в собственном доме и стала хозяйкой своей жизни. Хватит ли у нее на это сил? Есть ли все необходимые качества?

Берт и Марта заходят в дом, обнимая друг друга за плечи.

Щенок плетется за ними в спальню, пристраивается в углу и тут же снова засыпает. Он не видит, с какой гордостью Марта стелет новое, с кружевной отделкой белье, как избавляется от белой много-слойности и укладывается на кровать, точно ангел.

Марта простирает свои крылья над Бертом.

Они лежат рядом друг с другом и чувствуют себя единственными людьми во всем мире. с праздника минуло девять месяцев, но третий жилец в доме не появился. Живот Марты не выдается вперед, стены детской не красят в желтый цвет. Надвигается буря, ветер усиливается и вот-вот начнет выворачивать деревья, скидывать коров с обрыва. Крыша скрипит, с потолка падает мох и земля.

Марта и Берт прячутся от непогоды в своем доме. Другие островитяне тоже прячутся в своих домах, с их потолков тоже падает мох и земля, но они знают, что буря рано или поздно утихнет, а если им вдруг срочно понадобится куда-то пойти, то они лягут на землю и поползут по ней ползком в нужную сторону. На полу и на шкафах стоят кастрюли, ведра и кувшины, потому что потолки текут, стены трещат, а журчащий горный ручеек превращается в водопад, разъяряется, выкрикивает проклятия, угрожает погубить детей и утопить овец, испуганно блеющих на склонах.

Марта стоит у окна и смотрит на улицу. Природа рисует пейзаж, в каждой точке которого — вода.

Вода течет. Вода капает. Вода струится. Вода шумит. Вода барабанит по сковороде, которая стоит в углу гостиной и спокойно принимает дар, ниспосылаемый ей небом; на этой же сковороде Марта по утрам жарит яйца чаек, напевая американскую песню, которую граммофон всегда играет слишком медленно. Но Марта не знает об этом.

Она знает, что желток нужно разболтать, чтобы он перестал быть таким целым и непередаваемо красивым.

К Марте подходит мужчина. Тот же самый: не капитан корабля и не принц, случайно очутившийся на острове, а человек, знакомый так давно и досконально, что теперь снова кажется чужим.

Так бывает, когда слишком долго смотришь в зеркало на свое отражение и перестаешь узнавать себя.

Марта берет мужчину за руку и разворачивает ее ладонью вверх. Но там, где прежде был остров, осталась лишь гора, которая изрыгает пепел и тянет свои угольно-черные пальцы к небу. Марта уже не различает на ней ни троп, ни оврагов, а вскоре и сама горная вершина куда-то пропадает с иссохшей поверхности кожи.

Муж заглядывает жене в лицо и спрашивает:

— Почему ты все еще здесь?

— Потому что хочу увидеть гору.

После бури Марта стоит на берегу и слушает китов. Они поют. Разговаривают о погоде. Выбирают себе вторую половину, а когда выбор сделан, не изменяют ему до конца жизни. Они вместе едят, вместе спят, вместе уплывают в холодные моря и возвращаются в родные воды, в ту же самую бухту, к подножию той же самой скалы, и выводят потомство. Если самка дрейфует слишком близко к берегу и рискует разбиться о камни, самец следует за нею. Если самец в бурю заплывает слишком далеко в море, самка зовет его и ищет, пока не найдет. И снова они вместе поют и разговаривают о погоде, снова выводят потомство, дают своему сыну имя Уммф. Они плавают друг за другом, их спины вздымаются над водой, точно мягкие холмы. Марта хотела бы подняться на вершину такого холма и покинуть остров.

Тем временем непогода отступает.

Пора возвращаться домой, открывать дверь, за которой сидит Берт. В ожидании ужина он листает книгу, которую никак не дочитает до последней страницы.

Марта не понимает. Почему ничего не заканчивается и не начинается?

А только течет, как струи воды с потолка.

В детстве мать говорила Марте, что читает Библию по странице в день. Но разве можно читать одну книгу так долго, всю жизнь? Мать не дочитывала страницу до конца, тесто у нее не поднималось, дети ее не слушались, а когда в церкви пели псалмы, мать забывала слова. Марта ненавидела взгляд, который появлялся в материнских глазах в тот миг, когда она не могла вспомнить текст.

Почему мать не пыталась ничего изменить?

Почему не научилась делать для теста хорошую закваску?

И вот теперь радом с Мартой живет Берг: он точно такой же, как ее мать, хотя читает другую книгу и приносит дрова, когда поленница пустеет. Берт больше не ездит на Песчаный мыс за яблоками и на остров Найтингейла за птичьим пометом, а ведь раньше он всегда был на берегу в числе первых.

Марте стыдно.

Дом следовало бы проконопатить.

На стенах начинает расти зеленая плесень.

Марта разжигает плиту, бросает в кастрюлю картошины, режет птицу на куски. Когда картошка почти сварилась, Марта кладет маслянистые куски мяса на горячую сковороду, и птица готовится в собственном соку, но огонь слишком сильный, так что снаружи мясо пригорает, а внутри остается сырым.

Марта зовет Берта к столу. Берт приходит и занимает стул, на котором он всегда сидит за едой, Марта садится напротив. Тишину в доме нарушает только стук ножей и вилок.

Марта поднимает взгляд и видит рисунок, висящий на стене. Она отворачивается, но уже слишком поздно: на рисунке изображен лебедь. Марта пытается отогнать от себя воспоминания, но в голове снова звучит вопрос: а что такое лебедь? — а вслед за ним и остальные слова из того давнего разговора.

Берт плохой художник: у птицы слишком длинная шея.

Крыло лебедя безжизненно тянется вдоль водной глади, как будто он завис между водой и небом.

1958 г.

Марта воспитывает собаку, потому что больше воспитывать некого. Она уверена, что это ее вина: почему же она так считает?

День за днем она постукивает себя по животу, который по-прежнему остается просто животом.

Марта сажает овощи, но погода стоит плохая, помидоры вырастают безвкусными, как трава. Она стирает постельное белье и развешивает его на веревках, белье сохнет медленно; она моет посуду, подметает полы и готовит еду, потому что есть хочется всем, в том числе и тем, в чьем доме любви завелась гниль. Марта жарит рыбу, хотя от чада щиплет глаза, она варит картошку на троих, хотя едоков только двое, и заверяет себя, что поступает так по привычке, сохранившейся со времен жизни в отчем доме, где людей всегда было или на одного больше, чем нужно, или слишком мало.

По утрам, когда Марта выходит на улицу, дом за ее спиной стонет и рушится. Она закрывает уши и идет наверх, в Козью долину. Там находится школа, где Марта работает учительницей.

Да, на это у нее тоже есть время. Она пока никого не родила.

— У нас ведь есть время, — говорит она Берту однажды после ужина, чувствуя в желудке резь от шкурок картошки в мундире, — и она права, однако им обоим кажется, что время истекло и настала зима.

Почему это случилось с ними так быстро, почему все, что поначалу искрилось, теперь потухло?

— Есть, конечно, — отвечает Берт и сжимает стакан в руке с такой силой, что тот едва не разлетается на осколки. Но стакан только вбирает в себя его напряжение, словно туча перед бурей.

Однажды Марта выглядывает в окно и видит, как соседкин муж выходит во двор, грузит чемоданы на тачку и направляется к берегу.

Время идет, сосед не возвращается и не присылает ни единой весточки.

Иногда Марта мечтает о том, чтобы Берт тоже вот так уехал, но Берт привык к острову Тристана и хочет жить только здесь. Просыпаться по утрам в одной и той же позе и пить чай из одной и той же чашки со щербинкой. Спать в той же самой жесткой кровати, которая скрипит всегда на один и тот же лад; спать рядом с той же самой женщиной, хотя она поворачивается к нему спиной. Берт знает наизусть все ее позвонки, их форму и расположение.

Соседкин муж не такой. Марта представляет его в густом лесу, на берегу реки в сером городе (эти места она видела на снимках), но ей неизвестно, куда уехал этот мужчина, остался ли он вообще в нашем мире или успел перебраться в следующий и теперь оглядывается оттуда в прошлое, насмехаясь над всем тем, что кажется важным здесь.

Над всем тем, что причиняло такую боль, что пришлось спасаться бегством.

1960 г.

Марта стоит у доски и смотрит на карту.

Ученики за ее спиной решают задачу по математике. Мысленным взором она уже видит цифры в их тетрадях, видит ошибки, которые будет исправлять… Но как ей исправить ошибки в себе самой?

Простота чисел успокаивает. А еще успокаивает то, как ученики смотрят на нее, веря, что она, именно она держит в своих руках весь мировой порядок. Вскоре Марта подойдет к кому-нибудь из детей, склонится над ним и ощутит его запах, запах его дома.

Но пока она смотрит на карту и безуспешно пытается осмыслить расстояния между материками.

— Учительница! — слышит она голос за своей спиной и возвращается к простым школьным делам, возвращается в тесные стены классной комнаты.

Оборачиваясь, Марта встречает взгляд блестящих глаз девочки по имени Клара.

— Я правильно решила? — спрашивает Клара, и Марта подходит к ней.

— Не совсем. Попробуй посчитать вот так, — отвечает Марта и рисует рядом с кривыми циферками кружочки. Сама того не замечая, она опять украдкой смотрит на карту, смотрит и не может представить себе, как велики цепи гор, как необъятны океаны, которые простираются от континента к континенту и прячут в своих глубинах всех морских тварей и все цвета мира.

— Двенадцать — вдруг восклицает Клара, и вода беззвучно струится на пол.

Марта хвалит девочку, гладит ее заплетенные в косу волосы.

Пока идут занятия, Марта не вспоминает о том, что сегодня вторник — день, когда она после работы навещает мать.

Марта просто ведет уроки, находясь под защитой букв, цифр и детского дыхания.

Но вот школьный день завершается, дети закрывают свои мятые тетрадки. Клара уходит домой, занимается рукоделием: это у нее хорошо получается. Пройдет не так много времени, и она станет рукодельничать в своем доме, сидя в кресле рядом со своим мужем, который будет делать то же, что делают все мужчины, а спустя еще какое-то время у Клары родится мальчик, следом девочка, дом наполнится голосами и маленькими замызганными одежками, потом одеждой побольше, а дальше Клара состарится, ее муж состарится и они продолжат изо дня в день делать то же, что и всегда, думать о том же, о чем и всегда.

Клара щурится, подставляя солнцу свое круглое личико.

Другие дети тоже тянутся к солнышку, бегают по двору и толкаются, тем самым находя друг для друга место в своей жизни.

Только один не бегает и не толкается, потому что не годится для игр: это мальчик, похожий на маленького взрослого. Марта видела, как он приносит одноклассникам карамельки, а ребята хватают угощение и убегают под дерево, чтобы полакомиться. Столпившись там, они смеются над мальчиком, а тот стоит посреди двора с пустым мешочком в руке и опускает свое прямоугольное лицо. Марта знает, что ей следовало бы заглянуть в это лицо, знает, что мальчику требуется ее сочувствие, но, раз сегодня вторник, Марте нужно идти к матери.

— До завтра, — говорит она мальчику, и тот выходит из класса на улицу так боязливо, словно ступает по тонкому бревнышку.

Марта моет доску, ровно расставляет парты, а затем отправляется в поселок, к своему отчему дому, который льнет к ее ногам, точно излишне преданная собака.

Подойдя к дому, она привычным движением открывает дверь: поднимает ручку и тянет ее на себя. Нагибается, входит в дом и зовет мать.

Тишина.

Наконец раздается голос:

— Картошку принесла?

— А должна была? — возмущенно отзывается Марта, понимая, что ничего другого от матери все равно не услышишь.

Мать не выходит ей навстречу.

Она прячется в тех стенах, которые прежде были комнатой Марты, ее тюрьмой и в то же время местом надежды — потому что из окна видна узкая полоса берега.

Видна вода, по которой можно уплыть отсюда.

Марта входит в комнату. Мать сидит на постели и вздыхает.

— Ты сегодня была на улице? — спрашивает Марта.

— Где бы я взяла на это сил, раз картошки нет?

— А почему нет? Почему Сэм не принес?

— От этого шалопая никакого проку. Только и знает, что за девчонками бегать.

— Не наговаривай, Сэм выполняет все дела по дому.

— Но почему-то забывает приготовить еду для своей матери!

— Может, в кладовке что-нибудь есть? Давай я сварю.

— Мне-то откуда знать?

— И правда, ты ведь здесь не живешь.

— Не дерзи, а сходи и проверь.

Марта отправляется в кухню и думает: вот то, от чего я сбежала; чтобы выбраться отсюда, я ушла и позволила воздвигнуть вокруг себя новые стены.

Как будто новые чистые стены могут отгородить нас от прошлого.

В кладовке Марта видит рваный мешок с мукой, ржавую консервную банку и черные горошины мышиного помета.

Она смотрит на помет, закрывает кладовку и уходит.

Возвращаясь домой, Марта слышит прерывистое дыхание матери так, словно оно раздается в ее собственных легких.

4

Англия, октябрь 1961 г.

Ларс

День близится к вечеру, земля под ногами неторопливо уползает туда, где солнцу до нее не дотянуться.

В сторону темноты.

Я встаю со стула и зашториваю окно, а когда поворачиваюсь обратно к кровати, то вижу Ивонн в новом, предзакатном свете. Ее ресницы мерцают и трутся друг о друга.

Надо разбудить ее. Нам пора одеваться, причесываться, браться за металлическую дверную ручку и выходить в мир, потому что сегодня мир устраивает для нас праздник, а Ивонн любит праздники, всегда ждет их, как ребенок Рождества или летних каникул. «Я хочу умереть в нарядном платье и с бокалом шампанского в руке!» — выкрикнула она однажды, подняла руки и взмахнула бокалом. Ее кожа оставалась липкой от вина весь день, и следующий за ним тоже.

— Просыпайся, — шепчу я и провожу рукой между лопаток Ивонн до того места, где они расходятся всякий раз, когда мягкая ткань свитера скользит с ее плеч.

Ивонн вздрагивает, дрыгает ногой и шипит, точно рассерженная кошка.

Но кошке все равно придется вылезать из тепла, выгибать спинку дугой и выставлять коготки. Потому что на столе лежат бусы, а в кухне позвякивают блюдца и тарелки, напоминая о том, что мы живем в цивилизованном мире.

Я беру Ивонн за плечо и легонько трясу.

Она открывает глаза и смотрит прямо на меня.

С возвращения на Тристан прошло восемь месяцев, и я снова стал собираться в дорогу. Аккуратно разложил рыбацкие снасти, сожалея о том, что с мыслями так же просто не разберешься.

Я уверял самого себя, что уеду всего на несколько месяцев, как поступал прежде, что впереди меня не ждет ничего, кроме привычной скуки в привычном холодном городе. Но по мере того как я пересекал параллель за параллелью, проживал час за часом, мне становилось все яснее, что у меня начинается новая жизнь. Другая жизнь в другом доме, у которого все стены целые.

Я сидел в своей каюте где-то по пути вдоль темной груди Атлантики и размышлял о том, что у этой темноты тоже есть координаты. Весь земной шар размечен на точки. Но помогут ли координаты понять, что ожидает нас там, куда мы направляемся?

Уезжая, я ощущал себя не смельчаком, а беглецом. Я был влюблен, но не был ослеплен любовью.

Хотя Ивонн поверила именно в это, а я не стал разубеждать ее.

И когда она будет верить в это достаточно сильно, я поверю тоже. Так сказка, которую я сочиняю, станет былью.

Спустя полтора месяца корабль вошел в гавань. Я поехал в город, чувствуя, как кружится голова и все внутри раскачивается. Явился в знакомую гостиницу, которая тоже раскачивалась: и кресла в вестибюле, и люстры на потолке, и очки на носу администратора.

— Рады снова видеть вас, сэр, — улыбнулась она. — Очередная поездка по делам?

Когда слуга, который принес мои чемоданы, ушел, я остался в номере один. Сел на узкую кровать и вздохнул: я устал так, словно весь путь проделал вплавь. Но о том, чтобы прилечь и отдохнуть, не могло быть и речи: я был слишком взволнован.

Я сходил в душ, вытерся белым полотенцем, мягким, как волосы маленького ребенка. Надел чистую куртку, которую Лиз аккуратно заштопала в кухне пару месяцев назад, вспомнил, как за этой работой губы жены сжимались в тонкую полоску, и отправился на улицу.

Влажный осенний воздух вдавливался во внутренности и кости. Подойдя к зеленому навесу, я отворил дверь и вошел, но за прилавком стояла не молодая женщина, а высокий худой мужчина с водянистыми глазками, узкими губами и костлявыми пальцами. Стоило мне подумать о том, что он мог делать своими пальцами, в душе мигом поднялась паника. Но я поспешил заверить себя, что этот человек не во вкусе Ивонн, тем более с такими пальцами, которые заворачивают цветы в бумагу, точно драгоценные свитки пергамента.

— Извините, я скоро вернусь, — сказал я продавцу, который вопросительно посмотрел на меня.

Я ушел и вернулся на следующий день.

При виде Ивонн мое сердце подпрыгнуло так, что этот прыжок, верно, слышали все вокруг. Но Ивонн нисколько не удивилась, а лишь спокойно взглянула на меня, словно ждала моего возвращения с прогулки по соседнему кварталу.

Я стоял в конце очереди и смотрел на Ивонн. Мне показалось или она и в самом деле разговаривала с покупателями более коротко, а ее руки быстрее заворачивали цветы? В жизни Ивонн выглядела красивее, чем в воспоминаниях.

Когда подошла моя очередь, я знал, что сказать.

— Три красные розы, пожалуйста. Ивонн улыбнулась.

— А вы сообразительный моряк.

Я расплатился и спросил, в котором часу она заканчивает работу.

— В шесть, — ответила Ивонн, и я пообещал, что вернусь к этому времени. Кивнув, она протянула мне цветы. Бутоны напоминали застывшие красные слезы.

Выйдя из магазина, я бродил по незнакомым улицам и смотрел на людей, чьи тревоги были мне неведомы.

Интересно, а их сердца тоже когда-нибудь подскакивали так, как мое сегодня?

К магазину я пришел задолго до шести, весь продрогший и одинокий. Наконец Ивонн появилась на пороге и посмотрела на меня с той кривоватой улыбкой, которая так прочно врезалась в мою память. Но теперь улыбка была более сдержанной, чем прежде. По тому, как дрожали пальцы, когда она повязывала шарф, я понял, что и она одинока: Ивонн тоже нервничала, а значит, у нас была надежда.

Я преподнес ей розы, а она рассмеялась:

— Спасибо, вот это сюрприз!

Мы отправились в небольшой клуб, где было не продохнуть от табачного дыма, а на столах темнели круги от донышек бокалов. Ивонн сказала, что ей нравятся такие заведения. «На работе у меня слишком много порядка и слишком мало дыма», — заметила она. К нам подошла неулыбчивая официантка, и мы заказали две порции грога.

Когда официантка ушла, Ивонн опустила уголки губ, пародируя ее хмурое выражение, и захихикала.

Ивонн стала рассказывать о себе, о том, как после учебы не сумела найти своего места в жизни (или мужчины, с которым могла бы сойтись, — но об этом она не говорила). Она жила с родителями, пока не поступила на работу в цветочный магазин. Ее пристроила туда подруга, которая водила знакомство с владельцем магазина — тем тонкогубым мужчиной.

— Мне приятно разговаривать с людьми и приносить в мир красоту, — пояснила Ивонн. — А еще выбирать розы для приятных мужчин, которые везут их домой приятным женщинам, — добавила она, и в ее глазах мелькнул плутоватый огонек.

— А ты чем занимаешься? — вежливо спросила Ивонн, по-видимому пожалев о своей колкости.

Мы ведь уже увидели друг друга, — хотел сказать я, — к чему нам все эти расспросы. Но вслух ответил:

— Продаю и покупаю рыболовные снасти. Привожу идеи из Англии, приезжаю с идеями сюда. На Тристане сильны традиции предков: мы относимся к морю, как к близкому человеку, и читаем мысли рыб. Мы убиваем их с любовью и вкушаем, точно лучший деликатес: для нас рыба дороже золота.

Ивонн молча смотрела на меня, держа в руке пустой бокал.

— Заказать тебе еще чего-нибудь? — предложил я, а она отерла губы и закашлялась, как будто в ее горле закрутилось колесико.

* * *

В тот вечер я взял Ивонн за руку во второй раз, и она не отдернула ее. Она смотрела на меня и видела, как я обгораю в пламени свечи, точно комарик, который добровольно летит на смерть. Потому что такова его судьба. Но я не был комаром, Ивонн не была пламенем, и судьба тут тоже была ни при чем. Я своими ногами поднялся на борт корабля, своими ногами ходил по земле родного острова, своими ногами пришел в цветочный магазин. Я сделал выбор и отныне живу в этой стране, где мокрое небо разъедает землю, а люди избегают смотреть друг другу в глаза.

— Можно проводить тебя до дома?

— Спасибо, сама дойду.

— В городе в такой час опасно.

— Это мой город.

— И что с того?

— Ну, хорошо. Если ты обещаешь защищать меня от грабителей.

— Ценой своей жизни.

— А от плохих парней?

— И от них тоже. Особенно от них. Я не буду сводить с тебя глаз.

— А если я припущу бегом и исчезну в толпе?

— Тогда я выслежу тебя по веснушкам. Ты замечала, что они осыпаются с твоих щек?

— Замечала. Мать говорила мне об этом в детстве. Их трудно вымести с ковра.

— Ты веришь в судьбу?

— Что?

— Ничего.

— Я верю в людей и птиц. И в кофе.

— Интересная вера.

— Еще бы! Я сама придумала ее.

— Расскажешь по дороге подробнее?

— Расскажу, если обещаешь слушать.

Так повторялось из вечера в вечер.

Я мерз у дверей магазина, наступало шесть часов, и дверь распахивалась. Она скрипела, потому что смазка на петлях высохла, а новую никто не покупал.

Ивонн выходила мне навстречу, от нее пахло цветами, чернилами и вдавившимся в пальцы металлом.

Мы шли в какой-нибудь клуб или кинотеатр. Проникались «Десятью заповедями», наблюдали, как рушится «Мост через реку Квай». Усаживались на красные кресла, точно королевские особы, и смотрели фильм. Когда сеанс заканчивался, мы ждали, пока свет зажжется и выгонит нас обратно в холодную темноту улиц.

Время от времени мы бывали в дешевой закусочной возле парка, где ели нарезанный толстыми дольками картофель и панированную рыбу. Ивонн обожала эту рыбу, я же чувствовал в ней только вкус муки и прогорклого жира. «Добавь соли», — предлагала Ивонн, а я рассказывал ей о морских обитателях и о том, как их поднимают из волн и тотчас опускают на шипящую сковороду.

Однажды, когда после ужина мы пили кофе, по вкусу похожий на деготь, я рассказал о птице, в животе которой нашли черную жемчужину.

— Разве жемчуг бывает черным?

— Бывает. И розовым тоже.

— Не верю.

— А зря.

— И где сейчас эта жемчужина?

— Выставлена в поселковом клубе.

— А что такое поселковый клуб? — поинтересовалась Ивонн и посмотрела на меня с противоположной стороны стола, точно с расстояния в тысячу километров.

Когда у Ивонн был выходной, мы спали допоздна, а потом подолгу завтракали. Ходили в универмаг, покупали ей дешевые сережки, а мне лосьон после бритья — потому что им пользуются все цивилизованные мужчины. Сидели на скамейке в парке, бросали семечки откормленным птицам и придумывали им до смешного торжественные имена.

Иногда я замечал, что прохожие таращатся на нас, но Ивонн не обращала на это внимания. А может, ей было все равно. Она не думает о том, смотрят на нее или нет, и поэтому на нее смотрят все, да еще потому, что она со мной, — а я неправильный, я другой: таких люди не любят.

Люди не любят чужих.

А мне, в свою очередь, кажется, что люди здесь чужие сами для себя: они как будто родились комками из костей и мяса, и родители завернули эти комки в кожу, которую купили на рынке. Глаза тоже взяли первые попавшиеся, как пуговицы на лотке со швейными товарами, и теперь эти глаза совершенно не подходят к лицу, на которое их поместили. Взгляд каждого местного жителя словно бы недоуменно вопрошает: почему меня заточили именно в это тело?

Ивонн была со мной, но я боялся, что долго это не продлится. Я был плохим человеком, я поступил неправильно, оставил своих любимых, которые махали мне с берега и верили: он скоро вернется. Ивонн никогда не спрашивала, как я мог решиться на такое, потому что понимала причину моего отъезда: она тоже томилась беспокойством, тоже старалась отклониться от курса, который пытались указать ей другие.

А может быть, она не спрашивала потому, что не хотела знать.

Я приехал к ней, я был рядом и массировал по вечерам ее гудящие ноги. Если и было что-то плохое, оно осталось далеко позади, на острове. Отсюда ничего не видно.

Когда Ивонн задавала вопросы о Лиз, я отвечал, что мы стали просто друзьями, что спим бок о бок, как брат и сестра, что я перестал чувствовать себя счастливым. Я не рассказывал ни о глазах Лиз, цвет которых менялся в зависимости от дня лунного месяца, ни о шее, изгиб которой был словно выведен Господней рукой. «Мясо она вечно пережаривала», — говорил я, и на лице Ивонн появлялась довольная улыбка — все люди такие, все злорадствуют над промахами тех, кто был когда-то рядом с их возлюбленными.

На самом же деле у Лиз ничего не пригорало, и она всегда жарила мясо правильно. Когда я вонзал в него зубы, к уголкам рта стекала кровь. Именно так я и хотел жить.

А потом вдруг перестал хотеть.

Как я мог оставаться рядом с Лиз, изо дня в день маячить перед ее сочувственными глазами? Лиз была не просто добрым, а хорошим, невообразимо хорошим человеком. Вся ее жизнь напоминала бесконечную войну с собственной неуместностью, и только после рождения ребенка ей стало полегче; лишь тогда она смогла хоть немного отвлечься от той непостижимости, которую видела в своей душе.

Иногда я думал, что Лиз следовало бы родиться в каком-нибудь другом месте. Что толку грезить об идеальном человечестве, когда гусеницы уничтожают урожай картошки, а на скалах тухнут птичьи яйца? Впрочем, несмотря на ежедневные раздумья и сомнения, Лиз удавалось справляться со всеми заботами. Пусть голова витала в небе, но руки-то делали работу на земле: мыли картошку, собирали помидоры, разбивали пингвиньи яйца на сковородку и жарили.

Слишком идеальные, слишком светлые руки. Рядом с моей кожей — точно вата на фоне железа.

Когда мы с Ивонн достаточно насиделись в кофейнях, на парковых скамьях и в темноте кинотеатров, она решила позвать меня к себе домой. В постель, которая всегда была измятой и пахла сном. Я забрал свои вещи из гостиницы и поселился у Ивонн.

Квартира оказалась цветастой, как сама Ивонн. Обстановка была далека от роскоши: обои отслаивались, по полу ползали серые гусеницы. На скатерти темнели пятна от вина, на занавесках пятна от кофе, на стенах ванной еще какие-то пятна, на которые я избегал смотреть. За стенами шуршали мыши, в канализации временами возникал затор из-за крыс. Зимой окна заледеневали, и ноги мерзли даже в трех парах носков.

Горничные в гостинице всегда заправляли кровать ровно и аккуратно, а Ивонн не застилала постель вообще. «Все равно мы скоро снова уляжемся спать», — говорила она, шла в ванную и подолгу мылась. Она не перетряхивала постельное белье и не гладила одежду, она роняла хлебные крошки на пол, а я подметал их. Она забывала вынести мусор, так что делать это приходилось мне, и все же мы были вместе, и все же мы смотрели друг на друга, а если теряли из виду, то тотчас начинали искать — на другой половине кровати, в кухне, где пили чай из больших кружек с рисунком в цветочек. Мы сидели на расшатанных стульях и читали газеты, восторгались космическими спутниками, а еще тем, что кто-то достиг Южного полюса на лыжах! Мы любили друг друга то долго и нежно, то быстро и безрассудно, как будто должны умереть на другой день. Из душа часто лилась одна холодная вода.

Я был счастлив.

На некоторое время городская суматоха заслонила собой то, что я оставил в прошлом. Но постепенно голоса океана вновь зазвучали в моей голове: я начал слышать плеск воды, как будто к уху была приклеена раковина. Вопли крачек стали пронзительнее, чем крики рыночных торговцев, брачные призывы китов сделались громче, чем голоса детей, играющих на улице в прятки, а в моих снах заплавали силуэты рыб, навевая воспоминания о настоящем море и настоящих рыбах.

Я не хотел больше оставаться в городе: меня тянуло к воде, но не на остров, нет, ведь я не смог бы жить ни на каком другом острове, кроме Тристана, не нашел бы в себе сил изучать другие берега и искать другие сокровища: поступи я так, день за днем вспоминал бы о своих родных краях, о бухтах и ветрах, о золотых монетах, которые так никто там и не обнаружил. (Правда состояла в том, что моя преданность Тристану оказалась сильнее, чем преданность Лиз.)

Но Ивонн выросла в городе и не была готова так легко покинуть его, ведь здесь ее работа и друзья, здесь кофейни, сквозь окна которых ничего не видно. Она привыкла к детям в школьной форме, к женщинам на цокающих каблуках и машинам, которые, дымя выхлопными трубами, носились по улицам взад-вперед, создавая ощущение, будто вокруг кипит жизнь. Как она могла оставить все это?

Так же, как оставил ты, — размышляла Ивонн, потому что знала: я бросил все, что у меня было, ради нее.

Она верила в это, и ее вера соединяла нас. Ивонн не понимала моей тоски по острову, на котором жизнь была сплошной нуждой и борьбой, но она знала, что этот остров — мой дом и что ей тоже следует оставить свой дом ради меня.

Я уговаривал, я обещал, что мы будем наезжать в город, и наконец она согласилась. Из чувства долга, любопытства или из любви, а может, из-за всего сразу. А еще потому, что хотела жить у моря: по-моему, этого хочет каждый, даже если не подозревает об этом.

Мы переехали на побережье. Нашим пристанищем стал маленький зеленый дом, где мы просыпались по утрам в тот час, когда просыпались волны, и сплетали ноги, как стебли водных растений. Волосы Ивонн были вечно растрепаны, но она не обращала на это внимания. Она шла в кухню и забывала воду на плите. Но рядом с нею был я, и я заботился обо всем: об Ивонн, о завтраке, о том, чтобы в кладовке лежал хлеб и кофейная гуща, в которую она погружала по утрам свои белые руки.

В последний день в городе мы отправились на прощальную прогулку.

Начали с магазина цветов, где Гарри предложил выбрать букет для нового дома. Он пожелал нам счастья, хотя и был раздосадован тем, что теряет хорошую работницу. Я не нравился ему, а он мне: его серьезность и костлявые пальцы будили во мне ощущение безысходности. Ивонн, однако, не позволяла говорить о нем дурного, потому что она (как и Лиз, вдруг с содроганием понял я) находила во всех людях хорошие черты.

Из магазина мы направились в парк, растрепали подаренные Гарри цветы и разбросали лепестки по скамейкам. Ивонн хотела оставить в городе след. «Но ведь ветер тотчас разметает лепестки», — заметил я, а Ивонн ответила: «Вот именно». Она не из тех, кто вырезает свое имя на стволе дерева: ее следы видны лишь тому, кому посчастливится оказаться рядом с нею в нужное время.

Когда мы прощались с птицами, Ивонн начала строить догадки, придумывают ли птицы смешные имена для людей, как делали мы. Наш шутливый разговор навел меня на мысль о Джоне, и я вдруг понял, что не знаком в этой стране ни с одним ребенком, что знаю лишь эту женщину, этого взрослого ребенка, который околдовал меня своей неповторимой красотой и противоречивостью. Ивонн напоминала мне чашу с водой, все время готовой перелиться через край, — поначалу это зрелище вызывало недоумение, затем начинало тревожить. Потому что чем дальше, тем труднее было представить себе жизнь без него.

Но разве раньше я представлял себе жизнь без Лиз?

Под конец мы пошли в закусочную возле парка, заказали по чашке тамошнего кофе, терпкого, как деготь, и тянули его мелкими глотками, точно дорогой коньяк.

5

Тристан-да-Кунья, октябрь 1961 г.

Марта

Сегодня суббота, и Марта может спать допоздна или встать пораньше, если захочет.

У нее есть выбор.

Она лежит без сна, не зная, который час; прислушивается к кашлю Берта, который доносится из кухни. Протягивает руку и расплющивает паука, ползущего по стене.

Как же сильно Марта и Берт любили друг друга когда-то.

Марта слушает кашель мужа и гадает: чего еще Берту хочется в жизни помимо того, чтобы ощущать течение дней сквозь себя и руки Марты на своих плечах? У нее слишком сильные руки. Вероятно, это и пугает Берта — то, что Марта подобна камню, который можно бросить вниз со склона.

И камень не разобьется.

Марта ставит ноги на холодный пол. Чуть поодаль от кровати свет рисует на полу линии с острыми краями; эти лучи как будто ножом отрезали, — думает Марта и понимает, что солнце уже стоит высоко в небе. С восходом становится тепло. Ей не понадобится шерстяная кофта, разве что тонкая, ведь наверху всегда ветрено.

Она подходит к окну и распахивает шторы, отчего лучи света на полу вздрагивают. На соседском дворе Марта видит мальчика, который решает, куда поставить стул — в тень или на солнце? Глядя на мальчика, Марта вспоминает о своем брате Сэме, хотя тот на десять лет старше. До поры до времени они оба таятся, каждый в своем углу, но Марта чувствует, что им еще предстоит оказаться в центре всеобщего внимания.

Марте нравятся эти серьезные мальчишки, и ей хочется заботиться о них. Марта уже тянет руку к окну, чтобы постучать и крикнуть: «Не бойся, все в порядке!», но не произносит ни слова. Ей ли не знать, что дверь спальни может в любую минуту распахнуться от порыва штормового ветра, а палец — воспалиться и заболеть от соприкосновения с розовыми шипами.

Но, возможно, ничего такого не произойдет.

Марта стучит в окно и надеется, что мальчик слышит.

Он поднимает голову и смотрит, но не на Марту, а на ворота дома, и видит свою мать.

Джон

Мама заходит во двор и смотрит на меня с удивлением, как будто ожидала увидеть кого-то другого.

Никого другого тут нет, один только глупый мальчишка с серьезным лицом, который поднимает сосредоточенный взгляд от книги и хочет извиниться: прости, мама, но я все тот же, что и прежде. Думать — думаю, а делать не делаю.

Мама подходит ко мне, удивление исчезает с ее лица.

— Ты не проголодался? — спрашивает она, стараясь дышать ровно. Пытается скрыть свою тревогу, но ничего не получается.

— Только что позавтракал, — отвечаю я своим противным высоким мальчишеским голосом. Мне неприятно быть таким малявкой, но я вижу, что маме нравится именно это.

— Хорошо, — кивает она. — Но я все-таки поставлю варить картошку. Тебе ведь нужно расти сильным.

Она чмокает меня в макушку, заходит в дом и гремит посудой на кухне. Надеется, что домашние хлопоты прогонят беспокойство и угомонят улиток, которые вновь зашептались в ее животе после долгого перерыва.

Это не помогает.

Она встает у окна и глядит на мою спину. Я вижу ее лицо так отчетливо, словно передо мной поставили зеркало.

Мама, почему ты смотришь на меня, как на беспомощного ребенка? Ведь я — император.

Она открывает дверь, я поворачиваюсь к ней взглядом, и она снова начинает дышать.

Чего мама хочет?

Защищать меня?

Вместе со мной сажать деревья?

Думаю, нет, уже нет, но здесь, в нашем дворе, растет смоковница, которую я посадил, когда отец еще был дома, — точнее, это отец сажал, а я просто хлопал лопатой по комьям земли.

Я хорошо помню тот день: отец ходил по двору, а мама сидела на стуле, на том самом, на котором сейчас сижу я. Она была слишком большой для этого стульчика. Она была слишком тихой, она смотрела на меня и не могла понять, что же творится в голове отца. Эта мысль была простой, как яблоко; мама взяла ее в руку и бросила.

А я поймал.

Ворота захлопали, во двор пришли соседки, которым захотелось посмотреть на мои достижения.

— Такой маленький и такой рукастый! Настоящий огородник, весь в отца! — говорили они, а отец ухмылялся и улыбался каждой женщине особой улыбкой.

Он сходил в дом и вернулся, держа в руках большой пакет чая, который привез из Англии.

— Всем по три унции, гулять так гулять! — выкрикнул отец, и женщины окружили его, от волнения едва не выскакивая из мокасин.

— М-м, вкусно пахнет!

— Пусть ваш сынок вырастет рыбаком! Славный будет муж для нашей Магды!

— А может, для нашей Клары.

Мама на стульчике — и мама в дверях. Мама, запыхавшаяся от бега, — и мама, успокаивающая свое сердце, которому хотелось бы засыпать двор своим пеплом, чтобы все вокруг потемнело и мама снова стала единственным светом в глазах отца.

— Сейчас расскажу тебе секрет, — сказала женщина мужчине.

— У тебя есть секреты? — удивился мужчина.

— Всего один. Слушай: даже если Тристан взорвется…

— Такого не случится.

— Это же секретная история. А значит, в ней может случиться что угодно.

— А в жизни нет.

— Откуда ты знаешь?

Помню день, когда мы в последний раз провожали отца на корабль. Помню, как чемоданы в тачке подскакивали, а вены на руках отца вздувались, пока он толкал ее к берегу.

Мама тоже толкала тачку: она положила свою маленькую материнскую руку поверх большой отцовской руки с выступившими венами и думала, что помогает ему.

Под ногтями отца виднелась грязь.

В животе у мамы ползали улитки и гусеницы.

Я шагал следом и слушал родительское молчание, пинал камешки и замерзал, хотя день был теплым, а солнце большим и желтым.

Мы приблизились к ровной низине перед самым берегом, и тачка едва не опрокинулась. Отцу пришлось отклониться назад, чтобы удержать ее. Мама убрала руку и надеялась, что это мгновение будет длиться вечно, но ничего подобного не произошло, и мы молча прошли последние метры до кромки воды. Отец поставил тачку, утер пот со лба и обнял сначала маму, потом меня. Прижал к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание.

Когда он отстранился, дыхание возобновилось с того места, на котором прервалось.

Отец пообещал привезти конфеты в шуршащих фантиках. Отец пообещал привезти книги в твердых обложках, которые всегда размякали от морской влаги, а еще саженец волшебного дерева, которое вырастет высоко вверх, сквозь туман до самого космоса.

Отец пообещал, что скоро вернется. Но что такое скоро? — размышлял я, наблюдая за кораблем, который многозначительно поглядывал на нас из моря.

Пол и другие гребцы помогли отцу погрузить чемоданы в лодку.

— Пожелаем господину попутного ветра, — произнес Пол, а я стал гадать, кого он имел в виду — моего отца или самого Господа.

Вскоре и вправду подул попутный ветер, лодку столкнули в воду, и волны начали разбегаться за кормой, точно ноги испуганного паука.

Отец помахал и повернулся к нам спиной.

Я стоял рядом с мамой и пустой тачкой и смотрел, как лодка рассекает мелководье спокойного водорослевого пояса.

Интересно, у муравьев есть глаза?

— Мама!

— Что?

— А у муравьев есть глаза?

— Есть, конечно, и у мух тоже, — отвечает мама и продолжает хлопотать в кухне.

Я думаю о глазах, которые наблюдают за нами из каждого угла дома, таятся под кроватью и в складках штор, и мне становится смешно. Я хохочу.

Мама поворачивается и смотрит на меня, как на чужого.

— Стол накроешь? — спрашивает она натянутым голосом. Узнать бы, почему она сегодня такая сердитая.

Я молча выполняю мамину просьбу: открываю посудный шкаф, достаю две тарелки, два стакана, два ножа и две потемневшие вилки, затем со стуком раскладываю их.

Мама ставит еду на стол, и мы садимся. Она снимает с головы косынку, вешает ее на спинку соседнего стула, поправляет волосы… И тут что-то происходит.

Бульон проливается на стол.

Марта

Марта поднимается на плато, где пасутся овцы. Рядом с тропой, низвергаясь в свои глубины, темнеет Цыганский овраг. Пот течет по ногам, щекочет, и Марта прикидывает, скоро ли можно будет купаться в пруду. Пожалуй, на следующей неделе она попробует.

Взойдя наверх, Марта замечает, что овцы ведут себя странно: притихли и не издают ни звука, словно ветер обмотал их невидимой пленкой. А Этель почему не лает, почему собака не следит за каждым движением овец, как поступала всегда, а только принюхивается к траве и прижимается к хозяйкиным ногам?

Марта решает последовать примеру животных и тоже не шуметь. Она ложится на большой камень и подставляет лицо солнцу. Закрывает глаза и видит разноцветные пятна.

Цвета колеблются, перемешиваются и превращаются в фон, на котором медленно проступает фигура: это девушка в белом платье. Рядом появляется вторая фигура: это женщина с косынкой на голове. Женщина злится на девушку. Почему ты не такая, как нужно мне? От этих слов девушка вздрагивает. Она закрывает лицо руками, а когда отводит их, на месте лица возникает черная пропасть. Чернота течет по шее и плечам, как нефть. Чернота наполняет тело девушки, обволакивает белую ткань, и та оседает на землю, точно мертвый зверь.

Женщина кричит, но теперь уже не от злости, а от ужаса.

Она поднимает платье с земли и зубами рвет его на лоскутки, потому что хочет есть, хочет впустить в себя все, что осталось от девушки, — но от той ничего не осталось.

Марта вздрагивает и просыпается.

Лицо горит, а камень кажется мягким на ощупь.

Однажды, всего один раз до знакомства с Бертом к Марте приходил мужчина, и она чувствовала его руки повсюду. Но почему Марта думает об этом сейчас? С тех пор минула тысяча лет. Марта идет вверх по тропе, за пастбище и вспоминает, как мужчина приложил палец к ее губам: тс-с-с… Никому ни слова, это секрет.

И хотя с тех пор минула тысяча лет, Марта помнит.

Она идет, песок шуршит под ногами. Тропа хотела бы сменить направление, но ей некуда деться.

Со лба стекают капельки пота. Они попадают на губы, и Марта слизывает их.

Марта в комнате, она укрывается одеялом. Она мерзнет.

Марта встает закрыть окно, и вдруг в комнате появляется мужчина.

Сзади.

Хватает ее за плечи, касается ключицы и говорит: Марта.

Она не может ничего сделать.

Тропа изгибается, земля гремит, почему это происходит со мной?

Почему никто не видит?

Тс-с-с.

Когда все остается позади, постель пахнет чешуей и морем.

6

Англия, октябрь 1961 г.

Ларс

Держа в руке столовый нож, мать Ивонн режет оленье мясо, делит его на такие маленькие кусочки, чтобы можно было отправлять их в рот, не смазав с губ аккуратно нанесенной помады.

Ей неприятно мое присутствие.

Я вижу это в ее глазах, когда она ест горошек, клюет его своей блестящей вилкой, точно птица зернышки. За трапезой она рассказывает о Париже, где провела минувшие выходные вместе со своим мужем, который сидит рядом с нею и которому сегодня исполняется шестьдесят лет.

— Устрицы были великолепные! — говорят они. Точнее, говорит мать Ивонн и не замечает, что ее муж морщится.

Однако вслух он ничего не произносит. Я представляю себе, как он молча жует морских гадов и смывает их послевкусие шампанским: эти действия помогают хоть ненадолго заглушить разочарование от неизбежно наступающей старости.

Все единодушно кивают, а я в очередной раз чувствую себя лишним.

Я знаю, что из-за меня Ивонн то и дело ругается с матерью.

— Что творится в твоей голове? — восклицает мать. — Зачем тебе какой-то старик из богом забытого захолустья?

— Ларс нисколько не похож на старика! — горячо возражает Ивонн. — И потом, этот остров входит в состав Великобритании!

— Не кричи на меня, — обрывает ее мать строгим тоном, словно обращается к маленькой девочке.

Но девочка давно выросла, стала молодой женщиной и сейчас аккуратно подцепляет серебряной вилкой кусочки мяса в сливочном соусе.

Да, не такой я представляла себе твою счастливую жизнь.

Глядя на этих двух непохожих друг на друга женщин, сложно поверить в то, что одна из них произвела на свет другую. Ивонн чувствует себя уверенно в любом месте и смело смотрит людям в глаза, тогда как Кэрол, ее мать, напоминает статую, которая подозрительно косится на всех, словно опасается, что у нее сейчас что-нибудь отберут. А она не хочет отдавать. Она только берет, и чем больше она получает, тем сильнее ужас завладевает ее сердцем.

Тем не менее и Ивонн, и Кэрол производят впечатление энергичных особ, умеющих брать быка за рога: эта черта понравилась мне в Ивонн с первого знакомства (хотя позднее стало ясно, что это не более чем впечатление). А еще обе много говорят, точно страшатся правды, которую может раскрыть молчание.

Джордж, отец Ивонн, плохо подходит для пьесы, которую разыгрывает его жена. При этом он — настоящий мужчина, торговец машинами и охотник: узнает моторы на слух, а пули — на ощупь. Здесь, в семейном загородном доме, он разводит кровожадных гончих собак и держит полное стойло лошадей; это он собственноручно подстрелил оленя, чьи останки лежат сейчас на фарфоровых тарелках.

Джордж ведет себя со мной вежливо, но холодно. Он не принимает меня. Я чужак, отнявший у него дочку, его девочку, которую он когда-то качал на руках. Девочка стала взрослой, и теперь она нежится в других руках.

Нет, об этом он даже думать не хочет.

Джордж полагает, что Ивонн — кукла, механизм которой подразумевает любовь к отцу; он надеется, что этот механизм будет работать вечно.

Когда разговор за столом доходит до оленины, которой мы угощаемся сегодня, я решаю рассказать Джорджу о том, как на Тристане по праздникам забивают быка. Описываю, как быка ловят, как он ревет, как ему наживую перерезают горло. И если день выдается ветреный, на лица забойщиков хлещет бычья кровь, теплая, как материнское молоко или мед, забытый у камина…

На этом я умолкаю. Никто не кивает в такт моему рассказу. Лица детей кривятся, а взрослые опускают взгляды и ворошат салатные листья на своих тарелках. Я в очередной раз чувствую, что мне здесь не место, ведь я всего лишь мимолетное увлечение этой девушки, которая упорно хочет быть не такой, как все. Почему она вечно досаждает другим своими капризами?

Шутки отца всем по душе, да и материнское: «Ах, какие восхитительные пирожные подавали в том кафе!» — гости слушают с огромным любопытством.

Людям приятнее думать о сахарной глазури, чем о крови.

Ивонн тоже не отказывается от вкусного, но ей интересно и другое: ей нравится соль, и масло, и истории о дальних странах. Много раз она обвивала руками мои плечи и просила: «Расскажи снова про то, как…»

Как я гулял вдоль края кратера, и среди камней под моими ногами вдруг зазияла дыра.

Как с борта рыбацкой лодки мы увидели кита, спина которого была покрыта множеством черных пятен: кто-то дал киту имя Крапка-Майя. После мы не раз встречали ее.

Как много лет назад, когда я был ребенком, вблизи острова потерпел крушение корабль, на борту которого находился цирк. Акробаты и глотатели огня тонули, лошади опускались на дно… И только льву удалось доплыть до берега. Он поднялся на гору, поставил лапы на землю и прорычал: это мой дом.

А еще нужно рассказать о кладе, который пьяный пират спрятал где-то на острове: говорят, он зарыл его между водопадами. Никто так и не отыскал клада, хотя многие пытались, и…

Ивонн перебила:

— Почему ты так уверен, что этот клад существует на самом деле?

— Существует, и точка! — отрезал я. — Есть вещи, которые не обязательно видеть своими глазами.

Ивонн насмешливо посмотрела на меня.

Поведал я и о том, как однажды Тристан стал островом вдов, когда сразу пятнадцать мужчин утонули в море. Они набились в одну лодку, потому что отчаянно хотели попасть на проходящий мимо корабль, и когда лодка опрокинулась, погибли все. Женщины потеряли братьев, дядей и отцов, которые еще с утра беспокоились о том, что их семьи будут есть на обед, и не подозревали, что вскоре им не придется больше беспокоиться ни о чем.

После того несчастья на острове осталось четверо мужчин: три старика и безумец, который бродил по скалам, разговаривая с птичьими яйцами.

— Это был твой отец? — спросила Ивонн.

— Да. Хотя он считал себя моей матерью. Ивонн рассмеялась.

А сейчас она сидит рядом со мной и улыбается. Она не смотрит на меня, но я-то знаю. Что ее улыбка предназначена мне одному. Что это для меня она обрамляет лицо прядями и чуть приподнимает подол, чтобы я видел ее ногу в тонком чулке. Будь здесь окно, она взобралась бы на его подоконник, стояла бы под яблоней хоть целый день. Срубила бы это дерево, если бы я пожелал.

Но она не вцепляется в меня медленными крючками, подобно Лиз, а хватает проворными крабовыми клешнями и присваивает себе. Да и нет в этой столовой никаких яблонь, один только хрусталь и обои (не страницы газет, пузырящиеся на стенах, а настоящие обои из магазина обоев), да и сама Ивонн — англичанка, которая ничего не знает ни о сборе плавника, ни о ворчании морских слонов, ни о вечерах, когда небо накрывает остров черным одеялом, оставляя только шум моря и потрескивание звезд в вышине.

Ивонн красит глаза, цокает каблуками и подносит бокал вина к губам. С каждым глотком она становится чуть счастливее, на шаг ближе к небу и на шаг дальше от повседневной жизни, от которой плесневеет сердце.

Ивонн совсем не принцесса, хотя могла бы быть ею: она младшая из трех дочерей в семье, в которой есть традиции. И деньги: это видно по количеству посуды. (На Тристане люди пьют пиво из оловянных кружек с окислившимися ручками.)

Ивонн нет дела до красивой посуды. Она держит меня за руку, она касается предметов, к которым ее сестры в жизни не прикоснулись бы, она продает цветы на окраине города. Ивонн двадцать пять лет, и она пока не родила ни одного ребенка, в отличие от сестер, которые держат на коленях маленьких и успокаивают старших. Эти дети пока не понимают, как много им дали и, в то же время, как многого лишили.

Вскоре они научатся правильно держать кофейную чашку и отделять от пирожного маленькие кусочки маленькой вилкой.

Ивонн — натура открытая и дерзкая; эти же качества привлекают ее в других. Когда она видит свет, то устремляется ему навстречу. Ее бесполезно пытаться дрессировать или загонять в какие-то рамки: с тем же успехом можно было бы науськивать муху.

На щеках Ивонн разводы туши, а на платье пятна от пудры; она хочет кричать и чувствовать на коже хлесткие удары дождя.

Но стоит ей оказаться в стенах отчего дома, она становится похожа на бутылку с плотно запечатанной пробкой.

Перед поездкой к родителям Ивонн проснулась в нашем зеленом домике и пожелала мне доброго утра.

День клонился к вечеру.

Она встала, подошла к окну открыть шторы, которые я только что закрыл, и сладко потянулась, точно выставляя свое тело напоказ, хотя во дворе не было никого, кроме деревьев, раздетых осенью догола.

Ивонн приблизилась к шкафу, вытащила из него три платья и разложила их на кровати. Сонно наморщила бледный лоб и принялась прикладывать платья к своему телу, которое начинало терять мальчишескую угловатость, становиться мягче. Мне это нравилось.

Когда Ивонн облачилась в зеленое платье, ткань которого напоминала чешую, последние морщины сна сошли с ее лба, она стала праздничной и блестящей. Привычным движением Ивонн отвела волосы в сторону и попросила меня застегнуть молнию на спинке платья. Я аккуратно потянул замо-чек вверх, к шее, где рос рыжевато-коричневый пушок.

Она повернулась ко мне, я поднял руки и легко потрогал ее лоб двумя пальцами, словно благословляя.

— Что ты там такое нарисовал у меня на лбу? — спросила Ивонн.

— Сам не знаю. Наверно, знак защиты.

— И от чего, скажи на милость, меня опять понадобилось защищать?

— От утопання. А еще от волков.

— Где же тут волки-то бродят?

— Да повсюду.

— По-моему, у тебя начались видения.

— Нет, это ты не смотришь по сторонам и потому ничего не видишь.

— Тебе кажется, что твои слова прозвучали приятно?

— Ивонн, мир вообще не назовешь приятным.

— Да, знаю. И все же он не лишен приятностей, — сказала она и повернулась ко мне спиной, чтобы выйти из комнаты, но я не отпустил ее, схватил одной рукой за талию, другой за плечо, чуть отклоняя назад.

Она поморщилась, высвободилась и отряхнула платье, как будто я запачкал его. Затем смерила меня хмурым взглядом (мне в очередной раз почудилось, что в ней обитает разум другого существа) и направилась в ванную заниматься секретными делами, которыми женщины всегда занимаются в ванных комнатах.

Оставшись один, я принялся изучать содержимое собственного шкафа. Выбор был невелик, но все же среди застиранных свитеров мне удалось отыскать старый пиджак, который я выменял когда-то у одного голландского моряка. Пиджак сделался мне маловат, его рукава вытерлись, однако он все еще смотрелся неплохо.

Надев пиджак, я стал рыться в его карманах, и внезапно мои пальцы коснулись чего-то тонкого. Это был твердый листок бумаги.

Фотография.

Я посмотрел на нее и невольно охнул.

Ноябрьский день, когда я женился на Лиз, был словно изготовлен на фабрике по производству прекрасных дней. Стояла поздняя весна, беленые стены нового здания церкви нагрелись на ослепительном солнце. Все жители поселка разоделись в лучшие наряды, и это несказанно тронуло меня. Стараясь не помять накрахмаленную одежду, люди входили в церковь, пробирались на свои места осторожно, чтобы не запачкать начищенную до блеска обувь. Гости переговаривались вполголоса, никто не размахивал руками, словно боясь ненароком задеть невесту, которая вошла под церковные своды, освещенные косыми солнечными лучами.

Лиз, жаркая, как день. Лиз в пожелтевшей фате моей бабушки и в свадебном платье, перешитом из подвенечного наряда Элиде. Платье пришлось заузить, чтобы оно не болталось на стройном теле Лиз. Обручальное кольцо тоже было старым, бабушкиным; в дождливую погоду оно могло легко соскользнуть с тонкого пальца Лиз.

Нас обвенчал пастор Бёрроу — самоотверженный человек, который дал обет отслужить три года в самом глубоком захолустье королевства. Сюда его привело чувство долга перед островитянами, потому что много лет назад они спасли его деда. Тот оказался в числе пассажиров корабля, затонувшего в наших водах; вместе с другими бедолагами он чудом сумел добраться до Неприступного. Так называется ближайший к Тристану остров, на который трудно попасть из-за обрывистых прибрежных скал. Выжить на Неприступном пассажирам того корабля помогло сырое пингвинье мясо, дикий сельдерей и сила воли. Спустя некоторое время они соорудили плот, несколько человек доплыли на нем до нашего острова и вскоре вместе с тристанцами вернулись на Неприступный за остальными, которые успели совсем оголодать и перессориться.

Однако в день свадьбы пастор, казалось, не жалел о приезде сюда; довольной выглядела и миссис Бёрроу, которая стояла в проходе и снимала свадьбу на свой фотоаппарат, единственный на весь остров. Мерное щелканье затвора задавало темп несложной и короткой церемонии.

В тот год мне исполнилось тридцать шесть лет, и я считался безнадежным холостяком. Одиночество было моим добровольным выбором: в отношениях меня интересовала только настоящая любовь, и разменивать свою устоявшуюся жизнь на какие-то пустяковые забавы мне не хотелось. К тому же мне было хорошо одному в своем маленьком доме со своей маленькой собакой. У меня была работа, которая за долгие годы расширила границы моего мира, были друзья, прежде всего Пол, с которым мы еще в школе стали не разлей вода.

Я никогда не обращал особого внимания на Лиз. Она представлялась мне эфемерной тенью, мелькающей где-то на дальнем плане: да, красивая, но слишком молчаливая. Я не любил молчаливых людей: мне казалось, что им просто нечего сказать и что все тихони — робкие и безвольные личности. Но со временем я понял, что Лиз — женщина не только земная, но и очень волевая.

Она заманила меня в свои точно расставленные сети. В отличие от других женщин, которые мало волновали меня (при этом и я, и они понимали, что выбор на нашем острове весьма невелик), Лиз никого не подпускала к себе близко. Она выжидала момента, когда я замечу уверенные движения ее тела, почувствую тишину, загадочно витающую вокруг нее. Я запросто мог бы жениться на другой — на ком-нибудь из тех громкоголосых женщин, с кем танцевал из вежливости. Кое-кто из них мне даже нравился, с ними было забавно, временами смешно, но все они слишком старались выставить себя напоказ. Ни одну из них я не мог представить в своем доме, рядом с собой.

В одну из суббот, когда танцы близились к концу, я ощутил на своей спине чей-то взгляд. Сначала я почувствовал лишь легкое покалывание под кожей, но вскоре заметил, что покалывание усиливается, электрический ток преобразуется в мысль, а затем в силу, и под действием этой силы моя голова поворачивается, глаза ищут, а губы расплываются в улыбке.

Она улыбается в ответ.

Крючок.

Да-да, крючок, только мягкий и приятный. Я понял, что хочу ощущать его покалывание снова и снова: на поселковых праздниках и крестинах, на богослужениях и в поездках за яблоками, в дни уборки картошки и в дни ловли крыс, да и в самые обычные дни; ощущать, пока тело не наполнится этими покалываниями доверху.

Одним безоблачным воскресеньем я позвал Лиз прогуляться по плато, лежащему выше Цыганского оврага. Плато находилось на полпути к вершине горы, дорога туда была неблизкая, но Лиз привыкла много ходить пешком и была на четыре года моложе меня, так что подъем дался ей без труда.

Добравшись до плато, мы уселись на смотровой площадке, откуда открывался вид на море. Обвели восхищенными взглядами острова с белыми птичьими стаями, затем достали бутерброды и налили в эмалированные кружки слабого чая. Неторопливо перевели взгляды на поселок, задумались над его официальным названием — Эдинбург семи морей, которым никто никогда не пользовался, и стали рассуждать, при чем тут семь морей, ведь все моря рано или поздно стекаются в один большой бассейн. «А все морские рыбы живут в одном большом доме», — добавила Лиз и повернулась лицом ко мне.

Мне нравилось это лицо. На первый взгляд оно казалось невыразительным, но со временем я научился читать по нему все чувства Лиз. Губа чуть подпрыгивает наверх: волнение. Веки подрагивают, хотя глаза остаются неподвижными: растерянность.

В те минуты ее глаза двигались, точно мятущиеся лучи темного света. Да-да, именно темного света, потому что Лиз была сложным человеком, похожим на шкатулку с двойным дном. Дни рядом с нею совсем не напоминали гладкую кожуру яблока.

Когда мы доели, я стряхнул хлебные крошки с рубашки и опустился на колени на траву.

После венчания мы вышли на церковный двор, и Лиз бросила через плечо букет невесты, который описал идеальную дугу. Под эту дугу попало море и кусочек ясного синего неба: четко очерченное, досягаемое счастье. Мне показалось, что я могу взять в руки море, небо и птиц, рисующих линии в вышине. Но интересовали меня не птицы и не море, а только она — женщина, которая умела молчать не так, как другие.

Букет поймала девочка-подросток с густой шевелюрой. Следующей невестой буду я! — воскликнула она, а я хмыкнул: ну, какая из нее невеста? Совсем еще ребенок, худая, как дерево, ободранное штормовым ветром.

Лиз обернулась, сложила ладони и издала возглас, в котором слышались одновременно радость и досада. Затем подошла к девочке, приподняла ее и покружила. Когда Лиз остановилась, я ощутил запах, исходящий от девочки, сладкий и в то же время немного затхлый: так мог пахнуть мох, пропитанный печалью. В день свадьбы этот запах был словно из другого мира, но в то же время он являлся частью девочки, как пальцы на руках или ногах.

— Конечно же ты будешь следующей! — улыбнулась Лиз. — Ведь у тебя такое чудесное платье, — добавила она и поставила девочку на землю, точно охапку дров.

Платье сшила жена пастора, энергичная миссис Бёрроу, которая как раз подбежала к нам с фотоаппаратом. Установила треногу, попросила оставаться на местах и — щелк, сфотографировала двух невест, держащихся за руки.

Когда их руки разжались, девочка повернулась ко мне.

Спустя несколько недель после свадьбы Лиз стала недомогать. С трудом просыпаясь по утрам, она тотчас склонялась над тазом, который стоял возле кровати, и ее тошнило. Я выносил таз и выливал его в яму на заднем дворе, споласкивал и приносил обратно. Затем шел на кухню завтракать.

Лиз ничего не ела. Она дни напролет лежала в кровати и поднималась, только когда на это хватало сил.

Поначалу я старался подбадривать ее. Прикладывал ладонь к влажному лбу, гладил безжизненные растрепанные волосы, но проку от моей заботы не было никакого, так что вскоре я устал от собственной беспомощности и лица Лиз, такого бледного и безучастного.

Я начал отдаляться от жены.

Начал винить ребенка, который стер улыбку с губ Лиз: ребенка, которому вздумалось появиться на свет так скоро, хотя пристройка к дому еще не готова, стекла в оконных рамах вихляются, а солома на крыше лежит кое-как. Почему это создание торопится в наш мир?

Я относился к будущему ребенку так, словно тот уже был разумным существом.

Как-то раз, когда Лиз было получше и она присела у огня с вязаньем, я сказал, что сбегаю к Полу и Элиде. Выйдя за дверь, я направился прямо к старухе Хендерсон.

— Ларс, какая неожиданная честь, — произнесла старуха, открывая дверь.

— Спасибо на добром слове. Позволите войти?

— Входи, пожалуйста.

Я нагнул голову в дверном проеме, который в доме Хендерсон был еще ниже, чем в других, и вошел.

— Лиз плохо себя чувствует, — приступил я к делу. — Все время. Мне кажется, она не справится.

— Не справится с чем?

— Ну… С этим. С ожиданием. Слишком уж тяжело оно ей дается. И ей так долго не становится лучше.

— Иногда так бывает. Что женщина недомогает дольше. Но Лиз сильная, она непременно выдержит.

— Ох, не знаю. Я… Не могли бы мы… нет ли какого-нибудь… способа.

Взгляд старухи Хендерсон почернел.

— Замолчи сейчас же, Ларс. Слышать не хочу таких разговоров. Прекрати даже думать об этом.

— Но Лиз…

— Лиз справится. И ты тоже попытайся, — процедила старуха и стукнула морщинистыми руками по двери.

Было трудно поверить, что эти руки привели в мир множество младенцев, в том числе меня, желающего погубить нерожденное дитя.

Я снова надел шапку, нагнул голову и вышел за порог. О своем визите сюда я никому не рассказывал.

Подошло время родов, но ребенок почему-то перестал торопиться в мир с той же силой, что прежде. Ну еще бы, — злился я, — теперь ты медлишь. Лиз нервничала, ходила кругами по двору, пытаясь донести до ребенка, что ему пора появиться на свет. А я втайне думал, что в этом промедлении есть и своя польза: если в благочестивых головах островитян раньше могли блуждать какие-то сомнения на наш счет, то сейчас любой сможет легко вычислить, что ребенка зачали сразу после венчального звона колоколов.

Когда роды начались, они оказались легче, чем долгие месяцы ожидания: ребенок словно бы решил наконец смилостивиться над матерью, чьи внутренности он так безжалостно растянул.

Было за полдень, осенняя морось падала на шею. Я сколачивал во дворе новые оконные рамы, и тут на пороге появилась Лиз и закричала: «Скорее!» Сперва я решил, что она увидела в море корабль, и тотчас взглянул на море, но серый горизонт пустовал. Только тогда я понял: Лиз хочет сказать, что наш ребенок решил оставить свое насиженное кроваво-мягкое пристанище и перебраться в незнакомый мир.

Я побежал к дому Хендерсон, изо всех сил пытаясь забыть повод, который привел меня сюда в предыдущий раз.

Повитуха собралась мгновенно: просто поразительно, какими бодрыми могли быть ее старые ноги.

Придя к нам, она принялась распоряжаться, точно властный полководец. Велела мне поставить длинную кухонную скамью наискосок, а жене сказала опереться об эту скамью. Она просила Лиз дышать и расслабляться, и Лиз дышала и пыталась расслабиться, а я мог лишь наблюдать за происходящим и гордиться своей женой, которая уже выдержала так много. И выдержит еще и это.

Временами Лиз поднималась, ходила по комнате и постанывала. Вместе со старухой она пела песню, похожую на первобытный вой. Звуки их голосов, запах пота, лицо Лиз, искривленное болью, — все это высасывало из комнаты кислород, и я почувствовал, что мне непременно нужно выйти отсюда. Сбежать.

Но у порога я передумал и вернулся в комнату.

— Чем вам помочь? — спросил я у Хендерсон. Старуха покачала головой: то-то же.

Прошло бесконечно долгое время, прежде чем она извлекла из Лиз морщинистый слизистый комочек, — хотя позднее я слышал, что роды были быстрыми. Повитуха перерезала пуповину, обтерла ребенка ловкими движениями, точно картошину от земли, и завернула его в чистые полотенца.

Затем протянула сверток мне.

— Мальчик, — объявила она и бросила на меня многозначительный взгляд.

Создание, которому я приписывал злой умысел, оказалось непорочным и беспомощным. Когда малыш открыл глаза, я увидел, как в них вспыхнул ужас: что, неужели я попал вот к этим?

Ужас сменился безутешным криком, как будто ребенок еще не разорвал связей с потусторонним миром и уже понимал то, чего не понимали мы.

Я протянул сверток Лиз и по выражению ее лица догадался: все будет хорошо. На смену стенаниям, к которым привык наш дом, придет смех, детское воркованье и плач, но это будет другой плач. Естественный.

Дети плачут.

Матери успокаивают.

Отцы стоят поодаль и учатся любить заново.

Потянулись первые бессонные ночи. Глаза Лиз были мутными, а пальчики младенца крохотными, точно мысли гнома. Они доверчиво стискивали мой большой палец, и вскоре Лиз простила или забыла, как я предпочитал ходить за плавником или топить крыс, нежели сидеть рядом с нею и гладить ее тело, в которое сам поместил источник страдания. Лиз сосредоточилась на сыне, знала и любила каждый волосок на его голове. Она сшила платок-переноску и всюду носила сына с собой, точно награду или новую часть себя. Боль прошла, и Лиз стала счастливой, несмотря на утомленность. Вместе с нею на какое-то время стал счастливым и я.

Разве у кого-нибудь хватило бы духу уничтожить то, что было у нас?

Ведь у нас была семья.

7

Тристпан-да-Кунья, октябрь 1961 г.

Джон

Беда приближалась.

Звери вели себя странно. Бочки с маслом, стоявшие во дворе консервного завода, завалило камнями.

Беда приближалась, и в этом не было ничего неожиданного. Хотя нет, было, конечно, было, ведь мы живем на острове-вулкане. В то же время мы привыкли к нему, считаем его своим домом и не хотим, чтобы посреди нашего дома разверзлась воронка пропасти.

Но, видимо, однажды это должно было произойти.

Незачем размышлять о том, что могло бы быть.

Необходимо действовать.

Мама переводит взгляд с меня на пол и тоже понимает это. Не тратя времени на то, чтобы вытереть бульон со стола, она несется во двор. Соседи тоже выбежали из своих домов и в недоумении переминаются с ноги на ногу посреди овощных грядок.

— Где остальные? — спрашивает чей-то голос.

Кто-то работает на картофельном поле, кто-то уехал и не вернулся. «Интересно, а где сейчас Господь?» — мелькает у меня в голове.

Мама возвращается в дом и говорит:

— Идем к Дэвиду. Может быть, он знает, что происходит.

Англичанин Дэвид — поселковый староста; у него лучший на острове дом с белой дверью, бревна для которого специально привезли из-за моря.

Идти туда недалеко. Придя во двор, мы видим Дэвида, стоящего рядом с ровной зеленой изгородью; мы обступаем его и засыпаем вопросами:

— Почему земля трясется?

— Почему идет дым?

— Беспокоиться не о чем, — отвечает Дэвид и поясняет, что уже связался с чиновниками в Кейптауне. Оттуда новость передали в Лондон, и ученые из Лондона сообщили: процессы идут в глубине земной коры. Опасности нет.

Опасности нет? О, они не чувствуют, чем сейчас пахнет воздух.

Они не слышат этого грохота — гулкого, как будто кто-то колотит по пустым бочкам. Земля под их ногами ровная, горячий суп не проливается им на руки, так что они не вправе указывать, что нам делать дальше.

Мы складываем картошку в мешок. Берем оде-яла, пижамы и шерстяные носки, наполняем бутыли водой и прощаемся со своими домами. Желаем стенам счастья. Спешим на картофельные поля (на той половине горы спокойно) и разбредаемся по хижинам, которые стоят рядом с участками. Внутри темно, по углам шуршат крысы. Мы устраиваемся бок о бок, зажигаем свечи и начинаем рассказывать истории. У нас с собой есть чай и чайники: греться теплым питьем, когда настанет ночь… Хотя всем ясно, что мы и так не замерзнем: в хижинах тесно, а в вышине, полыхая жаром, бурлит и кипит каменное варево.

— Сейчас поступим так, — говорит Дэвид.

И в кои-то веки мы слушаемся его.

Когда мы еще только заканчиваем сборы, с горы спускаются тристанцы, работавшие на своих картофельных участках. На их руках земля, а в глазах неведение, но мы, полагая, что знаем больше, успокаиваем их, рассказываем, какой придумали план: людям важно иметь план, важно действовать, потому что действия спасают от паники.

Мы грузим вещи на деревянные тележки и впрягаем в них быков, которые в кои-то веки очнулись от своей привычной сонливости. Сегодня они повезут не картошку, а детей, которые слишком большие, чтобы их несли на руках, но слишком малы, чтобы преодолеть весь путь пешком; сегодня они повезут наших стариков, например старуху Хендерсон, которая прожила тысячу лет и видела рождение тысячи жизней, но подобного не видела никогда.

Я стою в кухне и прикидываю, что брать с собой. Что спасет маму?

Розы?

Они уже давно сожжены.

Газетные вырезки?

Они приклеены к стене.

Маму спасет кастрюля, спасет мысль о том, что я буду есть: простые вещи, пингвиний жир, хотя он слабо горит и противно пахнет; а еще рыбные консервы из шкафа, да, не забыть взять открывашку!

Покончив со сборами, мы сходимся у подножия тропы, ведущей наверх.

Дэвид забирается на большой камень, знаком просит тишины и говорит:

— Хочу убедиться, что все здесь. Проверьте, вдруг кто-то отсутствует?

Люди смотрят по сторонам. Элиде пересчитывает своих детей, мама кладет руку мне на голову и не убирает ее.

Из толпы раздается тихий голос:

— Марта.

Все поворачиваются на звук этого голоса.

— Где Марта? — спрашиваю я у мамы и только потом вспоминаю, что она почему-то недолюбливает учительницу, а значит, ей мало интересна судьба Марты.

Мама не сказала ни одного плохого слова ни об одном человеке, даже о предыдущем поселковом старосте, которого ненавидели все, потому что он сажал непокорных в колодки и пытался установить на Тристане порядки внешнего мира, которые тут не приживаются. Мама с сочувствием относится к Мартиной матери, у которой живот вспучен, как у осла, объевшегося травы, а глаза пустые, словно взгляд давно вытек из них, но саму Марту моя мама терпеть не может.

Берт подходит к Дэвиду, и они решают, как быть. Кто-нибудь пойдет искать Марту или останется в поселке дожидаться ее? Нет, задерживаться тут слишком опасно. Окна и двери уже вылетели из петель от подземных толчков, вот-вот начнут рушиться стены.

— Куда подевалась Марта?

— Может быть, она в Готтентотском ущелье?

— А она часто там бывает? Это по пути.

Берт отправится туда.

Добравшись до картофельных полей, мы расходимся по хижинам и устраиваемся на ночлег. В хижинах тесно, деревянный пол жесткий, а окон нет. Еда холодная, но тревожит нас не это, ведь прямо сейчас наш родной остров, наш дом взрывается и обрушивается в море, спускается туда, откуда однажды поднялся. Возможно, его появление изначально было ошибкой; возможно, остров — это ребенок, который родился случайно, вырос слишком большим и теперь его нужно уничтожить.

Мы по очереди выходим на улицу. Смотрим по сторонам и задаем безмолвные вопросы, но в ответ получаем только вонючий дым: так пахнут протухшие на жаре птичьи яйца.

Что делать, — думают все, — когда вулкан начнет извергаться?

Почему никто не научил нас, как быть?

Почему никто не рассказал, что такое может случиться?

Потому что гора спала и потому что нам все равно лучше знать. Ведь мы — дети королевских стражников, пиратов и китобоев, и мы ничего не боимся.

Мы сбиваемся в стайки, ждем и вспоминаем былое:

— Как-то раз Уильям плыл в сторону Песчаного мыса, и вдруг его лодка развалилась надвое…

— Как-то раз мы выловили столько крабов, что «Тристания» чуть не затонула…

Возможно, завтра все снова станет как прежде.

Возможно, завтра мы вернемся домой, покачивая затуманенными головами, точно стряхивая с себя неприятный сон. Будем чувствовать легкий дурман, словно пили ночью расплавленные звезды.

Отец знакомил меня с созвездиями, рассказывал о Большом Псе и Поясе Ориона, в котором обитают три короля: Альнитак, Альнилам и Минтака.

Он показывал на небо.

— Вон там, видишь? Они мчатся друг за другом и никогда не сталкиваются.

Вскоре все будет как прежде; я открою школьную дверь, за которой ждет учительница. Я подойду к ней, ее руки будут теплыми, готовыми встретить новый день. Встретить меня. У остальных учеников другие развлечения, остальные ученики слишком маленькие, им не интересно изучать голоса птиц, они туго соображают по арифметике и перебрасываются разными глупыми записками.

Каждого из них волнует только свое собственное сердце.

А на моих руках видно будущее: так однажды сказала учительница, когда мы остались вдвоем и свет просачивался на ее лицо через задернутые шторы.

На твоих руках целый мир, помни это.

На них все решения, которые ты примешь.

Разговоры в хижинах затихают, настает ночь, все ложатся спать. Вокруг становится совсем темно, и только три короля освещают мой путь к ней.

Марта

Берт ищет Марту в Готтентотском ущелье, но там ее нет.

Она на противоположной стороне горы — там, где все меняется, там, где земля разрывается и превращается в воду.

Но это огонь, а не вода.

Огонь поднимается из глубины, он чужой и в то же время знакомый: дом, — вспоминает Марта и понимает, что потеряла его.

Земля разверзается, и в зияющую пропасть падают искристые белые облака.

Овцы?

Вот, значит, какая она — геенна огненная, о которой говорится в Писании.

Марта всегда полагала, что это небылица.

Оказалось, это настоящий кошмар: кара за неверие и наслаждение, за минуты в темных комнатах, наполненные влагой и запахом. Неужели это правда? Неужели Господь все видит? Различает ли Он блеяние овец, тонущее в грохоте камней? Сама Марта уже не слышит их голосов, а только видит беззвучно открывающиеся рты.

Она никогда и нигде не чувствовала себя такой огромной и неуклюжей, как сейчас и здесь.

Ей нужно идти, нужно спасаться, потому что трещина в склоне горы становится все шире и вот-вот дотянется до места, где стоит Марта. Собака испуганно озирается по сторонам и лает, здесь ее голос звучит тихо, здесь острое становится тупым, а твердая земля превращается в крошево. Собака подбегает к хозяйке, тычется носом в ее щиколотки: Скорее! Идем же!

Марта чувствует, как тяжелеют ноги. Вид падающих в пропасть овец настолько страшен, что Марта не в силах двигаться. Ощущая жар пламени, она вспоминает, как однажды в детстве поднесла руку слишком близко к свече и рукав занялся огнем. Марта помнит то ощущение, когда кожа нагрелась до безумия.

Помнит, какой страх плескался в отцовских глазах, пока огонь не потушили. Страх появился во взгляде отца и остался там навсегда.

Трещина смыкается. Рана затянулась, овец больше нет, остались только серые камни, зеленая трава и белый глаз солнца в небесах.

Глаз мигает. Гора грохочет, черные полосы дыма ползут по снегу на вершине. Эти линии похожи на решетки, — отмечает Марта, наклоняется и подхватывает подол влажными от пота руками.

Она бежит прочь.

Марта понимает, что ей следовало бы думать о Берте. Где он? Как он?

И о матери.

Но она размышляет о китах, о Крапке-Майе: а вдруг лава дотечет до воды и приклеится к китовой спине? Что тогда будет с Крапкой-Майей? Она умрет? Марта представляет себе, как через сто лет кто-нибудь обнаружит в море китовые кости. Ученый будет восхищаться своим открытием и размышлять о жизни тристанцев, пытаясь догадаться, каково это — трудиться без передышки день за днем и видеть, как над тобой постоянно колышется тень смерти. Все готово в любой момент вернуться туда, откуда пришло.

Надо двигаться осторожно, потому что склон крутой, а у мокасин скользкие подошвы. Марта останавливается, старается аккуратно разуться и не отвлекаться ни на что другое, но в голове продолжают мелькать страшные картины. Поднимая взгляд, она видит океан, который сверкает так, словно все алмазы растопили и вылили в его воды.

Как океан не боится сверкать и быть таким красивым, когда все вокруг Марты гибнет?

Босиком идти удобнее. Марта не выбрасывает мокасины, а сжимает в руках, ведь она сшила их сама: она помнит, как забили корову, как разделали тушу, а шкуру растянули между деревянными столбами и оставили сохнуть. Марта вырезала из шкуры лоскуты нужного размера и протыкала в них дырки молчаливыми вечерами, пока Берт читал свою книгу. Тишина свисала с потолка, точно задохнувшаяся летучая мышь.

Марта шагает дальше, подошвы ног саднят, кожа кровоточит. Нужно двигаться быстрее, нужно прогнать из головы мысли и воспоминания, которым не место в этом аду.

Однажды, всего один раз в жизни Марта чувствовала себя живой. Что за глупости, а все остальные дни я что, мертвая? Я живая, и точка! — фыркает она, но сама не верит в это. День за днем Марта просыпается, завтракает и идет на работу. Она ведет уроки, дети плохо понимают сложение, дети все такие красивые и хихикают над своими шутками. Марта любит детей.

Или не любит?

Сейчас не осталось никаких правил, никаких учебников. Есть только глупое сердце, которое отчаянно колотится в груди.

Марта могла бы исчезнуть и не тревожиться больше ни о чем.

Не думать о том, что на прошлой неделе закончилось мясо, а следом и мука. Не таскаться за корягами на берег, промокая до нитки. Не носить больше старую, сто раз штопанную одежду, втайне мечтая о том, чтобы ходить голышом, в целой и гладкой коже.

Не выслушивать просьб и жалоб учеников, не закрываться от безмолвного обвиняющего взгляда Берта. Оставить все.

Прекратить сажать цветы, которые не расцветают, поливать овощи, которые достаются гусеницам, возделывать чахлую картошку, которая из года в год вырастает мелкой.

Марта могла бы исчезнуть, остаться тут навеки. Но ноги продолжают путь.

Тропа под ногами качается, шею обдает жаром, скоро все закончится. Какой пустой желудок!

Внезапно Марте кажется, что она могла бы съесть целого быка. Она едва не кричит от голода, когда наконец спускается в поселок, безлюдный, как пиратский рай.

Марта открывает дверь своего дома, хотя знает, что там никого нет. Она идет в спальню, кровать пуста, Марта садится на край и слушает тишину. В тишине она различает голоса, которые звучали в этой комнате, вспоминает желания, которыми были наполнены ее стены.

На ночном столике лежит книга, который день подряд раскрытая на пятьдесят второй странице.

Голод снова напоминает о себе.

Кажется, никогда в жизни Марте не хотелось есть так, как сейчас: она мечтает о фаршированной крачке, о хрустящей корочке яблочного пирога, о соленой рыбе. Марта опять перебирает в памяти те дни, когда во всем чувствовалась сладость и пот, когда они с Бертом прикасались друг к другу, проводили руками по шее, плечам, коленям и чувствовали искры на кончиках пальцев. Перебирает в памяти ночи.

Темнота опускалась внезапно и накрывала их. Это было прекрасно.

Марта встает с кровати, идет в кухню и отворяет дверь кладовки. Набивает полный рот сухого печенья, хватает сырое яйцо и разбивает его скорлупу.

Где же остальные?

Что ей делать?

Собака обнюхивает пол, слизывает тухлый желток и комковатый белок. По крайней мере, у Марты есть собака.

Еще у нее есть гобелен — подарок, который она повесила на стену после свадьбы. Марта не хотела делать этого, но не могла поступить иначе. Ей вдруг кажется, что вся ее жизнь — череда поступков, которые она совершила против своего желания. В таком случае чего же она хотела? Какие поступки принесли бы ей радость?

Марта снимает гобелен со стены, кладет его на пол и ложится.

Какое-то время пол покачивается, а потом наступает абсолютная тишина.

Марта поднимается с пола и выходит из дома.

Ищет односельчан, стучится в двери, и те выпадают из проемов. Дома пусты. Именно сейчас, когда рядом никого нет, Марта вдруг понимает, как утешительно может звучать человеческий голос.

На столах сохнет еда, на холодных плитах темнеют кастрюли.

Мир выпадает из своих петель, — говорит себе Марта, — и его обломки разлетаются в разные стороны. Вот, значит, как это происходит.

Дойдя до другого конца центральной улицы и никого не встретив, она решает вернуться домой. Останавливается у соседского дома и смотрит на его окна. В них тоже темно.

Хотя, пожалуй, нет. В этих окнах темнее, чем в других.

Марта заходит в дом и прикасается к своему лицу. Она все еще жива. Ей не следует быть в этом доме, видеть остатки еды на столе, представлять себе, как мальчик медленно опускал вилку рядом с тарелкой и делал вывод: сегодня день выдался вот такой. Капли текут по лицу Марты, хотя она считала, что выплакала свои слезы давным-давно.

Думала, что наплакалась на всю жизнь.

Марта идет дальше. Ей хочется крушить все вокруг, бить посуду и смотреть на рассыпающиеся осколки, хочется растрепать букет, который ей сначала подарили, а потом грубо отобрали.

Она распахивает кухонный шкаф, видит десяток металлических банок и вытаскивает их.

Ищет консервный нож, шарит в ящиках и на полках; зубами, что ли, она их открывает? — недоумевает Марта, хватая столовый нож. Вспарывает банки и от резких движений чувствует боль в запястье. Но боли она не боится.

Мертвые рыбины.

Крабы без клешней.

Марта несет банки в спальню, поднимает одеяло и вываливает содержимое банок на белую простыню.

Серый поток похож на дождь из ночного кошмара. Марта делает вдох, ощущает запах чешуи, моря и морских обитателей. К горлу подступает тошнота. Марта кашляет, плюется пеной и желчью; но съеденное дома остается в желудке. Марте сразу становится легче: она избавляется от своего давнего недуга, который растекается по серой куче желто-белыми пятнами и придает всей композиции новый оттенок.

Перед уходом Марта застилает кровать одеялом.

8

Англия, октябрь 1961

Ларс

С какого-то момента пути становится неважно, долго ли еще ехать. Ты скучаешь по своим близким одинаково сильно что за пять, что за шесть тысяч километров от них. Я часто гадаю: что они думают обо мне? Считают ли умершим? Возможное и вправду умер, после чего родился заново, хотя ношу прежнюю кожу, дышу прежними легкими, в которых иногда бурлит воздух, прорезываемый воплями крачек.

Я живу в зеленом доме на берегу холодного моря. Здесь протекает моя жизнь, здесь обитают застрявшие в горле слова, а навязчивые сновидения стучатся в проржавевшие ворота ума. Они волокутся за мной и напоминают о себе постоянно: когда я встаю с кровати, когда наливаю воду из-под крана, когда открываю газету и кладу на нее ладонь, чтобы почувствовать пачкающее тепло типографской краски.

Чтобы почувствовать день, который начинается так же, как и многие предыдущие. Но я еще не знаю, что нынешний день станет одним из последних в этой череде.

Сегодня суббота, утро после праздника. Я кипячу на кухне воду. Появляется Ивонн в красной ночной рубашке, подол которой отделан черным кружевом. Она идет босиком по ледяному полу. Танцующим шагом обходит стол, смотрит на меня и спрашивает:

— Скажи, я вчера была красивая?

— Конечно, ты всегда красивая, — отвечаю я, не кривя душой, и вдруг ловлю себя на мысли, что красота может вмещать в себя уродство и даже безысходность.

Ивонн подходит ко мне сзади и обнимает за плечи. От нее пахнет выпитым накануне вином, потом и духами. Ивонн отстраняется от меня, садится на стул и с утомленным видом упирается локтями в стол.

Что она делает тут, в этой кухне? Почему она в этой кружевной ночной рубашке, почему она со мной, ведь она могла бы быть сейчас где угодно, вместе с кем угодно?

Нет, не буду представлять себе, что могло бы быть, лучше сосредоточусь на чае и джеме, который лежит в вазочке, такой сладкий на вкус и смолистотягучий на вид.

Протягиваю Ивонн пустую кружку. Она рассеянно берет молочник и льет на дно кружки молоко. Затем морщит лоб (она часто так делает) и говорит:

— Ларс, а ты знаешь, что на самом деле никакого белого цвета не существует?

— Да. Это просто обман зрения.

— И никаких синих роз тоже нет.

— Розы становятся синими, если покрасить их слезами безответно влюбленных рыб, — отвечаю я и наливаю ей чай.

Ивонн слабо улыбается.

— Да… Они напитаны печалью. Неужели есть на свете люди, которым по душе такие цветы?

Не пойму, к чему она клонит.

— Ивонн, к чему ты клонишь?

— К чему, к чему… У нас что, кофе нет? — спрашивает она голосом, который скрипит, как дверь того цветочного магазина в городе.

— Ты выпила весь.

— Чай не помогает при головной боли.

— А зачем ты взяла такой?

— А зачем ты взял такую? — огрызается она и указывает на себя.

Я мог бы быть сейчас где угодно, но я здесь.

В тот день на Тристане разразилась буря.

Утром мы посмотрели на пронзительно-синее небо и ударили в гонг, оповещая островитян: сегодня день рыбалки. Однако за горой, точно армия под предводительством искусного стратега, притаились плотные темные тучи. Когда задул ветер, мы не успели отплыть далеко, но в штормовую погоду вернуться на берег почти невозможно: с тем же успехом можно пинать ногой скалу.

Тем не менее сдаваться в такой ситуации мы не привыкли и потому налегли на весла со всем мастерством и яростью, которые достались нам от предков.

Даже на секунду нельзя было допускать, что мы не доберемся до берега. Я и не думал ни о чем, а только делал, что должно. Увидев, что Пола захлестнула волна и его вот-вот смоет за борт, я протянул руку и схватил его за рубаху. В лодку я его затащил, но для этого мне пришлось привстать. Тогда-то лодка и качнулась довольно сильно.

Я очутился в воде и почувствовал, что ее ручищи утаскивают меня вниз. Такое произошло со мной далеко не впервые, но прежде я и помыслить не мог, что утону, ни разу не усомнился в том, что еще буду ощущать мягкий песок под ногами и прикосновение царапающих пальцев ветра на своем лице.

А сегодня эта уверенность куда-то улетучилась. В голове крутилась мысль: что, если я останусь тут? Вечные заботы по дому, спутанные сети, утренние часы, когда выходишь во двор и встречаешь там только холодный, пробирающий до костей туман, — все это канет в прошлое.

Я вдруг отчетливо представил себе, как мое тело лежит на берегу, а сын спускается по тропе к морю.

Увидел его глаза в тот момент, когда он понимает, что меня больше нет.

Вода бурлила вокруг, тянула меня на дно. Но взгляд сына потянул вверх. И в голове не осталось ничего, кроме этой картинки и этой мысли: наверх.

Среди волн я увидел весло, плывущее в мою сторону. Оно могло убить, а могло и спасти. Я опрометчиво рванул к нему головой вперед. Весло ударило меня, плечо пронзила боль, от которой все вокруг потемнело. Звезды со щелчком погасли.

И снова зажглись.

Моя рука дотянулась до весла и крепко схватилась за него; затем я вытянул другую руку и тоже вцепился ею в скользкую деревяшку. Боль была обжигающей, а вода ледяной, но мне все же удалось вынырнуть на поверхность. Часто дыша, я увидел перед собой покачивающийся белый борт лодки.

Я плюхнулся на дно лодки и стал кашлять водой.

Голова была как в тумане, я не чувствовал, где у меня руки, а где ноги. Взглянув на черное небо, я вдруг вспомнил случай из детства: в тот день я так засмотрелся на солнце, что море показалось мне черным в желтую крапинку.

Темнота вышла из света.

Свет вышел из темноты.

Лодка врезалась в берег. Я увидел над собой лицо Лиз. Она пощупала мне лоб, словно проверяя, нет ли у меня жара, затем потрясла меня, точно пытаясь разбудить.

— Лиз, — заговорил я, — а куда ты подевала солнце?

Она рассмеялась; этот смех звучал как плач.

Лиз потрясла меня еще раз, но я не спал.

Я схватился за весло и уплыл на нем из крабового королевства.

По субботам мы отправляемся на работу позднее, чем в будни. Ближе к десяти утра я открываю дверь, и мы выходим на веранду, выкрашенную в оранжевый — цвет, который выбрала Ивонн.

Наша утренняя размолвка осталась в прошлом, и я опять чувствую гордость, шагая рядом с Ивонн. Ее волосы переливаются оттенками рыжего. В нарядных кожаных сапогах она выступает мимо раздетых осенью дворов, мимо теплящихся слабым светом окон, из которых сонно выглядывают дети.

На пол пути Ивонн поворачивается ко мне и спрашивает:

— Как думаешь, отцу понравились вчерашние цветы?

— Я думаю, ему нравится все, что сделано тобой.

— Я не делала цветов.

— Верно, это цветы сделали тебя.

— А рыбы и крючки — тебя, — говорит Ивонн и подмигивает.

— Да, так что берегись. Рядом с тобой — морское чудовище, — шутливо рычу я и корчу страшную гримасу.

Ивонн притворно вскрикивает и смеется. Затем вдруг спрашивает серьезным тоном:

— Как думаешь, ты еще долго будешь любить меня?

Я медлю с ответом.

— Может быть, до следующей весны, — говорю наконец и пытаюсь взять Ивонн за руку, но она прячет ее в карман.

Мы приходим в свой магазин, и я начинаю раскладывать на прилавках крючки и другие рыболовные снасти. На другой половине комнаты Ивонн расставляет цветы, и вскоре острый аромат лилий и гортензий растекается по всему помещению.

До следующей весны, — мысленно повторяет Ивонн. Она знает, что слова — это игра, но ведь в любой игре есть и правда. Ивонн смотрит на мужчину, который явился с другого конца света и теперь занимает другую половину комнаты; Ивонн ощущает запах рыбы, навечно впитавшийся в кожу мужчины: поначалу она терпеть не могла этот запах, но теперь он стал неотъемлемой частью дома. Ивонн хотела бы достойно ответить на слова мужчины, произнести такую колкость, от которой он немедленно опешит, и попросит прощения, и признается в вечной любви, которой она заслуживает… Но Ивонн не готова играть и язвить, она хочет просто быть собой и дать отдых своему сердцу.

Отдохнуть ее сердцу не удается: скрипит вход ная дверь, и в магазин входит пожилая дама, кожа которой будто бы сморщилась от долгого дождя.

— Доброе утро, милая моя, — здоровается дама, и Ивонн отвечает на ее приветствие, растягивая губы в улыбке.

Я смотрю на этих двух женщин, прислушиваюсь к ритму их беседы, напоминающему плеск волн, и мысленно переношусь на свой остров. Я снова на берегу, рядом с сыном.

Я учил сына плавать, но не понимал, в какой момент его нужно отпустить. Я учил его грести, разбираться в движениях воды, причудах ветра и планах рыб, но сын был слишком мал для этой науки. А может, слишком велик. Когда он плыл, его руки и ноги двигались в воде так неуклюже, что мне хотелось отвести взгляд: беспомощные конечности никак не могли сообразить, что относятся к одному и тому же телу. Я пытался помогать сыну, пытался научить его поднимать сети и сажать деревья, а сам смотрел в другую сторону, так что мальчик оставался один, с песком на ногах и с грязью на ладонях. Нужно было оттереть пальцы. Нужно было вымыть волосы и спрятать под одеяло любовь, которая шагает по красивой дорожке в сторону предательства.

Я помню выражения лица, все выражения лица своего сына.

Их нужно замазать.

Оранжевой краской.

Ивонн отпускает товар, отсчитывает сдачу и смотрит на меня, как на чужого.

Если бы я только мог переплыть океан вместе с нею.

Она узнала бы, как я неделями маялся на корабле, ползала бы вдоль стен каюты и мучилась тошнотой, как мучился я, теряя рассудок от боли.

Я говорил о кораблях. О крючках. О такелажных и прямых парусах, потому что в них я разбирался, потому что так было легче.

Почему же мне нет покоя нигде, почему тоска не покидает меня никогда? Почему в моих снах остров такой изумительно зеленый, а птицы пухлые, точно плоды на деревьях в конце лета?

Почему внутри так тесно и в то же время так пусто?

— Начинай есть, только потихоньку, — говорил корабельный кок человеку, потерпевшему крушение. — Не торопись.

Тот, кто ел слишком много, умирал.

Вечером мы закрываем магазин, возвращаемся домой и готовим ужин.

Я режу морковку на тонкие оранжевые солнышки, бросаю их в шипящий жир.

Женщина была такой одинокой.

Женщина была такой красивой.

Она несла печаль, точно воду в ведре, и мне захотелось забрать его у нее.

Не хочу больше быть частью этой картинки, хочу выгнать ее из своей головы; именно так я и поступил: сбежал и наклеил поверх яркую новую картинку любви, дарящую сочувствие.

Ивонн — это красное и зеленое, это бардак и порядок; она привязывает цветы друг к другу, а сама больше всего на свете желает оставаться свободной.

Сейчас она достает из тумбочки противень и подносит его к лицу. Всматривается, словно ребенок, который только что открыл глаза.

— Тут трещина, — говорит она и швыряет противень на стол.

Ночью эта фраза крутится в моей голове, и я не могу уснуть.

9

Тристан-да-Кунья, октябрь 1961 г.

Джон

Я не сплю. Не подпускаю сон к себе.

Луна сияет на небе, точно самосветящееся существо. Я приближаюсь к школе и заглядываю в окно.

Открываю дверь, прохожу в класс. Парты пустуют, стул учительницы пустует, карта свернута и дожидается ее взгляда.

Ее тут нет.

Я спускаюсь по тропе и вскоре вижу перед собой беленые стены церкви. Пробираюсь внутрь, и мой взгляд падает на орган, дремлющий на своем постаменте, пробегает по скамьям, на которых лежат молитвословы, похожие на перепутавших свои места богомольцев.

Она здесь?

Прячется в ризнице?

Она никогда не бывает в церкви.

Нужно идти дальше, в поселок, хотя мне страшно; нужно отыскать ее, потому что Берт не нашел. Он приплелся на картофельное поле один, сел возле хижины и повесил голову.

Настала ночь, земля словно бы поняла это и угомонилась, истории закончились. Мама велела спать, прижала меня к себе и стала баюкать; когда она наконец уснула, я медленно высвободился из ее объятий, выполз из хижины и оглянулся. Мамины волосы напоминали блестящую серебристую пряжу.

Подойдя к поселку, я в ужасе замираю на месте.

Дома пустые и темные, как пещеры. Свет горит только в одном окне, и это ее окно.

Что она делает за этим окном? Проверяет тетради, запивает мед горячей водой? Что она здесь делает, ведь в поселке опасно? Марта!

Тут находиться нельзя!

Надо пойти в укрытие — в школу, или в церковь, или на картофельное поле; надо забраться как можно выше, выше звезд, которые барабанят по шее.

Приблизившись ко двору, я вдруг слышу еще чьи-то шаги.

Слышу тяжелое дыхание, прижимаюсь к стене и вижу, как на свет наползает тень.

Берт

Мужчина заходит во двор и направляется к дому.

Он распахивает входную дверь дома, который сам построил из вулканического туфа. Да, он сам возвел эти стены, отладил эту жизнь так, чтобы части сложились в идеальное целое, но они не удержали друг друга.

Мебель безмолвно ждет гибели.

Дощатый пол скрипит под ногами, и этот звук напоминает крик о помощи в темноте.

Женщина слышит скрип. Она выходит навстречу мужчине, живая и невредимая.

Мужчина подходит к женщине, женщина — к мужчине, от которого пахнет огнем и подвалом.

Ближе, еще ближе, руки и ноги сплетаются, и вот уже две чужих друг другу страны сливаются в единое королевство, небо которого сплавляется с землей вдоль горизонта.

Время пропадает в часах, лебедь в небе, а тела в колеях друг друга, и кажется, что они никогда не были в разлуке. Руки движутся знакомыми маршрутами, женщина находит тропинки в мужчине, а мужчина взбалтывает в женщине радость, печаль и овечью шерсть.

Вместе они образуют нечто новое.

Новое соединение.

Когда все остается позади, они чувствуют изнеможение, кожа вдруг начинает болеть оттого, что они так долго были вдали друг от друга, а сегодня снова оказались вместе. Веки тяжелеют, ноги дергаются, точно испуганные птицы.

Берт гладит Марту по голове, закрывает глаза и говорит:

— Нам надо идти.

— Куда? Мы ведь дома.

— Тебе не страшно?

— Нет. Останемся здесь.

— Хорошо. Останемся здесь, — кивает Берт и слушает, как дыхание Марты наполняет сначала комнату, а потом и весь мир, из которого они оба проваливаются в темноту.

Вот что такое быть мертвым, — думает мужчина.

Вот что такое быть счастливым, — думает мужчина, открывает глаза и видит звезды, которые пульсируют за окном, точно вырезанные из света медузы.

Джон

Я стою во дворе дома Марты и опираюсь о ствол персикового дерева. Он холодный и горячий одновременно. Вижу за окном две фигуры: мягкое женское тело и заостренное по краям мужское тело. Они сближаются. Вскоре их уже не отличить друг от друга, хотя они настолько разные, что сложно представить, как они могут сливаться воедино.

Мои щеки краснеют, словно у меня вдруг начался жар.

Я бреду прочь, захожу к себе во двор и вижу, что дверь не заперта.

Почему она открыта, ведь мы затворили ее перед уходом?

Мама закрыла дверь, вымученно улыбнулась и сказала:

— Теперь лава не доберется до дивана.

Она прижимала меня к себе, как прежде, но я не хотел спать рядом с нею. Ее дыхание раздавалось точно из-под плотной пленки, и я злился: почему она отпустила отца, почему позволила бульону пролиться на стол и присохнуть к нему?

Иногда мне казалось, что я читаю мамины мысли. Все в этом доме было мне знакомо, я знал, где лежит каждый предмет, и помнил каждую пылинку на мебели.

Но сейчас я как будто в чужом доме: здесь странно пахнет. Не порченым птичьим яйцом, как на улице, а тухлой рыбой, медленно задыхавшимися крабами и долго вынашиваемой местью.

Запах идет не из кухни и не из моей комнаты; я вхожу в мамину спальню, и едкая вонь с силой ударяет мне в лицо. На вид здесь все то же, что и всегда: стакан для воды стоит на ночном столике, шторы раздвинуты так, как мама раздвигает их по утрам, кровать заправлена, а подушка лежит на своем месте и ждет знакомой тяжести.

Но когда я подхожу ближе, то вижу посередине одеяла большое пятно.

Оно холодное.

Мокрое.

Медленно поднимаю одеяло, и глаза тотчас начинают слезиться. На простыне лежат куски чего-то серого.

Разрубленный на части ребенок.

Это моя первая мысль: на кровати разрубили ребенка, совсем крохотного; как мне высушить его? Как заставить его дышать, если у него нет легких? Как отыскать в этой куче сердце и пальцы и почему все такое серое и перемолотое?

Отчаяние встает комком в горле. Комок распухает, когда я слышу кого-то, слышу топот по полу и вижу, как в комнату влетает темное существо. Оно запрыгивает на кровать, обнюхивает постель, превратившуюся неизвестно во что, и начинает есть.

Какое жуткое чавканье. Я на мгновение забываю, кто я такой. Затем прихожу в себя и понимаю, что передо мной за создание, вспоминаю, как касался рукой его мягких ушей. Велю ему спуститься на пол, оно рычит и скалит свои желтые зубы.

Однако послушно садится возле кровати, повизгивает и смотрит на меня.

— Все, пошли отсюда, — говорю я, а оно вскакивает и облизывает свои запачканные маслом губы.

Марта

Наступает утро.

Марта просыпается, видит себя будто со стороны и не может поверить, что жизнь — это взаправду. Тем не менее одеяло и подушка на ощупь такие же, как всегда, а влажная простыня липнет к спине.

Берт спит. Марта встает и идет на кухню, смотрит на синие крашеные стены и на привычные предметы вокруг как на что-то новое. Вспоминает запах краски, которая сохла медленно и приставала к собачьей шкуре, словно собака бегала по небу; вспоминает о собаке.

Распахивает дверь дома и зовет, но собака не приходит.

Лава остановилась.

Отдыхает где-то наверху — там, где Марта снимала мокасины и глядела на овец…

Она оставляет дверь открытой. Марта привыкла не запирать дверь, а еще привыкла погружать по утрам руки в кофейные зерна, хотя кофе она варит редко.

— Да вернется твоя Этель, можешь не беспокоиться, — слышит Марта голос мужчины и вздрагивает. — Эта псина всегда возвращается, ничего другого она не умеет, — добавляет Берт, а Марта оборачивается и чувствует: все, что было между ними ночью, осталось в прошлом.

— Не знаю, — отзывается она. — Сколько всего мы умеем, когда никто не смотрит?

— Марта, — говорит Берт, — мы справимся. Все наладится.

— Этого никто не может знать.

— Я знаю. Остров не причинит нам вреда. Он любит нас.

— Остров не умеет любить. Он лишь точка на карте, — отвечает Марта и идет в кладовку, достает банку с кофе и стучит ею об стол.

— Но очень необычная точка.

Марта открывает банку и понимает, что зерен почти не осталось.

Смотрит на Берта и видит его впервые за все утро, а может быть, за всю жизнь. И не знает, кто он такой.

Почему муж следует за нею и в то же время оставляет одну?

Марте не хватает кислорода, она выпускает банку из рук и выходит на улицу. Во дворе по-прежнему стоит этот запах, одновременно знакомый и чужой; он растекается повсюду и напоминает Марте о том, как однажды она забыла пингвиньи яйца на подоконнике. Почему она оставила их там, почему позволила запаху распространиться и пропитать одежду? Почему она это сделала?

Марта поднимает взгляд и смотрит на склон, по которому змеится тропа, ведущая наверх, к картофельным полям. Тропа змеится вниз, вдоль нее движутся какие-то точечки. Все вместе они образуют черного червяка, который ползет в сторону поселка.

Марта поднимает руку и ощупывает свои ребра: они на местах.

Тут пока все цело, но кое-что другое может не уцелеть, — говорит она себе, хотя на самом деле уже знает правду.

Джон

Над поселком, вблизи Цыганского оврага, находятся два водопада. Говорят, что на уступе между ними зарыто сокровище: медный котел Томаса Карри, наполненный золотыми монетами.

Томас был в числе трех первых жителей острова. Когда оба его товарища умерли, Томас остался на острове один, затосковал, осушил все бутылки до дна и стал ждать кораблей, которые привезут новые бутылки.

Время от времени он попадал на корабли и пил. Напившись, Томас хвастался морякам, что спрятал на острове монеты, но, как бы пьян хитрец ни был, он не рассказывал, где зарыл клад.

И вот настал день, когда ром одержал над ним победу. Томас повалился на палубу и приготовился к смерти.

— Где ты спрятал монеты? — спросили моряки.

— У водопа… — произнес Томас и умер.

Моряки высадились на остров и стали искать сокровище, но ничего не нашли. Клада так и не обнаружили вплоть до сегодняшнего дня — точнее, до сегодняшней ночи, этой холодно-горячей и влажной ночи, когда одежда становится сырой и прилипает к коже.

К счастью, рядом со мной есть собака, ее мягкий мех, к которому можно прижаться: мы сидим с собакой в пещере-яме. Я сам выкопал ее, когда искал клад.

Говорят, Томас Карри убил своих товарищей, а потом утверждал, что они утонули.

— На рыбалке.

Правдоподобное объяснение.

Но однажды лопата стукнется о котел, и монеты станут моими. И тогда я буду делать, что захочу. Объеду все континенты и смогу купить все, что только пожелаю; меня будут всюду принимать как долгожданного гостя, и я привезу маме гостинцы из всех уголков мира. Духи, розы и шипы для мамы, которая опять станет ждать на берегу, и грудь ее будет вздыматься от гордости и облегчения.

А может быть, лопата ударится о кости, о то, что остается, когда друг предает друга, когда друг желает власти, но оказывается со своей властью наедине.

Одинокий император на своем острове, из подданных — одна-единственная собака.

Марта

Островитяне приближаются к Марте: кто-то идет пешком, кто-то едет на тележке. У всех усталые, сонные лица. При виде Берта и Марты, которые стоят во дворе своего дома как ни в чем не бывало, люди изумленно восклицают:

— Почему вы здесь?

— Вы что, тут и спали?!

— Вы не видели Джона?

— Джона? — эхом откликается Марта, не зная, на какой вопрос отвечать. — Его тут нет.

Она видит женщину, которая несется к дверям соседнего дома и распахивает их: а вдруг мальчик читает на кухне книгу или сидит в своей комнате, закутавшись в одеяло?

В безопасности, в этом выпачканном доме.

Но женщина возвращается во двор и падает на землю. Плачет и кричит, потому что это она умеет лучше всего, потому что Джон для нее дороже всего, ну, или она просто делает вид, что это так, — думает Марта и вздрагивает от собственной холодности.

— Успокойся, мы отправим кого-нибудь на поиски, — утешают женщину островитяне. — Да найдется твой Джон, не мог он уйти далеко, — добавляют они и похлопывают женщину по плечу.

Но женщина не успокаивается, а воет все громче; ее поднимают на ноги, помогают сесть на скамейку. Почему она не может просто молчать и молча принимать то, что предлагает ей жизнь? Марта не в силах слушать. Она знает, что ни слезы, ни похлопывания по плечу сейчас не помогут, потому что сейчас необходимо действовать.

Марта направляется к толпе людей и ищет Дэвида.

— Пропала моя собака, — сообщает она.

Взгляд Дэвида отвечает: и что? Нашла время беспокоиться о собаках.

Марта продолжает:

— Может быть, она с мальчиком? Они знакомы, часто играли вместе. Я могу поискать.

— Ты? — удивляется Дэвид, но не успевает возразить, потому что это делает голос за его спиной.

— Нет, — говорит голос, — Марта не пойдет.

Теперь удивляется Марта, потому что голос принадлежит Берту.

— Я пойду, — предлагает Берт.

Дэвид переводит взгляд с мужа на жену и с жены на мужа, после чего кивает головой.

— Хорошо, но не один. Кто-нибудь должен пойти с тобой. — Дэвид внимательно смотрит по сторонам.

Марта тоже смотрит и видит своего брата; видит намерение брата. Нет, только не он! — беззвучно кричит Марта.

Сэм поднимает руку, как прилежный ученик.

— Хорошо, идите, Берт и Сэм, — кивает Дэвид. — Но будьте осторожны. Положение может измениться в любой момент, а нам всем необходимо покинуть остров целыми и невредимыми.

— Покинуть? — охает Марта так громко, что все взгляды поворачиваются к ней. В этих взглядах читается мысль: она еще не знает.

— Да. Тут оставаться нельзя.

— И куда мы направимся? — спрашивает Марта.

— В безопасное место, — отвечает Дэвид и, ничего не объясняя, поворачивается к Берту и Сэму: — Возвращайтесь к двенадцати. В полдень начнем эвакуацию.

Мужчины кивают. В глазах Берта Марта видит ужас, а в глазах Сэма — неприкрытый вызов: Сэм молод и не верит, что когда-нибудь умрет.

Марта смотрит на море, алмазы которого потухли.

Темный край водорослевого пояса чуть колышется.

А вдали, за ковром из водорослей, покачиваются две белые точки.

Джон

Когда я только-только просыпаюсь, ощущая мягкие объятия сна, то облегченно вздыхаю. Все это мне просто приснилось. Но когда я открываю глаза, мир вокруг ослепляет, и я вспоминаю о вчерашнем дне.

Порядка событий не изменить.

Бульон засох на столе, серая масса въелась в простыню, окно в потеках, а я понятия не имею, сколько прошло времени.

Вокруг разливается тусклый свет, который говорит лишь о том, что сейчас не ночь.

Собака исчезла.

Я зову ее, но она не откликается.

Смотрю на море и за тенью водорослевого ковра вижу два удаляющихся судна.

Это «Тристания» и «Виолетта».

Они знакомы мне с детства: я много раз бывал на их борту, хотя это очень не нравилось маме. Она стояла во дворе и ворчала: нет, ну вы посмотрите на него, нашел развлечение для ребенка! Отец брал меня с собой и показывал, как серебристых рыбин поднимают из воды и кладут на дно лодок умирать.

А сейчас эти лодки уплывают, унося с собой все, что только можно, и осознание этого ударяет меня кулаком в живот. Я здесь один.

Про меня забыли.

Мои односельчане увезли игрушечные кораблики, резные бычьи рога, украшения, подаренные бабушками… и даже выпавший зуб в деревянной коробочке.

Эти вещи оказались важнее меня.

Но мы — дети королевских стражников, пиратов и китобоев…

И мы ничего не боимся.

10

Атлантический океан, октябрь 1961 г.

Марта

На борт Марта поднялась одна.

Вчера в полдень Дэвид сказал:

— Нам пора отправляться.

Джон, Сэм и Берт не появились.

Сопротивление было бесполезно; пора отправляться, — сказал Дэвид. — Позже мы еще раз подплывем к острову.

Кто-нибудь подплывет, обещаю.

Мы не можем рисковать жизнями всех тристанцев ради них троих.

Сопротивление было бесполезно; к тому же Марта верила, что Берт, Сэм и Джон вернутся раньше, чем все островитяне переберутся на рыболовецкие суда, до которых еще нужно было доплыть на лодках группами по десять человек.

Марта сидела на берегу до последнего, но на тропе так никто и не появился. Марта смотрела на пустую тропу с кормы, ощущая брызги воды на ли-с ржавого борта «Тристании», который больно вдавливался ей в бок. На судно набилась половина поселка вместе со своими тревогами и пожитками (взять позволили только самое необходимое). Собак оставили на острове. Марта мысленно слышала скрежет знакомых когтей.

Тристанцы плыли в птичье королевство — на остров Найтингейла. Там они разместятся в хижинах, в которых мужчины ночевали всякий раз, когда плавали за птичьим пометом; женщины никогда не бывали на Найтингейле, хотя Марта, например, много раз просилась туда.

При виде судов, пристающих к берегу, птицы сердито закричали. Незваные гости зашагали по скользким камням, падая и пачкаясь пометом; грязными руками люди вытирали глаза, из которых капали соленые слезы.

Марта держала за руку мать и вела ее к хижине. Мать молчала и не плакала: она устала, устала уже очень давно, и то была не обычная усталость, а такая, которая с годами окостеневает, становится частью человека и не покидает его, сколько бы он ни отдыхал.

В хижине Марта лежала рядом с матерью и не могла уснуть. Воскресенье сменилось понедельником, Марта вышла наружу, села на камень и стала смотреть на море, смотреть на небо, проколотое твердыми холодными звездами. Ей не верилось, что она покинула остров и теперь находится в другом месте, хотя воздух попадает в те же легкие, а горячая кровь несется по тем же внутренностям, что и прежде.

Марта сидела на камне и мерзла, пока небо не побелело и не слизнуло звезды. Солнце высунуло свою желтую голову, птицы начали вздрагивать, просыпаться и болтать о своих делах.

Дэвид выбрался из своей хижины, увидел Марту и подошел к ней.

— И давно ты сидишь тут одна? Ты же совсем заледенела.

— Нет-нет, не тревожьтесь, все хорошо, — отозвалась Марта. — Правда, гомон стоит такой, что даже своих мыслей не слышно.

— Да уж. Вероятно, жителям этого острова кажется, что нас многовато.

Марта улыбнулась.

— Но у меня есть хорошая новость, — продолжал Дэвид. — Наш сигнал бедствия услышали. Несмотря на птичий шум.

— Правда? — Марта думала, что они проведут на острове несколько дней, съедят все консервы и примутся за птиц.

— Да. Тут недалеко плывет корабль, и он подберет нас сегодня. Это большой голландский круизный пароход, и поскольку он заполнен только наполовину, мы все поместимся на борт.

— Нам повезло, — сказала Марта.

Провидение, — сказали другие.

И когда корабль подошел, тристанцы снова собрали свои вещи. Спустились по скользким прибрежным камням, отчего высохшая за ночь одежда снова вымокла и перепачкалась. Наконец островитяне подплыли к кораблю, и моряки спустили с борта веревочную лестницу. Тристанцы по одному неуклюже залезали наверх и оказывались в королевстве металла и сложносоставных мачт, которые напоминали больших насекомых.

Марта села на белую скамью возле борта, на ту, на которой сидит сейчас и смотрит на детей, на их растерянные лица, на руки, вытаскивающие из карманов камешки и раковины. Марта чувствует каждого из них.

Чувствует одиночество.

Чувствует мать, которая сидит рядом, но какой в этом толк, ведь мать пустая. Точно бумажная солома на ветру.

У Марты больше нет выбора.

Вскоре судно продолжит путь.

Лиз

На корабле Лиз сидит рядом с Элиде и сжимает в руках рубашку своего сына.

В темных волосах Лиз появилась седина, а на лице резко обозначились морщины. Кажется, Лиз заключена в черную оболочку, подобную той, что укрыла поток мягкой лавы на склоне горы, которая находится где-то далеко. Сейчас все, что дорого Лиз, находится далеко.

Но у нее есть с собой эта рубашка, и Лиз верит, что все образуется. Ни во что другое верить нельзя. Вариант только один.

Только вернуть сына.

Только толкнуть, — неожиданно думает Лиз, бросая взгляд на Марту.

Та сидит напротив и выглядит одинокой и в то же время сильной. Эта девушка сильнее меня, — говорит себе Лиз, — она сильнее всех нас, да и не девушка она вовсе. Лиз видит Марту, хотя не желает видеть ничего.

Лиз не желает вспоминать, но вспоминает все, потому что усталость заставляет ум отделиться от тела. Она рушит все плотины, и Лиз вспоминает.

Она поняла это по рукам.

По тому, чем пахли руки мужа. К привычному запаху рыбы добавилось кое-что еще.

Запах другого живого существа.

Она знала, куда ходил муж: он и раньше носил излишки улова по разным домам, но в первую очередь давал рыбу Тильде, которая не могла и не умела сама заботиться о своей семье. Все знали это. Тильда лежала на диване и перебирала в затуманенной голове годы прошедшей жизни — единственной настоящей жизни, которая выпала на ее долю.

Многие приносили ей еду.

Не только Ларс.

Детей нужно было кормить, потому что они росли: сын Тильды уже был выше матери, а дочь готовилась стать учительницей и грезила о капитане китобойного судна, хотя китов уже давно не ловили.

Лиз знала, что это глупая мечта, но не пыталась разубедить девушку.

Она бросила свадебный букет прямо в руки этой девушке, тогда еще подростку; Лиз поступила так специально, чтобы отнять надежду у остальных женщин.

Да, она знала, что это чересчур и что ее любовь слишком всепоглощающа; знала, что по-настоящему владеть таким мужчиной, как Ларс, нельзя. Лиз упрекала себя за то, что выбрала именно этого человека, который месяцами не бывал дома. Который сбегал, когда Лиз страдала, склоняясь над тазом, и уговаривала себя, что все это не напрасно, ведь она получила именно то, чего желала, и вскоре получит еще.

«Вот, значит, как оно бывает, когда мечты осуществляются», — размышляла Лиз.

Она родила сына. Сначала сын маленький и плачет, затем подрастает и плачет, смеется и говорит маленькие слова своим маленьким голосом. Лиз повсюду носит сына с собой в платке-переноске; она и не подозревала, что умеет любить так, как любит свое дитя, и каждый день изумляется тому, что в ее душе столько любви и что отдавать любовь не сложнее, чем дышать.

Лиз не хочет, чтобы Ларс возился с сыном: она не верит, что Ларс выдержит хрупкость крохотного существа. Он ведь не выдержал хрупкости самой Лиз, а продолжал жить так, словно близкий ему человек ни капельки не страдает.

Ребенок рос не внутри него, и потому он не желал видеть ее муки.

Когда в самые тяжелые дни Лиз закрывала глаза, ей казалось, что страдание — это единственное, что вообще есть в мире.

Лиз знает, что у мужа есть темная сторона и что он хочет поворачиваться к сыну только светлой стороной. Сын растет возле материнской груди, он видит материнскую темноту и свет, а отца сын видит редко и нечетко, как будто с самого начала было ясно, что однажды отец уедет и не вернется. Растворится в неизвестности.

Но иногда отец отправляется с сыном на рыбалку. На борту «Тристании» сын видит рыб, которые поблескивают, точно умирающие драгоценные камни; их омертвелость, их скользкое отчаяние сын запомнит навсегда и будет ощущать в своем теле годы спустя.

Лиз наблюдает за тем, как растет сын, но понимает, что он еще слишком мал. В то же время уже сейчас ему многое интересно: он исследует предметы, роется в земле и изучает насекомых, просеивает песок на берегу и находит ракушки — красивые, но безголосые.

С самого начала сын растет в одиночестве. Вот ему четыре года, и его отец направляется в другой дом, чтобы принести рыбы другим детям.

Дом на самом дальнем краю поселка.

Дом стоит рядом с консервным заводом, вдали от остальных домов, потому что мужчина, построивший его, хотел отгородиться от людей и сплетен, которые ползают по песчаным дорогам поселка и по подоконникам забираются в дома.

По двору снуют мыши, на грядках безжизненно лежат пучки травы туесок. Полуразвалившийся забор вокруг двора весь замшел, и когда мужчина, несущий рыбу, отворяет болтающиеся на петлях ворота, он ловит себя на мысли, что во дворе надо прибраться, мышей изничтожить, а забор возвести заново, — но кто станет убивать мышей, кто станет таскать камни и укладывать их, когда об этом не просят?

Он стучится в дом, никто не отзывается. Он открывает дверь, которая тоже муть не выпадает из петель, как и всё в этом доме; он ступает внутрь и видит, что плита черная, шторы пыльные, а стол весь в крошках и пятнах. Он чувствует запах скисающего молока и объедков; он радуется, что это не его дом.

Кладет рыбу на стол.

Гадает, куда подевалась Тильда, — Тильды нигде нет, а рыба быстро протухнет, если вот так просто оставить ее на столе.

Из комнаты доносится стук.

Мужчина приближается к двери и ударяет по ней кулаком.

— Да?

Он входит в комнату и ощущает другой запах. Воздух здесь свежий: похоже, окно только что закрыли. Мужчина чувствует неуловимый сладковатый запах женщины; пока он стоит в дверях, это наваждение еще можно стряхнуть, еще можно сказать, что принес рыбу, развернуться и не менять ничего в своей привычной жизни, но он поступает иначе.

Женщина стоит у окна. Она еще не женщина, а только девушка; она печальна и знает овечий язык; едва увидев ее, мужчина понимает: он хочет того, чего хотеть нельзя. Он и раньше понимал это, но сейчас все мысли отступают на задний план, пропуская вперед тело, подгоняя его к другому телу; он догадывается, что это безумие и что после уже ничто не будет так, как прежде.

Он подходит к девушке.

Сначала он смотрит на нее и четко видит каждую черту ее лица, видит легкий пушок на предпле-чьих. Видит, как девушка жаждет жизни, но не кричит о своей жажде, потому что не знает подходящих слов, не чувствует на это права; видит, как под кожей девушки проступают ключицы, похожие на змеиных детенышей. Они движутся. Мужчина явственно видит, как в них бьется жизнь, но вскоре его зрение затуманивается; черты девушки, которые мгновением раньше были неповторимыми и ясными, расплываются и превращаются в серое пятно, которое втискивается в ум мужчины и вытесняет оттуда все прочее, оставляя только желание.

Ему кажется, что он где-то далеко, очень далеко от самого себя и от собственной жизни: на острове, который он видел с борта корабля, но ни разу не высаживался на его берег.

Остров-призрак, вот где он находится.

Тут все не взаправду.

Он может делать что угодно.

Мужчина нажимает пальцем на ключицу и чувствует движение змеиного детеныша.

Почему девушка не визжит, почему не отстраняется, почему не прогоняет мужчину?

Лиз много раз задавала себе эти вопросы.

И вдруг поняла: потому что девушка тоже хотела этого.

Придя к такому выводу, Лиз перестает относиться к Марте как к девушке, потому что девушка стала женщиной, а женщинам свойственно обольщать, заигрывать с мужчинами, которые принадлежат другим женщинам, и при случае присваивать их себе.

Жизнь Лиз продолжается, но что-то в ней изменилось, и Лиз не может не чувствовать этого, потому что она поняла это по рукам, и по телу, и по животу девушки, который немного выдается вперед. Или он вырос из-за того, что она съела всю ту рыбу? Лиз готова кричать, хотя не кричала никогда, готова бить посуду, хотя не била ее никогда. Лиз держит свою ненависть внутри.

Ненависть разрастается, вытягивает щупальца и омрачает каждый день жизни Лиз. Она ведет себя подчеркнуто спокойно и разговаривает подчеркнуто вежливо, замуровывает в себе разрушительную мысль и забывает о том, что оттуда ее уже не вытащить. Какое-то время стена держится. Но Лиз по-прежнему помнит о том, что произошло, она не в силах вырвать из себя эту мысль и уничтожить ее. Постепенно Лиз начинает понимать: кое-что ей все-таки придется уничтожить.

Однажды вечером, когда Лиз сидит после обеда на кухне и вяжет, она чувствует, как стена начинает рушиться.

Лиз смотрит на Ларса, который тоже не изменился внешне: та же кожа, те же волосы, но внутри — другое. Ларс, в последний раз, когда ты ходил к Тильде… — рвется у Лиз с языка, но в решающий момент она обуздывает себя. Лиз продолжает двигать спицами и ловит себя на мысли, что вяжет прямо из нити своего сердца и что клубок вот-вот закончится. В этом деле необходимо поставить точку.

Она вспоминает о брате Марты.

О нем редко кто вспоминает, потому что он всегда молчит, не особенно хорош собой, в отличие от красавицы Марты, не особенно искусен в ловле крабов и выгоне коров на пастбище. «Он всегда маячит где-то на дальнем плане», — отмечает про себя Лиз. Такие люди, как брат Марты, видят всё: Лиз знает это наверняка, ведь она сама относится к их числу.

На другой день она набирает мешок картошки и идет к дому Тильды. Школьные занятия закончились, и вскоре тощий грязноволосый парнишка косолапым шагом приближается к воротам своего дома.

Лиз приветливо машет ему. Сэм смотрит на нее с недоумением: Лиз здесь редкая гостья.

Она протягивает картошку.

Парнишка берет мешок, благодарит и делает шаг к воротам. Лиз протягивает руку, касается костлявой спины и говорит:

— Послушай…

Сэм вздрагивает.

— Ты случайно не был дома, когда Ларс… приносил вам рыбу в последний раз?

— Нет. Не помню такого, — быстро отвечает парнишка.

Лиз уверена, что он лжет.

Ветер утихает. Вокруг Лиз и Сэма наступает за-тишье, и если бы они только воспользовались им, то обрели бы утешение, но этого не происходит Внутри Лиз вспыхивает ярость.

Она поднимается от стоп к плечам и опускается оттуда в руки. Лиз хочет ударить, но не может сделать этого: есть поступки, которых просто не совершают.

Прежде чем все же совершат.

— Понятно. Передавай привет маме, — говорит Лиз и отступает. Затем поворачивает голову и добавляет: — И сестре тоже.

Парнишка кивает.

Он не передаст привет, и женщина знает это.

Но парнишка не знает, что намерена сделать женщина.

Марта

Когда корабль с тристанцами на борту снова отправляется в путь, Марта думает о семенах, которые море переносит с одного далекого острова на другой.

Она вспоминает, как однажды они с Бертом были на берегу, в малой бухте: когда стоишь там и смотришь вдаль, всегда кажется, что небо и море — это бесшовное целое. Песок прилипал к мокрым лапам Этель, а потом попадал в дом. Это раздражало Берта. От собак одна грязь и вонь. Марта помнила те слова, помнила день, когда они с Бертом вышли из церкви на улицу и беззаботно танцевали, точно под водной поверхностью.

Но в этот день облака свешивались с неба и давили им на шеи, а они смотрели на волны, на которых покачивались круглые коричневые семечки, ставшие гладкими за время долгого пути.

Берт увидел семена и присел.

— Морские бобы, — сказал он, зачерпнул воду ладонью и захватил несколько семечек в плен. — Из них может вырасти все что угодно.

Марта и Берт разглядывали семена и гадали, откуда они приплыли: может быть, с островов, где растут пальмы и летают красно-синие птицы? Гадали они и о том, что вырастет из этих семян, если их посадить.

Берт отпустил их обратно в море.

На следующий день, когда Марта пришла погулять на берег, семян там уже не было.

А теперь и самой Марты там уже нет. Корабль, подрагивая, продолжает свое плавание, а мать рядом с Мартой устремляется в пустоту.

Марта хотела бы, чтобы мать передвигалась сама.

И чтобы Лиз упала.

Марта хотела бы, чтобы все, погибшее на острове, ожило и задышало, но она знает, что это невозможно; что-то внутри нее умерло навсегда, да еще эти морские бобы на берегу, о которых Берт говорил в тот день, когда Марта уже знала, что из них ничего не вырастет, потому что бобы нездешние, а земля то гниет, то сохнет, то трескается по швам… Марта не знала, есть ли в том ее вина.

Неужели она была виновата в том, что детей нужно кормить? В том, что им приносили еду и Марта ела ее? В том, что однажды матери не было дома, она ходила за мышеловками, а Марта ела и ела, и кости застревали в зубах?

Она чуть не давилась.

Нет, она не была виновата в этом, она знала точно; но с того дня в ней поселился стыд, и отмыть его было невозможно.

Марта не видела, что происходит у нее внутри. Не знала, что носит под сердцем дитя, пока оно, это люрское существо в животе, не покинуло ее тела; она повалилась, упала, и существо выбралось на сухую землю. Так ему делать не следовало, много чего делать не следовало, и тем не менее все это произошло. Произошло с нею: она стояла одна у окна, слышала голос и не сообразила, кто вошел в дом, из которого все хотели только уйти; она обернулась, увидела мужчину и ощутила угрозу. Ощутила руки на своей спине и ниже, эти руки раздевали и прикасались к тому, к чему нельзя было прикасаться, но матери не было дома, мать ушла за мышеловками, а мужчина опускался все ниже, забирался все глубже, боль была одновременно близко и чудовищно далеко. Марта почувствовала, что разорвалась, как овечьи легкие. Почувствовала горячую кровь, которая потекла внутри, и детство, которого ее лишили уже давно; она грустила, но не плакала, она хотела кричать, но губы словно онемели. Она думала о том, что такова жизнь: в какие-то дни событий случается больше, в какие-то меньше, а в редкие молочно-белые дни не случается вообще ничего. И когда мужчина открыл рот и совершенно чужим голосом спросил: тебе больно? — она сказала нет; она все-таки сказала нет, хотя этот ответ следовало дать на совершенно другой вопрос.

Но этого вопроса ей так и не задали.

Все закончилось, Марта лежала на кровати, закрыв глаза, слушала, как мужчина уходит, и когда она открыла глаза, то увидела на небе тусклую круглую луну. В груди стучало, в животе крутило, а в голове образовалась черная пустыня, которую предстояло наполнить светом.

Только вот откуда его теперь взять, этот свет…

Время шло, Марта не могла понять, как долго она лежит в темноте, но даже в эти минуты она боялась, что кто-нибудь узнает, что мать придет домой, увидит ее и унюхает незнакомый запах, а этого нельзя было допустить. Нового позора Марта не вынесет, и она заставила себя подняться, пошла в кухню, оттуда в ванную, потому что надо было вымыться дочиста; Марта терла себя мочалкой, чуть не обдирая кожу. Когда она оделась, привычные вещи показались ей колючими; черная пустыня внутри все расширялась. Марта выплюнула изо рта ее колкий песок.

Она велела себе действовать, потому что действия спасают от паники. И хотя все движения выполняло ее собственное тело, Марта думала: это немое тело, она мысленно повторяла эту фразу, чтобы хватило сил сделать все необходимое: снять с кровати белье, запихнуть его в таз, выстирать в обжигающе холодной воде. Но это была приятная боль, совсем не такая, как та, которая глухо ощущалась где-то в глубине. Когда она со всем управилась, когда постиранное белье уже висело на веревке на улице, такое белое и бесконечно мокрое (белье сохло долго, несколько дней), Марта стояла рядом и вдыхала запах его чистоты.

Вдыхала запах чистоты и не верила ему.

Затем она продолжила свою жизнь в темноте, о которой не рассказала никому.

Мать вернулась домой, не замечая изменившегося запаха, пожарила рыбу, не спрашивая, откуда та взялась. Мать жевала белое рыбье мясо и не обращала внимания на то, что Марта не жует, не глотает и вообще не очень похожа на живого человека, хотя дышит как обычно.

На следующий день мать расставила мышеловки, и мыши умерли.

Их маленькие тельца распались напополам, точно перезрелые яблоки.

Брат тоже вернулся домой; он уходил по утрам в школу и почти не разговаривал с Мартой. Он смотрел на Марту иначе, чем прежде: так смотрят на незнакомцев или на тех, с кем не виделись очень давно, и Марта понимала, что брат разделяет ее темноту, которая валяется между ними плотно завязанным черным мешком.

Время шло, медленно тянулись недели.

И вот наконец настал день, когда Марта подошла слишком близко к обрыву.

Лиз

Женщина решила сохранить свой дом в целости и разбить что-нибудь другое.

Конечно, она понимала, что так не получится.

Она знала: разбивая что-то другое, она одновременно разобьет себя, а заодно и свой дом, и осколки разлетятся повсюду.

Тем не менее она решила поступить так. Решила отомстить, потому что месть представлялась ей средством обрести равновесие, снова упорядочить мир; решила вернуть все на прежние места тем способом, который казался ей единственно правильным.

Она решила сходить вместе с девушкой на прогулку.

Женщина знала, что каждый день после школы девушка ходит проведать овец. Девушка уже не была школьницей, она готовилась стать учительницей, — ее обучал поселковый староста, и девушка, разумеется, заигрывает со своим наставником, — убеждала себя Лиз; она верила, что Марта строит глазки всем мужчинам, и эта вера облегчала ей жизнь.

Был четверг.

Лиз ждала на тропе, по которой предстояло подняться Марте.

Был четверг, моросил легкий дождь, но воздух был тяжелым и влажным, как в могиле, а солнце никак не могло пробиться сквозь плотные облака.

Лиз увидела Марту. Она ведь совсем еще ребенок, как я смогу причинить ей зло? Но Лиз не передумала, потому что отступать было поздно.

Она уже мысленно провожала девушку до того места, которое заранее выбрала: там не слишком высоко и не слишком низко, девушке предстояло упасть как раз с подходящей высоты. Так, чтобы она не перестала дышать, но так, чтобы ей стало больно и из нее выскользнуло то, что зреет внутри нее. Впрочем, возможно, там ничего и нет.

Лиз хотела только столкнуть, а дальше — как Бог рассудит. Марта подошла к ней и сказала:

— Здравствуйте, Лиз.

— Позволишь составить тебе компанию? — спрашивает Лиз. — Мне будет полезно немного прогуляться.

— Конечно, — отвечает Марта, потому что не может сказать ничего другого.

Они карабкаются по склону и говорят о том о сем: о погоде, о собаках и о свалившемся в яму ослике, которому пришлось отрезать ногу.

— Бедняжка Блэки.

— Да уж. Но звери — существа живучие.

— А как дела у Джона?

Лиз вздрагивает, когда слышит имя сына из уст Марты.

— Хорошо. Растет и с каждым днем все больше походит на своего отца, — отзывается Лиз, и Марта думает о мальчике, который, как ей кажется, не походит ни на кого.

— Ему скоро уже в школу идти, — говорит Марта, а Лиз мысленно заклинает ее: ни слова о мальчике.

— Ну, до этого еще есть время.

Лиз чувствует, как ее ноги замедляют шаг, потому что они с Мартой приближаются к месту, которое она выбрала. Там небольшой обрыв, на обрыве скользкая трава, но оттуда открывается захватывающая панорама; солнце снова пытается пробиться сквозь облака, но эта попытка безнадежна.

Так интересно подойти ближе и поглядеть.

Рассмотреть четко-четко.

Идем, оттуда такой вид, до самого Найтингейла: видны мысли птиц, и крыши домов, и все, что происходит внутри.

Лиз говорит:

— Идем, оттуда такой вид.

И Марта идет.

Марта

На этот раз скрыть темноту не удалось.

Марта забралась в кровать и легла.

Пролежала так две недели, а может, и три. Дни дробились, часы склеивались в один, приходила ночь, всегда приходила ночь, и сон, в котором она была в воде, и крючок протыкал твердые чешуйки на коже. Крючок причинял боль, и все же она хотела остаться под водой и никогда не подниматься сквозь водорослевый ковер на поверхность, где ждет безглазое лицо.

Просто остаться.

Но крючок тянул за плечи, и наступало утро.

Понемногу плохой сон угасал, вдавливался глубже в дно разума. На дне кто-то написал: этого никогда не было, да и что, собственно, произошло? Просто подхватила грипп или другую похожую хворь от пассажиров предыдущего корабля. И охота тебе каждый раз якшаться с этим сборищем незнакомцев? — ворчала мать, но вскоре раскаялась и пыталась утешать своего ребенка, который рух-пул в темноту, но попытки были напрасными, потому что в матери не осталось ни света, ни тепла, ни капли утешения.

Однажды брат подошел к кровати Марты и заговорил совершенно обычным голосом, как будто неприязнь к сестре начисто выскребли из его души. Поставив на колени тарелку с картофельным пюре на молоке, Сэм стал кормить Марту. И Марта начала есть. Каждый глоток был мучителен, но она не сдавалась и глотала, потому что понимала: в противном случае ее ждет смерть.

Марта знала, что Сэм знает правду: ее младший брат разделял с нею все, все секреты, в том числе этот, развевающийся на улице при свете дня. Брат не спрашивал, не обвинял, а только доил корову, варил картошку и острым ножом проверял, готова ли она. Он забыл голоса, которые слышал, забыл белье, которое качалось на веревке много дней, намокая снова и снова.

Казалось, тот дождь не закончится никогда.

Прошло две недели, а может, три, и Марта решила встать. Она поднялась: ходить оказалось трудно, живот болел, голова кружилась, так что Марта вернулась в постель. Что ж за напасть, и чем таким только болели люди с того корабля!

Спустя еще несколько дней Марта снова попробовала встать. Она приказала своим костям и мышцам слушаться, и на этот раз они послушались, и она дошла до двери, а потом выбралась на улицу, надеясь, что больше никогда не вернется.

Марта отправилась на смотровую площадку и стала ждать корабля. Но корабль не появился ни в тот день, ни долгое время после; не появилось никого, кто увез бы Марту прочь.

В одну из суббот она пошла на танцы.

Позволила парню сесть рядом, задавать вопросы, позволила ему вывести себя на танцплощадку, вытащить из ямы стыда. Она увидела парня, а парень увидел ее и начал чинить то, что в ней было сломано.

Но его усилий оказалось недостаточно: из Марты вытекло так много, что другому созданию моря уже не осталось. Море выплеснулось наружу красным и черным, и почему только она не сказала нет.

Морские бобы прибились к берегу, не имея мозгов.

Ничего не выросло, и муж пал духом от безысходности, а еще из-за Мартиного грехопадения, о котором не говорили вслух, ведь его как будто бы не было, да и муж ни о чем не подозревал. Берт недоумевал, что он делает не так: может быть, он плохо любит свою жену? Может быть, ему не следовало жениться на ней? А может, над домом, супружеской кроватью или утробой жены витает проклятие?..

Рыбаки выходили в море, ловили рыбу, работники завода резали ее на куски и раскладывали по банкам. Весна, лето, осень, зима. Тристанцы собирали яблоки, убивали крыс, месяц катился за месяцем, солнце садилось где-то за домом, с каждым днем все дальше. Берт и Марта садились за стол, с каждым днем все дальше друг от друга, они хотели быть вместе, но теперь у них ничего не получалось: они не знали, как извести горечь, в которой мысли увязают, точно мушиные крылышки в дегте.

Как помочь Марте, такой молодой и сильной? Выходит, на самом деле она не поправилась от той болезни?

Снаружи она выгладит невредимой, а внутри нее растет шерсть, окрашенная красными водорослями.

Наконец корабль все же пришел.

Наконец гора распалась так же, как однажды распалась Марта, и теперь Марта стоит на борту корабля и думает о семенах, которые море переносит с острова на остров. Думает о Берте, о последней ночи на острове: она была такой же сладкой и потной, как те ночи в самом начале. А утром все снова прошло.

Берт остался искать мальчика, хотя тот и не сын ему, хотя тот и ненавидит Берта со всей силой своего детского сердца.

Но держит эту ненависть в секрете.

Марта размышляет о мальчике, о том, не выпала ли дверь из петель, о том, не поранило ли мальчика стеклом. Нет, Марта не верит, что Джон в беде: он знает остров, и хотя Джон пришел в этот мир из черноты, в нем пульсирует яркий свет жизни.

Марта отгоняет от себя мысли о текущей лаве и о том, что у мальчика нет огнеупорной кожи.

О том, что у Берта нет одежды, которая защитила бы его от этого мира.

Корабль подплывает к Тристану, но ветер дует с севера.

Марта знает, что это означает; она знает, что Лиз тоже знает, и видит, как та сердится. Но что толку негодовать на ветер, что толку ругать жизнь, которая уносит все самое дорогое, по одному предмету за раз, а потом забирает и самого человека?

Кто-то говорит:

— Поселок выглядит таким мирным и спокойным.

Но все видят, что консервный завод погребен под лавой.

Ближайший к заводу дом постигла та же участь, и Марта чувствует, как что-то под ее ногами рушится: прочный фундамент, на котором она стояла всю свою жизнь, разлетается на куски. Затем Марта вспоминает, что никакого фундамента под ее ногами нет и не было, а было только пористое и расползающееся дно, был дом, в котором ей дали упасть и в котором ей пришлось стать взрослой, хотя она была ребенком.

Простыни так никогда и не отмылись, запах рыбы не ушел, хотя Марта ушла.

Ветер дует с севера, и никто не попадет на берег. Кто-то говорит:

— Делать нечего, придется плыть дальше. Женщина пытается перелезть через перила.

Но ее затаскивают обратно на борт, прижимают к нему.

Ей говорят:

— Расслабься.

— Все образуется.

— Мальчик найдется.

Корабль ждет, но ветер не меняется, и дальше уже ждать нельзя.

Они продолжают путь.

Напоследок Марта видит холм, который поднимается из склона вулкана, точно прорвавшееся сквозь кожу сердце.

11

Англия, октябрь 1961

Ларс

Проснувшись воскресным утром, я чувствую себя более одиноким, чем небо.

Странно: Ивонн рядом нет. Она всегда спит дольше моего.

Опускаю ноги на пол, который пышет холодом. Иду в кухню, уверенный, что Ивонн сидит за столом, обхватив пальцами горячую чашку; я мерзну, — скажет она и плотнее закутается в тонкую шерстяную кофту.

Несу ей кофту потолще.

Но Ивонн в кухне нет, посуда с остатками ужина лежит в раковине.

Я мою посуду, разогреваю вчерашнюю еду в духовке и ем прямо с противня.

Ивонн заявляется домой ближе к вечеру. Слышу, как неторопливо она разувается у двери, стараясь отсрочить нашу встречу.

Затем Ивонн встает в проеме между прихожей и кухней, а я встаю в проеме между кухней и гостиной и спрашиваю:

— Где ты была?

Она проводит рукой по волосам и отвечает, что ходила гулять.

— Прогулялась до луны и обратно?

— Сначала по магазинам, потом по берегу.

— Ты никогда не бываешь на берегу, — говорю я. Это правда: Ивонн ненавидит ветер и однообразие волн.

— Ну, а сегодня побывала. Я и не знала, что на это требуется отдельное разрешение, — отвечает она и входит в кухню.

Присутствие Ивонн причиняет боль и заполняет время. Ее власть надо мной подобна влиянию магнитных полей на птиц: я подчиняюсь ей столь же инстинктивно и безусловно.

— Не требуется, — качаю головой. — Ведь это я вынудил тебя переехать сюда, а значит, ты вправе делать все, что тебе вздумается.

Ивонн замирает посреди кухни и смотрит на меня так, словно бросает нож.

— Это еще что за новости? Я хоть раз на что-то жаловалась?

— Вслух — нет. Твоя тактика — молчаливое обвинение.

— Не выдумывай. Если тебя мучает чувство вины за то, что произошло в твоей жизни до меня, я ничем не могу тебе помочь. Но взваливать все на мои плечи не надо.

Ивонн разворачивается, идет к кухонному шкафу и достает стакан. Открывает кран, даже не проверяя пальцами температуру воды, потому что знает: перед нею все двери распахиваются сами, все складки на ковре расправляются, а стакан, который она выпивает до дна, наполняется вновь.

— Я ничего не взваливал на твои плечи, а лишь поддерживал тебя за них. В одиночку ты бы не справилась.

— Откуда тебе знать? По-твоему, до нашей встречи я вообще не жила?

— Ну почему, жила, еще как жила. Вместе с разными денежными мешками, один другого толще.

— Катись к чертям! — Ивонн резко ставит стакан на стол. — Если ты недоволен тем, что я гуляю одна, — не знаю, что и сказать. Если ты вдруг не заметил, здесь, в Англии, женщины имеют право ходить по улицам одни. Тебе, конечно, это может показаться чересчур прогрессивным.

— Катись сама к чертям. В полном одиночестве. А если понадобится помощь, папочка тебя спасет.

Опять этот взгляд-нож: он даже острее предыдущего.

— Спасет, не сомневайся. Кстати, меня мой отец никогда не бросал.

С этими словами Ивонн выходит в коридор, и в воздухе остается только ее запах. Цветов и чего-то затхлого, наподобие водорослей, выросших в горшке.

Мгновение спустя этот запах тоже исчезает.

Во вторник я сижу в тесной подсобке нашего магазина и читаю газету.

На своей половине комнаты хлопочет Ивонн. Букеты у нее получаются красивыми и аккуратными, но все остальное, к чему она прикасается, превращается в хаос.

Внешняя простота Ивонн обманула меня. В душе этой женщины толпятся неведомые мне сущности — рыбы со стальными костями. Я не знаю Ивонн и не понимаю, что удерживает ее рядом с другими людьми.

Что удерживает ее рядом со мной?

Мы ведь почти не разговариваем с воскресенья.

Моя подозрительность возвела между нами стеклянную стену: мы смотрим сквозь нее, каждый со своей стороны, и не можем прикоснуться друг к другу. Я не знаю, можно ли пройти через эту стену не повредив кожу, и не понимаю, стоит ли вообще пытаться: мне надоели цветы, я задыхаюсь от пыли и песка, которые проникают глубоко в конструкцию дома, отчего доски скрипят по ночам.

Все же, когда я думаю о жизни без Ивонн, мою грудь словно бы сжимают каменные тиски. Я вдруг начинаю тосковать по ней, по ее пальцам, в которых живет инстинкт, но в тот миг, именно в тот самый миг, когда я решаю подойти к Ивонн и заговорить, сказать, что буду любить ее даже тогда, когда ее веснушки утонут в мелких морщинах, я переворачиваю страницу газеты и вижу заголовок.

Извержение вулкана на острове Тристан-да-Кунъя: местные жители эвакуированы.

Перечитываю эти слова много раз и начисто забываю о стеклянной стене, которая еще мгновение назад была для меня важнее всего в жизни. К нёбу поднимается ужас, имеющий рыбный привкус: такой же ужас стоял у меня во рту, когда я был под водой и не знал, выберусь ли наверх.

Прежде я ни разу не встречал названия своего острова на страницах английских газет. Но сегодня вижу его и недоумеваю: что же такое могло случиться?

Извержение вулкана. Слова звучат неправдоподобно, в голове возникают жуткие картины: лавовые струи взлетают к небу, по камням течет огонь. Но эта гора знакома мне с детства, я вырос на ее склонах, я заглядывал в спящий глаз ее кратера.

Неужели гора могла так поступить?

Все годы, что я себя помню, она спокойно отдыхала.

Как плохо, что я не там. А не там я потому, что разрушил все вот этими руками. Потому что одни поступки приводят к другим поступкам, и порядка уже не изменить.

Корабль не заставить возвратиться в бурные воды.

Впрочем, кажется, все остались живы: о жертвах в статье не сказано. Наверно, лава изверглась на другую половину острова, туда, где живут только тюлени, птицы да пара одичавших кошек, — или, возможно, извержение получилось не таким разрушительным, как те, о которых сообщали в других выпусках новостей и которые я мысленно накладываю на свой родной остров — такой знакомый, четко очерченный и настоящий.

Сложно представить себе всю эту красно-черную массу, обволакивающую зеленые поля. Еще сложнее представить себе ужас людей в тот миг, когда все, что они считали незыблемым, вдруг предательски рушится.

Земля.

Их эвакуировали, но куда? Они не смогут жить ни в одном другом месте.

В Кейптаун, говорится в газете. В Кейптаун дожидаться дальнейших указаний.

В газете говорится: на материк отправились все жители острова, за исключением мальчика, который потерялся в ночь извержения вулкана, и двух мужчин, которые остались искать его. Им на помощь вышло судно. Однако остается неизвестным, можно ли причалить к острову в текущих условиях.

Мальчик, который потерялся на острове? Рыбный привкус ужаса во рту делается невыносимым, хотя я пытаюсь думать, что этот мальчик — не Джон.

Тем не менее я знаю: это он. Я знаю самовольную натуру своего сына, которому опять пришло в голову то, что может прийти только ему.

Но этот поступок слишком велик, слишком дерзок даже для него; и вообще, как он мог потеряться на своем родном острове?

И где Лиз?

Как Лиз согласилась уехать без сына?

Но ведь я же уехал.

Мысли прерываются, когда Ивонн открывает дверь подсобки, заглядывает внутрь и сообщает:

— К тебе покупатель.

При виде моего лица Ивонн пугается. Поворачивается к двери, что-то говорит, затем подходит и садится рядом со мной.

— Что случилось? — спрашивает она. В ее голосе звучит осторожное тепло.

— Вот… — указываю на газету. — Это произошло по моей вине.

— Что?

— Я уехал, и это произошло.

— Ларс, что?

Протягиваю газету Ивонн. Она читает статью, кладет газету на стол и вздыхает:

— Мне очень жаль. Но твоей вины тут быть не может. Это просто нелепо.

— Я поеду туда, — отчеканиваю, понимая, что иначе поступить нельзя.

— Не говори глупостей. Ты ничего не можешь сделать.

— Я могу сделать больше, чем другие. Они не знают острова. Не знают укрытий, где любит прятаться Джон.

— Джон? Тут не сказано, кто этот мальчик. Там что, больше мальчиков нет?

— Нет. Таких нет.

— Тебе нужно успокоиться, — произносит Ивонн, и я вскипаю от ярости.

Все близкие Ивонн живут тут, в своих домах, где посуда смирно стоит на полках, а стены — на фундаментах. Какое право она имеет так говорить?

— Давай ты не будешь торопиться с решением? Хотя бы пару дней, — не сдается Ивонн. — Может быть, мальчика отыщут. И потом, поездка туда займет много недель.

Она права: поездка будет долгой, да и стоит ли вообще в нее пускаться?

Возвращаться в бурное море…

Хватаю чашку с кофе и разбиваю ее о стену.

Струйки медленно текут к полу.

Впервые в жизни находчивая Ивонн не знает, что сказать.

А я хватаю газету и выхожу из магазина.

На берегу штиль, волны отдыхают. Я смотрю на тихую мерцающую гладь моря и думаю: а вдруг это другой мальчик, из какой-нибудь большой семьи?

Ведь так справедливее, когда семья лишается одного из многих, а не единственного, правда? Впрочем, бесполезно ждать справедливости от жизни или от острова-вулкана, где ветер издавна смывал детей с мостков в море, а спускающийся с гор ливень уносил мужчин в последнее плавание. Но ни мужчины, ни дети, ни женщины, падавшие с тропинок, на самом деле никуда не исчезали, потому что для нас смерть и жизнь — это не два отдельных мира: для нас время не заканчивается смертью, а остается неизменным и на поверхности, и на дне, и в небе, где звезды втыкаются в живот; в конце концов, каждый из нас станет не чем иным, как маленькой точкой на огромном куполе времени.

Мы не очень-то важны для этого мира.

Но почему же нам даны сердца, для которых не является преградой ни время, ни пространство?

Я должен что-то предпринять.

Серый горизонт слегка покачивается, влага впитывается в кожу головы и разъедает ее.

Тут осень, а там в разгаре весна: тристанская весна, ее глупый ослепительный свет, такой острый, словно его вырезали ножом из бумаги. А сейчас этот нож завис в воздухе, покачнулся и упал: разумеется, это произошло весной, разумеется, гора проснулась весной и распахнула свой глаз, а ведь лава глубоко внутри нее так долго оставалась неподвижной. По крайней мере, мы верили в это, ведь надо же было во что-то верить, вот мы и верили в землю под ногами, прекрасно понимая, что от нее можно ожидать чего угодно.

И вот нас предали. Нас, говорю я, хотя знаю, что меня там нет, что я и сам предатель. Я беглец, но все же стою на берегу того же океана, держа под мышкой газету, на одной из страниц которой знакомые слова выстроились в ужасающие цепочки.

Кейптаун для тристанцев слишком велик, города беспощадны и полны болезней, с которыми их организм не справится. Они подхватят воспаление легких, попадут под машину, потому что не умеют смотреть по сторонам, разобьют лицо о стеклянные двери, потому что не заметят их.

Я боюсь, что над ними будут насмехаться.

Боюсь, что их разлучат друг с другом: если это случится, они не выдержат, потому что они как большая семья, как муравейник. Иначе им просто не выжить.

Если бы я только мог защитить их.

Но ведь я не защитил даже того, кого должен был защитить в первую очередь, — того, кто лежит один в своем укрытии, без отца и без матери, считает звезды и дает имена птицам, а те уносятся ввысь на тяжелых крыльях.

Мне нужно узнать про свою семью.

Надеюсь, еще не слишком поздно.

12

Кейптаун, октябрь 1961 г.

Лиз

Когда Лиз видит мужчину в первый раз, она ничего не чувствует.

Она провела на корабле четыре ночи и четыре дня, и каждая ночь и каждый день подводили ее ближе к точке, где все останавливается.

Лиз пытается быть пустой, но корабль продолжает плыть, волны колотятся о его бока, а люди стучатся в дверь каюты. Уходите, говорит Лиз; она хочет побыть одна и не может видеть людей, которые сочувственно смотрят на нее, делают вид, что понимают, но не понимают и не уходят.

Наконец убираются все, кроме Элиде.

Она приносит Лиз печенье, хлеб и немного красного вина.

— Выпей, это тебе Пол передал.

Вино печет нёбо, но на мгновение утишает боль.

— Все образуется, — говорит Элиде и отворачивается.

Лиз смотрит в окно на ясное рассветное небо и пытается быть пустой, но у нее не получается.

На пятый день она спускается с корабля на берег. Островитяне ступают на твердую землю, точно пугливые собаки, и на них тотчас наезжают большие черные видеокамеры. Тристанцы заглядывают в их любопытно вытаращенные объективы и видят отражения своих лиц.

— Как вы себя чувствуете?

— Вы когда-нибудь видели автомобили?

— А дома с бетонными стенами?

Им задают вопросы, и они приветливо помахивают хвостиками. Затем их увозят из порта на автобусе (увозят на автобусе, — с изумлением повторяет про себя Лиз), катят по городу, показывают им новый мир, помогая забыть старый.

Островитяне вертят головами по сторонам, от волнения не произнося ни слова.

Автобус притормаживает, и Дэвид говорит Лиз:

— Идем, нам нужно сойти здесь.

Остальные едут дальше. Дэвид и Лиз входят внутрь высокого квадратного здания, забираются в какую-то коробку со стальной дверью и цифрами на стене. Дэвид нажимает на кнопку с цифрой, коробка вздрагивает и едет наверх.

— Не бойся, — успокаивает Дэвид, когда Лиз хватает его за руку.

Лифт замирает, издавая длинный металлический лязг; этот звук словно ударяет Лиз в переносицу. Дверь отъезжает вбок, Лиз и Дэвид выходят в узкий коридор и идут мимо кабинетов до самого конца. Там, у последней двери, их ожидает какой-то мужчина.

— Прошу, входите, — приглашает мужчина и кладет теплую руку на плечо Лиз.

В кабинете стоит большой тем ный стол, загромо-жденный кипами бумаг и фотоснимков, а за столом сидит другой мужчина. Он постарше того, который встретил Лиз и Дэвида в коридоре. Лиз смотрит на более молодого мужчину и ничего не чувствует; она оглядывается вокруг и видит, что все в этой комнате угловатое и нескладное. Затем она смотрит на мужчину постарше, очки которого подняты налов. Зачем он так их поднимает?

— Добро пожаловать в Кейптаун, — приветствует мужчина, и голос его доносится издалека, словно с Луны.

— Сразу расскажу, что нам известно о ситуации на текущий момент, — продолжает он. — На Тристан направили корабль, и пару часов назад он подплыл к острову.

Лиз вся подается вперед.

— Но ему необходимо дождаться подходящего ветра, — уточняет мужчина, и Лиз подвигает к себе стул, ножки которого скрипят. На ее лице горит вопрос.

— Движения на берегу пока не замечено, — отвечает мужчина на ее немой вопрос, — но команда спасателей — люди опытные, и они сделают все, что только смогут. Прочешут каждый уголок острова.

Но консервный завод погребен под лавой, — думает Лиз; она знает, что женщина рядом с нею думает о том же.

Да, радом с Лиз сидит еще одна женщина. Марта.

— Консервный завод погребен под лавой, — произносит вслух Марта, а Лиз мысленно заклинает ее: молчи.

Чиновник за столом растерянно переводит взгляд с Лиз на Марту.

В разговор вступает Дэвид:

— Да, лава накрыла завод и соседний с ним дом, но после этого она больше не двинулась с места.

— Спасатели сделают все, что только смогут, — повторяет мужчина за столом и опускает очки на переносицу: так он выглядит более внушительно. А еще он выглядит так, словно на лице у него есть теплая улыбка, хотя сейчас он и не улыбается; тепло выжидательно притаилось в уголках его рта, и Лиз видит это.

— Прошу вас положиться на мои сведения, — твердо произносит мужчина. — Обещаю, как только у нас появятся новости, мы немедленно известим вас.

— Спасибо, — кивает Дэвид.

— И это все? — спрашивает Лиз; но почему ее голос такой тихий?

— Лава не остановилась, — говорит Марта, и никто не знает, что ответить.

Когда они снова выходят на улицу, Лиз смотрит на здания с острыми углами, на машины с закругленными краями, на беззаботно гуляющих людей. Смотрит и не верит, что сможет когда-нибудь разговаривать с этими людьми так, чтобы они поняли ее, а она — их, хотя говорить они будут на одном языке.

Ей нужен только ее сын, больше никто.

Даже Ларс не нужен — она вздрагивает от этой мысли, потому что Ларс был нужен ей всегда, с тех пор, как она себя помнит.

А теперь ей нет до него дела.

Ларс умер; но даже если нет, даже если он жив, он боится однообразия, боится стать таким же, как все.

Лиз вспоминает руку молодого мужчины на своем плече.

Вспоминает улыбку, притаившуюся в уголках губ мужчины постарше, и понимает: эта улыбка — самое настоящее из всего, что она успела увидеть в Кейптауне.

Тристанцы всегда верили в то, что видят. Вот и сама Лиз однажды стояла на родном острове, восхищаясь пейзажем, и говорила мужу: даже если Тристан взорвется…

Она не знала, откуда пришли эти слова.

Но они остались в ее ушах как заклинание, они просачивались в сны и в медленные дни, а потом разлетелись на осколки, подобно стакану, в который врезался большой кулак.

Всего одна ошибка.

А после нее — сплошная темнота.

Марта

Солнце колет Мартины глаза, точно тупая игла.

Воздух тут не такой, как на острове: он спертый, им трудно дышать. Марта скучает по ветру, с которым сражалась всю свою предыдущую жизнь.

Капоты машин переливаются оттенками красного, синего и зеленого, но это совсем не тот зеленый, к которому она привыкла. На витринах магазинов ровными рядами стоит множество товаров, назначения которых Марта не знает.

Она знает, что ей следовало бы думать о Берте, ей следовало бы снова любить Берта так, чтобы он чувствовал ее любовь и вернулся к ней. Сколько времени утекло с их последней встречи — неделя, тысяча морских миль; они уже так далеко друг от друга, что Марте следует остановиться, и когда она останавливается, ее разум вдруг раскрывается, как большой парус в бурю.

А затем схлопывается обратно.

Марта идет дальше.

Смотрит на людей в безрукавной одежде, по-звериному обнажающей их шерсть, слышит их крики в голове. Она чувствует, что ее одежда по-прежнему пахнет подвалом и пометом, она хочет новую одежду, хочет зайти в магазин, посмотреть продавцу в глаза и сказать: мне нравится зеленый цвет, мне нравится прикосновение шелка к коже.

Такие желания она испытывает впервые в жизни.

Внезапно Марта понимает, что карта в классной комнате относилась к этому и другим большим городам, к этим улицам, таким же настоящим, как все то, что она оставила на острове.

Мир повсюду такой же настоящий, как и на Тристане.

Над городом возвышается серая горная стена, а над нею покачиваются белые облака.

Лиз и Дэвид, идущие далеко впереди Марты, кажутся до смешного маленькими.

Марта догоняет их, они втроем доходят до кирпичного дома, возле которого Дэвид просит женщин остановиться. Он открывает входную дверь и ведет их по коридору в большое помещение со столами и скамейками. Тристанцы сидят там и негромко переговариваются. По сравнению с прохожими на улице они выглядят как люди из мира прошлого.

Кажется, в комнате собралось множество марионеток с оторванными ниточками.

Лиз

Лиз голодна, но не может даже думать о еде.

Держа тарелку на коленях, она сидит у стены и смотрит на свои руки с тонкой кожей и просвечивающими сосудиками. Лиз не понимает, как люди выдерживают то, что уготовила им жизнь.

Как можно выдержать то, что сначала твоя корзина полна фруктов, а затем пуста? Лиз слабая, хрупкая женщина, такой она была всегда, и вся ее сила — это напускное. Она обращается к другим с немой просьбой о том, чтобы ей помогли стать крепче, но делает это так, что другие ничего не замечают.

Лиз такая сильная, — говорят другие.

Лиз так тяжело, — говорят они, — но она непременно справится.

Почему муж уехал?

Хорошо, что уехал ее муж.

Кусочки мяса остывают на тарелке. Кажется, что они двигаются.

А не чей-то другой.

Лиз поднимает взгляд и видит, что к ней подходит Пол.

Пол останавливается перед нею: от него пахнет потом и птичьим жиром.

— Лиз, что, еда невкусная? — спрашивает он. Почему от него все еще несет жиром?

Неужели его жена не стирала на корабле одежду?

— Тебе обязательно нужно есть, — уговаривает Пол. — И тебе, и всем остальным.

— Это Элиде тебя прислала? — спрашивает Лиз хриплым голосом. — Не припомню, чтобы ты был таким заботливым.

— Возможно, ты не все знаешь обо мне, — отвечает Пол и улыбается, обнажая черную дыру там, где когда-то был зуб.

— Возможно. Но сейчас, пожалуйста, оставь меня в покое.

Лиз опускает голову и снова видит мясо: оно остановилось, словно плоть мертвеца, — внутренне содрогается Лиз и тотчас понимает глупость этой мысли. В другой раз она могла бы даже посмеяться над собой.

— Вы были в той конторе? — спрашивает Пол. — Что там сказали?

Когда же он наконец уйдет.

— Ничего. Они ничего не знают.

— Уверен, спасатели сделают все, что только могут.

— А если этого окажется мало?

— Ну, будем надеяться на лучшее.

— Легко тебе говорить. У тебя-то никто не пропал, — говорит Лиз и кивает в сторону Элиде, которая пристально смотрит на них из противополож-ного угла комнаты. Дети собрались вокруг нее, точно у костра в лагере.

— Ты несправедлива, — говорит Пол.

— А ты ждешь справедливости? — вскидывает брови Лиз. — Я вот уже давно перестала ждать.

— Понимаю, тебе тяжело, но от желчности точно не сделается легче.

— Что ты об этом знаешь, — цедит сквозь зубы Лиз.

— Может быть, и ничего. Я просто пытался помочь тебе.

— Не трать времени понапрасну, — отзывается Лиз и со стуком ставит тарелку на скамейку рядом с собой.

Пол поднимает руки — грязные, большие и как будто совсем лишенные сосудов. Затем берет с тарелки кусок мяса и съедает его, не отводя взгляда от Лиз.

Дэвид

Когда посуду уносят, Дэвид просит тишины.

К его удивлению, все разом замолкают, но Дэвид понимает: это еще ничего не значит. Он уже изучил характер тристанцев и знает, что им свойственно молчаливое сопротивление. Они предпочитают оставить мотыгу в земле и уйти, не сказав ни слова.

Дэвид поднимается на приступку, вытирает со лба пот (в комнате жарко, как в теплице летним днем) и начинает рассказывать. Их разместят тут, в пустых комнатах этого здания. На несколько ночей, возможно, на неделю.

До тех пор, пока не придет корабль.

Куда поплывет корабль?

В Англию.

В Англию?

Да. Там вас примут с распростертыми объятиями. Вас уже ждут.

Но там холодно.

Вам дадут теплую одежду.

Там болезни, от которых мы можем умереть.

Вам сделают прививки.

Где мы будем жить?

Вам дадут жилье.

Что мы там будем делать?

Мы непременно что-нибудь придумаем.

Что?

Пока не знаю.

А там опасно?

Не опаснее, чем здесь.

А там есть море?

Есть.

Может быть, не совсем рядом, может быть, не совсем такое, как дома, но есть. Дэвид никогда не понимал этой привязанности островитян к морю и все гадал, как можно любить то, что готово убить и разлучить людей в любую секунду.

Тристанцы начинают растерянно перешептываться. Дэвид смотрит на них, смотрит на людей, вместе с которыми жил на краю света, вдали от бульвара, на котором стоит двухэтажный дом, где остались его вещи, его волосы на подушке, его носки под кроватью и бледная улыбка в зеркале… А еще теплица во дворе: интересно, поливал ли кто-нибудь цветы?

Он смотрит на островитян и хочет защитить их, но сам понимает, что это невозможно. Не мир открыт сейчас перед ними, а они открыты перед миром. Дэвид может найти корабль, может найти тристанцам жилье в Англии, но рано или поздно он бросит их и вернется к своей жизни, какой бы она ни была.

К Дэвиду подходит Лиз: эта женщина носила поверх одежды броню печали уже тогда, когда Дэвид только приплыл на остров. В тот день солнце невообразимо раскалило синее небо и зеленые склоны; оно слепило так, что связующие линии между людьми делались невидимыми.

В тот день Дэвид ступил на черный песок и забыл о белом.

Лиз встает перед ним, поднимает лицо и говорит:

— Я не поеду.

Ее голос звучит строго и четко, как крик буревестника (или приона? Дэвид так и не научился различать птичьи голоса).

— Лиз… — начинает Дэвид, но Лиз останавливает его и повторяет свои слова решительнее прежнего.

Все тристанцы оборачиваются в их сторону.

Молчаливое сопротивление, — думает Дэвид. — Вот оно, во всей своей красе.

Он видит, как другие смотрят на него.

Словно он только что ударил эту женщину.

Марта

Марта не устраивает никаких сцен.

Она привыкла к тому, что другие устраивают: вот и сейчас другие кричат, горячатся, а Марта сидит молча, смотрит по сторонам и видит детей и взрослых, видит все их поступки — и хорошие, и плохие. Поступки сгущаются в пар и оседают на стенах мелкими каплями; если люди будут внимательнее, они увидят в этих каплях самих себя.

Увидят Англию и все, о чем раньше только читали в письмах.

Они сойдут на берег в порту, расположенном далеко на севере, но Марта не сойдет. Она не получит ни прививок, ни жилья; она вообще не знает, что она получит, что у нее заберут, в каком порядке это будет происходить.

Марта вспоминает отца, который хотел уехать и не вернуться.

Отца, который стоял в дверях и любил жизнь больше смерти, пока однажды не переменил своего мнения.

— Пойду лодку чинить, — сказал отец, надел сапоги и вышел за дверь. Он знал, что выходит за дверь в последний раз и что дети, которых он вынудил прийти в этот мир, узнают, что такое голод и другие невзгоды.

Отец знал это, но ушел: поднялся на скалистый уступ и все разрушил.

Спустя две недели он выплыл на берег горой изъеденной распухшей плоти. Его завернули в мешки. Влага проникала сквозь ткань, на дно тачки натекла лужа. Когда никто не видел, Марта погрузила в нее ладонь.

От пальцев запахло крабами.

Плоть легко погрузилась в твердую землю кладбища.

Мать не плакала, ветер поднял черную вуаль с лица и обнажил сухие глаза. Земля к земле, пепел к пеплу, — сказал пастор, а Марта хотела поправить: море к морю, но она была маленькой и промолчала, а потом они пошли домой.

Мать смотрела в окно и забывала слова молитвы.

Дети ощущали очертания собственных тел, как края мебели, и только по взглядам друг друга понимали, что по-прежнему остаются в живых.

Дэвид

Корабль подвернулся внезапно. Это английское судно, далеко не так хорошо оснащенное, как то, голландское, отправлялось в путь в ближайшие дни, а британские власти хотели как можно скорее переселить островитян в безопасное место, встроить их в налаженную систему.

Дэвид стоит на борту и машет, утешает отъезжающих, хотя некоторые из них по-прежнему относятся к нему с опаской. Бесцеремонность предыдущих поселковых старост сделала тристанцев пугливыми, но Дэвид повел себя иначе: он никого не заковывал в колодки, не вскрывал писем и не пытался изменить обычаи острова, так что многие островитяне прониклись к нему доверием.

Он провел на Тристане три года, но так и не научился грести, как Пол, не научился узнавать направление ветра, как Джон, и не выяснил, почему Марта и Лиз (которым он выхлопотал разрешение остаться) стоят на берегу так далеко одна от другой, как будто между ними встрял кто-то третий. Женщины ведь обычно поддерживают друг друга, — недоумевает Дэвид, — а они почему-то нет; эта мысль посещала его много раз, но он никогда не допытывался у других островитян, в чем причина размолвки между Лиз и Мартой. Дэвид понимает: у тристанцев есть секреты, которых ему не откроют.

Он так и не сумел стать одним из них. Он и не стремился к этому. Но он научился понимать их и знает, что для них нет ничего важнее дома, а внешний мир — это место по ту сторону их сердец; что легкая жизнь их не завлечет, потому что они всегда будут скучать по своим картофельным участкам и по чувству, которое испытывают в тот момент, когда достают из шкафа последнюю банку персиков и вонзают зубы в подслащенную фруктовую мякоть.

Тристанцев много раз пытались выселить с острова.

Дэвиду сказали: «Нужно вывезти их оттуда. Рассказывай всем, как хорошо живется на материке». Дэвид и рассказывал, пока не заметил, что все эти попытки оборачиваются исключительно против него самого.

А вот вулкан одним грозным приказом сумел добиться того, что не удалось короне и всем ее подданным.

Дэвид возвращается в Англию вместе с двумястами пятьюдесятью девятью людьми, но домой едет только он один.

13

Англия, октябрь 1961 г.

Ларс

В тот миг, когда я вижу, как Ивонн с пустым, точно небо после дождя, взглядом танцует по гостиной, я окончательно понимаю: мне надо уехать.

Уж это-то я умею.

Возвращаюсь домой, захожу в гостиную и замечаю на столе стакан для воды. Из него пили вино. Рядом с ним бокал для вина, из которого пили воду, и цветы, в вазу с которыми вылито содержимое заварочного чайника. В воздухе витает аромат бергамота.

Плечи Ивонн оголены, и когда она поднимает руки, между юбкой и блузкой показывается светлая кожа, напоминающая желтоватый, сильно перезрелый фрукт.

— Уезжай, уж это-то ты умеешь, — цедит Ивонн сквозь зубы, машет рукой и притопывает ногами по полу.

Кажется, в этом топоте нет никакого ритма, но, полагаю, в ее голове он все-таки звучит.

— Понял, — отвечаю я и прохожу мимо нее в спальню.

Вытаскиваю из-под кровати чемодан. Он пыльный и пустой, и лишь слабый запах лосьона после бритья напоминает о жизни, которой я намеревался жить.

Я не привык к этому запаху.

Не стал таким, как хотела Ивонн, а она не стала такой, как Лиз. Но на время мы сблизились, стали друг для друга единственными в мире: такие прикосновения, как те, которыми обменивались мы, встречаются не чаще, чем птицы сталкиваются в небе.

Теперь это недолгое время осталось позади, а близость распалась на отчуждение и воспоминания. Это причиняет боль. Боль отречения.

Складывая вещи, я слышу, как Ивонн вскрикивает, ударяясь коленом о край стола. Думаю о синяке, который появится на ее ноге, о том, как он будет менять цвет, посветлеет, а потом исчезнет.

Бросаю в чемодан рубашки, обувь, из которой сыплется белый песок. Слышу за спиной тяжелое дыхание: Ивонн прислоняется к дверному проему и прижимается к нему холодной щекой, прищуривая глаз, чтобы все происходящее казалось менее правдоподобным.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на нее, но взгляд встречает только неподвижные цветы в вазе с коричневой водой.

Дверной проем пуст.

Я не стал сломя голову кидаться в путь в тот же день, когда прочел статью в газете. Еще не одну и не две ночи я спал рядом с Ивонн, проводил дни, глядя на женщину, которая околдовала меня. Ведьма. Я считал Ивонн ведьмой и яростно стискивал руками ее спящее тело, чтобы выжать из него колдовские силы.

Время отправки ближайшего рейса до Кейптауна я выяснил без труда. Куда сложнее оказалось разобраться в том, что же там сейчас происходит. Я не верил, что тристанцам разрешат надолго остаться в Кейптауне: они подданные другой страны, их кожа скорее темная, чем светлая, и у них нет ни пенни денег.

Наконец мне удалось связаться с журналистом, написавшим ту статью об извержении вулкана, которую я прочел в газете. Он посоветовал мне связаться с кейптаунским чиновником, которого назначили заниматься делами островитян.

Придя на почту, я заказал дорогой межконтинентальный звонок. Когда меня соединили с тем чиновником, сквозь скребущий шум в трубке я назвался журналистом и попросил своего собеседника сообщить последние новости. Он ответил, что три человека по-прежнему числятся пропавшими без вести.

Корабль, направленный на их поиски, стоит перед островом, но к берегу пока не подплыть.

Все остальные тристанцы взошли на борт судна, которое повезет их в Англию, — точнее, почти все: две женщины, родственницы пропавших, пока остаются в Кейптауне.

Две женщины?

Назвать их имена он отказался.

Я тоже не собирался называть своего, но пришлось, иначе чиновник не сообщил бы мне главного. Так что я произнес свое имя (оно звучало чужим, как будто я только что придумал его) и рассказал, что давно уехал с Тристана. Я пояснил, что оставил семью поличным обстоятельствам и теперь поличным обстоятельствам хочу узнать, не пострадали ли мои близкие.

Собеседник помолчал. Работница почты украдкой смотрела на меня. Человек на том конце провода решил поверить мне и проговорил вслух то, что я уже и так знал.

Но когда женские имена прозвучали в моих ушах, я почувствовал, как что-то со свистом вонзилось в меня, причиняя нестерпимую боль — более острую, чем крючок, застрявший в ладони, более оглушительную, чем весло, ударяющее по голове.

Трубка едва не вылетела из моей руки. Я поблагодарил за сведения, сообщил, что мальчик — мой сын, и попросил чиновника не рассказывать о моем звонке этим двум женщинам.

Они могут разволноваться, а волнения у них сейчас и так предостаточно.

Не говорите им ничего.

— Хорошо, — пообещал чиновник. — Вы намерены и дальше отсутствовать?

— Наоборот, скоро поеду в Кейптаун. А пока, пожалуйста, позаботьтесь о них.

Опять тишина.

— Делаем все, что только можем.

— Как и все мы, — сказал я. Назвал корабль, на котором приплыву, и положил трубку.

Я сижу в поезде, пейзажи скользят за окном, точно незнакомцы, которых я не хочу подпускать к себе. Которые не дадут мне прощения.

Не трогайте меня, не тратьте времени: в ответ вы получите только боль.

В зеленом домике на берегу живет женщина, она подтвердит мои слова.

Впрочем, я не знаю, где сейчас Ивонн. Она исчезла, вышла за дверь раньше, чем я успел собрать чемодан, потому что она не останется одна, не будет просыпаться с пустыми руками в зябком доме на берегу холодного моря. Она была не такой, как та, другая, которая осталась.

Она обрамляла лицо локонами не для того, чтобы быть красивой в моих глазах; ее волосы светились сами по себе.

Безусловно, Ивонн сумеет прожить и без меня: найдет утешение, потому что мир любит утешать таких, как она. Может быть, она ушла туда, где была в тот день, когда сказала: я гуляла по берегу.

Я забуду ее.

Я никогда не забуду ее.

Поезд прибывает на следующую станцию. В вагон входит женщина, садится напротив меня. У нее молодое лицо, но усталый и спокойный взгляд пожилого человека. «Интересно, — размышляю я, — у нее всегда было такое лицо? Уже в детстве, когда она играла на берегу и хотела быть взрослой?»

Женщина бросает на меня взгляд, и я отвожу свой. Внезапно вспоминаю о том, о чем успел позабыть благодаря Ивонн: я тут чужой.

Когда Ивонн смотрела на меня, в ее глазах никогда не было недоверия или страха, а только любопытство и привязанность, позднее — любовь, безусловная, как сила притяжения.

Но в конце концов в них появилась пустота.

Может быть, мы неверно понимали любовь, потому что, если бы мы понимали ее верно, она не рассыпалась бы на части? Она откололась от груди, как куски нагретого на солнце ледника, и мы сбежали от проблем, от которых так и не сумели избавиться. Я хотел сбежать от чувства вины, но так и не сумел, я носил его на спине, точно большую черную собаку. Собака царапала кожу, ее когти росли, а притворство выскребает душу человека изнутри, подобно маленькому, остро заточенному ножу.

Я все еще люблю тех, кого бросил, хотя с тем же успехом мог бы любить эту женщину, сидящую передо мной.

Мне хотелось бы упасть в ее объятия и молить о прощении.

Потому что прощение нельзя получить силой, его можно только вымолить.

Но сначала надо пережить тишину.

Пережить дорогу, долгую и темную дорогу до города, где женщина сидит у подножия Столовой горы и ждет сына.

Сына, но об этом я пока не думаю.

С такой раной на сердце сложно продолжать путь.

Поезд прибывает в портовый город, я встаю и мысленно прощаюсь с женщиной, которая сидит напротив.

Желаю ей счастливого пути, а она смотрит на меня с печалью во взгляде. Она стала взрослой, но все еще носит в душе безымянную надежду.

Увижу ли я такую же печаль в глазах Лиз? Согласится ли она встретиться со мной взглядом хотя бы на миг? Вспомнит ли, каким я был прежде, когда она пришла и стряхнула с меня присохшую чешую? Лиз обладала необычайной силой и решительностью, а все вокруг нее было ломким и тонким льдом.

На пристани ветрено, воздух проходит через меня, будто через окно, которое забыли закрыть.

Я не знаю, что будет дальше с моими односельчанами.

Что они почувствуют, когда ступят на эту пристань, в эту страну молочных бутылок и маленьких птиц? Хороший ли прием их ждет, понравится ли им панированная рыба? Может быть, они проворно наденут на ноги жесткую обувь из тонкой кожи и будут шагать по нагретому солнцем асфальту и по тонкому зимнему льду так легко, как будто живут в городе с самого рождения?

Может быть, это я человек, который не умеет ничего другого?

Тот, кого следовало защитить.

Тот, кто не получит прощения, потому что никогда не попросит его.

14

Тристан-да-Кунья, октябрь 1961 г.

Джон

Тут жарко.

Влажно и жарко, как в подводной пещере, куда не дотягивается взгляд Господа.

Что мне делать — спускаться или замереть на месте в ожидании чуда? В Библии чудеса происходят все время. Если по воде ходить можно, то, наверно, и по лаве тоже?

Я видел, как рыбацкие лодки уплывают вдаль, видел, как птицы улетают ввысь, протыкая дырки в облаках.

Все живое сбежало.

Лава течет по другой стороне горы, но не сменит ли она направление в скором времени? Если лава захочет, она сможет отсечь тропу, которая ведет вниз, в поселок, — туда, куда мне нужно пробраться, потому что в последний раз я видел жизнь именно там, да и собака точно умчалась туда.

Беглянка, предательница, как и все остальные.

Надо было просто заложить окно камнями, зарыть тачку в землю и сжечь чемоданы, чтобы отец остался. И мама снова стала бы легкой, смеющейся, хотя не знаю, была ли она вообще когда-нибудь такой.

Хватит фантазировать.

Пора подняться и оставить сокровище — да-да, скоро я поднимусь, совсем скоро, сначала только перестану трястись.

Думать — думаю, а делать не делаю, — говорил я когда-то.

Какая глупость.

Ребячество.

Время идет и в то же время стоит на месте. Я покачиваюсь в пустоте вместе со звездами, вместе с тремя королями, которые притягиваются друг к другу, но никогда не сталкиваются. Они смотрят друг на друга и всегда видят одно и то же: ту же спину, ту же развевающуюся в темноте мантию; все всегда происходит в одно и то же время в одном и том же порядке, и они не падают.

Впрочем, пора перестать рассказывать небылицы и верить в сказки. Нужно двигаться в сторону поселка, потому что близится вечер, а с приходом темноты вокруг станет еще темнее. Может быть, кто-то ждет меня внизу, дышит и сдерживает огненную массу, готовую стечь вниз по склону.

Небо приобретает серый оттенок, вот только неясно, что окрашивает его в этот цвет — надвигающиеся сумерки или же дым от вулкана.

Нет, об этом думать нельзя.

Нельзя смотреть вправо, где все стало черным и красным, нельзя смотреть на склон горы, из которого торчит новая гора; надо просто идти. Воображать: сейчас солнечный день, я спускаюсь по знакомой тропе в поселок, скоро будет готов ужин. Не забудь вытереть ноги! — крикнет мама из кухни; я зайду в прихожую и почувствую запах бульона и жира.

Дохожу до плато, откуда хорошо видно наш поселок, и вижу, что консервный завод погребен под лавой.

Лава накрыла дом, стоявший по соседству с заводом, и если она продолжит в том же духе, то накроет и тропу, и луг по другую сторону тропы, после чего очень быстро доползет до скальной стены, и тогда путь вниз будет отрезан.

Смотрю на дорогу и слышу мамин голос: даже если Тристан взорвется. Почему мама так сказала? Почему вошла в дом через окно, хотя дверь была открыта?

Тропа уже отрезана.

Через луг, кажется, еще можно успеть.

Пылающая река струится и блестит; это самая прекрасная и ужасная река, по которой не проплыла бы ни одна рыба. Рыбьи плавники почернели бы, жабры слиплись в комок, а сердечко остановилось; потому-то все живое сбежало отсюда, даже самые глупые твари сбежали отсюда.

Я один на острове, который превратился то ли в ад, то ли во врата рая: завтра я съем там яблоко.

Завтра я увижу там отца, а может быть, свет будет таким ярким, что и не увижу, а лишь почувствую знакомое присутствие, уловлю запах рук, в которые влетела смерть. Пальцы отца лягут на мои волосы, ушам станет щекотно, и я засмеюсь.

Глаза начинают понемногу различать цвета и формы, и я понимаю, что это не фантазия и не сон: навстречу мне движутся две человеческие фигуры.

Берт

В таких местах люди не остаются.

Это ловушка, медленная гильотина, единственное место, где мне хочется быть. Марта понимала это: Марта, наблюдающая за червяком на кухонном столе, Марта на новых белых простынях и на борту «Тристании», — она счастлива, когда в жизни хоть что-то происходит.

Грудь сдавливает, по щекам катятся горячие слезы, но в то же время она улыбается — я знаю ее, знаю ее так, как никого другого.

Но что причиняет ей боль?

Это единственное, чего я о ней не знаю.

Что-то внутри нее было надломлено уже в самом начале, и я не сумел починить этого. Не смог вычистить гниль. Нам вручили подарки, которых мы не хотели, персиковое дерево одиноко росло во дворе, ветер проносился сквозь его ветки и ударялся в окно.

Марта смотрела на мальчика, сидящего на детском стульчике, и говорила себе: он мог бы быть моим сыном, но мои руки пусты.

Глупый мальчишка, смелый мальчишка, он никогда не мог бы быть моим сыном. Он ненавидит меня, ненавидит таких, как я, и любит таких, как Марта: они кажутся мягкими, но могут выдержать все что угодно.

Мы искали мальчика в Козьей долине и в Готтентотском ущелье, но там его не оказалось, и этого следовало ожидать, ведь он не ходит проторенными дорожками.

Надо было послушать Сэма, который предложил пойти к пещере возле Цыганского оврага, но я не послушал, не поверил, что кто-нибудь отважился бы пойти на ту сторону горы, ведь там обитает смерть, а не надежда, как на противоположном склоне.

Наконец мы направляемся к пещере. Идем по безлюдному поселку и останавливаемся у Перекрестка трех камней: отсюда виден консервный завод и дом Тильды, которых больше нет.

Дома Сэма больше нет.

— Сэм… — вздыхаю я, но он только отмахивается и шагает дальше.

Нам приходится огибать лавовое поле, из которого, точно рука утопающего, поднимается дымовая труба.

У подножия оврага мы видим мальчика. Он кажется маленьким. Может ли человек казаться таким маленьким?

Мальчик стоит наверху, смотрит на дом Тильды и полагает, что тоже сгорит.

Смотрит на консервный завод, но не видит его: не видит банок с бездыханными, разрубленными на куски рыбами.

Когда мальчик замечает нас, на мгновение он замирает на месте, а затем бежит. Вскоре мы видим, что его путь отрезан, что между нами заструилась река, через которую не переплыть; она течет не быстро и не медленно, а именно с той скоростью, которая ей подходит.

— Он не успеет, — говорит Сэм, но мальчик несется изо всех сил, бежит так, словно к его ногам прилипли звезды.

И я тоже пускаюсь бегом, хотя знаю, что у меня нет ни быстроты, ни энергии, которые есть у мальчика: пусть я не стар годами, но уже успел высохнуть и потрескаться.

Просто на мою долю выпало больше испытаний, чем другим.

— Быстрее! — кричит Сэм, а сам не двигается с места. Он оценивает свою жизнь дороже, чем мою, и я понимаю его.

Я — ровный и тусклый свет.

Все эти годы Марта тлела рядом со мной, как зажигательный шнур, как бомба.

Ей всегда требовалось много, больше, чем я мог дать, и я давал ей все, чтобы она могла загореться и вспыхнуть. Но настал день, и у меня не осталось ничего, кроме оболочки, которая скукоживается на солнце.

Марта. Берт.

И сердечко посередине.

Я хотел сжечь подарки, хотел отомстить, но не знал, кому и за что, а теперь уже поздно.

Надо спасать мальчика.

Он близко, еще ближе, вот сейчас: он протягивает руки.

Поднимаю мальчика на руки. Он невыносимо тяжелый: то ли его кости сделаны из свинца, а сухожилия из железа, то ли в его голове именно в это мгновение родились все мысли мира.

Сокровище.

Оно нашлось, оно облепляет мою шею и плавится.

Волокна наших мышц слипаются, кровь перетекает из моей артерии в его, кровь такая горячая, что это невозможно себе представить.

Это можно только почувствовать.

Падая, я слышу, как вокруг меня рассыпаются золотые монеты.

А дальше вижу только ослепительный свет.

15

Кейптаун, ноябрь 1961 г.

Марта

Когда корабль с Джоном и Сэмом на борту причаливает в Кейптауне, Марта вспоминает об овцах.

С них все и началось: с копыт, под которыми сперва была земля, а потом лишь воздух; овцы превратились в огненные шары и погрузились во чрево вулкана. Марта видит их мысленным взором, в то время как перед ней по трапу спускается мальчик, который перебирается из своего укрытия туда, где плавящиеся камни до него не дотянутся.

Навстречу новым опасностям: навстречу своей матери.

Мальчик держит за руку молодого мужчину.

Сэм в новой одежде, Марта такую не помнит: на брате чистая рубашка и прямые брюки, которые не пузырятся на коленях, как все предыдущие штаны Сэма; тем не менее он держится в своей прежней манере, старается двигаться незаметно, хотя сейчас это невозможно, ведь гавань забита людьми и любопытно вспыхивающими огоньками фотоаппаратов.

Мужчина и мальчик спускаются по трапу. Вскоре их лица превратятся в простые черные пятна на страницах газет: это будут жалкие пародии, — проносится в голове у Марты, но затем она вспоминает, что настоящих лиц вообще не существует. Лица меняются, руки делают в одни дни одни дела, а в другие дни — другие, ненависть поселяется там, где должна была быть любовь, на месте заботы появляется разрушение, а смерть приходит туда, где предстояло родиться жизни.

Марта мотает головой, стряхивая с себя видения. Что толку сейчас думать об этом.

Что толку думать о тех, кого поглотила земля, ведь сейчас рядом с нею снова окажется брат, рядом с нею снова будет человек, который видит, потому что смотрит.

Сэм подходит к ней, и у всех на виду они вцепляются друг в друга и обретают то, что потеряли. И Марта отгоняет от себя все дурные мысли.

Она хотела бы взять Сэма за руку и увести его прочь, затеряться в беззаботности улиц и показать брату гору, которая возвышается над городом, точно непоколебимое серое божество.

Но Сэм герой, и сейчас ему необходимо сосредоточиться на вопросах журналистов: он в центре внимания, ведь он отыскал мальчика, который потерялся на острове, и привез его сюда целым и невредимым.

Мужчина говорит: Я просто не мог смотреть, как мальчик сгорает на моих глазах.

Нет, мы не голодали.

В кладовых было достаточно еды.

Мы переходили из дома в дом, наблюдали за лавой.

Она стекла в море.

Море стало белым, как молоко.

Когда лава остановилась, она застыла и больше нам не угрожала.

Было тихо.

Было невыносимо тихо, и мы ждали корабль.

Корабль пришел, и мы ждали, когда ветер переменится, и наконец он переменился.

В тот день мы покинули наш дом, остров-призрак, остров сокровищ, и оставили третьего человека на его милость.

Третьего, слышит Марта, потому что у Берта нет имени.

Берт никогда не хотел уезжать, вот он и не уехал.

Надо быть осторожным в своих желаниях; вот, значит, как оно бывает, когда мечты сбываются, — эти слова повторяются в голове Марты, словно эхо прежней жизни, той, где овцы были невредимыми, а другие существа гибли.

Джон

Люди смотрят на меня как на существо, свалившееся с небес.

Они жаждут услышать мою историю, повторяют: ну и мальчик, какой смельчак, видят во мне то, чего на самом деле нет. Может быть, вся жизнь во внешнем мире такова: люди видят в других то, что хотят видеть, а затем поступают, опираясь на увиденное?

Мама стоит у трапа и выглядит постаревшей. Съежившейся. Не знаю, в чем причина — то ли в том, что все вокруг нее такое большое, то ли в том, что, потеряв меня, она пережила череду темных дней. Но сейчас я сделаю последние шаги ей навстречу, день прояснится, и мама обнимет меня так сильно, будто я — единственный мальчик на свете.

Она спросит, здоров ли я, и я кивну, потому что кости мои целы.

Марта смотрит на меня как на незнакомца. Она стоит рядом с Сэмом и видит, что я — чудовище, ребенок и взрослый в одном лице; от такого существа лучше держаться подальше: даже если оно попытается сделать что-то хорошее, оно причинит вред. По-другому оно не умеет.

Существо отвечает на вопросы чужим голосом:

— Нет, мне было не страшно, нет, небо не было черным.

Если бы они видели белизну, которую мы несли на своих плечах, точно зверя с острыми когтями, они не задавали бы таких вопросов.

— Не задавайте таких вопросов, — говорит кто-то: это мужчина, который стоит возле мамы. — Мальчик устал, он проделал долгий путь, — добавляет мужчина, и люди расступаются, и мы проходим мимо них, и они смотрят на меня и видят всё неправильно.

Только в машине мой голос присоединяется обратно к лицу, и только там мама отпускает мою руку.

Как здорово быстро двигаться. Удобно устроиться на сиденье и глядеть на ограду гавани, прямоугольники контейнеров и тянущиеся мостовые краны, затем сам город, дома, рекламные щиты, машины, людей, цветочные клумбы; все гудит и шустро скользит мимо нас.

Пять дней я смотрел на море.

Пять дней спал в качающейся кровати, просыпался и спал, глаза распахивались и снова закрывались. Иногда веки были холодными как лед, а иногда горели, и тогда я кричал.

Никто не приходил.

Сэм спал в своей каюте и смотрел свои сны, а по утрам наши глаза встречались, только чтобы быстро отвернуться в сторону. Я все время чувствовал на себе пристальные взгляды: первого помощника, уборщицы, куриного желтка, когда мы сидели за завтраком и пытались есть.

Мама не знает, что я делал.

Я не знаю, что делала мама, но сейчас она теплая и сидит рядом со мной, хотя все вокруг движется. Я опускаю голову на ее плечо. Гляжу на затылок мужчины, который ведет автомобиль, и внезапно мужчина оборачивается и улыбается мне влажными глазами.

Затем снова смотрит вперед, потому что мы направляемся именно туда.

Лиз

Сидящий рядом с матерью Джон напоминае теплого лавового зверя.

Или звезду, колючую и горячую: Лиз знает, что Ларс учил сына различать звезды. Помнит вечер, когда отец и сын лежали на траве и показывали пальцами на небо.

Лиз вышла из дома и увидела их, нахмурилась при мысли о грязи на штанах, о мокрой траве, тихо попеняла мужу. Сам замерзнет и сына простудит. Да и пятна с одежды не отстираются.

Но в голосе мальчика звенело счастье, и она не стала им мешать.

Повернулась к ним спиной, ушла в дом и заполнила своей любовью все его комнаты.

Теперь она сидит, обнимая лавового зверя. Он родной и в то же время совсем чужой; он видел такое, чего Лиз не видела.

Она напоминает себе, что ущерб получился не таким уж значительным, что все могло бы быть куда хуже, островитяне могли бы сейчас смотреть с небес на Африку или на корабль, плывущий в Англию без новых пассажиров. Но, к счастью, остальные тристанцы находятся на борту этого корабля, а Лиз с сыном сидят в машине, чувствуют ее движение, слышат рокот мотора и понимают, что всё еще живы.

Лиз не думает о том, кто именно причинил этот ущерб: и так понятно, что это гора обратила островитян в бегство, сбросила их со своих склонов и показала, что таится на дне ущелья.

Лиз смотрит на затылок мужчины, сидящего впереди.

Смотрит на город, который уже не кажется ей таким враждебным, на незнакомых людей, которые уже не причиняют ей боли своим безразличием.

Сын здесь, он в безопасности, у него маленькое горячее сердце. Лиз гладит Джона по волосам и спрашивает:

— Ты спишь?

Машина останавливается перед светофором, и мужчина, который сжимает руль так сильно, что костяшки пальцев белеют, оборачивается и говорит:

— Мальчик спит.

Мужчина улыбается Лиз, и та отвечает на улыбку, чувствуя на щеках жар.

Марта

Три недели спустя

Ослепительно яркое солнце давит наголову Марты так сильно, что ей опять приходится закрывать глаза.

Затем она открывает их, осторожно и медленно. Стоит ужасная жара, и другой погоды не предвидится: пульсирующее небо оставалось ярко-синим весь долгий день.

Марта заспалась. Она идет в кухню и размышляет, чего бы поесть: возможно, пока хватит и легкого перекуса. Сэм вернется с работы и приготовит еду. Марта вполне могла бы готовить сама, но стоит ей начать что-то делать, как Сэм забирает у нее нож и говорит: сядь и сиди спокойно.

Сэм говорит больше, чем прежде, как будто те картины, которые он стер из памяти, освободили место для слов, или же тут, в другом месте, брат и сам стал другим.

Во внешнем мире. — Марта распахивает окно.

Зной вдавливается в лицо. Она вспоминает слова врача: старайтесь хорошо питаться, заботьтесь о себе, как бы тяжело ни было на душе.

Неужели она никогда не перестанет скорбеть?

Она знает, что Берт умер, но не знает, как все произошло. Никто не рассказал, а она не спрашивает.

Марта не верит в другие миры, в небеса, где трава зеленая, а луга все время в цвету. Она не представляет себе Берта, излучающего яркий свет. Из глаз Берта исчез весь свет, от него осталась только пустота. Ее нельзя увидеть или потрогать. Она просто ощущается и тем самым причиняет боль, а от боли нельзя отгораживаться, ее надо прожить и дать ей ослабнуть.

Это Марта знает, это она умеет. Отец научил ее.

Боль слабеет.

Краски города уже не колют глаза так же остро, как поначалу.

Под окном проходит молодая женщина, примерно ровесница Марты. Серьги в ушах женщины покачиваются на солнце, каблуки цокают по асфальту, дон-доонн, слышит Марта в голове и жмурится.

Думает о том, как косяк рыб плывет по морю из холода в тепло и от тени к свету. Один косяк в череде тысяч других.

Лиз

Три недели спустя

Лиз одета в слишком длинное платье из слишком плотной ткани.

Она сидит в парке, чувствует, как пот течет по телу, и представляет его себе в виде молочно-белых капель мороженого, которые стекают по руке сына.

Или в виде воды вдоль берега в те минуты, когда мимо острова проходил корабль и она пыталась прыгнуть.

Ей не дали упасть.

Джон слизывает с вафли последний подтаявший кусок. Вытирает рот ладонью и показывает матери свои липкие руки; Лиз достает из сумки носовой платок. Им с сыном необходимо быть чистыми, незапятнанными, сделаться такими же, как прочие люди в этом парке, и тогда им позволят остаться.

Нельзя сказать, что Лиз всей душой полюбила этот город и не скучает по тем, кого увез корабль, — конечно, она скучает, она тоскует по их жестам, которые были ее жестами, по улыбке, которая осталась на ее губах. Но при этом она не сомневается, что приехала домой.

Джон встает и идет к мусорной урне. Лиз не понимает сына: зачем он спрятался? Зачем покинул мать и полез в пещеру один в такой день, когда любой на его месте руками и ногами вцепился бы в другого человека?

Лиз полагала, что знает своего ребенка, но, оказывается, знала его лишь отчасти.

Теперь ребенок возвращается к матери, улыбается ей; в городской одежде он выглядит чистым и собранным. Тревожный запах моря уступил место запаху земли и травы.

Вскоре Лиз видит мужчину, который выходит из-за фонтана и приветственно машет рукой. Лиз машет ему в ответ, и внезапно ей становится легче дышать, как будто невидимый дождь только что прополоскал воздух и вымыл из него всю духоту.

— Здравствуйте, — заговаривает мужчина, приближаясь к ним. — Как сегодня ваши дела?

— Хорошо, спасибо, только очень жарко. Словно мы в Африке.

Мужчина улыбается.

— Хотите мороженого?

— Спасибо, — отвечает Лиз, — но сын уже съел одно, а мне не нужно.

— Еще как нужно! Какой вкус вам нравится?

— Не знаю… Никогда не пробовала.

— Не пробовали?! Ну, тогда сейчас самое время.

Мужчина убегает к киоску, прежде чем Лиз успевает что-то сказать.

Снова с шеи на спину ползет пот, он щекочет. Лиз прислоняется к спинке скамейки.

Спустя несколько минут мужчина возвращается с двумя порциями мороженого.

— Я купил мальчику еще одно, — поясняет он. — Такой смельчак этого точно заслуживает.

Лиз благодарит и думает о том, что мужчина прав: Джон — отчаянно смелый мальчик; Лиз не понимает, как у нее мог вырасти такой сын. А еще она не понимает, почему мужчина просто не присядет на скамью и не поделится новостями, которые принес.

Мужчина присаживается.

— Тут такое дело… — начинает он, и Лиз тотчас настораживается. — В Англии очень обеспокоены происходящим. Власти спешно ищут место, где вас могли бы разместить. В смысле, не вас, я хотел сказать… что место нашлось. Старая военная база, нечто вроде маленького поселка. Там хватит жилья для всех. И для вас тоже, если вы желаете поехать.

— Но… — говорит Лиз и ощущает, что скамейка закачалась.

— Но если вы желаете остаться? Да, я задал этот вопрос от вашего имени. Вы можете и дальше жить в квартире. Однако через некоторое время за нее придется вносить арендную плату. Вам понадобятся деньги. Понимаете?

Кивая, Лиз замечает, что забыла о мороженом, которое тает и течет по ее рукам, трясущимся от облегчения.

— Клубничное, — произносит мужчина, указывая на мороженое. — Попробуйте. Обдумайте всё и потом сообщите о своем решении.

Лиз ест мороженое, ощущает во рту холодное утешение и кажется себе смешной, когда высовывает язык.

Слышит, как ее сын произносит:

— Мама хочет остаться.

16

Кейптаун, декабрь 1961 г.

Джон

— Мама хочет остаться, — сказал я тогда в парке. А вообще я разговаривал мало.

Людям трудно выносить молчание, но в моем случае они мирятся с ним, считая, что у меня травма и что на меня нельзя давить. Хотя вообще-то я с малых лет больше молчал, чем говорил.

На Тристане, когда мы с Сэмом искали еду, мы играли в морских пиратов. Притворялись, будто остров нам чужой и мы не знаем людей, которые там живут: так нам было легче есть их хлеб, спать в их кроватях и не тосковать по ним, хотя мы все равно тосковали.

Мы смогли догнать их.

А Берт не смог.

Мы не говорили о нем, это было невозможно, слова были слишком маленькими, и мы играли, пусть не очень хорошо, но все же.

Гора замолчала, птицы улетели, а собаки — в том числе та, что была со мной в яме, — одичало расха живали по дорогам поселка. Затем, ведомые голо Дом, они забрались на гору. Больше мы их не видели.

Безжалостно яркая весна давила на наши головы, и ей не было дела до того, что на острове остались только двое, что сейчас груз этого слепящего света, который прежде распределялся на две с лишним сотни людей, несем лишь мы с Сэмом.

Мы смастерили наглазники.

Перелезали через стены и заборы, и я забирался на все деревья, на которые раньше забираться было запрещено.

Сэм не разрешал мне только одного — прятаться. Мы держались вместе, меняли дома, рылись в шкафах и искали утешение в вещах: перебирали принадлежности для шитья, старые конверты от писем. Дни проходили за днями, собачий вой по ночам не давал забыться, и мы лежали без сна в потной темноте.

Однажды утром Сэм увидел корабль.

Он встал у окна в наглазниках набекрень и смотрел на меня единственным видимым глазом.

— Корабль, — только и сказал он.

И мы стали ждать.

Мы знали, что спасены: нас поднимут на борт, нас будут кормить, нам дадут новые носки, и нас будут любить сильнее, чем прежде, потому что мы выжили, хотя находились на шаг от смерти.

— Но ведь мы все находимся на шаг от смерти каждую секунду своей жизни, разве не так? — спросил я у Сэма, а он уставился на меня со странным выражением на лице.

На третий день мы почувствовали, что ветер меняется.

С того дня, как мы увидели корабль, мы жили в моем родном доме (Сэм прибрал кровать, смыл с нее вонючую серость). И вот на третий день мы почувствовали изменение. Посмотрели друг на друга, затем на флюгер во дворе: он указывал в том направлении, которое мы уже угадали.

Придя на берег, мы смотрели на лодку, мечущуюся по волнам, и думали: да не так же! Ну почему они так неправильно гребут?

Наконец спасатели добрались до суши, вытащили лодку на камни большой бухты и перевели взгляды на малую, которой больше не было.

И когда они подняли головы, то увидели новый вулкан, который выполз из склона старого вулкана. Я ощутил гордость, ведь это наш остров воздвиг еще одну гору. Мне даже казалось, что мы с Сэмом собственноручно вылепили ее.

Хотя, конечно же, я прекрасно понимал, что наши обгорелые руки слишком малы для этой работы, что нас всего двое, хотя должно было быть трое. Спасатели тоже поняли это и почувствовали запах смерти.

Сэм направился им навстречу. Я ждал поодаль, я закрывал уши, чтобы не впускать в них человеческую речь, и слушал море: я вдруг расслышал его по-настоящему, различил шум, который можно было бы забрать с собой, хотя до этой минуты он казался мне привычным и не отличался от тишины.

Безголосые рты раскрылись, мужчины стали подзывать меня к себе. Но они были чужими, они были слишком далеко, а я прятался в пещере. Я не знал, где мама, не знал, где отец, а эти незнакомцы не представляли себе, как сложно двигаться, если однажды твое тело уже плавилось, словно монета.

Оно не расплавилось.

Оно разрушилось как-то по-другому, потому что иначе я зашагал бы, приблизился бы к ним, но я не мог.

И тогда Сэм…

Подошел ко мне…

Встал передо мной, взял меня за руки и отвел мои ладони от ушей.

— Джон, нам надо идти, — произнес он.

Оказалось, это очень просто, не сложнее, чем птице полететь на крыльях ветра: я поднялся на борт корабля и отправился в путь.

Лиз

Лиз садится на жесткий деревянный стул у себя на кухне, потому что мужчина, тот самый Оливер, который знакомит их с городской жизнью, настойчиво попросил ее присесть, выслушать его, ровно дышать и положить руки на стол.

— Я должен кое о чем тебе рассказать, — говорит мужчина, и Лиз смотрит в окно, за которым замерло неподвижное солнце.

— Да, слушаю, — отвечает Лиз.

Она поднимает руку, обхватывает солнце большим и указательным пальцами и сжимает его, словно апельсин. Но на стол не проливается ни капли сока.

— Твой муж здесь.

Лиз отпускает солнце.

— Ларс? — спрашивает она; имя мужа перекатывается во рту, точно острый камень.

— Да. Он приехал в Кейптаун.

У камня вкус извести и пепла.

— Он увидел в газете статью об извержении вулкана и приплыл сюда.

— Откуда?

— Из Англии.

Лиз издает один из тех звуков, которые издают люди, когда они растеряны, как звери, и забывают слова.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — участливо спрашивает Оливер.

Лиз машинально кивает, как будто ее шеей двигает пружина.

— Он хотел бы встретиться с вами. Завтра, если вам удобно.

— Удобно, не удобно… Я ведь считала, что он умер.

— Он очень даже жив.

— Что я ему скажу? Молодец, что вернулся? Твой сын ждал тебя?

— Вряд ли тебе придется говорить много. Скорее всего, говорить будет он.

Лиз гадает, что ей скажет Ларс, какой рассказ покажется ему достаточно длинным.

А впрочем, возможно, этот рассказ получится совсем коротким: поезд опоздал, Ларс не попал на корабль и снял номер в гостинице. Встретил в вестибюле женщину, обычной внешности, совсем не роковую красотку. Но Ларс разглядел в ней что-то такое и остался рядом с нею. Время шло, морские течения меняли свои маршруты, а женщина стояла у окна и смотрела на дождь.

Чем больше кораблей покидало гавань, тем легче Ларсу было отпускать их.

— Отпускать их, — произносит Лиз вслух, и Оливер смотрит на нее, как на ребенка, запутавшегося в сказке, которую сам сочинил.

Оливер

Утром того же дня, когда Оливер пришел навестить Лиз, он встречал в гавани ее мужа.

— Они что-нибудь говорили обо мне? — спросил Ларс.

Казалось, мужчина испытывает страх, но не такой, как другие островитяне, с которыми успел познакомиться Оливер. Ларса пугала не обстановка вокруг, а что-то внутри себя.

Оливер солгал ему:

— Нет, не говорили ни слова. У них и без того было слишком много забот. Столько всего нового свалилось на их плечи.

Теперь страшно самому Оливеру.

Он видит, как нервничает Лиз, чувствует, какую власть муж по-прежнему имеет над нею, и что тут удивительного? Они ведь прожили вместе не один год, и связь не разорвалась, даже когда мужчина уехал.

Муж забрал себе большую часть ее души, сложной, как многоэтажный дом: в этом доме есть комнаты, которые, живи Лиз в более совершенном мире, наполнились бы добром и светом, но сейчас в них тесно от ила и осадка обид, и если бы Оливер только мог, он протянул бы к Лиз руки и вычистил из нее все плохое.

Ему не хочется и близко подпускать к ней этого мужчину; у Оливера не укладывается в голове, как Ларс мог так поступить со своей семьей. Просто взять и уехать. Оставить женщину в тесных комнатах, обречь сына на ожидание, лишить его детства. И если человек все же решается на подобное, если он уезжает вот так, он не вправе требовать, чтобы все стало как прежде.

Но, разумеется, Оливер знает, что жизнь сложнее, чем какой-нибудь гроссбух.

Он чувствует себя маленьким.

Прошлое есть у каждого, но почему прошлому Лиз потребовалось тащиться сюда?

Собственное прошлое Оливера умерло: его жена закрыла глаза и больше уже не открыла их. Яркие больничные лампы и халаты врачей были белыми — возможно, этот цвет помогает тем, кто вскоре уйдет, заранее почувствовать себя на небесах.

Такие мысли бродили в голове у Оливера.

Мысли не причиняли ему боли, однако все, что имело отношение к прикосновениям или пульсациям, покалывающим под кожей, стало для него чужим. Так продолжалось годами, холод ощущался всюду, любой пейзаж виделся Оливеру в траурной рамке, кабинет зарастал пылью и папками, а сердце погружалось все глубже вовнутрь, и Оливер не понимал, как вернуть его на прежнее место.

И вот однажды в кабинет вошла женщина с острова-вулкана. Оливер почувствовал, что внутри нее искрит электрический ток: пусть провода подключены неправильно и потрескивают, но ток бежит по ним прямо к сердцу Оливера. Он ощутил ее прикосновение, хотя женщина и пальцем до него не дотронулась, ощутил электричество, хотя лампы не горели, а солнце гладило затылок, точно теплая звериная лапа.

Ему захотелось улыбнуться, но ситуация их знакомства не располагала к улыбкам. Ситуация была ужасная: женщина потеряла все и не знала, получит ли что-нибудь обратно, не знала, есть ли у нее хоть малая надежда на счастье.

— И это все? — спросила она при первой встрече. Оливер не ответил.

Теперь женщина получит все обратно, если только протянет руку.

Но ее рука ровно лежит на столе и не двигается.

Джон

— Ларс? — слышу из-за двери, когда они думают, что я ничего не слышу.

Они думают, что я в своей комнате, занимаюсь своими делами и молчу. Я и вправду молчу, но это не означает, что я закрылся: я просто слушаю, смотрю и расставляю по порядку все услышанное и увиденное, после чего надеюсь, что порядок не нарушится снова.

Я не верю своим ушам, потому что мама никогда не произносит имени отца.

Мы научились жить не произнося его имени, научились еще тогда, когда были дома и полагали, что иначе жить нельзя. Но мы жили, день ото дня пустота в душе сжималась или заполнялась другими делами, а потом мы оказались тут и встретились с новыми людьми, огромным количеством людей, которые произносят разные слова — кто приветливые, кто плохие.

Оливер часто навещает нас и показывает нам город. Он водил нас в бассейн, где женщины в маленьких цветных костюмах ходили вдоль бортика, а мужчины смотрели. Когда женщины, мужчины и дети плавали в бассейне, мне казалось, что я вижу перед собой громкоголосых белокожих рептилий. Было трудно поверить, что палящее над бассейном солнце — это то же солнце, что и дома; было невозможно поверить, что мама — это мама, когда она сидела с голыми ногами на полосатом матерчатом стуле и пила через соломинку оранжевый напиток.

Он хочет встретиться с вами.

Завтра.

Я чуть не запрыгал от счастья.

Отец возвращается!

Мы рассмотрим звездную карту до конца!

А сейчас я стою за дверью и безуспешно пытаюсь представить себе отца, его ноги на этом пыльном ковре, шершавость его рук, его голос, звука которого я не помню.

Еще я не помню его запаха: я могу передать его словами, но слова — это неправда, в отличие от аромата цветов или вида маминых дрожащих рук в тот день в парке. Или очков Оливера, которые вечно перебираются с переносицы на лоб.

Мама открывает кухонную дверь, видит меня и пугается. Она сердится в первый раз с тех пор, как я вернулся к ней: она опять привыкла ко мне, она недовольна мной, потому что, хотя я молчу, это не мешает мне быть там, где не следовало бы.

— Джон, что ты тут делаешь? — спрашивает она.

Ее глаза выглядят нечеткими, будто их занавесили марлей.

Лиз

Лиз стоит в дверном проеме и смотрит на лицо сына, которое напоминает лицо Ларса: те же соразмерные черты, тот же дерзкий взгляд и круглые торчащие уши, простое прямоугольное лицо.

Сын пошел в отца не только внешностью, но и манерой говорить: его голос звучит похоже, он делает в речи такие же длинные паузы, которые подчас оказываются финальными.

Сын молчит. Как будто его лишили языка.

Лиз поворачивается в сторону кухни, видит склоненную голову, потемневшую от пота шею, и внезапно ей кажется, что кто-то взял ее сердце в руку и сжал его.

Оливер водил их в бассейн, хотел порадовать их, показать им бассейн с поручнями, которые поднимались из воды, точно подъятые луки.

Лиз и Джон не решились спуститься в воду вместе с остальными посетителями.

Они сидели на террасных стульях и смотрели за бассейн на море, которое выглядело таким неправдоподобно ярким, что Лиз подумала: наверно, где-то в открытом море стоит большая белая машина, которая тщательно полирует волны, и только после этого они подплывают к берегу чистой бахромой.

Лиз нравилось, как мужчина смотрит на нее: с желанием и в то же время нетребовательно. Мужчина не подходит слишком близко, не пугает, — он подошел близко лишь однажды, на лестнице, вечером того дня, когда они ходили в бассейн.

Мужчина терпел молчаливость ее сына, не волновался из-за того, что мальчик всегда выглядел так, словно витает в облаках. Вот и в бассейне, когда сын помешивал сок соломинкой, но забыл выпить его до конца, мужчина сказал: «Ничего страшного, этот сок уже нагрелся, возьмем другой» — и улыбнулся так, что Лиз, а следом и Джону захотелось улыбнуться в ответ, и вскоре они сидели и улыбались все вместе, а Лиз чувствовала на нёбе кисловатый цитрусовый вкус.

Чувствовала полированные волны на пальцах ног и гладкое покрывало неба над головой.

И вот теперь в ее жизни снова возникает Ларс, и все тяготы, связанные с ним, с новой силой прилипают к рукам Лиз именно в тот миг, когда она только начала разжимать пальцы, исстрадавшиеся от этого многолетнего груза. Разве она недостаточно долго таскала эти тяготы в своих руках? Разве не имеет права порхать вдоль бортика бассейна легко, как бабочка?

Но Ларс приезжает, он уже здесь.

Если он надеется на прощение, об этом не может быть и речи.

Если на любовь… Лиз не знала, осталась ли в ее душе любовь, которой она могла бы делиться. Она считала, что любовь слишком сложна, или, возможно, слишком сложны поступки, на которые люди идут ради нее, все те ужасные поступки, к которым любовь подталкивает людей, после чего они уже не чувствуют своих рук.

Как же Лиз не хватало того ощущения, когда они сплетались воедино: мир словно бы превращался в мягкую землю.

Но в день извержения вулкана мужа не было рядом с нею.

Ларса там не было, Оливера тоже, и ни одному из них не понять чувств Лиз, ведь они не видели, как гора сходит с ума, остервенело плюется желчью и выдавливает из бока своего единственного сына.

Сын у Лиз тоже был, но и его она не удержала рядом с собою. Она уснула в той хижине, чувствуя тепло сына рядом с собой, а когда проснулась ночью, то почувствовала другое тепло и решила, что это тепло ее сына.

Как она могла ошибиться?

Сын снова молчит и находится не там, где следовало бы.

На кухне сидит рухнувшая глыба.

Затем глыба встает, подходит к Лиз и желает сил. Не прикасается, не смотрит, прячет глаза от взгляда Лиз, точно от внезапно зажегшегося яркого света.

Когда Оливер уходит, в ушах Лиз еще долго раздаются его шаги и слова: твой муж. Как странно они звучат. «Как наивно было считать, что Ларс принадлежит мне, — пеняет себе Лиз, — что он принадлежал мне еще в те времена, когда я знала, чем он занимается в течение дня, знала, как он выглядит, когда спит: он выглядел как тюлененок, потерявший мать».

Этой ночью Лиз спит одна: она ворочается в кровати, а наполненные дымкой сновидения парят над нею. Мутные фигуры поднимаются к потолку и опускаются обратно, перехлестываются и открывают свои ярко-оранжевые рты.

Из дымки появляется грубое мужское лицо: его черты словно вырубили топором и выдолбили долотом.

Лиз не уверена, чего ей хочется сильнее: взять ножик и заострить черты этого лица или просто приложиться к нему своим лицом и не отпускать, пока наступающее утро не принесет ей ответа.

17

Кейптаун, декабрь 1961 г.

Ларс

На часах раннее утро, а я лежу с открытыми глазами и пытаюсь представить себе, каково это. Когда земля под тобой дрожит.

Интересно, эта дрожь затрагивает только тело, как в те минуты, когда занимаешься любовью или лежишь на жесткой койке в недрах большого корабля и тебя тошнит? Где-то невообразимо далеко, на самом дальнем краю рассудка, мерцает мгновение, когда женщина прислонилась к яблоне и от нее пахло древесной корой и сахаром, а потом другое — еще дальше, совсем на другом краю или вообще в голове другого человека, — ребенок сидит на лужайке и считает яблоки. Ребенок, который все пересчитывает, раскладывает камешки в кучки и мысленно рассаживает птиц по веткам.

Не представляю, какое отчаяние испытывал мальчик, когда земля тряслась, а голова ничего не могла с этим поделать.

Я лежу с открытыми глазами, а потом снова погружаюсь в беспокойный сон. Хотя еще слишком рано, я боюсь, что уже поздно. Часы на стене комнаты бешено тикают, мстительно напоминая мне о том, что миг, когда я видел машущие руки Лиз и Джона, отдаляется. Но в то же время я чувствую, что этот миг приближается, что я качусь обратно к нему.

К исходной точке. И оттуда вперед.

Смогу ли я в этот раз любить правильно, так, чтобы Лиз не закрывала от меня большие светлые комнаты дома своей души? Да, темнота в ней тоже была, но это была темнота вокруг звезд, а Лиз видела только свет.

И сына, на которого она хотела его излучать.

Иногда я спрашивал себя, видела ли она меня вообще или же просто ощущала мое присутствие в комнате, мои руки и ноги в кровати рядом с собой в те часы, когда смотрела свои собственные сны.

И все же с острова уехал именно я, и если в отношениях между мной и Лиз что-то сломалось, тогда это еще можно было починить. Хотя бы попытаться. В лодке была лишь небольшая протечка, но я погрузил ее в море целиком и опустился под воду сам, а теперь пора подниматься, выныривать из илистых вод, которые облепляют глаза и искажают видимость. Пора выбраться из взмокших простыней и смыть с себя пот, который вытопила на кожу летняя ночь.

Вода в душе свежая и прохладная. Я счищаю с себя грязь и угрызения совести, стираю с себя Ивонн, ее кривоватую улыбку и звездную карту веснушек, стираю прикосновение, которое останавливало кровь и приводило в движение мир.

Моюсь до тех пор, пока кожа не краснеет, пока мыло не превращается в маленький кусочек. Вскоре и он утекает вместе с водой, и мои руки пустеют.

Марта

Марта не видела Лиз и Джона с того дня, когда Сэм и Джон прибыли в город.

Она не сидела на террасном стуле, потягивая через соломинку желтый сок.

Когда Марта сидит в парке и ест мороженое, никто не видит, как оно течет по ее пальцам, никто не выходит из-за фонтана навстречу и не спрашивает, хочет ли она остаться.

Марта сама не знает, чего хочет: до поры до времени ей разрешили пожить в Кейптауне и пообещали помочь с отъездом, если она решится на него. На корабле она была бы в безопасности, на корабле был бы врач, в Англии было бы много врачей, а еще рядом с Мартой была бы мать, вечно бубнящая дочери на ухо одно и то же.

Заботься обо мне.

Лиз и Джона Марта не встречала, но она ощущает их присутствие в городе, их следы в парке, а еще на коже. Это одновременно утешает и ужасает Марту.

Она не понимает, что ей нужно.

Она то сжимается, то раздувается; счастье наполняет ее сверху, а печаль снизу. Она тоскует по тем, кого нет рядом, но тут же чувствует облегчение, ведь с плеч упал тяжелый груз и ей стало свободнее дышать. Стало легче подняться, вытереть пальцы о подол и направиться к железным воротам парка.

Возле ворот она видит двух женщин. Они смеются и покачивают яркими соломенными сумками, которые напоминают Марте пучковую траву туесок. Она думает о том, как выглядела бы эта трава, если бы росла на склонах Тристана вот такой — красной, синей, желтой. Как выглядела бы эта трава на крышах домов в рассветный час… Но именно в тот миг, когда Марта вспоминает о родном острове, вспоминать о котором нельзя, она различает за спинами женщин знакомую мужскую фигуру.

Марта останавливается, закрывает глаза и чувствует тонкие иголки молний, которые колют ее веки изнутри.

Когда она снова открывает глаза, то видит: мужчина подошел ближе, на его лице возникло выражение узнавания.

— Ларс, — произносит Марта и чувствует, что на ее лице читается такое же выражение.

— Привет, соседка, — здоровается Ларс, и на губах Марты появляется улыбка, какую ребенок мог бы нарисовать прутиком на песке.

— Я слышал, что ты здесь, — продолжает Ларс, — но не предполагал, что город такой маленький.

— А я о тебе ни слова не слышала. И никто другой тоже.

— Ну да. Я отсутствовал некоторое время.

— Некоторое время?

— Ну… Время ведь относительно, разве нет?

— В календаре — точно нет.

Ларс улыбается.

— Ты что, уже и календарем обзавелась? Как все-таки мир меняет людей.

— Нет, конечно. Но, раз уж речь зашла о мире, не расскажешь ли, где ты был?

— А это имеет значение? В универмагах и холодных комнатах.

— Вот как. Что ж, здесь, по крайней мере, тепло.

— Да, не жалуюсь.

Ларс о чем-то вспоминает и мгновенно серьезнеет.

— Мне рассказали о Берте. Мои соболезнования.

— Спасибо.

— Ты так много потеряла.

— Рано или поздно каждый из нас теряет все, — отвечает Марта, не желая, чтобы Ларс считал ее особенной, а беседа становилась слишком личной.

Она добавляет:

— К тому же все мы потеряли свой дом.

— Ну, дом может быть в разных местах. Не так важно то, где мы, как то, с кем мы.

— Согласна. Но ты понимаешь, о чем я говорю. Тристан подобен человеку: он злится и успокаивается, он мстит и вознаграждает. Наш остров — не просто точка на карте, — выпаливает Марта и смущается оттого, что так разболталась.

— Никогда не думал о нем так, — протягивает Ларс, — но, кажется, в твоих словах есть смысл.

Марта хмыкает.

— О том, где был, ты рассказывать не хочешь. А куда собираешься дальше, это тоже секрет?

— Для начала пройдусь по парку. Постараюсь успокоиться — ведь сегодня я встречаюсь с ними.

— С ними? — спрашивает Марта, заранее зная, кого он имеет в виду.

— Да. Со своим сыном и… с Лиз. Возможно, после этой встречи я буду точнее знать, куда собираюсь дальше.

— Удачи тебе, — кивает Марта, хотя тон ее голоса говорит другое.

— Спасибо. Она мне понадобится. Слушай, раз мы оба тут, не оставишь ли ты мне свой адрес?

Ларс вытаскивает из кармана ручку и листок бумаги.

Марта выводит буквы на листке и протягивает его обратно.

— Понятно написано?

— М-да, и это почерк учительницы? — усмехается Ларс, — Ладно, разберусь. Тебе тоже удачи. Ты едешь или остаешься?

— Еду, конечно, — отвечает Марта и улыбается так, словно отделила небо от своей головы и положила его в карман.

Ларс

В тот день улов выдался богатым.

Все дно «Тристании» было покрыто чешуей и подергивающимися рыбинами, по мясистым бокам которых прохаживался прозрачный взгляд неба.

Пол сказал:

— Сегодня у моря щедрое настроение.

Я ответил:

— Сегодня — да, а вот каким оно будет завтра — неизвестно.

Море было капризным, а перемещения рыбных косяков непредсказуемыми, и потому в одни дни мы могли выловить невероятно много, а в другие — ничего, кроме пары тухлых плавников. Но в тот день смерть окружила нас своим богатством и дала жизнь. Недостатка не было ни в чем.

Мы вытащили улов на берег и отделили рыбу, которая шла на завод, от той, которой предстояло попасть на наши собственные столы. Впрочем, не только наши: мы часто приносили рыбу тем, кто в ней нуждался, но не мог ловить сам, — старикам, вдовам и больным, а в тот день и здоровым тоже, ведь улов выдался богатым.

Мы договорились, что я обойду дома центральной улицы, а Пол — остальные, в том числе дом Хендерсон, от которой никогда было быстро не отделаться. Старуха тараторила без умолку, тогда как Тильда молчала, и хотя это липкое молчание стекало по стенам и между пальцами, мне все же было легче побывать в развалюхе у Тильды, чем лишний раз ловить на себе взгляд Хендерсон, который продолжал обвинять годы спустя.

— Какая красивая рыба! — ахнула Лиз, когда я вернулся домой. — Такую и есть жалко!

— Придется, потому что некрасивой я не нашел, — ответил я и поцеловал ее в щеку. Глаза сына блестели едва ли не ярче рыбьей чешуи.

Я вышел за ворота своего дома и направился к соседям по центральной улице.

Когда с последними новостями и разговорами о погоде было покончено, я побрел к дому Тильды, открыл вихляющиеся ворота и постучал в дверь.

Никто не отозвался.

Я отворил дверь и вошел, положил принесенное на кухонный стол и громко спросил: Есть кто дома?

Из комнаты вышла девушка.

Она посмотрела на меня чуть сонным и в то же время внимательным взглядом.

— Мать пошла за мышеловками, — сообщила она.

— То есть мышам лучше поберечься, — усмехнулся я.

Девушка улыбнулась своей робкой улыбкой. Взглянула на пакет, лежащий на столе.

— Я принес рыбу, ее нельзя оставлять на столе портиться, — пояснил я, и улыбка девушки сменилась раздражением.

Разумеется, она знала, как вести домашние дела, как потрошить рыбин, как варить из рыбьих голов прозрачный бульон в большой гудящей кастрюле.

Это я нашел ее отца.

На воде покачивалось что-то крупнее рыбы и меньше кита, похожее очертаниями на человека.

Ее отец молчал.

Он лежал в воде лицом к морскому дну.

— Спасибо, — поблагодарила девушка и посмотрела мне в глаза, и тут я увидел, что девушка уже не девушка, не тонкое деревце на ветру, а настоящее дерево с сильными корнями и стволом. Она стала красавицей.

— Не за что, — ответил я, махнул рукой и вышел за дверь.

Девушка-женщина вернулась в свою комнату. Шагая по двору, я слышал, как она открывает окно, чувствовал, как она смотрит вслед моей удаляющейся спине.

Мне не хотелось идти домой.

Скоро Лиз приготовит обед, рыба будет белеть на тарелке, слепо сморщив глаза.

Мне хотелось немного побыть одному, и я отправился к домику, который стоял на уступе между водопадами. Домик был маленьким, трухлявым и ничейным. Когда-то там жила сумасшедшая вдова, призрак которой, по слухам, продолжал нашептывать в углу голосами водопадов и мерил скрипучие полы домика своими тяжелыми шагами. Но я не боялся ни привидений, ни шепота покойников, ибо знал, что слова живых могут причинить куда больший вред, и потому нередко приходил туда передохнуть.

Открыв дверь, я понял, что в домике кто-то есть. На скамье сидела женщина: она смотрела на меня так, словно мы договорились встретиться здесь.

— Что ты тут делаешь? — спросил я не очень приветливо.

Лицо женщины вспыхнуло.

— Ты что, привидений не боишься? — спросил я чуть мягче, и женщина едва заметно улыбнулась.

— Я иногда прихожу сюда посидеть в тишине. Ты тоже здесь бываешь, я видела.

— Так и есть. Ладно, сиди спокойно, я пойду дальше.

— Не спеши. Может, мы тут вдвоем поместимся, — отозвалась женщина и постучала по скамье рядом с собой.

Я сел, и она положила голову мне на плечо.

Ее руки зашевелились. Ее тело приблизилось к моему, и я почувствовал его. Оно было гладким, оно было именно таким, как надо; это тело сбросило все свои печали, прижалось к моему и приказа-до отозваться, и я отозвался, хотя знал, что мне не следовало делать этого, что поступки живых значат больше, чем поступки мертвых.

А может, я думал, что это сон, что домик — это другой мир, где события тонут в грохоте водопадов и никогда не достигают того мира, в котором я жил.

Относительность времени и пространства, вот что все исказило. Небольшое происшествие между двумя людьми, краткое мгновение в полумраке оказалось необычайно долгим и значимым, если даже годы спустя я ощущаю биение грешного пульса. Если бы я только почувствовал это биение тогда, если бы я предвидел то воздействие, которое окажет на меня недолгое сближение наших двух тел, возможно, я поступил бы иначе.

Но день выдался странный, улов выдался богатый, а волосы на голове женщины были красиво подняты на затылок. Она никогда не закалывала их так, не рассматривала себя в зеркало, потому что вечно спешила, мыла посуду и готовила еду на свою большую семью, и я до сих пор не понимаю, почему именно в тот день она позабыла о своей спешке, забралась в домик на уступе и положила голову мне на плечо.

Отстранившись от нее, я посмотрел на ее лицо в поисках объяснения. Но увидел только выражение довольства или, может быть, смущения: это было единственное выражение, которое она хотела продемонстрировать мне.

— Об этом никто не должен узнать, — сказал я.

— Разумеется. Я не дурочка, — ответила женщина и посмотрела на меня с обидой.

Тогда-то я понял, что она дожидалась меня не в первый раз: она приходила, и закалывала волосы, и дышала тут одна, в домике между водопадами, точно сокровище, которое никто не пришел искать.

Нет, она не была дурочкой, дураком был я, и на моих ладонях появился чужой запах. Я мыл руки под струями водопада, долго тер пальцы, но запах не вымывался. Вода была холодной, течение быстрым, зачем я это сделал…

Когда я шел домой, в моих ушах все еще раздавалось дыхание женщины, а на коже ощущалось его вязкое тепло.

Джон

Мы в кабинете у Оливера.

Мама сидит рядом со мной и перебирает деревянные бусины на своем браслете. Браслет ей подарил Оливер, который сидит на своем рабочем месте напротив нас и смотрит в бумаги на столе, но не читает. Его глаза не двигаются.

Раздается три ровных удара в дверь, мы с мамой оборачиваемся, а Оливер произносит официальным голосом (совсем не тем, которым он говорил в тот день у бассейна):

— Войдите.

Ручка совершает медленный поворот. Дверь приоткрывается, на пороге возникает опрятно одетый мужчина. Он входит в кабинет с опаской, точно ребенок в комнату, порог которой ему запрещено пересекать.

Отец поседел и стал мягче. Я помнил его совсем другим, с острыми краями и угольно-черными волосами.

Он останавливается на середине кабинета, наклоняется и распахивает руки. Я не сразу понимаю, что он распахивает их навстречу мне.

— Джон, — говорит он, когда я делаю шаг к нему. — Ты вырос.

— А ты съежился, — отвечаю я, и он смеется.

Отец подхватывает меня на руки и невысоко поднимает. Затем ерошит мне волосы и легонько тянет за них. Мне приятно.

Отец пытается заново понять, кто я такой.

Разворачиваюсь и вижу маму, которая смотрит на отца так, словно перед ней гора. Но когда мама приближается, гора скукоживается, ее склоны сжимаются, а пещеры наполняются каменными обломками.

Остается только человек, только отец, ничего более.

— Лиз.

— Привет.

— Привет.

— Я выросла?

— Не знаю, что сказать.

— И я не знаю.

— Ты не выросла. Но похорошела точно.

— Спасибо.

— Я был в Англии.

— Знаю.

— Я сбился с пути.

— Ну и ну.

— Но сейчас я здесь.

— Похоже на то.

— Я приехал, как только смог, ты веришь мне?

— Верю, конечно. Ведь на корабле сюда плыть несколько лет.

— Мне жаль. Я совершил ошибку, но хотел бы исправить ее.

— Как ты себе это представляешь? Исправлять больше нечего. У нас нет дома.

— У нас есть мы. И, возможно, дом нам еще удастся вернуть.

— Этого никто не знает. Да и не знаю, хочу ли я вернуть его.

— Я хочу.

Мама бросает взгляд на Оливера и отвечает:

— Жизнь не всегда поступает с нами так просто.

— Жизнь поступает с нами именно так, как мы позволяем ей поступать, — говорит отец, а затем никто долго не произносит ни слова.

— Возможно, будет лучше, если мы с Джоном выйдем на улицу, — наконец предлагает Оливер.

— Да, спасибо, — кивает отец.

Оливер встает и протягивает мне руку. Я берусь за нее и пугаюсь, потому что таких холодных ладоней у живых людей просто не бывает.

Ларс

Об этом никто не должен узнать.

Никто и не узнал.

И все же мне казалось, что Лиз что-то почувствовала: она читала меня, как ветер, и внезапно я стал дуть не с той стороны. Кожа Лиз отталкивала меня, словно масло воду, жена стала молчаливее, тогда как я начал говорить больше, чтобы звуки заглушили обман.

Но слов оказалось недостаточно.

Молчания оказалось недостаточно.

Побега за море оказалось недостаточно: видимо, любовь и впрямь выдерживает все и преодолевает любые препятствия — и горы, и моря, и других людей, если только веришь в нее. А если не верить в любовь, во что еще стоит верить?

Лиз изучает меня, ищет, что во мне нового. Как двигаются морщинки в уголках глаз, когда я улыбаюсь сыну, который выходит из кабинета за руку с чиновником.

Я решил рассказать Лиз правду.

Другого способа нет. Другого пути вперед нет.

«Жизнь поступает с нами так, как мы позволяем ей поступать», — сказала мне однажды Ивонн: мы поссорились, и она буровила меня красными глазами. Она не нашла во мне того, что искала.

Когда мы остаемся с Лиз наедине, эхо этой фразы раздается в воздухе между нами. Лиз смотрит на меня, ее взгляд требует объяснений.

— Лиз, мне нужно кое о чем тебе рассказать.

— Я тебя слушаю, — отвечает она ледяным тоном.

— Перед моим отъездом кое-что произошло.

— Кое-что? — спрашивает она. Ее глаза выпучиваются, хотя веки остаются на местах.

— Да. У меня была другая.

— Другая. — Она уже не спрашивает, она утверждает.

— Я был с другой женщиной. Мне не хотелось так поступать, но все же это случилось. Потому и уехал. Я не мог вернуться к прежней жизни и делать вид, будто ничего не изменилось. Мне было не выдержать…

— Да знала я, — перебивает Лиз.

— Знала?

Нет, не может быть. Разве можно удержать такое знание в себе?

— Да. Но почему ты выбрал эту девчонку?

— Какую девчонку? — спрашиваю я, а сам думаю: «Ивонн? Нет, до этой темы мы еще не добрались…»

— Не нужно притворяться, — хмурится Лиз, — потому что я все знаю. Марта… — Она произносит это имя так, словно сплевывает что-то мерзкое.

Я смущенно хмыкаю.

— Ни разу в жизни не прикасался к Марте, — отвечаю я, и лицо Лиз наполняется безграничной ненавистью.

— Не лги, — цедит она сквозь зубы.

— Я не лгу. Это была не Марта.

— А?.. — Лиз вопросительно умолкает.

— А Элиде. Прости.

И тут у Лиз подгибаются колени.

Она падает на пол.

— Но я столкнула ее…

— Кого?

— Я столкнула ее… И он умер.

— О чем ты?

— Но он был от другого. Он был не твой. — Кто?

— Он! Ребенок.

— Лиз! Что ты натворила?

— Сейчас расскажу тебе секрет, — сказала женщина мужчине.

— У тебя есть секреты? — удивился мужчина.

— Всего один. Слушай: даже если Тристан взорвется…

— Такого не случится.

— Это же секретная история. А значит, в ней может случиться что угодно.

— А в жизни нет.

— Откуда ты знаешь?

— Глупая женщина. Я видел мир!

— И что, это сделало тебя мудрецом?

— Ну, пусть не мудрецом, но все-таки я помудрее тебя буду, — улыбнулся мужчина.

— Какой ты самодовольный. Мне достался самодовольный мужчина!

— И ты восхищаешься им.

— И я его терпеть не могу! — Женщина толкает мужчину в бок.

— Пошли танцевать, — говорит мужчина и смеется.

Берет женщину за руку и танцует с ней по кругу, еще по кругу и в сторону. Белые носочки на ногах женщины сверкают.

Но почему женщина так беспокоится из-за этого?

У нее красивые загорелые лодыжки, да и в объятиях мужчины она не замерзнет.

Позже: 1965 г.

Марта

Эдинбург семи морей, Тристан-да-Кунья

Счастье Марты желтое, а у печали нет цвета.

Ранним утром Марта стоит на смотровой площадке. Горизонт подернут рассветной дымкой, влажный воздух проникает сквозь одежду и добирается до кожи. Он проходит через мембраны и сухожилия туда, где человек становится не плотнее, чем птичья слеза, и снова превращается в пустоту.

Марта ждет.

Наконец дымка рассеивается, море проступает сквозь нее. Каждый день оно разное — то синее, то зеленое, то белое от пенных бурунов. Солнце встает и приносит новые цвета, высвечивает рыболовные суда, которые покачиваются в бухте, подергиваясь на канатах.

«Тристания» и «Виолетта». Сегодня они останутся у берега.

Сегодня муж не будет рыбачить, Марта не будет преподавать, а дочь будет тихо спать в своей кроватке. Потом она проснется и наполнит дом своими шажками и бесконечными вопросами.

А у ослика есть сердце?

А у облаков есть руки?

Марта вспоминает еще один дочкин вопрос, который прозвучал, словно из пустоты:

А у меня есть сестренка, которую я не вижу?

Небо проясняется, теперь уже совсем рассвело.

Ларс

Эдинбург семи морей, Тристан-да-Кунья

Дочка забегает в дом и громко хлопает дверью.

— Пап, я с птичкой познакомилась! — сообщает она с таким воодушевлением, что я не нахожу в себе сил пожурить ее за хлопанье дверью.

— Да ты что! Какой-нибудь особенной?

— Она со мной разговаривала, вот так. — Дочка щебечет, подражая птичьему голосу.

— И что это означает?

— «Ты мой друг?»

— Она так и сказала?

— Ага. — Дочкины черные волосы падают на лоб, хотя утром я прихватил их заколкой.

— Ну, значит, теперь у тебя есть новая подруга!

— Да, да! Только я не знаю, куда она улетела.

— Она непременно вернется.

— Откуда ты знаешь?

— Птицы всегда возвращаются сюда.

— Как они находят дорогу?

— Благодаря инстинкту.

— Что это значит?

— Это значит, что есть вещи, которые ты просто знаешь, хотя и не можешь объяснить. Словами, по крайней мере. Чувствуешь, что тут бьется, тук-тук, и знаешь, — говорю я, поднося руку к груди.

Дочка смотрит на меня с удивлением. Ее глаза сужаются в недоверчивые щелочки.

— А у птиц есть сердца?

— У всех животных есть.

— И у осликов?

— Конечно.

— И у китов?

— У них огромные сердца. Размером с лодку.

Ее голос делается звонче:

— А инстинкт? Инстинкт у них большой?

— Большой. Размером с море.

— Не верю!

— А зря. Ведь они всегда возвращаются сюда с противоположной стороны земного шара.

— А там что находится?

— Где-то — львы и пустыни, где-то — мосты и высокие дома. Еще на земле множество мест, где живут мелкие животные и стоят низкие дома, а больше там почти ничего нет.

— А эти высокие дома такие же высокие, как наша гора?

— Нет, что ты, гора выше всех домов. Такая вот она большая.

— А когда я стану большой? — спрашивает дочка, и ее глаза расширяются. Это самые темные глаза, которые я встречал: зрачок и радужка почти не отличаются по цвету, а взгляд блестит. — Не знаю, хочу ли я быть большой. Большим некогда дружить с птицами.

— Ну, время еще есть. Ты успеешь познакомиться со многими птицами.

Она улыбается, и на левой щеке, словно в противовес растрепанным волосам на правой половине лица, появляется аккуратная ямочка.

Поднимаю дочку на руки. Маленькое тело такое родное, хотя в нем нет ничего от меня.

Когда весна вступит в свои права, а горные озерца нагреются, я поведу дочку плавать. Войду вместе с ней в воду и научу держаться на поверхности, научу двигать руками и ногами так, как надо двигать, если хочешь и дальше видеть над собой свет этого мира.

Затем заверну ее в полотенце, отожму воду из волос и буду смотреть, как темнеют капли, падая на песок.

Едва я узнал, что натворила Лиз, мне стало тошно смотреть на нее. Я видел в ней сплошную черноту. Я погрузил руки в эту черноту. Хорошая, невообразимо хорошая: как можно было так заблуждаться?! На ее совести лежит дьявольский поступок.

Она закричала, и я убрал руки.

Она подняла свои руки к шее и тяжело задышала.

В комнате было тихо.

В комнате было пусто, Лиз оперлась о край стола, в полу открылся люк, я провалился в него и летел сквозь этажи, пока не очутился во чреве земли. Лиз оказалась загадкой, черной жемчужиной, какие встречаются одна на миллион. Почему именно ей нужно было стать такой?

Я распахнул дверь и понесся по коридору, чиновник с бледным лицом кинулся мне навстречу. Я пролетел мимо него. На бегу я думал о сыне: опять он остался один и сидит сейчас за одной из этих дверей.

Очутившись на улице, я увидел над собой горячее синее небо. Остановился и вытащил из кармана листок. Закрыл глаза и вспомнил Мартин яркий свет, который она излучала сегодня в парке, раньше на острове, все годы, что я знал ее. Она излучала свет сквозь всю сажу и смолу, которые собрались вокруг нее плотными слоями.

Открыв дверь, она недоуменно уставилась на меня.

Что мне нужно, почему я пришел к ней так скоро?

Я хотел узнать ответ, но не мог подобрать слов, чтобы мой вопрос не прозвучал бестактно.

Это правда? Лиз действительно поступила так? Толкнула тебя?

Кто упал вместе с тобой?

Кто разбился?

Она пригласила меня войти, впустила в дом вопрос, который стоял в моих глазах. Она выглядела спокойной, прохладной. Она рассказала мне о том давнем дне.

О дне, который я хорошо помнил: улов выдался богатым, море расщедрилось, как никогда, а птичьи крики заполонили собой все небо. Вечером того дня я пришел к ней, пришел в ее дом, она приняла рыбу и поблагодарила.

Она стояла у окна и смотрела вслед моей удаляющейся спине. Спустя короткое время в дверь опять постучали.

Она слышала стук, но не пошла открывать.

— Трудно сказать почему, — пожала она плечами. — Может быть, чувствовала, что в дверь стучится зло.

Но зло не отступилось, а вошло в дом своими ногами, как вошел я, и оставило свои пахучие дары на столе, как оставил я; зло было похожим на меня, этого нельзя было не признать.

Зло шагнуло в комнату девушки.

— Кто это был? — спросил я. — Кто это сделал? — спросил я и посмотрел на Марту.

По ее взгляду я понял, что она не рассказывала об этом никому и никогда.

— Ты должна рассказать.

— Почему?

— Потому что я хочу знать.

— Точно хочешь?

— И потому что в этом обвинили меня.

— Ну, у Лиз были свои резоны.

— Лиз — дура.

— Не буду спорить.

— Кто это был?

— Мужчина, у которого выпал зуб.

— Кто?

— Мужчина, у которого выпала душа.

— Пол?

Как он мог?

Выходит, это сделал мой друг. Мой лучший друг.

— То есть это был Пол.

Марта молчала.

— Он знает? — спросил я. — О том, что произошло позже?

— Нет. Об этом знаем только я и Лиз. И Хендерсон. Старуха спасла мне жизнь. Я притащилась к ней. Наврала, что упала. Что поскользнулась. Она не задавала вопросов.

— Я поговорю с Полом. И велю ему не возвращаться.

— Не надо. Я просто хочу забыть.

— Я напишу. Что отрежу ему руки и ноги, если он посмеет приблизиться к тебе.

— Но я уже простила.

— Простила?

— Я больше не в силах ненавидеть.

— А тебе и незачем.

Я буду ненавидеть от твоего имени.

Марта

Эдинбург семи морей, Тристан-да-Кунья

Марта вернулась на остров спустя год и четыре дня после того, как уехала оттуда: год и четыре дня, на протяжении которых часы на шкафу не тикали.

Потому что часов больше не было. И многого другого тоже.

После того первого разговора, когда она рассказала мужчине правду, он приходил к ней еще и еще. Она впускала его в дом, она чувствовала себя светом, белым и оранжевым, и ей нравилось это ощущение.

Ее брат уехал. Ее брат сказал: мне надо уехать, ему нужно было потерять себя, чтобы увидеть себя, потому что брат всегда видел других: их он видел четко, тогда как самого себя он видел не четче, чем отражение в мутной воде.

Марта грустила и гадала: не потому ли уехал брат, что ему было тесно в одной комнате с мужчиной, который так часто сидел на диване и заполнял собой пространство?

Зачем он сюда приходит?

Почему ты так выглядишь, когда он приходит?

И все же Марта знала, что брат вернется. Сэм вернется к ней и возьмет на руки девочку, которая родилась в большой больнице мягким зимним днем, когда облака добродушно подталкивали друг друга в небе, все вокруг Марты казалось мягким на ощупь и только то, что устремлялось наружу, было решительным и твердым.

С самого утра оно толкалось, и Марта кричала и молилась всем горам, которые помнила, всем кораблям, которые увозили с собой счастье, мыло и золото. Сколько раз она верила в это.

И когда ближе к вечеру ребенок наконец завопил, твердый и мягкий мир слились воедино.

Три месяца спустя они уехали.

Они были в числе первых возвращенцев, но не самыми первыми: незадолго до их приезда на Тристане побывала разведывательная экспедиция, участники которой должны были выяснить, пригоден ли остров для жизни.

Звери умерли, — сообщили они. — Дома стоят.

Новый вулкан высился над поселком, точно черный призрак.

И все же гора была настоящей: дождь тек по ее бокам, ветер щекотал шею. Вскоре Марта уже не могла представить себе жизни без нее.

Дома стояли, но надо было построить новый дом, потому что Марта не хотела жить ни в одном старом. Ни в том, где Ларс жил с Лиз, ни в том, где жила она сама с Бертом, и уж тем более ни в том, где жили Пол и Элиде с оравой детей, хотя их дом был большим и пустовал. Они так и не вернулись на остров.

Другие вернулись: почти все приехали обратно, потому что в Англии зябко, стены тонкие, а людей много и они какие-то холодные. До моря было далеко, — говорили островитяне, — и мы чуть не тонули в земле. Кто-то приехал с новым мужем или новой женой, кто-то с ребенком, родившимся в эвакуации; все эти люди вернулись на Тристан не по прихоти судьбы и не по велению Господней руки: они сами добровольно выбрали остров.

Дом построили в конце улицы, выходящей к морю: дорогу продлили до ровного участка, Ларс скосил на нем траву, и мужчины помогли ему притащить туда большие камни, исторгнутые из земных недр. Из окон дома открывался вид вниз на большую бухту и вверх на Козью долину и на школу, где снова работала Марта.

Ее рука описывала большую дугу, когда она показывала маршрут на синем пространстве карты: вы уплыли вот сюда, а вернулись вот этим путем.

Во дворе возвели домик для Мартиной матери, которая тоже вернулась и снова дышала. Вместе с внучкой она сажала во дворе цветы, шила для нее маленькие платьица с кружевной отделкой и вновь светилась той давно потухшей улыбкой, которую Марта и не чаяла когда-нибудь увидеть снова.

Иногда свет вспыхивает там, где меньше всего ожидаешь, — думала Марта, но так думали не все. Не все смотрели на новый двор одобрительно, не все верили, что после стольких несчастий можно наконец обрести счастье, что после сломанных вещей в руках можно держать целые. Тем не менее пережитое потрясение было так велико, что люди отнеслись к новому двору проще, снисходительнее, чем если бы он появился тут в прежние времена.

Когда дом был готов и его жильцы устроили праздник, пришли все. На столах зажгли свечи. Когда с горы потек ветер, свечи погасли.

Половинка луны светилась, звезды подмигивали, а море рисовало на песке новой бухты свои соленые узоры.

Берта они так и не нашли.

Берта не могли опустить в могилу на погосте, потому что Берт опустился в землю. Из его рук вырастет трава. Его руки останутся в земле, земля останется вокруг него. Навсегда.

Когда Марта ходила за вещами в их прежний дом, чтобы освободить его к приезду какой-нибудь новой семьи, она дотронулась до каждого предмета по отдельности.

Она чувствовала в них Берта.

Она взяла с ночного столика книгу, захлопнула ее, и книга закрылась.

Марта положила книгу поверх остальных вещей и вынесла их из дома.

Джон

Муилль-Пойнт, Кейптаун

Отец вернулся спустя несколько лет, но они с мамой больше не любили друг друга. Не знаю, почему так произошло.

А знаю я вот что: мне тринадцать лет, и я могу читать столько книг, сколько захочу. Я хожу в большую школу, у меня несколько учителей. Прежняя учительница поселилась с моим отцом на Тристане, я бывал у них пару раз. У них растет маленькая дочка, у которой много волос и вопросов. Они живут своей жизнью.

Я живу с мамой и Оливером в доме с желтыми стенами. Мы переехали сюда из нашей с мамой прежней квартиры, которая была меньше и находилась ближе к центру города. Теперь мы живем у моря, и места у нас больше. Стены гостиной скрыты за высокими книжными стеллажами, а пол прячется под мягкими коврами, по которым я хожу босиком, чувствуя, как сминается ворс. Мы начинаем привыкать к городу. Оливер начинает привыкать к нам, хотя иногда он смотрит пустыми глазами в потолок, точно на другую страну.

У Оливера двое взрослых детей, дочь и сын. Они бывают у нас в гостях. Они изучают в университете сложные предметы, и когда мы садимся за стол и я слушаю их разговоры, то забываю обо всем остальном. Они спрашивают, как у меня дела в школе, и я рассказываю, что написал контрольную на «отлично». Они смеются, хотя я говорю правду. Они смотрят на меня ласково (хотя поначалу смотрели иначе), и я чувствую себя так, словно внутри меня булькает теплая вода.

Мама иногда водит меня на маяк. Мне никогда не надоедает его огонь. Однажды нам разрешили взобраться наверх по узкой винтовой лестнице маяка, и смотритель продемонстрировал мне, как направляют свет. Он рассказал о затонувших кораблях и волноломе, который планировали сделать большим и крепким, но так вообще и не сделали. Я подумал об отце, о том, что я не стану таким, как он. Я не стану оставлять дела незаконченными.

Когда отец приехал из Англии и побывал у нас, на какое-то время мама погрустнела. Я слышал ее плач. Видел красные глаза. Не знаю, из-за чего она печалилась — то ли из-за того, что отец опять уехал, то ли из-за чего-то другого. Мне казалось, что из-за чего-то другого. Я помнил то зловонное серое пятно, растекшееся по кровати: там лежало нечто, вывернутое наизнанку, нечто, чего мне не следовало видеть.

Но дни шли, плач затих, Оливер приходил в гости и засиживался все дольше. Вскоре они с мамой сообщили мне, что мы переезжаем в дом с желтыми стенами. Он будет новым для всех нас, и для Оливера в том числе.

— Хорошо начинать с чистого стола, — сказала мама, и я кивнул, а про себя отметил, что крошки есть на любом столе.

Теперь мама выглядит счастливой; по крайней мере, она улыбается. Когда у меня заканчиваются уроки в школе, она приходит к школьным воротам и ведет меня домой. Иногда вместе с нами идет Оскар. Он жил в разных странах, потому что его родители — миссионеры, они распространяют веру. Оскар учит меня чудным словам на чудных языках, делится со мной своими завтраками, и я нравлюсь ему потому, что всегда запоминаю слова, которым он меня научил. А еще потому, что я тоже жил раньше в другом месте.

Думаю, он мой друг.

Оливер был другом с первой встречи. Он видит во мне не то, что желал бы видеть, а то, что во мне есть на самом деле; он помогал мне говорить в те мгновения, когда я не хотел говорить. В те минуты мама смотрела на меня так скорбно, как будто в моей груди плавает больная рыба, а Оливер смотрел, не требуя ничего. Он не цеплялся к моим редким словам с недоверием, в отличие от мамы, которая придвигалась слишком близко, нависала слишком низко: нет, Оливер не перекрывал мне кислород и позволял быть тем, кем я хотел.

Не то что мой отец.

Мой отец для меня загадка, я не понимаю причины его приездов и отъездов. Я иногда скучаю по нему, но такое случается все реже, ведь большую часть моей жизни его не было рядом со мной. И раньше, и сейчас другие люди и другие дела привлекали его сильнее, чем я.

Кошмары мне больше не снятся, но и другие сны тоже. Что-то во мне сломалось в тот день, когда я сбежал вниз с горы и перестал искать сокровище Томаса Карри. Перестал верить в сказки и начал искать настоящее, пусть даже в мелочах, таких как мамина шпилька для волос или тикающие на запястье Оливера серебряные часы. Их ремешок такой длинный, что однажды я попробовал обмотать его вокруг своей лодыжки и смог это сделать.

Что-то сломалось, но мне удается спать без миражей. Удается жить, хотя иногда днем, когда мой взгляд падает на что-нибудь красное или темно-оранжевое, я вижу его: мужчину, который расплавился.

Вижу Берта.

Сэм подошел и поднял меня в воздух, положил руку мне на глаза и приказал:

— Не смотри.

А сам смотрел, видел боль моих ожогов и клал на них припарки — потому что он из тех, кто заботится, тогда как другие причиняют боль. А может быть, все не так просто.

Сэм провел некоторое время в городе. Я встречался с ним несколько раз, и однажды он сообщил, что уезжает. Еду на север, — сказал Сэм; на его плечах висел небольшой рюкзак, а в кармане лежала толстая пачка денег, которые он заработал, разгружая контейнеры в порту. Вместе с Мартой, чей живот напоминал яйцо древней птицы-великана, мы посадили его в ржавый автобус, идущий до порта.

Мама и Оливер ждали меня в машине. Раньше я недоумевал, почему мама недолюбливает учительницу, а теперь знаю: учительница такая же, как отец, а мама никогда не станет такой.

Мы на полной скорости умчались от автовокзала.

Когда мы доехали до побережья, то опустили оконные стекла и позволили горячему воздуху обдать наши лица прохладой. Глаза все время хотелось закрыть, но, если удавалось удержать их открытыми, можно было видеть каждую сверкающую волну, которая наползает на песок, делая его все более гладким. Где-то в глубине песка высохшие конечности морских обитателей перемешивались с влажными останками упавших птиц.

Мы ехали дальше, небо выгибалось над нами синим куполом, и у нас был впереди еще целый день.

Марта

Эдинбург семи морей, Тристан-да-Кунья

Марта спускается со смотровой площадки и возвращается в дом, где остальные уже не спят.

Дочка выбегает ей навстречу.

— Мама! — радостно восклицает дочка и смотрит на Марту разинув рот. Это собственное выражение ее личика, какого нет у самой Марты, какого не было у отца девочки.

— Привет, золотко. Мама ходила смотреть на корабли.

— Какие корабли? — спрашивает дочка, которая уже хорошо знает, что корабли приходят редко.

— Воображаемые. Но я видела их совершенно четко.

— Потому что у тебя корабельные глаза?

— Да. А еще птичьи глаза, и тюленьи глаза, и глаза, которые видят, что ты сегодня не чистила зубы.

Марта заглядывает в глаза дочери, которым тоже предстоит стать корабельными. Чужой человек мог бы испугаться их темноты.

— Хорошая девочка, — говорит Марта. — Иди.

Но дочка не двигается с места.

— А потом мы с тобой что-нибудь испечем? — спрашивает она.

— Ну, посмотрим.

— Или сходим к ягнятам?

— Можем и к ягнятам сходить.

Довольная ее ответом, дочка выбегает из кухни, покачивая гривой волос. Длинные и растрепанные, они напоминают черную лаву, накрывшую берег.

Content

Куртто Марианна Тристания

Марианна Куртто Тристания

1 Тристан-да-Кунья, октябрь 1961 г

2 Англия, октябрь 1961 г

3 Тристан-да-Кунья, 1956–1960 гг.

4 Англия, октябрь 1961 г.

5 Тристан-да-Кунья, октябрь 1961 г.

6 Англия, октябрь 1961 г.

7 Тристпан-да-Кунья, октябрь 1961 г.

8 Англия, октябрь 1961

9 Тристан-да-Кунья, октябрь 1961 г.

10 Атлантический океан, октябрь 1961 г.

11 Англия, октябрь 1961

12 Кейптаун, октябрь 1961 г.

13 Англия, октябрь 1961 г.

14 Тристан-да-Кунья, октябрь 1961 г.

15 Кейптаун, ноябрь 1961 г.

16 Кейптаун, декабрь 1961 г.

17 Кейптаун, декабрь 1961 г.